Варвара КЛЮЕВА

УНИКУМ

Выпускникам мехмата МГУ посвящается

Глава 1

Если допустить на минутку, что на вполне трезвомыслящего человека найдет внезапное затмение и он ни с того ни с сего вдруг прочтет эту книгу до конца, готова спорить — он не поверит ни единому слову. А между тем описанные здесь события действительно произошли и героев повествования я знаю с незапамятных времен, так что уж поверьте на слово: персонажи не вымышлены и все портреты фотографически точны.

Другое дело, что назвать трезвомыслящими моих друзей как-то не поворачивается язык…

Не знаю уж по какой причине, но ни одна из наших поездок не обходилась без скандала. Если сложить все километры, которые мы проехали, пролетели, проплыли и прошагали вместе, результат получится, наверное, немногим меньше расстояния от Земли до Луны, но каждый вояж неизменно начинается со склоки. И еще чудо, что дело ни разу не дошло до драки.

Поначалу наши предотъездные свары казались мне несчастливым стечением обстоятельств. Но когда на десятый или пятнадцатый раз мы с Лешей за две минуты до отхода очередного поезда истерично метались по перрону, высматривая знакомые физиономии, нас наконец осенило: да эти гады просто издеваются над нами! Ну мыслимое ли дело, чтобы у всех троих в десятый раз и именно в день поездки случились желудочные колики, или все как один угодили под автотранспорт, или поехали на метро в противоположную сторону? Только мы, с нашим терпением и наивностью, могли по-прежнему верить россказням глумливых друзей-однокашников. Как они, должно быть, потешаются над нами, когда, давясь от смеха, придумывают очередное оправдание своему опозданию! И по сей день не могу понять, что удержало нас тогда от смертоубийства…

И вот после того как мы несколько раз запрыгивали в поезд на ходу, срывали стоп-кран, меняли в последнее мгновение билеты, добирались до места назначения на перекладных или автостопом, было решено собираться у кого-нибудь накануне отъезда и отправляться к транспортному средству всем скопом. Мудрое решение, однако, скандалов не устранило, просто удовольствие — прежде быстротечное — теперь растягивалось на сутки.

Эта поездка исключением не была. Скандал разгорелся с вечера, полыхал полночи, тлел до утра и с утроенной силой возобновился за полчаса до выхода из дому.

Собрались мы в тот вечер у меня. Ровно в девять прибыл с необъятным рюкзаком Леша. С сорокаминутным опозданием явился Генрих с двумя старшими оболтусами — Эрихом и Алькой. Машенька отказалась ночевать в моей квартире, но клятвенно заверила, что приедет ранним утром. Она хотела подольше побыть с тремя младшими чадами, которых впервые так надолго оставляла на попечение бабушки. Без чего-то одиннадцать в дверь наконец позвонил Марк. Не дав ему войти, мы с Лешей набросились на него с вопросами о Прошке. Марк лишь устало пожал плечами и буркнул, что в последний раз беседовал с Прошкой по телефону три часа назад и тот уверял, будто стоит перед дверью собранный и одетый.

К половине второго ночи мы обзвонили бесчисленных Родственников и Знакомых Кролика. Разумеется, это исчадие ада нигде не объявлялось и никого о своем предполагаемом исчезновении не предупреждало. Взбудоражив полстолицы, мы всерьез подумывали поднять на ноги вторую половину. Леша начал упоенно листать телефонный справочник, намереваясь выписать телефоны больниц, моргов, отделений милиции и прочих гуманных заведений, но тут Прошка соизволил подать о себе весточку.

Он позвонил из центра и пожаловался, что не успел на пересадку в метро. Я, шипя от злости, отправилась заводить свой дряхлый «Запорожец». Генрих взволнованно прыгал вокруг меня в прихожей и причитал, что нельзя отпускать меня в такую темень одну, но тут его детки проснулись и завопили, не желая расставаться с родителем. Марк удалился, свирепо заявив, что не намерен бегать за «этой свиньей» по всей Москве. В итоге поехали, разумеется, мы с Лешей.

Естественно, выяснилось, что ничего особенного с Прошкой не случилось. Просто он решил покрепче пришить пуговицу и включил телевизор, а там как раз крутили боевик… Можете себе представить, какое впечатление произвели на нас его слова! Всю дорогу домой я скрежетала зубами, обычно уравновешенный Леша орал, Марк, встретивший нас на пороге, от гнева целую минуту не мог выговорить ни слова, и даже феноменально миролюбивый Генрих не удержался от мягкого упрека.

Лучше бы уж он удержался! Мягкость его упрека стала для Марка последней каплей. Клокотавшая в его груди ярость хлынула наружу. Извержение вулкана показалось бы праздничным фейерверком по сравнению со стихией, разбушевавшейся у меня дома. Не снеся диких воплей, примчались соседи снизу, люди весьма долготерпеливые и интеллигентные. Остальные соседи по случаю августа месяца, к счастью, разъехались кто куда.

Улеглись мы только в шесть утра, и еще, наверное, с час раздавалось чье-то приглушенное, но очень ядовитое бормотание.

Машенька и в самом деле приехала довольно рано, несмотря на неблизкий путь. Они с Генрихом обитали в Опалихе, на зимней даче Машенькиных родителей, круглый год, поскольку в малогабаритной городской квартирке семейство из двенадцати человек — родители, сестра с мужем и ребенком, Машенька, Генрих и выводок из пяти детей — вряд ли смогло бы разместиться даже при посредстве знаменитого чародея, позаимствовавшего имя у небезызвестного персонажа английского классика.

Машеньке предстояло впервые вкусить прелестей совместного путешествия. До сих пор ее никак не удавалось оторвать от детей. Генрих же без нее ездил крайне неохотно и чуть ли не через несколько часов после отъезда начинал тосковать и рваться домой. На сей раз мы общими усилиями уговорили любящую мать оставить младших детей с бабушкой, но, пожалуй, если бы не Эрих с Алькой, мы снова потерпели бы фиаско.

Эрих с Алькой, прознав о соблазнительной перспективе поплескаться в морской водице и чуя готовое сорваться с уст Машеньки материнское «нет», проревели ровно три дня и три ночи, чем, несомненно, заслужили упоминания в Книге рекордов Гиннесса. И Машенька сдалась. Генрих, который вообще редко пребывал в дурном расположении духа, в последние дни прямо-таки светился от счастья.

Итак, в одиннадцать часов я на кухне поила Машеньку кофе и в лицах описывала вчерашние события. Машенька тихо смеялась и время от времени комментировала мой захватывающий рассказ.

— Чего же еще ожидать от Прошки? Если меня что-то и удивляет, так это прямо-таки королевская пунктуальность Анри. — Так Машенька называла мужа. Почему она величала чистокровного немца из Поволжья на французский манер, остается только гадать.

— Да уж, — подал голос Леша, на мгновение оторвавшись от изучения расписания восходов и заходов солнца на ближайшие три недели. — В прошлую пятницу Генриха пришлось ждать три часа.

— А что случилось? — встрепенулась Машенька.

— Да все то же. — Я обреченно махнула рукой. — Сел в электричку и опомнился только в Новом Иерусалиме, когда ему вежливо напомнили, что это конечная станция.

— Я этой истории еще не слышала.

— Тебе очень повезло, Маша. Я ее слышу, наверное, в восьмой раз.

— В четвертый, — уточнил педантичный Леша, принимаясь за лунный календарь.

— Я вообще не могу понять, как Генрих хотя бы изредка добирается до нужного места. Машенька, а ты уверена, что он блистает своим гением именно в Стекловке? Я, например, нисколько не удивлюсь, если окажется, что он по ошибке мучает дифференциальной геометрией коллектив преподавателей ветеринарной академии.

— Или военной, — хихикнула Машенька. — Честно говоря, я ни за что не поручусь. Хорошо еще, что вчера я отправила его с детьми, иначе не видать бы нам всем моря как своих ушей.

Тут на кухню выползли сонные детки. Увидев мать, они огласили дом воинственным кличем, сопроводив его энергичной пляской святого Витта. У соседки внизу что-то упало (судя по грохоту — чугунная сковорода). Я поспешно ретировалась в свою комнату.

Поезд отходил с Курского вокзала в пятнадцать восемнадцать. Мы с Лешей единогласно решили, что четыре остановки на метро плюс одну пересадку одолеем за сорок минут. На непредвиденные осложнения накинули еще восемь. Получалось, что выходить из дому следовало в половине третьего.

В полвторого мы все еще пытались растолкать обнаглевшего Прошку. Марк сомнамбулой бродил по квартире. Прошка громогласно отказывался подниматься, уверяя, что соберется за пять минут, ехать здесь максимум полчаса, а мы с Лешей — просто маньяки.

Пришлось окатить его холодной водой и спихнуть с дивана. Смертельно разобиженный, Прошка гордо удалился в ванную и заперся на полчаса. Тем временем Марк пришел в себя и принялся неистово барабанить в дверь, из-за которой доносилось шипение душа и фальшивое пение «Дубинушки». Поначалу любезные наши друзья переругивались довольно лениво, потом вошли в раж. Мы с Лешей уже сидели как на иголках, поэтому охотно ввязались в новый набирающий силу скандал.

Чай и кофе пили в яростном молчании, обжигаясь и скрипя зубами. Только семейство Луц чувствовало себя вполне непринужденно. Генрих травил очередную байку, троглодиты смеялись, Машенька улыбалась, хотя и она начала нервно поглядывать на часы.

Без двадцати пяти три мы все наконец собрались в прихожей и открыли входную дверь. В последнюю секунду Прошка крикнул: «Я мигом! Только газ проверю!» — и исчез в направлении кухни. Леша с Генрихом взялись за рюкзаки и стали вытаскивать их на лестничную клетку. Через три минуты мы с Марком в остервенении бросились на поиски добровольного блюстителя пожарной безопасности и обнаружили следующую безмятежную картину: в проходе валялся рюкзак, Прошка, небрежно развалясь в плетеном кресле, неспешно намазывал себе бутерброд, а перед ним дымилась чашка чая.

На мгновение мы с Марком лишились не только дара речи, но и способности двигаться. Потом я закричала раненой птицей, а Марк, перепрыгнув через рюкзак, выхватил Прошку из кресла и швырнул в прихожую. Рюкзак полетел следом. Прошка, не выпуская из рук бутерброда, заверещал, но его уже никто не слушал. Леша напялил на отбивающегося негодяя рюкзак и молниеносно выставил всех за дверь. Переругиваясь на бегу, мы помчались на улицу. До отхода поезда оставалось тридцать пять минут.

На платформе в метро негде было яблоку упасть.

— По техническим причинам интервалы движения поездов в сторону центра увеличены. Пользуйтесь наземным транспортом! — бодро объявила дежурная по станции.

Эрих с Алькой дружно заревели. Мы бросились наверх, перепрыгивая ступеньки эскалатора. Оставив всю компанию ловить такси, я помчалась к верному «Запорожцу». Такси, разумеется, старательно избегали нашу улицу. Побросав рюкзаки на верхний багажник и кое-как пристегнув их к решетке, мы начали набиваться в салон.

Сколько, по-вашему, человек может разместиться в «Запорожце»? Максимум пять? Не правильно! Произведя в уме несложные арифметические выкладки, вы легко убедитесь, что нас было восемь. В пути на нас оглядывались все без исключения пешеходы, а водители, рискуя устроить аварию, едва не выворачивали шеи. Но — милостив Бог — на постовых мы не нарвались и в пробку не угодили.

К вокзалу подкатили ровно за пять минут до отхода поезда. Я сунула ключи от машины под коврик, но позвонить знакомым уже не успевала. Наш вагон, естественно, стоял у дальнего конца платформы. Прибежали мы к нему за минуту до отправления. Я еще успела нацарапать на клочке бумаги два-три телефона и номер своей машины и сунула все это одному из провожающих:

— Пожалуйста, не могли бы вы позвонить по любому из этих номеров и сказать, что Варвара оставила машину на стоянке перед вокзалом. Ключи под ковриком.

Лысый дядька изумленно на меня воззрился, потом неуверенно кивнул. Поезд тронулся.

— Я же говорил, что тут ехать от силы полчаса! — торжествующе объявил Прошка.

Наш отпуск начался.

Глава 2

Пожалуй, стоит хотя бы коротко рассказать историю нашей дружбы. Все мы, за исключением Машеньки и, разумеется, Эриха с Алькой, познакомились в незабвенном восемьдесят первом. В тот год мы, семнадцатилетние абитуриенты, сияя от счастья, снова и снова перечитывали свои имена в списке зачисленных на первый курс механико-математического факультета МГУ.

Марк и я попали в одну группу. Высокий брюнет с выразительными карими глазами настолько выделялся среди зеленых первокурсников, что не мог не привлечь к себе внимания. Дело в том, что он носил волосы до плеч («военка» начиналась лишь со второго курса) и имел вид погруженного в самосозерцание отшельника. Заинтригованная, я нарушила все собственные правила и ринулась в атаку без предварительной рекогносцировки. Никогда еще внешность не была столь обманчивой. Марк оказался на редкость наблюдательным и ехидным типом с сардоническим чувством юмора. Выяснилось, что у нас много общего. Например, он тоже предпочитал другим напиткам сухое вино, любил дождливую погоду и был книгоманом. Правда, литературные вкусы у нас совершенно не совпадали и спорили мы с ним до посинения.

В то время женился мой драгоценный братец, и в двухкомнатной малогабаритке жить стало совсем невмоготу. Поэтому я с утра до вечера пропадала в общежитии. Там я и познакомилась с Генрихом и Прошкой. Мы сошлись на почве преферанса.

На самом деле Прошку зовут Андреем. Андреем Николаевичем Прохоровым. Но кличка Прошка приклеилась к нему намертво, и все давным-давно забыли, как звучит его настоящее имя. Они с Генрихом составляли весьма комичную пару. Генрих — долговязый, худющий, с журавлиными ногами, Прошка — маленький, кругленький, с пухлыми розовыми щечками и наивно-детским выражением лица. Генрих передвигается медленно и важно; Прошка вечно скачет, словно мячик, норовя забежать вперед и заглянуть собеседнику в глаза. Генрих исполнен чувства собственного достоинства, Прошка — до неприличия суетлив. Генрих совершенно непрактичен, Прошка — из породы хомячков, вечно тащит в свою норку все, что попадется под руку.

Прошке и Генриху очень повезло. В их комнате было прописано четыре человека, а в действительности жили трое — Генрих, Прошка и Мирон, о котором речь впереди. Четвертый жилец был «мертвой душой», то есть формально проживал в пятьсот одиннадцатой комнате, а на самом деле — у двоюродной тетки в Черкизове. Так что в пятьсот одиннадцатой я нашла постоянных партнеров по преферансу и такую иногда нужную забывшему о времени картежнику свободную койку. Конечно же по факультету вскоре поползли неизбежные слухи, но, поскольку для них не было ни малейших оснований, меня они нимало не смущали и нашей зарождающейся дружбе ничуть не помешали.

Прошку обожали половина девиц нашего курса и все поголовно дамы среднего и пожилого возраста — от церберш вахтерш в общежитии и раздраженных разливальщиц в столовой до суровой преподавательницы начертательной геометрии. Трудно сказать, чем он привораживал слабый пол, поскольку росту в нем ровно сто шестьдесят два сантиметра, всего на три сантиметра больше, чем у меня, а я была едва ли не самым малорослым экземпляром на факультете, но против факта не попрешь — мехматовские дамы висли на нем гроздьями. О Прошкиных победах слагали легенды. Прошка же принимал это необъяснимое поклонение как должное, вовсю пользовался незаслуженными привилегиями и вскоре вконец обнаглел.

Вторая половина факультетских девиц сохла по Генриху, но их я еще могу как-то понять. Во-первых, он аристократичен, во-вторых, невероятно добр и деликатен и, в-третьих, гениален. С любой девушкой Генрих обращался так, словно она была самым прекрасным, самым умным и самым отзывчивым созданием на свете. Если бы не разница в росте, я бы и сама перед ним не устояла, но, на мой взгляд, как-то нелепо сгорать от страсти к человеку, когда твой нос находится на уровне его пупка.

Леша учился в одной группе с Прошкой. В общежитии он появлялся от случая к случаю, поэтому на первом курсе мы не были близко знакомы. Иногда он приходил на вечеринку в честь дня рождения кого-нибудь из соучеников или на пьянку по случаю сданных экзаменов, но вел себя незаметно. По-настоящему сдружились мы в стройотряде.

В стройотряд нас отправили после летней сессии. Пришлось приложить немало усилий, чтобы попасть в один отряд, но мы своего добились. Строить предстояло коровник и свинарник в Архангельской области. Об этой эпопее в двух словах не расскажешь, надо писать отдельную книгу. Скажу только, что тот опыт дал мне ясное представление о чувствах, какие питают друг к другу однополчане, побывавшие в настоящих переделках.

Осенью на меня свалилась крупная удача — неподалеку от Университетского проспекта освободилась дворницкая вакансия, позволявшая при наличии справки о тяжелых жилищных условиях рассчитывать на служебную квартиру. Справку я добыла, учебу в университете благополучно скрыла и в один прекрасный день стала счастливой обладательницей однокомнатного рая. Правда, рай этот находился на первом этаже и выглядел слегка обшарпанным, но, если вам довелось всю сознательную жизнь бороться с любимым братцем за клочок места в восьмиметровой комнатушке, вряд ли вы станете особенно привередничать.

Словом, зажила я своим домом. Но прошел месяц-другой, и дом как-то постепенно перестал быть только моим. Сначала друзья оставались у меня ночевать только время от времени, когда мы засиживались допоздна за картами, потом решили, что мне необходима помощь на дворницком поприще, и поселились основательно. Грязные слухи набирали силу и постепенно докатились до замдекана, который даже пригласил меня для личной беседы на предмет моего морального облика. Но что он мог, тем более что правда была на моей стороне? Только коситься неодобрительно, что он и делал.

А вот на следующем курсе мы влипли крупно. Причем исключительно по моей и Прошкиной вине.

Прошка водил короткое знакомство с одной девицей, которая распределяла на мехмате профсоюзные блага. Большая часть этих самых благ, разумеется, доставалась Прошке, но и нам перепадали крохи. Девица в приватной беседе поведала Прошке жуткую историю о том, как едва не вылетела с факультета, вычеркнув одну ничем не примечательную нашу сокурсницу из списка баловней судьбы, получивших путевку на август в спортивный лагерь в Пицунде. Сия операция понадобилась Прошкиной почитательнице, дабы внести в список подругу. Но эта невинная благотворительная акция обернулась неожиданным кошмаром. Главный профкомовский лидер мехмата запер девицу в своем кабинете и свистящим шепотом объявил ей, что вычеркнутая посредственность ни много ни мало стукачка КГБ и в случае еще одного такого прокола он, то бишь профсоюзный лидер, не даст за девицыну жизнь и полушки.

Вот такую историю узнал Прошка, а кроме того, девица под страшным секретом назвала ему имя стукачки. Прошка долго молчал, крепился, но как-то выпили мы с ним лишку, и у него развязался язык. Меня же на пьяную голову его рассказ навел на совершенно безумную мысль. Я немедленно поделилась ею с Прошкой, и он, тоже не слишком трезвый, пришел в буйный восторг.

Короче, проникли мы с ним глухой ночью в деканат и на тамошней пишущей машинке отстучали статью о доблестных органах безопасности. Будучи особой предусмотрительной, я не забыла прихватить с собой резиновые перчатки, которые стащила в родном ЖЭКе. Статья воспевала неусыпную заботу упомянутых органов о студенчестве, между делом в ней упоминалось о подслушивающих устройствах в студенческих блоках, а напоследок прилагался список стукачей курса. Этот список явился плодом нашего с Прошкой мозгового штурма. Мы раздобыли списки всех студентов, получивших за два последних года самые дефицитные путевки, исключили оттуда всех комсомольских и профсоюзных деятелей, всех спортсменов, отличников, друзей профкомовских бонз и получили несколько имен предполагаемых сексотов. До сих пор не знаю, насколько наш список оказался точным. А вдруг мы напрасно облили грязью ни в чем не повинных студентов, которым просто повезло?

Той же глухой ночью мы прилепили статью к факультетской стенгазете возле деканата и отправились спать счастливые и довольные собой. Реакцию наша милая шутка вызвала чудовищную. В последующие дни добрая половина курса слушала лекции и сдавала экзамены на Лубянке. Хотя со всех брали подписку о неразглашении, слухи, разумеется, циркулировали. Не знаю, по какому принципу гэбэшники отбирали подозреваемых, но мы с Прошкой угодили в их число. Причем забрали нас на следующий же день, когда никаких слухов еще не возникло, и мы были совершенно не готовы к такому повороту событий. Прошку увезли с занятий на военной кафедре, а меня — со службы, то бишь из дворницкой каморки. Добавьте к этому, что я не имела ни малейшего понятия о Прошкиной судьбе, равно как и он о моей.

Все дальнейшее я воспринимаю исключительно как чудо Господне. Во-первых, никто из нас не раскололся. Во-вторых, мы оба ожесточенно твердили, что ночь накануне провели у меня дома с Лешей, Генрихом и Марком. Якобы мы вчетвером играли в преферанс, а Прошка пек торт, проигранный им на спор. Мы оба дали абсолютно совпадающие показания: кто где сидел, кто выиграл, кто проиграл, кто во что был одет. Но на этом чудеса не кончились. Привезенные порознь на Лубянку Леша, Генрих и Марк повторили наши показания почти дословно.

Конечно, нужно признать, что вдохновенно описанные нами события действительно имели место, но за сутки до роковой ночи. Естественно, наши друзья сообразили, что вопросы задаются им неспроста и что в беду угодили именно мы с Прошкой, поскольку прошлой ночью по непонятным причинам отсутствовали. Но все это, вместе взятое, объясняет только половину чуда. А как объяснить, что все мы, напуганные до чертиков, не сговариваясь, описали одну и ту же ночь? Как объяснить, что ни разу в жизни не солгавший Леша врал как по писаному и врал настолько убедительно, что сумел обмануть тертых кагэбэшников? Как объяснить, что всегда терявшегося от грубости и хамства Генриха ни разу не удалось сбить с толку?

Я так подробно остановилась на этом происшествии, потому что оно лучше других показывает, насколько мы к тому времени спелись. Мы стали напоминать дружное, хотя и невероятно склочное семейство. Признаться, только благодаря всегдашней Лешиной невозмутимости и миролюбию Генриха нам до сих пор удавалось не разругаться вдрызг.

На четвертом курсе Генрих познакомился с Машенькой, студенткой-первокурсницей биофака, и отчаянно влюбился. И был совершенно прав, поскольку Машенька оказалась настоящим чудом. За внешностью тоненькой высокой большеглазой красавицы скрывался светлый ум и золотой характер.

В зимние каникулы Генрих и Машенька поженились. Спустя некоторое время Генрих стал счастливым отцом двоих близнецов — Эриха и Альмы. Имена дети получили в честь деда и бабки.

С тех пор много воды утекло, но ни солидности, ни здравомыслия у моих друзей не прибавилось. Они постоянно влипают в какие-то невероятные истории. Стоит нам собраться вместе или даже только попытаться это сделать, как события тотчас начинают развиваться самым непредсказуемым образом. Впрочем, судите сами.

Глава 3

— Все! — простонал Прошка и бессильно рухнул на горячую каменную плиту. — Дальше я не пойду.

Генрих, явно обрадованный тем, что не он первым выказал признаки слабости, не мешкая пристроился рядом. Машенька и Эрих с Алькой, еле перебирая ногами, дотащились до главы семейства и молча опустились на камень. На разговоры у них уже не было сил.

Сутки в душном поезде, оглушающая жара в Симферополе, часовая тряска в раскаленном троллейбусе и душегубка в автобусе сказались на всех нас не самым лучшим образом. Но двухчасовой пеший переход с неподъемными рюкзаками по раскаленным камням подточил силы даже неутомимого Леши. Последние полчаса он угрюмо шагал, забыв даже про не правильные латинские глаголы, о которых рассуждал всю дорогу от Симферополя.

Я покосилась на пестревшее палатками ущелье, потом обернулась, обведя взглядом корпуса пансионата «Бирюза», который мы только что миновали, и обширный, но вовсе не безлюдный пансионатский пляж.

— У тебя что, совсем мозги вытопило? — прошипела я, вперив в Прошку полный возмущения взор. — Стоило ехать за две тысячи верст, чтобы насладиться зрелищем курортных толп!

Марк, явно потрясенный перспективой двухнедельного пребывания в гуще курортной толпы, решительно встал на мою сторону:

— Нет! Здесь мы не останемся.

— Но ведь неизвестно, сколько народу будет дальше, — умоляюще прошептал Генрих. — Тут только до ближайшего мыса километра три. А вдруг за ним вообще не окажется подходящего места для стоянки?

— Окажется! — отрезала я. — За этим мысом чудесная бухточка, а наверху — плато с можжевельником, густая тень, места для палаток и ни одной посторонней морды.

— Почему же ты так уверена, что этот райский уголок обойден туристерами? — ехидно поинтересовался Прошка, явно оживившись в предчувствии склоки.

— Потому что там нет воды.

— Что?!

— Как это — нет воды?

— И что же мы будем делать?

— Ты предлагаешь пить морскую?

Все заговорили разом, и некоторое время мне не удавалось вставить ни слова. Но вот испуганный галдеж стих, и друзья выжидательно уставились на меня.

— За водой будем ходить в пансионат, — доброжелательно объяснила я.

В наступившей тишине стал явственно слышен безмятежный стрекот цикад.

— Как минимум четыре километра в один конец! — выдавил наконец потрясенный Генрих. — По жаре! С тяжелыми канистрами! Варька, побойся Бога!

— Да уж, развлечение не из приятных, — поддержал Генриха Леша и тут же жизнерадостно добавил:

— Зато каждый день!

— Маньячка! — убежденно сказал Прошка.

Даже Марк подрастерял решимость.

— У нас только три канистры, причем одна — пятилитровая. Хватит ли нам двадцати пяти литров в сутки?

— Взрослому человеку положено выпивать литр жидкости в день, — отмела я его сомнения. — Так что одну канистру можно смело использовать под вино.

— Литр! По такой жаре? Варвара, ты перегрелась!

— Ну ладно, можете выдувать по два с половиной, — великодушно разрешила я.

— Но ходить каждый день! — запричитал Генрих.

— Да что вы ее слушаете? — возмутился Прошка. — Остаемся здесь, и никаких гвоздей. Сейчас окунемся и пойдем ставить палатки.

Я молча повернулась и решительно зашагала в сторону мыса. Изумленный возглас Генриха заставил меня остановиться:

— Машенька! И ты туда же?

Я обернулась. Машенька встала с камня и обреченно надевала рюкзак. Я ощутила мгновенный укол раскаяния.

— Я же вас как облупленных знаю, Анри. Хочешь, расскажу, что в точности произойдет, если я сейчас не поддержу Варвару? Раз уж Варька уперлась, ее и танком не остановишь. Леша, естественно, пойдет с ней. Через пятнадцать минут Марк еще раз обозреет палатки и пляж и решит, что ежедневная прогулка за водой куда приятнее жизни в загаженном муравейнике. Потом ты будешь часа полтора уговаривать Прошку не разрушать компанию, а Прошка будет выторговывать себе освобождение от обязанностей водоноса. В итоге мы доберемся до Варькиного плато в темноте, дети заснут на камнях голодные, а вы до утра будете выяснять отношения. Нет, уж лучше сразу перейти на сторону победителей. По крайней мере, у нас останется надежда поужинать и поставить палатки.

Нарисованная Машенькой картина произвела впечатление даже на Прошку. Без единого звука он поднялся с плиты и поплелся за нами.

Через час мы вскарабкались по крутой тропинке в скалах и оказались на просторном плато, обрамленном густыми зарослями крымского древовидного можжевельника. В воздухе стоял острый хвойный запах, дружно стрекотали цикады, все вокруг дышало ленивым спокойствием.

— Красота! — восхитилась Машенька.

— Обрывы страшноватые, — поежился Прошка.

— Ничего, они далеко, а близнецам запретим и близко подходить.

В центре ровной площадки росло невысокое, но могучее раскидистое дерево, под которым кто-то из наших сумасшедших предшественников-туристов сложил из здоровенных плоских камней монументальный стол. Вокруг стола в живописном беспорядке стояли валуны поменьше — стулья. Наши предшественники явно ездили сюда не один год и любили комфорт. Они даже не поленились сложить неподалеку от стола очаг и водрузить сверху гигантскую чугунную решетку. Неужели притащили ее с собой?

Все сразу повеселели и рассыпались по поляне выбирать места для палаток. Эрих с Алькой обнаружили в кустах зверька, похожего на тушканчика.

— Крыса! — завопил Эрих.

— Лови ее! — крикнула Алька, и они немедленно бросились в погоню.

Несчастное существо метнулось на дерево и, тяжело дыша, с упреком уставилось на своих мучителей огромными круглыми глазами.

— Она древесная, — разочарованно объявил Эрих.

— Ну тогда ладно, пусть живет, — смягчилась Алька.

Я нашла подходящий участок и вытряхнула из рюкзака палатку. Палатки — мое хобби, одно время я даже подрабатывала их шитьем, потому что знала одно местечко, где за пару бутылок водки можно было раздобыть нужное количество парашютного шелка и стропы. Палатки получались чудесные — компактные, удобные, практически невесомые. Мы с Лешей обеспечили ими всю компанию: я шила, а он добывал необходимую фурнитуру.

— А кто пойдет за водой? — инквизиторским тоном поинтересовался Прошка.

— Как — кто? — удивилась я. — Вы с Генрихом, конечно.

От возмущения у Прошки перехватило дыхание. Он попытался что-то сказать, но лишь невнятно булькнул.

— Почему мы? — жалобно проскулил Генрих.

— Должен же быть от вас хоть какой-то прок, — с готовностью ответил за меня Марк. — Ничего другого вы все равно делать не умеете. Если не пойдете за водой, вообще превратитесь в бесполезный балласт.

— А Варька — полезный? — прорезался у Прошки голос. — По-моему, вреднее не бывает. Она нас сюда пригнала, вот пусть сама и отправляется!

— Но она же дама, — с упреком заметил галантный Генрих.

— Кто? Варька?! Да она самое упрямое, вредное и злобное существо в мире. Если она дама, то я — папа римский. И потом, я же не предлагаю ее одну отправить. Пускай забирает с собой своего драгоценного Лешеньку.

— А палатки будешь ставить ты? — ехидно поинтересовался Леша.

Прошка сник было перед этим железным аргументом, но тут же снова воспрял:

— Тогда пусть Марк идет.

— Я буду рубить дрова, — отрезал Марк. — Или, по-твоему, я должен доверить топор вам с Генрихом?

— Ох, нет, только не это! — вмешалась Машенька. — Анри, милый, прошу тебя, сходи, пожалуйста за водой!

— Но почему, Машенька? — удивился Генрих. — Я прекрасно могу нарубить дров.

— Могу себе представить! Сначала ты обдерешься в кровь и набьешь себе шишек, разыскивая в этих зарослях подходящее сухое дерево, потом будешь долго и задумчиво его созерцать, а в конце тяпнешь себя топором по ноге.

Генрих обиженно засопел, но все-таки полез в рюкзак за канистрой. Даже Прошка, безмерно уважающий Машеньку, перестал качать права. Мы с Лешей начали расставлять палатку.

— Иногда я спрашиваю себя, — задумчиво сказала Машенька, когда новоявленные мученики скрылись из виду, — как это они тебя до сих не придушили, Варвара? Иной раз у меня у самой руки чешутся.

— Да, что ты, Машенька, они же во мне души не чают! И без меня они давно пропали бы, как пить дать. А твоя совершенно беспричинная кровожадность крайне меня удивляет. Разве я тебя хоть раз в жизни чем-нибудь обидела?

Леша как-то странно хмыкнул, и я перехватила предостерегающий взгляд, который бросила на него Машенька.

— Нет, что ты! Просто иногда хочется немного покоя, так, разнообразия ради.

— Ты считаешь, что отсутствие покоя как-то связано со мной? — не поверила я своим ушам. — Да я самый кроткий, самый уравновешенный и терпеливый человек в этой компании!

Леша поперхнулся. Я стремительно обернулась:

— И ты туда же? Что, разве я не права? Кто бы еще, кроме меня, смог бы выносить столько лет это скопище отъявленных скандалистов? По-моему, за уживчивость и легкий нрав я давно заслужила Нобелевскую премию мира.

— Да, да, конечно… — сдавленно произнес Леша, старательно пряча глаза.

Машенька не выдержала и расхохоталась. Любопытные дети прибежали узнать, что так развеселило мамочку. Я насупилась и поджала губы. Раз они обо мне такого мнения, не скажу больше ни слова. Они еще раскаются!

— Не обижайся, Варька, — вытирая слезы, попросила Машенька. — Ты — чудо. Ты умная, добрая, великодушная и бесстрашная женщина. Но твою самооценку трудно назвать трезвой.

Я не могла долго дуться на Машеньку, а потому улыбнулась и вернулась к палатке, но Лешино предательство потрясло меня до глубины души. Хорош друг, нечего сказать! Сколько пудов соли мы с ним съели, — подумать страшно! — а он так и не дал себе труда оценить мою незлобивость. Свинство, да и только!

Мы расставили остальные палатки. Леша болтал, не умолкая ни на минуту, и совершенно не обращал внимания на мое угрюмое молчание. Если у него и есть серьезные недостатки, то один из них — толстокожесть. Ну как можно ничего не замечать, если тебе так явно дают почувствовать, что тобой недовольны? В конце концов, убедившись, что мои усилия пропадают втуне, я махнула рукой. Не злиться же на него вечно, в самом деле!

— Эй, пошли купаться! — кинула я клич.

Дети встретили мое предложение криком «ура!». Машенька засмеялась.

— Ты представляешь, что скажет нагруженный канистрами Прошка, если застукает нас в море?

— Ничего, переживем!

После купания настроение у меня заметно поднялось. Прошка с Генрихом и в самом деле застигли нас на месте преступления, но, против ожидания, взрыва не последовало. Возле пансионата они набрели на аборигенов, торговавших домашним вином, и порядком надегустировались. Генрих еще издалека принялся размахивать пятилитровой канистрой; при этом он слегка покачивался на длинных ногах, так что ни у кого не осталось сомнений относительно содержимого сосуда.

— Хочется надеяться, что они не забыли про воду, — задумчиво произнес Марк в пространство.

Остаток вечера прошел чудесно. Все были так милы и предупредительны друг с другом, что дорожные передряги как-то совершенно выветрились из памяти. Правда, то Машенькино замечание в мой адрес оставило в душе маленький неприятный осадок, но я твердо решила доказать ей, что она заблуждается. Если держаться в стороне и не вступать ни в какие перепалки, она сама убедится, что отнюдь не я главный нарушитель спокойствия.

Сидя перед догорающим костром, Марк выразил надежду, что ночью никого не укусит сколопендра и нас не разбудят предсмертные хрипы.

— Кого это ты собрался разбудить предсмертными хрипами? — удивился Генрих. — Здесь некоторых — не буду указывать пальцем — и береговая артиллерия заставила бы лишь перевернуться с боку на бок. Вот разве что назначить кого-нибудь дежурным… Жаль, нет Георгия… — Генрих многозначительно умолк.

— А что Георгий? — с лукавинкой спросила Машенька.

— Да разве ты забыла, какой у него бас? Однажды, когда мужская половина нашего курса ездила на военные сборы, он заступил в наряд дневальным. Ну, днем-то майор Грин, которого все знают, поставить его к «тумбочке» не рискнул — уж слишком мало Гогия напоминал курсанта — длинный, нескладный, сутулый, гимнастерка со штанами сидят мешком. Да и стоять «смирно», не говоря уже о строевом шаге, был не способен даже под угрозой трибунала. Очки плюс шесть диоптрий молодецкой удали тоже не прибавляли. Так вот, целый день Гогия наводил в помещении чистоту, а на «тумбочку» его поставили после отбоя, когда вероятность появления в казарме посторонних офицеров минимальна. Майор Грин коротко проэкзаменовал Георгия на предмет знания устава и, покачав головой, ушел восвояси; народ, чуть-чуть поколобродив, наконец улегся. Стоял, стоял Георгий и не заметил, как прислонился к стенке и задремал. Дремлет он, и снится ему, что открывается дверь и в казарму тихой сапой входит некто в зеленой рубашке с коротким рукавом. Подходит этот человек к Георгию и замирает перед ним, сверля глазами. Георгий видит, что рубашка у незнакомца по случаю теплой погоды без галстука, с расстегнутым воротом, а на погонах две тусклые звездочки прапорщика, и пытается вспомнить, как надлежит себя вести при появлении столь мелкого начальства.

— Спите на посту, курсант?

Гогия очнулся и видит: это не сон, а и в самом деле прапорщик. Вот только звездочки на погонах какие-то странные, крупные, вышитые… И… — он лихорадочно нащупал на тумбочке невесть как попавшие туда очки — батюшки! На штанах лампасы! Тут Гогия внезапно вспомнил, чту должен делать дневальный, и, набрав в грудь побольше воздуху, радостно, протяжно, во всю мощь своих легких и луженой глотки возвестил:

— Рота, подъе-ем! Трево-ога!!!

Отсмеявшись, я сказала:

— Почему же он не поехал с нами, Генрих? Придется его срочно выписать из Москвы.

— Да он сейчас не в Москве, — ответила Машенька. — «Ла Скала» нынче на гастролях в Лондоне.

Я растянулась на коврике под звездным небом и блаженно вздохнула. «Похоже, на этот раз поездка обещает быть тихой и спокойной», — лениво подумалось мне перед сном.

Глава 4

Наутро я поднялась ни свет ни заря. Как ни люблю я подольше поспать, жаль было тратить драгоценные часы у моря на занятие, которому можно с тем же успехом предаваться и в Москве. Леша, наш единственный «жаворонок», уже изнывал от недостатка общества. Мы долго с наслаждением плескались в море, а потом решили проявить благородство и сходить за водой.

Никто нашего благородства, естественно, не оценил, воду приняли как должное, но я, со свойственной мне кротостью, решила не придавать значения мелочам и не портить чудесный день утренней склокой.

После завтрака все разбрелись кто куда. Детям, словно холоднокровным, зной лишь добавлял активности, и они шумно гонялись за розовокрылыми кобылками. Я решила поискать укромное местечко, с тем чтобы позагорать нагишом, и полезла в гору. Метрах в пятидесяти над нашим плато нашелся идеальный для моих целей участок — небольшая полянка, закрытая от нескромных взглядов густым кустарником. Я расстелила коврик на теплых камнях, пристроила голову в тень и открыла прихваченную с собой книгу.

Но вскоре выяснилось, что мой замечательный солярий обладает еще и превосходными акустическими свойствами. Я отчетливо слышала все, что происходит не только на нашей стоянке, но и на берегу моря, хотя мое убежище находилось довольно-таки высоко. Судя по смеху и визгу, детей отправили купаться под присмотром Прошки и Леши; Марк мыл посуду; Машенька с Генрихом мирно беседовали у палатки.

На мгновение я задумалась, не поискать ли себе другое место — мало ли что можно услышать, когда собеседники не подозревают о присутствии аудитории, — но потом решила, что всегда могу заткнуть уши, если беседа примет интимный характер. Пока, во всяком случае, разговор был совершенно невинным.

— Глупо жить в августе в Крыму и питаться консервами, — говорила Машенька. — Детям нужны витамины, да и нам они не помешают. Ты не видел, вчера в пансионате не продавали фруктов?

— Есть там небольшой рынок. Местные приезжают и прямо с машин продают свое добро. И фрукты, и помидоры с баклажанами и перцем.

— Вот и чэдно! — обрадовалась Машенька. — Крупы оставим на завтраки, а на обед и ужин можно тушить овощи и делать салаты.

— Тогда в пансионат придется ходить втроем, — уныло сказал Генрих. — Двоих и на воду, и на снедь маловато.

— Ну, сегодня воды уже принесли, так что одного носильщика будет достаточно. Надо будет попросить Марка…

— Нет, это неудобно, лучше уж я схожу.

— Если отпустить тебя одного, Анри, мы не дождемся ни тебя, ни фруктов. По рассеянности ты вполне способен дойти до Ялты.

— Ну вот, идиота какого-то из меня делаешь, — обиделся Генрих. — Дома я ведь хожу в магазин, и ничего…

— Да, только я едва не поседела, когда ты ушел в булочную и вернулся через два дня.

— Но я же тебе объяснял…

— А это еще что такое? — раздался грозный голос Марка. — Кто повесил эту гадость прямо над столом?

— Пустяки, дело житейское. — Голос Леши. — Надо же ее где-то держать, а так, на сучке, сматывать удобнее и быстрее.

— Ты что, боишься недотерпеть?

Я поняла, что речь идет о туалетной бумаге. Любые намеки на физиологию вызывали у Марка омерзение.

— Народ, как насчет партии в бридж? — прозвучал веселый голос Прошки.

— Попозже, ладно? Сейчас надо бы сходить в пансионат, купить на обед овощей.

— Ох! Только этого не хватало! — простонал Прошка. — Я пас.

— Ладно, давайте я схожу, — великодушно согласился Марк.

— Я с тобой, — обрадовался Генрих. — Вдвоем веселее.

— А как же бридж? — разочарованно протянул Прошка.

— Потерпишь до нашего возвращения, — отрезал Марк.

Я еще немного позагорала, потом почувствовала, что сейчас расплавлюсь, и решила искупаться. Спустившись в лагерь за купальником, я поразилась царящей там тишине. Машенька лежала в тени с книжкой, близнецы мирно строили город из камешков, из Прошкиной с Лешей палатки доносилось похрапывание. Заглянув туда, я обнаружила Прошку, который при моем появлении открыл глаза.

— А где Леша? — поинтересовалась я.

— А что, его до сих пор нет? Он исчез сразу после завтрака. В последний раз я видел его на берегу.

— Пойдем искупаемся. Заодно и Лешу поищем. Если он до сих пор внизу, его тепловой удар может хватить.

На берегу в пределах видимости Леши не оказалось. Мы с Прошкой поплавали, потом, уже всерьез обеспокоившись, отправились на поиски. Пройдя по берегу около километра, мы дошли до нагромождения крупных камней. Прошка, опередивший меня на подъеме, вспрыгнул на очередной валун и замер. Глаза его округлились, челюсть медленно отвисла.

— Что с тобой? — спросила я. — Призрак увидел посреди бела дня?

— Если бы призрак, — пробормотал Прошка и снова замолчал.

Я раздраженно топнула ногой и забралась на соседний валун. Выпрямившись, я вперила взгляд вдаль и едва не свалилась вниз. Картина и впрямь была впечатляющая. За небольшим пригорком устроилась парочка нудистов. В этом не было бы ничего примечательного, поскольку нудисты по берегу бродили целыми стадами, но эти были особенные. У кромки моря колыхались два огромных чудища. Сделав усилие, я поняла, что чудища разнополые. Толстяк невообразимых размеров и такая же толстуха мирно нежились под солнцем. Коротенькие ножки-бревна покоились в морской водице. Судя по всему, странная парочка чувствовала себя совершенно счастливой. Они безмятежно улыбались, явно очень довольные как собой, так и окружающим миром. Но самое удивительное заключилось не в нудистах. В конце концов, толстые люди тоже имеют право на самовыражение. Самой поразительной была третья фигура. Собственно, в ней не было бы ничего необычного, если бы… Это был Леша! Он пристроился рядышком с чудищами и о чем-то говорил. Чудища время от времени вставляли реплики и жизнерадостно улыбались. Я перевела взгляд на Прошку. Похоже, пора было принимать меры. Того и гляди, свалится со своего камня, и придется поднимать его в лагерь волоком.

Я дернула его за руку. Он очнулся и взглянул на меня.

— Что это? — слабым голосом спросил он.

— Нудисты и Леша, — спокойно ответила я. — Ничего особенного.

— Нудисты? А почему…

— Потому. Люди всякие бывают. Если ты не обуздаешь свой аппетит, через десяток лет станешь таким же, — сварливо ответила я, пытаясь за раздраженным тоном скрыть изумление, граничившее с шоком.

Леша, застенчивость которого в разговорах с малознакомыми людьми доходила до патологии, непринужденно болтал с совершенно голыми и совершенно посторонними личностями. Да еще какими! Я потрясла головой, надеясь, что это всего лишь галлюцинация. Но нет, нудисты остались на месте, Леша — тоже. Более того, он заметил нас и помахал рукой. Нудисты разом повернули арбузоподобные туловища и заколыхались в приветствии.

Краем глаза я заметила, как Прошка пошатнулся и начал оседать на камни. Я повернулась к нему. Интересно, зачем этому клоуну понадобилось изображать обморок? Поначалу я хотела возмутиться, потом поняла, что замысел не так уж и глуп, и решила подыграть Прошке. Если у Леши от перегрева ум зашел за разум, привести его в чувство можно лишь радикальными средствами.

Сзади послышался хруст камней.

— Что это с ним? — осведомился Леша, дернув Прошку за ногу.

— Обморок, — лаконично ответила я.

— С чего бы это?

— Увидел твоих новых знакомых. Откуда они взялись?

— Вчера приехали. Они тут каждый год бывают. Очень милые люди. Зовут Иван и Марья.

Я недоверчиво взглянула на него:

— А о чем ты с ними так оживленно щебетал?

— Представляешь, оказывается, Иван — главный хранитель статистического архива!

— Понятно.

Мне и в самом деле все стало понятно. Против страсти не попрешь, а Леша испытывал непреодолимую страсть к расписаниям и разного рода статистическим выкладкам. Скорее всего, он даже не заметил, что эти Иван да Марья невообразимо толсты и к тому же совершенно голы.

Прошка слабо застонал и приподнял голову. Я вспомнила о своей роли:

— Ты в порядке?

— Да. По-моему, я видел мираж.

— Это был не мираж. — Я решительно встала. — Пойдем, а то Леша от жары еще и не такое учудит.

Прошка встал и тут же снова пошатнулся. Я поддержала его и обернулась. Голые толстяки носились по пляжу. Кажется, они вздумали поиграть в салки.

Генрих с Марком вернулись часа через три, причем Генрих был весел, как птичка, а Марк — мрачен, как грозовое небо. От недоброго предчувствия у меня сжалось сердце.

— Угадайте с трех раз, кого мы встретили! — с ликованием в голосе предложил Генрих.

Взглянув еще раз на угрюмую физиономию Марка, я поняла, что трех раз мне не понадобится. Речь могла идти только о Мироне Полторацком. Я почувствовала, как к горлу подступает дурнота…

На первом курсе Мирон был соседом Прошки и Генриха по комнате в общежитии, поэтому все мы хорошо его знали, но относились к нему совершенно по-разному. Генрих, будучи патологически дружелюбным, относился к Мирону с симпатией, Прошка испытывал к бывшему соседу недоверие, но в общем-то признавал за ним определенные достоинства, Леша сторонился Мирона, а мы с Марком люто его ненавидели.

Мирон страдал комплексом неполноценности, который выражался в форме мании величия. Трудно сказать, что явилось причиной этого неприятного недуга — маленький ли рост, неказистая внешность или армия, где он успел отслужить перед поступлением на факультет, но результат получился отталкивающий. Агрессия из Мирона так и перла, замашки фельдфебельские; он не выносил, когда ему перечили, и, фигурально выражаясь, размазывал своих оппонентов по стенке, а бывало, и в прямом смысле пускал в ход кулаки. Если добавить, что кулаком он мог бы убить быка — ну, не убить, так покалечить, — то станет ясно, что желающих поставить его на место как-то не находилось.

Мирон стремился к первенству во всем и зачастую, приложив титанические усилия, добивался своего. Такой волей к победе можно было бы только восхищаться, если бы не одно «но»: Мирон самоутверждался, унижая своих соперников. Главным достоинством в его глазах была принадлежность к мужскому полу. Самое страшное оскорбление в его устах звучало примерно так: «Разве ж это мужик? Тьфу!» С интеллигентными мехматовскими мальчиками он держался презрительно-высокомерно, разговаривал вечно с подначкой, а стоило кому-нибудь взять с ним тот же тон — лез в драку.

Наивный и доброжелательный Генрих всего этого просто-напросто не замечал. Он не слышал зубовного скрежета, когда Мирон проигрывал ему в шахматы, считал невинной шуткой обращение «вы, гнилая интеллигенция…», не видел завистливого блеска в глазах однокашника, когда ему, Генриху, профессора пели дифирамбы и обещали блестящее будущее. Мирон всегда оставался для него неглупым веселым парнем и хорошим товарищем. И надо сказать, что Мирон отношение Генриха ценил и старался при нем не зарываться.

Более проницательный Прошка на счет соседа по комнате не обманывался. Но, несмотря на кажущуюся задиристость, Прошка конфликтов терпеть не может — я имею в виду настоящих конфликтов, а не дружеских пикировок, — поэтому всегда старался держаться с Мироном по-приятельски ровно. Мирон, в свою очередь, тоже на рожон не лез, относясь к Прошке с презрительным равнодушием.

А вот между мной и Марком, с одной стороны, и Мироном — с другой, шла самая настоящая война.

Все началось с того, что на первом курсе Марку и Мирону понравилась одна и та же девушка. Гориллоподобный Мирон, скорее всего, подозревал, что шансов у него немного, и злился невероятно. В присутствии дамы сердца он всячески демонстрировал свою недюжинную силу и поливал Марка презрением, но особого успеха не имел. Тогда Мирон пошел на дурацкий и жестокий розыгрыш. Он подговорил на редкость непривлекательную девицу, обитавшую в одной комнате с «яблоком раздора», нарядиться в платье подруги и разыграть маленький спектакль. Под каким-то предлогом Мирон, предварительно выкрутив верхнюю лампочку, заманил Марка в свою комнату. Прошка и Генрих в тот день отправились на футбольный матч и ожидались поздно.

Итак, Марк сидел за столом, щурясь от света настольной лампы, падавшего ему в лицо, и недоумевал, что понадобилось от него Мирону. Тут дверь открылась, и на пороге возник силуэт девицы в хорошо знакомом Марку платье.

— О, Светлана! Заходи, заходи, я сейчас чайку поставлю. — С этими словами Мирон подхватил чайник и исчез.

— Марк, — пресекающимся шепотом заговорила девица от двери, — я… я везде тебя искала… нам надо поговорить. Приходи сегодня в двенадцать к Ломоносову. Пожалуйста… — И девица выскользнула из комнаты.

Памятник Ломоносову стоит перед главным зданием университета на Воробьевых горах. До метро оттуда идти пешком минут пятнадцать. Мирон все рассчитал точно.

Дело было в марте, погода стояла слякотная и холодная. В половине первого ночи Марк заподозрил неладное, но еще до часу продолжал на что-то надеяться. К тому времени метро закрылось, а попасть после двенадцати в общежитие не более реально, чем очутиться на луне. В результате Марк отправился на другой конец Москвы пешком. Домой добрался едва живой от холода и, разумеется, слег с высокой температурой. О своих приключениях он ничего никому не рассказал.

Но самое подлое в этой истории то, что Мирон раззвонил о ней по всему факультету. Нашлось несколько идиотов, которые сделали Марка предметом своих насмешек. Когда я обо всем узнала, у меня в глазах потемнело от ярости. В первую минуту я хотела бежать к Генриху с Прошкой, чтобы сообща выработать план мести, но потом передумала. Если они посмеют чем-нибудь задеть Мирона, вряд ли я их увижу живыми-невредимыми. Значит, осуществить страшную месть мне нужно самой. И я ее осуществила.

В начале апреля прошла студенческая олимпиада по математике. Мирон конечно же потирал руки в предвкушении триумфа. Я случайно подслушала, как он обсуждал свои успехи с приятелями.

— Первые три задачи — ерунда, а вот в четвертой я не уверен. Решал нестандартным методом и, боюсь, мог напутать.

Я с детства неплохо рисую, так что и документ сумела бы подделать на заглядение. Раздобыв лист финского картона, я создала настоящий шедевр — диплом «За самое неожиданное и оригинальное решение задачи». Вместе с дипломом я вложила в большой конверт письмо следующего содержания:

Уважаемый тов. Полторацкий!

Академик Имярек рассмотрел Ваше решение задачи No 4 студенческой олимпиады по математике и пришел к выводу, что предложенный Вами метод можно с успехом применить к решению ряда задач прикладной математики. Академик Имярек хотел бы обсудить с Вами этот вопрос и предлагает Вам выступить у него на семинаре 18 апреля в 17.00 в малом конференц-зале Академии наук.

Пропуск в здание Академии прилагается.

Далее шло число и неразборчивая подпись. Для достоверности я напечатала письмо на бланке собственного производства, украсив его четким лиловым штампом. Пропуск в Академию наук особой проблемы не составил — с ним я справилась за каких-то полчаса. Изобразив в завершение почтовый штемпель, я водрузила конверт на полку для почты в общежитии и стала ждать результатов.

Не знаю, что больше сыграло мне на руку — беспримерная самоуверенность Мирона или достоверность подделки. В назначенный день и час Мирон, лучась самодовольством, отправился на самое памятное в своей жизни свидание, а я собрала на факультете толпу побольше и под большим секретом поведала правду. Ни одно из моих публичных выступлений ни до, ни после не имело более грандиозного успеха.

Воспоминание о торжественном приеме, который по возвращении устроили Мирону однокурсники, наверняка долго еще преследовало его в кошмарных снах. На меня он отныне смотрел с такой жгучей ненавистью, что просто душа радовалась.

Ответная любезность не заставила себя долго ждать. В мае мне позвонили «по объявлению».

— По какому объявлению? — вежливо поинтересовалась я.

— «Молодая состоятельная женщина с дачей, машиной и квартирой срочно ищет мужа. Возраст и материальное положение не имеют значения», — зачитал мне голос из телефонной трубки.

К чести моей сказать, сориентировалась я мгновенно.

— Понимаете, я сирота. Деньги, дачу и машину мне дарит один богатый житель Украины, близкий друг отца, чтобы я поскорее вышла замуж. Он очень переживает, что я осталась совсем одна, и хочет передать меня в надежные руки. Естественно, он не на всякого мужа согласится. Вам нужно связаться с ним. Правда, в Москве он бывает только осенью — привозит на продажу фрукты, но здесь учится его сын, Мирон. — Я продиктовала адрес. — Постарайтесь ему понравиться. Отец очень прислушивается к его мнению.

— А когда мы встретимся с вами?

— Только после того, как вашу кандидатуру одобрят.

Эту историю я терпеливо повторяла два-три дня подряд, потом звонки прекратились. Прошка доставил мне немало приятных мгновений, описывая разнообразных посетителей, которые с недавнего времени начали осаждать Мирона. Но закон вендетты требовал ответного удара, который я не замедлила нанести.

В конце мая на факультете обычно заседала учебная комиссия и принимала решение об отчислении нерадивых студентов. По правилам, их должны были бы отчислять после двух неудачных пересдач, но на деле двоечники сдавали экзамены вплоть до следующей сессии. Самых невезучих отчисляли в декабре и в мае.

В день заседания комиссии я работала за дисплеем на кафедре своего научного руководителя — через дверь от деканата. В комнате никого не было. Открылась дверь, и на кафедру влетела наша молоденькая лаборантка.

— Ой, машинка свободна? Мне срочно нужно напечатать решение комиссии, а деканатская барахлит.

— А каким ветром тебя занесло в деканат? Ты же на нашей кафедре работаешь.

— Да Наталья заболела, секретарша, вот меня и попросили.

Девица заправила лист в машинку и неуверенно застучала по клавишам.

— Черт! Все испортила, а они там ждут.

— Давай я напечатаю, — великодушно предложила я.

— А ты умеешь?

— Десятью пальцами, вслепую.

— Варька, ты — чудо! Почерк мой разберешь?

И я напечатала, что решением учебной комиссии такого-то числа такого-то года за неуспеваемость отчисляются такие-то студенты, а в конце прибавила от себя всего одну строчку:

…а также Полторацкий М.М. — за систематические прогулы.

Члены комиссии не глядя подмахнули бумажку, и она отправилась на стол к декану. Через два дня на доске объявлений вывесили приказ. В тот же день приятель Мирона ворвался к нему в комнату:

— Мирон! Тебя отчислили за прогулы.

— Что за чушь? Какие прогулы? От меня даже объяснительную ни разу не требовали!

— Сам посмотри. Приказ на стенке перед учебной частью.

— Это проделки Вороны, руку даю на отсечение! — процедил Мирон сквозь зубы. Вороной он ласково именовал меня.

Но в учебную часть Мирон все же заглянул. Выздоровевшая Наталья пошуршала бумажками и объявила:

— Все верно. Вот решение комиссии. Зайдите дня через два, я подготовлю документы.

— Какие документы? — Мирон побледнел. — Меня даже не вызывали на эту комиссию!

— Не знаю, я болела. Идите разбирайтесь в приемную декана.

В приемной секретарша декана извлекла на свет божий собственноручно отпечатанный подлинник приказа и подтвердила:

— Да, ваша фамилия действительно есть в списке. Если, как вы утверждаете, не прогуливали, поговорите с куратором курса, может, вкралась какая-то ошибка.

Но Мирон отнюдь не был уверен в своей безгрешности. Он, конечно же, прогуливал, как и все мы, но старосты обычно отмечали отсутствующих студентов в журнале только в дни проверок. Не могло там накопиться столько пропусков, чтобы его отчислили! Хотя если староста имеет на него зуб… И Мирон пулей помчался разыскивать старосту. Выяснилось, что количество прогулов не превышает допустимой нормы.

Естественно, ситуация вскоре разъяснилась, и на учебную комиссию вызвали уже меня. Все знали, что мне грозит немедленное отчисление, и в деканат со мной отправились Марк и Прошка с Генрихом. Их попытались не впустить, но Марк настоял, чтобы его выслушали, и — впервые — рассказал всю историю о свидании у памятника Ломоносову. Его рассказу вняли, и я отделалась строгим выговором с занесением в личное дело.

Но в конце концов Мирон мне все-таки отомстил. На пятом курсе он женился на моей подруге Нинке, с которой я училась в одной группе, и вскоре наши с ней отношения стали весьма натянутыми. Я злилась, переживала, но изменить ничего не могла.

Марк вел войну с Мироном гораздо более тонким и изощренным методом. Он никогда не реагировал на издевательские замечания Мирона в свой адрес, никогда не выходил из себя, словом, никогда не давал врагу насладиться зрелищем бессильной злобы противника. И разговаривал с Мироном он без всякого высокомерия, только в речи его вдруг появлялось такое множество скрытых цитат и аллитераций, что несчастному казалось, будто с ним беседуют по-китайски. Особенно комичной ситуация бывала, когда в беседе принимали участие другие. Мирон только вертел головой из стороны в сторону и не отваживался вставить ни слова — а это для тщеславного и самоуверенного человека совершенно нестерпимо. Но что он мог поделать? Даже набить Марку морду вроде бы было не за что. Впрочем, Мирон не из тех, кто сдается. Подозреваю, он штудировал по ночам словари, потому что к пятому курсу мог участвовать почти на равных почти в любой беседе. Выходит, Марк оказал ему неоценимую услугу.

За долгие годы, минувшие с тех пор, мы с Мироном встречались нечасто, но наша взаимная ненависть нисколько не угасла. Напряжение, которое сковывало любую компанию, если в ней случайно оказывались вместе Марк и Мирон или Мирон и я, было почти осязаемым. Каждое наше слово сочилось ядом, каждый разговор балансировал на грани безобразного скандала. И вот теперь эта случайная встреча…

— Представляете, — весело рассказывал Генрих, — бредем мы с Марком по рынку, и вдруг кто-то хватает меня за плечо. Поворачиваюсь — Мирон! Бывают же такие совпадения! Оказывается, они с Ниной отдыхают в «Бирюзе». Но это еще что! Знаете, кто приехал вместе с ними? Оба Славки с женами! Мы договорились, что они все придут сюда после обеда. Тесен мир!

Известие насчет Славок немного подсластило пилюлю. Отличные ребята, хотя и не брезгают общением с Мироном. Одного из них зовут Ярослав, другого — Владислав, но никто иначе как Славками их почти не называл. Именно множественное число, крайне редко — «один из Славок». На факультете они были неразлучны. Как ни странно, Мирон их очень уважал. Я долго не могла понять причину этого удивительного феномена, но в конце концов разобралась, в чем дело. Славки совершенно не боялись пудовых кулаков Мирона и откровенно говорили ему в лицо все, что о нем думают. Правда, поначалу не обошлось без мелких травм, а однажды разбирательство закончилось сломанной ключицей одного из Славок, но их такие мелочи не останавливали. Напористость Мирона ничуть не мешала Славкам то и дело заявлять, что он порет чушь. На Мирона это производило сильное впечатление. Если он и относился к кому-то на факультете как к равному, то это были Славки.

Женились Славки уже после окончания университета, и их жен я ни разу не видела, но слухи о них ходили самые интригующие. Ирина, жена Ярослава, была актрисой варьете — профессия для людей нашего круга не менее экзотичная, чем охотник на тигров. Жена Владислава Татьяна работала детским хирургом, но, несмотря на гораздо менее экзотичную профессию, пересудов о ней ходило не меньше. Ее называли роковой женщиной и туманно упоминали о некой драматической истории, предшествовавшей их со Славкой женитьбе.

— А жены тоже придут? — не смогла я скрыть интереса.

Марк искоса бросил на меня укоризненный взгляд. Проявлять такое легкомыслие перед лицом надвигающейся бури!

— Конечно! — заверил Генрих.

— Наконец-то Варька с Машенькой увидят их воочию, — ехидно заметил Прошка. — Заочно-то они им уже давно все косточки перемыли.

— Кто? Мы?! — хором возмутились мы с Машенькой.

— Ничего подобного!

— Что за гнусные инсинуации?

— Вон у Варьки даже глазки заблестели от предвкушения, — продолжал ехидничать Прошка.

— Еще что придумаешь? Если хочешь знать, я вообще после обеда собираюсь на экскурсию, так что гостей будете принимать без меня.

— Но как же так, Варенька? — растерялся Генрих. — Они могут обидеться.

— Вряд ли. В такой толпе отсутствие одного человека никто и не заметит.

— Ну и свинья же ты, Варвара! — прошипел мне на ухо Марк.

— Не свинья, а образец благоразумия, — шепнула я ему в ответ. — Тебе, между прочим, тоже не мешало бы смыться.

Марк взглянул на Генриха и покачал головой. Я поняла его без слов.

Глава 5

После обеда, верная данному слову, я демонстративно полезла в гору, но, добравшись до своего солярия, извлекла из-под майки книжку и с комфортом устроилась у большого валуна. Благоразумие благоразумием, но нельзя было же пропустить ожидаемое представление. Кроме того, из-за Марка меня и в самом деле немного мучила совесть. Конечно, не стоило оставлять его без моральной поддержки. «Ну ничего, — мысленно успокаивала я себя, — отсюда слышно каждое слово. Если события примут нежелательный оборот, я всегда могу спуститься».

По-моему, я нашла гениальной выход из положения. Гордо удалившись, я утерла нос Прошке и поддержала свое реноме особы нелюбопытной. А устроившись в своем амфитеатре, получала возможность оставаться зрителем, вернее, слушателем предстоящего спектакля и безошибочно определить время собственного выхода.

Примерно через час — я уже успела истомиться от жары и напряженного ожидания — внизу раздался голос, который я узнала бы из тысячи:

— Привет бродягам! Все в сборе, как я погляжу… Дон Кихот со своей Дульсинеей и верный Санчо Панса! — Надо признать, прозвища Генриху и Прошке Мирон подобрал довольно удачные. — Леша! Да ты, никак, бороду отпустил? Ну-ка, ну-ка, дай полюбоваться. А, это ты, Марк…

Радостный галдеж, женские голоса, потом бархатистый баритон одного из Славок:

— Познакомьтесь, это Ира, это Таня. Девочки, Прошку и Генриха вы уже знаете; это Машенька, жена Генриха, вон те юные разбойники — их старшие дети, Эрих и Альма.

— А у нас тут крыса! — объявил Эрих.

— Древесная, она на столовом дереве живет, — уточнила Алька. — И еще я видела морскую змею!

— Говорят, морские — самые ядовитые, — низким грудным голосом заметила одна из новых знакомых.

— Ого-го! — восхитились близнецы.

— Ну вот, этого мрачного типа зовут Марком, — продолжал Славка, — а вот Леша — он единственный в этой шальной компании сохраняет остатки благоразумия. Кстати, о шальной компании: где же Варвара?

«И этот туда же», — с горечью подумалось мне.

— Скоро придет! — преувеличенно-бодро ответил Генрих после секундной заминки. — Счастлив видеть вас, милостивые государыни. Ниночка, ты еще больше похорошела, если это возможно. Давайте присядем. Видите, какая у нас тут роскошь? (Наверное, он имел в виду стол.)

— Ой, это так удивительно, что мы здесь встретились! — услышала я нежное воркование. — Я столько слышала обо всех вас от Ярослава… Когда они с Владиком и Мироном собираются вместе и вспоминают ваши студенческие годы, мы с Татьяной смеемся до слез. Правда, Танюша?

— Да, — ответил низкий грудной голос, — ваши приключения и впрямь очень забавны.

Честно говоря, я прямо-таки сгорала от любопытства. Я даже попыталась раздвинуть закрывающие обзор кусты, чтобы хоть одним глазком увидеть обладательниц этих голосов, но только вся исцарапалась. «А, ладно, — решительно сказала я себе. — Будем считать, что я уже достаточно долго выдерживала характер». С этой успокоительной мыслью я встала и бодрой рысью устремилась вниз.

Прошка увидел меня первым. В момент моего появления на поляне он как раз вылезал из палатки с винной канистрой.

— Что-то твоя экскурсия была коротковата, — съязвил он.

Я метнула в него убийственный взгляд и гордо прошествовала к столу, за которым сидело все общество.

— А ты по-прежнему прозябаешь в Стекловке? — говорил в это время Мирон Генриху. — Бедолага! Неужели вам еще платят?

В это время Славки заметили меня.

— А вот и наша легендарная Варвара! — радостно объявил Ярослав. — Будьте настороже, девочки, с появлением этой особы все тотчас становится с ног на голову. Познакомься, Варька. Это моя Ирина, а это Татьяна.

Ирина, натуральная блондинка со спортивной фигурой и большими фиалковыми глазами, скользнула по мне равнодушным взглядом. В глазах же Татьяны мелькнул неподдельный интерес и зажглись лукавые огоньки. Обе дамы, несомненно, были хороши собой, но если Ирина производила впечатление стандартной красотки с рекламного снимка, то внешность Татьяны меня просто поразила. Узкое волевое лицо, умные черные глаза со смешинкой. Густые каштановые волосы расчесаны на прямой пробор и уложены тяжелым узлом на затылке. Тонкие запястья, длинные сильные пальцы. Она была похожа на аристократку, сошедшую с портрета прошлого века. Я как-то сразу вспомнила и о своем воробьином росте, и о чересчур длинном носе, и о веснушках.

— Очень приятно. Всем привет! Ты что-то путаешь, Славка. С моим появлением все как раз встает с головы на ноги. Впрочем, это зависит от положения наблюдателя — если он сам стоит на голове, ему всякое может померещиться.

— Да, ты ничуть не изменилась, Варвара. И я чертовски рад этому обстоятельству.

— Да и ты еще парень хоть куда, — не осталась я в долгу.

Его жене тем временем наскучил наш обмен любезностями, и она принялась обхаживать Лешу. Когда я сообразила, что происходит, то даже дышать забыла от радостного предвкушения. Дело в том, что Леша с людьми сходится трудно и с новыми знакомыми первое время держится очень скованно, а с женщинами — вдвойне. Если же новая знакомая старается его расшевелить, Леша от растерянности и вовсе начинает хамить.

— Знаете, у вас такое необычайно мужественное лицо. Вам никогда не предлагали сниматься в кино? — проворковала Ирочка.

— Нет, — буркнул Леша, уставившись в стол.

Краткость ответа, по-видимому, несколько обескуражила Ирочку, потому что она решила зайти с другой стороны:

— Ярослав очень много рассказывал мне о ваших приключениях. Я слушала их, как сказку!

Леша решил, что это замечание не требует ответа, и продолжал мрачно пялиться на стол.

— Неужели все эти истории — правда? — не сдавалась Ирочка. — Просто не верится!

Леша по-прежнему молчал. В глазах его собеседницы появилось недоумение, смешанное с легким раздражением. Она пересела поближе и заботливо заглянула жертве в лицо:

— Вас что-то беспокоит?

Леша отодвинулся и бросил на чаровницу затравленный взгляд.

— Нет! — выпалил он с отчаянием в голосе.

— Не может быть, — не унималась Ирочка. — Я же вижу, как вы подавлены! Только не надо молчать. Если вас что-то грызет, нельзя замыкаться в себе. Поделитесь со мной и увидите, насколько вам станет легче.

Леша, словно загнанное в ловушку животное, лихорадочно озирался по сторонам. Но вот глаза его остановились, и лицо несчастного прояснилось. Издав нечленораздельное восклицание, Леша сорвался с места и устремился к дереву, где на сучок был нахлобучен рулон туалетной бумаги. Размотанный конец рулона гордым вымпелом реял в предвечернем бризе. Леша, не утруждая себя экономией, схватил весь моток и исчез в кустах. Ирочка так и осталась сидеть с открытым ртом.

Меня настолько поглотила эта сцена, что другие разговоры за столом я слушала вполуха и, видимо, раза два проигнорировала обращенные ко мне реплики. Генрих извиняющимся тоном произнес:

— Дорога была очень тяжелая. Варвара, наверное, еще не вполне пришла в себя. Давайте выпьем по стаканчику, говорят, вино хорошо снимает усталость.

— У меня предложение получше, — сказал Мирон. — Не расписать ли нам под вино пульку? У нас девять игроков, как раз на три команды.

— А Ира с Таней не играют? Тогда, наверное, не стоит. А то им с Машенькой придется скучать.

— Ерунда, Анри, — решительно заявила Машенька. — У нас есть «монополия», да и дети давно просили в нее сыграть. Так что вы, бывшие светила мехмата, отправляйтесь играть в свой преф, а у нас найдутся занятия поинтереснее.

Однако Ирочку перспектива игры с дамами и детьми, видимо, ничуть не вдохновила. Она принялась отнекиваться, кокетливо ссылаясь на неумение.

— Но правила очень простые, — уговаривала ее Машенька. — Вот увидите, научитесь в два счета.

— Я бы тоже лучше сыграл в «монополию», — сказал Славка-Ярослав. — Втроем играть неинтересно — прикуп «в физиономию» швырнуть некому. А без меня игроков как раз восемь. На две полноценные «пули».

Кинули жребий, кому с кем играть. Мы с Марком, естественно, угодили в одну компанию с Нинкой и Мироном.

— Только, чур, играем на какой-нибудь интерес, — потребовал Мирон. — А то знаю я вас, авантюристов! Постоянно будете падать на хулиганские мизера.

— Какой же интерес ты предлагаешь? — осведомился Прошка. — У нас ведь тут не все бизнесмены.

Год назад Мирон и Славки основали компьютерную фирму, и дела у них, по слухам, шли неплохо.

— Ну, скажем, проигравшие завтра устраивают пикник с шашлыком. Как вам такие ставки, господа голодранцы?

— Договорились, — весело согласился Генрих. — Только готовить будем вместе. А то здешние дрова ни один топор не берет.

— Заметано!

Последующие два часа стали для нас с Марком настоящей пыткой. Мы изо всех сил старались держаться миролюбиво и спокойно. Наша светская беседа протекала примерно таким образом:

Нинка: Пас. Какая у тебя симпатичная маечка, Варвара!

Маечке этой шел третий год, она вылиняла, выгорела и совершенно потеряла форму.

Я: Второй пас. Да, это один из самых элегантных моих туалетов.

Мирон: А я возьму на раз. Та-ак! Семь вторых. Ты замуж еще не вышла, Варвара?

Я: Нет, Миронушка. Все ищу такого завидного жениха, как ты.

Нинка: Пас. Таких больше не делают.

Я: Вист. Значит, не судьба.

Мирон (Марку): А ты чем занимаешься? Все торчишь в своем институте?

Марк: Да.

Мирон: И не надоело? Занялся бы лучше настоящим делом.

Я: А что ты именуешь настоящим делом?

Мирон: Ну уж во всяком случае, не просиживание штанов в забытой богом лаборатории.

Марк: Вот как? По-твоему, просиживать штаны в каком-нибудь денежном местечке более стоящее занятие?

И так далее и тому подобное. Нам с Марком приходилось взвешивать каждое слово. От постоянного напряжения я взмокла. К тому же мы с Марком начали проигрывать.

Спору нет, в преферанс Мирон играл великолепно. Он просчитывал все вероятности, анализировал ходы и уже ко второму ходу знал карты противников. К тому же у него было превосходное чутье, так что, по справедливости, он и должен был выиграть. Но по той же справедливости проиграть должна была Нинка. Она играла совсем слабо, сколько карт какой масти вышло, не помнила и постоянно допускала ошибки. Она бы и проиграла, если бы Мирон практически в открытую ей не подыгрывал. На ее ошибку он отвечал еще более грубой ошибкой, и в результате ей удавалось сыграть свою игру даже тогда, когда она безнадежно «сидела».

Но указывать на это Мирону — значило нарываться на верный скандал, которого мы всеми силами стремились избежать. И ради Генриха, и ради Машеньки, и из-за присутствия посторонних людей. Поэтому мы лишь скрежетали зубами и продолжали играть. Мирон же с каждым кругом все больше веселел.

— Игрочишки! — промурлыкал он, подсчитывая наш проигрыш. — Лучше бы в «монопольку» с детишками сразились, чем с такими асами за стол садиться.

Я едва не задохнулась от ярости, но нашла в себе силы молча встать и уйти в палатку.

— Так шашлык и вино за вами! — крикнул мне вдогонку Мирон.

Во второй четверке проиграли Генрих с Владиком. Но там игра доставила удовольствие всем участникам — и выигравшим, и проигравшим. Они шутили, вспоминали старые добрые времена и так беззаботно хохотали, что я могла только порадоваться за них и по-хорошему им позавидовать.

Потом гости собрались уходить, Генрих пошел их проводить, Прошка остался в лагере, а все остальные полезли купаться. Мы с Машенькой заплыли подальше, чтобы обменяться впечатлениями о новых знакомых, благо Прошка не видел.

— Эта Ирина похожа на куклу Барби, — высказала свое мнение Машенька.

— И мозгов у нее, по-моему, не больше, — радостно подхватила я. — Ты заметила, как она Лешу охмуряла?

— Еще бы! Такая сцена! — Машенька рассмеялась. — На тебя тоже стоило посмотреть. Ты с таким живейшим удовольствием пожирала их глазами, что я едва удерживалась от смеха.

— Как же ты ее вынесла в таких дозах?

— Ну, лишившись мужской аудитории, она сделалась удивительно несловоохотливой. Славка в счет не идет, он все-таки муж. Так что в беседе она участия почти не принимала.

— А как тебе Татьяна? Правда, хороша?

— Удивительно хороша! — согласилась Машенька. — И беседовать с ней — одно удовольствие. Только, знаешь, она показалась мне несчастной. У нее такие печальные глаза.

— Что ты, Машенька! Я с ней, конечно, и парой слов не перекинулась, но, по-моему, у нее все в порядке. Во всяком случае, чувство юмора есть, готова на что хочешь спорить.

— Да не буду я с тобой спорить. Я вообще не о том говорю. С чувством юмора у нее все в порядке, тут ты совершенно права. Но она сильный человек. Такие сохраняют присутствие духа и даже чувство юмора в любых обстоятельствах. Понимаешь, у меня такое ощущение, будто ее грызет какая-то очень неприятная мысль, а она просто не подает виду.

— Будем надеяться, что ты ошиблась. Мне кажется, она не заслуживает неприятностей. Слушай, давай к берегу, а то за нами сейчас спасательную экспедицию снарядят.

Некоторое время мы плыли молча. Потом Машенька осторожно спросила:

— Как тебе удалось не поругаться сегодня с Мироном?

— А разве было очень заметно, что мне хочется поругаться?

— Еще бы! Я весь вечер просидела как на иголках. Слушай, помирились бы вы с ним. Мирон, конечно, не без недостатков, но в принципе парень неплохой. И чего вы с ним сцепились как кошка с собакой? Слышала я все эти леденящие душу истории вашей юности. Но он же тогда был мальчишкой. Мало ли чего в таком возрасте не выкинешь по глупости! Ты и сама наверняка обходилась с ним не слишком по-доброму. Самое время положить конец этой глупой распре.

— Ты такая добрая, Машенька!

Она засмеялась.

— Ты мне зубы не заговаривай! Лучше дай обещание, что постараешься больше на Мирона не злиться.

— Да я и так стараюсь. Вон, сегодня чуть не лопнула от своих стараний.

— Варька, пойми, годы идут, друзья уходят. Сколько ваших ребят разъехалось, кто в Америку, кто в Европу! Надо пытаться сохранить то, что осталось. Не разжигай ты в себе обиду. Хотя бы ради Анри. Знаешь, как ему тяжело?

— Генриху? Да он, по-моему, и не замечает ничего.

— Послушай, может быть, муж у меня и рассеянный, но никак не глупый. А вашей с Мироном «нежной любви» может не заметить только слепоглухонемой идиот. От вас просто искры сыплются. Нет, Анри только делает вид, что ничего не замечает. Надеется, что так быстрее все уладится. Только вы не торопитесь…

— Ладно, Машенька, я попробую. Но учти, если меня хватит кондрашка, виновата будешь ты.

Глава 6

Следующий день начался с небольшой разминки. Утром мы с Лешей, припомнив вчерашнюю неблагодарность товарищей по лагерю, решили за водой не ходить. Вволю наплававшись, мы вернулись на стоянку и с интересом стали ждать, как развернутся события.

Когда последний бездельник наконец вылез из палатки и отправился совершать утреннее омовение, Машенька с Генрихом захлопотали у очага, вознамерившись приготовить завтрак.

— А что, за водой еще никто не ходил? — встревоженно спросила Машенька, разглядывая канистру, на дне которой плескались жалкие остатки жизнетворной влаги.

Мы с Лешей сделали вид, что вопрос не имеет к нам никакого отношения, и продолжали увлеченно обсуждать различия в грамматике русского и церковнославянского языков.

— Что же делать? На кашу тут еще, может быть, хватит, но на чай точно ничего не останется.

— Надо срочно отправить кого-нибудь в пансионат, — с готовностью подсказала я.

— Давайте я схожу, — предложил Генрих безо всякого энтузиазма.

— Мы с тобой и с Марком идем сегодня за мясом и вином, — напомнила я ему.

— Так, может, сейчас сходить? Заодно и воды принесем.

— Не выйдет. Пьянка назначена на вечер. В такую жару мясо за день протухнет.

— А как же быть с водой?

— А чего тут сложного? — удивился Марк. — Пускай Прошка с Лешей идут.

— Я?! — взвизгнул Прошка. — Опять?

— Вчера, между прочим, воду принесли мы с Лешей.

— Ну и что? Кто нас сюда притащил? Я, например, на такой отдых не подписывался. Топать по этим чертовым камням, да еще по жаре, десять километров!

— Тебе полезно, — нравоучительно заметил Марк, — жирок растрясешь.

— Вот сам и растрясай, а у меня найдутся занятия поприятнее. Я сюда отдыхать ехал. — С этими словами Прошка демонстративно разлегся на надувном матрасе, заложил ногу за ногу, а руки сложил на кругленьком брюшке.

— Это что, бунт? — осведомилась я ледяным тоном.

— Да. Бунт!

— Повесить мерзавца на нок-рее! — кровожадно рявкнул Генрих.

— Это будет затруднительно, — возразил чуждый романтике Леша. — Лучше не давать ему воды.

— Мы так и так не сможем ее ему давать. Воды-то нет, — напомнила Машенька.

Марк одним стремительным движением выдернул из-под Прошки матрас и, подняв за шкирку, поставил на ноги. Прошка к этой процедуре отнесся на удивление спокойно. Он не вырывался, не возмущался, но на физиономии его ясно читалось, что насилием от него ничего не добьются.

— Давайте, давайте. Бейте меня, пинайте. Потакайте своим кровожадным инстинктам. Чего еще от вас ждать!

— Последний раз спрашиваю: пойдешь за водой? — грозно спросил Марк.

— Нет! — твердо ответил Прошка.

Положение, как всегда, спасла Машенька.

— Значит, с Лешей пойду я.

— Нет-нет! — испугался Генрих. — Лучше я. Марк с Варькой могут принести вино и мясо без меня. Это же не тяжело, от силы килограммов десять. Зачем же втроем идти?

— Анри, ты и без того каждый день туда мотаешься. И вряд ли тебе это нравится больше, чем Прошке.

— У тебя совесть есть? — поинтересовался у Прошки Марк.

И Прошка дрогнул.

— Ладно, так уж и быть. Но завтра и послезавтра даже не просите!

За завтраком Эрих с Алькой раскапризничались и стали жаловаться на животы. Машенька измерила им температуру и озабоченно нахмурилась.

— Тридцать семь и пять. Прямо не знаю, как быть.

— Слушай, ведь Славкина Татьяна — детский врач, — вспомнила я. — Вечером придет, и попроси ее посмотреть на детей.

— Это идея. Только я, пожалуй, не буду ждать до вечера. Мало ли что? Лучше сама схожу с ними в пансионат.

— По жаре? С температурой? По-моему, не слишком удачная мысль.

— Ничего, мы потихоньку. Зато, если, не дай бог, что-то серьезное, там и оборудование есть, и врачи, и лекарства.

Хныкающих близнецов отмыли, переодели во все чистое и повели на осмотр. Генрих, естественно, отправился сопровождать семейство.

Через час мы с Марком двинулись за покупками. Вино на рынке нашли без проблем, а вот мяса у продавцов не оказалось.

— Кто ж сюда мясо повезет? — удивился абориген, к которому мы обратились с вопросом. — Тут же полный пансион, с питанием. Завтрак, обед и ужин, все как положено.

— А овощи тогда почему возят?

— То ж витамины. Они никогда не помешают. Можно на пляж с собой брать или там салатик лишний перед сном скушать. Опять же перед отъездом отдыхающие домой себе накупают. А мясо — куда его?

Мы почесали в затылке и решили попытать счастья в пансионатской столовой.

— Мяса нема, деточки, — сказала нам добродушная толстая повариха. — Если хотите, могу продать курей. Только они непотрошеные.

Делать нечего, пришлось брать непотрошеных «курей».

— Как ты думаешь, Мирон курами удовлетворится? — спросила я Марка, когда сделка была совершена.

Марк мрачно покачал головой.

— Не знаю. Но я не собираюсь ради его прекрасных глаз тащиться в Алушту. Если полезет в бутылку, дадим ему денег, пусть сам мясо добывает.

— Боюсь, что полезет. А я Машеньке обещала его не обижать. Кстати, надо узнать, как там дела у Эриха с Алькой. Ты возвращайся, отнеси кур, а я попробую их разыскать.

Лавируя между шеренгами курортников, спешивших с пляжа в столовую, я пыталась угадать местонахождение медпункта. Первая попытка окончилась неудачей. Унылое трехэтажное здание, куда я мысленно поместила пансионатских больных, оказалось административным корпусом. Не полагаясь больше на интуицию, я решила навести справки у седоусого служителя, присевшего отдохнуть на скамейку. Выслушав мой вопрос, почтенный старец неспешно затянулся папиросой, снял форменную фуражку, провел рукой по желтоватым от никотина редким прядям волос и ткнул пальцем в сторону симпатичного двухэтажного особнячка. Поблагодарив старичка, я с некоторым сомнением двинулась в указанном направлении. И действительно, под кремовым портиком красовалась табличка: «Лечебный корпус».

В дверях медпункта я столкнулась с Машенькой.

— Варька, как хорошо, что я тебя встретила! А то уже хотела передать новости через Славок. Слушай, оказывается, здесь бывший соученик Татьяны врачом работает. Она нас сразу к нему и отвела. Он думает, что ничего страшного у Эриха с Алькой нет, просто акклиматизация так проходит, но на всякий случай предложил сделать анализы и денек-другой подержать детей в изоляторе. Но они подняли рев, так он и мне предложил с ними остаться. Наверное, ради Татьяны старался. Видела бы ты, какими глазами он на нее смотрит!

— А Генрих где?

— Сидит в палате, троглодитам книжку читает. Я его попозже к вам отправлю, ладно?

— А сама-то придешь?

— Да какое там! Они меня ни за что не отпустят.

— Обидно получилось.

— Да ну, пустяки. Не в последний же раз собираемся. Послушай, я тут столкнулась с Ирочкой. За ней такой шлейф поклонников следовал! Она так и светилась от счастья.

— Бедный Славка! Интересно, как он к этому относится?

— Не знаю, но, по-моему, не обращает внимания. Знаешь, мужья разные бывают. Одни за кинжал хватаются, если жене кто-нибудь пальто подаст из вежливости, а другие, наоборот, гордятся, если жена пользуется успехом. Думаю, Славка понимал, на ком женится. Она ведь актриса. Ей, наверное, без поклонников и жизнь не в радость.

— Да уж, похоже на то. Ну ладно, мне, пожалуй, пора. Выздоравливайте поскорее.

— Постараемся.

Вскоре после моего возвращения в лагерь явились Славки и Мирон — для оказания помощи в заготовке дров. Узнав о курах, Мирон скривился:

— По-моему, вчера мы договаривались о мясе.

— Да, но о чьем именно мясе, никто не уточнял, — огрызнулась я.

— Речь шла о шашлыке.

— Из кур шашлык ничуть не хуже. И вообще тут тебе не Москва, и Смоленского гастронома поблизости случайно не обнаружилось.

— Да ладно, хватит вам препираться, — вмешался Славка-Владислав. — Я тоже вчера проиграл и тоже не смог купить мяса. Что ж теперь, вешаться, что ли?

— Вот уж не знаю, — буркнул Мирон.

По какой-то причине он пребывал в скверном расположении духа. А когда Мирон не в духе, остальным обычно очень скоро тоже становится не до веселья. В тот день он превзошел сам себя, умело нагнетая нервозность замечаниями типа:

— Что ты делаешь, болван! У тебя откуда руки растут?

— Леша, у вас в семье не было случаев слабоумия?

— Что ты машешь топором, словно барышня веером? Ручки боишься натрудить?

Я ожесточенно потрошила кур и гадала, когда же у моих друзей лопнет терпение. Чего мне стоило не вскочить и не надавать Мирону по физиономии, передать невозможно. Но я твердо помнила о данном вчера Машеньке слове и крепилась, как могла, отыгрываясь на бедных курах.

Первым, как ни странно, не выдержал Леша:

— Ты что это раскомандовался? Тут тебе не казарма.

Видимо, Мирон никак не ожидал отпора от Леши, потому что на некоторое время примолк. Но надолго его не хватило. Дурное настроение требовало выхода.

— Что ты принес? У тебя с головой не все в порядке? Эта деревяшка вся в смоле. От ваших кур одни угольки останутся.

— Какая муха тебя укусила, Мирон? — выразил недоумение Прошка. — Полено как полено, тут все деревья смолистые. Мы же не на огне кур жарить будем, а на углях.

— Муха, наверное, вас всех покусала. Цеце называется. Бродите тут, как сомнамбулы! Такими темпами мы до ночи дрова собирать будем.

— А почему бы тебе не заткнуться, Мирон? — вежливо предложил один из Славок. — По-моему, дело пошло бы куда быстрее. Ты всех только заводишь своими придирками, а это отнюдь не ускоряет процесс.

Но Мирон просьбе не внял. Он продолжал подбадривать товарищей остроумными замечаниями, и к тому времени, как они закончили, все были злы как черти.

Может, всей этой истории и не произошло бы, если бы с нами был Генрих. Но его, к несчастью, не было.

Мы разожгли огонь в очаге и стали ждать углей. Предварительно выпотрошенных, вымытых, наперченных и посоленных кур нанизали на свежеоструганные ореховые прутья. Пока сидели и ждали, Мирон, видно, сообразил, что еще не успел излить свою сердечность на меня, и затеял со мной светский разговор:

— Отчего у тебя такой хмурый вид, Варвара? И молчалива ты сегодня на редкость. Уж не заболела ли ты? Выглядишь неважно.

— Откуда столько заботы, Мирон? Уверяю тебя, помирать я пока не собираюсь. Так что прибереги свою скорбную мину для более приличествующего случая.

Мирон печально покачал головой и поцокал языком:

— Н-да. Характер у тебя с годами не меняется. А жаль. Стать бы тебе чуток помягче, поженственнее, глядишь, и не куковала бы в девицах.

— Да не переживай ты так за меня, а то прямо смотреть больно. Мало ли у кого что в жизни не сложилось? Некоторые вон наукой грезили с детства, о Нобелевке подумывали, а в результате ограничились нивой коммерции. И ничего, вполне счастливы. Удары судьбы надо переносить достойно.

Мирон напрягся. Дело в том, что в бизнес он ударился не от большого желания. Просто, проведя три года в аспирантуре и еще два — около нее, он не сумел произвести на свет жизнеспособной работы, которая принесла бы ему желанный диплом кандидата наук. Каждый раз, узнавая о защите кого-нибудь из сокурсников, Мирон буквально исходил желчью, доказывая, что тот в науке полное ничтожество.

— Ну, женщине-то наука ни к чему. У нее другое биологическое предназначение. Ей нужен дом, муж, дети…

Это был удар уже по моему больному месту. Меня с детства бесят разговоры о женском предназначении. Как будто женщина — безмозглая самка, которая не может сама определить себе цель и вынуждена следовать животному инстинкту! Мирон знал, куда бить. Он не раз видел, до какого неистовства доводили меня подобные разговоры.

— Дом — это безусловно, — согласилась я. — Дети — может быть, если есть такая потребность. А вот муж — это вряд ли. Муж — это дань изжившей себя традиции, которая умирает на глазах. На Западе это давно уже поняли. Там женщины отнюдь не стремятся к браку. Зачем ломать себе жизнь и карьеру, зачем отказываться от любимых увлечений ради никчемного существа, которое даже не сумеет оценить твою жертву? Ведь каждый мужик искренне верит, что просто-таки осчастливил свою избранницу, предоставив ей возможность стирать свои носки и гладить брюки.

Надо сказать, моя блестящая импровизация в этой чисто мужской аудитории успеха почему-то не имела. Даже Марк, наверное, впервые в жизни не поспешил встать на мою сторону в споре с Мироном. Только Леша слушал меня с доброжелательным интересом, правда, интерес этот, по-видимому, носил чисто академический характер. Мирон же, не скрывая торжества по поводу удачной провокации, гнул свое:

— Да какое удовольствие женщина может получать от жизни, если рядом нет мужчины? Чем будет заниматься, если не гладить, не стирать, не растить детей? В науке, в искусстве, в бизнесе и в политике дамочки — абсолютный ноль, как бы ни пытались они доказать обратное. Скольких женщин-ученых, композиторов, художников и политиков ты можешь назвать? Раз, два и обчелся. И это вполне закономерно. Природа отвела женщине другую роль.

— Во-первых, не природа отвела, а общество, насквозь пропитанное мужским шовинизмом. Если бы девочек не воспитывали с пеленок в духе вековых традиций, то и ученых, и художников, и композиторов среди женщин было бы гораздо больше. И — кто знает? — может, в мире стало бы существенно меньше крови, насилия и подлости. А во-вторых, кто сказал, что мужчины не должно быть рядом? Совсем наоборот! Мужчины, безусловно, привносят в жизнь определенную приятность.

— Тогда против чего ты выступаешь? — недоумевал Мирон. — Против штампа в паспорте, что ли? Если мужчина должен быть рядом, назовем его мужем, и дело с концом.

— Я выступаю против роли, которую мужчина играет в жизни женщины. От мужчин надо получать удовольствие. И все. Как только мужчина становится головной болью, от него нужно избавляться. Образно говоря, надо снимать сливки и переходить к другому сосуду. Или порхать от цветка к цветку.

— Короче, ты предлагаешь использовать мужчин и выбрасывать их, как отслужившую свое тряпку? — спросил Мирон тоном, не предвещавшим ничего хорошего.

— Ну, примерно. Может быть, чуточку скорее, чем тряпку.

В воздухе запахло грозой.

— Вот как? — сказал Мирон очень тихо. — Значит, слухи, которые о тебе ходили на факультете, соответствуют истине? Ты и вправду перележала подо всем курсом?

Ребята, как по команде, вскочили.

«Боже, что я наделала! — пронеслось у меня в голове. — Сейчас ведь мордобой начнется».

— Нет, Миронушка, — заговорила я веско, молясь в душе, чтобы меня никто не перебил. — Насчет всего курса ты немного преувеличил. Кое-какие принципы у меня все же есть. Я никогда не сплю с женщинами, с друзьями и с теми, у кого воняют ноги.

— С-сука! — с чувством выплюнул Мирон и опрометью бросился вниз.

Глава 7

Наверное, с минуту мы молчали.

— Кажется, сабантуй придется отменить, — сказал, наконец, Леша.

— Да вы что?! — ужаснулся Прошка. — Сейчас придет Генрих с девочками. Его же удар хватит!

— Да, Генриху ни в коем случае нельзя рассказывать об этой истории. Я попробую догнать Мирона и привести его в чувство, — пообещал Ярослав и убежал.

— Доигралась, Варвара? — накинулся на меня Прошка. — Мирон, конечно, порядочная скотина, слов нет, но у тебя-то где мозги были? Видишь же, крутит человека, плюнула бы и ушла. Так нет, ей, видите ли, гордость не позволяет оставить за противником последнее слово! Ты хоть представляешь себе, что произойдет, если Генрих узнает? Он же исстрадается за вас и сляжет.

— Да ладно тебе, — покаянно сказала я. — Ну, виновата. Mea, как говорится, culpa. Черт меня за язык дернул! Но с другой стороны, я уже со вчерашнего дня хожу, стиснув зубы. Вон у Марка спроси, что нам довелось вынести.

Марка передернуло.

— Да уж! Я, честно говоря, поразился вчера твоей выдержке. Да и своей тоже. Но сегодня ты отыгралась с лихвой.

— Ну, с лихвой. Я не спорю. Понесло меня. Прикажешь теперь прощения у него просить?

— Прощения, разумеется, должен просить Мирон, — подал голос Славка. — Но боюсь, от него мы этого не дождемся. Поэтому давайте постараемся забыть этот эпизод, чтобы хоть остальным настроения не портить. Договорились?

— Мы-то постараемся, — ответил за всех Марк. — Только вот сомневаюсь насчет Мирона. Если он решит устроить демонстрацию, проку от наших стараний будет…

— Славка сумеет его уговорить. Ты-то, Варька, выдержишь его компанию один вечер?

— Выдержу. Умру, но выдержу. Я и так уже дров наломала — дальше некуда. Сегодня вечером я буду воплощенным самообладанием.

— Ну и отлично! — одобрил Владислав. — Может, сходим окунемся?

— Вы идите, а я здесь посижу. Мне надо настроиться на предстоящее испытание.

Прошка немного отстал от остальных.

— А откуда ты знаешь, что у Мирона проблемы с ногами? — спросил он меня, уже стоя на тропинке.

— Но как?! Как вы догадались, Холмс, что у шеф-повара этого ресторана черные кудри до плеч и привычка грызть ногти?

Прошка рассмеялся и помчался вниз.

Ребята вскоре вернулись, но без Славки. Раскаленных углей накопилось уже достаточно, и Марк с Прошкой взялись за кур.

— А Славка где? — спросила я у Леши, нервно кружившего по лагерю.

— Сказал, что пойдет к пансионату, поищет другого Славку и Мирона.

— А если они пошли в противоположную сторону?

— По-моему, на самом деле он хочет перехватить Генриха и компанию и потихоньку предупредить девочек о наших осложнениях.

— А зачем? — удивилась я.

— Ну, например, чтобы они не ляпнули чего-нибудь не к месту.

Я вдруг почувствовала, что не в силах смотреть в добрые глаза Генриха, и потихоньку улизнула наверх, в свое убежище.

Вскоре снизу послышались голоса. Генрих, Славка и дамы поднялись на плато. Несколько минут оживленно переговаривались о том о сем с Марком и Прошкой, потом Нинка поинтересовалась, где ее муж.

— Они со Славкой спустились к морю, — с деланной небрежностью ответил Прошка. — А вы разве их не встретили? Значит, эти бездельники решили пройтись, аппетит нагулять.

— Вот как? — сухо отозвалась Нинка, уловившая, по всей вероятности, фальшивые нотки в бодрой Прошкиной тираде. — Что ж, придется их отыскать и призвать к порядку.

После ее ухода Марк, Прошка, Ирочка и Татьяна поговорили еще немного, потом Ирочка жеманно пожаловалась:

— Ой, к вам так далеко добираться! Я страшно устала от этих камней и от жары. У нас есть еще несколько минут, пока готовится ужин? Может быть, искупаемся?

Татьяна поддержала ее предложение. Галантный Генрих, который только что выражал желание помочь Марку и Прошке с готовкой, предложил себя в сопровождающие. Когда дамы начали спускаться по тропинке, я услышала с берега голос Славки-Ярослава:

— Успокойся, Мирон. Что ты снова себя заводишь? Мы же договорились…

Злобный голос Мирона заглушил остаток фразы:

— Да что эта шлюха себе позволяет!

— Какие там страсти кипят! — обрадованно вскричала Ирочка.

— Тише! Девочки идут, — вполголоса проворчал Славка, очевидно обращаясь к Мирону.

— Чего вы там не поделили, забияки? — с напускной беззаботностью полюбопытствовал Генрих.

— Да ничего, мы уже разобрались, — поспешно ответил Ярослав. — А вы — купаться? Давайте поторапливайтесь, а то куры обуглятся.

— Мы быстренько, только окунемся — и назад, — пообещала Ирочка.

Славка с Мироном поднялись в лагерь. Ребята обменялись несколькими ничего не значащими фразами. Мирон в беседе участия не принимал и даже на прямо обращенный к нему вопрос одного из Славок ответить не соизволил. «Да, не похоже, что нам удастся утаить инцидент от Генриха, — тоскливо подумала я. — Одна надежда, что девицы помогут».

Вскоре с плато донесся голос Нинки:

— Где вы были, Мирон? Я вас повсюду искала.

Ее благоверный пробормотал в ответ что-то неразборчивое и явно не слишком любезное. Прошка поспешил вмешаться, попросив Нину помочь ему «сервировать» стол.

Минут через десять вернулись купальщики, и я поняла, что пора спускаться. Будь что будет!

Доживи я и до ста лет, едва ли мне когда-нибудь выпадет еще один такой тягостный и безрадостный вечер. Ни я, ни Мирон ни разу не раскрыли рта. Не знаю, из каких соображений молчал он, я же боялась, что любая моя фраза может подействовать на него, как красная тряпка на быка. Марк и Леша держались скованно, на вопросы отвечали односложно, в беседу не вступали. Славки честно старались поднять настроение за столом, но притворщики из них никудышные, и их героические усилия особым успехом не увенчались. Так что за всех отдувался Прошка. Стоило возникнуть малейшей заминке в разговоре, как он, опасаясь, что пауза может затянуться и всеобщее напряжение бросится Генриху в глаза, грудью бросался на амбразуру. Мало-помалу вино и Прошкино красноречие несколько разрядили атмосферу. Ирочка и Татьяна оживились и включились в общий разговор. Генрих, почуявший было неладное, заметно повеселел и, взяв шампур, заметил, обращаясь к Мирону:

— А зря, зря, батенька, вы курятиной-то брезгаете. Может, скоро в магазинах и ее не будет.

— Как? Почему? — испугался Прошка.

— А недавно в газете прописали: едет «мерседес» по шоссе, а по дороге курица бежит. Водитель понял, что не успеет притормозить, а она как припустит, только пыль столбом. Разобрал водителя азарт, нажал он на акселератор, помчался за несчастной птицей. Спидометр показывает сто, сто пятьдесят, двести километров в час — никакого толку, курица так и бежит впереди. Потом юркнула в какие-то ворота. Водитель «мерседеса» остановился, читает вывеску: «Птицеферма имени 20-летия Десятой пятилетки». Подошел он к воротам и спрашивает старичка сторожа: «Это ваша курица только что промчалась?» — «Знамо дело, чья ж еще?» — «М-да, такую и борзыми не затравишь». — «Дак новую породу у нас вывели, с ногами толстыми, чтоб американцев переплюнуть». — «Ну и как они на вкус — лучше американских?» — «Дак хто ж их знаить? Ведь не угонисся».

— Ладно, уговорил, — проворчал Мирон. — Раз уж последние из могикан…

Возможно, вечер и удалось бы спаcти, если бы не Нинка. Наверное, дурное настроение Мирона, сыгравшее роль запала в нашей последней ссоре, было вызвано более ранним семейным конфликтом. Во всяком случае, Нинка тоже вела себя странно. Она ни с того ни с сего вдруг начала цепляться к Ирочке с Татьяной, и после одной ее реплики, почти грубости, Татьяна замолчала и больше участия в беседе не принимала. Ирочка еще немного пощебетала, но в конце концов и до нее дошло, что ей попросту хамят. Она хотела было возмутиться, но, видно, Славка наступил ей под столом на ногу, потому что она вдруг умолкла на полуслове. Теперь уже никакие ухищрения не могли скрыть недостатка веселья в компании. Наше застолье стало поразительно напоминать поминки. Мирон молча наливался вином и мрачнел все больше, хотя, казалось бы, дальше некуда.

Взрыв произошел опять-таки по вине Нинки. В наступившей тишине вдруг громко и ясно прозвучал ее ядовитый вопрос:

— Мирон, ты не мог бы есть, не капая жиром на рубашку?

Мирон вскочил и без единого слова умчался прочь.

— Мирон! — позвала обескураженная Нинка.

— Да иди ты… — донеслось из темноты.

Все разом заговорили, пытаясь замять неприятную сцену. Теперь, когда монументальная фигура Мирона перестала подавлять присутствующих, говорить стало не в пример легче. Нас словно прорвало. Перебивая друг друга, мы начали нести всякую чушь и подняли невообразимый галдеж. Искусственное веселье забило ключом. Я сходила в палатку и принесла свечи. Генрих поставил на костре чай, Прошка исчез минут на двадцать и, порывшись в своих загашниках, вернулся с пакетом конфет, которые все общество приветствовало радостными воплями. Марк принес фонарики, и все по очереди потянулись в кусты отдать дань природе.

Мы вдруг как-то разом захмелели. Сковывавшее меня напряжение растаяло и сменилось бесшабашной удалью. Я громко смеялась, жестикулировала, как сумасшедшая, и все пыталась подбить собутыльников на какую-нибудь авантюрную выходку.

Наконец все утомились, и гости засобирались домой. Генрих, которого Машенька просила принести кое-какие детские вещи, решил проводить их до пансионата. Тут-то впервые и всплыл вопрос: «А куда же подевался Мирон?» Для очистки совести мы попробовали его дозваться, но ответа не получили.

— Наверное, он давно уже в пансионате, — предположил кто-то из Славок.

— Или сидит на берегу, — сказал Прошка. — В любом случае вы его встретите.

Мы распрощались, и гости с Генрихом ушли.

— Как ты думаешь, — спросила я Марка, — Генрих что-нибудь заподозрил?

— Не знаю. Он, конечно, не мог не почувствовать, что настроение у всех отвратительное, но чему он это приписал, трудно сказать. Тут Нинка нам на руку сыграла. После ее выходки Генрих почти наверняка решил, что она с Мироном в ссоре и этим объясняется его угрюмость.

— Да, логичное предположение. Может, кстати, так оно и было. Во всяком случае, сюда Мирон явился отнюдь не в радужном настроении.

— Я заметил.

Мы убрали со стола, перемыли посуду, посидели немного на берегу и разошлись по палаткам. Потом я проснулась из-за отсветов пламени, играющих на стенке палатки. Я вылезла наружу и увидела сидящего у огня Генриха. Лицо его было очень мрачным.

— Генрих, что стряслось? Что-нибудь с детьми?

— Нет, у них все в порядке. Мирон пропал. В пансионате его нет. Нина в панике.

— Ну, ты же знаешь Мирона. Он долго отходит. Наверное, ушел в другую сторону и сидит где-нибудь на берегу. Не беспокойся. Ночи теплые, что ему сделается?

— Он много выпил. И ушел без фонарика. Мог оступиться и что-нибудь себе сломать. Мог полезть купаться…

— Тогда вы нашли бы на берегу либо его, либо его одежду. Вы же ее не видели?

— Нет. Но он действительно мог пойти в другую сторону.

— Вот что: глупо сидеть тут и гадать, что могло случиться. Я разбужу Лешу, мы прогуляемся по берегу.

— Не надо никого будить. Я сам схожу.

— Ты за день уже нагулялся, хватит с тебя.

— Я не устал.

— Кому-нибудь другому это расскажи.

Из палатки выглянул Марк.

— Вы почему не спите?

— Мирон пропал. Раз уж ты все равно проснулся, может, поищем его на берегу?

— Отличная мысль! — раздался язвительный голос Прошки. — Мирон, Марк и Варвара встречаются в ночи! Я бы дорого дал, чтобы посмотреть на нежную встречу.

— Не ерничай. Лучше разбуди Лешу. Сам видишь, кроме вас, идти некому.

— Эх, всегда я! А ну поднимайся, бездельник!

Он не без труда растолкал Лешу, и они отправились на поиски.

Вернулись они уже под утро. Мирона нигде не было.

Как я ни старалась, заснуть мне больше не удалось. С рассветом я вылезла из спальника, запихнула в рюкзак канистру и уныло побрела в пансионат.

Уткнувшись взглядом в камни под ногами, я печально шагала по пустому пансионатскому пляжу и вдруг услышала чей-то окрик:

— Варвара!

Обернувшись, я увидела вылезающую из воды Машеньку.

— Решила искупаться, пока дети спят, а то потом ни за что от себя не отпустят, — пояснила она, заметив мой удивленный взгляд. — Мирон нашелся?

— Я тебя о том же хотела спросить. Он до сих пор не вернулся?

— Насколько я знаю, нет. Разве что ближе к утру… Ну признавайся, чем вы его так взбесили?

— Мы? Но почему именно мы? Он на Нинку обиделся.

— Нечего изображать тут святую невинность. Анри рассказал мне, что вы с Мироном весь вечер просидели нахохлившись, словно воробьи после драки. Нина отличилась потом. Так что давай кайся.

— Ну, было дело, поцапались мы. Но, Машенька, честное слово, он пришел уже злой как черт. Наверное, они с Нинкой поссорились.

— Не похоже. Я видела их незадолго до ухода Мирона. Ворковали, словно голубки, за ручки держались.

— Странно. Я была уверена, что семейный скандал имел место. Нинка тоже вчера ядом брызгала. Даже Ирочке с Татьяной досталось.

— Да, кстати, вчера, после твоего ухода, Ирочка зашла нас навестить. Я едва не расплакалась от умиления. Но, как выяснилось, совершенно напрасно. Она даже не поинтересовалась, как себя чувствуют дети. Прямо с порога начала щебетать о своих выдающихся сценических успехах и поклонниках, которые не дают ей прохода.

— С какой стати она вдруг решила излить тебе душу?

— Ну, такие дамочки не в силах обходиться без восторженной аудитории. Что толку в победах над мужчинами, если рядом нет женщины, которая сумела бы эти победы оценить и умереть от зависти?

— Но вашему с ней знакомству всего несколько часов от роду!

— Подумаешь, препятствие! Мне кажется, прежде она изводила своими откровениями Татьяну, но та вежливо послала ее куда подальше. Во всяком случае, отзывалась о ней Ирочка не самым лестным образом.

— Смотри-ка! А когда они к нам в первый день пришли, Ирочка ворковала с Татьяной, как с лучшей подругой. Когда же между ними кошка пробежала? Тоже вчера? Что-то уж больно урожайный на ссоры выдался денек. А ты не спросила Ирочку, что думает по поводу ее похождений Славка?

— Спросила. Ирочка утверждает, что успех у мужчин — оборотная сторона ее успеха на сценическом поприще. Издержки профессии, так сказать. И, по ее словам, Славка это понимает, «но все равно очень переживает». В этом месте она томно вздохнула, закатила глаза и пролепетала, что Ярослав ее убьет, если она когда-нибудь ему изменит.

— Сомневаюсь. Проще выставить за дверь.

— Мне тоже так кажется. Ну ладно, пойду к детям, а то, не дай бог, уже проснулись.

— Как они, кстати? Не лучше?

— Лучше. Если анализы будут нормальные, завтра вернемся в табор. Надеюсь, ты больше не собираешься скандалить с Мироном? Такие сцены не для детских ушей.

— Ладно, буду исчезать в часы его посещений. Счастливо!

Набрав воды, я вернулась в лагерь, выслушала гневный упрек Генриха по поводу тяжестей, которые позволяю себе таскать, и принялась готовить завтрак. Каша еще не доварилась, когда на нашу поляну ворвалась Нинка со Славками и Татьяной в кильватере. С первого взгляда на бывшую подругу я поняла, что Мирон еще не вернулся.

— Это все ты виновата! — злобно шипя, двинулась она на меня. Ее зеленые кошачьи глаза сверкали бешенством. — Ты всегда его травила, пользовалась тем, что Мирон с женщинами не связывается!

Генрих умоляюще простер к ней руки.

— Ниночка, не надо! Все мы понимаем, что ты места себе не находишь от беспокойства, но к чему ссориться? Мирон скоро найдется, вот увидишь. Присядь, сейчас чай будет готов.

Но ему тоже досталось под горячую руку:

— А ты, Генрих, рано или поздно не сможешь усидеть между двух стульев. Так что придется тебе выбирать между нами и этими… этими…

— Ниночка!

На шум из палаток вылезли сонные Марк и Прошка. Увидев Марка, Нинка окончательно осатанела:

— А! Это ты?! И как тебе спалось? Наверняка сладко, ведь по вашей милости Мирон всю ночь глаз не сомкнул. Ты доволен?

— Нинка, уймись! — не выдержала я. — Марк тут совершенно ни при чем. Он вчера с Мироном и парой слов не обмолвился. С чего ты вообще взяла, что мы имеем какое-то отношение к исчезновению твоего мужа? По-моему, он вчера убежал, обидевшись на тебя.

А вот этого говорить не следовало. Нинка сорвалась на крик:

— Вы! Вы его довели! На меня он никогда так не злится! Никогда! Что у вас тут вчера произошло? Что? Молчите? Я знаю, это ты, гадюка, опять какую-нибудь подлость устроила! Я тебя насквозь вижу!

Такого моя бывшая подруга до сих пор себе не позволяла. Не в силах выносить ее вопли я повернулась и полезла в гору. Я забиралась все выше и выше, подальше от Нинкиного голоса.

Не знаю, что вдруг толкнуло меня в спину и заставило обернуться. Я стояла на выступе, с которого открывался прекрасный вид на море и скалы внизу. Метрах в десяти над берегом, на огромной каменной глыбе лежало неподвижное тело с неестественно вывернутыми конечностями.

Глава 8

На сразу ослабевших ногах я кое-как доплелась до нашей стоянки. По счастью, первым, кому я попалась на глаза, был Прошка. Он тут же схватил меня за руку и потащил вниз, к морю. Меня начала бить крупная дрожь. Прошка прислонил меня, словно куклу, к скале, стащил с себя майку, намочил ее в море и приложил мне ко лбу.

— Расслабься. Дыши глубже. Не говори пока ничего, сначала постарайся успокоиться. Да молчи ты, кому говорю! Нам только твоей истерики не хватало для полного счастья!

Сверху шумным галопом сбежали Леша и Марк.

— Что случилось? — спросил Марк, тяжело дыша.

— Ми… Мирон! М-мертвый, — стуча зубами, выдавила я из себя.

Вид Прошкиной физиономии, приобретшей вдруг нежно-салатный оттенок, моментально привел меня в чувство. Я вскочила, усадила Прошку на свое место и приложила ему к голове его же майку.

— Расслабься. Дыши давай! Нам только твоего обморока не хватало!

— Сейчас по башке получишь, — слабым голосом пообещал Прошка.

— Нашли время комедию ломать! — отрезвил нас побледневший Марк. — Варька, ты способна объяснить все членораздельно? Где ты нашла Мирона?

— Там. — Я махнула рукой в сторону скал. — Увидела сверху. Наверное, он вчера с обрыва сорвался. Темно было, а он напился, да и от злости, наверное, не соображал ничего.

— И мы ничего не услышали? — недоверчиво спросил Марк.

— А ты помнишь, какой мы подняли гвалт? Такой, что и высадку турецкого десанта у себя под носом не услышали бы.

— Ладно, хватит болтать, — мрачно буркнул Леша. — Надо сообщить остальным.

Мы замолчали, потрясенные чудовищностью долга, который нам предстояло исполнить. Прошка обмяк и прикрыл глаза.

— Я не смогу, — простонал он.

— Если эту новость сообщим мы с Варькой, тут начнется такое… — хмуро заметил Марк. — Трупов не сосчитаем.

— Совсем ты математику забыл. Их никак не будет больше десяти, — успокоила я его.

— Леше с его солдафонской прямотой эту миссию тоже не стоит доверять, — приоткрыв один глаз, подал голос Прошка.

— Сейчас бы сюда Татьяну, — вздохнула я. — Надо ее как-нибудь вызвать. Она — человек посторонний, к тому же врач, хирург. Ее профессиональная подготовка наверняка включает и умение разговаривать с родственниками. Лучше ее никто не справится.

И тут, словно дар небес, ниспосланный в ответ на молитву, сверху спустилась Татьяна. Наверное, от нее тоже не ускользнуло странное состояние, в котором я спустилась с горы. Она вгляделась в наши лица и оценила обстановку.

— Что, скверные новости?

Все, как по команде, посмотрели на меня. Я молча кивнула.

— Мирон?..

Я опять кивнула.

— Что произошло? Где вы его обнаружили?

— Я увидела его сверху. Он… он там… на камнях.

— Может быть, он еще жив?

— Судя по позе — едва ли.

— Всякое бывает. Надо срочно его осмотреть.

— Да как туда доберешься? — Я мигом пришла в себя, представив, как мы с Прошкой горными козлами скачем вниз по скалам. А на этих скалах и горный козел ногу сломит. Я снова сникла.

— Придется что-нибудь придумать. У меня первый разряд по альпинизму. Веревка прочная найдется?

— Найдется. У меня целый моток капроновой, — ответила я.

— Тогда… Вот что. Сейчас мы вернемся в лагерь и предупредим остальных. Нина с утра не в себе, поэтому я на всякий случай захватила хорошее седативное. Заставлю ее проглотить лекарство, а потом кто-нибудь должен будет отвести ее в пансионат. Я напишу записку, в медпункте ей сделают укол. Кроме того, необходимо вызвать помощь. А мы тем временем попытаемся добраться до Мирона самостоятельно. Я обвяжусь веревкой, а вы меня спустите. Пошли!

Господи, что за женщина! Не представляю, что бы мы без нее делали.

Унылой вереницей мы поплелись за Татьяной.

— Нина, присядь, — ровно сказала она и мягко, но решительно усадила Нинку на ближайший камень. — Боюсь, у нас скверные новости. Мы нашли Мирона. Похоже, он вчера сорвался с обрыва.

В наступившей мертвой тишине я ясно слышала, как кровь стучит у меня в висках.

Истеричный крик разорвал тишину и вывел меня из оцепенения:

— Убийцы!

Татьяна не растерялась ни на мгновение. Она тут же отключила Нинку, надавив ей на сонную артерию, и наверняка спасла от инфаркта Генриха, попросив:

— Генрих, ты не мог бы мне помочь? Нужно влить в нее лекарство.

Генрих вышел из столбняка и подхватил бесчувственную Нинку. Татьяна взяла кружку с водой, которую протянул ей муж, накапала туда жидкости из аптечной склянки и ловко влила лекарство Нинке в рот. Нинка очнулась, вздрогнула, обвела всех безумным взглядом и попыталась вскочить, но Генрих удержал ее на месте.

— Тихо, Ниночка. Посиди немножко. Сейчас лекарство подействует.

Нинка громко разрыдалась.

— Генрих, Владик, Ярослав, отведите ее в пансионат, — распорядилась Татьяна. — Владик, разыщи Николая, расскажи ему о случившемся и передай записку. — Она быстро нацарапала что-то в блокноте, вырвала листок и передала Славке. — Узнайте в административном корпусе, к кому можно обратиться за помощью. Пусть пришлют скалолаза, санитаров с носилками и на всякий случай врача. Варвара, доставай свою веревку, и пойдем, покажешь место. Марк, Алексей, вы с нами, будете меня страховать.

Да, эта женщина была достойна восхищения! Все повиновались ей беспрекословно, без лишних слов, не задавая глупых вопросов.

Славки подняли рыдающую Нинку и, поддерживая ее с двух сторон, повели вниз. Генрих мрачно шагал впереди. Я отыскала веревку, помогла Татьяне соорудить двойную петлю и укрепить на поясе, предварительно обмотав веревку толстым слоем бинтов. Прошка, разумеется, вертелся рядом, так и норовя заехать мне в глаз локтем. Лишь кошмар происходящего не позволил мне отвесить ему затрещину.

Все вместе мы поднялись на выступ, с которого двадцать минут назад я сделала свое страшное открытие.

— Да, Варвара, похоже, ты права, — заключила Татьяна. — Вряд ли он еще жив. Спускаться будем вон от тех кустов. Скорее всего, оттуда Мирон и сорвался.

Мы снова спустились в лагерь и нашли нужные кусты. Действительно, в зарослях можжевельника обнаружилась довольно широкая брешь.

— Как же он отсюда свалился? — выразил общее недоумение Леша. — Для того чтобы пробраться сквозь эти кусты, нужно было как следует постараться. Он что, совсем ничего не соображал?

— Не исключено, — мрачно ответила я. — Ты же видел, в каком состоянии Мирон покинул общество. Его бы и Великая китайская стена не остановила, не то что какие-то жалкие кусты.

— Не такие уж и жалкие! — не согласился Леша. — Попробуй пролезь через такие заросли. Это же Prunus spinosa, а не московская сирень.

— К делу, — напомнила Татьяна. — Сколько метров в этом мотке? Пятьдесят? Тогда, наверное, хватит. Держите веревку. Если я дерну один раз — значит, стоп, если два раза — продолжаем спуск, три раза — тащите наверх. Ну, пошли.

Она решительно нырнула в Prunus spinosa и исчезла из виду. Леша с Марком принялись потихоньку стравливать веревку. Я немного постояла с ними, потом поднялась наверх, чтобы наблюдать за спуском. Прошка поплелся за мной. Глядя на сноровистые движения Татьяны, я поняла, что о ней можно не тревожиться. Держась обеими руками за веревку, она спускалась лицом к скале. Одной ногой Татьяна отталкивалась от скалы, второй нащупывала точку опоры. Она двигалась легко и уверенно, без малейшей суеты, которая обычно свидетельствует о страхе. Я перевела взгляд на распростертое внизу тело.

На меня снова накатила дурнота. Я села прямо на землю, подобрала под себя ноги и прикрыла глаза. «Как же его все-таки угораздило сверзнуться оттуда? — снова задала я себе тревожный вопрос. — Напился до чертиков? Не похоже. Он был сильно возбужден; в таком состоянии алкоголь почти не действует. К тому же вино молодое, легкое. Я сама немало выпила, но едва захмелела. Неужели у Мирона и в самом деле от злости рассудок помутился? Тогда, выходит, Нинка права и во всем виновата я. Веселенькая мысль, ничего не скажешь! Боже! Как я теперь Машеньке с Генрихом в глаза посмотрю. Я ведь клятвенно пообещала не задирать Мирона, и нб тебе! На следующий же день довела его до такого состояния, что он ласточкой нырнул в пропасть. Ай да Варвара! С такими способностями надо подаваться в киллеры. Перекинешься с человеком парой слов, и он тут же — башкой вниз, с высоты двенадцатого этажа. Никакая милиция с прокуратурой не придерется».

Я открыла глаза и посмотрела вниз. Татьяна склонилась над телом. Потом она выпрямилась и повернулась ко мне лицом. С высоты толком нельзя было ничего разобрать, но я сразу поняла, что чуда не произошло. Татьяна взялась за веревку и дернула три раза. Я встала и побрела к лагерю. Прошка сидел на камне, понуро свесив голову.

Леша с Марком сосредоточенно вытягивали веревку. Я подошла к ним.

— Ну как она там? — не поворачивая головы, спросил Марк.

— Нормально. Судя по всему, затея была напрасной.

— Ясно.

— Господи, ну почему они не поехали отдыхать куда-нибудь в другое место! Почему из всех пансионатов на Крымском побережье выбрали именно этот? Теперь я до конца жизни буду считать себя убийцей.

— Прекрати истерику! Во-первых, не одна ты вчера с Мироном поругалась, так что доля твоей вины неизвестна. Во-вторых, он сам нарывался. Ты точно так же могла взбеситься и понестись сломя голову к чертовой матери. В-третьих, нам не известно, что здесь на самом деле произошло. Может, он полез в кусты по нужде и спьяну не разобрал, куда идет.

— Ты видел когда-нибудь, чтобы кто-то ходил по нужде таким аллюром?

— Это смотря как припрет, — глубокомысленно заявил Леша. — При удачном стечении обстоятельств можно и мировой рекорд установить.

— В любом случае ты не желала Мирону смерти, — заключил Марк без особой, впрочем, убежденности.

— Нет, желала! Желала. Когда Генрих осчастливил нас известием о радостной встрече, я готова была весь пансионат взорвать, лишь бы никогда не видеть этой гнусной физиономии. Мы столько мечтали об этом отпуске, так нет, надо было Мирону сюда заявиться и все испортить!

— Да уж, — подал голос Леша. — Теперь мы вряд ли сможем наслаждаться отдыхом. Хотя от своего присутствия Мирон нас избавил.

Снова осознав весь ужас происходящего, все погрузились в мрачное молчание.

Татьяна выбралась из кустов и молча отвязала веревку. Все было ясно без слов. Приплелся Прошка, глянул на наши лица и тяжело вздохнул.

— Я там воды согрел. Может, чаю выпьем? А то мы и не завтракали сегодня.

— Да, чаю надо выпить, — поддержал его Леша. — К тому же почти не спали. У меня все перед глазами плывет.

— Мне что-то не хочется, — буркнула я.

— Надо, Варвара, — сказала Татьяна тоном, не терпящим возражений. — И необходимо хоть немного поесть. Считай это предписанием врача. Сегодня будет очень тяжелый день. Это ко всем относится.

Мы вернулись к столу. Прошка, двигаясь как сомнамбула, оделил всех кашей. Но мне кусок в горло не лез, да и остальным тоже. Пускай даже мы с Мироном враждовали, но как можно есть, когда он лежит там, рядом, под горой, мертвый? Даже Прошка проглотил не больше двух ложек. Правда, кан с чаем вычерпали до дна.

— А почему вы почти не спали? — поинтересовалась Татьяна.

— Мирона искали. Генрих вернулся и сообщил, что его нет в пансионате, — ответил Прошка.

— Да, у нас ночь тоже выдалась беспокойной. Нина извелась, и мы боялись оставить ее одну. Честно говоря, я не придала вчерашнему инциденту большого значения. Мирона я знала не очень хорошо, но мне казалось, что такой поступок — разозлиться и уйти на всю ночь — вполне в его духе. А выходит, права была Нина. Она сразу заподозрила худое.

— Таня, а ты не знаешь, вчера в первой половине дня у Мирона не было каких-нибудь неприятностей? — осторожно спросила я.

Татьяна взглянула на меня с любопытством.

— Не знаю. А почему ты спрашиваешь?

— Понимаешь, он пришел сюда, в лагерь, очень раздраженный, и мы с ним поцапались. Теперь мне кажется, что Нинка права — это я во всем виновата. Но если бы я узнала, что у Мирона была другая причина для злости, мне стало бы немного легче.

— Понимаю. — В ее глазах мелькнуло сочувствие. — Не переживай. Насколько я себе представляю, характер у Мирона был нелегкий. Наверное, если что-то его раздражало, поругаться с ним было легче легкого. И какая разница, чем было вызвано это раздражение? Не думай об этом.

— Ты, Варька, ненормальная! — вмешался Прошка, явно начавший приходить в себя. — Нашла чем башку себе забивать! Если Нинка заклеймила тебя убийцей, это еще не значит, что так оно и есть на самом деле. Она потому так и разъярилась, что у самой совесть нечиста.

— И даже если ты выяснишь истинную причину дурного настроения Мирона, она от этого не станет относиться к тебе лучше, — добавил Леша. — Может быть, только еще и других обвинит. Кстати, очень даже может оказаться, что Нинка и была всему первопричиной.

— То-то и оно, что нет, — угрюмо буркнула я. — Машенька видела Полторацких вдвоем незадолго перед тем, как Мирон отправился сюда. Они вели себя, словно разомлевшие от счастья молодожены.

— Ну и что с того? Они вполне могли поругаться в следующую же минуту, — возразил Прошка. — Машенька же не видела, как они расстались?

— Да какая разница?! — взорвался Марк. — Произошел несчастный случай. Какой смысл теперь выяснять, кто, с кем и почему поскандалил? Воскресить Мирона все равно нельзя, а посыпать голову пеплом или выискивать виноватого — глупость несусветная.

— Ладно, закрываем эту тему, — хмуро согласилась я. — Пойду-ка я посуду вымою.

Татьяна вызвалась мне помочь, и мы вместе спустились к морю.

— Расскажи, если хочешь, о вашей ссоре с Мироном, — предложила она. — Выговоришься, глядишь, и полегчает.

— Мне уже никогда не полегчает, — ответила я, ожесточенно надраивая котелок. Боже, я совсем забыла, что Генрих еще ничего не знает о моей выходке! Простит ли он меня когда-нибудь?

— Да что ты такого натворила?

Я пересказала Татьяне вчерашнюю сцену. Когда я закончила, она посмотрела на меня очень странно. Казалось, она не знает, плакать ей или смеяться.

— Да, история! — протянула Татьяна после продолжительной паузы. — Честно говоря, когда Владик рассказывал мне о твоих студенческих похождениях, в том числе и о вашей с Мироном войне, я думала, он привирает. Сгущает краски. А теперь вижу, что, пожалуй, он даже несколько затушевал твой колоритный образ. Ну ты даешь, Варвара!

— А что, — встревоженно спросила я, — это действительно так ужасно? Я произвожу впечатление базарной скандалистки?

— Ну, поскольку я немного знала Мирона, могу сказать, что ты производишь впечатление самоубийцы с мазохистским уклоном. По всем законам логики, сегодня утром с проломленным черепом должны были обнаружить тебя.

Глава 9

Мне показалось, что прошла целая вечность, прежде чем Славки снова появились на нашей поляне. Вслед за ними на гору влезли два хмурых бородача с носилками, загорелый мускулистый мужик в татуировках, худосочный парнишка с цыплячьей шеей, но в милицейской форме и, наконец, лысеющий толстяк с багровым лицом.

Толстяк, натужно сопя, промокнул платочком лысину и смачно выругался:

— Забрались, мать вашу… Ну, откуда ваш скалолаз свалился? Отсюда? Тут ничего не видать. Кто из вас обнаружил тело? Вы? Потом я сниму с вас показания. А сейчас — ведите.

Я повела толстяка, мальчишку в милицейской форме и татуированного здоровяка (потом выяснилось, что он и два бородача — работники спасательной станции при пансионате) на утес, откуда увидела Мирона. Здоровяк лишь мельком взглянул на тело, внимательнее оглядел обрыв и сразу же ушел обратно — готовить снаряжение для спуска. Худосочный юнец в мундире открыл планшетку, приготовил карандаш и вопросительно посмотрел на багроволицего толстяка.

Тот прокашлялся, отдышался и начал диктовать:

— Так, пиши, Сашок. Тело обнаружено на скальном выступе на высоте… какая там высота?.. десяти — пятнадцати метров над берегом, в положении «ничком», головой к юго-западу…

Я скромно отошла в сторонку, не желая привлекать внимания к своей персоне.

— Товарищ майор, — подал голос тощий Сашок, закончив писать, — а вам ничего не показалось странным? Я имею в виду, уж больно с неподходящего места он упал. И от тропинки далеко, и терновник там густой.

— Эх, Сашок, знаешь, откуда только эти чертовы туристы не сверзаются! Я десятый год здесь служу, так, поверишь ли, каждое лето по несколько гробов отправляю. То утопнут, то разобьются, то в пьяной драке ножика поймают… А эти хоть и голодранцы, а люди, видать, приличные. Ученые, мать их… Впрочем, теперь все голодранцы — ученые, врачи и даже генералы… Эх, к чему это я? Ах да! Такие в драку не лезут и ножиком пыряться не станут. Всякое бывает, конечно, но не похоже, что тут мокруха. Вишь, что свидетели говорят. Встретились друзья, посидели, выпили, потом мужик на благоверную свою осерчал и убег. Да и то сказать, с замечаниями своими полезла, нет чтоб помалкивать… Ясное дело, ему это не по нраву пришлось. Вот и попер он, на свою беду, куда ни попадя. Пьяный, а тут еще темнотища. Типичный несчастный случай.

Между тем татуированный подготовился и пришел к толстяку за указаниями.

— Ну чего там? Будем спускать?

— Давай, Петрович. Только сперва щелкни пару раз на пленку для протокола.

Татуированный кивнул и исчез среди можжевельника. Милиционеры двинулись следом. Я осталась наблюдать за операцией.

У спасателя, видимо, имелось специальное приспособление, позволявшее ему скользить по канату, а в случае нужды зависать на определенном месте. Татуированный, словно заправский циркач, съехал вниз с пятидесятиметровой высоты, повис над телом и начал совершать какие-то манипуляции. Я догадалась, что он отцепил от пояса фотоаппарат и теперь крутится на месте, снимая тело в разных ракурсах.

За моей спиной зашуршали камешки. Обернувшись, я увидела Прошку, Марка и Лешу.

— Вы со Славками говорили? Как там Нина? Отвели ее к врачу? И где Генрих? — накинулась я на друзей с вопросами.

— Нину уложили и вкололи снотворного, — сообщил Прошка. — А Генрих появится в лучшем случае завтра. Машенька, как узнала обо всем, решила немедленно идти с детьми на автобус и ехать в Симферополь. Мы с Генрихом уговаривали ее отложить отъезд до утра, чтобы не оказаться там на ночь глядя, но она и слышать ничего не желала. А ведь у них и вещи-то почти все здесь остались. Пришлось Генриху занять у Славок денег и поехать со своими. Он собирается посадить их на поезд и вернуться.

— Понятно… — Я вздохнула. — Ну надо же! С таким трудом удалось уговорить Машеньку ехать с нами, и — пожалуйста. Через два дня пришлось все бросить и спасаться бегством. — Я покачала головой. — Боюсь, в другой раз она с нами ни за что не поедет.

— Это уж точно, — уныло согласился Прошка. — И я не удивлюсь, если она не отпустит с нами Генриха.

— Счастье еще, что ни Машеньки, ни детей не было здесь, когда все это случилось, — угрюмо заметил Марк.

Я снова вздохнула и посмотрела вниз. Спасатель стоял уже на скале рядом с телом. Он аккуратно приподнял Мирона, поддел под него ремни, пристегнул к тросу позади себя и тихонько заскользил вниз, к берегу, где уже ждали бородачи с носилками. От этого жутковатого зрелища меня снова начала бить дрожь.

— Держись, Варька. — Прошка, который и сам выглядел неважно, крепко сжал мне локоть. — По крайней мере до приезда Генриха.

— Почему до приезда Генриха? — От удивления я перестала стучать зубами.

— Мне кажется, ему будет легче, если придется вокруг кого-то суетиться.

Бородачи подняли носилки и, войдя в воду и осторожно ступая по скользким камням, направились к спасательному катеру, который качался на волнах в трех метрах от берега.

Внизу на тропинке показались Славки.

— Идите, вас зовут показания давать!

Мы спустились в лагерь.

— Так, стало быть, это вы обнаружили тело? — подскочил ко мне толстяк. — Значит, с вас и начнем. — Он отвел меня в сторонку. — Документы при себе есть?

Я дернулась было в сторону палатки, но он меня остановил:

— Потом принесете. Фамилия? Имя? Отчество? Год рождения?

Тощий милиционер открыл планшетку и приготовился записывать.

— Клюева Варвара Андреевна. Шестьдесят четвертый.

— Значит, как я понял, Варвара Андреевна, в последний раз все вы видели погибшего вчера вечером. Вы это подтверждаете?

— Подтверждаю.

— А в какое время, не помните?

— Нет. Темно уже было.

— Расскажите подробнее, при каких обстоятельствах вы расстались с э-э… Мироном Полторацким.

— Мы сидели вот за этим столом. Нина, жена Мирона, сделала ему какое-то замечание. Мирон обиделся и убежал.

— Он что-нибудь сказал?

— Нет. Только когда Нина его окликнула, буркнул что-то неразборчивое. Не слишком дружелюбно.

— И никто за ним не пошел?

— Нет. Мы подумали, что он остынет и сам вернется.

— Вы не слышали никакого шума? Крика? Звука падения?

— Нет. У нас здесь было довольно шумно.

— Ясно. Он был пьян?

— Точно не скажу. Вполне возможно. Выпил он порядочно.

— Так. Когда же вы его хватились?

— Ребята — те, что остановились в пансионате, — собрались уходить. Мы стали звать Мирона, но он не откликнулся. Тогда мы решили, что он вернулся в пансионат один. Потом Генрих Луц — это наш товарищ, он ходил провожать ребят — сообщил нам, что в пансионате Мирона не оказалось. Двое из нас попытались поискать его на берегу, но безуспешно.

— При каких обстоятельствах вы обнаружили тело?

— Утром я поднялась на гору, обернулась и увидела его.

— С какой целью вы полезли в гору?

Я лихорадочно соображала, что же ответить. Не рассказывать же о сцене, которую устроила Нинка!

— По необходимости, — ответила я после короткой заминки.

Толстяк и доходяга в форме посмотрели на меня с внезапно вспыхнувшим интересом. Потом толстяк, видно, приписал мое замешательство стыдливости и уточнил:

— Это по нужде, что ль?

Я не стала его разубеждать. В конце концов, слово «нужда» вполне приемлемый синоним слова «необходимость».

— Прочитайте и распишитесь, — сурово сказал мне тощий Сашок и сунул под нос бумагу с авторучкой.

Я послушно расписалась и встала.

— Сходите принесите документы и позовите сюда следующего. Только не из тех, которые в пансионате живут. Их я опрошу на месте.

Я передала ребятам распоряжение товарища майора и полезла в рюкзак за паспортом. Паспорта не было. Я вывалила вещи из рюкзака, перетряхнула весь свой скарб, потом выкинула из палатки и обшарила углы. Паспорт пропал. Я покрылась холодным потом. Заметив мои манипуляции, подошел Марк:

— В чем дело? Опять что-то потеряла?

— Паспорта нет.

— Вот ворона! — Марк опустился на корточки и вместе со мной повторно перебрал мои пожитки. — Когда ты его в последний раз видела?

— На границе.

— И куда ты его запихнула?

— Не помню. По идее, должна была сунуть в карман рюкзака.

— Давай сюда рюкзак.

Он осмотрел рюкзак, вывернул все карманы, даже зачем-то прощупал швы, но, естественно, паспорта не нашел. Мы уставились друг на друга в полной растерянности.

Тем временем Леша закончил беседу с милиционерами и присоединился к нам.

— Что у вас случилось? — спросил он, окинув взглядом живописный бардак возле моей палатки.

— Паспорт пропал.

— А где он у тебя лежал?

— В рюкзаке. Дамской сумочки я с собой почему-то не захватила.

— А что еще у тебя лежало в рюкзаке? Не считая этих шмоток?

— Ничего. Канистра.

— А продукты?

— Ах да! Крупы, сахар и тушенка. Но не могла же я запихнуть паспорт в пакет с крупой!

— Ты так думаешь? — скептически спросил Марк. — Я бы на твоем месте не был так уверен. Куда ты положила продукты? В общую кучу?

— Кажется, да.

Мы бросились к соседней палатке, в которой обитали Леша и Прошка. Она была самой просторной, поэтому накануне все продукты сложили туда. Вывалив все из сумок прямо на пол палатки, мы лихорадочно перебрали пакеты с крупой, банки с тушенкой, пачки с чаем, сахаром и солью. Паспорта не было. Отчаявшись, я стала рассматривать пакеты с крупой на просвет, а Леша даже вскрыл несколько непрозрачных кульков. Марк бросил на нас выразительный взгляд и вылез из палатки. Мы с Лешей продолжали ворошить пакеты. За этим занятием и застал нас освободившийся Прошка. Не знаю, о чем он подумал, когда увидел нас, истерично роющихся в груде сваленных как попало продуктов.

— Как вы себя чувствуете? — осторожно осведомился он.

Мы, как по команде, подняли головы.

— Что?

— Вы помните, какой сегодня день? А число?

Мы встревоженно переглянулись.

— Ну хотя бы год помните? — умоляюще произнес Прошка.

— Ты чего это? — подозрительно спросил Леша.

Прошка испуганно попятился.

«Все, приплыли, — пронеслось у меня в голове. — Один спекся».

— Прошенька, успокойся, — ласково попросила я, выбираясь из палатки. — Может, тебе полежать немного, отдохнуть? Или покушать?

Такое предложение из моих уст, вероятно, окончательно убедило Прошку, что дело плохо. Он рванулся было к Марку, но того уже взяли в оборот представители власти. Тогда Прошка резвой рысью совершил круг по поляне и ринулся в заросли ежевики. Меня охватила паника. Я окликнула Лешу, и мы осторожно двинулись в ту же сторону. Где-то в гуще колючих кустов раздался жалобный крик. Я знаками показала Леше, что надо обойти заросли с другой стороны. Следовало схватить несчастного, пока он не успел натворить ничего худого. Леша, поняв мой замысел, двинулся в обход. Прошка заметил его маневр и резво выпрыгнул из кустов. В это время к палатке подошли представители закона и Марк.

— Что у вас происходит? — поинтересовался толстяк майор.

Мы с Лешей молчали, не сводя тревожных взглядов с Прошки. Прошка тоже молчал, затравленно поглядывая на нас. Я обернулась. Представители закона демонстрировали полное непонимание ситуации. Глаза Марка подозрительно блестели.

— Сколько вас можно ждать? — неожиданно рассвирепел майор. — Вы что думаете, у меня других дел нет?!

— Извините. — Я на секунду забыла о Прошке. — У меня паспорт куда-то подевался. Никак не можем найти.

Прошкино лицо внезапно просветлело.

— Что ж ты раньше не сказала?! Твой паспорт у меня. Ты после таможенников вышла из вагона, а паспорт на столе остался. Я его и прибрал. Думал потом отдать, но забыл.

Меня охватило невыразимое облегчение — не столько из-за нашедшегося паспорта, сколько от мысли, что не придется сдавать Прошку в ближайший психушник. Прошка, все еще настороженно поглядывая на нас с Лешей, обогнул всю компанию и скрылся в своей палатке. Через несколько секунд он протянул мне паспорт. Одарив его выразительным взглядом, я передала паспорт майору. Марк покрутил пальцем у виска.

Записав наши паспортные данные, милиционеры объявили, что уходят. Славки и Татьяна, все это время сидевшие в сторонке, тоже засобирались.

— Вы властям про утренний скандал рассказали? — спросила я, когда мы остались одни.

— А зачем? — удивился Леша. — Они же не спрашивали.

— Меня спрашивали, почему я утром на гору полезла.

— И ты сказала?! — ужаснулся Прошка.

Марк закатил глаза.

— Нет, а теперь сомневаюсь, правильно ли поступила. Если Нинка очнется в том же настроении, в каком приходила, она им все выложит, да еще от себя чего-нибудь добавит. Тогда мое молчание будет выглядеть более чем подозрительно. У этого толстяка наверняка появятся новые вопросы. Пока что он уверен, что нас с Мироном связывала нежная дружба. Настолько уверен, что даже не спросил, а в каких, собственно, отношениях мы находились с покойным. Вас, часом, не спрашивал?

— Нет. — Марк устало покачал головой. — Да и зачем ему это? Понятно же, что произошел несчастный случай.

— Ну не скажи! — не согласилась я. — Нам, может, и понятно, поскольку мы все давно друг друга знаем и любое другое предположение выглядит собачьей чушью. А сыщик, он по природе своей обязан подозревать худшее. Вот увидишь, если Нинка разоткровенничается, — а я не вижу причин, почему она должна молчать, — нам всем предстоят веселенькие деньки.

— Ерунда, — сказал Леша. — Ну, допустим, допросят нас повторно и выяснят, что не все питали к Мирону дружеские чувства. Дальше-то что?

— Не знаю, — ответила я. — Мне как-то до сих пор не приходилось общаться с милиционерами, подозревающими меня в убийстве. Могу предположить только, что вряд ли они небрежно махнут ручкой и скажут: «А, ладно, чего девушку допросами мучить? Пускай живет себе спокойно».

— Что ты все каркаешь, Варька? — рассердился Прошка. — Тебе что, мало неприятностей? Ну с какой стати Нинке рассказывать о сегодняшнем скандале? Роль в нем она играла отнюдь не благовидную. Зачем ей выставлять себя в невыгодном свете? А что до ваших отношений с Мироном, то и дураку ясно: не было у тебя серьезной причины желать его смерти. Неприязнь — еще не повод для убийства.

— Ты так думаешь? А вот Татьяна убеждена в обратном. Она выразила удивление по поводу того, что не меня нашли сегодня утром с проломленным черепом.

— Ты сейчас действительно до проломленного черепа договоришься, — пообещал Прошка. — Кончай дурака валять.

— Ладно, не буду. Только попомните мои слова: Нинка еще устроит нам веселую жизнь.

Глава 10

Когда солнце заметно скатилось к западу, мы отправились в пансионат навестить Нину. Сначала предполагалось, что кто-нибудь останется в лагере следить за вещами, но потом эта мысль показалась нам чересчур прагматичной. Ну можно ли думать о каком-то дурацком скарбе, если сталкиваешься со смертью, причем со смертью знакомого, однокашника? Плюнув на возможные последствия, мы двинулись в пансионат в полном составе, правда, деньги и документы все-таки прихватили с собой.

Только на месте мы сообразили, что не знаем, где, собственно, Нинку искать. Славки сообщили только, что ей вкололи снотворное и она уснула. Но где? У себя в номере? Выяснилось, что никто не помнит, в каком номере они с Мироном поселились. Я предложила зайти к Славкам, но оказалось, что и это невозможно. Из всей нашей компании к Славкам заглядывал только Генрих, а он отправился провожать Машеньку с детьми. Мы в растерянности топтались перед входом в жилой корпус, и тут, на наше счастье, нас заметила Ирочка.

— Эй! — крикнула она, высовываясь из окна. — Мне спуститься или вы подниметесь?

— Мы поднимемся, — ответила я за всех. — Номер какой?

— Триста третий.

Ирочка встретила нас на пороге комнаты. Выглядела она чрезвычайно возбужденной. Ее большие фиалковые глаза сделались круглыми, словно детские стеклянные шарики, личико побледнело и даже немного осунулось.

— Боже, какой кошмар! — затараторила она, не успели мы войти в номер. — Кто бы мог подумать, что все так кончится! И зачем только мы сюда приехали? Ума не приложу, что теперь делать. Ярослав ходит сам не свой. Под глазами синяки, лицо серое. Владик тоже не лучше. На меня, наверное, вообще смотреть страшно. Да и Танюша чуть ли не в старуху превратилась. Отпуск называется! А Ниночка! Бедная Ниночка, что теперь с ней будет?

Ирочка замолчала, набирая воздуху для следующей тирады. Я поспешно вклинилась в паузу:

— Мы собирались ее навестить, только вот не знаем, в каком она живет номере.

— В соседнем, в триста пятом, только Ниночки там нет. Она в медпункте, в изоляторе лежит. Коленька, Танюшин знакомый, — очень интересный молодой человек — сказал, что не стоит сейчас оставлять ее без присмотра. Я уже заглядывала туда, но Ниночка еще спала. Хотя, может, уже и проснулась. Как хорошо, что вы заглянули, а то меня все бросили. Ярослав и Владик, как вернулись от вас, тут же занялись разными глупыми бумажками — не Ниночке же формальностями заниматься, — а теперь пытаются дозвониться родственникам Мирона. Танюша все у Николая торчит. И что она там делает, ума не приложу.

— Пожалуй, нам стоит туда заглянуть, — быстро сказал Марк, явно уставший от этого нескончаемого словесного потока.

— Ой, подождите, я с вами! — Ирочка схватила расческу и бросилась в смежную комнату, к зеркалу.

— Вы идите, — шепнула я ребятам, видя, как вытянулись их физиономии. — Я попозже подойду.

Они посмотрели на меня с благодарностью и стремительно ретировались. Ирочка долго прихорашивалась, а когда, наконец, вернулась и застала меня одну, не сумела скрыть разочарования.

— Ой, все уже ушли?

— Ну, не совсем все, — утешила ее я. — Мы вдруг подумали, что являться в медпункт такой толпой как-то неловко. Нина, наверное, очень неважно себя чувствует, столько посетителей разом ей не вынести. Может быть, мы с тобой пока погуляем, а к ней заглянем попозже?

Ирочку мое предложение ничуть не обрадовало, но разумных контрдоводов у нее не нашлось, и мы отправились на прогулку.

— Значит, ты говоришь, Татьяна выглядит изможденной? — спросила я, чтобы как-то поддержать разговор, поскольку словоохотливость моей спутницы неожиданно сошла на нет. — Почему-то мне трудно это себе представить. Она сегодня так замечательно держалась! Хотя, конечно, досталось ей здорово. Собственно, она приняла на себя основную тяжесть. Без нее мы, наверное, до сих пор пребывали бы в прострации. Удивительная женщина.

Ирочка поджала губы.

— Ну, уж не знаю, что в ней такого удивительного. Я замечательно отношусь к Танюше, но уж очень она бесчувственная. И лицемерная. Сначала держалась со мной по-дружески, особенно в присутствии Ярослава и Владика, а вчера, когда они отправились к вам на гору, ни с того ни с сего нагрубила мне. Я начала рассказывать ей один случай из своей жизни, а она оборвала меня прямо на полуслове: «Извини, Ира, но мне это неинтересно», прямо так вот и заявила. Господи, да с чего она так нос задирает! Приехала из какого-то задрипанного городишки, а корчит из себя великосветскую даму.

— А я думала, вы подруги.

— Подруги? Мы и виделись-то с ней до этой поездки от силы раз пять-шесть. Владик ее только полгода назад привез из какого-то Мичуринска. Не понимаю, чего он в ней нашел.

— По-моему, она настоящая красавица.

— Ну, это дело вкуса. На мой взгляд, чересчур черна. Брови, глаза — словно у татарки. Да и волосы темноваты. — Тут Ирочкин взгляд упал на мою смоляную шевелюру, и она несколько смутилась. — Нет, бывают, конечно, симпатичные брюнетки, но недаром же эталоном красоты всегда считались блондинки.

— Да, мужчины чаще всего отдают предпочтение блондинкам, — согласилась я, чтобы рассеять ее смущение.

— Вот и я говорю! — обрадовалась Ирочка. — Наверное, это неспроста. И потом, в женщине же не только внешность важна. А что у этой Татьяны, кроме гонора?

— Машенька — это жена Генриха, помнишь? — так вот она считает, что у Татьяны есть какая-то печальная тайна. Машеньке показалось, что у нее очень грустные глаза.

— Что-то я не заметила, хотя причин для грусти у Татьяны больше чем достаточно. Ты знаешь, что Владик у нее второй муж? Так вот, первый был каким-то психом и покончил с собой. Представляешь, какой кошмар? А ей хоть бы что!

— Господи! — Потрясенная Ирочкиной новостью, я даже остановилась. — Она тебе сама рассказала?

На этот раз смущение Ирочки было настолько явным, что она, несмотря на весь свой профессиональный опыт, не сумела его скрыть. Заметив мою усмешку, она вспыхнула и заговорила довольно злобно:

— Ну да, я подслушала, а что тут такого? Ярослав мне никогда ничего не рассказывает. Другие жены всегда все знают про друзей мужа, а из моего слова не вытянешь. Я расспрашиваю и прямо, и намеками, а он только отмахивается.

— А ты уверена, что все поняла правильно? Я имею в виду Татьяну.

— Ну знаешь! Что же я, по-твоему, все нафантазировала? — враждебно уставилась на меня Ирочка.

— Нет-нет, это я от растерянности, — поспешила я успокоить собеседницу и тут же сменила тему:

— А с Ниной и Мироном ты давно знакома?

— Да нет, около года… Правильно, Ниночку я впервые увидела на нашей свадьбе, а Мирона месяцем раньше. Но общались мы редко. Раз в месяц, наверное, собирались, да и то иногда без меня. У меня ведь часто то спектакль внеплановый, то гастроли. Такая работа тяжелая, прямо сил нет. Главреж никак в покое меня не оставит. То одну роль подсунет, то другую… А когда идут гастроли — вообще хоть караул кричи!

— Да, не позавидуешь тебе. Значит, у вас с Ниной и Татьяной знакомство практически шапочное? — поторопилась я перевести разговор в прежнее русло.

— Ну, можно и так сказать. Мужья у нас, конечно, часто общались, но в основном на работе. А семьями мы собираемся от случая к случаю. Потому они и задумали эту совместную поездку к морю. Боже, чего нам стоило устроить, чтобы отпуск у всех в одно время получился! Татьяна за свой счет ушла, я главрежа еле уломала, а Ярослав, Владик и Мирон вообще все правила нарушили. Представляешь, сразу два директора и один замдиректора фирмы в отпуск ушли! И вот чем все это кончилось! — Ирочка всхлипнула. — Знала бы, ни за что бы не поехала!

— Знал бы прикуп, жил бы в Сочи, — глубокомысленно изрекла я.

— Чего? — не поняла Ирочка.

Я не ответила, потому что заметила впереди Славок. Ирочка была права: оба они выглядели ужасно, словно после тяжелой болезни. Наверное, впервые в жизни я усомнилась, так ли уж плох был Мирон. Кто я, собственно, такая, чтобы его судить?

— Привет! — сказала я, когда мы подошли ближе. Славки нервно дернулись, потом узнали нас, и лица их немного прояснились. — Вы дозвонились?

Они только молча кивнули в ответ. Я поняла, что лучше о звонке не расспрашивать, и сказала:

— Ребята пошли навестить Нину. Мне, наверное, тоже пора. Ира, ты со мной?

— Знаешь, ты, наверное, права. Не стоит Ниночку утомлять. Лучше я схожу в другой раз.

— А как мне найти ее комнату в медпункте, не подскажешь?

— От холла направо. Предпоследняя дверь по правую сторону.

Я кивнула и побрела к лечебному корпусу. В самом здании было пустынно. Я не встретила ни одного человека, пока разыскивала нужную дверь. За дверью скрывался небольшой чистенький бокс с традиционной никелированной кроватью и тумбочкой. За тумбочкой стоял пустой стул. На кровати, лицом к окну, лежала неподвижная фигура. Больше в палате никого не было.

Я тихонько приблизилась к кровати и, наклонившись, убедилась, что передо мной Нина и она, видимо, спит, поскольку глаза у нее закрыты. Немного постояв у изголовья, я на цыпочках вернулась к двери. В коридоре по-прежнему было пусто.

Выйдя из здания, я направилась к пляжу, решив, что ребята, скорее всего, там. Как выяснилось, ошиблась я всего на две трети. Солнце уже село за скалы, и людей на берегу было немного. В самом дальнем конце пляжа одиноко сидел Марк. Больше, как ни старалась, никого из наших я не обнаружила.

— А где остальные? — спросила я, подойдя к Марку.

— Угадай, — буркнул он, не оборачиваясь.

— В столовой?

— Почти угадала. В столовой Прошка, а Леша разыскал перед автобусной стоянкой фанерную карту Крыма, нашел с десяток неточностей и пришел в страшное возбуждение. Стоит там и сверяет фанеру со своей картой.

— И давно они ушли?

— С полчаса, наверное. Прошка наведался в изолятор, выяснил, что Нина еще спит, и отправился навестить пищеблок. Леша покрутился у медпункта и тоже исчез. Я случайно его потом заметил.

— А откуда у него карта?

Марк покосился на меня и скептически хмыкнул:

— Ну и вопросы у тебя, Варвара! Ты что, не заметила, что Леша с ней последние три месяца не расстается? Разве мог он оставить эту драгоценность дома?

Я вздохнула и опустилась на гальку.

— Как ты избавилась от Ирочки? — спросил Марк, покосившись в мою сторону.

— Мы Славок встретили. Она предпочла их общество. На Славках действительно лица нет. Наверное, Мирон все-таки был неплохим парнем.

Марк покачал головой.

— О вкусах, как известно, не спорят, но представь себе на минутку, что ничего не произошло. Согласилась бы ты поменяться с Ниной местами?

— Ну это уж чересчур! Что за нелепая фантазия! — Я содрогнулась. — Не уверена, что и на своем-то месте смогла бы долго его выдерживать. А ведь у меня всегда была возможность повернуться и уйти. Да, все-таки не понимаю я Нинку. Зачем она за Мирона вышла? Помнишь, ей ведь довольно долго нравился Славка — который Владик. Жаль, что он не ответил ей взаимностью. По крайней мере, у меня бы осталась подруга. Хотя справедливости ради надо признать, вкус у него оказался отменным. Жену себе выбрал — на заглядение.

— Да, кстати, — Марк решительно вскочил, — почему бы нам ее не поискать? О чем эта белобрысая сорока трещала? Если я правильно понял, Татьяна в медпункте. Ты ее не встретила?

— Нет. Я только к Нине заглянула и сразу ушла. В палате никого не было. В этом лечебном корпусе вообще на удивление пусто. Ни тебе страждущих толп, ни эскулапов. И где там искать Татьяну, не представляю. Не ломиться же во все двери подряд.

— Ладно, все равно нужно извлечь Прошку из столовой.

Леша сидел на лавке у входа в лечебный корпус. В стороне мы заметили Прошку, который что-то втолковывал тетке с огромной корзиной. Увидев нас с Марком, он торопливо запихнул за пазуху внушительный сверток и с независимым видом зашагал к нам. Леша изучал потрепанную, истершуюся на сгибах карту и не обратил на нас ни малейшего внимания. Я пристроилась рядом.

— Тебе еще не прискучило это занятие? — ворчливо поинтересовалась я, возвращая Лешу к действительности. — Марк говорит, ты этой бумажонкой по ночам вместо простынки укрываешься. Вон, уже дыры в ней протер!

Леша посмотрел на меня с укоризной. Тем временем Марк угрюмо наблюдал за приближением Прошки.

— Что там у тебя? — инквизиторским тоном поинтересовался он.

— Где? — притворно удивился Прошка, озираясь по сторонам.

— За пазухой.

— Ничего.

— Ничего? А как ты успел за каких-то полчаса отрастить такое брюхо? От тебя, разумеется, всего можно ожидать, но я никогда не слышал, чтобы ожирение развивалось такими темпами. Так что там?

Мы с Лешей переглянулись. Видимо, Прошка купил у тетки с корзиной что-то съестное. Марк всегда зорко следил за его аппетитом, Прошка же взвивался при малейшем намеке на свою прожорливость. Нервотрепка минувшей ночи и утреннее потрясение едва ли прибавили им терпимости. Взрыв казался неминуемым.

— Так. Сам покажешь или тебе помочь? — Марк принюхался. — Похоже, я знаю, что там у тебя. Сало!

— Всего-то крошечный кусочек! — Прошка предусмотрительно отошел от Марка подальше. — Мы с Лешей сами его съедим, в сторонке, вы с Варварой и не увидите ничего.

— Сало! — с отвращением повторил Марк, и физиономия его позеленела. — Справа от тебя урна. Избавься от этой дряни!

Леша протестующе фыркнул. Сало — давняя причина наших раздоров. Леша с Прошкой питали к этому продукту необъяснимую нежность, мы же с Марком его на дух не переносили.

— Еще чего! — возмутился Прошка. — Деньги уже заплачены. Зачем же добру пропадать? Погуляйте с Варварой немного, мы быстро управимся, минут за пять.

— Да у тебя уже щеки из-за спины видны! — рассвирепел Марк, но вдруг оборвал себя, махнул рукой и отошел в сторону.

Прошка плюхнулся на скамейку рядом с Лешей и достал сверток из-за пазухи. Мне в ноздри ударил крепкий чесночный дух. Поспешно покинув скамейку, я последовала за Марком. За спиной раздался шелест разворачиваемой бумаги.

Через десять минут мы с Марком вернулись. Время тянулось томительно медленно. Мы молча сидели на скамейке и уныло наблюдали за входом в лечебный корпус.

— Вы Татьяну не видели? — нарушила я затянувшееся молчание.

Леша с Прошкой успели только покачать головами, и в эту минуту Татьяна собственной персоной вышла из дверей медпункта.

«Телепатка она, что ли?» — мысленно подивилась я и помахала рукой, привлекая ее внимание.

Татьяна заметила нас и двинулась в нашу сторону. Я бы не сказала, что она, как утверждала Ирочка, превратилась в старуху, но сегодняшние переживания оставили на ее лице заметный след. Татьяна побледнела, под глазами залегли тени, очертания рта сделались жестче. Но все равно она была умопомрачительно хороша.

— Привет. Ну как вы? — Татьяна остановилась перед скамейкой, и ребята вежливо встали. — Держитесь?

— Вроде бы. А вот вы, по-моему, не очень, — сказала я. — Славки, похоже, совсем разбиты, да и у тебя вид измученный.

Татьяна устало провела рукой по лицу.

— Да, что-то мы расклеились. Владик сейчас в медпункте. Еле уломала его врачу показаться. К счастью, здесь работает мой старинный знакомый. Если бы не помощь Николая, пришлось бы совсем тяжко. По-моему, и Владику, и Ярославу не мешало бы чего-нибудь впрыснуть внутривенно для поддержания сердца.

— А Нина как? Она проснулась?

Татьяна покачала головой:

— Нет еще. Я заглянула к ней и тихонько окликнула, но она не отозвалась. Хотя пора бы ей уже проснуться.

— Может быть, она просто не хочет никого видеть?

— Возможно. Николай на всякий случай посоветовал мне сходить за невропатологом. Он тут в соседнем домике. Вы подождите еще немного, ладно? Сейчас я приведу доктора, он разбудит Нину, поговорит с ней и решит, что делать дальше. Может, он и запретит с ней разговаривать, но, по крайней мере, у нас будут какие-то известия.

Мы согласно покивали, и Татьяна ушла. Вскоре она вернулась с невысоким рыжим бодрячком, лицо которого светилось такой жизнерадостностью, что я серьезно усомнилась в целесообразности его беседы с женщиной, только что потерявшей мужа. Бодрячок галантно придержал перед Татьяной дверь, и они скрылись в здании медпункта.

Минут через десять дверь распахнулась, и на пороге медпункта возник свинцово-бледный Славка. Мы вскочили и бросились к нему. Он сделал нам навстречу несколько шагов и застыл.

— Нина умерла… — глухо пробормотал он.

И тут мои нервы не выдержали. Словно в далеком детстве, я бросилась на землю ничком и разрыдалась.

Глава 11

Кто-то поднял меня с асфальта, кто-то гладил по голове, кто-то бормотал бессмысленные успокоительные слова. Я ничего не соображала и воспринимала все как в тумане. Не помню, каким образом я очутилась в медпункте. Очнулась я уже в кабинете от резкой, почти враждебной реплики:

— Нет, вы не станете делать ей укол, доктор! И в изоляторе мы ее не оставим. Извините, но у вас тут в последнее время чересчур высокая смертность.

Несоответствие между знакомым, слегка петушиным голосом и совершенно чужими жесткими интонациями поразило меня настолько, что я окончательно пришла в себя. Сфокусировав взгляд, я обнаружила, что лежу на клеенчатой кушетке, а рядом по-бойцовому нахохлился Прошка, заслоняющий меня от молодого человека в белом халате. Лицо молодого человека выражало полную растерянность, постепенно вытесняемую обидой.

— На что вы намекаете? Я не позволю оскорблять себя подобным образом! По какой бы причине ни умерла ваша знакомая, я не имею к ее смерти ни малейшего отношения. Вероятно, у нее было слабое сердце, вот и не выдержало. В состав лекарства, которое я ей ввел, входил препарат для поддержания сердечной деятельности, но, наверное, этого оказалось недостаточно. Моей вины тут нет. Уверяю вас, я тщательнейшим образом прослушал пациентку, но никакой патологии не обнаружил. Бывает, и серьезное обследование не позволяет сразу дать заключение о болезни. У меня не было оснований принимать какие-либо экстренные меры. Так что ваши экивоки здесь абсолютно не уместны.

— Успокойся, Коля, — услышала я низкий голос Татьяны, стоявшей у меня в изголовье. — Никто не хотел тебя обидеть.

Взгляд молодого человека мгновенно смягчился.

— Да, конечно, я понимаю, вам сегодня здорово досталось. Извините меня. Но уверяю вас, это средство абсолютно безвредно.

— Нет! — категорично повторил Прошка. — Никаких уколов! Лучше накапайте ей валерьянки.

Мне надоело присутствовать при этом обмене любезностями в качестве неодушевленного предмета, и я решила подать голос:

— Спасибо, ничего не нужно. Мне уже лучше.

Прошка стремительно обернулся, и по его лицу я поняла, какое огромное облегчение он испытал.

— Варька, ты до стоянки дойти сможешь?

— Я категорически не рекомендую. Вы хоть понимаете, чем это грозит?

— За кого ты меня принимаешь? — сказала я Прошке, проигнорировав замечание встревоженного эскулапа. — За старую развалину?

— Вы не понимаете, — не сдавался Николай. — Не далее как сегодня утром вы испытали тяжелое потрясение, целый день находились в состоянии сильнейшего стресса, а только что перенесли еще один удар. Сейчас вам нужен полный покой, иначе я ни за что не ручаюсь. — Он снова перевел взгляд на Прошку:

— Вы отдаете себе отчет в том, что делаете? Если случится непоправимое, вина будет целиком лежать на вас.

— Не волнуйтесь, доктор. — Я решила разрядить атмосферу. — Этот субъект вот уже много лет пытается свести меня в могилу, но безрезультатно. От меня так просто не избавишься.

— Сейчас ты у меня договоришься! — немедленно среагировал Прошка.

— Ребята, сейчас не время дурачиться, — призвала нас к порядку Татьяна. — Варвара, тебе и впрямь не мешало бы отлежаться.

— Нет! — воскликнули мы с Прошкой в унисон.

— Ничего со мной не случится, — добавила я.

— Ну что ж… — Николай растерянно развел руками. — Боюсь, медицина в данном случае бессильна. Возьмите с собой нитроглицерин по крайней мере. А лучше одумайтесь, пока не поздно.

Но я уже слезла с кушетки и направилась к двери. Прошка последовал за мной.

— Нитроглицерин! — напомнила Татьяна, нагнала нас и подала мне упаковку с маленькими желеобразными шариками. — Если что, сунешь под язык две штуки. В гору не спешите. Сейчас вредна любая нагрузка на сердце.

— Ладно, спасибо вам. — Я взялась за ручку двери. — Извините, если что не так…

— Бред какой-то! — пробормотал на прощание Николай и помотал головой.

В коридоре, угрюмо подпирая стенку, ждали Леша с Марком и Владислав. Увидев меня, все трое немного приободрились.

— Ну, оклемалась немного? Идти сможешь? — спросил Леша. — Мы уж испугались, что тебя здесь оставят.

— И оставили бы, — заверил его Прошка. — Я как раз вовремя успел. Еще чуть-чуть, и Варьке вкололи бы ту же гадость, что и Нине.

Я поежилась. Славку с Марком передернуло. Напоминание о Нинке лишило нас всякого желания разговаривать. Мы четверо наскоро попрощались со Славкой и ушли.

Заснуть в ту ночь мне не удалось. Едва я закрывала глаза и начинала погружаться в дрему, сердце вдруг болезненно сжималось от какой-нибудь обрывочной мысли или воспоминания. Три года — три счастливых, безоблачных студенческих года — Нина была мне подругой. Ее смерть вдруг разом перечеркнула и наш болезненный разрыв, и последующее десятилетнее отчуждение. Наверное, только теперь я осознала, как много потеряла десять лет назад…

Я относилась к Нинке чуточку покровительственно, впрочем, как и она ко мне. Я подтрунивала над ее влюбчивостью, время от времени выливала на потерявшую голову подругу ушаты холодной воды, чтобы хоть немного ее отрезвить, а потом прилагала немалые усилия, стараясь рассеять ее уныние, вызванное очередным разочарованием. В свою очередь Нинка, словно снисходительная и любящая старшая сестра, пыталась привить мне вкус к разным пустячкам, занимающим не последнее место в жизни каждой уважающей себя женщины. Она учила меня укладывать волосы, ухаживать за кожей, пользоваться косметикой. Надо признать, ученицей я была на редкость нерадивой и бестолковой, но Нинка никогда не теряла ни надежды, ни терпения. Она придумывала для меня фасоны и шила платья, которые я от лени не удосуживалась носить, дарила мне по каждому поводу и без повода косметику, изящные безделушки, украшения, подсовывала журналы мод и всевозможные рецепты чудодейственных притираний.

До ее замужества наши отношения не омрачила ни единая тень. Слишком разные по характеру и темпераменту, мы не соперничали, не завидовали друг другу, ничего не пытались друг другу доказать. Вместе нам всегда было интересно и легко. Казалось бы, ничто не могло изменить сложившегося положения вещей…

Поначалу Нинкин роман с Мироном я восприняла как очередное скоротечное увлечение. Из-за личной неприязни к Мирону я даже не пыталась влиять на подругу — боялась обвинения в пристрастности. Да и зачем, если, по моим прикидкам, вся любовь должна была кончиться через месяц? Когда Нинка объявила мне о своем решении выйти замуж за моего заклятого врага, я решила, что это дурацкий розыгрыш. В тот день мы впервые крупно поссорились. Потом, конечно, помирились, попросили друг у друга прощения, но неприятный осадок остался. За первой ссорой последовала другая, потом еще и еще, и в конце концов я вынуждена была себе признаться, что нашей дружбе пришел конец.

И вот я лежала без сна в палатке, прокручивала в памяти далекие и недавние события и все больше проникалась горьким сознанием того, что теперь ничего нельзя ни вернуть, ни изменить. Нинка потеряна навсегда…

На другое утро лица Прошки, Марка и Леши яснее всяких слов сказали, что им тоже едва ли сладко спалось. Несмотря на тяжелый, суматошный год и хроническую усталость, до отпуска они, пожалуй, выглядели куда свежее. Проявив редкостное единодушие, мы решили в пансионат в этот день не ходить. По счастью, Леша успел вчера наполнить прихваченную с собой канистру до того, как нас оглушили известием о Нинке, так что вопрос о воде не стоял. Конечно, каждый из нас понимал, что в таких обстоятельствах бросать Славок на произвол судьбы, мягко говоря, не очень красиво, но, в конце концов, решили мы, вряд ли им станет легче, если на них свалятся еще четыре трупа.

Мы вяло приготовили завтрак, к которому никто, за исключением Прошки, практически не притронулся, немного посидели в молчании за столом и разбрелись по плато кто куда. Смотреть друг на друга, а тем более разговаривать, не хотелось.

Однако к обеду неведомая сила снова согнала всех под столовое дерево.

— Скоро Генрих приедет, — апатично заметил Прошка. — Надо бы чего-нибудь приготовить.

Никто даже не пошевелился.

— Сначала он заглянет в «Бирюзу», — высказался после продолжительной паузы Леша. — Вряд ли после этого ему захочется есть.

— По совести говоря, надо бы его встретить, — вздохнул Марк.

— А может, он сегодня не приедет? — высказала я робкую надежду. — Вдруг они не сумели купить билеты на поезд или Генрих сел в ялтинский троллейбус и забыл вылезти в Алуште? Или Машенька уговорила его поехать с ними?

— Это вряд ли, — возразил Леша. — Насчет троллейбуса и Ялты не знаю, а вот в Москву он не поедет точно. Не захочет нас бросить.

— Значит, выхода нет, — мрачно подытожил Прошка. — Нужно его встретить. Если уж у Варьки вчера нервы сдали, Генрих точно впадет в прострацию.

— Мои нервы не показатель, — заметила я и тяжело вздохнула. — Нинка все-таки когда-то была моей подругой. Генрих знал ее не так хорошо. Посему есть надежда, что он устоит на ногах. Но утверждать наверняка не берусь. Так что согласна, встретить его нужно.

— Тебе идти нельзя, — хмуро бросил Марк. — Противопоказано по состоянию здоровья.

Откровенно говоря, идти мне и самой не хотелось до смерти. Я чувствовала себя совершенно разбитой, головокружение, вызванное бессонницей, не проходило. Кроме того, я просто-напросто боялась объявить мягкому и ранимому Генриху еще одну страшную новость. Но перекладывать обязанности горевестника на плечи друзей — все-таки свинство. Кому сейчас легко? Посему я набрала в легкие побольше воздуху и приготовилась изобразить убедительное возмущение. Да так и застыла с открытым ртом…

По нашей поляне, чеканя шаг, топал вчерашний субтильный Сашок.

Наверное, даже призрак отца Гамлета не мог вызвать у бывших подданных столь сильного дурного предчувствия, какое охватило меня при появлении этого ходячего недоразумения в милицейской форме. Суровость, которую Сашок так старательно изображал накануне, уступила место явной неприязни и подозрительности.

— Граждане, мне приказано сопроводить вас в пансионат для дачи показаний, — объявил он, даже не подумав поздороваться.

Мы встревоженно переглянулись. Прошка открыл было рот, чтобы задать вопрос, но, видно, по выражению милиционерского лица догадался, что это будет бесполезной тратой слов.

Вероятно, Сашок получил указание внимательно слушать наши разговоры, потому что всю дорогу он в буквальном смысле дышал нам в затылок. В результате его усердия нам не удалось перемолвиться ни словом, а я никогда в жизни не испытывала более острой потребности обсудить происходящее.

"Зачем им понадобились новые показания? — гадала я. — Хотят что-то уточнить? Чепуха! В этом случае просьбу зайти к майору достаточно было передать через Славок, а не высылать за нами конвой. И этот тщедушный страж порядка не смотрел бы на нас волком. Стало быть, они обнаружили какое-то несоответствие в наших вчерашних показаниях. Но мы ведь говорили правду, одну только правду и ничего, кроме правды! Правда, не всю правду. Что же начальникам удалось выяснить? Может, Славки рассказали о моей ссоре с Мироном? Во-первых, это крайне маловероятно, во-вторых, тогда бы вызвали меня одну. И вообще, чтобы вытащить нас вот так стремительно, да еще сразу четверых, причина должна быть достаточно веской. И Сашок ни на шаг от нас не отходит. А бежать здесь некуда. Стало быть, со смертью Мирона что-то нечисто? Бред! Что там могло быть нечисто? Обнаружили что-то подозрительное во время вскрытия? Господи, что? Наркотик? Снотворное? Яд? Ты перегрелась, Варвара! Детективами обчиталась. Кому могло понадобиться убивать Мирона, да еще таким нелепым способом?

В чем же дело? Может, Нинка вчера в медпункте опять обзывала нас убийцами и после ее смерти Николай, как добропорядочный гражданин, поспешил доложить властям о ее последних словах?

Боже мой! Нинка!!! Николай вчера сказал, что у нее было слабое сердце. Но это вранье! Нинка занималась подводным плаванием и постоянно проверялась. У нее было отменное здоровье. Что же это значит?"

Возможный ответ настолько меня поразил, что я застыла на месте соляным столбом. Сашок тут же врезался мне в спину, споткнулся, и мы устроили кучу малу. Прошка насмерть перепугался, решив, что мрачные прогнозы, которыми вчера стращал его и меня Николай, сбылись и я тоже преставилась. Исключительно по его, Прошкиной, вине. С рыком «Варька!» он отшвырнул в сторону навалившегося на меня Сашкб и плюхнулся рядом. Я, стиснув зубы, молчала, поскольку здорово ушибла колено.

— Варька! — еще отчаяннее завопил Прошка.

— Чего орешь, кретин? — злобно прошипела я и встала на карачки.

Между тем оглушенный падением Сашок, вероятно, решил, что на него совершено нападение и преступники намереваются смыться. С похвальной доблестью он рыбкой нырнул вперед, и я снова распласталась на камнях.

Тут остолбеневшие было Леша и Марк опомнились и ринулись мне на помощь. Субтильного Сашкб во второй раз бросили на камни. Мне помогли наконец подняться на ноги. Пока я отряхивалась и разглядывала разбитое колено, Сашок немного пришел в себя и сообразил, что для замышляющих побег злоумышленников мы ведем себя несколько необычно. Вместо того чтобы припустить от него во всю прыть, мы стояли на месте и щедро осыпали друг друга ласковыми эпитетами: ворона, растяпа, даун несчастный, олух царя небесного и т. д. и т. п. Наше нетипичное поведение, видимо, убедило представителя власти, что совершенное на него нападение было непредумышленным, и он не стал заковывать нас в наручники.

В конце концов все немного поуспокоились и отправились дальше. Последнее потрясение нарушило ход моих мыслей, и я не сразу вспомнила о своей страшной догадке. Но через несколько десятков метров вся цепочка рассуждений всплыла в памяти.

«Так что же все это означает?» — мысленно повторила я последний вопрос.

А означать это могло только одно: Нинку не сердце подвело. Ее кто-то убил.

Глава 12

В пансионате хмурый Сашок указал на административный корпус. Мы вошли в здание, поднялись на второй этаж, миновали длинный коридор и попали в небольшой аппендикс с тремя дверями. Одна дверь, судя по буковкам WC, вела в туалет, на двух других никаких табличек не было. Сашок впустил нас в самую дальнюю. В комнате стояли дерматиновый диван, стол, канцелярский шкаф и пара стульев. Если не считать этих неодушевленных предметов, комната была пуста. Сашок жестом предложил нам сесть и подошел к другой двери, которая, по-видимому, вела в смежную комнату. Постучав, он толкнул дверь и сунул голову в образовавшуюся щель.

— Привел, товарищ майор. Прикажете запускать?

— Только по одному, — донесся до нас голос из-за двери. — Начнем с э-э… скажем, Прохорова Андрея Николаевича.

Прошка скрылся в соседней комнате, а бдительный Сашок прочно обосновался на стуле. Я, Марк и Леша расположились на диване. Присутствие милиционера лишало нас возможности обсудить то, что нас действительно волновало, а разговаривать на посторонние темы было бы нелепо. Поэтому мы просто молча ждали. Из-за двери доносилось невнятное «бу-бу-бу», и вскоре я начала клевать носом. Даже мысль о Нинкиной насильственной смерти не могла прогнать сонливость. За последние сутки мне в кровь поступило столько адреналина, что теперь даже известие о новой мировой войне не вызвало бы у меня ни малейшего волнения.

Я довольно долго просидела так в полудреме. Потом голос из селектора пригласил на беседу Лешу, затем настала очередь Марка. Никто из них обратно в комнату не вернулся. Это уже начинало становиться интересным. Если они — то есть милиция — продумали такой ход заранее, значит, им было важно, чтобы мы не могли не только договориться о показаниях и обменяться информацией, но и определить что-то по лицам тех, кто выходит с допроса.

Наверное, находись я в другом состоянии, мне стало бы зябко. В конце концов, я почти не спала вот уже больше двух суток, и быстро сообразить что-либо по ходу допроса наверняка была не способна. Мало ли чего можно наговорить, когда мозги не работают? Доказывай потом, что имела в виду совсем другое… Но как я уже говорила, за прошедшие сутки я так наволновалась, что теперь мне море было по колено.

— Клюева Варвара Андреевна, прошу вас, — раздался голос из динамика.

Я вошла в соседнюю комнату и с удивлением обнаружила перед собой не толстяка майора, а совершенно незнакомую мне личность. За столом напротив двери сидел человек лет тридцати пяти — сорока с типично шпионской внешностью. Он не был ни высоким, ни низеньким, ни толстым, ни худым, ни светлым, ни темным. Неопределенного цвета глаза, правильный овал лица, нос — ни длинный, ни короткий, ни курносый, ни горбатый. Короче говоря, у этого субъекта не было ни единой запоминающейся черты, ни одной особенности, которая обращала бы на себя внимание.

— Белов Константин Олегович, следователь Крымской прокуратуры, — представился он, привстав. — Присаживайтесь, Варвара Андреевна. Вы не возражаете, если я запишу нашу с вами беседу на магнитофон?

— Нисколько, — заявила я и непринужденно плюхнулась на стул.

Следователь включил магнитофон и вперил в меня орлиный взор. Игра в гляделки тянулась около минуты. Не знаю, рассчитывал ли он меня загипнотизировать так, что я бухнусь на колени и исповедаюсь во всех грехах или начну с перепугу закладывать друзей, но я просто ответила ему самым невинным взглядом, на какой была способна. Константин Олегович Белов тяжко вздохнул и приготовился к долгой изнурительной борьбе.

— Если я правильно понял, вы — москвичка, Варвара Андреевна? — начал он издалека.

— Вы поняли совершенно правильно.

— У меня тут не указано ваше семейное положение и место работы.

— А у меня нет ни того ни другого.

— Простите?

— Я нигде не работаю, и семьи у меня нет.

— Совсем нет? — неожиданно заинтересовался он. — А родители, братья, сестры?

— Родители есть и брат, но они живут в Америке.

— Давно?

«Интересно, чего он хочет добиться, задавая такие идиотские вопросы?» — подумала я, но любопытство следователя удовлетворила.

— Родители — два года, брат с женой — четыре.

— Простите, а на что же вы тогда живете? — совсем уж неофициально полюбопытствовал Константин Олегович.

— На случайные заработки.

— А кто вы по профессии?

— Механик.

В глазах следователя отразилось явное недоверие, но я не спешила с объяснениями. Нужно будет, сам спросит.

— Э-э… какого рода механик? — не сразу сформулировал он вопрос.

— Что вы имеете в виду?

Отвечать вопросом на вопрос, конечно, невежливо, но как тут было отвечать — женского?

Константин Олегович пришел в замешательство. На ничем не примечательном лице отразилась целая гамма чувств — от недоумения и раздражения до трогательной растерянности. Последнее выражение придало ему в моих глазах человечности, поэтому я смилостивилась:

— Гайки я не кручу, если вы это подразумевали. Я окончила отделение механики механико-математического факультета, и в моем дипломе записано: «Присвоить квалификацию механика».

— Ясно. — Следователь вздохнул с облегчением. — А зарабатываете репетиторством?

— Нет, программированием и рисованием. Делаю графику для компьютерных игрушек и рисую книжные обложки. Извините, Константин Олегович, но имеет ли все это отношение к делу? Если позволите, я тоже задам вам один вопрос: каким образом убили Нину Полторацкую?

Следователь выпрямился на стуле.

— А откуда вам известно, что ее убили? — спросил он, и в голосе его зазвучал металл.

— Ну, вряд ли вы решили прокатиться сюда из Симферополя, узнав о трагической, но естественной смерти незнакомой женщины. Даже если вы устроили себе маленькую командировку, чтобы искупаться в море, разумнее было бы выбрать покойника где-нибудь в Алуште, а не тащиться в такую даль.

— Н-да. — Константин Олегович провел рукой по волосам. — Но я ведь мог приехать из-за гибели Мирона Полторацкого. Почему вы назвали Нину?

— Вчера я слышала краем уха разговор местного майора с пареньком, который нас сегодня конвоировал. Майор уверенно определил гибель Мирона как типичный несчастный случай. Думаю, по такому поводу следователя республиканской прокуратуры вызывать не принято. Насколько мне известно, вчера, за исключением смерти Нины, не произошло ничего такого, что могло бы поколебать мнение майора. Стало быть, она умерла не своей смертью. Вот я и спрашиваю: как это произошло?

Белов посмотрел на меня с уважением.

— Логично мыслите, Варвара Андреевна. Вы правы. Нину Полторацкую закололи ножом.

— Я что, похожа на идиотку? — гневно поинтересовалась я.

— Н-нет. — Моя неожиданная вспышка явно напугала следователя. — Почему вы так думаете?

— Я так не думаю. Так думаете вы. Здешний врач обнаружил, что Нина мертва, почти у нас на глазах. Он не знал точно причину смерти, но высказал предположение, что у Нины было больное сердце. Конечно, я с ним незнакома и не могу судить о его профессиональной пригодности и умственных способностях, но, по-моему, не нужно иметь ни медицинского образования, ни особого ума, чтобы заметить в теле внезапно умершего человека дырку от ножа.

Следователь вздохнул:

— Такое тоже случается. Но вы опять-таки правы, Варвара Андреевна. Может, вы и о способе убийства догадались?

— Скорее всего, Нину отравили какой-то гадостью, которая не вызывает характерных симптомов. Других незаметных способов убийства мне что-то в голову не приходит.

— На этот раз — мимо. Полторацкую задушили подушкой. Во сне.

— А когда это выяснилось? Если на вскрытии, то зачем потребовалось столь спешно его проводить?

— Варвара Андреевна, вам не кажется, что мы с вами поменялись ролями? Вы задаете мне вопросы, уличаете во лжи — довольно грамотно, надо сказать… Ну хорошо, хорошо, — поспешно добавил Белов, заметив выражение ослиного упрямства на моей физиономии. («Фиг я буду с тобой разговаривать, раз ты такой несговорчивый», — думала я в эту секунду). — Я отвечу и на этот ваш вопрос. Надеюсь, вы будете со мной столь же откровенны. Вскрытие произвели так поспешно по настоянию Николая Куликова, врача, о котором вы упоминали. Насколько я понял, ваш друг Прохоров намекнул Куликову, что тот виновен в смерти Нины Полторацкой. Куликов поначалу разозлился, а потом задумался: что же в действительности случилось? Он осмотрел еще раз покойную, и у него возникли определенные подозрения. Тогда Куликов отправился к врачу спасательной станции и уговорил его сделать вскрытие. Я ответил на ваш вопрос? Можно теперь и мне кое о чем спросить?

Я милостиво кивнула.

— Какие отношения вас связывали с покойными Ниной и Мироном Полторацкими?

До меня вдруг дошло, почему Константин Олегович Белов приберег меня напоследок. Как пить дать он расспрашивал всех предыдущих свидетелей об отношениях в нашей компании. И наверняка мои друзья честно и откровенно отвечали на все его вопросы, кроме одного. А именно: о моих взаимоотношениях с Мироном.

Надо сказать, что с этого момента мое страшное переутомление стало проявляться в новой форме. На меня вдруг напала неудержимая болтливость. Слова полились из меня потоком:

— Не знаю, что вам тут наговорили обо мне и моих отношениях с четой Полторацких, но, держу пари, наврали они с три короба. Мирона я всегда терпеть не могла. До нервного тика. Если бы можно было убивать взглядом, он окончил бы свои дни гораздо раньше. Или, может быть, я бы окончила свои, не знаю. Он, видите ли, платил мне взаимностью. Нас старались ни на минуту не оставлять вдвоем, чтобы мы не выцарапали друг другу глаза. Поэтому, если вы считаете, что Мирона тоже убили, лучшей кандидатуры в убийцы вам не найти. Никто другой — я имею в виду нашу компанию — просто не мог этого сделать, я точно знаю. За Прошку, Марка, Лешу и Генриха я ручаюсь руками, ногами и головой. Ярослав и Владислав были лучшими друзьями Мирона, да и вообще они всю жизнь отличались прямо-таки кристальной чистотой и честностью. Конечно, было бы заманчиво спихнуть все на жену Ярослава Ирочку или хотя бы на Татьяну — этот вариант значительно хуже, но все-таки предпочтительнее остальных, — только, боюсь, ничего не выйдет. Насколько мне известно, Ирочка общалась с Мироном через мужа и видела его считанные разы. А Татьяна и того меньше. Она вообще переехала в Москву всего полгода назад. С Полторацкими обе дамы встречались от силы раз в месяц, за праздничным столом. Так что мотивов у них никаких. Выходит, кроме меня, некому. Но Нину подушкой я не душила, этого вы мне не пришьете…

— Подождите, — прервал меня сбитый с толку следователь. — Я что-то не понял… Вы что, сознаетесь в убийстве Мирона Полторацкого?

— Ну… не знаю. Ведь кто-то его убил? Или нет?.. Если его убили, то, кроме меня, некому. Правда, я этого не помню, но, должно быть, у меня случилась амнезия. Маленький провал в памяти. Наверное, я пошла куда-нибудь, наткнулась на Мирона, рассудок у меня от ненависти помутился, и я его быстренько отправила к прародителям. Тут-то затмение мое и прошло. Еще бы, такое облегчение! Избавление от кошмара всей жизни! А когда к человеку память возвращается, он не помнит, что делал, пока этой памяти у него не было. Это общеизвестный факт, честное слово. Но Нину я бы никогда и пальцем не тронула. Ни при каком затмении. Голову даю на отсечение. Хотя отношения у нас тоже были неважные… Из-за Мирона, конечно, из-за чего же еще! Говорю же вам, он мне жизнь отравил. А каким образом я его убила, не скажете?

— Не знаю. Судя по результатам вскрытия, характер повреждений полностью соответствует версии падения со скалы. Так что это вполне могло быть несчастным случаем.

— Жаль. Если бы вышло наоборот — Нинка сорвалась, а Мирона задушили подушкой, — вам уже не нужно бы было искать убийцу.

В это время зазвонил телефон. Белов поднял трубку, сказал «да» и надолго замолчал. Я положила голову на стол и мгновенно отключилась.

Очнулась я на дерматиновом диванчике — точной копии того омерзительно-коричневого ужаса, на котором сидела в ожидании допроса. За окном уже смеркалось. Неприметный Белов по-прежнему сидел за столом и рассеянно водил ручкой по листу бумаги.

«Интересно, это он так ловко перенес меня сюда?» — подумала я и приняла вертикальное положение.

Следователь моему пробуждению несказанно обрадовался:

— Проснулись? Вот и славно. А то ваши друзья уже забеспокоились. Честно говоря, я немного струсил, когда они ввалились сюда разгневанной толпой. Думал, сейчас меня линчуют. Они, вероятно, решили, что я вам тут устроил допрос третьей степени. Вообще-то понять их можно: я должен был учесть, что все вы измучены, и отложить допрос. Но по свежим следам идти всегда легче. Позже у свидетелей что-то стирается из памяти, что-то путается, что-то меняется в восприятии, и добиться от них правды гораздо сложнее. Кроме того, я, признаться, хотел видеть вашу первую реакцию на известие об убийстве, а к завтрашнему дню вы наверняка узнали бы все без меня. Но с вами, Варвара Андреевна, я промахнулся. Надо было вас первой вызвать, может, тогда вы еще не успели бы логически просчитать ситуацию.

— Успела бы. От нас до пансионата добираться час. За такое время можно теорию относительности заново открыть.

— Да-а, знал бы, отправил бы за вами катер. Ну ладно. Сейчас уже поздно. Вопросов у меня к вам много, но задавать сегодня все я не стану. А то ваши друзья все-таки меня линчуют. Давайте вы расскажете мне как можно точнее о всех ваших — я имею в виду и вас, и компанию — перемещениях за вчерашний день и вечер накануне, и я отпущу вас до завтра. Договорились? — И он включил магнитофон.

Чуть посвежевшие мозги позволили мне довольно внятно вспомнить подробности пьянки с Мироном и последовавшие за ней события. Все это я честно попыталась изложить Белову, хотя, быть может, последовательность повествования оставляла желать лучшего. Однако Белов претензий не предъявлял. Он внимательно меня выслушал, поблагодарил и сказал:

— К завтрашнему дню я подготовлю протокол. Вам надо будет расписаться. Кроме того, у меня остались и другие вопросы. В какое время вы предпочли бы сюда зайти?

«Боже, какой Версаль!» — мысленно подивилась я и предложила следователю самому назначить время.

— Скажем, часиков одиннадцать вас устроит?

— Вполне. — Я встала. — Можно идти?

— Конечно. Да, кстати, друзья просили вам передать, что ждут вас «у Славок». Вы знаете, где это?

— Да, спасибо. До свидания, Константин Олегович.

— До завтра, Варвара Андреевна.

Глава 13

Я подошла к жилому корпусу, поднялась на третий этаж и постучала в дверь триста третьего номера. Дожидаться ответа я не стала, потому что сразу поняла: источник гвалта, наполняющего коридор, находится совсем в другом номере. Дверь с табличкой «307» я толкнула уже без стука и сразу попала в эпицентр бури.

— Варька! Наконец-то! Сколько ж можно?

— Это форменное свинство, Варвара. Мы тут ждем, волнуемся, сидим как на иголках, а она там преспокойненько дрыхнет!

— Ну что там было, Варвара? О чем он тебя спрашивал?

— Ты рассказала ему про себя и Мирона?

— И вообще, как ты, Варвара?

Я попыталась вычленить в шуме хоть одну реплику, потом отчаянно затрясла головой.

— Замолчите! Я ничего не слышу!

Последнее заявление прозвучало, конечно, несколько странно. Ничего не слышать в этой комнате мог лишь человек с полной потерей слуха, да и то едва ли. Звуковые колебания такой интенсивности можно воспринимать любой частью тела. Но как бы то ни было, мой вопль возымел действие. Все разом смолкли.

Я обвела взглядом комнату. Небольшое пространство заполняли невесть откуда взявшиеся в таком количестве стулья. На стульях сидели все участники драмы, даже Генрих. «Значит, он все-таки не укатил по ошибке в Ялту, — огорчилась я. — Теперь и его вовлекли в этот кошмар». Генрих сидел, понуро опустив плечи. Он единственный не произнес ни слова при моем появлении, что вовсе на него не похоже.

Татьяна и Ирочка — случайно или намеренно, не знаю — расположились в противоположных углах. Славки, напротив, сидели рядышком на подоконнике. Леша с Марком устроились за столом. Прошка оккупировал единственное кресло. Я направилась прямиком к нему и потребовала, чтобы он нашел себе другое место, а кресло уступил мне.

— Еще чего! Тебе одной тут будет чересчур просторно. Хочешь, садись рядом.

Я со свойственной мне кротостью не стала с ним препираться и устроилась на подлокотнике. Присутствующие не сводили с меня выжидательных взглядов.

— Рассказывай! — потребовал Марк.

— Почему я? По-моему, начинать надо с начала. Когда здесь объявился этот шпион и кого допрашивал первым?

— Почему шпион? — удивился Леша.

— Внешность у него шпионская. Попробуй-ка дай его словесное описание. Средних лет, среднего роста, среднего телосложения, со средними чертами лица.

— Да, портрет удивительно точный, — подала голос Татьяна из своего угла. — Объявился он здесь в одиннадцать, приехал на машине. А допрашивал первым Николая, который и поднял всю эту бучу.

— И что же, Николай никого ни о чем не предупредил?

— Нет. До вскрытия он не хотел тревожить нас понапрасну, а потом милиция вообще запретила ему с нами разговаривать. Мы и увидели-то его только потом, когда нас допросили, — объяснила Татьяна.

— А после Николая твой шпион принялся за нас, — сказал ее муж. — Загнали всех четверых в известную вам комнату и тоже стали вызывать по одному. Сначала Таню, потом меня, за мной — Ирину и последним — Славку. Хотя нет, последним — Генриха. Он как раз в это время объявился.

— Как тебе это удалось, Генрих? — полюбопытствовала я. — Насколько я помню, автобус из Алушты приходит только в три. А от остановки еще часа полтора добираться.

— Я приехал прямо из Симферополя на пансионатском автобусе, — хмуро объяснил Генрих.

— Так, ну дальше понятно, — сказала я. — Пока вас допрашивали, этот сопливый жандарм отправился по наши души. Постойте, а кто же тогда присматривал за вами, пока шпион с одним из вас беседовал? Неужто тот толстяк? Как-то несолидно для майора.

— Он, родимый, — отозвался Славка-Ярослав. — Крыл нас на чем свет стоит. Послушать его, так выходит, мы нарочно сюда приехали и все это безобразие учинили, лишь бы ему напакостить.

— А чем не мотив преступления? — оживился Прошка. — Тем более что других нет. Признавайтесь, кто из вас имеет зуб на товарища майора?

— Перестань, — поморщился Марк. — Вам с Варькой лишь бы балаган устроить.

— А я-то тут при чем? — возмутилась я. — Сижу, никого не трогаю, примус, можно сказать, починяю. И вообще должна заметить, я стала объектом постоянных нападок и придирок. Можете считать это капризом, но мне не нравится жить в атмосфере всеобщей травли. Пожалуй, я вообще не буду ничего вам рассказывать.

— Вот-вот, — хмуро проронил Марк. — Коровьев с Бегемотом из вас с Прошкой получились бы отличные.

— Я не понимаю, как вы можете шутить, когда вокруг такой кошмар творится! — вдруг визгливо заговорила Ирочка. — Какой-то маньяк потихоньку нас всех убивает, а вы сидите здесь и зубы скалите!

— Ириша, не суди слишком строго, — сказал Ярослав, — это всего лишь способ защиты, чтобы с ума не сойти. Страусы прячут голову в песок, а в этой компании принято издеваться над злой судьбой…

— Не издеваются они, а дразнят, мало им! А следователь этот вообще законченный остолоп, — продолжала Ирочка. — Я говорю ему: мне необходимо уехать, я не могу жить в таких условиях, мой главреж меня не узнает, такой страшной я сделалась за эти два дня. Отпуск называется! Отпустите меня, говорю, я совсем ничего не знаю. Так что, вы думаете, он мне ответил? Не могу, говорит, никого из вас отпустить, пока не установлю истину. Установит он ее, как же! Раньше нас всех перережут.

— Ну, это вряд ли, — неожиданно отозвался Леша. — Скорее уж подушками передушат. Или в пропасть посбрасывают. Преступники редко меняют modus operandi.

Но Ирочку его слова почему-то не успокоили.

— Прекратите! — заверещала она. — Хватит! Я и так глаз сомкнуть не смогу, пока не вырвусь отсюда.

— Да! Не надо, пожалуйста, — поддержал ее сердобольный Генрих.

Ненадолго воцарилась тишина.

— Так о чем тебя следователь спрашивал, Варвара, и, главное, что ты ему ответила? — вернулся Марк к началу разговора.

— Спрашивал в основном обо всякой ерунде. Где живу, что ем, как семья поживает.

— Варька! Прекрати! — сурово сказал Леша.

— И ты туда же? — Я посмотрела на него с упреком. — Тоже решил принять участие в травле? А это, между прочим, чистая правда. Ну, может, о еде речи не было, но нельзя же к человеку из-за таких мелочей придираться!

На этот раз никто не нашелся с ответом.

— Варька, а ты, часом, не спятила? — осторожно спросил один из Славок. — С чего это следователь прокуратуры решил провести с тобой вместо допроса светскую беседу?

— Сама удивляюсь! Может, я так его очаровала, что он просто забыл о своих обязанностях? С вами-то он о чем говорил?

— С нами, насколько мы успели выяснить, он использовал один и тот же сценарий, — ответила за всех Татьяна. — Сначала спрашивал каждого о позавчерашней вечеринке и отношениях с Мироном. Словом, хотел нас убедить, что явился в пансионат исключительно из-за его гибели. Дескать, скорее всего, произошел несчастный случай, но положено разобраться, а то мало ли что… Потом этот Белов тихой сапой подводил разговор к Нине. Расспрашивал — участливо так, — как она восприняла известие о смерти мужа, как мы ее успокаивали, как в медпункт устраивали, заходил ли кто ее навещать. Отсюда беседа плавно переходила к нашим взаимоотношениям с Ниной. Под конец он огорошивал каждого известием о душителе и впивался в нас цепким взглядом. С небольшими вариациями он повторил этот спектакль восемь раз.

— Тогда понятно, что на девятый ему все это до смерти надоело, — прокомментировала я. — То-то он меня про маму с папой начал расспрашивать.

— Но не все же время он потратил на разговоры о твоих родственниках?! — выразил общее недоверие Прошка.

— Ну, большую часть. Потом ему позвонили по телефону, а я заснула. А когда проснулась, Белов наскоро спросил, где мы были и что делали вчера днем и позавчера вечером, и быстренько распрощался. Правда, свидание на завтра назначил. На одиннадцать часов. А вам назначил?

Все дружно помотали головами.

— Нас он только предупредил, что ему, возможно, понадобится что-нибудь уточнить и в этом случае он вызовет нас снова, — сказал Марк. — Одно из двух, Варвара: либо этот тип по каким-то непонятным причинам сразу же снял с тебя все подозрения, что представляется, по меньшей мере, странным, либо, наоборот, решил сосредоточить на тебе главный удар.

— Почему же тебе это представляется странным, что он снял с меня все подозрения? — вскинулась я. — Любой нормальный человек с первого взгляда на меня сразу же поймет, что такую скромную, милую и спокойную женщину просто нелепо в чем-то подозревать. Не то что некоторых.

— Кого это некоторых? — вдруг взвилась Ирочка. — Нас? Нас, значит, можно подозревать?! — Она вскочила, уперла руки в боки и заголосила во всю мощь своих здоровых кордебалетных легких:

— Мы, значит, тут все на убийц похожи! Да что ты такое несешь? Неужели хоть кому-то — даже этому болвану из прокуратуры — может прийти в голову, что этот отвратительный маньяк — один из нас? Да как у тебя язык не отсохнет? Если ты думаешь, что это удачная шутка!..

— Ирочка, успокойся, — совершенно серьезно сказал Славка. — Тебе нельзя так волноваться, это может сказаться на цвете лица.

И — кто бы мог подумать? — довод супруга подействовал на Ирочку самым чудодейственным образом. Она не только тут же умолкла, но и вся словно обмякла, лицо приняло умиротворенное выражение, поза стала свободной и расслабленной.

— Вообще-то нам, наверное, пора, — заметил Генрих. — Уже довольно поздно, а Варьке завтра с утра идти к следователю.

— Ого! Уже совсем стемнело! — спохватился Прошка. — А мы фонариков не взяли. Теперь в темноте будем по камням добираться! И в гору лезть!

— Я свой захватил на всякий случай, — сообщил предусмотрительный Леша. — Думаю, и одним как-нибудь обойдемся.

— Да, сейчас действительно пора расходиться, — сказал Славка-Ярослав. — Но вообще-то нам нужно серьезно все обсудить. Вы как, завтра Варвару провожать пойдете?

— Пожалей их, Славка! — взмолилась я. — Они же каждый день сюда мотаются, иногда даже по два раза. Добавьте сюда бессонницу и отсутствие аппетита на нервной почве. Так и загнуться недолго.

— К Прошке это не относится, — тут же внес поправку Марк. — Он на нервной почве ест и спит в два раза больше. Так что его-то мы и дадим тебе в провожатые. А то, если он будет на одном месте сиднем сидеть, до Москвы его потом не дотащим.

От возмущения Прошка не сразу нашелся что ответить.

— Наглая ложь! — завопил он наконец. — Я две ночи не спал! И не ел почти ничего. С меня скоро штаны будут сваливаться.

— Ну, это, положим, вранье, — осадил его Леша. — Спать ты действительно не спал, но главным образом потому, что всю ночь шуршал пакетиками с едой.

Прошка как-то сразу стушевался. Уж кто-кто, а Леша всегда говорил правду, и все это отлично знали.

— Ну ладно, — пришел на помощь Прошке Славка. — Тогда, Варвара, зайди к нам, когда со следователем управишься. Мы тебя до лагеря проводим. Там и поговорим.

Долгое время мы шли по берегу молча. Прошка напрасно боялся темноты — над морем висела полная луна, такая яркая, что камни на берегу отбрасывали тени. Тихо плескались волны, шуршала под ногами галька. Я плелась в хвосте нашей печальной процессии, не отрывая глаз от серебряной лунной дорожки на воде. В конце концов не выдержав тягостного молчания, я решила затеять разговор на какую-нибудь нейтральную тему. Хотелось немного снять напряжение и растормошить совершенно сникшего Генриха.

— Что-то Славка в последнее время начал преподносить сюрпризы, — заговорила я. — Кто-нибудь может мне объяснить, какого дьявола он женился на этой безмозглой кукле? Неужели даже самые умные из мужиков теряют голову при виде хорошенькой мордашки?

— Только не Славка, — откликнулся, к моей радости, Генрих. — Славка поступил в точном соответствии со своей установкой. Видишь ли, как человек вдумчивый, он привык взвешивать свои поступки. За пять лет он насмотрелся на мехматовских девиц и решил, что ему нужна жена совсем другого склада. Нет, ты не думай, наши девочки ему очень нравятся, просто, как он утверждал, с умными женщинами все время нужно быть в форме. А ему хотелось, чтобы в присутствии жены можно было расслабиться. Пусть она радует глаз красотой и щебечет о каких-нибудь милых пустяках. Славка считает, что дома вовсе ни к чему разговоры о мировых проблемах и последних научных достижениях. Дом нужен для отдыха, физического и душевного. А потому вовсе не обязательно, чтобы жена была семи пядей во лбу, даже наоборот. Вот он и выбрал Ирочку.

— Знаешь, Варька, как ему все мужики на свадьбе завидовали? — подхватил Прошка. — Ирочка была просто сногсшибательно хороша. И весела, как птичка. Кто-то из наших мехматовских ребят сказал, что теперь готов поверить в Славкину теорию брака.

— Между прочим, Ирочка хорошая хозяйка, — добавил Генрих. — Я дважды заходил к Славке по делу довольно неожиданно и оба раза был привечен, вкусно накормлен и напоен.

— Ладно, убедили, — сдалась я. — Тем более что я сегодня своими глазами видела, как ловко он с женой управляется. Несколько слов сказал — и ее словно подменили. А ведь если бы не Славка, она бы точно мне глазки выцарапала.

— И была бы совершенно права, — заметил Марк. — Ты хоть изредка отдаешь себе отчет в том, что говоришь и делаешь, Варвара? У тебя просто мания играть с порохом, и когда-нибудь ты доиграешься…

— А что я такого сказала? — обиделась я. — Ну подумаешь, пошутила!

— То-то и оно, что твоя шутка была очень уж похожа на правду, — поддержал Марка Леша. — Ведь Нину, скорее всего, действительно убил один из нас. А может быть, и Мирона. Вряд ли кто посторонний ни с того ни с сего зашел бы в изолятор и навалился на незнакомую женщину с подушкой. Разве что Ирочкин маньяк, но это слишком маловероятно. А знакомых у Нинки с Мироном здесь, кроме нас, нет.

— Значит, по-твоему, более вероятно, что здесь постарался кто-то из своих? — ядовито поинтересовалась я. — Тогда, может быть, ты знаешь и почему он это сделал? Или ты считаешь, своим причины для убийства ни к чему? Постороннему человеку нужен мотив, а мы, стало быть, можем убить просто так, развлечения ради?

— Да, Леша, что-то ты не то говоришь, — встал на мою сторону Генрих. — Ну подумай, у кого из нас были основания избавиться от Нины? Да если на то пошло, кто из нас способен задушить спящую, беспомощную женщину?

— Слово «нас» можешь не употреблять, Генрих. О тебе речь не идет. Тебя в тот момент здесь вовсе не было, — напомнил Марк.

— Совершенно верно, — поддержал его Леша. — Возможных кандидатов в убийцы у нас только восемь. Славки с женами и мы четверо: я, Марк, Прошка и Варька. А что касается мотивов, Варвара, то у нас они могли быть, а у постороннего человека — нет. Поэтому я и считаю вероятным, что убил кто-то из своих.

— Хорошо, тогда порассуждаем дальше, — предложила я Леше. — Какие вообще бывают мотивы для убийства? Убивают из корысти, из мести, из ревности, из страха, ну и, может быть, из зависти. Возьмем корысть. Кто из нас выгадывает от Нинкиной смерти? Никто. Деньги и имущество, если они есть, перейдут родным. Завещания она не писала, потому что нечего было отписывать. Все Нинкины источники дохода — это папа с мамой, ну и в меньшей степени Мирон. Лотереей она не увлекалась, на тотализаторе или в рулетку не играла. И зарабатывать не зарабатывала, потому как второе высшее образование получала. Стало быть, корысть отпадает. Согласен?

— Согласен, — признал Леша.

— Рассматриваем месть. Кому из нас Нинка насолила? Ну хорошо, пусть мы этого не знаем, но хотя бы — кому могла насолить? Я дружила с ней три года и категорически утверждаю: Нинка не из тех девиц, которым нравится делать гадости. Может, в ней и есть… было немного женской стервозности, но только самую малость — так, шпильку в разговоре подпустить, не более того. Причинять людям серьезные неприятности она не могла. И обидеть не могла даже ненароком, потому что была очень тактичной и чуткой к чужому настроению.

— А как на тебя вчера набросилась, забыла? — встрял Прошка.

— Это потому, что Мирон был ее слабым местом. Особенно в отношениях со мной. Мы с ней много раз из-за него ссорились, еще когда дружили. А вчера она попросту не соображала ничего от беспокойства. Но я что-то не слышала, чтобы Нинка с кем-нибудь ругалась по другим причинам. Так что месть в этом случае весьма сомнительный мотив. Согласен, Леша?

— Ну, допустим.

— Страх не проходит по тем же причинам. Не в Нинкином характере было кого-то в страхе держать.

— Нет, — возразил Леша. — С этим не согласен. Представь себе, что Мирона убили, а Нинка могла знать, кто это сделал. Ты думаешь, она стала бы в этом случае миндальничать? Вспомни, ты же сама говорила, что Нинка очнется и начнет милиционерам всю правду-матку в глаза резать и мы еще попляшем.

— Да, — задумчиво сказал Марк. — Похоже, ты прав. Скорее всего, это и есть истинный мотив. В ревность и зависть мне как-то не верится.

— Но тогда получается, что Мирона тоже убили? — недоверчиво воскликнул Генрих. — А его-то за что?

— Ну, для убийства Мирона причину найти легче, — хмуро заверил его Марк. — Тут и корысть возможна — все-таки он бизнесом занимался, — и месть, и зависть, и страх. Мягким нравом Мирон никогда не отличался.

— Но ведь речь идет не о каких-то посторонних людях! Не о неведомых конкурентах, противниках, недоброжелателях. Речь идет о нас, подумай, Марк! — заклинал Генрих.

— Генрих, перестань примазываться, — одернул его Прошка. — Сказано же тебе: ты здесь ни при чем. И потом, мы тоже люди. И у нас есть свои маленькие слабости.

— Да помолчи ты! — разозлился Марк. — Видишь же — не до шуток. Если уж речь зашла о слабостях, то твои граничат с пороками.

— А мне кажется, ты напрасно отбросил ревность, — сказала я Марку. — Под этой вывеской можно было бы свалить убийство на Ирочку. Или на Татьяну, хотя она мне и нравится. Но если уж выбирать, то пусть лучше убийцей будет она, чем кто-то из вас.

— Из «нас», ты хотела сказать, — поправил меня Прошка. — Твою кандидатуру пока еще никто не исключал.

— Ну пусть будет из нас, хотя в себе-то я уверена. Так что вы скажете насчет ревности? По-моему, отличный мотив. Допустим, Славка пресытился обществом умственно отсталой жены, осознал свою не правоту и стал поглядывать в сторону более интеллектуально развитой Нинки. Для Ирочки наверняка и поклонник-то, отбитый другой женщиной, — смертельное оскорбление, а муж — и подавно. Желая защитить семью и спасти собственное лицо, она решается на отчаянный шаг. Ну, как версия?

— Недурно, — скептически одобрил Марк. — Только требует небольшого уточнения. Прежде чем разделаться с соперницей, Ирочка зачем-то избавляет ее от мужа. Из вредности, наверное.

— Ну зачем так плохо думать о людях? — упрекнул его Прошка. — Не из вредности, а из сострадания к ни в чем не повинному человеку. Чтобы по жене не убивался.

— В конце концов, Мирон и сам мог с обрыва свалиться, — напомнила я Марку.

— На это рассчитывать не стоит. Во-первых, в случайное совпадение мне верится с трудом. Во-вторых, место, откуда упал Мирон, наводит на мысль, что ему помогли. И в-третьих, Мирон гораздо больше подходит на роль жертвы. Я считаю Лешину версию разумной. Оба убийства связаны, и Нинкина смерть — следствие. Чтобы вычислить убийцу, надо выяснить, кому была на руку смерть Мирона.

— Боюсь, получится слишком много подозреваемых.

— Варька, не говори чепухи! Для убийства нужны веские причины. Мелкие склоки и обиды в расчет не идут. Мирон должен был по-настоящему отравлять убийце жизнь.

— Ну, в таком случае все просто! Под твое определение подходит только один человек. Нинка.

Глава 14

Утром я отправилась к Белову Константину Олеговичу, следователю Крымской прокуратуры. Упиравшегося Прошку заставили-таки меня сопровождать. По дороге мы немного пошпыняли друг друга, чтобы не потерять формы, а потом Прошка сказал:

— Может, ты наконец объяснишь, что у тебя со следователем произошло?

— Так я уже все объяснила.

— Эти сказки будешь своим внукам на ночь рассказывать. А я хотел бы услышать правду. Какой номер ты выкинула, что шпиону Белову пришлось отказаться от взлелеянного сценария допроса?

— Что-то ты больно догадливым стал. Придется, наверное, тебя тоже убрать.

— Ладно мне зубы-то заговаривать. Колись давай.

— Ну, так и быть. В конце концов, надо же хоть перед кем-то похвастать своим могучим интеллектом. Я Нинкино убийство по дороге в пансионат вычислила. До допроса.

— Это когда на тебя напал столбняк? И ты ни словом не обмолвилась, никого не предупредила? Тоже мне, друг называется…

— Да как я могла предупредить, если мне в спину дышал этот легавый щенок?

— Небось, если бы захотела, нашла бы способ!

— Да и не уверена я была. Это уж когда Белов представился следователем Крымской прокуратуры, у меня все до конца выкристаллизовалось.

— И что же? Ты сразу огорошила его демонстрацией своих гениальных способностей?

— Ну не сразу. Сначала он провел со мной маленькую светскую беседу. Среди воспитанных людей не принято брать быка за рога.

— Кого это ты воспитанным человеком называешь? Себя или шпиона Белова?

— Шпиона Белова, наверное. Про себя — тебе — сказать такое я не рискнула бы. Ты тут же облил бы меня помоями с ног до головы.

— Сейчас по башке получишь.

— Это я уже слышала. Лучше расскажи о своей реакции, когда Белов тебе про убийцу и подушку все объяснил. Что ты сделал, чтобы укрыться от его пронзительного взора? Под стол залез или в обморок упал?

— По обморокам — это ты у нас специалистка, как выяснилось. Я же мужественно выдержал шпионский рентген, даже глаз не отвел. Хотя новость была — и впрямь хоть со стула падай. И главное, совершенно неожиданная.

— Ну уж и неожиданная! Ты что же, не заметил, какими подозрительными взглядами буравил нас тот хлюпик в форме?

— Заметил, но он же совсем еще мальчишка. Я подумал, может, ему везде злоумышленники мерещатся. А если учесть, что рядом была ты, его подозрительность и вовсе становится понятной.

— Прошка, а если без дураков, что ты обо всем этом думаешь?

— Честно говоря, Варька, не знаю, что и думать. Надеюсь, убийца все-таки кто-то посторонний. Не так уж это маловероятно, как считает Леша. Что мы знаем о делах Мирона? Ничего. Может, за ним сюда киллера прислали.

— Чушь. Во-первых, зачем киллеру забираться так далеко? Мог бы потерпеть недельку-другую и пристукнуть Мирона в Москве, с комфортом. Во-вторых, Нинка-то здесь при чем? Если Мирона убрали по деловым соображениям, тогда душить подушкой надо было не Нинку, а Славок. Они партнеры Мирона и, насколько я понимаю, преемники. В-третьих, они же не нефтью и оружием занимаются и даже не импортными шмотками. У них узкая и довольно специфическая область деятельности — обучающие программы и чисто научные программные пакеты. Рынок там маленький и тихий, особенно больших денег не сделаешь. Так что киллера ты придумал неудачно. Ирочкин маньяк и то убедительнее.

— Если это маньяк, то какой-то странный. Во-первых, до нашего приезда ничем себя не проявил; во-вторых, у каждого маньяка обычно имеется свой контингент жертв. Одни избавляют от земных страданий старушек, другим детишки почему-то не нравятся, третьим девицы легкого поведения покоя не дают. А этому все равно, что ли? И способы убийства разные. Уж если тебя тянет душить людей подушками, со скал ты их сбрасывать не станешь. И наоборот.

— Все-таки я не пойму, почему вы вдруг так сразу уверились, что Мирона кто-то столкнул? Марк говорит, что не верит в случайные совпадения, но это могло быть вовсе не совпадением. Допустим, кому-то позарез понадобилось убить Нинку, но он никак не мог выбрать подходящего момента. А тут разбился Мирон, Нинке вкатили снотворного и оставили спать. Представляешь, какой удобный случай? Вокруг — никого, все взбудоражены смертью Мирона и ничего вокруг не замечают, а жертва спит и даже на помощь не может позвать. Вот убийца и избавился от нее под шумок.

— Вообще-то предположение совсем не глупое, даже странно, как оно тебе в голову пришло. Но я согласен с Марком. Нина сама по себе на роль жертвы не тянет. Вот если она могла вывести на чистую воду убийцу Мирона — тогда другое дело.

— А если не убийцу Мирона? Просто вывести кого-то на чистую воду?

— Нет, Варька. У Нины ни с кем из нас никаких дел не было. Ты, например, когда видела ее последний раз? Я — месяца четыре назад, у Генриха. Посидели за столом, поговорили о кино, о живописи и разошлись. А перед тем и я, и Генрих почти год с Полторацкими не общались. Хотя нет, вру, еще раз — в январе, на свадьбе Славки и Татьяны. А ведь мы с Генрихом куда чаще с ними виделись, чем ты, Марк или Леша. С Ирочкой и Татьяной Нина тоже встречалась исключительно во время застолий и тоже раз в год по обещанию. Со Славками, конечно, чаще. Они иногда к Мирону с работы заскакивали пивка выпить или пульку расписать. Но и с ними, я думаю, у Нины были чисто светские отношения.

— Все-таки мы опять вернулись к своим, — вздохнула я. — Неужели нельзя придумать убедительную версию, которая позволила бы свалить все на постороннего? В конце концов, у Нинки ведь был свой круг общения. Она на курсы модельеров ходила, в какой-то клуб, занималась подводным плаванием. Вдруг кто-то из ее знакомых остановился в том же пансионате? Недруг какой-нибудь. Нинку заметил, а сам на глаза постарался не попадаться. Идеальные условия для безнаказанного убийства. Пансионат большой, народу много, всех не проверишь. Чем не вариант?

— Вот и предложи его Белову. Пусть займется постояльцами пансионата, а нас оставит в покое. Работы ему там и без нас до конца жизни хватит.

— Ладно, предложу, — пообещала я.

Следователь Константин Олегович Белов обрадовался мне, как родной.

— Заходите, заходите, Варвара Андреевна! Вы очень пунктуальны — довольно редкое в наше время свойство. Присаживайтесь, прошу вас. Может быть, вам удобнее на диване?

— Нет, спасибо, на этом диване мне точно неудобнее.

Белов выдержал паузу, откашлялся, повертел в руках ручку и несколько неуверенно заговорил:

— Варвара Андреевна, прежде чем приступить к официальному разговору, мне хотелось бы сделать небольшую преамбулу неформального, если так можно выразиться, плана. — И он отвел глаза.

«Что это с ним? — тревожно подумала я. — Никак, предложение делать собрался?»

— Вы позволите мне называть вас Варей?

— Нет, — быстро, но твердо ответила я.

На безликом лице следователя Белова появилось ошарашенное и несколько обиженное выражение.

— Но… почему?

— Потому что это не мое имя. Меня отродясь так никто не звал. Вот вы позволили бы мне называть вас… ну, скажем, Конни?

— Но Конни, по-моему, женское имя.

— Совершенно верно. Уменьшительное от Констанции, но для Константина тоже подходит. Во всяком случае, не меньше, чем Костя.

— Простите, но как же вас тогда зовут родные, друзья?

— Варькой. Или Варварой — в зависимости от настроения.

Физиономия шпиона Белова вытянулась.

— Варькой я не могу вас называть. Неловко как-то. Все же я — лицо официальное. А «Варвара» мне, признаться, не очень нравится.

— Константин тоже имечко не дай бог, — обиделась я. — Только умоляю, не просите называть вас Костей. Этого я не вынесу.

Тут нам обоим стало понятно, что мы зашли в тупик. Белов лихорадочно соображал, как выйти из положения, а я с холодным интересом наблюдала за его потугами.

— Извините, Варвара Андреевна, но у меня почему-то складывается впечатление, что вы относитесь ко мне враждебно. Я чем-нибудь вас обидел?

— Нет, по-моему, напротив, это я вас обидела, — честно признала я. — Моя недоброжелательность — мера чисто превентивная, так сказать. Аванс за все обиды, которые вы мне нанесете в ближайшем будущем.

— А это непременно должно произойти?

— Непременно. Даже если вы человек редкостной души и прекрасно к нам всем, и ко мне в частности, относитесь, положение вынуждает вас терзать меня и моих друзей мучительными вопросами, ловить на неточностях и противоречиях и подозревать, подозревать, подозревать… Вам неважно при этом, что некоторые из нас пережили настоящий шок. Может, в глубине души вы и будете нам сочувствовать, но это не помешает вам добиваться своего любыми методами. В том числе и не очень чистоплотными, вроде вчерашнего фарса, который вы разыграли перед моими друзьями. А вам не приходило в голову, что ваша игра могла окончиться для кого-нибудь из них сердечным приступом? Не трудитесь отвечать. Даже если и приходило, вы это соображение просто отмели. Долг превыше всего.

— И тот факт, что я пытаюсь установить истину, не служит для меня оправданием? Неужели вас не волнует, кто убил ваших знакомых?

— Волнует. Но совсем не в том смысле, в каком вы думаете. Мне важно знать убийцу, чтобы никогда не заподозрить невинного. Я безгранично уверена в своих друзьях, но мне не хочется, чтобы даже тень сомнения могла омрачить нашу дружбу. Если бы вы, дружески побеседовав со всеми нами, назвали убийцу и ушли себе с миром, я признала бы себя вашей вечной должницей. Но вы не одинокий искатель истины, вы — часть системы, олицетворяющей наказание. А я не считаю, что зло должно быть наказано. Вернее, я знаю, что оно и так будет наказано, безо всяких усилий с вашей стороны. Человек, совершивший убийство — особенно если это человек нашего круга, — никогда больше не будет счастлив. Его до конца жизни будет мучить страх перед случайным разоблачением, сомнения, совесть наконец. А в общественные наказания я не верю. Нет ничего омерзительнее машины, которой доверены функции вершителя судеб. А вы — винтик этой машины.

Некоторое время следователь Белов переваривал мою филиппику в задумчивом молчании, а потом сказал:

— Знаете, Варвара Андреевна, я, пожалуй, все-таки произнесу свою вступительную речь. Во-первых, я отрепетировал ее заранее, и будет обидно, если мои усилия пойдут прахом. Во-вторых, сегодня вы полностью подтвердили то впечатление, которое сложилось у меня о вас вчера, и мне просто не будет покоя, если я не получу ответа на один крайне важный для меня лично вопрос. Вы не возражаете?

— Нет. Честно говоря, я просто изнемогаю от любопытства.

— Я так и думал. Так вот, люди моей профессии, если они не полные профаны, рано или поздно становятся чем-то вроде ходячих детекторов лжи. Посадите перед ними любого человека — хоть народного артиста — и через некоторое время они точно определят, говорит он искренне, умалчивает о чем-то или лжет. Если бы мы еще понимали, в чем именно лжет или о чем умалчивает свидетель, нераскрытых преступлений осталось бы совсем мало. За свою жизнь я допросил, наверное, несколько тысяч свидетелей и до вчерашнего дня верил в одну непреложную истину: если свидетель не случайный прохожий, если он входит в круг лиц, приближенных к жертве, он лжет или умалчивает о чем-то всегда. Он может сколь угодно долго говорить откровенно и искренне, но рано или поздно всплывет вопрос, на который он ни за что не захочет ответить правду. Причины тут самые разные. Один выгораживает себя или близких, другой боится разоблачения каких-то мелких грешков, третий не любит милицию, четвертый — просто лгун по натуре, ну и так далее. Ведут себя люди в таких ситуациях тоже по-разному — кто-то становится не в меру болтливым, из кого-то клещами слова не вытянешь, кто-то начинает угрожать, кто-то держится вызывающе. Словом, вариантов масса, но суть одна: никому нельзя верить до конца. И вот вчера я впервые столкнулся с ситуацией, которая заставила меня усомниться в непреложности этой истины. Для меня это стало потрясением основ. Я не спрашиваю вас, Варвара Андреевна, лгали вы мне или нет, я знаю, что не лгали. Но у меня создалось такое впечатление, что вы и не будете ни лгать, ни увиливать от ответов, ни отмалчиваться. Ни при каких обстоятельствах. Мне кажется, что естественная потребность каждого человека оградить какую-то часть своей жизни и своего внутреннего мира от постороннего взгляда у вас попросту отсутствует. Вы не боитесь произвести невыгодное впечатление, не боитесь обидеть или вызвать неприязнь. Не боитесь никаких последствий своих слов и поступков. Словом, вы не даете себе труда подлаживаться под этот испорченный мир и предоставляете ему подлаживаться под вас. Скажите, я прав?

— Ничуть. Во-первых, я патологическая врунья. Я вру постоянно, причем часто без каких бы то ни было оснований и смысла. Если имеется мало-мальски заинтересованная аудитория, я тут же сплету какую-нибудь небылицу, в которой нет ни слова правды. Например, выяснив предварительно, что среди слушателей нет ни одного альпиниста, я могу долго, в красочных подробностях, описывать свое восхождение на пик Коммунизма или на гору Килиманджаро. Впрочем, совсем не обязательно это будет героический эпос. Я вполне могу выдать историю, в которой предстану перед публикой законченной идиоткой или мерзавкой. Чаще всего аудитория не верит ни единому моему слову, но мне это не важно, главное — всласть поврать. Что касается моего наплевательского отношения к миру, то здесь я ничем не отличаюсь от большинства народонаселения. По-моему, любому нормальному человеку в высшей степени наплевать, что думает о нем сосед по дому, дворник тетя Клава или управдом дядя Боря. Но у каждого из нас есть круг людей, ради доброго мнения которых мы пойдем на любые ухищрения. Я — не исключение. Так что можете быть спокойны за свои основы, Константин Олегович. Я не собираюсь их потрясать.

По лицу шпиона Белова было видно, что я его не убедила.

— И все-таки даже то, что вы сейчас сказали, подтверждает мою правоту.

— Какой-то у вас парадокс получается, Константин Олегович. Если вы считаете меня такой уж правдолюбивой, какие у вас основания мне не верить? Говорю же вам: я врунья, значит, так оно и есть.

Белов попытался отыскать изъян в моей безупречной логике, но, естественно, потерпел фиаско, а потому перевел разговор на другую тему:

— Ну хорошо, Варвара Андреевна. Будем считать, что неофициальная часть нашей беседы окончена. А теперь я хотел бы попросить вас охарактеризовать своих друзей. Я нисколько не сомневаюсь, что вы о них самого лучшего мнения, поэтому вас не должны мучить сомнения, не помогаете ли вы мне их уличить. В конце концов, мне же нужны какие-то сведения, чтобы отвести подозрения от невиновных.

— Уговорили, Константин Олегович. Только предупреждаю вас: о своих друзьях я готова рассказывать бесконечно. Не могли бы вы как-то очертить круг вопросов, которые вас интересуют?

— Вы давно их знаете?

— Сто лет. Точнее, с восемьдесят первого года. Причем на протяжении всех этих лет общались мы с не правдоподобной интенсивностью, так что историй из их жизни я могу порассказать на «Британскую энциклопедию».

— Понятно. Тогда давайте сделаем так. Вот вы только что очень образно рассказали мне о своих взаимоотношениях с истиной. Не могли бы вы столь же емко и точно описать личности ваших друзей с этой стороны?

— Пожалуйста. Вам все равно, в каком порядке?

Следователь кивнул.

— Тогда начну с Генриха. Генрих в этом отношении чем-то похож на меня. Тоже обожает рассказывать байки, причем рассказчик он великолепный. Но в отличие от меня Генрих всегда использует для своих историй реальную основу, а небольшие порции вранья призваны лишь украшать его рассказ. Он умудряется сотворить байку из любого, самого обыденного происшествия, вроде похода за хлебом или разговора с начальником, но любая его история — настоящий шедевр устного творчества. Я просто не знаю людей, которые не слушали бы его самозабвенно, открыв рот. В обыденной жизни Генрих старается не врать. Если вопрос для него уж очень неприятный, он лучше улизнет от ответа или постарается отделаться шуткой. Вы удовлетворены моей характеристикой, Константин Олегович?

— Да, вполне. А какие черты его характера вы отметили бы в первую очередь?

— Безмерная доброта и рассеянность, — ни на секунду не задумавшись, ответила я. — Перейдем к Прошке… то есть к Прохорову Андрею. Вы уж не обессудьте, Константин Олегович, но я не буду называть его Андреем — язык не поворачивается. Так вот, Прошка утверждает, что никогда не врет, и это в каком-то смысле соответствует действительности. Просто у него свой способ говорить правду. Даже два способа, один — для малознакомых людей и не слишком близких приятелей, второй — для своих. Определить эти способы я затрудняюсь, лучше приведу пример. Допустим, какая-то из малознакомых Прошке дам сделала себе безобразную стрижку и интересуется его мнением по этому поводу. Прошка не станет вежливо уверять ее, что стрижка хороша и даме идет. Собственно говоря, о стрижке он вообще не скажет ни слова. Вместо этого он пустится в пространные рассуждения о том, насколько женщине необходимы небольшие, но частые жизненные перемены, как замечательно они сказываются на женском настроении и творческих успехах. Он наговорит даме кучу комплиментов по поводу ее тяги к новизне и отсутствия в ее характере косности и консерватизма. В итоге дама уйдет в полной уверенности, что Прошка от ее стрижки в восторге. Если же на месте дамы окажется кто-то из Прошкиных друзей, то на вопрос о стрижке он ответит примерно так: «Н-да-а! Ну, ничего, ничего, ты мне и такая (такой) нравишься». Я понятно объяснила?

— Весьма. А его вы бы как охарактеризовали в двух словах?

— Эта задача будет посложнее. Прошка — человек чрезвычайно многогранный. Но, пожалуй, в первую очередь я отметила бы его неиссякаемое жизнелюбие и потрясающую способность к адаптации. Он практически в любых условиях умудряется создать себе комфортную обстановку. Так, теперь о Леше. Разница между ним и Прошкой заключается в том, что если Прошка не врет, то Леша говорит правду. Не понятно? Сейчас объясню. Например, сидим мы где-нибудь в гостях, и я размышляю, как бы, не привлекая внимания присутствующих, налить себе еще стаканчик вина. Заметив мой задумчивый взгляд в сторону бутылки, Леша непременно во всеуслышанье заявит: «Что это с тобой, Варька? Ты уже четырнадцать минут сидишь с пустым бокалом!» Причем можете не сомневаться, число минут будет названо абсолютно точно. Прошка, конечно, тоже вполне способен отпустить подобное замечание, но только при своих или на ушко. Еще одно отличие между ними состоит в том, что в принципе Прошка способен на прямую ложь, хотя она дается ему с некоторым трудом, а Леша — нет. Ни при каких обстоятельствах. Но отмалчиваться он, конечно, умеет, этого у него не отнимешь.

— Я заметил, — усмехнулся Белов. — Он вчера меня чуть до исступления не довел, когда я пытался от него добиться, какие отношения были между Варварой Андреевной Клюевой и господами Полторацкими.

— Я так и думала. Главные Лешины черты — точность и абсолютная надежность. Тут он любому швейцарскому банку даст сто очков вперед. На вашем месте я бы не стала его подозревать, Константин Олегович. Только время даром потратите.

— Спасибо, я учту ваш совет, Варвара Андреевна. Продолжайте, пожалуйста. Кто у нас на очереди?

— Марк. У него взаимоотношения с истиной, как вы изволили выразиться, сложные. Он тоже в основном говорит правду, но его правда существенно отличается от вашей или моей. Марк — личность в высшей степени субъективная. Если ему кто-нибудь не нравится, он никогда не признает за этим человеком ни единого достоинства. Если на улице трескучий мороз и уши свертываются трубочкой, Марк будет расхаживать без шапки и уверять, что для человеческого выживания погода стоит самая подходящая. Причем он будет свято уверен в своей правоте, и переубедить его не удастся никакими силами. Марк вообще тяжело поддается на уговоры. Особенно на наши. Он считает, что мы ни в чем ничего не смыслим. Из его особенностей я бы назвала обостренную чувствительность и иррациональное мышление. С Ярославом и Владиславом я не так тесно общалась, но все же знаю их довольно хорошо. Ярослав был у нас комсоргом курса. Из всех подобного рода деятелей, с которыми я была знакома, его единственного можно было назвать хрестоматийным комсомольцем. Просто воплощение честности и принципиальности. Хотя от Павлика Морозова в нем ничего нет — друзей он никогда не закладывал. Поэтому, хотя над его принципами многие и посмеивались, все его уважали. Потом он понял, что его убеждения происходят от недостатка информированности, и постепенно от них отказался. Упертостью он никогда не отличался. Владислав — по природе своей молчун. Очень спокойный и уравновешенный человек, с ярко выраженным чувством собственного достоинства. Такие обычно до вранья не опускаются. Ну вот, собственно, и все. С их женами я только здесь познакомилась.

— И какое они на вас произвели впечатление?

— Разное. Если говорить об их правдивости, то Ирина, по-моему, ложь от правды отличить не способна в принципе. Правда — это все, что характеризует ее с лучшей стороны, а все остальное — либо не заслуживающие внимания мелочи, либо грязная ложь. Татьяна, под стать мужу, не очень-то открытый человек. Она мне нравится, но судить о ней я не берусь.

— Хорошо. Ну и для полноты картины назовите главные черты своего характера, Варвара Андреевна.

— Это уж вы у кого-нибудь другого спросите, Константин Олегович. Только, заклинаю, не верьте ни единому слову.

— Понятно. — Шпион Белов опять усмехнулся. — Вы как, не устали, Варвара Андреевна?

— Устала, конечно. А вы как думали? Друзей закладывать — дело нелегкое.

— Хорошо, тогда прочитайте и распишитесь. Это протокол вчерашнего допроса, а сегодняшнюю беседу я запротоколирую к завтрашнему дню.

— Как? Мне еще и завтра сюда ковылять? Я, между прочим, отдыхать сюда ехала, а не мотаться каждый день в самое пекло за тридевять земель! — возмутилась я, невольно копируя Прошкины интонации.

— А я, наоборот, работать, — сурово сказал Белов. — И если все свидетели начнут донимать меня капризами, далеко не продвинусь.

— А разве того, что я рассказала, вам недостаточно, чтобы вычислить убийцу? Тогда извольте, вот вам готовое решение. — И я выдала ему версию о неведомом Нинкином враге из пансионата, которую сочинила по дороге.

Белов, как и положено шпионам, оказался на редкость терпеливым человеком. Он не стал насмехаться над моими дилетантскими домыслами и выслушал меня до конца.

— Я проверяю и эту версию, — сказал он, когда я замолчала. — Только на вашем месте я бы не слишком обольщался. Путевки в этот пансионат распространяются по предприятиям Украины. А залетных туристов, таких, как ваши знакомые, здесь немного. С одной стороны, выкупать путевки по полной стоимости дорого, с другой стороны, здесь ведь не фешенебельный курорт и условия довольно скромные. Из Москвы, например, на весь пансионат — одиннадцать человек. Кроме ваших знакомых, одна семейная пара средних лет и три приятеля студенческого возраста. Никто из них по фотографиям Полторацких не опознал. Я, конечно, отправил сведения обо всех пятерых в Москву, их там сейчас проверяют, но шансы, сами понимаете… Кстати, попросите зайти ко мне Ярослава и Владислава. Может, они кого узнают.

Я прочла протокол (моего признания в убийстве Мирона там почему-то не оказалось), поставила подпись и уже в дверях спросила:

— Скажите, Константин Олегович, а ваш внутренний детектор лжи ничего не подсказал, когда вы изучали лица подозреваемых, предварительно огорошив их известием об убийстве?

Белов несколько порозовел и отвел глаза.

— Нет. Наверное, это была не слишком удачная мысль, — признался он.

Глава 15

Я вышла из административного корпуса и не поверила своим глазам: Прошка сидел на лавочке перед зданием и терпеливо дожидался меня.

— Ты что же, так и просидел тут все время? — выразила я свое изумление вслух. — И даже к Славкам или в столовую не забежал — перехватить кусочек-другой?

Прошка мой вопрос проигнорировал — видно, все-таки успел где-то заморить червячка.

— Ты почему так долго? Я уж думал, тебя сейчас в наручниках выведут.

— С наручниками скоро за вами приедут. Шпион Белов проникся таким уважением к моему детективному гению, что пригласил меня консультантом. Теперь, сам понимаешь, недолго вам свободой наслаждаться.

— Ты не больно-то радуйся! — охладил меня Прошка. — За решеткой мы быстренько по тебе соскучимся и начнем доносы строчить. Всю твою подноготную выложим. Так что считай, пожизненное заключение тебе обеспечено. Ну, двинулись, что ли? К Славкам зайдем?

— Зайдем. Шпион Белов пожелал их лицезреть. Я подбросила ему версию о неведомом лиходее из пансионата. Белов за нее ухватился и теперь жаждет показать Славкам всех обитателей пансионата с администрацией во главе. Вдруг узнают какого-нибудь злодея, что около Мирона и Нинки вертелся?

Мы зашли к Славкам, передали им просьбу следователя, договорились, что после допроса они придут к нам в лагерь, и отправились в обратный путь.

— Мне тут, пока я тебя дожидался, в голову пришла одна мысль, — заговорил Прошка. — Нечего смотреть на меня с плохо разыгранным удивлением, лучше послушай. Сначала я так и этак пытался прикинуть, кому из нас Полторацкие могли так крупно насолить, но тут же зашел в тупик. Тогда я решил попробовать другой путь. Кто из нас вообще способен на убийство? Первая мысль, конечно, — никто. Но потом я решил принять за аксиому, что в принципе при определенных обстоятельствах до убийства может дойти любой человек, и попытался себе представить, каким именно образом каждый из нас стал бы избавляться от источника неприятностей. Например, если бы Мирона с Ниной нашли с многочисленными синяками, укусами и выдранными волосьями, я не задумываясь приписал бы убийство тебе.

Я не на шутку разобиделась.

— Ну и свинья же ты, Прошка! Сам ведь наверняка не веришь тому, что болтаешь. Тебе лишь бы гадость сказать.

— Ничего себе гадость! Я, можно сказать, комплимент ей сделал, а она вместо благодарности с претензиями лезет! Тебе больше понравилось бы, если бы я заявил, что душить спящих подушкой — развлечение вполне в твоем духе?

— Ну ладно, — смилостивилась я. — Излагай дальше.

— Леша, с этой точки зрения, тоже отпадает, — продолжал Прошка. — Он бы свое убийство планировал как минимум полгода, рассчитал бы все до мелочей. А Нину с Мироном мы встретили здесь случайно. Ярослав мне говорил, что пансионат они выбрали уже здесь, в Крыму.

— Да, Леша не стал бы сбрасывать Мирона с обрыва, — согласилась я. — Ненадежно это как-то. Вдруг выживет? Ну, а как насчет тебя?

— Насчет себя я, естественно, не думал. Со стороны виднее. Вот ты и скажи, подходит мне такой способ убийства или нет?

— Пожалуй, нет. При своей трусоватости ты наверняка постарался бы избежать непосредственного контакта с жертвой в момент убийства. Тебе больше яд подошел бы.

— Спасибо тебе на добром слове, Варвара! А еще на меня обижалась!

— А! Правда глаза колет! — мстительно заметила я. — Сказал бы спасибо за то, что я снимаю с тебя подозрения. Ладно, не отвлекайся. Развивай свою идею.

— Труднее всего представить в роли убийцы, конечно, Генриха. Но если допустить, что у него не было другого выхода — например, кто-то угрожал Машеньке или детям, — он избрал бы самый милосердный способ. Сталкивать человека в пропасть он точно не стал бы. Неизвестно ведь, вдруг жертва будет умирать долго и мучительно. Вот удушение подушкой во сне — способ уже более подходящий. Жертва, одурманенная снотворным, наверняка не успевает ни понять, что происходит, ни испугаться. По счастью, когда Нину душили, Генриха здесь не было. Так что он тоже чист. А вот насчет Марка не уверен…

— Да ты, никак, спятил? С чего это тебе взбрело в голову, что Марк стал бы избавляться от людей именно таким способом?

— Слушай, отвлекись ты на минутку от конкретики. Забудь, что речь идет о хорошо знакомом тебе человеке, твоем друге. Если с этой точки зрения смотреть, все ангелами кажутся. Представь себе абстрактную личность с характером Марка. А теперь подумай об убийствах. Что о них можно сказать? Во-первых, человек, их совершивший, способен на мгновенную импровизацию. Никто ведь не предполагал, что Мирон убежит из-за стола и будет стоять на краю обрыва? Значит, убийца наткнулся на него случайно и принял решение мгновенно. Похоже это на абстрактного Марка? Похоже. Марк всегда быстро принимает решения и умеет менять их на ходу, если меняется обстановка. Во-вторых, оба убийства были выполнены чисто и аккуратно. Ни тебе следов, ни свидетелей. Оба раза вокруг крутилось множество людей, и никто ничего не заметил. Опять-таки похоже на Марка. Все, что ни делает, он делает исключительно быстро и аккуратно.

— Нет, Прошка, — не согласилась я. — Это кажущееся сходство. Если твой абстрактный Марк обладает всеми чертами нашего Марка, он не приемлет насилия в качестве средства решения своих проблем. Если бы Марк попал в безвыходное положение, он бы, скорее, сам наглотался цианистого калия.

— Бывают случаи, когда употребление цианистого калия — не выход из положения.

— Только не для Марка. Он — субъективист. Для него мира вне его сознания не существует. Стерев это самое сознание, он решает все мировые проблемы.

Мы прошли уже половину пути до стоянки и огибали мыс, за которым раскинулась наша бухта. Неожиданно из-за большого обломка скалы вынырнуло странное создание — волосатый молодой человек на кривых тоненьких ножках и в необъятных красных трусах до колен. Трусы плескались на ветру, и мне не сразу удалось разобрать аршинную белую надпись, украшавшую фасад этого сооружения. Но вот материя расправилась, и я сумела прочесть: «ЧЕМПИОН». Мы с Прошкой одновременно фыркнули и, миновав молодого человека, не удержались и оглянулись. На блестящем алом заду удивительного создания красовалось еще одно белое слово — «Спартак».

Да, мир и правда тесен. Впечатленные этой встречей, мы не сразу вернулись к теме разговора, но через десяток-другой шагов Прошка сказал:

— Ну хорошо, относительно Марка ты меня убедила. Мне самому мысль о его виновности нравится не больше твоего. Выходит, остаются только Славки с женами? Ну, Ярослава отметаем сразу. Исподтишка он ничего делать не станет. А вот Владислав — куда более подходящая кандидатура. Тихий, выдержанный, о чем думает — никогда точно не скажешь. Самообладания у него хватило бы, решимости тоже, а главное, он, наверное, единственный, кто сумел бы, сбросив человека на скалы, потом невозмутимо сидеть за столом и пить чай.

— Вот уж не единственный. Вспомни Ирочку. Видел же, с какой она вчера на меня обрушилась яростью, а в следующую секунду была уже само спокойствие. И по поводу ее морально-этических норм у меня большие сомнения.

— Ох, не нравится тебе Ирочка, как я погляжу! — поддел меня Прошка. — И чем это она тебе не угодила?

— А тебе, стало быть, нравится? — тут же ощетинилась я. — Что же ты тогда от нее улепетывать бросился, когда она хотела навестить вместе с нами Нинку? А меня, между прочим, бросил, и пришлось светские лясы точить. Знаешь, сколько я от нее гадостей про Татьяну наслушалась?

— Может быть, Ирочка и стерва, но на убийцу не тянет. Мозгов маловато.

— Можно подумать, для того, чтобы человека с обрыва спихнуть или подержать на лице подушку, нужен выдающийся ум! Как известно, уровень интеллекта убийц в среднем ниже нормы.

— Это у бытовых убийц, из тех, кто по пьянке собутыльников топором по голове тюкает. Ну ладно, будь по-твоему, Ирочку пока вычеркивать не будем. А что скажешь про Татьяну?

— Наверное, и она могла бы убить. Воли и самообладания ей не занимать. А способ… не знаю. Не настолько хорошо я в ее характере разобралась, чтобы выбрать подходящий для нее способ убийства.

— А я бы ее исключил, — задумчиво произнес Прошка. — Есть в ней что-то такое… строгое. У кого там было про лица судей и преступников?

— У Джозефины Тэй. «Дочь Времени». Там герой показывает всем портрет Ричарда Третьего и предлагает определить по лицу, где его место: на скамье подсудимых или на судейском помосте.

— Да-да. Так вот, мне кажется, что у Татьяны лицо судьи.

— Пожалуй. Итак, в подозреваемых остались только Владислав да Ирочка? Негусто. Но, может быть, это к лучшему. Угадать проще. Только какие у них мотивы?

— Спроси чего-нибудь полегче. И потом, мотивы — дело десятое. Их можно изобрести сколько угодно.

— Ну не скажи. Если иметь в виду конкретных людей и конкретные взаимоотношения, простора для воображения не так уж много. И вообще рано мы с тобой взялись перебирать косточки своим. Пусть сначала шпион Белов убедится, что убийство не совершил кто-то посторонний.

В тот же день, ближе к вечеру, нас навестили Славки, Ирочка и Татьяна. Поначалу общий разговор протекал вполне мирно. Я в общих чертах рассказала о своем свидании с Беловым, Славки — о своем. Константин Олегович действительно попросил их в обед сходить вместе с ним в столовую и поискать знакомые лица. Когда Славки сообщили, что никого не узнают, Белов незаметно показал им москвичей. Славки заверили его, что видят этих людей впервые и, мало того, весьма сомнительно, чтобы Полторацкие могли с ними общаться. Белов принял их слова к сведению и начал расспрашивать о характерах Нинки и Мирона, об их круге общения, интересах и тому подобное. Славки рассказали все, что им было известно, и беседа на этом закончилась. Белов снова отправился опрашивать персонал медпункта и обслугу пансионата. Правда, напоследок он велел Славкам передать нам, что хотел бы завтра видеть всю нашу компанию, не считая Генриха. Другими словами, он жаждал пообщаться со мной, Прошкой, Лешей и Марком.

Обменявшись информацией, мы, естественно, перешли к обсуждению имевшихся у нас версий убийства. Для начала Марк передал гостям наш вчерашний разговор и свой вывод о том, что убийца преследовал цель устранить Мирона, а Нинку задушил из страха, что она может вывести его на чистую воду. Это, казалось бы, нейтральное, не задевающее никого из присутствующих предположение послужило толчком к грандиозному скандалу.

— Но тогда получается, что убийца и в самом деле один из нас, — заметил Славка-Ярослав. — Нину в пансионате в принципе мог убить кто угодно. Например, сумасшедший какой-нибудь. Но если гибель Мирона — не случайность, то возможность столкнуть его с обрыва была только у нас. Никого другого здесь просто не было.

— Прекрати! Прекрати! — завизжала Ирочка. — Или я немедленно ухожу и запираюсь в своем номере.

— Да, давайте не будем развивать эту тему, — поддержал ее Генрих.

— Но нам необходимо разобраться, — настаивал Славка. — Ира, не тревожься. Даже если среди нас есть убийца, то, скорее всего, один. Мы сумеем тебя защитить, если он вдруг решит на тебя наброситься.

— Почему «он»? — вдруг подал голос Славка-Владик. — Если речь идет об убийце Мирона, на мой взгляд, было бы правильнее употребить местоимение «она».

Я просто не успела отреагировать на этот прозрачный намек, потому что Марк, Прошка и Леша вскочили и заговорили одновременно:

— Какого дьявола ты имеешь в виду?!

— По-моему, это просто подлость!

— Думай, что говоришь, Славка!

До Генриха не сразу дошел плохо скрытый смысл Славкиной реплики. Но когда дошел, на лице его отразился неподдельный ужас.

— Слава, ты что? Я понимаю, что погиб твой близкий друг, но нельзя же до такой степени забываться!

Несмотря на столь массированный натиск, Славка невозмутимости не потерял.

— Не понимаю вашего негодования. По-моему, мы собрались, чтобы поговорить об убийце. Если это, как вы утверждаете, один из нас, то на кого-то все равно рано или поздно покажут пальцем. Почему Варвара должна находиться в исключительном положении? Все мы знаем о ее отношении к Мирону. Иначе как отвратительным его не назовешь. Марк тоже не очень с ним ладил, но он хотя бы держался в рамках. А все остальные к Мирону претензий не имели. Так почему бы не посмотреть фактам в лицо?

— Тогда давайте смотреть в лицо и другим фактам, — зло сказал Марк. — Варька с Мироном враждовала никак не меньше десяти лет, и он все живым оставался. А вот Ирина и твоя жена познакомились с ним совсем недавно, тут-то он с обрыва и упал.

— Что? Я?! — Ирочка аж подпрыгнула. — Да я больше года Мирона знала, и мы всегда были в прекрасных отношениях!

— Но ты ведь сама говорила, что с ним почти не виделась, — злорадно напомнила я. — Вы для того и совместную поездку затеяли, чтобы познакомиться поближе. А когда ты Мирона поближе узнала, он тебе, наверное, не очень понравился. Я тебя, конечно, хорошо понимаю, но с проявлением неприязни ты, по-моему, чуть-чуть переборщила.

Ирочка не сразу обрела голос.

— Я… Ты… Убийца! — Последнее слово она выговорила вполне членораздельно. Пугливый зверек, которого в день приезда гоняли Эрих с Алькой, молнией взметнулся на дерево. — Посмотрите на нее! Лохмы черные, нос крючком, зенки круглые, желтые! Неужели не видите? Вылитая ведьма! Она! Это она Мирона с Ниночкой убила!

Под общий галдеж я печально размышляла над истинностью выражения: «злоба глаза застит». И вовсе не крючком у меня нос, а всего лишь с небольшой горбинкой. А для того чтобы назвать мои большие глаза теплого коньячного цвета круглыми желтыми зенками, надо вообще не иметь ни мозгов, ни совести.

Очень скоро моя печаль сменилась горечью. Никто из моих друзей и не подумал подправить нарисованный Ирочкой образ. Нет, они, конечно, заступились за меня, но так, что лучше бы уж промолчали. Генрих убеждал Ирочку не обращать внимания на мои выпады. Я, дескать, совсем не хотела ее обидеть, просто у меня такая манера шутить. Марк с Прошкой наперебой доказывали, что внешность обманчива, но больше всех отличился Леша.

— Ну и что, если глаза желтые и круглые? — недоумевал он. — Убийство-то тут при чем?

— Ни при чем, — раздраженно буркнула я, наткнувшись на его недоуменный взгляд. — У большинства убийц глаза голубые, с фиолетовым оттенком.

Казалось бы, моя негромкая реплика должна была потонуть в общем шуме, но Ирочка умудрилась расслышать ее и снова ринулась в бой. Помянув практически всех представителей земной фауны, она прошлась по поводу моего языка, нрава, черт лица, фигуры, манеры поведения и, наконец, предков. Присутствующие пытались остановить этот поток красноречия, да куда там! Ирочка без труда перекрывала общий хор из шести голосов (мы с Татьяной благоразумно помалкивали).

Но рано или поздно все кончается, кончилось и это представление. Ирочкин запал иссяк.

— Ты напрасно так горячишься, Ирина, — сказал после некоторой паузы Славка-Владик. — Не думаю, чтобы Марк или Варвара говорили о тебе всерьез. Им не хуже прочих понятно, что ни у тебя, ни у Тани просто не могло быть мотива для убийства.

— А у Варьки он, можно подумать, был! — вскинулся Прошка. — Или, может, обычай у нее такой — избавлять человечество от личностей, которые ей не по нраву? Да, Варька была с Мироном на ножах, никто с этим не спорит, но у Мирона такой характер, что с ним редко кто не ссорился. Разве что Генрих. Вспомните себя в молодости. Сколько раз ваши дискуссии с Мироном кончались дракой? Ключицу тебе, Славка, кто сломал? И если вы стремитесь убедить меня, будто с тех пор нрав Мирона смягчился и вы ни разу с ним не поссорились, лучше не тратьте слов попусту. Все равно не поверю. Ну, что примолкли?

А Славки и в самом деле примолкли, и на их физиономиях появилось очень странное выражение. Медленно, словно во сне, они повернулись друг к другу, да так и замерли.

— А ведь ты прав, Прошка, — не сводя друг с друга испытующих взглядов, задумчиво произнесли они хором.

Глава 16

Наступившая тишина показалась мне противоестественной. Замолчали даже цикады, хотя, возможно, после получасового оглушительного ора у меня просто притупился слух. Неизвестно, сколько длилась бы эта немая сцена, если бы не Ирочка.

— В чем дело, Ярослав? — спросила она капризно-требовательным тоном.

Оба Славки вздрогнули и опустили глаза.

— Так, ни в чем, — сдавленно ответил Ярослав. — Просто, похоже, у нас был мотив.

Никто не проронил не звука, хотя пялились мы на Славок во все глаза. Один только Леша нашел в себе силы вслух задать вопрос, который вертелся у всех на языке:

— Какой мотив?

— Ну, это долгая история. Частично ее, наверное, все знают от Генриха, если он что-то рассказывал. — Ярослав по-прежнему изучал носки своих кроссовок. — Ладно, попробую изложить целиком. Началось это года полтора назад. В институте закрыли нашу с Владиком тему и, как водится, перестали платить. Отправили в отпуск за свой счет. У нас была возможность поехать работать по контракту за границу, но я как раз собрался жениться, и этот вариант меня совсем не устраивал. Мирон в это время тоже сидел на бобах. Однажды зашли мы поздравить Нину с днем рождения, как раз и Генрих был, выпили немного и стали жаловаться друг другу на жизнь. Пришел Сергей Игнатьевич, Нинин отец. У него, если не знаете, одно из самых крупных в Москве рекламных агентств и целая сеть мастерских по изготовлению сувениров с рекламной символикой. Словом, рекламный магнат. Слушал он, слушал, а потом давай подначивать. Тоже мне, мол, молодежь пошла! Делать ни хрена не умеют, только ныть горазды. Привыкли, говорит, что вам все подносят на блюдечке с голубой каемочкой. Мы ему доказывать, что сейчас просто время такое и специалисты вроде нас никому не нужны. Мы, мол, многое умеем, вы и представить себе не можете сколько. Но Нининого отца словами не больно-то проймешь. «Ладно, — говорит и рукой машет. — Языком трепать все горазды!» Разозлились мы страшно, но что на это скажешь? И тут Владик вспомнил, что у него в портфеле лежит одна дискета с мультиком. Он в диссертацию включил две главы о размножении раковых клеток, предложил новую математическую модель. Помнишь, Варвара, ты ему в свое время толковую идею подала — сделать для наглядности компьютерный мультик, иллюстрирующий процесс деления? Вот дискета с этим самым мультиком у Славки и оказалась случайно с собой. Сунул он ее в компьютер и показал Нинкиному отцу, что мы тоже не только лыком шиты. Сергею Игнатьевичу мультик понравился. Ему тут же пришла в голову идея, что можно было бы делать небольшие заставки и вставки к компьютерным играм с ненавязчивой рекламой разных фирм. Короче, предложил он нам перейти к нему в агентство — мультики такие делать. И посулил хорошие деньги. Но Славка ему отказал, и довольно резко. Я, говорит, математик и всякой чепухой заниматься не намерен. Мирон его поддержал. Дескать, научные и обучающие программы — еще куда ни шло, а в бирюльки играть — как-то несолидно. Тут Сергей Игнатьевич заявил, что его родительская шея не приспособлена к таким длительным нагрузкам, и предложил нам довольно крупную сумму, с тем чтобы мы открыли собственную фирму.

Генрих все-таки отказался, а остальные решили рискнуть. Так появился «Эпсилон» — о нем-то вы, конечно, знаете. Мирон стал генеральным директором и взял на себя оформление, бухгалтерию и все организационные дела. Владик отвечал за политику фирмы, идеи подбрасывал, какой продукт создавать и каким именно образом, а я занялся сбытом. Поначалу дела шли ни шатко ни валко, но полгода назад появился у нас законченный пакет и потихоньку все стало налаживаться. Я завязал контакты с нашими институтами и несколькими европейскими университетами, а в мае протоптали дорожку к американскому рынку. Деньги начали капать довольно неплохие. И вдруг в один прекрасный день Мирон заявляет: «Все-таки на учебных программах капитала не сделаешь. Надо переходить на игрушки, там рынок более емкий». Мы со Славкой не поверили своим ушам. Столько вложено сил и труда, самое время пожинать плоды, а наш гендиректор предлагает переключиться на игрушки, от которых с самого начала отказались. Ну, мы на Мирона накричали, идею его зарубили и благополучно об этом забыли. Но уже здесь, в тот день, когда затеяли шашлыки, Мирон по дороге к вам вдруг вернулся к старой теме. И на этот раз дал нам понять, кто в фирме хозяин. Прямо не сказал, но намекнул довольно прозрачно. Мы со Славкой начали было излагать подробно, что о нем думаем, но так и не закончили, поскольку уже пришли на место. Решили отложить разговор на потом. А потом с Мироном сцепилась Варвара, и о нашей новой размолвке мы вообще позабыли. Честное слово, до сегодняшнего дня и не вспоминали ни разу.

— Прости, Варька, — покаянно пробормотал Славка-Владик. — Твой мотив по сравнению с нашим, конечно, пустяковый. И вообще Прошка прав, его и мотивом-то не назовешь.

Они так старательно избегали смотреть друг на друга и на остальных, что у меня сжалось сердце.

— Чепуха! Никакой это не мотив, — решительно заявила я. — Вы оба — программисты от Бога, вас в любую приличную фирму примут с распростертыми объятиями. А если учесть, что вы сами занимались сбытом и установили контакт с заказчиком, то у вас и проблемы-то никакой не было. Даже ссориться с Мироном было не обязательно. Разделили бы полюбовно фирму, вы бы своими программами продолжали заниматься, Мирон пусть бы свои игрушки лепил, и все довольны.

Славки немного просветлели и перестали наконец разглядывать обувь. Я перевела дух и поспешила увести разговор в сторону:

— Я вообще не уверена, что Марк прав и Мирона убили. Думаю, он все-таки мог погибнуть по нелепой случайности, а убийца просто воспользовался удобной возможностью, чтобы Нинку устранить. — И я повторила свою версию о злодее из пансионата.

Все задумались.

— Такие совпадения бывают только в книгах, — не согласился Леша. — Чтобы этот гипотетический Нинкин смертельный враг случайно остановился в том же пансионате, сумел остаться неузнанным, дождался, пока Мирон разобьется, а ей дадут снотворное и оставят одну, — нужно просто невероятное стечение обстоятельств.

— Как раз наоборот — в детективах всегда убивает кто-нибудь из своих, — возразила я. — Причем с каким-нибудь вывертом. Например, у той же Агаты Кристи убийца прикончил бы Мирона в качестве отвлекающего маневра, чтобы никто не догадался о его истинном намерении — избавиться от Нинки.

— А может, так оно и было? — задумчиво произнес Прошка. — Может, мы взялись за дело не с того конца? Давайте предположим, что Нинку убили независимо от Мирона. Какими мотивами мог руководствоваться убийца?

— Перестаньте вы говорить ерунду, — буркнул Марк. — Здесь вам не роман. Если вы и дальше будете фантазировать в том же духе, мы только потратим время на пустые разговоры. Я ничуть не сомневаюсь, что настоящей целью убийцы был Мирон. На этом и нужно сосредоточить внимание. Варька права, у Славок мотив не очень убедительный, но все-таки он есть. Если порыться в фактах как следует, всплывут и другие мотивы.

— Так что ты предлагаешь? Чтобы все начали стучать себя кулаками в грудь и каяться в недобрых чувствах к Мирону? — заговорила я, но тут мой взгляд упал на Ирочку.

Она сидела за столом, обхватив голову руками. Славка проследил направление моего взгляда и встревоженно обратился к жене:

— Ириша, что с тобой?

— Голова что-то разболелась, — пожаловалась она вымученным голосом.

— У вас есть какие-нибудь лекарства? — спросил у нас Славка.

— Вагон и маленькая тележка, — ответила я. — Тебе какого? Анальгина, пенталгина, седалгина, максигана?

— Седалгина, если можно, — простонала Ирочка.

Я хотела послать за аптечкой Прошку (рекордным количеством медикаментов мы, естественно, были обязаны ему), но они с Генрихом возились у костра. Пришлось лезть в палатку самой. Аптечка, по счастью, оказалась сверху, а не то я пропала бы в недрах Прошкиного рюкзака навсегда. Перебирая упаковки с таблетками, я наткнулась на солидную бутылку с огромным дохлым комаром на этикетке. Я так и подпрыгнула от злости, когда ее увидела. Мы едва не охрипли, убеждая Прошку, что никаких комаров в Крыму не водится. В конце концов Марк лично выкинул эту бутылку из аптечки и строго-настрого запретил Прошке к ней прикасаться. Выходит, Прошка тайком сунул-таки это зелье обратно.

Я нашла нужные таблетки, запихнула аптечку в рюкзак и с бутылкой в руке вылезла из палатки.

— Что это такое? — возмущенно спросила я Прошку, предварительно вручив Ирочке седалгин.

Марк, увидев знакомую бутылку, пришел в бешенство.

— Ты все-таки взял с собой эту гадость? — обрушился он на струхнувшего Прошку. — И где же ты ее, интересно, прятал?

У Прошки забегали глазки. Поскольку отвечать на вопрос он явно не собирался, удовлетворить любопытство Марка поспешила я:

— В аптечку, под лекарства запихнул.

В глазах Марка появился нехороший блеск.

— Та-ак! Значит, я тащил ее на своем горбу?

— Как это: ты тащил? — удивилась я. — Разве аптечку сунули не в Прошкин рюкзак?

Обвиняемый опасливо покосился на нас с Марком и на всякий случай отошел подальше.

— Он по дороге нагрузился всякой дрянью и уговорил меня взять лекарства к себе, потому что у него в рюкзаке места не хватало, — объяснил Марк. — И я, как последний дурак, согласился! Сейчас я этого мерзавца придушу своими руками.

— Ага! Все слышали? — завопил Прошка. — Проговорился, голубчик? Теперь ясно, кто у нас маньяк-душитель. Караул, убивают!

— Не надо так шутить, — сказал Генрих с чувством, так, что даже Прошка устыдился.

Я поставила пресловутую гадость на землю и пошла помогать Генриху разливать чай. Вернее, разливал он, а я разносила кружки. Леша принес продукты, Прошка надолго скрылся в палатке и вернулся с очередным лакомством, Владислав с Татьяной вызвались нарезать хлеб, второй Славка открывал консервы. Благодаря этим простым будничным занятиям атмосфера немного разрядилась, и все, испытав заметное облегчение, молчаливо решили к опасной теме не возвращаться.

По первой кружке чая мы выпили в блаженной тишине. Все, кроме Марка. Горячий чай он никогда не пьет — ждет, пока вода остынет. Только когда все налили себе по второй порции, Марк взял свою кружку и сделал два жадных глотка. Третьего глотка у него не получилось. Он вдруг вскочил, выплюнул чай и закашлялся. Генрих с Прошкой бросились ему на помощь, которая заключалась в том, что они принялись остервенело лупить Марка по спине.

— Что… кто… Прекратите! — сумел наконец выговорить Марк. — Что за гадость всыпали мне в чай? Твои фокусы, Прошка?

— Мои фокусы! — возмутился Прошка. — Я подобными шуточками с детского сада не занимаюсь.

Марк подозрительно посмотрел на меня.

— Да ты что! — опередила я его вопрос. — Я в маразм еще не впала. Может, у тебя просто неприятный привкус во рту?

— Ничего себе привкус! Попробуй сама, — и Марк протянул мне свою кружку.

Я осторожно сунула в нее язык и тут же скривилась. На вкус жидкость в кружке ничем не напоминала чай. Скорее желчь. Жгуче-горькая, со специфическим едким привкусом.

— Что же это такое? — недоуменно спросила я. — На соль, во всяком случае, не похоже.

Прошка взял кружку у меня из рук и понюхал. На его физиономии отразилось неподдельное изумление, тут же сменившееся выражением нашкодившего кота.

— Ну так что это? — прокурорским тоном потребовала я ответа.

— Кажется, запах напоминает средство от комаров, — неохотно ответил Прошка. — Но это не я, честное слово! — торопливо добавил он.

Я посмотрела туда, где недавно бросила злосчастную бутылку. На месте ее не оказалось.

— Я оставила эту гадость вот здесь. — Я ткнула пальцем в землю. — Никто не видел, куда она подевалась?

Все покачали головой. Я растерянно переводила взгляд с одного на другого и натыкалась на ответные недоуменные взгляды.

Первой опомнилась Татьяна.

— Так ведь это же яд! — воскликнула она. — И ты его выпил! Марк, тебе нужно срочно промыть желудок!

Она не знала Марка и его отношение к физиологии. Он скорее предпочел бы умереть, нежели добровольно подвергнуться упомянутой процедуре.

— Нет! — в остервенении крикнул он. Потом, видно, сообразил, что ответил не слишком вежливо, и добавил:

— Я глотнул совсем чуть-чуть. Ничего мне не сделается.

Тут смысл Татьяниных слов дошел до Ирочки.

— Яд?! — пискнула она севшим голосом и, позабыв о своей головной боли, резво вскочила на ноги. — Ярослав, немедленно уведи меня отсюда! Я больше не выдержу! Не могу я сидеть здесь и каждую секунду опасаться за свою жизнь. Никогда бы не подумала, что у тебя такие странные друзья. Одни во время отпуска позволяют себя убить, другие убивают сами!

Я удивленно воззрилась на Ирочку. Неужели от пережитых испытаний у нее прорезалось чувство юмора? Если так, то в этой ужасной истории был бы хоть один приятный момент. Но Ирочка говорила совершенно серьезно — по крайней мере, внешне.

— Мне все это надоело! Я хочу домой, в Москву! Немедленно, сию же минуту!

— Ирина, перестань, — попыталась урезонить ее Татьяна. — Нам всем тяжело, но…

— Это тебе-то тяжело?! Да ты ящерица хладнокровная! Вокруг тебя хоть всех поубивают, ты и глазом не моргнешь. Боже, что за уроды собрались вокруг меня? Одни зубы скалят, когда впору в петлю лезть, другие — колоды бесчувственные… Сплошная кунсткамера! Все, не могу больше! Не хочу, не хочу, не хочу… — И Ирочка зарыдала.

Ярославу ничего не оставалось, как увести ее в пансионат. Второй Славка и Татьяна ушли почти сразу вслед за ними.

— Марк, ты бы все-таки выпил марганцовки или соды, — посоветовала Татьяна перед уходом. — Мало ли какая гадость содержится в этом антикомарине?

— Что за чертовщина здесь творится? — воскликнула я, когда они ушли. — Кто вылил Марку в кружку эту мерзость? И главное — зачем? Если это шутка, то автор — полный дебил. Если покушение на убийство, то убийца явно спятил. Не мог же он всерьез рассчитывать, что Марк преспокойненько выпьет эту отраву до конца? Не настолько у Марка хорошие манеры, чтобы не подавать виду, когда ему в чай подливают яд.

Леша задумчиво вертел в руках пустую бутылочку из-под комариного зелья, которую нашел тут же, неподалеку от стола.

— Да, непонятно, — согласился он. — Разве что кто-то хотел таким образом положить конец неприятному разговору…

— Так мы, когда чай сели пить, уже прекратили всякие разговоры, — напомнил ему Марк и сплюнул в кусты. — Дьявол, какой же мерзопакостью вы меня опоили.

Генрих тяжело вздохнул:

— Говорил я, их вообще не нужно было затевать.

— А что ты предлагаешь? — спросил Марк. — Вести светские беседы о погоде?

— Нет. Но не стоит переходить на личности. В лучшем случае это приведет к ненужным ссорам и обидам. А возможно, Ирочка не так уж и не права. Такие разговоры могут оказаться просто опасными.

— А вы заметили, что, как только речь зашла о Славкиных мотивах для убийства, у нее внезапно разболелась голова? — встрепенулась я. — Думаете, это совпадение?

— Верно! — подхватил Прошка. — Если уж кто и мог устроить такое идиотское покушение на Марка, то только Ирочка. Никто другой просто не додумался бы до такого гениального хода.

Леша покачал головой:

— Что-то не верится. Истерика выглядела вполне убедительно. Надо быть очень хорошей актрисой, чтобы устроить подобный спектакль.

— Она и есть актриса, — напомнила я. — А насколько хорошая, мы попросту не знаем. Говорят, даже самые лучшие актрисы, за редчайшим исключением, дуры набитые.

— Нет, — сказал Леша. — Если выбирать из этих двух женщин, я бы скорее поставил на Татьяну. Ирочка верно подметила: очень уж она хладнокровно держится. И мотив Татьяны теперь более или менее прорисовывается. Владислав мог рассказать ей о своих разногласиях с Мироном. Помните, он еще ходил встречать Генриха с девочками, когда Ярослав побежал успокаивать Мирона после Варькиной эскапады? Для Владислава разногласия с Мироном, возможно, и не имели особого значения, а Татьяна — кто знает, как она все это восприняла? Славка же работал не покладая рук, спал небось за компьютером, а когда добился результатов, какой-то болван решил все выбросить коту под хвост.

— Ты Славку не знаешь, — возразил Генрих. — Он никогда ни с кем, кроме Ярослава, ну и, может быть, Мирона, своими неприятностями не делился. Но с Мироном — в меньшей степени. Чтобы Славка посвящал в свои дрязги жену? Да ни за что на свете! И потом ты забываешь, я же был с девочками, когда он нас встретил. Никаких секретных разговоров они с Татьяной не вели, я помню. Славка все больше молчал. Варька, а что у тебя произошло с Мироном? Все упоминают какой-то скандал, а я ничего не понимаю. Давно хотел тебя спросить, да как-то не было случая.

— Ерунда, не стоит вспоминать, — отмахнулась я и поскорее перевела разговор на менее опасные рельсы. — Генрих, ты ведь чаще других общался с Мироном и Славками, жен их видел. Какое у тебя сложилось впечатление об отношениях в этой теплой компании? Как они ладили между собой?

— Славки с Мироном давно ладят прекрасно. Никаких трещин в их взаимоотношениях, кроме того случая, я не заметил. Девочки отдельно от мужей почти не общались, а когда встречались, держались очень любезно, но немного отчужденно. Вели между собой ничего не значащие разговоры, какие всегда ведут малознакомые люди. И Мирон, и Славки относились к женам друг друга с уважением. Ну, Нина, понятное дело, была своя, но с Ириной и Таней все тоже держались по-дружески. Словом, нормальные были у них отношения. Во всяком случае, я не заметил оснований для убийства.

— Я не хотела вам говорить, потому что получила эти сведения от Ирочки, а она раздобыла их нечестным путем… Но теперь подумала: может, это важно? У Татьяны в жизни была какая-то то ли трагедия, то ли драма. Ты что-нибудь слышал об этом, Генрих?

— Слышал, что была, но какая именно — не знаю. Ярослав предупредил нас с Прошкой, чтобы мы ни Славку, ни Татьяну о ее прошлом особенно не расспрашивали. Наверное, тебе действительно не стоит нам рассказывать, Варька. Ты ведь не думаешь, что между Таниным прошлым и этими убийствами существует связь?

— Даже более того: я пыталась эту связь изобрести, но не смогла. Насколько я поняла, Татьянина трагедия произошла довольно давно и далеко от Москвы. Мирон с Нинкой никакого отношения к Мичуринску не имеют?

— Нет. Они там и не бывали никогда, хотя Славка не раз приглашал их погостить, — ответил Генрих.

— А Татьяна в Москве прежде не бывала?

— Бывала, — неожиданно вмешался Прошка. — Я разговаривал с ней на свадьбе, и она упомянула, как в пятнадцать лет ездила с классом в Москву на экскурсию.

— Нет, это не подходит. А позже? Где она училась?

— В Воронежском медицинском.

— Значит, из ее истории мы ничего не выжмем, — разочарованно сказала я. — А жаль. Для убийцы Ирочка и впрямь ведет себя на редкость омерзительно.

— А убийца, по-твоему, непременно должен поражать благородством и возвышенностью натуры? — съехидничал Прошка.

— Нет, но не должен он постоянно привлекать к себе внимание. Рано или поздно он всем глаза намозолит и неизбежно вызовет подозрения.

— Может, это все-таки Славки? — неуверенно предположил Марк. — Они ведь могли здорово разозлиться на Мирона. Кто-то из них наткнулся в темноте на Мирона и, поддавшись безотчетному порыву, столкнул вниз. Потом, может, опомнился, да было поздно…

— А потом жертва безотчетного порыва решила, что, снявши голову, по волосам не плачут и надо бы уж заодно отделаться от Нинки. — Я саркастически хмыкнула.

— Черт! Опять мы в тупике, — огорчился Прошка.

— В тупике, — эхом повторил Генрих.

Глава 17

Ночью Марку стало плохо. Услышав приглушенные стоны и возню, я вылезла из палатки и перепугалась насмерть: в свете фонарика изжелта-зеленое, покрытое крупными каплями пота лицо Марка производило жуткое впечатление. Стараясь не поддаваться панике, я нырнула в палатку к Леше с Прошкой за лекарствами и пакетом сухого молока. Пока я лихорадочно рылась в сумках и рюкзаках, проснулись все и устроили страшный переполох. Марк сначала злился на нас, отказывался принимать какие-либо лекарства и пить марганцовку, но потом ему стало совсем худо, и отбиваться от нас у него уже не хватало сил. Его всю ночь рвало, а мы кипятили воду, снова и снова разводили молоко и пичкали несчастного желудочными снадобьями. Только под утро окончательно обессилевший Марк заснул, а мы перевели дух.

— Еще один такой отпуск, и больше мне никаких отпусков не потребуется, — пожаловался Прошка. Выглядел он и впрямь далеко не лучшим образом. — Я уже начинаю думать, что Мирона с Ниной убили исключительно из милосердия.

— Тогда убийцу нечего искать, — устало сказала я. — Осталось добиться признания.

Леша, против обыкновения, сразу сообразил, на кого я намекаю.

— Так ведь Генрих уезжал, — возразил он.

— Это мы так думаем. А где доказательства?

— Генрих, ты чего молчишь?

— А? — Генрих вздрогнул и обвел нас рассеянным взглядом. — Вы что-то сказали?

— Мы вычислили убийцу, — сообщил Прошка, — а ты в каких облаках витаешь?

Генрих почему-то ужасно смутился, словно был пойман за руку, когда вытягивал кошелек из кармана сиротки, которого больные бабушка и дедушка отправили с последними деньгами за хлебом.

— Э… да я так… ничего.

— Генрих, ты вспомнил что-то важное или до чего-то додумался, — заявила я прокурорским тоном.

— Нет. Правда нет. Так, лезет в голову всякая чепуха…

И как мы на него ни напирали, больше он ничего не сказал.

Все расползлись по своим палаткам, а я почувствовала, что не в состоянии уснуть, и спустилась к морю. Наплававшись, я уселась на остывшие камни и задумалась.

История с отравлением Марка и впрямь выглядит совершенной нелепицей. Если это не случайность и не идиотская шутка, в ней должен быть какой-то смысл, а его нет. У убийцы сдали нервы, и он сам не ведает, что творит? Вряд ли. Если вспомнить, как он расправился с Мироном и Нинкой, это, должно быть, на редкость хладнокровная бестия. Мирон мог разбиться не насмерть, закричать, позвать на помощь. Убийца должен был места себе не находить от неизвестности. А он сидел с нами за столом и весело смеялся.

Стоп! Один человек и правда не находил себе места и не веселился. Нинка. После фортеля Мирона она едва поддерживала разговор. Выходила она из-за стола? Да, мы все выходили, я точно помню. Было бы странно, если бы нет, — все-таки сидели несколько часов подряд, вино пили, чай. Так, ну допустим, Мирона столкнула Нинка. Мотив тут искать не надо. Если гибнет один из супругов, подозрение автоматически падает на другого. Хотя у нас, конечно, чаще принято разводиться… Ну да ладно, мотив можно оставить на потом. Скажем, надоел ей Мирон так, что она больше не могла его терпеть ни секунды. Что же у нас получается? Кто-то увидел Нинку в самый неподходящий момент и решил взять на себя функции правосудия? Не такой уж бред, как может показаться на первый взгляд. Это в гуманной Европе есть смысл отменять смертную казнь. А в наших условиях, с нашими-то тюрьмами нормальный человек, скорее всего, предпочтет лечь в гроб, чем попасть в колонию строгого режима. Тем более что в данном случае преступница не сходила с ума в ожидании исполнения приговора, а пребывала в счастливом наркотическом забвении.

Если посмотреть на дело с этой точки зрения, то Нинку мог убить любой, кто любил Мирона или, наоборот, саму Нинку. Хотя в последнем случае убийца мог просто промолчать… Ну нет, Славка, Ярослав, например, промолчать бы не смог — совесть не позволила бы. Но с другой стороны, если бы Нинку порешил Славка, то он и в этом случае молчать бы не стал. Так, Ярослава отбрасываем. Кто еще подходит под наше определение? Второй Славка, Генрих и Марк. Марк, конечно, Мирона не любил вовсе, но мы втроем — я, Марк и Нинка — учились в одной группе и дружили, так что к Нинке он питал вполне теплые чувства.

Второй Славка, Владислав, Нинке, между прочим, когда-то очень нравился. Насколько я помню, он был одним из самых продолжительных ее увлечений. Эх, жаль, у них не сложилось! Одно время мне даже казалось, что Нинка и за Мирона-то вышла лишь бы утереть Славке нос. А Славка, между прочим, не дурак и о Нинкином отношении наверняка догадывался. Так что с психологической точки зрения он — кандидатура идеальная. С одной стороны, Мирон был его другом, а простить убийство друга трудно. С другой стороны, Нинка тоже не посторонний человек, к тому же женщина, к тому же когда-то была в него влюблена. Боже, неужели я все-таки его вычислила?! Мотив есть, и еще какой веский! Характер — сильный, решительный, не Раскольников какой-нибудь.

Генрих и Марк подходят гораздо меньше. Генрих — человек мягкий до патологии, да его здесь и не было. А Марк не стал бы мстить за убийство Мирона; из одного же сострадания к Нинке он скорее промолчал бы. Неужели Славка? И что же мне теперь делать, Господи?

Я пришла в такое возбуждение, что не могла усидеть на месте и начала метаться туда-сюда по берегу. Время тянулось умопомрачительно медленно, а мне позарез нужно было хоть с кем-нибудь поделиться своей догадкой, иначе я бы просто лопнула. Когда вверху на тропинке показался Леша с полотенцем через плечо, я бросилась к нему раненой птицей:

— Леша! Господи! Наконец-то! Сколько можно дрыхнуть?

— Ты чего это? — подозрительно спросил Леша. — Ведь еще совсем рано.

— Рано? Да я тебя уже часа три дожидаюсь!

— И напрасно. Тебе тоже спать нужно. Вон тощая какая, один скелет остался.

— Да ладно, — отмахнулась я. — Я убийцу нашла!

— Да ну? — не поверил Леша.

И я сбивчиво, взахлеб пересказала ему свою гипотезу о Нинке и Славке-Владике. Леша слушал молча, не перебивая, и, когда я наконец все выложила, заговорил не сразу. Он стоял, запрокинув лицо к небу и медленно водил туда-сюда глазами. Я едва ли не на слух воспринимала, как щелкают его мысленные весы, взвешивая все доводы «за» и «против».

— Нет, — сказал он после долгой мучительной паузы. — Не могу я поверить, что Нинка столкнула Мирона с обрыва, а на следующий день пришла сюда и набросилась на вас с Марком. Она не умела толком притворяться. Вспомни: когда к ней заваливались нежеланные гости, она рассыпалась в любезностях, а всем было до смешного ясно, что это одно лицемерие.

— Леша, она не притворялась. Ты пойми, пока Мирона не нашли, она вся извелась, терпела больше десяти часов. Ей необходимо было как-то выпустить пар, снять напряжение, вот она и выбрала нас с Марком в качестве громоотвода. И не важно, что именно она говорила. Главное — ее истерика была непритворной.

— Варька, ты знала ее лучше всех нас. Неужели она похожа на женщину, которая способна вот так избавиться от мужа? Это что же могло толкнуть ее на подобный шаг?

— Понятия не имею, — призналась я. — Но уж больно точно складывается в картинку все остальное. И Нинка, и Славка. У него появляется очень обоснованный мотив. Я и сама не знаю, как поступила бы на его месте.

— Ну хорошо, я согласен принять твою версию, если ты назовешь любую убедительную причину Нинкиного поступка.

— Ревность? — неуверенно предложила я.

— К кому? К Ирочке? К Татьяне? Мирон, конечно, не был идеальным мужем, но заводить шашни с женой друга ни за что не стал бы.

— Может, ему в «Бирюзе» какая-нибудь девица приглянулась?

— Варька, они пробыли тут всего ничего, дня на два дольше нас. Чтобы завести роман, нужно время. Мирон ведь не донжуан, в самом деле.

— Ладно, ты прав, Леша. Похоже, ревность не проходит, а другой убедительной причины я не вижу. Деньги, месть, зависть, страх — все отпадает… Слушай, а если у Мирона в Москве пассия завелась, а Нинка узнала обо всем только здесь?

— От кого? Мирон, что ли, решил исповедаться?

— Нет. Это тоже не проходит. Я вспомнила — мне Машенька говорила, — что Нинка с Мироном в день убийства ходили взявшись за ручки. До самого ухода Мирона к нам. Я сначала думала, что он пришел такой злой из-за ссоры с Нинкой, но теперь-то понятно, кто привел его в ярость: Славки по дороге сюда, на почве разногласий из-за политики фирмы. А с Нинкой, кстати, Мирон в тот вечер почти не разговаривал. Он вообще практически рта не раскрывал. Да-а, а я-то была уверена, что нашла ответ.

— Ну и хорошо, что не нашла. Что бы ты, интересно, стала делать с этим ответом?

— Как — что? Свалила бы ответственность на тебя. Зачем, ты думаешь, я тебя дожидалась?

— Ну-ну, — сказал Леша и пошел умываться.

Когда пришло время идти в пансионат на растерзание шпионом Беловым, стало совершенно ясно, что Марк не дойдет — его шатало на каждом шагу. Поэтому мы оставили его на попечение Генриха и отправились на допрос втроем.

— А как мы, интересно, объясним Белову отсутствие Марка? — озадачил нас Прошка, когда мы перелезали через очередной каменный завал на берегу. — Так и скажем, что кто-то вылил ему в чай комариной отравы?

— А что же мы, врать будем? — удивился Леша.

— Нет, — ответила я за Прошку. — Врать мы не будем, но и представлять это как необъяснимую загадку ни к чему. Представь, сколько нервов Белов из нас вытянет, чтобы ее разрешить. Мне кажется, убийца на это и рассчитывал. Во всяком случае, единственное логическое объяснение этому дурацкому покушению — это желание убийцы как можно основательнее все запутать. Предлагаю не идти у него на поводу. Про комариное зелье Белову рассказать нужно, но давайте сделаем вид, будто мы не видим в этой истории ничего странного. Кто-то случайно, сам того не заметив, задел бутылку с отравой. Она, наверное, была плохо закрыта, потому содержимое и попало Марку в кружку.

— Ну нет, — отринул мое предложение Леша. — Я не смогу так сказать. Ведь бутылку с отравой ты поставила на землю, а потом мы нашли ее опять-таки на земле, уже пустую. Кружки с чаем там и близко не было. Надо уж совсем ничего не соображать, чтобы решить, будто отрава попала в чай случайно.

— Ну ты зануда! — возмутился Прошка. — Тебе ведь никто не предлагает лезть к Белову с подробными объяснениями. Спросит он тебя, как такое могло случиться, ответишь: не знаю, мол, случайно, наверное. В конце концов, бутылку с отравой незадолго до чаепития на свет божий извлекли? Извлекли. Ты видел, куда ее Варвара дела? Не видел. Это она уж потом всем показала, куда ее поставила, но точно ты этого не знаешь. А вдруг Варька ошиблась или наврала?

— Тогда пусть сама Варька и рассказывает. Ей, может, удастся наврать Белову, что ничего странного мы здесь не видим.

— Ладно, — согласилась я. — Только, если он тебя пригласит на беседу первым, о Марке не упоминай вообще. Пусть Белов думает, что он скоро подойдет.

На этот раз Константин Олегович Белов первой на беседу пригласил меня. С одного взгляда на его хмурое лицо я поняла, что он пребывает не в лучшем расположении духа. Круги под глазами и бледность несколько затушевали его безликость, и воспринимать его как шестеренку бездушной машины правосудия стало труднее.

Несмотря на скверное настроение, Константин Олегович, по обыкновению, прямо-таки сочился вежливостью.

— Добрый день, Варвара Андреевна. Рад вас видеть. Садитесь, пожалуйста. Что-то вид у вас сегодня совсем измученный. Да-да, я понимаю, все случившееся вряд ли способствует полноценному отдыху, но нельзя же так себя изводить!

— Не беспокойтесь за меня, Константин Олегович. На мне все, как на собаке, заживает. А вид и у вас отнюдь не цветущий, простите за откровенность.

Белов хрюкнул, и глаза его весело блеснули. Похоже, мое вежливое хамство непонятным образом поднимало ему настроение.

— Хорошо, Варвара Андреевна, будем считать, что с обменом любезностями мы покончили. Перейдем к делу. Я хотел бы вас попросить описать, по возможности подробно, что из себя представляли погибшие Нина и Мирон Полторацкие. Поначалу я хотел составить о них представление по рассказам близких друзей, но после ваших сочных характеристик их описания выглядят несколько суховатыми. Может быть, тут моя вина, но я не сумел разглядеть за ними живых людей. Вы мне поможете?

— Я попробую, Константин Олегович, но не думаю, что это пойдет вам на пользу. Эдак я избалую вас, и вы с другими свидетелями совсем работать не сможете. Что же вы будете делать, когда меня под рукой не окажется? Уволитесь из прокуратуры в связи с профнепригодностью?

— Надеюсь, Варвара Андреевна, до этого все-таки не дойдет. И потом, зачем заглядывать так далеко вперед? Пока я могу прибегнуть к вашей любезной помощи, надо пользоваться удобным случаем.

— Да, пожалуй, это здравая мысль.

— Благодарю вас. Вы не возражаете, если я опять включу магнитофон?

Я кивнула.

— Итак, о Нине. Мы учились в одной группе с первого до последнего курса, — начала я и почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Нина выросла в хорошей семье и производила впечатление благовоспитанной барышни из института благородных девиц. Она никогда не употребляла жаргонных слов, не рассказывала и не слушала сомнительных анекдотов, не носила драных джинсов. Этим она выделялась в студенческой среде. Кроме того, Нина была эстеткой. Она не выносила ширпотреба, и это чувствовалось во всем — в ее манере одеваться, в обстановке комнаты, в выборе книг, пластинок, духов. Нина прекрасно шила и вязала, и я не припомню, чтобы она хоть раз надела магазинное платье. Причем она сама придумывала фасон, и в ее туалетах всегда была какая-нибудь изюминка. Некоторые наши девочки пытались за ней угнаться, но куда там! Рядом с Нинкой любая франтиха выглядела словно разукрашенная курица рядом с фламинго. Для Нины форма всегда была неразрывно связана с сутью — неважно, шла ли речь о предмете, человеке, живой или неживой природе. Иногда мне даже казалось, что форма для нее важнее содержания. Например, если Нина сталкивалась с откровенным мерзавцем, который умел выгодно себя подать, она прощала ему низость охотнее, чем прощала какому-нибудь славному, но неотесанному малому недостаток хороших манер. Эта черта постоянно служила причиной неудач в ее личной жизни. Нина была очень романтической девушкой и, встретив очередного красивого парня со светскими повадками, тут же наделяла его внутренним благородством и безоглядно влюблялась. Понятно, это доставляло ей массу неприятностей. Правда, со временем она поняла, что красивая внешность в мужчине — не самое главное достоинство, но ее требования к манерам и умению одеваться оставались запредельно строгими. Если молодой человек позволял себе явиться к ней на свидание с пятном на рубашке, Нина воспринимала это как смертельное оскорбление, и молодой человек тут же получал от ворот поворот. К женщинам она была не столь требовательна. Например, на протяжении нескольких лет терпела в качестве подруги вашу покорную слугу, а это уже немало говорит о ее снисходительности. С людьми Нина в основном ладила. Она была щедрой до расточительности, всегда радовалась любой возможности сделать кому-нибудь подарок или оказать услугу. Если у нее с кем-то портились отношения, она становилась язвительной, но на открытый конфликт не шла, поскольку больше всего на свете боялась выглядеть вульгарной. Пожалуй, Марк и я были единственными, на кого Нинка позволяла себе кричать, но это легко понять: нас связывали близкие отношения. Вероятно, она научилась прощать недостатки мужа, и чем больше их прощала, тем сильнее его любила. Но их не прощали мы, поэтому после ее замужества довольно быстро отдалились. Она так и не простила нам этого разрыва, считала наше поведение предательством.

Ну, что еще можно сказать о Нине? Она была очень неглупой женщиной с разносторонними интересами. Немного рисовала, играла на фортепиано, занималась подводным плаванием. Получала удовольствие от знакомства с новыми людьми, любила принимать гостей и появляться в обществе. Обычно после замужества женщины постепенно замыкаются в своем тесном мирке, но с Ниной этого не произошло. Она ходила в театры, на концерты, на выставки. При этом дом содержала в образцовом порядке и успевала еще учиться на курсах модельеров. Словом, жила насыщенной и разнообразной жизнью. — Прошедшее время последнего глагола снова вызвало у меня жжение в глазах. — Может, вы будете задавать вопросы, Константин Олегович? Трудно говорить о человеке в общем плане.

— Но вы прекрасно справились с этой задачей, Варвара Андреевна. У меня, пожалуй, не осталось вопросов. А что вы скажете о Мироне Полторацком?

— Боюсь, говоря о Мироне, мне трудно оставаться объективной. Может быть, вы все-таки ограничитесь характеристиками, которые дали ему друзья?

— Как известно, чтобы получить объективное представление о человеке, нужно выслушать и его врагов.

— Ладно, я вас предупредила. Мирон на факультете был личностью известной. Не могу сказать, что все в нем души не чаяли, но уважали его многие. С первого знакомства с ним поражала воображение его необыкновенная сила, как физическая, так и внутренняя. Такому человеку никто не осмелится нахамить в магазине или трамвае, таких не задирают хулиганы и не изводят мелкими придирками вахтеры. В нашей гнилой интеллигентской среде личности вроде Мирона — редкость. Если оставить в стороне внешность, он напоминал американского киногероя — не ведающего страха и сомнений ковбоя или шерифа с Дикого Запада. Его отличали жесткость, неукротимая воля к победе и стремление к лидерству. Из крупных недостатков у него имелся лишь один, но, с моей точки зрения, он стоил всех его достоинств, вместе взятых. Мирон катастрофически не умел проигрывать. Если такое случалось, ему напрочь отказывало чувство юмора, жесткость сменялась жестокостью, а уровень интеллекта мгновенно падал до первобытного. Если кто-то высказывал в его адрес меткое остроумное замечание, вызывающее общий смех, Мирон вполне мог ответить увесистым тумаком. Если он участвовал в каких угодно конкурсах, олимпиадах, спортивных состязаниях и не становился первым, победитель едва ли мог рассчитывать на теплые дружеские поздравления Мирона; напротив, тот исходил желчью и делал все, чтобы умалить победу противника, — намекал на нечестность судей, на сомнительность результатов победителя, жаловался на катастрофическое невезение, ну и так далее. Зато если побеждал Мирон, положение коренным образом менялось. Он становился снисходительным и добродушным, блистал остроумием и охотно признавал достоинства судьи и устроителей соревнования. Надо сказать честно: побеждал Мирон куда чаще, чем проигрывал, и потому неприятные стороны его натуры не били в глаза, но менее неприятными от этого не становились.

— Да, похоже, вы действительно немного перегнули палку, Варвара Андреевна, — заметил Белов. — Как человек с таким характером мог хоть у кого-то вызывать симпатию? А то, что деловые партнеры Полторацкого испытывали к нему симпатию, сомнений не вызывает. Да и Генрих Луц говорил о нем с большой теплотой…

— Ну, Генрих — это особый случай. Он видит жизнь исключительно в розовом свете. Генрих просто не способен заметить в человеке какие-либо недостатки. Даже самый отпетый негодяй у него превращается в весьма достойную личность. А Мирон отпетым негодяем не был. Даже наоборот. Как я уже говорила, его вполне можно сравнить с положительным персонажем из американского боевика. Что же касается Славок, тут ситуация другая. Они уже давно сумели доказать Мирону, что ни в чем ему не уступят. Поскольку их доводы отличались увесистостью, Мирон признал в них равных. С ними он не позволял себе особых вольностей.

— Значит, конфликты у них практически не возникали? — как можно небрежнее поинтересовался шпион Белов. И по тому, как он это сделал, я поняла: о последнем скандале Мирона со Славками ему известно. Поскольку из нашей компании я разговаривала с Беловым первой, мне не составило особого труда сделать вывод, что источник его информации — сами Славки.

— Возникали, конечно. Мирон, он Мирон и есть… был. Но Славки, наверное, сами вам все выложили.

— Выложили, выложили. — Белов криво усмехнулся. — Вчера же вечером меня отыскали и во всем отчитались. А вам не показалось странным, Варвара Андреевна, что они начисто забыли о ссоре, которая произошла за несколько часов до гибели Полторацкого?

И снова выражение лица Константина Олеговича заставило меня призадуматься. Наверняка он задавал тот же вопрос Славкам, и они с комсомольской честностью выложили ему всю правду о безобразной сцене, которая затмила их маленькую размолвку с Мироном.

— Ну, во-первых, гибель человека сама по себе может память отшибить, а во-вторых, между этой ссорой и исчезновением Мирона имело место куда более впечатляющее событие. На сей раз при моем активном участии.

— А вы не хотите посвятить меня в суть дела, Варвара Андреевна? — немного ехидно полюбопытствовал шпион Белов.

Я не видела причин, мешающих мне удовлетворить шпионское любопытство, и рассказала все как на духу. Наверное, я зря оклеветала Славок. Белов явно слышал эту историю впервые. Во всяком случае, изобразить ту гамму чувств, которую я увидела на его лице, едва ли можно намеренно. Только после долгой паузы Константин Олегович сумел закрыть рот и произнести членораздельную фразу:

— Объясните мне, Варвара Андреевна, как вы ухитрились дожить до своих лет?

Впервые на моей памяти следователю Белову изменила его безупречная вежливость. Напомнить даме о ее годах — такого моветона я от него не ожидала!

— Исключительно благодаря своему такту и обаянию, — буркнула я нелюбезно.

Белов, похоже, сообразил, что допустил оплошность. Во всяком случае, в нашем разговоре возникла затяжная пауза.

Я нарушила молчание первой — не сидеть же тут целую вечность!

— А как ваши успехи в расследовании, Константин Олегович? Нашли неопровержимые улики? Отпечатки пальцев, свидетелей?

Белов отшвырнул ручку.

— Нет. Отпечатков пальцев на двери бокса хватает, но практически все они смазаны. Да и что в них толку? Персонал медпункта бывает там постоянно. Из вашей компании в бокс Нины Полторацкой заглядывали почти все. Никто этого и не скрывает. А убийца вообще мог открыть дверь, не оставляя следов. Например, нажать на ручку ногтем. Ох, будь оно все неладно! Я целые сутки, не меньше, потратил на опросы работников и отдыхающих и выяснил только, да и то не наверняка, что Ирина Астафьева наставляет рога сво… — Шпион Белов осекся на полуслове, и его интересная бледность уступила место поросячьей розоватости. — Как это у вас получается, Варвара Андреевна? Впервые в жизни я проговорился перед свидетелем, возможно, даже подозреваемым.

Я ответила Белову жалостливым взглядом умудренного жизнью философа, выслушавшего горячечные речи зеленого юнца.

— Это случается, Константин Олегович. Но вы сильный человек и, я уверена, сумеете справиться с недостойной слабостью к женщине, пусть даже такой милой и обаятельной.

Константин Олегович пару раз открыл рот, словно рыбина на берегу, потом весело рассмеялся:

— Нет, Варвара Андреевна, боюсь, вас мне не забыть уже никогда. Ступайте, бога ради, не вводите в грех.

Я дошла до двери и только там вспомнила, что должна сообщить Белову о недомогании Марка. Стараясь говорить по возможности непринужденно, я рассказала следователю об отравлении и справилась, не соблаговолит ли он отложить арест больного.

Судя по реакции Белова, со своей задачей я не справилась. Не удалось мне внушить ему мысль, что мы воспринимаем отравление как неприятную, но вполне обыкновенную случайность.

— Я и не знал, что на Южном берегу много комаров, — заметил Белов бесцветным голосом.

Поймав его цепкий взгляд, я почувствовала, как мое лицо заливает краска, и неожиданно разозлилась. Причем злость моя необъяснимым образом обратилась на Прошку.

— Есть у нас один осел, которого никому не удалось убедить в обратном, — выпалила я раздраженно.

— Ну что ж… Очень жаль. А я-то хотел спросить вашего Марка, почему он забыл упомянуть об одном разговоре с Мироном Полторацким. Я нашел в пансионате свидетеля, который видел, как они беседовали здесь в день гибели Полторацкого. Причем беседа, по-видимому, была отнюдь не дружеской…

Глава 18

Это был настоящий нокаут. Если Белов хотел рассчитаться со мной за все мои фортели, он своего добился. Я деревянным голосом сказала ему «до свидания», на деревянных ногах доплелась до дерматинового ужаса в смежной комнате и бессильно плюхнулась рядом с Прошкой. Леша удалился в кабинет Белова.

Из роя обрывочных мыслей, зудящих в голове, выделилось воспоминание о недавнем разговоре с Прошкой. «…убийство чистое и аккуратное… Убийца способен на мгновенную импровизацию… Похоже на Марка… похоже на Марка… похоже на Марка». Последняя фраза звучала в мозгу с навязчивостью испорченной пластинки. С трудом отмахнувшись от нее, я попыталась найти доводы против этой ужасной версии, но, как ошалевший марафонец, побежала в противоположную от цели сторону.

«Почему он никому ничего не сказал о своем разговоре с Мироном? Забыл? Но вчера, когда Славки вдруг вспомнили о своей ссоре, Марк должен был по ассоциации вспомнить о своей. И наверняка вспомнил, но промолчал. Неужели действительно?.. Боже, что такого мог наговорить ему Мирон? Если убил Марк, то, должно быть, что-то ужасное… Нет, не может быть… Или все-таки Марк? Тогда в этой идиотской истории с отравлением появляется хоть какой-то смысл. Наверное, эта мысль и пришла Генриху в голову сегодня ночью, оттого-то он так и расстроился. Теперь понятно, почему Генрих отмалчивался, почему смутился, когда мы на него насели. Испугался своего подозрения. Марк! Господи, ну почему этот дурак несчастный ничего нам не рассказал?! Вместе мы могли бы придумать что-нибудь толковое. Хотя, если Мирон посмел навредить Марку, я собственными руками разорвала бы гада на куски…»

— Эй, Варька, я с тобой разговариваю! — донесся до меня несколько раздраженный голос Прошки. — О чем это ты задумалась?

Я судорожно попыталась придать своей физиономии равнодушное выражение.

— Да вот размышляю, не стать ли мне гражданкой Беловой.

— Ого! — Прошка присвистнул. — Я на месте Белова предпочел бы жить с крокодилом. А что, предложение уже поступило?

— Вот-вот, крокодил для тебя — самая подходящая компания. А предложения пока не было, хотя все к этому идет. Шпион все вокруг да около ходит. Мнительный он какой-то — все мнется и мнется. Пожалуй, не стану я принимать его предложение. На что мне такой рохля?

«Боже, неужели убийца — Марк? А Нинка-то! И ее — тоже он?..»

— Ничего себе рохля! — воскликнул Прошка. — Железная хватка у мужика. Ты на его обходительные манеры не смотри. Такой мягко стелет, а спать ох как жестко!

— Ерунду-то не говори! Какое железо, если он аморфной лужицей по столу растекается?

«Если Марк и Нинку убил, то произойти должно было нечто совсем из ряда вон выходящее. Насколько я его знаю, на такой шаг его не толкнул бы даже конец света».

— Одно из двух, Варвара: либо ты дура набитая и слепая курица, либо настолько шпиона Белова заклевала, что он при тебе сразу за голову хватается.

— Оба предположения равноневероятны. Слава о моей проницательности распространилась далеко за пределы родины, равно как о моем кротком, незлобивом нраве.

«Нет, не могу я в это поверить. Но почему он промолчал? И сам выпил отраву? А как иначе объяснить заранее обреченное на неудачу покушение?»

Я старалась ничем не выдать своего смятения, но Прошка слишком давно и хорошо меня знал. Вместо того чтобы кольнуть очередной шпилькой, он вдруг пристально на меня посмотрел и спросил встревоженно:

— Что случилось-то, Варвара?

Я хотела было ответить ему в духе предыдущего диалога, но внезапно поняла, что на это у меня просто не хватит силы воли.

— Ничего. Устала я что-то. Ночью почти не спала.

— Слушай, кого ты пытаешься обмануть? Можно подумать, я никогда не видел тебя усталой и невыспавшейся. Говори, что стряслось?

— Не могу я, Прошка. Честно, не могу.

Прошка неожиданно рассвирепел:

— Вчера Генрих, сегодня — ты! Для чего, по-вашему, друзья существуют? Чтобы время весело проводить? Тогда лучше записаться в клуб приятного общения.

— Не ершись, Прошка. Ты же знаешь, я никогда от вас ничего не скрывала. Если я теперь молчу, значит, на то есть веская причина.

— Ну и пожалуйста! Я и без тебя догадаюсь. Раз вы с Генрихом ведете себя как партизаны в гестаповском застенке, значит, у вас есть очень и очень обоснованные подозрения. Из молчания Генриха много информации не выудишь. Он не стал бы делиться своими сомнениями, даже если бы подозревал Ирочку. Ты — другое дело. Если ты набрала в рот воды, значит, речь идет о ком-то из нас.

— Если я набрала в рот воды, значит, ни о какой речи не может идти и речи.

— Нечего отвлекать меня дешевыми каламбурами. Я все равно доберусь до правды.

Несомненно так оно и произошло бы. В следующую минуту Прошка назвал бы Марка и по выражению моего лица догадался бы, что попал в цель. Но в эту секунду дверь беловского кабинета открылась и возникший перед нами Леша знаком показал Прошке, что его ждет следователь.

Одно из несомненных достоинств Леши заключается в том, что в разговоре с ним разговаривать нет необходимости. Дайте ему возможность сесть на любимого конька и вставляйте время от времени замечания типа: ну и ну! не может быть! в самом деле? странно! вот как? — и спокойно предавайтесь собственным размышлениям. Леша без труда заполнит все паузы в разговоре. Любимых коньков у него много — история, обычаи народов мира, языковые особенности почти любой этнической группы, жизнеописания родственников как с отцовской, так и с материнской стороны, всевозможные статистические данные, почерпнутые из справочников, атласов и газет. Но в первую очередь — Интернет. Эта игрушка появилась у него на работе недавно, и о ней Леша готов был говорить часами. Поэтому, как только он сел рядом, я быстро сказала:

— Что-то ты давно об Интернете не упоминал. Вас что, за неуплату отключили?

Леша заглотил наживку вместе с крючком, леской и удилищем. Теперь я могла вволю упиваться мрачными мыслями и не следить при этом за выражением лица. Размеренность Лешиной речи постепенно помогла мне справиться с паникой и сумбуром, царящими у меня в голове.

«Прошка утверждает, что любого человека можно довести до убийства. Я не могу представить себе Марка в роли убийцы, но если он все-таки пошел на такой шаг, другого выхода у него не было. И мне решительно наплевать на его мотивы. Ни в корысть, ни в зависть, ни в месть я не поверю ни за что на свете. А если это страх, то боялся Марк наверняка не за себя. Как бы то ни было, я на его стороне. У Белова нет никаких улик, никаких зацепок. Он действует на ощупь и пока совершенно безуспешно. И если Марк себя не выдаст, вряд ли Белов чего-нибудь добьется. Если уж мотивов Марка не знаем мы, то их не знает никто. Стало быть, мне нужно просто молчать. Никому ни слова, особенно — Марку. Если он догадается о моих подозрениях, ему будет куда тяжелее».

Приняв решение, я немного успокоилась. Теперь оставалось только выдержать натиск Прошки.

«Грош мне цена, если я не справлюсь с этой задачей», — решила я про себя.

Но Прошка, выйдя от Белова, не стал возвращаться к прежней теме — видно, ему не хотелось продолжать разговор в присутствии Леши. Мы вышли на улицу, и ребята предложили зайти к Славкам, узнать, как у них дела. Я была сыта по горло Ирочкой, поэтому осталась ждать их в тени на скамье.

К моему удивлению, минут через двадцать они вышли из жилого корпуса в полном составе — Леша, Прошка, Славки, Татьяна и Ирочка — и объявили, что пойдут к нам в лагерь проведать Марка.

— Думаешь, Марк очень обрадуется этому визиту? — угрюмо шепнула я Прошке.

— А что я мог поделать? — тихо ответил он. — Сказать, что мы не желаем иметь дела с убийцами?

Пока шли по берегу, Ярослав затеял со мной разговор и незаметно сбавил шаг, так что мы немного отстали.

— Варька, я хочу тебя кое о чем попросить. Не задирай, пожалуйста, Иру, ладно? У нее и всегда-то с чувством юмора было неважно, а сейчас она и вовсе расклеилась. Ночами не спит, вся на нервах, головной болью мается. Ты не обращай внимания, если она вдруг скажет не то или сорвется на крик. Ира чувствует себя очень неуютно, когда ты начинаешь шутить. Я-то тебя сто лет знаю и помню, что ты всегда себя так вела, когда дела принимали скверный оборот. А Ире твои легкомысленные замечания кажутся кощунством, потому-то она так и агрессивна. Будь к ней снисходительнее, хорошо?

— Ладно, Славка. Можешь не беспокоиться. Я вообще буду нема как могила. Не понимаю, почему вдруг вы начали на меня всех собак вешать. Я тихая, мирная женщина, а не волкодав какой-нибудь.

— Да я ничего такого не имел в виду, — оправдывался Славка. — Просто у разных людей разные механизмы защиты. Ты остришь, Ира кричать начинает. Ей тяжело, а обрести себя она может только в привычной обстановке. Сейчас о возвращении домой говорить не приходится, и от этого она еще больше теряет почву под ногами. Она бы и на стоянку не пошла, но боится оставаться одна. Не надо усугублять ее состояние.

— Не буду. Слово даю.

Славка благодарно сжал мне локоть и вернулся к жене. Его забота об Ирочке очень меня тронула. Я стала размышлять на тему о незаслуженном везении, которое выпадает некоторым истеричным дамочкам, и вдруг вспомнила проглоченную на полуслове фразу Белова. Он говорил об Ирине Астафьевой, а Славкина фамилия — Терехин, но с чего бы это Белову смущаться, если речь шла о незнакомой мне женщине?

Стало быть, он имел в виду Ирочку. Ну да, наверное, ее ненаглядный главреж решил, что фамилия Терехина в афишах будет выглядеть неуместно. «Боже, ну и денек у меня сегодня, — подумала я с горечью. — Сначала выясняется, что один из моих друзей — весьма вероятный кандидат в убийцы, потом — что жена одного из моих добрых знакомых, мягко выражаясь, особа безнравственная. Бедный Славка! Хотя сам виноват. Мехматовские девочки ему, видите ли, в жены не годятся. Пусть теперь любуется на Ирочкину ангельскую мордашку, выслушивает ее милые пустячки и щеголяет рогами. Я ему глаза открывать не собираюсь. Правда, насчет рогов Белов вроде бы не до конца уверен. Ладно, наплевать, у меня есть повод для переживаний поважнее».

Но все же воспоминание о вероломстве Ирочки нет-нет да и встревало в ход моих мыслей и портило и без того мерзкое настроение. Славка мог не утруждать себя никакими просьбами. Я и без его уговоров не перемолвилась бы с Ирочкой ни словом.

Мы доплелись наконец до лагеря и обнаружили, что Марку стало лучше. Он уже не лежал пластом в палатке, а сидел в тени нашего столового дерева на надувном матрасе, сложенном на манер кресла. Вид у него был одновременно томным, трагичным и отрешенным — никогда бы не поверила, что такое сочетание возможно, если бы не видела его собственными глазами. Вокруг полулежащего на матрасе Марка суетливой наседкой хлопотал Генрих. В ответ на обеспокоенные вопросы о самочувствии Марк лишь пожал плечами и вяло махнул рукой. По всей видимости, жест этот призван был означать: «ерунда, не стоит разговоров», хотя, не знай мы хорошо Марка, нам наверняка пришла бы в голову совсем иная трактовка. «Надежды нет. Скорый конец неизбежен».

Когда тема недомогания Марка иссякла, общий разговор начал буксовать. Заговаривать об убийстве никто не решался, а светские фразы, которыми обменивались Генрих, Марк и наши гости, звучали удивительно фальшиво. Они падали в густую, вязкую пустоту и мучительно в ней зависали. С каждой минутой участники беседы чувствовали себя все более и более неуютно. Вот когда бы им оценить неиссякаемый Прошкин оптимизм и мое блестящее, неподражаемое умение вести корабль любой дискуссии через опасные рифы и мели. Но как верно подмечено, нет пророка в своем отечестве, и никто не подумал принести нам с Прошкой извинения за нападки и обструкцию, которым нас регулярно подвергали, едва мы открывали рот. Сегодня же невооруженным глазом было заметно, что наше молчание нервирует общество. Ярослав, например, сидел как на иголках, то и дело кидая на меня виноватые взгляды, — видно, считал, что на меня так угнетающе подействовала его просьба не обижать Ирочку.

И был в корне не прав. Я молчала и даже не поднимала глаз, потому что боялась выдать терзающие меня сомнения. Прошка, насколько я понимаю, пытался решить, кого я подозреваю. Собственно, вариантов-то у него было всего два — Генриха он исключил, а мысль о том, что я могу подозревать его самого, наверняка даже не закрадывалась в невинную душу, — но, лишившись возможности назвать имя и по выражению моего лица определить, правильна ли догадка, Прошка никак не мог решить, кому отдать предпочтение — Марку или Леше.

Хотя не исключено, что думал он, как всегда, о еде, а молчал из чистой вредности: хотел посмотреть, как они все будут выбираться из патоки, которую сами же разливали.

Когда маразм вступил в кульминационную фазу и один из Славок начал объяснять, чем отличаются рыболовные снасти для ловли морской и речной рыбы, а все остальные — изображать живейший интерес к этой теме, Марк, наконец, не выдержал. Играя на своем недомогании, он капризно попросил Ярослава не говорить о рыбе и всем своим видом дал понять, что ему сейчас станет дурно. Славка испуганно примолк; чем заполнить образовавшуюся паузу никто не знал, и тогда Марк, тут же забывший о своей слабости, нарушил табу.

— Так зачем вас Белов вызывал? — спросил он, повернувшись ко мне, Прошке и Леше.

Подобно раскату далекого грома в удушливый день, эта фраза неуловимо изменила атмосферу. С одной стороны, она принесла облегчение — больше не нужно было притворяться и искать нейтральные темы для разговора. С другой стороны, все как-то испуганно подобрались — ведь разговор о следствии неизбежно вел к теме убийства, а оттуда рукой подать до взаимных подозрений и нового скандала. У меня же вопрос Марка вызвал тошнотворный приступ страха. «Он не утерпел, не вынес неизвестности, — думала я, вытирая о шорты повлажневшие ладони. — Так, наверное, и должен был повести себя убийца».

— Для допроса, естественно, — ответил за нас троих Леша. — Должен же он следствие вести.

— Об этом я и без твоей подсказки догадался. О чем он спрашивал?

— Да все о том же. Уточнял наши перемещения по пансионату в день убийства Нины, спрашивал, о чем говорили вечером накануне во время застолья. Хотя нет, кое-что новенькое все же прозвучало. Белов попросил описать ссору Варвары с Мироном, а когда я ответил, что дословно не помню, рассказал обо всем сам и спросил, так ли было дело. Довольно точно, надо сказать, все изложил. — И Леша подозрительно покосился на Славок.

Марк и Прошка тоже посмотрели на них с неприязнью, а Генрих растерянно таращился на всех по очереди. Он почуял неладное, но понять причину невесть откуда взявшейся враждебности не мог.

— Это я Белову все рассказала, — поспешила я отвести удар от Славок.

Все, как по команде, уставились на меня.

— Зачем? — спросил Прошка с негодованием.

— Славки вчера доложили Белову о своих разногласиях с Мироном. Белов спросил, не нахожу ли я странным, что они начисто позабыли о ссоре, имевшей место за несколько часов до гибели Полторацкого. Я объяснила, что последовавшие за этой ссорой события вполне оправдывают такую забывчивость. Шпион, естественно, поинтересовался, о каких событиях идет речь.

— Ой, а что за события? — воскликнула Ирочка, глядя на меня округлившимися блестящими глазами.

В глазах Генриха стоял тот же вопрос.

Я медлила с ответом, соображая, нельзя ли от него уклониться, и Марк с Прошкой пришли мне на помощь.

— А о предыдущих девятистах девяносто девяти скандальных сценах, в которых вы с Мироном были главными героями, Белов тебя не расспрашивал? — невозмутимо поинтересовался Марк.

Прошка же поспешил увести разговор в сторону.

— Интересно, — задумчиво сказал он, глядя на Лешу, — почему шпион Белов все пытает нас о наших перемещениях по пансионату? Может, они установили точное время убийства и теперь Белов хочет определить, кто из нас примерно в это время заглядывал к Нине? Если так, то с кого-то из нас подозрения уже сняли. Знать бы, кто остался.

— И не надейся, — отмел Марк предположение Прошки. — Как они могли установить точное время? Ни один из тех, кто заходил к Нинке в палату, не догадался пощупать ей пульс и посмотреть на часы. А даже если бы и догадался, то мы знали бы только, что в тот момент она еще была жива. Вопрос о времени убийства все равно остался бы открытым.

— Но если кто-то — скажем, медсестра или уборщица — заметил бы, как Нина вздохнула или пошевелилась, это уже сузило бы круг подозреваемых. Можно было бы отбросить тех, кто наведывался в медпункт раньше. И потом, они же проводили вскрытие. Мне казалось, в таких случаях время смерти определяют довольно точно.

— Разброс все равно остается, — сказала Татьяна. — Такие показатели, как температура тела или трупное окоченение, зависят от многих факторов, вплоть до индивидуальных особенностей организма. Точнее всего время смерти можно определить, если известно, когда покойный в последний раз ел. Но думаю, после тех злосчастных кур Нина ничего в рот не брала. А никто из нас, когда садился за стол, не смотрел на часы.

— Но даже приблизительное время смерти могло бы прояснить картину. Например, если Нину убили раньше пяти, то мы четверо — я, Марк, Варька и Леша — имеем железное алиби, — бестактно заявил Прошка.

— Значит, смерть наступила позже. Иначе Белов не проявлял бы к нам такого интереса, — заключил Леша.

— Тогда отпадают Ирина и Ярослав, — заметил Славка. — Они приходили в медпункт в районе четырех.

— Не думаю, что они отпадают, — возразила ему жена. — Во-первых, в медпункте было пусто, и убийца мог проскользнуть туда незамеченным в любое время. Ничто не мешало Ирине или Ярославу наведаться к Нине дважды. — При этих словах Ирочка угрожающе приподнялась, и Татьяна поспешно добавила:

— Я вовсе не утверждаю, что так оно и было. Просто следователь не может исключить такую возможность. Во-вторых, разброс времени вполне может составлять два-три часа. В таком случае Нину могли убить, например, в промежуток от трех до шести часов, и ни с одного из нас подозрения снять нельзя.

— Вот паскудное убийство! — в сердцах воскликнул Прошка. — Время неизвестно, мотива нет, улик нет, свидетелей нет, и даже число подозреваемых сократить не удается. Как, интересно, Белов станет выпутываться из этой ситуации?

— Выпутается как-нибудь, — сказал Марк. — Не так уж все безнадежно, как ты представляешь. Мотив, например, наверняка имеется, и свидетели есть — все мы. Я считаю, что причина убийства кроется в каком-то событии, которое произошло здесь, в Крыму. Сами подумайте: если мотив существовал и раньше, зачем убийце было действовать там, где круг подозреваемых очень ограниченный? В Москве Мирон и Нинка общались со многими людьми — наверняка хватало среди них и недоброжелателей, — и затеряться в такой толпе не составило бы труда. Какой смысл дожидаться отъезда? Чтобы сразу попасть под подозрение? И потом никто не предвидел, что мы здесь встретимся. То есть никто из нас пятерых просто не мог планировать убийство заранее. Славки и Татьяна с Ириной в принципе могли, но они не идиоты, чтобы замышлять убийство, зная, что подозреваемых будет всего четверо. Значит, убийца действовал экспромтом. И мы можем понять, что его подтолкнуло к действию, если переберем все события и разговоры, которые произошли при нас.

— Что-то не пойму я твоей логики, Марк, — сказал Ярослав. — Почему ты считаешь, что мотив для убийства появился здесь? Он мог возникнуть много лет назад, а сейчас просто подвернулся удобный случай. Где бы ты стал убивать человека в Москве? Если дома, то круг подозреваемых опять-таки ограниченный. Искать убийцу будут среди лиц, вхожих в дом. Если на улице, то каким образом? Ходить с дубинкой по пятам за жертвой и ждать, пока вас занесет в темную подворотню?

— Если у тебя много лет есть мотив для убийства, то способ ты уж как-нибудь придумаешь. Можно, например, подкараулить жертву в подъезде и застрелить, а орудие убийства выбросить потом в Москву-реку. Оружие, насколько я понимаю, сейчас не проблема. И в подозреваемые можно записать полгорода — хулиганов, психов, грабителей, конкурентов, наркоманов, да мало ли кого еще… И потом за долгие годы ты десять раз передумаешь убивать. Уж если ты столько времени жил со своими мотивами, то чего ради сейчас-то лезть на рожон? Не говоря уже о том, что скрывать мотивы ото всех на протяжении многих лет тебе вряд ли удастся.

— Ну ладно, допустим, ты прав. Причина для убийства родилась здесь. Почему же твой убийца не мог подождать до Москвы, если там столько преимуществ?

— Это как раз просто, — ответил вместо Марка Леша. — Во-первых, убивают чаще всего сгоряча. Во-вторых, чем дольше ты будешь тянуть, тем больше вероятность, что другие прознают о твоих мотивах.

— Так давайте попробуем! — предложил Прошка. — С момента встречи Генриха, Марка и Мирона до исчезновения Мирона прошло каких-нибудь тридцать пять или тридцать шесть часов. Не так уж трудно перебрать все события за такой короткий промежуток времени.

— По-моему, если браться за эту безумную задачу, временной интервал надо расширить, — тихо высказался Генрих. — До нашей встречи тоже могло случиться нечто, послужившее толчком для убийства. Но, как сказал Марк, при наличии малого числа подозреваемых убийца, скорее всего, решил не рисковать. Кроме того, вы забываете, что насильственная смерть Мирона — это гипотеза. Наверняка от руки убийцы погибла только Нина. Поэтому надо расширить интервал — от приезда в Крым до того времени, когда Нине сделали укол снотворного. А это уже несколько суток.

— Я не верю, что убийца с самого начала собирался избавиться от Нинки, — затянул свою песню Марк. — Давайте сначала рассмотрим тот промежуток времени, который предложил Прошка, а уж если ничего не найдем, расширим интервал.

— Только давайте сначала приготовим обед, — спохватился Прошка. — А то мы так до вечера голодные просидим.

— Тебе полезно, — заявил Марк. — Может, брюхо до колен свисать не будет.

— У кого брюхо? — завопил Прошка. — На себя посмотри!

Я не стала дожидаться конца этой сцены, а взяла котелки и отправилась к морю. Генрих, видимо, боялся оставить больного Марка в одиночестве, и котелки так и провалялись с завтрака грязными. Отдирая присохшую к стенкам пшенку, я прокручивала в мозгу только что окончившийся разговор и пыталась определить, насколько естественно вел себя Марк.

С одной стороны, я не почувствовала в его словах фальши. И упорство, с которым он твердил, что главная жертва — Мирон, говорило в его пользу. Ведь все мои подозрения проснулись в тот момент, когда Белов сообщил мне о таинственном и неприятном разговоре Мирона с Марком. Если он послужил толчком к убийству, то Мирон действительно жертва номер один, и не только в порядке очередности. Зачем же тогда Марку вбивать нам в головы эту идею?

С другой стороны, уж очень активное участие он принимал в обсуждении, да и затеял его сам. А кто думает об убийстве больше убийцы? Правда, убийца должен соблюдать осторожность, чтобы не вызвать подозрений. Но если постоянно о чем-то думаешь, невольно проговоришься.

Так и не избавившись от мучительных сомнений, я ополоснула котелки и потащилась наверх. Где-то на полпути я услышала шаги и, подняв голову, увидела Марка, медленно спускавшегося по тропинке. В следующее мгновение раздался страшный треск. Марк обернулся и застыл столбом. Я не видела, куда он смотрит, но через секунду-другую остолбенела сама. В двух шагах от Марка, там, где тропинка делала изгиб, с шумом прокатился здоровенный камень и, достигнув края обрыва, ухнул вниз.

Глава 19

Звук удара грохнул пушечным выстрелом, отразился от скал и долго блуждал по окрестным склонам постепенно затихающим эхом. Когда эхо замерло, мы с Марком стряхнули с себя оцепенение и кенгуриными прыжками поскакали наверх. (И куда только подевалась Маркова слабость?) Еще не добежав до плато, я услышала встревоженный гул голосов. Все участники драмы сгрудились на небольшом пятачке у начала тропинки и глазели на внушительное углубление в каменистой почве. Полчаса назад, когда я проходила там с котелками, на месте углубления покоился большой обломок скалы.

— Как вы можете тут жить? — возбужденно говорила Ирочка. — На вас же в любую минуту может гора обрушиться!

— Кто сказал, что мы тут живем? — Прошка бросил на меня уничтожающий взгляд. — Мы отбываем наказание за излишнюю привязанность к одной особе, которая не мыслит себе существования в нормальных человеческих условиях.

— Если под нормальными человеческими условиями понимать жизнь в переполненном курятнике, — с ходу уточнила я.

— По крайней мере, в переполненном курятнике люди не ломают себе скоропостижно шеи.

— Зато они задыхаются под подушками!

Испугавшись очередного скандала, Ярослав повернулся к жене и поспешил ее успокоить:

— Насчет горы ты немного преувеличила, Ира. Обломок-другой еще может упасть, но, во-первых, тут не голые склоны и растительность замедлит падение. Во-вторых, ребята же не под обрывом палатки поставили. До них камни, скорее всего, не докатятся.

— Насчет любой минуты — тоже преувеличение, — мрачно заметил Леша. — Видите ровный срез с той стороны? Этот камень сорвался не сам по себе, а по чьей-то воле. И этот кто-то выбирал время падения не произвольно.

Я тупо уставилась туда, куда показывал Леша. И действительно, несмотря на солидную массу, камень при падении не до конца уничтожил след чьей-то деятельности. Судя по всему, здесь поработали лопатой или топором.

— Кто из вас сейчас отходил от стола? — задала я вопрос собранию.

Они растерянно переглянулись.

— Да мы все отходили, — ответил Прошка. — Кроме Генриха. Мы с Лешей и Славками ушли искать дрова, Ира с Таней — собирать можжевеловые ягоды.

— Вспомните: примерно за минуту до грохота вы были на виду друг у друга?

— Н-нет, — неуверенно ответил Ярослав. — Я, во всяком случае, никого не видел.

— Я тоже, — сказал Леша. — Мы разбрелись в разные стороны.

— Тут сухих деревьев не так уж много, — объяснил Прошка. — Если ходить толпой, дрова придется искать до вечера.

Я покосилась на топор, который Леша все еще сжимал в руке. Топоров у нас было три плюс одна пила. Пилой вооружился Прошка, стало быть, остальные два топора взяли Славки, но где-то их побросали. Отметив про себя этот факт, я повернулась к Ирочке и Татьяне.

— Вы-то хотя бы вместе были?

— Нет, — ответила Татьяна, — мы сразу же разделились. Я пошла направо от тропы, Ира — налево.

— А зачем вам вдруг понадобились можжевеловые ягоды? — подозрительно спросила я.

— Хотели набрать впрок. На них хорошо водку настаивать. И пить приятно, и пользы больше.

— Я что-то не понимаю… — опомнилась наконец Ирочка. — Что все это значит? Кому понадобилось этот камень сталкивать и зачем?

— Похоже, кому-то из нас сильно не нравится Марк, — хмуро объяснил Славка-Владик.

Он еще не успел договорить, а на меня вдруг накатила такая эйфория, что я просто не смогла удержать в себе идиотски-счастливый, ликующий смех. «Это не Марк! Убийца не Марк!»

Надо сказать, мой неуместный приступ веселья произвел на присутствующих не самое благоприятное впечатление. В первое мгновение они испуганно попятились — видно, решили, что у меня поехала крыша, — потом, сообразив, что это не истерика и не хохот безумицы, вперили в меня негодующие взоры. Впрочем, не то чтобы негодующие. Генрих смотрел с легким укором и тревогой, Леша — недоуменно, Марк — обиженно, Прошка — с пониманием, Татьяна — с любопытством, Славки — с осуждением, и только фиалковые глаза Ирочки метали громы и молнии.

— Ну это уж слишком! — взорвалась она. — Вашу драгоценную Варвару нужно держать в железной клетке! Ты как знаешь, Ярослав, а я больше сюда ни ногой. Мне еще жизнь не наскучила. А вам советую — сдайте ее властям немедленно, пока она не поубивала вас всех. Дружба дружбой, но меру-то знать надо! Кто бы мог подумать, что математики настолько странные люди?

— Механики, — радостно поправила я. — Если ты, конечно, меня имеешь в виду. У математиков причуды безобиднее. Так что Славок и Генриха можешь не опасаться.

— Ярослав, проводи меня до пансионата, — ледяным тоном потребовала Ирочка, проигнорировав мое замечание. — Иначе на меня по дороге непременно свалится камень.

— А присутствие Славки тебя, по-твоему, защитит? — кровожадно поинтересовалась я.

— Ведьма! Кикимора! Если я погибну, знайте — это она меня прикончила! Остановите ее, пока не поздно! — И Ирочка опрометью бросилась вниз.

Я поймала укоризненный взгляд Ярослава и немного устыдилась, но маленькое чувство неловкости не могло омрачить моей радости, бьющей через край.

— Прости, ради бога, Славка! — попросила я, сияя улыбкой. — Я все время помнила о твоей просьбе, а потом грохнулся этот камень, и все вылетело из головы.

Ярослав только покачал головой и ушел вслед за женой. Второй Славка почти в точности скопировал его жест и позвал Татьяну:

— Пойдем-ка и мы, Таня. Я всегда знал, что в присутствии Варвары все летит вверх тормашками, но сейчас это даже не забавно. По правде сказать, я утомился. — И он, не прощаясь, спустился на тропинку.

Татьяна все же сказала «до свидания», резанула меня напоследок острым взглядом и тоже ушла. Я смотрела ей вслед, пока она не скрылась внизу за поворотом, потом тихо засмеялась и повернулась к друзьям.

— Выкладывай! — безапелляционным тоном потребовал Прошка.

Остальные взглядами поддержали его требование.

— Ладно, — счастливо выдохнула я. — Только давайте сядем, а то рассказ будет не очень коротким.

— И воды на обед согреть нужно, — подхватил Прошка.

— Ты способен думать о чем-нибудь, кроме еды? — обрушился на него Марк. — Меня, между прочим, чуть в лепешку не раздавило, а ты только и заботишься, чтобы брюхо набить!

— Да я о тебе, неблагодарном, беспокоюсь! — возмутился Прошка. — Ты же всю ночь от пищи избавлялся и с утра небось ничего не ел.

— Обо мне он беспокоится, как же! А Варвара чуть не лопнула от смеха, когда рухнула эта глыба, — тоже от беспокойства за меня?

— Я сейчас все объясню, — пообещала я и направилась к столовому дереву.

Остальные двинулись за мной. Генрих подложил дров в затухающий очаг, налил в котелок воды и поставил на огонь. Я подождала, пока он присоединится к нам, и начала свой рассказ о сегодняшнем свидании со следователем. Подробно изложив содержание нашей беседы, я процитировала последние слова Белова о Марке.

— Я едва устояла на ногах. У меня в мозгу сразу все в одну картинку сложилось: и непонятное молчание Марка, и это дурацкое покушение на него, и Прошкино замечание относительно аккуратности и импровизаторских способностях убийцы, и явное нежелание Генриха поделиться с нами своими мыслями, когда Марк уснул. Скажи, Генрих, ты ведь тоже Марка заподозрил?

— Ну… в общем, да. Не то чтобы заподозрил, а так, мелькнула дурацкая мыслишка. Марк ведь мог сразу марганцовки выпить, как Татьяна советовала. Тогда вся эта глупая история с отравлением не имела бы никаких последствий и мы тут же забыли бы о ней. А человек, который все это подстроил, наверное, хотел чего-то добиться — и вряд ли небольшого переполоха. Но кто мог надеяться, что Марк пострадает хоть сколько-нибудь серьезно и эта история сразу не выветрится у нас из памяти? Только тот, кто знал: Марк, наглотавшись отравы, не предпримет никаких мер. Ну, я и подумал… Глупость, конечно.

— Ясное дело — глупость! — подтвердил Прошка. — Любой человек, имевший несчастье общаться с Марком, никогда не поверит, что этот псих добровольно примет рвотное.

— Насчет любого я не уверен. Вот мы пятеро действительно могли твердо на это рассчитывать, — уточнил Леша.

— Вы хотите сказать, что на Марка покушался один из нас? — Генрих посмотрел на нас, как на сумасшедших.

Я решила немного оживить разговор:

— А что в этом такого? Покушение же было не настоящее! Наверняка это Прошка решил отомстить за вечную голодовку, которую терпит благодаря Марку.

— Что ты называешь голодовкой? — язвительно спросил Марк.

— Очередная гнусная инсинуация, — проворчал одновременно с ним Прошка.

— Ладно, — обратился Леша к Марку. — Поведение Варвары теперь понятно. Когда до нее дошло, что камень сам на себя ты никак не мог сбросить, она от радости потеряла голову. А ты почему молчал о своем разговоре с Мироном?

— А вы еще не поняли? — удивился Марк. — Не было никакого разговора.

— Как это не было?! — Я посмотрела на Марка с нескрываемым недоверием.

— Где твои хваленые мозги, Варька? Как меня мог опознать какой-то там свидетель, если в пансионате меня никто не знает, а у Белова нет моей фотографии?

— Ну, по описанию, например.

— По какому описанию? Темноволосый тип с бородой и рюкзаком? Да все ущелье рядом с пансионатом такими забито, и все они ходят в пансионат за водой и фруктами.

— Значит, с Мироном разговаривал не ты? Так, может, тот тип и есть убийца?

— Нет, Варвара, ты сегодня невозможна! Прямо чудеса тупости демонстрируешь. Не было никакого типа и никакого разговора!

— Что ты мелешь, Марк? Зачем Белову нужна была откровенная ложь? Я ведь могла отправиться прямиком к тебе и учинить допрос. Какой смысл плести интригу, если все тут же всплывет на поверхность?

— Твой Белов не лыком шит. Он совсем неплохой психолог. На самом деле ты ведь не учинила мне допрос? Нет. И Белов заранее знал, что не учинишь. Он сейчас явно зашел в тупик. Свидетелей у него нет, мотива преступления он не знает, подушка как орудие убийства ни о чем ему не говорит, а убийца сознаваться не торопится. Что бы ты стала делать на месте следователя? А Белов нашел выход. Он прекрасно разобрался и в твоем характере, и в наших отношениях и намеренно подсунул тебе ложные сведения, бросающие тень на одного из нас.

— Зачем?

— Думаю, он рассуждал примерно так. Если выстрел окажется достаточно удачным, ты перепугаешься и из страха навредить кому-то из нас будешь молчать. Поскольку ты не из тех людей, для которых молчание — привычное дело, и не умеешь думать об одном, а говорить о другом, мы сразу обратим внимание на твое противоестественное поведение и начнем вытягивать из тебя правду. Но ты упряма как мул, и, если на тебя давить, только еще больше замкнешься, а мы начнем нервничать. Белову наша нервозность очень на руку. Убийца — если он среди нас — будет выведен из равновесия и начнет допускать ошибки. У следствия появятся зацепки и возможность довести дело до суда.

— Ты хочешь сказать, что шпион Белов назвал мне тебя наугад? А еще говоришь, что не веришь в совпадения! Да оболги он Лешу или Прошку, я бы и ухом не повела. И за тебя бы не испугалась, если бы не комариное зелье. Только не уверяй меня, что в случае осечки Белов собирался оговорить кого-нибудь другого. Не считает же он меня полной идиоткой!

— А зря. Ты вспомни, когда он тебе про меня сказал? Когда ты ему сообщила про мое отравление. Причем ты старалась создать у него впечатление, будто ничего странного не произошло. Удивляюсь, как ты еще не намекнула, что у меня хобби такое — пить всякую гадость. Естественно, Белову эта история показалась подозрительной. Так что он назвал меня не совсем наугад. Кроме того, он оговорил не одного меня. Ты ведь не думаешь, что про Ирочку он тебе случайно проболтался?

У меня отвисла челюсть.

— Варька, да что с тобой? — неподдельно изумился Марк. — У тебя от пережитых потрясений помрачился рассудок? Матерый профессионал с волчьей хваткой ни с того ни с сего вдруг распускает язык перед одной из подозреваемых, и ты принимаешь все за чистую монету? Может, ты от Ирочки бациллу глупости подцепила? Или убийца в числе прочих злодейств потихоньку сделал тебе лоботомию?

— Чего ты, Марк, набросился на девушку? — лицемерно вступился за меня Прошка. — Не понимаешь, что ли, любовь у нее к Белову!

Я буквально задохнулась от ярости и на несколько секунд потеряла дар речи.

— У Варьки-то? Любовь? — Леша недоверчиво хмыкнул.

— И на старуху бывает проруха, — продолжал глумиться Прошка. — Не такой уж Варька моральный урод, каким кажется. Конечно, она не дама, что бы там ни говорил Генрих, но женское начало можно разглядеть и в ней, особенно если вооружиться микроскопом.

— Если ты сию же минуту не возьмешь свои слова обратно, убийц среди нас станет на одного больше, — пообещала я ледяным тоном.

Прошка на всякий случай пересел подальше, но предостережению не внял:

— Скажешь, я не правду говорю? А кто сегодня в приемной Белова размечтался о замужестве? И это несмотря на страх за Марка! Нет, Варвара, с тобой все ясно!

Я почувствовала, как лицо заливает краска.

— Хватит врать-то, — не поверил Прошке Леша.

— Да ты на нее посмотри! Видишь, вся горит как маков цвет? Точно тебе говорю: влюбилась. И размышляла сегодня вслух, не стать ли ей гражданкой Беловой. Честное слово! Небось уже и фасончик свадебного платья придумала.

— Варька, ты чего молчишь? — не выдержал Леша. — Неужели этот тип не врет?

Генрих тоже решил поучаствовать в общем веселье.

— Перестаньте смущать человека, — с укором сказал он. — Белов вполне приятный мужчина и неглупый к тому же. Почему бы Варьке не испытывать к нему симпатию? Нельзя насмехаться над такими вещами.

— Подумать только! Варвара! Железная леди! Суфражистка! — Марк буквально давился от смеха. — А оборочки у тебя на платье будут?

С трудом подавив желание немедленно исполнить данное Прошке обещание и передушить всех подряд, я вскочила с камня и побежала в гору.

— Варька! Не убегай! — донесся до меня покаянный вопль Генриха.

— Не надо ее догонять, пусть остынет немного, — благоразумно посоветовал ему Леша.

«Не хватало еще, чтобы за всех пришлось расплачиваться Генриху!» — подумала я и прибавила ходу.

Глава 20

Никогда за свою совсем не короткую жизнь я не чувствовала себя такой дурой. Попадись мне в тот момент под руку шпион Белов, я, не задумываясь, свернула бы ему шею. «Интеллигентом прикидывается, гад! Ну он у меня еще попляшет! Я ему такое следствие устрою — вся Крымская прокуратура над ним до конца жизни потешаться будет. Боже, какая я идиотка! Развесила уши, словно ворона из крыловской басни. Провели тебя, Варвара, как девчонку сопливую провели!»

Я добежала до выступа, который когда-то облюбовала себе в качестве солярия, и плюхнулась прямо на землю. В то же мгновение до меня донесся голос Генриха. Я совсем позабыла об акустических особенностях этого места и в первую секунду хотела пуститься наутек — решила, что меня все-таки догнали. Но по смыслу реплики стало ясно, что разговор идет внизу.

— Макароны готовы, — говорил Генрих. — Открывайте тушенку. Надо все-таки сходить за Варькой, пусть поест горяченького.

— Подожди полчасика, — ответил ему Прошка. — Сейчас она сама горяченькая до невозможности.

— Если бы речь шла о твоей драгоценной утробе, ты бы наверняка не согласился ждать ни минуты, — ядовито заметил Марк. — А по Варьке, между прочим, уже анатомию изучать можно — все косточки видны на просвет.

— Она все равно сейчас есть не будет, — поддержал Прошку Леша. — Дайте ей малость успокоиться.

— Нет, как удачно все получилось! — ликовал подлый Прошка. — Теперь у нас есть платок, которым всегда можно заткнуть Варваре роток.

— Имей совесть, Прошка! — воззвал к нему Генрих. — А вдруг ты не так уж далек от истины? Что, если Белов ей действительно нравится?

— Ерунда, — легкомысленно отмахнулся Прошка. — У Варвары на представителей закона стойкая аллергия. К ней вечно милиционеры цепляются по пустякам. Помните ту грандиозную драку в главном здании?

— Какую еще драку? Я этой истории не слышал.

— Да ты что, Генрих! Как ты мог ее не слышать? Весь мехмат только о ней и говорил целую неделю. Ах да, математиков тогда как раз на картошку отправили. Но неужели тебе Машенька ничего не рассказала? Она-то ведь и была косвенной виновницей.

— Машенька?! Ты ничего не путаешь?

— Ну, не виновницей, а побудительной причиной Варькиных действий. Она попросила Варвару посидеть часок с детьми, ей понадобилось зачем-то отлучиться. Варька пришла к главному входу, показывает милиционеру студенческий, а тот требует пропуск в общежитие. После шести часов, говорит, по студенческому билету входить запрещено. Варька ему объясняет: так, мол, и так, я москвичка, пропуска у меня нет, но мне очень нужно отпустить подругу по делам — у нее дети маленькие. Я ненадолго, на часок всего. Хотите, оставьте у себя студенческий, если не верите. А милиционер — ни в какую. Не положено, говорит, и все тут. Ну нормальный человек плюнул бы, обошел здание да в дырку в заборе пролез. А Варька рассвирепела и полезла в бутылку. Слово за слово — дело до оскорблений дошло. На «легавой сволочи» милиционер сломался и потащил Варвару в отделение. Она ему тут же съездила по физиономии, вырвалась и побежала к лифтам. Все милиционеры на входе посты свои побросали — и за ней. Куча мала там была потрясающая. Народ со всего ГЗ прибежал посмотреть, в чем дело, да так ничего и не разобрал — Варвару в этой милицейской свалке просто не разглядеть было. В конце концов, скрутили они все же Варьку и дотащили до отделения милиции. Тут бы и пришел конец ее учебе, если бы не начальник отделения. Он как увидел два десятка своих жлобов и маленькую вырывающуюся Варьку, так чуть не помер от смеха. Потом выслушал всю историю, с трудом изобразил серьезную мину, сделал Варьке строгое внушение и отпустил. Но на милиционеров своих он так орал, что и за дверью было слышно. Еще бы, проявили бдительность! Да пока они гонялись за Варварой, в общежитие могли проникнуть все проститутки, террористы и диссиденты города Москвы.

— Вот это да! — выдавил из себя потрясенный Генрих. — А ты не привираешь?

— Не привирает, — ответил за Прошку Марк. — А что тебя удивляет, Генрих? Приключение вполне в Варькином духе. Непонятно только, почему Прошка решил, что эта история могла помешать Варьке проникнуться симпатией к Белову. Белов совсем из другого теста, чем те ражие долдоны.

— Из другого или не из другого — не имеет значения, — заверил их Прошка. — У Варьки исключительно пристрастное отношение к своим, а Белов в силу занимаемой должности находится по другую сторону баррикад. Нет, не видать ему Варькиной благосклонности как своих ушей.

«Пожалуй, я все-таки не стану убивать Прошку», — решила я после этой реплики.

— Почему же тогда она сегодня так опростоволосилась?

— Да Варька просто не задумывалась о причинах беловской разговорчивости. Как только шпион возвел на тебя поклеп, она сразу решила, что это объясняет происшествие с отравлением, перепугалась и больше уже ни о чем не могла думать.

— Да, кстати, о покушениях-то мы совсем забыли, — заметил Леша. — А между прочим, совершенно напрасно. Если первое еще можно не принимать всерьез, то второе выглядит довольно убедительно. Марк, как далеко от тебя пролетел камень?

Я поняла, что внизу временно позабыли о моей вопиющей глупости, и решила спуститься. В конце концов, оскорбленное самолюбие еще не повод, чтобы забыть о реальной опасности, нависшей над Марком.

К чести моих друзей, увидев меня, они ни словом не вспомнили о моем позорном бегстве.

— Садись скорее, Варька, — как ни в чем не бывало сказал Генрих. — Давай-ка я немного макароны подогрею, а то они совсем остыли.

Я послушно села на свое место.

— Мы тут говорим о покушении на Марка, — сообщил Прошка. — Как ты считаешь, Варвара, вторая попытка тоже была ложной?

— Трудно сказать. Вообще-то эта глыба сорвалась совсем недалеко от Марка. Но я заметила, что, когда раздался треск, Марк уже прошел поворот. Возможно, убийца — если это был он — дождался, пока Марк скроется из виду, и только тогда столкнул камень. Ясное дело, камень по инерции должен был покатиться прямо, а не свернуть по тропинке. В таком случае и это покушение ложное. Но не исключено, что убийца просто неверно рассчитал время. Вряд ли он мог позволить себе предварительный эксперимент.

— Я все-таки склоняюсь к версии ложного покушения, — сказал Марк. — Эта глыба катилась с таким шумом, что можно было десять раз в сторону отпрыгнуть.

— То-то ты в землю врос минут на пять, — уела его я.

— Так я же понял, что она не на меня катится.

— Сомневаюсь, что ты в тот момент был способен на такую сложную работу мысли.

— Не то что Варвара, — многозначительно заметил Прошка. — Она у нас в любых обстоятельствах способна блеснуть интеллектом.

Пока я лихорадочно подыскивала достойный ответ на наглую провокацию, Генрих поспешил вернуть разговор в более безопасное русло:

— Вряд ли убийца мог рассчитывать на растерянность Марка. Думаю, второе покушение — такой же трюк, как и первое.

— Тогда какой в них смысл? — задал Леша очевидный вопрос.

Поскольку ответ на него был не таким очевидным, все надолго задумались.

— Я могу предложить две версии, — сказал наконец Генрих. — Во-первых, убийца, возможно, пытается сделать вид, что в цепочке намеченных жертв число звеньев больше, чем два. Может быть, он хочет создать впечатление, что убивает человек с больной психикой, или заставить следствие искать связи между Мироном, Ниной и Марком. Вторая версия более очевидна и менее вероятна: убийца по каким-то причинам пытается запугать Марка. Но в этом случае Марк, естественно, должен догадываться, что его предупреждают. Какой смысл запугивать человека, если он не понимает, чего от него ждут?

— Марк, ты от нас ничего не скрываешь? — подозрительно спросил Прошка.

Марк отрицательно покачал головой.

— У меня есть еще одна версия, — сказала я. — Цель убийцы — вызвать в наших рядах смятение. Ему не нравится, что мы постоянно строим какие-то версии — а вдруг случайно докопаемся до истины? Шансов у нас побольше, чем у шпиона Белова, поскольку мы — непосредственные участники событий. Всплывет у кого-то из нас в памяти какой-нибудь незначительный эпизод или оброненная Мироном фраза, глядишь, и додумаемся до мотива преступления. Вот убийца и старается сделать все возможное, чтобы у нас голова была другим занята.

— Пожалуй, Варькина версия выглядит убедительнее, — задумчиво произнес Леша. — Зачем убийце рисковать, лезть на рожон, если у следствия и так нет никаких зацепок? Сидел бы себе тихонько и ждал, пока Белову надоест задавать одни и те же вопросы. А раз не сидит и не ждет, значит, что-то его беспокоит. И скорее всего, действительно наши разговоры.

— Слушайте, а о чем Марк говорил перед первым покушением? — спросил вдруг Прошка. — Сегодня, я помню, он предлагал перебрать все события, имевшие место до убийства Мирона. Но вчера, по-моему, речь об этом не заходила. Леша, ты не помнишь?

Леша задрал голову и стал задумчиво водить глазами по безоблачному небу.

— М-м… Дайте подумать. Так… С какого момента начинать? Когда Славки пришли?

— Естественно. Или ты до сих пор надеешься, что убийствами балуется один из нас?! — возмутился Прошка.

— Ладно-ладно, не заводись. Значит, так… Сначала Варька и Славки рассказывали о Белове и его вопросах, потом мы стали гадать, кому же понадобилось убить Нинку, и Марк сказал, что убить хотели Мирона, а Нинку устранили из страха разоблачения. Дальше Славка намекнул, что Мирона, скорее всего, убила Варвара. Потом был скандал… потом Прошка сказал Славкам, что они и сами ссорились с Мироном, и Славки вспомнили, что у них был мотив… Так, дальше Варька заявила, что это никакой не мотив, и предложила версию постороннего убийцы, а я ее отверг как маловероятную… Угу… Тогда Варька сказала, что в детективе убийца нарочно порешил бы Мирона, чтобы Нинкина смерть стояла не на первом месте, а Прошка предложил рассмотреть эту версию. Марк опять стал настаивать, что Мирон — главная жертва… Э-э… Потом у Ирочки разболелась голова, Варька полезла за таблетками и вытащила бутылку с антикомарином. Они с Марком набросились на Прошку, а потом… Потом мы, собственно, прекратили разговоры об убийстве и сели пить чай.

— Значит, в первый раз Марк не предлагал вспомнить все крымские события? — уточнил Прошка.

— По-моему, нет. Но если ты пытаешься выяснить, не высказывал ли Марк оба раза одну и ту же мысль, то ответ положительный. И сегодня, и вчера он утверждал, что убийца в первую очередь метил в Мирона, а смерть Нинки — побочный результат первого убийства.

— Ну и какой же вывод вы из этого собираетесь сделать? — скептически поинтересовалась я. — Что убийца хотел запугать Марка и заставить его отказаться от этой идеи? Или, наоборот, что он устроил заведомо ложные покушения, чтобы мы сказали себе: «Шалишь! Нас так просто не проведешь!» — и вцепились в гипотезу Марка мертвой хваткой?

Прошка растерянно мигнул.

— Да, чтобы понять логику убийцы, неплохо бы сначала установить его личность, — язвительно заметил Марк.

— Порочный круг, — вздохнул Генрих.

— Есть одна идея, — скромно сказала я и многозначительно умолкла, испытывая терпение друзей.

— Не томи, Варька, — не выдержал Генрих. — Какая идея?

— Почему вы решили, что тот камешек у тропинки не сам по себе насиженное место покинул? — ответила я вопросом на вопрос.

— Точно! — Прошка понял меня с полуслова. — След! Убийца действовал не голыми руками. Лопат у нас нет, значит — топор! Кто из нас держал в руках топор, когда Марк отправился купаться?

— Ну я, — неохотно ответил Леша. — Только я камень не сталкивал.

— Ты уверен? А если хорошенько подумать?

— Прошка, прекрати дурака валять! — разозлилась я. — У нас, между прочим, три топора. Остальные два должны были взять Славки. Не голыми же руками они собирались рубить дрова.

— Да, я видел, Славки взяли по топору, — без особой радости подтвердил Генрих. — Но неужели вы думаете, что один из них — убийца?

— Генрих, миленький, теперь уже нет сомнений, что убийца среди нас. Никто другой не мог ни отравы подлить в чай, ни валун на Марка спихнуть. Неужели тебе больше нравится мысль, что преступник Леша или Прошка?

— Я тут ни при чем, — торопливо вставил Прошка. — У меня пила была. Пилой такой камень не подкопаешь.

— А у нас нет какого-нибудь другого орудия, которым можно оставить такой след? — спросил Марк. — Чего-нибудь плоского, с острым краем?

— Подкапываешься под Ирочку с Татьяной? — поддел его Прошка. — Не выйдет! Для такой работы годятся только топор, мотыга или лопата. Думаешь, девочки их принесли под сарафанчиками?

— А вы уверены, что топоры все время были у Славок? Когда все сбежались к тропинке, Славки ничего в руках не держали. Я специально внимание обратила.

— Варька, ты пойми, от того момента, когда мы пошли по дрова, а Марк объявил, что идет купаться, до падения камня прошло минуты три, не больше. Я думаю, убийца, услышав о намерениях Марка, сразу пошел к тропинке и сделал подкоп, а потом спрятался в кусты, подождал, пока Марк пройдет, и столкнул камень. А ты что предполагаешь? Что мы разобрали топоры, потом кто-то из Славок на минуточку положил свое орудие труда на землю и отвернулся, а убийца тем временем быстренько сделал свое черное дело и вернул топор на место?

— А где, кстати, топоры сейчас?

Ребята переглянулись, потом Леша встал и исчез за кустами в направлении тропинки к морю.

— Здесь они! Все три! — крикнул он.

Мы побежали посмотреть. Шагах в пяти от тропинки из земли торчал внушительных размеров пень. В этот пень кто-то и вогнал все три топора.

— Кто это их сюда воткнул? — спросила я.

— Один — я. А другие, наверное, Славки. Мы ведь их отсюда забирали, — объяснил Леша.

— А почему отсюда?

— На этом пне удобно пилить и рубить — топоры не так тупятся. Поэтому мы и сложили их здесь.

— Значит, убийца, столкнув камень, успел воткнуть топор на место и смыться? — спросила я.

— Почему — смыться? Воткнул топор, шагнул в кусты и тут же вышел. Мы ведь все сюда сбежались. Вот он и сделал вид, что тоже только что подошел, — смекнул Прошка.

— А кто первым прибежал, не помните?

Ребята покачали головами.

— Когда я поднялся, тут уже стояли Леша, Ярослав, Ирочка и Татьяна, — припомнил Марк. И почти сразу же прибежали Генрих с Прошкой, а за ними — второй Славка. Ты, Варька, появилась последней.

— Леша, а когда ты прибежал, кто здесь был?

— Ирочка и Татьяна. Они свои ягоды собирали по краям обрыва, поэтому были ближе всех к тропе.

— А почему именно по краям обрыва? — спросила я с подозрением.

— Видишь, на склонах тоже можжевельник растет? Верхушки как раз на уровне груди. Можно нарвать ягод, не исцарапавшись, — подчеркнуто терпеливо, как слабоумной, объяснил мне Марк. — Нет, Ирочку с Татьяной в эту историю нам не впутать. Остаются только Славки. Ярослава, скорее всего, придется исключить. Слишком уж он прямолинейный и положительный. Такие могут убить только в честном поединке. Значит, единственно возможный ответ — Владислав. Только вот за каким чертом ему это понадобилось? Неужели тот дурацкий производственный конфликт? — Марк покачал головой. — Не похоже это на Славку. Он никогда не был мелочным.

Леша кашлянул и посмотрел на меня.

— У Варьки прошлой ночью, точнее, уже сегодня утром появилась одна гипотеза. Я ее раскритиковал, но… кто знает, может, и напрасно. Сама расскажешь, Варвара, или мне говорить?

— Говори ты, я что-то устала.

Леша коротко изложил мою версию о том, что Мирона столкнула Нинка, а Славка случайно оказался свидетелем и решил взять на себя роль судьи. Когда он закончил, все погрузились в глубокую задумчивость. Я, почувствовав, что сейчас упаду от усталости, вернулась к столу и легла на оставленный Марком матрас. Остальные приплелись за мной следом и расселись вокруг стола.

— Да-а, — протянул Прошка, когда молчание стало уже совсем невыносимым. — Тебе бы детективы писать, Варвара! Ишь, чего удумала! Даже не знаю, что и сказать…

— Разумная версия, — вынес вердикт Марк. — А почему ты, Леша, ее раскритиковал?

— Я не могу представить, зачем Нинке было избавляться подобным образом от мужа.

— Фью! — присвистнул Прошка. — А зачем тебе это знать? Вот если бы Нина задушила спящего Мирона подушкой, тогда без причин не обойтись никак. А с обрыва человека вполне можно спихнуть в пылу гнева. Мирон-то из-за Нины отсюда убежал, да еще какую-то гадость ей буркнул напоследок. Представь себе, что она вдруг на него наткнулась и он сказал ей еще парочку ласковых слов. Она могла разъяриться и просто отпихнуть его от себя посильнее. А он возьми да и свались. Вот тебе и весь мотив.

— И что же, после этого Нинка пошла допивать чай? Не заорала от испуга, не подняла тревогу? Ведь Мирон, возможно, был еще жив. Может, его удалось бы спасти. Нет, если Нинка столкнула его ненароком, она ни за что не повела бы себя так подло и хладнокровно, — заключил Марк.

— Ну хорошо, пусть она столкнула его не случайно. Может, Мирон ее так разозлил, что Нина и вправду возжаждала его смерти. А потом от страха перед тем, что она натворила, на нее нашел ступор. Она ведь весь вечер молча просидела, помнишь?

— Да, это уже больше похоже на правду, — согласился Марк. — Сначала Нинка не подняла тревогу, потому что была в шоке, а потом стала потихоньку приходить в себя и подумала о последствиях… Я готов принять эту гипотезу.

— И напрасно, Марк, — заговорил Генрих. — Потому что нужно еще объяснить, почему Славка, который, по-вашему, все это видел, тоже не поднял тревоги. И зачем ему понадобились покушения на тебя, если ни ты, ни кто-либо другой из нас в его присутствии ничего близкого к этой версии не высказывал.

— Все, — воскликнул Прошка после минутной заминки, — сдаюсь! Этого убийцы не существует в природе. Посторонний человек не мог подлить Марку отравы и столкнуть на него камень. Ни у кого из нас, кроме Леши и Славок не было орудия, чтобы камень подкопать. А у Леши и Славок, не было мотива ни для убийства, ни для покушений. И вообще нрав у них добрый. Теперь мне совершенно очевидно, что все это проделки Черного Альпиниста, или Белого Спелеолога, или еще какого-нибудь неприкаянного призрака. Предлагаю по всему лагерю нарисовать кресты и отрядить завтра Лешу за святой водой.

Глава 21

Несмотря на страшную усталость, я превозмогла себя и досидела до темноты (если заснуть до захода солнца, проснешься, скорее всего, ночью, и что тогда делать до утра?). Когда же наконец я доползла до спального мешка, то обнаружила, что уснуть не в состоянии. Слышала я о бессоннице от переутомления, но сама до тех пор с этим явлением не сталкивалась и порядком струхнула — без сна в таких обстоятельствах недолго и ноги протянуть. Поворочавшись полчаса с боку на бок, я вылезла из палатки и попросила Лешу достать из аптечки димедрол. По счастью, снотворное подействовало. Я и сама не заметила, как уснула.

Глубокой ночью к моему одурманенному сознанию прорвались какие-то звуки — громыхание котелков, топот, крики, — но я только поглубже залезла в спальник с твердым намерением не просыпаться.

Однако суматоха за стенками палатки принимала все больший размах. Количество топающих ног увеличилось, кричали уже с разных сторон, где-то трещали ветки, по моей палатке несколько раз скользнул луч фонарика.

— Леша! В той стороне посмотри! — раздался у меня над ухом истошный вопль Прошки.

— Тут никого нет! — через минуту донесся крик Леши.

— А Варька где? Прошка, загляни быстро в палатку, посмотри, на месте она? — скомандовал Марк.

Вжикнула «молния» моей палатки, и яркий луч уперся мне в лицо.

— Варька! Ты дрыхнешь?! Ну и соня! Ты ничего сейчас не слышала?

— Уйди, Прошка! Я спать хочу… — пробормотала я и перевернулась на другой бок.

Но Прошка начал безжалостно трясти меня за плечо.

— Да очнись ты хоть на минуту! — возбужденно вопил он. — У нас тут что-то странное творится… Кто-то ходит по лагерю, гремит посудой, а когда вылезаем — никого нет.

— Ничего странного, — буркнула я. — Твой Черный Альпинист пришел себе новую жертву выбирать. А гремит ледорубом или цепями. Отстань от меня, Христа ради! — И я сунула голову в спальник.

Как ни странно, мое объяснение Прошку нисколько не обрадовало. Во всяком случае, вместо того чтобы рассыпаться передо мной в благодарностях за избавление от мучительной неизвестности и тихо удалиться, он зашипел рассерженной змеей:

— Нашла время шутки шутить! Мы и так чуть не очумели от страха. Не будь свиньей, вылезай!

Я тяжело вздохнула и расстегнула спальник.

— Я все поняла. Это коллективное убийство. Сначала вы всем скопом злодейски погубили Мирона с Нинкой, а теперь взялись за меня. Лучше бы уж сразу на скалы сбросили, чем медленно и мучительно убивать бессонницей.

Но Прошка уже исчез в темноте и меня не слышал.

Я вылезла следом и при виде открывшейся мне картины обалдела. Кто-то прилепил к каменному столу горящую свечу, и в ее неверном свете исполняли диковинный танец длинные тени, вооруженные палаческими топорами.

— Может, это зверь какой? — вопрошал Генрих.

— Если зверь, то, судя по топоту и пыхтению, не меньше горного козла, — ответил Марк. — А мы никого не видели, хотя вылезали несколько раз. Под конец уже не застегивали палатки и сразу выскакивали на шум. Никого. Как в воздухе растворяется.

— Невидимка, — сдавленно прошептал Прошка. На его физиономии застыло напряженное и испуганное выражение. Марк и Генрих тоже были встревожены не на шутку. Лицо Леши выражало полную растерянность.

Я хотела было сказать, что это мятежный дух Мирона не может найти покоя, но в последнюю секунду прикусила язык. Представляю, что бы они со мной сделали!

— Дай сюда фонарик! — Я выхватила требуемое у Прошки из рук и обошла стол. Неподалеку от дерева валялся котелок. Я подняла его, заглянула внутрь и увидела остатки макарон. — Посуду надо мыть за собой! — зло рявкнула я на мужиков. — Вы, когда искали своего злоумышленника, на землю светили?

— Зачем? Говорю же тебе, это крупная тварь — топала, как стадо бизонов! — возмущенно откликнулся Марк.

Но я отмахнулась от него и поводила фонариком туда-сюда, освещая пятачок вокруг столового дерева. Неожиданно один из внушительных серых булыжников, полускрытый валуном-стулом, зашевелился и переменил местоположение.

— Ежик! — умильно восхитился Генрих.

Назвать существо, не уступающее размерами молочному поросенку, уменьшительно-ласкательным словечком мог только Генрих. Он вообще питал непонятную страсть ко всем живым тварям, начиная от жуков и гусениц и кончая слонами и китами. У них с Машенькой в доме даже существовала специальная колонковая кисточка, которой полагалось стряхивать тараканов со стола, чтобы не повредить им лапки.

— Здесь еще один! — крикнул Леша, посветив фонариком за палатку. — А вон и третий. Все ясно: это великое переселение ежей.

Не обращая внимания ни на восторги Генриха, ни на вытянутые физиономии остальных, я вернулась в свою палатку и залезла в спальник, но заснула, разумеется, только с рассветом.

Когда я продрала глаза, солнце уже приближалось к зениту и жара стояла одуряющая. Все общество, за исключением Генриха, расползлось по мало-мальски затененным участкам и бессильно лежало, высунув языки.

— А где Генрих? — полюбопытствовала я, вернувшись с моря после водных процедур.

— Отправился за водой, — легкомысленно ответил Прошка.

— Вы отпустили его одного?! — поразилась я и обвела всех троих недоверчивым взглядом.

— Мы попытались его отговорить, но он и слушать ничего не хотел, — несколько смущенно объяснил Леша. — Даже обиделся, когда я стал набиваться ему в провожатые.

— Ну все! Теперь его придется по всему Крыму разыскивать, — обреченно произнесла я.

— По-моему, ты преувеличиваешь, Варвара, — неуверенно сказал Прошка. — Генрих давно уже вышел из того возраста, когда человеку требуется нянька. Ничего с ним не случится. Ну, может, поплутает немного, беды в этом нет.

— Ну-ну. — Я выразительно пожала плечами и пошла искать тень погуще.

К обеду парило уже невыносимо. Мы ползали по плато сонными мухами и не находили в себе сил даже спуститься к морю. О еде не хотелось и думать, но отсутствие Генриха и воды вызывало тревогу. По идее, он должен был предполагать, что вода понадобится нам к обеду.

В три часа я захлопнула книжку и раздраженно посмотрела вокруг.

— Ну, что будем делать? Снарядим поисковую экспедицию сейчас или дождемся ночи?

— Да что ты все волну гонишь, Варвара! — вскинулся Прошка. — Может, Генрих сидит у Славок, пережидает жару. Или Белов вызвал его к себе. Заблудиться тут практически невозможно. Иди себе вдоль берега, пока не упрешься в забор.

Я скептически хмыкнула, но спорить не стала. Что толку препираться с человеком, которого предыдущий опыт ничему не учит?

В четыре часа Леша нервно забегал туда-сюда по плато.

— Не мельтеши, пожалуйста, — раздраженно попросил его Марк. — И без тебя тошно.

— Варька, Прошка, может, дойдем до пансионата, узнаем у Славок, появлялся там Генрих или нет? — предложил Леша. — Как бы его солнечный удар не хватил.

Я с трудом оторвала от матраса размякшее тело. К моему немалому удивлению, Прошка последовал моему примеру без единого звука.

— Давайте вместо Варвары схожу я, — героически вызвался Марк.

— Не стоит. Лучше тебе еще денек отлежаться после Прошкиного антикомарина, — сказала я и во избежание дальнейших препирательств решительно направилась к тропинке.

Солнце уже вполне зримо сместилось к западу, но легче от этого не стало. Сверху пекло, от раскаленных камней дышало жаром, отраженный от идеально гладкой морской поверхности солнечный свет резал глаза. К тому времени, когда мы, едва волоча ноги, дотащились до пансионата, с нас сошло семь потов. Я добрела до тенистой аллеи и упала на первую подвернувшуюся скамейку, а Леша и Прошка отправились к Славкам. Вернулись они минут через десять, и по их лицам я сразу поняла, что Славкам о судьбе Генриха ничего не известно.

— Не заходил он к ним, — сообщил Леша. — Они сегодня почти целый день просидели в номере, так что вряд ли Генрих мог с ними разминуться. Может, спросить у Белова?

— Нет, это ты неудачно придумал. Белов, не дай бог, решит, что Генрих пустился в бега. Еще сочтет его исчезновение признанием вины. Придется идти дальше. Генрих мог войти в ворота и не заметить ни забора, ни корпусов. А тут сквозной проход.

— Ну и куда же мы пойдем? — уныло спросил Прошка.

— Куда понадобится, — огрызнулась я. — Нечего было его одного отпускать. Заблудиться тут, видите ли, невозможно! Можно подумать, вы первый день с Генрихом знакомы.

Прошка без единого звука проглотил упрек и покорно поплелся за нами с Лешей. Как мы добрались до остановки автобуса, идущего на Алушту, я помню весьма смутно. Зато отчетливо помню бетонную стену, которая преградила нам путь, когда мы попытались пройти по берегу дальше. За стеной, увенчанной колючей проволокой, торчали, подпирая небо, какие-то безобразные металлические конструкции. Шоссе, подходившее у остановки почти к самому морю, огибало забор и круто поворачивало в гору.

— Все! Дальше идти бессмысленно, — объявил Прошка. — Думаю, даже Генрих не способен полезть через колючую проволоку или потопать по такому солнцепеку в горы.

— Но куда же он тогда подевался? — недоуменно спросил Леша. — И что нам теперь делать?

— Возвращаемся в пансионат, — хмуро скомандовала я. — Черт с ним, с Беловым! Пусть подозревает Генриха, пусть хоть всесоюзный розыск объявляет, главное, чтобы Генрих нашелся.

Половину обратного пути до пансионата мы проделали на карачках. Ноги нас не держали, а нужно было не только идти по сравнительно ровному берегу, но и перебираться через завалы и обломки скал. Воздух от духоты так сгустился, что, казалось, его можно резать ножом. Добравшись на полусогнутых до административного корпуса, мы с Прошкой бросились на скамейку, молчаливо свалив миссию переговоров с Беловым на Лешу — он единственный из нас сохранил какое-то подобие человеческого облика.

Леша вернулся скоро, причем в сопровождении Белова. Я дошла до такого состояния, что вид человека, сделавшего из меня всеобщее посмешище, не вызвал во мне никаких эмоций. На его приветствие я, правда, не ответила, но не из желания продемонстрировать неприязнь, а по причине полного бессилия. Белов с первого взгляда оценил наше состояние, предложил Леше подождать его здесь вместе с нами и куда-то скрылся.

Я тупо смотрела на расплывающееся в сумерках серое здание административного корпуса и уныло гадала, где сейчас Генрих и что шпион Белов собирается предпринять. Организовать поисковую экспедицию, что ли? И куда эта экспедиция направится? В горы? Будет носиться взад-вперед по берегу? Обрядится в водолазные костюмы и начнет обшаривать морское дно?

Мне так и не удалось придумать ни одного разумного поискового мероприятия, но у Белова, по всей видимости, голова работала лучше. Когда он вернулся к нашей скамейке, за ним по пятам шел один из двух хмурых бородачей со спасательной станции и вел на поводке здоровенного черного пса — немецкую овчарку. В отличие от Генриха, я люблю далеко не всех представителей животного мира, но от собак просто без ума. От одного взгляда на умную породистую морду черного зверя мне сразу стало легче. Прошка, который собак побаивается, напротив, окончательно пал духом и вжался в скамейку.

— Через пять минут на воду спустят катер, — сообщил Белов. — Поедем к вашей стоянке. Собака должна понюхать что-нибудь из вещей Луца. Да и след нужно оттуда брать. Жаль, темнеет уже, но собаке темнота не помеха. Вы как, до причала дойти сможете?

Я оттолкнулась ладонями от скамейки и с грехом пополам встала. Но с первым же шагом ноги у меня подогнулись, и я непременно упала бы, если бы кто-то не подхватил меня на руки. В следующее мгновение я обнаружила, что этот «кто-то» — Белов. Мне хватило доли секунды, чтобы представить себе новые насмешки, которыми будут осыпать меня по этому поводу Прошка и Кo. Вне себя от ужаса и негодования я сделала отчаянный рывок и высвободилась из шпионских объятий. Правда, свобода досталась мне недешево, поскольку приземлилась я на пятую точку и посадка была отнюдь не мягкой.

Черный пес истолковал происшествие по-своему и решительно встал на мою сторону (моя любовь к собакам, по счастью, взаимна). Когда Белов дернулся вперед, чтобы помочь мне подняться, зверь загородил меня своим мощным телом и показал великолепные клыки.

— Ты что это, Хан?! — воскликнул шокированный бородач. Вышколенный Хан бросил на меня извиняющийся взгляд и неохотно отошел в сторону, но благодаря ему я успела подняться на ноги самостоятельно.

— Благодарю вас, я сама дойду, — холодно сказала Белову и, уловив насмешливый блеск в Прошкиных глазах, добавила:

— Если вас не затруднит, донесите, пожалуйста, моего друга, а то он будет ковылять эти триста метров до рассвета. — Не дожидаясь ответа, я повернулась к ним спиной, повисла у Леши на руке и гордо (но, боюсь, совсем не грациозно) удалилась.

Хотя на катере мы добрались до места за десять минут, к моменту высадки было уже совершенно темно. На берегу нас встретил Марк — мрачный, как распорядитель похорон. Генрих, естественно, не появлялся. Марка как самого свеженького среди нас отправили наверх принести что-нибудь из носильных вещей Генриха, а мы остались ждать на берегу. С наступлением темноты поднялся ветер, и умница Хан занервничал.

— Похоже, будет гроза, — заметил бородатый проводник. — Надо бы поторопиться, а то след весь смоет.

Марк принес не одну и не две, а целый ворох вещей Генриха, включая фонарик, ручку и книжку по топологии. Хан обнюхал все это добро, покружил на месте, бросился в одну сторону, в другую, потом отыскал самый свежий след и уверенно рванул в противоположную от пансионата сторону.

— Ну конечно! Излюбленный трюк Генриха, — простонала я. — Почему же нам сразу не пришло в голову пойти туда?

Между тем собачий проводник, к моему удивлению, не побежал за Ханом. Вместо этого они с Беловым снова погрузились в катер и медленно поплыли вдоль берега.

— Чего это они? — не понял Леша. — А если след повернет или собака не сможет где-нибудь пройти? В такой темноте на берегу ее не разглядишь. Почему никто не пошел с собакой?

— Они торопятся, а собака бегает быстрее человека. Если Хан что-нибудь обнаружит или попадет в затруднительное положение, он подаст голос. Замечательный пес! — Последнюю фразу я произнесла с особой убежденностью.

— Ничего себе пес! — откликнулся Прошка. — Лошадь с тигриными клыками! А как кровожадно посмотрел на Белова, когда он тебя уронил! Я так и обмер.

Марк внезапно вышел из своей мрачной задумчивости:

— Что значит — уронил?

Я зарычала и оскалилась почти как Хан:

— Если кто-нибудь из вас скажет хоть слово по этому поводу, я этому мерзавцу глотку перегрызу!

Видимо, оскал у меня вышел впечатляющий, потому что больше никто не предпринимал попыток вернуться к запретной теме.

Внезапно небо прорезала вспышка, и почти сразу же ударил гром. Никогда еще я не видела, чтобы гроза начиналась так стремительно. Не успели мы подняться на плато, как хлынул ливень. Нет, ливень — не то слово. Впечатление было такое, словно мы встали под водопад. В одну секунду на мне не осталось ни одной сухой нитки.

Скользя и оступаясь на размокшей глине, мы вскарабкались на плато и кинулись к палаткам, но на полпути нас остановил отчаянный Лешин вопль:

— Бумага!

Я вздрогнула и обернулась. Марк остановился, и луч его фонарика скользнул назад. Под столовым деревом стоял грязный, мокрый Леша и нежно прижимал к груди намокший рулон туалетной бумаги. По скорбному лицу обильными слезами катились дождевые капли.

Палатки из парашютного шелка — вещь замечательная, но у них есть один существенный недостаток. На тропические ливни они не рассчитаны, да и в обычный-то дождь приходится накидывать пленку. Короче говоря, скоро мы обнаружили, что наши спальные мешки по консистенции напоминают кисель. Ливень кончился так же быстро, как и начался, но легче от этого не стало. Нам предстояло провести ночь на сырой земле, без спальников и даже без костра — дрова тоже вымокли, и развести огонь не представлялось возможным.

Счастье еще, что меня с детства приучили укладывать рюкзак так, чтобы вещи не отсыревали. Все, что хоть сколько-нибудь боится воды, я при укладке распихала по полиэтиленовым мешкам и теперь могла хотя бы переодеться в сухое. У ребят дела обстояли похуже, но и им удалось откопать в глубине рюкзаков не очень мокрую одежду. На этом наше везение кончилось. Беспокойство за Генриха, невозможность прилечь и поесть горячего совсем лишили нас духа.

— Мы даже не обедали сегодня, — причитал Прошка, грызя сухарик. — Попробуй только скажи, Марк, что мне это полезно, я с тобой до конца жизни разговаривать не буду!

— Тебе-то, может, и полезно, но почему страдаем мы? — опередила я Марка, который явно собирался принять вызов. — Если боги наслали на нас эту грозу только для того, чтобы ты попостился, то это безумное расточительство. А если они с той же целью отправили за водой Генриха и устроили нам сегодняшнее маленькое развлечение, то мы находимся во власти сумасшедших садистов.

— Да уж… — Марк зябко поежился во влажном свитере. — Может, все-таки попробуем развести костер? Пока будем возиться, как раз согреемся.

— Слушайте, у нас же спирт есть! — осенило Прошку. — Давайте примем по пятьдесят граммов для профилактики.

— Спирт надо для Генриха оставить, — сказал Марк. — Он наверняка промок насквозь.

— Да там целый литр, — поддержал Прошку Леша. — Куда Генриху столько? Давайте сейчас выпьем по чуть-чуть, а потом еще раз вместе с Генрихом.

— У нас даже воды нет. Ни запить, ни разбавить. Надо было котелок под дождь подставить, но Леша, конечно, не догадался. Он о бумаге думал.

— Ерунда! — отмахнулся Прошка. — Для лечения и сугреву лучше потреблять чистый.

Леша сходил за бутылкой и разлил спирт по кружкам. От первого глотка у меня глаза повылезали из орбит, но потом стало тепло и приятно, и я потребовала повторить процедуру.

Когда на нашем плато появились Хан с мокрым проводником и почему-то сухой Белов, мы были уже хороши. Сбившись в тесную кучку, мы сидели на пластиковом коврике и горячо доказывали друг другу, что все будет отлично: солнышко высушит вещи и дрова, Генрих найдется и принесет воды, никто не заболеет, и все мы счастливо доживем до глубокой старости и умрем в один день. На вновь прибывших мы попросту не обратили внимания. Даже когда Хан ткнулся прохладным носом мне в ладонь, я лишь обняла его за шею и пообещала, что мы заберем его с собой и будем холить и лелеять до конца дней.

Белов что-то сказал, но мы были слишком поглощены обсуждением нашего безоблачного будущего, чтобы снизойти до беседы с каким-то следователем прокуратуры. Неизвестно, надолго ли у шпиона хватило бы терпения, но ему на выручку пришел хозяин Хана.

— Эй, что это у вас? Водка? — спросил он бесцеремонно. — Налили бы и мне, что ли. Я, пока за товарищем вашим гонялся, вымок весь.

Леша щедро плеснул ему спирта в свою кружку. Бородач лихо вылил содержимое кружки себе в глотку и застыл с вытаращенными глазами.

— А… а…. а… Что это было? — сумел наконец выговорить он.

— Денатурат пополам со скипидаром, — не моргнув глазом, соврала я. — Отличное средство от простуды. А где Генрих?

— Что?! — Бородач схватился за грудь.

— Не слушайте ее, — пьяным голосом посоветовал Леша. — Она все врет. Вы нашли Генриха?

Бородач обвел нас странным взглядом и ответил вопросом на вопрос:

— Скажите, ваш товарищ — опытный скалолаз?

— Генрих?! — удивился Прошка. — Да что вы! Он сроду выше подоконника никуда не забирался. А почему вы так решили?

— Хан шел по следу и уперся в скалу, которая перегораживает проход по берегу. Там почти отвесная стена, но Хан со всей определенностью дал понять, что ваш друг полез наверх.

— Не может быть! — воскликнули мы хором.

— Хан не мог ошибиться, — обиделся бородач. — Я за него ручаюсь.

Все замолчали. Я лихорадочно пыталась представить себе, что могло погнать Генриха на скалу. Oдна за другой перед глазами мелькали яркие картины: Генрих наступает на змею и в состоянии аффекта взлетает на отвесную стену, а потом не может спуститься. Генрих на ходу изобретает и мастерит из подручных средств антигравитатор и решает провести испытания. Генрих видит на голой скале невесть как туда забравшееся несчастное существо и бесстрашно бросается на помощь. В последнем случае он, вероятно, сумел найти в себе скрытые резервы.

Мы все еще сидели с открытыми ртами, когда на нашей поляне вновь зазвучали шаги и из темноты появились Славки.

— Генрих у нас, — сообщил Ярослав и сбросил на землю рюкзак с канистрой. Второй Славка поставил рядом другую канистру.

— Как он у вас оказался? Что случилось?! — наперебой закричали мы, вскочив.

— Уф! — Ярослав вытер лоб рукавом. — Мы толком не поняли. Да и сам Генрих, кажется, этого не знает. По его словам, он шел, шел и увидел перед собой совершенно незнакомое селение. Генрих подошел к местной жительнице и вежливо поинтересовался, как ему попасть в пансионат «Бирюза». Местная жительница несказанно удивилась и сообщила, что до завтра этого сделать никак нельзя, поскольку автобус в ту сторону ушел и другого сегодня не будет. Генрих объяснил, что пойдет пешком. Баба удивилась еще больше и показала на дорогу, которая уходила куда-то вверх. «Килуметров тридцать пять будет, через перевал», — сказала она и предложила Генрихy поселиться в другом пансионате, поближе. До него Генрих не дошел километра три. Тут до несчастного дошло, что он перепутал направление. Он поблагодарил местную жительницу и сказал, что ему непременно нужна «Бирюза». «А если берегом идти, намного короче получится?» — спросил он напоследок. «Морем, конечно, раза в три короче, — согласилась баба. — Но берегом туда не пройти». Поскольку Генрих только что прошел берегом, он решил, что местная жительница не слишком хорошо осведомлена, но ничего не сказал, только поблагодарил еще раз. Конечно, он отправился по берегу обратно и уперся в непроходимые скалы. Час потратил на поиски прохода, потом попытался взять скалы приступом, но ничего не вышло. Поскольку плавает Генрих немногим лучше топора, то обогнуть этот участок вплавь он не решился. Вернулся в селение и потопал по дороге. До нас добрался уже в темноте, совершенно без ног. А тут еще ливень начался. Мы уговорили его остаться, но он очень беспокоился, что вы сидите без воды, и попросил нас сходить сюда.

— Но как же он перелез через эти скалы в первый раз? — спросил пораженный Леша после минутного молчания.

— Этого Генрих не помнит. Говорит только, что шел, шел и пришел в то селение.

В наступившей тишине было отчетливо слышно, как бородач пробормотал себе под нос:

— Ну и компания! Все как один — психи.

Он позвал Хана и Белова и отправился к катеру.

— Минутку! — крикнул Белов и попросил нас показать, кто где сидел в роковой вечер и откуда упал Мирон. Ребята ответили на его вопросы, Белов кивнул, вежливо предложил Славкам составить ему компанию и откланялся. Славки, обрадовавшись, что им не придется топать пешком, быстро ушли.

Некоторое время мы все молчали.

— Смотрите! — воскликнул вдруг Леша и показал рукой в сторону очага. Там, весело потрескивая, горел костер.

Мы долго как завороженные смотрели на пламя, потом подошли поближе. Кто-то не только развел огонь, но и заботливо разложил вокруг него наши дрова — для просушки.

— Фантастика! — выговорил наконец Марк. — Кто это сделал?

— Шпион Белов, разумеется, — без тени сомнения сказал Прошка. — Ему была невыносима мысль, что любимая замерзнет или упьется денатуратом пополам со скипидаром.

Глава 22

С трудом размежив веки, я обнаружила, что лежу, свернувшись калачиком, на коврике перед очагом. За спиной раздавалось сладкое посапывание. Я села. Рядом, сбившись в тесную кучку, спали Прошка и Марк. Я поискала глазами Лешу и наткнулась взглядом на протянутую между деревьями веревочку. На веревочке сушились… нет, не мокрые шмотки, а жалкие обрывки и клочки того, что некогда было туалетной бумагой. Неподалеку на валуне сидел с сосредоточенным выражением лица Леша и бережно, терпеливо отлеплял от рулона очередной клочок.

— Привет! — крикнула я. — А почему бы тебе не развесить спальники?

— Спальники подождут, — пробормотал Леша, не поднимая головы.

— Что ты делаешь?! — сурово вопросил Марк со своего коврика.

— Нам тут, может, еще неделю куковать, а в пансионате ее не продают, — невозмутимо ответил Леша.

— Маньяк, — констатировал Марк и повернулся на другой бок.

Догадавшись, что звать Лешу на море бессмысленно, я спустилась на берег одна.

Вернувшись на плато, я услышала из-за деревьев невнятное Прошкино восклицание:

— Ыфо одна! Вон, вон! Фкоээ, фкоээ, лови ее!

Я прибавила ходу, но через несколько шагов обмерла.

Леша, не изменив позы, сидел на том же валуне и по-прежнему возился с рулоном. Прошка, развалившись на надувном матрасе, энергично работал челюстями и тыкал куда-то пальцем. Марк резво носился по поляне за белокрылыми клочками подсохшей туалетной бумаги, спорхнувшими с Лешиной веревочки.

— Марк?!

Мой вопль настиг его в момент броска. А уже в следующую секунду Марк с отрешенным видом подбирал разложенные на пленке мыльницу, пасту и зубную щетку.

Через час явился Генрих, обгоревший до багровой красноты и все еще полумертвый от усталости. Увидев его, мы удержались от упреков и вопросов, обмазали беднягу с ног до головы мазью от ожогов, накормили, напоили и уложили в тени на матрас.

— Интересно, — сказал Прошка, когда мы, предварительно развесив по всему лагерю мокрые вещи и спальники, расположились за столом попить чаю, — какое развлечение запланировано на сегодня? Насколько я помню, здесь еще ни одного дня не обходилось без приключений. В первый день мы едва не скончались в дороге, во второй — Генрих и Марк повстречали Мирона и Варька чуть не лопнула от злости, на третий день был грандиозный скандал, Мирон исчез, и мы с Лешей безрезультатно проискали его полночи, на четвертый — Мирона нашли мертвым, а позднее умерла Нинка, на пятый приехал шпион Белов и сразил нас известием об убийстве, на шестой отравили Маpка, на седьмой на него же сбросили скалу, на восьмой исчез Генрих. О мелких склоках, ежах и грозах я уже не упоминаю. Итак, ваши версии, господа: «Что день грядущий нам готовит?»

— Ты падешь «дручком пропэртый», — предложила я свой вариант.

— Типун тебе на язык! — испуганно воскликнул Прошка.

— Сегодня — выходной, — решительно объявил Марк. — Во второй день тоже ведь ничего особенного не произошло, так что семидневный цикл сохраняется.

Я не поверила своим ушам.

— И это говоришь ты, Марк?! «Ничего особенного не произошло»! Да ты вспомни, в каком настроении пришел из «Бирюзы» после встречи с Мироном! И весь день ходил как в воду опущенный. Вспомни преферанс! — Марка передернуло. — Нет, если сегодняшний «выходной» будет таким же, я, пожалуй, иду топиться. — Не допив чай, я встала из-за стола, демонстративно взяла полотенце и спустилась к морю.

Видимо, моя угроза напугала общество, потому что через минуту следом за мной спустился Леша, догнал меня и поплыл рядом.

— Ты далеко не заплывай, ладно? — заискивающе попросил он.

На свете есть только один человек, которому я решительно ни в чем не способна отказать: Леша. При желании он мог бы из меня веревки вить. Когда кому-то из друзей позарез нужно от меня чего-нибудь добиться, он прибегает к Лешиному посредничеству. Если Лешу удается уломать, считай, дело сделано. Хорошо еще, что уломать его удается далеко не всегда.

— Ладно, — великодушно согласилась я и легла на спину. — Как ты думаешь, следствие скоро закончится?

— Судя по темпам, с которыми оно продвигается, — нет. А что?

— Прошка прав, долго нам такой жизни не выдержать. Я удивляюсь, как это никто из нас еще не впал в буйное помешательство.

— Ничего, мы закаленные. У нас ведь еще ни один отпуск не прошел нормально. Помнишь, в прошлом году мы три дня прокуковали в Валдае на вокзале, дожидаясь Генриха, который сошел на какой-то станции купить пирожков?

— А Генрих тем временем с таким же упорством дожидался нас на этой самой станции, — подхватила я. — Как же, помню. А в позапрошлом году у Прошки во время лодочного похода случился аппендицит. Боже, как мы тогда чесали до больницы! У меня от одного воспоминания горят ладони и ломит поясницу.

— Дураки мы были! Надо было остановиться у первой попавшейся деревни и довезти его на машине.

— Да ладно, чего теперь вспоминать! Обошлось же все. Но эта поездка побила все прошлые рекорды. Незабываемое путешествие! Может, мы наконец выполнили свою жизненную норму по аварийным ситуациям и чрезвычайным происшествиям?

— Сомневаюсь. У людей с такими характерами всю жизнь что-нибудь случается.

— Умеешь ты утешить, Леша, — вздохнула я и поплыла к берегу.

На берегу стоял наш старый знакомый — Сашок.

Физиономия у него была самая что ни на есть мрачная.

— Ну началось! — тихо сказала я Леше под бешеный стук сердца.

Мы торопливо вылезли из воды, остановились в двух метрах от милиционера и вопросительно на него посмотрели. Однако Сашок с объяснениями отнюдь не торопился. Он стоял неподвижно и молча буравил нас глазами.

— Ну? — не выдержала я. — В чем дело, гражданин начальник? Вас переквалифицировали в постовые? Здесь не очень оживленное движение, уверяю вас. Лет десять точно простоять придется, прежде чем удастся помахать милицейским жезлом.

Сашок растерянно захлопал ресницами.

— Варька, перестань! — вмешался Леша. — Человек не виноват, что у тебя жизнь тяжелая. Извините, товарищ милиционер. Вы, наверное, по делу пришли?

— Я… да… — Вся напускная надменность и суровость с Сашкб слетела, и сразу стало очевидно, что перед нами застенчивый и неуверенный в себе мальчишка. — Константин Олегович просил вас всех, кроме Генриха Луца, прийти сегодня к нему.

Мне было ужасно стыдно за свою резкость, поэтому ответила я с преувеличенной сердечностью:

— Да-да, конечно, мы придем. Спасибо, что взяли на себя труд передать приглашение. К которому часу господин Белов будет нас ждать?

От неожиданной перемены в моем настроении юный Сашок вконец растерялся:

— Э-э… не знаю. Может быть, прямо сейчас?

— Это было бы крайне неудачно. Видите ли, нам нужно предупредить всех приглашенных, некоторое время уйдет на сборы, да и дорога до кабинета господина Белова занимает чуть больше часа. Хотя если мы устроим марш-бросок, то в срок, наверное, уложимся.

— В какой срок? — не понял Сашок.

— В час, который вы нам отвели.

— Я? — удивился Сашок. — По-моему, я ничего такого не говорил.

— В самом деле? Извините. Мне показалось, вы сказали, что Константин Олегович ждет нас прямо сейчас.

— Ну… да. То есть… я не знаю. Он просто попросил меня сходить за вами, а про время ничего не сказал.

— Варька, может, хватит? — снова вмешался Леша, не догадываясь, что я просто хочу загладить свою вину перед молодым человеком. (Почему никто никогда не понимает, что я действую из лучших побуждений?) — Пойдем позовем остальных.

Сашок переминался с ноги на ногу — видно, никак не мог решить, идти ему с нами или нет. В конце концов, он все же остался ждать нас на берегу. Мы сходили за Марком и Прошкой и отправились в пансионат. На этот раз присутствие милиционера сковывало нас меньше, и мы, не стесняясь, гадали вслух, зачем понадобились Белову.

— Может, он нашел какого-нибудь свидетеля и хочет устроить нам очную ставку?

— Додумался, кто убийца?

— Собирается перевезти нас всех в Симферополь и посадить в каталажку?

— Да нет, просто Ирочка самостоятельно решила сдать Варвару властям, а нас позвали, чтобы Варька ни о чем не догадалась и не дала деру.

Игра увлекла нас, и мы, стараясь перещеголять друг друга, придумывали все более и более фантастические версии:

— Хочет провести испытание на детекторе лжи?

— Нет, показать экстрасенсу.

— Попросить у нас Варькиной руки.

— Обмерить черепа и сфотографировать для своей фундаментальной монографии по судебной френологии.

— Отправить в виварий для экспериментов.

— Скажи уж, поместить в зоопарк.

За этим приятным занятием время пролетело незаметно. Мы даже удивились, обнаружив, что стоим перед административным корпусом.

В знакомой комнате уже сидели Ирочка и Славки.

— Кто последний? — вместо приветствия спросил Прошка.

— Мы уже отстрелялись. Таню только дождемся и уйдем, — сказал Славка-Владик.

— Что новенького спрашивают? — поинтересовалась я.

Сашок за моей спиной выразительно кашлянул. Славка покосился в его сторону и пожал плечами. При этом пальцы его правой руки незаметно сложились в колечко: нуль. Ничего.

В эту минуту из кабинета вышла Татьяна. Она, Ирочка и Славки кивнули нам на прощание и ушли. Сашок заглянул к Белову сообщить, что мы доставлены. Белов опять начал допрос с Прошки.

Когда следом за Прошкой голос из селектора попросил Лешу, во мне проснулось стойкое «дежавю». Правда, сегодня Прошка вернулся в «зал ожидания», но тут же ушел, сославшись на дела. Мы с Марком даже не поинтересовались, что это за дела. Ясно было, что Прошка намылился в столовую. Через некоторое время вышел Леша, а Марк исчез за дверью беловского кабинета.

— Все как обычно, — ответил Леша на мой безмолвный вопрос и пустился в пространные рассуждения о связи между географическими условиями, в которых живет народ, и национальным мышлением. На этот раз ничто не мешало мне наслаждаться беседой — задавать вопросы, соглашаться, спорить, подыскивать примеры, подтверждающие и опровергающие Лешины доводы. Словом, время я провела вполне приятно.

Марк вышел к нам и кивком показал мне на дверь. Я довела до конца мысль, которую развивала до его появления, и прошла в кабинет.

К тому времени моя обида на Белова, благодаря которому я стала мишенью Прошкиных насмешек, несколько улеглась. Я помнила, с какой готовностью он помог нам вчера в поисках Генриха, помнила ненавязчиво разведенный им костер, у которого мы грелись всю ночь. Но с другой стороны, я не собиралась спускать ему те несколько часов, когда у меня от страха за Марка едва не помутился рассудок.

— Здравствуйте, Варвара Андреевна, — привстав, поприветствовал меня Белов и указал на стул. — Располагайтесь, пожалуйста.

Несмотря на всегдашнюю вежливость, уже неотделимую в моем сознании от его неприметной внешности, Белов казался удрученным. На мгновение у меня тревожно екнуло сердце: вдруг он нашел улики, указывающие на кого-то из наших? Но я поскорее отогнала от себя эти сомнения и приготовилась играть роль, продуманную во всех подробностях заранее.

Ни словом не ответив на шпионское приветствие, я прошествовала к стулу и села, до предела выпрямив спину, словно аршин проглотила. Белов приподнял бровь, но больше никак не отреагировал на мою демонстрацию и приступил к допросу. На все вопросы я отвечала холодно и по возможности односложно. Если ответом «да» или «нет» ограничиться было нельзя, я старалась уложиться в минимальное количество слов. Разговор у нас происходил примерно так:

— Вы все в тот вечер выходили из-за стола?

— Да.

— А в какой последовательности, не помните?

— Только частично.

— И в какой же?

— Сначала Полторацкий, потом я, потом Прохоров, потом Марк, а потом уже все подряд, по очереди.

— Вы не заметили, может быть, кто-нибудь отсутствовал неоправданно долго, значительно дольше других.

— Не заметила.

— А что-нибудь необычное вам в глаза не бросилось? Например, может быть, у кого-то внезапно изменилось настроение или поведение?

— Насколько я помню, нет.

— На следующий день, когда вы заходили к Полторацкой, вам никто не попадался на глаза? В холле? В коридоре? Может быть, где-нибудь хлопнула дверь кабинета?

— Нет.

— Вы подошли к кровати?

— Да.

— Не заметили, Полторацкая дышала? Какое-нибудь движение, дрожание век, пульсирующую жилку не помните?

— Нет.

— В каком положении она лежала?

— На левом боку, лицом к окну.

— Поза не показалась вам неестественной?

— Нет.

И так далее и тому подобное. Белов повторял одни и те же вопросы на разные лады, снова и снова возвращался к одним и тем же моментам, но, по существу, не спросил ничего нового. Все это я уже рассказывала ему на самом первом допросе. Правда, тогда я говорила куда пространнее и охотнее. Теперь, с каждым моим кратким ответом Белов напускал на себя все более мрачный вид, хотя моя лаконичность должна была облегчить ему ведение протокола — сегодня беседовали без магнитофона.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Прочтите это и распишитесь, пожалуйста.

Я внимательно прочла все листочки и поставила на каждом свою подпись.

— По-видимому, это последняя наша с вами официальная беседа, Варвара Андреевна. Начальство срочно отзывает меня назад в Симферополь. Ваше дело решено разделить на две части. Местные власти еще раз проверят персонал пансионата и отдыхающих, а также туристов, остановившихся по соседству с пансионатом, на предмет возможной связи с Полторацкими. Вы и ваши друзья вольны вернуться домой. Мое начальство созвонилось с Москвой, и там любезно согласились взять на себя столичные связи Полторацких. В конце концов, может, это и правильно, не знаю. Я не люблю передавать другим дела, которые начинал сам, но приказ есть приказ. Копии всех материалов следствия должны быть отправлены в Москву уже сегодня. Возможно, там лучше справятся с делом, но мне, честно говоря, в это не верится. Материальных улик нет, свидетелей — тоже, рассчитывать можно только на победу в психологическом поединке с убийцей. А убийца — если это не посторонний, которого мы проворонили, — по-настоящему крепкий орешек. Так что по всем признакам шансов на раскрытие этого преступления немного. — Заметив, как вытянулась у меня физиономия при последних его словах, Белов сделал паузу. — Вы что-то хотели сказать, Варвара Андреевна? — спросил он с прекрасно разыгранной надеждой в голосе.

— Нет, — коротко ответила я, возвращаясь к прежней роли.

— Мне показалось, я вас расстроил.

— Немного.

— Боитесь тени сомнения, которая может омрачить вашу дружбу? — процитировал он меня, и довольно точно.

— Наверное.

Белов сложил губы в грустную улыбку.

— Не расстраивайтесь. А то я сейчас запру вас всех в одной комнате и буду мучить вопросами до тех пор, пока кто-нибудь не сознается.

— Спасибо, не стоит. Я могу идти?

Белов хотел сказать что-то еще, но передумал.

— Да, пожалуйста.

Я встала, подошла к двери и взялась за ручку.

— Варвара Андреевна!

Я обернулась и стала наблюдать, как шпион Белов искусно изображает душевную борьбу. «Интересно, как ему удается по желанию менять цвет лица? Может, для этого существуют какие-нибудь специальные приемы, которым обучают шпионов и следователей прокуратуры?»

— Я догадываюсь, чем вызвано ваше… ваша сдержанность. И хотя мой поступок был продиктован профессиональным долгом — согласен, это звучит довольно цинично, — я готов принести вам извинения. Я не думал, что моя маленькая дезинформация так сильно на вас подействует, хотя, признаться, отчасти рассчитывал на это. Насколько я понимаю, вы очень сильно испугались. Потом что-то произошло, и ваши подозрения рассеялись. Мне, конечно, было бы очень любопытно узнать, почему именно вы испугались и что рассеяло страх, но, боюсь, вы не захотите рассказать. Я не настаиваю. Только прошу вас, Варвара Андреевна, не держите на меня зла.

— Хорошо, Константин Олегович. Желаю дальнейших успехов и повышения по службе. Надеюсь, от признаний в любви и прощальных лобызаний мы воздержимся?

Белов поперхнулся, а потом расхохотался:

— А вы правы, вам совершенно не подходит имя Варя.

Я вернулась к Леше и Марку и объявила, что до тех пор, пока нас не пересажает московская прокуратура, мы свободны. Как я и предполагала, это известие явилось для них полнейшей неожиданностью. Видимо, Белов не хотел столь ошеломляющей новостью преждевременно выбить свидетелей из колеи.

— Надо пойти сообщить Славкам, — сказал Марк, когда немного пришел в себя. — То-то Ирочка обрадуется.

Чего мне не хотелось, так это радовать Ирочку.

— Ладно, вы сходите, а я во избежание скандала лучше сразу вернусь в лагерь. У Генриха, наверное, тоже поднимется настроение. Если это возможно — с его-то ожогами. Да и событие — не бог весть какая радость.

— Думаешь, дело так и закроют? — задумчиво спросил Марк.

— Белов так думает.

— Ну, может, оно и к лучшему…

— Может, и к лучшему, если мы сами догадаемся, кто убийца. Мне почему-то не хочется всю оставшуюся жизнь ловить и бросать подозрительные взгляды. Ладно, пойду я.

Я вернулась в лагерь. Генрих чувствовал себя неважно — похоже, у него поднялась температура. Услышав мои новости, он вздохнул, но ничего не сказал. Я достала спирт и протерла его ожоги.

— Придется нам, наверное, еще на пару дней задержаться, пока ты не оклемаешься.

— Не беспокойся, Варька. Думаю, завтра я буду здоров.

— Ладно, поглядим.

Тут вернулись Леша, Марк и Прошка. Славок с женами они не застали, но решили не разыскивать — оставили записку. Мы приготовили на скорую руку обед, поели, и я поднялась в гору — позагорать в солярии. Честно говоря, настроение у меня было невеселое и разговаривать ни с кем не хотелось.

Я устроилась на солнышке, сунула голову в тень и через несколько минут меня сморил сон. Проснулась я от резких, возбужденных голосов.

— Ты с ума сошел, Славка! — сердито говорил Марк. — Тоже мне, нашел козла отпущения!

— Чего это ты все к ней цепляешься? — негодовал Прошка. — На любимую мозоль она тебе, что ли, наступила?

— Да ты только посмотри на Варьку и вспомни Мирона! — басил Леша. — У нее непонятно в чем душа держится. Она физически не могла такую гору мышц через кусты в обрыв протолкнуть!

— Варька не могла так убить! — взволнованно убеждал Генрих. — Она человек открытый, у нее что в голове, то и на языке. Ни за что не поверю, что она убийца!

— Да вы выслушайте меня, — послышался невозмутимый голос Славки-Владика.

Но ему еще долго не давали раскрыть рта.

— Бред!

— Это вас Ирочка обработала?

— Ясное дело, кто же еще?! Сами они до такого в жизни бы не додумались!

Славка выждал, пока мои друзья выплеснут свое возмущение, и снова заговорил, спокойно и веско:

— Вы ведь согласны, что убийцу надо искать среди нас?

— Ну и что?! Варька — единственная подходящая кандидатура?

— В каком-то смысле — да. Мы все давно друг друга знаем, и если бы у кого-то из нас появился мотив для убийства Мирона или Нины, это не могло остаться тайной для всех. А если отмести наши — мои и Славки — разногласия с Мироном по поводу бизнеса, мотива ни у кого не остается. Вы готовы поверить, что я или Ярослав таким путем решили свои деловые проблемы?

Ответом ему было молчание.

— Вот видите! Остается предположить, что убийство — по крайней мере первое — произошло случайно, неожиданно для самого убийцы. Теперь переберите в уме каждого из нас и скажите: кто, по-вашему, способен убить человека в запале? Кто совершенно теряет голову в ссоре и не отдает себе отчета ни в своих словах, ни в поступках?

— Но Варька в тот момент не ссорилась с Мироном, — напомнил Леша. — А после предыдущей ссоры уже успела остыть.

— Во-первых, не успела. Ты вспомни, какая накаленная обстановка была за столом. Во-вторых, Варвара могла с Мироном еще раз побеседовать — у нас такой шум стоял, что мы не услышали бы, даже если они во весь голос орали. Но я не думаю, что они орали. Скорее всего, Мирон, увидев Варвару, процедил что-нибудь сквозь зубы и тем самым поднес спичку к бочке с порохом.

— Ладно, допустим, — скептически произнес Марк. — Теперь объясни, пожалуйста, каким образом Варька сбросила с обрыва человека, который весил вдвое больше ее.

— А ты когда-нибудь видел Варвару в ярости? — вмешался Ярослав. — В настоящей ярости, без дураков? Помнишь Гладышева из восьмой группы? Шкаф такой, под два метра ростом. Так вот, однажды он имел несчастье не на шутку Варвару разозлить. Выглядело это настолько комично, что мы от смеха не успели за нее вступиться. Слон и Моська, да и только! Но в следующую минуту вступаться было уже поздно. Никто не понял как, но она этого бугая сбила с ног, уселась верхом и начала методично дубасить по чему попало. Еле оттащили!

— Варька не могла столкнуть Мирона, а потом спокойно попивать с нами чай, — убежденно сказал Генрих.

— Ничего себе спокойно! — воскликнул Ярослав. — Да я в таком возбуждении ее никогда не видел. Хохотала, руками размахивала, говорила почти безостановочно…

— А спящую Нину подушкой Варька тоже в состоянии ярости задушила? — злобно поинтересовался Прошка.

— С Ниной, конечно, все не так просто, — сказал Славка-Владик. — Я сначала по этой причине тоже с Варвары подозрения снял. Но потом вспомнил: когда вы уже пришли в пансионат, Николай удивился, что Нина спит так долго. Он даже решил, что она проснулась и нарочно не подает виду — не хочет ни с кем разговаривать. Представьте себе, что Варвара зашла к Нине, когда та уже не спала. Помните, Нина утром на Варвару набросилась, хотя о гибели Мирона ничего не знала. А когда Таня ей сообщила, Нина сразу закричала: «Убийцы!» Теперь представьте себе, что она просыпается, все вспоминает, и тут в ее палату входит Варвара. Как, вы думаете, повела бы себя Нина?

— А на Марка тоже Варька покушалась? — Голос Прошки звенел от едва сдерживаемой ярости.

— Да какие это были покушения?! Смех один! — ответил ему Ярослав. — Чай отравленный в рот взять нельзя было, а от камня на таком расстоянии увернуться — плевое дело.

— Вот! — торжествующе сказал Марк. — Теперь понятно, что все ваши досужие домыслы не стоят выеденного яйца. Когда камень сверху свалился, Варька была внизу, я сам ее видел.

— Мы и над этим думали, — невозмутимо сообщил Славка-Владик. — Варвара ведь первая ушла с поляны? Кто мешал ей подкопать камень, подпереть его суком, привязать к суку веревку и стоять себе внизу, поджидать, пока Марк на тропинке покажется. Я еще тогда обратил внимание, что уж очень долго она моет котелки.

— Да откуда она знала, что я пойду купаться? Когда Варька уходила, я лежал на матрасе и вставать не собирался.

— А ты уверен, что ей нужен был обязательно ты? — спросил Ярослав. — Говорю вам, эти покушения — сплошная фикция, они нужны были убийце только для того, чтобы нас запутать. Какая в таком случае разница, на кого из нас покушаться?

— А вы этот сук с веревкой видели? — наскакивал на Славок Прошка. — Куда же он, по-вашему, подевался?

— Когда Варвара выдернула его из-под камня, она, естественно, его вместе с веревкой выбросила. С обрыва или в кусты. Чего уж проще?

— Тогда идите ищите! — закричал Прошка. — А до тех пор, пока не найдете, нечего наводить тень на плетень.

— Не думаю, что его можно найти, — заметил Владислав. — Варвара — человек неглупый. Скорее всего, она давно уже отвязала веревку и сложила в рюкзак, а палку сожгла на костре.

— Тогда нечего и языком трепать, — грозно сказал Марк. — Таких историй с разными кандидатурами в убийцы можно сколько угодно напридумывать.

— Нет. Конечно, Варька не могла этого сделать, — сказал, заканчивая спор, Генрих.

Я почувствовала внезапную слабость во всем теле. За долгие годы общения с друзьями я научилась безошибочно распознавать любые их интонации.

В голосе Генриха звучало сомнение.

Глава 23

Не знаю, сколько времени я пролежала в своем укрытии. Славки давно ушли, ребята забеспокоились и начали меня разыскивать. Я не хотела их волновать, но мысль о том, что сейчас придется с кем-то разговаривать, казалась мне невыносимой. Я заползла в узкую щель между валуном и кустом можжевельника и лежала там, пока не начало смеркаться.

К этому времени внизу началась настоящая паника.

— Господи, куда она подевалась? — причитал Прошка.

— Варька! Варька! — истошно вопил Леша.

— Вы к морю ходили? — спрашивал Марк. — А на горе искали?

— Да разве там можно все обыскать? Камни, заросли, ямы… Может, снова за собакой сходить?

Я поняла, что отсиживаться больше не могу, и спустилась в лагерь.

Увидев меня, все едва не сошли с ума от радости. Даже Прошка и тот не набросился на меня с претензиями.

— Варька! Слава богу, живая!

— Мы уж не знали, что и делать.

— С тобой ничего не случилось?

— Ты заблудилась? Мы тебя звали, звали…

— Не заблудилась. Просто пригрелась на солнышке и уснула. В вашем обществе ведь выспаться невозможно. Что у нас на ужин? Я ужасно голодная.

За очередными треволнениями об ужине все совершенно забыли и теперь страшно засуетились, чего я и добивалась. У моих друзей есть один пунктик — они всегда стараются впихнуть в меня побольше еды. Поскольку обычно я всячески противлюсь их усилиям, то мой вопрос о еде прозвучал в их ушах сладкой музыкой. Все самозабвенно бросились стряпать, а я получила небольшую передышку.

Но за все надо платить. В расплату за передышку пришлось изображать зверский аппетит, тогда как мне кусок не лез в горло. Не думаю, что мне удалось убедительно справиться со своей задачей, но живот я набила так, что едва дышала.

— Фу! Не могу больше! У меня такое ощущение, будто я сейчас рожу. Пойду лягу, может, легче станет.

— А как же чай? — умоляюще спросил Генрих.

— Издеваешься? Если я сделаю еще хоть один глоток, вы меня уже не откачаете. Хорошо, если без чая в живых останусь. — И я тихонько отползла в свою палатку.

Ребята еще немного посидели, поговорили и тоже разошлись.

Я выждала около часа, потом, понадеявшись, что все заснули, вылезла из палатки и бесшумно развела костер. Глядя на живое пламя, я вспоминала подслушанный разговор и все больше погружалась в отчаяние.

«Они никогда не расскажут мне о своих сомнениях. Будут делать вид, что относятся ко мне по-прежнему. А потом я внезапно обнаружу, что у меня больше нет друзей. Ни ссоры, ни разрыва, только все чаще и чаще неотложные дела будут становиться помехой нашим встречам, посиделкам, задушевным разговорам».

— Не спится? — услышала я за спиной голос Марка и, вздрогнув, обернулась.

— Нет. Я днем выспалась.

Марк сел рядом, и мы долго молчали.

— Знаешь, я ведь слышала ваш сегодняшний спор со Славками, — сказала я наконец.

— Да мы догадались. Не забивай себе голову.

— Легко тебе говорить! Если этого злосчастного убийцу не поймают, я не отмоюсь до конца жизни.

— Брось. Если Славкам угодно тебя подозревать — на здоровье. Те, кто близко тебя знает, никогда в эту чушь не поверят. А остальные — что тебе до них? Насколько я помню, ты всегда плевать хотела на мнение посторонних.

— Посторонних — да.

— В чем дело, Варька? Что за намеки? Неужели ты думаешь, что мы хотя бы на минуту…

— Я не думаю. Не забывай, я ведь тоже вас близко знаю. Так вот я готова чем хочешь поклясться, что Генрих изо всех сил гонит от себя сомнения. Но рано или поздно они вернутся…

— Перестань. Ну, может, Генрих и усомнился на мгновение. Что тут такого? Ты же сама меня подозревала. И Генрих подумает немного и поймет, что все Славкины домыслы — бред сивой кобылы.

— Что за разговорчики в неурочное время? — гаркнул у нас над ухом Прошка. — Завтра пойдете сортиры чистить.

— Уймись, придурок, — буркнул Марк. — Перебудишь ведь всех.

— Да кого будить-то? Леша, во всяком случае, не спит.

— Правда? — обрадовалась я. — Тащи его сюда, Прошка. Он мне просто позарез нужен.

— Ну конечно! Нас ей, видите ли, недостаточно. Мы ночами не спим, за нее переживаем, а она только о своем драгоценном Лешеньке думает!

— Зачем я тебе нужен, Варька? — Леша вступил в пятно света от костра.

— Мы сейчас убийство будем раскрывать. Без твоей феноменальной памяти нам не обойтись.

— А меня не зовете?! — послышался негодующий возглас Генриха. — Вы собираетесь распутывать убийство без меня?

— А на что ты нам нужен? — удивился Прошка. — Ты только и способен твердить: тот не мог этого сделать, этот ни за что на свете, а о той вообще говорить не приходится! Эдак мы до зимы тут просидим и ни на миллиметр с места не сдвинемся!

— А ты уверен, что без Генриха сдвинемся? — усомнился Леша. — Мы уже почти неделю разные версии выдвигаем и тут же обратно задвигаем.

— У меня есть план, — сообщила я. — Давайте поиграем в логическую игру. Предположим, у всех нас были какие-то мотивы для убийства. Серьезные или нет — не имеет значения. Например, нас с Марком на убийство личная неприязнь толкнула. Прошка из любви к комфорту убил — понял, что, если Мирон будет вертеться у нас под ногами, спокойного отпуска нам не видать как своих ушей.

— Ну конечно! — обиделся Прошка. — Я сразу смекнул, что с парочкой трупов у нас тут наступят тишь да гладь да божья благодать.

— Ты просто всего не предусмотрел. Думал, гибель Мирона спишут на несчастный случай, безутешная вдова отправится восвояси оплакивать кончину любимого супруга, а нас все оставят в покое. Кто же знал, что Нинка обвинит нас в убийстве?

— А у меня какой мотив? — заинтересовался Генрих.

— Тебя мы, так и быть, из круга подозреваемых выводим.

— Почему?

— Нечего было разъезжать по Симферополям, пока у нас тут происходили самые важные события… Так, ну, со Славками понятно, они с Мироном фирму не поделили. Татьяна, та тоже, по всей видимости, особой симпатии к Мирону не питала, вот и решила, что нечего ее мужу черт-те с кем дружбу водить. С Ирочкой еще проще. Кто-то — Мирон или Нинка — пренебрежительно отозвался о ее внешности или актерском мастерстве.

— А я? — спросил Леша.

— Ты… ну, например, ты из рыцарских побуждений Мирона столкнул — не вынес его гнусных оскорблений в мой адрес.

— Ага. А потом из тех же побуждений задушил подушкой спящую Нину.

— Ну, не знаю, Леша. Придумай себе какой-нибудь мотив.

— Не буду я ничего придумывать. Не было у меня мотива!

— Не будь свиньей, Леша! — возмутился Прошка. — Так нечестно! У всех мотивы есть, а у него нет.

— Леша убил из любви к искусству, — предложил свою версию Марк.

— Ладно, — согласился Леша, — пусть будет из любви к искусству. Дальше-то что?

— А дальше, — продолжила я, — мы восстановим все свои действия во время пьянки и выясним, у кого была благоприятная возможность избавиться от Мирона. Потом переберем всех полученных кандидатов в убийцы и по характерам выявим самого подходящего.

— Да в том-то и дело, что возможность была у каждого! — воскликнул Прошка. — Когда Мирона столкнули, мы не знаем, а из-за стола в разное время выходили все. Поодиночке. И к Нине в палату все, кроме Марка и Леши, заглядывали, но исключать нельзя и их, потому как они запросто могли промолчать о своем визите. Мы, как нарочно, разбрелись в пансионате в разные стороны.

— Да, если возможности рассматривать, нам не удастся даже сузить круг подозреваемых, не то что вычислить убийцу, — согласился Марк. — А чем вам не нравится предложение вспомнить все события, которые произошли с момента нашей встречи с Мироном? Я уверен: какое-то из них и стало причиной убийства.

— Генрих уже говорил тебе: если иметь в виду, что убил кто-то из Славок или их жен, то событие, послужившее причиной убийства, могло произойти до нашей встречи, — напомнила я.

— Во-первых, это сомнительно. Убийца не мог столько медлить, ведь он рисковал, что его мотивы станут известны кому-то еще. Подумай, три супружеские пары, причем мужья — близкие друзья. А женщины, как известно, любят посплетничать. Разве в такой компании можно что-нибудь долго друг от друга утаивать? Во-вторых, пусть даже ты права. Но что нам мешает попробовать? Других-то разумных предложений не поступало.

— Ну хорошо, — согласилась я. — Давайте попробуем. Тогда по твоей же теории надо начинать с событий того дня, когда погиб Мирон. Если убийца не мог медлить, то, вероятнее всего, убил он в тот же день, когда у него появился мотив. Согласны? Тогда начинай, Леша.

Леша зачем-то посмотрел на часы, потом в пространство, потом снова на нас.

— А с какого момента начинать? С появления Мирона и Славок?

— Нет, — решительно сказала я. — Давай с самого утра. Априори никого исключать не будем.

— Утром мы поругались из-за воды. Прошка никак не хотел за ней идти, а вы с Генрихом и Марком должны были отправиться в пансионат позже. В конце концов Прошку все-таки уломали, и мы с ним ушли. Что в это время происходило тут, я, естественно, не знаю.

— Ничего не происходило. Мы с Генрихом играли с Эрихом и Алькой в «вышибалы», Марк раскладывал пасьянс, Машенька варила кашу. А что было в пансионате? Вы встретили кого-нибудь из участников событий?

— Нет. Никого не встретили и ни к кому не заходили. Прошка торопился назад, завтракать.

— За завтраком дети стали жаловаться на животы, и Машенька решила отвести их к врачу, — вспомнила я. — Генрих пошел с ними. Твоя очередь, Генрих.

— Мы сразу пошли к Славке с Татьяной, но в номере их не застали. Комнаты Ярослава с Ириной и Мирона с Ниной тоже были заперты. Машенька оставила меня с детьми ждать, не появится ли кто-нибудь, а сама пошла искать Татьяну на пляже. Скоро они вернулись, и Татьяна сразу отвела нас в медпункт к Николаю. Николай осмотрел детей и предложил подержать их два дня в изоляторе, пока не будут готовы анализы. Машеньке он тоже предложил остаться. Потом я сходил искупался и увидел на пляже Ирину. Она сказала мне, что Славки и Мирон на корте, и я отправился туда.

— Ирочка была одна?

— Не знаю. Рядом сидели два незнакомых молодых человека, но, может, они были сами по себе…

— Она с ними не разговаривала?

— По-моему, разговаривала, но это мог быть разговор случайных соседей по пляжу.

— Ясно. Ты нашел Славок и Мирона?

— Да. Нина была там же — они играли парами. Я не хотел им мешать, сказал только, что мы с детьми здесь, в медпункте. Нина спросила, что случилось и не отменяется ли сегодняшний ужин. Потом договорились, что вечером они зайдут за мной и мы пойдем к вам вместе. Потом я вернулся к своим, Машенька ушла купаться, а я читал Эриху с Алькой книжку. Машенька вернулась и сказала, что видела Варьку. Потом мы поиграли с детьми, покормили их, уложили спать, поговорили, опять поиграли с детьми, а потом заглянули наши дамы, обменялись с Машенькой несколькими фразами, и мы отправились в лагерь.

— О чем вы говорили по дороге?

— Говорила в основном Ира. Честно говоря, я не очень хорошо помню о чем. Вроде бы о том, как она победила на каком-то танцевальном конкурсе и ее пригласили в балетную школу, а тамошний преподаватель в нее влюбился… и почему-то уехал за границу.

— Почти не одеваясь, в Баден-Баден, — пробормотала я себе под нос.

Прошка и Марк фыркнули.

— Нет, куда-то в Америку, — простодушно поправил меня Генрих.

— И вы так и слушали ее всю дорогу? Больше никто ни о чем не говорил?

— А ты думаешь, у них была такая возможность? — скептически заметил Марк.

— Честно говоря, не было, — подтвердил Генрих.

В этот момент до меня дошло, что сейчас настанет время рассказывать о приходе Славок и Мирона и о нашем скандале. У меня прямо похолодело все внутри от мысли, что Генрих все-таки услышит эту безобразную историю.

— Так, — сказала я дрогнувшим голосом. — Значит, вы добрались до нас. Леша, что было дальше?

Марк с Прошкой отлично поняли мой сигнал бедствия и бросились на помощь.

— Мы как раз уже кур жарили, — подсказал Прошка.

— По-моему, девицы с Генрихом сразу же ушли купаться, — припомнил Марк.

Но Леша никогда не умел понимать намеков.

— Э-э! — запротестовал он. — Вы большой кусок пропустили!

— Да, — спохватился Генрих и даже подался вперед от нетерпения. — Что было, когда Славки с Мироном сюда явились? Что произошло между Варькой и Мироном?

— Ладно уж, Варька. — Прошка толкнул меня локтем в бок. — Шила в мешке все равно не утаишь. Зато, может, и правда вычислим убийцу.

Я тяжело вздохнула и начала:

— Мирон пришел злой как собака. Теперь понятно, что по дороге сюда он поругался со Славками и Славки с ним особо не церемонились. Сначала Мирон придрался к курам, потому что договаривались мы о мясе, потом, когда начали заготавливать дрова, принялся кидаться на всех подряд. Я еще накануне едва удержалась, чтобы не надавать ему по физиономии, а когда наслушалась Мироновых замечаний в адрес ребят, у меня вообще руки ходуном заходили. Но, наверное, мне удалось бы сдержаться, если бы он сам ко мне не полез. — И я торопливо пересказала наш с Мироном диалог.

Выслушав меня, Генрих шумно вздохнул, но ничего не сказал. Теперь, когда самое страшное было позади, настроение у меня улучшилось.

— Леша, давай дальше ты говори. И поподробнее.

— Мирон убежал, Ярослав пошел за ним. Мы решили скрыть эту историю от Генриха, и второй Славка спросил Варвару, выдержит ли она один вечер в компании с Мироном. Варька обещала молчать. Она осталась следить за костром, а мы пошли купаться. На море мы почти совсем не разговаривали. После купания Славка решил прогуляться в сторону пансионата. Он надеялся найти Мирона и Ярослава, но они, наверное, направились в противоположную сторону. Генрих, твоя очередь. Что сказал вам Владислав, когда вы встретились?

— «Привет» сказал и «как раз вовремя». Дальше опять Ира заговорила, а Славка просто пошел рядом.

— Он ни с кем не шептался? C Татьяной, с Нинкой? Не приотставал с ними? — уточнила я вопрос.

— Нет.

— Леша, давай дальше.

— Мы поднялись наверх, пристроили кур над углями. Варька спросила, где Славка, а потом удрала на гору. Пришел Генрих, Владислав и женщины. Нина спросила, где Мирон, и Прошка ответил, что где-то внизу со вторым Славкой. Нина ушла их искать. Потом Ирочка пожаловалась на жару и предложила искупаться. Татьяна и Генрих согласились. Сразу после их ухода вернулся Ярослав с Мироном. Мы перебросились парой слов — что-то о курах и о костре. Ярослав попытался втянуть в разговор Мирона, но тот ему не ответил. Потом вернулась Нина, спросила Мирона, где они со Славкой были. Мирон буркнул в ответ что-то неразборчивое. Тут возвратился Генрих с Ирой и Таней, а потом спустилась Варька. Мы начали накрывать на стол. Ирочка рассказывала историю о подаренной ей корзине роз, которая застряла в дверях лифта, Прошка осыпал ее комплиментами, Мирон и Варька молчали, а все остальные в основном о стаканах, фруктах и других закусках друг друга спрашивали. Потом мы сидели за столом, пили вино и ждали, пока дожарятся куры. Прошка пытался завязать общую беседу, говорил то об одном, то о другом, но сначала у него плохо получалось. Потом вино немного подействовало, и все, кроме Варьки с Мироном и Нины, потихоньку разговорились. Но Варька с Мироном молчали, а Нина начала отпускать какие-то ехидные замечания, особенно когда Ирочка или Татьяна рот открывали.

— Генрих, они что, поссорились?

— Не знаю. Если поссорились, то не при мне. Думаю, у Нины просто испортилось настроение. Из-за Мирона. Она же пыталась с ним заговорить, а он никак на ее попытки не реагировал.

— Вы точно помните, что Мирон с Нинкой не разговаривал? — спросила я всех присутствующих.

— Точно, — ответил за всех Прошка. — Мирон как пришел со Славкой, так сел вон на тот камень и с места не вставал. Мы на него все время посматривали и не заметить, что он с кем-то разговаривает, не могли.

— Ладно, Леша, давай дальше.

— А все уже. Дальше все примолкли, Нинка на Мирона спустила бобика, Мирон убежал. Если вы уверены, что мотив у убийцы в тот же день появился, то к этому моменту событие икс уже произошло.

— Почему? Мы же потом выходили из-за стола. Кто-то мог увидеть Мирона и пообщаться с ним, в результате чего Мирон и погиб, — предположил Прошка.

— Тогда не имело смысла убивать Нину, — возразил Леша. — Она об этом разговоре так же ничего не знала, как и все мы.

— Нинку могли устранить потому, что она, узнав о гибели Мирона, сразу заговорила об убийстве, — высказала я догадку.

— Ты хочешь сказать, что убийца рассчитывал на версию несчастного случая? Тогда он тем более не стал бы трогать Нинку — ведь как раз после ее убийства милиция и встала на уши. Зачем убийце это понадобилось, если Нинке ничего не было известно? Мало ли что она там в состоянии аффекта наговорила! Нет, по-моему, Нинка знала что-то определенное, она могла однозначно указать на убийцу, — убежденно сказал Марк.

— Тогда Леша прав: надо перебирать все события до последней вспышки Мирона. — Генрих опять вздохнул. — Только я ничего подозрительного не вижу.

— Да, я тоже ничего не могу придумать, — уныло признал Прошка. — Наверное, мы просто чего-то не знаем.

— Нет, Прошка, — не согласился Марк. — Даже если мы не присутствовали при каком-то важном разговоре или эпизоде, все равно можно вычислить, что произошло. Если была какая-то размолвка или убийца просто сделал какое-то неприятное для себя открытие, это обязательно сказалось на чьем-то поведении.

— Знаете, — задумчиво произнесла я, — у меня что-то такое вертится в голове, только я никак не могу ухватиться за эту мысль. Давайте чуть-чуть помолчим, ладно?

В наступившей тишине был отчетливо слышен треск горящей смолы и шорох углей. Со стороны моря вдруг подул ветер и донес до нас шум прибоя и стук переворачиваемых волнами камней. «А в моем солярии все это слышно и без ветра…»

— Есть! — завопила я и вскочила на ноги.

Глава 24

Все нервно дернулись и ошарашенно посмотрели на меня. Первым пришел в себя Прошка.

— Кто? — спросил он лаконично.

— Ирочка! — торжествующе объявила я.

— Не может быть! — воскликнул Генрих.

— С чего ты взяла? — спросил Марк.

— Да просто она Варваре не по сердцу пришлась, — объяснил Прошка.

Леша единственный не выказал признаков недоверия.

— Ты что-то вспомнила?

— Да. Даже не знаю, с чего начать… После скандала с Мироном я боялась даже смотреть на Генриха и, пока он не пришел, убежала наверх. Там есть одно место — что-то вроде акустического резонатора, — где слышен каждый звук снизу. И отсюда, из лагеря, и с моря. Так вот, сейчас я вспомнила, что, когда Ирочка с Татьяной и Генрих спускались по тропинке к морю, внизу разговаривали Мирон со Славкой. Славка пытался унять Мирона, а тот исходил злобой. В частности, он выплюнул примерно такую фразу: «Что эта шлюха себе позволяет?» Ирочка ее услышала, я точно знаю. Она даже что-то крикнула в ответ. Раньше я думала, что второй Славка, встретив Генриха и девушек, потихоньку предупредил Ирочку с Татьяной о скандале. Но Генрих утверждает, что Славка промолчал. Значит, Ирочка не могла знать, что Миронов комплимент ко мне относится. Это во-первых. Во-вторых, на следующий день после пьянки — мы тогда еще не знали, что Мирон погиб, — я ходила за водой и встретила на пляже Машеньку. Она пожаловалась мне на Ирочку, которая накануне замучила ее щебетом о своих поклонниках. Машенька поинтересовалась у Ирочки, как относится к ее популярности Славка, на что получила ответ: «Очень переживает. Он меня убьет, если я ему изменю». В-третьих, вы сами помните, какая атмосфера царила у нас за столом после скандала. Мирон весь вечер молчал, а Нинка Ирочке чуть ли не грубила. В-четвертых, Белов проговорился об Ирочкиных похождениях в пансионате… Знаю, знаю, Марк, ты считаешь, что он это намеренно сделал. Может, и так, но смутился шпион очень натурально. Даже ушки порозовели. И потом, он ведь мог в своих целях и истинную информацию мне подкинуть. И наконец, в-пятых: Нинка и Ирочка в пансионате занимали соседние номера. Все это вы держите в уме, а я изложу свою гипотезу.

В тот роковой день Славки и Мирон уходят из пансионата, чтобы помочь нам с дровами. Ирочка, проведав Машеньку, встречает одного из своих поклонников, и они, увлеченные высокоинтеллектуальной беседой, незаметно для себя приходят в номер Ирочки. Поклонник узнает об отсутствии мужа и переходит от слов к действиям. Но тут в номер входит Нинка. Скорее всего, она предварительно постучала, но за резвыми игрищами Ирочка с поклонником не обратили на стук внимания. Нинка становится свидетелем недвусмысленной сцены и явно выражает свое к ней отношение. Ирочка пытается убедить ее, что молодой человек зашел сюда по ошибке: «Ты не смотри, что он без брюк. Просто он наклонился за выроненными ключами, и штаны у него по шву разошлись. Нельзя же в таком виде показываться на людях! А беспорядок тут потому, что я иголку искала… Да, в постели. Я всегда иголки под подушкой держу, только сейчас они куда-то запропастились, пришлось перерыть всю постель». Нинка теряется от такого наглого вранья и уходит. Ирочка по легкомыслию полагает, что Нинку обманула, и благополучно забывает об этом эпизоде. По дороге сюда она весело щебечет с Генрихом, рассказывая ему о своих победах. Когда они приходят, Нинка сразу уходит искать Мирона, а через некоторое время Ирочка слышит, как Мирон честит кого-то шлюхой. Потом мы садимся за стол и угрюмо молчим, а как только Прошке удается более или менее разговорить присутствующих, Нинка тут же восстанавливает статус-кво. До Ирочки доходит, что Нинка ей не поверила и, мало того, рассказала обо всем мужу. Угрюмость Мирона она приписала негодованию и обиде за друга, общую скованность за столом — поведению Мирона и Нинки. Ирочка пугается: правда вот-вот выплывет наружу. Тут Мирон убегает из-за стола, и атмосфера немного разряжается, но Ирочка понимает, что это только отсрочка. Она лихорадочно ищет выход. И вот, ненадолго нас покинув, она натыкается на Мирона, который стоит на краю обрыва. В ее хорошенькую головку приходит светлая мысль: «Если он упадет, все решат, что это несчастный случай, а Нина за своим горем обо всем позабудет». Ирочка сталкивает Мирона, возвращается к нам и, призвав на помощь все свое актерское мастерство, ведет себя как ни в чем не бывало.

Но Нинка, узнав о гибели мужа, с первой же секунды заговорила об убийстве. Ирочка соображает, что начнется расследование, Нинку будут расспрашивать о взаимоотношениях в компании, и рано или поздно история с адюльтером всплывет, а с ней — и мотив убийства. Стало быть, Нинку нужно заставить молчать. И, воспользовавшись первой же благоприятной возможностью, Ирочка решает эту задачу. Ну, что скажете?

— Все это хорошо, — произнес после долгого молчания Леша, — но в твоей гипотезе есть одна маленькая неувязочка. Когда Мирон изливал на берегу моря свою злобу, то разговаривал он не с кем-нибудь, а с Ирочкиным мужем. И если Ирочка приняла слово «шлюха» на свой счет, то убивать Мирона было поздно: правда уже вылезла наружу.

Я бессильно опустилась на камень. Справедливость Лешиного аргумента была очевидна. Моя стройная теория разбилась вдребезги. «Нет, не вычислить нам убийцу, — подумала я устало. — И мне никогда не снять с себя подозрения».

— Да, жалко, — вздохнув, сказал Прошка. — Такая хорошая была версия!

— Леша, а ты не помнишь, что именно говорила Нинка за столом? После какого ее высказывания все замолчали? — спросил вдруг Марк.

Леша задрал голову и принялся изучать звездное небо.

— М-м… сейчас подумаю. Прошка заметил, что ночное небо в горах выглядит совсем по-другому, и рассказал, как его возили в обсерваторию на Памире. Ирочка сказала: «А вот у меня была история…» Тут Нина ее перебила: «Как, еще одна? Ира, ты ошиблась в призвании. С таким фейерверком историй тебе надо было беллетристику писать». Ирочка осеклась, а Генрих попытался сгладить Нинину резкость и сказал: «Это не ошибка в призвании, а просто многогранность дарования. Я сам подумываю, не начать ли мне писать. Только это будет не беллетристика, а наиправдивейшие мемуары». Потом он рассказал, как они с другом собрались на рыбалку, и Генрих, который взялся разбудить друга в три часа ночи, залез не в то окно, дернул за чуб бабушку друга и пробормотал ей в ухо: «А ну вставай, лежебока!» Все посмеялись, а потом Татьяна сказала: «Я тоже однажды по ошибке угодила в очень неловкую историю», на что Нинка заметила: «По-моему, это история твоей жизни». Татьяна замолчала, и все, кроме Ирочки, смутились. А Ирочка защебетала о своих гастролях в Брянске, по приезде в который выяснилось, что на самом деле ее труппу ждут в Смоленске. Тут Нинка спросила: «А что, географический кретинизм — свойство людей вашей профессии или только вашей труппы?» И тогда все окончательно стушевались.

Я почувствовала новый прилив возбуждения. Мы с Марком переглянулись, и он сказал:

— Похоже, Варвара, твоя версия не так уж далека от истины.

— Ты веришь, что Ирочка столкнула Мирона после его разговора с Ярославом? — удивился Леша.

— Марк не Ирочку имеет в виду, — объяснила я внезапно севшим голосом.

— Чушь! — Прошка даже вскочил от возмущения. — Татьяна не могла принять «шлюху» на свой счет!

— Ничего не понимаю, — пробормотал Генрих.

— Николай! — вспомнила я. — Машенька говорила, что он пожирал Татьяну влюбленными глазами.

— И Нинка всегда относилась к Славке по-особому, — добавил Марк.

— Может быть, кто-нибудь из вас объяснит вразумительно, в чем дело? — полюбопытствовал Леша.

Я открыла рот, но поняла, что не могу справиться с голосом, и кивнула Марку.

— Мы знаем, что Николай и Татьяна учились вместе, — начал Марк. — Предположим, когда-то их связывали близкие отношения, но по независящим от них обстоятельствам дело так и не кончилось свадьбой. Они разъехались по разным городам, Татьяна встретила Славку и вышла замуж. Я не думаю, что она все эти годы помнила о Николае; мне кажется, Татьяна — человек цельный и не способна выйти замуж, лишь бы обзавестись семьей. Скорее всего, она действительно любит Славку. Но Николай, возможно, не разлюбил ее до сих пор. Как бы то ни было, неожиданная встреча, должно быть, потрясла их обоих.

Допустим, в тот день, когда Славки и Мирон отправились к нам, Николай пришел к Татьяне объясниться. Неизвестно, как происходило это объяснение, но, надо полагать, Нинка застала их в самый неподходящий момент. Татьяна попыталась убедить ее, что она не правильно все истолковала, но Нинка в данном случае — человек пристрастный. Славка, который когда-то не ответил ей взаимностью, женился на Татьяне, а ненависть к удачливой сопернице — сильное чувство. Одним словом, Татьяна не получила от Нинки обещания молчать. Потом дамы и Генрих отправились сюда. Ирочкина болтливость избавила остальных от необходимости разговаривать, и таким образом Генрих не заметил напряженности в отношениях двух своих спутниц. А дальше все было так, как описала Варвара. Нинка по приходе сюда сразу же отправилась искать Мирона, потом Татьяна услышала разговор Мирона с Ярославом и оскорбление в адрес Варьки приняла на свой счет. Общая скованность за столом и Нинкины нападки, наверное, довели ее до состояния сжатой пружины. И когда Татьяна столкнулась с Мироном, спусковой механизм сработал.

— Но какой имело смысл убивать Мирона, если Татьяна полагала, что он уже успел посвятить в ее тайну Ярослава? — спросил Генрих. — Ведь рано или поздно тайна бы открылась.

— Во-первых, она могла не вполне отдавать себе отчет в своих действиях; во-вторых, как уже говорила Варька, убийца, возможно, рассчитывал, что все примут смерть Мирона за несчастный случай, и это событие полностью затмит собой всякие мелочи. Вроде неверности Татьяны.

— И, поняв, что ее расчеты не оправдались, Татьяна решила убить Нинку? — спросил Прошка. — Или она с самого начала планировала второе убийство?

— Думаю, заранее она не планировала и первое, — ответила я за Марка. — Пока Татьяна не встретила неожиданно Мирона возле тех кустов, она не знала, что ей делать. И Мирона столкнула в состоянии аффекта. Опомнившись, Татьяна, скорее всего, действительно понадеялась на благоприятное стечение обстоятельств. В конце концов, если бы Мирон скончался от сердечного приступа, его смерть действительно заслонила бы для Нинки все. Но когда прозвучало слово «убийцы», Татьяна почувствовала, что ее загоняют в угол. Теперь ей нужно было доводить дело до конца. А тут еще я рассказала ей правду о скандале с Мироном, и она поняла, что Нинка — единственный человек, посвященный в ее тайну. И тайна эта обязательно всплывет во время следствия.

— Тогда понятно, почему Татьяна принесла с собой успокоительное, — мрачно прокомментировал Леша. — Она заранее знала, что оно понадобится.

— И понятно, почему она так хладнокровно восприняла известие о гибели Мирона, — добавил Прошка.

— Но ты не права, Варька! — воскликнул Генрих. — Нина не была единственной обладательницей Татьяниной тайны. А Николай? Если Нина застала их с Татьяной, Николай должен был сразу заподозрить неладное, когда она умерла. И — если он любит Татьяну — всеми силами проталкивать версию, что смерть Нины наступила по естественным причинам. А он сам настоял на вскрытии. Что-то у вас не сходится.

— Почему? — возразил Марк. — Во-первых, не исключено, что Николай не способен питать любовь к возможной убийце. Настаивая на вскрытии, он хотел избавиться от своих сомнений. Во-вторых, Прошка чуть ли не в глаза обвинил его в смерти Нинки. Кто знает, каков этот Николай на самом деле? Может быть, для него страх перед грязными слухами перевешивает страх за любимую женщину? В-третьих, возможно, он настолько боготворит Татьяну, что мысль о ее причастности к убийству кажется ему невероятной.

— И правильно. Татьяна не похожа на убийцу, — убежденно заявил Генрих.

— А по-моему, она единственная из нас, кого можно представить в этой роли, — не согласился Леша. — Хладнокровная, решительная, с сильным характером. Немудрено, что Белову не удалось ее раскрутить. Ирочка с ее самодовольством, истеричностью и глупостью наверняка попалась бы на первом же допросе. И потом — покушения на Марка. Ирочка до такого хода додуматься не могла. А если додумалась да еще сумела так убедительно разыграть страх перед неведомым маньяком и перед Варькой, то она просто гениальна. Если человеку, способному действовать быстро и решительно, умеющему просчитывать ситуацию на несколько ходов вперед, удается убедить окружающих в своей непроходимой глупости и легкомыслии, то тут уж, как говорится, просто мое почтение…

— Да я вовсе не утверждаю, что убийца — Ирочка, — заволновался Генрих. — Но Татьяна не могла…

— Ну, что я говорил?! — перебил его Прошка. — Генрих в своем репертуаре. Предлагаю немедленно его связать, сунуть в рот кляп и уложить спать.

— Думаешь, он заснет связанный и с кляпом во рту? — спросила я с сомнением. — Может, лучше отправим его за водой?

— Я же не нарочно в другую сторону пошел! — жалобно воскликнул Генрих. — Со всяким может случиться…

— Ну, насчет всякого, ты, пожалуй, немного преувеличил, — совершенно серьезно сказал Прошка. — Ты еще скажи, что любой мог запросто перелезть через непроходимые скалы, не обратив на такую мелочь внимания.

— Может, вы соблаговолите на минутку вернуться к предмету разговора? — ядовито поинтересовался Марк. — Или выдающиеся способности Генриха, по-вашему, заслуживают куда большего внимания, чем какой-то там убийца? Что ты, собственно, имеешь в виду, Генрих, говоря, что ни Татьяна, ни Ирочка убить не могли? Варвара в твоем представлении куда больше похожа на убийцу? Или тебе кажется более вероятным, что коварный Славка, пришив лучшего друга и его жену, явился сюда свалить вину на Варьку? А может быть, тебя больше устраивает версия о Леше, убивающем из любви к искусству?

— Так ты же сам ее предложил! — напомнил Прошка. — Разве Генрих может позволить себе усомниться в твоей гениальной интуиции?

Леша, почуяв, что сейчас начнется базар, решил сказать свое веское слово:

— Я не убивал.

— Это каждый может…

— Хватит! — отрезал Марк, затыкая Прошке рот. — Или вы будете говорить по существу, или отправляйтесь спать. Устроить балаган и завтра успеете.

— А что тут говорить-то? — недоуменно спросил Леша. — Все и так ясно. Татьяна — единственный возможный ответ. На это указывает все: и ее характер, и поведение, и непонятная Нинкина озлобленность, на нее направленная. Татьяна принесла успокоительное, она не удивилась, узнав о гибели Мирона, она отправила его жену в медпункт, написав Николаю записку, в которой предлагала сделать Нине укол снотворного. Она находилась в медпункте дольше других. Она врач-хирург и наверняка сталкивалась со смертью. Она умная, решительная женщина, которая вполне способна противостоять следователю. Наконец, она не знала близко ни Мирона, ни Нину; они были ей чужими, посторонними людьми.

После этой речи все погрузились в молчание.

— Но мы не вправе утверждать наверняка, что убийца — она, — сказал наконец Генрих. — Мы можем подозревать, догадываться, предполагать, но никаких доказательств справедливости наших предположений у нас нет.

— Это как раз дело поправимое, — сказала я. — Думаю, если изложить Татьяне все наши доводы и намекнуть, что мы собираемся поделиться своими соображениями со Славками, она дрогнет. В конце концов, ради чего она весь огород городила, как не ради спасения своего брака? А передушить нас всех подушками за приемлемый срок ей удастся едва ли. При всех ее талантах.

— Ты собираешься ее шантажировать? — ужаснулся Генрих.

— Варька имеет на это полное моральное право, — решительно заявил Марк. — Не забывай, Славки прямо обвинили ее в убийстве.

— А мы сумеем выманить сюда Татьяну, да еще одну? — усомнился Прошка.

— У нас есть замечательный предлог, — ответила я. — Она врач, а у Генриха ожоги и температура.

— Не надо! — испуганно попросил Генрих.

— Нельзя быть таким щепетильным, Генрих, — назидательно сказал Прошка. — Ты хотя бы о Варьке подумал. Представляешь, каково ей сегодня пришлось, когда Славки тут свою стройненькую версию излагали?

Генрих помолчал, потом тяжело вздохнул:

— Только не слишком на нее наседайте, ладно?

Глава 25

Остаток ночи я провела в неравной борьбе с бессонницей. Мои успехи были временными и незначительными, ее победа — тотальной. Иногда мне удавалось впасть в тревожное забытье, но каждый раз минут через десять сердце ухало вниз или подпрыгивало к горлу, словом, настойчиво старалось извести собственную владелицу.

Правильно ли мы угадали? В конце концов, Генрих прав: у нас нет ни единого доказательства, только зыбкое предположение связи между Татьяной и Николаем. А Татьяна совершенно непохожа на женщину, способную закрутить роман за спиной мужа. Тогда что могла увидеть Нинка? Ну, пускай даже обезумевший от любви Николай сгреб Татьяну в жаркие объятия. Если Татьяна никак его не поощряла, нечаянный свидетель в худшем случае мог поставить ее в неловкое положение, и только. Что ей грозило? Объяснение с мужем? В таких обстоятельствах это, конечно, малоприятно, но не смертельно. Славка ведь не Отелло какой-нибудь. А представить себе Татьяну подлой обманщицей я, хоть убей, не могу.

Но и Леша тоже прав. Татьяна идеально соответствует психологическому портрету нашего убийцы: умный, решительный, с сильным характером. Как там говорил Прошка? Убийство чистое и аккуратное, совершивший его способен на мгновенную импровизацию. Или я ничего не понимаю, или это описание профессиональных качеств хорошего хирурга. А в том, что Татьяна — хирург хороший, у меня сомнений нет. Она относится к типу людей, которые блестяще делают все, за что ни берутся.

Белов назвал убийцу «крепким орешком». С одной стороны, Татьяна под это определение очень подходит, а с другой — я уверена — она не умеет изворачиваться. Во всяком случае, я на это надеюсь. Иначе у нас ничего не выйдет — не добьемся мы от нее признания.

Мои мысли переключились на предстоящий разговор с Татьяной. С чего начать, с какой стороны к ней подступиться? Как она себя поведет? Удастся ли вытащить ее сюда одну, или Славка увяжется с нами?

Я вдруг поняла, что идти за Татьяной нужно мне. Леша просто не сможет соврать ей про Генриха, а если я буду врать в его присутствии, он отведет глаза и Славка точно не отпустит Татьяну одну. Да и Марк с Прошкой не смогут вести непринужденную беседу с человеком, которого собираются обвинить в убийстве. А я? Удастся ли мне держаться с Татьяной и Славками естественно, чтобы ни у кого из них не зародилось подозрения?

Задача, которая поначалу представлялась мне достаточно простой, неожиданно оказалась непосильным испытанием. Чтобы расставить точки над "i", требовалось заманить Татьяну сюда, причем без сопровождающих. А для этого, в свою очередь, требовался человек, в совершенстве умеющий притворяться. Такого среди нас не было.

«Нет, я должна это сделать. Иначе никому из нас не будет покоя. Я разыграю свою партию без единой фальшивой ноты, даже если после этого умру от перенапряжения. Но идти за Татьяной мне придется одной».

Рано утром я потихоньку выбралась из палатки и на цыпочках двинулась к тропе, ведущей к морю. Не успела я скрыться за можжевеловыми зарослями, как меня настиг Лешин окрик:

— Варька! Ты куда это?

Я обернулась, приложила палец к губам и махнула в сторону моря, надеясь, что Леша отвяжется. Но моя надежда не оправдалась.

— Подожди, я с тобой!

Что мне оставалось делать? Затеять свару? Тогда на шум сбежались бы все и мы препирались бы до вечера. Я решила спуститься с Лешей на берег и объясниться там.

— Леша, я должна пойти в «Бирюзу» одна, — объявила я, когда мы отошли достаточно далеко от палаток. — Ни ты, ни Марк, ни Прошка не сумеете убедительно обставить вызов Татьяны к больному Генриху.

— А ты сумеешь? Тоже мне гений лицедейства! Нет, одну я тебя не отпущу. Это может оказаться опасным.

— Что за ерунда?

— Ничего не ерунда. Тебе придется идти с Татьяной бок о бок на протяжении часа. Что бы ты ни думала о своих актерских способностях, я в них не верю ни на грош. Она догадается, что у тебя на уме.

— Ну, допустим. Опасность-то в чем? Ты думаешь, Татьяна бросится меня душить? Какой в этом смысл? От моей смерти она ничего не выиграет, а проиграет все.

— Кто знает, как может повести себя убийца, загнанный в угол? Если Татьяна потеряет голову…

— Леша, ты сам говорил: Татьяна хладнокровная женщина с трезвым умом и сильным характером. Она не потеряет головы, пока не убедится, что у нас есть неопровержимые доказательства ее виновности. А поскольку у нас их нет, то ей проще повернуться и уйти, не отвечая на наши вопросы, чем подставлять себя под удар, снова пытаясь кого-нибудь убить. У меня одна надежда — на ее страх за свои отношения со Славкой. Пока Славке просто на ум не приходит подозревать жену — да и с чего бы? Татьяне не приходится лгать и изворачиваться. Но если мы зароним в его душе сомнение, для Татьяны начнется сущий ад. Она не больший гений лицедейства, чем я. А обманывать любимого мужа, с которым живешь постоянно, непросто даже для завзятой лицемерки. Она должна будет пойти на риск и рассказать нам все при условии, что Славка ни о чем не узнает. Но для этого нам нужно поговорить с ней без свидетелей. А как только Татьяна увидит твои бегающие глазки, она сразу сообразит, куда ветер дует, и изыщет какой-нибудь предлог, чтобы с нами не ходить. Нет, я должна пойти туда сама и сделать все возможное, чтобы у нее не зародилось подозрений, пока она не окажется у нас в лагере.

— Одну я тебя не пущу! — уперся Леша. — Я согласен, риск нового убийства невелик, но он есть. И потом, почему ты думаешь, что Татьяна изыщет предлог не ходить с нами, если у нее возникнут подозрения? Ведь тогда мы можем рассказать о своей догадке Славкам. По твоим же собственным словам, она должна бояться этого хуже смерти.

— Она рискнет. Ведь посвятив Славок в свои измышления, мы ничего не выиграем. Татьяна проиграет — да; но если она решит отмалчиваться, сомнения у нас все равно останутся. И она это понимает. Понадеявшись на то, что среди нас нет людей, способных сделать человеку гадость просто так, без всякой пользы для себя и других, Татьяна попросту начнет избегать всякой возможности остаться с нами наедине. Это совсем нетрудно. Ведь не сегодня-завтра они уедут, а в Москве мы со Славками и до этой истории почти не пересекались. Леша, прошу тебя, не упрямься. Если мы сейчас Татьяну упустим, нам всю жизнь придется мучиться сомнениями.

Мольба в моем голосе тронула Лешу, и он заколебался.

— Давай так, — предложил он, подумав. — Я пойду с тобой и посижу где-нибудь в укромном месте. Когда вы с Татьяной пройдете, я пропущу вас подальше — метров на триста — и пойду следом. Но вы должны быть у меня на виду.

— Но она может тебя заметить! Там, у пансионата, — еще ладно, там полно народу, а здесь, за мысом, — никого. Разве что нудисты. Ты ведь откажешься изображать нудиста?

— Еще чего! Конечно откажусь.

— Ну вот видишь…

— Ничего я не вижу! Или ты соглашаешься на мое предложение, или я пойду с вами рядом.

Поняв, что большего мне не добиться, я тяжело вздохнула и уступила.

— Ладно, иди уж следом. Только постарайся на глаза не попадаться. Не топай, как слон, и не сворачивай на своем пути скалы.

Перед дверью триста седьмого номера я простояла минуты три. Все никак не могла собраться с духом. Теперь я и сама ни на грош не верила в свои актерские способности. Но отступать было некуда. «В конце концов, почему я должна вести себя непринужденно? — мысленно подбадривала я себя. — Я волнуюсь за Генриха, а кроме того, оскорблена подозрениями, высказанными вчера Славками в мой адрес. Правда, меня при этом не было, но ребята могли мне все передать. В таких обстоятельствах скованность и нервозность естественны». И, подавив желание удрать, я храбро постучала в дверь.

— Да? — произнесли одновременно два голоса — мужской и женский. Испытав острое разочарование (в глубине души я надеялась застать Татьяну одну), я толкнула дверь.

Они сидели за столом и пили чай — Славка ко мне боком, Татьяна — спиной. Когда я вошла, и он, и она повернулись лицом к двери. При виде меня в глазах Славки мелькнуло удивление и настороженность; Татьяна же восприняла мое появление совершенно спокойно — только посмотрела вопросительно. «Если судить по их физиономиям, то убийца скорее Славка, чем Татьяна, — подумала я. — Хотя, если он считает убийцей меня, отсутствие признаков бурной радости на его лице вполне понятно».

— Привет, — сказала я хмуро. — У нас опять ЧП. Генрих занедужил.

— Здравствуй, Варвара, — сдержанно поприветствовал меня Славка. — Мне очень жаль. Можем мы чем-нибудь вам помочь?

— Ты — нет. Разве что Татьяна… Мы думаем, он просто сильно обгорел, но хотелось бы на всякий случай показать его врачу. А сюда он не дойдет — ноги сбиты и высокая температура.

— Но Таня — хирург, — напомнил Славка.

— Конечно, я схожу, — сказала одновременно с ним Татьяна, вставая.

— Тогда я с тобой, — быстро решил Славка и тоже встал.

— Э-э… тебе не стоит идти, Славка, — промямлила я и стала лихорадочно соображать, почему не стоит. — Ты… видишь ли, ты расстроил вчера Генриха, и мы боимся, что твое появление ухудшит его состояние. — (Боже, какую чушь я несу!) — То есть… у Генриха совсем упадет настроение, а при болезни это ни к чему. Лучше пусть Татьяна одна со мной пойдет. Мы потом ее проводим.

Славке совершенно не понравились ни мои слова, ни мое желание увести с собой его жену. Он было уже открыл рот, чтобы ответить категорическим отказом, но вмешалась Татьяна:

— Варвара права, Владик. Больных, да еще с температурой, нельзя расстраивать. Это снижает иммунитет. И потом вы со Славой хотели ехать за билетами. Чтобы вернуться сегодня, надо отправляться сейчас.

Я пристально посмотрела на нее и поняла: Татьяна догадалась, зачем она нам понадобилась. Прав Леша: актриса из меня никудышная. Но почему Татьяна не увильнула? Не то что не увильнула, а прямо-таки полезла на рожон. Ведь Славкина позиция давала ей возможность избежать неприятного разговора, не шевельнув пальцем. Скажу сразу: ответа на этот вопрос я не знаю по сей день. Может быть, она не хотела всю жизнь прожить в неизвестности, а может быть, считала, что мы все-таки способны делать гадости бескорыстно. Но так или иначе, она отговорила Славку идти с нами, а сама пошла.

Мы миновали ворота пансионата, ущелье, забитое туристами, и дошли до нагромождения крупных камней, за которым народу было значительно меньше. За все это время ни одна из нас не произнесла ни слова. Но когда мы перелезли через камни, Татьяна остановилась и посмотрела мне в глаза:

— Генрих — это только предлог, да?

— Да, — ответила я прямо.

Она отвернулась к морю, потом медленно пошла дальше.

— Я в общем-то догадывалась, что рано или поздно вы доберетесь до правды. Значит, мне не удалось сбить вас с толку? Жаль. Хотя, конечно, глупо было на это рассчитывать… Могу я спросить, что вы собираетесь предпринять?

Татьяна говорила ровным, совершенно спокойным голосом. И выражение лица у нее было не встревоженным, а скорее грустным. На меня она не смотрела, но не потому, что избегала моего взгляда. Казалось, она просто любуется игрой солнечных бликов на рябой поверхности моря.

— Не знаю, — ответила я после паузы. — Мы над этим как-то не думали. Пока что нам просто хотелось бы выслушать твою историю. Одно я могу обещать тебе твердо: доносов писать мы не будем.

— В этом-то я не сомневаюсь, — Татьяна усмехнулась. — При всей своей многогранности на доносчиков вы не похожи. Знаешь, я никак не могу подобрать определение для вашей живописной компании. Вы представляетесь мне неким уникумом, некой популяцией, не имеющей аналогов в животном мире. Умственно отсталые гении, трезвомыслящие сумасброды, сентиментальные циники, суетливые пофигисты, взрослые дети — как вас назвать?

— Группой даунов, — с готовностью подсказала я.

— Как назвать ваши отношения? — продолжала Татьяна, пропустив мою реплику мимо ушей. — Дружескими? Родственными? По-моему, вы давно уже перешагнули «заветную черту», которая «есть в близости людей», и из отдельных личностей превратились в диковинный единый организм.

— Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй. Вот ужас-то! Теперь я буду с криками по ночам просыпаться.

Татьяна вдруг остановилась и посмотрела на меня жестко.

— Варвара, я не могу рассказать свою историю вам всем. Может быть, это инстинкт самосохранения. Сейчас мы разговариваем без свидетелей, и при случае я смогу от всего отпереться. Но отпереться от слов, сказанных в присутствии пяти человек, очень трудно, если вообще возможно.

— Даже если эти пять человек давным-давно превратились в сиамских близнецов?

— Угу. Даже в этом случае. Скажи мне, Генрих может обойтись без медицинской помощи?

— Надеюсь, что да. Ты решила оставить нас без объяснений? Предупреждаю сразу: этим ты сильно усугубишь свою вину. Пятеро ни в чем не повинных людей умрут от неутоленной жажды знаний. Неужели у тебя совсем нет сердца?

— Ты невозможна, Варвара! Я практически созналась тебе в самом страшном преступлении, которое только может совершить человек. Где твои отвращение, негодование, ужас, наконец? Ты способна хоть в каких-нибудь обстоятельствах проявить серьезность?

— Да. Я прошу тебя совершенно серьезно: прояви к нам сострадание. Не заставляй терзаться неразрешимой загадкой до конца наших дней.

— Но вы же каким-то образом вычислили меня. Значит, у вас есть отгадка?

— Есть, но если ты не подтвердишь ее правильность и не устранишь кое-какие противоречия — грош ей цена.

— А можно ее услышать?

— Нет. Только баш на баш. Ты нам — свою историю, мы тебе — свою версию. Наоборот не получится.

— Я не признаюсь в присутствии пяти свидетелей. Если хочешь, давай присядем где-нибудь, и я расскажу все тебе.

— Нет, Татьяна. Ты, наверное, знаешь, что вчера твой муж пытался убедить ребят в моей виновности.

— Впервые слышу.

— Тогда поверь мне на слово. Не могу сказать, что Славка особенно преуспел, но сомнения он, возможно, заронил. Если я сейчас тебя выслушаю, а потом перескажу твою историю ребятам, эти гипотетические сомнения могут и не рассеяться. А вдруг я все это выдумала?

— Не говори глупостей! По-моему, друзья поверят тебе, даже если ты начнешь утверждать, что луна сделана из сыра. В любом случае у тебя нет выбора. Раз Генрих выживет без медицинской помощи, я к вам не пойду. Так что решай: либо ты выслушиваешь меня одна, либо я ухожу обратно в пансионат.

— Ладно, — неохотно согласилась я. — Только здесь мы умрем от жары.

— Видишь тот огромный обломок скалы? За ним должна быть тень. Там и притулимся. Я согласна: признание в убийстве на ярком солнечном свету идет вразрез со всеми литературными традициями.

Глава 26

— Все началось пять лет назад, — заговорила Татьяна, когда мы устроились на валуне в тени здоровенной каменной глыбы. — Я только что окончила ординатуру, вернулась домой, в Мичуринск, и устроилась на работу в детскую городскую больницу. В той же больнице работал анестезиологом некий Володя Абрамцев, парень, который учился в моем институте, но на два курса старше. С ним же на курсе учился и Николай, которого ты видела. Оба они — и Николай, и Володя — в годы студенчества ухаживали за мной, но одинаково безуспешно. Николай казался мне чересчур слабохарактерным, а Абрамцев — до отвращения себялюбивым. Как потом выяснилось, эта оценка была слишком мягкой…

Однажды в ночь моего дежурства привезли шестилетнего мальчика. Его сбила машина. Не знаю, как получилось, что такой малыш оказался ночью на улице, не знаю, как его умудрились сбить в городе, где и днем-то движение не слишком интенсивное, но факт остается фактом: мальчика привезли, и он умер у меня на столе. Во время операции. Конечно, я уже не раз видела смерть, в том числе и смерть ребенка, но еще никто никогда не умирал у меня на столе…

Мальчика накрыли простыней и увезли, а я почувствовала, что меня не слушаются ни ноги, ни руки. До конца моей смены оставалось еще два часа. Я попросила Абрамцева — он дежурил вместе со мной и присутствовал на операции — вколоть мне что-нибудь, чтобы можно было продержаться до конца смены. Он отвел меня к себе в кабинет, усадил в кресло и сделал внутривенную инъекцию. Буквально через минуту мне стало гораздо легче, но сознание как бы раздробилось. Я воспринимала действительность фрагментами. Они были очень яркими, очень четкими, но в целую картину никак не складывались. Я поняла, что мне ввели наркотик, но не возмутилась и не испугалась — так мне стало хорошо. И в это время привезли еще одного ребенка — девочку с гнойным перитонитом.

Господи, ну почему это не случилось на час позже? Я знала, что не смогу провести операцию, но выхода у меня не было. Даже если бы немедленно вызвали второго хирурга, он наверняка бы не успел. А у меня все-таки был шанс. Я отправилась в операционную.

Девочку готовили к операции прямо там — времени перевозить ее с места на место не было. Я изо всех сил старалась собраться, но затуманенный мозг работал медленно, пальцы стали словно чужими. Девочка умерла.

На следующий день подлец Абрамцев заявился ко мне домой и поставил ультиматум: либо я выхожу за него замуж, либо он рассказывает родителям девочки, что я делала операцию в состоянии наркотического опьянения. На мою угрозу, что я расскажу главврачу, кому обязана этим состоянием, он только спросил с усмешкой: «А свидетели у тебя есть?»

Клянусь, если бы речь шла только о суде и моей дисквалификации, я никогда бы не уступила этому наглому шантажу. Но смотреть в обвиняющие глаза раздавленных горем родителей… это было выше моих сил. Я согласилась стать женой подонка.

Последующие три года были для меня сущим адом. Мой муж оказался нравственным извращенцем — садистом. Он никак не мог простить мне, что когда-то я его отвергла, что вышла за него без любви, из страха перед разоблачением. Он куражился надо мной, как мог. Это я еще могла бы понять: оскорбленное самолюбие, желание взять реванш, унизить обидчика хотя и не похвальные, однако достаточно распространенные чувства. Но моему мужу просто доставляло удовольствие издеваться над людьми. Например, он завязал переписку с Николаем, человеком, который безнадежно меня любил, и в письмах рассказал ему историю своей женитьбы. Мало того, он подробно описывал, как заставляет меня расплачиваться за проявленную некогда строптивость. Николай позвонил мне на работу. Он был в ужасном состоянии. Кричал, грозил Абрамцеву, чуть не плакал. Не знаю, как мне удалось его успокоить. Я заклинала его ничего не предпринимать — ведь любые действия, направленные против моего мужа, рикошетом ударили бы по мне.

Через некоторое время выяснилось, что Абрамцев — морфинист. В клинике он еще как-то держался, обходился без дозы, но это давалось ему все с большим трудом. У врачей глаз наметанный, мои коллеги быстро сообразили, что происходит, но из жалости к Абрамцеву и уважения ко мне закрывали на все глаза. А Абрамцев постепенно опускался все ниже.

Два года назад в гостях у знакомых я повстречала Владика и вскоре полюбила его. Он знал, что я замужем, и, несмотря на явную увлеченность мной, старался держаться подальше. К тому же у нас в Мичуринске Владик бывал только наездами. Поэтому около года наши отношения никак не развивались, хотя и мне, и ему было ясно, что нас тянет друг к другу. Потом кто-то намекнул Владику, как на самом деле обстоят дела в моей семье, и он пришел ко мне за подтверждением. Я рассказала ему все, как есть, утаила только историю с погибшей девочкой. Владик решил, что Абрамцев, воспользовавшись отчаянием, в котором я пребывала после смерти того мальчика, посадил меня на иглу и таким образом добился моей зависимости и получил согласие на брак. Я не стала его разубеждать, сказала только, что наркотиков давно уже не употребляю.

Мы с Владиком объяснились и решили пожениться, как только я разведусь с Абрамцевым. К тому времени я уже перестала бояться, что он расскажет правду родителям девочки. Все-таки прошло три года, и их горе, наверное, притупилось. Да и кто поверит опустившемуся наркоману?

Я пришла домой и с порога объявила мужу, что немедленно от него ухожу. Абрамцев мерзенько рассмеялся и сказал: «Давай-давай, катись к своему любезному. Только захочет ли он с тобой знаться, когда я ему расскажу, что ты зарезала ребенка?» Я остолбенела. Мне и в голову не приходило, что мужу может быть известно о Владике. Ведь до того дня мы встречались очень редко и только в гостях. Я предполагала уйти к родителям, подать на развод, а потом перевестись куда-нибудь в другой город, чтобы Абрамцев потерял меня из виду. Так я могла немного оттянуть момент, когда Владик узнает правду о девочке. Понимаешь, Варвара, я очень боялась его потерять. Ты сама знаешь, насколько Владик чистый и порядочный человек. Вдруг он не смог бы простить мне ту ошибку? Рано или поздно, я все сама бы ему рассказала, но к тому времени мы были бы женаты…

«Тебе никто не поверит, подонок!» — крикнула я мужу вне себя от ярости.

«А у меня свидетель есть. Медсестричка. Она заметила, что ты тогда была под кайфом. Я, пожалуй, скажу твоему драгоценному, что с тех пор и сам на иглу сел, — мертвая девочка мне спать по ночам не давала, а любовь к тебе мешала потребовать справедливого наказания». И он захихикал еще омерзительнее.

Я не могла больше находиться с ним под одной крышей и вышла на улицу. Там я долго бродила, пыталась придумать какой-нибудь выход, но тщетно. Наконец, так ничего и не решив, я вернулась домой.

Абрамцев спал. С дивана свешивалась его оголенная рука, на полу валялся шприц. Я не стала его поднимать, а достала из ящика стола другой. Абрамцев давно уже не скрывал от меня, где держит запасы морфия. Я взяла три ампулы и в три приема ввела их содержимое мужу в вену. Потом оттерла их подолом, вложила в руку Абрамцева и сжала ладонь. Когда я выпустила его руку, она опять свесилась плетью, и ампулы упали на ковер. После этого я собрала свои вещи и ушла к родителям.

Полгода весь Мичуринск только и говорил, что о несчастном наркомане, который покончил с собой, когда его бросила жена. Причина смерти ни у кого не вызвала сомнений. Я рассказала следователю, что в тот день решила уйти от мужа и осуществила свое намерение. Владик подтвердил мой рассказ. О пагубном пристрастии Абрамцева к морфию знал каждый второй житель города. Мотива для убийства мужа у меня как будто не было. Плохо со мной обращался? Так потому я и ушла. Материальной выгоды от его смерти я не получала. Сбережений у нас не имелось, прописана я была у родителей и на квартиру не претендовала.

На Владика вся эта история произвела очень тяжелое впечатление. Он чувствовал себя виноватым и боялся, что то же чувство мучит меня. С неподражаемой деликатностью он намекнул мне, что поймет, если я передумаю выходить за него замуж, как бы ни было это для него горько. Ты, конечно, понимаешь, каков был мой ответ. Через полгода мы поженились.

Я была очень счастлива.

А потом мы приехали сюда. Встреча с Николаем стала для меня полной неожиданностью. Он перебрался сюда совсем недавно — поменял свою квартиру в Тамбове на дом в Крыму. После того звонка мы с ним не поддерживали никаких отношений. Не могу сказать, что я очень обрадовалась встрече — слишком много грустных и страшных воспоминаний нас связывало, — но и дурного предчувствия у меня не возникло.

В тот день, когда вы затеяли шашлыки, Николай пришел ко мне в номер. Он сказал, что долго мучился сомнениями и хотел все забыть, но, увидев меня, понял — это знак свыше. Я испугалась, что сейчас он начнет объясняться в любви, но все оказалось куда страшнее… За три дня до смерти Абрамцев отправил Николаю письмо, в котором сообщал, что у меня появился «хахаль». «Но ничего, — писал он. — Я преподнесу этим голубкам чудесный свадебный подарок». Дальше, как ты понимаешь, шло подробное описание всего, что он собирался нам с Владиком устроить. Николай написал ответ, в котором заклинал Абрамцева оставить меня в покое, а спустя неделю кто-то из сокурсников сообщил ему о самоубийстве его адресата. Это известие поразило Николая. Он лучше других знал Абрамцева и понимал, что такие типы с собой не кончают. К тому же это злосчастное письмо…

Николай долго не мог ничего решить, несколько раз порывался мне написать, но так и не решился. В конце концов, ему удалось убедить себя, что ничего странного в истории с самоубийством нет — Абрамцев был наркоманом с явными отклонениями в психике, словом, личность непредсказуемая.

Если бы не наша случайная встреча, эта история не имела бы продолжения. Но Николай увидел меня, и его сомнения ожили. Он решил раз и навсегда покончить с ними, спросив меня прямо. В тот день я привела к нему Машу и Генриха с детьми, и из наших разговоров Николай понял, что мы собираемся на пикник, причем Владик с друзьями должен уйти на час-другой раньше. Николай решил, что это удобная возможность поговорить со мной без свидетелей.

Он пришел ко мне, рассказал обо всем и спросил прямо, была ли смерть Абрамцева самоубийством. «Прости, что задаю тебе такой вопрос, но я должен избавиться от этого груза, — сказал он. — Мне достаточно одного твоего слова, и мы навсегда закроем эту тему». И я не смогла заставить себя ему солгать. Николай любит меня, а я так устала от своей тайны… Я рассказала ему правду. Наверное, он был внутренне готов к такому повороту, потому что без колебаний принял мою сторону. «Я сам хотел убить этого мерзавца и очень рад твоему избавлению. Ты никогда не пожалеешь, что доверилась мне», — пообещал он.

Как выяснилось в ближайшие полчаса, Николай глубоко заблуждался. Ни об одном поступке я не жалела так, как о своей с ним откровенности. Но тогда я испытала колоссальное облегчение. Я выплакалась у Николая на плече, он успокаивал меня, говорил что-то ласковое, гладил по голове. Наконец я отплакалась, на душе стало тепло и спокойно, я поблагодарила Николая, и мы расстались.

Минуты через две после его ухода ко мне в комнату ворвалась Нина. С первого взгляда на нее я поняла: она все знает.

Видишь ли, ванные комнаты в наших номерах отделены тоненькой перегородкой. К тому же у них общая вентиляция, так что соседи по номеру могут переговариваться друг с другом, не повышая голоса. Правда, мы с Николаем сидели в комнате и дверь в ванную была закрыта, но, наверное, прислушавшись, из ванной соседнего номера можно было кое-что разобрать.

Не знаю, с какого момента Нина начала подслушивать, не знаю, сколько ей удалось расслышать, но картина, которая сложилась у нее в голове, походила больше на грубую карикатуру, чем на действительность.

«Я все слышала, — прошипела она. — Не надейся, что тебе и твоему любовнику удастся спрятать концы в воду. Я не допущу, чтобы вы избавились от Славки, как избавились от твоего первого мужа!» Я пыталась убедить ее, что она все неверно поняла, но Нина не хотела даже слушать. Скажи, Варвара, у нее когда-то были виды на Владика?

— Были, — вздохнула я. — Правда, очень давно. Славка не ответил на ее чувства, и Нинка вскоре вышла замуж за Мирона.

— У меня с самого начала зародилось такое подозрение. Внешне Нина относилась ко мне дружелюбно, но я чувствовала, что вызываю в ней глухую неприязнь. Она ассоциировалась у меня с придирчивой свекровью, которая души не чает в сыне и только потому терпеть не может невестку.

— Как же ты уговорила ее молчать?

— Боюсь, не совсем честным приемом. Я сказала, что если уж она имеет привычку подслушивать, ей не мешало бы обзавестись слуховым аппаратом. «Хочешь сделать из себя всеобщее посмешище — давай! Я не возражаю. Владика наверняка позабавит твоя история». Знаешь, когда человек находится в шоке, он не испытывает ни боли, ни тревоги. Он воспринимает происходящее с ним отстраненно, словно картинки с экрана. Мое полное спокойствие поставило Нину в тупик. Она видела, что я не играю и не притворяюсь. На попятный она не пошла, но явно стушевалась.

В это время вошла Ирина и напомнила, что пора собираться в путь. Нина ушла к себе переодеться, а Ира осталась у меня и принялась трещать как сорока. Боюсь, я ее обидела…

— Да, она мне жаловалась. Не везет ей с подругами, бедняжке! Сначала ей нагрубила ты, потом Нинка, потом уехала Машенька, которая терпеливо ее выслушивала, и Ирочке ничего не оставалось, как броситься на шею мне. Боюсь, я тоже не оправдала ее ожиданий.

Татьяна печально улыбнулась.

— Да, Ирише от тебя крепко досталось. Даже жаль ее. У меня есть основания испытывать к ней благодарность. Ее жизнерадостная болтовня по дороге к вашему лагерю избавила меня от необходимости принимать участие в разговоре. Всю дорогу я пыталась найти выход из ловушки, в которую угодила. Я понимала, что рано или поздно Нина обязательно поделится с кем-нибудь своим сенсационным открытием. Я могла либо признаться ей во всем, надеясь вызвать сострадание, либо отрицать все от начала до конца, рассчитывая, что поверят мне, а не ей. Оба пути казались мне тупиками. Нина относилась ко мне с предубеждением, и надежда на ее сочувствие была слабой. Во втором случае шансы на удачу вообще были призрачными. Нина не склонна к безудержным полетам фантазии. Вряд ли кто-нибудь из ее близких знакомых поверил бы, что она могла сочинить такую историю на пустом месте. А Владик знал Нину хорошо… — Татьяна умолкла и опустила голову.

— Ладно, дальше понятно, — продолжила я за нее. — Вы пришли к нам, Нинка отправилась на поиски Мирона, потом вы с Ирочкой решили искупаться, и ты услышала, как Мирон меня поносит…

— Да. Ты уж извини меня, Варвара, но я никак не могла предположить, что Мирон имеет в виду тебя. Уж на кого-кого, а на шлюху ты не похожа нисколько. Я подумала было, что это определение относится к Ирине, но, увидев, с кем беседует Мирон, поняла всю тщетность своей надежды. Даже Мирон не стал бы обсуждать с Ярославом моральные качества его супруги, да еще в таких выражениях.

— И ты не видела, как вернулась Нина, потому что купалась в море с Ирочкой и Генрихом. Иначе ты бы поняла, что Полторацкие между собой еще не разговаривали. А когда вы присоединились к обществу, мы сидели с постными рожами и едва выдавливали из себя слова. Понятное дело, настроения это тебе не прибавило.

— Верно. Потом атмосфера немного потеплела, и я уже решила, что у вас произошел какой-то локальный конфликт, но Нина не дала мне расслабиться.

— Могу представить, чего тебе стоили ее желчные выпады. А потом и ей. Одного не понимаю: почему бы не поубивать уж сразу всех, не выходя из-за стола. — Тут я подумала, что рано еще переходить на обвинительный тон. — Скажи, мысль об убийстве Мирона пришла тебе в голову загодя или это была импровизация?

— Импровизация. Я наткнулась на него совершенно случайно. Мирон стоял ко мне спиной, но, услышав шаги, обернулся. Его физиономия выражала такую ненависть, что я вросла в землю. Мирон скользнул по мне злобным взглядом и тут же отвернулся, а на меня вдруг словно затмение нашло. Я с разбега толкнула его в спину, Мирон не удержался на ногах, проломил кусты и полетел вниз. Он даже не вскрикнул, только булькнул что-то.

Когда до меня дошло, что я натворила, у меня подкосились ноги. Ведь если Нина успела пооткровенничать с Мироном, а тот поделился новостью с Ярославом, смерть Мирона могла только усугубить мое отчаянное положение. Но тут пришла спасительная мысль: а почему, собственно, гибель Мирона должны как-то связать со мной? Я с ним в тот вечер вообще не разговаривала. Он напился, убежал от нас, как черт от ладана, никто его больше не видел. Естественно было предположить, что в темноте он просто не разобрал, куда бежит, и сорвался…

— Так бы все и решили, если бы не смерть Нинки. Зачем ты ее убила? — Я отвернулась и прикусила губу. — Ну, подняла бы она шум, и что с того? Доказательств нет, свидетелей нет, тебя с Мироном и в самом деле ничто не связывало. Нинка ведь не успела никому ничего рассказать.

— В том-то и дело. Она единственная знала мою тайну, если не считать Николая. Но Николай меня не выдал бы. Если Нина подняла бы шум, то следствие стало бы разбираться с этим «несчастным случаем» всерьез. И тогда Нина обязательно вспомнила бы, что среди нас есть убийца. Нет, после того, как я столкнула Мирона, выхода у меня не оставалось…

Мы помолчали, потом я спросила:

— А покушения на Марка — отвлекающий маневр?

— Вроде того. Эта идея возникла у меня благодаря тебе. Я временами испытывала настоятельную потребность тебя придушить. Сначала — когда ты рассказала мне о своем скандале с Мироном, потом — когда ты начала твердить, что убийство Мирона может быть случайностью, а истинная жертва — Нина. В один из таких моментов острой тяги к убийству я вдруг подумала, что если поддамся искушению, то следователь попросит нас припомнить все твои слова и, опираясь на них, возможно, меня вычислит. Следующий шаг в рассуждениях напрашивался сам собой. Если убить кого-то, чьи утверждения прямо противоположны твоим, то следствие пойдет ложным путем. Но убивать ни в чем не повинного человека все-таки нехорошо, поэтому я решила ограничиться неудачными покушениями. Марка я выбрала только потому, что он призывал искать мотивы убийства Мирона.

— И как ты ухитрилась спихнуть на Марка ту каменюгу? У тебя же орудий труда не было.

— Накануне, когда я подлила отравы в кружку с чаем, мне бросилось в глаза, что топоры у вас лежат не на виду, а почти у самой тропинки. Когда мы с Владиком спустились вниз, я предложила ему искупаться, а потом хватилась заколки, которую якобы обронила где-то у вас. Владик уже залез в воду. Я крикнула ему, что хочу сбегать поискать пропажу. Наверху я быстро подкопала камень и подперла его другим, плоским, который прихватила с берега. На следующий день мне оставалось только дождаться, когда Марк пойдет к морю, вытащить подпорку и столкнуть камень. Тут-то все просто. Лучше скажи мне, почему вы ни словом не обмолвились следователю о покушениях? Я старалась, пыжилась, а на ход следствия никак не повлияла.

— Мы решили, что эти покушения выглядят подозрительно. Белов мог вцепиться в Марка. Убийца, создающий иллюзию охоты на себя, — классический прием детективной литературы.

— Понятно. Жаль, что я об этом не подумала…

— А сами-то вы почему промолчали?

— Я не хотела привлекать к себе внимания. А Владик с Ярославом предполагали, что у кого-то из вас такие дурацкие шутки, и ни к чему следователя на всякую чепуху отвлекать. Я утолила твою жажду знаний, Варвара? Тогда — твоя очередь. Как вы на меня вышли?

Я обстоятельно изложила Татьяне ход наших рассуждений.

— Но уверенности у нас все равно не было, — сказала я в заключение. — Адюльтер — слишком несолидная причина для убийства, да и как-то не к лицу тебе пошлый блуд. А если речь идет о грехах молодости, то проще объясниться с мужем, чем народ пачками на тот свет отправлять.

— Да, опасные вы люди. Смотри-ка, мотива не знали, а преступника вычислили и картину преступления почти целиком восстановили… И что вы будете делать теперь, когда получили подтверждение?

— Не знаю. Наверное, поедем догуливать отпуск в другое место. Здесь что-то чересчур жарко.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Что вы намерены делать с той правдой, которую раскопали?

— Мы? Делать? Да мы все поголовно питаем неодолимое отвращение ко всякого рода активной деятельности. Видно, печень пошаливает, если верить Джерому. Ты, как врач, что по этому поводу думаешь?

— Я думаю, что никогда не смогу разобраться в вашем устройстве. Взять, к примеру, тебя. Насколько я поняла, вы с Ниной когда-то дружили. Пусть это было давно, пусть с тех пор отношения у вас испортились, но должны же у тебя остаться добрые воспоминания о той поре и хоть какие-то теплые чувства к бывшей подруге? Кто ты — человек или механический шут, мешочек с дурацким смехом? Ты сидишь рядом с убийцей некогда дорогого тебе человека и даже после моего признания продолжаешь паясничать…

«Знала бы ты, гадюка, чего мне это стоит», — подумала я, а вслух сказала:

— Что же, по-твоему, я должна делать? Рвать на себе или на тебе волосы? Нинку этим не вернешь. Бороться за торжество справедливости? Кому станет легче, если ты окажешься за решеткой? Нинкиным родным и близким это слез не осушит, а жизнь Славки и твоих родителей будет изуродована. В конце концов, как сказал поэт: «жизнь — синоним небытия и нарушенья правил». Вот мы их и нарушаем — ты и я, каждая по-своему. Так что, чем предъявлять мне претензии, лучше в зеркало посмотри.

Татьяна невесело усмехнулась:

— Да, пожалуй, я несколько забылась. Морализаторствующий убийца — это, наверное, выглядит смешно. Мне изменило чувство меры. Надо полагать, от растерянности. Я не могу себе представить, что ты и твои друзья, обладая такой страшной тайной, будете жить как ни в чем не бывало. Это противоестественно. Но даже если вы абсолютно ничего не станете предпринимать, все равно от вас будет исходить постоянная угроза. Ума не приложу, как я с этим справлюсь…

— Да, забыла тебя предупредить. Если кто-то из моих друзей нечаянно поскользнется и сломает себе шею или Славка вдруг отравится грибочками, я, скрипя зубами, преодолею природную лень и избавлю тебя от всех скорбей и проблем. Очистки совести ради. А пока живи, наслаждайся семейным счастьем.

Черные глаза Татьяны полыхнули огнем.

— Может быть, мне все-таки тебя придушить?

— Не выйдет. — Я махнула рукой в сторону Леши, растекшегося аморфной лужицей на солнцепеке метрах в двухстах от нас. — Я под охраной. А твой modus operandi исключает шумные потасовки и наличие свидетелей. И потом, если речь идет о честной схватке, я бы не поставила на тебя и фартинга. Тем более что у меня его нет.

Татьяна встала, отряхнула светлые слаксы.

— Прощай, Варвара. — Она смерила меня надменным взглядом и пообещала саркастически:

— Твой яркий образ никогда не изгладится из моей памяти.

— Знакомые слова. Где-то я их уже слышала…

Глава 27

Заморенный Леша, дойдя до моего временного пристанища, посмотрел на меня с укором.

— Сам нарвался, — упредила я его жалобы. — Я тебя силком за собой не тащила.

— И, как видишь, я оказался прав. Татьяна тебя раскусила. Она призналась?

— Угу. Только не проси все тебе рассказать. История длинная и повторять ее пять раз мне не хочется. Дойдем до наших, тогда все и узнаешь.

— А почему она сама не дошла? Если уж все равно призналась?

— Татьяна — человек скромный. Ей было неловко выступать перед такой широкой аудиторией.

— Испугалась последствий? Ну ясно. Доказать-то ничего невозможно.

Остаток пути до лагеря мы прошли молча. Видно, проведенный на жаре час плачевно отразился на Лешином речевом аппарате.

Еще издали мы увидели Прошку с Марком, которые суетливо метались по берегу.

— Ага! Волнуются голубчики, — заметила я удовлетворенно. — Ничего, пусть побегают. Может, поймут, что мы с тобой чувствовали, когда смотрели вслед уходящему без нас поезду, а их еще и на горизонте не было.

В этот момент Прошка заметил нас, махнул Марку, и они хорошей рысью поскакали нам навстречу.

— Совесть есть? — крикнул Прошка издалека.

Марк ничего не сказал, только посмотрел со значением.

Прошкин вопрос мы с Лешей сочли риторическим, выразительное молчание Марка, с нашей точки зрения, тем более не требовало ответа, поэтому мы преспокойненько пошли себе дальше.

— Ну?! — требовательно-возмущенно выпалил Прошка, снова переходя на рысцу (нормальным шагом он за нами не поспевал).

— Ты о чем? — спросила я, округлив глаза.

Прошка и Марк вскипели и заговорили одновременно:

— Хватит дурака валять!

— Где вы шлялись?!

Я с видом оскорбленной добродетели кивнула на Лешин рюкзак.

— За водой для вас ходили.

Со стороны могло показаться, что я доводила их до белого каления из вредности. Но любой, кто меня знает, сразу бы понял всю абсурдность такого предположения. Просто скажи я Прошке и Марку, что разговаривала с Татьяной, они пристали бы ко мне с ножом к горлу и не отстали бы до тех пор, пока я им не выложила бы все. Но торчать еще час на солнце, а потом снова повторять всю историю для Генриха мне решительно не хотелось. Вот я и тянула время, а сама все прибавляла шагу, чтобы побыстрее добраться до лагеря. Леша, который часовую Татьянину исповедь провел в еще менее комфортных условиях, чем я, благоразумно помалкивал, хотя отчасти и разделял нетерпение Марка и Прошки.

— За водой? Так долго?! — воскликнул Прошка негодующе и недоверчиво.

— Кое-кто совсем стыд потерял, — горестно пожаловалась я Леше. — И двух суток не прошло с тех пор, как за водой ходил Генрих, а они имеют наглость утверждать, что мы отсутствовали слишком долго. Ты чувствуешь, Леша, насколько пристрастно к нам здесь относятся? Как меня утомили эти вечные мелкие придирки, эта вопиющая несправедливость!

— Прекрати кривляться, Варвара, или я за себя не ручаюсь, — прорычал Марк. — Ты собиралась привести сюда Татьяну. Где она?

— Не рискуя ошибиться, я могу утверждать лишь, что Татьяна в Крыму. Более того, возьму на себя смелость уточнить: по всей вероятности, она еще не покинула побережье. Но о большем не проси. Я не ясновидящая.

Испытывать терпение Марка небезопасно. Заметив, что он побелел от бешенства, Леша дрогнул.

— Мы разошлись с ней совсем недавно, — сознался он. — Они с Варькой просидели на берегу, километрах в полутора отсюда, и проговорили пятьдесят шесть минут. Потом Татьяна ушла в пансионат, а мы — сюда.

Может быть, Лешино вмешательство и нарушило бы мои планы, но было поздно — мы уже подошли к тропинке, ведущей на наше плато. Не дожидаясь шквала вопросов, я проворно почесала наверх. Леша, Прошка и Марк пыхтя потопали следом.

Генрих полулежал на матрасе и глядел в пространство; рядом валялась открытая книга. Увидев меня, он вздрогнул и поспешно вскочил.

— Как дела, Варька? — спросил Генрих, озираясь по сторонам, вероятно, в поисках Татьяны.

Я плюхнулась на его место и прикрыла глаза.

— Спасибо, паршиво. А у тебя?

Наш светский диалог прервало появление остальных участников забега. В группе отстающих лидировал Марк. Он вынырнул из-за кустов и без долгих предисловий потребовал:

— Рассказывай!

— И без выкрутасов! — крикнул из-за его спины Прошка.

Я было заикнулась о чае, но, взглянув на лица дорогих друзей, благоразумно воздержалась. Подождав, пока все рассядутся, я начала свое пространное повествование. Как ни поразительно это звучит, меня ни разу не перебили. По-моему, никто даже не пошевелился.

— Гениальная интуиция Лешу не подвела, — закончила я рассказ. — Татьяна таки выразила пожелание меня убить. Только благодаря Лешиной предусмотрительности вы имеете счастье лицезреть меня в добром здравии.

— Какая ужасная история! — вымолвил потрясенный Генрих.

— Modus operandi! Modus operandi! — передразнил Прошка Лешу. — Три убийства и два покушения, и каждое новым способом. Какой уж тут modus operandi!

Леша растерянно почесал в затылке.

— Очень даже очевидный, — ответила я. — Все пять раз преступница действовала экспромтом, под влиянием момента, и обходилась подручными, доступными всем средствами. И как ловко! Ни разу ведь следов не оставила.

— И как, интересно, Татьяна собирается со всем этим жить? — задумчиво проговорил Марк.

— Ну, едва ли весело. Хотя… кто знает? Жила же она как-то с убийством мужа на совести. Жертвой больше, жертвой меньше — какая разница?

— Это совсем другое дело, — возразил мне Марк. — Ее муж был подонком; по его вине, в сущности, и погиб второй ребенок. А он, мерзавец, заставил расплачиваться Татьяну. Я бы тоже не стал оплакивать такого негодяя. Но Мирон и Нина ничем перед Татьяной не провинились. И каким образом она оправдается перед собой — лично мне непонятно.

— Может быть, она воспринимает их смерть как несчастный случай, — предположила я. — Водитель, у которого в гололед отказали тормоза, тоже может убить ни в чем не повинных людей. Такое случается сплошь и рядом. Но из виновников аварий считанные единицы до конца жизни мучаются чувством вины. Остальные, оправившись от шока, как ни в чем не бывало вновь садятся за руль.

— Неудачная аналогия, — высказался Леша. — В случае аварии люди гибнут, может быть, и по вине водителя, но никак не по его воле.

— А в этом случае вышло как раз наоборот, — подхватил Прошка. — Мирон и Нина погибли по воле, но никак не по вине Татьяны.

— Здрасьте! — возмутился Леша. — А по чьей же вине они, по-твоему, погибли?

— По Варькиной, конечно.

— По моей?!

— А то по чьей же? Кто притащил нас в эту глушь, где можно безнаказанно посбрасывать на скалы чертову уйму народу? Кто довел до исступления Мирона, так что у него физиономию от злобы перекосило, и любой нормальный человек просто из чувства самосохранения должен был его укокошить? Неудивительно, что Татьяна сгорала от желания с тобой поквитаться.

Я онемела от негодования.

— Ты палку-то не перегибай, — вступился за меня Леша. — Татьяна давным-давно убила своего мужа, теперь внезапно призналась во всем Николаю, а Нина это признание случайно подслушала. При чем тут Варька? Она не виновата.

— В этом не виновата, — подтвердил Прошка. — Никто ее и не обвинял. Но, не будь здесь Варвары, до новых убийств дело могло бы и не дойти.

— Сомневаюсь, — сказал Марк. — Татьяна искала другой выход из положения и не нашла. Если уж она ради жизни со Славкой пошла на одно убийство, то в конце концов не остановилась бы и перед другим.

— Ну ладно, допустим, Нина могла погибнуть бы и без Варькиного участия, — согласился Прошка. — Но смерть Мирона исключительно на Варькиной совести.

— Смерть Мирона произошла по причине его собственного злобного нрава, — отчеканила я. — С тем же успехом ты мог бы обвинить и Славок, которые осмелились испортить Мирону настроение, и — по справедливости — самого себя.

— А я-то тут при чем? — искренне изумился Прошка.

— Если бы вы не вели себя в тот день, словно стадо баранов, покорно бредущих на убой, я бы на Мирона так не обозлилась. Он целый час смешивал вас с грязью и топтал ногами, а вы с христианским смирением и трогательной готовностью подставляли ему очередную щеку. Должен же был кто-то поставить на место зарвавшегося грубияна! Не моя вина, что вы благородно уступили эту почетную обязанность мне.

Судя по горячности, с которой откликнулись на мои слова Прошка и Марк, я задела их за живое.

— А кто тебя просил?! — вскинулся Прошка.

— По-твоему, с грубиянами нужно бороться их же оружием? — осведомился Марк ядовитым тоном. — Лаяться с базарными торговками, материть распоясавшихся алкашей, орать на хамов-чиновников? Чем же ты тогда от них отличаешься, Варвара?

— Отсутствием базарного прилавка и алкогольной зависимости, — огрызнулась я. — А хоть бы и ничем не отличалась! Я не сноб. Зато я не утираюсь рукавом и не ухожу себе с миром, когда мне плюют в физиономию.

— О да! — с издевательским пафосом воскликнул Прошка. — С миром ты не уходишь! Если кто-то настолько потеряет голову, что отважится в тебя плюнуть, бедняга останется лежать бездыханным.

— Наглая и откровенная ложь! — Я вошла в азарт. — Будь в твоих словах хоть на миллиграмм правды, твое бездыханное тело схоронили бы пятнадцать лет назад.

— Это ничего не доказывает, — заявил Марк. — Непостижимое долголетие Прошки — исключение, которое только подтверждает правило.

— Ребята! Ребята! — взмолился Генрих.

— Ну наконец-то, — с облегчением вздохнул Леша. — А то я уже начал беспокоиться — не случилось ли с вами чего? Целую неделю не было ни одного стоящего скандала.

Мы, как по команде, уставились на него.

— Тебе нравятся наши скандалы? — спросила я недоверчиво.

— Ну не то чтобы нравятся… — Видя такой пристальный интерес к своей персоне, Леша немного стушевался. — Просто неуютно без них как-то. Привык я к ним. Все-таки пятнадцать лет с вами общаюсь. Quod non est paululum dicere.

— Аминь! — гаркнули мы, отреагировав на латынь.

Эпилог

— Нет, нет и нет! — Машенька решительно тряхнула головой. — Ни за что! И не просите.

— Мама, ну, мамочка! — заныли Эрих и Алька.

— Мы будем вести себя примерно, честное слово! — пообещала я со всей убедительностью, на какую была способна.

— Там так красиво! — уговаривал Прошка. — Тебе обязательно понравится.

— Горный воздух полезен для легких, — заметил Леша. — Может, Эрих с Алькой от бронхитов навсегда излечатся.

— Обязательно излечатся, — выразил уверенность Марк. — Нужно только им молоко покупать. Тамошние коровы питаются исключительно целебными травами.

— Все равно не поеду, — сказала Машенька, но уже с гораздо меньшей убежденностью.

— Но почему, Машенька? — несчастным тоном спросил Генрих, не уловивший перемены в настроении жены.

— Потому что вы — социально опасные типы. Стоит вам собраться вместе, как сейчас же начнется какой-нибудь криминал. Вокруг вас надо сколотить трехметровый забор с колючей проволокой и по всему периметру написать: «Не влезай, убьет!»

— Криминальная история у нас пока была всего одна, — напомнил Леша.

— И с тех пор уже почти год прошел, — подхватила я. — За это время никого из наших знакомых больше не убили, а мы каждую неделю вместе собираемся.

— Нельзя из одного случайного события выводить закономерность, — авторитетно заявил Прошка.

— Вот увидишь, Машенька, на этот раз все будет хорошо, — убеждал Генрих. — А в Карпатах и правда очень красиво.

— Хочешь, мы Варьку с Прошкой на цепь посадим? — предложил Марк.

— Тогда вам всем точно кранты настанут, — злорадно пообещал Прошка. — Варвара с цепи сорвется, вас перекусает, и вы поголовно перемрете от бешенства.

— Не слушай его, Машенька, — попросила я, сердито сверкнув глазами в сторону Марка и Прошки. — Они бешенством задолго до нашего знакомства переболели. У них иммунитет. А тебя и детей я кусать не буду. И вообще, ты же знаешь, какая я спокойная и уравновешенная особа, особенно если меня не злить.

— Поехали, Машенька, — канючил Генрих.

— Ну пожалуйста!

— Мама, ну, мамочка!

— Отдохнем по-человечески…

— Детей здоровых привезешь…

— Обещаем…

— Гарантируем…

Машенька покачала головой и вздохнула:

— Ладно уж, так и быть, поехали. Но предупреждаю: если и там что-нибудь случится, я вас до конца жизни на порог не пущу.

— Ура!!!

От нашего дружного рева зазвенели стекла, и только Леша не разделил общего ликования.

— Не понимаю, чему вы радуетесь, — пробормотал он тихо, чтобы Машенька не услышала. — Похоже, мы собрались здесь в последний раз.

За неделю до нашего отъезда Генриху позвонил Ярослав и сообщил, что Татьяна погибла в горах. Во время восхождения у нее по совершенно непонятной причине оборвалась страховка.

Content

Варвара КЛЮЕВА
УНИКУМ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27