Кинг Стивен

Ночные кошмары и фантастические видения (повести и рассказы)

(сборник рассказов и повестей)

«Кадиллак» Долана

Месть – это блюдо, которое лучше всего есть холодным.

Испанская поговорка

Я ждал, наблюдая за ним, целых семь лет. Я видел, как он – Долан – приезжал и уезжал снова. Я видел, как он входил в роскошные рестораны, в смокинге, всегда с красавицей, держащей его под руку, всякий раз с новой, всегда сопровождаемый двумя телохранителями, отгораживающими его от остальных посетителей. На моих глазах его седеющие волосы превращались в изысканное серебро, тогда как мои собственные просто выпадали и я облысел. Я следил за ним, когда он совершал свои ежегодные поездки из Лас-Вегаса на Западное побережье, и видел, как возвращался обратно. Два или три раза я наблюдал с соседней дороги, как его седан «де вилль» такого же цвета, как и его волосы, проносился мимо меня по шоссе 71 в Лос-Анджелес. Видел и как он выезжал со своей виллы в Голливуд-Хилз в том же серебристом «кадиллаке», направляясь в Лас-Вегас, – правда, не слишком часто. У школьных учителей и богатых гангстеров разные экономические возможности в жизни, и потому они не обладают одной и той же свободой перемещения.

Он не подозревал, что я слежу за ним, – я никогда не приближался к нему настолько, чтобы он мог заметить меня. Я был очень осторожен.

Он убил мою жену – или распорядился, чтобы ее убили, что одно и то же. Хотите подробности? От меня вы их не получите. Если вам так уж хочется, вы найдете их в старых газетах. Ее звали Элизабет. Она преподавала в той же школе, что и я и где я продолжаю преподавать. Она учила первоклашек. Они любили ее, и мне кажется, некоторые из них все еще продолжают любить, хотя теперь уж стали значительно старше. Я любил ее и, разумеется, люблю до сих пор. Элизабет нельзя было назвать прелестной, но она нравилась мне. Она была тихой, но временами так заразительно смеялась. Я вижу ее во сне. Мне снятся ее карие глаза. Кроме нес, у меня не было ни одной женщины. И не будет.

Долан допустил ошибку. Больше вам ничего не следует знать. Элизабет оказалась там как раз в то самое время и все видела. Она пошла в полицию, полиция направила ее и ФБР. Там ее допросили, и она ответила – да, она готова выступить свидетельницей на суде. Они обещали защитить ее, но либо обманули, либо недооценили Додана. А может быть, и то и другое. Как бы то ни было, однажды вечером она села в свой автомобиль, и несколько динамитных шашек, присоединенных к системе зажигания, сделали меня вдовцом. Это он сделал меня вдовцом – Долан.

Поскольку свидетелей, готовых дать показания, не оказалось, дело закрыли.

Он вернулся и свой мир, а я – в свой. Для него – великолепный пентхаус в Лас-Вегасе, для меня – пустой деревянный дом. Его сопровождала вереница прекрасных женщин в мехах и вечерних платьях, тогда как моим уделом стало одиночество. Серебристо-серые «кадиллаки» для пего – он сменил их четыре на протяжении этих лет – и старый «бьюик-ривьсра» для меня. Его волосы приобрели цвет благородного серебра, тогда как моих вовсе не стало. Но я следил за ним.

Я был очень осторожен – о, как я был осторожен! Я знал, кто он и на что способен. И ничуть не сомневался, что он может раздавить меня как клопа, стоит только ему заметить меня или заподозрить, что я готовил для него. Поэтому я был осторожен.

Три года назад, во время летних каникул, я последовал за ним (на благоразумном расстоянии) в Лос-Анджелес, куда он ездил довольно часто. Там он жил в своем роскошном доме и принимал гостей. Я наблюдал за их приездом и отъездом с безопасного расстояния в тени здания на дальнем конце квартала, прячась от полицейских автомобилей, нее время патрулирующих этот район. Остановился я в дешевом отеле, постояльцы которого не выключают, казалось, своих радиоприемников, а в окно моей комнаты светила неоновая реклама бара с противоположной стороны улицы.

В эти ночи я не сыпал, и мне снились карие глаза моей Элизабет, снилось, что ничего не случилось, и я просыпался со щеками, мокрыми от слез. Мне казалось, что я теряю надежду. Его хорошо охраняли, понимаете, слишком хорошо охраняли. Куда бы он ни пошел, его повсюду сопровождали двое до зубов вооруженных телохранителей, а «кадиллак» был бронированным. Широкие радиальные шины, на которых он катил, пользуются популярностью у диктаторов в беспокойных странах – пулевые пробоины на них затягиваются сами.

И тут, в тот последний раз, я увидел, как можно убить Додана, – но только после столкновения, изрядно напугавшего меня.

Я сопровождал его обратно в Лас-Вегас, следуя за ним на расстоянии мили, иногда двух, а то и трех. Когда мы пересекали пустыню, направляясь на восток, его «кадиллак» казался иногда всего лишь солнечным пятнышком на горизонте, и я думал об Элизабет, о том, как сияло солнце в ее волосах.

На этот раз я ехал далеко позади Додана. Была середина недели, и автомобили попадались редко. Когда машины лишь изредка встречаются на шоссе 71, преследование становится опасным – это известно даже учителю начальной школы. Я проехал мимо оранжевого знака, на котором было написано: «Объезд через 5 миль», и еще больше сбавил скорость. Объезды в пустыне заставляют машины ползти со скоростью черепахи, и мне совсем не улыбалась вплотную приблизиться к серебристо-серому «кадиллаку» в тот момент, когда водитель осторожно перебирается через особенно неровный участок дороги.

«До объезда 3 мили» – гласил следующий знак, а под ним было написано: «Впереди ведутся взрывные работы» и «Выключите радиопередатчики».

Я задумался о фильме, который видел несколько лет назад. В нем банда вооруженных грабителей заманивает бронированный автомобиль в пустыню, выставив фальшивые знаки об объезде. Как только шофер бронированного автомобиля поддался на уловку и свернул та проселочную дорогу, ведущую в глубь пустыни (здесь тысячи таких дорог, протоптанных овцами к старым ранчо, и заброшенных правительственных магистралей, не ведущих теперь никуда), бандиты убрали знаки, обеспечив таким образом тишину и спокойствие, а затем просто расположились вокруг броневика, ожидая, когда охранники выйдут из него.

Они убили охранников. Это я отчетливо помню. Они убили охранников.

Я подъехал к объезду и свернул на него. Дорога была никудышной – укатанная глина шириной в две полосы, повсюду ухабы, на которых мой старый «бьюик» подпрыгивал и стонал. Мне давно следовало поставить на него новые амортизаторы, но на это требуются деньги, а школьному учителю иногда приходится откладывать покупку, даже если он вдовец, не имеет детей и его единственное хобби – мечта о мести.

Пока «бьюик» подпрыгивал и раскачивался на ухабах и ямах, мне пришла в голову мысль. Вместо того чтобы в следующий раз следовать за «кадиллаком» Додана, когда он отправится из Лас-Вегаса в Лос-Анджелес или из Лос-Анджелеса в Лас-Вегас, я обгоню его и буду ехать впереди. Затем переставлю щиты, сделаю фальшивый объезд, как в кинофильме, и заманю его в заброшенную часть пустыни, которая все еще существует к западу от Лас-Вегаса, молчаливая и окруженная горами. Затем уберу знаки, как сделали это бандиты в фильме…

И тут я мгновенно вернулся в реальный мир. «Кадиллак» Додана был прямо передо мной, на обочине пыльной проселочной дороги. Одна из шин – самозатягивающаяся или нет – спустила. Нет, даже не спустила. Она просто лопнула и соскочила с диска колеса. По-видимому, виной тому был острый камень, торчащий на дороге наподобие миниатюрной танковой надолбы. Один из телохранителей устанавливал домкрат под переднюю часть машины. Второй – чудовище с поросячьим лицом, по которому из-под короткой прически катился пот, – стоял наготове рядом с Доланом. Как видите, они не рисковали даже посреди пустыни.

Сам Долан стоял в стороне от автомобиля, стройный и подтянутый, в рубашке с расстегнутым воротом, темных легких брюках, и его серебряные волосы развевались на ветру. Он курил сигарету и наблюдал за своими людьми, словно находился не в пустыне, а где-то в ресторане, бальном зале или, может быть, в чьей-то гостиной.

Наши глаза встретились через ветровое стекло моей машины, и он равнодушно отвернулся, не узнав меня, хотя семь лет назад видел мою особу (тогда у меня еще были волосы! ) на предварительном следствии, когда я сидел рядом с женой.

Мой ужас при виде «кадиллака» исчез, и вместо этого меня охватила дикая ярость.

Мне хотелось наклониться вправо, опустить стекло с пассажирской стороны и крикнуть: «Как ты смел забыть меня? Выбросить меня из своей жизни?» Но это был бы поступок безумца. Наоборот, очень хорошо, что он забыл обо мне, прекрасно, что я выпал из его памяти. Уж лучше быть мышью под стеклянной панелью, перекусывающей, электрическую проводку. Или пауком, висящим высоко под потолком, раскидывая свою паутину.

Телохранитель, обливающийся потом у домкрата, сделал мне знак, призывая остановиться, но Долан был не единственным человеком, способным не обращать внимания на окружающих. Равнодушно выглянул, как он размахивал рукой, мысленно пожелав ему сердечного приступа или инфаркта, а лучше и то и другое одновременно. Я проехал мимо – по моя голова раскалывалась от боли, и на несколько мгновений горы на горизонте как-то странно вздрогнули.

Будь у меня пистолет! Будь у меня только пистолет! Я мог бы прикончить этого мерзкого лживого человека – будь у меня только пистолет!

Через несколько миль восторжествовал здравый смысл. Если бы у меня был пистолет, единственное, чего мне удалось бы добиться, – собственной смерти. Будь у меня пистолет, я бы отозвался на сигнал охранника, работавшего с домкратом, остановил машину, вышел из нее и начал поливать пулями пустынный ландшафт. Не исключено, что я мог бы даже ранить кого-то. Затем меня убили бы, закопали бы в неглубокой могиле, и Долан все так же продолжал бы ухаживать за красивыми женщинами и совершать поездки в своем серебристом «кадиллаке» между Лас-Вегасом и Лос-Лиджелесом. Тем временем дикие звери пустыни раскопали бы мои останки и дрались бы из-за них под холодным светом луны. Я не отомстил бы за смерть Элизабет – просто никоим образом.

Телохранители, сопровождавшие Долана, – профессиональные убийцы, а я – профессиональный преподаватель начальной школы.

Это тебе не кино, напомнил я себе, выезжая снова на шоссе. Мимо промелькнул оранжевый щит с надписью: «Конец строительных работ. Штат Невада благодарит вас!» Я мог бы допустить ошибку, перепутав кино с реальной жизнью, предположив, что лысый школьный учитель, обладающий к тому же изрядной близорукостью, способен превратиться в полицейского, в «Грязного Гарри». При любых обстоятельствах ни о какой мести не может быть речи – сплошные мечтания. А свершится ли она вообще, эта месть? Моя мысль о (фальшивом объезде была такой же романтичной и далекой от дальности, как и желание выскочить из старого «бьюика» и осыпать врагов пулями. В последний раз я стрелял из малокалиберной винтовки, когда мне было шестнадцать, и ни разу в жизни не держал в руке пистолет.

Такое покушение невозможно без группы единомышленников – даже тот фильм, что я смотрел, при всей свой романтичности ясно это доказывал. Там действовали восемь или девять бандитов, разделившихся на две группы, поддерживающие между собой связь с помощью портативных раций. Более того, в операции принимал участие даже небольшой самолет. Он барражировал над шоссе, чтобы убедиться, что поблизости нет других автомобилей, когда броневик приблизится к месту поворота для «объезда».

Замысел кинофильма был, несомненно, придуман каким-нибудь тучным сценаристом, сидящим с бокалом коктейля в руке возле своего бассейна, у столика, на котором красуется щедрый набор карандашей и комплект сюжетов по Эдгару Уоллесу. И даже этому сценаристу понадобилась целая армия людей, чтобы осуществить свой замысел. Я был один.

Нет, из этого ничего не выйдет. Это был всего лишь фальшивый проблеск фантазии, такой же, как и многие другие, появлявшиеся у меня на протяжении нескольких лет: как, например, пустить ядовитый газ в систему кондиционирования воздуха в доме Додана, или подложить бомбу в его особняк в Лос-Анджелесе, или, может быть, приобрести какое-то по-настоящему смертоносное оружие – базуку, например – и превратить его проклятый серебристый «кадиллак» в огненный шар, катящийся на восток к Лас-Вегасу или на запад по шоссе 71 в сторону Лос-Анджелеса. О таких мечтах лучше забыть. -Но они не покидали меня.

Захвати его врасплох, отрежь от остальных, шептал голос Элизабет. Отдели его, подобно тому как опытная овчарка отгоняет овцу от стада по команде своего хозяина. Загони его в пустоту и убей. Убей их всех.

Нереально. Если бы спросили мое мнение, я сказал бы, Что по крайней мере человек, сумевший остаться в живых так долго, как Долан, обладает, по всей видимости, тонким; чувством опасности, умеет выживать. Это чувство настолько тонко, что практически переходит в паранойю. Долан и его телохранители сейчас же разгадают трюк с объездом.

Но ведь они свернули с шоссе в тот раз, напомнил голос Элизабет. Они даже не колебались. Они последовали по проселочной дороге послушно, как овечки.

Но я знал – да, каким-то образом я знал! – что люди, подобные Долану, больше походящие на волков, чем на людей, обладают шестым чувством, когда заходит речь об опасности. Я мог украсть настоящие щиты с подлинным указанием объезда с какого-то склада дорожного оборудования и установить их должным образом. Я мог даже добавить флюоресцирующие конусы и дымящие котелки, испускающие черный дым. Я мог сделать все это, но Долан все равно почувствует мой запах пота – свидетельство моей нервозности. Почувствует через пуленепробиваемые стекла своего «кадиллака». Закроет глаза и вспомнит имя Элизабет в той полости, полной ядовитых змей, что заменяла ему мозг.

Голос Элизабет стих, и я подумал, что сегодня больше не услышу его. Как вдруг, когда Лас-Вегас показался на горизонте – голубой, в дымке, колышущейся на дальнем краю пустыни, – ее голос снова заговорил со мной.

А ты не пытайся обмануть их фальшивым объездом, услышал я. Обмани их чем-то более похожим на настоящее.

Я свернул «бьюик» на обочину, уперся обеими ногами в тормозную педаль, и машина, дрожа, остановилась. Я поднял голову и увидел в зеркале заднего обзора свои широко открытые потрясенные глаза. Внутри начал смеяться голос, который я принимал за голос Элизабет. Это был дикий, безумный смех, но через несколько мгновений я стал смеяться вместе с ним.

***

Учителя смеялись надо мной, когда я вступил в Клуб любителей здоровья на Девятой улице. Один из них даже рассказал старый, с бородой, анекдот, суть которого заключалась в следующем. Один слабак, который весил всего девяносто восемь фунтов, однажды отправился со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести фунтов, бросил ему в лицо песок и увел его девушку. Слабак стал тренироваться, через год он весил уже двести фунтов и снова пошел со своей девушкой на пляж. К нему подошел громила весом в двести пятьдесят фунтов, бросил в лицо песок и увел его девушку. Так вот, остряк-рассказчик спросил меня, не бросал ли кто мне в лицо песок? Я по– смеялся вместе со всеми. Человек, который смеется вместе с остальными, не вызывает подозрений. Да и почему бы мне не посмеяться? Моя жена умерла семь лет назад, верно? В гробу от нее осталась лишь пыль, несколько волосков и кости! Так почему бы мне не посмеяться, а? Люди начинают подозревать неладное лишь после того, как человек вроде меня перестает смеяться.

Я продолжал смеяться вместе с ними, хотя мышцы болели у меня всю осень и зиму. Я смеялся, хотя мне все время хотелось есть, – больше я не просил добавки ко второму, не ел перед сном, не пил пиво, избегал джина с тоником перед обедом. Зато в моем рационе было много мяса и овощи, овощи, овощи…

На Рождество я купил себе тренировочный аппарат «Наутилус».

Нет, это не совсем верно. Это Элизабет купила мне «Наутилус» на Рождество.

Теперь я видел Додана не так часто; я был слишком занят своей физической подготовкой, терял вес, уменьшал пузо, накачивал мускулы на руках, груди и ногах. Бывали моменты, когда мне казалось, что продолжать это – выше моих сил, что восстановить былое физическое здоровье невозможно, что я не смогу жить без добавочной пищи, без кофейного торта и сливок к кофе. Когда мне становилось совсем плохо, я ставил машину рядом с одним из любимых ресторанов Додана или заходил в клуб, где он часто бывал, и ждал, когда он подъедет в своем серебристо-сером «кадиллаке» в сопровождении высокомерной ледяной блондинки или со смеющейся рыжеволосой красавицей, а то и с двумя сразу. Вот он, человек, который убил мою Элизабет, в модном костюме от Биджана, с золотым «Ролексом», сверкающим в огнях ночного клуба. Когда я уставал и терял силу духа, я шел к Долану, как человек, снедаемый неутолимой жаждой, идет к оазису в пустыне. Я пил его отрезвленную воду и испытывал облегчение.

С февраля я приступил к ежедневным пробежкам, и остальные учителя смеялись над моей лысой головой, которая шелушилась и розовела, шелушилась и розовела снова и снова, несмотря на крем от загара, которым я смазывал лысину. Я смеялся вместе с ними, хотя пару раз едва не падал в обморок и по завершении пробежек долго растирал ноги, сведенные судорогой.

Когда пришло лето, я обратился за работой в Дорожное управление штата Невада. Муниципальный отдел поставил печать, предварительно одобрив мое заявление, и послал меня к дорожному мастеру по имени Гарви Блокер. Блокер был высоким мужчиной, сожженным почти до черноты жарким солнцем Невады. На нем были джинсы, запыленные сапоги и голубая майка с обрезанными рукавами. По груди шла надпись: «Плохое настроение». Под кожей на руках перекатывались огромные шары мышц. Он посмотрел на мое заявление, затем взглянул на меня и рассмеялся. Свернутое в трубку заявление казалось крошечным в его огромном кулачище.

– Ты шутишь, приятель. Шутишь, не иначе. Мы работаем под солнцем, которое жарит день-деньской, это вовсе не интеллигентский салон для модного загара. Кто ты на -самом деле, приятель? Бухгалтер?

– Учитель, – ответил я. – Учу третьеклассников.

– Господи! – воскликнул он и снова засмеялся. – Уходи отсюда, ладно?

У меня были карманные часы, доставшиеся мне от прадедушки, который работал на строительстве последнего отрезка Великой трансконтинентальной железной дороги. Согласно семейной легенде, он присутствовал при том, как забивали последний золотой костыль. Я достал из кармана часы и покачал ими на цепочке перед лицом Блокера.

– Видишь? – спросил я. – Стоят шестьсот, а может, и семьсот долларов.

– Хочешь меня подкупить? – Блокер снова засмеялся. Он вообще выглядел очень веселым парнем. – Дружище, я слышал о том, как люди заключали сделки с дьяволом, но ты первый, который хочет предложить взятку за то, чтобы его пустили в ад. – Теперь он посмотрел на меня с сожалением. – Может быть, ты взаправду считаешь, что знаешь, где работать, но я должен сказать тебе, что ты не имеешь об этом ни малейшего представления. Я сам видел, как в июле к западу от Индиан-Спрингс температура в тени достигала пятидесяти градусов по Цельсию. Там сильные люди плачут. А ты совсем не такой, приятель. Мне не надо снимать с тебя рубашку, чтобы убедиться, что у тебя на спине нет ничего, кроме тощих мускулов, заработанных в клубе здоровья, а этого явно недостаточно в Великой пустыне.

– Как только ты придешь к выводу, что я не могу работать, я уйду. Часы можешь оставить себе. Я не буду спорить. – Брехло ты.

Я посмотрел ему в лицо. Он посмотрел на меня.

– Нет, ты не брехло, – произнес он голосом, полным изумления.

– Нет.

– И ты согласен передать часы Тинкеру, чтобы они хранились у него? – Он ткнул большим пальцем в сторону огромного негра в яркой рубахе, который, сидя в кабине бульдозера, жевал фруктовый пирог, купленный в «Макдональдсе», и прислушивался к нашему разговору.

– На него можно положиться?

– Можешь не сомневаться.

– Тогда пусть он хранит эти часы до тех пор, пока ты не выгонишь меня с работы или пока не наступит для меня время возвращаться в школу в сентябре.

– Это – твоя ставка. А какова будет моя?

Я показал на свое заявление у него в руках.

– Подпиши это, – сказал я, – и мы квиты.

– Ты с ума сошел.

Я подумал о Долане, об Элизабет и промолчал.

– Ты начнешь с черной работы, – предупредил Блоке?

– Будешь разбрасывать лопатой горячий асфальт из грузовика в выбитые ямы. И совсем не потому, что мне нужны твои идиотские часы – хотя я с удовольствием заберу их, – просто все так начинают.

– Хорошо.

– Лишь бы между нами все было ясно.

– Согласен. Мне все понятно.

– Нет, – покачал головой Блокер, – тебе ничего не понятно. Но ты поймешь.

***

Следующие две недели буквально вылетели из памяти. Помню, что шел за грузовиком, захватывал лопатой горячий асфальт, укладывал его на выбоины, трещины, утрамбовывал и шел дальше за грузовиком, пока тот не останавливался у следующей прорехи в дорожном полотне. Случалось, что мы работали на главной улице Лас-Вегаса, Стрипе, и я слышал серебряный звон монет, которые сыпались, когда кому-то выпадал джек-пот. Этот звон просто стоял у меня в голове. Я поднимал голову и видел, как Гарви Блокер смотрит на меня странным и вместе с тем сочувствующим взглядом, причем его лицо колышется в волнах жаркого воздуха, поднимающегося от нагретого асфальта. Иногда я смотрел на Тинкера, сидящего под парусиновым тентом, покрывающим кабину его бульдозера, и тогда негр поднимал часы моего прадеда и покачивал их на цепочке, а они отбрасывали серебряные блики.

Самым главным было не потерять сознания, не упасть в обморок, как бы плохо мне ни было. Я продержался весь июнь, затем первую педелю июля. И вот однажды Блоке? подошел ко мне во время обеденного подрыва, когда я дрожащими руками держал сандвич. По большей части дрожь не покидала меня до десяти вечера. Это из-за жары. Приходилось выбирать – дрожать или падать в обморок, тогда я вспоминал про Додана и решал: лучше уж дрожать.

– Ты все еще не стал сильным, приятель, – сказал мастер.

– Нет, – согласился я. – Но, как принято говорить, ты бы посмотрел на материал, с которого я начал.

– Я все время оглядываюсь на тебя и жду, что увижу, как ты лежишь посреди мостовой, а ты все не падаешь. Но ты не выдержишь.

– Выдержу.

– Не выдержишь. Будешь так идти с лопатой за грузовиком, наверняка сломаешься.

– Нет.

– Впереди самая жаркая часть лета, приятель. Тинк зовет ее сковородкой.

– Я справлюсь.

Он достал что-то из кармана. Это были часы моего прадеда. Он бросил их мне на колени.

– Забирай свои дерьмовые часы, – сказал он, не скрывая отвращения. – Мне они не нужны.

– Но ведь мы заключили с тобой сделку.

– Я расторгаю ее.

– Если ты уволишь меня, я обращусь в суд, – предупредил я. – Ты подписал мое заявление. Ты…

– Я не увольняю тебя, – сказал он и отвернулся. – Тинк научит тебя управлять экскаватором.

Я долго смотрел на него, не зная, что сказать. Моя классная комната, где я учил третьеклассников, такая прохладная и уютная, еще никогда не казалась мне столь далекой.., и все-таки я не имел ни малейшего представления о том, как думают люди вроде Блокера или что он имел в виду, когда говорил со мной. Я знал, что он одновременно восхищался мной и презирал меня, но не мог понять, почему.

А какое тебе до этого дело, милый? – внезапно услышал я голос Элизабет внутри себя. Тебе нужно заниматься Доланом, Помни о Долине.

– Зачем это тебе нужно? – спросил я его наконец.

Он посмотрел на меня, и я увидел по его лицу, что в нем борются два чувства – изумления и ярости. И все-таки мне показалось, что верх одерживает ярость.

– Не могу понять, приятель, что с тобой происходит. За кого ты меня принимаешь?

– Я не…

– Неужели ты думаешь, что я хочу твоей смерти из-за этих дерьмовых часов? Ты действительно так считаешь?

– Извини меня.

– Извини, извини. Не встречал еще несчастнее идиота. Я спрятал в карман часы моего прадеда.

– Понимаешь, приятель, ты никогда не станешь сильным. Есть люди и растения, которые выдерживают жар солнца и становятся крепче от этого. А есть такие, что вянут и гибнут. Вот ты погибнешь. Ты это хорошо понимаешь – и все-таки отказываешься работать в тени. Почему? Почему ты так насилуешь себя?

– На то у меня есть причина.

– В этом я ничуть не сомневаюсь. И пусть Господь Бог поможет тому, кто встанет у тебя на пути. С этими словами он ушел. Типкер направился ко мне, улыбаясь до ушей. – Как ты, сумеешь управлять экскаватором?

– Пожалуй, – ответил я.

– Я тоже так думаю, -заметил он. – Старина Блоке питает к тебе слабость, только не знает, как выразить это.

– Да, я обратил на это внимание.

– А ведь ты настойчивый сукин сын, а? – засмеялся Типкер.

– Надеюсь, – согласился я.

До конца лета я управлял экскаватором, и когда осенью вернулся в школу почти такой же черный, как сам Тинк, остальные учителя перестали надо мной смеяться. Иногда они искоса посматривали на меня, когда я проходил мимо, по больше не смеялись.

У меня была своя причина. Именно так я объяснил свое желание работать на ремонте шоссе. Я провел это страшное лето не из-за каприза. Мне было необходимо снова обрести форму. Для того чтобы вырыть могилу для мужчины или женщины, не обязательно прибегать к таким решительным мерам, но я имел в виду не мужчину и не женщину.

Я собирался похоронить этот проклятый «кадиллак». К апрелю следующего года я числился в списке получателей печатных материалов Дорожного управления штата Невада. Ежемесячно я получал бюллетень «Дорожные знаки Невады». Большинство материалов в нем я только просматривал: там речь шла о финансировании предстоящих работ по улучшению дорожной сети, о дорожном снаряжении, которое продавалось и покупалось, законах, принятых конгрессом штата и касающихся борьбы с эрозией и наступлением песчаных дюн. Больше всего меня интересовало то, что находилось на паре последних страниц бюллетеня. В этом разделе, именуемом «Графиком работ», перечислялись сроки и места проводимого ремонта на каждом участке. Особенно важной для меня была та его часть, которая называлась «Перпол» – перестилка полотна. Из опыта работы с командой Гарви Блокера я знал, что именно в этих случаях чаще всего приходится устраивать объезды. Чаще всего, но не всегда – далеко не всегда. Дорожная комиссия прибегает к этой мере лишь в том случае, когда нет другого выхода. Но я не сомневался, что рано или поздно эти шесть букв прозвучат для Додана смертным приговором. Всего шесть букв, которые я постоянно видел во сне: «Перпол».

Это будет совсем не просто и скорее всего наступит не скоро. Я знал, что мне придется, возможно, ждать несколько лет, а тем временем кто-то другой может прикончить Додана. Он был плохим человеком, а такие люди ведут опасную жизнь. Для того чтобы все произошло именно так, как.

Мне хотелось, требовалось совпадение четырех факторов, похожих на редкое сближение планет: Долан должен отправиться в поездку, а у меня должны быть каникулы, национальный праздник или уик-энд, длящийся три дня.

По всей видимости, такого редкого совпадения придется ждать годы. Но я сохранял спокойствие, не сомневался, что рано или поздно нечто подобное случится, и тогда я буду готов вступить в игру. И действительно, такой момент настал. Это произошло не тем, первым летом и не той осенью, и не следующей весной. Но вот в июне прошлого года я открыл бюллетень «Дорожные знаки Невады» и увидел следующее объявление в графике предстоящих ремонтных работ:

С 1 по 22 июля (предварительно) на шоссе 71 между отметками 440 и 472 мили (западное направление) работы по «Нерп олу».

Дрожащими руками я перелистал свой настольный календарь и увидел, что национальный праздник – День независимости – выпадает на 4 июля, понедельник!

Итак, совпали три фактора из четырех, потому что при ремонте полотна такой длины обязательно будет организован объезд.

Но.., как поступит Долан? Совпадет ли четвертый фактор? В прошлом я видел, как он трижды ездил в Лос-Анджелес на День независимости 4 июля, – все равно эта неделя не такая уж оживленная в Лас-Вегасе. Я вспомнил еще три, когда он куда-то уезжал – один раз в Нью-Йорк, другой – в Майами, а однажды даже в Лондон. Наконец, еще один раз во время празднования Дня независимости он просто оставался в Лас-Вегасе. Если он решит уехать на этот раз…

Как бы мне узнать заранее? Я думал об этом долго и напряженно, но две картины постоянно вторгались в мои мысли. В первой я видел «кадиллак» Додана, мчащийся на запад, к Лос-Анджелесу, по шоссе 71, разрывая вечерние сумерки и оставляя за собой длинную тень. Я видел, как он проносился мимо дорожных знаков, гласящих: «Впереди объезд», причем последний предупреждал о необходимости выключить автомобильную рацию. Я видел «кадиллак», проносящийся мимо оставленного на обочине дорожного оборудования – бульдозеров, грейдеров, экскаваторов, – машин, брошенных на обочине не потому, что кончилось рабочее время, л из-за наступающего уик-энда, продолжительного трехдневного уик-энда.

Во второй картине все выглядело таким же, только щиты с предупреждением об объезде отсутствовали. Их не было, потому что я убрал их.

В последний день занятий в школе, перед началом каникул, я внезапно понял, как узнать, собирается ли Долан уезжать из Лас-Вегаса. Я сидел за своим столом и дремал. Мои мысли были за миллион миль и от школы, и от Додана. Вдруг я внезапно выпрямился, опрокинув вазу на столе (в ней стояли прелестные полевые цветы, которые преподнесли мне мои ученики в ознаменование окончания школьных занятий), она упала на пол и разбилась. Несколько учеников, тоже дремавших перед концом урока, вскочили. Выражение моего лица, по-видимому, напугало некоторых из них, л маленький Тимоти Урих расплакался и мне пришлось успокаивать его.

Простыни, думал я, утешая Тимми. Простыни, наволочки, столовое белье, столовое серебро. Ковры и занавески. Навести порядок на вилле. Все должно выглядеть соответствующим образом. Он обязательно потребует этого.

Разумеется, он захочет, чтобы все было в порядке. Это было такой же неотъемлемой частью Делана, как и его «кадиллак».

На моем лице появилась улыбка, и Тимми Урих улыбнулся мне в ответ, но я улыбался не Тимми. Я улыбался Элизабет.

***

Занятия в школе закончились 10 июня. Через двенадцать дней я вылетел в Лос-Анджелес. Там я арендовал машину и поселился в том же дешевом отеле, где проживал в прошлый раз. Три дня подряд я ездил в Голливуд-Хиллз и следил за виллой Додана. Наблюдать подолгу было опасно – меня могли заметить. Богатые люди нанимают охранников, следящих за любопытными – те слишком часто оказываются опасными. Вроде меня.

Сначала я не заметил на вилле никаких признаков жизни. Окна не закрыты ставнями, лужайка перед домом аккуратно подстрижена, вода в бассейне чистая и прозрачная. И все-таки там царила атмосфера пустоты и чувствовалось отсутствие жизни – задернутые шторы, у подъезда нет автомобилей, никто не пользуется бассейном, за которым каждое утро ухаживает юноша с пучком волос, закрепленных резинкой на затылке.

Я уже решил было, что потерпел неудачу. И тем не менее не уезжал, надеясь на последний, четвертый фактор.

29 июня, когда я решил, что придется потратить на ожидание еще год – еще один год слежки, упражнений, управления экскаватором в летнее время в бригаде Гарви Блокера (если он возьмет меня, разумеется), – к воротам виллы Додана подъехал синий автомобиль с надписью «Служба безопасности Лос-Анджелеса». Из машины вышел мужчина в обмундировании, похожем на полицейское, и открыл ключом ворота. Затем он сел в машину, объехал виллу и оставил машину за углом дома. Через несколько мгновений показался из-за угла, запер ворота и ушел.

Это по крайней мере нарушило томительное однообразие ожидания. У меня появилась крошечная надежда.

Я сел в машину, заставил себя поездить по городу пару часов и снова вернулся, поставив «бьюик» на этот раз не в конце квартала, а в начале. Пятнадцать минут спустя перед виллой Додана остановился голубой фургон. На нем была надпись: «Фирма по уборке домов Большого Джо».

Сердце радостно забилось у меня в груди. Я сидел в машине и следил за происходящим в зеркале заднего обзора, сжимая руками руль.

Из фургона вышли четыре женщины: одна черная, одна китаянка и две белые. Они были одеты в светлые платья, какие носят официантки, но это были, конечно, не официантки, а уборщицы.

Одна из них нажала на кнопку звонка, охранник открыл ворота, пропустил их во двор и снова запер ворота. Все пятеро направились к дому, болтая о чем-то и смеясь. Охранник попытался ущипнуть одну из них, она оттолкнула его руку и засмеялась еще громче.

По лицу моему катился пот, и мне казалось, что он какой-то жирный. Сердце билось подобно отбойному молотку.

Они исчезли из пространства, охватываемого зеркалом. Я рискнул и оглянулся.

Задние двери фургона, стоящего теперь у входа в виллу, открылись. Одна из женщин несла пачку простыней, другая – полотенца, третья держала в обеих руках по пылесосу. Я отъехал от обочины, с трудом управляя машиной. Они приводили в порядок дом. Долан приезжал на праздник в Лос-Анджелес.

***

Долан менял свой «кадиллак» не каждый год и даже не каждый второй год – серебристо-серый седан «де вилль», на котором он ездил, когда нынешний июнь подходил к концу, был у него уже почти три года. Размеры машины были мне известны совершенно точно. Я написал письмо в «Дженерал моторе», прикинувшись писателем. Они прислали мне техническое описание автомобиля и спецификации последней модели. И даже вернули пустой конверт с маркой, который я вложил в письмо с запросом. По-видимому, крупные компании соблюдают обходительность, даже когда терпят убытки.

После этого я взял для расчетов три цифры – наибольшая ширина «кадиллака», также наибольшая высота и длина. С этими цифрами я зашел к своему приятелю, преподавателю математики в средней школе Лас-Вегаса. Я уже говорил вам, по-моему, что основательно готовился, и далеко не все мои приготовления касались укрепления физической силы, далеко не все.

Своему приятелю я представил эту проблему как чисто гипотетическую. Я сказал, что пишу научно-фантастический рассказ и мне нужно, чтобы мои расчеты оказались достаточно точными. Я даже набросал несколько возможных вариантов сценария – нужно сказать, что меня удивила собственная изобретательность.

Мой друг спросил меня, с какой скоростью будет передвигаться этот инопланетный разведывательный корабль. Я не ожидал такого вопроса и спросил его, какое это имеет значение.

– Очень большое, – ответил он. – Если ты хочешь, чтобы разведывательный корабль в твоем рассказе упал точно в подготовленную ловушку, та должна обладать соответствующими размерами. Теперь взглянем на те цифры, которые ты мне дал – семнадцать футов на пять.

Я открыл было рот, чтобы сказать ему, что речь шла не об этих цифрах, но он предостерегающе поднял руку.

– Приблизительно, – сказал он. – Так легче рассчитать дугу снижения.

– Что?

– Дугу снижения, – повторил он, и я успокоился.

Человек, намеревающийся отомстить, был очарован этой фразой. В ней было какое-то темное, мрачное звучание. Дуга снижения.

Делая расчеты, я счел само собой разумеющимся, что могила, вырытая для «кадиллака», должна соответствовать его размерам. Потребовалиnь разъяснения моего друга-математика касательно того, что перед тем, как стать могилой, она должна послужить ловушкой.

Да и сама форма имеет значение, по его мнению. Тот вид траншеи, который я придумал, может и не сработать должным образом. Более того, сохраняется большая вероятность, что траншея не выполнит свое предназначение. Если разведывательный корабль, объяснил математик, не попадет точно в начало траншеи, а покатится по ее краю, он остановится, инопланетяне вылезут через двери для пассажиров и прикончат всех героев. Чтобы правильно решить этот вопрос, убеждал он меня, нужно расширить входной конец так, чтобы ловушка имела вид воронки. Наконец, немаловажное значение имеет скорость. Если «кадиллак» Додана будет двигаться слишком быстро, а вырытая яма окажется слишком короткой, то машина пролетит через яму, опускаясь во время полета. В результате или ее корпус, или колеса ударятся о край ямы на дальней стороне, и «кадиллак» перевернется – но не упадет в яму. С другой стороны, если «кадиллак» будет двигаться слишком медленно, а яма окажется излишне длинной, то он просто уткнется в дно носом, а это никуда не годится. Нельзя похоронить «кадиллак», когда два фута его багажника и задний бампер высовываются из земли, равно как нельзя похоронить человека с высовывающимися на поверхность ногами.

– С какой скоростью будет двигаться твой разведывательный корабль?

Я сразу принялся за вычисления. На прямом отрезке шоссе шофер Делана поддерживал скорость между шестьюдесятью п шестьюдесятью пятью милями в час. Возможно, на участке, где по обочинам стоят дорожные машины, то есть там, где я приготовлю ему ловушку, он поедет несколько медленней. Я мог бы убрать знаки, извещающие об объезде, но не смогу устранить все признаки ведущихся ремонтных работ.

– Примерно двадцать руллов, – ответил я.

– А если в переводе на земной язык? – улыбнулся он.

– Скажем, пятьдесят миль в час.

Он склонился над своим компьютером, а я сидел рядом, широко открыв глаза и радостно улыбаясь, думал об этих замечательных словах: «дуга снижения». Он поднял голову и посмотрел на меня.

– Знаешь, – сказал он, – тебе придется подумать о том, чтобы изменить размеры своего разведывательного корабля, приятель.

– Да? А почему?

– Семнадцать футов на пять – это слишком много. – Он рассмеялся. – Твои разведывательный корабль почти точно соответствует размерам «линкольна» «Марк IV». Я тоже засмеялся. Мы смеялись оба.

***

После того как я увидел женщин, входящих в дом Долана с простынями и полотенцами, я вылетел обратно в Лас-Вегас.

Я отпер дверь своего дома, вошел в гостиную и поднял телефонную трубку. Моя рука немного дрожала. В течение семи лет я ждал и следил, подобно пауку под навесом крыши или мышке, спрятавшейся за шкафом. Я старался не подать Долану ни малейшего знака, что муж Элизабет все еще интересуется им,, – совершенно безразличный взгляд, который он бросил на меня в тот день, когда я, возвращаясь в Лас-Вегас, проезжал мимо его «кадиллака» со спущенной шиной, хотя и привел меня в ярость, послужил наградой за все мои усилия.

Но теперь мне придется рискнуть. Придется пойти на риск, поскольку я не мог находиться одновременно в двух местах, а мне было совершенно необходимо точно знать, приезжает ли Долан на свою виллу, и если приезжает, то когда следует временно убрать знаки, касающиеся объезда.

Возвращаясь домой на самолете, я разработал план. Мне казалось, что он осуществим. Я заставлю его стать осуществимым.

Я позвонил в справочную Лос-Анджелеса и спросил телефонный номер фирмы Большого Джо. Записав номер, я набрал его.

– Здравствуйте, это Вилл из фирмы Ренни по обслуживанию приемов, – сказал я. – В субботу вечером нам заказано обслуживание обеда по адресу: 1121 Эстер-Драйв в Голливуд-Хиллз. Не могла бы одна из ваших девушек проверить, стоит ли на месте большая ваза для пунша в шкафу над сушкой в доме мистера Додана. Вы очень бы мне этим помогли.

Меня попросили подождать у теле({юна. Я ждал, хотя с каждой секундой мне начинало казаться, что меня заподозрили и сейчас звонят в телефонную компанию по другой линии.

Наконец– спустя длительное время – отозвавшийся поднял трубку. Его голос звучал расстроенно, но в этом не было ничего страшного. Мне хотелось, чтобы он звучал расстроенно.

– Вечером в субботу?

– Да, совершенно верно. Но у меня нет достаточно большой вазы для пунша, так что придется искать. У меня создалось впечатление, что у мистера Додана есть такая ваза. Я просто хотел убедиться.

– Послушайте, мистер, в моей заявке говорится, что мистера Додана не ждут здесь раньше трех часов дня в воскресенье. Я буду рад послать одну из моих девушек проверить, стоит ли такая ваза в шкафу, но сначала мне хотелось бы уладить эту проблему. Мистер Долан – крутой человек…

– Я полностью с вами согласен, – сказал я.

– …

И если он приедет на сутки раньше, то лучше послать для уборки побольше девушек прямо сейчас.

– Разрешите, я проверю, – сказал я.

Учебник для третьего класса, которым я пользуюсь, «Дороги повсюду», лежал рядом со мной на столе. Я взял его и принялся листать страницы у самого микрофона.

– Боже мой! – воскликнул я наконец. – Это я все напутал. Он пригласил гостей вечером в воскресенье, а не в субботу! Извините меня ради Бога. Вы не сердитесь?

– Нет, ничего страшного. Давайте сделаем так – я пошлю одну из своих девушек, и она проверит, стоит ли ваза…

– Нет, не надо, ведь вечеринка-то в воскресенье, – сказал я. – Моя большая чаша для пунша будет привезена со свадьбы в Глендейле утром в воскресенье.

– А-а. Ну, тогда все в порядке. Не волнуйтесь. – Спокойный, ничего не подозревающий голос человека, который не любит много думать. По крайней мере я на это надеялся. Я положил трубку и замер, обдумывая создавшуюся ситуацию. Чтобы приехать в Лос-Анджелес в три часа дня, ему придется выехать из Лас-Вегаса в воскресенье примерно в десять утра. И он окажется в районе объезда между четвертью и половиной двенадцатого, когда на шоссе почти никого нет.

Я решил, что пришел конец размышлениям – время приниматься за дело.

Я раскрыл страницу с объявлениями, сделал несколько телефонных звонков и затем поехал посмотреть на пять подержанных автомашин, которые были мне по средствам. Наконец я остановил свой выбор на стареньком фургоне марки «Форд», сошедшем со сборочного конвейера в том же году, когда убили Элизабет. Расплатился я наличными. После этого на моем счету в банке осталось всего двести пятьдесят семь долларов, но это ничуть меня не беспокоило. Возвращаясь домой, я остановился возле склада промышленных товаров и взял в аренду портативный компрессор, оставив в залог свою кредитную карточку «Мастеркард».

К вечеру пятницы я загрузил в фургон все необходимое: кирки, лопаты, компрессор, тачку, ящик с инструментами, бинокль и взятый в Дорожном управлении отбойный молоток с набором головок для разбивания асфальта. Туда же я погрузил большой рулон брезента песочного цвета – его я сберегал еще с прошлого лета, приложив немало усилий, – и тонкие деревянные планки по пять футов длиной, двадцать одну. Последним, но не менее важным, оказался большой промышленный проволочный сшиватель.

На краю пустыни я остановился у торгового центра, снял со стоящего там (фургона номерные знаки и поставил их на свой.

В семидесяти шести милях к западу от Лас-Вегаса я увидел первый оранжевый щит: «Впереди ремонтные работы. Проезжайте с максимальной осторожностью». Затем, примерно в миле за первым знаком, я увидел знак, который ждал в течение.., в общем, с момента смерти Элизабет, хотя и не знал тогда этого. «Через шесть миль объезд».

Сумерки сгустились, и стало совсем темно, когда я подъехал поближе и изучил ситуацию. Если бы мне пришлось планировать ее по моему вкусу, я улучшил бы ее не намного.

Поворот в объезд шел направо между двумя холмами. Он выглядел как старая проселочная дорога, которую департамент строительных работ отремонтировал и укатал для проезда большого количества машин, по крайней мере временно. Поворот был помечен мигающей стрелой, электроэнергия подавалась к ней от гудящей батареи, запертой в стальном ящике с висячим замком.

Сразу после поворота на объездную дорогу шоссе было перегорожено двойной линией флюоресцирующих конусов. За ними (если водитель оказался настолько глуп, что, во-первых, не обратил внимания на мигающую стрелу и, во-вторых, переехал двойной ряд дорожных конусов, даже не заметив, – впрочем, некоторые водители, несомненно, принадлежат к этой категории) стоял огромный оранжевый щит вроде тех, что используются для придорожной рекламы. На нем было написано большими буквами: «Проезд закрыт! Проезжайте в объезд!»

Но все-таки здесь причина для объезда не была очевидной, и я остался удовлетворенным. Мне не хотелось, чтобы у Додана появилось даже малейшее подозрение о поджидающей его ловушке, прежде чем он угодит в нее.

Стараясь двигаться как можно быстрее – мне не хотелось, чтобы меня заметили в этот момент, – я вышел из фургона и убрал с десяток конусов, чтобы получить возможность проехать. Перетащил знак «Дорога закрыта» на правую сторону, подбежал к машине, сел в нее и проехал через образовавшийся промежуток.

И тут послышался звук мотора приближающегося автомобиля.

Я мгновенно выскочил из машины, схватил конусы и принялся поспешно расставлять их поперек шоссе. Два конуса выпали у меня из рук и скатились в канаву. Я побежал за ними, тяжело дыша, споткнулся в темноте о камень, упал и быстро поднялся на ноги, весь в пыли и с рассеченной в кровь ладонью. Автомобиль приближался; скоро он покажется на последней возвышенности перед поворотом на объезд, и водитель в свете фар увидит мужчину в джинсах и майке, спешащего расставить дорожные конусы. Увидит и его фургон, стоящий по ту сторону заградительной полосы, там, где не должны стоять машины, не принадлежащие Дорожному управлению штата Невада. Я поставил на место последний конус и бросился к знаку. В отчаянии я слишком сильно дернул. Знак качнулся и едва не упал.

Дальний свет фар приближающегося автомобиля осветил последнюю возвышенность, разделяющую нас. Внезапно мне пришло в голову, что это дорожный полицейский патруль.

Наконец знак удалось установить на место – если не на место, то почти рядом с ним. Я бросился к фургону, включил двигатель и переехал на противоположный склон возвышенности. В тот момент, когда фургон скрылся за ним, увидел, как шоссе залил яркий свет фар.

Неужели он увидел меня в темноте с выключенными габаритными огнями? Не думаю.

Я сидел в кресле водителя, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами, ожидая, когда успокоится сердце. Наконец, когда звуки автомобиля, подпрыгивавшего и скрипевшего на ухабах и рытвинах объездной дороги, стихли, сердце пришло в норму.

Я был в безопасности – за поворотом на объездную дорогу. Пора приступать к работе.

***

За последней возвышенностью вытянутое в прямую линию шоссе постепенно спускалось вниз. По всей его ширине вдоль покрытия здесь больше не существовало. Вместо него виднелись кучи глины и длинная широкая полоса укатанного гравия вдоль одной лишь стороны, на одну треть ширины дорожное покрытие сохранилось.

А вдруг они заметят это и остановятся? Повернут обратно? Или поедут дальше, уверенные в том, что это и есть установленный путь движения, потому что не увидели знаков объезда?

Теперь беспокоиться на этот счет слишком поздно. Я выбрал место примерно через двадцать ярдов после начала прямого отрезка, но все еще в четверти мили от того участка, где покрытие было снято. Съехал на обочину, забрался внутрь фургона и открыл заднюю дверь. Затем опустил две доски и вытащил снаряжение. Потом чуть передохнул, глядя на холодные звезды на безоблачном небе пустыни. – Ну вот и беремся за дело, Элизабет, – прошептал я. Мне показалось, что ледяная рука погладила меня по шее.

***

Компрессор работал с чудовищным шумом, а отбойный молоток грохотал еще хуже, но выхода не было – оставалось только надеяться, что удастся завершить первый этап работы до полуночи. Если придется работать дольше, в любом случае возможны осложнения – запас бензина для компрессора был ограничен.

Наплевать. Не стоит думать о том, кто там может прислушиваться и удивляться, что за дурак работает отбойным молотком среди ночи. Лучше думать о Долане. О серебристо-сером «кадиллаке». О дуге снижения.

Сначала я разметил границы могилы, пользуясь мелом, рулеткой и цифрами, которыми снабдил меня мой друг математик. Когда я закончил, передо мной простерлась полоса футов пяти в ширину и сорока двух в длину. Со стороны подъезда она расширялась, словно горло воронки. Правда, в темноте это расширение не так походило на воронку, как начерченное моим другом математиком на листе миллиметровки. Во мраке ночи оно казалось разинутым ртом на конце длинного, вытянутого горла. «Это для того, чтобы лучше проглотить тебя, мой милый», – подумал я и улыбнулся в темноте.

Я прочертил еще двадцать линий поперек прямоугольника с тем, чтобы каждая полоса имела в ширину два фута. Наконец я провел вертикальную линию посередине, образовав тем самым сетку из сорока двух прямоугольников размером два фута на два с половиной. Сорок третий сегмент представлял собой нечто похожее на лопату с расширением на конце.

Затем я закатал рукава, запустил компрессор и принялся за работу.

Дело шло быстрее, чем я мог надеяться, но не так споро, как бы мне хотелось, – разве бывает по-иному? Было бы куда лучше, если бы я мог пользоваться более тяжелым оборудованием, но его очередь наступит позже. Сначала мне нужно было раскроить квадраты на дорожном покрытии. Я не сумел покончить с этим к полуночи, не закончил и к трем часам, когда в компрессоре кончился бензин. Я предвидел такой исход и припас трубку, чтобы отсосать бензин из бака в фургоне. Я уже отвинтил крышку бака, но, почувствовав запах бензина, положил крышку на место и залег внутри фургона.

Все, сегодня ничего больше я сделать не смогу. Это выше моих сил. Рабочие рукавицы не спасли мои ладони от сплошных водяных мозолей, многие из которых лопнули. Мое тело, казалось, продолжало содрогаться от непрерывной вибрации отбойного молотка, кисти рук походили на обезумевшие камертоны. Голова нестерпимо болела, ныли даже зубы. Но самые большие мучения причиняла спина – позвоночник будто набили толченым стеклом. Мне удалось продолбить двадцать восемь квадратов. Двадцать восемь. Осталось четырнадцать. И это было только начало.

«Нет, – подумал я. – Это невозможно. Я не смогу». И снова ледяная рука погладила меня по шее.

Сможешь, милый. Сможешь.

Звон в ушах стал стихать. Временами я слышал рев приближающегося автомобиля, который затем превращался в жужжание, когда машина сворачивала направо, на объездную дорогу, и направлялась по петле, в объезд участка, где велась перекладка дорожного полотна.

Завтра суббота.., нет, суббота уже сегодня. Суббота сегодня. Долан проедет здесь в воскресенье. У меня нет времени.

Есть, милый.

Взрыв разорвал ее в клочья.

Мою любимую разорвали в клочья за то, что она рассказала полиции правду о том, что видела, за то, что не испугалась угроз, за свое мужество. А Долан по-прежнему разъезжает в своем «кадиллаке» и пьет шотландское виски двадцатилетней выдержки, золотой «Ролекс» сверкает на его запястье.

«Я постараюсь», – подумал я, и провалился в бездонный сон, похожий на смерть.

***

Я проснулся в восемь утра, когда лучи солнца, уже горячие, упали мне на лицо. Я сел и вскрикнул от невыносимой боли, прижимая бесчувственные руки к пояснице. Работать? Вырубить отбойным молотком еще четырнадцать квадратов асфальта? Я не в силах был даже шелохнуться.

Но я должен был ходить и заставил себя. Двигаясь, словно глубокий старик, я пробрался в кабину (фургона и открыл крышку «бардачка». Там я припас флакон с эмпирином как раз на случай, что придет такое утро.

Неужели я думал, что нахожусь в хорошей физической форме? Неужели? Правда, смешно?

Я проглотил четыре таблетки эмпирина, запив их водой, подождал, пока они растворятся у меня в желудке, а затем жадно набросился на завтрак из сушеных фруктов и холодного пирога.

Я посмотрел на компрессор и отбойный молоток, которые ожидали меня. Желтое покрытие уже, казалось, кипело в утренних лучах солнца. К нему вели аккуратно вырезанные квадраты асфальта.

Мне не хотелось брать в руки отбойный молоток. Я вспомнил, что сказал мне Гарви Блокер:

– Ты никогда не станешь сильным, приятель. Некоторые люди и растения выдерживают жар солнца, становясь только крепче, а некоторые вянут и гибнут… Почему ты так насилуешь свой организм?

– Ее разорвали на куски, – прохрипел я. – Я любил ее, а они разорвали ее на куски.

Это заявление не могло превзойти победный крик «Вперед, медведи!» или «На рога их, быки!» Однако меня оно заставило двигаться. Я откачал бензин из топливного бака (фургона, задохнувшись от отвратительного вкуса и запаха и лишь крайним усилием воли удержав в желудке свой завтрак. В голове промелькнула ужасная мысль – что я стану делать, если механики, прежде чем отправиться домой наслаждаться длинным уик-эндом, слили дизельное топливо из баков своих дорожных машин? Но я тут же выбросил эту мысль из головы. Нет смысла беспокоиться о том, что не поддается твоему контролю. Все больше и больше я чувствовал себя человеком, выбросившимся из бомбардировщика Б-52 с зонтиком в руке вместо парашюта.

Я отнес банку с бензином к компрессору и залил в бак. Мне пришлось пальцами левой руки наложить пальцы правой вокруг стартовой рукоятки компрессора. Когда я дернул за трос, лопнули мозоли, оставшиеся целыми. Компрессор заработал, и я почувствовал, как из моего кулака сочится жидкость. Нет, мне не справиться.

Но я прошу тебя, милый!

Я подошел к отбойному молотку и принялся за работу. Первый час оказался самым трудным, а затем монотонная вибрация отбойного молотка вместе с эмпирином, казалось, прогнали боль куда-то далеко – у меня онемели руки, спина, голова. К одиннадцати часам я покончил с последним квадратом асфальта. Пришло время проверить, насколько хорошо я запомнил уроки Тинкера – как включать дорожные машины в обход системы зажигания.

С трудом переставляя ноги, размахивая руками, я подошел к своему фургону и проехал полторы мили к тому месту шоссе, где велись ремонтные работы. И тут же я увидел свою машину: огромный экскаватор фирмы «Кейс-Джордан» с приспособлением для захвата сзади. Дорожная машина стоимостью 135 тысяч долларов. У Блокера я управлял катерпиллером, но эта машина мало отличалась от моей. По крайней мере я надеялся на это. Я забрался в кабину и взглянул на диаграмму на головке рычага управления. В точности как и на моем кате. Я несколько раз переключил скорости. Сначала они переключались с трудом – в коробку передач попал песок: парень, который управлял этой машиной, не закрыл коробку противопесочным фильтром, а мастер не потрудился проверить. Блокер обязательно проверил бы. И вычел бы у механика пять баксов, независимо от продолжительности уик-энда.

Его глаза. Его глаза, полные полувосхищения-полупрезрения. Что бы он подумал обо мне сейчас?

Не важно. Сейчас не время думать о Гарви Блокере, надо думать об Элизабет. И о Долане.

На полу кабины валялся кусок брезента. Я поднял его, надеясь увидеть под ним ключ. Но никакого ключа, разумеется, не было.

Голос Тинка звучал у меня в сознании: «Кретин, да любой мальчишка может запустить такую машину – как два пальца обоссать. В автомобиле по крайней мере имеется замок зажигания – в новом-то есть. Вот посмотри. Да нет, не там, куда вставляется ключ, у тебя нет ключа, чего ты смотришь туда, куда вставляют ключ? Загляни под панель. Видишь свисающие провода?»

Я нагнулся и увидел провода, висящие точно так, как описывал мне Тинкер: красный, синий, желтый и зеленый. Я счистил изоляцию по дюйму с каждого и достал из кармана моток медной проволоки.

«А теперь слушай, парень, потому что потом тебе, возможно, придется заниматься этим делом самому, сечешь? – вспомнились слова Тинка. – Соедини красный и зеленый провода. Это ты никак не забудешь, потому что походит на Рождество. Теперь с зажиганием в порядке».

Я соединил куском медной проволоки зачищенные места на красном и зеленом проводах «кейс-джордана». Горячий ветер, долетавший из пустыни, завывал, свистел, будто кто-то дул над горлышком бутылки из-под содовой. По шее стекал пот, катился под рубашку, щипал и щекотал кожу.

«Сейчас перед тобой только синий и желтый провода, – продолжал свои поучения Тинк. – Их нельзя соединять вместе; достаточно дотронуться одним проводом до другого. Только смотри сам не касайся оголенных проводов, если не хочешь, чтобы у тебя из трусов пошел пар, приятель. Синий и желтый провода проворачивают стартер. Ну, действуй. Когда тебе надоест кататься на машине, разъедини красный и зеленый провода. Это вроде как поворачиваешь ключ зажигания, которого у тебя нет».

Я коснулся синим проводом желтого. Блеснула огромная желтая искра, я отпрянул назад и ударился головой об одну из металлических стоек в задней части кабины. Затем я наклонился вперед и снова соединил провода. Двигатель провернулся, чихнул, и экскаватор неожиданно дернулся вперед. Меня бросило на примитивную панель управления, и левой щекой я врезался в какой-то рычаг. Оказывается, я забыл перевести рычаг скорости в нейтральное положение, и в результате едва не остался без глаза. Мне казалось, что я слышу хохот Тинка.

Я перевел рычаг в нейтральное положение и сделал новую попытку. Мотор проворачивался и проворачивался, чихнул, выбросил порцию грязного коричневого дыма, которую тут же унес нестихающий ветер, и продолжал проворачиваться дальше. Я пытался убедить себя, что двигатель экскаватора просто плохо отрегулирован – в конце концов человек, который забывает установить (фильтр, защищающий коробку передач от песка, может забыть и про что-то другое. Но мне все больше казалось, что из топливного бака просто слили солярку, как я и опасался.

Как раз в тот момент, когда я собирался выключить стартер, спуститься на песок и поискать, чем бы смерить уровень топлива в баке, мотор неожиданно заработал.

Я разъединил провода – оголенный отрезок синего уже начал дымиться – и нажал на педаль газа. Когда двигатель разогрелся и заработал плавно, я включил первую скорость, развернул экскаватор и поехал обратно к длинному коричневому прямоугольнику, аккуратно вырезанному на той части дорожного полотна, что вела на запад.

***

Остальная часть дня превратилась в бесконечный ослепительный ад, состоящий из ревущего двигателя и пылающего солнца. Водитель «кейс-джордана» забыл поставить (фильтр, защищающий коробку передач от песка, но не забыл унести солнечный зонтик. Думаю, старые боги иногда смеются. Не знаю почему. Просто смеются. Мне кажется, что у старых богов извращенное чувство юмора.

Лишь к двум часам дня мне удалось сбросить все вырезанные квадраты асфальта в кювет. Так много времени мне потребовалось потому, что я все еще не научился аккуратно работать клещами. Поэтому мне приходилось сначала раскалывать каждый квадрат пополам, а потом вручную тащить к кювету. Я боялся, что, пользуясь клещами, разобью квадраты асфальта на мелкие куски.

Когда все они оказались в кювете, я отвел экскаватор обратно. В баке оставалось совсем мало топлива; пришлось заняться перекачкой. Я остановился у фургона, взял шланг.., и замер, глядя на большую канистру с водой. Я отбросил шланг и забрался внутрь фургона. Там я с восторженным визгом лил на себя воду. Я знал, что если выпью много воды, то меня стошнит, но не мог удержаться. Я все-таки напился, и меня стошнило, но я даже не встал, а просто отвернул голову в сторону и отполз от оставленной мной мерзкой лужи.

Затем я заснул, и когда проснулся, почти стемнело. Где-то выл волк на новую луну, поднимающуюся в пурпурном небе.

В свете умирающего дня прямоугольник со снятым асфальтовым покрытием действительно походил на могилу – могилу какого-то мифического чудовища. Голиафа, может быть.

– Это мне не по силам, – прошептал я, глядя на длинную тень на асфальте.

Я тебя прошу, послышался ответный шепот Элизабет. Пожалуйста… Ради меня.

Я достал из «бардачка» еще четыре таблетки эмпирина и проглотил их. – Ради тебя, – сказал я.

***

Я поставил «кейс-джордан» так, что его топливный бак оказался рядом с баком бульдозера, и с помощью лома сорвал крышки на обоих баков. Водитель бульдозера может не обратить внимания на фильтр, защищающий двигатель от пыли, но его бригадир уж никак не забудет проверить, запер ли работяга пробку на топливном баке при цене солярки один доллар пять центов за галлон. Никак.

Я начал переливать солярку из топливного бака бульдозера в бак экскаватора, а сам ждал, пытаясь ни о чем не думать, наблюдая за поднимающейся в небе луной. Через некоторое время я закрыл крышки, вернулся к намеченной яме и принялся копать.

Управлять экскаватором при лунном свете намного легче, чем бить асфальт отбойным молотком под обжигающими лучами солнца, но все-таки работа продвигалась не так быстро, как мне бы этого хотелось. А все потому, что я решил придать дну ямы точно такой уклон, как рассчитал математик. В результате мне постоянно приходилось сверяться с плотницким уровнем, который я прихватил с собой. Это означало, что надо было останавливать экскаватор, спускаться из кабины, делать необходимые замеры и снова забираться назад. При обычных условиях в этом не было бы ничего трудного, но к полуночи мое тело начало цепенеть, и при каждом движении по мышцам и костям проносился всплеск боли. Больше всего болела спина; я уже пришел к выводу, что с ней случилось что-то серьезное.

Но этим – как и всем остальным – придется заняться позже и в другом месте.

Если бы мне требовалось вырыть яму длиной в сорок два фута, а глубиной и шириной по пять футов, то задача была бы действительно неосуществимой, работай я с помощью экскаватора или без него. В этом случае мой план мести вполне мог предполагать заброску Додана в космическое пространство или обрушение на него Тадж-Махала. Общий объем извлеченного грунта составил бы более тысячи кубических футов.

«Но тебе понадобится ловушка, напоминающая формой воронку, которая засосет в себя твоих вредных инопланетян, – пояснил мой друг математик, – и потому тебе придется вырыть наклонную плоскость, очень напоминающую дугу снижения». Он взял еще один лист миллиметровки и сделал набросок.

«Это означает, что твои инопланетные преступники – или кого они там представляют – должны будут удалить всего половину первоначально рассчитанного грунта. В этом случае… – Он принялся писать на листке и широко улыбнулся. – Пятьсот двадцать пять кубических футов! Сущая чепуха. Такое под силу одному человеку».

Тогда я поверил ему, но ведь я не принимал во внимание жару.., мозоли.., усталость.., неимоверную боль в спине.

Сделаем на минуту перерыв, но только на минуту. Проверим правильность уклона траншеи.

Все не так плохо, как тебе казалось, милый, правда? – слышал я голос Элизабет. По крайней мере это дорожное покрытие, а не выжженная солнцем глина пустыни…

Теперь, когда глубина возросла, я двигался вдоль края могилы не так быстро. Руки мои кровоточили. Я бросал ковш на дно траншеи, тянул на себя рычаг, опускающий стрелу, и толкал вперед рычаг, выводящий вперед арматуру ковша с пронзительным гидравлическим визгом. Следил за тем, как блестящий от масла металлический стержень выдвигался из грязной оранжевой трубы, вдавливая ковш в глину. Нередко ковш натыкался на кусок кремня, и тогда вспыхивала искра. Затем я поднимал ковш, поворачивал его – темный продолговатый предмет на фоне звезд (и одновременно пытался не обращать внимания на постоянную боль в шее, точно так же, как старался не замечать еще более острой боли в спине) – и вываливал грунт в кювет, покрывая им уже находящиеся там асфальтовые квадраты.

Не обращай на все это внимания, милый, – ты перебинтуешь руки, после того как все будет кончено, и тебе станет легче. Главное – разделаться с ним, подбадривал меня голос Элизабет.

– Ее разорвало на куски, – прохрипел я и перевел ковш обратно в траншею, чтобы забрать еще двести фунтов глины и гравия из могилы Додана. Как быстро идет время, когда увлечешься делом!

***

Через несколько мгновений после того, как стали заметны первые проблески света на востоке, я спустился из кабины, чтобы еще раз замерить уклон траншеи плотницким уровнем. Работа близилась к концу. Я уже начал думать, что сумею справиться. Встал на колени и почувствовал, как что-то с тупым тихим звуком хрустнуло в позвоночнике.

У меня из горла вырвался хриплый стон, и я свалился боком на узкий наклонный спуск траншеи. Я лежал, сжав зубы и прижимая руки к пояснице. Понемногу боль слегка утихла, и мне удалось встать. «Ну вот, – подумал я. – Все кончено. Я сделал все, что мог, но теперь все кончено».

Прошу тебя, милый, послышался шепот Элизабет – каким бы невероятным это ни показалось мне некоторое время назад, теперь этот шепчущий голос начал пробуждать во мне неприятные чувства – в нем слышалась чудовищная безжалостность, непреклонность. Пожалуйста, не бросай работу. Прошу тебя, продолжай.

Продолжать рыть траншею? Я не знаю, смогу ли даже идти!

Но ведь осталось так мало! – послышалось стенание. Это уже не был голос, говорящий за Элизабет, как раньше; это была сама Элизабет. Осталось так мало, милый!

В надвигающемся рассвете я посмотрел на траншею и медленно кивнул. Она права. Экскаватор стоял всего в пяти футах от конца, может быть, в семи. Но это была самая глубокая часть траншеи, конечно. Пять или семь футов, где находился наибольший объем грунта.

Ты сможешь сделать это, милый, я знаю, что сможешь, умоляюще звучал голос.

Но убедил меня продолжать работу не он. Решающим для меня стал образ Додана, спящего в своей роскошной квартире на верхнем этаже небоскреба, тогда как я находился здесь, в этой траншее, рядом с грохочущим, изрыгающим вонючий дым экскаватором, весь в грязи, с израненными руками, кровоточащими мозолями. Долан спит в своих шелковых пижамных брюках, а рядом с ним одна из блондинок в его пижамной куртке.

Внизу, в огороженном стеклом помещении гаража, стоит серебристо-серый «кадиллак», заправленный, с уже погруженными вещами, готовый к поездке.

– Ну хорошо, – пробормотал я, медленно взобрался в кабину экскаватора, опустился в кресло и нажал на газ.

***

Я продолжал работать до девяти утра, а потом кончил – нужно было предпринять еще кое-что, а времени оставалось так мало. Моя наклонная траншея вытянулась на сорок футов. Этого должно было хватить.

Я отогнал экскаватор на прежнее место и оставил там. Он мне еще понадобится, и для этого придется отлить дополнительное количество топлива, но сейчас на это времени не было. Мне был нужен эмпирии, а во флакончике его оставалось так мало – нужно, чтобы таблеток хватило на сегодняшний вечер.., и на завтра. О да, на завтра, на славный праздник независимости – Четвертое июля.

Взамен эмпирина я передохнул минут пятнадцать. Я не мог позволить себе этого, но заставил себя. Растянувшись внутри фургона – мышцы мои при этом вздрагивали и дергались, – я думал о Долане.

Сейчас он перед самым отъездом упаковывает вещи, кладет в свой кейс деловые бумаги, которые будет просматривать в пути, туалетные принадлежности, может быть, книгу или колоду карт.

А вдруг на этот раз он решит лететь? – послышался внутри меня зловредный шепот, и я не смог удержаться – из губ моих вырвался стон. Никогда раньше он не летал в Лос-Анджелес – всегда пользовался «кадиллаком». Мне казалось, что он просто не любит летать. Правда, иногда ему приходилось путешествовать самолетом – однажды он летал в Лондон, – и мысль о том, что он может полететь, неотступно билась в моем мозгу, не покидая меня ни на мгновение, словно зуд.

***

В половине десятого я достал из фургона большой рулон брезента, аппарат, сшивающий проволокой, и деревянные планки. Стало облачно и чуть прохладнее – иногда Бог приходит на помощь. До этого момента я забыл о своей голове, потому что все остальное болело у меня намного больше, но теперь я коснулся ее пальцами и тут же с невольным стоном отдернул руку. 'Я подошел к зеркалу на пассажирской стороне фургона и посмотрел в него – лысина была ярко-красная, покрытая пузырями.

В Лас-Вегасе Долан делал последние звонки, готовясь к отъезду. Водитель наверняка уже подал «кадиллак». Между ним и мной оставалось всего семьдесят пять миль, и скоро «кадиллак» начнет сокращать это расстояние со скоростью шестьдесят миль в час. У меня не было времени стоять и оплакивать лысину, обожженную солнцем.

Мне нравится твоя загорелая макушка, милый, послышался рядом голос Элизабет.

***

– Спасибо, Бет, – сказал я и начал раскладывать деревянные планки поперек траншеи.

По сравнению с прошлым днем работа была легкой. Почти невыносимая боль в спине превратилась в тупой, саднящий жар.

Но что ты будешь делать потом? – звучал в голове насмешливый голос. Что будет потом, а?

Потом все решится само собой, вот и все. Мне начинало казаться, что ловушка будет выглядеть как следует, а это было самым главным.

Деревянные планки перекрывали траншею таким образом, что позволяли мне надежно закрепить их по сторонам в асфальте, по бокам траншеи. Такую работу было бы труднее делать ночью, когда асфальт становился твердым, но сейчас, поздним утром, он размягчился, и мне казалось, что я втыкаю карандаши в остывающий ячменный сахар..

Когда все планки были на месте, траншея стала походить на мою первоначальную диаграмму, начерченную мелом на асфальте, – за исключением центральной линии. Я положил рулон брезента у той части, где помельче, и развязал стягивающие его веревки. Затем начал раскатывать сорок два фута «шоссе 71».

Если смотреть вблизи, иллюзия была далеко не идеальной – подобно сценическому гриму и декорациям, которые никогда не выглядят идеальными из первых трех рядов. Но стоило отойти на несколько ярдов, и брезент полностью сливался с дорожным покрытием. Это была темно-серая полоса, ничем не отличающаяся от действительного покрытия шоссе 71. С краю, слева (если смотреть на запад), на брезентовой полосе была нанесена прерывистая желтая линия, разрешающая обгон.

Я раскатал длинную полосу брезента по деревянным планкам, прошел вдоль нее, поправил и еще раз прошел вдоль, прикрепляя брезент к деревянным полоскам проволочным сшивателем. Мне трудно было заставить руки исполнять эту работу, но я заставил их.

Когда брезент был закреплен, я вернулся к фургону, сел за руль, испытав при этом еще один короткий, но мучительный спазм, и проехал к вершине подъема. Там я сидел целую минуту, глядя на свои изуродованные руки, лежащие на коленях. Затем я вышел из машины и небрежным взглядом окинул полотно шоссе 71. Мне не хотелось обращать внимания на конкретные детали, нет, мне хотелось получить общее впечатление. Я стремился, насколько это возможно, запечатлеть в памяти картину, какой ее увидят

Долан и его спутники, выехав на вершину подъема. Мне хотелось убедиться, насколько она естественна.

То, что я увидел, было лучше того, на что я мог рассчитывать. Дорожные машины, выстроившиеся вдоль обочины на дальнем конце прямого отрезка, дополняли кучи грунта, вываленные мной в кювет, когда я копал траншею. Куски асфальта были почти скрыты грунтом, хотя порой и высовывались. Усиливавшийся ветер сдувал с них грунт, однако и они казались остатками прежних работ. Компрессор, который я привез в своем (фургоне, ничем не отличался от дорожных машин.

Если смотреть отсюда, иллюзия была полной – шоссе казалось совершенно нетронутым.

Транспортный поток был особенно напряженным в пятницу, в субботу он чуть спал – гул автомобилей, сворачивающих в объезд, почти не стихал. Однако этим утром шума моторов совсем не было слышно. Большинство автомобилистов уже приехали туда, где собирались проводить Четвертое июля, или воспользовались другим шоссе в сорока милях к югу. Меня это вполне устраивало.

Я поставил фургон в стороне, за вершиной холма, и повалялся в нем на животе до без четверти одиннадцать. Затем, когда большой молоковоз медленно и неуклюже въехал на объездную дорогу, я подал фургон задом, открыл двери и побросал внутрь все ярко окрашенные конусы, перегораживающие шоссе.

Справиться с мигающей стрелкой оказалось гораздо труднее. Сначала я не мог догадаться, как отсоединить ее от запертого стального ящика с аккумуляторами внутри, не подвергаясь опасности погибнуть от электрошока. Затем я увидел вилку, подсоединенную к розетке. Она была спрятана под кольцом из жесткой резины – страховка, судя по всему, от шутников, которые могут решить, что будет весьма забавно выдернуть вилку и отключить стрелку, указывающую направление объезда.

Я достал из своего инструментального ящика молоток и стамеску, и четырех резких ударов оказалось достаточно, чтобы сбить резиновое кольцо. Плоскогубцами я сорвал его и выдернул кабель. Стрелка перестала мигать и потухла. Я столкнул ящик с аккумуляторами в кювет и засыпал его песком. Было как-то странно стоять и слушать жужжание под слоем грунта. Но это напомнило мне о Долане, и я рассмеялся. Долан вряд ли станет жужжать.

Он может кричать и просить о пощаде, но жужжать он не будет.

Стрелка была прикреплена к стойке четырьмя болтами. Я ослабил их, стараясь работать как можно быстрее, все время прислушиваясь к шуму мотора. Прошло достаточно времени, и можно было ждать еще один автомобиль – но пока не «кадиллак» Додана, это уж точно.

***

И тут снова заговорил мой внутренний пессимист.

Что, если он решит все-таки лететь? Но он не любит летать на самолете. Ну а если он поедет, но другой дорогой? Например, по магистральному шоссе? Сегодня все… Он всегда ездит по семьдесят первому. Да, но вдруг…

– Заткнись, – прошептал я. – Заткнись, черт тебя побери, закрой свой говенный рот!

Успокойся, милый, успокойся! Все будет в порядке, – услышал я голос Элизабет.

Я отнес стрелку в фургон. Она ударилась о борт, и несколько лампочек разбилось. Остальные лопнули, когда я бросил на нее стальную стойку.

Покончив с этим, я снова въехал на подъем и остановился на вершине, чтобы оглядеться вокруг. Я убрал стрелку и аварийные конусы; остался только большой оранжевый знак, предупреждающий: «Дорога закрыта. Пользуйтесь объездным путем».

Я услышал шум приближающегося автомобиля. И тут мне пришла в голову мысль, что если Долан приедет слишком рано, все мои усилия пойдут прахом – бандит, сидящий за рулем, просто свернет в объезд, оставив меня сходить с ума в пустыне. Но приближался «шевроле».

Мое сердце успокоилось, и я глубоко, с дрожью вздохнул. Но нервничать сейчас – непозволительная роскошь.

Я вернулся на то место, где останавливался, чтобы оценить мой камуфляж. Протянув руку, я покопался в куче всякого барахла и достал домкрат. Напрягая все силы, не обращая внимания на горящую от боли спину, я поднял заднее колесо фургона, ослабил на нем гайки. Они увидят его, когда… (если) приедут. И я забросил колесо внутрь фургона, услышав звон бьющегося стекла и надеясь, что покрышка останется целой. Запаски у меня не было.

Подойдя к капоту, я достал свой старый бинокль и направился обратно, в сторону объездной дороги. Миновал ее и поднялся на вершину следующей возвышенности, стараясь двигаться как можно быстрее. Лучшее, на что я оказался способен, был старческий бег трусцой.

Поднявшись на возвышенность, я направил бинокль на восток.

Передо мной открылось трехмильное поле видимости, а позади него еще отрезки шоссе на протяжении пары миль. Сейчас по нему двигалось шесть автомобилей, вытянувшихся подобно бусинкам, нанизанным на длинную нитку. Первой, меньше чем в миле от меня, ехала какая-то иностранная марка, «датсун» или «субару». Далее следовал пикап, за ним – машина, похожая на «мустанг». Остальные автомобили обозначались всего лишь отблесками солнечных лучей на хроме и стекле.

Когда ко мне приблизился первый автомобиль, это был «субару», я встал и вытянул руку с поднятым вверх большим пальцем. Отдавая должное своему внешнему виду, я не рассчитывал, что меня подвезут, и не был разочарован. Сидящая за рулем женщина с изысканной прической, бросив на меня взгляд, полный ужаса, тут же отвернулась, и машина исчезла, скользнув вниз по склону и направилась в объезд.

– Сначала умойся, приятель! – крикнул мне водитель пикапа полминуты спустя.

«Мустанг», оказалось, открывал «эскорт»: за ним последовал «плимут», за «плимутом» – «виннебаго», полный детишек, увлеченных дракой подушками. Никаких признаков Додана.

Я посмотрел на часы. Двадцать пять минут двенадцатого. Если «кадиллак» появится, то очень скоро. Самое время.

Стрелки моих часов медленно передвинулись. Без двадцати двенадцать – и все еще никаких признаков Додана. Мимо проехали новенький «форд» и катафалк, черный, как дождевая туча.

Он не приедет. Отправился по магистральному шоссе. Или полетел самолетом. Нет. Приедет.

Не приедет. Ты боялся, что он учует тебя, и он учуял. Вот почему изменил свой маршрут.

Вдалеке солнечный луч блеснул на хромовой облицовке машины. Большой автомобиль. Похож на «кадиллак».

Я лежал на животе, упершись локтями в песок обочины, прижимая бинокль к глазам. Автомобиль исчез за возвышенностью шоссе.., снова появился.., скрылся за поворотом.., и выехал опять.

Это действительно был «кадиллак», но не серебристо-серый, а цвета темно-зеленой мяты.

Далее последовали тридцать самых ужасных секунд в моей жизни: тридцать секунд, растянувшихся на тридцать лет, Что-то в моем сознании ясно и бесповоротно заявило, что Долан поменял старый «кадиллак» на новый. Разумеется, он делал это и раньше, и хотя еще ни разу не приобретал зеленого автомобиля, это отнюдь не запрещено законом.

Другая половина моего рассудка настойчиво твердила, что по шоссе и дорогам, соединяющим Лас-Вегас и Лос-Анджелес, ездят десятки – нет, сотни – «кадиллаков» и вероятность того, что этот, зеленый, принадлежит Долану, не больше одной сотой.

Глаза застилало потом, мешая смотреть, и я опустил бинокль. Он все равно ничем не сможет мне помочь. К тому времени, когда я увижу пассажиров, будет слишком поздно.

Уже сейчас слишком поздно! Беги вниз и опрокинь знак объезда! Ты упустишь его!

Давай-ка я скажу тебе, кто «окажется в твоей ловушке, если ты уберешь знак объезда: двое старых богатых людей, едущих в Лос-Анджелес повидаться с детьми и съездить с внуками в Диснейленд. Да нет же! Это он! Не упусти свой единственный шанс! Совершенно верно. Единственный шанс. Так что используй его и не поймай в ловушку невинных людей. Но это Долан! Нет, не он.

– Прекратите, – застонал я, хватаясь за голову. – Прекратите, прекратите. Уже слышался шум мотора. Долан. Старики. Дама за рулем. Тигр. Долан. Ста…

– Элизабет, помоги мне! – простонал я.

Милый, у него никогда, на протяжении всей жизни, не было зеленого «кадиллака», прозвучал словно по заказу ее голос. И никогда не будет. Это не он.

Головная боль прошла. Я заставил себя встать, вытянуть руку с поднятым вверх большим пальцем.

В «кадиллаке» не было стариков, не было там и Додана. В машину втиснулось с дюжину хористок из Лас-Вегаса и преклонных лет плейбой в самой большой ковбойской шляпе и Сеемых темных очках, которые я когда-либо видел. Одна из хористок окинула меня равнодушным взглядом, и «кадиллак», хрустнув шинами по гравию, свернул на объездную дорогу.

Медленно, чувствуя себя до предела измученным, я снова поднял бинокль. И увидел его.

Невозможно было ошибиться в «кадиллаке», показавшемся на дальнем конце прямого трехмильного отрезка, – он был серебристо-серым, как небо над головой, но выделялся с поразительной четкостью на фоне темно-коричневых холмов на востоке.

Это был он – Долан. В одно мгновение исчезли сомнения и нерешительность. Теперь они казались далекими и глупыми. Это был Долан, и мне не нужно было видеть серебристо-серый «кадиллак», чтобы понять это.

Я не знал, доходит ли до него мой запах, но его запах я чувствовал.

***

Теперь, когда я знал, что он приближается, мне стало легче передвигать усталые ноги.

Я вернулся к огромному знаку «Объезд» и опрокинул его в кювет надписью вниз, накрыл брезентом песочного цвета и засыпал пригоршнями песка круг, на который он опирался. Общее впечатление не было столь идеальным, как поддельная полоса шоссе, но мне казалось, сойдет и так.

Теперь я подбежал к следующей возвышенности, на которой оставил фургон, представлявший сейчас собой еще одну декорацию – машина, временно брошенная владельцем, который ушел то ли за новой покрышкой, то ли отремонтировать старую.

Я забрался в кабину фургона и улегся на сиденье, чувствуя, как колотится сердце.

И снова потянулось время. Я лежал, прислушиваясь к шуму приближающегося автомобиля, а его все не было, и не было, и не было.

Они свернули. Долан в последний момент почуял ловушку.., или что-то показалось подозрительным ему или кому-то из его людей.., и они свернули.

Я лежал на сиденье, спина моя горела от нестерпимой боли, глаза крепко зажмурены, словно это позволяло мне лучше слышать. Это звук мотора?

Нет – всего лишь ветер, задувавший теперь с такой силой, что горсти песка летели в борт фургона. Нет, не приедут. Свернули в объезд или поехали обратно. Всего лишь ветер. Свернули в объезд или…

Нет, это не просто ветер, это был шум мотора. Его звук нарастал, и через несколько секунд автомобиль – один-единственный автомобиль – промчался мимо меня.

Я сел и схватился руками за руль – мне нужно было держаться за что-то – и глядел вперед через ветровое стекло выпученными глазами, прикусив язык.

Серебристо-серый «кадиллак» плавно скользил по склону, приближаясь к ровной поверхности шоссе со скоростью пятьдесят миль в час или чуть быстрее. У «кадиллака» даже не вспыхнули тормозные огни. Они не почуяли ловушки. У них не возникло ни малейшего сомнения до самого конца.

Произошло следующее: внезапно «кадиллак» поехал не по поверхности шоссе, а углубляясь в него. Иллюзия асфальтового покрытия была настолько убедительна, что у меня закружилась голова, хотя я сам создал эту иллюзию. Сначала «кадиллак» Додана погрузился до середины колес, затем до уровня дверей. Мне пришла в голову причудливая мысль: если «Дженерал моторе» захочет выпускать роскошные подводные лодки, при погружении они будут выглядеть именно так.

До меня доносился хруст ломающихся деревянных реек, поддерживающих брезент. И я услышал треск рвущегося брезента.

Все это длилось меньше трех секунд, но эти три секунды я запомню на всю жизнь.

У меня создалось впечатление, что от «кадиллака» над поверхностью шоссе остались только крыша и пара дюймов поляризованных стекол. Затем послышался громкий тупой удар – звук бьющегося стекла и сминаемого металла. В воздух поднялось облако пыли, которое порывом ветра унесло вдаль.

Мне хотелось скорее пойти к этому месту, но сначала нужно было привести в порядок знаки, указывающие на объезд. Мне не хотелось, чтобы нас прерывали.

Я вышел из фургона, достал снятое колесо, поставил его на прежнее место и вручную затянул все шесть гаек. Я затяну их туже потом; пока мне нужно было всего лишь подъехать к тому месту, где начинается объезд.

Трясущимися руками я выдернул домкрат и рысцой подбежал к задним дверям фургона. Остановился и прислушался, наклонив голову. Я слышал вой ветра.

А из длинной продолговатой ямы на дороге доносились крики.., или, может быть, стоны.

Я быстро вывел фургон на дорогу. Снова вылез, открыл задние дверцы и достал яркие дорожные конусы. И постоянно прислушивался, не приближается ли какая еще машина, но ветер был слишком силен. К тому моменту, когда я услышу приближающийся автомобиль, он будет уже рядом.

Я соскользнул в кювет, проехал вниз на заднице и остановился на самом дне. Здесь я сдернул кусок брезента с большого знака «Объезд», с трудом выволок его на дорогу и установил на место. Потом подошел к фургону и захлопнул дверцы. Устанавливать на место стрелку и подключать ее к аккумулятору у меня не было ни малейшего желания.

Далее я переехал на противоположную сторону возвышенности, остановился вне пределов видимости объезда и как следует закрепил гайки на колесе. Отдельные крики теперь прекратились, зато неумолкающие вопли стали гораздо громче.

Я не спешил, затягивая гайки. Меня ничуть не беспокоило, что они могут выбраться из «кадиллака» и напасть на меня или просто убежать в пустыню, потому что выбраться из автомобиля они не могли. Ловушка сработала идеально. «Кадиллак» стоял сейчас на колесах в дальней части траншеи, причем дверцы с каждой стороны упирались в стены вырытой могилы. Трое мужчин, не сходящихся внутри, не могли открыть их даже для того, чтобы высунуть ногу. Не могли они опустить и стекла в окнах, потому что стекла опускались с помощью электрических стеклоподъемников, а аккумуляторная батарея превратилась в кучу металла и пластика, смоченную кислотой, где-то рядом с расплющенным двигателем.

Водитель и телохранитель, сидящий с ним рядом, на переднем сиденье, тоже, по-видимому, оказались раздавлены силой удара, но это меня не касалось. Я знал, что кто-то все еще жив в машине, равно как мне было известно, что Долан всегда ездил на заднем сиденье и аккуратно пристегивал ремень, как и полагается добропорядочному гражданину.

Надежно затянув гайки на колесе, я направил фургон к широкой мелкой части траншеи и вышел из кабины.

Деревянные планки большей частью сломались, остальные торчали из асфальта. Брезентовая «дорога» комом лежала на дне траншеи – смятая, разорванная и спутанная, похожая на сброшенную змеиную кожу.

Я подошел к глубокому концу траншеи и увидел «кадиллак» Додана.

Капот его был полностью смят. Он превратился в гармошку и вдавился в салон. Беспорядочная куча металла, резины, шлангов – все это было покрыто песком и глиной, осыпавшимися сверху в момент удара. Слышался шипящий звук, стекала и капала какая-то жидкость. В воздухе ощущался ледяной алкогольный запах антифриза.

Меня беспокоило ветровое стекло. Нельзя было исключить вероятность того, что оно разобьется и Долан получит возможность выбраться из машины. Впрочем, шанс был невелик. Я уже говорил, что автомобили Делана строились в соответствии с требованиями диктаторов и военных деспотов, поэтому ветровое стекло не должно было разбиться, и оно не разбилось.

Заднее стекло «кадиллака» было еще прочнее, поскольку его площадь меньше. Долан не мог разбить его – по крайней мере не за то время, которое я намеревался ему дать, -и он не решится стрелять в стекло. Стрельба в пуленепробиваемое стекло является вариантом русской рулетки. Пуля оставляет на стекле всего лишь маленькую белую царапину и отлетает рикошетом внутрь машины.

Я не сомневался, что он сумел бы выбраться из «кадиллака», окажись в его распоряжении достаточно времени, но я находился рядом и не собирался предоставить ему эту возможность.

Я поддал кучу грунта ногой, и на крышу автомобиля посыпался песчаный дождь. Реакция была немедленной.

– Нам нужна помощь, пожалуйста. Мы застряли. Голос Додана. Он не пострадал, и голос звучал как-то до жути спокойно. Но я чувствовал, что под внешним спокойствием скрывается страх и только силой воли он держит себя под контролем. Мне едва не стало жаль его: сидит на заднем сиденье сдвинувшегося вперед салона, один из его людей пострадал и стонет, а другой либо мертв, либо без сознания.

Меня на мгновение охватило какое-то странное чувство сопереживания. Нажимает на кнопки дверей – ничего. Пытается опустить стекла – тщетно.

Затем я остановил себя – ведь он попал сюда по собственной вине, не так ли? Да. Он купил билет и заплатил за него сполна.

– Кто там?

– Это я, но я не намерен оказывать вам помощь, которой вы ждете.

Я снова поддал ногой кучу земли, и на крышу серебристо-серого «кадиллака» опять посыпался дождь песка и гравия.

– Мои ноги! Джим, мои ноги!

Голос Делана внезапно стал осторожным. Человек, что стоял снаружи, возле траншеи, знал его имя. Это создало исключительно опасную ситуацию. – Джимми, я вижу кости, они торчат из моих ног! – Заткнись, – холодно бросил Долан. Голоса, доносящиеся из-под земли, звучали как-то жутко. Пожалуй, я мог бы спуститься на крышу «кадиллака», сойти на багажник и попытаться заглянуть внутрь через заднее окно. Нет, вряд ли мне удастся рассмотреть что-то, даже если я прижму лицо к стеклу. Как я уже говорил, стекла были поляризованными.

К тому же мне не хотелось видеть его. Я знал, как он выглядит. Зачем мне на него смотреть? Выяснить, одет ли он в сшитые на заказ джинсы и носит ли свой «Ролекс»?

– Кто ты, приятель? – спросил он.

– Я – никто, – ответил я. – Никто с вескими основаниями закопать тебя в могилу, где ты сейчас и находишься.

И тут со странной, сверхъестественной проницательностью Долан спросил:

– Тебя зовут Робинсон?

Мне показалось, что кто-то со страшной силой ударил меня в живот. Он догадался неимоверно быстро, выловив из тысяч полузабытых фактов и лиц именно те, что требовались. Разве я не считал его хищником со всеми инстинктами животного? Но я не знал даже половины того, на что он способен, и это к лучшему, потому что в противном случае я не решился бы совершить то, что сделал.

– Мое имя не имеет значения. Но ты ведь догадываешься, что сейчас произойдет с тобой, верно?

Внутри «кадиллака» снова послышались ужасные булькающие вопли.

– Вытащи меня отсюда, Джимми! Вытащи! Ради Бога! У меня сломаны ноги!

– Заткнись, – повторил Долан и произнес, обращаясь теперь ко мне: – Я не слышу тебя, он так громко кричит.

Я встал на четвереньки и наклонился над крышей автомобиля.

– Я сказал, ты догадываешься, что сейчас…

Внезапно в моем воображении промелькнул образ волка, одетого в костюм бабушки и говорящего Красной Шапочке: «Это чтобы лучше видеть тебя, милая.., подойди немного поближе…» Я откинулся назад как раз вовремя. Револьвер выстрелил четыре раза. Звуки выстрелов были громкими даже снаружи, где я находился. А внутри машины они наверняка звучали оглушительно. Четыре черных глаза открылись на крыше «кадиллака» Додана, и я почувствовал, как что-то пронеслось в дюйме от моего лба.

– Ну что, я прикончил тебя, ублюдок? – спросил Долан.

– Нет.

Вопли перешли в стоны. Раненый сидел на переднем сиденье. Я видел его руки, бледные, как у утопленника, слабыми движениями царапающие ветровое стекло, и скорчившееся рядом неподвижное тело водителя. Джимми должен спасти его, он истекает кровью, ему больно, боль такая ужасная, он не может выдержать ее, пусть всемилостивый Господь простит ему все грехи, но даже это…

Послышались еще два громких выстрела, и стоны прекратились. Руки отвалились от ветрового стекла.

– Ну вот, – произнес Долан голосом, который был почти задумчивым. – Больше у него ничего не болит, и мы можем спокойно разговаривать.

Я промолчал. Внезапно у меня закружилась голова, и я почувствовал себя в каком-то другом мире. Он только что убил человека. Убил. Ко мне вернулось ощущение, что я недооценил его. Несмотря на все предпринятые мной меры предосторожности, мне повезло, что я остался жив.

– Я хочу сделать тебе предложение, – сказал Долан.

Я молчал…

– Эй, приятель?

…

И продолжал молчать.

– Эй, ты! – Его голос начал дрожать. – Если ты все еще там, говори со мной! Неужели это так трудно?

– Я здесь, – ответил я. – Мне только что пришла в голову мысль, что ты выстрелил шесть раз. Я думал, что ты сбережешь одну пулю для себя – скоро она понадобится тебе. Впрочем, в магазине может быть восемь патронов или у тебя есть запасная обойма. Теперь замолчал он. Затем послышалось: – Что ты хочешь со мной сделать? – Думаю, ты уже догадался, – сказал я. – Я потратил тридцать шесть часов на то, чтобы вырыть самую длинную в мире могилу, и теперь я собираюсь похоронить тебя в этом проклятом «кадиллаке».

Он все еще держал под контролем страх, казалось, вот-вот зазвучащий в его голосе. Мне хотелось, чтобы контроль был снят.

– Так ты хочешь выслушать сначала мое предложение?

– Выслушаю. Через несколько секунд. Сейчас мне нужно кое-что принести. Я вернулся к фургону и захватил лопату.

***

Когда я подошел к траншее, он повторял: «Робинсон? Робинсон?» – словно человек, говорящий в молчащий телефон.

– Я здесь, – сказал я. – Давай говори. Я выслушаю тебя. А когда кончишь, у меня может возникнуть встречное предложение.

Когда он заговорил, голос его стал более оживленным. Если я упомянул о встречном предложении, значит, речь идет о компромиссе. А если я заговорил о компромиссе, то он, считай, уже наполовину выбрался из могилы.

– Я предлагаю тебе миллион долларов за то, чтобы ты вытащил меня отсюда. Но не менее важно…

Я швырнул на крышу багажника полную лопату песка с гравием. Камни застучали по заднему окну. Песок посыпался в щель на крышке багажника.

– Что ты делаешь? – В его голосе звучала тревога.

– Лень – мать всех пороков, – заметил я. – Вот и решил заниматься делом, пока слушаю.

Я захватил еще лопату песка и высыпал его на багажник. Теперь Долан говорил быстрее, и голос звучал более настойчиво:

– Миллион долларов и моя личная гарантия, что никто тебя и пальцем не тронет… Ни я, ни мои люди – никто.

Руки у меня перестали болеть. Просто поразительно, хотя я непрерывно работал лопатой. Прошло не больше пяти минут, и задняя часть «кадиллака» была засыпана вровень с дорогой. Засыпать яму, даже работая вручную, куда легче, чем рыть ее.

Я сделал передышку и оперся на лопату. – Продолжай, чего замолчал?

– Слушай, это безумие, – сказал он, и теперь я услышал в его голосе панические нотки. – Я хочу сказать, ты сошел с ума.

– В этом ты совершенно прав, – согласился я и принялся ритмично работать лопатой.

Он продержался дольше, чем мог, по моему мнению, продержаться любой другой, – уговаривал, умолял, просил, взывал к разуму. И все-таки его речь становилась все более беспорядочной и бессвязной, по мере того как новые порции грунта сыпались на крышу «кадиллака». Один раз открылась задняя дверца и уперлась в земляную стену траншеи. Я увидел, как показалась волосатая кисть с большим перстнем-рубином на безымянном пальце. И тут же высыпал туда четыре полные лопаты грунта. Послышались ругательства, и дверца захлопнулась. Вскоре после этого он сломался окончательно. Думаю, его доконали звуки непрерывно сыпавшегося на крышу автомобиля грунта. Да, конечно. Шум сыплющейся земли отдавался внутри «кадиллака» очень громко. Песок и гравий падали на крышу машины и сыпались вдоль бортов. Долан понял наконец, что он сидит в восьмицилиндровом, обитом бархатом гробу с электронным зажиганием.

– Вытащи меня отсюда! – завопил он. – Прошу тебя! Я сойду с ума! Вытащи меня!

– Ты готов выслушать встречное предложение? – спросил я.

– Да! Да! Боже мой! Конечно, готов!

– Тогда кричи. Это и есть мое встречное предложение. Мне нужно, чтобы ты кричал. Если будешь кричать достаточно громко, я тебя выпущу.

Долан пронзительно завопил.

– Очень хорошо! – отозвался я без тени иронии. – Но все-таки недостаточно.

Я снова принялся копать, бросая лопату за лопатой на крышу «кадиллака». Рассыпающиеся комки глины скатывались по ветровому стеклу, заполняя щель, отведенную для дворников.

Он закричал снова, еще громче, и мне пришла в голову мысль: а может ли человек кричать так громко, что у него лопнет собственная гортань?

– Совсем неплохо! – заметил я, удваивая свои усилия. Несмотря на разрывающуюся от боли спину, я улыбался. – Ты добьешься своего, Долан, определенно добьешься.

– Пять миллионов. – Это были его последние слова, которые можно было разобрать.

– Думаю, мало, – ответил я, опершись на ручку лопаты и вытирая пот с лица тыльной стороной грязной ладони. Теперь крыша автомобиля была почти засыпана грунтом. Казалось, большая коричневая рука стискивает «кадиллак» Делана. – Вот если ты завопишь так, чтобы перекрыть взрыв восьми динамитных шашек, заложенных в «шевроле» 1968 года выпуска, тогда я выпущу тебя. Можешь на это рассчитывать.

И он закричал, а я продолжал сыпать грунт на «кадиллак». Некоторое время он действительно кричал очень громко, хотя, по моему мнению, ни разу не превзошел уровень шума при взрыве двух динамитных шашек, прикрепленных к системе зажигания «шевроле» 1968 года выпуска. Или самое большее – трех. К тому времени, когда вся крыша «кадиллака» была покрыта грунтом и я остановился, чтобы взглянуть на кучу песка и гравия в длинной яме, из машины доносились только отрывистые бессвязные хрипы.

Я посмотрел на часы. Чуть больше часа дня. Мои руки снова кровоточили, и ручка лопаты была скользкой. Облако песчаной пыли ударило мне в лицо, и я попятился назад. От сильного ветра в пустыне возникает очень неприятный звук – непрерывный равномерный гул, который шумит и шумит, не прекращаясь. Он напоминает голос безумного призрака. Я склонился над траншеей.

– Долан?!

Молчание.

– Кричи, Долан!

Сначала никакого ответа – затем хриплый лай. Все в порядке.

***

Я вернулся к (фургону, завел его и проехал полторы мили к тому месту, где стояли дорожные машины. По пути я настроил приемник на местную станцию Лас-Вегаса – больше никаких станций этот приемник не брал. Барри Манилоу сообщил мне, что написал песни, которые будет петь весь мир. Я встретил это заявление с долей скептицизма, а затем последовал прогноз погоды. Ожидался сильный ветер: на дорогах между Лас-Вегасом и границей Калифорнии находящихся в пути предупреждали об угрожающей опасности. Возможно резкое ухудшение видимости из-за облаков песка, добавил диск-жокей, но больше всего следует опасаться резкой смены ветров. Я знал, что он имеет в виду, потому что чувствовал, как порывы ветра раскачивают фургон.

Я остановился у своего экскаватора «кейс-джордан» – я уже относился к нему как к своему. Забрался в кабину, напевая песню Барри Манилоу, и коснулся синим проводом желтого. Экскаватор сразу завелся. На этот раз я не забыл поставить рычаг переключения скоростей в нейтральное положение. «Неплохо, белый парень, – услышал я в своем воображении голос Тинка. – Ты многому научился». Это верно. Я научился действительно многому. В течение минуты я сидел в кабине, следя за тем, как песчаная пелена скользит по поверхности пустыни, прислушиваясь к реву двигателя и думая о том, что предпримет Долан. У него остался в конце концов его единственный шанс. Он может попытаться выбить заднее стекло или перелезть через передние кресла и рискнуть выбить ветровое. И на то, и на другое стекло я насыпал достаточно песка и гравия, но это все-таки было возможно. Все зависело от того, насколько он обезумел к этому моменту, а поскольку я ничего не знал на сей счет, то и раздумывать было бессмысленно. Следовало заниматься другими делами.

Я включил скорость и двинул экскаватор обратно по шоссе к траншее. Остановившись рядом с ней, с беспокойством выскочил из кабины и посмотрел вниз, едва ли не рассчитывая увидеть нору человеческих размеров от переднего или заднего стекла «кадиллака», если Долан сумел разбить стекло и выползти наружу. Но грунт, набросанный лопатой, был нетронут.

– Долан, – произнес я, как мне показалось, достаточно добродушно.

Ответа не последовало.

– Долан!

Тишина.

Он застрелился, подумал я и почувствовал горькое разочарование. Убил себя, застрелился или умер от страха. – Долан?

Из-под кучи песка донесся смех: звонкий, нескончаемый, совершенно искренний смех. Я почувствовал, как у меня по спине побежали мурашки. Это был смех человека, разум которого пошатнулся.

Он смеялся и смеялся хриплым голосом. Затем издал пронзительный вопль и снова засмеялся. Наконец он стал смеяться и вопить одновременно.

Некоторое время я смеялся вместе с ним, или вопил, или что там еще, а ветер смеялся и кричал вместе с нами. После этого я вернулся к «кейс-джордану», опустил ковш и начал закапывать траншею по-настоящему.

***

Спустя несколько минут исчезли даже очертания «кадиллака». Это была лишь траншея, наполненная грунтом.

Мне казалось, что я что-то слышу, но, поскольку ветер завывал, а мотор ревел, трудно было утверждать это наверняка. Я вышел из кабины и встал на колени, затем лег ничком, свесив голову в небольшое углубление, оставшееся от траншеи.

Далеко внизу, под толстым слоем грунта, Долан все еще хохотал. До меня доносились звуки его безумного смеха. Похоже, он что-то еще.

И говорил, но я не мог ничего разобрать. Я улыбнулся и кивнул.

– Кричи, – прошептал я. – Кричи, если хочешь. – Но едва слышные звуки смеха продолжали пробиваться сквозь грунт подобно ядовитому газу.

Внезапно меня охватил мрачный ужас – Долан стоит позади! Да, каким-то образом Долан сумел оказаться позади меня! И я еще не успею обернуться, как он столкнет меня в эту яму и…

Я вскочил и повернулся, стиснув искалеченные руки в какие-то подобия кулаков.

В лицо мне снова ударило песчаное облако, уносимое ветром.

Больше здесь никого не было.

Я вытер лицо грязным платком, влез в кабину экскаватора и продолжил работу.

Траншея была наполнена грунтом задолго до заката. Несмотря на то, что часть песка унес ветер, остался даже лишний грунт. И немудрено, «кадиллак» занимал достаточно большой объем в песчаной могиле. Он исчез в ней быстро.., так быстро.

Мысли, роившиеся у меня в голове, были бессвязными, запутанными и полубредовыми. Я повел экскаватор обратно по шоссе, прямо через то место, где закопал Додана.

Потом поставил его на обычное место, снял рубашку и протер ею все металлические части в кабине, пытаясь стереть отпечатки пальцев. Не знаю, зачем я делал это, не знаю лаже до сегодняшнего дня, потому что я оставил отпечатки пальцев в сотне других мест. Затем в хмуром коричнево-сером мраке штормового заката я вернулся к фургону.

Там я открыл одну из задних дверей и увидел скорчившуюся на полу фигуру Делана. Отшатнувшись назад, я с криком закрыл лицо руками. Казалось, сердце взорвется у меня в груди.

Ничто – никто – не вышел из фургона. Дверь раскачивалась и билась на ветру подобно последней ставне дома, населенного привидениями. Наконец с бешено стучащим сердцем я заполз внутрь и осмотрелся. Внутри не было ничего, кроме вещей, которые я погрузил сюда раньше – стрелка-указатель с разбитыми лампочками, инструментальный ящик, домкрат…

– Возьми себя в руки, – сказал я себе тихо. – Возьми себя в руки.

Я ждал, что Элизабет скажет мне:

Ты молодец, милый. Теперь все в порядке… – или что-то вроде этого.., но вокруг раздавалось только завывание ветра.

Я сел в кабину фургона, включил двигатель и проехал половину расстояния до могилы. Ехать дальше я не мог. Я понимал, что это безумие, но меня все сильнее охватывала уверенность, что Делан прячется внутри (фургона. Я то и дело смотрел в зеркало заднего обзора, пытаясь разглядеть его тень.

Ветер дул теперь сильнее и раскачивал (фургон. Из пустыни неслись облака пыли и проплывали перед фарами подобно дыму.

Наконец я съехал на обочину, вышел из фургона и запер все двери. Я знал, что спать снаружи – безумие, но не мог заставить себя лечь внутри фургона. Не мог. Потому со своим спальным мешком забрался под машину. Через пять секунд после того, как я застегнул мешок, меня сморил сон.

***

Когда я проснулся от кошмара, не помню. Руками я держался за горло, чувствуя, что меня хоронят заживо. В носу, в ушах, в горле был песок, душивший меня.

Я закричал и попытался встать, приняв поначалу спальный мешок, не позволявший мне двинуться, за грунт, засыпавший меня. Ударившись головой о ржавое шасси, я увидел, как вниз посыпались чешуйки ржавчины.

Я выкатился из-под фургона. Брезжил грязно-серый рассвет. Едва мое тело покинуло спальный мешок, как его унесло вдаль, словно перекати-поле. Я удивленно вскрикнул и бросился следом, но тут же понял, что это будет роковой ошибкой. Видимость не превышала двадцати ярдов, а то и меньше. Местами дорога полностью исчезала под песчаными заносами. Я оглянулся на фургон и едва различил его, словно бледную копию или выцветшую фотографию старого города-призрака, сделанную сепией.

Наклонившись навстречу ветру, я вернулся к фургону, нашел ключи и залез внутрь. Я все еще отплевывался от песка и содрогался от кашля. Включив мотор, я медленно поехал обратно. Я не стал включать радио и слушать прогноз погоды: погода была именно такой, о которой говорил вчера диск-жокей. Худший песчаный шторм в истории Невады. Все дороги закрыты, движение остановлено. Оставайтесь дома, если у вас нет критической необходимости покинуть его, но и тогда все равно оставайтесь дома.

Славный праздник Дня независимости – Четвертое июля.

Не выходи из фургона. Нужно быть сумасшедшим, чтобы работать в такую погоду. Несущийся песок ослепит тебя.

Но у меня не было другого выхода. Передо мной открылась блестящая возможность навсегда спрятать следы происшедшего. Никогда даже в самых диких мечтах я не представлял себе этого, но такая возможность выдалась, и ею нужно воспользоваться.

Я привез в фургоне три или четыре лишних одеяла. От одного оторвал длинную широкую полосу и обвязал ее вокруг головы. Затем, похожий на какого-то безумного бедуина, я вышел из фургона.

***

Все утро я перетаскивал куски асфальта из кювета и укладывал их на поверхность траншеи, стараясь быть таким же аккуратным, как каменщик, кладущий кирпичную стену.., или закладывающий нишу. Сама переноска кусков асфальта не представляла трудности, хотя большинство их приходилось вытаскивать из-под грунта, подобно тому как это делают археологи, ищущие остатки древней человеческой культуры. Каждые двадцать минут я вынужден был возвращаться к фургону, чтобы скрыться от обжигающего песка и дать отдых глазам.

Работая, я продвигался на запад, начав от мелкой части траншеи. В четверть первого – я принялся за работу в шесть – достиг последних семнадцати футов. К этому времени ветер начал стихать и на небе появились первые голубые просветы.

Я поднимал кусок за куском асфальт и укладывал его, поднимал и укладывал. И вот я оказался над тем местом, где, по моим расчетам, находился Долан. Жив ли он еще? Сколько кубических футов воздуха содержится в «кадиллаке»? Через какой срок в этом воздухе невозможно будет дышать, принимая во внимание, что два спутника Делана уже давно мертвы?

Я встал на колени на голую землю. Ветер стер отпечатки гусениц «кейс-джордана», но я все-таки мог разглядеть что-то: внизу под этими неясными отпечатками находился человек с золотым «Ролексом» на запястье.

– Долан, – произнес я добродушным голосом, – я передумал и решил выпустить тебя.

Ничего. Полное молчание. На этот раз он был мертв, без сомнения.

Я спустился в кювет, взял кусок асфальта, положил его на грунт и, когда начал вставать, уловил едва слышимый кудахтающий смех, просачивающийся сквозь землю.

Я снова опустился на четвереньки и наклонил голову вперед – если бы у меня были волосы, сейчас они свисали бы на лицо. Оставался в таком положении некоторое время, прислушиваясь к его смеху. Звук был еле слышный и монотонный.

Когда он прекратился, я принес еще один кусок асфальта. По нему пробегала извилистая желтая линия. Я наклонился, чтобы уложить его.

– Ради Бога! – донесся вопль Делана. – Ради Бога, Робинсон!

– Да, – улыбнулся я. – Ради Бога.

Я положил кусок асфальта аккуратно рядом с соседним и, как ни прислушивался некоторое время, больше ничего не услышал.

***

Я вернулся к себе домой в Лас-Вегас в одиннадцать вечера. Проспал шестнадцать часов, встал, прошел в кухню за кофе и там рухнул на пол, извиваясь в чудовищной судороге. Одной рукой я гладил поясницу, и другую сунул в рот, чтобы заглушить крики боли.

Через какое-то время я дополз до ванной, попытался встать, но это вызывало лишь новую судорогу. Опираясь на умывальник, я сумел достать с полки еще один флакончик эмпирина.

Проглотил три таблетки и включил воду в ванне. Пока ванна наполнялась, я лежал на полу. Затем мне удалось выбраться из пижамы и залезть в ванну. Я провел там пять часов, главным образом в дремоте. Когда я выбрался из ванны, оказалось, что могу ходить. Немного.

Я отправился к хиропрактику. Он осмотрел меня и сообщил, что у меня сдвинуты три диска и имеется серьезное повреждение в нижней части спины. Он поинтересовался, не принимал ли я участие в конкурсе цирковых силачей. Я ответил, что упал, когда копал землю у себя в саду. Он послал меня на операцию в Канзас-Сити. Я поехал. Мне сделали операцию.

Когда анестезиолог закрыл мне лицо резиновой маской, я услышал смех Додана из шипящей темноты внутри и понял, что умру.

***

Больничная палата была облицована нежно-зеленой плиткой.

– Я все еще жив? – прохрипел я. Медсестра засмеялась.

– Да, конечно. – Ее рука коснулась моей лысины, которая заканчивалась у затылка. – Ну и загар у вас! Господи! Вам больно или вы все еще не пришли в себя после наркоза?

– Все еще не пришел в себя, – ответил я. – Я говорил во время операции?

– Да.

Все внутри у меня похолодело.

– Что я говорил? – «Здесь так темно, – говорили вы. – Выпустите меня отсюда». – И она рассмеялась.

– Вот как, – сказал я.

***

Долана так никогда и не нашли.

Все произошло из-за бури, этой неожиданно налетевшей песчаной бури. Я уверен, что знаю, как все это случилось, хотя по определенным причинам – они вам известны – не занимался проверкой.

Помните, мы говорили о ремонте дорожного покрытия? Так вот, в этот момент на шоссе 71 клалось новое дорожное покрытие. Песчаная буря почти занесла ту его часть, где начиналась объездная дорога. Когда дорожники вернулись на работу, они не стали разом убирать все песчаные дюны, а очищали шоссе лишь по мере продвижения. Да и зачем делать по-другому? Шоссе все равно было закрыто для автомобильного транспорта. Поэтому они одновременно убирали песок и снимали старое покрытие. Если какой-нибудь бульдозерист и заметил, что часть асфальта – футов в сорок длиной – разбивается под ножом его бульдозера на почти точные прямоугольники, то никому об этом не сообщил. А может быть, перебрал наркотиков. Или думал о том, как отравится гулять со своей девушкой этим вечером.

Затем прибыли самосвалы с гравием. За ними – грейдеры и дорожные катки. Следом приехали огромные автоцистерны с горячей смолой, которые разбрызгивали ее специальными приспособлениями, прикрепленными сзади. А когда свежий асфальт затвердел, появились разметочные машины. Водители их, укрывшись под брезентовым зонтиком, часто оглядывались назад, чтобы убедиться, что желтая полоса идеально прямая, и не ведали, что проезжают над серебристо-серым «кадиллаком» с тремя трупами внутри. Не подозревали, что там, в темноте, находится золотой «Ролекс» и перстень с большим рубином, а «Ролекс», может быть, даже все еще отмеряет время.

Одна из этих тяжелых дорожных машин, несомненно, продавила бы место, находись там обычный «кадиллак»; что-то хрустнуло бы в глубине, и бригада землекопов принялась бы раскапывать подозрительное место, чтобы узнать, что – или кто – там находится. Но «кадиллак» Додана скорее походил на танк, чем на обычный автомобиль, и сама осторожность Додана до сих пор не позволила никому выяснить, где он находится.

Рано или поздно, разумеется, «кадиллак» не выдержит скорее всего под весом большегрузного прицепа. Машина, следующая за ним, попадет во впадину в асфальтовом покрытии, водитель сообщит об этом в Дорожное управление, и в том месте проведут очередной ремонт дорожного полотна. Но если при этом там не окажется опытных дорожников, думаю, придут к выводу, что повреждение вызвала «болотная впадина» – так обычно называют подобные места – или низкая температура, а может быть, просто сотрясение почвы. Поврежденное место отремонтируют, и жизнь будет продолжаться.

***

Долана так и не нашли. У кого-то это вызвало слезы печали. Журналист в местной газете «Лас-Вегас сан» высказал предположение, что он играет в домино или в бильярд с покойным Джимми Хоффой, известным профсоюзным деятелем, убитым из-за связей с преступным миром. Может быть, журналист не так далек от истины.

***

У меня все хорошо.

Со спиной все в порядке. Мне категорически запретили поднимать любой груз весом больше тридцати фунтов, но в этом году у меня отличный класс мальчишек и девчонок, и если мне нужна помощь, они готовы ее оказать.

Я уже несколько раз ездил по этому отрезку шоссе в своем новом автомобиле «акура». Один раз я остановился, вышел из машины (предварительно убедившись, что шоссе в обе стороны пустынно) и помочился на том месте, где, я уверен, находится «кадиллак». Однако мне не удалось выпустить полноценную струю, хотя я чувствовал, что пузырь прямо-таки переполнен. Когда я поехал дальше, то и дело оглядывался в зеркало: у меня возникло странное ощущение, что он поднимается с заднего сиденья, коричневая кожа туго, как у мумии, обтягивает кости лица, волосы полны песка, сверкают только глаза его и «Ролекс».

Больше я никогда не ездил по шоссе 71. Теперь всякий раз, когда мне нужно ехать на запад, я предпочитаю магистральное шоссе.

А как Элизабет? Она замолчала подобно Долану. Я почувствовал от этого облегчение.

Конец всей этой мерзости

Я хочу рассказать вам о конце войны, о вырождении человечества и смерти Мессии – написать поистине эпическое повествование, заслуживающее тысяч страниц текста и целой полки томов. Однако вам (если останется кто-то, способный прочитать это) придется довольствоваться сублимированной версией повествования. Инъекция, сделанная прямо в вену, действует очень быстро. Думаю, в моем распоряжении где-то от сорока пяти минут до двух часов, в зависимости от группы крови. Припоминаю, что моя группа крови – А, это даст мне немного больше времени, но пропади я пропадом, если помню это точно. Если моя кровь принадлежит к группе О, то, мой гипотетический друг, перед вами окажется множество пустых страниц.

Как бы то ни было, думаю, что нужно исходить из худшего и работать как можно быстрее.

Я пользуюсь электрической пишущей машинкой. Разумеется, текстовый редактор Бобби позволяет работать куда быстрей, но нельзя положиться на напряжение вырабатываемого генератором тока, даже если в твоем распоряжении стабилизатор. У меня единственный шанс; я не могу рисковать – принявшись за работу, потом обнаружить, что мое повествование отправилось на компьютерные небеса к компьютерным ангелам из-за падения напряжения в сети или такого его скачка, с каким стабилизатор просто не справляется.

Меня зовут Хауард Форной. По профессии я писатель.

Мой брат, Роберт Форной, был Мессией. Я убил его четыре часа назад, введя ему дозу открытой им субстанции. Он назвал это вещество «калмэйтив» – «успокаивающее».

Правильнее было бы назвать его «весьма серьезной ошибкой», но что сделано, то сделано, и этого уже не переделаешь, как любят говорить ирландцы. Как они говорили на протяжении столетий, и это еще раз доказывает, какие они мудаки.

Черт побери, у меня нет времени, чтобы отвлекаться.

После того как Бобби умер, я накрыл его покрывалом и три часа просидел в коттедже у единственного окна гостиной, глядя на лес. Когда-то отсюда можно было увидеть оранжевое сияние ослепительных дуговых ламп Норт-Конуэя, но это в прошлом. Теперь видны только Белые горы, похожие на темные треугольники, вырезанные ребенком из картона, и бессмысленное множество звезд.

Я включил радиоприемник, пробежался по четырем диапазонам, нашел какого-то сумасшедшего, все еще ведущего передачу, и выключил. Мое сознание настойчиво стремилось к бесконечным милям темных сосен, к этой темной пустоте. Наконец я понял, что пора кончать, и впрыснул себе солидную дозу. Так-то куда лучше. Я всегда работаю лучше, когда неминуемо близится срок сдачи рукописи.

А теперь этот срок появился, могу поклясться Господом.

Наши родители получили то, что добивались: умных детей. Папа специализировался в истории и занял должность профессора колледжа Хофстра, когда ему было всего тридцать. Десять лет спустя он стал одним из шести заместителей директора Национального архива в Вашингтоне, округ Колумбия, и первым претендентом на должность директора. Кроме того, он был очень хорошим парнем – собрал полную коллекцию пластинок Чака Берри и отлично исполнял блюзы на гитаре. Мой отец занимался подшивкой документов днем, а веселился ночью.

Мама с отличием – magna cum laude – закончила университет Дрю и получила ключ общества «Фи-бета-каппа», который иногда носила прикрепленным к своей мягкой шляпе. Она стала видным бухгалтером в округе Колумбия. Встретила нашего отца, вышла за него замуж и временно прекратила занятия бухгалтерской практикой, когда забеременела вашим покорным слугой. Я появился на свет в 1980 году. К 1984-му она помогала разобраться с налогами нескольким коллегам отца и называла это занятие своим «маленьким хобби». К 1987 году, когда родился Бобби, мама занималась налоговыми проблемами, составляла портфели инвестиций и планировала вложения в недвижимость для целого ряда могущественных людей. Я мог бы назвать их имена, но какое это теперь имеет значение? Они либо умерли, либо превратились в выживших из ума идиотов. Мне кажется, что она зарабатывала «маленьким хобби больше, чем папа на своей работе, но это было не важно -они были счастливы друг с другом. Я бывал свидетелем их ссор, но эти ссоры никогда не были серьезными. Когда я повзрослел, единственная разница между моей мамой и мамами моих приятелей, которую я замечал, заключалась в следующем. Чужие мамы, когда по телику шли мыльные оперы, читали, или гладили, или шили, или говорили по телефону, тогда как моя мама работала с компьютером и записывала цифры на больших зеленых листах бумаги.

Я не разочаровал своих спонсоров – на протяжении всего периода обучения в общественной средней школе мои оценки не опускались ниже А и В (насколько мне известно, мысль о том, чтобы отдать нас – меня или брата – в частную школу, даже не обсуждалась). Кроме того, я рано научился писать, причем без малейших усилий. – Свой первый рассказ я продал в один из журналов, когда мне было двадцать лет. В нем говорилось о том, как федеральная армия зимовала в долине Фордж. Этот рассказ приобрел у меня журнал одной из авиалиний за четыреста пятьдесят долларов. Мой папа, которого я так любил, спросил, не продам ли я ему этот чек, выписал мне свой собственный, а чек от журнала авиалинии повесил в рамке над своим столом. Он был настоящим романтическим героем. Если хотите, настоящим романтическим гением, обожающим играть блюзы. Поверьте мне, далеко не у всех ребятишек такое счастливое детство. Нечего скрывать, и он, и моя мать умерли в конце прошлого года в буйном бреду, мочась в штаны подобно почти всем в этом огромном круглом мире, где мы жили. Но я продолжал любить их.

Я был ребенком, – на которого они имели все основания рассчитывать, – послушный мальчик, умный и сообразительный, с немалым талантом, который созрел в атмосфере любви и доверия, преданный мальчик, любивший и уважавший своих мать и отца.

А вот Бобби был не таким. Никто, даже наши родственники, не ожидали, что у меня появится брат вроде Бобби. Никак не ожидали.

***

Я научился ходить на горшок на целых два года раньше Бобби, и это единственное, в чем я опередил его. Но я никогда не испытывал к нему ревности или зависти; это все равно как если бы относительно неплохой подающий в Бейсбольной лиге начал бы завидовать таким асам, как Нолап Райан или Роджер Клеменз. Стоит достичь определенного уровня, и сравнения, вызывающие чувство зависти, просто перестают существовать. Я испытал это на себе и могу сказать вам: наступает момент, когда вам остается только стоять и прикрывать глаза от ярких вспышек.

Бобби начал читать в два года и в три – писать короткие сочинения («Наша собака», «Поездка в Бостон с мамой»). Он писал печатными корявыми буквами шестилетнего ребенка, и это само по себе казалось странным. Стоило не обращать внимание на то, с чем не справлялись его двигательные мускулы, и у вас создавалось впечатление, что вы читаете сочинение талантливого, хотя крайне наивного пятиклассника. С поразительной быстротой он перешел от простых предложений к сложносочиненным и затем сложноподчиненным, осваивая придаточные и определительные предложения с интуицией, которая казалась сверхъестественной. Иногда он путался в синтаксисе и ставил определения не туда, куда следует, но эти ошибки – которые преследуют большинство писателей всю жизнь – исчезли, когда ему исполнилось пять лет.

Его стали мучить головные боли. Мои родители боялись, что у него какое-то заболевание – опухоль головного мозга, например, – и отвели его к врачу. Доктор тщательно осмотрел мальчика, еще внимательнее выслушал и затем сказал родителям, что Бобби совершенно здоров, если не принимать во внимание стресс: он постоянно испытывал разочарование, потому что не мог писать так же хорошо, как работал его мозг. – У вас ребенок, пытающийся выбросить из своего организма умственный почечный камень, – пояснил врач. – Я могу прописать ему лекарство против головной боли, но лучшим лекарством для него будет пишущая машинка.

Тогда мама с папой купили ему электрическую пишущую машинку фирмы «Ай-би-эм». Еще через год ему подарили на Рождество персональный компьютер «Коммодор-64» с текстовым редактором «Уордстар», и головные боли прекратились. Прежде чем перейти к другим проблемам, добавлю, что на протяжении следующих трех лет Бобби считал компьютер подарком Санта-Клауса, который тот оставил ему под елкой. И теперь я припоминаю, что и в этом я его опередил: я перестал верить в Санта-Клауса гораздо раньше.

Мне хочется так много рассказать вам о нашем детстве, и я, пожалуй, кое-что расскажу, но придется поторопиться. Приближается срок завершения рукописи. Ах эти сроки. Однажды я прочитал очень забавный очерк под названием «Унесенные ветром вкратце» со смешным диалогом:

" – Война?

– засмеялась Скарлетт. – А, чепуха!

– Бум! Эшли ушел на войну! Атланта в огне! Ретт вошел и затем вышел!

– Чепуха, – произнесла Скарлетт сквозь слезы, – я подумаю обо всем завтра. Ведь завтра уже будет другой день».

Я задыхался от смеха, когда читал этот диалог. Теперь, столкнувшись с чем-то похожим, я не вижу в нем ничего смешного. Но сами представьте.

– Ребенок с коэффициентом умственного развития, уровень которого не поддается измерению никакими существующими методами? – улыбается Индиа Форной, глядя на своего преданного мужа Ричарда. – Чепуха! Мы создадим обстановку, в которой его интеллект – не говоря об интеллекте его старшего брата, который тоже не так уж глуп, – будет развиваться и дальше. И мы вырастим их как нормальных американских детей, которыми они являются!

Бум! Мальчики Форной стали взрослыми! Хауард, то есть я, поступил в Виргинский университет, с отличием закончил его и стал писателем! Отлично зарабатывает себе на жизнь! Поддерживает хорошие отношения с множеством женщин и спит с доброй половиной из них! Ему удалось избежать всех заболеваний – как половых, так и фармакологических! Купил себе стереосистему «Мицубиси»! Посылает письма домой по крайней мере раз в неделю! Написал два романа, которые были тут же опубликованы и отлично приняты публикой!

– Вот это да, – сказал Хауард, – мне нравится такая жизнь!

Так все и было на самом деле, пока не приехал Бобби (неожиданно, в обычной манере, свойственной безумным ученым) с двумя стеклянными ящиками. В одном было пчелиное гнездо, в другом – осиное. На Бобби была майка наизнанку, он сгорал от желания уничтожить зло на земле и был счастлив, как моллюск в период прилива.

Люди, похожие на моего брата Бобби, рождаются раз в два или три поколения, я так считаю, – это такие, как Леонардо да Винчи, Ньютон, Эйнштейн, ну, может быть, Эдисон. Создается впечатление, что у всех них одна общая черта: эти люди похожи на огромные компасы, стрелки которых бесцельно мечутся длительное время в поисках Северного полюса, а затем навсегда замирают, упершись в него. До того как это случится, такие люди могут заниматься самыми невероятными глупостями, и Бобби не исключение. Когда ему было восемь лет, а мне – пятнадцать, он пришел ко мне и сказал, что изобрел самолет. К этому моменту я знал Бобби слишком хорошо, чтобы просто сказать: «Чепуха» – и выгнать его из своей комнаты. Я пошел вместе с ним в гараж, где стояло это странное сооружение, укрепленное на детской коляске. Оно немного смахивало на истребитель, вот только крылья были скошены не назад, а вперед. Посреди коляски он прикрепил болтами седло, снятое с коня-качалки. Рядом торчал какой-то рычаг. У самолета отсутствовал мотор. Бобби сказал, что это планер. Он попросил меня столкнуть его вниз с вершины холма Карригана – у этого холма самый крутой склон во всем округе Колумбия. Там, посередине склона, вела вниз бетонная дорожка для пенсионеров. Бобби заявил, что она будет его взлетной полосой.

– Бобби, – сказал я, – у твоего чудовища крылья направлены не в ту сторону.

– Нет, – возразил он. – Именно так и должно быть. Я однажды смотрел фильм «Царство дикой природы» о ястребах. Они бросаются сверху на свою добычу и затем, при взлете, меняют.угол крыла, направляя крылья вперед. У них двойные суставы, понимаешь. При таком расположении крыльев увеличивается подъемная сила.

– Тогда почему ВВС не делают их такими? – спросил я, не имея ни малейшего представления о том, что военно-воздушные силы как США, так и России уже проектировали истребители с направленными вперед крыльями.

Бобби только пожал плечами. Он не знал почему, и это его ничуть не интересовало.

Мы пошли на холм Карригана, Бобби уселся в седло от коня-качалки и схватился одной рукой за рычаг. – Разгони меня как можно быстрее, – сказал он.

В его глазах плясали безумные чертики, которые были так хорошо мне знакомы. Господи, даже в колыбели его глаза иногда пылали таким ярким светом. Но я готов поклясться всеми святыми, что никогда не толкнул бы его вниз по бетонной дорожке с такой силой, если бы знал, что все произойдет именно так, как задумал Бобби.

Но я не знал этого и потому разогнал его изо всех сил. Он помчался вниз по склону холма, издавая дикие вопли, словно ковбой, только что вернувшийся с пастбища и скачущий в город, чтобы выпить несколько кружек холодного пива. Какая-то старая дама едва успела отскочить в сторону, Бобби промчался мимо старикашки, опирающегося на палку. На середине спуска он потянул за рычаг, и я, изумленный и перепуганный, увидел, как его хрупкое фанерное сооружение отделилось от тележки. Сначала он парил всего в нескольких дюймах от склона, и на мгновение мне показалось, что сейчас Бобби грохнется вниз. Затем его подхватил порыв ветра, и планер Бобби начал подниматься вверх, словно его тянули на невидимом канате. Тележка свернула с бетонной дорожки и застряла в кустах. Бобби парил уже на высоте десяти футов, затем двадцати, пятидесяти. Он летел над парком Гранта, все время набирая высоту, издавая ликующие крики.

Я побежал за ним, умоляя его спуститься. В моем воображении возникла картина: он падает с этого идиотского седла на дерево или разбивающегося об одну из статуй, в таком изобилии украшающих парк. Не то чтобы я мысленно представлял похороны своего младшего брата; уверяю вас, я чувствовал, что принимаю в них участие.

– Бобби! – кричал я. – Спускайся!

– И-и-и-и! – вопил Бобби. Его голос был едва слышен, но полон наслаждения.

Потрясенные гуляющие, шахматисты, те, что бросали друг другу летающие тарелочки, отдыхающие, погруженные в книги, влюбленные и совершающие пробежку, останавливались и задирали головы вверх.

– Бобби, на этом идиотском седле нет пристяжного ремня! – кричал я. Я употребил более сильное слово вместо «идиотское», насколько припоминаю сейчас.

– С-о-о-ом-м-м-н-о-о-й-в-с-е-в-п-о-о-р-я-я-д-к-е-е… – вопил он в ответ изо всех сил, и я с ужасом понял, что почти не слышу его.

Я бежал по дорожке не умолкая. Не помню ничего из того, что кричал, вот только на следующий день у меня пропал голос и говорить пришлось шепотом. Зато я помню, как пробегал мимо молодого человека в щегольском костюме с жилетом, который стоял возле статуи Элеоноры Рузвельт у подножия холма. Он посмотрел на меня и доверительно заметил:

– Знаете ли, мой друг, у меня чертовски повысилась кислотность.

Я припоминаю, как этот планер странной формы скользил над зелеными купами деревьев, поднимаясь и кренясь, пересекал парк с его скамейками, мусорными урнами и задранными кверху лицами зевак. Я представил, как исказилось бы лицо моей матери и как она начала плакать, если бы я сказал ей, что самолет Бобби, который по всем законам природы вообще не мог летать, внезапно перевернулся в воздушном вихре и Бобби завершил свою короткую, хотя и блестящую карьеру, вдребезги разбившись о мостовую улицы Д.

Если бы все случилось именно так, может быть, было бы лучше для всего человечества, но так не случилось.

Вместо этого Бобби развернулся обратно в сторону холма Карригана, небрежно держась за хвост собственного самолета, чтобы не свалиться с проклятого летательного аппарата, и направил его к маленькому пруду посреди парка Гранта. Вот он скользит над его поверхностью на высоте пяти футов, четырех.., и мчится, касаясь подошвами своих кроссовок воды. Поднимает двойные волны и распугивает обычно самодовольных (и перекормленных) уток, разбегающихся с возмущенным кряканьем перед ним, заливающимся радостным смехом. Он вылетел на противоположный берег, точно между двумя скамейками, о которые обломились крылья его самолета. Бобби вывалился из седла, ударился головой о землю и расплакался.

Вот каков был Бобби.

***

Далеко не все в нашей жизни было таким эффектным. Более того, насколько я помню, больше не было подобных случаев.., по крайней мере до появления «калмэйтива». Но я рассказал вам об этом случае лишь потому, что крайности лучше всего иллюстрируют нормальные обстоятельства: жизнь вместе с Бобби становилась настоящим безумием. К девяти годам он слушал лекции по квантовой физике и высшей математике в Джорджтаунском университете. Однажды он заглушил все радиоприемники и телевизоры на нашей улице и четырех прилегающих кварталах – своим голосом. Дело в том, что он нашел, на чердаке старый портативный телевизор и превратил его в широковещательную радиостанцию. Старый черно-белый «Зенит», двенадцать футов провода, предназначенного для точного воспроизведения звука, и металлическая вешалка на коньке крыши – вот и все! Примерно пару часов жители четырех кварталов Джорджтауна могли принимать только одну станцию WBOB.., то есть моего братца. Он читал мои рассказы, идиотски шутил и объяснял, что только значительное содержание серы в печеных бобах является причиной того, что наш отец выпускал такое количество злого духа в церкви по утрам в воскресенье.

– Но вообще-то он старается пердеть как можно тише, – сообщил Бобби своим слушателям, которых было не менее трех тысяч, – причем иногда сдерживает особенно громкие звуки до тех пор, пока не наступит время гимнов. Отцу такие откровенности не слишком понравились, не говоря уже о том, что ему пришлось заплатить семьдесят пять долларов штрафа в Федеральную комиссию по радиосвязи за незаконное использование эфира. Эту сумму он вычел из карманных денег, выделяемых Бобби на следующий год.

Жизнь с Бобби… Вы только посмотрите, я плачу. Интересно, это настоящие чувства или им приходит конец? Думаю, что первое. Боже мой, ведь я так любил его – но все-таки мне кажется, что на всякий случай лучше поторопиться.

***

Бобби закончил среднюю школу практически уже в десять лет, но так и не получил степени бакалавра гуманитарных или естественных наук, не говоря уж о большем. И все из-за этого огромного мощного компаса у него в голове, который поворачивался то в одну сторону, то в другую в поисках нужного ему полюса.

У него был период, когда он проявлял интерес к физике, и более короткий период интереса к химии.., в конце концов Бобби оказался слишком нетерпеливым и по отношению к математике, чтобы остановиться на одной из этих наук. Он знал, что легко справится с ними, но и химия, и физика – как и все точные науки – наскучили ему.

Когда Бобби исполнилось пятнадцать лет, он увлекся археологией. Прочесал вершины Белых гор вокруг нашего летнего коттеджа в Норт-Конуэй, воссоздал историю индейцев, которые жили здесь, на основе наконечников стрел, кремней, даже по структуре древесного угля давно погасших костров в древних пещерах в центральной части Нью-Хэмпшира.

Но прошло и это увлечение, и Бобби занялся историей и антропологией. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец и мать с неохотой дали согласие на просьбу Бобби отправиться с экспедицией антропологов из Новой Англии в Южную Америку.

Через пять месяцев он вернулся впервые в жизни загоревшим. Он также подрос на дюйм, похудел на пятнадцать фунтов и стал гораздо сдержаннее. Оставался веселым, но его прежняя детская радость, иногда такая заразительная, иногда утомляющая окружающих, но которую он излучал всегда, теперь пропала. Бобби стал взрослым. И, насколько я припоминаю, впервые заговорил о происходящем в мире.., о том, как все плохо. Это был 2003 год, когда группа «Сыновья Джихада», отколовшаяся от ООП (название этой группы почему-то всегда напоминало мне католическую общественную организацию где-нибудь на западе Пенсильвании), взорвала нейтронную бомбу в Лондоне. Радиацией было заражено шестьдесят процентов английской столицы, а ее остальная часть превратилась в исключительно вредное для проживания место, особенно для тех, кто собирался иметь детей или рассчитывал прожить дольше пятидесяти лет. В этом же году мы пытались установить блокаду Филиппин, после того как правительство Седеньо пригласило к себе «небольшую группу» китайских советников (примерно пятнадцать тысяч, по данным наших разведывательных спутников). Мы были вынуждены отступить лишь тогда, когда стало совершенно ясно, что: а) китайцы отнюдь не шутили относительно нанесения ракетно-ядерного удара из своих ракетных шахт, если мы не откажемся от блокады, и б) американский народ не проявлял ни малейшего желания совершить массовое самоубийство из-за каких-то Филиппинских островов. И в этом же году некие обезумевшие ублюдки – албанцы, по-моему, – сделали попытку рассеять с воздуха вирус СПИДа над Берлином.

Подобные новости наводили уныние на всех, но. Бобби был потрясен больше других.

– Почему люди относятся друг к другу с такой злобой? – спросил он однажды меня.

Мы находились в нашем летнем коттедже в Нью-Хэмпшире. Подходил к концу август, и почти все вещи были упакованы в коробки и чемоданы. Коттедж выглядел печальным и покинутым – так бывает всегда, перед тем как мы разъезжаемся и покидаем семейное гнездо. Я уезжал обратно в Нью-Йорк, а Бобби – в Уэйко, Техас, – представляете себе?.. Он все лето читал материалы по социологии и геологии – разве придумаешь безумнее комбинацию?

– и хотел провести там несколько экспериментов. Он задал вопрос небрежным тоном, но я заметил, что мать смотрела на него последние две недели, пока мы были все вместе, каким-то странным внимательным взглядом. Ни папа, ни я еще не заподозрили это, но мне кажется, что мама поняла: стрелка компаса Бобби наконец перестала поворачиваться из стороны в сторону и уперлась в полюс, который он так долго искал.

– Что ты имеешь в виду? – спросил я. – Ты хочешь, чтобы я ответил тебе?

– Кому-то придется ответить, – заметил он. – И очень скоро, судя по тому, как развиваются события.

– Они развиваются так потому, что так развивались всегда, – пожал я плечами, – а люди относятся друг к другу с такой злобой потому, что такими уж созданы. Если ты хочешь винить кого-то, вини Господа Бога!

– Чепуха. Я не верю этому. Даже двойные Х-хромо-сомы в конце концов оказались чепухой. Только не говори, что всему виной экономические причины, конфликт между богатыми и бедными, потому что это тоже объясняет далеко не все.

– Первородный грех, – ухмыльнулся я. – Мне нравится это объяснение – оно хорошо звучит и под него можно танцевать.

– Ну что ж, – сказал Бобби, – может быть, причина действительно заключается в первородном грехе. Но посредством чего, старший брат? Ты не задавал себе такого вопроса?

– Посредством чего? Не понимаю.

– Мне кажется, все зависит от состава воды, – задумчиво произнес Бобби.

– Состава чего?

– Воды. Что-то содержится в воде.

Он посмотрел на меня.

– Или, может быть, чего-то в ней не хватает.

На следующее утро Бобби отправился в Уэйко. С тех пор я не видел его, пока он не вошел в мою квартиру, одетый в спортивную майку наизнанку, с двумя стеклянными ящиками.

Это произошло три года спустя.

***

– Как поживаешь, Хауи? – произнес он, входя в комнату и небрежно хлопая меня по спине, словно прошло всего три дня.

– Бобби! – крикнул я, обнял его и крепко прижал к себе. В грудь мне врезалось что-то твердое, и я услышал разъяренное жужжание.

– Я тоже рад видеть тебя, – сказал Бобби, – только не наваливайся так сильно. Ты расстраиваешь туземцев. Я тут же сделал шаг назад. Бобби поставил на пол большой бумажный мешок, который нес перед собой, и снял рюкзак, перекинутый через плечо. Затем он осторожно извлек из мешка стеклянные ящики. В одном из них было пчелиное гнездо, в другом – осиное. Пчелы начали уже успокаиваться и продолжали дело, которым занимались раньше, тогда как осы явно проявляли свое неудовольствие происходящим.

– Ну хорошо, Бобби, – сказал я. Посмотрел на него и улыбнулся. Глядя на него, я не мог не улыбаться. – Что ты придумал на этот раз?

Он расстегнул «молнию» на рюкзаке и достал оттуда банку из-под майонеза, наполненную до половины прозрачной жидкостью.

– Видишь? – сказал он.

– Да. Похоже на воду или самогон.

– Вообще-то в банке и то и другое, если только ты мне поверишь. Это взято из артезианской скважины в Ла-Плата, небольшом городке в сорока милях к востоку от Уэйко. До того как я перегнал эту жидкость, чтобы получить вот этот концентрат, у меня было пять галлонов воды. Там у меня настоящий перегонный (аппарат, Хауи, но я не думаю, что правительство будет преследовать меня за это. – Он продолжал усмехаться, и его усмешка стала еще шире. – Здесь нет ничего, кроме воды, но это все-таки самый невероятный самогон, когда-либо известный человеческой расе.

– Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

– Не понимаешь, но сейчас все поймешь. Знаешь что, Хауи?

– Что?

– Если наша идиотская человеческая раса сумеет продержаться еще шесть месяцев и за это время не уничтожит себя, я готов поспорить, что она будет существовать вечно.

Он поднял банку из-под майонеза, и один его глаз, увеличенный во много раз, с поразительной торжественностью уставился на меня.

– Это величайшее лекарство, – произнес он. – Оно излечивает самую ужасную болезнь, от которой страдает Homo sapiens.

– Лекарство от рака?

– Нет, – покачал головой Бобби. – От войн. Драк в барах. Перестрелок. И прочей мерзости. Где тут у тебя туалет, Хауи? Мне нужно почистить зубы.

Когда Бобби вернулся в комнату, он не только вывернул майку на нужную сторону, но даже причесался. Правда, я наметил, что его метод причесываться ничуть не изменился. Бобби просто совал голову под кран и затем зачесывал волосы назад пальцами вместо расчески.

Он взглянул на два стеклянных ящика и заявил, что и пчелы и осы вернулись в нормальное состояние.

– Нельзя сказать, что осиное гнездо когда-либо приближается к тому состоянию, что можно назвать нормальным, Хауи. Осы – общественные насекомые, подобные пчелам и муравьям, но в отличие от пчел, которые почти всегда сохраняют разум, и муравьев, временами страдающих от приступов шизофрении, осы – абсолютные и полномасштабные безумцы. – Он улыбнулся. – В точности как мы, люди. – Он снял крышку с ящика, в котором находилось пчелиное гнездо.

– Знаешь что, Бобби, – сказал я. На моем лице появилась улыбка, но, пожалуй, неестественно широкая. – Закрой свой ящик с пчелами и сначала расскажи мне обо всем, а? Продемонстрируешь свои фокусы потом. Я хочу сказать, что хозяйка дома – настоящая кошечка, милая и добрая, а вот консьержка – огромная баба, курит сигары и весит больше меня фунтов на тридцать. Она…

– Тебе понравится эта картина, – убеждал Бобби, словно не слышал, что я говорил.

Я был знаком с этой привычкой так же хорошо, как и с его методом причесываться десятью пальцами. Он не то что был невежливым, а часто увлекался и не слышал, что происходит вокруг. Попытаться остановить его? Да ни в коем случае! Я был так счастлив, что он вернулся. Думаю, я понимал даже в тот момент, что произойдет нечто ужасное, но, когда я проводил с Бобби больше пяти минут, он прямо-таки гипнотизировал меня. Он был словно Люси из знаменитого комикса – с футбольным мячом в руках, обещающий, что уж на этот раз все будет в полном порядке, а я выступал в роли Чарли Брауна, устремляющегося по полю, чтобы пнуть его.

– По правде говоря, ты, наверное, уже видел все это раньше, – продолжал Бобби, – такие фотографии время от времени печатают в журналах – или в документальных фильмах о дикой природе. В этом нет ничего необычного, однако выглядит поистине потрясающе, потому что у людей существует совершенно необоснованное предубеждение относительно пчел.

Самым удивительным было то, что он был прав – я действительно видел все это раньше.

Бобби сунул руку внутрь ящика между пчелиным гнездом и стеклом. Меньше чем через пятнадцать секунд его рука покрылась шевелящейся черно-желтой перчаткой. И тут я мгновенно вспомнил: сижу перед телевизором в детской пижаме, прижимаю к груди своего плюшевого медведя примерно за полчаса до того, как лечь спать (и, уж конечно, за несколько лет до рождения Бобби), и наблюдаю со смешанным ужасом, отвращением и увлечением, как новоявленный пчеловод разрешает пчелам залезать на его лицо, полностью покрывая его. Сначала пчелы образуют у него на голове что-то вроде капюшона палача, а затем он сметает их, превращая в какую-то чудовищную живую бороду.

Бобби вдруг поморщился, затем усмехнулся.

– Одна сейчас ужалила меня, – сказал он. – Пчелы все еще не пришли в себя после поездки. Я ведь сначала попросил местную даму, занимающуюся страховкой, подбросить меня от Ла-Платы до Уэйко – она управляет старым самолетом «пайпер-каб». Дальше воспользовался какой-то местной авиалинией до Нового Орлеана. Сделал не меньше сорока пересадок, но готов поклясться, что окончательно вывела их из себя поездка на такси с Ла-Гарбинс. На Второй авеню еще больше ухабов, чем на Бергенштрассе после капитуляции немцев. – Знаешь, Бобби, мне кажется, что тебе все-таки лучше убрать руку из этого ящика, – заметил я, все время ожидая, что какие-нибудь пчелы вылетят и начнут метаться по комнате. В этом случае мне придется охотиться за ними со свернутым в рулон журналом, убивать их одну за другой, словно они пытаются скрыться из тюрьмы, как в старом кино. Но ни одна из них не пыталась вылететь – пока.

– Успокойся, Хауи. Ты когда-нибудь видел, чтобы пчела ужалила цветок? Или хотя бы слышал об этом, а?

– Ты не похож на цветок.

Бобби рассмеялся.

– Черт побери, Хауи, ты думаешь, пчелы знают, как выглядит цветок? Нет, конечно! Они так же не подозревают, как выглядит цветок, как ты или я знаем, как звучит облако. Пчелы просто чувствуют сладость на моем теле, потому что в моем поту содержится диоксин сахарозы – вместе с тридцатью семью другими диоксинами, о которых нам известно.

Он выдержал паузу и посмотрел на меня хитрым взглядом.

– Хотя должен признаться, что я принял определенные меры и немного, так сказать, подсластил себя сегодня. Съел пачку вишен в шоколаде, когда летел в самолете…

– Господи, Бобби!

– ..а потом, когда ехал сюда на такси, добавил пару пирожных с кремом.

Он опустил в ящик вторую руку и принялся осторожно сметать пчел обратно. Я заметил, как он еще раз поморщился, перед тем как стряхнул последнюю пчелу. А успокоился только тогда, когда закрыл крышку на стеклянном ящике. На обеих его руках виднелись красные опухоли: одна на левой ладони, в самой середине, другая на правой, повыше, в том месте, которое хироманты называют «браслетом удачи». Две пчелы ужалили его, но я понял, что он хотел мне доказать: по крайней мере это ничто по сравнению с четырьмястами насекомыми, что ползали по его руке.

Он извлек из кармана джинсов пинцет, подошел к моему столу, отодвинул в сторону стопку бумаг рядом с компьютером, которым я теперь пользовался, и направил мою тензорную лампу на то место, где раньше лежала бумага. Отрегулировал свет лампы, и на поверхность стола из вишневого дерева теперь падал ослепительный кружок света.

– Пишешь что-нибудь интересное, Бау-Вау? – небрежно спросил он, и я почувствовал, как волосы у меня на шее встали дыбом. Когда последний раз он называл меня Бау-Вау?

Когда ему было четыре года? Или шесть? Не помню, черт возьми. Он осторожно работал пинцетом над своей левой рукой. Наконец Бобби извлек что-то крохотное, похожее на волосок, выдернутый из носа, и положил в мою пепельницу.

– Статью о подделках в артистическом мире для «Ярмарки сует», – ответил я. – Бобби, что ты придумал на этот раз, черт побери?

– Ты не мог бы выдернуть второе жало? – попросил он. Протянул мне пинцет и правую руку, глядя на меня с извиняющейся улыбкой. – Я считаю себя таким умным, что должен в равной степени владеть левой и правой рукой, но у левой руки коэффициент интеллектуальности все-таки не больше шести.

Тот же самый старина Бобби.

Я сел рядом с ним, взял пинцет и принялся вытаскивать пчелиное жало из красной опухоли на ладони, из места, которое в его случае следовало бы назвать «браслетом рока». Пока я занимался этим, он рассказал мне о разнице между пчелами и осами, о разнице между водой в Ла-Плате и Нью-Йорке и о том, каким образом он собирается все уладить с помощью своей воды и при моей поддержке.

Так вот и получилось, что я согласился бежать к футбольному мячу, который держал мой смеющийся гениальный брат, но уже в последний раз.

***

– Пчелы не жалят, если только у них нет иного выхода, потому что при этом они погибают, – равнодушно заметил Бобби. – Помнишь наш разговор в Норт-Конуэе, когда ты сказал, что мы убиваем друг друга из-за первородного греха?

– Помню. Постарайся не шевелиться.

– Если бы такое случилось, если бы существовал Бог, так любивший нас, что отдал нам собственного сына, распятого на кресте, и одновременно послал нас в ад на ракетных санках только потому, что одна глупая сука откусила кусок ядовитого яблока, то проклятие, предназначенное нам, было бы таким: он превратил бы нас в ос вместо пчел. Черт возьми, Хауи, чем ты там занимаешься?

– Не шевелись, и я извлеку жало, – сказал я. – Если ты предпочитаешь размахивать руками, я подожду.

– Хорошо, – согласился он и после этого, пока я вытаскивал жало, сидел относительно неподвижно. – Видишь ли, Бау-Вау, пчелы созданы природой, чтобы исполнять роль камикадзе. Посмотри на дно стеклянного ящика, и ты увидишь там тех двух, что ужалили меня, мертвыми. Их жала снабжены колючками вроде рыболовных крючков. Пчелиные жала убираются внутрь тела совершенно свободно, но когда они жалят кого-нибудь, то разрывают собственные внутренности.

– Ужасно, – сказал я, бросая второе жало в пепельницу. Я не заметил колючек, но у меня не было микроскопа.

– Вот что делает их особенными, – сказал Бобби.

– Это уж точно.

– Осиные жала, наоборот, гладкие. Осы могут жалить тебя столько раз, сколько им заблагорассудится. После третьего или четвертого раза у них кончается запас яда, но жалить они могут тебя и дальше – сколько им понравится… Обычно они так и поступают. Особенно это относится к складчатокрылым осам, именно эта порода и находится в стеклянном ящике. Их нужно предварительно успокоить. Для этого применяется вещество под названием «ноксон».

После этого у них наступает чертовское похмелье, и они, наверное, просыпаются еще более свирепыми.

Он серьезно посмотрел на меня, и я впервые увидел темные тени усталости у него под глазами. Я понял, что мой брат устал больше, чем когда-либо.

– Именно поэтому люди и враждуют друг с другом, Bay-Bay. Враждуют и не могут остановиться. У нас гладкие жала. А теперь смотри.

Он встал и подошел к своему рюкзаку. Сунул туда руку, достал пипетку, открыл банку из-под майонеза и засосал в пипетку несколько капель своей дистиллированной воды из Техаса.

Когда он подошел с пипеткой к стеклянному ящику с осиным гнездом внутри, я заметил, что в верхней части ящика имелась крошечная крышка, сдвигающаяся в сторону. Мне все стало понятно: занимаясь пчелами, Бобби безо всяких опасений снимал всю крышку с ящика. А вот с осами он не хотел рисковать.

Просунув пипетку в отверстие, он нажал на резиновую грушу. Две капли воды упали на гнездо, образовав темное пятно, которое почти сразу исчезло.

– Подождем три минуты, – сказал он.

– Что…

– Никаких вопросов, – повторил Бобби. – Сам все увидишь. Три минуты.

За это время он успел прочитать мою статью о подделках в мире искусства.., хотя в ней было двадцать страниц.

– О'кей, – сказал он и положил рукопись на стол. – Здорово написано, приятель. Тебе следовало бы прочитать о том, как Джей Гоулд украсил вагон-гостиную в своем личном поезде поддельными картинами Моне – вот это было настоящее развлечение! – Говоря все это, он снимал крышку со стеклянного ящика, в котором находилось осиное гнездо.

– Боже мой, Бобби, прекрати комедию! – крикнул я.

– Узнаю старого трусишку, – засмеялся Бобби и достал из ящика осиное гнездо матово-серого цвета размером с шар для кегельбана. Он взял его в руки. Осы вылетели из гнезда и опустились ему на руки, щеки, лоб. Одна подлетела ко мне и села на руку. Я шлепнул по ней, и она упала на ковер мертвая. Я был напуган – по-настоящему напуган. Мое тело переполнил адреналин, и мне казалось, что глаза пытаются выпрыгнуть из глазниц.

– Не убивай их, – сказал Бобби. – Это все равно что убивать детей – они ведь причиняют тебе ничуть не больше вреда. В этом все дело. – Он начал перебрасывать гнездо из руки в руку, словно мяч, затем подкинул его вверх. Я с ужасом следил за тем, как осы кружат по гостиной моей квартиры, словно барражирующие истребители.

Бобби осторожно опустил гнездо в ящик, сел на диван и похлопал по нему рядом с собой, приглашая меня последовать его примеру. Я сел рядом с ним словно загипнотизированный. Осы были повсюду: на ковре, на потолке, на занавесках. Полдюжины ползали по экрану телевизора.

Перед тем как я сел на диван, он поспешно смахнул пару ос, ползавших как раз по той подушке, на которую нацелился мой зад. Они тут же улетели. Все осы без исключения летали быстро и естественно, ползали нормально и вообще двигались самым обычным образом. В их поведении не было заметно никакого влияния наркотика. Пока Бобби рассказывал, они постепенно отыскали путь к своему гнезду-домику, сделанному из пережеванной и обработанной слюной древесины. Заползли внутрь через отверстие в крышке и в конце концов исчезли из виду.

– Я был далеко не первым, кто проявил интерес к Уэйко, – сказал он. – Уэйко оказался самым крупным городом в этом самом спокойном районе того штата, который, если считать на душу населения, больше всех остальных в стране подвержен насилию. Техасцы прямо-таки обожают стрелять друг в друга. Хауи, понимаешь, это нечто вроде общепринятого хобби. Половина мужчин в штате носит оружие. Вечером по субботам бары в Форт-Уэрте превращаются в тиры, где вместо глиняных тарелочек стреляют в пьяных. Там больше членов Национальной оружейной ассоциации, чем прихожан методистской церкви. Нельзя сказать, что Техас является единственным местом, где любят стрелять друг в друга, или резать бритвами, или совать своих детей в печи, если они слишком долго плачут, но именно в Техасе больше всего любят огнестрельное оружие.

– За исключением Уэйко, – заметил я.

– Нет, там они тоже не прочь пострелять, – сказал Бобби. – Вот только убивают друг друга они намного реже.

***

Боже мой! Я посмотрел на часы и увидел, сколько прошло времени. Казалось, миновало всего минут пятнадцать, хотя на самом деле я писал уже больше часа. Со мной такое бывает, когда я стараюсь писать побыстрее, но не могу позволить себе отвлекаться на частности. Чувствовал я себя нормально – никакой особой сухости в горле, не приходится останавливаться в поисках слов. Когда я смотрю на уже напечатанный текст, то вижу всего лишь обычные буквы и перебитые места, где была допущена ошибка. Но обманывать себя не следует. Нужно спешить. «Чепуха!» – воскликнула Скарлетт, и все такое. Обстановку в Уэйко, где насилие было существенно ниже, чем в остальных районах страны, заметили еще раньше и исследовали главным образом социологи. Бобби сказал мне, что, когда вводишь достаточное количество статистических данных по Уэйко и другим подобным районам в компьютер – плотность населения, средний возраст, уровень экономического развития, образовательный ценз и десятки других факторов, – ответом является разительная аномалия. Научные исследования редко носят шутливый характер, но даже в этом случае несколько научных работ – а всего Бобби прочитал более пятидесяти по этому вопросу – с иронией ссылались на то, что причина может таиться в воде.

– Вот я и решил отнестись к шутке с соответствующей серьезностью, – произнес Бобби. – В конце концов, во многих местах земного шара в воде есть что-то, предупреждающее порчу зубов. Например, фтор.

Бобби отправился в Уэйко в сопровождении трех научных сотрудников: двух выпускников университета, специализирующихся в социологии, и профессора геологии, находящегося в годичном отпуске и готового к интересным приключениям.

В течение шести месяцев Бобби и студенты-социологи создали компьютерную программу, иллюстрирующую то, что мой брат назвал единственным в мире «тихотрясением». В рюкзаке у него хранилась слегка помятая копия компьютерной распечатки. Он дал ее мне. Передо мной оказалась серия концентрических кругов. Уэйко находился в восьмом круге, девятом и десятом – если двигаться по направлению к центру.

– А теперь смотри, – сказал он и наложил на распечатку прозрачную кальку. Новые круги: однако в каждом из них было число. Сороковой круг – 471. Тридцать девятый – 420. Тридцать восьмой – 418. И так далее. В паре мест числа не уменьшались, а увеличивались, но только в них (и то лишь немного).

– Что это такое?

– Каждая цифра отражает распространение насильственных преступлений в этом кругу, – объяснил Бобби. – Убийства, изнасилования, тяжелые телесные повреждения, избиения, даже акты вандализма. Компьютер рассчитывает число с помощью формулы, принимающей во внимание плотность населения. – Он постучал пальцем по двадцать седьмому кругу, где стояла цифра 204. – Вот в этом районе, например, проживает меньше девятисот человек. Это число включает ссоры между мужем и женой – три или четыре, пару драк в барах, жестокость по отношению к животному – какой-то фермер-маразматик рассердился на свинью и выстрелил в нее зарядом из каменной соли, насколько я припоминаю, – и одно случайное убийство.

Я увидел, как числа на кругах, приближающихся к центру, быстро уменьшались: 85, 81, 70, 63, 40, 21, 5. В эпицентр «тихотрясения» у Бобби находился город Ла-Плата. Сказать, что это был сонный маленький городок, значило не сказать ничего.

Ла-Плате была приписана цифра «О».

– Вот посмотри сюда, Bay-Bay, – сказал Бобби, наклонившись вперед и нервно потирая свои длинные пальцы, – это и есть мой кандидат на Эдем. Ла-Плата – город, в котором проживает пятнадцать тысяч человек. Из них двадцать четыре процента – люди смешанной крови, их принято называть метисами. В городе размещается фабрика, производящая мокасины, пара авторемонтных мастерских, несколько небольших ферм. Это производственная севера. Что касается развлечений, там четыре бара, пара дансингов, в которых можно услышать любую музыку при условии, что она похожа на ту, что исполняет Джордж Джоунс, два кинотеатра и кегельбан. – Он помолчал и добавил: – Кроме того, там гонят самогон. Я не знал, что где-нибудь за пределами Теннеси изготавливают такое хорошее виски.

Короче говоря, Ла-Плата должна была быть – а сейчас слишком поздно, чтобы стать чем-то иным – настоящим рассадником насилия, о каком вы можете прочитать в полицейском разделе любой ежедневной местной газеты. Должна была быть, но не стала. За пять лет до приезда моего брата там произошло всего одно убийство, две драки, ни одного изнасилования. Не было ни одного сообщения о грубом обращении с детьми. Все четыре случившихся вооруженных ограбления произведены приезжими.., равно как и единственное убийство и одна из драк. Местный шериф – старый толстый республиканец и очень походит на Родни Дейнджерфилда. О нем говорят, что он просиживает целыми днями в местном кафе, туго затягивает узел на своем галстуке и предлагает присутствующим умыкнуть свою жену, за что обещает им свою благодарность. Бобби говорил, что последнее, по его мнению, – не просто неудачная шутка; он почти не сомневался, что бедняга страдал начальной стадией болезни Альцгеймера. У шерифа был единственный заместитель – его же племянник. По мнению брата, племянник очень напоминал Джуниора Самплеса в старой постановке пьесы «Хи-ха».

– Стоит переместить этих двух полицейских в любой город Пенсильвании, подобный Ла-Плате – не в географическом смысле, – и их выгнали бы со службы еще пятнадцать лет назад, – сказал Бобби. – Но в Ла-Плате они будут занимать свои должности до самой смерти.., и умрут скорее всего во сне.

– Ну и чем ты там занимался? – спросил я брата. – Как ты приступил к делу?

– Ну, первую неделю, после того как собрали статистические данные, мы просто сидели и изумленно смотрели друг на друга, – пожал плечами Бобби. – Понимаешь, мы были готовы к чему угодно, но такого не ожидал никто. Даже исследования в Уэйко не подготовили нас к тому, с чем мы встретились в Ла-Плате. – Бобби нервно зашевелился и начал щелкать суставами пальцев. – Господи, Бобби, перестань. Ты ведь знаешь, что я не выношу этого, – поморщился я.

– Извини, Бау-Вау, – улыбнулся он. – Короче говоря, мы провели геологические исследования, потом сделали микроскопический анализ воды. Я не ожидал чего-то сенсационного: в этом районе у каждого жителя свой колодец, обычно очень глубокий. Они регулярно проводят анализ воды из этих колодцев, чтобы убедиться, что в ней нет буры или чего-нибудь еще. Если бы вода в этом районе была какая-то необычная, это давно бы обнаружили. Тогда мы перешли к исследованию воды с помощью электронного микроскопа, и вот тут началось открываться нечто сверхъестественное.

– Что же именно?

– Разрывы в атомных цепях, субдинамические электрические колебания и какой-то неведомый вид белка. Как тебе известно, вода вообще-то не просто Н2О. В ней содержатся различные сульфиды, железистые соединения и еще бог знает что – в каждой местности свое. Что касается воды в Ла-Плате, то ее состав характеризуется таким количеством букв, что их даже больше тех, что следуют за именем любого почетного профессора. – Его глаза сверкнули. – Однако Сеемым интересным оказался все-таки белок, Бау-Вау. Насколько нам известно, такой вид белка обнаружен лишь в одном еще месте – в мозгу человека.

***

О-о-о!

Меня охватило волнение. Один глоток, другой: горло пересохло. Пока еще ничего страшного, но мне пришлось встать и взять стакан ледяной воды. Думаю, мне осталось еще минут сорок. Но, Господи, как много я должен еще рассказать! Об осиных гнездах, что они обнаружили, об осах, которые не жалят, о столкновении двух автомобилей. Свидетелями его были Бобби и один из «ассистентов. Оба водителя, оба мужского пола, оба пьяные и оба старше двадцати четырех (иными словами, с социологической точки зрения два взрослых бешеных от ярости быка), вышли из столкнувшихся машин, пожали друг другу руки и обменялись страховыми свидетельствами, прежде чем направиться в ближайший бар выпить еще по стаканчику.

Бобби рассказывал несколько часов – он говорил дольше, чем оставалось у меня времени. Однако результат был прост: содержимое банки из-под майонеза.

– Мы установили в Ла-Плате свой собственный перегонный аппарат, – сообщил он. – Вот в этой банке и находится вещество, которое мы перегоняем, Хауи, – пацифистский самогон. Водоносный слой под этим районом Техаса очень глубок и поразительно велик. Он напоминает это невероятное озеро Виктория, заключенное в осадочных породах, накрывающих Мохо. Вода там сама по себе весьма сильнодействующая, но нам удалось путем перегонки получить состав, который действует еще сильнее – именно им я капнул на осиное гнездо. В настоящее время у нас его почти шесть тысяч галлонов, которые хранятся в больших стальных баках. К концу года будет четырнадцать тысяч. К следующему июню – тридцать. Но этого недостаточно. Нам нужно больше, перегонять его следует быстрее… E потом придется все это перевезти.

– Куда перевезти? – спросил я его.

– Для начала на Борнео.

Мне показалось, что я либо сошел с ума, либо у меня что-то не то со слухом.

– Вот смотри, Бау-Вау.., извини, Хауи. – Он снова покопался в своем рюкзаке, затем достал оттуда пачку аэрофотографии и передал их мне. – Видишь? – спросил он, пока я просматривал их. – Ты видишь, как все чертовски идеально? Словно сам Господь Бог внезапно вмешался в нашу повседневную передачу и заявил: «А теперь слушайте специальный бюллетень! Это ваш последний шанс, кретины! Возвращаемся к прерванной передаче „Дни нашей жизни“.

– Я не понимаю, что ты имеешь в виду, – сказал я. – И не имею ни малейшего представления о том, на что я смотрю. – Я знал, конечно, на что я смотрю; это был остров – не сам Борнео, а какой-то другой, расположенный к западу от него. Над островом была надпись «Гуландио», посреди его возвышалась гора, а множество маленьких деревень утопало в грязи на нижних склонах. Гору было трудно рассмотреть из-за висящих над ней облаков. Но я хотел сказать нечто другое – мне было непонятно, что искать на фотографиях.

– Гора носит то же название, что и остров, – сказал Бобби. – Гуландио. На местном наречии это значит «судьба», «рок», «милосердие» – выбирай сам. Однако, по мнению Дьюка Роджерса, это самая большая бомба замедленного действия на Земле.., и она должна взорваться в октябре будущего года. Может быть, и раньше.

***

Странно другое: все кажется безумным только в том случае, если рассказывать эту историю торопливо, наспех, что я и делаю сейчас. Бобби хотел, чтобы я помог ему собрать деньги – от шестисот тысяч долларов до полутора миллионов. Эту сумму предполагалось использовать для следующих целей: во-первых, перегнать пятьдесят – семьдесят тысяч галлонов концентрированного вещества, бывшего, по его мнению, «высшей пробы»; во-вторых, перевезти на самолетах всю перегнанную воду на Борнео, где имеются аэродромы (на Гуландио можно совершить посадку разве что на дельтаплане); в-третьих, на судне отправить на этот остров груз под названием «Судьба», «Рок» или «Милосердие»; в-четвертых, поднять его по склону вулкана, который спал (если не считать нескольких выбросов дыма в 1938 году) с 1804 года, и затем сбросить всю привезенную воду по глинистому стоку в вулкан. Дьюк Роджерс – вообще-то его звали Джон Пол Роджерс – был профессором геологии, и, по его расчетам, вулкан Гуландио ждало в ближайшее время не просто извержение. Профессор утверждал, что вулкан должен взорваться, как взорвался в девятнадцатом веке Кракатау. Сила взрыва будет такова, что по сравнению с ним ядерная бомба, взорванная в Лондоне террористами и отравившая почти весь город, будет походить на детский фейерверк.

Бобби рассказал мне, что частицы, образовавшиеся при взрыве Кракатау, буквально опоясали весь земной шар, и проведенные наблюдения впоследствии позволили разработать важную часть теории ядерной зимы, созданной группой Сагана. Масса пепла в атмосфере вокруг планеты в высотных воздушных течениях, разносимая потоками Ван-Альена, находящимися в сорока милях ниже пояса того же имени, в течение трех месяцев окрашивала восходы и закаты в самые необыкновенные цвета. Произошли глобальные перемены в климате, продолжавшиеся пять лет. Пальмы нипа, которые раньше росли только в Восточной Африке и Микронезии, внезапно появились как в Северной, так и в Южной Америке.

– Те, что росли в Северной Америке, все погибли еще до 1900 года, – сообщил Бобби, – но к югу от экватора они закрепились и чувствуют себя великолепно. Их семена были разнесены во время взрыва Кракатау, Хауи, вот и я… хочу рассеять воду Ла-Платы по всей планете. Я хочу, чтобы люди ходили под дождем из водных капелек Ла-Платы – после взрыва Гуландио будет масса дождей. Я хочу, чтобы они пили воду Ла-Платы, которая будет собираться в резервуарах, мыли в ней голову, купались в ней, промывали в ней контактные линзы. Я хочу, чтобы проститутки подмывались водой из Ла-Платы.

– Бобби, – сказал я, зная, что он прав, – ты сошел с ума.

На его лице появилась усталая кривая улыбка.

– Нет, я не сошел с ума, – покачал он головой. – Ты хочешь посмотреть на безумный мир? Включи компанию Си-Эн-Эн, Бау.., прости, Хауи. Там ты увидишь настоящий безумный мир в живых красках.

***

Но мне не было нужды включать кабельные новости (которые один мой друг с недавних пор стал называть «шарманкой судьбы»), чтобы понять, о чем говорит Бобби. Индийцы и пакистанцы находились на грани войны. Китайцы и афганцы тоже. Половина Африки умирала от голода, вторая половина сгорала от СПИДа. За последние пять лет, после того как Мексика перешла в коммунистический лагерь, вдоль всей техасско-мексиканской границы то и дело происходили вооруженные столкновения, а пропускной пункт в Тихуане стали называть «маленьким Берлином» из-за построенной там стены. Звон сабель стал просто оглушительным. В последний день прошлого года ученые, выпускающие журнал «За ядерную ответственность», перевели, черные часы на его обложке на без пятнадцати секунд полночь.

– Бобби, давай предположим, что все это может осуществиться и произойдет в соответствии с графиком, – сказал я. – По всей вероятности, невозможно ни первое, ни второе, но давай сделаем предположение. У тебя нет ни малейшего представления о долгосрочных последствиях того, что ты затеваешь.

Он попытался возразить, но я жестом заставил его замолчать.

– Даже не высказывай предположение, что у тебя есть представление, потому что его у тебя нет. Согласен, у вас было достаточно времени, чтобы найти место этого вашего «тихотрясения» и выяснить его причину. Но ты слышал когда-нибудь о талидомиде? Это остроумно придуманное лекарство, предупреждающее появление прыщей на лице, одновременно снотворное, но у принимающих его возникал рак, появлялись сердечные приступы, даже если им было всего тридцать лет. Ты не забыл про вакцину против СП ИД а, открытую в 1997 году?

– Хауи?

– Эта вакцина излечивала больных СПИДом, но заодно превращала их в эпилептиков, не поддающихся лечению, и все они умирали в пределах восемнадцати месяцев, помнишь?

– Хауи?

– Потом была…

– Хауи?.

Я замолчал и посмотрел на него.

– Мир, – произнес он и остановился. У него дергалось горло, и я видел, что он с трудом сдерживает слезы. – Мир нуждается в радикальных мерах сейчас. Я ничего не знаю о долгосрочных последствиях, и у нас нет времени исследовать их, потому что у нас нет будущего. Может быть, нам удастся излечить мир от всей этой мерзости. А может быть… Он пожал плечами, попытался улыбнуться и посмотрел на меня блестящими глазами, из которых катились две одинокие слезы.

– Может быть, мы дадим дозу героина пациенту, умирающему от рака. Как бы то ни было, это положит конец тому, что происходит сейчас. Избавит мир от боли. – Он развел руки ладонями вверх, и я увидел розовые опухоли от пчелиных укусов. – Помоги мне, Bay-Bay. Пожалуйста, помоги мне.

И я помог ему.

И в результате мы натворили такого… Говоря по правде, можно смело сказать, что мы натворили такого, чего раньше никогда не бывало. Хотите, я скажу вам об этом совершенно откровенно? Мне просто наплевать. Мы убили всю растительность, но по крайней мере сумели сохранить оранжерею. Что-нибудь в ней когда-нибудь вырастет. Надеюсь, что вырастет.

Вы читаете, что я пишу?

***

Я чувствую, что у меня заедают шестеренки. Впервые за много лет мне приходится думать о том, что я делаю.

Над каждым движением рук при выборе клавишей. Следовало бы поторопиться с самого начала.

Неважно. Изменить что-то сейчас уже невозможно.

Мы добились, конечно, своего: осуществили дистиляцию воды, доставили ее на Борнео, перевезли оттуда на Гуландио, построили там примитивную транспортную систему. Наполовину поднимали контейнеры на тросах, наполовину на чем-то вроде зубчатого фуникулера – до края вулкана и сбросили свыше двенадцати тысяч баков концентрированной до предела воды Ла-Платы по пять галлонов каждый в темные туманные глубины вулкана.

Все это мы сумели осуществить всего за восемь месяцев. Операция обошлась нам не в шестьсот тысяч долларов и не в полтора миллиона; ее общая стоимость составила больше четырех миллионов, меньше одной шестнадцатой процента оборонных расходов США в том году. Вас интересует, как мы сумели собрать такие деньги? Я бы рассказал вам, если бы у меня было больше времени. Соорал часть там, часть здесь. Гаваря по правде, я и сам ни знал, что сумею сделать это пака ни папробавал. Но нам павезло и мир каким-то образом не развалился, этот самый вулкан – уж ни помню ево название и не знаю как и у миня не осталась время вирнуться к началу рукаписи – он взарвался кагда настала врмя… Стоп.

Вот так хорошо. Немного лучше. Дигиталин. У Бобби хранилось немного. Сердце бьется просто невероятно, но я по крайней мере могу снова думать.

Вулкан – гора Милосердие, так мы ее называли, – взорвался именно в то время, когда предсказал Дьюк Роджерс. Все взлитело кнебу и на некаторое время внимание всех устремилось от обычных дел к небу. И бум-бах-тарарах, сказала девушка, уронив бюстгальтер!

Все произошло очень быстро как секс и чеке и все снова стали здоровыми. Я хочу сказать Стоп Господи всемилостивейший, дай мне силы закончить это.

Я хочу сказать что все остановились. Все начали оглядываться по старанам чтобы понять что ани делают. Мир начил находить на ос в гнезде Бобби каторый паказал мне он где ани не так кусаются. Прашло три года пахожих на бабье лето. Люди начали сабираться вместе как втой старой песне каторай говорилась давайте все собиремся вместе пряма сичас, ну как хотели все хиппи, ты нет, любов, цвиты и Стп

Принял дозу побольше. Впечатление такое, что сердце выскакивает через уши. Но если я полностью сконцентрируюсь, направлю всю свою силы Да, это было вроде бабьего лета, вот что я хотел сказать. Бобби продалжал свои ис… иследавания. Ла-Плата. Социаолагические ивсе такое. Помните старого шерифа? Толстого стараго республиканца каторый так мог падражать Родни Янгбладу? Как Бобби сказал что у нево первые симптопы болезни Родни?

Сконцентрируй все свои силы кретин Это был не только он; оказалось, что в этой части Техаса много чего происходит. Я имею в виду болезнь все святых, вот кого я имею в виду.

Втечение трех лет мы с Бобби были там. Создали новуюпруграмму. Новую схему с кружками. Я увидел что происходит и вернулся обратно сюда. Бобби и его ассистенты остались там. Один застрилился сказал Бобби когда приезжал сюда.

Подождите одну чер Хорошо. Последний раз. Сердце бьется так, что мне трудно дышать. Новая схема, последняя схема только показала все, когда ее наложили на схему тихотрясения. Схема тихотря-сения показывает количество насилея сокращается когда приближаешься к Ла-Плате: схема болезни Альцгеймера димонстрирует резкий рост старческого маразма мере преблежения к Ла-Плате. Люди становятся там глупыми очипь маладыми. Бобо и я старались быть осторожными следующие три года, пили только менеральную воду «Перрье» и дождь насиди длинные площи. Поэтому никакая война когда весе астольные начали делаться глупыми мы астались как ранше и я приехол сюда потому што он мой брат е помню ево име

Бобби

Бобби когда он прешел ка мне плача и я увидил Бобби я люблю тибя Бобби он скозал извени миня Баувау извени миня я сделал мир полным дураков и критинав и я ответил луше дураки и критины чем сгаревший шар ф козмозе и он заплакал и папрасил миня вспрыскнуть иму спициалной воды и я сказал да и он спрасил запишу ли я все што слу-шилось и я сказал да и мне кажетца запесал но ни помню потаму что вижу слова и не панимаю што они значет У миня есть Бобби его завут брат и я видел и напесал и есть бокс куда Бобби скозал полный харошева воздуха сохронится мильон лет пращай пращай навсегда брат бобби я люблу тибе ты не венават я люблу тибя пращаютибя люблутибя согрешил ради (всиго мир), твой Арт

Не выношу маленьких детей

Мисс Сидли была училкой.

Маленькая женщина, которой приходилось тянуться на цыпочках, когда она писала в верхней части доски, что она сейчас и делала. За ее спиной никто из учеников не хихикал, и не шептал, и не сосал исподтишка конфету, пряча ее в кулачке. Они хорошо знали убийственные инстинкты мисс Сидли. Мисс Сидли всегда могла сказать, кто жует резинку на задней парте, у кого в кармане рогатка, кто просится в туалет, чтобы меняться там бейсбольными фишками. Подобно Богу, она всегда знала все обо всех.

Волосы у нее седели, и корсет, которым она поддерживала слабеющий позвоночник, четко просматривался сквозь легкую ткань ее платья. Маленькая болезненная женщина с глазами-буравчиками. Тем не менее ее боялись. О ее язычке в школе ходили легенды. Когда она устремляла взгляд на того, кто хихикал или шептал, самые крепкие ноги делались ватными.

Теперь, выписывая слова, правописание которых сегодня надлежало проверить, она размышляла о том, что успех ее долгой педагогической карьеры можно выразить вот этим простым повседневным действием: она могла совершенно спокойно поворачиваться спиной к классу.

– Каникулы, – назвала она слово, заполняя доску четкими буквами. -Эдвард, пожалуйста, составь предложение со словом «каникулы».

– Я ездил на каникулы в Нью-Йорк, – пропел Эдвард. Затем, как учила мисс Сидли, повторил слово по слогам: – Ка-ни-ку-лы.

– Очень хорошо, Эдвард. – Она начала следующее слово.

У нее были, конечно, свои маленькие хитрости: успех, твердо верила она, зависит от мелочей в такой же степени, как и от главного. Этот принцип она неуклонно проводила в жизнь в классе, и он никогда не подводил.

– Джейн, – спокойно произнесла она.

Джейн, украдкой рассматривавшая картинки в хрестоматии, подняла глаза с виноватым видом.

– Пожалуйста, немедленно закрой книгу. – Книга захлопнулась; бледными от ненависти глазами Джейн уставилась в спину мисс Сидли. – Останешься в классе на пятнадцать минут после звонка.

У Джейн задрожали губы:

– Да, мисс Сидли.

Одним из ее трюков было умение ловко пользоваться очками. Весь класс отражался в ее толстых стеклах, и, втайне она всегда наслаждалась видом виноватых, перепуганных физиономий тех, чьи мелкие шалости она разоблачала. Теперь она заметила, как бледный, искаженный очками Роберт за первой партой сморщил нос. Она промолчала. Пока. Роберт сам попадется на крючок, если просунуть его чуть дальше.

– Роберт, – она чеканила слоги, – Роберт, пожалуйста, составь предложение со словом «завтра».

Роберт задумался над задачей. Класс разморило на ярком сентябрьском солнышке. Электрические часы над дверью извещали, что остается еще полчаса до желанных трех, и единственное, что не давало детям уснуть над тетрадками по правописанию, была зловещая спина мисс Сидли.

– Я жду, Роберт.

– Завтра случится что-то плохое, – сказал Роберт. Слова звучали абсолютно безобидно, но мисс Сидли, которая, как и все блюстители дисциплины, обладала развитым седьмым чувством, они крайне не понравились. – Зав-тра, – закончил Роберт. Руки у него аккуратно лежали на парте, и он снова сморщил нос. А еще едва заметно улыбнулся краешком рта. Мисс Сидли вдруг ощутила необъяснимую уверенность, что Роберту известен ее трюк с очками.

Ну что ж, прекрасно.

Она начала молча выписывать следующее слово – ее прямая спина говорила сама за себя. Она внимательно следила краем глаза. Скоро Роберт покажет язык или сделает этот отвратительный жест пальцем, который они все знали (кажется, даже девочки теперь знают этот жест), просто чтобы проверить, действительно ли они видит то, что он делает. Вот тогда и последует наказание.

Отражение было слишком невелико, расплывчато и искажено. И она вся сосредоточилась на слове, которое писала, следя разве что совсем крохотным уголком глаза.

Роберт изменился.

До нее дошло лишь слабое отражение, просто пугающее мимолетное превращение лица Роберта во что-то… иное.

Она резко повернулась, бледная, не замечая протестующего прилива боли в спине.

Роберт мягко, вопросительно взирал на нее, руки аккуратно сложены. На затылке первые признаки будущего вихра. Он не выглядел испуганным.

«Мне показалось, – подумала она. – Я на что-то смотрела, и, хотя там ничего не было, мне что-то привиделось. Просто так поучилось. Однако…»

– Роберт? – Она пыталась произнести это властно, так, чтобы в ее голосе звучало невысказанное требование сознаться. Но не вышло.

– Да, мисс Сидли? – Его глаза были темно-карие, почти черные, будто ил на дне ленивого ручья.

– Ничего.

Она повернулась к доске. По классу пронесся шепоток.

«Спокойно!» – приказала она себе и снова обернулась к ним лицом.

– Еще один звук, и вы все останетесь после уроков вместе с Джейн! -Она обращалась ко всему классу, но смотрела прямо на Роберта. Его взгляд выражал оскорбленную невинность: «Кто, я? Только не я, мисс Сидли».

Она повернулась к доске и начала писать, уже не косясь даже краешком глаза. Истекли последние полчаса, и ей показалось, что Роберт, выходя, бросил на нее странный взгляд. Он как бы говорил: «У нас с вами секрет, правда?»

Этот взгляд не выходил у нее из головы. Он застрял там, будто крохотный кусочек мяса между двумя резцами – вроде бы маленький, а ощущение такое, будто там целый камень.

В пять часов она принялась в одиночестве за обед (варенные яйца с поджаренными хлебцами), не переставая думать об этом. Она не из тех школьных старых дев, которых с воплями и причитаниями выпроваживают на пенсию. Такие напоминали ей картежников, которых не оторвешь от стола, когда они проигрывают. Она-то не проигрывала. Она всегда была в выигрыше. Она опустила глаза на свой незатейливый обед.

Всегда ли?

Перед ней предстали чисто вымытые детские личики ее третьего класса, и отчетливее всех – лицо Роберта.

Она встала и зажгла свет.

Позже, когда она уже засыпала, перед ней проплыло лицо Роберта, неприятно ухмыляющееся в темноте. Лицо начало изменяться.

Но прежде чем она ясно представила, во что оно превратилось, его поглотила тьма.

Мисс Сидли провела бессонную ночь и пришли в класс с соответствующим настроением. Она ждала, почти надеялась, что кто-то зашепчет, захихикает, а то и пукнет. Но класс вел себя тихо – очень тихо. Они безропотно уставились на нее, и казалось, что их глаза, словно слепые муравьи, давят на нее.

«Перестань! – строго приказала она себе. – Ты ведешь себя, как капризная выпускница учительского колледжа!»

Снова день тянулся бесконечно, и когда прозвучал последний звонок, она испытала большее облегчение, чем школьники. Дети выстроились у двери ровной шеренгой, по росту, взявшись за руки.

– Разойдитесь, – скомандовала она и огорченно слушала их радостные вопли, когда они выбегали через вестибюль на яркое солнышко.

«Во что же оно превратилось? Что-то луковицеобразное. Оно мерцало. Уставилось на меня, да, уставилось и ухмыляется, и это было вовсе не детское лицо. Оно было старое и злое и…»

– Мисс Сидли?

Голова у нее дернулась, и она непроизвольно икнула.

Это был мистер Ханнинг. Он сказал с извиняющейся улыбкой:

– Не хотел вас испугать.

– Все в порядке, – произнесла она более сухо, чем намеревалась. О чем она думала? Что с ней происходит?

– Давайте проверим бумажные полотенца в туалете для девочек, если вы не возражаете.

– Конечно. – Она встала, приложив руки к пояснице. Ханнинг сочувственно посмотрел на нее. «Ради Бога, – подумала она. – Старой деве вовсе не весело. И даже не интересно».

Она прошмыгнула мимо Ханнинга и направилась через вестибюль в туалет для девочек. Стайка мальчишек, которые несли ободранные и исцарапанные бейсбольные принадлежности, замолкла при виде ее и с виноватыми лицами просочилась за дверь, откуда вновь донеслись их крики.

Мисс Сидли нахмурилась, размышляя над тем, что в ее время дети были другим. Не вежливее – на это у детей никогда нет времени, и не то чтобы они больше уважали старших; у этих появилось какое-то лицемерие, которого раньше не было. Послушание с улыбкой на виду у взрослых – этого раньше не было. Какое-то тихое презрение – оно выводило из себя и нервировало. Как будто они…

«Скрываются под личиной? Так, что ли?»

Она отогнала от себя подобные мысли и вошла в туалет. Это было маленькое Г-образное помещение. Унитазы выстроились в ряд вдоль длинной стены, раковины – по обе стороны короткой.

Проверяя корзинку для бумажных полотенец, она взглянула на свое отражение в зеркале и вздрогнула, присмотревшись к нему. Ее не волновало то, что она увидела, нисколько. Появилось выражение, которого не было еще два дня назад, – испуганное, настороженное. С внезапным ужасом оно осознала, что расплывчатое отражение бледного, почтительного лица Роберт в ее очках запало ей в душу и засело там, словно гнойник.

Дверь открылась, и она услышала, как вошли две девочки, хихикая над чем-то своим. Уже собравшись выйти из-за угла, она услышала собственное имя. Она повернулась к раковинам и начала вновь проверять корзинки для полотенец.

– А он тогда…

Тихие смешки.

– Она знает, что…

Опять смешки, тихие и липкие, как сильно раскисшее мыло.

– Мисс Сидли…

«Прекратить! Прекратить этот шум!»

Бесшумно крадучись, она могла видеть их тени, расплывчатые и нечеткие в рассеянном свете, который просачивался сквозь матовые стекла.

Ее осенила новая мысль.

«Они знали, что я здесь».

Да. Да, они знали. Маленькие сучки знали.

Она вытрясет из них душу. Будет трясти, пока не застучат зубы и смешки не превратятся в вопли, будет бить их головой о кафельные стены, пока не заставит их сознаться, что он знали.

И тут тени изменились. Казалось, они вытянулись, потекли, словно плавящийся воск, приобретая причудливые сгорбленные формы, и мисс Сидли вынуждена была прислониться спиной к фарфоровому умывальнику; сердце у нее бешено колотилось.

А они все хихикали.

Голоса изменились, они больше не принадлежали девочкам, они стали будто бесполыми, бездушными и очень-очень зловредными. Медленный, набухающий звук, подобно нечистотам, затекал в уши, где она стояла.

Глядя на сгорбленные тени, она вдруг истошно завопила. Вопль разрастался, разбухая у нее в голове до градуса полного безумия. Хихиканье, словно смех демонов, последовало за ней во тьму.

Конечно, она не могла рассказать им правду.

Мисс Сидли поняла это сразу, как только открыла глаза и увидела встревоженные лица мистера Ханнинга и миссис Кроссен. Миссис Кроссен совала ей под нос нюхательную соль из аптечки. Ханнинг обернулся и отправил домой двух маленьких девочек, которые с любопытством рассматривали мисс Сидли.

Они обе улыбнулись с видом «ага, а мы знаем секрет» и вышли.

Очень хорошо, она сохранит их секрет. На какое-то время. Она не даст повода считать, что сошла с ума или что у нее преждевременные признаки старческого маразма. Она будет играть в их игру. Пока не разоблачить их зловредность и не вырвет ее с корнем.

– Наверное, я поскользнулась, – спокойно произнесла она, усаживаясь и не обращая внимания на дьявольскую боль в спине. – В одном месте было мокро.

– Это ужасно, – сказал Ханнинг. – Просто страшно. Как вы…

– Ваша спина не пострадала, Эмили? – прервала его миссис Кроссен. Ханнинг с благодарностью взглянул на нее.

– Нет, – ответила мисс Сидли. – На самом деле падение произвело маленькое ортопедическое чудо. Моей спине уже много лет не было так хорошо.

– Можно вызвать врача, – предложил Ханнинг.

– Не нужно, – холодно улыбнулась она.

– Я вызову такси.

– Не стоит беспокоиться, – произнесла мисс Сидли, направляясь к двери туалета и открывая ее. – Я всегда езжу автобусом.

Ханнинг вздохнул и посмотрел на миссис Кроссен. Миссис Кроссен молча закатила глаза.

На следующий день мисс Сидли оставила Роберта после уроков. Он не сделал ничего, заслуживающего наказания, поэтому она просто прибегла к ложному обвинению. Угрызений совести она не испытывала: он ведь чудовище, а не маленький мальчик. Она обязана заставить его сознаться в этом.

Спина у нее была в плачевном состоянии. Она поняла, что Роберт знает и ожидает, что это ему поможет. Не выйдет! Это еще одно ее маленькое преимущество. Спина у нее болит постоянно уже двенадцать лет, и уже много раз она испытывала подобное – ну, п о ч т и подобное.

Она закрыла дверь, чтобы исключить свидетелей.

Некоторое время она стояла неподвижно, пристально глядя на Роберта. Она ждала, когда он опустил глаза. Не дождалась. Он посмотрел на нее, и вдруг легкая улыбка заиграла в уголках его рта.

– Почему ты улыбаешься, Роберт? – мягко спросила она.

– Не знаю, – ответил Роберт, продолжая улыбаться.

– Скажи мне, пожалуйста. роберт ничего не сказал. И по-прежнему улыбался. Шум от детских игр во дворе доходил словно издалека, глухо. Реальным осталось только гипнотизирующее тиканье стенных часов.

– Нас немало, – вдруг вымолвил Роберт таким тоном, будто сообщал о погоде.

Настала очередь мисс Сидли замолчать.

– Только в этой школе одиннадцать.

«Всюду зло, – подумлала она, пораженная до глубины души. – Страшное, немыслимое зло».

– Маленькие мальчики, которые выдумывают всякие истории, попадают в ад, – четко произнесла она. – Я знаю, что многие родители теперь не сообщают своим… своим потомкам… об этом обстоятельстве, но уверяю тебя, это вполне достоверный факт, Роберт. Маленькие мальчики, которые выдумывают всякие истории, попадают в ад. Маленькие девочки, кстати, тоже.

Улыбка у Роберта стала еще шире; она сделалась коварной:

– Хотите посмотреть, как я изменяюсь, мисс Сидли? Показать вам интересное представление?

У мисс Сидли закололо в спине.

– Уходи, – сухо сказала она. – И приведи завтра в школу маму или папу. Мы обсудим этот вопрос. – Так. Снова на твердую почву. Она ждала, что это лицо искривится, ожидая слез.

Вместо этого улыбка Роберта еще растянулась, – так, что показались зубы.

– Это будет вроде «покажи-расскажи», да, мисс Сидли? Роберт – т о т Роберт – любил играть в «покажи-расскажи». Он еще прячется где-то у меня в голове. – Улыбка скрылась в уголках его рта, словно обугливающаяся бумага. – Иногда он начинает носиться – прямо зудит. Просит выпустить его наружу. – Уходи, – оцепенело произнесла мисс Сидли. Тиканье часов громом отдавалось в ушах.

Роберт изменился.

Лицо его вдруг расплылось в разные стороны, будто плавящийся воск, глаза сделались плоскими и растекись, как яичные желтки, когда их отделяют от белков, нос расширился и сплющился, рот исчез. Голова удлинилась, а вместо волос появились скрученные, спутанные веревки.

Роберт начал хихикать.

Какой-то пещерный звук донесся из того, что было носом, но сам нос провалился в нижнюю половину лица, ноздри сошлись и слились в черную яму, образуя нечто вроде громадного орущего рта.

Роберт встал, продолжая хихикать, и за всем этим она еще могла рассмотреть последние жалкие остатки другого Роберта, настоящего маленького мальчика, которого поглотило это жуткое чудовище, мальчика, который в ужасе повил, умоляя, чтобы его выпустили.

Она убежала.

Она с криком мчалась по коридору, и немногие задержавшиеся школьники недоуменно оглядывались. Ханнинг распахнул свою дверь и выглянул как раз в тот момент, когда она вылетела через широкую стеклянную входную дверь -дикое, размахивающее руками пугало на фоне яркого сентябрьского неба.

Он побеждал вслед за ней, тряся кадыком:

– Мисс Сидли! Мисс Сидли!

Роберт вышел из класса и с любопытством наблюдал за всем этим.

Мисс Сидли ничего не видела и не слышала. Она промчалась по ступенькам через тротуар на проезжую часть, опережая свой собственный крик. Раздался отчаянный сигнал и громада автобуса надвинулась на нее; лицо водителя от страха превратилось в белую маску. Пневматические тормоза взвыли и зашипели, как разъяренные драконы.

Мисс Сидли упала, и огромные колеса, дымясь, замерли в двадцати сантиметрах от ее хрупкого, затянутого в корсет тела. Она лежала, содрогаясь, на асфальте, слыша, как вокруг собирается толпа.

Обернувшись, она увидела, как дети рассматривают ее. Они образовали тесные кружок, будто гробовщики вокруг открытой могилы. А у края могилы стоял Роберт, маленький трезвый служака, готовый бросить первый ком земли ей на лицо.

Издалека доносилось бормотание дрожащего водителя:

«Крыша поехала, что ли… еще десяток сантиметров…»

Мисс Сидли разглядывала детей. Их тени закрыли ее. Бесстрастные лица, некоторые улыбались странными ухмылками, и мисс Сидли поняла, что сейчас снова закричит.

Тут Ханнинг разорвал их тесный круг, приказал уйти, и мисс Сидли начала беззвучно рыдать.

Целый месяц она не появлялась в своем классе. Она предупредила Ханнинга, что чувствует себя не очень хорошо, и тот предположил, что мисс Сидли пойдет к серьезному врачу и все с ним обсудит. Она согласилась, что это единственный разумный выход. Она сказала также, что если школьный совет хочет ее отставки, она немедленно напишет заявление, хотя ей будет очень больно это сделать. Ханнинг, испытывая неловкость, заметил, что не видит в том особой необходимости. Решено было, что мисс Сидли выйдет на работу в конце октября, готовая снова играть в эту игру и зная теперь правила.

Первую неделю она не вмешивалась в ход событий. Казалось, весь класс теперь рассматривал ее холодными, враждебными глазами. Роберт снисходительно улыбался ей с первой парты, и она не осмеливалась вызывать его.

Однажды, во время ее дежурства на спортплощадке, улыбающийся Роберт подошел к ней с бейсбольным мячом в руках.

– Нас теперь столько, что вы и не поверите, – сообщил он. – И никто другой не поверит. – Он ошеломил ее, подмигнув с невероятной хитрецой. -Если вы, знаете ли, попытаетесь им сказать.

Девочка на качелях пристально посмотрела на мисс Сидли с другого конца площадки и рассмеялась.

Мисс Сидли безмятежно улыбнулась Роберту:

– Да ну, Роберт, о чем это ты говоришь?

Но Роберт с прежней ухмылкой продолжал игру.

На следующий день мисс Сидли принесла в школу в своей сумочке пистолет. Он принадлежал ее брату. Тот отобрал его у убитого немца после битвы в Арденнах. Джим уже десять лет как умер. По крайней мере лет пять она не открывала ящик, где лежал пистолет, но когда открыла, увидела, что он все еще находился там, отливая вороненой сталью. Обоймы с патронами тоже оказались на месте, и она старательно зарядила пистолет, как ее учил Джим.

Она весело улыбнулась своему классу, Роберту в первую очередь. Тот улыбнулся в ответ, но она почувствовала, что под этой улыбкой сгустилось что-то чуждое и мрачное, полное липкой грязи.

Она понятия не имела, что на самом деле находится в теле Роберта, и ее это не волновало; она надеялась только, что настоящий маленький мальчик полностью исчез. Она не хотела быть убийцей. Она решила, что настоящий Роберт или умер, или сошел с ума, живя внутри грязной ползучей твари, которая хихикала над ней в классе и заставила ее с воплем выбежать на улицу. Так что даже если он еще жив, прекратить такое жалкое существование было бы актом милосердия.

– Сегодня у нас будет большой Тест, – объявила мисс Сидли.

Класс не проявил ни страха, ни одобрения; они просто смотрели на нее. Их глаза прямо-таки давили на нее, тяжелые и неотступные.

– Это специальный Тест. Я буду вызывать вас в ротапринтную одного за другим и задавать этот Тест. Потом каждый получит конфетку и пойдет домой до окончания занятий. Разве плохо?

Они изобразили пустые улыбки и не сказали ничего.

– Роберт, пойдешь первым?

Роберт встал со своей рассеянной улыбкой. Он нагло сморщил нос прямо ей в лицо:

– Да, мисс Сидли.

Мисс Сидли взяла сумочку, и они пошли вместе по пустому, гулкому коридору, куда доносился усыпляющий шум уроков. Ротапринтная находилась в дальнем конце вестибюля, за туалетами. Два года назад там сделали звуконепроницаемую обивку, потому что старенькая машина ужасно шумела. Мисс Сидли закрыла за собой дверь и заперла ее.

– Никто тебя не услышит, – спокойно произнесла она. Она достала пистолет из сумочки. – Ни тебя, ни это.

Роберт улыбнулся с невинным видом.

– Все равно нас очень много. Гораздо больше, чем здесь. – Он положил свою маленькую руку на лоток ротапринта. – Хотите еще посмотреть, как я изменяюсь?

Прежде чем она успела раскрыть рот, лицо Роберта начало проваливаться в яму вокруг рта, и мисс Сидли застрелила его. Прямым попаданием. В голову. Он упал на заполненную бумагой полку и свалился на пол, маленький мертвый мальчик с круглой черной дырочкой над правым глазом.

Мисс Сидли стояла над ним, тяжело дыша. У нее отлила кровь от лица.

Сгорбленная фигурка не шевелилась.

Это был человек.

Это был Роберт.

Нет!

«Тебе все это привиделось, Эмили. Просто привиделось».

Нет! Нет, нет, нет!

Она поднялась в классную комнату и стала вызывать их одного за другим. Она перебила двенадцать и уничтожила бы всех, если бы миссис Кроссен не явилась за пачкой бланков. У миссис Кроссен от ужаса расширились глаза; одна рука непроизвольно потянулась вверх и зажала рот. Она заорала и продолжала орать, пока мисс Сидли не подошла к ней не положила ей руку на плечо.

– Это нужно было сделать, Маргарет, – сказала он плачущей миссис Кроссен. – Ужасно, но надо. Они все чудовища.

Миссис Кроссен смотрела на пестрые пятнышки распростертых на полу детских фигурок и продолжала кричать. Маленькая девочка, которую мисс Сидли держала за руку, монотонно плакала:

– Ва-а-а… ва-а-а… ва-а-а-а.

– Изменись, – приказала мисс Сидли. – Изменись для миссис Россен. Покажи ей, как это делается.

Девочка, ничего не понимая, продолжала рыдать.

– Черт побери, изменись! – взвизгнула Сидли. – Грязная сука, подлая тварь, гнусная нечеловеческая сука! Будь ты проклята, изменись! – Она подняла пистолет. Девочка съежилась от страха, и тогда миссис Кроссен прыгнула, как кошка, и спина мисс Сидли не выдержала.

Суда не было.

Пресса требовала его, убитые горем родители истерически проклинали мисс Сидли, а город был потрясен, но в конце концов возобладало здравомыслие, и суда решили не устраивать. Законодательное собрание штата ужесточило требования к учителям на экзаменах, школа на Саммер-стрит закрылась на неделю для похорон, а мисс Сидли тихонько спровадили в сумасшедший дом в Огасте. Ей делали самые сложные анализы, давали самые современные лекарства, проводили сеансы трудотерапии. Год спустя под строгим контролем подвергли экспериментальной шоковой терапии.

Бадди Дженкинс сидел за стенкой из матового стекла с папкой в руках и наблюдал за помещением, оборудованным под детский сад. На дальней стене были нарисованы корова, прыгающая под луной, и мышка, бегающая вокруг часов. Мисс Сидли сидела в кресле с книгой, окруженная группой доверчивых, визжащих, смеющихся детей. Они улыбались ей и трогали ее влажными пальчиками, а санитары за другим окном внимательно следили за малейшими проявлениями агрессивности с ее стороны.

Какое-то время Бадди казалось, что она реагирует нормально. Она громко читала, гладила девочку по головке, утешала маленького мальчика, когда он споткнулся об игрушечный кирпич. Потом она увидела что-то, видимо, озаботившее ее; брови ее нахмурились, и она отвернулась от детей. – Уведите меня отсюда, – сказала мисс Сидли тихо и бесстрастно, ни к кому конкретно не обращаясь.

И они увели ее. Бадди Дженкинс следил, как дети наблюдают за ее уходом: в их широко раскрытых глазах за видимой пустотой просматривалось что-то глубоко скрытое. Один улыбался, другой хитро сунул палец в рот. Две маленькие девочки, хихикая, толкали друг друга.

Той же ночью мисс Сидли перерезала себе горло осколком разбитого зеркала. После этого Бадди Дженкинс стал пристальнее наблюдать за детьми. Он просто не спускал с них глаз.

Ночной летун

Глава 1

Хотя Диз и имел пилотские права, интерес к этому делу у него появился лишь тогда, когда произошли убийства в маленьком аэропорту в Мэриленде – третье и четвертое подряд. Вот тут он учуял запах крови и выпущенных кишок, столь обожаемых читателями «Биде ньюс». В сочетании с дешевой таинственностью… были все основания предполагать резкий рост тиража, а в газетном деле тираж – не просто игра, а божество, которому приносятся любые жертвы.

Для Диза, однако, новость была не только хорошей, но и плохой. Хорошо было то, что он получил место на первой полосе, обойдя всех прочих; значит, он еще непобедимый чемпион, главный жеребец в конюшне. Плохое заключалось в том, что лавровый венок на самом деле принадлежал Моррисону… пока, во всяком случае. Моррисон, новоиспеченный редактор, продолжал копать это чертово дело даже после того, как Диз, ветеран редакции, уверил его, что там ничего серьезного нет. Дизу не нравилась сама мысль, что Моррисон почуял кровь первым – он выходил из себя при этой мысли, что вызывало у него вполне понятное желание убрать этого человека с дорог. И он знал, как это сделать.

– Даффри, штат Мэриленд, так?

Моррисон кивнул.

– Никто в большой прессе еще не допер? – спросил Диз, с удовлетворением наблюдая, как Моррисон сразу ощетинился.

– Если ты имеешь в виду, сообразил ли кто-то, что здесь серия убийств, я отвечу «нет», – холодно произнес тот.

«Но это ненадолго», – подумал Диз.

– Но это ненадолго, – произнес Моррисон. – Еще одно…

– Давай досье, – сказал Диз, указывая на папку цвета буйволовой кожи, лежавшую на невероятно аккуратном столе Моррисона.

Лысеющий редактор положил на нее руку, и Диз понял две вещи: Моррисон даст ему досье, но сперва покуражится в отместку за первоначальное неверие… и вообще за поведение образца «я тут опытнее вас всех». Что ж, может быть, он и прав. Может быть, даже главному жеребцу в конюшне надо время от времени накручивать хвост, просто чтобы показать, каково его настоящее место в системе.

– Я думаю, что ты в музее естественной истории берешь интервью у того парня, что занимается пингвинами, – сказал Моррисон. Уголки его рта изогнулись в слабой, но, несомненно, зловещей улыбке. – Который считает, что они умнее людей и дельфинов.

Диз указал на единственную, помимо досье и фотографии унылой жены с тремя унылыми детьми, вещь, лежавшую на столе Моррисона, – большую проволочную корзину с ярлыком «ХЛЕБ НАСУЩНЫЙ». Там находились тоненькая рукопись – семь или восемь страниц, скрепленных фирменной красной скрепкой Диза, – и конверт с надписью «КОНТАКТНАЯ БУМАГА, НЕ СГИБАТЬ».

Моррисон снял руку с папки, открыл конверт и вынул два листа с черно-белыми фотографиями размером не больше почтовой марки каждая. На каждом снимке длинные процессии пингвинов молча взирали на зрителя. Что-то в них вызывало необъяснимый ужас – Мертону Моррисону они показались зомби, одетыми во фраке. Он кивнул и сунул фото обратно в конверт. Диз не любит редакторов как класс, но должен был признать, что этот по крайней мере умеет оценить все, что заслуживает оценки. Редкое свойство, которое, как подозревал Диз, со временем навлекает на человека кучу болячек. А может, болячки уже начались, вот он сидит: еще нет тридцати пяти, а череп на семьдесят процентов уже голый.

– Неплохо, – отметил Моррисон. – Кто снимал?

– Я, – ответил Диз. – Я всегда сам сделаю снимки к своим репортажам. Ты что, никогда не смотришь на подписи под снимками?

– Обычно нет, – сказал Моррисон и взглянул на временный заголовок, который Диз прикрепил поверх своего репортажа о пингвинах. Конечно, Либби Граннит в компьютерной сделает его более броским, добавит цвета – это, в конце концов, ее работа, но Диз инстинктивно чувствовал заголовки и всегда находил если не дом и номер квартиры, то уж улицу правильно. «ЧУЖОЙ ИНТЕЛЛЕКТ НА СЕВЕРНОМ ПОЛЮСЕ» – гласил этот. Пингвины, конечно, не чужие, и Моррисон смутно подозревал, что они живут на Южном полюсе, но это не имело ни малейшего значения. Читатели «Биде ньюс» с ума сходили по чужакам и интеллекту (видимо, потому, что первыми большинство из них себя ощущали, а второго им катастрофически не хватало), и важно было именно это.

– Заголовок немного не завершен, – начал Моррисон, – но…

– Любби доделает, – закончил за него Диз. – Итак?

– Итак? – спросил Моррисон. Глаза его за стеклами в золотой оправе оставались широко открытыми, и голубыми, и простодушными. Он снова положил руку на папку, улыбнулся Дизу и ждал.

– Итак, что ты хочешь? Чтобы я признал свою ошибку?

Улыбка Моррисона стала на миллиметр-два шире:

– Признай, что ты можешь ошибаться. Думаю, этого хватит – ты же знаешь, какой я лапочка.

– Ну да, рассказывай, – вымолвил Ди, но в душе испытал облегчение. Небольшое унижение он еще мог снести; чего он не терпел, так это пресмыкаться всерьез.

Моррисон сидел, глядя на него и прикрыв рукой папку.

– Хорошо: я могу ошибаться.

– Как великодушно с твоей стороны, – восхитится Моррисон, вручая ему папку.

Диз жадно схватил ее, положил на стул у окна и раскрыл. То, что он прочел на сей раз, – а это была всего лишь неупорядоченная сводка сообщений телеграфных агентств и вырезок из провинциальных газет, потрясло его.

«Я раньше этого не видел, – подумал он, и тут же: – Почему я раньше не видел?»

Он не знал… но знал же он, что если он еще раз упустит такую тему, ему уже не быть первым жеребцом в газетной конюшне. И еще он знал наверняка: если б они с Моррисоном поменялись местами (а Диз сверг уж двоих редакторов «Биде ньюс» за последние семь лет), он бы заставил Моррисона ползать змеей по полу, прежде чем отдал бы ему папку.

«Да нет, – подумалось ему. – Просто вышиб бы его пинком под зад».

Промелькнула мысль, что он может сорваться. В его профессии уровень срывов крайне высок, как известно. Можно много лет писать о летающих тарелках, которые уносят с собой целые деревни в Бразилии (обычно это сопровождается снимками со смещенным фокусом электрических лампочек, висящих посреди елового серпантина), о собаках, которые умеют считать, о безработных папашах, которые рубят из своих детей лучину. И вдруг в какой-то день ты сдаешь. Как Дотти Уолш, которая однажды вечером пришла домой и залезла в ванну, надев на голову пластиковый мешок от стирального порошка.

«Не будь дураком», – сказал он себе, но все равно испытывал какую-то растерянность. Вот она, тема, огромная, как жизнь, и втрое более отвратительная. Как он, черт возьми, мог ее упустить?

Он взглянул на Моррисона, который откинулся в кресле, сложив руки на животе, и наблюдал за ним, – Ну? – спросил Моррисон.

– Да, – вымолвил Диз. – Может быть, крупная рыба. Мало того. Это по-моему, настоящий товар.

– Мне наплевать, настоящий товар или нет, – сказал Моррисон, – пока растет тираж. А здесь тираж может быть очень большим, да, Ричард?

– Да. – Он встал и сунул папку под мышку. – Я хочу проследить путь этого типа, начиная с первого известного случая в Мэне.

– Ричард?

Он обернулся, стоя в дверях, и увидел, что Моррисон снова рассматривает фотоснимки. О улыбался.

– Что, если мы дадим лучшие из этих снимков рядом с фотографией Дэнни Де Вито в рекламе сериала «Бэтмен?»

– Сработает на меня, – ухмыльнулся Диз и вышел. Все вопросы и сомнения вдруг исчезли: он снова чуял запах крови, сильный и властно зовущий, и хотел только одного – чтобы этот запах вел его по следу до самого конца. Конец наступил неделю спустя – не в Мэне, не в Мэриленде, а гораздо южнее, в Северной Каролине.

Глава 2

Стоял летний день, что, согласно известной опере «Порги и Бесс», означало, что жизнь должна быть приятной, а хлопок – созревать, но у Ричарда Диза все не ладилось, пока этот бесконечный день медленно тянулся к вечеру.

Главная проблема состояла в том, что он никак не мог попасть – до сих пор, по крайней мере, – в маленький аэропорт Уилмингтон, который обслуживал только один магистральный рейс, несколько местных и множество частных самолетов. В этом районе бушевала сильная гроза, и Диз ходил по кругу в ста пятидесяти километрах от аэродрома, ныряя вверх-вниз в неспокойном воздухе и ругаясь на чем свет стоит, потому что шел последний час светлого времени. Когда ему дадут добро на посадку, будет уже 7.45 вечера. До календарного захода солнца останется сорок минут. Он не знал, будет ли Ночной Летун придерживаться своих традиций, но если будет, то, значит, близится его час.

А Летун был здесь – в этом Диз не сомневался. Он нашел то самое место, тот самый «сесна скаймастер». Он мог выискать Вирджиния-Бич, или Шарлотт, или Бирмингем, или место еще дальше к югу, но попал именно сюда. Диз не знал, где тот прятался между моментом исчезновения из Даффри, штат Мэриленд, и появлением здесь, и не это его заботило. Достаточно знать, что интуиция сработала правильно – парень продолжал действовать согласно схеме ветров. Чуть ли не половину прошлой недели Диз обзванивал все аэропорты к югу от Даффи, где мог очутиться Летун, соединяясь снова и снова, пока у него не заболел палец от беспрерывного нажимания кнопок на телефонной трубке в мотеле и пока собеседников на другом конце провода не стала раздражать его настырность. Но в конце концов настырность, как это часто случается, дала плоды.

Прошлой ночью частные самолеты садились на всех подозреваемых им аэродромах, и среди них было множество «сесна-337 скаймастеров». Ничего удивительного – в частной авиации они не менее распространены, чем «тойоты» среди автомобилей. Но «сесна-337», которая приземлилась прошлой ночью в Уилмингтоне, была именно той, за которой он охотился, – нет сомнений. Он достал того парня.

Точно вышел на него.

– 471В, вектор ILS, дорожка 34, – раздались лаконичные команды в наушниках. – Курс полета 160, Спускайтесь и держите 900 метров.

– Курс 160. Спускаюсь с 2000 на 900 метров, прием.

– Понял, – произнес Диз, размышляя над тем, что старина Лох, который сидит в Уилмингтоне в так называемой диспетчерской, переоборудованной из какой-то пивной бочки, несомненно, редкостный зануда, раз сообщает ему все это. Он и так знал, что погода паршивая: видел молнии, которые то и дело вспыхивали там, подобно гигантским фейерверкам, кружил уже сорок минут над грозой, чувствуя себя скорее внутри мешалки, чем в кабине двухмоторного «бичкрафта».

Он отключил автопилот, который так долго водил его над этим дурацким пейзажем возделанной земли, которая то появлялась, то исчезала, и ухватился за руль. Никакой хлопок внизу не рос. Только полоски бывших табачных плантаций, которые теперь засевали травой кудзу. Диз с удовольствием развернул самолет в сторону Уилмингтона и под управлением радиомаяка начал снижение по вектору ILS.

Он взял микрофон, размышляя, рявкнуть ли на Лоха-диспетчера, спросить ли у него, не произошло ли там внизу чего-нибудь этакого, что любят читатели «Биде ньюс», но оставил его. До захода еще оставалось некоторое время он сверил часы с Вашингтоном. «Нет, – подумал он, – вопросы я пока придержу при себе».

Диз верил в то, что Ночной Летун настоящий вампир не более, чем в Зубастую Фею, которая в детстве клала ему подарки под подушку, но если этот тип считает себя вампиром – а это, по убеждению Диза, так и было, -то он должен обязательно придерживаться правил игры.

В конце концов, жизнь – это подражание искусству.

Граф Дракула на личном самолете.

«Надо признать, – подумал Диз, – это гораздо интереснее, чем зловещие замыслы пингвинов истребить род человеческий».

«Бич» тряхнуло – он вошел, снижаясь, в густые кучевые облака. Диз выругался и выровнял самолет, которому погода явно не нравилась.

«И мне тоже, детка», – подумал Диз.

Вырвавшись в свободное пространство, он четко увидел огни Уилмингтона и Райтсвилл-Бич.

«Да, сэр, толстопузым, которые делают покупки на Седьмом авеню, это должно понравиться, – пришло ему в голову, когда по правому борту сверкнула молния. – Они раскупят миллионов семьдесят, отправляясь за сосисками и пивом».

Но в этом было нечто большее, и он это знал.

То, что может быть… ну… просто замечательно.

Может быть законно его.

«Были времена, когда такое слово ни за что не пришло бы тебе в голову старина, – подумал он. – Может быть, ты сдаешь».

Тем не менее громадные буквы заголовка плясали у него в голове, словно засахаренные сливы: РЕПОРТЕР «БИДЕ НЬЮС» ОТЛАВЛИВАЕТ СПЯТИВШЕГО НОЧНОГО ЛЕТУНА, ЭКСКЛЮЗИВНЫЙ РЕПОРТАЖ О ТОМ, КАК НАКОНЕЦ ПОЙМАЛ КРОВОЖАДНОГО НОЧНОГО ЛЕТУНА. «МНЕ ЭТО БЫЛО НЕОБХОДИМО», – ЗАЯВЛЯЕТ СМЕРТОНОСНЫЙ ДРАКУЛА».

«Это действительно большая опера, – признался себе Диз, – но она будет исполнена».

В конце концов он взял микрофон и нажал клавишу. Он знал, что тот, кого он ищет, еще там, внизу, но знал и то, что не успокоится, пока не будет абсолютно уверен.

– Уилмингтон, говорит N 471B. У вас еще стоит «скаймастер-337» из Мэриленда?

Сквозь атмосферные разряды:

– Вроде стоит, приятель. Некогда трепаться, я занят.

– У него красные трубки? – допытывался Диз.

Ответа долго не было, потом:

– Красные трубки, прием. Отвали, N 471B, а то я накапаю, чтобы тебе выписали штраф. Мне сегодня жарить много рыбки, а сковородок не хватает.

– Спасибо, Уилмингтон, – произнес Диз самым вежливым тоном, на какой только был способен. Он повесил микрофон и ухмыльнулся, не обращая внимания на толчки, потому что самолет снова вошел в облака. «Скаймастер», с красными трубками, и готов ставить в заклад зарплату следующего года, что если бы этот кретин в башне не был так занят, он подтвердил бы и бортовой номер – N 101 BL.

Неделя, Господи, всего неделя. Больше не понадобилось. Он нашел Ночного Летуна, еще не стемнело, и, хотя это невероятно, вроде бы не было и полиции. Если бы она находилась и занималась бы «сесной», этот лох наверняка бы сказал, несмотря ни на какие помехи. Есть такие вещи, о которых невозможно не посплетничать.

«Мне нужно заснять тебя, сволочь», – подумал Диз. Теперь показались огни приближения, отсвечивающие белым в сумерках. «Репортаж-то я сделаю, но прежде всего снимок. Всего один, но я его сделаю».

Да, потому что без фотографии репортаж не пошел бы. Не расплывчатые лампочки, снятые вне фокуса; не «впечатление художника»; самое настоящее черно-белое фото. Он круто пошел на снижение, не обращая внимания на предупредительные сигналы. Его бледное лицо напряглось. Губы слегка растянулись, обнажая мелкие, сверкающие зубы.

В красной подсветке от сумерек и приборной доски Ричард Диз сам немного походил на вампира.

Глава 3

Многие вещи в «Биде ньюс» игнорировали, например грамотность, с одной стороны, и излишнюю скрупулезность фактов, – с другой, но одного нельзя было отрицать: она была крайне чутка к ужасам. Мертон Моррисон, может быть, и сволочь (хотя и не в такой степени, как показалось Дизу, когда он впервые увидел этого типа с его чертовой трубкой), но Диз отдавал ему должное – тот всегда помнил, на чем зиждется успех «Биде ньюс»: ведра крови и километры кишок.

И, кроме того, были еще снимки упитанных малышей, масса гороскопов и волшебных диет, основанных на таких способствующих похудению вещах, как пиво, шоколад и картофельные чипсы, но Моррисон верно учуял изменение духа времени и никогда не ставил под сомнение курс газеты. Диз полагал, что именно благодаря этой уверенности Моррисон до сих пор удерживался на месте, несмотря на трубку и твидовые костюмы из Лондона. Моррисон твердо знал, что дети-цветы шестидесятых годов выросли в людоедов девяностых. О мягких реформах, политической корректности и «языке чувств» могут говорить высоколобые интеллектуалы, а простой человек по-прежнему гораздо больше интересуется массовыми убийствами, скандальными похождениями звезд и тем, как Мэджик Джонсон заработал СПИД.

Диз не сомневался, что еще существует читателя статей типа «все в мире изящно и исполнено добра», но по мере того, как у поколения вудстокских рок-фестивалей прибавляется седины в волосах и складок вокруг капризного, самоуверенного рта, все больше становится тех, чей лозунг «весь мир – мрачное и вонючее дерьмо». Мертон Моррисон, которого Диз начинал все больше уважать как гения интуиции, четко выразил свои взгляды в циркуляре, разосланном всем штатным и нештатным сотрудникам редакции через неделю осле того, как он занял место со своей трубкой в угловом кабинете. Там говорилось: конечно, остановись и понюхай розы по пути на работу, но коль уж ты этим занялся, принюхайся внимательнее, – и почуешь запах крови и кишок.

Диз, который был буквально создан для того, чтобы чуять кровь и кишки, был вполне удовлетворен. Именно благодаря своему нюху он сейчас летит в Уилмингтон. Там чудовище в человеческом облике, некто, считающий себя вампиром. Диз подобрал ему подходящее имя; оно жгло его воображение, как может жечь ценная монета в кармане. Скоро он достанет монету и истратит ее. Тогда это имя замелькает в каждом газетном киоске Америки аршинными буквами, не заметить которые будет невозможно.

«Берегитесь, дамочки и ловцы сенсация, – думал Диз. – Вы этого еще не знаете, но вас преследует очень плохой человек. Его настоящее имя вы прочтете и забудете, и ладно. Но вы запомните имя, данной мной, имя, которое неотрывно приклеится к нему, как Джек-потрошитель или Кливлендский расчленитель. Вы запомните Ночного Летуна, выйдя к ближайшему киоску. Эксклюзивный репортаж, эксклюзивное интервью… но прежде всего мне нужен эксклюзивный снимок».

Он еще раз сверил часы и позволил себе чуть-чуть, насколько мог, расслабиться. До наступления темноты еще почти полчаса, он вырулит на стоянку рядом с белым «скаймастером» с красными трубками (и красными же цифрами N 101BL на хвосте) через каких-то пятнадцать минут.

Спит ли Летун в городе или в каком-то мотеле по пути в город? Диз так не считал. Одной из причин огромной популярности «скаймастера-337», помимо сравнительно низкой цены, было то, что он единственный из самолетов такого класса имел грузовой отсек под фюзеляжем. Правда, он ненамного больше багажника у доброго старого «фольксвагена-микролитражки, но там хватало места для трех больших чемоданов или пяти маленьких… и, конечно, там вполне мог поместиться человек, если только он не был баскетболистом-профессионалом. Ночной Летун мог находится в багажном отсеке „сесны“, если он а) спал калачиком, подтянул колени к подбородку, б) настолько спятил, то всерьез считал себя вампиром, или в) то и другое вместе.

Диз поставил на в).

Теперь, когда альтиметр спустился с тысячи двухсот до девятьсот метров. Диз подумал: «Нет дружок, никаких мотелей, правда? Коль уж ты разыгрываешь вампира, то, как Фрэнк Синатра, делаешь это по-своему. Знаешь, как я считаю? Я считаю, что когда багажный отсек этой птички откроется, сначала посыплется куча кладбищенской земли (а если даже нет, можешь ставить на кон свои верхние клыки, она там все равно окажется, когда дойдет до репортажа), потом высунется нога в брюках от фрачного костюма, за ней другая, ибо ты же должен быть одет, правда? О дорогуша, ты должен быть одет с иголочки, одет, чтобы убивать, а в моей камере уже включена автоматическая перемотка, и как только я замечу, как развевается твой плащ на ветру…»

Но тут течение его мыслей прервалось, потом что на обеих полосах внизу засверкали белые посадочные огни.

Глава 4

– Я намерен проследить весь путь этого типа, – сказал он Мертону Моррисону, – начиная с первой известной нам точки в Мэне.

Менее чем через четыре часа он беседовал с механиком по имени Эрза Ханнон в аэропорту округа Камберленд. Ханнон выглядел так, словно только что вылез из боки с самогоном, и Дизу не следовало бы подпускать его на пушечный выстрел к самолету, тем не менее он уделил этому типу самое серьезное внимание. Конечно, ведь Ханнон был первым звеном того, что, по мнению Диза, могло выстроиться в очень важную цепочку.

АОК – Аэропорт округа Камберленд – было слишком громкое имя для деревенской посадочной площадки, которая состояла из двух сборных домиков и двух пересекающихся дорожек. Одна из них действительно была асфальтирована. Поскольку Диз никогда не садился на грунтовые полосы, он предпочел заасфальтированную. То, как трясся при посадке «бич-55» (за прокат которого он заложил все, что имел), привело его к решению взлетать с грунтовки, и, приняв его, он с удовольствием обнаружил, что полоса эта гладкая и твердая, как грудь подружки. На поле, разумеется, был ветроуказатель, естественно, весь в заплатах, как АОК, всегда есть ветроуказатель. Это часть их сомнительного очарования, такая же, как древний биплан, явно находящийся на вечной стоянке перед единственным ангаром.

«Округ Камберленд – самый густонаселенный в штате Мэн, но об этом никогда не догадаешься по его аэропорту, где пасутся коровы, – подумал Диз, -…или по пропившемуся в дым механику Эзре». Когда тот ухмылялся, обнажая все шесть уцелевших зубов, он напоминал обитателя тюремной богадельни.

Аэропорт находился на окраине крохотного городка Фалмут и содержался в основном на посадочную плату с богатых летних дачников. Клэр Боуи, первая жертва Ночного Летуна, был ночным транспортным контролером округа Камберленд и владел четвертью капитала аэропорта. Кроме него, штат состоял из двух механиков и второго наземного контролера (наземные контролеры, кроме того, продавали чипсы, сигареты и кока-колу).

Механики и контролеры выполняли также функции заправщиков и сторожей. Частенько бывало, что контролер поспешно выбегал из туалета, де мыл унитазы, чтобы дать разрешение на посадку и выделить полосу из великого множества – целых двух! – имевшихся в его распоряжении. Работа была настолько напряженной, что в летний пиковый сезон ночной контролер мог урвать только шесть часов полноценного сна за свою вахту, которая продолжалась с полуночи до семи утра.

Клэр Боуи был убит почти за месяц до появления Диза, и то, что репортер смог собрать, представляло собой пеструю смесь из вырезок в папке Моррисона и гораздо более живописных откровений пропойцы-механика. Даже делав неизбежную скидку на надежность первоисточника, Диз уверился, что в этом засиженном мухами аэропорту в начале июля произошло нечто в высшей степени странное.

«Сесна-337» с бортовым номером N 101BL запросила посадку незадолго до рассвета 9 июля. Клэр Боуи, работавший в аэропорту в ночную смену с 1954 года, когда пилотам случалось задерживать посадку (в то время это называлось просто «пойти на второй круг»), пока с единственной полосы не прогонят корову, записал запрос в журнал в 4.32 утра. Время посадки там значилось – 4.49; имя пилота – Дуайт Ренфилд, аэропорт отправления -Бангор, штат Мэн. Время указывалось, несомненно, правильное. Остальное -сплошная чушь. Диз запросил Бангор и не удивился, узнав, что там слыхом не слыхивали про N 101BL, но если Боуи и знал, что это вранье, это не имело никакого значения; в АОК на многое смотрели сквозь пальцы, а плата за посадку есть плата за посадку.

Имя пилота было просто эксцентричной шуткой: Дуайтом звали актера по фамилии Фрай, который среди множества других играл роль Фрай, который среди множества других играл роль Ренфилда – слюнявого идиота, поклонявшегося величайшему вампиру всех времен. Но запрашивать посадку под именем графа Дракулы могло вызвать подозрения даже в такой сонной дыре, решил Диз.

Могло вызвать, но уверенности не было. В конце концов, плата за посадку есть плата за посадку, и «Дуайт Ренфилд» внес ее незамедлительно наличными, а кроме ого, залил баки доверху – деньги на следующий день нашлись в кассе вместе с копией квитанции, которую выписал Боуи.

Диз знал, как небрежно, спустя рукава контролировали частный воздушный транспорт в провинциальных аэропортах в пятидесятые-шестидесятые годы, но тем не менее был поражен, как неформально приняли машину Ночного Летуна в АОК. Сейчас-то уже не шестидесятые, в конце концов; сейчас эпоха массовой наркомании, и подавляющая часть дерьма, которое принимать не полагалось, поступала в маленькие гавани на маленьких самолетах… таких, как «сесна скаймастер» «Дуайта Ренфилда». Конечно, плата за посадку есть плата за посадку, но Диз ожидал, что Боуи хотя бы запросил Бангор, почему нет плана полета, чтобы прикрыться самому. Но он этого не сделал. Тут Дизу пришла мысль о возможной взятке, но пьяница-информатор настаивал, что Клэр Боуи был честен, как слеза, и двое полицейских из Фалмута, с которыми Диз беседовал позднее, подтвердили слова Ханнона.

Скорее всего, простая халатность, но в общем-то это не имело значения; читателей «Биде ньюс» не интересовали такие скучные детали, как причины и ход событий. Читатели «Биде ньюс» хотели знать, что произошло, и как долго происходило, и было ли у жертвы время закричать. И снимки, конечно. Они требовали снимков. Громадных, с большой резкостью, черно-белых – по возможности таких, чтобы срывались прямо с газетного листа, словно рой точек, и ударяли вас прямо в лоб.

Пропойца Эзра явно удивился и погрузился в глубокие размышления, когда Диз спросил, куда, по его мнению, мог пойти «Ренфилд» после приземления.

– Не знаю, – промямлил он. – В мотель, должно быть, может, брал такси.

– Вы… когда пришли в тот день? В семь утра? Девятого июля?

– Угу. Как раз когда Клэр уходил домой.

– И «сесна скаймастер» стоял тут на привязи пустой?

– Ага. Точно там, где ваш теперича. – Эзра показал пальцем, и Диз слегка отшатнулся. От механика несло, как от очень старого сыра рокфор, замаринованного в дешевом вине.

– Клэр вам говорил, что вызвал такси для пилота? Чтобы отвезти его в мотель? Потому что пешком тут вряд ли дойдешь.

– Да уж, точно, согласился Эзра. – Ближайший-то будет «Морской бриз», а до него километра три. А то больше. – Он поскреб щетину на подбородке. -Но Клэр ничего не говорил насчет того, что вызывал такси тому типу.

Диз подумал, что все равно надо обзвонить гаражи. К тому времени он начинал склоняться к разумному предположению: тот парень, которого он ищет, спал в постели, как все люди.

– А как насчет лимузина? – спросил он.

– Не-а, – более уверенным тоном произнес Эзра. – Клэр ничего не говорил про лемозин, а он бы не молчал.

Диз кивнул и решил, что и компании по прокату лимузинов не мешало бы запросить. Он опросит и других служащих, но мало надеялся на то, что узнает от них что-то новое; кроме старого алкоголика, их тут раз-два и обчелся. Эзра выпил чашку кофе с Клэром, прежде чем ушел домой, и другую, когда Клэр заступил в ночную смену, – вот и все. Кроме самого Ночного Летуна, Эзра, видимо, был последним, кто видел Клэра Боуи живым.

Объект этих размышлений переминался с ногу на ногу поодаль, задумчиво скреб подбородок, а потом уставился своими налитыми кровью глазами а Диза: – Клэр ничего не говорил про лемозин зато говорил другое.

– А именно?

– Ну да, – протянул Эзра. Он расстегнул карман замасленного комбинезона, вынул пачку «Честерфилда», закурил и зашелся сухим старческим кашлем. Сквозь вьющийся дымок он взирал на Диза, явно замышляя какую-то хитрость. – Может, оно ничего не значит, а может, чего-то значит. Видимо, здорово удивило Клэра. Наверное, да, потому как старина Клэр себе места не находил.

– Что же он сказал?

– Точно не помню, – завилял Эзра. – Иногда, знаете, когда я что-то забываю, портрет Александра Гамильтона мне освежает память.

– А как насчет Эйба Линкольна? – холодно парировал Диз.

Немного поразмыслить, Ханнон согласился, что иногда и Линкольн помогает, и портрет этого джентльмена на пятидолларовой купюре перешел из бумажника Диза в слегка дрожащую руку Эзры. Диз подумал, что чудо мог совершить обыкновенный портрет Джорджа Вашингтона, но хотел удостовериться, что этот человек на его стороне… и потом, все равно бухгалтерия оплатит.

– Ну?

– Клэр сказал, что тот тип вроде как собирался на бал, так он выглядел, – выпалил Эзра.

– Да ну? – Диз подумал, что это и на один доллар не тянет.

– Сказал, что тот вроде как прямо с витрины. Фрак, шелковый галстук, все такое. – Эзра помялся. – Клэр говорил, тот даже был в большом плаще. Внутри красный, как пожарная машина, снаружи червей, негритянская задница, говорил, развевался спереди, прямо как крылья летучей мыши.

Огромные красные неоновые буквы промелькнули перед Дизом, образуя слово: «РУЛЕТКА».

«Ты этого не знаешь, мой пропахший джином друг, – подумал Диз, – но то, что ты сейчас сказал, может вписать твое имя в историю».

– Вот вы все спрашиваете про Клэра, – начал Эзра, – а нет чтобы спросить, а что я сам-то видел.

– А вы видели?

– Ну.

– И что это было, друг мой?

Эзра почесал жесткий подбородок длинными желтыми пальцами, хитро поглядывая на Диза прищуренными, налитыми кровью глазами, и затянулся сигаретой.

– Опять приехали, – сказал Диз, доставая другую пятерку и стараясь сохранить дружелюбное выражение. Пробудившийся инстинкт подсказывал ему, что он еще не до конца выжал старого пьяницу.

– Это мало за то, что я вам расскажу, – с упреком произнес Эзра. -Богатые городские мужики, как вы, могут дать больше, чем десятку.

Диз взглянул на свои часы – тяжелый «ролекс» со светящимися камнями на циферблате.

– Ерунда! – фыркнул он. – Смотри, как поздно! А я еще не успел поговорить с фалмутской полицией!

Не успел он опомниться, как пятерка, которую он держал между пальцами, вдруг очутилась рядом со своей подругой в кармане комбинезона Ханнона.

– Ладно, если у тебя еще есть что сказать, – говори, – согласился Диз. – Мне еще во много мест надо успеть.

Механик помялся, поскреб свою щетину и обдал собеседника запахом древнего сына. Потом как бы нехотя вымолвил:

– Под тем «скаймастером» была здоровенная куча грязи. Прямо под багажным отсеком, вот где.

– Правда?

– Угу. Я ее пнул сапогом.

Диз ждал. Он мог себе это позволить.

– Мерзость. Полно было червей.

Диз ждал. Это хорошая, нужная информация, но это если не сомневаться, что старик с того дня окончательно протрезвел.

– И личинки, – продолжал Эзра. – Там и личинки копошились. Как будто кто-то помер.

Ту ночь Диз провел в мотеле «Морской бриз», а в восемь утра вылетел в Олдертон на севере штата Нью-Йорк.

Глава 5

Из всего, что Диз не понимал в перемещениях своего героя, больше всего его озадачивало, как лениво вел себя Летун. В Мэне и в Мэриленде он прямо-таки медлил с убийствами. На одну ночь он оставался только в Олдертоне, который посетил через две недели после того, как расправился с Клэром Боуи.

Аэропорт Лейквью в Олдертоне был еще меньше, чем АОК, -одна-единственная грунтовая полоса и диспетчерская, которая помещалась в недавно покрашенном сарае. Средства посадки по приборам отсутствовали, зато торчала большая спутниковая антенна, так что любой фермер, летавший отсюда по своим делам, мог быть уверен, что не пропустит очередную серию «Мерфи Браун», «Колеса Фортуны» или чего-то не менее важного.

Одно Дизу очень понравилось: незаасфальтированная полоса в Лейквью была такой же гладкой, как и в Мэне. «Я привыкаю к этому», – подумал Диз, ловко касаясь грунта колесами своего «бича» и начиная торможение. Ни стука о заплаты на асфальте, ни провалов в глубокие ямы… да, к этому легко привыкнуть.

В Олдертоне никто не выпрашивал портретов президентов или их друзей на денежных знаках. Весь город Олдертон – около тысячи жителей – находился шоке, а не только несколько совместителей, которые вместе с Баком Кендаллом работали в аэропорту Лейквью почти задаром (и уж точно без прибыли). Говорить было, по существу, не с кем, свидетелей, даже масштаба Эзры Ханнона, тут не нашлось, «Ханнон, конечно, был под газом, – размышлял Диз, – но по крайней мере что-то я от него узнал».

– Видно, это большой силач, – говорил Дизу один из совместителей, -старина Бак, он любил наряжаться, и человек был спокойный, но уж если его разозлишь, так держись. Как-то он в боксе завалил мужика на карнавале в Покипси в позапрошлом году. Такие драки, конечно, незаконные, но Баку нужны были бабки, чтоб починить его стары «пайпер», и он в боксе завалил этого типа. Получил двести зеленых и отдал ремонтной компании за два дня до того, как на него собрались накапать.

Совместитель покачал головой с искренне сокрушенным видом, и Диз пожалел, что не распаковал свою камеру. Читателям «Биде ньюс» понравилось бы это длинное, морщинистое, удрученное лицо. Диз отметил про себя, что надо выяснить, была ли у Бака Кендалла собака. Снимки собак погибших людей тоже берут читателей «Биде ньюс» за живое. Вы сажаете пса на крыльце дома покойного и даете подпись: «ДОЛГОЕ ОЖИДАНИЕ БАФФИ НАЧИНАЕТСЯ» или что-нибудь в этом роде.

– Какой ужас, – сочувственно произнес Диз.

Совместитель, вздохнув, кивнул, – Видно, достал его сзади. Только так я себе представляю.

Диз не ведал, с какой стороны достали Джерарда «Бака» Кендалла, но знал, что на сей раз у жертвы не было вырвано горло. Были отверстия, через которые «Дуайт Ренфилд», видимо, высасывал кровь. Как заявил следователь, отверстия находились по обе стороны шеи: одно в яремной вене, другое в сонной артерии. Они совсем не походили на маленькие, едва различимые укусы. В отчете следователя говорилось о сантиметрах, но Диз живо представлял себе масштабы, а Моррисон поручил незаменимой Либби Граннит объяснить понятным языком то, что вытекало из рассказа следователя: либо у убийцы были такие зубы, как у Великоножки – любимого персонажа газеты, либо он проделал отверстия в шее Кендалла более прозаическим способом – с помощью молотка и гвоздя.

«СМЕРТОНОСНЫЙ НОЧНОЙ ЛЕТУН УБИВАЕТ ЖЕРТВЫ ПИКОЙ И ПЬЕТ ИХ КРОВЬ», -подумали два человека в разных местах в один день. Неплохо.

Ночной Летун запросил разрешение на посадку в аэропорту Лейквью вскоре после 10.30 вечера 23 июля. Кендалл разрешение дал и зафиксировал уже знакомый бортовой номер: N 101BL. В графе «имя пилота» Кендалл записал: «Дуайт Ренфилд», а «тип самолета» – как «сесна-337 скаймастер». Не упоминались ни красные трубки, ни, разумеется, развевающийся плащ с крыльями, как у летучей мыши, снаружи красный, как пожарная машина, а внутри черный, как негритянская задница, но Диз во всем этом не сомневался.

Ночной Летун прибыл в аэропорт Лейквью вскоре после десяти тридцати, убил здоровенного мужика Бака Кендалла, высосал его кровь и улетел дальше на своей «сесне» до того, как Дженни Кендалл приехала в пять часов утра двадцать четвертого угостить мужа свежими вафлями и обнаружила его обескровленный труп.

Пока Диз стоял возле сарая, служившего одновременно ангаром и диспетчерской аэропорта Лейквью, ему пришло в голову, что, если ты сдаешь кровь, максимум того, что тебя ожидает, – стакан апельсинового сока и «спасибо». Зато если ты забираешь кровь – точнее, высасываешь ее, то на твою долю достаются аршинные заголовки. Когда Ричард Диз, вылив остатки невкусного кофе на землю, направился к своему самолету, чтобы лететь дальше в Мэриленд, он подумал, что у Бога, наверное, малость тряслись руки, когда он доделывал свой предполагаемый шедевр – Венец творения.

Глава 6

Теперь, через два часа после вылета из Вашингтона, дела вдруг пошли гораздо хуже, причем обстановка переменилась с поразительной внезапностью. Посадочные огни исчезли, но Диз обнаружил, что погасли не только они -половина Уилмингтона и весь Райтсвилл-Бич погрузись во тьму. Радиомаяк работал, но когда Диз схватил микрофон и заорал: «Что случилось?» Ответьте мне, Уилмингтон!» – он ничего не услышал в ответ, кроме треска помех и каких-то голосов, еле звучавших в отдалении.

Он в сердцах отбросил микрофон, не попав на крючок. Груша свалилась на пол кабины, запутавшись в проводах, и Диз забыл о ней. Рывок и крик были чисто инстинктивными, не более того. Он знал, что произошло, так же точно, как и то, что солнце садится на западе… где оно очень скоро очутится. Видимо, молния попала прямо в силовую подстанцию аэропорта. Вопрос в том, удастся ли каким-то образом добраться туда.

«У тебя разрешение», – сказал один голос. Другой немедленно (и справедливо) возразил, что это все дерьмо. Тебя учили, что делать в подобной ситуации, еще на летных курсах. Логика и устав требуют направиться на запасной аэродром и попытаться связаться с тамошним диспетчером. Посадка в аварийных обстоятельствах может рассматриваться как нарушение и караться большим штрафом.

С другой стороны, не сесть сейчас – именно сейчас – означает упустить Ночного Летуна. Это может также означать потерянную жизнь (или жизни), что, впрочем, мало волновало Диза… пока к нему не пришло озарение в виде огромного газетного заголовка:

«ГЕРОЙ-РЕПОРТЕР СПАСАЕТ… (вставить число настолько большое, насколько позволят широкие пределы доверчивости читателей) ЧЕЛОВЕК ОТ ВЗБЕСИВШЕГОСЯ НОЧНОГО ЛЕТУНА».

«Скушай это, лох», – подумал Диз и продолжал спускаться к дорожке 34. Огни полосы внизу, будто одобряя его решение, вспыхнули, затем снова погасли, оставив голубое послесвечение на сетчатке его глаз, которое мгновение спустя приобрело болезненно-зеленый оттенок гнилых слив. Тут мерзкие помехи в приемнике исчезли, и голос Лоха завопил:

– Держи вправо, N 471B; «Пидмонт»: держи влево; Боже, о Боже, столкновение в воздухе, кажется, будет столкновение в воздухе…

Инстинкт самосохранения у Диза был столь же обостренным, сколь у антилопы, вечно опасающейся львов. Он даже не заметил проблесковых огней «боинга-727» компании «Пидмонт эрлайнз». Он бросил свой «бич» вправо, насколько это было возможно, – и с удовольствием засвидетельствует тот факт, если останется жив, – не успел Лох произнести второе слово. Промелькнуло мгновенное ощущение какой-то огромной массы в нескольких сантиметрах выше, а потом «бич-55» тряхнуло так, что предыдущая болтанка показалась скольжением по ледяной глади. Сигареты вылетели у него из нагрудного кармана и рассыпались по всей кабине. Почти темное небо Уилмингтона накренилось, словно спятило. Желудок у него сокращался так, будто хотел протолкнуть сердце через горло прямо в рот. По левой щеке потекла слюна, словно ребенок, скатывающийся со скользкой горки. Карты летали по кабине, как птицы. Воздух снаружи сотрясался от рева реактивных двигателей. Одно из стекол в четырехместном пассажирском отсеке вдавило внутрь, и воздух, завихрясь, ворвался туда, будто ураганом выметая все, что не было привязано.

– Поднимись на прежнюю высоту, N 471B! – исходил криком Лох. Диз заметил, что только что вконец испортил пару брюк стоимостью двести долларов, напустив в них горячую струю, но отчасти его утешало то, что Лох, по всей видимости, навалил в свои шорты целый грузовик того, что по форме напоминало шоколадки «Марс». Судя по звуку, о всяком случае.

У Диза был швейцарский армейский нож. Он вытащил его из правого кармана брюки, придерживая левой рукой рулевое колесо, до крови порезал себе сквозь рубашку руку выше локтя. Тут же он нанес себе еще один мелкий порез, под левым глазом. Он сложил нож и засунул его в карманчик для карт над дверцей кабины. «Вытру потом, – подумал он. – А если забуду это сделать, мне придется туго». Но он знал, что не забудет. «А с учетом того, что натворил безнаказанно Ночной Летун, – подумал он, – я-то уж выкручусь».

Посадочные огни зажглись снова, на этот раз уже всерьез, как он надеялся, хотя по миганию понял, что они питаются от аварийного генератора. Он снова направил свой «бич» на дорожку 34. Кровь стекала по левой щеке в угол рта. Он заглотил ее и сплюнул розоватую смесь крови и слюны на индикатор вертикальной скорости. Никогда не упускай такие мелочи; доверься своим инстинктам, и они всегда выведут тебя на правильную дорогу. Он взглянул на часы. До захода солнца оставалось всего четырнадцать минут. Слишком мало.

– Отзовись, «бич»! – орал Лох. – Ты что, оглох?

Диз нащупал спутанный провод микрофона, не отрывая глаз от посадочных огней. Натягивая провод пальцами, он наконец добрался до груши, взял ее в руку и нажал клавишу «передача».

– Слушай меня, ты, клюнутый в задницу сукин сын, – сказал он, и губы его растянулись так, что обнажились десны. – Меня чуть не расшиб в клубничное варенье этот 727-й из-за того, что твоя дерьмовая контора меня не предупредила. Не знаю, сколько людей в лайнере чуть не стали клубничным вареньем, но думаю, что ты знаешь, и уж точно знает экипаж. Эти парни живы только потому, что водитель этой колымаги вовремя сообразил отвалить вправо, и я сообразил, но понес и физический, и моральный ущерб. Если ты мне немедленно не разрешишь посадку, я все равно сяду. Разница только в том, что если я сяду без разрешения, то привлеку тебя к разбирательству в Управлении гражданской авиации. Но перед тем я лично сделаю так, что у тебя голова поменяется место с задницей. Усек, падло?

– Разрешаю посадку на дорожку 34, N 471B.

Диз ухмыльнулся и развернул самолет в сторону полосы.

Он нажал кнопку микрофона и произнес:

– Я тут наговорил всякого, так что извините. Со мной это бывает только в предсмертном состоянии.

Ответа с земли не последовало.

– Ну и хрен с тобой, – сказал Диз и направил нос самолета к полосе, подавив при этом желание взглянуть на часы.

Глава 7

Диз прошел огонь, и воду, и медные трубы и гордился этим; но нечего обманывать себя – от того, что он обнаружил в Даффри, у него затряслись поджилки. «Сесна» Ночного Летуна провела на стоянке целый день 31 июля, но это было лишь начало, преданных читателей «Биде ньюс» волнует кровь, разумеется, так и должно быть, жизнь не кончается, аминь, аминь, но Диз начинал понимать, что кровь (или в случае со стариками Реем и Эллен Сарч -отсутствие крови) – лишь поверхностная оболочка. Под ней находилось нечто бесконечно темное и непостижимое.

Диз прилетел в Даффри 8 августа, почти через неделю после Ночного Летуна. Он снова принялся размышлять, куда девался его напоминавший летучую мышь подопечный в промежутках между ударами. В мир Диснея? В сады Буша? Может, в Атланту? – присмотреть за ходом сражения? Сейчас, пока охота продолжается, такие мелочи не имеют особого значения, но потом могут оказаться очень ценными. Благодаря им, может быть, удастся растянуть историю Ночного Летуна на несколько номеров, чтобы читателям досталось еще немного аромата после того, как они переварят самые большие куски сырого мяса.

Тем не менее в этой истории были провалы – темные места, в которых можно затеряться навсегда. Это могло звучать дико о банально, но, когда Диз оставил себе представление о том, что произошло в Даффри, он начал действительно в это верить… значит, эта часть репортажа никогда не попадет в печать, и не просто потому, что носит личностный характер. Никогда не верь в то, что печатаешь, и никогда не печатай того, во что веришь. Это правило долго позволяло ему сохранить нормальный рассудок, когда многие вокруг теряли его.

Он сел в Вашингтоне – на сей раз в настоящем аэропорту – и на такси поехал за сто километром в Даффри, поскольку без Рея Сарча и его жены Эллен аэропорта Даффри ни не существовало. Не считая сестры Эллен, Рейлин, пухленькой белобрысой сучки, эти двое и составляли персонал. Аэродром состоял из одной грунтовой полосы, регулярно поливаемой машинным маслом (с целью сбить пыль и заглушить сорняки), и диспетчерской, которая вся помещалась в чуланчике при трейлере в котором жили супруги Сарч. Оба ни были на пенсии, оба бывшие летчики, оба славились крепкими нервами и были по-детски влюблены друг в друга после почти пятидесяти лет брака.

Кроме того, как узнал Диз, супруги очень жестоко контролировали движение частного транспорта на своем аэродроме; у них были личные счеты с торговцами наркотиками. Их единственный сын погиб в болотах Флориды, пытаясь сесть на то, что показалось ему гладкой полоской воды, на угнанном «бич-18», нагруженном более чем тонной кокаина. Вода действительно была гладкой… только в одном месте торчала большая коряга. «Бич-18» врезался в нее, перевернулся в воде и взорвался. Дуга Сарча выбросило в воду, обгоревшего, но живого, как полагали убитые горем родители. Его сожрали аллигаторов, и когда неделю спустя туда добрались агенты Управления по борьбе с наркотиками, от него остались разбросанные кости, несколько кусочков мяса, кишевшего червями, обгоревшие джинсы и спортивная куртка от Пола Стюарта в Нью-Йорке. В одном из карманов куртки нашли больше двадцати тысяч долларов наличными, в другом – чуть ли не тридцать граммов перуанского кокаина в хлопьях.

– Наркотики и сволочи, которые ими торгуют, убили моего мальчика, -не раз говаривал Рей Сарч, а Эллен повторяла это намного чаще. Сильнее ее ненависти к торговцам наркотиками, повторяли Дизу все, с кем он беседовал (его удивило, что в Даффри почти единодушно считают, будто стариков Сарч убила «банда гангстеров»), были только горе и недоумение по поводу того, что этим мерзавцам удалось совратить ее сына.

После смерти сына супругу Сарч с удвоенным вниманием следили за каждым, кто хоть отдаленно походил на перевозчика наркотиков. Они четыре раза вызывали на поле полицию; тревога всякий раз оказывалась ложной, но фараон не обижались, потому что старикам удалось трижды выявить мелких перевозчиков, а два раза им попались очень большие партии. Последний раз обнаружили пятнадцать килограммов чистейшего болливийского кокаина. За такими находками следуют повышения по службе, так что можно было простить ложные вызовы.

Итак, очень поздним вечером 30 июля садится «сесна скаймастер», номер и описание которого соответствуют тем, что были разосланы по всем аэропортам Америки, включая и Даффри; «сесна», пилот которой назвал себя Дуайтом Ренфилдом, вылетевший из аэропорта Бейшор, штат Делавэр, где слыхом не слыхивали ни о «Ренфильде», ни о «скаймастере» с бортовым номером N 101BL; самолет почти несомненного убийцы.

– Если бы он сел здесь, ему пришлось бы туго, – сказал Дизу контролер из Бейшора по телефону, однако Диз все равно удивился. Да. Тут было чему удивиться.

Ночной Летун сел в Даффри в 11.27 вечера, и «Дуайт ренфилд» не только расписался в журнале Сарчей, но и принял приглашение Рея Сарча зайти в трейлер, впить пивка и посмотреть повторный показ «Порохового дыма» по каналу «Таргет нетворк». Все это Эллен Сарч на следующий день рассказывала парикмахерше в Даффри. Эта женщин, Селайда Маккаммон, представилась Дизу как одна из ближайших подруг Эллен Сарч.

Когда Диз спросил, как выглядела Эллен, Селайда помолчала, а потом ответила:

– Какой-то задумчивой, как влюбленная школьница, хотя ей было уже под семьдесят. Она была такая румяная, что я решила, что она накрасилась, пока не стала делать ей перманент, тогда я увидела, что она просто… понимаете… – Селайда Маккаммон пожала плечами. Она знала, что хочет сказать, но не могла подобрать нужного слова.

– Возбуждена, – подсказал Диз: и Селайда Маккаммон рассмеялась и захлопала в ладоши.

– Возбуждена! точно! Вы действительно писатель!

– Да какой из меня писатель, – Диз выдавил из себя улыбку, как он предполагал, доброжелательную и теплую. Такое выражение он когда-то практиковал очень часто и по-прежнему регулярно репетировал перед зеркалом в ванной нью-йоркской квартиры, которую считал своим домом, и в ванных мотелей, которые на самом деле были его домом. Ребенком он полагал, что таких эмоций в действительности не существует – это просто маскарад, общественная условность. Позднее он понял, что ошибается; на самом деле то, что он принимал за эмоции в духе «Ридерз дайджест», присуще большинству людей. Может быть, даже любовь, Большой Наперченный Пирог, и та бывает. То, что он сам не способен испытывать такие эмоции, безусловно, недостаток, но отнюдь на конец света. Бывают же люди, которые болеют раком, СПИДом или утратой памяти. С этой точки зрения быстро понимаешь, что отсутствие способности к сопереживанию – лишь мелочи жизни. Важно то, что, если ты можешь в нужных случаях растягивать соответствующим образом мышцы лица это срабатывает. Не больно и не затруднительно; если ты не забываешь застегнуть ширинку, выходя из туалета, то не забудешь и тепло улыбнуться, когда от тебя этого ждут. А лучшее в мире оружие для интервью, как он понял спустя много лет, – улыбка понимания. Изредка внутренний голос спрашивал Диза: как он сам смотрит на вещи, но Диз не желал иметь собственный взгляд. Он хотел только писать и фотографировать. Лучше у него получалось писать, и он это прекрасно знал, но все равно больше любил фотографировать. Он любил гладить руками снимки. Чтобы видеть, как люди либо надевают личину так, что это сразу бросается в глаза. Ему нравилось, как на лучших его снимках люди выглядят удивленными и испуганными, когда их застали врасплох.

Если бы его хорошенько расспросили, он сказал бы, что снимки и дают его собственное видение, а тема при этом не имеет значения. Важен был Ночной Летун, его приятель, похожий на летучую мышь, и то, как он неделю назад ворвался в жизнь Рея и Эллен Сарч.

Летун вылез из самолета и вошел в будку, на стене которой висело написанное огромными красными буквами уведомление о том, что на «сесне-337 скаймастер» с бортовым номером N 101BL летает опасный тип, который подозревается в двух убийствах. Этот человек, говорилось в уведомлении, может называть себя Дуайтом Ренфилдом. «Скаймастер» приземлился, Дуайт Ренфилд расписался в журнале и, несомненно, провел вес следующий день в грузовом отсеке своего самолета. А как же супруги Сарч, эти бдительные старики?

Они ничего не сказали; они ничего не сделали.

Хотя не совсем так, установил Диз. Рей Сарч кое-что сделал: он пригласил Ночного Летуна посмотреть телевизор и выпить пива со своей женой, они вели себя с ним, как со старым другом. А затем, на следующий день, Эллен Сарч пришла сделать себе прическу, что крайне удивило Селайду Маккаммон: Эллен появлялась в парикмахерской регулярно, как часы, и до очередного ее визита оставалось не менее двух недель. Она давала удивительно подробные указания; потребовала не обычную стрижку, а перманент… и слегка подкрасила волосы.

– Она хотела выглядеть моложе, – объяснила Селайда Маккаммон Дизу и утерла слезу тыльной стороной кисти. Но поведение Эллен Сарч было ничто по сравнению с тем, что делал ее муж, он позвонил в Управление гражданской авиации в Вашингтоне и попросил исключить Даффри из списка действующих аэропортов, хотя бы на некоторое время. Иными словами, он опустил ставни и закрыл лавочку.

На обратном пути он остановился на заправке и сказал ее хозяину, Норму Уилсону, что, наверное, заболел гриппом. По мнению Нормана, скорее всего так оно и было: он выглядел бледным и усталым, даже старше своих лет.

В ту ночь сгорели двое бдительных стражей. Рея Сарча нашли в крохотной диспетчерской; его оторванная голова в дальнем углу стояла вертикально на рваном обломке шеи, уставившись широко раскрытыми глазами в распахнутую дверь, словно там что-то можно было увидеть.

Жена оказалась в спальне их жилого трейлера. Она лежала в постели в новом пеньюаре, который, возможно, ни разу до того не надевала. Она быта стара, сказал помощник шерифа (он потребовал больше, чем пьянчуга Эзра, -двадцать пять долларов, но информация того стоила), однако с первого взгляда становилось очевидным, что женщина легла с намерением заниматься любовью. Дизу так понравилась гнусавая речь полицейского, что он записал эти слова в блокнот, в шее у нее были два громадных, словно пробитых пикой отверстия – одно в яремной вене, другое в сонной артерии. Лицо спокойное, глаза закрыты, руки сложены на груди.

Хотя ее теле почти не осталось крови, на подушке было замечено два-три маленьких пятнышка, и еще несколько – на книге, которая лежала открытой у нее на животе, – «Царство вампиров» Энн Райс.

А Ночной Летун?

Где-то незадолго до полуночи 31 июля или до рассвета 1 августа он просто улетел. Как птица.

Или как летучая мышь.

Глава 8

Диз коснулся колесами посадочной полосы в Уилмингтоне за семь минут до календарного захода солнца. Сбрасывая с глаз и продолжая сплевывать кровь, стекавшую из пореза под глазом, он увидел молнию, вспыхнувшую белым и синим светом с силой, едва не ослепившей его. Затем последовал самый оглушительный раскат грома из всех услышанных им в жизни. Его субъективное ощущение силы этого звука подтвердило второе стекло пассажирского отека, рассыпавшееся внутри мириадами мелких брызг вслед за тем, которое вылетело, когда он уходил от столкновения с «боингом-727».

В свете вспышки он заметил приземистое прямоугольное строение справа от дорожки 34, в которое ударила молния. Оно взорвалось; к нему вознесся блестящий столб, который, однако, по силе свечение не шел ни в какое сравнение с разрядом, вызвавшим пожар.

«Все равно что поджечь шашку динамита игрушечной атомной бомбой, -перепугано подумал Диз, и тут же: – связь». Это был узел связи.

Огни – все огни, белые по краям полосы и яркие синие лампочки в ее конце, – разом погасли, как свечки, задутые сильным порывом ветра. Внезапно Диз обнаружил, что машина несется полной тьме со скоростью более ста тридцати километров в час.

Ударная волна взрыва, разрушившая главный генератор аэропорта, обрушилась на «бич», словно кулак, – не просто ударила, а будто оглушила молотком. «Бич», который еще не совсем усвоил, что больше не находится в воздухе, катясь правым колесом, по чему-то, что, как подсказало подсознание Диза, было посадочными фонарями.

«Вправо! – кричал он про себя. – Возьми правее, идиот!»

Он чуть не рванул руль, прежде чем сообразил, что будет. Если он крутанет руль вправо на такой скорости, самолет опрокинется. Вряд ли взорвется, потому что горючего в баках почти не осталось, но исключить этого нельзя или же «бич» просто разломится пополам так, что Ричард Диз ниже пояса останется в кресле, а Ричард Диз выше пояса поедет в другом направлении, таща за собой разорванные кишки, как серпантин, и роняя на бетон почки, похожие на крупные ломти птичьего дерьма.

«Едь по ним! – заорал он про себя. – Едь по ним, сукин сын, едь по ним!»

Что-то – вспомогательные бензобаки у диспетчерской, догадался он, когда появилось время догадываться, – снова взорвалось, столкнув «бич» еще дальше вправо, но это как раз оказалось хорошо, он сошел с мертвых посадочных фонарей и вдруг покатился по относительно гладкому основанию, удерживаясь правым колесом за краешек дорожки 34, тогда как левое бежало в еле заметном зазоре между фонарями и канавой, которую он заметил справа от полосы. «Бич» еще трясло, но не с такой силой, и он понял, что катится на голом колесе – правая шина, поврежденная посадочными фонарями, спустили. Бег замедлился, вот что было важно. «Бич» наконец начал понимать, что он уже не птица, что он снова на земле. Диз уже почти успокоился, как вдруг заметил вырастающий перед ним «лирджет» с широким фюзеляжем, прозванный летчиками «пузатым Альбертом», поставленный каким-то идиотом поперек полосы: очевидно, не дотянул до дорожки 5.

Диз видел освещенные окна воздушного такси, через которые на него уставились пассажиры, будто пациенты сумасшедшего дома, которым показывают волшебный фокус, а затем он, не задумываясь, рванул руль до отказа вправо; «бич» свалился с полосы в канаву, разойдясь с «лиром» на несколько сантиметров. Он слышал обморочные вопли, но ничего не замечая, кроме того, что взрывалось у него в глазах, подобно петардам, когда «бич» попытался снова взлететь, но с опущенными закрылками и сбавляющими обороты двигателями у него ничего не выходило; самолет конвульсивно рванулся, а затем покатился по рулежной дорожке; на мгновение показалось здание аэровокзала, подсвеченное по углам аварийными лампочками на аккумуляторах, высветились самолеты на стоянке – один из них, несомненно, «скаймастер» Ночного Летун – словно темные бумажные силуэты на багровом фоне заката, открытом теперь расходящейся грозой.

«Пронесло!» – мелькнуло у него в мозгу, и «бич» попробовал катиться; правое крыло высекло икры из рулевой дорожки, и его верхушка отломилась и закатилась в кусты, мокрые листья которых начали тлеть от жара, вызванного трением.

Затем «бич» остановился, и слышались только рев помех в радиоприемник, звон разбитых бутылок, содержимое которых выливалось на ковер в пассажирском отсеке, и учащенное биение сердца Диза. Он отстегнул ремень и раскрыл люк еще до того, как осознал, что жив.

То, что произошло позднее, он помнил с поразительной ясностью, но с момента когда «бич» остановился на рулежной дорожке хвостом к «лиру», накренившись вправо, и до того, как послышались первые крики из здания вокзала, но точно запомнил лишь то, что потянулся за своей фотокамерой. Выйти из самолета без камеры Диз не мог: «никон» был ему родне жены. Камер была с ним неразлучна семнадцать лет, когда он купил ее в комиссионке в Толидо. Он добавлял линзы, но основной бокс служил ему верой и правдой с того самого дня, не считая случайных царапин. «Никон» находился в специальном кармашке на спинке сиденья. Он вытащил его и проверил, все ли цело. Надел на шею и высунулся в люк.

Он откинулся лесенку, спрыгнул, споткнулся и чуть не упал, подхватив камеру прежде, чем она ударилась о бетон. Снова раздалось рычание грома, но теперь это было просто рычание, отдаленное и безопасное. Ветерок ласково потрепал его по щеке… но ниже пояса его прикосновение было гораздо менее приятным. Диз скривился. О том, как он напустил в штаны, когда его «бич» и реактивный «боинг» еле разошлись в воздухе, в репортаже не будет ни слова.

Тут от аэровокзала донесся пронзительный, сверлящий душу крик, в котором смешались боль и ужас. Диза будто кто-то ударил по лицу. Он пришел в себя. Он снова видел цель. Взглянул на часы. Они не шли. Либо повреждены ударной волной, либо остановились. Часы были из тех древних безделушек, которые надо заводить, а Диз не помнил, когда в последний раз делал это. Село ли солнце? Чертовски темно, да, но здесь такие тучи, что трудно сказать что-то определенное. Так все-таки село?

Донесся новый крик – да нет, не крик, а визг, – и звук бьющегося стекла.

Диз решил, что теперь неважно, село ли солнце.

Он побежал, отмечая про себя, что бензобаки еще горят и в воздухе стоит запах бензиновых паров. Он попытался прибавить скорость, но, казалось, что он бежит по застывающему цементу. Аэровокзал приближался, но не быстро. Недостаточно быстро.

– Ради Бога, нет! Ради Бога, нет! ПОЖАЛУЙСТА, НЕТ! О, ПРОШУ ВАС, НЕТ! Этот крик, нарастающий по спирали, вдруг прервал чудовищный, нечеловеческий вой, но в нем все же было и что-то человеческое, и это-то и было самое страшное. В слабом свете аварийных лампочек, освещающих углы здания, Диз увидел, как что-то темное пробило стену вокзала, обращенную к стоянке, – эта стена была почти целиком из стекла – и вылетело наружу. С глухим стуком оно упало на пандус, покатилось, и он увидел, что это мужчина.

Гроза затихала, но молнии сверкали еще часто, и когда Диз, задыхаясь, выбежал на стоянку, он наконец увидел самолет Ночного Летуна с номером N 101BL на хвосте. Буквы и цифры в этом свете казались черными, но Диз знал, что они красные, хотя в этом в общем-то не имело значения. Камер была заряжена высокочувствительной черно-белой пленкой и снабжена хитрой вспышкой, которая срабатывала, лишь когда освещенность была слишком мала при данной скорости пленки.

Грузовой осек «скаймастера» был распахнут, словно рот мертвеца, под ним просыпались большая куча земли, в которой копошились какие-то твари.

Диз заметил это, сделал дубль и побежал к стоянке. Теперь его сердце было исполнено не страхом, а диким, пляшущим счастьем. Как хорошо, что все сошлось именно таким образом!

«Да, – подумал он, – но не называй это удачей – не смей называть это удачей. И даже предчувствием удачи».

Правильно. Ведь удача же усадила его в этой комнатке вонючего мотеля с дребезжащими кондиционерами, не предчувствие – во всяком случае, не совсем предчувствие – заставляло его многие часы висеть на телефоне, обзванивая засиженные мухами аэропорты и вновь и вновь называть бортовой номер Ночного Летуна. Это был чистый инстинкт репортера, и вот сейчас он начал давать плоды. Да не просто плоды: это клад, Эльдорадо, сказочный Большой наперченный Пирог.

Он остановился перед разверстой пастью отсека и попытался навести камеру, чуть не удавился ремешком. Выругался. Раскрутил ремешок. Навел.

От вокзала донесся новый крик – женский или детский. За мыслью, что в здании происходит бойня, последовала другая – бойня лишь оживит репортаж, и тут обе мысли ушли, потому что он сделал три быстрых снимка «сесны», стараясь, чтобы в кадр попали раскрытый люк и номер на хвосте. Зажужжал механизм автоматической перемотки.

Диз побежал, снова бьющееся стекло, снова глухой стук от падения на цемент, словно выбросили тряпичную куклу, пропитанную какой-то густой темной жидкостью вроде микстуры от кашля. Диз присмотрелся, заметил неловкое движение – заколыхалось что-то вроде, бы похожее на пелерину… но на таком расстоянии трудно было сказать. Он обернулся. Сделал еще два снимка самолета, на сей раз безупречных, раскрытый люк и куча земли под ним получатся четкими и неопровержимыми.

Развернувшись, он побежал к вокзалу, то, что он вооружен лишь старым «никоном», почему-то не пришло ему в голову.

Метрах в десяти от здания он остановился. Там лежали три тела -взрослые мужчина и женщина и то ли маленькая женщина, то ли девочка лет тринадцати. Точнее сказать невозможно, потому что головы не было.

Диз навел камеру и быстро сделал шесть снимков; вспышка мерцала белым светом, механизм перемотки удовлетворительно жужжал.

У него всегда удерживалось в голове количество кадров. В пленке их тридцать шесть. Он снял одиннадцать. Остается двадцать пять. В карманах брюк есть запасные пленки, и это прекрасно… если будет где перезарядить, однако рассчитывать на то нельзя; с такими снимками надо брать ноги в руки – и ходу. Это обед а ля фуршет.

Диз добежал до вокзала и распахнул дверь.

Глава 9

Он думал, что видел все, что можно видеть, но ничего подобного он никогда не видел. Никогда.

Сколько? – пытался сосчитать он. Сколько? Шесть? Восемь? может, дюжина?

Трудно сказать. Ночной Летун превратил маленький частный аэровокзал в лавку мясника. Всюду валялись тела и части тел. Диз видел ступню в черном кеде; снял ее. Торс с оторванными руками и ногами – снял. Мужчина и замасленном комбинезоне еще дышал, и на мгновение Дизу показалось, что он узнал пьянчугу Эзру из аэропорта округа Камберленд, но парень, лежавший перед ним, не просто лысел – у него этот процесс давно завершился. Лицо у него было рассечено от лба до подбородка. Половинки носа почему-то напомнили Дизу поджаренную и рассеченную сосиску, готовую к заключению в булочку.

И это он тоже снял.

Вдруг что-то внутри его взбунтовалось и закричало: «Хватит!» тоном приказа, которому невозможно не подчиниться, а тем более возражать. «Хватит, остановись, конец!»

Он увидел стрелку на стене с надписью «КОМНАТЫ ОТДЫХА». Диз побежал в направлении стрелки; камера на ходу шлепала его по боку.

Первым ему попался мужской туалет, но Диза не смутило бы, если бы это оказался женский. Он разразился хриплыми, воющими рыданиями. Он вряд ли поверил бы, что именно он издает такие звуки. Много лет он уже не плакал.

С детства.

Он рванул дверь, заскользил, как на лыжах, и схватился за край второй от начала раковины.

Он нагнулся над ней, и его стало рвать мощной и вонючей струей; кое-что брызгало ему в лицо или оседало коричневыми клочьями на зеркале. Он вспомнил запах курицы по-креольски, которую ел, склонившись над телефоном в номере мотеля, перед тем как расплатиться и побежать к самолету, – и изверг ее обратно с громким рокотом, как перегруженная машина, у которой вот-вот полетят шестерни.

«Господи, – думал он, – Господи Иисусе, это же не человек, это не может быть человек…' И тут он услышал звук.

Этот звук он слышал миллион раз, звук был обычным в жизни любого американского мужчины… но сейчас наполнил его сердце страхом и ползучим ужасом, невзирая на все, что говорили опыт и убеждения.

Этот звук производил человек: мочившийся в писсуар.

Но, хотя в забрызганном рвотой зеркале отражались все три писсуара, ни за одним из них никто не стоял.

Диз подумал: «Вампир не может отра…»

Потом увидел, как красноватая жидкость падает на фаянс среднего писсуара, стекает вниз и закручивается геометрическими фигурами перед сливным отверстием.

Струи в воздухе не было; он видел только, как жидкость соприкасается с мертвым фаянсом.

Вот когда она становилась видимой.

Он застыл. Он стоял, упершись руками в края раковины, рот, горло и нос были переполнены вкусом и запахом курицы по-креольски, и наблюдал немыслимое, хотя и прозаическое явление, которое происходило у него за спиной.

«Я смотрю, – пронеслось, как в тумане, у него в голове, – как писает вампир».

Казалось, это тянется вечно – кровавая моча ударяется о фаянс, становится видимой и завихрятся перед сливом. Диз стоял, упираясь в раковину, куда только что изверг одержимое своего желудка, впившись глазами в отражение зеркала, и чувствовал себя застывшей шестерней какого-то заевшего огромного механизма.

«Скорее всего, я мертв».

В зеркало он видел, как хромированная сливная рукоятка сама собой опустилась, послышался грохот воды.

Диз услышал шуршание, понял, что это пелерина, и еще понял, что, если обернется, то можно будет вычеркнуть «скорее всего» из его предыдущей мысли. Он стоял неподвижно, до боли вцепившись в края раковины.

За спиной у него зазвучал низкий голос без обертонов. Говоривший был так близко, что Диз чувствовал его холодное дыхание у себя на затылке.

– Ты следил за мной, – произнес бесстрастный голос.

Диз застонал.

– Да, – продолжал тот же голос, будто Диз отрицал сказанное. -Видишь, я знаю. Я все о тебе знаю. Теперь слушай внимательно, мой любопытный друг, потому что я это говорю один раз: больше за мной не следи.

Диз снова застонал, как побитая собака, и в брюках у него опять полилось.

– Открой камеру, – раздался бесстрастный голос.

«Моя пленка! – закричало что-то внутри Диза. – Моя пленка! Все, что у меня есть! Мои снимки!»

Сухой шелест пелерины – как взмах крыла летучей мыши. Хотя Диз ничего не видел, он почувствовал, что Ночной Летун приблизился.

Быстро.

Пленка – это еще не все.

Кроме того, есть жизнь. Какая бы она ни была.

Ему представилось, как он оборачивается и видит то, что не могло показать зеркало: видит Ночного Летуна – гротесковую фигуру, похожую на летучую мышь, забрызганную кровью, кусочками мяса и клочьями вырванных волос; снимает кадр за кадром под жужжание перемотчика… но ничего этого не будет.

Вовсе ничего.

– Ты настоящий, – выдавил он, не оборачиваясь, не в силах оторвать рук от раковины.

– Ты тоже, – парировал бесстрастный голос, и теперь Дизу почудились древние склепы и запечатанные гробницы в его здании, – пока еще, во всяком случае. Это твой последний шанс, мой любопытный несостоявшийся биограф. Открой камеру… или это сделаю я.

Онемевшими пальцами Диз открыл свой «никон».

Что-то дуло на его похолодевшее лицо – будто туда-сюда водили бритвой. На мгновение показалась длинная белая кисть, вся залитая кровью, обкусанные ногти с забившейся под них грязью.

Потом пленка вышла из кассеты и безжизненно обвисла.

Опять сухой шелест. Опять зловонное дыхание. Какое-то время казалось, что Ночной Летун все-таки убьет его. Затем он увидел в зеркале, как дверь мужского туалета открывается сама собой.

«Я ему не нужен, – думал Диз. – Он сегодня очень плотно наелся». Тут же его снова вырвало, теперь прямо на отражение собственного лица.

Дверь, снабженная пневматическим гарниром, бесшумно захлопнулась.

Диз оставался на месте еще минуты три; оставался, пока не раздался вой сирен чуть ли не на крыше аэровокзала; оставался, пока слышался рев авиационного двигателя. Разумеется, двигатель «сесны-337 скаймастер». Потом он вышел из туалета на ватных, негнущихся ногах, ударился о противоположную стену коридора, отшатнулся и побрел дальше обратно в здание вокзала. Он поскользнулся в луже крови и едва не упал.

– Стой, мистер! – заорал полицейский у него за спиной. – Стой на месте! Один шаг – и я стреляю!

Диз даже не обернулся.

– Пресса, дурачок, – сказал он, держа в одной руке камеру, а в другой газетное удостоверение. Он подошел к разбитому окну, забыв о том что засвеченная пленка все еще торчит у него из камеры, словно длинная полоска конфетти, и стал наблюдать, как «сесна» взлетает по дорожке 5. На мгновение она промелькнула черным силуэтом на фоне догоравших диспетчерской и вспомогательных баков, силуэтом, очень напоминавшим летучую мышь, а затем взмыла в небо, исчезла, и полицейский двинул Диза о стену так, что у него кровь пошла из носа, а он не заметил, ему было все равно, и когда рыдания начали сотрясать ему грудь, он закрыл глаза, и все равно видел, как кровавая моча Ночного Летуна ударяется о фаянс, становится видимой и завихрятся перед сливом.

«Это зрелище теперь со мной навсегда», – подумал он.

Деда

Шеридан медленно ехал вдоль торгового центра, когда у главного входа увидел малыша, вытолкнутого дверью прямо под светящуюся надпись «КАЗЕНТАУНСКИЙ». Это был маленький мальчик, лет наверняка не старше пяти и уж никак не младше трех. На личике у него было написано как раз то, что хотел Шеридан: сдерживается, чтобы не заплакать, но слезы вот-вот брызнут.

Шеридан помедлил, чувствуя, как подымается внутри знакомая волна отвращения к себе… но с каждой вылазкой ощущение это становилось чуточку слабее, не столь назойливым. После первой он неделю спать не мог. Все думал об этом жирном Турке, величающем себя мистер Маг, думал о том, что вытворяет тот с детьми.

– Я катаю их на яхте, мистер Шеридан, – пояснил Турок, но вышло «Я касай их на яхса, миссер Шеридан». И улыбнулся. Не суй свой нос куда не просят, говорила эта улыбка, говорила громко и ясно, без всякого акцента.

Больше Шеридан не спрашивал, но это не значит, что он перестал размышлять. Он метался, ворочался с боку на бок, мечтая, чтоб все повернулось вспять – тогда он поступил бы по другому, тогда он поборол бы искушение. Во второй раз он мучился почти так же…в третий поменьше… а в четвертый уже не забивал голову дурацкими вопросами, что же это за «яхса» и чем может закончится для ребятишек прогулка на ней.

Шеридан загнал фургон на одну из стоянок перед торговым центром, стоянку, которая чуть ли не всегда пустует, ибо предназначена для машин водителей-инвалидов. На.задок фургона Шеридан предусмотрительно прикрепил специальный номер, выдаваемый инвалидам: это оберегало его от подозрений и позволяло беспрепятственно пользоваться удобной стоянкой.

Ты каждый раз надеешься, что тебя не схватят, но каждый раз за день или два до выхода на дело крадешь у инвалидов номера.

К черту эту муру; он нынче попал в затруднительное положение, а тот парнишка может ему помочь.

Он вылез из машины и направился к малышу, который озирался вокруг, все более и более впадая в панику. Да, подумал Шеридан, ему, должно быть, лет пять, а то и шесть – только что на вид чересчур слабый и хилый, В резком свете флюоресцентных ламп, бьющем сквозь стеклянные двери, мальчик казался белым, как полотно, и больным. Может, он и вправду был болен, но Шеридан все-таки склонялся к мысли, что ребенок просто напуган.

Малыш, с надеждой смотрел на.проходивших мимо людей: одни из них еще только торопились в торговый центр за покупками, в то время как другие уже возвращались из недр магазина, нагруженные коробками и свертками, прибалдевшие, точно от наркотиков, с тем особым выражением на лице, которое зовется, вероятно, удовлетворением.

Малыш, одетый в джинсы «Таффскин» и футболку с надписью «Питсбургские пингвины», высматривал того, кто мог бы прийти ему на подмогу, того, кто взглянул бы на него и сразу сообразил, что тут что-то неладно, высматривал того, кто задаст ему единственно верный вопрос – «Ты отстал от папы, сынок?» – высматривал друга.

Вот он я, думал Шеридан, приближаясь. Вот он я, сынка, я буду твоим другом.

Он был уже почти у цели, когда заметил, что из торгового зала к дверям не спеша направился полицейский. Рука в кармане, сигареты, наверное, ищет. Если он выйдет, то непременно увидит мальчика, а значит, пиши пропало.

Черт, пронеслось в голове у Шеридана. Не хватало еще, чтоб его засели заговаривающим с ребенком. Хлопот потом не оберешься.

Поэтому Шеридан остановился и тоже принялся рыться в карманах, якобы проверяя, на месте ли ключи. Его взгляд перепрыгивал с мальчика на полицейского и обратно. Мальчик начал плакать. Ой не заревел навзрыд, пока еще, но крупные слезы, отливавшие красным в отсветах вывески «КАЗЕНТАУНСКИЙТОРГОВЫЙ ЦЕНТР», уже побежали по гладким щечкам.

Девушка из справочной будки махнула полицейскому и что-то ему сказала. Она была хорошенькая, темноволосая, лет двадцати пяти; он – блондин с песочного цвета волосами и усиками. Когда он шагнул к будке и оперся о нее локтями, Шеридан подумают, что эта парочка похожа на рекламу сигарет, которую помещают в журналах на последней странице обложки. Дух Салема. «Лаки Страйк»: Зажги Мою Удачу. Его тут чуть кондрашка не хватила, а они там шашни разводят. Девчонка строит парню глазки. Как мило.

Шеридан решил, что у него появился шанс. У мальчика вон грудь ходуном ходит, он того и гляди заревет в голос, а тогда уж кто-нибудь обязательно обратит на него внимание. Не хочется, конечно, действовать под носом у полицейского, но если Шеридан не расплатится с мистером Регги в течение ближайших двадцати четырех часов, два здоровых бугая не замедлят нанести ему визиг и устроить экспромтом маленькую хирургию, добавив на каждую руку еще по несколько локтевых сгибов.

Он подошел к малышу, крупный мужчина в обычной ван-хейзенской рубашке и брюках цвета хаки, мужчина с широким обычным лицом, в котором с первого взгляда угадывалась доброта. Он присел на корточки, положив руки мальчонке на бедра, чуть выше коленей, и мальчик повернул к нему свое бледное, испуганное личико. Глаза у парнишки были зеленые-зеленые, как изумруды, а наполнявшие их слезы лишь усиливали этот чудный оттенок.

– Ты отстал от папы, сынок? – мягко спросил Шеридан.

– Мой Деда, – размазывая по щекам слезы, сказал малыш. – Папы тут нет, а я… я не могу найти Д-д-деду!

Вот теперь он разрыдался, и женщина, направлявшаяся в магазин, озабоченно оглянулась.

– Все в порядке, – успокоил ее Шеридан, обнял мальчика за плечи и легонько подтолкнул вправо… к фургону. Потом посмотрел внутрь магазина.

Теперь полицейский стоял, наклонившись к девушке из справочной. Похоже, между ними уже что-то наклевывалось… а если и нет, то вскоре наклюнется. Шеридан расслабился. Коп ничего не заметит, если будет продолжать в том же духе. Да и очередь к кассам загораживает ему обзор. А раз так, то обделать дельце проще пареной репы.

– Я хочу к Деда! – плакал мальчик.

– Ну конечно, хочешь, еще бы не хотел, – сказал Шеридан. – И мы будем его сейчас искать. Гляди веселей. Он настойчиво потянул мальчишку вправо. Мальчик поднял глаза. В них появилась надежда.

– А вы можете его найти? Можете найти, мистер?

– Безусловно, – заявил Шеридан и ухмыльнулся. – Искать пропавших – это… это, если хочешь, моя профессия.

– Правда? – Малыш робко улыбнулся, но глаза его по-прежнему были на мокром месте.

– Абсолютно, – заверил Шеридан, мельком глянув внутрь магазина, чтоб убедиться, что полицейский не обращает на них внимания. Коп, которого из-за толпы было едва видно (а ему, соответственно, едва видно Шеридана и мальчика, если оглянется), даже не смотрел в их сторону.

– Во что был одет твой деда, сынок?

– В костюм, – сказал мальчонка. – Он почти всегда в нем ходит. Я только однажды видел его в джинсах. Малыш говорил это так, будто Шеридан прекрасно знал, что предпочитает из одежды Деда.

– Готов поспорить, что костюм черный, – объявил Шеридан.

Глаза мальчика загорелись, полыхнув красным в отсветах вывески, словно слезы превратились в кровь.

– Вы его видели! Где? – Парнишка дернулся было в сторону дверей и Шеридану пришлось насильно увлечь его вправо. Получилось нехорошо. Только бы он не устроил здесь сцену. Это бросилось бы в глаза прохожим, и потом они обязательно припомнили бы мужчину, который куда-то тащил упиравшегося мальчонку. Надо заманить его в фургон. У фургона все стекла, кроме лобового, поляризованные; даже в шести дюймах от них не видно, что творится внутри.

Первым делом надо заманить его в фургон.

Шеридан коснулся руки мальчика:

– Я видел его не в магазине, сынок. Я видел его вон там. Он указал на стоянки, где терпеливо поджидали хозяев бесконечные взвода машин. Вдалеке, за ними, тянулась подъездная дорожка, за которой, в свою очередь, сияли сдвоенные желтые дуги «Макдональдса».

– А почему Деда пошел туда? – спросил мальчик так, словно Шеридан или Деда – а то и оба вместе – окончательно спятили.

– Не знаю, – ответил Шеридан. Мысли мелькали у него в голове со скоростью экспресса, перестукивая на стычках рельс, – так всегда бывает, когда наступает самый ответственный момент и необходимо принять единственное приемлемое решение. Деда. Не папа, не дядя, а Деда. Деда значит дедушка. – Но я абсолютно уверен, что это был он. Пожилой мужчина в черном костюме. Седой весь… а галстук вроде бы зеленый…

– Деда носит голубой галстук, – поправил мальчик. – Он знает, что мне так больше нравится.

– Ну да, может, и голубой, – охотно согласился Шеридан. – В сумерках разве разберешь? Пойдем-ка сядем ко мне в машину и покрутимся тут, посмотрим, куда запропастился твой Деда. Лады?

– Вы уверены, что это был Деда? Не пойму, что ему понадобилось там, где они… Шеридан пожал плечами.

– Послушай, малыш, если ты думаешь, что это не он, то лучше тебе самому походить и поискать. Глядишь, и найдешь. – С этими словами он резко повернулся и зашагал прочь, к своему фургону.

Этот маленький гаденыш не клюнул. А не стоит ли вернуться и попробовать еще разок? Нет, и так уже много времени потеряно – да и глаза мозолить ни к чему, в два счета можно загреметь на двадцать лет в Хаммертон Бей. Разумнее двинуть в какой-нибудь другой торговый центр. В Скотервилле, например. Или…

– Подождите, мистер! – Это кричал малыш, и в голосе его была паника. Топоток кроссовок. – Подождите! Я ведь сказал ему, что хочу пить, вот он, наверное, и пошел туда… чтобы принести мне что-нибудь попить. Подождите!

Шеридан обернулся, расплывшись в улыбке. – Неужели ты подумал, сынок, что я и впрямь брошу тебя?

Он повел мальчика к своему фургону – четыре года уж симпатяге, покрашенному в неописуемый голубой цвет. Он распахнул дверцу и улыбнулся малышу, который с сомнением смотрел на него своими зелеными глазами, ярко выделявшимися на бледном маленьком личике.

– Прошу в мою карету, – сказал Шеридан. Малыш забрался в кабину и, сам того не подозревая, перешел в собственность Бриггса Шеридана – в ту самую минуту, когда дверка захлопнулась. /

У Шеридана не было проблем с бабами. Он мог пить или не пить – по настроению. Единственной проблемой его были карты, любые игры в карты – лишь бы на деньги. Он потерял все: работу, кредитные карточки, дом, который достался от матери. Ему не довелось пока сидеть за решеткой, но едва столкнувшись с мистером Регги, он понял, что тюрьма по сравнению с этим типом – сущий рай.

В тот вечер он вел себя как последний идиот. Лучше бы сразу все спустил. Когда, спускаешь все сразу, то расхолаживаешься, возвращаешься домой, смотришь по телеку проделки коротышки Карсона, а потом идешь спать. Но когда срываешь первый банк, то теряешь голову. В тот вечер Шеридан потерял голову, и к концу игры задолжал 17000 долларов. В это было трудно поверить, он был потрясен, ошарашен несправедливостью проигрыша. По дороге домой он старался не напоминать себе, что должен мистеру Регги не семьсот, не семь тысяч, а семнадцать тысяч звонких монет. Как только мысли перескакивали на это, он начинал хихикать и включал приемник в машине погромче.

Но на следующий вечер ему было уже не до смеху, когда две гориллы – ребята, которым несложно добавить на каждую руку по несколько локтевых сгибов, если не заплатишь, – притащили его в контору мистера Регги.

– Я заплачу, – залепетал Шеридан. – Заплачу, послушайте, это не проблема, через пару дней, самое большее через неделю, ну, через две недели на худой конец…

– Ты утомил меня, Шеридан, – сказал мистер Регги.

– Я…

– Заткнись. Думаешь, я не знаю, что ты будешь делать, если дать тебе неделю? Ты пойдешь клянчить к дружку сотню-другую – если найдется дружок, у которого можно клянчить. А если не выгорит с дружком, то бомбанешь виноводочную лавчонку… коли кишка не тонка. Но я сомневаюсь в этом, хотя… все возможно. – Мистер Регги подался вперед, подперев подбородок, и улыбнулся От него несло одеколоном «Тед Лапидус». – А если даже ты и отыщешь двести завалящих долларов, то что сними сделаешь?

– Отдам их вам, – прошептал Шеридан. Еще немного и он намочил бы в штаны. – Я отдам их вам, честное слово!

– Не отдашь, – возразил мистер Регги. – Ты попытаешься отыграться. А мне достанется воз и маленькая тележка твоих дерьмовых оправданий. Вот о чем ты сейчас думаешь, друг мой, вот о чем. Шеридан захныкал.

– Эти мальчики могут надолго уложить тебя в больницу, – мечтательно протянул мистер Регги. – Тебе на каждую руку поставят по капельнице, и из носу будут вдобавок торчать трубки.

Шеридан заплакал.

– Но я добрый. Я дам тебе шанс, – сказал мистер Регги и подтолкнул к Шеридану через стол сложенный листочек бумаги. – Ты должен найти общий язык с этим человеком. Он зовет себя мистер Маг, но на деле такой же мешок дерьма, как и ты. А теперь вон отсюда. Вернешься через неделю. Твоя долговая расписка полежит пока на этом столе. Либо ты выкупаешь ее, либо мои друзья примутся за тебя. И тогда, как выразился некий Букер Т., однажды начав, они не остановятся, не получив полного удовлетворения.

На листочке было написано настоящее имя Турка. Шеридан отправился к нему и услышал о детях и прогулках на «яхсе». Мистер Маг выписал также чек на сумму чуть больше той, что значилась в долговой расписке, оставшейся у мистера Регги. С тех пор Шеридан стал кружить около торговых центров.

Он вырулил со стоянки, посмотрел, нет ли машин, и выехал на дорожку, ведущую к «Макдональдсу». Малыш сидел на переднем сидении, руки на коленках, в глазах – беспокойство. Шеридан завернул за угол.

– Зачем мы объезжаем его? – спросил малыш.

– А вдруг твой Деда выйдет через заднюю дверь, – пояснил Шеридан. – Не дрейфь, малыш. Мне кажется, именно здесь я его и видел.

– Видели? В самом деле видели?

– Не сомневаюсь даже.

Волна облегчения омыла лицо парнишки, и на мгновение Шеридан почувствовал к нему жалость – «я ведь не монстр и не маньяк какой, черт побери». Но с каждым разом он увязал в долгах все глубже и глубже, а этот ублюдок Регги без малейших угрызений совести сидел у него на шее. Сейчас Шеридан был должен не 17 000, как в первый раз, не 20 000 и даже не 25 000. Сейчас он был должен тридцать пять тысяч, и вернуть их нужно не позднее субботы, если он не хочет, чтоб у него прибавилось локтей.

На задворках, возле контейнера для мусора, он остановился. Сюда никто не сунется. Ладушки. Он запустил левую руку в карман на двери, предназначенный для карт и прочей ерунды, и выудил оттуда стальные наручники. Их голодные пасти были разинуты.

– Почему мы тут остановились, мистер? – спросил малыш, и в голосе его был страх; похоже, мальчик понял, что есть на свете кое-что похуже, чем отстать от Деды в кишащем покупателями торговом центре.

– Только на секундочку, ты не думай, – успокоил его Шеридан. Горький опыт учил, что нельзя недооценивать шестилетнего ребенка. Вторая жертва Шеридана заехала ему по яйцам и чуть не удрала. – Я просто вспомнил, что забыл надеть очки. За это прав могут лишить… Где-то они тут были, на полу, в футляре. Скорей всего, к тебе соскользнули. Посмотри, будь добр.

Малыш нагнулся за очечником, который был ПУСТ. Шеридан наклонился и ловко защелкнул один наручник у него на запястье. И началось. Разве не твердил он себе, что это большая ошибка – недооценивать шестилетку? Малыш сопротивлялся, как дикий кот, извивался угрем – вот уж не подумаешь, глядя на этого шкета. Брыкался, царапался и молотил по дверце, вскрикивая тонко, почти по-птичьи. Наконец он добрался до ручки, и дверка распахнулась.

Шеридан сграбастал малыша за шиворот и втащил назад. Попытался защелкнуть второй наручник на специальной подпорке, что рядом с сиденьем, но промахнулся. Малыш тяпнул его за руку, дважды, до крови. Черт, зубы как бритвы. Рука заныла. Шеридан ударил малыша по губам, того отбросило – кровь Шеридана на губах, подбородке, капает на край футболки. Шеридан ухитрился-таки защелкнуть второй наручник на подпорке и откинулся на спинку своего сидения, посасывая тыльную сторону правой ладони.

Боль не утихала. Он отнял руку ото рта и стал рассматривать ее в слабом свете приборной доски. Две неглубоких рваных борозды, каждая по два дюйма длиной, тянулись от запястья к костяшкам пальцев. Кровь медленными ручейками выталкивалась из них. И все-таки рановато успокаивать пацана другими средствами – теми, которые портят товар.

– Испорсишь совар – испорсишь цена, – предостерегал Турок.

Нет, нельзя винить малыша – он, Шеридан, сделал бы то же самое. Надо бы продезинфицировать рану, как только представится возможность, а то и укол засадить – он где-то читал, что человеческий укус самый опасный. А малыш молодец.

Шеридан выжал сцепление, объехал здание, задом вырулил на подземную дорожку и свернул налево. В Талуда Хейтс, на окраине города, у Турка просторный дом, построенный в стиле ранчо. Ехать туда Шеридан должен был в случае необходимости окружным путем. Тридцать миль. Минут сорок пять или час.

Он миновал щит с надписью «СПАСИБО ЗА ПОКУПКИ, СДЕЛАННЫЕ В ПРЕКРАСНОМ КАЗЕНТАУН-СКОМ ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ», свернув налево, и набрал дозволенные сорок миль в час. Вытащив из заднего кармана носовой платок, он обмотал им правую руку и сосредоточился на преследовавших его сорока тысячах баксов, обещанных Турком.

– Ты пожалеешь, – сказал малыш. Шеридан раздраженно покосился на него, вырванный из забытья. В мечтах ему пришло двадцать очков, а мистеру Регги ни шиша.

Малыш опять заплакал; слезы по-прежнему отливали красным. Уж не болен ли он, в который раз подумал Шеридан… может, подхватил какую-нибудь заразу. Ну да ничего, дай Бог, мистер Маг выложит денежки до того, как разнюхает, что тут нечисто.

– Когда Деда найдет тебя, ты пожалеешь, – канючил малыш.

– Ага, – согласился Шеридан и закурил. Он свернул с 28-го шоссе на необозначенную на карте гравийную дорогу. Теперь слева раскинулась болотина, а справа девственные леса.

Малыш дернул закованной ручонкой и захныкал.

– Угомонись. Себе же больнее сделаешь. Малыш тем не менее дернул снова. Последовавший за этим протестующий скрежет Шеридану совсем не понравился. Он посмотрел туда, и челюсть у него чуть не отвисла: металлическая подпорка сбоку сиденья – подпорка, которую он собственноручно приваривал, – немного погнулась. Проклятье, подумал Шеридан. И зубы как бритвы, и силен, оказывается, как вол. Он двинул кулаком в мягкое плечико:

– Перестань!

– Не перестану!

Малыш опять рванулся, и Шеридан увидел, что металлическая подпорка погнулась еще больше. Господи, разве ребенок способен на это?

Все из-за паники, ответил он сам себе. Паника придала силы.

Но прежде ведь никто из них не делал этого, а многие между тем были в куда худшем состоянии.

Шеридан открыл бардачок и вынул оттуда шприц для подкожных инъекций. Турок дал ему этот шприц, наказав использовать лишь в самом крайнем случае. Наркотики, говорил Турок (выходило наркосики), могут испортить товар.

– Видал?

Малыш кивнул.

– Хочешь, чтобы я сделал тебе укол?

Малыш затряс головой. Глаза у него были большие и испуганные.

– То-то же. Смотри у меня. Это живо повыбьет дурь из головы. – Он помешкал. Ему вовсе не хотелось это говорить – черт побери, он не такой уж плохой парень, когда не сидит на крючке, – но сказать надо. – А может, и прикончит даже.

Малыш уставился на него, губки дрожат, личико цвета пепла.

– Если прекратишь дергаться, я не буду делать тебе укол. Лады?

– Лады, – прошептал малыш.

– Обещаешь?

– Да. – Верхняя губа у мальчика приподнялась, приоткрыв верхние зубы. Один из них был запачкан кровью Шеридана.

– Поклянись мамой.

– У меня никогда не было мамы.

– Черт, – ругнулся Шеридан, почувствовав отвращение, и дал газу. Теперь он ехал быстрее – не только потому, что шоссе скрылось наконец из виду. Этот малыш, кажись, того… привидение. Побыстрей бы сдать его Турку, получить денежки и – прости прощай.

– Мой Деда сильный, мистер.

– Неужели? – спросил Шеридан, а про себя подумал: «Еще бы не сильный. До дому, верно, без палочки добирается, силач хренов».

– Он меня найдет.

– Угу.

– Он меня по запаху найдет.

Очень может быть, согласился мысленно Шеридан. Даже он чувствовал запах, исходивший от малыша. У страха, конечно, свой, неповторимый аромат, и предыдущие вылазки приучили Шеридана к нему. Но этот был каким-то нереальным – смешанный запах пота, слякоти и скисшей аккумуляторной батареи.

Шеридан приоткрыл окно. Слева тянулись и тянулись бескрайние болота. Ломаные щепки лунного света мерцали в стоялой воде.

– Деда умеет летать.

– Ага, – сказал Шеридан, – я готов поспорить, что это у него получается гораздо лучше после пары бутылок «Ночного экспресса».

– Деда…

– Заткнись, малыш, лады? Малыш заткнулся.

Мили через четыре болотина превратилась в широкое пустынное озерцо. Здесь Шеридан свернул налево, на грунтовку с разъезженными колеями. Через пять миль, если держать все время на запад, будет еще один поворот, направо, а там – сорок первое шоссе. И рукой подать до Талуда Хейтс.

Шеридан бросил взгляд на озерцо, гладкую, посеребренную лунным светом простыню… а потом лунный свет исчез. Его заслонили.

Сверху послышалось хлопанье, будто огромные простыни полощутся на бельевой веревке.

– Деда! – закричал малыш.

– Заткнись. Это всего лишь птица. И вот тут он испугался, здорово испугался. Он смотрел на малыша. Тот опять приподнял верхнюю губку и показал зубки. Зубки были очень белые и очень большие.

Нет… не большие. Большие – не то слово. Длинные. Особенно те два сверху, с каждой стороны. Называются они еще, черт, так… Клыки.

Мысли вдруг снова понеслись с места в карьер, перестукивая, точно колеса поезда на стыках рельс. «Я сказал ему, что хочу пить». Не пойму, что ему понадобилось там, где они

(? едят, он хотел сказать едят? )

«Он меня найдет. Он меня по запаху найдет. Мой Деда умеет летать».

«Пить я сказал ему что хочу пить вот он наверно и пошел туда, чтобы принести мне что-нибудь попить, пошел туда, чтобы принести мне ЧТО-НИБУДЬ попить, пошел туда…»

Что-то грузное, неуклюже опустилось на крышу фургона.

– Деда! – снова завопил малыш, замирая от восхищения, и внезапно дорога впереди пропала – огромное перепончатое крыло с пульсирующими венами полностью закрыло лобовое стекло.

«Мой Деда умеет летать. "

Шеридан закричал и ударил по тормозам, надеясь стряхнуть обосновавшуюся на крыше мерзость. Справа раздался протестующий скрежет изнемогающего металла, оборвавшийся на сей раз огорченным сухим треском. А через секунду пальцы мальчика вцепились Шеридану в лицо, разодрав щеку.

– Он украл меня. Деда! – тонко, почти по-птичьи восклицал малыш. – Он украл меня, он украл меня, этот плохой дядька украл меня!

Ты не понял, малыш, подумал Шеридан. Он сунул руку в бардачок и достал шприц. Я не плохой дядька. Просто я попал в затруднительное положение, черт бы его побрал, а в обычных обстоятельствах я был бы тебе за дедушку…

Но когда рука, скорее длинный коготь, нежели рука, разбила боковое стекло и вырвала у Шеридана шприц – вместе с двумя пальцами, – он смекнул, что это неправда.

Мгновение спустя Деда с мясом выдрал левую дверцу – только петли сверкнули, покореженные, ненужные теперь петли. Шеридан увидел трепещущий плащ, своего рода черную пару – и галстук. Галстук и вправду был голубой.

Впившись когтями в плечи, Деда выволок Шеридана из машины. Когти пропороли пиджак и рубашку и глубоко вонзились в плоть. Зеленые глаза Деда вдруг стали кроваво-красными, точно розы.

– Мы пошли в магазин только потому, что моему внуку захотелось игрушку «Трансформер», сборно-разборную, – прошептал Деда, и его дыхание отдавало смрадом гнилого мяса. – Такую, какие показывают по телевизору. Все дети хотят их иметь. Лучше бы вы оставили его в покое. Лучше бы вы оставили нас в покое.

Шеридана тряхнули, будто тряпичную куклу. Он вскрикнул, и его снова тряхнули. Он услышал, как Деда заботливо спрашивает у мальчика, охота ли тому еще пить; услышал, как мальчик сказал, что да. очень, плохой дядька напугал его так, что в горле совсем пересохло. Затем Шеридан увидел у себя перед носом коготь, за долю секунды до того, как тот исчез под подбородком и вонзился гвоздем в шею – толстым, беспощадным, жестоким. Этот гвоздь разорвал глотку быстрее, чем Шеридан. сообразил, что произошло, и последнее, что он увидел прежде чем провалиться в черноту, были мальчик, сложивший ладошки лодочкой и подставивший их под теплую струю – точь-в-точь как, будучи ребенком, делал это сам Шеридан, подставляя сложенные лодочкой руки под кран, чтобы напиться в знойный летний день, – и Деда, нежно, с величайшей любовью ерошивший мальчонкины волосенки.

Дом на повороте

Новая Англия ждет снега, который выпадет не раньше, чем через четыре недели. Сквозь заросли травянистой амброзии и золотарника местами проглядывает осенняя почва. Кюветы, протянувшиеся вдоль дорог, полны опавших листьев, небо постоянно серое, и стебли кукурузы стоят рядами, склонившись друг к другу, подобно солдатам, сумевшим найти фантастический способ умереть стоя. Горы тыкв, подгнивших с нижней стороны, навалены у сумрачных сараев, и их запах похож на дыхание старух. В это время года не жарко и не холодно. Ветер беспрестанно проносится по голым полям под белесыми небесами, где птицы стаями, похожими на уголки сержантских нашивок, летят к югу. Ветер сдувает пыль с мягких обочин проселочных дорог, образуя танцующие вихри, разделяет жнивье, словно расческа пробор в волосах, и проникает в старые автомобили, стоящие на задних дворах без колес, на срубленных пеньках.

Дом Ньюаллов на городском шоссе № 3 навис над той частью Касл-Рока, которая зовется Бендом. Непонятно почему, но представить себе, что с этим домом может быть связано что-то хорошее, невозможно. У него умирающий вид, что только отчасти можно объяснить облупившейся краской на стенах. Лужайка перед ним покрыта глыбами высохшей земли, которым надвигающийся мороз придаст еще более гротескные формы.

Тонкая струйка дыма поднимается из трубы над лавкой Брауни, что у подножия холма. Когда-то Бенд был довольно важной частью Касл-Рока, но это время кануло в небытие одновременно с окончанием корейской войны. В старой открытой раковине для оркестра двое малышей Брауни гоняют между собой красную пожарную машинку. Их лица, алые и бледные, почти стариковские, руки, кажется, Раздают воздух, когда они толкают друг другу автомобиль, останавливаясь порой лишь для того, чтобы вытереть сопливые носы.

В лавке председательствует Харли Макиссик, круглый и краснолицый, а старый Джон Клаттербак и Ленни Партридж сидят у печи, положив на нее ноги. Пол Корлисс стоит, опершись о стойку. В лавке извечный запах – пахнет салями и липкой бумагой от мух, кофе и табаком, потом и темно-коричневой кока-колой, перцем, гвоздикой и тонизирующим средством для волос «О'Делл», с виду похожим на семенную жидкость и превращающим волосы в произведения скульптуры. Засиженный мухами плакат 1986 года, рекламирующий ужин из вареных бобов, все еще приклеен углом к окну рядом с еще одним плакатом, объявляющим о приезде Кена Корривью на ярмарку графства Касл 1984 года. Свет и жара почти десять лет трудились над ним, и теперь Кен Корривью (ушедший из музыкального мира кантри по крайней мере половину этого срока назад и ныне торгующий «фордами» в Чемберлене) выглядит одновременно выцветшим и прожаренным. В задней части лавки стоит огромная мороженица, привезенная из Нью-Йорка в 1933 году, и повсюду ощущается неопределенный, но характерный запах кофейных зерен.

Старики следят за детьми и переговариваются тихими прерывистыми голосами. Джон Клаттербак, чей внук Энди этой осенью находится в немыслимом запое, говорит об участке города, засыпаемом привозной землей. По его мнению, привозной грунт пахнет как бродяга жарким летом. Никто с ним не спорит – это правда, но особого интереса к этой теме не проявляется – сейчас не лето, а осень, и тепло от огромной печи на мазуте расслабляет Термометр Уинстона за стойкой показывает почти двадцать восемь градусов по Цельсию. На лбу Клаттербака, над левой бровью, видна огромная вмятина – след автокатастрофы, случившейся в 1963 году. Детишки иногда просят разрешения прикоснуться к ней. Старый Клат выиграл немало денег у «летних людей», тех, что приезжают сюда летом на отдых, – они не верили, что во вмятину в его голове входит столько жидкости, сколько и в стакан средних размеров.

– Полсон, – тихо говорит Харли Макиссик.

Старый «шевроле» останавливается за развалюхой Ленин Партриджа. Сбоку на машине картонный плакат, приклеенный плотной маскировочной лентой, гласит:

ГЭРИ ПОЛСОН

ПЕРЕТЯЖКА КРЕСЕЛ

АНТИКВАРИАТ ПОКУПАЕТСЯ И ПРОДАЕТСЯ

а ниже номер телефона, по которому звонить. Гэри Полсон медленно выбирается из своей машины – старый человек в выцветших зеленых штанах с огромным мешкообразным задом. За собой он вытаскивает сучковатую трость. Крепко держится за автомобиль и не отпускает его до тех пор, пока трость не поставлена именно так, как он хочет. На конец трости натянута белая пластиковая ручка от детского велосипеда, напоминающая презерватив. Трость оставляет маленькие ямки в безжизненной пыли, когда Полсон начинает свое осторожное путешествие от машины к дверям лавки Брауни.

Дети на оркестровой площадке смотрят на него, а затем следом переводят взгляд (похоже, не без страха) к покосившемуся и потрескивающему зданию Ньюалла на холме над ними. Потом снова принимаются за пожарную машину.

Джо Ньюалл поселился здесь, в Касл-Роке, в 1904 году и оставался владельцем до 1929 года. Он составил себе состояние на ближайшей фабрике в Гейтс-Фоллзе. Это был тощий, вечно раздраженный мужчина с беспокойным лицом и желтыми глазами. Он купил огромный участок незастроенной земли на Бенде – в то время это была цветущая деревня с весьма прибыльной фабрикой по обработке дерева и изготовлению мебели – у Первого Национального оксфордского банка. Сам банк получил этот участок от Фила Бадроу за неуплату задолженности не без помощи шерифа графства Никерсона Кэмпбелла. Фил Бадроу – славный парень, он пользовался общей любовью, но, по мнению соседей, был несколько глуповат. Позже Фил переехал в Киттери, где провел следующие двенадцать лет, занимаясь автомобилями и мотоциклами. Затем он отправился во Францию воевать против немцев. Во время разведывательного полета вывалился из самолета (по крайней мере ходили такие слухи) и разбился насмерть.

Участок Бадроу оставался незанятым и необработанным в течение всех этих лет, а Джо Ньюалл жил в арендованном доме в Гейтс-Фоллзе и занимался сколачиванием состояния. Он был больше известен увольнением своих рабочих, чем умелым управлением фабрикой, которая была близка к банкротству, когда он купил ее в 1902 году. Рабочие фабрики прозвали его Джо-Увольнитель, потому что, пропусти человек одну смену, его тут же выбрасывали за ворота, не слушая и не принимая никаких оправданий.

В 1914 году он женился на Коре Леонард, племяннице Карла Стоува. Это был весьма выгодный брак – с точки зрения Джо Ньюалла, конечно, – потому что Кора была единственной родственницей Карла. Она, вне сомнения, должна была унаследовать немалое состояние после его смерти (разумеется, если Джо сохранит с ним хорошие отношения, а он и не собирался их менять: старик Стоув был в прошлом чертовски хитер, однако с годами стал немного глуповат). В этом районе были и другие фабрики, которые можно было купить по дешевке, а затем модернизировать и получать прибыль.., если, конечно, у покупателя имелись деньги для необходимых перемен. Джо скоро получил эти деньги: не прошло и года после свадьбы, как богатый дядя его жены умер.

Таким образом, брак имел свои достоинства – о да, в этом не было сомнений. Однако сама Кора была лишена каких-либо достоинств. Она походила скорее на мешок с зерном, чем на женщину, – невероятно широкие бедра и почти мальчишеская грудь. На абсурдно тонкой шее была насажена уродливо большая голова, словно странный бледный подсолнух. Ее щеки словно тесто свисали вниз, губы походили на полоски ливерной колбасы, а лицо всегда казалось неподвижным и бесстрастным, словно полная луна зимней ночью. Даже в феврале под мышками ее платьев расплывались огромные темные пятна, и от нее исходил неприятный влажный запах пота.

Джо начал строить дом для своей жены на участке Бадроу в 1915-м, и год спустя он казался законченным. Дом был окрашен в белый цвет, имел двенадцать комнат, соединявшихся друг с другом под странными углами. Джо Ньюалла не слишком любили в Касл-Роке отчасти потому, что он заработал свои деньги в этом городе, отчасти из-за Бадроу, его предшественника, который был во всех отношениях хорошим парнем (хотя и дурак, всегда напоминали в разговоре между собой горожане, словно глупость и достоинства дополняли друг друга, и потому было бы абсурдно забывать это). Но главным образом Ньюалла не любили потому, что этот идиотский дом был выстроен рабочими, которых он привлек со стороны. Вскоре после того как на доме были установлены желоба e дождевые трубы, непристойный рисунок, нанесенный мягким желтым мелом и сопровождаемый односложным англосаксонским словом, появился на передней двери с веерообразным окном над ней.

К 1920 году Джо Ньюалл разбогател. Все три его фабрики в Гейтс-Фоллзе приносили немалый доход. На волне только что закончившейся мировой войны и огромном портфеле заказов от недавно возникшего (или возникающего) среднего класса Джо начал пристраивать новое крыло к своему дому. Большинство жителей деревни считали это лишним – в конце концов, в доме жили только двое. Все высказывали точку зрения, что новое крыло делает и без того безобразный дом еще ужасней. Это новое крыло возвышалось на один этаж над основным домом и слепо глядело на холм, покрытый в то время невысокими соснами.

Новость о том, что двое жителей этого дома скоро ждут прибавления третьего, просочились из Гейтс-Фоллза, и ее источником была скорее всего Дорис Джинджеркрофт, работавшая тогда медицинской сестрой у доктора Робертсона. Таким образом, новое крыло строилось как бы в честь этого знаменательного события и его главной виновницы. Это случилось после шести лет брачного блаженства, из которых четыре Кора прожила на Повороте, когда ее видели только издалека идущей по двору или иногда в поле за строениями собирающей цветы – крокусы, дикие розы, венерины башмачки. И вот после столького времени Джо сумел наконец-то расшуровать Кору Леонард Ньюалл.

Кора никогда не делала покупок в лавке Брауни. Все необходимое она закупала у Китти Корнер в Гейтс-центре – каждый вторник после обеда.

В январе 1921 года у Коры родилось чудовище без рук и, по слухам, с крошечными пальцами, высовывающимися из одной глазницы. Оно умерло меньше чем через шесть часов после того, как высунуло на свет дня свое красное личико. Семнадцать месяцев спустя, поздней весной 1922 года (в Западном Мэне не бывает ранней весны – только поздняя весна, а до нее – зима), Джо Ньюалл пристроил к новому крылу купол. Покупки он продолжал делать за пределами города, по-прежнему не желая иметь ничего общего с лавкой Брауни. Он также ни разу не зашел в методистскую церковь. Изуродованный ребенок, который выскользнул из матки его жены, был похоронен на семейном участке Ньюаллов в Гейтс-Фоллзе, а не в городе, где жила семья. Надпись на крошечном надгробии гласила:

Сара Тэмсон Табита Фрэнсин

Ньюалл 14 января 1921 года

Упокой Господь ее душу

В лавке посетители говорили о Джо Ньюалле и его жене, о доме Джо, а сын Брауни, Харли, все еще слишком молодой, чтобы бриться, но достаточно взрослый для того, чтобы вываливать груды овощей вдоль обочины дороги и при надобности подтаскивать мешки картошки к придорожному ларьку, стоял и слушал. (Он уже вошел в пору зрелости, скрытой внутри, несмотря на все это, бездействующей, выжидающей, может быть, мечтающей.) Говорили главным образом о доме; он выглядел безобразно и своим видом оскорблял чувства жителей города.

– Но к нему постепенно привыкаешь, – иногда замечал Клейтон Клаттербак (отец Джона). Ответа на это обычно не следовало. Это было заявление, лишенное всякого смысла, и в то же время оно отражало очевидный факт. Если вы стоите во дворе лавки Брауни, выбирая, допустим, в ягодный сезон себе из ящика плоды покрупнее, рано или поздно замечаете, что ваш взгляд невольно поворачивается к дому на холме подобно тому, как флюгер поворачивается на северо-восток под напором мартовской вьюги. Раньше или позже вам приходится посмотреть на него, со временем большинство людей делает это мельком. Наверное потому, что, как сказал Клеит Клаттербак, к дому Ньюалла начинаешь привыкать.

В 1924 году Кора упала с лестницы, что вела в купол нового крыла, и сломала шею и позвоночник. По городу пошел слух (он возник скорее всего на женском благотворительном собрании), что при этом она была совершенно обнаженной. Ее похоронили рядом с недолго прожившей дочерью-уродом.

Джо Ньюалл – по мнению большинства, в нем, несомненно, текла еврейская кровь – продолжал богатеть. Он построил два сарая и хлев на холме и соединил их новым крылом с главным домом. Строительство хлева завершись в 1927 году, и его назначение сразу стало ясным – он решил, по-видимому, стать фермером. Он купил шестнадцать коров у фермера в Меканик-Фоллзе и приобрел o того же парня новенькую доильную машину. Те, кто сумел заглянуть в кузов грузовика, доставившего ее Ньюаллу, и потом осмотрел, когда шофер, прежде чем подняться на вершину холма, остановился у Брауни выпить бутылку холодного эля, утверждали, что доилка походит на металлического осьминога.

Разместив коров в стойлах и установив доильную машину, Джо нанял полоумного дурачка из Моттона, чтобы тот ухаживал за его новым капиталовложением. Почему этот прижимистый и деловой хозяин фабрик пошел на такой шаг, озадачило всех. Разве что Ньюалл начал терять деловую хватку. Тем не менее он поступил именно так, и все коровы погибли. Санитарный врач графства приехал, чтобы взглянуть на коров, и Джо предъявил ему заверенное свидетельство ветеринара (причем ветеринара из Гейтс-Фоллза – говоря это, жители многозначительно поднимали брови), в котором говорилось, что коровы сдохли от бычьего менингита.

– По-английски это означает.невезение, – сказал Джо.

– Вы что, шутите?

– Думайте как хотите, – сказал Джо. – Я не возражаю.

– Заставьте этого дурачка заткнуться, пожалуйста, – попросил санитарный врач. Он смотрел на полоумного парня, который стоял на подъездной дороге, опершись плечом на деревенский почтовый ящик, и дико выл. Слезы стекали по его пухлым грязным щекам. Порой он с размаху сильно ударял себя по лицу, словно все это – его вина.

– С ним все в порядке.

– Никакого здесь не вижу порядка, – заметил санитарный врач, – и меньше всего с этими шестнадцатью коровами, что лежат на спинах вверх копытами, будто изгородь. Я вижу это отсюда.

– Хорошо, что видите, – сказал Джо Ньюалл, – ближе вам подойти не удастся.

Санитарный врач бросил сертификат из Гейтс-Фоллза на землю и растоптал его ногами. Он посмотрел на Джо Ньюалла, и лицо его так покраснело, что извилины вен по сторонам носа стали пурпурными.

– Я должен осмотреть этих коров. Пусть вытащат сюда одну из них, если вы не пускаете меня на свою ферму.

– Нет.

– Вы что, считаете себя хозяином всего мира, Ньюалл? Я привезу постановление суда!

– Попробуйте.

Санитарный врач уехал. Джо смотрел ему вслед. У конца дороги, ведущей к амбару, стоял полоумный идиот в измазанном навозом комбинезоне, заказанном по каталогу фирмы «Сиэрс и Робак», все так же опершись на почтовый ящик, и не переставая выл. Он простоял весь жаркий августовский день, подняв свое идиотское лицо монголоида к желтому небу и воя во весь голос.

– Выл, как теленок на луну, – заметил молодой Гэри Полсон.

Санитарного врача графства звали Клем Апшоу, он был родом из Сиройс-Хилла. Немного поостыв, он, наверное, отказался бы от ссоры, но Брауни Макиссик, выдвинувший его на эту должность (и разрешивший ему пить в долг немало пива), отговорил его. Отец Харли Макиссика обычно не любил загребать жар чужими руками – да ему это и не требовалось, – но ему хотелось продемонстрировать Джо Ньюаллу, какие обязанности накладывает на владельца частная собственность. Он хотел, чтобы Джо понял, что частная собственность – это великая вещь, да, великое американское завоевание, но частная собственность все-таки является составляющей города, его частью. Население Касл-Рока считает, что мнением общественности не вправе поступиться и богачи, даже если они могут позволить себе пристроить еще одно крыло к своему дому, приди им в голову такая фантазия. Поэтому Клем Апшоу поехал в Лэкери, который в то время был центром графства, и получил постановление суда.

Пока санитарный врач ездил в суд, мимо воющего идиота проехал большой фургон, который остановился у амбара. Когда Клем Апшоу вернулся, с постановлением суда, во дворе лежала всего одна корова, которая глядела мимо него черными глазами, потускневшими и устремленными куда-то вдаль. Клем определил, что по крайней мере эта корова погибла от бычьего менингита, и уехал. После этого фургон вернулся и забрал оставшуюся корову.

В 1928 году Джо начал строить еще одно крыло. Именно тогда завсегдатаи, собиравшиеся у Брауни, пришли к выводу, что он спятил. Умный, с деловой хваткой, но чокнутый. Бенни Эллис утверждал, что Джо вырвал глаз у своей дочери и хранил его вместе с ампутированными пальцами, торчавшими ec другого глаза, в банке с составом, который Бенни называл «фаббледехидом», на кухонном столе. Бенни был страстным любителем журналов ужасов, на обложках которых были нарисованы голые женщины в лапах гигантских муравьев и всякие другие кошмары. Его рассказ о банке Джо Ньюалла был явно вдохновлен ими. В результате вскоре во всем Касл-Роке – не только в Бенде – оказалось полно людей, которые утверждали, что все это абсолютно верно. Некоторые говорили, что в своей банке Джо хранил даже те части тела, о которых не принято говорить вслух.

Второе крыло было построено в августе 1929 года. Спустя две ночи мимо дома промчалась старая машина с огромными натриевыми фарами, похожими на сверкающие глаза, свернула на подъездную дорогу к самому дому, и кто-то бросил вонючий полуразложившийся труп большого скунса на стену нового крыла. Мертвое животное забрызгало одно из окон, оставив на нем веер крови, напоминавший своими очертаниями китайскую идеограмму.

В сентябре этого же года случился пожар в цеху лучшей фабрики Джо Ньюалла, где стояли чесальные машины. Убыток составил пятьдесят тысяч долларов. В октябре произошел крах фондовой биржи. В ноябре Джо Ньюалл повесился на балке в одной из незаконченных комнат нового крыла – скорее всего в спальне. Свежий запах дерева все еще стоял в этом крыле. Его нашел Кливленд Торбатт, заместитель менеджера фабрики в Гейтс-Фоллзе и партнер Джо (по крайней мере ходили такие слухи) в ряде спекуляций на Уолл-стрит, которые стоили теперь меньше блевотины коккер-спаниеля, больного туберкулезом. Тело было вынуто из петли следователем графства, должность которого тогда занимал брат Клема Апшоу, Нобл.

Джо похоронили рядом с его женой и ребенком в последний день ноября. Стояла холодная погода, и в похоронах участвовал всего один человек из Касл-Рока – Элвин Кой, шофер похоронной машины фирмы «Хей и Пибоди». Элвин потом рассказал, что единственным посторонним, присутствовавшим на похоронах, была молодая стройная женщина в енотовой шубе и черной остроконечной шляпе. Сидя в лавке Брауни и закусывая огурцом прямо из бочки, Элвин саркастически улыбался и поведал приятелям, что это была, вне всякого сомнения, проститутка. Она ничуть не походила на Кору Леонард Ньюалл или кого-нибудь из ее семьи, а во время молитвы даже не прикрыла глаза.

***

Гэри Полсон входит в лавку с крайней медлительностью, осторожно закрывая за собой дверь.

– Привет, – равнодушно говорит Харли Макиссик – Слышал, ты вчера в Грейндже выиграл индейку, – намечает старый Клат, готовясь раскурить свою трубку.

– Да, – отвечает Гэри. Ему восемьдесят четыре года, и он, подобно остальным старикам, помнит то время, когда Бенд был куда более оживленным местом, чем сейчас. Он потерял двоих сыновей в двух войнах – еще до того как началась эта мерзость во Вьетнаме. Его третий сын, хороший юноша, погиб в 1973 году при столкновении с лесовозом недалеко от Прескью-Айл. Один Бог знает почему, но перенести эту потерю оказалось легче. Теперь временами у Гэри из углов рта текли слюни и он часто шлепал губами, втягивая их.обратно в рот, пока они не утекали слишком далеко и не оказывались на подбородке. За последнее время он многое позабыл, зато знает, что старость – это очень плохой способ провести последние годы своей жизни.

– Налить кофе? – спрашивает Харли.

– Нет, пожалуй.

Ленни Партридж, который, по-видимому, уже никогда не оправится после странного дорожного происшествия две осени назад, в котором у него были сломаны ребра, подтягивает под себя ноги, чтобы старик мог пройти мимо и осторожно опуститься в стоящее в углу кресло (Гэри сам перетянул это кресло в 1982 году). Полсон шлепает губами, втягивает обратно в рот слюни и складывает узловатые кисти рук на ручке своей трости. Он выглядит усталым и изможденным.

– Приближается чертовски дождливая погода, – говорит он наконец. – У меня все болит.

– Да, будет плохая осень, – соглашается Пол Корлисс.

Наступает тишина. Жар от печи наполняет помещение лавки, которая закроется, как только умрет Харли или, может быть, еще до этого, если его младшей дочери удастся добиться своего. Жаром наполняется помещение лавки и согреваются кости сидящих в нем стариков или по крайней мере они пытаются их согреть. Грязное окно с древними плакатами выходит во двор, где до 1977 года стояли заправочные колонки, пока «Мобил» не прибрал их. В лавке сидят старики, дети которых большей частью уехали искать счастья в более многообещающие места. Лавка почти не торгует, если не считать нескольких местных жителей да иногда летом проезжих туристов, которым кажется, что старики, сидящие вокруг печи в теплом белье, даже когда на дворе июльская жара, выглядят весьма эксцентрично. Старый Клат всегда утверждал, что в эту часть Рока приедут новые жители, однако последние два года положение еще ухудшилось – казалось, весь город вымирает.

– Кто строит новое крыло на этом проклятом Богом доме Ньюалла? – спрашивает наконец Гэри.

Они смотрят на него с изумлением. На мгновение кухонная спичка, которой старый Клат только что чиркнул, каким-то мистическом образом повисает над трубкой, прожигая дерево, которое чернеет. Черная головка на ее конце изгибается в сторону. Наконец старый Клат окунает спичку в кувшин с водой.

– Новое крыло? – спрашивает Харли.

– Да.

Голубая дымовая мембрана из трубки старого Клата поднимается над печью и растекается подобно тончайшей рыбачьей сети. Ленни Партридж поднимает вверх подбородок, чешет морщинистую шею, а затем медленно проводит по ней рукой, издавая скрежещущий звук.

– Представления не имею, – говорит Харли, каким-то образом подчеркивая своим тоном, что в числе этих людей не может быть никого сколько-нибудь достойного внимания, по крайней мере в этой части мира.

– Никто не хотел покупать этот дом самое малое с тысяча девятьсот восемьдесят первого года, – говорит старый Клат. Когда старый Клат говорит «никто», он имеет в виду одновременно «Текстиль Южного Мэна» и «Банк Южного Мэна», но не только. Он имеет в виду в первую очередь итальянцев из Массачусетса. «Текстиль Южного Мэна» стал владельцем всех трех фабрик Джо и его дома на холме примерно через год после того, как Джо покончил жизнь самоубийством. Однако для мужчин, собравшихся в лавке Брауни вокруг печки, это название – всего лишь дымовая завеса. Или же то, что они иногда называют Законом. Это слово звучит для них, например, в такой фразе: «Она под присягой потребовала судебного постановления об их защите, и теперь он не может встречаться со своими собственными детьми из-за юридических тонкостей Закона». Старики ненавидят Закон, потому что он покушается на их жизни и жизни их друзей, но их бесконечно зачаровывает то обстоятельство, что некоторые люди пользуются Законом для осуществления собственных гнусных устремлений, направленных на обогащение.

«Текстиль Южного Мэна», называемый также «Банком Южного Мэна», называемый также «Итальянцами из Массачусетса, долгое время с выгодой для себя управлял фабриками Джо Ньюалла, которые он сумел спасти от разорения. Но больше всего стариков, собирающихся вокруг печки у Брауни, изумляло то, что им не удалось избавиться от дома на холме.

– Он походит на жука, которого вы не можете стряхнуть с кончика пальца, – сказал однажды Ленни Партридж, и все кивнули, соглашаясь с ним. – Даже эти пожиратели спагетти из «Малден и Ревир» не в силах избавиться от этого жернова, что висит у них на шее.

Старый Клат и его внук Энди проходились в настоящее время в ссоре, вызванной спором, кому принадлежит безобразный дом Джо Ньюалла. Свою роль внесли и другие, более личные соображения, скрывающиеся под самой поверхностью, в этом можно не сомневаться, такие проблемы всегда существуют. Вопрос возник однажды вечером, когда дедушка и внук – оба успевшие стать вдовцами – наслаждались превосходными спагетти в городском доме молодого Клата.

Молодой Клат, который еще не был уволен из городской полиции, пытался (несколько самодовольно) объяснить своему деду, что «Текстиль Южного Мэна» уже несколько лет не имеет никакого отношения к бывшей собственности Джо Ньюалла.

Подлинным хозяином дома на холме у Бенда, по его мнению, является «Банк Южного Мэна», и обе эти компании не имеют между собой ничего общего. Старый Джон сказал Энди, что если он действительно верит этому, то просто дурак. Всем известно, объяснил он, что и банк, и текстильная компания являются прикрытием для «массачусетских итальянцев» и единственная разница между ними заключается в паре слов в их названиях. Они просто скрывают очевидные связи между собой кипами бумаг, объяснил старый Клат, – короче говоря, Закон.

Молодой Клат не выдержал и засмеялся в ответ на это. Старый Клат покраснел от ярости, бросил свою салфетку на тарелку и встал. Смейся, сказал он. Смейся и дальше. Почему бы и нет? Единственное, что пьяница умеет делать, – смеяться над тем, чего не понимает, вместо того чтобы плакать над тем, чего он не знает. Энди разозлился и сказал что-то о том, что пьет из-за Мелиссы. Джон спросил его, сколько лет его внук будет обвинять в своем пьянстве мертвую жену. Энди смертельно побледнел, когда старик сказал это, и потребовал, чтобы тот немедленно убирался из его дома. Джон так и поступил и никогда больше не бывал там. И теперь у него нет ни малейшего желания. Не говоря уже о том, что они разругались, старый Клат не может видеть, как Энди со своим пьянством стремительно мчится в ад.

Сколько ни рассуждать об этом, одно было очевидно: дом на холме пустовал теперь уже одиннадцать лет, никто не жил там долгое время. «Банк Южного Мэна» пытался продать его через одну из местных фирм, торгующих недвижимостью.

– Последние, кто хотел купить дом, приезжали из северной части Нью-Йорка, верно? – спрашивает Пол Корлисс. Он говорит так редко, что все поворачиваются к нему. Даже Гэри.

– Да, совершенно верно, – подтверждает Ленни. – Это была симпатичная пара. Муж собирался покрасить амбар в красный цвет и продавать там старинные предметы, правда?

– Да, – кивнул старый Клат. – А потом их сын нашел ружье, которое у них храни…

– Иногда люди чертовски неосторож… – вмешался Харли.

– Он умер? – спрашивает Ленни. – Мальчик умер?

После вопроса воцарилась тишина. Создается впечатление, что никто не знает ответа. Затем с видимой неохотой звучит голос Гэри.

– Нет, – говорит он. – Но он ослеп. Они переехали в Оберы. Или в Лидс.

– Это были хорошие люди, – сказал Ленни. – Мне в самом деле казалось, что у них может что-то получиться. Им хотелось жить в этом доме. Они считали, все шутят над ними из-за того, что приехали издалека, когда говорят, что дом приносит несчастье. – Он замолкает и погружается в размышления. – Может быть, теперь они лучше понимают все это.., где бы ни жили.

Наступает тишина. Старики думают о людях из верхней части Нью-Йорка, а может, о собственных больных телах и ухудшающемся слухе. В темноте позади печи бурлит мазут. Где-то стучит ставня, тяжело ударяя по стене в беспокойном осеннем воздухе.

– Там действительно строят новое крыло, – нарушает молчание Гэри. Он говорит тихо, но выразительно, словно кто-то из присутствующих возражает против его заявления. – Я видел это, когда ехал по Ривер-роуд. Почти весь каркас уже готов. Это чертово крыло, похоже, длиной футов сто и шириной тридцать. Никогда раньше не обращал на него внимания. Сделано из отличного клена. Интересно, где в наше время кому-то удается доставать кленовые доски и бревна?

Никто не отвечает. Никто не знает.

Наконец очень нерешительно Пол Корлисс говорит:

– Ты уверен, что это не какой-нибудь другой дом, Гэри? Может быть, ты…

– Может быть, я дурак, – говорит Гэри еще тише, но с еще большей уверенностью. – Это дом Ньюалла, новое крыло у дома Ньюалла, уже готовый каркас, и его начали обшивать, а если сомневаешься, выйди наружу и посмотри сам.

После этого говорить было уже не о чем – ему поверили. Ни Пол, ни кто другой не вышел из лавки посмотреть на новое крыло, пристреливаемое к дому Ньюалла. Они считали это событие вопросом немалой важности, и потому спешить не следовало – пусть пройдет время. А Харли Макиссик рассуждал про себя: научиться бы превращать время в деловую древесину, все они уже давно бы разбогатели. Пол идет к автомату, где продают газированные напитки, и приносит стакан апельсинового сока. Он передает Харли шестьдесят центов, и тот поворачивает ручку кассового аппарата, заносит в баланс лавки сделанную покупку. Задвигая ящик аппарата, он замечает, что атмосфера как-то изменилась. Приходит очередь обсуждать другие проблемы.

Ленни Партридж кашляет, морщится, прижимает руки к тому месту, где сломанные ребра так и не срослись, и спрашивает Гэри, когда будет проводиться поминальная служба по Дану Рою.

– Завтра, – отвечает Гэри, – в Горэме. Там похоронена его жена.

Люси Рой умерла в 1968-м; Дан, который до 1979-го работал электриком в гипсовой компании в Гейтс-Фоллзе (служащие этой компании обычно называют ее «Ю.С. гип»), умер от рака внутренних органов два дня назад. Он прожил в Касл-Роке всю жизнь и любил говорить, что за все свои восемьдесят уезжал из штата Мэн всего три раза: однажды – проведать тетю в Коннектикуте, другой раз – чтобы посмотреть, как остонские «Ред соке» играли на стадионе в Фенвей-парке (и эти бродяги проиграли, не забывал он прибавить, рассказывая об этом), и третий раз – когда принимал участие о съезде электриков в Портсмуте, штат Нью-Хэмпшир. «Только время напрасно потратил, – отзывался он об этом съезде – В основном пили виски да по бабам ходили. А бабы-то – глядеть не на что, не говоря уже о другом». Он был одногодком этих стариков, и от его смерти все они испытывали странную смесь печали и удовлетворения.

– Ему вырезали четыре фута внутренностей, – проговорил Гэри. – Это нисколько не помогло. Ему пришел конец.

– Он был знаком с Джо Ньюаллом, – внезапно сказал Ленни. – Он ездил в тот дом со своим отцом, когда отец занимался электропроводкой. Ему было не больше шести или восьми лет, как я помню. Один раз он рассказывал, что Джо дал ему леденец, но он выбросил его, когда они с отцом ехали домой, – сказал, что у леденца был странный горький вкус. Затем позднее, когда все фабрики снова заработали – должно быть, в конце тридцатых годов, – он руководил заменой проводки. Ты помнишь это, Харли?

– Да.

Теперь, когда разговор после Дана Роя снова вернулся к Джо Ньюаллу, старики молча сидели вокруг печи, пытаясь вспомнить что-то интересное об одном из двух людей. Но когда заговорил старый Клат, он произнес нечто поразительное:

– Это старший брат Дана Роя, Уилл, бросил того скунса в стенку дома в тот раз. Я почти уверен в этом.

– Уилл? – Ленни удивленно поднял брови. – Уилл Рой, по-моему, был слишком воспитанным мальчиком, чтобы сделать такое.

– Да, это был Уилл, – тихо и уверенно произнес Гэри Полсон.

Все повернулись и посмотрели на него.

– А леденец дала Дану жена Джо в тот день, когда они приехали с отцом, – сказал Гэри. – Дала Кора, а не Джо. И Дану было тогда не шесть или восемь. Скунса бросили во время Депрессии, к этому времени Коры уже не было в живых. Нет, Дан, может быть, и помнил что-нибудь, но ему было не больше двух лет. Леденец ему дали примерно в 1916 году, потому что Эдди Рой делал проводку в доме в 1916-м. Больше он никогда туда не приезжал. Фрэнк – это средний, он умер десять или двенадцать лет назад, – вот ему тогда было шесть или восемь. Фрэнк видел, что сделала Кора с малышом, это мне известно, но я не знаю, когда он рассказал Уиллу. Это не имеет значения. Наконец Уилл решил принять какие-то меры. К тому времени Кора умерла, поэтому Уилл выместил злобу на доме, который Джо построил для нее.

– Ладно, это не представляет интереса, – говорит увлеченный рассказом Харли. – Что она сделала с Даном? Вот что мне интересно.

Гэри говорит спокойно, почти рассудительно:

– Однажды вечером, после нескольких стаканов, Фрэнк рассказал мне, что женщина одной рукой дала ему леденец, а другой взяла за член. Прямо перед старшим мальчиком.

– Не может быть! – говорит старый Клат потрясенно.

Гэри всего лишь взглянул на него своими желтоватыми увядающими глазами и промолчал.

Снова тишина нарушалась лишь ветром и хлопающей ставней. Дети на концертной площадке забрали свою пожарную машину и куда-то с ней ушли. Дует бесконечный ветер, освещение напоминает картины Эндрю Уайета, белесое, тихое и полное идиотского смысла. Земля отдала людям свой скромный урожай и бесстрастно ждет снега.

Гэри хотел бы рассказать им о палате в Камберлендском мемориальном госпитале, где умирал Дан Рой с черными соплями, застывшими вокруг носа, и пахнущий, как рыба, оставленная на солнце. Он хотел бы рассказать им о прохладных голубых плитках и о медицинских сестрах с волосами, затянутыми на затылке в аккуратные сетки, о молодых девушках, большей частью с красивыми ногами, упругими молодыми грудями, не имеющих представления о том, что 1923 год был настоящим годом, таким же настоящим, как боли, пронизывающие кости стариков. Он чувствует, что ему хотелось бы прочесть проповедь о неумолимости времени и, может быть, о зле, царящем в некоторых местах, и объяснить, почему Касл-Рок превратился теперь в темный гнилой зуб, который готов наконец выпасть. Больше всего ему хотелось рассказать о том, что Дан Рой издавал звуки, словно его грудь была набита сеном и ему приходилось дышать сквозь него, и что он так выглядел, будто уже начал гнить. Но ничего этого сказать нельзя, потому что он не знает как – он только втягивает в рот слюну и молчит.

– Старый Джо никому особенно не нравился, – говорит старый Клат, и затем его лицо светлеет. – Но, клянусь Господом, к нему привыкаешь!

Однако другие ничего не ответили.

***

Через девятнадцать дней, за неделю до того, как первый снег начал покрывать бесполезную землю, Гэри Полсону приснился поразительный сексуальный сон.., скорее не сон, а воспоминание.

14 августа 1923 года, сидя за рулем отцовского грузовика, тринадцатилетний Гэри Мартин Полсон случайно увидел Кору Леонард Ньюалл: она отвернулась от своего почтового ящика в конце подъездной дороги. В одной руке у нее была газета. Увидев Гэри, она взялась другой рукой за подол своего домашнего халата. Кора не улыбалась. Огромное лунообразное лицо женщины было бледным и пустым. И вдруг, подняв подол халата, она обнажила то, что Гэри так жарко обсуждал со знакомыми мальчишками. Он впервые увидел эту тайну. И затем, по-прежнему не улыбаясь, наоборот, серьезно глядя на него, она подалась бедрами вперед перед его изумленным, потрясенным лицом. Проезжая мимо нее, он опустил руку к своей прорехе и через мгновение почувствовал, как теплая жидкость стекает во фланелевые брюки.

Это был его первый оргазм. Шли годы, он имел много женщин, начиная с Салли Оулетт под мостом в 1926 году. Но всякий раз, когда у него приближался момент оргазма, всякий раз, без исключения, он видел Кору Леонард Ньюалл, стоящую возле своего почтового ящика под серым раскаленным небом. Видел, как она задирает подол своего халата и обнажает почти несуществующую заросль рыжеватых волос под светлым нависающим животом, видит восклицательный знак ее щели и красные вывернутые наружу губы, заканчивающиеся тем, что, он знает, будет иметь самый нежный коралловый (Кора) розовый оттенок. И все-таки не зрелище ее вагины под манящим, чуть нависшим животом преследовало его все эти годы, по крайней мере не только это. Каждая женщина в момент оргазма становилась для него Корой, что всегда сводило его с ума, наполняя похотью. Когда он лежал на женщине, он не мог не помнить, как Кора подалась бедрами в его сторону.., один раз, два, три. Это и отсутствие всякого выражения на ее лице, столь глубокое равнодушие, что увиденное казалось почти идиотизмом, словно она была суммой ограниченных стремлений и желаний каждого очень молодого человека – тесная манящая темнота, не более того, органичный Эдем, окрашенный в розовый цвет Коры.

Его половая жизнь была ограничена и очерчена этим случаем – семенным случаем, если можно так назвать, – но он никогда не рассказывал о нем, хотя искушение не аз было очень велико, особенно когда он выпивал лишку. Он хранил этот случай внутри себя. И вот в тот самый момент, когда ему снится этот сон и пенис впервые за почти девять лет стоит совершенно прямо, у него в мозгу лопается маленький кровеносный сосуд и образуется сгусток, который медленно его убивает, заботливо избавляя от четырех недель или четырех месяцев паралича, гибких трубок в уках, катетера, бесшумно двигающихся медсестер с волосами в сетках и упругими молодыми грудями. Он умирает во сне, его пенис опускается, сон исчезает подобно изображению на телевизионной трубке, выключенной в темной комнате. Его приятели были бы озадачены, однако, если бы кто-нибудь из них присутствовал здесь и услышал последнее слово, произнесенное им в жизни, – выдохнутое, но все-таки достаточно внятно:

– Луна!

Через день после того, как его похоронили на Хоумэндском кладбище, на новом крыле дома Ньюалла стал подниматься новый купол.

Щелкун

Он был увлечен штуковиной, выставленной в витрине. словно мальчишка в средней трети своего мальчишеского возраста, в те годы – от семи до четырнадцати, – когда штуковины такого рода просто не дают оторваться от грязного стекла. Хогэн наклонился поближе, не обращая внимания на усиливающийся вой ветра и все более громкие удары песчинок по окнам лавки. Витрина была полна самого немыслимого барахла, большей частью сделанного в Корее или на Тайване, но не приходилось сомневаться в том, что занимало центральное место на этой выставке – самый большой Щелкун, которого ему когда-либо доводилось видеть. Кроме того, ему еще никогда не попадались такие щелкающие зубы и ноги – большие забавные ноги, одетые в белые гетры. Ну прямо обхохочешься!

Хогэн посмотрел на толстую женщину за прилавком. Верхнюю часть ее тела обтягивала рубашка с надписью «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА» (слова раздувались и опадали при движениях ее колоссальных грудей), и примерно акр джинсов прикрывал зад. Она продавала пачку сигарет бледному молодому человеку, его светлые волосы были стянуты на затылке шнурком от кроссовок. Молодой человек с лицом разумной крысы расплачивался за сигареты мелочью, тщательно отсчитывая ее на грязной ладони.

– Извините меня, мадам, – произнес Хогэн.

Она мельком взглянула на него, и тут со стуком открылась задняя дверь. В лавку вошел худой мужчина с платком, повязанным вокруг рта и носа. Следом ворвался вихрь, принесший песок из пустыни, этим смерчем оторвало от стены красотку на календаре смазочного масла «Вэлволайн», кнопкой прикрепленном к стенке. Вошедший тащил за собой тележку. На ней были уложены три клетки. В верхней сидел тарантул, в клетках пониже – пара гремучих змей. Завиваясь в кольца, они раздраженно трясли своими погремушками.

– Закрой проклятую дверь, Скутер! Или ты родился в амбаре? – крикнула женщина из-за прилавка.

Он бросил на нее короткий взгляд. Его глаза были красными и воспаленными из-за проникающего повсюду песка.

– Ты можешь дать мне хоть секунду времени, жена? Разве ты не видишь, что у меня заняты руки? Или у тебя нет глаз? Господи! – Он протянул руку поверх тележки и закрыл дверь. Танцующие песчаные вихри опустились на пол, и мужчина потащил тележку в сторону кладовки, сердито что-то бормоча себе под нос.

– Это все? – спросила женщина.

– Все, кроме волка. Я посажу его в пристройку за бензоколонками.

– Этого еще не хватало! – огрызнулась женщина. – Волк – украшение нашего зверинца, ты, наверное, забыл про это. Приведи его сюда. По радио передавали, что буря усилится и лишь затем начнет стихать. Заметно усилится.

– Послушай, кого ты дурачишь?

– Худой мужчина (Хогэн решил, что это ее муж) глядел на нее с усталым раздражением, уперев руки в бока. – Чертов зверь всего лишь койот из Миннесоты, и это поймет каждый, кто посмотрит на него даже полсекунды.

За стенами лавки дул ветер, завывая под карнизами магазина повседневных товаров и придорожного зверинца Скутера. Яростно бросал горсти сухого песка в окна. Буря действительно усиливалась, и Хогэну оставалось надеяться, что он сумеет опередить ее. Он обещал Лите и Джеку приехать домой до семи часов, во всяком случае, не позднее восьми, а он любил выполнять свои обещания.

– Позаботься о нем, – сказала массивная женщина и раздраженно повернулась к парню с крысиным лицом.

– Мадам? – снова спросил Хогэн.

– Одну минуту, разве не видите, что я занята? – ответила миссис Скутер. Она говорила с таким видом, будто ее осаждают со всех сторон нетерпеливые покупатели, хотя Хогэн и молодой человек с лицом разумной крысы были сейчас единственными посетителями.

– У тебя не хватает десяти центов, Санни Джим, – сказала она блондину, кинув взгляд на прилавок.

Юноша посмотрел на нее широко открытыми невинными глазами.

– Неужели ты не поверишь, что я верну этот десятицентовик.

– Я сомневаюсь, что папа римский курит сигареты «Мерит-100», но если бы он курил, я не поверила бы и ему.

В глазах юноши исчезло выражение мальчишеской невинности. Крысиное лицо приобрело озлобленное и угрюмое выражение (Хогэн подумал, что оно более свойственно ему), и парень снова начал медленно обшаривать свои карманы.

Лучше всего плюнуть на все это и уехать, подумал Хогэн. Тебе не удастся добраться до Лос-Анджелеса к восьми часам, если ты сейчас же не отправишься в путь, независимо от того, угрожает тебе песчаная буря или нет. В этой лавке существуют всего две скорости – медленная и никакой. Ты сумел заправиться, расплатился, так что считай, что тебе повезло. Выезжай на шоссе, пока песчаная буря не усилилась.

Он едва не последовал совету своего левого полушария и.., снова взглянул на Щелкуна в витрине. Тот стоял там на больших оранжевых карикатурных ногах. И в белых гетрах! Ну, такого просто нельзя упустить. Он понравится Джеку, сказало Хогэну его правое полушарие. Говоря по правде, Билл, дружище, если окажется, что Джеку он пришелся не по вкусу, ты заберешь его себе. Когда-нибудь ты, может, и увидишь комплект Щелкунов Джамбо, все бывает в жизни, но чтобы они ходили на больших оранжевых ногах? Ха-ха! Сомневаюсь.

На этот раз он прислушался к совету правого полушария.., и в результате последовало все остальное.

***

Юноша с пучком волос на затылке все еще копался в карманах. Судя по мрачному выражению его лица, надежды отыскать монету улетучивались. Хогэн не был курильщиком – его отец, выкуривавший две пачки в день, умер от рака легких, – а тут была перспектива стоять перед прилавком еще час.

– Эй, парень, лови!

Юноша посмотрел на него, и Хогэн кинул ему четвертак.

– Спасибо, приятель!

– Не стоит.

Юноша закончил торговую сделку с массивной миссис Скутер, сунул сигареты в один карман, а оставшиеся пятнадцать центов – в другой. Ему даже в голову не пришло вернуть сдачу Хогэну, да тот и не ожидал подобного. За последнее время появились легионы юношей и девушек вроде вот этого – они заполнили все шоссе от побережья до побережья, катятся по асфальту, как перекати-поле. Может быть, они всегда были здесь, но Хогэну нынешнее поколение казалось отталкивающим и даже пугающим, словно те гремучие змеи, которых Скутер устраивал сейчас в задней комнате.

Змеи в маленьких придорожных зверинцах, подобных этому, неопасны: их яд отцеживают дважды в неделю и продают в больницы, в которых он используется для приготовления лекарств. На это можно рассчитывать с такой же уверенностью, как и на то, что пьяницы по вторникам и четвергам будут выстраиваться в очередь у местного приемного пункта Красного Креста, чтобы сдать кровь. Но, несмотря на отсутствие яда, змея может крайне болезненно укусить вас, если вы подойдете слишком близко, чем разозлите ее. В этом, подумал Хогэн, есть нечто общее между змеями и современным поколением странствующей молодежи.

Миссис Скутер переместилась к нему вдоль прилавка, слова на ее майке по мере передвижения подпрыгивали вверх и вниз и из стороны в сторону.

– Что вы хотите? – спросила она все еще резким голосом.

Вообще-то Запад славится добротой и гостеприимством, но за двадцать лет работы, пока Хогэн продавал здесь оборудование, ему начало казаться, что это зачастую незаслуженно преувеличено. Женщина за прилавком, двигаясь к нему, несла с собой имидж торговки из Бруклина, которую за последние две недели сумели трижды ограбить. По мнению Хогэна, такой тип становился не менее распространенным на Новом Западе, чем странствующая молодежь. Печально, но это так.

– Сколько стоит вот этот? – спросил Хогэн, указывая через грязное стекло витрины на надпись рядом с зубами: «ЩЕЛКУН ДЖАМБО – ОН УМЕЕТ ХОДИТЬ!» В витрине было полно разных забавных игрушек: перечный чуингам, чихательная пудра доктора Уакки, взрывающиеся сигареты (СМЕШНО ДО СМЕРТИ! – так значилось на табличке. Особенно когда выбивает зубы, мысленно добавил Хогэн), рентгеновские очки, пластиковая блевотина (совсем как настоящая! ) и тому подобное.

– Не знаю, – покачала головой миссис Скутер. – Интересно, куда делась коробка от него?

Щелкун был единственным предметом в витрине, который оказался без коробки. Но это, несомненно, Джамбо, подумал Хогэн. Более того, супер-Джамбо, в пять раз больше тех заводных зубов, которые так забавляли его, когда он был мальчишкой и рос в Мэне. Стоит убрать у этих зубов смешные ноги, и они станут походить на зубы какого-нибудь поверженного библейского гиганта. Из одной десны торчал ключ, чтобы заводить механизм. Обе челюсти сжимало вместе толстое резиновое кольцо.

Миссис Скутер сдула со Щелкуна пыль, затем перевернула его и посмотрела на подошвы оранжевых ног в поисках наклейки с ценой. Наклейки не было..

– Не знаю, – сказала она, с подозрением глянув на Хогэна, словно отклеить ее мог он сам. – Только Скутер покупает такое дерьмо. Эти зубы лежат здесь с той поры, как Ной сошел на берег. Придется спросить Скутера.

Хогэну внезапно надоели и женщина, и придорожный магазин-зверинец. Да, это был великолепный Щелкун, и он, несомненно, понравился бы Джеку, но Хогэн дал слово быть дома не позже восьми вечера.

– Ладно, -обойдусь, – сказал он. – Это был всего лишь…

– Щелкун должен был продаваться за пятнадцать девяносто пять, можете на меня положиться, – раздался позади него голос Скутера. – Он ведь не из пластика – у него металлические зубы, покрытые белой эмалью.

Они могли бы чертовски сильно вас укусить.., если бы действовали.., но она, – он кивнул в сторону жены, – года два или три назад уронила их на пол, когда вытирала пыль с витрины, и теперь они сломаны.

– Жаль, – разочарованно произнес Хогэн. – Очень жаль. Знаете, мне никогда не встречались такие большие, да еще и с ногами.

– Теперь их очень много, – ответил Скутер. – Их продают и в Лас-Вегасе, и в Драй-Спрингс. Но я тоже никогда не видел таких больших. Было чертовски смешно смотреть на них, когда он ходил по полу, щелкая клыками, как крокодил. Жаль, что моя старушка уронила его.

Скутер взглянул на нее, но она смотрела на летящий мимо окон песок. На ее лице было выражение, непонятное Хогэну – то ли это печаль, то ли отвращение, или то и другое вместе?

Скутер снова повернулся к Хогэну.

– Если хотите, можете забирать его за три пятьдесят. Мы все равно распродаем все эти игрушки. Освобождаем место для видеокассет, которые будем давать напрокат. – Он закрыл дверь, что вела в складские помещения. Платок, которым были стянуты его волосы, сполз на пыльную рубаху. Он выглядел измученным и слишком худым. Хогэн заметил, что под загаром скрываются признаки тяжелой болезни.

– Ты не посмеешь сделать этого, Скутер… – бросила крупная женщина и резко повернулась к нему.

– Замолчи! – оборвал ее Скутер. – У меня зубы болят от твоего нытья.

– Я ведь сказала тебе привести волка…

– Майра, если тебе хочется перевести его в склад, займись этим сама. – Он шагнул в ее сторону, и Хогэн был удивлен – почти потрясен, – когда она отступила. – Да и не волк это вовсе, а койот из Миннесоты. Короче говоря, приятель, три доллара, и этот Щелкун твой. Добавь еще доллар, и можешь забрать волка Майры. А если дашь пять, я завещаю тебе всю лавку. Она все равно ни хрена не стоит, после того как шоссе прошло стороной.

Длинноволосый юноша стоял, отступив от прилавка на несколько шагов, и срывал целлофан с пачки сигарет, которую помог ему купить Хогэн. Он с интересом наблюдя за комической сценой. Лицо его выражало злобное удовлетворение, маленькие серо-зеленые глаза сверкали, посматривая то на Скутера, то на его жену.

– Ну и черт с тобой, – грубо бросила Майра, и Хогэн понял, что она готова расплакаться. – Если ты не хочешь привести моего красавца, я приведу его сама. – Женщина прошла мимо него, едва не задев одной грудью размером с валун. Ударь эта грудь по маленькому мужчине, подумал Хогэн, она собьет его с ног. – Послушайте, – сказал Хогэн, – мне пора уезжать.

– Мне чертовски жаль, мистер, – извинился Скутер. – Не обращайте внимания на Майру. У меня рак, а у нее переходный период в жизни, и я не виноват, что ей приходится так нелегко. Забирайте эту чертову пасть. Я уверен, мальчику она понравится. Не сомневаюсь, что мужчина, разбирающийся в механике, сможет починить игрушку, и Щелкун снова будет расхаживать и лязгать зубами. Наверное, просто где-то соскочила шестеренка.

Он огляделся вокруг с беспомощным и задумчивым выражением. Вой ветра снаружи напоминал чей-то короткий тонкий крик, когда юноша открыл дверь и вышел из лавки. По-видимому, он заключил, что представление окончено.

Облако песчаной пыли пронеслось по центральному проходу магазина, между консервами и пирамидами пакетов с кормом для собак.

– Когда-то я сам неплохо разбирался в механике, – признался Скутер.

Молчание затянулось. Хогэн не знал, что и думать, и не знал, что сказать, – буквально ничего не приходило в голову. Он снова посмотрел на Щелкуна Джамбо, стоявшего за поцарапанным и помутневшим стеклом витрины, отчаянно пытаясь как-то нарушить тишину. Теперь, когда Скутер подошел к нему, Хогэн видел, какие огромные и темные у него глаза, они сверкали от боли и какого-то сильнодействующего болеутоляющего. Дарвон, подумал Хогэн, или, может быть, морфин. И он произнес первые слова, которые пришли ему в голову:

– Но он не кажется мне сломанным.

Он взял Щелкуна в руки. Действительно, зубы были металлическими – слишком тяжелыми для того, чтобы быть сделанными из другого материала. Когда он посмотрел через слегка раздвинутые челюсти, его удивили размеры пружины, от которой работала игрушка. В Сеймом деле, пружина такого размера может заставить зубы не только щелкать, но и ходить. Как сказал Скутер? Если бы зубы действовали, они могли бы чертовски болезненно укусить. Хогэн потянул за резиновое кольцо, потом снял его. Он смотрел на зубы, лишь бы не смотреть в темные, полные боли глаза Скутера. Наконец, взяв ключ, Хогэн поднял глаза на хозяина лавки и с облегчением увидел, что худой мужчина улыбается.

– Вы не возражаете? – спросил Хогэн.

– Нет, господин путешественник, – заводи.

Хогэн улыбнулся и повернул ключ. Сначала все было в порядке; послышалась серия едва слышных щелчков, и он увидел, как пружина сжимается. Но после третьего поворота раздался громкий щелчок, и ключ повис в отверстии.

– Вот видите?

– Да, – кивнул Хогэн. Он поставил зубы на прилавок. Они неподвижно стояли перед ним на забавных оранжевых ногах.

Скутер ткнул мозолистым пальцем в коренные зубы на левой стороне челюсти. Зубы приоткрылись. Одна оранжевая нога поднялась и медленно шагнула вперед. Затем зубы перестали двигаться, и вся игрушка упала набок. Щелкун лежал на заводном ключе, казалось, он как-то странно, равнодушно улыбается. А через пару мгновений огромные зубы снова сжались с едва слышным щелчком. Все.

Хогэн, который никогда в жизни не испытывал никаких предчувствий, внезапно проникся уверенностью, одновременно сверхъестественной и болезненной, что через год этот человек будет уже восемь месяцев лежать в могиле. Если кто-нибудь достанет оттуда его гроб и снимет крышку, то видит точно такие же зубы, высовывающиеся из высохшей мертвой головы подобно эмалированному капкану.

Он посмотрел в глаза Скутера, сверкающие, словно густые изумруды в потемневшей оправе. И внезапно понял, что вопрос заключается не в его желании уехать отсюда, а в том, то немедленно отправиться в путь просто необходимо.

– Ну что ж, – сказал Хогэн, отчаянно надеясь, что Скутер не протянет ему руку, – мне пора отправляться. Желаю вам удачи, сэр.

Скутер действительно протянул руку, но не для того, чтобы пожать руку Хогэну. Вместо этого он надел на Щелкуна толстое резиновое кольцо (Хогэн не мог понять, зачем он сделал это, потому что зубы все равно не действовали), поставил его на забавные оранжевые ноги и подтолкнул к Хогэну.

– Благодарю вас за доброе пожелание, – сказал он. – И возьмите эти зубы. Бесплатно.

– Ну.., спасибо, но я не могу…

– Можете, – сказал Скутер. – Возьмите их и подарите своему мальчику. Он получит удовольствие, когда они будут стоять на полке в его комнате, даже если игрушка не действует. Я хорошо знаю мальчишек. Сам вырастил троих.

– Откуда вы знаете, что у меня есть сын? – спросил Хогэн.

Скутер подмигнул. Гримаса была одновременно пугающей и грустной.

– Увидел по вашему лицу, – ответил он. – Берите, Щелкун ваш.

В стену дома хлестнул новый, еще более сильный порыв ветра, и все вокруг задрожало. Песок бил по окнам, будто снежная крупа. Хогэн поднял Щелкуна за оранжевые ноги, снова удивившись его тяжести.

– Вот, возьмите. – Скутер достал из-под прилавка и протянул ему бумажный пакет, почти такой же помятый, как и его лицо. – Положите зубы сюда. У вас хорошее спортивное пальто. Если вы сунете их в карман, они оттянут его.

Он положил пакет на прилавок, словно чувствуя, как неприятно будет Хогэну прикосновение его рук.

– Спасибо, – сказал Хогэн. Он сунул Щелкуна в пакет и прикрыл его. – Спасибо вам и от Джека – это мой сын.

Скутер улыбнулся, обнажив зубы, такие же искусственные (но далеко не такие крупные), как и те, что лежали в пакете.

– Вы доставили мне большое удовольствие, мистер. Поезжайте осторожно, пока не выберетесь из бури. Как только местность станет холмистой, ветер стихнет.

– Я знаю. – Хогэн откашлялся. – Еще раз хочу поблагодарить вас. Надеюсь, вы скоро.., скоро поправитесь.

– Это было бы неплохо, – бесстрастно заметил Скутер, – думаю, однако, что судьба предписала мне иное.

– Ну.., ладно. – Хогэн, впадая в панику, понял, что не знает, как закончить разговор. – Позаботьтесь о себе.

– И вы тоже, – кивнул Скутер.

Хогэн подошел к входной двери, открыл ее и был вынужден напрячь все силы, чтобы удержать, – ветер попытался вырвать дверь из его рук и грохнуть о стену. Песчаной пылью хлестнуло в лицо, и Хогэн прищурил глаза.

Он вышел наружу, прикрыв за собой дверь, поднял лацканы своего действительно хорошего спортивного пальто, защищая рот и нос. Спустился с крыльца и направился к своему сделанному на заказ «доджу», который стоял за заправочными колонками. Ветер трепал его волосы, а летящий песок обжигал щеки.

Хогэн огибал машину, чтобы подойти к водительской дверце, когда кто-то потянул его за рукав:

– Мистер! Эй, мистер!

Он обернулся. Это был светловолосый юноша с бледным крысиным лицом. Юноша наклонился, сопротивляясь ветру и летящему песку. На нем не было ничего, кроме майки и джинсов. Хогэн увидел, как позади него мощная хозяйка тащила на цепи к задней двери лавки грязного худого зверя. Это и был волк – койот из Миннесоты, больше похожий на изголодавшегося щенка немецкой овчарки, причем самого мелкого из помета.

– Что вы хотите? – крикнул Хогэн, отлично зная, чего хочет юноша.

– Вы не могли бы подвезти меня? – спросил тот, стараясь перекричать ветер.

Вообще-то Хогэн не подвозил попутчиков – особенно после того случая пять лет назад. На окраине Тонопы его остановила молодая девушка. Был вечер. Она стояла на обочине шоссе, напоминая одного из тех беспризорных с печальными глазами на плакатах ЮНИСЕФ.

Она выглядела такой несчастной, словно ее мать и последняя подруга погибли при пожаре их дома неделю назад. Однако как только она оказалась в машине, Хогэн сразу заметил увядшую кожу it безумные глаза безнадежной наркоманки. Но было уже слишком поздно. Девушка направила на пего пистолет и потребовала бумажник. Пистолет был старым и ржавым, с ручкой, обмотанной изоляционной лентой. Хогэн сомневался, что он был заряжен, а если и заряжен, то выстрелит… Но в Лос-Анджелесе у него были жена и маленький сын. А даже если бы он был холостым, стоит ли рисковать жизнью из-за ста сорока баксов? Даже в то время он не считал так, хотя только встал на ноги па новой работе и тогда сто сорок баксов казались ему куда более весомыми, чем теперь. Он отдал девушке свой бумажник. К этому моменту ее приятель уже стоял в своей грязной синей «шевинове» рядом с его фургоном (в те дни у него был «форд-эколайн», далеко не такая роскошная машина, как сделанный по заказу «Додж XRT»). Хогэн попросил девушку оставить ему водительское удостоверение, а также фотографии Литы и Джека.

– Вот тебе, милый, – девушка показала ему фигу и сильно ударила по лицу его же собственным бумажником, прежде чем выскочить из машины к синему автомобилю.

Люди, которые просили подвезти их, приносили одни неприятности.

Но буря усиливалась, а у парня не было даже куртки. Что мог Хогэн сказать ему? Хрен тебе, милый, заползай под ближайший валун вместе с ящерицами и пережди непогоду там?

– О'кей, – сказал Хогэн.

– Спасибо, приятель! Большое спасибо!

Юноша обежал вокруг машины, дернул за дверцу, увидел, что она заперта, и остался стоять рядом, втянув голову в плечи и ожидая, когда его пустят внутрь. Ветер надувал его майку, словно парус, обнажив худую, покрытую прыщами спину.

Хогэн взглянул назад, на магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера, и направился к дверце водителя. Скутер стоял у окна, глядя на него. Он торжественно, ладонью вперед поднял в приветствии руку. Хогэн поднял в ответ свою, вставил ключ в замок и открыл дверцу. Нажал кнопку, открывающую дверцу с пассажирской стороны, и сделал юноше приглашающий жест.

Юноша тут же забрался внутрь, затем с трудом обеими руками закрыл дверцу. Ветер завывал вокруг машины, раскачивал ее из стороны в сторону.

– Вот это да! – вздохнул юноша и провел руками по волосам (шнурок от кроссовки соскочил, и волосы, растрепавшись на ветру, рассыпались по плечам). – Вот это буря, правда? Давно такого не было!

– Это верно, – согласился Хогэн. Между двумя передними креслами – в рекламных брошюрах их называют капитанскими – находилось гнездо для хранения мелочей, и Хогэн положил туда бумажный пакет. Затем он повернул ключ зажигания. Двигатель тут же отозвался хорошо отрегулированным ревом.

Юноша повернулся в своем кресле и посмотрел в заднюю часть фургона. Там была кровать (сложенная теперь в виде дивана), небольшая газовая печка с баллоном, несколько отсеков, где Хогэн перевозил образцы оборудования, которым торговал, и крошечный туалет.

– Здорово здесь у вас все устроено, приятель! – заметил парень. – С настоящим комфортом. Куда вы едете? – спросил он Хогэна.

– В Лос-Анджелес.

– Эй, да это просто блеск! Я тоже! – ухмыльнулся юноша. Достал из кармана только что купленную пачку «Мерит» и вытащил из нее сигарету.

Хогэн включил фары и передвинул рычаг автоматической передачи в положение «вперед». Затем он поставил переключатель скоростей в нейтральное положение и повернулся к юноше.

– Давай договоримся кое о чем сразу, – сказал он.

Юноша посмотрел на Хогэна широко открытыми невинными глазами.

– Да, конечно, – никаких проблем.

– Первое: как правило, я не подбираю на дороге попутчиков. Несколько лет назад с одним из них у меня вышли немалые неприятности, и это, если хочешь, отучило меня от такой привычки. Я довезу тебя до холмов Санта-Клара, и мы расстанемся. На другой стороне шоссе там стоянка грузовиков – «Сэммиз». Недалеко от поворота. Там ты сойдешь. Ясно?

– Ясно. Разумеется.

***

– Второе: если тебе так уж хочется курить, то мы расстанемся прямо сейчас. И это ясно?

На мгновение глаза юноши изменились (даже после краткого знакомства Хогэн готов был биться об заклад, что у него всего два выражения лица: доброе, невинное и злобное, настороженное). И тут же юноша снова превратился в прежнюю широкоглазую невинность, безвредного беглеца из мира Уэйна. Он сунул сигарету за ухо и показал Хогэну пустые руки. Когда он поднял их, Хогэн заметил кустарную татуировку на его левом бицепсе: ГЛУХОЙ ЛЕОПАРД – ЧЕТВЕРКА НАВСЕГДА.

– Все, сигарет больше нет, – сказал парень. – Я все понял.

– Отлично. Меня зовут Билл Хогэн. – Он протянул юноше руку.

– Брайан Адаме. – Парень ответил на рукопожатие.

Хогэн переключил рычаг автоматической передачи снова в положение «вперед», и машина медленно покатилась к сорок шестому шоссе. В этот момент его взгляд упал на кассету, лежавшую на приборном щитке. На ней было напечатано: «Дерзкий. Брайан Адаме».

«Ясно, – подумал он. – Ты такой Брайан Адаме, как я Дон Хенли. Мы только что заехали в магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера, чтобы запастись материалом для наших новых долгоиграющих пластинок, верно, парень?» Когда Хогэн выехал на шоссе, напрягая глаза, чтобы смотреть сквозь вьющуюся песчаную пыль, он вспомнил снова о той девушке, которую хотел подвезти до Тонопа, той самой, что ударила его по лицу бумажником, прежде чем скрыться. Вот и сейчас у него появилось предчувствие, что ему предстоят крупные неприятности.

Тут сильный порыв ветра попытался отбросить его на противоположную сторону дороги, и он забыл обо всем, сосредоточившись на управлении машиной.

Некоторое время они ехали молча. Взглянув через плечо, Хогэн увидел, что юноша, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла – может быть, спит, а может, подремывает или всего лишь притворяется, потому что не хочет разговаривать. Так даже лучше: Хогэну тоже не хотелось говорить с ним. Во-первых, он не знал, что может сказать мистеру Брайану Адамсу из Ниоткуда, США. Можно было не сомневаться, что мистер Брайан не занимался покупкой наклеек или универсальных кодовых считывающих устройств, продажей которых занимался Хогэн. Кроме того, становилось все труднее удерживать машину на дороге.

Как предостерегала миссис Скутер, буря усилилась. Шоссе превратилось в расплывчатую полосу, время от времени пересекаемую языками сдуваемого с обочины песка. Эти дюны мешали развить скорость, и Хогэну приходилось ползти не быстрее двадцати пяти миль в час. Местами песок покрывал всю дорогу, скрывая ее из вида, и скорость падала до пятнадцати миль в час. Тогда приходилось вести машину, ориентируясь по отраженному свету рефлекторов, вытянувшихся вдоль шоссе.

Время от времени из облаков песка и пыли, подобно доисторическому чудовищу с круглыми сверкающими глазами, выскакивал навстречу легковой автомобиль или грузовик. Одна из таких машин, старый «линкольн», огромный, как фургон, ехал по самой середине шоссе. Хогэн дал гудок и съехал на правую обочину, чувствуя, как песок тянет его вправо, и скривив губы в беззвучном рычании. И в тот момент, когда Хогэн решил, что встречный «линкольн» загонит его в кювет, тот свернул на свою сторону дороги, позволив ему протиснуться мимо. Хогэну показалось, что он слышит металлический звук задевших друг друга бамперов, но при непрерывном свисте ветра это могло быть всего лишь плодом его воображения. Впрочем, он сумел заметить лицо водителя – старый лысый мужчина, совершенно прямо сидевший за рулем, вперил в песчаный вихрь напряженный взгляд маньяка. Хогэн погрозил ему кулаком, но старый козел даже не повернулся в его сторону. «Он, видно, даже не заметил мою машину, – подумал Хогэн, – не говоря уж об остальном».

Несколько секунд он с трудом удерживал машину на дороге. Чувствовалось, что песком забивает колеса на правой стороне и фургон начинает крениться вправо. Инстинкт требовал резко вывернуть руль влево. Вместо этого Хогэн прибавил газ и стал выводить машину влево понемногу, чувствуя, как пот пропитывает его последнюю хорошую рубашку. Наконец тяга вправо уменьшилась, и он снова почувствовал, что машина управляема. Хогэн вздохнул с облегчением.

– Ты здорово справился с ней, приятель.

Внимание Хогэна было настолько сосредоточено на управлении машиной, что он совсем забыл о пассажире и от неожиданности едва не крутанул руль влево, что снова подвергло бы их опасности. Он повернул голову и посмотрел на юношу. Тот внимательно следил за ним. Его серо-зеленые глаза казались неестественно блестящими; в них не было даже намека на сон.

– Просто повезло, – пожал плечами Хогэн. – Если бы нашлось место, где можно остановиться, я съехал бы на обочину. Но я знаком с этим участком – до «Сэммиз» съехать на обочину невозможно. Вот когда местность станет холмистой, там будет лучше.

Он не добавил, что для этого им может понадобиться добрых три часа – до холмов семьдесят миль.

– Значит, вы коммивояжер, верно?

– Абсолютно.

Ему хотелось, чтобы юноша перестал болтать. Хотелось е свое внимание отдать машине. Впереди противотуманные фары светились в темноте, как желтые призраки. За ними – автомобиль с калифорнийскими номерами. Фургон и автомобиль проползли мимо подобно старым дамам в коридоре дома для престарелых. Уголком глаза Хогэн заметил, что юноша достал из-за уха сигарету и стал крутить се в пальцах. Вот уж действительно Брайан Адаме. Почему парень взял себе чужое имя? Это походило на отрывок из старого кинофильма, который еще можно иногда увидеть по телевидению поздно ночью. Черно-белый фильм, где коммивояжер (его роль исполняет скорее всего Рэй Мил-ланд) подвозит крутого молодого заключенного (его играет, скажем, Ник Адаме), только что убежавшего из тюрьмы в Гэббсе или Дите, или еще где-нибудь…

***

– Что вы продаете, приятель?

– Наклейки.

– Наклейки?

– Совершенно верно. Наклейки с универсальным кодом. Это маленький квадратик с заранее рассчитанным числом черных полосок.

Юноша удивил Хогэна, когда понимающе кивнул.

– Конечно, их проносят рядом с электрическим глазом в супермаркете, и цена появляется на кассовом аппарате как по волшебству.

– Верно. Только это не волшебство и не электрический глаз. Цена считывается лазерным устройством. Я продаю их тоже – стационарные и портативные.

– Поразительно, фраер. – В голосе юноши был едва заметен оттенок сарказма.., но, несомненно, имел место.

– Брайан?

– Да?

– Меня зовут Билл, а не приятель, и уж тем более не фраер.

Хогэну все сильнее хотелось вернуться на машине времени к лавке Скутера и, когда парень спросит, не может ли он подвезти его, ответить «нет». Скутеры не такие уж плохие люди; они разрешили бы парню остаться в магазине до вечера, пока не кончится буря. Может быть, миссис Скутер заплатила бы ему пять баксов, если бы он согласился присматривать за тарантулом, гремучими змеями и волком, поразительным койотом из Миннесоты. Хогэн чувствовал, что эти серо-зеленые глаза нравятся ему все меньше и меньше. Он ощущал, как они давят на него, будто маленькие камни.

– Понятно, Билл. Билл – фрезер с наклейкой.

Билл не ответил. Парень просунул пальцы одной руки в пальцы другой и выгнул их дугой, щелкая суставами.

– Ну что ж, как говорила моя старушка-мама, это не так уж и много, но на жизнь хватает. Верно, фраер с наклейкой?

Хогэн проворчал что-то неразборчивое и переключил внимание на управление машиной. Ощущение, что он совершил ошибку, превратилось теперь в уверенность. Когда он остановился в тот раз, чтобы подвезти девушку, Бог спас его. «Прошу Тебя, – взмолился Хогэн, – ну еще один разок. Господи, а? Еще лучше будет, если Ты позволишь мне ошибиться в намерениях этого парня – пусть это будет у него паранойя, вызванная низким давлением, сильным ветром и совпадением имен, которые, в конце концов, довольно обычное дело».

Вот с противоположной стороны навстречу Хогэну показался огромный грузовик «мэк». Серебряный бульдог на радиаторе вглядывался, казалось, в песчаное месиво. Хогэн стал прижиматься вправо, пока не почувствовал, что песок, засыпавший край шоссе, начал снова жадно цепляться за покрышки. Длинный серебристый прицеп, который тянул за собой «мэк», закрыл от Хогэна всю левую сторону. Между ними было всего, aюймов шесть – может, даже меньше, – и прицеп тянулся, казалось, бесконечно.

Когда прицеп наконец остался позади, светловолосый юноша спросил:

– Судя по всему, вы зарабатываете вполне прилично, Билл. Машина вроде этой обошлась по крайней мере в тридцать косых. Тогда почему…

– Она стоила намного дешевле. – Хогэн не знал, заметил ли «Брайан Адаме» раздражение в его голосе, по вполне мог заметить. – Большую работу я проделал сам.

– И тем не менее вы не ходите, шатаясь от голода. Почему бы вам не оказаться выше всего этого дерьма и летать в дружественных небесах?

Это был вопрос, который Билл не раз задавал себе сам, проезжая длинные пустынные мили между Темпе и Тусоном или Лас-Вегасом и Лос-Анджелесом. Этот вопрос вы не можете не задать себе, когда не находите по радио ничего, кроме синкоп или старых надоевших мелодий. Или слушаете последнюю кассету с записью новейшего бестселлера из «Записанных книг», когда не на что смотреть, кроме бесконечных миль оврагов и кустов – владений Дяди Сэма.

Он мог бы так ответить на этот вопрос: разъезжая в фургоне, у него лучше контакты с покупателями, он знает их нужды, когда ездит по стране, где они живут и торгуют своими товарами. Это было правдой, однако причина была и в другом. Он мог сказать, что сдавать в багаж образцы продукции, которые достаточно громоздкие и не помещались под сиденьем, было слишком сложно, а ожидание их появления на багажном конвейере в аэропорту – чревато неожиданностями. Однажды коробка с пятью тысячами наклеек для газированных напитков авиалиния заслала в Хило на Гавайях вместо Хиллсайда в Аризоне. И это тоже соответствовало действительности, но тоже не было подлинной причиной.

Подлинная причина заключалась в том, что в 1982 году он летел на самолете авиалинии «Пасифик прайд», который совершил вынужденную посадку в гористой местности в семнадцати милях от Рено. Шесть из девятнадцати пассажиров и оба члена экипажа погибли, а у Хогэна обнаружили перелом позвоночника. Он был вынужден провести четыре месяца в больнице и еще девять в ортопедическом корсете, который его жена Лита называла «железной леди». Говорят (правда, неизвестно, кто это говорит), что, если тебя сбросила лошадь, нужно немедленно снова сесть на нее. Уильям И. Хогэн считал это правило идиотским. За исключением короткого полета, во время которого он принял две таблетки валиума и держался белыми от напряжения пальцами за ручки кресла, он больше никогда не летал на самолете.

Он освободился от этих мыслей как-то сразу и заметил два обстоятельства: после проезда «мэка» шоссе стало пустынным, а юноша все еще не отводил от пего неприятного взгляда, ожидая ответа на свой вопрос.

– Однажды я слетал на самолете местной авиалинии, – объяснил Билл, – после чего предпочитаю наземный транспорт. Тут уж, случись что с двигателем, смогу остановиться на обочине.

– У тебя действительно было немало в жизни несчастных происшествий, фраер Билл. – В голосе парня прозвучала нотка фальшивого сожаления. – А теперь, как ни жаль, случится еще одно. – Послышался резкий металлический щелчок. Хогэн посмотрел на парня и увидел у него в руке складной нож с восьмидюймовым лезвием.

«Черт побери, опять, – подумал Хогэн. Теперь, когда нож оказался прямо перед ним, он не чувствовал страха, испытывая только усталость. – Черт побери, до дома осталось всего четыреста миль. Проклятие».

– Съезжай на обочину, фраер Билл. Помедленней и поосторожней.

– Что тебе нужно?

– Если ты сам еще не догадался, то ты глупее, чем кажешься. – На губах парня заиграла улыбка. Кустарная татуировка на бицепсе сжалась, когда он шевельнул рукой. – Мне нужны твои деньги. И, пожалуй, я заберу твой публичный дом на колесах – по крайней мере на время. Но ты не расстраивайся – стоянка грузовиков не так уж далеко отсюда. Помнится, ты назвал ее «Сэммиз». Рядом с развилкой. Кто-нибудь подвезет тебя. Те, кто не захочет остановиться, будут смотреть на тебя, как на собачье дерьмо на своих ботинках. Тебе придется немного поумолять их, но, я уверен, в конце концов кто-нибудь подвезет. А сейчас сворачивай на обочину.

Хогэн с удивлением почувствовал, что вместе с усталостью его охватила ярость. Разве он не рассердился в тот раз, когда девушка забрала его бумажник? Он просто не помнил этого.

– Не пытайся запугать меня, ублюдок, – сказал он, поворачиваясь к парню. – Я согласился подвезти тебя, когда ты попросил об этом, и я не заставил тебя умолять меня. Если бы не я, ты все еще глотал бы песок, подняв вверх большой палец. Так что убери лучше эту штуку. Мы… Внезапно парень взмахнул рукой, и Хогэн почувствовал жгучую боль в правой руке. Фургон вильнул, затем вздрогнул, наткнувшись на песчаную кучу, наметенную на дороге.

– Сворачивай, я сказал. Или ты пойдешь отсюда пешком, фраер с наклейкой, или будешь лежать в ближайшем овраге с перерезанным горлом и одним из своих считывающих устройств в заднице. И знаешь что еще? Я буду курить, сидя в машине, всю дорогу до Лос-Анджелеса, и всякий раз, когда докурю сигарету, буду тушить ее о приборную панель твоей машины.

Хогэн посмотрел на свою руку: диагональная полоса крови протянулась от последнего сустава мизинца до основания большого пальца. Его снова охватила ярость.., только теперь это была настоящая ярость, и если она менялась с усталостью, то усталость была где-то далеко пощади ослепляющего его гнева. Он попытался вызвать в своем воображении фотографии Литы и Джека, стараясь уменьшить овладевшую им безумную ярость и заставить тебя действовать более рационально, но их изображения казались размытыми, трудно различимыми. В его воображении все-таки возник четкий и ясный портрет, но это был портрет девушки на окраине Тонопы, девушки с оскаленными зубами и перекошенным ртом под печальными глазами ребенка с плаката, той девушки, которая показала ему фигу, прежде чем хлестнуть его по лицу его же собственным бумажником.

Он нажал на педаль газа, и машина поехала быстрее. Указатель скорости перевалил за тридцать миль в час.

На лице парня появилось сначала удивление, затем ярость.

– Что ты делаешь? Я ведь велел тебе остановиться! Ты что, хочешь, чтобы я выпустил кишки тебе на колени?

– Не знаю, – сказал Хогэн. Красная стрелка дрожала около сорока миль в час. Фургон перескочил через несколько песчаных бугров и дрожал, как собака, страдающая от лихорадки. – Ну а ты чего хочешь, парень? Сломанную шею?

Все, что требуется для этого, – это резкий поворот руля. Я застегнул свой пристяжной ремень. А вот ты забыл.

Серо-зеленые глаза парня стали теперь огромными, они сверкали от страха и ярости. «Ведь ты должен был остановиться, – говорили эти глаза. – Так всегда бывает, когда тебе угрожают ножом, неужели тебе это неизвестно?» – Ты не рискнешь разбить машину, – сказал парень, но Коган понял, что он просто пытается убедить самого себя.

– Почему? – Хогэн снова повернулся к нему. – В конце концов, я уверен, что уцелею при аварии, а фургон застрахован. Следующий шаг за тобой, говнюк. Что скажешь?

– Ты… – начал парень. Тут же его глаза расширились, и он потерял всякий интерес к Хогэну. – Осторожно! – завопил он.

Хогэн взглянул вперед и увидел, как прямо на него через песчаный туман мчатся четыре огромные белые фары. Это была автоцистерна, скорее всего с бензином или пропаном. Мощный гудок предупреждающе разрывал воздух криком гигантского перепуганного гуся:

ХОНК! ХОНК! ХОНК!

Пока Хогэн разговаривал с парнем, фургон съехал в сторону и теперь находился почти на противоположной стороне шоссе. Хогэн резко повернул руль вправо, зная, что это не поможет, что уже слишком поздно. Но мчащийся навстречу грузовик тоже пытался избежать столкновения, как пытался избежать столкновения Хогэн при встрече с «линкольном». Машины скользили мимо друг друга на расстоянии волоса. Хогэн почувствовал, что шины на правой стороне впились в мягкий песок обочины, и понял, что на этот раз удержать машину на дороге ему не удастся, особенно при скорости больше сорока миль в час. Смутные очертания огромного стального бака («СНАБЖЕНИЕ ФЕРМ И ОРГАНИЧЕСКИЕ УДОБРЕНИЯ КАРТЕРА») исчезли из его поля зрения, он почувствовал, что руль больше не управляет машиной, которую тянет все дальше вправо. А с правой стороны, заметил он уголком глаза, как парень потянулся к нему с ножом в руке.

«Ты что, сумасшедший?» – хотел крикнуть Хогэн, но это был бы глупый вопрос, даже если бы ему удалось произнести его. Разумеется, парень был сумасшедшим – стоило всего лишь посмотреть на эти серо-зеленые глаза, чтобы понять это. Да и сам Хогэн был сумасшедшим, решив подвезти его, но сейчас все это не имело значения. Он попал в трудное положение, с которым нужно было справиться. Если бы он поверил в то, что такое с ним не может произойти, даже на одну-единственную секунду, – на следующее утро его нашли бы с перерезанным горлом и глазами, выклеванными стервятниками. Все это происходило на самом деле, это была страшная реальность.

Парень прилагал все усилия, чтобы вонзить нож в шею Хогэна, но к этому моменту фургон начал крениться все больше и больше, углубляясь в засыпанную песком лощину. Хогэн убрал руки с руля, стараясь как можно дальше отодвинуться от лезвия ножа. Ему уже показалось, что это удалось, как он почувствовал теплую струйку крови, стекающую по шее. Нож располосовал щеку от окончания челюсти до виска. Хогэн отмахнулся правой рукой, пытаясь схватить парня за кисть, удерживающую нож, и в этот момент левое переднее колесо фургона ударило в камень размером с будку телефона-автомата. Фургон подпрыгнул резко и высоко, как в кинотрюке, которые этот парень, несомненно, обожал. Машина перевернулась в воздухе со всеми своими четырьмя вращающимися колесами, судя по показаниям спидометра, все еще на скорости тридцать миль. Хогэн почувствовал, как пристяжной ремень болезненно впился в грудь и живот. Все это походило на повторение авиационной катастрофы – теперь, как и в тот раз, он уже не мог заставить себя поверить, что все это происходит в действительности.

Парня бросило вверх и вперед, но он все еще продол-кал держать нож. Когда фургон перевернулся, его голова ударилась о крышу.

Хогэн увидел, как его левая рука мелькнула в воздухе, и с изумлением понял – парень все еще пытается ударить его ножом. Он был действительно гремучей змеей, Хогэн не ошибся, вот только никто не сцедил его яд.

Затем фургон ударился крышей о твердый участок пустыни, багажник отлетел в сторону, и голова парня снова ударилась о крышу, только на этот раз гораздо сильнее, нож выпал из его руки. Шкафчики в задней Части фургона распахнулись, пачки наклеек и лазерная аппаратура разлетелись во все стороны. Хогэн слышал кошмарный скрежащий звук – это крыша «доджа» скользила по усыпанной гравием поверхности пустыни на дальней стороне лощины. Так вот как чувствуешь себя внутри консервной банки, когда ее открывают консервным ножом, подумал он.

Ветровое стекло разбилось, и его вдавило внутрь машины, перекрещенное миллионом трещин. Хогэн закрыл лицо руками, а фургон продолжал скользить. Перевернулся на бок, на сторону водителя, и скользил еще достаточно долго, разбилось боковое стекло в дверце и внутрь влетели гравий e земля, прежде чем Хогэн снова выпрямился. Он качнулся ni стороны в сторону, словно собираясь перевернуться на от бок, где сидел парень, и.., замер.

В течение нескольких секунд Хогэн сидел в своем кресле, вцепившись в него руками. Он чувствовал у себя на коленях землю и разбитое стекло, еще что-то, но не мог понять, что это такое. Ветер задувал песок в разбитые окна фургона.

Затем в поле его зрения появилось нечто быстро двигающееся. Оказалось кулак – белая кожа, грязь, разбитые костяшки и красная кровь. Он с силой ударил Хогэна прямо в нос. Боль была мгновенной и поразительно сильной, словно кто-то выстрелил из ракетницы ему прямо в мозг. На мгновение он ослеп, зрение исчезло, поглощенное огромной белой вспышкой. Едва оно начало возвращаться, как руки парня схватили его за горло, и Хогэн почувствовал, что больше не может дышать.

Парень, мистер Брайан Адаме из Ниоткуда, США, наклонился к нему через промежуток, разделяющий передние кресла. Кровь из нескольких ссадин у него на голове стекала по щекам, по лбу, создавая впечатление боевой окраски индейца. Его серо-зеленые глаза уставились на Хогэна с безумной яростью.

– Посмотри, что ты наделал, подонок! – кричал парень. – Посмотри, что ты сделал со мной!

Хогэн попытался вырваться и сумел сделать вдох, когда руки парня на мгновение соскользнули, но ремень Хогэна был все еще застегнут и лишал его возможности шевелиться. Руки парня тут же снова схватили его шею, и на этот раз большие пальцы впились в дыхательное горло.

Хогэн попытался поднять руки, но парень стиснул его своими руками, словно железным обручем. Он напрягся, чтобы сбросить их с себя, но они не поддавались. Теперь он слышал другой ветер – ревущий ветер у себя в голове.

– Смотри, что ты наделал, подонок! У меня течет кровь!

Голос парня звучал откуда-то издалека, дальше, чем раньше.

Он убивает меня, подумал Хогэн, и голос ответил ему:

– Точно, так тебе и надо, милый.

Это ввергло его в новый приступ ярости. Он пошарил у себя на коленях в поисках того, что лежало там, помимо песка и битого стекла. Вот он, бумажный пакет с каким-то массивным предметом внутри – Хогэн не помнил, что это такое. Он схватил его рукой и ударил предметом по краю челюсти парня. Тот закричал от внезапной боли, его хватка ослабла, и он завалился назад.

Хогэн глубоко и конвульсивно вздохнул и услышал звук, напоминающий свист чайника, который забыли снять с огня. «Неужели я издаю этот звук? Боже мой, неужели это я?» Он с трудом сделал новый вдох. Воздух был полон пыли, внутри горла он почувствовал боль и закашлялся. И все-таки это был настоящий рай. Он посмотрел вниз и увидел очертания Щелкуна, отчетливо различимые в бумажном пакете.

И тут он почувствовал, что он двигается.

В этом движении было что-то настолько поразительно человеческое, что Хогэн вскрикнул и выронил пакет. Ему показалось, что он поднял человеческую челюсть, которая заговорила у него в руке.

Пакет ударил парня по спине и скатился на покрытый ковриком пол фургона. «Брайан Адаме» с трудом встал на колени. Хогэн услышал, как резиновое кольцо лопнуло.., и затем раздалось явственное щелканье – открывающихся и закрывающихся зубов. «Это всего лишь шестеренка соскочила, – сказал тогда Скутер. – Человек, разбирающийся в технике, может отремонтировать челюсти, они снова будут ходить и щелкать клыками».

«А может быть, шестеренка встала на место от сильного удара, – подумал Хогэн. – Если мне удастся остаться живым и вернуться домой, я заеду к Скутеру и скажу ему, что лучший способ отремонтировать Щелкуна – это перевернуть свой фургон, а затем шарахнуть Щелкуном по черепу психа, которого ты взялся подвезти и который в благодарность попытался задушить тебя. Все так просто, что даже ребенок с этим справится».

Зубы щелкали и шевелились внутри разорванного коричневого пакета. Пакет раздувался и опадал, словно ампутированное легкое, отказывающееся умирать. Парень отполз от пакета, даже не глядя на него, – пополз в заднюю часть фургона, тряся головой из стороны в сторону, пытаясь прийти в себя. С его волос слетали капли крови.

Хогэн нашел замок пристяжного ремня и нажал на кнопку. Никакого результата. Кнопка в центре замка нисколько не подалась. Сам пояс затянулся до предела, врезаясь в начавшее появляться брюшко мужчины среднего возраста и туго прижимая его к спинке кресла. Хогэн попытался раскачиваться из стороны в сторону, надеясь, что это поможет расстегнуть замок. Кровь хлестала из носа, он чувствовал, как щеки его раскачиваются, словно лоскуты сухих обоев, вот и все. Преодолев первоначальное потрясение, он ощутил, что его охватывает паника, и повернул голову, стараясь увидеть, чем занимается парень.

Оказалось, у парня дела шли намного успешней. Он нашел свой нож, который лежал на куче брошюр и методических инструкций в конце фургона. Схватил его, откинул волосы со лба и посмотрел через плечо на Хогэна. И усмехнулся. В этой усмешке почудилось что-то такое, отчего яйца Хогэна начали одновременно подниматься и съеживаться, пока ему не стало казаться, что кто-то сунул ему в трусы пару косточек от персиков. «Ага, вот ты где! – говорила улыбка. – На минуту-другую я начал было беспокоиться – серьезно беспокоиться, – но в конце концов все обернулось к лучшему. Пришлось немного импровизировать, но теперь все идет в соответствии со сценарием».

– Ну что, застрял, фраер с наклейкой? – спросил парень достаточно громко, чтобы перекричать вой ветра. – Так ведь, верно? Хорошо, что ты сумел застегнуть свой пояс. Хорошо для меня.

Парень попробовал встать, это ему почти удалось, но тут его колени подкосились. Выражение изумления столь невероятного, что при иных обстоятельствах оно выглядело бы забавным, появилось у него на лице. Он откинул с лица мокрые от крови волосы и пополз к Хогэну, держа в левой руке рукоятку ножа, сделанную из пластмассы. Татуировка «глухой леопард» изгибалась на худом бицепсе. Хогэн вспомнил слова на майке Майры: «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА».

Те слова двигались как-то по-другому.

Хогэн схватил замок пристяжного пояса обеими руками и потянул его большими пальцами с такой же яростью, как у парня, когда тот душил его. Ничего.., никакого результата. Пояс словно примерз. Он повернул голову и снова посмотрел на парня.

Тот сумел добраться до сложенной кровати и остановился. Выражение комического изумления снова появилось у него на лице. Он смотрел прямо перед собой, это означало, что он смотрит на что-то лежащее на полу. И Хогэн внезапно вспомнил про Щелкуна, который все еще продолжал лязгать зубами.

Хогэн взглянул вниз и увидел, как Щелкун Джамбо в своих забавных оранжевых башмаках выбрался из разорванного бумажного мешка. Коренные зубы, клыки и резцы быстро постукивали друг о друга, позвякивая, словно лед в шейкере. Оранжевые пластиковые ноги в щеголеватых белых гетрах, казалось, танцевали на сером ковре. Хогэн вспомнил, как Фред Астор отбивал чечетку через всю сцену с тросточкой под мышкой и в соломенном канотье, щеголевато надвинутом на один глаз.

– Черт побери! – смеясь произнес парень. – Так вот чем ты там занимался? Господи! Я убью тебя, фраер с наклейкой, и окажу этим большую услугу всему миру.

Ключ, подумал Хогэн. Ключ в десне Щелкуна с одной стороны, тот, которым пользуются, чтобы завести его.., он не поворачивается.

Внезапно его охватило предчувствие; он совершенно точно знал, что произойдет дальше. Парень протянул за Щелкуном руку.

Неожиданно тот перестал топать ногами и щелкать челюстями. Он просто стоял на чуть наклоненном полу фургона, слегка приоткрыв челюсти. Слепым взглядом он, казалось, вопросительно смотрел на парня.

– Щелкун, – изумленно произнес мистер Брайан Адамс из Ниоткуда, США. Протянул руку и обнял своей правой рукой Щелкуна именно так, как Хогэн предполагал.

– Кусай его! – крикнул Хогэн. – Откуси его вонючие пальцы!

Голова юноши внезапно повернулась, его серо-зеленые глаза расширились от испуга. Мгновение он смотрел на Хогэна с изумлением, широко открытыми глазами и затем начал смеяться. Его смех был визгливым и прерывистым, идеально дополняя свист ветра, проносящегося через фургон и выдувающего занавески, которые протянулись, словно длинные призрачные руки.

– Кусай меня! Кусай меня! Ку-у-у-сай меня! – повторял парень, словно это была самая забавная шутка, которую ему приходилось слышать. – Послушай, фраер с наклейкой, я думал, что это я ударился головой!

Он взял ручку своего ножа в собственные зубы и сунул указательный палец левой руки между зубами Щелкуна.

– Кусай меня! – произнес он, с трудом выговаривая слова из-за сжатой в зубах ручки ножа. Он хихикнул и пошевелил своим пальцем между огромными челюстями. – Кусай меня! Кусай!

Зубы Щелкуна не двигались, на месте стояли и оранжевые ноги. Предчувствие Хогэна рухнуло, как исчезают сны после пробуждения. Парень снова пошевелил пальцем между зубами Щелкуна, начал вытаскивать его.., и завопил изо всех сил:

– Сволочь! Паскуда! Сукин сын!

На мгновение в груди Хогэна дрогнуло сердце, а затем он понял, что, хотя парень кричал без притворства, на самом деле он издевался. Издевался над ним. Все это время Щелкун стоял совершенно неподвижно.

Юноша поднес его к себе поближе, чтобы лучше рассмотреть, и достал изо рта свой нож. Он погрозил Щелкуну длинным лезвием, словно учителе указкой непослушному ученику.

– Ты не должен кусаться, – сказал он. – Так не следует себя ве… Одна из оранжевых ног сделала стремительный шаг вперед по грязной ладони парня. В то же самое время открылись челюсти, и, прежде чем Хогэн понял, что происходит, Щелкун вцепился в нос юноши.

На этот раз крик «Брайана Адамса» был непритворным – это был вопль от страшной боли и полной неожиданности. Он размахивал правой рукой, пытаясь сбросить зубы, но они сомкнулись на носу парня так же крепко, как пристяжной ремень Хогэна, прижимавший его к креслу. Кровь и разорванные хрящи хлынули вниз красными потоками. Парень откинулся на спину, и какое-то мгновение Хогэн видел только его дергающееся тело, лихорадочно двигающиеся локти и ноги. Затем он заметил блеск ножа.

Парень вскрикнул снова и сел. Его длинные волосы занавеской закрывали лицо. Щелкун, вцепившийся в нос, походил на руль какой-то странной лодки. Парню каким-то образом удалось всунуть лезвие ножа между зубами и тем, что еще оставалось от его носа.

– Убей его! – хрипло крикнул Хогэн. Он, должно быть, сошел с ума; в какой-то момент он понял, что должен был сойти с ума, но пока это не имело значения. – Давай, убей его!

Парень издал вопль – длинный, пронзительный вопль, похожий на сирену пожарной машины, – и повернул нож. Лезвие сломалось, но ему все-таки удалось хотя бы отчасти раздвинуть страшные челюсти. Щелкун упал с его лица на колени. Вместе с ним на колени упали остатки его носа.

Он откинул волосы назад. Его серо-зеленые глаза перекосились, стараясь разглядеть изуродованный обрубок посреди лица. Рот открылся в гримасе ужасной боли; сухожилия на шее натянулись, как тросы на талях.

Парень протянул руку к Щелкуну.

Тот ловко увернулся, отступив назад на своих забавных оранжевых ножках. Он переступал на месте, издеваясь над парнем, который сидел теперь на корточках. Кровь заливала переднюю часть майки.

И тут парень сказал что-то, окончательно убедившее Хогэна, что он сошел с ума; только в фантастическом мире, рожденном безумием, можно произнести такие слова:

– Где пакет для них, сукин ты сын!

Парень снова протянул руку к Щелкуну. На этот раз он припустил вперед под его протянутой рукой, между раздвинутыми ногами и с глухим звуком вцепился в выпуклость, обтянутую выцветшими синими джинсами, под тем местом, где заканчивалась нижняя часть «молнии».

Глаза мнимого Брайана Адамса широко открылись. Широко открылся и его рот. Руки поднялись до уровня плеч, раскинувшись во всю ширину, и на мгновение он походил на певца Эла Джолсона, собирающегося запеть «Мэмми».

Складной нож вылетел из руки через плечо в юнец фургона.

– Боже! Боже! Бо-о-о-о… Оранжевые ножки часто переступали, продвигаясь вперед, словно исполняли шотладский народный танец «хай-ленд флинг». Розовые челюсти Щелкуна Джамбо быстро поднимались вверх и опускались вниз, словно говоря: «Да! да!», а потом дергались из стороны в сторону с такой же быстротой, будто отрицая: «Нет! нет!»

– ..е-е-е-е…

Когда ткань джинсов начала рваться – а судя по звуку, рвалась не только ткань, – Билл Хогэн потерял сознание.

Он приходил в себя дважды. Первый раз это случилось вскоре после того, как лишился сознания, – буря продолжала реветь, ветер проносился через фургон, хлестал вокруг, было темно. Он попытался повернуться, но чудовищная боль прострелила ему шею и позвоночник. Реакция, разумеется, и возможно, не такая уж страшная, как могло бы быть.., или случится завтра, например.

При условии, конечно, если он доживет до завтра.

«Парень. Я должен посмотреть и убедиться, что он мертв».

Нет, не надо. Ясное дело, он мертв. Если бы он не был мертв, то мертвым был бы ты.

Теперь он услышал позади себя новый звук – ритмичное щелканье зубов. Щелкун вернулся за ним. Он покончил с парнем, но все еще не утолил голод и потому вернулся за ним.

Хогэн снова схватил руками замок пристяжного ремня, но замок был безнадежно перекошен, да и у него в руках все равно не осталось сил.

Щелкун все приближался и приближался – он был уже, судя по звукам, за спинкой его кресла. Поставленное в тупик воображение Хогэна наделяло это неустанное щелканье словами: «Кликке-ти-Кликкети-Кликкети-Клак! Мы – зубы, и мы идем назад! Смотрите, как мы ходим, смотрите, как мы жуем, мы съели его, а теперь съедим тебя!» Хогэн закрыл глаза.

Щелкающий звук прекратился.

Теперь слышался только бесконечный вой ветра и удары песчинок о помятый бок «доджа».

Хогэн ждал. Прошло много времени, и он снова услышал щелчок, за которым последовал тонкий звук разрываемых волокон. Снова пауза, опять послышался щелчок – разорвалось еще одно волокно.

Что там происходит?

В третий раз он уловил щелчок и едва слышный звук разрываемой материи. Теперь Хогэн понял: Щелкун подтягивался вверх к тому месту, где он сидел. Каким-то образом он карабкался к нему.

Хогэн мысленно увидел, как Щелкун вцепился в выпуклость под «молнией» на джинсах парня, и заставил себя снова потерять сознание. Песок влетал в разбитое ветровое стекло, щекотал его щеки и лоб.

Щелк.., треск рвущегося волокна. Щелк.., треск рвущегося волокна.

Последний щелчок прозвучал очень близко. Хогэну не хотелось смотреть вниз, но он не смог удержаться. И около своего правого бедра, там, где сиденье кресла соединяется со спинкой, он увидел широкую белую усмешку. Щелкун двигался вверх мучительно медленно, подталкивая себя еще невидимыми оранжевыми ногами. Затем хватал резцами маленькую складку серой обивки.., оранжевые ноги подтягивались, находили новую опору, челюсти приоткрывались, и Щелкун продвигался чуть выше.

На этот раз зубы ухватились за карман брюк Хогэна, и он снова потерял сознание.

Когда он снова пришел в себя, ветер стих и было почти темно. Воздух приобрел какой-то странный пурпурный оттенок, которого Хогэн никогда раньше не видел в пустыне. Песчаные извилины протянулись по пустыне за пределами избитого ветрового стекла и походили на маленьких бегущих призраков. Пролетело нескольких мгновений, а он никак не мог припомнить, что случилось, каким образом оказался здесь. Что последнее ясное воспоминание – он смотрит на датчик запаса топлива и видит, что тот указывает меньше одной восьмой. Затем, взглянув вперед, он заметил на обочине дороги рекламный щит с надписью:

СКУТЕР

МАГАЗИН ПОВСЕДНЕВНЫХ ТОВАРОВ

И ПРИДОРОЖНЫЙ ЗВЕРИНЕЦ.

БЕНЗИН. ЗАКУСКИ. ПИВО.

УВИДИТЕ ЖИВУЮ ГРЕМУЧУЮ ЗМЕЮ!

Он понимал, что может находиться в состоянии амнезии еще некоторое время, если пожелает. Через некоторое время его подсознание может даже стереть навсегда отдельные опасные воспоминания. Но не помнить что-то тоже может казаться опасным. Очень опасным! Потому что… Дунул порыв ветра. Песок застучал по сильно искорененному боку фургона. Звук напомнил ему

(зубы! зубы! зубы! )

Хрупкая оболочка амнезии разбилась, и все воспоминания хлынули наружу, и жар сполз с поверхности кожи Хоэна. Он хрипло вскрикнул, вспомнив звук,

(хрумп)

Издаваемый Щелкуном, когда он вцепился в яйца парня. Он закрыл ладонями собственную промежность, в страхе окидывая взглядом внутренность фургона, словно ожидая появления блуждающих зубов. Хогэн не увидел их, но та легкость, с которой его плечи последовали за движением рук, удивила его – это было что-то новое. Он посмотрел вниз на свои колени и медленно убрал руки с промежности. Пристежной ремень больше не прижимал его к креслу железной хваткой. Он валялся на сером ковре, состоящий из двух кусков. Металлический язык все еще торчал в замке, но рядом с ним была разлохмаченная красная материя. Ремень не изрезали, его раскусили.

Он посмотрел в зеркало заднего обзора и увидел, что задние дверцы фургона открыты, а на сером ковре, там, где раньше лежал парень, виднелось только неясное, красного цвета очертание человеческой фигуры.

Мистер Брайан Адаме из Ниоткуда, США, исчез.

Вместе с ним исчез Щелкун.

***

Хогэн медленно, как старик, страдающий крайне болезненным артритом, выбрался из фургона. Он обнаружил, что, если держать голову совершенно прямо, боль не такая уж острая. Но если он забывался и поворачивался чуть в сторону, шею, плечи и верхнюю часть спины пронзали болезненные уколы страшной силы. Одна только мысль о том, чтобы откинуть голову назад, казалась ему невыносимой.

Хогэн медленно подошел к задней части фургона, опираясь рукой на измятый, с содранной краской кузов машины. Он слышал под ногами хруст стекла. Он задержался у конца водительской стороны, боясь свернуть за угол. Его сковал страх: ему показалось, что там, за углом, сидит на корточках парень с ножом в левой руке и бессмысленно усмехается. Но не мог же он вечно стоять здесь, держа свою голову на напряженной шее, словно большую бутыль с нитроглицерином, готовую взорваться при первом резком движении. Становилось темно, и Хогэн наконец обошел фургон.

Никого. Парень действительно исчез. Или на первый взгляд ему так показалось.

Порыв ветра сбросил волосы на израненное лицо Хогэна и тут же стих. В наступившей тишине он услышал ярдах в двадцати от фургона резкий царапающий звук. Хогэн посмотрел туда и увидел кроссовки парня, точнее, подошвы, исчезающие за склоном лощины. Их носки были раскинуты в стороны. На мгновение они прекратили двигаться, словно тот, кто тянул тело парня, нуждался в непродолжительном отдыхе, чтобы собраться с силами, а затем они снова поползли короткими рывками.

В воображении Хогэна с ужасной, невыносимой ясностью предстала страшная картина. Он увидел Щелкуна Джамбо, стоящего на своих забавных оранжевых ногах на склоне лощины. Его гетры белели в залившем эти пустынные земли к западу от Лас-Вегаса пурпурном ночном зареве. Челюсти сжимали толстый пучок длинных светлых волос парня.

Джамбо пятился назад.

Он тащил мистера Брайана Адамса назад, в Никуда, США.

Хогэн повернулся и медленно пошел в противоположную сторону, к дороге, стараясь ровно и неподвижно держать свою взрывчатую голову на онемевшей шее. Ему понадобилось пять минут, чтобы пересечь кювет, и еще пятнадцать, чтобы остановить попутную машину, в конце концов, важно, что удалось и то и другое. И все это время он ни разу не оглянулся назад.

***

Девять месяцев спустя, в июне, в ясный жаркий день, Билл Хогэн снова натолкнулся на магазин повседневных товаров и придорожный зверинец Скутера… Только теперь магазин носил иное название. ЛАВКА МАЙРЫ, гласила вывеска, БЕНЗИН, ХОЛОДНОЕ ПИВО, ВИДЕО.

Под вывеской был изображен волк – может быть, тот самый, – воющий на луну. А вот определенно знакомый ему волк, живой, поразительный койот из Миннесоты, лежал в клетке в тени крыльца. Необычно раскинув задние лапы, он положил морду на передние. Когда Хогэн вышел из машины, чтобы наполнить бак, волк даже не шевельнулся. От гремучих змей и тарантулов не осталось и следа.

– Привет, волк, – сказал Хогэн, поднимаясь по ступенькам. Обитатель клетки перекатился на спину и, глядя на Хогэна, с наслаждением вывесил набок свой длинный красный язык.

Внутри лавка выглядела просторнее и чище. Хогэн решил, что отчасти это потому, что погода не такая угрюмая, но только отчасти. Окна были вымыты, и уже это имело большое значение. Щитовые стены покрывали сосновые панели, все еще сохранявшие свежий лесной запах древесного сока. В углу располагалась закусочная с пятью высокими стульями. Витрина с разными забавными предметами все еще была на месте, только взрывчатые сигареты и чихательный порошок доктора Уакки исчезли. На их месте лежали видеокассеты. Написанное от руки объявление гласило: Видеофильмы для мужчин. 18 лет или уходи.

Женщина у кассового аппарата стояла в профиль к Хогэну и, склонившись над калькулятором, что-то на нем подсчитывала. На мгновение он подумал, что это дочь мистера и миссис Скутер – женское дополнение к тем трем мальчикам, о которых говорил ее муж. Затем она подняла голову, и Хогэн понял, что это сама миссис Скутер. Трудно было поверить, что это та самая женщина, чья гигантская грудь едва не разрывала по швам майку с надписью «НЕВАДА – БОЖЬЯ СТРАНА».

Тем не менее это было так.

Миссис Скутер похудела по крайней мере на пятьдесят фунтов и покрасила волосы в лоснящийся и блестящий каштановый цвет. Только морщинки от загара вокруг глаз и рта остались теми же.

– Залили бензин? – спросила она.

– Да. На пятнадцать долларов. – Он передал ей банкноту в двадцать долларов, и она крутанула ручку кассового аппарата. – Ваш магазин очень изменился с тех пор, как я был здесь последний раз.

– Да, после смерти Скутера многое пришлось переделать, – согласилась она и, положив на аппарат пятерку сдачи, впервые внимательно взглянула на Хогэна и заколебалась. – Простите.., вы не тот мужчина, который чуть было не погиб во время песчаной бури в прошлом году?

Он кивнул и протянул руку:

– Билл Хогэн.

Она больше не колебалась. Протянула руку через прилавок, и они обменялись крепким рукопожатием. Смерть мужа улучшила, по-видимому, ее характер.., а может быть, дело в том, что пришел конец ожиданию.

– Мне жаль, что ваш муж умер. Он показался мне хорошим человеком.

– Скут? Да, он был славным парнем, пока не заболел, – согласилась она. – Ну а как вы? Полностью оправились?

Хогэн кивнул.

– Шесть недель носил шейный корсет – впрочем, не в первый раз, – но сейчас все в порядке.

Она посмотрела на шрам, что извивался на его щеке.

– Это он порезал вас? Тот парень?

– Да.

– Рана была, наверное, глубокой.

– Да.

– Я слышала, что во время аварии он сильно разбился, а потом уполз в пустыню и умер там. – Она взглянула на Хогэна проницательным взглядом. – Так оно и было?

– Почти, – чуть улыбнулся Хогэн.

– Джи-Ти – это местный полицейский – сказал, что животные в пустыне сильно объели его. Здесь живут крысы, которые ужасно бесцеремонны в этом смысле.

– Я мало знаком с вашими местами.

– Джи-Ти говорит, что родная мать не узнала бы его. – Она положила руку на свою уменьшившуюся грудь и посмотрела на Хогэна взглядом, исполненным честности. – Истинная правда.

Он рассмеялся. За месяцы и недели, которые прошли: о дня песчаной бури, он понял, что стал смеяться чаще. Ему иногда казалось, что с того дня он стал относиться к жизни несколько по-другому.

– Вам повезло, что он не убил вас, – сказала миссис Скутер. – Вы чудом спаслись. На вас снизошла, должно быть, Божья благодать.

– Совершенно верно, – согласился Хогэн. Он посмотрел на витрину, где еще недавно были разложены забавные предметы, а теперь лежали видеокассеты. – Я вижу, вы избавились от тех смешных штучек.

– Вы имеете в виду то ужасное старомодное барахло? В первую очередь! Я сделала это сразу, после того как… – Ее глаза внезапно расширились. – Господи! У меня ведь есть одна штука, которая принадлежит вам! Забудь я о ней, думаю, Скутер непременно вернулся бы из могилы и преследовал бы меня по ночам!

Хогэн нахмурился, озадаченный, но женщина уже повернулась к нему спиной и чем-то занялась за прилавком. Она встала на цыпочки и сняла что-то с высокой полки над блоками сигарет. Это был – Хогэн совершенно не удивился – Щелкун Джамбо. Женщина поставила его рядом с кассовым аппаратом.

Хогэн уставился на эту усмешку, холодно-безразличную, с отчетливым ощущением того, что события начинают повторяться. Вот он, самый большой в мире Щелкун на забавных оранжевых ножках, спокойный и равнодушный, как горный ветерок, усмехающийся ему, словно говоря: «Здорово, приятель! Ты забыл меня? Но зато я не забыл тебя, дружище. Ничуть не забыл».

– Я нашла его на крыльце на следующий день после того, как закончилась песчаная буря, – сказала миссис Скутер и засмеялась. – Это очень похоже на старого Скута – дать что-то бесплатно, а потом положить в пакет с дырой. Я хотела было выбросить его, но он сказал, чтобы я вернула Щелкуна вам, и потому я засунула его на верхнюю полку. Он сказал, что люди, торгующие своим товаром, однажды заглянув сюда, могут приехать снова.., и вот вы здесь.

– Да, – согласился Хогэн. – Я здесь.

Он взял Щелкуна с прилавка и просунул палец между слегка раздвинутыми челюстями. Потом провел пальцем по коренным зубам в глубине рта и мысленно услышал крик юноши: «Кусай меня! Кусай меня! Ку-у-у-у-с-ай меня!» Вроде бы на задних зубах все еще сохранилась бурая ржавчина от крови парня? Хогэн подумал, что видит что-то в глубине, но это, может быть, всего лишь тень.

– Я сохранила его потому, что Скутер сказал, у вас есть сын.

Хогэн кивнул.

– Да. – «И, – подумал он, – у мальчика все еще есть отец. Сейчас я держу в руках причину этого. Вопрос только в том, прошли ли маленькие оранжевые ножки весь этот путь сюда потому, что здесь был их дом, или.., потому, что они каким-то образом узнали то, что знал Скутер? Что рано или поздно человек, торгующий своим товаром, всегда возвращается к месту, где он однажды побывал, так же как убийца навещает место своего преступления?» – Ну что ж, если он вам нужен, можете забирать, – сказала она. На мгновение ее лицо обрело торжественное выражение, а затем она рассмеялась. – Черт побери, я, наверное, выбросила бы его, только совсем про него забыла. К тому же он сломан.

Хогэн повернул ключ, торчащий из десны. Сделал два оборота. Ключ щелкал при этом, словно закручивая пружину, а затем начал впустую проворачиваться в своем гнезде. Сломан. Ну конечно, сломан. И будет сломан до тех пор, пока Щелкун не решит, что по какой-то причинена некоторое время ему не захочется быть сломанным. И вопрос заключается не в том, как он вернулся в лавку, и даже не в том – зачем. Он ждал возвращения его, Уильяма И. Хогэна. Ждал «сервера с наклейкой».

Вопрос был в следующем: чего он хочет?

Хогэн ткнул пальцем в белую стальную усмешку и прошептал:

– Кусай меня – ты этого хочешь?

Зубы неподвижно стояли на своих щегольских оранжевых ножках и усмехались.

– Похоже, им не хочется разговаривать, – заметила миссис Скутер.

– В самом деле, – согласился Хогэн и внезапно подумал о парне. Мистер Брайан Адаме из Ниоткуда, США. Сейчас много такой молодежи. Да и взрослых тоже: несутся по шоссейным дорогам, как перекати-поле, всегда готовые отобрать у тебя бумажник, сказать «хрен тебе, милый» и убежать. Вы можете не подбирать попутчиков (он перестал) и установить сигнализацию в своем доме (он сделал и это), но все-таки мы живем в жестоком мире, где самолеты иногда падают с неба на землю и в любое время могут появиться безумцы, и потому всегда неплохо подстраховаться. В конце концов, у него жена.

И сын.

Будет неплохо, если у Джека окажется на письменном столе Щелкун Джамбо. На всякий случай, вдруг что-нибудь случится. На всякий случай.

– Спасибо, что вы сберегли его для меня, – сказал Хогэн, осторожно поднимая Щелкуна за ноги. – Моему мальчику он очень понравится, хотя и сломан.

– Благодарите Скута, не меня. Вам нужен пакет? – Она усмехнулась. – На этот раз я дам вам полиэтиленовый пакет – никаких дыр, полная гарантия. Хогэн отрицательно покачал головой и осторожно опустил Щелкуна в карман спортивного пальто.

– Я понесу его так, – ответил он и усмехнулся в ответ. – Пусть будет под рукой.

– Как хотите. – Когда он повернулся и направился к двери, она крикнула ему вслед: – Заезжайте снова! Я готовлю отличный куриный салат!

– Не сомневаюсь в этом и обязательно заеду, – отозвался Хогэн. Он вышел на крыльцо, спустился по ступенькам и на мгновение остановился, улыбаясь жарким лучам летнего солнца. Он чувствовал себя очень хорошо – вот уже многие дни чувствовал себя хорошо. Ему пришла в голову мысль, что так и должно быть.

Слева, в своей клетке, волк, поразительный койот из Миннесоты, встал, просунул морду через решетку и гавкнул. Хогэн почувствовал, как Джамбо шевельнулся в кармане и один раз щелкнул. Звук был негромким, но Хогэн услышал его… Он похлопал по карману.

– Успокойся, приятель, – тихо произнес он.

Быстрым шагом он пересек двор, сел за руль своего нового «шевроле» и направился в Лос-Анджелес. Он обещал Лите и Джеку вернуться домой к семи, самое позднее – к восьми и старался сдержать слово.

Посвящение

За углом, где нет швейцаров, лимузинов, такси и вращающихся дверей, ведущих в «Ле пале», один из самых старых и лучших отелей Нью-Йорка, была другая дверь – небольшая, без всякой таблички, почти незаметная.

Марта Роузуолл подошла к ней однажды утром без четверти семь с простенькой синей парусиновой сумкой в руке и улыбкой на лице. Сумка была у нее при себе всегда, улыбка – гораздо реже. Не то чтобы она была недовольна своей работой – занимаемая ею должность управляющей хозяйством с десятого по двенадцатый этаж «Ле пале» может кое-кому показаться недостаточно важной или ответственной. Однако для женщины, носившей в детстве, прошедшем в Вавилоне, штат Алабама, платья, сшитые из мешков из-под риса или муки, она казалась весьма ответственной и полезной. Тем не менее, какой бы ни была работа, механик ли ты или кинозвезда, обычно по утрам человек приходит на нее с неизменным выражением лица и взглядом, который говорит: Я все еще в постели, хотя и встала с нее, – и ничего больше.

Для Марты Роузуолл, однако, это утро выдалось необычным.

Все перестало быть для нее обычным, когда она, придя вчера вечером с работы, нашла пакет, присланный ее сыном из Огайо. Долгожданный пакет наконец прибыл. Ночью она спала лишь урывками – без конца вставала, чтобы убедиться, что вещь, присланная ей, действительно существует и она здесь. Наконец она заснула с пакетом под подушкой, словно невеста с куском свадебного пирога.

Сейчас она открыла своим ключом маленькую дверь за углом от парадного входа отеля и спустилась по трем ступенькам в длинный коридор, окрашенный светло-зеленой краской и уставленный по сторонам тележками для белья фирмы «Дандакс». Тележки были доверху наполнены выстиранным и выглаженным постельным бельем. В коридоре стоял его свежий запах, который у Марты всегда смутно ассоциировался с запахом свежевыпеченного хлеба. Еле слышная музыка, записанная на пленку, доносилась из вестибюля, но в последнее время Марта обращала на нее не больше внимания, чем на шум служебных лифтов или на дребезжание посуды в кухне.

В середине коридора виднелась дверь с надписью «Управляющие». Она вошла внутрь, повесила там пальто и прошла через вторую дверь в огромную комнату, где управляющие хозяйством отеля – всего их было одиннадцать – пили кофе в перерывах между расчетами потребностей и решением проблем, связанных со снабжением, пытались не опаздывать с составлением бесчисленных заявок. За этой комнатой с ее колоссальным столом, досками объявлений во всю высоту стен и постоянно переполненными пепельницами находилась раздевалка. Ее шлакоблочные стены были выкрашены в зеленый цвет. Там стояли скамейки, шкафчики и два длинных стержня с намертво прикрепленными металлическими вешалками, которые нельзя украсть.

В дальнем конце раздевалки находились двери в душевую и туалет. Дверь в душевую открылась, и из нее в клубах теплого пара появилась Дарси Сагамор, закутанная в махровый фирменный халат «Ле пале». Она взглянула на сияющее лицо Марты и, вытянув вперед руки, с радостным смехом бросилась ей навстречу.

– Ты получила ее, да? – воскликнула она. – Ну конечно, получила! Это написано на твоем лице! Ну конечно же, мадам.

Марта не ожидала, что она заплачет, до тех пор, пока слезы не потекли по ее щекам. Она обняла Дарси, уткнувшись лицом в ее влажные черные волосы.

– В этом нет ничего страшного, дорогая, – сказала Дарси. – Ты имеешь право как угодно выразить свои чувства.

– Я так горжусь им, Дарси, так горжусь!

– Конечно, гордишься. Потому ты и плачешь, и это справедливо… Но я хочу увидеть ее, как только слезы прекратятся. – Она улыбнулась. – Впрочем, пока она пусть останется у тебя. Если капли с меня упадут на книгу, боюсь, ты выцарапаешь мне глаза.

Таким образом, с почитанием, достойным объекта такой святости (а по мнению Марты Роузуолл, он был именно таким, она достала из синей парусиновой сумки первый роман своего сына.. Еще дома она тщательно завернула книгу в папиросную бумагу и сунула под свой коричневый нейлоновый халат. Теперь Марта осторожно сняла обертку, чтобы приятельница могла взглянуть на ее сокровище.

Дарси внимательно посмотрела на обложку, где были изображены три морских пехотинца. У одного из них была перевязана голова. Все трое бежали вверх по склону холма, стреляя из автоматов. «БЛЕСК СЛАВЫ» – таково было название романа, напечатанное красно-оранжевыми огненными буквами. А чуть пониже значилось: роман Питера Роузуолла.

– Ну хорошо, это отлично, это просто великолепно, но покажи мне и остальное! – Дарси говорила тоном женщины, которая хочет покончить с тем, что просто интересно, и перейти к самому главному.

Марта кивнула и открыла страницу с ПОСВЯЩЕНИЕ м. Дарси прочла: Эта книга посвящается моей матери Марте Роузуолл. Мама, я никогда не написал бы ее без тебя. Под напечатанным ПОСВЯЩЕНИЕ м была еще одна фраза, написанная от руки тонкими, наклонными и какими-то старомодными буквами: И это абсолютная правда. Я люблю тебя, мама! Пит.

– Боже мой, как это трогательно! – воскликнула Дарси и вытерла темные глаза тыльной стороной ладони.

– Это не просто трогательно. – Марта снова завернула книгу в папиросную бумагу. – Это на самом деле так. – Она улыбнулась, и в этой улыбке ее старая подруга Дарси Сагамор увидела нечто большее, чем любовь. Она увидела триумф.

***

Закончив работу в три часа и пробив свои служебные карточки при выходе, Марта и Дарси часто заходили в «Ла Патисьер», кафе при отеле. Гораздо реже они навещали «Ле синк», маленький «карманный» бар рядом с вестибюлем, чтобы выпить чего-то покрепче. Этот день диктовал визит в «Ле синк», как никакой другой. Дарси усадила подругу в одну из Сеемых удобных кабинок и оставила ее с вазой крекеров, пока сама говорила с Рэем, который в этот день управлялся в баре. Марта увидела, как он улыбнулся, глядя на Дарси, и сделал утвердительный знак, соединив большой и указательный пальцы в кольцо. Дарси с довольной улыбкой вернулась в кабину. Марта посмотрела на нее с подозрением.

– О чем это вы там говорили?

– Сейчас увидишь.

Через пять минут к столику подошел Рэй с подносом, на котором красовалось серебряное ведерко со льдом, а в нем бутылка шампанского «Перрье-Джоэт» и два охлажденных бокала.

– Вот это да! – весело воскликнула Марта, однако голос ее выдал и некоторую тревогу. Она с изумлением посмотрела на Дарси.

– Успокойся, – сказала ей Дарси, и Марта, проявив немалое благоразумие, замолчала.

Рэй открыл бутылку, положил пробку возле Дарси и палил немного шампанского в ее бокал. Дарси подняла бокал и подмигнула Рэю.

– Наслаждайтесь нашим лучшим шампанским, леди. – Рэй улыбнулся Марте. – И, дорогая, поздравьте от меня своего мальчика. – Он повернулся и отошел от столика еще до того, как Марта, все еще не успевшая прийти в себя, успела ответить.

Дарси наполнила до краев оба бокала и подняла свой. Марта последовала ее примеру. Они негромко чокнулись.

– За начало карьеры твоего сына, – сказала Дарси. Они отпили по глотку, затем она коснулась бокала Марты во второй раз. – И за самого мальчика, – добавила она. Они снова отпили из бокалов, и Дарси в третий раз коснулась бокала Марты, прежде чем та успела поставить его на стол. – И за материнскую любовь.

– Спасибо, дорогая, – сказала Марта. Хотя ее губы улыбались, глаза оставались серьезными. После каждого из предыдущих тостов она делала небольшой глоток. На этот раз Марта осушила бокал.

Дарси заказала бутылку шампанского, чтобы отпраздновать со своей лучшей подругой вступление Питера Роузуолла в писательский мир с соответствующей торжественностью, но это было не единственной причиной. Ее заинтриговали слова Марты – это не просто трогательно, это на самом деле так, и триумф в улыбке подруги.

Дарси подождала, пока Марта не осушила третий бокал, А Затем спросила:

– Что ты имела в виду, когда говорила о посвящении?

– Что?

– Ты сказала, что оно не просто трогательно, а что то правда.

Марта долго смотрела на нее, не произнося ни единого лова. Дарси решила, что она вовсе не собирается ей отвечать. А потом Марта рассмеялась, и смех ее прозвучал так горько, что это потрясло Дарси. Она даже не подозревала, то приветливая маленькая Марта Роузуолл при всей тяжкой жизни, которую ведет, может испытывать столь горькие чувства. Но и тут в ее смехе слышалась нотка триумфа, что привело Дарси в еще большее недоумение.

– Его книга станет бестселлером, и критики сойдут с ума от восторга, – сказала Марта. – Я уверена в этом, но не потому, что так сказал Пит.., хотя он действительно сказал это. Я уверена в этом из-за того, что так случилось именно с ним.

– С кем?

– С отцом Пита, – ответила Марта. Она сложила руки на столе и спокойно посмотрела на Дарси.

– Но… – начала Дарси и замолчала. Джонни Роузуолл за всю свою жизнь не написал, разумеется, ни единой книги. Что он действительно писал, так это расписки и время от времени «Хрен тебе, мамуля» спреем на кирпичной стене. Ей показалось, что Марта хочет что-то сказать…

«Не увлекайся домыслами, – приказала себе Дарси. – Ты отлично понимаешь, что Марта имеет в виду: когда оказалось, что она забеременела, выйти замуж она могла только за Джонни. Но ребенок был не его, а человека заметным образом более интеллигентного».

Однако на самом деле все было не так. Дарси ни разу не встречалась с Джонни, лишь видела несколько его фотографий у Марты в альбоме. А вот Пита она знала очень хорошо – настолько хорошо, что последние два года его учебы в школе и первые два в колледже считала его почти собственным сыном. А физическое сходство между мальчиком, который провел столько времени у нее на кухне, и мужчиной на фотографиях в альбоме…

– Да, конечно, биологически Джонни был отцом Пита, – сказала Марта, словно читая ее мысли. – Стоит только посмотреть на его глаза и нос, чтобы убедиться в этом. Но он не был его естественным отцом… Там не осталось больше этой шипучки?

Она такая вкусная. – Марта слегка опьянела, и ее южное происхождение начало проявляться в голосе подобно ребенку, выползающему из тайника.

Дарси налила подруге почти все оставшееся шампанское. Марта подняла бокал за ножку и посмотрела сквозь жидкость: мягкое вечернее освещение бара превращало шампанское в золото. Затем она отпила немного, поставила бокал и снова засмеялась горьким прерывистым смехом.

– Ты, наверное, не имеешь ни малейшего представления, о чем я говорю, правда?

– Да, дорогая, действительно.

– Ну что ж, я собираюсь рассказать тебе кое-что. После всех этих лет я должна кому-нибудь рассказать – особенно теперь, когда вышла его книга и он сумел пробиться; после всех лет, ушедших на подготовку. Видит Бог, я не могу сказать этого ему – меньше всего ему. Но ведь удачливые сыновья никогда не знают, как любят их матери, какие жертвы они приносят, верно?

– Пожалуй, не знают, – согласилась Дарси. – Марта, милая, может быть, тебе нужно как следует подумать, на самом ли деле ты хочешь рассказать мне то, о чем…

– Не знают, у них нет ни малейшего представления, – продолжала Марта, и Дарси поняла, что подруга не слышала ни единого ее слова. Марта Роузуолл погрузилась сейчас в свой собственный мир. Когда она снова посмотрела на Дарси, странная, мрачная улыбка (Дарси даже вздрогнула) появилась в уголках ее рта. – Ни малейшего представления, – повторила она. – Если действительно хочешь понять, что стоит за таким ПОСВЯЩЕНИЕ м, мне кажется, надо спросить у самой матери. Как ты считаешь, Дарси?

Дарси только покачала головой, не зная, что ответить.

Тем не менее Марта кивнула, словно Дарси во всем с ней согласилась, и начала свой рассказ.

Говорить об основных фактах не было необходимости.

Обе женщины работали в «Ле пале» одиннадцать лет и почти все это время находились в дружеских отношениях.

Самым главным из этих основных фактов, сказала бы Дарси (по крайней мере так сказала бы она до этого дня было то, что Марта вышла замуж за мужчину, ни на что негодного, проявлявшего гораздо больше интереса к спиртному и наркотикам – не говоря уже о любой потаскушке, которая поведет бедром в его сторону, – чем к женщине, на которой был женат.

Марта провела в Нью-Йорке всего несколько месяцев до того, как встретила Джонни, наивная, во все верящая девушка. Когда сыграли свадьбу, она была уже на третьем месяце беременности. Беременная или нет, не раз говорила Марта Дарси, она все тщательно обдумала, прежде чем согласиться выйти за Джонни. Она была благодарна ему за то, что он не бросил ее. Даже тогда Марта достаточно хорошо понимала, что большинство мужчин обратились бы в бегство через пять минут после того, как их подруги произносили: «Я беременна». Но она видела также и его недостатки. Она отлично понимала, каково будет мнение ее матери и отца – особенно отца – о Джонни Роузуолле с его черным автомобилем «Т-берд» и двухцветными ботинками с загнутыми носами, купленными потому, что Джонни видел в таких же Мемфиса Слима, когда тот выступал в переполненном театре «Аполло».

Своего первого ребенка Марта потеряла на третьем месяце беременности. После еще пяти месяцев, оценив все плюсы и минусы своей семейной жизни, она пришла к выводу, что минусов в ней гораздо больше. Слишком много было ночей, когда Джонни приходил домой поздно (или не приходил совсем), слишком много было оправданий и слишком много синяков под глазами. Стоило Джонни выпить, говорила она, и он давал волю кулакам.

– Он всегда хорошо выглядел, – сказала Марта однажды в разговоре с Дарси, – но подонок, если даже он хорошо выглядит, – все равно подонок.

Еще до того как Марта собрала вещи, она обнаружила, что снова беременна. На этот раз реакция Джонни была немедленной и злобной – он ударил ее в живот палкой от метлы, рассчитывая вызвать выкидыш. Два дня спустя он вместе с парой дружков – парнями, разделявшими увлечения Джонни яркой одеждой и двухцветными ботинками, – попытался ограбить магазин на 116-й Восточной улице, торгующий спиртным. У владельца магазина под прилавком лежала двустволка. Он достал ее. Джонни в ответ выхватил из кармана никелированный пистолет 32-го калибра. Где он достал его – одному Богу известно. Джонни направил пистолет на владельца магазина и нажал на спусковой крючок. -Пистолет тут же разорвало. Один из осколков через правый глаз попал ему в мозг, и смерть была мгновенной.

Марта работала в «Ле пале» до седьмого месяца беременности (это было, разумеется, задолго до того, как Дарси Сагамор поступился в отель на работу, а затем миссис Проулке отправила ее домой, опасаясь, что она родит ребенка в коридоре десятого этажа, если не в служебном лисите. «Ты хорошая работница и снова получишь свое место, когда пожелаешь, – сказала ей Роберта Проулке, – но сейчас тебе лучше быть дома».

Марта отправилась домой и два месяца спустя родила семифунтового мальчика, которого назвала Питером. И вот по прошествии времени этот Питер написал роман под названием «Блеск славы», который все – включая клуб «Книга месяца» и «Юниверсал пикчерз» – сочли заслуживающим внимания.

Все это Дарси слышала ранее. Остальную часть – невероятную часть – она услышала этим вечером, который начался за бокалами шампанского в баре «Ле синк», когда контрольный экземпляр романа Пита лежал в парусиновой сумке, которая стояла в ногах у Марты Роузуолл.

***

– Мы жили в верхней части Манхэттена, разумеется, – сказала Марта, глядя на бокал из-под шампанского и покручивая его пальцами за ножку. – На Стэнтон-стрит, у Стейшен-парк. Как-то я ездила туда. Сейчас там хуже, чем раньше, много хуже, но даже в то время те места красотой не отличались.

Там была одна старая женщина, которую все боялись. Она жила в том конце, где Стэнтон-стрит подходит к Стейшен-парку – ее все звали Мамашей Делорм, и многие могли поклясться, что она ведьма. Я сама особенно не верила во что-то подобное и однажды спросила Октавию Кинсолвинг, которая жила в том же доме, что и я с Джонни, как могут люди верить таким глупостям, когда космические спутники носятся вокруг Земли и от любой известной болезни есть лекарство. Тавия была образованной женщиной – она окончила Джилльярд – и жила на более или менее приличной стороне 110-й улицы только потому, что на ее иждивении находились мать и трое младших братьев. Я думала, что она согласится со мной, но она только засмеялась и покачала головой.

– Ты хочешь сказать, что веришь в колдовство? – спросила я.

– Нет, – ответила она, – но я верю в нее. Она не такая, как остальные. Может быть, на каждую тысячу – или десять тысяч, или миллион – женщин есть одна, которая утверждает, что она колдунья. И она действительно ведьма. Если это так, то Мамаша Делорм и есть одна из них.

Я просто засмеялась. Люди, которые не нуждаются в колдовстве, могут позволять себе смеяться над этим, так же как люди, не испытывающие потребность в молитвах, могут смеяться над ними. Я говорю про то время, когда только вышла замуж, понимаешь, и все еще надеялась, что смогу перевоспитать Джонни. Ты меня понимаешь?

Дарси кивнула.

– После этого у меня был выкидыш. Мне кажется, что виноват был Джонни, хотя мне не хотелось признаваться тогда в этом даже себе самой. Он постоянно бил меня и не переставал пьянствовать. Брал деньги, которые я давала ему, а потом еще добавлял сам из моей сумочки. А когда я говорила об этом, он делал обиженное лицо и отвечал, что ничего подобного. Это если он был трезвым. Пьяный он просто смеялся.

Я написала домой маме – мне было больно писать такое письмо и стыдно, и когда я писала, то плакала. Но мне нужно было узнать, что она думает обо всем этом. Она прислала ответ, где писала, чтобы я уезжала от него, пока он не уложил меня в больницу или не случилось что-нибудь похуже. Моя старшая сестра Кассандра (мы всегда звали ее Кисеи) пошла еще дальше. Она прислала мне билет на «грейхаунд», автобус междугородного сообщения, с двумя словами, которые написала на конверте розовой губной помадой: Уезжай немедленно.

Марта сделала еще глоток шампанского.

– Я не послушалась их советов. Я всегда считала, что у меня слишком развито чувство собственного достоинства. Как бы то ни было, вышло так, что я осталась. Затем, после первого выкидыша, я забеременела снова – только сначала не знала об этом. По утрам меня не тошнило.., но и с первым ребенком было то же самое.

– Разве ты пошла к этой Мамаше Делорм не потому, что забеременела? – спросила Дарен. Она поняла, что Марта надеялась получить от колдуньи какое-нибудь лекарство, от которого произойдет выкидыш, или сделать нелегальный аборт.

– Нет, – ответила Марта. – Я пошла потому, что, по словам Тавии, Мамаша Делорм может точно сказать, что такое я нашла в кармане пиджака у Джонни. Белый порошок в маленькой стеклянной бутылочке.

– О-о… – протянула Дарси.

Марта улыбнулась, но это была невеселая улыбка.

– Ты знаешь, что такое, когда все вокруг плохо? – спросила она. – Наверное, ты этого не знаешь, но я скажу тебе. Плохо, когда твой муж пьет, плохо, когда у него нет постоянной работы. Еще хуже, когда он пьет, не имеет работы и бьет тебя. Совсем уж плохо, если ты суешь руку в карман его пиджака, надеясь найти хотя бы доллар, чтобы купить туалетной бумаги в «Санленд-маркете», и находишь там маленькую стеклянную бутылочку с привязанной к ней ложкой. А знаешь, что еще хуже? Самое плохое – это когда ты смотришь на эту маленькую бутылочку в надежде, что порошок там внутри – кокаин, а не героин, белая смерть.

– Ты отнесла бутылочку к Мамаше Делорм?

Марта иронически улыбнулась.

– Всю бутылочку? Нет, что ты. Жизнь у меня была не слишком веселой, но умирать я не собиралась. Если бы он вернулся домой оттуда, где был в это время, и обнаружил, что его двухграммовая бутылочка испарилась, он изуродовал бы меня как Бог черепаху. Поэтому я отсыпала немного порошка в целлофан от пачки сигарет. Затем пошла к Тавии, та сказала, чтобы я шла к Мамаше Делорм, и я отправилась.

– На кого она была похожа?

Марта покачала головой, не в силах рассказать своей подруге, какой странной была Мамаша Делорм и какими невероятными были те полчаса, которые она провела в ее квартире на третьем этаже, и как она бежала в безумном страхе по лестнице, опасаясь, что старуха преследует ее. Квартира была темной и душной, там пахло свечами, старыми обоями, корицей и каким-то ароматным порошком. На одной стене был портрет Иисуса, на другой – Нострадамуса.

– Она действительно была странной, – продолжала Марта. – Даже сегодня я не имею представления, сколько ей было лет – семьдесят, девяносто или сто десять. Вдоль ее носа с одной стороны протянулся розово-белый шрам, он переходил на лоб и исчезал в волосах. Похоже на ожог. От этого ее правый глаз как-то опускался вниз, будто она подмигивала. Она сидела в кресле-качалке с вязаньем на коленях. Я вошла в комнату, и она тут же заговорила: «Я хочу сказать тебе три вещи, молодая леди. Первая – вы мне не верите. Вторая – в бутылочке, которую вы нашли в кармане своего мужа, героин „Белый ангел“. А третья заключается в том, что вы уже три недели беременны мальчиком, которого назовете именем его естественного отца».

Марта оглянулась вокруг, чтобы убедиться, что никто не сел за один из соседних столиков, что они все еще в одиночестве, а затем наклонилась к Дарси, которая молча смотрела на нее словно зачарованная.

– Позднее, когда я снова могла уже что-то соображать я сказала себе, что в отношении двух первых вещей нет ничего такого, чего не мог бы сделать хороший фокусник или один из этих факиров в тюрбанах. Если Тавия Кинсолвинг предупредила старуху о моем приходе, она могла сказать ей и причину его. Видишь, как все просто? А для женщины вроде Мамаши Делорм такие сведения очень важны, потому что, если хочешь, чтобы тебя считали колдуньей, ты должна вести себя как колдунья.

– Да, пожалуй, ты права, – согласилась Дарси.

– Что касается того, что я беременна, она просто могла догадаться. Или.., ну, понимаешь.., некоторые женщины словно видят это.

Дарси кивнула.

– Моя тетя прямо-таки моментально узнавала, когда женщина становилась беременной. Иногда она знала об этом раньше, чем сама будущая мать, а иногда еще до того, как женщина вообще могла забеременеть – если ты понимаешь, что я хочу сказать.

Марта засмеялась и согласно кивнула.

– Она говорила, что у них меняется запах, – продолжала Дарси.

– Иногда можно заметить этот новый запах уже на другой день, как произошло зачатие, – если у тебя хорошее обоняние.

– Да, конечно, – опять согласилась Марта. – Я тоже слышала о чем-то подобном, но в моем случае все было по-другому.

Она просто знала, и глубоко внутри моего мозга, под той его частью, которая пыталась убедить меня, что это ерунда, обман, у меня была уверенность, что она не просто догадывалась, а знала совершенно точно. Быть с ней – значило верить в колдовство, – по крайней мере, в ее колдовство. И это чувство не исчезало так, как исчезают сны, когда ты просыпаешься, или как перестаешь верить хорошему фокуснику, когда уходишь из-под его влияния.

– Что ты делала у нее?

– Ну, видишь ли, там, недалеко от двери, стояло старое кресло с продавленным плетеным сиденьем, и мне кажется, что с ним мне повезло, потому что, когда она кончила говорить, мир вокруг меня как-то изменился, и мои колени подогнулись. Мне пришлось сесть, и если бы там не оказалось кресла, я села бы на пол.

Она просто ждала, когда я приду в себя, и продолжала вязать. Мне показалось, что она видела все это уже сотни раз.

Когда мое сердце начало наконец успокаиваться, я открыла рот и произнесла: «Я хочу уйти от мужа».

«Нет, – тут же ответила она, – это он оставит тебя. Ты останешься н проводишь его. Потерпи, женщина. Понадобится немного денег. Ты думаешь, что он причинит вред ребенку, но с мальчиком все будет в порядке».

«Откуда, – сказала я, но это было все, что я могла сказать, поэтому я просто продолжала повторять снова и снова: – Откуда, откуда, откуда…» В точности как Джон Ли Хукерв блюзе на старых пластинках. Даже сейчас, через двадцать шесть лет, я чувствую запах старых свечей и керосина из кухни, кислый запах высохших обоев, похожий на запах старого сыра. Я вижу ее, маленькую и щуплую, в старом синем капоте в мелкую крупинку, которая раньше была белой, но сейчас стала желтоватой, как прошлогодние газеты. Она была такой маленькой, но я ощущала исходящую от нее силу, такую силу, что она походила на очень яркий свет… Марта встала, подошла к стойке бара, что-то сказала Рэю и вернулась с большим стаканом воды. Она осушила его почти одним глотком.

– Тебе лучше? – спросила Дарси.

– Немного лучше. – Марта улыбнулась. – Нелегко рассказывать об этом. Если бы ты была там, ты почувствовала бы все это. Ты почувствовала бы ее.

«Как все это у меня получается или почему ты вышла замуж за это деревенское дерьмо, сейчас не имеет значения, – сказала мне Мамаша Делорм. – Самое главное сейчас для тебя – найти естественного отца ребенка».

Если бы кто-то слышал наш разговор, непременно подумал бы, что она имеет в виду мужчин, с которыми я сплю.

Но такое мне и в голову никогда не приходило, поэтому я не могла на нее рассердиться. К тому же я слишком запуталась, чтобы сердиться.

«Что вы хотите сказать? – спросила я. – Джонни и есть естественный отец ребенка».

Она вроде как бы фыркнула и махнула на меня рукой, словно говоря: «Какая чепуха!» – а вслух сказала: «В этом мужчине нет ничего естественного».

Затем она наклонилась поближе ко мне, и я почувствовала страх. Она так много знала, и не все эти знания были добрыми.

«Когда у женщины зарождается ребенок, это происходило потому, что мужчина выбрызгивает его из своего члена, милая, – сказала она. – Ты ведь знаешь это, верно?» Не думаю, что именно так это описано в медицинских книгах, но моя голова согласно кивала, словно она протянула ко мне через комнату свои руки, которых я не видела.

«Совершенно верно, – сказала она, кивая сама. – Именно так задумал все это Бог.., подобно качелям. Мужчина выбрызгивает детей из своего члена, поэтому дети сначала принадлежат главным образом ему. Но женщина вынашивает их, рожает и выращивает, оттого дети принадлежат главным образом ей. Так устроен мир, но у каждого правила есть исключение, и это исключение только подтверждает правило. Вот одно из них. Мужчина, который дал тебе ребенка, не будет этому ребенку естественным отцом – он не будет ему естественным отцом, даже если бы все равно был рядом. Он будет ненавидеть ребенка, бить его до смерти еще до того, как ему исполнится год, потому что он будет знать, что ребенок не его. Мужчина не всегда может распознать это или уловить другой запах, но если ребенок заметно отличается, он почувствует это.., а твой ребенок будет отличаться от неграмотного Джонни Роузуолла как день от ночи. Поэтому скажи мне, милая, кто естественный отец твоего ребенка?» И она вроде как наклонилась ко мне.

Все, что я могла, – это покачать головой и сказать ей, что не имею представления, о чем она говорит. Но мне кажется, что-то во мне, глубоко в моем мозгу, что появляется лишь тогда, когда я сплю, и только тогда может мыслить, знало ответ. Может быть, я просто придумываю это сейчас, потому что мне многое стало известно, но вряд ли. Я думаю, что на мгновение его имя промелькнуло у меня в голове.

«Я не знаю, что вы хотите, чтобы я сказала, – ответила я. – Я ничего не знаю о естественных или неестественных отцах. Я даже не уверена, что беременна, но если это так, то отцом должен быть Джонни, потому что он единственный мужчина, с которым я спала!» Тогда она села, немного помолчала, а затем улыбнулась. Ее улыбка походила на солнечное сияние, и я почувствовала себя лучше.

«Я вовсе не хочу пугать тебя, милая, – сказала она. – То, что я сказала, совсем не то, о чем я думала. Просто передо мной появляются видения, и они иногда бывают сильными. Я сейчас приготовлю чаю, и это успокоит тебя. Тебе он понравится. Он у меня особенный».

Я хотела сказать ей, что не хочу чаю, но оказалось, что не могу вымолвить ни слова. Мне было слишком трудно открыть рот, и мои ноги обессилели.

У нее была грязная маленькая кухонька, темно в ней было почти как в пещере. Я села в кресло у двери и наблюдала за тем, как, взяв старый побитый чайник, она насыпала в него ложкой чай и поставила чайник на плиту. Я сидела и думала, что мне не хочется ни ее особенного чая, как и ничего другого, приготовленного в этой грязной маленькой кухоньке. Я думала о том, что просто сделаю глоток из вежливости, а затем постараюсь уйти отсюда как можно скорее и больше никогда не вернусь.

Но затем она принесла две маленькие фарфоровые чашечки, чистые и белые как снег, поднос с сахаром, сливками и свежеиспеченными булочками. Она налила чай, он пахнул очень хорошо, был горячим и крепким. Это вроде как пробудило меня, и не успела я опомниться, как выпила две чашки чаю и съела одну булочку.

Она тоже выпила чашку чаю, съела булочку, и мы заговорили о более обычных вещах – кого мы знаем на нашей улице, где я жила в Алабаме, куда я чаще хожу за покупками и все такое. Затем я взглянула на часы и увидела, что прошло полтора часа. Я хотела встать, но у меня закружилась голова, и я снова опустилась в кресло.

Дарси смотрела на Марту округлившимися глазами.

– «Вы чего-нибудь подсыпали мне?» – спросила я. Я была испугана, но испуг скрывался глубоко внутри.

«Милая, я хочу помочь тебе, – сказала старуха, – однако ты не хочешь сообщить мне то, что мне нужно знать. А я знаю совершенно точно, что ты не сделаешь, что нужно сделать, без маленькой помощи, легкого толчка с моей стороны. Вот я и подсыпала тебе кое-что. Ты немного поспишь, вот и все, но, перед тем как уснуть, ты должна сказать мне имя естественного отца своего младенца».

И вот, сидя в этом кресле с продавленным плетеным сиденьем и слушая, как за окнами шумит огромный город, я увидела его вот так же четко, как вижу сейчас тебя, Дарси. Его звали Питер Джефферис, он такой же белый, как я черная, такой же высокий, как я маленькая, такой же образованный, как я неграмотная. Мы с ним были совершенно разные люди – ну просто трудно найти настолько разных людей, – за исключением одного: мы оба приехали сюда из Алабамы, я из Вавилона, неподалеку от границы с Флоридой, а он из Бирмингема. Он даже не догадывался о моем существовании – ведь я всего лишь негритянская женщина, которая убирает его номер в отеле, а он всегда останавливался в одном и том же роскошном люксе на одиннадцатом этаже. Что касается меня, то я старалась всего лишь не попадаться ему на глаза, потому что слышала, как он разговаривает и ведет себя, и знала, что он за человек. Дело не только в том, что он не станет пользоваться стаканом, из которого перед ним пил чернокожий, без того, чтобы тщательно его не вымыть. В своей жизни я слишком часто видела такое, чтобы возмущаться этим. Дело в том, что иногда цвет кожи не имеет никакого отношения к тому, что человек собой представляет. Так вот он был из того самого проклятого племени, члены которого могут иметь любой цвет кожи.

Знаешь, он во многом походил на Джонни. Или Джонни был бы таким же, будь умней, имей образование и если бы Бог подумал о том, чтобы наделить его огромным талантом вместо постоянной тяги к наркотикам и женщинам легкого поведения.

Я не стремилась встречаться с ним, моим единственным желанием было не попадаться на его пути, вот и все. Но Мамаша Делорм вплотную наклонилась надо мной, и я почувствовала, что вот-вот задохнусь от запаха корицы из ее пор. Именно его имя, словно удар молнии, пришло мне в голову.

«Питер Джефферис, – сказала я. – Питер Джефферис, мужчина, который всегда останавливается в номере 1163, если только не пишет своих книг у себя в Алабаме. Он – естественный отец. Но он белый!» Она наклонилась ко мне еще ближе и сказала:

«Нет, он не белый. Белых мужчин не бывает. Внутри, там, где они живут, каждый мужчина черный. Ты можешь не поверить мне, но это так. Внутри каждого из них царит полночь, в любое время суток Господних. Однако мужчина может превратить ночь в свет. По этой причине то, что исходит от мужчины и создает ребенка внутри женщины, – белого цвета. Естественное не имеет никакого отношения к цвету. А теперь закрой глаза, милая, потому что ты устала – так устала! Ну-ну, не надо! Не сопротивляйся! Мамаша Делорм не собирается причинить тебе никакого вреда, крошка! Я всего лишь положу тебе в руку одну вещицу. Вот – нет-нет, не смотри, просто зажми в руке».

Я сделала, как она мне сказала, и почувствовала какой-то квадратик. Мне показалось, что это стекло или пластик.

«Ты вспомнишь все, когда наступит время вспомнить. А сейчас спи. Ш-ш-ш.., спи…, ш-ш-ш…» – Вот так все и произошло, – закончила Марта. – Единственное, что я помню потом, – как я бежала вниз по лестнице, словно спасаясь от дьявола. Я не помню, от чего я бежала, но это не имеет значения: я просто бежала. Я вернулась туда потом только однажды и, когда попала туда, не видела ее.

Марта замолчала, и подруги огляделись вокруг, будто только проснулись от одинакового сна. «Ле синк» начал наполняться посетителями – время приближалось к пяти, и служащие заходили сюда пропустить пару стаканчиков после работы. Хотя ни одна из женщин не сказала об этом вслух, им обоим вдруг захотелось оказаться где-нибудь в другом месте. Даже сняв свои фирменные халаты, они чувствовали себя неловко среди людей с портфелями, толкующих о сделках, акциях, долговых обязательствах.

– У меня дома есть рисовая запеканка с овощами и мясом и шесть банок пива, – сказала Марта неожиданно робким голосом. – Я могу разогреть ее и охладить пиво.., если тебе хочется услышать все остальное.

– Дорогая, мне кажется, я просто обязана выслушать тебя до конца, – сказала, нервно хихикнув, Дарси.

– А я считаю, что должна рассказать тебе все, – ответила Марта, но не засмеялась и даже не улыбнулась.

– Вот только разреши, я позвоню мужу. Скажу ему, что немного задержусь.

– Давай, – согласилась Марта. Пока Дарси звонила, она еще раз проверила, в сумочке ли ее драгоценная книга.

***

Запеканка – насколько они вдвоем смогли осилить – была съедена, и перед каждой стоял стакан с пивом. Марта снова спросила подругу, действительно ли она хочет услышать все остальное, и Дарси подтвердила свое желание.

– Смотри, кое-что из того, что происходило дальше, не очень прилично. Я хочу сказать тебе об этом заранее. Кое-что из этого похуже, чем фотографии в тех журналах, что оставляют в своих номерах одинокие мужчины, когда уезжают из гостиницы.

Дарси знала, о каких журналах говорит Марта, но не могла представить себе, чтобы ее чистенькая подтянутая подруга каким-то образом ассоциировалась с фотографиями, помещенными в них. Марта принесла из холодильника по свежей банке пива и продолжила рассказ.

***

– Я вернулась домой еще до того, как полностью пришла в себя. Я не могла вспомнить, что же происходило у Мамаши Делорм, и поэтому решила, что лучше всего, безопаснее всего – вообразить, что это был сон. Однако порошок, что я взяла из бутылочки Джонни, не был сном. Он все еще лежал у меня в кармане, завернутый в кусочек целлофана от коробки сигарет. Мне больше всего хотелось избавиться от него и наплевать на все колдовство в мире. Может, я не привыкла шарить по карманам Джонни, тогда как он то и дело шарил по моим, надеясь найти там доллар или два.

Но у себя в кармане я нащупала не только злополучный пакетик – там было что-то еще. Я достала этот предмет, посмотрела на него и поняла: нет никаких сомнений в том, что я была у нее. Но я все еще не могла точно припомнить, что происходило между нами.

Это была маленькая квадратная пластмассовая коробочка с крышкой, через которую можно смотреть и которую можно открыть. Внутри не было ничего, кроме старого высушенного гриба. Впрочем, после того, что я слышала от Тавии, мне кажется, это не съедобный гриб, а скорее поганка и, наверное, из числа тех, что вызывают такие страшные ночные кошмары, когда хочется покончить с собой, что многие и делают.

Я решила спустить этот гриб в туалет вместе с порошком, который Джонни вдыхает носом, но когда пришла пора действовать, не смогла сделать этого. Мне казалось, что Мамаша Делорм находится со мной в этой комнате и удерживает меня. Я даже боялась посмотреть в зеркало в гостиной, опасаясь, что увижу ее стоящей позади меня.

В конце концов я высыпала порошок Джонни в кухонную мойку, а пластмассовую коробочку положила в шкафчик над ней. Я встала на носки и запихнула ее как можно дальше – до самой стены, наверное. А потом забыла о ней.

Марта замолчала на мгновение, нервно барабаня пальцами по столу, и затем сказала:

– Пожалуй, нужно рассказать тебе подробнее о Питере Джефферисе. В романе моего Пита пишется о войне во Вьетнаме и о том, что он узнал об армии за время своей службы в ней. Книги Питера Джеффериса рассказывали о том, что он называл великой второй, особенно когда был пьян и веселился с друзьями. Первый роман, «Сияние небес», он написал, еще когда служил в армии, и он был опубликован в 1946 году.

Дарси внимательно посмотрела на подругу, молча, не произнося ни единого слова, а затем заметила:

– Вот как?

– Да.

Может быть, теперь ты понимаешь, к чему я клоню. Наверное, тебе будет проще понять, что я имею в виду, когда говорю о естественных отцах. «Сияние небес», «Блеск славы».

– Но если твой Пит прочитал книгу мистера Джеффериса, разве не может быть, что…

– Конечно, может. – Марта небрежно махнула рукой. – Но этого не случилось. Разумеется, я не собираюсь убеждать тебя. Ты или убедишься сама, когда я закончу свой рассказ, или не поверишь. Я хотела рассказать тебе немного подробнее об этом мужчине, о Джефферисе.

– Продолжай, я слушаю, – сказала Дарси.

– Я видела его очень часто с 1957 года, когда начала работать в «Ле пале», до 1968-го, когда он заболел – у него было что-то с сердцем и печенью. Он так много пил и так вел себя, что меня удивляет, как этого не случилось с ним раньше. В 1969 году он приезжал с полдюжины раз, и я помню, как плохо он выглядел, – он никогда не был толстым, но за это время так похудел, что походил на щепку. Впрочем, он продолжал пить, не обращая внимания на то, какое у него лицо, желтое или нет. Я слышала, как он кашлял и как его тошнило в туалете. Иногда он даже плакал отболи, и я думала: ну вот и все, теперь он увидит, что с собой делает, и бросит пить. Но он не бросил. В 1970 году он приезжал к нам всего два раза. С ним был мужчина, на плечо которого он опирался и который помогал ему. И все-таки он продолжал пить, хотя стоило взглянуть на него, и становилось ясно, что ему нужно кончать со спиртным.

В последний раз он приехал сюда в феврале 1971 года. Теперь его сопровождал другой мужчина; первый, думаю, уже ничем не мог ему помочь. Джеффериса привезли в коляске. Убирая его номер, я увидела, что в ванной на металлической трубке для занавески висели трусы, которые используют при недержании мочи. Джефферис был красивым мужчиной, но в далеком прошлом. Когда я видела его последние несколько раз, он походил на старика. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Дарси кивнула. Такие люди иногда встречаются ползущими по улице – пряча коричневый мешок под мышкой или в кармане изношенного старого пальто.

– Джефферис всегда останавливался в номере 1163, в одном из угловых люксов с видом на Крайслер-билдинг, и я всегда убирала в его номере. Через некоторое время он так привык ко мне, что даже знал меня по имени. Это не имело никакого значения – у меня на груди табличка с именем, а он умел читать, вот и все. Не думаю, что он вообще замечал меня. До 1960 года он всегда оставлял два доллара на телевизоре, когда уезжал из отеля. Затем, до 1964 года, оставлял три доллара. Под конец сумма выросла до пяти долларов. Для тех дней это были большие деньги, но это вовсе не значило, что он оставлял чаевые именно мне: просто так было принято. Следовать принятому обычаю важно для таких людей. Он оставлял чаевые по той же причине, по какой открывал дверь даме или, без сомнения, прятал выпавшие молочные зубы под подушкой, когда был маленьким. Единственная разница заключалась в том, что я была феей, которая занимается уборкой, а не феей, которая обеспечивает зубами.

Он приезжал для переговоров со своими издателями, а иногда кинопродюсерами и телевизионными постановщиками, и тогда он собирал друзей. Кто-то из них тоже.

Занимался издательским делом, некоторые были литературными агентами или писателями вроде него. Он организовывал вечеринки, всегда основательные. Я.

Знала о, них главным образом из-за той мерзости, которую приходилось убирать на следующий день – дюжины пустых бутылок из-под виски (главным образом «Джек Дэниеле»), миллион сигаретных окурков, мокрые полотенца в умывальниках и ваннах, кругом остатки пищи, доставленной из ресторана. Однажды я обнаружила в унитазе целую тарелку огромных креветок. Повсюду отпечатки мокрых стаканов, пьяные гости спят на диванах и на полу, хочешь верь мне, хочешь – нет.

Так бывало чаще всего, но иногда вечеринки затягивались и, когда я приходила делать уборку в половине одиннадцатого утра, были еще в самом разгаре. Он впускал меня в номер, и я старалась навести порядок вокруг его гостей. На таких вечеринках не бывало женщин – исключительно мальчишники. И занимались они только одним – пили и говорили о воине. Как они попали на войну. Кого знали на войне. Где бывали на войне. Кто погиб на войне. Они видели на войне такое, о чем никак не могли рассказать своим женам, но им было без разницы, если чернокожая -горничная слышит, что они говорят. Иногда – не слишком часто – они играли в покер на высокие ставки. Они делали ставки и отказывались поднимать их, блефовали и тому подобное, не переставая говорить о войне. Пять или шесть мужчин с красными лицами, какие бывают у белых, когда они начинают пить по-настоящему, сидели вокруг стола со стеклянной столешницей в расстегнутых рубашках и с развязанными галстуками. А на столе навалено больше денег, чем женщина вроде меня зарабатывает за всю жизнь. А как они говорили о войне! Они говорили о ней так, как молодые женщины говорят о своих любовниках и приятелях.

Дарси показалось странным, почему администрация отеля не выселила Джеффериса, хотя он и знаменитый писатель. Обычно администрация очень строго относится к поведению постояльцев, и, насколько ей известно, с годами правила даже ужесточились.

– Нет-нет, – улыбнулась Марта. – Ты не совсем поняла. Ты думаешь, что этот мужчина и его друзья вели себя как рок-ансамбли, которые любят разносить вдребезги все, что есть в их номерах, и выбрасывать диваны из окон. Джефферис не был обычным солдатом вроде моего Пита. Он учился в Уэст-Пойнте, начал войну лейтенантом, а кончил майором. Он был благородным человеком, принадлежал к одной из старинных семей на Юге, у которых большой дом, полный старых картин со скачущими лошадьми и благородными всадниками. Он мог завязать галстук четырьмя разными способами и знал, как следует целовать руку даме, как наклониться над ней. Говорю тебе, он занимал положение в обществе.

При этих словах на лице Марты появилась язвительная улыбка, язвительная и одновременно горькая.

– Он и его друзья иногда слишком шумели, мне кажется, но они никогда не были вульгарными. Здесь есть разница, хотя ее трудно объяснить. И они никогда не переходили определенных границ. Если из соседнего номера на них жаловались – поскольку он останавливался в угловом люксе, жаловаться могли только из одной комнаты, – то портье звонил ему из своей конторки и просил его и его гостей вести себя потише. Они всегда повиновались, понимаешь?

– Да.

– И это еще не все. Престижный отель обслуживает людей вроде мистера Джеффериса. Администрация защищает его интересы. Они не мешают его гостям веселиться, пить виски, играть в карты, а иногда и баловаться наркотиками.

– Он был наркоманом?

– Нет, этого я не могу сказать. Под конец у него было много наркотиков, видит Бог, но на всех ампулах стояли аптечные знаки, так что они были ему прописаны. Я просто хочу сказать, что благородство – я говорю о том, что белые джентльмены с Юга считали благородством, понимаешь, – требует благородного поведения. Он приезжал в отель «Ле пале» много лет, и ты можешь подумать, для администрации было важно принимать его у себя потому, что он был знаменитым писателем, но ты так думаешь только оттого, что не работаешь здесь столько лет, сколько я. То, что он был знаменитым, действительно было для них важно, но только на первый взгляд. Гораздо важнее было то, что он останавливался у них в течение долгого времени, как и его отец, который был крупным землевладельцем в районе Портервилла, и тоже всегда останавливался в «Ле пале». Администрация считала необходимым поддерживать традиции. Я знаю, что те, кто управляет отелем сейчас, в основном говорят об этом. Может быть, они в самом деле верят в необходимость соблюдать традиции, когда им надо, но в прошлом они по-настоящему верили в них. Когда они узнавали, что мистер Джефферис прилетает в Нью-Йорк рейсом компании «Сазерн-флайер» из Бирмингема, они всегда освобождали комнату рядом с его люксом, если только отель не был переполнен. И никогда не брали с него плату за эту комнату. Им просто хотелось, чтобы он и его приятели не попадали в неловкое положение, когда портье вынужден звонить мистеру Джефферису и просить вести себя потише.

Дарси покачала головой.

– Это просто поразительно.

– Ты не веришь этому, милая?

– Отчего же, верю, но это все равно удивительно.

Горькая усмешка снова появилась на лице Марты Роузуолл.

– Ничего не пожалеешь для благородного сословия.., ради этого знамени со звездами и полосами генерала Роберта Э. Ли.., по крайней мере раньше. Черт побери, даже я признавала его благородство, знала, что он не относится к людям, которые кричат «йеху-у!» из окна или рассказывают своим друзьям расистские анекдоты.

Правда, он все равно ненавидел черных, не обманывайся на этот Счет.., но помнишь, что я говорила о проклятом племени? Дело в том, что, когда речь заходила о ненависти, Питер Джефферис выступал за равноправие. Когда убили Джона Кеннеди, Джефферис был в Нью-Йорке и тут же организовал праздничную вечеринку. Собрались все его друзья, и они веселились всю ночь и весь следующий день. Я с трудом заставляла себя слушать то, что они говорили. Они радовались, что теперь все пойдет на лад, если найдется человек, который прикончит еще и этого его «проклятого братца», как они его называли. Они считали, что этот не успокоится до тех пор, пока каждый приличный белый юноша не станет предаваться разврату под музыку «Битлз» по стерео, а цветные не перестанут носиться как безумные по улицам с телевизорами под мышкой. Так они называли большей частью чернокожих, «цветные» – я ненавидела это мерзкое высокомерное слово.

Дело зашло так далеко, что я с трудом удерживалась, чтобы не закричать на них. Я уговаривала себя сохранять спокойствие, сделать свое дело и уйти от них как можно быстрее. Я твердила себе, что этот мужчина – естественный отец Пита, если уж я забываю все остальное. Я говорила себе, что Питу всего три года, что мне нужна работа и меня выбросят на улицу, если я не сумею сдержаться.

Затем один из них сказал:

– А после того как мы прикончим Бобби, давайте ухлопаем его сладкожопого молоденького братца.

А другой добавил:

– После этого прикончим всех детей мужского пола, и вот тогда организуем настоящий праздник!

– Верно! – воскликнул мистер Джефферис. – А когда водрузим последнюю голову на стену последнего замка, мы устроим такой праздник, что я сниму для него «Мэдисон-сквер-гарден»!

– Мне пришлось уйти. У меня болела голова, и все тело сводили судороги из-за того, что я так старалась молчать. Я оставила номер убранным только наполовину, чего никогда не бывало ни до, ни после. Но иногда принадлежность к черным имеет свои преимущества: он не обратил на меня внимания, когда я была в номере, и, можно не сомневаться, не заметил, что я ушла. Ни один из них не обратил на это внимания.

И на губах Марты снова появилась эта горькая усмешка.

– Не понимаю, как можно называть такого мужчину благородным, даже в шутку, – заметила Дарси, – или называть его естественным отцом своего еще не рожденного ребенка, какие бы обстоятельства ни вынуждали. Мне он кажется чудовищем.

– Нет! – резко бросила Марта. – Он не был чудовищем. Он был человеком. Кое в чем – пусть во многом – плохим человеком, но человек есть то, что он есть. И у него было что-то, что можно назвать благородством без усмешки на лице, хотя проявилось это полностью только в книгах, которые он написал.

– Ага! – Дарси презрительно посмотрела на Марту из-под сдвинутых бровей. – Значит, ты прочитала одну из его книг?

– Дорогая, я прочитала все. К тому моменту, когда я в конце 1959 года пошла к Мамаше Делорм с этим белым порошком, он написал их только три, но уже тогда я прочитала две из них. Со временем я догнала его и прочитала все его книги, потому что он писал еще медленнее, чем я читала, а это, – усмехнулась она, – очень медленно!

Дарси с сомнением посмотрела на книжный шкаф Марты. Там стояли книги Алисы Уолкер и Риты Мэй Браун, «Линден-Хиллз» Глории Нэйлор и книга Измаэля Рида, но три полки занимали главным образом романы в бумажных обложках и детективы Агаты Кристи.

– Как-то непохоже, чтобы романы о войне вызвали твой интерес к славе, если ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Разумеется, понимаю, – ответила Марта. Она встала и принесла еще две банки пива. – Лекажу тебе забавную вещь, Ди: если бы он был хорошим человеком, я, наверное, не прочитала бы ни одного из его романов, больше того: если бы он был хорошим человеком, не думаю, чтобы эти романы получились такими блестящими.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я и сама точно не понимаю. Ты просто слушай, ладно?

– Ладно.

– Видишь ли, я поняла, что он за человек, еще задолго до убийства Кеннеди. Я знала это уже летом 1958 года. К тому времени я убедилась, какого низкого он мнения о человечестве вообще – не о своих друзьях, ради них пошел бы на смерть, но, обо всех остальных. Все люди стремились заработать – заработать баксы, все стремятся заработать баксы, говорил он. Ему и его друзьям казалось, что стремление заработать деньги – это очень плохо, если только вы не играете в покер и на столе не лежит целая куча баксов. Мне-то казалось, что все они, включая его самого, прямо-таки ласкали эти баксы.

Под его внешней благовоспитанностью южного джентльмена скрывалось немало отвратительного. Он считал, что люди, которые пытаются поступать справедливо или улучшить существующий мир, – это самое смешное, что только можно придумать. Он ненавидел черных и евреев, считал, что нам нужно сбросить на Россию водородные бомбы и стереть ее с лица земли еще до того, как она сделает это с нами. Почему бы и нет? – говорил он. Он относил всех их к той части человечества, которую называл «не достигшей человеческого уровня». Для него это были евреи, чернокожие, итальянцы, индейцы и все, чьи семьи не проводят лето на берегу океана.

Я слушала, как он разглагольствует, несет всю эту безграмотную глупость и высокомерную чушь, и, естественно, меня заинтересовало, почему он стал знаменитым писателем.., как он мог стать знаменитым писателем. Мне захотелось узнать, что увидели в нем критики. Но еще больше я заинтересовалась тем, что увидели в нем простые люди вроде меня – люди, которые и делают книги бестселлерами, как только они появляются на прилавках. Наконец я решила выяснить все сама. Я пошла в общественную библиотеку и взяла там его первую книгу – «Сияние небес».

Я ожидала, что она окажется чем-то похожим на сказку о новом платье короля, но ошиблась. Книга была о пяти людях и о том, что случилось с ними на войне и что в то же самое время происходило с их женами и подругами дома. Когда я поняла по обложке, что речь в книге пойдет о войне, я закатила глаза, считая, что это будет похоже на скучные истории, которые они рассказывают друг другу.

– Но это оказалось не так?

– Я прочитала первые десять или двадцать страниц и подумала: здесь нет ничего особенного. Это не так уж плохо, как я ожидала, но тут ничего не происходит. Потом я прочитала еще тридцать страниц и.., вроде как забыла обо всем. Когда я в следующий раз оторвалась от книги, было уже за полночь и я прочитала двести страниц. Я сказала себе: иди спать, Марта. Иди спать немедленно, потому что до половины шестого осталось совсем мало времени. И все-таки я прочитала еще тридцать страниц, хотя мои глаза устали. Только без четверти час я встала и пошла чистить зубы.

Марта замолчала, глядя на потемневшее окно и все бесконечные мили ночи за ним. Ее глаза затуманились воспоминанием, а губы сжались в хмурой гримасе. Она покачала головой.

– Я не могла представить себе, как человек, настолько скучный, когда ты слушаешь его, смог написать такое, что не хочется закрыть книгу и ты со страхом ждешь ее конца. Как мог неприятный человек с холодным сердцем, каким был он, создать героев настолько живых, что тебе хочется плакать, когда они умирают. Когда Ной попал под такси и погиб в самом конце «Сияния небес», всего лишь через месяц после того, как вернулся с войны, я и в самом деле оплакала. Я не представляла себе, каким образом циничный и грубый человек вроде Джеффериса мог заставить читателей так переживать о том, что даже не происходит в действительности, – о том, что он просто-напросто придумал. А кроме того, в этой книге было что-то еще.., что-то вроде солнечного света. Она наполнена болью и страданиями, но в то же время в ней много чистоты и свежести.., и любви.

Дарси вздрогнула, когда Марта засмеялась.

– В отеле был парень по имени Билли Бек, хороший молодой человек. Он заканчивал Фордхэмский университет, изучал английскую литературу. Он учился в свободное время, когда не стоял у дверей швейцаром. Мы с ним иногда разговаривали…

– Он был чернокожим?

– Господи, нет, конечно! – Марта снова засмеялась. – В «Ле пале» не было чернокожего швейцара до 1965 года. Чернокожие носильщики, рассыльные и рабочие в гараже, но не швейцары. Это считалось недостойно. Благородным людям вроде мистера Джеффериса такое не понравилось бы.

Короче говоря, я спросила Билли, почему книги писателя могут быть такими увлекательными, когда сам он грубиян и циник. Билл задал мне вопрос, слышала ли я про толстого диск-жокея с тонким голосом, и я сказала, что не понимаю, о чем он говорит. Тогда он ответил, что объяснить то, о чем я спрашиваю, он не может, но рассказал, что говорил его профессор о Томасе Вулфе. Этот профессор считал, что некоторые писатели – включая Томаса Вулфа – ничем не отличаются от других людей до тех пор, пока не сядут за стол и не возьмут в руку перо. Он считал, что для таких людей перо – все равно что телефонная будка для Кларка Кента – ну помнишь, того, кто превращался в телефонной будке из репортера в супермена. Он сказал, что Томас Вулф – это вроде… – она заколебалась, потом улыбнулась, – что он вроде божественных ветряных колокольчиков. Он сказал, что сами по себе ветряные колокольчики ничего особенного не представляют, но когда сквозь них дует ветер, они издают прелестные звуки.

Мне кажется, что Питер Джефферис был чем-то вроде этого. Он был благородным человеком, получил превосходное воспитание и образование, но все это не его заслуга. Это скорее Божий дар, который он и тратит. И сейчас я скажу тебе что-то, чему ты можешь не поверить: после того как я прочитала две его книги, мне стало жалко его.

– Жалко?

– Да. Потому что книги эти такие прекрасные, а человек, написавший их, безобразен как смертный грех. Он действительно был похож на моего Джонни, но в определенном отношении Джонни был счастливее, потому что он в отличие от мистера Джеффериса никогда не стремился к лучшей жизни. Книги мистера Джеффериса были его мечтами, в них он позволял себе верить в мир, над которым смеялся и издевался.

Марта спросила Дарси, хочет ли она еще пива. Та ответила, что пока воздержится.

– Ну что ж, если передумаешь, дай знать. Ты вполне можешь передумать, потому что начиная с этого момента все становится запутанным.

Еще одно было характерно для этого мужчины, – продолжала Марта. – У него не было особых сексуальных потребностей. По крайней мере он выглядел не таким, каким обычно бывает мужчина…

– Ты хочешь сказать, что он…

– Нет, он не был гомосексуалистом, или голубым, как их теперь принято там называть. У него не было влечения к мужчинам, но он не испытывал особой тяги и к женщинам. За все эти годы, пока я убирала его номер, всего два или три раза я находила в пепельницах в спальне сигареты с помадой и чувствовала запах духов на подушках. Один раз я нашла карандаш для бровей в ванной – он закатился в угол под дверь. Думаю, это были проститутки по вызову (подушки пахли не теми духами, которыми обычно пользуются приличные женщины).

Но два или три раза за все эти годы не так уж много, правда?

– Да, уж это точно, – согласилась Дарси, вспоминая бесчисленные женские трусики, которые ей приходилось вытаскивать из-под кроватей, презервативы, плавающие в унитазах, в которых поленились спустить воду, накладные ресницы на подушках и под ними.

Марта сидела несколько мгновений молча, углубившись в свои мысли, потом подняла голову.

– А знаешь что? – сказала она. – Этот мужчина испытывал влечение к самому себе! Тебе это может показаться невероятным, но так оно и есть. В нем уж точно не было недостатка сока – я знаю это по всем тем простыням, что меняла.

Дарси кивнула.

– А в ванной всегда стояла баночка холодного крема или что-нибудь на столике возле его кровати. Думаю, он пользовался этим, когда занимался мастурбацией, – чтобы не поранить кожу.

Женщины посмотрели друг на друга и вдруг истерически расхохотались.

– А ты уверена, что все было не наоборот, дорогая? – наконец спросила Дарси.

– Я ведь сказала – холодный крем, а не вазелин, – ответила Марта. Плотина снова прорвалась: женщины смеялись минут пять, пока у них не выступили слезы на глазах.

Но вообще-то тут не было ничего смешного, и Дарси знала это. И когда Марта продолжила свой рассказ, она просто слушала, с трудом веря своим ушам.

– Прошла примерно неделя с того дня, как я побывала у Мамаши Делорм, а может быть, и две, – продолжала Марта. – Не помню. Давно, это было. Я уже была уверена в своей беременности – меня не тошнило или что-то там еще, но я ее чувствовала. Не по тем местам, что ты думаешь. Кажется, что твои десны, твои ногти на ногах, твоя переносица сами догадываются,.

Что происходит, еще до того, как узнают все остальные части тела. Или вдруг тебе захочется в три часа дня китайского рагу с грибами и острым соусом, и ты спрашиваешь себя: «Эй, что со мной?» Но ты знаешь, что это такое. Я не сказала ни слова Джонни, разумеется, – я понимала, что он в конце концов узнает, но говорить ему боялась.

– В этом никто тебя не обвинит, – согласилась Дарси.

– Однажды поздно утром я была в спальне люкса Джеффериса и, прибираясь там, думала о Джонни и о том, как сказать ему о ребенке. Джефферис куда-то ушел – скорее всего на встречу с одним из своих издателей. Кровать в его номере была двуспальной и смята на обеих сторонах, но это ничего не значило – он плохо спал и все время ворочался. Иногда я приходила убирать номер и видела, что даже наматрасник выдернут.

Так вот, я сняла покрывало и два одеяла. У Джеффериса была жидкая кровь, и он всегда накрывался всем, чем только мог. Потом начала снимать верхнюю простыню со стороны ног и сразу увидела. Это была его сперма, уже почти высохшая.

Я стояла и смотрела на нее.., ну, не знаю сколько минут. Мне казалось, будто меня загипнотизировали. Я представила себе его лежащим в одиночку на кровати после того, как ушли все его друзья, лежащим на кровати и чувствующим только запах табачного дыма, который они оставили после себя, и собственного пота. Я представила себе, как он лежит на кровати и вдруг начинает заниматься любовью сам с собой, призвав на помощь маму – большой палец и четырех ее дочерей. Я видела все это так же ясно, как вижу сейчас тебя, Дарси. Единственное, что я не могла представить себе, – это картины, которые он видел в своем воображении.., а принимая во внимание то, как он разговаривал никаким он был, когда не писал свои книги, я рада, что не видела их.

Дарси смотрела на нее неподвижно, словно окаменев, не произнося ни единого слова.

– В следующий момент я почувствовала, как.., как меня охватило желание. – Она замолчала, затем медленно и задумчиво покачала головой. – Меня охватило желание, словно мне захотелось в три часа дня китайского рагу с грибами и острыми приправами, или мороженого с солеными огурцами в два часа ночи, или.., а что хотелось тебе, Дарси?

– Кожицы от бекона, – ответила Дарси такими онемевшими губами, что едва их чувствовала. – Муж пошел и не мог найти ее в магазине, зато принес пакет сала с кожей, и я прямо проглотила все, что он принес.

Марта кивнула и заговорила снова. Через тридцать секунд Дарси вскочила и бросилась в туалет. Там она попыталась сопротивляться тошноте, но из нее выплеснулось все пиво, которое она выпила.

«Старайся найти в этом светлую сторону, – уговаривала она себя, слабой рукой нащупывая рычаг, чтобы спустить воду. – Не придется беспокоиться о похмелье». И затем тут же на смену пришла другая мысль: «Как я смогу посмотреть ей в глаза? Как сумею справиться с собой?» Оказалось, что никакой в этом нет проблемы. Когда она обернулась, Марта стояла в дверях туалета и с беспокойством смотрела на нее.

– С тобой все в порядке?

– Да. – Дарси попыталась улыбнуться, и, к ее облегчению, улыбка оказалась естественной. – Я.., я просто…

– Я знаю, – сказала Марта. – Поверь мне, я знаю. Хочешь, чтобы я закончила, или ты уже достаточно наслушалась?

– Заканчивай, – решительно произнесла Дарси и взяла подругу за руку. – Но только в гостиной. Я не хочу даже смотреть на холодильник, не говоря уже о том, чтобы открывать его.

– Хорошо.

Через минуту они расположились на противоположных концах потертого, но удобного дивана.

– Ты уверена в себе, дорогая?

Дарси утвердительно кивнула.

– Тогда слушай. – Но прежде Марта помолчала несколько секунд, глядя на свои тонкие пальцы, лежащие на коленях, как бы окидывая взглядом прошлое подобно тому, как командир подводной лодки обозревает через перископ вражеские воды. Наконец она подняла голову, повернулась к Дарси и продолжила рассказ.

– Мне казалось, что остаток этого дня я работала как в тумане, как под гипнозом. Со мной разговаривали – -я отвечала, но мне казалось, что голоса доносятся через стеклянную стену и мои ответы слышатся таким же образом. Помнится, я думала, что загипнотизирована, что старуха загипнотизировала меня, и я переживаю последствия гипнотического внушения. Вроде как гипнотизер на сцене говорит: «Сейчас кто-нибудь скажет слово „чиклетс“, и вы встанете на четвереньки и начнете лаять, как собака». Человек, что загипнотизирован, сделает это, даже если никто ему не скажет «чиклетс». Точно так же будет делать еще десять следующих лет. Она подложила мне что-то в чай, загипнотизировала и потом приказала мне сделать это. Мерзко с се стороны.

И я знала, что она способна на это – старуха верила в разное колдовство. Как, например, заставить мужчину полюбить женщину?

Надо капельку ее менструальной крови нанести на его пятку, когда он спит, и еще бог знает сколько всего… Если такой женщине с ее фантазией про естественных отцов удается гипнотизировать людей, то она вполне могла загипнотизировать меня, чтобы я сделала то, что сделала. И все потому, что она верила в это. А ведь я назвала его имя, правда? Конечно, назвала.

Мне даже в голову не пришло тогда, что я не помнила почти ничего о том, как ходила к Мамаше Делорм, пока не оказалась в спальне мистера Джеффериса. Но позже, тем вечером, я вспомнила.

Мне удалось продержаться весь день. Я не плакала, не кричала, не билась в истерике. Моя сестра Кисеи вела себя гораздо хуже, когда один раз в сумерки набирала воду в старом колодце и оттуда вылетела летучая мышь и запуталась у нее в волосах. Нет, со мной было все в порядке, просто мне казалось, что я нахожусь за стеклянной стеной, и я решила, если не станет хуже, сумею справиться с собой.

Потом, когда я вернулась домой, меня тут же охватила страшная жажда.

Мне хотелось пить больше, чем когда-либо в жизни, – будто у меня в горле бушевала песчаная буря. Я стала пить воду, и мне казалось, что никогда не напьюсь. И тут я начала сплевывать. Я сплевывала, и сплевывала, и сплевывала. Затем меня стало тошнить. Я побежала в туалет, посмотрела там на себя в зеркало и высунула язык, чтобы убедиться, нет ли на нем каких-то следов от того, что я сделала, и, конечно, ничего не обнаружила. Я подумала: ну вот, теперь-то тебе получше?

Но лучше мне не стало. Я почувствовала себя еще хуже. Я встала на колени перед унитазом и сделала то же самое, что и ты, Дарси. Только меня тошнило гораздо сильней, так сильно, что я боялась потерять сознание. Я плакала и просила прощения у Бога, умоляла Его остановить мою рвоту, пока я не потеряла своего ребенка. А затем перед моими глазами возникла картина: я стою в его спальне с пальцами во рту. Ты только не думай, что я это делала, – понимаешь, я видела себя со стороны, будто смотрела на себя в кино. И меня снова стошнило.

Соседка миссис Паркер услышала странные звуки, подошла к двери и спросила, не нужна ли мне помощь. Это помогло мне немного взять себя в руки. Когда поздно вечером домой явился Джонни, худшее осталось уже позади. Он был пьяным и раздраженным. Я не смогла дать ему денег, и он ударил меня, поставил синяк и ушел. Я была чуть ли не рада тому, что он ударил меня, так как теперь могла подумать и о другом.

На следующий день, когда я вошла в гостиную мистера Джеффериса, он сидел там, все еще в пижаме, и что-то писал в одном из своих желтых блокнотов. Он всегда, до самого конца, приезжал с пачкой таких блокнотов, перехваченной красным резиновым кольцом. Когда он приехал в «Ле пале» в тот последний раз и я не увидела их, я поняла, что он решил покончить с жизнью. Между прочим, мне ничуть не было его жалко.

Марта посмотрела в окно гостиной, на лице ее не было ни выражения жалости, ни прощения; это был холодный взгляд, лишенный всякого сердечного тепла.

– Когда я увидела, что он все еще в номере, я почувствовала облегчение – это значило, что можно отложить уборку на более позднее время. Видишь ли, он не любил, чтобы в номере были горничные, когда он работает. Потому я решила, что лучше обождать с уборкой до трех часов, когда на смену заступит Ивонна.

– Я приду попозже, мистер Джефферис, – сказала я.

– Нет, делайте свою работу сейчас, – сказал он. – Только потише, не слишком шумите. У меня голова раскалывается, а тут появилась такая блестящая идея – хоть умирай.

– Клянусь тебе, – продолжала Марта, – в любое другое время он велел бы мне прийти попозже, клянусь тебе. Мне показалось, что я слышу зловещий смех старой чернокожей Мамаши.

Я вошла в ванную и начала наводить там порядок. Убрала грязные полотенца, повесила свежие, заменила мыло, разложила спички и все это время твердила себе: нельзя загипнотизировать человека, если он не хочет этого, старуха. Что бы ты мне ни подсыпала в чай в тот день, что бы ты ни приказала мне сделать и сколько раз, я уже все поняла – все поняла и не подчинюсь тебе.

В спальне я посмотрела на кровать. Я думала о ней, как ребенок, который боится привидений, но увидела самую обычную кровать. Я знала, что на этот раз не собираюсь ничего делать, и почувствовала облегчение. Меняя белье, снова заметила это липкое пятно, все еще не высохшее, видно, он проснулся, испытывая сексуальное возбуждение, и просто решил свою проблему.

Я смотрела на пятно, ожидая, не почувствую ли еще что-нибудь. И я ничего не почувствовала. Это было просто пятно, оставленное на простыне мужчиной, у которого есть письмо, но нет почтового ящика, чтобы опустить его туда, как ты и я наблюдали сотни раз. Эта старуха была такой же колдуньей, как и я. Может быть, я беременна, а может, пнет, но если я беременна, то это ребенок Джонни – ведь он единственный мужчина, с которым я лежала в постели, и, что бы я ни нашла в простынях этого белого мужчины – или в любом другом месте, – ничто этого не изменит.

День был облачным, но в тот момент, когда я подумала об этом, появилось солнце, словно Господь Бог вынес по поводу меня свое окончательное решение. Я еще никогда не испытывала такого облегчения. Я стояла, благодаря Всевышнего за то, что он все так правильно решил. Пока я возносила свою благодарственную молитву, собирала все, что оставил мистер Джефферис на простыне, все, что только удавалось соскрести, клала в рот и проглатывала.

Снова мне казалось, что я стою за пределами своей телесной оболочки и слежу за собой со стороны. Часть моего существа говорила: ты сошла с ума и потому делаешь это, но еще хуже, что ты делаешь это, когда он в соседней комнате. Он может встать в любую минуту, чтобы сходить в туалет, и увидит тебя. Когда на полу такие толстые ковры, как здесь, ты не услышишь его шагов. И это будет конец твоей работы в «Ле пале» – да и вообще в любом другом большом отеле в Нью-Йорке. Горничная, которую застали за таким делом, каким сейчас занимаешься ты, уже больше никогда не будет работать в этом городе, по крайней мере в приличном отеле.

Но это не имело значения для меня. Я продолжала слизывать с простыни то, что он оставил на ней, до тех пор, пока не закончила. Или пока какая-то часть меня не была удовлетворена. А затем стояла целую минуту, уставившись на простыню. Из соседней комнаты не доносилось ни звука.. Вдруг мне пришло в голову, что он стоит позади меня в дверях. Я знала, какое у него будет выражение лица. Когда я была девочкой, каждый август в Вавилон приезжал бродящий цирк, и в его составе был человек – мне казалось, что это человек, которого прятали под цирковым тентом. Он сидел в яме, и стоявший рядом служитель долго объяснял, что это существо представляет собой «исчезнувшее звено» в цепи развития человечества. А затем бросал в яму живую курицу. Сидящее там существо сразу откусывало ей голову. Однажды мой старший брат Брэдфорд, который погиб в автомобильной катастрофе в Билокси, заявил, что хочет пойти и посмотреть на это странное существо. Папа сказал, что ему очень жаль слышать это, но он не может запретить ему пойти в цирк, потому что Брэду почти девятнадцать лет и он почти мужчина. Брэд отправился на представление, а мы с Кисеи хотели спросить его, что там происходит, после того как он вернется. Но когда мы увидели выражение его лица, то решили не спрашивать. Вот такое же выражение я ожидала, обернувшись, увидеть и па лице Джеффериса.

Понимаешь, о чем я говорю?

Дарси кивнула.

– Я знала, что он стоит там, – просто знала. Наконец я набралась смелости, чтобы повернуться, надеясь уговорить его не рассказывать главному управляющему – встать на колени, если понадобится, – но в дверях никого не было. Просто заговорила моя больная совесть. Я подошла к двери, выглянула в гостиную и увидела, что он все еще сидит за столом и пишет в своем желтом блокноте еще быстрее, чем раньше. Тогда я вернулась в спальню, заменила белье на кровати, навела, как обычно, порядок в комнате. Ко мне вернулось ощущение, что я нахожусь за стеклянной стеной, причем оно было сильнее, чем раньше.

Я убрала грязные полотенца и постельное белье так, как полагается, – вынесла в коридор через дверь спальни. Первое, что я узнала, когда пришла работать в отель, – это то, что никогда, ни в коем случае, нельзя выносить грязное постельное белье через гостиную номера. Затем я вернулась туда, где он сидел. Я хотела сказать ему, что уберу гостиную позднее, когда он закончит работу. Но когда я увидела, как он себя ведет, то, пораженная, остановилась прямо в дверях, уставившись на него.

Он ходил по гостиной так быстро, что его желтая шелковая пижама развевалась вокруг ног. Руки он засунул в волосы и тянул их в разные стороны. Он походил на этих безумных математиков, карикатуры на которых появлялись в комиксах старых выпусков «Сатердей ивнинг пост». У него были дикие глаза, словно что-то потрясло его. Сначала я подумала, что он видел, чем я занималась, и из-за этого так странно себя ведет.

Оказалось, его поведение не имеет ко мне никакого отношения.., по крайней мере он так считал. Это был единственный раз, когда он разговаривал со мной; впрочем, иногда он просил меня принести ему бумагу, еще одну подушку или переключить кондиционер. Он говорил со мной потому, что ему что-то было нужно. А вот сейчас с ним случилось что-то – что-то очень важное, – и ему было необходимо с кем-то поговорить, чтобы не сойти с ума, так мне показалось.

– У меня раскалывается голова, – сказал он.

– Мне очень жаль, мистер Джефферис. Если хотите, я принесу вам аспирин… – предложила я.

– Нет, – отказался он. – Дело не в этом. У меня появилась идея. Ну, вроде как я отправился ловить форель, а поймал марлина. Видите ли, я профессиональный писатель. Пишу художественные книги.

– Да, сэр, мистер Джефферис, – сказала я. – Я прочитала две ваши книги, и они очень мне понравились.

– Вы читали мои книги? – Он посмотрел на меня с таким выражением, будто я сошла с ума. – Ну что ж, это очень любезно с вашей стороны – сказать мне об этом. Итак, сегодня утром я проснулся, и у меня появилась идея.

«Совершенно верно, сэр, – сказала я про себя, – у вас появилась очень хорошая идея, такая свежая и неудержимая, что вы разбрызгали ее по всей простыне». И я едва не рассмеялась. Только, Дарси, я не думаю, что он заметил бы, если бы я и рассмеялась.

– Я заказал завтрак, – продолжал он и показал на тележку, стоявшую у двери, – и пока ел, все думал об этой идее. Я думал, что из нее получится короткий рассказ. Есть журнал… «Нью-Йоркер».., впрочем, это не имеет значения. – Он не собирался объяснять, что такое «Нью-Йоркер» какой-то негритянке вроде меня, понимаешь.

Дарси усмехнулась.

– Но к тому времени, когда я кончил завтракать, – продолжал он, – это больше походило на повесть. А затем.., когда я начал набрасывать основные направления действия… – Он визгливо засмеялся. – Похоже, такая идея не приходила мне в голову лет десять. Может быть, никогда не приходила. Как вы думаете, возможно, чтобы братья-близнецы, похожие друг на друга, но не один к одному, сражались во время второй мировой войны на противоположных сторонах?

– Как сказать, разве только не на Тихом океане, – заметила я. В любое другое время, думаю, у меня не хватило бы смелости вообще говорить с ним, Дарси, – я просто стояла бы и смотрела на него, разинув рот. Но я все еще чувствовала себя как бы за стеклянной стеной или будто у зубного врача после укола новокаина.

Он засмеялся, как будто это было самое смешное, что приходилось ему слышать.

– Конечно, не на Тихом океане, – согласился он, – там это не могло бы случиться, а вот на европейском театре военных действий вполне могло. Скажем, они встречаются лицом к лицу во время боев в Арденнах.

– Ну что ж, может быть… – начала я, но он уже снова быстро ходил по гостиной, ероша волосы, отчего они уже и так стояли дыбом.

– Я знаю, это походит на мелодраму в стиле Орфеума Сиркита, – сказал он, – глупое сочинение вроде пьес, рассчитанных на дешевый эффект, как, например, «Под двумя флагами» или «Армадейл». Но замысел с близнецами.., это можно разумно объяснить.., я вижу его прямо сейчас… – Он повернулся ко мне. – Как по-вашему, это будет достаточно драматично?

– Да, сэр, – ответила я. – Всем нравятся рассказы о братьях, которые не знают, что они на самом деле братья.

– Но эти знают, – сказал он. – А сейчас я скажу вам что-то еще… – Здесь он остановился, и я увидела, как на лице его на мгновение появилось удивленное, странное выражение. Странное, но для меня оно было как открытая книга. Вроде он пришел в себя и понял, что делает что-то глупое, как мужчина, который намылил лицо кремом для бритья, а потом взялся за электрическую бритву. Он говорил с горничной-негритянкой, может быть, о лучшей идее, которая когда-либо приходила ему в голову, – с горничной-негритянкой, чье представление о поистине хорош.

Ей книге ограничивается, наверное, «Краем ночи». Он уже забыл о том, что она прочла две его книги, как сама сказала ему.

– Или подумал, что ты просто льстишь ему, чтобы получить побольше чаевых, – заметила Дарси.

– Да, конечно, на его взгляд, это соответствует человеческой природе, как одетая на руку перчатка. Как бы то ни было, это выражение показало, что он вдруг понял, с кем разговаривает, вот и все.

– Я думаю, что останусь в отеле еще на несколько дней, – сказал он. – Вы предупредите портье об этом? – Он повернулся и принялся снова расхаживать по гостиной, задев ногой тележку, на которой ему привезли завтрак. – И передайте, чтобы убрали эту проклятую штуку отсюда, хорошо?

– Вы хотите, чтобы я пришла сюда позднее и… – начала я.

– Да, да, да, – нетерпеливо сказал он, – приходите позднее и делайте что хотите, а сейчас, будьте так любезны, пусть все отсюда исчезнет.., включая вас.

Я так и сделала и никогда в жизни не испытывала такого облегчения, как тогда, когда за мной закрылась дверь гостиной. Я выкатила тележку в коридор. На завтрак ему привезли сок и яичницу с беконом. Я хотела уйти, как вдруг заметила на его тарелке гриб, отодвинутый в сторону, и остатки яичницы с маленьким кусочком бекона. Я посмотрела на это, и будто яркий свет вспыхнул у меня в голове. Я вспомнила гриб, который Мамаша Делорм дала мне в маленькой пластмассовой коробочке. Вспомнила о нем в первый раз с того самого дня. Я вспомнила, как нашла его в кармане своего платья и куда его спрятала. Гриб на тарелке был точно таким же – сморщенным и подсохшим, похожим на поганку, от которой снятся кошмары.

Она пристально посмотрела на Дарси.

– Он тоже съел часть гриба. Мне кажется, больше половины.

***

У столика портье в тот день дежурил мистер Бакли. Я сказала ему, что мистер Джефферис намерен продлить свое пребывание в нашем отеле. Мистер Бакли ответил, что с этим не будет никаких проблем, хотя мистер Джефферис намеревался уехать сегодня днем. Затем я спустилась на кухню, обслуживающую клиентов в номерах, где поговорила с Бедслиен Ларонсон – ты должна помнить Беделию. Я спросила ее, не случилось ли сегодня утром тут чего-то необычного. Беделия спросила, что я имею в виду, и я ответила – сама не знаю. Тогда она спросила, почему меня это интересует. И я сказала, что предпочла бы не отвечать на этот вопрос. Тогда она сказала, что здесь никого не было, даже мужчины из службы снабжения провизией, который обычно пытается ухаживать за одной из поварих.

Я уже хотела было уйти, как она остановила меня:

– Может быть, ты имеешь в виду старую негритянку? – спросила Беделия.

Я вернулась и поинтересовалась, что это за старая негритянка.

– Видишь ли, – сказала Беделия, – по-моему, она пришла с улицы в поисках сортир. Такое случается раз или два в день. Негры иногда не спрашивают, где он находится, потому что боятся, как бы персонал отеля не выгнал их вон, даже если они хорошо одеты.., часто так оно и бывает. Как бы то ни было, эта бедная старушка зашла сюда… – Она замолчала и посмотрела на меня. – С тобой все в порядке, Марта? Похоже, ты собираешься упасть в обморок!

– Нет, я не собираюсь падать в обморок, – сказала я. – Чем она занималась?

– Да просто ходила вокруг, смотрела на тележки с приготовленными завтраками, будто не понимала, где находится, – объяснила Беделия. – Такая маленькая старушка! Лет под восемьдесят, не меньше. Казалось, дунь ветер посильней, и ее поднимет в небо, как воздушного змея… Марта, подойди сюда и сядь. Ты похожа на портрет Дориана Грэя из того кинофильма.

– Как она выглядела? Скажите мне, как она выглядела?

– Я ведь уже сказала тебе – старая женщина. Для меня они все на одно лицо. Вот только у этой на лице был шрам, он поднимался до самых волос. Он… Больше я ничего не слышала. Я потеряла сознание.

Мне разрешили уйти домой пораньше. Только я пришла домой, как мне снова захотелось пить. Пожалуй, я опять оказалась бы в сортире, выворачиваясь наизнанку. Но пока я просто села у окна, глядя на улицу, и задумалась.

То, что она проделала со мной, был не просто гипноз, к тому времени я уже поняла это. То, что сделала Мамаша Делорм, было куда сильнее гипноза. Я все еще не знала,, верю ли в колдовство, но она что-то сделала со мной, в этом не приходилось сомневаться, и, чем бы это ни было, мне придется подчиниться ей. Я не в силах была оставить работу, имея мужа, от которого не было никакого толку, и к тому же скорее всего ожидая ребенка. Я даже не могла попросить, чтобы меня перевели на другой этаж. Год или два назад я могла обратиться с такой просьбой, но не теперь: я знала, что меня собираются сделать помощником управляющего хозяйством по десятому – двенадцатому этажам, а это означало более высокое жалованье. Но что было еще важнее, так это то, что я могла рассчитывать на ту же должность после того, как у меня родится ребенок.

Моя мать любила говорить: «Если нельзя что-то исправить, с этим приходится мириться». Я подумала о том, что следует вернуться к этой старой черной Мамаше и попросить ее снять с меня это заклятие, но я была почему-то уверена, что она не согласится. Она решила, что это для меня лучше всего, а я уже успела узнать в этом мире, Дарси, что единственно, когда человека нельзя сдвинуть с его позиций, – это когда он вбил себе в голову, что хочет помочь тебе.

Я сидела у окна, думала об этом и смотрела на улицу. Там взад-вперед сновали люди, и я, глядя на них, по-видимому, задремала. Сон продолжался не больше пятнадцати минут, но когда я проснулась, я поняла что-то еще. Эта старуха хотела, чтобы я продолжала делать то, что уже сделала дважды, а я не была способна на это, если бы Питер Джефферис уехал в Бирмингем.

Поэтому она вошла в кухню, положила этот гриб ему на поднос, он съел часть его, и у него возникла идея – великолепная тема для книги. Он назвал ее «Мальчики в тумане». Там говорилось о том, о чем он рассказал мне в тот день: близнецы, один из них американский солдат, другой – немецкий, встречаются в битве при Арденнах. Эта его книга стала самой популярной.

Марта замолчала, а затем добавила:

– Я прочитала об этом в его некрологе.

***

Он остался в отеле еще на неделю. Каждый день, когда я входила в его номер, он сидел, все еще в пижаме, склонившись над письменным столом в гостиной и писал в одном из своих желтых блокнотов. Каждый день я спрашивала его, не прийти ли мне позже, и он отвечал: «Принимайтесь за работу и приводите в порядок спальню, только не шумите». Говоря со мной, он не поднимал головы от стола. Каждый день, входя к нему в спальню, я говорила себе, что не буду делать этого, и каждый день, находя эту жидкость у него на простыне, все еще свежую, забывала все свои молитвы и обещания и делала это снова и снова. Нельзя сказать, что я боролась с принуждением, когда споришь сама с собой, дрожишь и потеешь. Это больше походило па то, как бывает, когда прикроешь глаза на минуту и тут же обнаружишь, что все уже кончено. Да, и каждый день, когда я входила к нему в номер, он держался руками за голову, словно она раскалывалась у него от боли. Да, мы составили великолепную пару! Он страдал от моей утренней тошноты, а я потела вместо него по ночам!

– Что ты хочешь этим сказать? – спросила Дарси.

– По ночам я обычно думала о том, что происходит, пила воду, а иногда меня тошнило. Миссис Паркер стала так беспокоиться, и мне пришлось сказать ей, что я, наверное, беременна, но не хочу, чтобы мой муж знал об этом, пока я не буду совершенно уверена.

Джонни Роузуолл был страшный эгоист, но, я думаю, даже он заметил бы, что со мной происходит что-то неладное. Но у него было тогда полно своих планов, а самый главный – ограбление магазина, торгующего спиртным, которое задумали он и его друзья. Я, конечно, не знала об этом, просто была довольна, что он мне не мешает. Это облегчало мне жизнь.

И вот однажды утром я вошла в номер 1163, а мистера Джеффериса там не оказалось. Он собрал вещи и отправился домой в Алабаму, чтобы работать над своей книгой и думать о своей войне. Ты не можешь представить себе, Дарси, как я была счастлива! Я чувствовала себя, наверное, как Лазарь, когда Бог даровал ему вторую жизнь. Этим утром мне показалось, что все будет в порядке, как в сказке. Я расскажу Джонни о ребенке, он исправится, откажется от наркотиков и поступит на работу. Станет хорошим мужем и отличным отцом своему сыну – я уже решила, что это будет мальчик.

Я вошла в спальню люкса мистера Джеффериса и увидела, что все его постельное белье смято, как всегда, одеяла сбиты к ногам и простыни лежат кучей. Я подошла к кровати, словно во сне, и сдернула простыню. Ну хорошо, думала я, если это так уж нужно.., но это будет в последний раз.

Оказалось, что последний раз был вчера. На простыне не было никаких следов. Наговор, что эта старуха-колдунья напустила на него, кончился. Вот и прекрасно, подумала я. У меня будет ребенок, у мистера Джеффериса – его книга, и мы оба освободились от ее волшебства. Мне наплевать па естественных отцов, лишь бы Джонни был хорошим отцом тому ребенку, который у меня родится.

***

– Этим же вечером я сказала Джонни, что я беременна. – Марта помолчала и сухо добавила: – Как тебе уже известно, это совсем ему не понравилось.

Дарси кивнула.

– Он ударил меня раз пять палкой от метлы, потом встал надо мной, скорчившейся в углу, трясущейся от рыданий, и заорал:

– У тебя что, крыша поехала?! Нам не нужен никакой ребенок! Ты считаешь, что я сошел с ума, женщина! – После этого повернулся и ушел.

Я лежала некоторое время в углу, вспоминая свой первый выкидыш, и боялась до смерти, что сейчас начнутся боли и случится второй. Я думала о том, как мама уговаривала меня вернуться до того, как он отправит меня в больницу, и о Кисеи, приславшей мне билет на междугородный автобус «грейхаунд» с надписью на конверте «Уезжай немедленно». И когда я убедилась, что у меня на этот раз не будет выкидыша, я встала, чтобы собрать вещи и уехать отсюда к чертовой матери – прямо сейчас, пока он не вернулся обратно. Но едва я открыла дверь шкафа, как снова подумала о Мамаше Делорм. Я вспомнила, как сказала ей, что собираюсь оставить Джонни, а она ответила: «Нет, это он оставит тебя. Ты останешься и проводишь его. Потерпи, женщина. Понадобится немного денег. Ты думаешь, что он причинит вред ребенку, но с мальчиком все будет в порядке».

Казалось, что она прямо здесь, в комнате, говорит мне, что искать и как поступать. Я все-таки снова открыла дверцу шкафа, но уже не для того, чтобы собрать свои вещи. Я начала обшаривать его одежду и нашла пару вещей в той же самой проклятой спортивной куртке, где раньше нашла пузырек с «Белым ангелом». Эта куртка была его излюбленной и, по-моему, великолепно характеризовала Джонни Роузуолла – блестящая, из атласа, – в общем, дешевка. Я ненавидела ее. На этот раз я не нашла пузырька с героином. В одном кармане лежала опасная бритва – сложенная, в другом – дешевый маленький пистолет. Я достала пистолет, осмотрела его, и меня охватило то же самое чувство, как и в спальне мистера Джеффериса – будто я делала что-то, пробудившись от крепкого сна.

Я вошла в кухню с пистолетом в руке и положила его па маленькую полочку возле плиты. Затем открыла шкафчик над головой и стала шарить в глубине среди пряностей II банок с чаем. Сначала я не могла найти то, что дала мне старуха, и меня охватила ужасная, удушающая паника – такой ужас бывает только во сне. Тут моя рука натолкнулась на пластмассовую коробку, и я достала ее.

Я открыла коробку и вынула оттуда гриб. Выглядел он отталкивающе и был слишком тяжелый для своих размеров и теплый. Казалось, я держу кусок плоти, еще не совсем мертвой. Помнишь, я говорила тебе о том, что делала в спальне мистера Джеффериса? Так вот, скажу тебе совсем откровенно, что я готова проделать это еще двести раз, топко бы не прикоснуться снова к этому грибу.

Я держала гриб в правой руке, а в левую взяла этот дешевый маленький пистолет 32-го калибра. Потом изо всех сил стиснула правую руку и почувствовала, как гриб хлюпнул у меня в руке, звук этот походил – я знаю, в это почти невозможно поверить, – но звук напоминал крик. Ты веришь, что гриб мог закричать?

Дарси медленно покачала головой. Она, по правде говоря, не знала, верит она этому или нет, но в одном была абсолютно уверена: она не хотела верить в это.

– Так вот, я тоже в это не верю. Но звук был очень похожим. И еще одно, во что ты тоже не поверишь, а я поверила, потому что видела это: из него потекла кровь. Из этого гриба текла кровь. Я увидела маленькую струйку крови, которая бежала из моего кулака и обрызгала пистолет. Но кровь исчезла, как только коснулась ствола.

Через некоторое время струйка крови остановилась. Я разжала ладонь, ожидая, что она будет вся в крови, но в ней был только гриб, весь сморщенный, с отпечатками моих пальцев. Ни на грибе, ни на моей ладони, ни на пистолете – короче говоря, нигде – не было крови. И как только я начала думать, что ничего не произошло, что я спала, стоя па ногах, и увидела сон, проклятый гриб шевельнулся у меня в руке. Я посмотрела на него, и на секунду-другую он выглядел совсем не как гриб – он выглядел как крохотный пенис, все еще живой. Я подумала о крови, сочившейся из моего кулака, когда я сжала его, и вспомнила, как Мамаша Делорм сказала: «Когда у женщины зарождается ребенок, это происходит потому, что мужчина выбрызгивает его из своего члена, милая». В этот момент он вздрогнул снова – уверяю тебя, дернулся, -тя вскрикнула и бросила его в мусорное ведро. Тут я услышала шаги Джонни на лестнице, схватила его пистолет, кинулась в спальню и сунула его обратно в карман куртки. Потом забралась в кровать в одежде, даже не сняв туфель, и накрылась одеялом до самого подбородка. Он вошел в спальню, и я поняла, что меня ждут неприятности. У него в руке была палка, которой выбивают ковры. Я не знала, где он нашел ее, но не сомневалась, с какой целью принес сюда.

– У тебя не будет никакого ребенка, – сказал он. – А ну иди сюда.

– Да, – сказала я, – ребенка в самом деле не будет. И эта палка тебе не нужна, так что убери ее. Ты уже позаботился о ребенке, бесполезное ты дерьмо.

Я знала, что рискую, называя его так, но рассчитывала, что это заставит его поверить мне, и оказалась права. Вместо того чтобы бить меня, на его лице расплылась идиотская улыбка. Уверяю тебя, я еще никогда так его не ненавидела.

– Выкидыш?

– спросил он.

– Да, – ответила я.

– А где эта мерзость?

– Как ты думаешь? – сказала я. – Наверное, на полпути к, Ист-Ривер.

Он подошел ко мне и, представь себе, попытался меня поцеловать. Поцеловать меня! Я отвернулась, и он чмокнул меня в висок, правда, не слишком пылко.

– Я знал, что ты увидишь, кто из нас лучше разбирается в этом деле, – сказал он. – У нас еще будет время для детей, но потом.

С этими словами он ушел. Через двое суток он с двумя приятелями попытался ограбить этот магазин, его пистолет разорвало, и он был убит.

– Ты считаешь, что заколдовала его пистолет? – спросила Дарси.

– Нет, – спокойно ответила Марта. – Это она.., моими руками, можно сказать. Она увидела, что я не могу ничем помочь себе, и потому заставила меня сделать это.

– Но ведь ты считаешь, что пистолет был заколдован.

– Нет, я этого не думаю, – спокойно произнесла Марта.

Дарси прошла в кухню за стаканом воды. Во рту у нее внезапно пересохло.

– Собственно, вот и все, – сказала Марта, когда ее подруга пришла обратно. – Джонни умер, и у меня остался Пит. Только когда я уже не могла работать, выяснилось, как много у меня друзей. Если бы я знала это, я ушла бы от Джонни раньше.., а может, и нет. Никто из нас не знает, как развиваются события в мире, независимо от того, что мы говорим или думаем.

– Но ведь это не все, правда? – спросила Дарси.

– Да, произошли еще два события, – сказала Марта. – Два незначительных события.

Но по лицу Марты нельзя сказать, что эти события такие уж незначительные, подумала Дарси.

– Я пошла к Мамаше Делорм месяца через четыре после рождения Пита. Мне не хотелось идти, но я пошла. В конверте у меня было двадцать долларов. Я понимала, что не могу позволить себе этого, но я знала каким-то образом, что эти деньги принадлежат ей. Было темно. Лестница казалась еще уже, чем раньше, и чем выше я поднималась, тем сильнее ощущала ее запах и запахи ее квартиры – старых свечей и сухих обоев, и коричный запах ее чая.

Это чувство, когда двигаешься словно во сне – находишься за стеклянной стеной, – охватило меня в последний раз. Я подошла к ее двери и постучала. Ответа не было, я постучала снова. Опять никакого ответа, и я наклонилась, чтобы подсунуть конверт под дверь. И тут послышался ее голос по ту сторону двери, будто она тоже встала на колени. Еще никогда в жизни я не была так перепугана, когда услышала ее шелестящий старческий голос, доносящийся из щели под дверью, – казалось, я слышу голос из могилы.

«Он будет хорошим мальчиком, – предположила она. – Совсем как его отец. Как его естественный отец».

«Я кое-что вам принесла», – сказала я. Я едва слышала свой собственный голос.

«Подсунь его под дверь, милая», – прошептала она.

Я просунула конверт наполовину, и она втянула его к себе. Я слышала, как она разорвала конверт, и ждала. Просто ждала.

«Этого достаточно, – послышался ее шепот. – Уходи отсюда, милая, и больше никогда не смей возвращаться к Мамаше Делорм, ясно?» Я вскочила и побежала прочь так быстро, как только могла.

***

Марта подошла к книжному шкафу и через несколько секунд вернулась с книгой в твердом переплете. Дарси тут же обратила внимание на сходство между оформлением обложки этой книги и рисунком на книге Питера Роузуолла. Эта книга называлась «Сияние небес», и на обложке были двое американских солдат, атакующих вражеский дот. Один из них держал в руке гранату, другой стрелял из автомата. Автором книги был Питер Джефферис.

Марта сунула руку в сумку и достала книгу своего сына, сняла папиросную бумагу, в которую она была обернута, и осторожно положила ее рядом с книгой Джеффериса. «Сияние небес», «Блеск славы». Когда книги лежали рядом, сходство между ними было несомненным.

– Вот это и есть еще одна вещь, – сказала Марта.

– Да, – с сомнением сказала Дарси. – Они действительно похожи. А как относительно содержания? Может быть, и оно.., понимаешь… Она замолчала, смутившись, и посмотрела на Марту из-под опущенных ресниц. С облегчением Дарси увидела, что Марта улыбается.

– Ты хочешь спросить, не скопировал ли мой мальчик книгу этого отвратительного белого? – В голосе Марты не было обиды.

– Нет! – воскликнула Дарси, может быть, слишком поспешно.

– Если не считать того, что обе книги рассказывают о войне, в них нет ничего общего, – сказала Марта. – Они отличаются друг от друга, как.., ну, отличаются, как белое и черное. – Она помолчала и добавила: – Но временами появляется ощущение.., почти заметное… Это тот солнечный свет, о котором я тебе говорила, – ощущение, что мир на самом деле, в общем-то, гораздо лучше, чем кажется, особенно лучше, чем он кажется тем, кто слишком умен, чтобы казаться добрым.

– Тогда разве не может быть, что твоего сына вдохновил Питер Джефферис.., что он познакомился с его творчеством в колледже и…

– Конечно, – согласилась Марта. – Думаю, мой Питер действительно читал книги Джеффериса, – это вполне может быть, можно даже сказать, что свой ищет своего. Но здесь есть еще что-то, и это объяснить гораздо труднее.

Она взяла роман Джеффериса, задумчиво посмотрела на него, затем взглянула на Дарси.

– Я пошла и купила эту книгу примерно через год после рождения моего сына, – сказала она. – Она все еще была в продаже, хотя книжному магазину пришлось послать специальный заказ издателю. Когда мистер Джефферис находился в отеле во время одного из своих приездов, я собралась с духом и попросила его написать на ней что-нибудь для меня. Думаю, он был удивлен моей просьбой, но, пожалуй; немного польщен. Смотри.

Она отвернула первую страницу книги «Сияние небес».

Дарси прочитала, что там было напечатано, и почувствовала в собственном сознании какое-то жуткое раздвоение. Эта книга посвящается моей матери. Алтее Дискомонт Джефферис, самой прекрасной женщине, которую я знал. А чуть ниже Джефферис написал авторучкой, черными чернилами, которые уже начали выцветать: Марте Роузуолл, которая убирает за мной и никогда не жалуется. Еще ниже он расписался и поставил дату – август 1961 года.

Написанное от руки ПОСВЯЩЕНИЕ показалось Дарси сначала неуважительным.., а потом внушающим неосознанный страх. Но прежде чем она задумалась над этим, Марта открыла книгу своего сына «Блеск славы» и положила ее рядом с книгой Джеффериса. Еще раз Дарси прочитала напечатанное ПОСВЯЩЕНИЕ: Эта книга посвящается моей матери Марте Роузуолл. Мама, я никогда не написал бы ее без тебя. А ниже была приписка тонкой шариковой ручкой: И это абсолютная правда. Я люблю тебя, мама! Пит.

Но Дарси вообще-то не читала надпись, она только смотрела на нее. Ее взгляд двигался туда-сюда, туда-сюда между страницей с ПОСВЯЩЕНИЕ м, написанным в августе 1961 года, и ПОСВЯЩЕНИЕ-м, написанным в апреле 1985-го.

– Видишь? – тихо спросила Марта.

Дарси кивнула. Она увидела.

Тонкий, наклонный, какой-то старомодный почерк был одинаковым на обеих книгах.., как и сами надписи, если не обращать внимания на вариации в выражении любви и близости. Отличается только тон написанных от руки посвящений, подумала Дарси. Разница была такой же очевидной, как между черным и белым.

Палец

В тот момент, когда послышался шорох, Говард Митла сидел один в своей квартире в Куинсе. Говард был обыкновенным бухгалтером, которых в Нью-Йорке множество. Его жена Вайолет Митла была обыкновенной медсестрой, работающей у зубного врача, которых в Нью-Йорке также немало. Дождавшись конца теленовостей, она побежала в магазин на углу за мороженным. После новостей шло «Поле чудес», которое ее не интересовало. Она говорила, что ведущий, Алекс Требек, похож на хитрого евангелиста, но Говард-то знал, в чем дело: в «Поле чудес» она чувствовала себя дурой.

Шорох доносился из ванной, которую от спальни отделял крохотный отрезок коридора. Говард сразу же определил место. На вора не похоже – он еще в позапрошлом году навесил на окна толстую сетку за свой счет. Больше походило на мышку в раковине или в ванне. Может быть, даже крыса.

Он подождал нескольких первых вопросов, надеясь, что шорох исчезнет сам по себе, но он не прекращался. Когда пошла реклама, Говард неохотно встал и пошел к двери ванной. Она была распахнута, так что шорох слышался еще громче.

Скорее всего мышь или крыса – как будто лапки скребут о фарфор.

– Черт, – разозлился Говард и направился в кухню.

В углу, между газовой плитой и холодильником стояли принадлежности для уборки – швабра, ведро с тряпками, совок с гибкой ручкой. Говард взял в одну руку швабру, поближе к щетине, а в другую совок. Вооружившись таким образом, он не спеша прошагал через маленькую гостиную к двери ванной, насторожился. Прислушался.

Царап-царап.

Очень слабый звук. На крысу не похоже. Но что-то внутри твердило -крыса. Не простая, а нью-йоркская – уродливая мохнатая тварь с глазками-крапинками, длиннющими, как бы проволочными усами и с громадными зубами, торчащими из V-образной верхней губы. Породистая крыса.

Звук был слабый, даже нежный, но тем не менее…

У него за спиной Алекс Требек задавал вопрос:

– Этого русского застрелили, отравили и задушили… и все в одну и ту же ночь.

– Наверно, Ленин? – отозвался кто-то из участников.

– Распутин, идиот, – пробурчал Говард Митла. Он переложил совок в ту руку, что держала щетку, и свободной рукой повернул выключатель в ванной. Он быстро направился к ванне, которая приютилась в углу под грязным, затянутым сеткой окном. Он терпеть не мог крыс и мышей, вообще любых мохнатых тварей, которые пищали и бегали (а иногда и кусались), но с детства усвоил, что, если хочешь избавиться от них, лучше делать это сразу. Если сидеть на стуле и не обращать внимания на шорох, будет еще хуже: Вай выпил пару банок пива, пока смотрела новости, и, вернувшись из магазина, первым делом направится в туалет. Если мышка в унитазе, она поднимет крышку… и потребует, чтобы он исполнил свой мужской долг и прогнал ее. Все равно никуда не денешься.

В ванне не было ничего, кроме гибкого душа. Он свернулся на эмалированной поверхности, словно мертвая змея.

Шорох прекратился, когда Говард входил в ванную, но теперь послышался вновь. Сзади. Он обернулся и сделал три шага к раковине, на ходу замахиваясь щеткой.

Рука, державшая щетку, взлетела до уровня подбородка и остановилась. Он остолбенел. У него отвисла челюсть. Если бы он посмотрел на себя в заляпанное зубной пастой зеркало над раковиной, то увидел бы, как у него между языком и небом мерцают струйки слюны, тоненькие, словно паутинки.

Из отверстия сливной трубы раковины высовывался палец.

Человеческий палец.

На мгновение он замер, будто понял, что его обнаружили. Потом снова начал двигаться, прокладывая себе путь, словно червь, по розовому фарфору. Он добрался до белой резиновой пробки, ощупал ее, опять спустился на фарфор. Шорох производили не крохотные мышиные лапки. Это ноготь на конце пальца постукивал по фарфору, описывая круги.

Говард издал дикий, испуганный вопль, уронил щетку и бросился он из ванной. Он ударился плечом о кафельную стену, отскочил и снова побежал. Благополучно выбравшись, захлопнул за собой дверь и, тяжело дыша, уперся в нее спиной. Сердце у него где-то под самым горлом словно отстукивало морзянку.

Вряд ли он долго стоял там – когда пришел в себя, Алекс Требек все еще вел троих участников через первый тур, – но он утратил всякое ощущение времени, не понимая, где он и кто он.

Вывел его из этого состояния пронзительный звонок, который возвестил начало второго тура.

– Тема у нас – «Космос и авиация», – говорил Алекс. – У вас сейчас семьсот долларов, Милдред, – сколько вы ставите? – Милдред, отнюдь на выглядевшая уверенным в себе эрудитом, пробормотала в ответ что-то невразумительное.

Говард отступил от двери и вернулся в гостиную, словно на ходулях. В руке у него все еще был совок. Он посмотрел на него и разжал пальцы. Совок упал на ковер с тихим стуком.

– Я этого не видел, – уныло пробормотал Говард Митла и свалился на стул.

– Хорошо, Милдред, пятьсот долларов: испытательный центр ВВС, который первоначально назывался Майрок?

Говард уставился в телевизор. Милдред, маленькая, похожая на мышку женщина со слуховым аппаратом величиной с будильник, глубоко задумалась.

– Я этого не видел, – проговорил он чуть увереннее.

– Авиабаза Ванденберг? – спросила Милдред.

– Авиабаза Эдвардс, дура, – сказал Говард. И когда Алекс Требек подтвердил сказанное, Говард повторил: – Я этого вообще не видел.

Но скоро вернется Вайолет, а он оставил щетку в ванной.

Алекс Требек объявил участникам и зрителям, что пока еще игра открыта для всех, а через пару минут начнется суперигра, где счет может всерьез измениться. На экране появился какой-то политик и принялся объяснять, почему его необходимо избрать на следующий срок. Говард неохотно встал. Теперь он в больше степени ощущал свои ноги как ноги, а не как ходули, но возвращаться в ванную ему все равно не хотелось.

«Вот, – сказал он себе, – это очень просто, такое часто бывает. У тебя была галлюцинация, как у многих. Ты об этом редко слышишь только потому, что о таких вещах не любят говорить… галлюцинации не приняты в обществе. Говоря о них, люди чувствуют себя так, как ты, если оставишь щетку на полу, а Вай войдет и спросит, в чем дело».

– Послушайте, – говорил политик в телевизоре густым, вкрадчивым баритоном. – Если вникнуть в суть дела, все очень просто: хотите ли вы, чтобы бюро актов гражданского состояния округа Нассо возглавлял честный, компетентный человек или проходимец с севера штата, который никогда…

– Думаю, это воздух в трубах, – сказал Говард, и хотя шорох, из-за которого он направился в ванную, нисколько не напоминал шум воздушных пузырей в трубах, сам звук его голоса – разумного, снова управляемого -придал ему чуть больше решимости.

И опять-таки – Вай скоро вернется. В любую минуту. Он встал за дверью, нащупывая путь наружу.

– Воздух в трубах! – громко продекламировал Говард и смело рванул дверь ванной. Он нагнулся, схватил щетку и потащил ее к двери. Ему пришлось сделать не больше двух шагов в крохотное помещение с выцветшим, покоробленным линолеумом и видом на тусклое, забранное мелкой сеткой вентиляционное отверстие, и, скорее всего, он даже не заглянул в раковину. Он стоял снаружи, прислушиваясь.

Царап-царап. Царап-царап.

Он поставил щетку и совок на законное место между плитой и холодильником в кухне и вернулся в гостиную. Там он постоял, поглядывая на ванную. Дверь была распахнута, льющийся оттуда свет веером расходился в крохотном закутке в прихожей.

«Надо бы пойти выключить свет. Ты же знаешь, какой Вай поднимает шум из-за этого. Тебе даже не нужно входить. Просто просунуть руку за дверь и щелкнуть».

А если что-то схватит его за руку, пока он будет тянуться к выключателю?

Вдруг чужой палец схватит его за палец?

Как насчет этого, дамы и господа?

Тот звук все еще был слышен. В нем было нечто до ужаса неумолимое. Можно было сойти с ума.

Царап. Царап. Царап.

По телевизору Алекс Требек объяснял условия суперигры. Говард подошел и прибавил звук. Потом снова уселся на стул и сказал себе, что из ванной ничего не слышится, абсолютно ничего.

Разве что воздух в трубах.

Вай Митла была из тех женщин, которые двигаются с таким изяществом, что кажутся чуть ли не хрупкими… но Говард был на ней женат двадцать один год и прекрасно знал, что никакой хрупкости в ней нет и в помине. Она ела, пила, работала, танцевала и занималась любовью в одном и том же темпе – напористом. Она ворвалась в квартиру, как небольшой ураган. Правой рукой она прижимала к груди объемистый бумажный мешок. Не останавливаясь, она внесла его в кухню. Говард слышал, как мешок раскрылся, хлопнула дверца холодильника и затем закрылась. Вернувшись, она швырнула Говарду свое пальто.

– Повесь, пожалуйста! – попросила она. – Я сейчас описаюсь! Ей богу! Фью!

«Фью!» было любимым междометием Вай.

– Конечно, Вай, – произнес Говард и встал с темно-синим пальто Вай в руках. Он не сводил с нее глаз, пока она бежала по коридору и через дверь ванной.

– Электрокомпания очень любит, когда ты оставляешь включенный свет, Гови, – крикнула она через плечо.

– Я нарочно, – ответил он. – Знал, куда ты сразу помчишься.

Она засмеялась. Он слышал шорох ее белья.

– Ты слишком хорошо меня знаешь – у посторонних это называется любовью.

«Надо сказать ей – предупредить ее», – подумал Говард, зная, что не сможет этого сделать. Что он ей скажет? Берегись, Вай, там из трубы раковины торчит палец, не дай ему ткнуть тебя в глаз, когда наклонишься за стаканом воды?

Кроме того, это ведь просто галлюцинация из-за воздуха в трубах и из-за того, что он боится мышей. Теперь, когда прошло несколько минут, он в это почти верил.

Как бы там ни было, он стоял с пальто. Вай на руках, ожидая, когда она завизжит. И спустя десять-пятнадцать бесконечных секунд услышал:

– Боже мой, Говард!

Говард подскочил, еще крепче прижимая пальто к груди. Сердце, уже было успокоившееся, снова начало выстукивать морзянку. Он порывался заговорить, но слова застревали в горле.

– Что? – наконец выговорил он. – Что такое, Вай?

– Полотенца! Попадали на пол! Что случилось?

– Не знаю, – отозвался он. Сердце колотилось еще быстрее, и он не мог определить, чем было тошнотворное ощущение где-то в самом низу живота -облегчением или ужасом. Наверное, он свалил полотенца, когда налетел на стену.

– Наверное, привидения, – сказала она. – Кроме того, не хочу тебя пилить, но ты забыл закрыть раковину.

– Извини, – произнес он.

– Ну да, ты всегда так говоришь, – донесся ее голос. – Ты, наверное, хочешь, чтобы я туда свалилась и утонула. Когда-нибудь так и случиться! -Чавкающий звук – она сама заткнула пробку. Говард выжидал, затаив дыхание, все еще сжимая пальто.

– У кого рекорд по количеству удалений за одну игру? – спрашивал Алекс Требек.

– Том Сивер? – Милдред слегка откинулась.

– Роджер Клеменс, бестолочь, – сказал Говард.

Пш-ш-ш! – донесся шум сливаемой воды. Вот сейчас наступит момент, которого он ждет (до Говарда только сейчас дошло), пауза, казалось, длится бесконечно. Потом взвизгнул кран с горячей водой (он все собирался починить этот кран и все забывал), вода потекла в раковину, и Вай начала мыть руки.

Никакого визга.

А откуда быть визгу, если никакого пальца нет?

– Воздух в трубах, – более уверенно произнес Говард и пошел вешать пальто жены.

Она вышла, оправляя юбку.

– Я принесла мороженное, – сказала она, – вишневое с ванилью, как ты хотел. Но для начала давай попробуем пиво, Гови. Новый сорт. Называется «Американское зерно». Я о таком никогда не слышала, но оно было на дешевой распродаже, и я взяла шесть банок. Не рискнешь – не выиграешь, так ведь?

– Точно, – сказал он, морща нос. Когда Вай принесла ему из кухни стакан со своим новым приобретением, он понял, что страх прошел. Он решил, что лучше страдать галлюцинациями, чем наблюдать, как настоящий палец высовывается из слива раковины – живой, указующий во все стороны.

Говард опять уселся на стул. Когда Алекс Требек объявил тему последней суперигры – шестидесятые годы, он задумался над тем, что ему было известно из различных телепередач: галлюцинации бывают у людей, страдающих либо а) эпилепсией, либо б) опухолью мозга. И таких передач он помнил немало.

– Знаешь, – сказала Вай, возвращаясь в комнату с двумя стаканами пива, – не нравятся мне вьетнамцы, которые держат этот магазин. И, наверное, никогда не понравятся. По-моему, они подлые.

– Ты видела, чтобы они делали что-нибудь подле? – спросил Говард. Он и сам считал, что супруги Ла какие-то не такие… но сегодня это его мало волновало.

– Нет, – ответила Вай, – не видела. Тем более они подозрительные. И еще они все время улыбаются. Отец меня всегда учил: «Нельзя доверять улыбающемуся мужчине. И еще он говорил… Говард, с тобой все в порядке?

– Что он говорил? – спросил Говард, делая слабую попытку вернуться на землю.

– Очень мило, дорогой, ты бледный, как молоко. Что с тобой? Тебе плохо?

«Нет, – хотелось сказать ему, – мне не плохо – это слишком мягко сказано. Я думаю, нет ли у меня эпилепсии или опухоли в мозгу, Вай, -может от этого стать плохо?»

– Наверное, заработался, – сказал он. – Я тебе рассказывал про эту новую налоговую декларацию. Больница Светой Анны.

– А что там?

– Клубок змей, – произнес он, что тут же вызвало ассоциации с ванной – с раковинным сливом. – Нельзя доверять монахиням вести бухгалтерские книги. Это надо записать в Библии для полной надежности.

– Ты позволяешь мистеру Латропу садиться себе на шею, – отрезала Вай. – Так и будет, пока не научишься стоять за себя. Хочешь иметь инфаркт?

– Нет.

«И эпилепсии, и опухоли в мозгу тоже не хочу. Прошу тебя, Господи, сделай это одноразовым явлением. Ладно? Однажды привиделось – и чтобы больше не повторялось. Ладно? Пожалуйста. И чтоб с сахарком, ладно?»

– Да уж, конечно, – печально заметила она. – Арлан Кац на днях говорила, что если мужчинами моложе пятидесяти случается инфаркт, им очень редко удается выкарабкаться. А тебе только сорок один. Ты должен уметь постоять за себя, Говард. Не быть таким размазней.

– Видимо, да, – задумчиво произнес он.

Алекс Требек задал финальный вопрос суперигры: «Группа хиппи, которые проехала на автобусе из конца в конец Соединенных Штатов с писателем Кеном Кизи?» Заиграли музыкальную заставку финала. Двое мужчин-участников сосредоточенно писали. Милдред, женщина с микроволновой печью в ухе, выглядела растерянной. Наконец и она принялась что-то царапать. Энтузиазма у нее явно не наблюдалось.

Вай отхлебнула большой глоток.

– Э-э! – воскликнула она. – Неплохо! И всего два шестьдесят семь за шесть банок!

Говард тоже отпил. Ничего особенного, но пиво все же было влажное и к тому же холодное. Уже утешительно.

Оба мужчины даже и близко не попали. Милдред тоже ошиблась, но по крайней мере хоть что-то знала. – «Веселые ребята?» – написала она.

– «Веселые проказники», жопа: – буркнул Говард.

Вай восхищенно посмотрела на него:

– Ты все на свете знаешь, Говард, правда?

– Если бы, – вздохнул тот.

Говард не был особым любителем пива, но в этот вечер осилил три банки из приобретения Вай. Он надеялся, что пиво поможет ему быстрее уснуть. Он боялся, что всю ночь будет ворочаться, думая о том, что привиделось ему в раковине. Но, как часто объясняла ему Вай, в пиве полно витамина Р, и около восьми тридцати она отправилась в спальню переодеться в ночную рубашку. Говард с явной неохотой проследовал в ванную облегчиться.

Прежде всего он подошел к раковине и заставил себя заглянуть туда.

Ничего.

Уже облегчение (в конце концов, лучше галлюцинация, чем настоящий палец, отметил он про себя, несмотря на вероятность опухоли в мозгу), но изучать слив глубже все равно не хотелось. Медная крестовина внутри, предназначенная для того, чтобы улавливать клочья волос или, допустим, булавки, исчезла много лет назад, так что слив представлял собой просто темную дыру, окруженную кольцом из нержавеющей стали. Она смотрела на тебя, как пустая глазница.

Говард взял резиновую пробку и заткнул отверстие. Так лучше.

Он отошел от раковины, приподняв крышку унитаза (Вай всегда ругала его за то, что он забывает опускать ее после себя, но почему-то не испытывала острой необходимости делать это за собой) и наклонился над ним. Он был их тех мужчин, которые способны начать мочиться немедленно только при крайней необходимости ( а в переполненных общественных туалетах не мог вообще – мыль о том, что позади стоит очередь, мгновенно блокировала ему сфинктер), и сейчас делал то, что и всегда, в течение нескольких секунд промежутка между тем, как он настроит инструмент, и моментом, когда он начнет действовать: считал про себя простые числа.

Он дошел до тринадцати и вот уже было начал, как вдруг сзади донесся резкий звук: тук-тук! Мочевой пузырь, опознав еще раньше, чем мозг, звук с силой выталкиваемой из дыры резиновой пробки, мгновенно закрылся (с режущей болью).

Спустя мгновение этот звук – звук ногтя, легонько постукивающего по фарфору при вращении любопытного пальца, – раздался снова. Кожа у Говарда похолодела и, казалось, съежилась так, что уже не закрывала плоть под ней. Вырвалась единственная капля мочи, плюхнувшись в унитаз, и пенис сжался у него в руке, как черепаха, ищущая спасения под панцирем.

Говард, пошатываясь, отошел к раковине. Он заглянул туда.

Палец вернулся. Он был очень длинный, но во всем остальном выглядел нормальным. Говард видел ноготь, не обкусанный и не чрезмерно длинный, и первые две фаланги. На его глазах палец отстукивал и исследовал путь вокруг отверстия.

Говард нагнулся и заглянул в раковину. Труба, восходящая от пола, была диаметром никак не больше восьми сантиметров. Рука там поместиться не могла. Кроме того, труба резко изгибалась там, где был сифон. На чем же держится палец? На чем он может держаться?

Говард выпрямился, и какое-то время казалось, что голова у него просто оторвется от тела и улетит. Перед глазами у него поплыли черные пятна.

«Я сейчас упаду в обморок!» – подумал он. Он вцепился в мочку правого уха и дернул изо всех сил, как пассажир поезда в минуту опасности хватается за стоп-кран. Головокружение прошло… но палец оставался на месте.

Это не галлюцинация, как это может быть? Он видел поверх ногтя крохотную капельку воды, а под ним – белую полоску – мыло, скорее всего -мыло. Вай мыла руки после туалета.

«Все равно это может быть галлюцинация. Может. Если ты видишь на нем воду и мыло, это ведь не значит, что тебе это не привиделось. И послушай, Говард, – если это не приведение, то что он там делает? Как он туда попал, прежде всего? И почему Вай его не видела?»

«Тогда позови ее, позови! – приказывал ему разум, а в следующую микросекунду отменял собственный приказ: – Нет! Не зови! Потому что если ты по-прежнему видишь его, а она нет…»

Говард зажмурил глаза и какое-то время находился в мире, где существовали только красные вспышки света и бешено колотящееся сердце. Когда он открыл глаза, палец оставался на месте.

– Что ты? – прошептал он сквозь плотно сжатые губы. – Что ты есть и что тут делаешь?

Палец немедленно прекратил метаться вслепую. Он распрямился и указал на Говарда. Тот отшатнулся, прикрывая рот руками, чтобы не заорать. Он хотел оторвать взгляд от этой злой, отвратительной штуки, хотел опрометью выскочить из ванной (и пусть Вай говорит, что хочет)… но на какое-то время оказался парализованным, не способным оторваться от этого розоватого чудовища, напоминавшего перископ из плоти.

Потом палец согнулся во втором суставе. Кончик его опустился, коснулся фарфора, и постукивание по кругу возобновилось.

– Гови? – позвала Вай. – Ты что там, уснул?

– Сейчас! – откликнулся он неестественно веселым тоном.

Он смыл ту единственную каплю мочи, которая попала в унитаз, и направился к выходу, обходя раковину кругом. Однако заметил свое отражение в зеркале: огромные глаза, неестественно бледная кожа. Он пощипал себя за обе щеки, выходя из ванной, которая всего за какой-то час сделалась самым страшным и необъяснимым местом в мире.

Когда Вай зашла в кухню посмотреть, что он так долго делает, Говард заглядывал в холодильник.

– Что ты хочешь? – спросила она.

– Пепси. Пойду, наверно, к Ла и куплю баночку.

– После трех банок пива и вишнево-ванильного мороженного? Ты же лопнешь, Говард.

– Не лопну, – пробормотал он. – Но это произойдет, если я не отолью то, что скопилось в почках, – уточнил он про себя.

– Ты уверен, что все в порядке? – Вай критически осмотрела его, но тон ее стал мягче – с оттенком подлинного сочувствия: – Потому что выглядишь ты ужасно. Правда.

– Слушай, – выдавил он, – у нас в конторе грипп. Я полагаю…

– Я тебе дам соды, если действительно нужно, – предложила она.

– Не надо, – поспешно вмешался Говард. – Ты в ночной рубашке. Смотри, я уже надеваю пальто.

– Когда ты в последний раз попробовал диету из супа и орехов, Говард? Это было так давно, что я уже забыла.

– Поищу ее завтра, – неопределенно ответил он, выходя в маленькую прихожую, где висели пальто. – Она, наверное, где-то среди страховых полисов.

– Это было бы лучше. А если уж ты спятил и собрался выходить, то надень мой шарф!

– Ладно. Это правильно. – Он надел пальто и застегивал его, стоя к ней спиной, чтобы она не заметила, как у него дрожат руки. Когда он повернулся, Вай уже скрылась в ванной. Он молча постоял в предвкушении того, что теперь уж она завизжит, но тут вода полилась в раковину. Затем он услышал, как Вай чистит зубы в своей обычной манере – с напором.

Он постоял еще и вдруг мысленно вынес себе приговор тремя простыми словами: «Я схожу с ума».

Возможно… но это не меняет того факта, что, если он в ближайший момент не провернет кое-что, его ждут крайне неприятные последствия. По крайней мере, эту проблему он способен решить, и Говард испытал некоторое утешение. Он открыл дверь, уже было вышел, потом вернулся, чтобы взять шарф Вай.

«Когда ты намерен рассказать ей о последний удивительных событиях в жизни Говарда Митла? – вдруг решил он осведомиться у самого себя.

Говард тут же отогнал эту мысль и сосредоточился на том, чтобы затолкать концы шарфа за отвороты пальто.

Квартира Митла была на пятом этаже десятиэтажного здания на Хокинг-стрит. За полквартала, на углу Хокинг и Куинс-бульвара, находился работавший круглосуточно магазин «Деликатесы и удобства Ла». Говард повернул налево и дошел до конца здания. Здесь была узкая тропинка, которая вела к мусоропроводу. По обе ее стороны стояли контейнеры для мусора. Здесь бездомные, далеко не все из которых были пропащими алкоголиками, устраивали себе неуютным ночлег из газет. В этот вечер, кажется, никто не собирался поселиться на тропе, за что Говард был им очень благодарен.

Он зашел в укромный промежуток между двумя контейнерами, расстегнул джинсы и обильно помочился. Сначала он испытал такое облегчение, что почти забыл недавние удары судьбы, но по мере того как напор ослабевал, опять начал обдумывать свое положение, и отчаяние опять овладело им.

Положение его было, прямо скажем, безвыходным.

Вот он стоит и мочится на стену дома, в котором имеет теплую, уютную квартиру, оглядываясь через плечо, не заметил ли его кто-нибудь.

Появись здесь бандит или грабитель, пока он находится в таком беззащитном состоянии, ничего хорошего не будет, но гораздо ужаснее, если его увидит кто-то из знакомых – Фенстеры, например, из 23-й или Дэттлбаумы из 35-й. И что скажет Вай эта языкастая Алисия Фенстер?

Он застегнул штаны и вернулся к началу тропинки. Тщательно осмотревшись по сторонам, он зашел в магазин и купил банку пепси-колы у улыбающейся бронзовокожей миссис Ла.

– Что-то вы сегодня бледный, мистер Митра, – произнесла она со своей неизменной улыбкой. – Все в порядке?

«О да, – подумал он. – Я действительно брежу, спасибо, миссис Ла. Просто замечательно».

– Поймал таракана в раковине, – пояснил он ей. Она нахмурилась, не переставая улыбаться, и он сообразил, что ляпнул что-то не то. – В конторе, я имею в виду.

– Лучше одевайтесь теплей, – сказала она. Складка на ее почти идеально гладком лбу разошлась. – Радио говорит, будет холодно.

– Спасибо, – поблагодарил он и вышел. По пути домой он открыл банку и вылил ее в канаву. Учитывая, что ванная теперь стала вражеской территорией, ему менее всего хотелось пить на ночь.

Когда он вошел, Вай похрапывала в спальне. Три банки пива хорошо на нее подействовали. Он поставил пустую банка на столик кухне, затем постоял за дверью ванной. Потом прижался уход к дереву.

Царап-царап. Царап-царап-царап.

– Вонючий сукин сын, – прошептал он.

Он отправился спать не почистив зубы – впервые с тех пор, как мать забыла положить ему, двенадцатилетнему зубную щетку, когда отправляла в летний лагерь. *** Он лежал в постели рядом с Вай и не спал.

Слышно было, как палец продолжает свой бесконечный поиски в ванной, постукивая ногтем. На самом деле он не мог слышать сквозь закрытые двери и знал это, но представлял, как он это слышит, что было ничуть не лучше. «Нет, – говорил он себе, – по крайней мере ты знаешь, что это лишь воображение. Насчет самого пальца ты не уверен».

Впрочем, это мало утешало. Он все еще не мог уснуть и не приблизился к решению проблемы. Он знал, что не сможет до бесконечности выдумывать предлоги, чтобы выйти помочиться возле мусорных ящиков. Он сомневался, получится ли это даже на протяжении двух суток, а что будет, когда приспичит большая нужда, леди и джентльмены? Вот вопрос, который никогда не задавали в суперигре, и он не имел ни малейшего представления, как на него ответить. Не под ящиками же – тут он был совершенно уверен.

«Может быть, – осторожно предположил внутренний голос, – со временем ты привыкнешь в этой штуке».

Нет. Немыслимо. Он двадцать один год жил с Вай и все еще не в силах был зайти в ванную, когда она была там. Эти цепи просто замыкало от перенапряжения. Она могла весело сидеть на унитазе и болтать с ним о том, что делала на работе у доктора Стоуна, пока он брился, но он на это был не способен. Не то воспитание.

«Если этот палец не уйдет сам по себе, значит, тебе придется пересмотреть свое воспитание, – настаивал голос, – потому что кое-что, по-видимому, нуждается в коренной перестройке».

Он повернул голову и взглянул на будильник. Четверть третьего… и, меланхолично сообразил он, что необходимо помочиться.

Он осторожно поднялся с кровати, миновал ванную, из-за закрытой двери которой доносилось все то же непрекращающееся царапанье и постукиванье, и направился в кухню. Он придвинул табуретку к кухонной раковине, влез на нее и тщательно прицелился в сливное отверстие, настороженно прислушиваясь, не проснулась ли Вай.

Наконец получилось… лишь когда он перебрал все простые числа вплоть до трехсот сорока семи. Рекорд всей жизни. Он поставил табуретку на место и побрел обратно в постель, размышляя про себя: «Я так не смогу. Долго не протяну. Просто не смогу».

Проходя мимо двери ванной, он оскалился.

Когда в шесть тридцать зазвонил будильник, он вскочил с постели, прошаркал в ванную и пошел внутрь.

В сливе было пусто.

– Слава Богу, – прошептал он дрожащим голосом. Волна облегчения, почти священное вдохновение, охватила его. – О, слава Б…

Палец высунулся, как ванька-встанька, словно привлеченный звуком его голоса. Он молниеносно крутнулся три раза и застыл, словно сеттер перед прыжком. И указывал прямо на него.

Говард отскочил, издавая бессвязное рычание.

Верхняя фаланга пальца сгибалась и разгибалась, словно приманивала его. Доброе утро, мистер, рад вас видеть.

– Сволочь, – пробормотал Говард. Он повернулся к унитазу. Решительно вознамерился помочиться… и ничего. Вдруг его охватило бешенство… жгучее желание просто наброситься на наглого пришельца в сливе, вытащить его из пещеры, бросить на пол и топтать босыми ногами.

– Говард? – сонно спросила Вай. Она постучала в дверь. – Уже?

– Да, – ответил он настолько мог спокойным тоном. Он спустил воду в унитаз.

Ясно было, что Вай мало интересует его тон и его вид. Она страдала от непредвиденного похмелья.

– Чуть не напустила лужу, но могло бы быть и хуже, – пробормотала она, вихрем пронесшись мимо него, задирая ночную рубашку и усаживаясь на унитаз. Она потрогала свой лоб. – В рот больше не возьму этой дряни, благодарю покорно. «Американское зерно» – это страшное говно. Кто бы подсказал этим типам, что удобрение в хмель следует сыпать до того, как сажаешь, а не после. Три паршивые банки – и голова разваливается. Господи! Ну что ж, какова цена – таков и вкус вина. Особенно если продают такие гады, как эти Ла. будь лапочкой, дай мне аспирин, а, Гови?

– Конечно, – сказал он и осторожно приблизился к раковине. Палец снова исчез. Вай, кажется, и на этот раз его спугнула. Он достал аспирин из аптечки и высыпал две таблетки. Ставя пузырек обратно, он заметил, как кончик пальца на мгновение высунулся из дыры. На полсантиметра, не более, и опять как бы поднял воду, прежде чем скрыться.

Он дал Вай аспирин и сказал:

– Минуточку – налью тебе воды.

– Не надо, – тоскливо пробормотала Вай и принялась крушить таблетки зубами. – Так быстрее действует.

– Да он же тебе все кишки сожжет, – настаивал Говард. Он обнаружил, что не против оставаться в ванной, пока Вай с ним.

– Не беспокойся, – произнесла она еще более мрачным тоном. Она спустила воду в унитазе. – Как ты сейчас?

– Не лучшим образом, – честно признался он.

– У тебя тоже?

– Похмелье? Нет. Скорее грипп, с доктором я говорил. Горло болит, и палец беспокоит.

– Что?

– Пятна, говорю. Пятна какие-то на щеках.

– Знаешь что, лучше оставайся дома. – Она подошла к раковине и стала энергично чистить зубы.

– Может, и тебе лучше остаться, – сказал он. Он, однако, не хотел, чтобы Вай была дома; он хотел, чтобы она помогала доктору Стоуну ставить пломбы и прочищать каналы, но было бы невежливо не сказать что-то.

Она глянула на его отражение в зеркале. У нее уже появлялся легкий румянец, глаза чуть засветились. Приходила в себя Вай тоже энергично.

– В тот день, когда я не выйду на работу из-за похмелья, я брошу пить совсем, – сказала она. – И потом, я нужна доку. Мы сегодня ставим полную верхнюю челюсть. Грязная работа, но кто-то должен ее делать.

Она сплюнула прямо в слив, и Говард восхищенно подумал: «В следующий раз он появится, весь заляпанный зубной пастой. Господи!»

– Сиди дома, укутайся и пей побольше жидкости, – наказывала Вай тоном старшей медсестры, который следовало понимать: «не будешь выполнять предписаний – сам будешь виноват». – Почитай. И дай понять этому вонючке Латропу, что он теряет, когда тебя нет. Пусть дважды подумает.

– Не плохая идея, – поддержал Говард.

Она поцеловала его на бегу и подмигнула:

– Твоя Увядающая Вайолет кое-что в жизни понимает, – похвасталась она. Когда через полчаса она побежала на свой автобус, то беззаботно напевала, забыв о похмелье.

Первое, что сделал Говард после ухода Вай, – приставил табуретку к кухонной раковине и помочился туда. Без Вай было легче: не успел он дойти до двадцати трех – десятого по счету простого числа, – как дело пошло. Уладив эту проблему хотя бы на ближайшие несколько часов, он прошел в прихожую и просунул голову в ванную. Он сразу увидел палец, и это было ненормально. Немыслимо – потому что из двери он мог видеть только край раковины. А раз видел, значит…

– Что ты делаешь, подонок? – заорал Говард, и палец, который вертелся во все стороны, как бы пробуя ветер, обратился к нему. Он был испачкан зубной пастой, как и следовало ожидать. Он изогнулся по направлению у нему… но теперь изогнулся в трех местах, что было уж вовсе невозможно, совершенно невозможно, потому что на любом пальце третий сустав находится на стыке с кистью.

«Он удлиняется, – промелькнуло у него в мозгу. – Я не знаю, как это может быть, но это так – он уже выходит за край раковины о крайней мере сантиметров на восемь… если не больше!»

Он осторожно прикрыл дверь в ванную и вернулся в гостиную. Ноги снова превратились в негнущиеся ходули. Ледокол в мозгу исчез, расплющенный под тяжестью белого ужаса и растерянности. Это был не айсберг, а целый ледник. Говард Митра сел на стул и закрыл глаза. За всю свою жизнь он не ощущал себя таким одиноким, таким растерянным и бессильным. Он просидел так довольно долго, застыв в оцепенении. Всю ночь он не спал, и теперь уснул, пока все удлиняющийся палец в раковине стучал и царапал, царапал и стучал.

Ему снилось, что он участвует в «Поле чудес» – не новом варианте с большими ставками, а в обычной дневной передаче. Вместо компьютерных экранов ассистент позади игрового стола просто выставляет карточку, когда участник называл ответ. Вместо Алекса Требека ведущим был Арт Флеминг с гладко зализанными волосами и простецкой улыбкой. В центре стола сидела та же Милдред с той же спутниковой антенной в ухе, но с пышным начесом под Жаклин Кеннеди и в роскошных дымчатых очках вместо пенсне.

И все изображение было черно-белым, включая его самого.

– Ладно, Говард, – произнес Арт, указывая на него. У Арта был странный указательный палец в полметра длиной; он торчал из неплотно сжатого кулака, словно учительская указка. На ногте засохла зубная паста. – Твоя очередь ставить.

Говард взглянул на доску и сказал:

– Тема «Вредные насекомые» за сто долларов, Арт.

Сняли квадрат «100 долларов», и Арт прочел: «Лучший способ избавиться от зловредных пальцев в раковине».

– Это… – начал Говард и запнулся. Черно-белая аудитория в студии пялила на него глаза. Черно-белый оператор наезжал крупным планом на его залитое потом черно-белое лицо. – Это… гм…

– Быстрее, Говард, твое время истекает, – ласково приговаривал Арт Флеминг, указывая на него своим неимоверно длинным пальцем, но Говард остолбенел. Он готов был пропустить вопрос, пусть с него вычтут сто долларов, пусть он вообще окажется в минусах, пусть он совсем проиграл, пусть ему не дадут заглянуть в эту распроклятую энциклопедию…

На улице громко фыркнул грузовик. Говард мгновенно проснулся, дернувшись всем телом и едва не слетев со стула.

– Это жидкость для чистки раковин! – орал он. – Жидкость для чистки раковин!

Это и был ответ. Правильный ответ.

Он расхохотался. Пять минут спустя, все еще продолжая смеяться, он застегивал пальто и открывал дверь.

Говард рассматривал пластмассовый флакон, который ковырявшийся в зубах продавец в магазине хозяйственных товаров «Счастливый умелец» на Куинс-бульваре выставил на прилавок. Там была нарисована женщина в фартуке. Она одной рукой подбоченилась, а другой лила струю жидкости то ли в заводской сифон, то ли вы биде из фильмом Орсона Уэллеса. «РАКУШКА» -было написано на этикетке. – «ВДВОЕ сильнее лучших известных средств! Прочищают ванны, души и раковины ЗА СЧИТАННЫЕ МИНУТЫ. Растворяет волосы и органические загрязнения!»

– Органические загрязнения, – повторил Говард. – Как это понимать?

Лысый продавец с усеянным прыщами лбом пожал плечами. Зубочистка перекатывалась у него во рту из одного конца в другой.

– Жратва, наверное. Но лучше не ставить этот флакон рядом с жидким мылом, если вы понимаете, о чем я говорю.

– Что, разъедает руки? – спросил Говард, надеясь, что в его голосе слышится надлежащий испуг.

Продавец снова передернул плечами:

– Думаю, что не такое мощное средство, как то, что мы продавали раньше – с щелочью, но теперь запрещено. По крайней мере, я так думаю. Но вот это видите? – Он ткнул коротким пальцем в нарисованные череп и кости с надписью «ЯД». Говард внимательно рассматривал это палец. Он теперь присматривался ко всем пальцам.

– Да, – сказал Говард. – Вижу.

– Это, знаете ли, не для красоты рисуют. Если у вас дети, им этого никак нельзя. И сами не полощите им горло. – Он захохотал, перекатывая зубочистку по нижней губе.

– Не буду, – сказал Говард.

Он повернул флакон и принялся читать надпись: «Содержит гидроксид натрия и гидроксид калия. При попадании на кожу вызывает сильные ожоги». Годится. Неизвестно, в какой степени годится, но как узнать?

Внутренний голос задумчиво сказал: «А что если он только взбесится, Говард? Что тогда?»

Гм… что тогда? Он же в раковине?

«Да… но он вроде бы растет».

Что же все-таки выбрать? Тут голос почему-то молчал.

– Мне бы не хотелось торопить вас с такой важной покупкой, – сказал продавец, – но я сегодня один, а мне еще обрабатывать накладные, так что…

– Я беру это, – сказал Говард, доставая бумажник. И тут ему бросилась в глаза другая витрина с вывеской «ОСЕННЯЯ РАСПРОДАЖА». – А что там? -спросил он. – Вон то?

– То? – переспросило продавец. – Электрические ножницы для стрижки кустарника. Мы их в июне получили две дюжины, но они почему-то не пошли.

– Дайте мне пару, – сказал Говард Митла. Он улыбнулся, и продавец потом рассказывал полиции, что эта улыбка ему не понравилась. Нисколько.

Говард, придя домой, выложил покупки на кухонный стол; коробку с электрическими ножницами он отодвинул подальше, надеясь, что до них не дойдет. Конечно, не дойдет. Потом внимательно изучил инструкцию на флаконе «Ракушка».

«Медленно вылить 1/4 флакона в раковину… дать отстояться пятнадцать минут. При необходимости повторить».

Ну, до этого, конечно, не дойдет, или… а вдруг дойдет?

Для верности Говард решил вылить сразу полфлакона. Может, даже чуть больше.

После долгих мытарств ему удалось открутить колпачок. Потом через гостиную он с мрачным видом направился в прихожую, неся на вытянутых руках белый пластмассовый флакон – словно солдат, знающий, что в любую минуту может получить приказ подниматься в атаку.

«Подожди минутку! – заорал внутренний голос, когда он взялся за дверь, и рука у него дернулась, – Это идиотизм! Ты знаешь, что это идиотизм! Тебе не нужна жидкость для раковин, тебе нужен психиатр! Тебе нужно лечь на кушетку и рассказать кому следует, что ты выдумал – да, именно так, выдумал, – будто в раковине сидит палец и растет!»

– О нет, – твердо произнес Говард, покачав головой. – Пути назад нет. Он не мог – никак не мог – представить, как он рассказывает все это психиатру… да кому бы то ни было. А вдруг это дойдет до мистера Латропа? Может дойти – через отца Вай. Билл Де Хорн был аудитором в фирме «Дин, Грин и Латроп» уже тридцать лет. Именно он устроил Говарду прием у Латропа, дал ему блестящую рекомендацию… словом, сделал все, чтобы устроить его на эту работу. Сейчас Де Хорн на пенсии, но они часто видятся с Джоном Латропом. Если Вай узнает, что ее Гови ходил к психиатру (а как скрыть такое от нее? ), то расскажет мамочке – она ей все сообщает. Миссис Де Хорн, разумеется, передаст мужу. А мистер Де Хорн…

Говард представил, как двое пожилых мужчин – его тесть и хозяин – сидят в кожаных креслах в каком-то мифическом клубе – на обивке кресел поблескивают маленькие золотые гвоздики. Ему ясно привиделось, как они пьют шерри; рюмка с золотым ободком стоит на столике справа от мистера Латропа. (Говард ни разу не видел, чтобы кто-то из них пил шерри, но в такой фантазии это был обязательный элемент). Он увидел, как Де Хорн -которому уже под восемьдесят и налицо явные признаки маразм – доверительно наклоняется к собеседнику и шепчет: «Представляете, что делается с моим зятем Говардом, Джон! Он собирается к психиатру. Думает, что у него в раковине сидит палец, видите ли. Вам не кажется, что он пристрастился к наркотикам или что-нибудь в этом роде?»

А может быть, не следует опасаться всерьез, что именно так получиться? Он думал, что подобное вероятно – в той или иной форме, – а если нет? Все равно он не может пойти к психиатру. Что-то в нем – очень близкое к тому, что не позволяло ему мочиться в общественном туалете, если сзади стояла очередь, – просто отрицало такое предположение. Он не ляжет на кушетку и не скажет: «У меня в раковине торчит палец», – чтобы какой-нибудь очкарик с козлиной бородкой потом донимал его вопросами. Это то же самое, что «Поле чудес».

Он снова взялся за ручку.

«Тогда позови водопроводчика! – отчаянно завопил голос. – Сделай хотя бы это! Не надо говорить ему, что ты видел! Просто скажи, что засорилась труба! Или что твоя жена уронила в раковину обручальное кольцо! Скажи ему что угодно!»

Но это еще бесполезнее, чем обращаться к психиатру. Это Нью-Йорк, а не какой-нибудь провинциальный Де-Мойн. Здесь можно уронить в раковину алмаз «Шах» и все равно неделю дожидаться, пока сантехник соизволит явиться. Говард Митла не собирался целую неделю болтаться по Куинсу в поисках заправочных станций, где оператор за пятерку позволил бы ему опорожнить кишечник в заплеванном туалете под прошлогодним календарем. «Тогда делай это быстро – сдался голос. – Хотя бы быстро».

Так, два противоборствующих Говарда Митра соединились. По сути дела, он опасался, что если не станет действовать быстро, то не в состоянии будет действовать вообще.

«Атакуй его внезапно, если получится. Сними туфли».

Говард решил, что это действительно ценная идея. Он решил осуществить ее немедленно, снял сначала одну туфлю, потом другую. При этом он пожалел, что забыл надеть резиновые перчатки на случай, если жидкость выплеснется обратно, и подумал, лежат ли они еще у Вай под кухонной раковиной. Ладно. Деваться некуда. Если он еще пойдет искать перчатки, то утратит решимость… может, ненадолго, а может, и насовсем.

Он распахнул дверь ванной и проскользнул внутрь.

Ванная в их доме никогда не была особенно приятным местом, но сейчас, ближе к полудню, в ней было хотя бы более или менее светло. С видимостью проблем не будет… к тому же ничто не указывало на присутствие пальца. Пока, во всяком случае. Говард на цыпочках прошел через помещение с флаконом жидкости, крепко зажатым в правой руке. Он нагнулся над раковиной и заглянул в круглую черную дыру посреди поблекшего розового фарфора.

Но она не была темной. Что-то копошилось в этой черноте, лезло вверх через эту узенькую дырочку, чтобы приветствовать своего друга Говарда Митлу.

– Вот тебе! – закричал Говард, наклонив флакон с «Ракушкой» над отверстием. Синевато-зеленая жидкость полилась в дыру как раз в тот момент, когда появился палец.

Она подействовала немедленно и страшно. Вязкая масса покрыла ноготь и кончик пальца. Он взбесился, выплясывая, словно дервиш, по краям небольшой окружности слива и разбрызгивая «Ракушку» сине-зеленым веером. Несколько капель попали на голубую рубашку Говарда и моментально прожгли в ней дыры. По их обгоревшим краям образовалось темное ожерелье, но рубашка была ему велика, и на грудь или живот ничего не попало. Другие капли обожгли правую ладонь, но он этого не почувствовал. Адреналин не просто поступал в кровь – он шел бурным потоком.

Палец начал высовываться из дыры – сустав за суставом. Он дымился, будто резиновый сапог, поджаренный на огромном вертеле.

– Вот тебе! Кушать подано, сволочь! – вопил Говард, продолжая лить жидкость, а палец тем временем поднялся уже сантиметров на тридцать над отверстием, будто кобра из корзинки укротителя. Он почти достиг горлышка пластикового флакона, вроде бы вздрогнул и вдруг мгновенно втянулся обратно в дыру. Говард нагнулся над раковиной и увидел лишь, как что-то белое промелькнуло в глубине. Столбы дыма еще валили оттуда.

Он глубоко вздохнул, и это было ошибкой. Он втянул слишком много паров «Ракушки». Его вдруг отчаянно затошнило. Он вырвал в раковину и отошел в сторонку, все еще кашляя и тужась.

– Я это сделал! – торжествующе закричал он. Его мутило от смешанных ароматов крепкой щелочи и горелого мяса. Тем не менее он был в восторженном состоянии. Он боролся с врагом и, благодарение Богу и всем святым, победил его. Одолел!

– Ура! Ура, мать его так! Я его одолел! Я…

Комок снова подступил к горлу. Он дополз до унитаза, все еще крепко сжимая бутылку «Ракушки» в правой руке, и слишком поздно понял, что Вай опустила бублик и крышку, когда утром вставала с трона. Его вырвало прямо на розовую крышку унитаза, и он рухнул без чувств прямо головой в свои собственные извержения.

Вряд ли он долго был без сознания, потому что солнечный свет даже в разгар лета держался в ванной не более получаса – потом его заслоняли соседние здания, и помещение снова погружалось во мрак.

Говард медленно поднял голову, ощущая, что все лицо у него вымазано липкой, вонючей дрянью. Еще лучше он ощущал другое. Царапающий звук. Он исходил откуда-то снизу и приближался.

Он медленно повернул голову, тяжелую, словно мешок с песком. Глаза у него расширились. Он захлебнулся и хотел закричать, но звук застрял в горле.

Палец охотился за ним.

Он достиг уже не менее двух метров и становился все длиннее. Он вытекал из раковины жестокой дугой, образованной не менее чем дюжиной суставов, опускался до пола и снова загибался кверху («Двойные суставы!» -с интересом отметил некий посторонний комментатор в его воспаленном мозгу). Теперь, постукивая по линолеуму, палец приближался к нему. Последние двадцать-тридцать сантиметров были обесцвечены и дымились, ноготь приобрел зеленовато-черный цвет. Говард подумал, что под первой фалангой должна обнажиться белая кость. Он был сильно обожжен, но никоим образом не растворился.

– Убирайся, – прошептал Говард, и на мгновение все это чудовищное скопище суставов остановилось, напоминая картинку новогодней вечеринки, нарисованную сумасшедшим художником. Потом потянулся к нему. Последние полдюжины суставов изогнулись, и конец чудовищного пальца обвился вокруг лодыжки Говарда Митры.

– Нет, – взвизгнул он, когда дымящиеся браться Гидроксиды Калия и Натрия проели ему нейлоновый носок и обожгли кожу. Он резко рванул ногу. Какое-то мгновение палец удерживал ее – он был очень силен, а потом отпустил. Говард пополз к двери; слипшаяся от рвоты копна волос застилала ему глаза. На ходу он попробовал оглянуться, но ничего не увидел сквозь этот колтун. Горло разблокировалось, и он издавал какие-то лающие, жуткие звуки.

Он не видел палец, по крайней мере временно, но слышал, как тот быстро гонится – тук-тук-тук-тук – вслед за ним. Все еще пытаясь оглянуться, он ударился левым плечом о стену. Полотенца снова свалились с полки. Он начал подниматься на ноги, и тут палец ухватил его своим обугленным, дымящимся концом за вторую лодыжку.

Палец потащил его назад к раковине. Именно поволок назад.

Говард издал животный вопль – такой звук никогда прежде не исходил из вежливых голосовых связок аудитора – и ухватился за край двери. Вцепившись в него правой рукой, он отчаянно рванулся. Рубашка выбилась из-под ремня, и шов под правой подмышкой треснул с тихим мурлыканьем, но ем удалось высвободиться, оставив врагу только обрывок носка.

Он вскочил на ноги, обернулся и увидел, что палец снова на ощупь пробирается к нему. Ноготь на его конце сильно треснул и кровоточил.

«Тебе нужен маникюр, дружок», – подумал Говард и выдавил смешок. Потом побежал в кухню. *** Кто-то колотил в дверь. Изо всех сил.

– Митла! Эй, Митла! Что там у вас происходит?

Фини, сосед по лестничной площадке. Здоровенный, шумливый, вечно пьяный ирландец. Извините: здоровенный, шумливый, вечно пьяный, всюду сующий свой нос ирландец.

– Я сам тут разберусь, мой друг из болотной глуши! – крикнул Говард, направляясь в кухню. Он рассмеялся и отбросил волосы со лба. Попытка удалась, но через полминуты тот же колтун свалился на глаза. – Сам разберусь, уж не сомневайтесь! Можете пойти в банк и положить мои слова на свой счет!

– Как ты меня назвал? – спросил Фини. Голос его, прежде подозрительный, сделался откровенно враждебным.

– Заткнись! – заорал Говард. – Я занят!

– Прекрати кричать или я вызову полицию!

– Отвали! – рявкнул на него Говард. Не до него. Он убрал волосы со лба, и бац! – они снова там.

– Я не намерен слушать такое дерьмо, тварь ты четырехглазая!

Говард провел пятерней по склеенным рвотой волосам, а затем распустил их перед лицом небрежным, истинно галльским жестом – мне, мол, наплевать. Бесформенные осклизлые куски пищи разлетелись по всем белым кухонным шкафам Вайолет. Говард не обратил на это внимания. Отвратительный палец хватал его за лодыжки, и теперь они горели, словно он прыгал через огненные кольца. Это его тоже не волновало. Он схватил коробку с электрическими садовыми ножницами. На картинке улыбающийся джентльмен с трубкой в зубах подстригал кусты вокруг родового поместья.

– У вас там наркоманы собрались, что ли? – допытывался Фини на лестнице.

– Проваливай, Фини, а то я тебя представлю моему другу! – крикнул Говард. Это высказывание показалось ему необычайно остроумным. Он подпрыгнул, ударившись головой о потолок кухни; волосы его торчали во все стороны острыми зубцами и илами, отблескивая желудочным соком. Он походил на человека, только что провернувшего бурное любовное дельце с тюбиком бриолина.

– Ну ладно, – процедил Фини. – Ладно. Я вызываю полицию.

Говард его не слушал. Деннису Фини придется подождать; нам надо поджарить рыбку покрупнее. Он достал электрические ножницы из коробки, лихорадочно осмотрел их, увидел отделение для батареек и раскрыл его.

– Сухие элементы, – со смехом бормотал он. – Прекрасно! Замечательно! Никаких проблем!

Он с такой силой рванул один из ящичков слева от мойки, что сорвал стопор: ящик перелетел через всю кухню, ударился о плиту и, перевернувшись, упал на пол с ужасающим лязгом и грохотом. Среди разной ерунды – плоскогубцы, ножи для рыбы, терки, разделочные ножи и мешки для мусора – там было и сокровище – коробка с батарейками, в основном девятивольтовыми, и сухими элементами. Все еще смеясь – видимо, он уже не мог перестать смеяться, – Говард опустился на колени и принялся разрывать эту кучу. Он успел сильно порезать ладонь лезвием разделочного ножа, когда доставал два сухих элемента, но обратил на это не больше внимания, чем на ожоги, полученные в единоборстве с пальцем. Теперь, когда Фини наконец заткнул свою ослиную ирландскую глотку, до Говарда снова донеслось постукивание. Но теперь не о раковину, хотя… нет, не там. Поврежденный ноготь стучал в дверь ванной… а может, и прихожей. Он же забыл захлопнуть дверь, вспомнилось ему.

– Кто кого? – спросил Говард, а потом заорал: – КТО КОГО, Я СПРАШИВАЮ! Я ГОТОВ СРАЗИТЬСЯ, ДРУГ МОЙ! Я ТЕБЯ ВЫШВЫРНУ ПОД ЗАД И ПЛЮНУ ВСЛЕД ЖЕВАТЕЛЬНУЮ РЕЗИНКУ! ЛУЧШЕ БЫ ТЫ СИДЕЛ В РАКОВИНЕ!

Он встал батарейки в гнездо, сделанное в рукоятки ножниц, и попробовал включить их. Никакого эффекта.

– Дурак! – пробормотал Говард. Он вынул одну из батареек, повернул ее другим полюсом и поместил обратно. На этот раз включенные ножницы зажужжали, щелкая в воздухе с такой скоростью, что толком их и нельзя было рассмотреть.

Он направился к двери кухни, затем выключил прибор и вернулся к столу. Ему не хотелось тратить время на то, чтобы закрыть гнездо для батареек, когда он изготовился к битве, но последний проблеск благоразумия убедил его, что иначе нельзя. Если у него соскользнет рука, когда он будет орудовать ножницами, батарейки могут вывалиться из открытого гнезда, а что тогда? Все равно что идти на всю банду Джеймса с незаряженным ружьем. Итак, он попытался водрузить на место крышку для батареек, выругался, когда ничего не вышло, и попробовал повернуть ее другой стороной.

– Эй, подожди меня! – кричал он через плечо. – Сейчас иду! Нам еще остается кое-что уладить!

Наконец крышка стала на место. Говард промчался через гостиную с ножницами в правой руке. Волосы у него по-прежнему торчали зубцами и иглами. Рубашка, разорванная под мышками и в нескольких местах прожженная, свободно свисала с его круглого животика. Босые ноги шлепали по линолеуму. Обрывки носков болтались вокруг лодыжек.

Фини заорал за дверью:

– Я вызвал их, кретин! Я вызвал полицию и, надеюсь, те, которые приедут, все будут ирландцами из болотной глуши, вроде меня!

– Засунь их себе в задницу, – машинально произнес Говард, совершенно не беря в расчет Фини. Деннис Фини был в другой вселенной; только его квакающий голос едва доносился оттуда сквозь субэфирное пространство. Говард встал у двери ванной, словно полицейский из телефильма…

Только вместо «кольта» 38-го калибра кто-то по ошибке дал ему садовые ножницы. Он решительно нажал кнопку, расположенную на верху рукоятки ножниц. Глубоко вздохнул… и голос рассудка, уде едва мерцавший, в последний раз высказался, прежде чем умолкнуть навсегда:

«Можно ли доверять свою жизнь паре электрических ножниц, купленных на распродаже?»

– У меня нет выбора, – пробормотал Говард, слегка улыбаясь, и шагнул внутрь.

Палец по-прежнему высовывался из раковины жесткой кривой, напоминая Говарду новогоднюю петарду, которая с отвратительным пуканьем бросается под ноги ничего не подозревающему прохожему, если хлопнуть по ней. Он схватил одну туфлю Говарда, приподнял ее и разочарованно поставил обратно на линолеум. По виду разбросанных вокруг полотенец Говард догадался, что несколько из них палец пытался убить, пока не занялся туфлей.

Злобная радость вдруг охватила Говарда – как будто внутри его головы, которая гудела, как с похмелья, зажегся зеленый свет.

– Вот я, скотина! – завопил он. – Иди же ко мне!

Палец прекратил играться с туфлей, поднялся, треща своими чудовищными суставами, и быстро поплыл в воздухе к нему. Говард включил ножницы, и они зажужжали в охотничьем азарте. Пока все хорошо.

Обоженный, весь в пятнах кончик пальца качался перед его лицом, треснувший ноготь мистически перемещался взад-вперед. Говард бросился на него. Палец уклонился влево и обвил его левое ухо. Боль была адской. Говард одновременно ощутил ее и услышал неприятный треск, когда палец пытался отделить его ухо от головы. Он прыгнул вперед, схватил палец и, зажав его в левый кулак, начал резать. Ножницы резко дернулись, дойдя до кости, жужжание моторчика на высоких тонах перешло в низкий рев, но они и были рассчитаны на тонкие, жесткие ветки, так что ничего особенного. Абсолютно ничего. Настал второй раунд, настоящая суперигра, где счет действительно может измениться и Говард Митла загребет деньги лопатой. Кровь брызнула мелким дождиком, а потом обрубок отклонился назад. Говард следил за ним, а последние тридцать сантиметров пальца какое-то время свисали у него с уха подобно вешалке, пока не отпали.

Палец бросился на него. Говард присел, и палец со свистом пролетел над головой. Он, конечно, слепой. В этом у него преимущество. Учитывая, как палец схватил его за ухо, – конечно, Говарда повезло. Он сделал выпад ножницами, как фехтовальщик, и отсек еще полметра пальца. Отрубленный кусок свалился на линолеум и корчился там.

То, что осталось, пробовало втянуться обратно.

– Нет, – запыхавшись, кричал Говард. – Нет, не уйдешь!

Он побежал к раковине, поскользнулся в луже крови, чуть не упал, но сумел устоять. Палец исчезал в трубе, сустав за суставом, словно товарный поезд, скрывающийся в туннеле. Говард схватил его, попробовал удержать и не смог – палец скользил по его ладони, как промасленная бельевая веревка. Тем не менее он нанес удар и успел отсечь последние полметра пальца чуть выше того места, где он соприкасался с его кулаком.

Он наклонился над раковиной (теперь затаив дыхание) и заглянул в черное отверстие. И опять увидел, как там стремительно исчезает нечто белое.

– Возвращайся! – заорал Говард Митла. – Возвращайся, когда захочешь! Я тут буду ждать!

Он обернулся и сделал резкий выдох. В ванной еще стоял запах средства для чистки раковин. Не до него, еще много дел. За краном с горячей водой лежал большой кусок мыла. Говард схватил его и швырнул в окно ванной; разбив стекло, мыло отскочило от мелкой сетки, установленной снаружи. Он помнил, как ставил эту сетку – как гордился этим. Он, Говард Митла, тихий бухгалтер, ПЕКСЯ О РОДОВОМ ПОМЕСТЬЕ. Теперь он знал, что значит на самом деле ПОПЕЧЕНИЕ О РОДОВОМ ПОМЕСТЬЕ. Неужели было время, когда он боялся зайти в ванную, потому что думал, что там сидит мышка и ее придется убить щеткой? Видимо, было, но то время – и тот Говард Митла – было уже древней стариной.

Он осмотрелся. В ванной все было перевернуто вверх дном. На полу лужи крови и два обрубка пальца. Третий лежал в раковине. Мелкие брызги крови повсюду на стенах и зеркале. Ванна тоже залита кровью.

– Ладно, – вздохнул Говард. – Пора убирать, мальчики и девочки. – Он снова взялся за ножницы и принялся резать обрубки пальца на мелкие кусочки, чтобы их можно было спустить в туалет.

Полицейский был молодой, и был он ирландец по фамилии О'Бэннион. Когда он наконец появился, под дверью квартиры Митла и на лестнице уже толпилась кучка соседей. Кроме Денниса Фини, пылавшего яростью, вид у всех у них был озабоченный.

О'Бэннион постучал в дверь, потом хрюкнул, а затем уже принялся колотить.

– Ломайте ее, – предложила миссис Хавьер. – Мне на восьмом этаже было слышно.

– Он спятил, – сказал Фини. – Наверно, убил жену.

– Нет, – возразила миссис Дэттлбаум. – Она утром ушла, как обычно.

– Она же могла и вернуться, – снисходительно заметил Фини, и миссис Дэттлбаум замолчала.

– Мистер Миттер! – крикнул О'Бэннион.

– Митла, – поправила миссис Дэттлбаум. – Через «л».

– О черт, – разозлился О'Бэннион и поддал дверь плечом. Она распахнулась, и он вошел в квартиру, а Фини последовал за ним по пятам. -Стойте здесь, мистер, – остановил его О'Беннион.

– Черта с два, – проворчал Фини. Он рассматривал кухню, где на полу валялись разбросанные инструменты, а шкафы были забрызганы блевотиной. Его маленькие глазки были исполнены любопытства. – Это мой сосед. И, в конце концов, я вызвал полицию.

– Мне наплевать, хоть Москву вызывайте по горячей линии, – отрезал О'Бэннион. – Проваливайте к чертям или я заберу вас в участок вместе с этим типом Митли.

– Митла, – поправил и неохотно вышел в прихожую, оглядываясь на то, что творилось в кухне.

О'Бэннион отослал Фини в основном из-за того, что не хотел, чтобы тот видел, как он растерян. Во-первых, раскардаш в кухне. Во-вторых, запах -за сильной вонью химической лаборатории ощущалось нечто другое. О'Бэннион опасался, что этим другим могла оказаться кровь.

Он обернулся, чтобы удостовериться, что Фини совсем ушел, а не топчется в прихожей, где висели пальто, а затем осторожно двинулся в гостиную. Убедившись, что никто не смотрит, он выхватил пистолет из кобуры. Заглянув в кухню, он убедился, что там пусто. Все верх дном, но пусто. А… что это налипло на шкафы? Он не уверен, но, судя по запаху… Звук позади него – легкое шарканье – прервал эту мысль, и он резко обернулся с пистолетом в руке.

– Мистер Митла?

Ответа не было, но снова послышалось шарканье. Из прихожей. Значит, либо в ванной, либо в спальне. Сержант О'Бэннион направился на звук, нацелив пистолет вверх. Он держал его точно так же, как Говард ножницы. Дверь ванной была распахнута настежь. О'Бэннион был вполне уверен, что звук доносится оттуда, как и тот подозрительный запах. Он пригнулся, затем толкнул дверь дулом пистолета.

Ванная напоминала бойню в конце смены. Стены и потолок в потеках крови. Лужи крови на полу, широкие полосы снаружи и внутри раковины – вот где ее больше всего. Окно разбито, валяется пустой флакон средства для чистки раковин (вот откуда ужасный запах), мужские туфли в разных концах помещения. Одна из них изодрана в клочья.

Когда дверь раскрылась шире, он увидел мужчину.

Говард Митла, разделавшись с кусками пальца, забился в промежутком межу ванной и стеной. Электрические садовые ножницы лежали у него на коленях, но батарейки сели – видимо, кость оказалась все же прочнее веток. Волосы торчали во все стороны, как иглы дикобраза. На щеках и лбу запеклась кровь. Широко раскрытые глаза были совершенно пусты – такое выражение О'Бэннион всегда наблюдал у ненормальных.

«Господи Иисусе, – подумал он. – Этот тип был прав – он таки убил жену. Во всяком случае, кого-то он убил. Но где же труп?»

Он заглянул в ванну, но ничего там не увидел. Это было, казалось, самое подходящее место, но в то же время оно оказалось единственным, где не было ни одного пятнышка крови.

– Мистер Митла? – спросил он. Он не целился прямо в Говарда, но дуло пистолета глядело куда-то рядом.

– Да, это я, – ответил Говард отстраненным, вежливым тоном. – Говард Митла, аудитор, к вашим услугам. Хотите воспользоваться туалетом? Валяйте. Теперь вас ничто не побеспокоит. Думаю, эта проблема разрешена. По крайней мере на ближайшее время.

– Гм, вы бы лучше отдали оружие, сэр.

– Оружие? – Говард недоумевающе взглянул на полицейского, потом понял. – Вот это? – Он поднял ножницы для резки кустарника, и в первый раз дуло пистолета сержанта О'Бэнниона нацелилось на самого Говарда.

– Да, сэр.

– Разумеется, – произнес Говард. – Он равнодушно швырнул ножницы в ванну. Батарейки со стуком выскочили наружу. – Оно уже не действует. Батарейки сели. Но… что я говорил насчет туалета? По зрелому размышлению я вам все-таки не советовал бы.

– Да ну? – Теперь, разоружив человека, О'Бэннион не представлял, как действовать дальше. Было бы гораздо проще, если бы существовала жертва. Он думал, что следовало бы надеть наручники на этого типа, а потом вызвать подкрепление. Единственное, что он знал точно, – ему следует убираться из этой вонючей, жуткой ванной.

– Да, – продолжал Говард. – В конце концов, подумайте сами, сержант: на руке пять пальцев… на одной руке, заметьте… а вы когда-нибудь задумывались, сколько выходов в подземный мир из одной обыкновенной ванной? Считая отверстия кранов? Я насчитал семь. – Говард помолчал, а затем добавил: – Семь – это простое число, то есть число, которое делиться только на единицу и на себя.

– Прошу подержать руки вместе, сэр, – предложил сержант О'Бэннион, отстегивая наручники от пояса.

– Вай говорит, что я знаю всю на свете, – сказала Говард, – но Вай неправа. – Он медленно протянул руки.

О'Бэннион присел на корточки и ловко надел браслет на правое запястье Говарда.

– Кто это Вай?

– Моя жена, – ответил Говард. Он уставился на сержанта пустыми, блестящими глазами. – Она спокойно идет в туалет, когда там есть кто-то еще. Она бы, наверное, и вас не постеснялась.

Сержанта О'Бэнниона осенила ужасная, но вполне правдоподобная мысль: этот странный маленький человечек убил жену садовыми ножницами, а потом каким-то образом растворил труп жидкостью для чистки раковин – и все потому, что она не хотела убираться из ванной, когда тот пытался промыть слив.

Он защелкнул наручники.

– Вы убили свою жену, мистер Митла?

Говард, казалось удивился. Но тут же снова погрузился в странную, вязкую апатию.

– Нет, – сказал он. – Вай у доктора Стоуна. Они ставят полную верхнюю челюсть. Вай говорит, это грязная работа, но кто-то же должен ее делать. Зачем мне убивать Вай?

Теперь, когда этот тип был в наручниках, О'Бэннион более твердо ощущал почву под ногами.

– Ну, похоже, кого-то вы все-таки убили.

– Просто палец, – ответил Говард. Руки у него по-прежнему были протянуты вперед. Отблеск света лежал на цепочке наручников, словно капли ртути. – Но на руке не один палец. И потом, у руки есть хозяин. – Глаза Говарда бегали по ванной, уже погрузившейся в полумрак. – Я сказал, что он может приходить в любое время, но я тогда был в истерике. Я понял что… не справлюсь. Он рос, понимаете. Рос, как только попадал на воздух.

Что-то вдруг плеснуло под закрытой крышкой унитаза. Говард скосил глаза в ту сторону. Сержант О'Бэннион тоже. Плеск повторился. Похоже, там билась форель.

– Нет, я ни в коем случае не стану пользоваться туалетом, – твердо заявил Говард. – На вашем месте я бы крепился, сержант. Крепился, сколько мог, а потом пошел бы к мусорным ящикам.

«Сматывайся отсюда, парень, – сказал он себе. – Держись, а то спятишь, как этот тип».

Он взглянул на унитаз.

– Не стоит, сержант, – предостерег Говард. – Явно не стоит.

– Что здесь произошло, мистер Митла? – спросил О'Бэннион. – И что вы держите в унитазе?

– Что произошло? Это как… как… – Говард напряженно искал сравнение, потом улыбнулся. Это была улыбка облегчения… но глаза по-прежнему не отрывались от закрытого унитаза. – Как «Поле чудес», -закончил он. – Вернее, как суперигра. Тема: «Необъяснимое». Ответ последнего тура: «Потому что оно может произойти». А знаете, какой вопрос последнего тура, сержант?

Остолбенело, не сводя с Говарда глаз, сержант О'Бэннион покачал головой.

– Вопрос последнего тура суперигры, – произнес Говард охрипшим от бесконечного крика голосом, – таков: «Почему с хорошими людьми иногда происходят ужасные вещи?» Вот какой вопрос последнего тура. Это все следует хорошенько обдумать. Но у меня масса времени. Если только я не буду подходить… к сливам.

Снова послышался плеск. На этот раз сильнее. Заблеванное сиденье начало дергаться вверх-вниз. Сержант О'Бэннион встал, подошел туда и наклонился. Говард с интересом наблюдал за ним.

– Суперигра, сержант, – сказал Говард Митла. – Сколько ставите?

О'Бэннион минутку подумал… затем, схватившись за крышку унитаза, обречено сказал:

– Ставлю все…

Кроссовки

Джон Телл проработал на «Табори-студиоз» чуть больше месяца, когда впервые заметил кроссовки. «Табори» находилась в здании, которое раньше называли «Мьюзик-сити» – «Музыкальный город». В расцвет рок-н-ролла, блюзов и сорока лучших дисков он считался центром музыкального искусства. В то время никто не носил кроссовок выше вестибюля. Разве что рассыльные. Правда, эти дни остались далеко позади вместе с преуспевающими продюсерами в шелковых рубашках и туфлях из крокодиловой кожи с заостренными носами. Кроссовки стали теперь неотъемлемой частью «Мьюзик-сити», и когда Телл впервые заметил это, он не счел их обладателя человеком ниже себя.

Впрочем, на одно он обратил внимание: парню с кроссовками на ногах следовало бы приобрести себе новую пару.

Кроссовки когда-то были белыми, но сейчас, судя по их внешнему виду, это время давно прошло.

Вот и все, что он заметил, когда впервые увидел кроссовки в той тесной кабинке, из которой ты выносишь мнение о соседе по тому, что у него на ногах, потому что, это все, что видишь в туалете. Телл заметил эту пару кроссовок под дверью первой кабинки в мужском туалете третьего этажа. Он прошел мимо по пути к третьей, и последней, кабинке. Через несколько минут он вышел оттуда, вымыл руки, причесался и пошел обратно в студию «Ф», где принимал участие в микшировании альбома под названием «Мертвые ритмы», записанного группой металлистов. Сказать, что Телл уже позабыл про кроссовки, было бы преувеличением – он вообще не обратил на них особого внимания.

Пол Дженнингс записывал музыку «Мертвых ритмов».

Он не был так знаменит, как более ранние короли бибопа в «Мьюзик-сити».

Рок-н-ролл больше не мог создавать таких мистических королей, но все-таки был хорошо известен и, по мнению Телла, был в настоящее время лучшим продюсером рок-н-ролльных дисков. Только Джимми Айвен мог сравниться с ним.

Телл встретил его в первый раз на вечеринке, когда отмечали премьеру музыкального фильма. Более того, он узнал его с другого конца комнаты. У него поседели волосы, и острые черты красивого лица стали почти изможденными. Но было невозможно не узнать человека, лет пятнадцать назад руководившего легендарными токийскими записями, в которых принимали участие Боб Дилан, Эрик Клэптон, Джон Леннон и Эл Купер. Если не считать Фила Спектора, Телл знал в лицо лишь Пола Дженнингса, причем не только в лицо, но и по характеру звучания его записей – кристально чистые верхние ноты подчеркивались ударными инструментами, грохочущими так сильно, что сотрясали ваши ключицы. Сначала в записях токийских рок-концертов вы явно слышите Дона Маклина, но, убрав высокие частоты, вы услышите на заднем фоне пульсирующие звуки, которые принадлежат Сэнди Нельсону – чистый Нельсон.

Восхищение перед знаменитым продюсером превозмогло естественную сдержанность. Он пересек комнату и подошел к стоящему в одиночестве Дженнингсу. Представился ему, ожидая в ответ всего лишь рукопожатие и в лучшем случае несколько небрежных слов, однако вместо этого между ними завязался продолжительный и интересный разговор. Они работали в одной области, занимались одним делом, знали многих, с кем приходилось встречаться и одному и другому. Даже тогда Телл понимал, что в их встрече было больше чего-то магического. Пол Дженнингс оказался одним из тех редких людей, с кем Джон мог говорить, а для Джона Телла это было почти волшебством.

В конце разговора Дженнингс спросил его, нуждается ли он в работе.

– А вы встречали в нашем деле человека, который бы в ней не нуждался? – вопросом на вопрос ответил Телл.

Дженнингс рассмеялся и попросил его записать ему свой телефонный номер. Телл решил, что стоит сделать это, не придавая тому особого значения. Скорее всего это просто знак вежливости, не больше, подумал он. Однако Дженнингс позвонил ему три дня спустя и спросил, хочет ли Телл принять участие в микшировании альбома «Мертвые ритмы» вместе с двумя другими профессионалами.

– Я не уверен, можно ли из дерьма сделать конфетку, – сказал Дженнингс, – но поскольку все расходы принимает на себя фирма «Атлантик рекорде», почему бы не попытаться, повеселившись одновременно?

Джон Телл не возражал и тут же поставил свою подпись под контрактом.

***

Примерно через неделю после того, как Телл впервые заметил кроссовки, он увидел их снова. Телл всего лишь обратил внимание на то обстоятельство, что в кабинке сидел тот же парень, потому что кроссовки находились на прежнем месте – под дверью первой кабинки мужского туалета на третьем этаже. Вне всякого сомнения, это были те же самые кроссовки: белые (по крайней мере в прошлом), с высоким верхом и грязью в глубоких складках. Он заметил пустую дырку без продетого в нее шнурка и подумал: должно быть, еще не успел продрать глаза, мой друг, когда взялся шнуровать кроссовки. Затем Телл пошел к третьей кабинке (по какой-то странной причине он стал считать ее своей). На этот раз, возвращаясь обратно, он снова взглянул на кроссовки и заметил нечто необычное: на одной из кроссовок лежала мертвая муха. Она лежала, подняв вверх крошечные лапки, на самом носу левой кроссовки, той самой – с пустой дыркой для шнурка.

Когда Телл вернулся в студию «Ф», Дженнингс сидел у контрольной панели, обхватив голову руками.

– Ты в порядке, Пол?

– Нет.

– Что случилось?

– Я. Я случился. Со мной случилось. Конец моей карьере. Мне больше некуда деться. Я дрянь, ничтожество. Со мной все кончено.

– О чем ты? – Телл оглянулся по сторонам, разыскивая Джорджи Ронклера, и нигде не увидел его. Впрочем, это ничуть его не удивило. На Дженнингса время от времени находило, и Джорджи всегда исчезал, как только замечал признаки намечающихся неприятностей. Он утверждал, что его карма не позволяет ему иметь дело с резкими выбросами эмоций.

– Представляешь, я даже на церемонии открытия супермаркета плачу, – признался однажды он.

– Я убедился, что нельзя сделать из дерьма конфетку, – повторил Дженнингс, махнув рукой в сторону стекла, разделяющего кабинет микширования и зал, где исполнялась музыка. Он походил на человека, произносящего старое нацистское «Хайль Гитлер». – По крайней мере не из такого дерьма.

– Успокойся, – сказал Телл, хотя знал, что Дженнингс совершенно прав. «Мертвые ритмы» – группа, состоящая из четырех тупых ублюдков и одной тупой стервы. Они все были отвратительны как личности и не имели никаких профессиональных достоинств. – Успокой-ка вот это, – отозвался Дженнингс и громко пукнул.

– Боже, терпеть не могу несдержанность, – скривился Телл.

Дженнингс посмотрел на него и фыркнул. Через пару секунд они оба хохотали, а еще через пять занялись работой.

Микширование – если это можно так назвать – закончилось через неделю. Телл попросил, чтобы Дженнингс дал ему рекомендацию и магнитофонную запись.

– Хорошо, но ты ведь знаешь, что не имеешь права давать кому-то прослушивать ленту до тех пор, пока не выйдет альбом, – предупреждал Дженнингс.

– Знаю.

– Кроме того, я просто не могу понять, зачем тебе эта запись. По сравнению с этой группой вонючие «Серферы» прямо-таки «Битлз».

– Брось, Пол, все не так уж плохо. И даже если бы все было так плохо, как ты говоришь, работа закончена.

– В этом ты прав, – улыбнулся Дженнингс. – Ладно, если мне понадобится твоя помощь, я тебе позвоню.

– Буду очень благодарен.

Они обменялись рукопожатием. Телл вышел из здания, которое когда-то было известно как «Мьюзик-сити». Вспомнить о кроссовках под дверью кабинки номер один в мужском туалете на третьем этаже даже не пришло ему в голову.

***

Дженнингс, уже двадцать пять лет живший записью музыки, однажды сказал ему, что, когда занимаешься микшированием бопа (он никогда не говорил «рок-н-ролл», только «боп»), то чувствуешь себя или дерьмом, или суперменом. На протяжении двух месяцев после микширования записей «Мертвых ритмов» Джон Телл чувствовал себя дерьмом. У него не было работы. Он начал беспокоиться о том, как будет платить за квартиру. Два раза он едва не позвонил Дженнингсу, но что-то говорило ему, что это было бы ошибкой.

Затем ответственный за микширование музыкального оформления в фильме «Бойня мастеров карате» умер от коронарной недостаточности. Телл шесть недель работал в Брилл-билдинге (во времена расцвета Бродвея и биг-бендов он был известен как «Аллея консервных банок»), заканчивая микширование. Большей частью это были музыкальные отрывки плюс несколько звенящих ситар, но гонорара хватило, чтобы заплатить за квартиру. А на следующий день Телл едва успел войти домой, как зазвонил телефон. Это был Пол Дженнингс, интересующийся, заглядывал ли он последнее время в раздел поп-музыки газеты «Биллборд». Телл ответил, что не заглядывал.

Он появился под номером семьдесят четыре, – в голосе Дженнингса звучало одновременно потрясение, изумление и отвращение. – Так неожиданно.

– Что именно? – спросил Телл, но он знал ответ на свой вопрос, как только задал его.

– «Ныряю в грязь».

Это было название отрывка из выходящего альбома «Бей до самой смерти» группы «Мертвые ритмы», единственного, который казался Теллу и Дженнингсу отдаленно подходящим для пластинки.

– Черт побери!

– Я с тобой полностью согласен, но у меня появилась безумная мысль, что эта пластинка может попасть в «Топ-тен» – десятку лучших. Ты не видел видеозапись?

– Нет.

– Ты будешь потрясен. Это главным образом заслуга Джинджер – этой цыпочки, кувыркающейся в каком-то болотном ручье с парнем, похожим на Доналда Трампа в комбинезоне. Из этого отрывка исходит то, что мои интеллектуальные друзья любят называть «смешанным эмоциональным воздействием». – И Дженнингс рассмеялся так громко, что Теллу пришлось отвести трубку от уха.

Когда Дженнингс сумел справиться с собой, он сказал:

– Как бы то ни было, это, возможно, означает, что весь альбом тоже попадет в десятку лучших. Собачье дерьмо в платиновой оправе все равно остается собачьим дерьмом, но о нем упоминают как о платиновом отныне и вовеки Ты согласен со мной, Бвана?

– Полностью, – ответил Телл, выдвигая ящик стола чтобы убедиться, что кассета с записью «Мертвых ритмов» так и не прослушанная с тех пор как Дженнингс дал ему ее в последний день микширования, все еще здесь.

– Ну и чем ты сейчас занимаешься? – спросил его Дженнингс.

– Ищу работу.

– Хочешь снова поработать со мной? Я составляю новый альбом Роджера Дэлтри. Начинаем через две недели.

– Господи, конечно!

Плата будет хорошей, но главное не в этом: после работы над «Мертвыми ритмами» и шести недель микширования «Бойни мастеров карате» запись бывшего ведущего певца группы «Ху» все равно что теплое местечко после холодной ночи. Каковы бы ни были личные качества Дэлтри, он по крайней мере умел петь. Да и приятно будет снова поработать с Дженнингсом.

– Где?

– Старая добрая студия «Табори» в «Мьюзик-сити».

– Я буду там.

Роджер Дэлтри оказался не только отличным певцом, но и вполне приличным парнем. Телл полагал, что предстоящие три или четыре недели он будет работать с удовольствием. И вообще наступало хорошее время: у него была работа, его имя упоминалось на обложке альбома, казавшегося в списке лучших записей «Биллборда» на сорок первом месте (а одиночная запись поднялась до семнадцатого и продолжала подниматься). Наконец он способен платить за квартиру – впервые с того самого момента, как четыре года назад приехал в Нью-Йорк из Пенсильвании.

На улице был июнь, деревья распустились, девушки снова носили короткие юбки, и мир казался весьма приятным местом. Такие чувства испытывал Телл, занимаясь микшированием, в первый день работы с Дженнингсом. Примерно без четверти два он почувствовал непреодолимое желание, вошел в туалет на третьем этаже, увидел когда-то белые кроссовки под дверью кабины номер один, и его хорошее настроение рассеялось, словно дым.

Нет, это не те кроссовки. Они не могут быть теми же.

Однако это были те же самые кроссовки. Лучше всего это доказывало отсутствие шнурка в пустой дырочке на левой кроссовке, но и все остальное было таким же. Совершенно таким же, включая их положение. Разница заключалась лишь в одном: мертвых мух вокруг валялось гораздо больше.

Телл медленно прошел в третью, «свою», кабинку, расстегнул ремень, спустил брюки и сел. Его ничуть не удивило то, что желание, заставившее подняться в туалет, совершенно исчезло. Тем не менее Телл посидел здесь некоторое время, прислушиваясь. Шуршание газеты, чей-то кашель, хоть бы какой-то еще звук, черт побери.

Полная тишина.

Это потому, что я здесь совсем один, подумал Телл. За исключением мертвеца в первой кабине.

Входная дверь туалета со стуком отворилась. Телл едва удержался от крика. Кто-то, напевая себе что-то под нос, приблизился к писсуарам. Только когда там потекла вода, в голову Телла пришло объяснение, и он успокоился. Объяснение оказалось простым до абсурда.., и, несомненно, верным. Он взглянул на часы и увидел, что сейчас 1.47 пополудни.

Отец всегда говорил ему, что человек, у которого все естественные отправления происходят регулярно, – счастливый человек. Отец Телла был молчаливым человеком, и это выражение (вместе с советом «мой руки перед тем, как садишься за тарелку») было одним из его немногочисленных афоризмов. Если регулярность действительно означает счастье, то Телл мог считать себя счастливым человеком. Нужда в посещении возникала у него ежедневно в одно и то же время, и он полагал, что то же самое относится и к его приятелю в кроссовках, которому нравилась кабина номер один, тогда как сам Телл предпочитал третью.

Но если необходимо пройти мимо кабинок, чтобы подойти к писсуарам, очень часто увидишь пустые кабины или по крайней мере с различной обувью под дверями. В конце концов, насколько велика вероятность того, что никто не обнаружит человека в кабине туалета на протяжении… (Телл подсчитал в уме, сколько времени ему приходилось работать не здесь) примерно четырех месяцев?

Ответа на этот вопрос не было. Он мог поверить в то, что уборщицы не слишком прилежно исполняют свои обязанности и редко подметают кабины – столько мертвых мух. Но запас туалетной бумаги им приходится проверять каждый день или хотя бы через день, правда? Если вообще не заходить в кабины, мертвые мухи начинают со временем разлагаться, верно? Ясно, что туалет – это не самое ароматное место на земле. Когда входишь сюда после того толстяка, что работает в этом же коридоре в студии «Янус-мьюзик», – вообще почти невыносимое, но вонь от разлагающегося тела должна быть куда сильнее, намного специфичнее.

Специфичнее?

Господи, что за слово. Да и откуда тебе известно об этом? Тебе ни разу не приходилось чувствовать, как пахнет раздвигающееся мертвое тело.

Это верно, но он не сомневался, чем пахнет, когда ему приходится нюхать это. Логика – это логика, регулярность – это регулярность, вот и все. Этот парень, наверное, что-то писал для студии «Янус-мьюзик» или служил стихоплетом в «Снэппи-кардс» – фирме, расположенной в другом конце коридора. Кто его знает, может быть, сейчас он сидит на толчке и сочиняет стихи для поздравительных открыток:

Розы краснеют, фиалки синеют.

Ты думал, я мертвый, а я вот живой,

И почту ношу в одночасье с тобой!

Не стихотворение, а дерьмо, подумал Телл и неожиданно дико расхохотался. Парень, который так напугал его, хлопнул входной дверью и перешел теперь к умывальникам. Плещущий звук, характерный для мытья рук, внезапно прекратился. Телл представил себе, как незнакомец прислушивается, удивляясь, кто это так смеется в одной из закрытых кабинок. Пытается догадаться, что это: какая-то шутка или там разглядывают порнографические рисунки на стенках. А может быть, внутри сидит просто сумасшедший?

В конце концов, в Нью-Йорке масса сумасшедших. Их видишь каждый день, они разговаривают сами с собой, смеются безо всякой причины.., вот как сейчас рассмеялся сам Телл.

Он попытался представить себе мужчину в кроссовках, тоже прислушивающегося к его смеху, и не смог. Внезапно ему стало совсем не смешно.

Внезапно ему просто захотелось побыстрее уйти отсюда.

Впрочем, ему не хотелось, чтобы его увидел мужчина, стоящий возле умывальника. Он уставится на него. Всего лишь на мгновение, но этого будет достаточно, чтобы понять, о чем он думает. Нельзя доверять людям, которые моются в закрытых кабинках туалета.

Послышалось клацанье каблуков по истертым шестиугольным белым плиткам пола, шум открываемой двери, шипение пневматического тормоза, медленно закрывающего ее. Дверь можно со стуком распахнуть, но пневматический тормоз не даст ей захлопнуться. Это может расстроить швейцара на третьем этаже, который курит «Кэмел» и читает последний выпуск журнала «Крранг!».

Господи, здесь так тихо! Почему этот парень в своей кабинке даже не шевелится? Ну хотя бы чуточку?

Но в туалете царила тишина, полная, густая и непроницаемая тишина. Такую тишину слышат в своих гробах мертвые, если они все еще могут слышать, и Телл снова почувствовал уверенность, что мужчина в кроссовках мертв. К черту логику, он мертв, и мертв уже бог знает сколько времени, и если вы откроете дверцу кабины, то увидите съежившуюся, покрытую язвами массу с руками, свесившимися меж ног, вы увидите… На мгновение он был готов крикнуть: «Эй, Кроссовки! С тобой все в порядке?» А если Кроссовки ответят не вопросительным или раздраженным голосом, а мрачным лягушачьим кваканьем? Где-то он слышал о пробуждении мертвых.., о связанной с этим опасности… Внезапно Телл вскочил, быстро спустил воду, мгновенно поднял «молнию» на ширинке и бросился к двери. Он сознавал, что через несколько секунд эти действия покажутся ему глупыми. И все-таки он не сумел удержаться и бросил взгляд под дверь первой кабины, когда проходил мимо. Грязные, белые, плохо зашнурованные кроссовки. И мертвые мухи. Множество мертвых мух.

«В моей кабине не было такого количества мертвых мух», – подумал он. И почему прошло столько времени, а хозяин кроссовок все еще не заметил, что промахнулся мимо одной дырки при шнуровке? А может быть, он носит их так все время, выражая этим свое артистическое отношение к миру?

Телл сильно толкнул дверь, выбегая из туалета. Швейцар на противоположном конце коридора посмотрел на него с холодным любопытством, которым он одаривал простых смертных (в отличие от божеств в человеческом обличье вроде Роджера Дэлтри).

Телл поспешным шагом направился по коридору к «Табори-студиоз».

– Пол?

– В чем дело? – отозвался Дженнингс, не поднимая головы от панели управления записью. Джорджи Ронклер стоял сбоку, внимательно глядя на Дженнингса и покусывая ноготь. Впрочем, ногтей почти не осталось – Джорджи уже давно обкусал их до того места, где они исчезают в живой ткани и нервных окончаниях. Он то и дело посматривал на дверь: стоит Дженнингсу начать психовать, и Джорджи незаметно проскользнет в нее.

– Мне кажется, вот тут, может быть, что-то не совсем так…

– Ну что еще? – простонал Дженнингс. – Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду запись барабана, вот что. Она звучит очень плохо, и я не знаю, что мы тут можем… – Телл перекинул рычажок, и в студию ворвался грохот барабанов. – Слышишь?

– Ты имеешь в виду малый барабан?

– Ну разумеется! Послушай, как резко выделяется звучание малого барабана на фоне остальных ударных инструментов, но ведь он связан с ними!

– Да, но…

– Да, но, черт побери, но! Ненавижу такую дерьмовую работу! Здесь у меня сорок стенограммных дорожек, сорок проклятых дорожек, необходимых для записи простой джазовой мелодии, а какой-то идиот-техник… Уголком глаза Телл заметил, как Джорджи исчез за дверью подобно дуновению ветра.

– Послушай, Пол, а если уменьшить выравнивание…

– Выравнивание не имеет к этому никакого отношения…

– Заткнись на секунду и послушай, – произнес Телл успокаивающе. Дженнингс был единственным человеком в мире, с которым он осмеливался говорить в подобном тоне. Он щелкнул переключателем. Дженнингс перестал дергаться и начал слушать. Задал вопрос. Телл ответил. Затем он задал вопрос, на который Телл не сумел ответить, но Дженнингс ответил на него сам. И внезапно перед ними открылись совершенно новые возможности обработки песни под названием: «Отвечая тебе, отвечаю себе».

Через некоторое время, почувствовав, что шторм миновал, Джорджи Ронклер проскользнул обратно в студию.

И Телл забыл о кроссовках.

***

Он снова вспомнил о них на следующий вечер. Телл был у себя дома, сидел на унитазе в собственном туалете и читал «Мудрую кровь». Тем временем из динамиков, находившихся в спальне, доносилась мягкая музыка Вивальди (хотя теперь Телл зарабатывал на жизнь тем, что микшировал рок-н-ролл, у него было всего четыре пластинки с записью рока – две Брюса Сирингстина и две Джона Фогерти).

Он опустил книгу, чувствуя определенное потрясение. Внезапно перед ним возник вопросе – смехотворный по отношению к космосу: когда у тебя, Джон, последний раз была надобность сесть здесь вечером?

Он не помнил этого, но тут ему пришла в голову мысль, что в будущем это будет происходить с ним гораздо чаще, чем раньше. Менялась по крайней мере одна из его привычек.

Через пятнадцать минут он сидел в гостиной, держа на коленях позабытую книгу. И тут ему пришла в голову еще одна мысль: он вспомнил, что сегодня ни разу не пользовался туалетом на третьем этаже. В десять часов они отправились выпить по чашке кофе на другую сторону улицы, и он успел помочиться в «Доунат Бадди», пока Пол и Джорджи сидели у стойки, пили кофе и обсуждали проблемы ускоренного дублирования. Затем, во время перерыва на ленч, он забежал в сортир «Бру-н-Бургер». А потом, уже вечером, когда он спустился вниз, чтобы оставить там пачку почты, которую мог вполне опустить в щель почтового канала рядом с лифтами, он воспользовался туалетом на первом этаже.

Неужели он избегает мужского туалета третьего этажа? Совершенно неожиданно, причем подсознательно сегодня он делал это, не отдавая себе в том отчета? Можете поспорить на свои «рибоки», что именно так и обстоит дело. Телл избегал сортира на третьем этаже, словно перепуганный мальчишка, изменяющий на целый квартал свой обычный маршрут по пути домой из школы, только чтобы не проходить мимо дома, населенного призраками. Избегает его как чумы.

– Ну и что? – произнес он вслух.

Он не сумел четко произнести «что», но знал, что существует что-то такое, слишком реальное даже для Нью-Йорка, когда тебя бросает в дрожь от пары грязных кроссовок в общественном туалете.

– С этим нужно покончить, – четко и решительно произнес вслух Телл.

Но это было вечером в четверг, л вечером в пятницу случилось то, что изменило все. Именно тогда закрылись двери между ним и Полом Дженнингсом.

Телл был стеснительным человеком, и у него было мало друзей. В маленьком городке Пенсильвании, где он учился в школе, по случайности судьбы он оказался с гитарой в руках на сцене, куда совсем не рассчитывал попасть. Гитарист группы, называющей себя «Бархатные Сатурны», что играл на бас-гитарах, подхватил сальмонеллу за сутки до очень выгодного концерта. Ведущий гитарист, игравший и в школьном оркестре, знал, что Джон Телл умеет играть и на ритмической, и на бас-гитарах. Этот ведущий гитарист был парнем большого роста, сильный физически и не стеснялся давать волю кулакам. Джон Телл был маленьким, застенчивым и не мог постоять за себя. Гитарист предложил ему на выбор: играть на инструменте заболевшего бас-гитариста или он лично засунет эту гитару ему в задницу грифом до пятого лада. Выбор сыграл большую роль в его чувствах, когда он выступал перед большими аудиториями.

Однако к концу третьей песни Телл почувствовал, что его страх исчез. Много лет спустя после своего первого концерта Телл услышал рассказ о Билле Уаймане, басисте группы «Роллинг Стоунз». В рассказе говорилось, как Уайман задремал во время концерта – и это было выступление не в каком-то крошечном клубе, учтите, а в огромном зале – и свалился со сцены, сломав ключицу. По мнению Телла, многие не слишком верили этому, но он считал, что рассказ похож на правду. В конце концов, сам он был в уникальном положении и знал, что подобное вполне могло случиться. Басисты были невидимками мира рока. Встречались, разумеется, исключения – Пол Маккартни, например, – но они только подтверждали правило.

Возможно, по той причине, что эту роль не покрывал романтический ореол, бас-гитаристов всегда не хватало. Когда группа «Бархатные Сатурны» через месяц распалась (ведущий гитарист и ударник подрались из-за девушки), Телл присоединился к оркестру, созданному ритмическим гитаристом, раньше игравшим в «Сатурнах», и его жизненный путь был определен спокойно и просто.

Теллу нравилось играть в оркестре. Стоишь впереди, смотришь вниз на слушателей и заставляешь их слушать себя. Время от времени ему приходилось немного подпевать, но никто не ожидал от него сольного номера или чего-то подобного.

Телл вел такую жизнь – полустудента и профессионального странствующего музыканта – в течение десяти дет. Он был хорошим исполнителем, но лишенным всякого честолюбия – у него в груди не было огня. Постепенно он начал заниматься музыкальными рок-концертами в Нью-Йорке, заинтересовался техникой записи и внезапно обнаружил, что жизнь по эту сторону стекла, разделяющего студию, еще интереснее, чем по ту сторону, где располагаются музыканты.

За все это время у него появился только один настоящий друг – Пол Дженнингс. Их дружба развивалась очень быстро, 110 Телл считал, что причина в уникальной нагрузке при совместной работе, большей частью.., но не совсем. Главным образом, по его мнению, их дружба зависела от двух факторов: его собственного одиночества и личности Дженнингса, которая была такой сильной, что ей иногда трудно было не покориться. И после того, что произошло вечером в пятницу, Телл начал понимать, что и для Джорджи ситуация мало чем отличалась.

Они с Полом сидели за столом в задней части таверны «Макманус» со стаканами вина. Разговаривали о микшировании, бизнесе, бейсболе – в общем, обо всем. И вдруг Дженнингс сунул правую руку под стол и нежно стиснул промежность Телла.

Телл отпрыгнул так неожиданно, что свеча посреди стола упала, а стакан с вином Дженнингса опрокинулся. Подошел официант, поставил свечу, прежде чем она успела поджечь скатерть, и ушел. Телл уставился на Дженнингса круглыми испуганными глазами.

– Извини, – произнес Дженнингс. Лицо его действительно выглядело смущенным.., но в то же самое время совершенно спокойным.

– Боже мой, Пол! – Это все, что пришло в тот момент ему в голову, и Телл выпалил, что думал. Он тут же понял, что сказанного безнадежно недостаточно.

– Я думал, что ты готов, вот и все, – пожал плечами Дженнингс. – По-видимому, мне не следовало так торопиться.

– Готов? – переспросил Телл. -, Что ты имеешь в виду? Готов к чему?

– Выйти на свободу. Разрешить себе выйти на свободу.

– Я не из таких, – ответил Телл. Сердце его билось бешено и сильно. Отчасти это объяснялось негодованием, отчасти страхом перед неумолимой уверенностью, которую он увидел в глазах Дженнингса, но более всего из-за смятения и растерянности. То, что сделал Дженнингс, потрясло его.

– Давай пока забудем об этом, а? Закажем по коктейлю и сделаем вид, что ничего не случилось. – До тех пор, пока ты сам не захочешь этого, говорили эти безжалостные глаза.

Да, но это случилось, случилось, хотел сказать Телл. И не мог. Голос разума и практичность не позволят ему.., не позволят ему пойти на риск и зажечь короткий фитиль Пола Дженнингса, известного своей непредсказуемостью. В конце концов, у него хорошая работа, да и работа сама по себе еще не все. Он сможет использовать кассету с записью Роджера Дэлтри в своих целях даже с большей выгодой, чем двухнедельную зарплату. Пожалуй, стоит проявить дипломатичность и w, изображать оскорбленного молодого человека до следующего раза. К тому же из-за чего чувствовать себя оскорбленным? Ведь не изнасиловал же его Дженнингс, правда?

Но это была всего лишь вершина айсберга. А дальше – его рот закрылся, потому что так бывало всегда. Он более чем закрылся – он защелкнулся, как медвежий капкан. Так диктовало сердце под щелкнувшими зубами и головой над ними.

– Хорошо. – Это было все, что он сказал. – Ничего не случилось.

***

Этой ночью Телл спал плохо, да и короткий прерывистый сон был населен страшными кошмарами. Вот один из них: Дженнингс щупает его под столом в таверне «Макманус», и тут же следовал сон о кроссовках под дверью кабины, только на этот раз Телл открыл дверцу и увидел Пола Дженнингса, сидящего на унитазе. Он умер обнаженным и в состоянии сексуального возбуждения, продолжающегося даже после смерти, даже после того, как прошло столько времени. Рот Пола приоткрылся с отчетливо слышным щелчком. «Все в порядке; я знал, что ты уже готов», – сказал труп, выдохнув зеленоватый гнилой воздух, и Телл проснулся, скатившись с кровати на пол и запутавшись в простынях и одеяле. Было четыре часа утра. Первые лучи света начинали проникать между зданиями перед окнами его квартиры. Телл оделся и курил одну сигарету за другой, пока не пришло время идти на работу.

В субботу, примерно в одиннадцать часов – они работали шестидневную неделю, чтобы успеть к сроку, поставленному Дэлтри, – Телл вошел в туалет третьего этажа помочиться. Он встал сразу за дверью, едва войдя в туалет, потер виски и затем посмотрел на ряд кабин.

Ничего не было видно. Он смотрел на них под неудачным углом.

«Ну и хрен с ним! – подумал он. – Провались эти кроссовки пропадом! Помочись и уходи отсюда!» Он медленно подошел к писсуару и расстегнул ширинку. Понадобилось время, чтобы моча наконец потекла.

На выходе из туалета Телл снова остановился, склонив голову набок подобно псу Нипперу на старых наклейках компании «Виктор», и повернулся кругом. Он медленно зашел за угол и остановился, как только увидел дверь первой кабины. Грязные белые кроссовки все еще находились на месте. Здание, известное как «Мьюзик-сити», было почти пустым, пустым, как это бывает в субботнее утро, однако кроссовки находились на месте.

Взгляд Телла задержался на мухе, ползущей рядом с дверцей кабины. Он следил за ней с какой-то бессмысленной жадностью, следил за тем, как она проползла под дверью кабины и вскарабкалась на грязный носок одной из кроссовок. Там она замерла, а потом свалилась мертвой. Свалилась в растущую кучку мертвых насекомых вокруг кроссовок. Без всякого удивления Телл увидел (он действительно не испытывал удивления) среди мух двух небольших пауков и одного крупного таракана, лежащего на спине, словно перевернутая черепаха.

Телл вышел из туалета широким свободным шагом, но продвижение к студиям казалось ему очень странным: создавалось впечатление, что шел не он, а здание текло ему навстречу, вокруг него, подобно речной стремнине, огибающей скалу.

«Когда я вернусь обратно, я скажу Полу, что неважно чувствую себя, и пойду домой», – подумал он, но не сделал этого. Все утро у Пола было неустойчивое раздраженное настроение, и Телл знал, что отчасти (или полностью) это зависело от него. А вдруг Пол уволит его, просто так, чтобы досадить? Неделю назад он засмеялся бы над такой мыслью. Но неделю назад Телл все еще верил в то, что внушили ему, когда он становился взрослым: настоящие друзья -, yто друзья на всю жизнь, а призраки существуют только в сказках. Теперь он начал задумываться над тем, что, может быть, каким-то образом перепутал эти два постулата.

– Блудный сын вернулся, – сказал Дженнингс не оборачиваясь, когда Телл открыл вторую из двух дверей студии – ту, которая называлась дверью «мертвого пространства». – А мне уж показалось, что ты умер там, Джонни.

– Нет, – ответил Телл. – Умер, но не я.

***

Это действительно был призрак, и Телл узнал чей за день до того, как микширование записей Дэлтри и его отношения с Полом Дженнингсом закончились. Но еще до этого произошло очень много событий. За исключением того, что все они были похожи одно на другое, как установленные через милю столбы вроде тех, что на Пенсильванском шоссе, и извещали о непрерывном приближении Джона Телла к нервному срыву. Он понимал, что происходит, но не мог помешать этому. Казалось, не он едет по этой дороге, а его везут.

Сначала направление его действий было четким и простым: избегай туалета на третьем этаже и постарайся забыть и не думать о кроссовках. Просто отключись от них. Погрузи их в темноту.

Однако он не мог заставить себя сделать это. Образ кроссовок возникал в его воображении в самое неподходящее время и набрасывался на него, как старая беда. Вот он сидит дома, смотрит Си-Эн-Эн или какое-нибудь глупое шоу по телику и вдруг неожиданно начинает думать о мухах или об уборщице, которая меняет туалетную бумагу в кабине и не замечает совершенно очевидного. Затем смотрит на часы и видит, что прошел целый час. Иногда больше.

Некоторое время он думал о том, что это всего лишь чья-то зловещая шутка. Пол замешан в ней и, наверное, толстяк из «Янус-мьюзик» – Телл замечал, что они часто разговаривают друг с другом, а ведь иногда они поглядывали в его сторону и смеялись, правда? Швейцар тоже был неплохим кандидатом со своим «Кэмелом» и холодным скептическим взглядом. А вот Джорджи не имел к этому отношения. Джорджи не смог бы сохранить это в секрете, даже если бы Пол заставил его, но все остальные выглядели хорошими кандидатами. Пару дней Телл даже обдумывал возможность того, что Роджер Дэлтри сам мог изъявить желание надеть плохо зашнурованные белые кроссовки.

Хотя Телл понимал, что все эти мысли всего лишь параноидальные фантазии, признание этого факта не приводило к их исчезновению. Он заставлял их исчезнуть, настаивал, что не существует никакого заговора во главе с Дженнингсом, нацеленного против него. И ум отвечал: да, ты прав, все это очень разумно. Но через пять часов – или, может быть, всего через двадцать минут – в его воображении возникала группа, сидящая вокруг стола в «Десмондс стейк-хаусе», в двух кварталах отсюда по направлению к центру: Пол, непрерывно курящий швейцар, любитель тяжелого рока, а также затянутые в кожу группы; может быть, даже тощий парень из «Снэппи-кардс». Все они едят креветок и пьют. И смеются, разумеется. Смеются над ним, в то время как грязные белые кроссовки, которые они носят по очереди, лежат под столом в измятом коричневом пакете.

Телл даже видел этот коричневый пакет – вот как далеко все зашло.

Однако эта недолгая фантазия не была худшей. Худшее состояло в том, что туалет на третьем этаже приобрел просто невероятную силу притяжения. Казалось, там находился мощный магнит, а карманы Телла набиты железными опилками. Если бы кто-то сказал ему об этом, Телл просто рассмеялся бы. Или, может быть, промолчал подобно человеку, всерьез подыскивающему метафору. Но это чувство охватывало его всякий раз, когда он проходил мимо туалета по пути к студиям или лифтам. Его так и тянуло свернуть к двери туалета. Это было ужасное чувство, похожее на то, как человека может притягивать к себе открытое окно в высоком здании. Или подобное тому, как вы беспомощно глядите, словно со стороны, а сами поднимаете пистолет и стреляете себе в рот.

Ему хотелось снова заглянуть туда. Он понимал, что этого и будет достаточно, чтобы навсегда покончить с наваждением, но это не имело значения. Ему хотелось заглянуть в туалет.

Каждый раз, когда он проходил мимо, он чувствовал просто душевную тягу.

В своих снах он снова и снова открывал дверцу той кабины, чтобы заглянуть внутрь.

Как следует посмотреть внутрь.

И он, казалось, не мог никому рассказать об этом. Телл знал, что было бы лучше, если бы он с кем-то поделился своими чувствами. Понимал, что, если бы излил их кому-то, они изменились бы, приобрели другие очертания, может быть, даже появилось что-то, позволяющее ему держать их под контролем. Дважды он заходил в бары и пытался заговорить с кем-нибудь, кто сидел рядом с ним. Там, считал Телл, разговаривать было проще всего. Разговоры в барах стоят очень дешево, словно на распродаже.

При встрече со своим первым собеседником Телл едва успел открыть рот, как тот начал читать ему лекцию относительно достоинств бейсбольной команды «Янки» и ее игрока Джорджа Стейнбреннера.

Стейнбреннер настолько нравился этому типу, что Телл был не в состоянии перевести разговор на любой другой предмет. Пришлось отказаться от бесплодных попыток.

В другой раз Теллу удалось завести достаточно общий разговор с мужчиной, походившим на строительного рабочего. Они поговорили о погоде, затем о бейсболе (к счастью, этот собеседник не был безумным любителем спорта) и перешли к вопросу о том, как трудно.найти работу в Нью-Йорке. Телл вспотел. Ему казалось, что он занимается тяжелой физической работой – к примеру, катит тачку с бетоном вверх по пологому уклону, – но в то же время он чувствовал, что дело идет на лад.

Мужчина, похожий на строительного рабочего, пил коктейль «Блэк рашен». Телл остановил свой выбор на пиве. Ему казалось, что пиво выходит через его поры, как только он выпивает его, но после того как он купил мужчине пару коктейлей, а тот поставил Теллу пару литровых кружек пива, Телл заставил себя начать разговор на интересующую то тему.

– Хочешь услышать что-то по-настоящему странное? – спросил Телл.

– Ты педераст? – тут же спросил его мужчина, похожий на строительного рабочего, прежде чем Телл успел сказать что-то еще. Мужчина повернулся на стуле и посмотрел на Телла с дружеским любопытством.

– Я хочу сказать, мне это без разницы, но у меня появилось такое чувство, и я сразу хочу предупредить тебя, что этим делом не занимаюсь. Сразу, чтобы потом не было недопонимания, верно?

– Нет, я не гомик, – сказал Телл.

– Вот как? Тогда что же это такое по-настоящему странное?

– Что?

– Ты упомянул что-то по-настоящему странное.

– Нет, пожалуй, в этом нет ничего особенно странного, – ответил Телл. Затем посмотрел на часы и сказал, что уже поздно.

***

За три дня до завершения микширования записей Дэлтри Телл вышел из студии «Ф», чтобы помочиться. Теперь, когда у него возникала такая необходимость, он пользовался туалетом ни шестом этаже. Сначала – на четвертом, потом на пятом, но эти туалеты были расположены прямо над туалетом на третьем этаже. Теллу показалось, что хозяин кроссовок излучает свое молчаливое влияние через перекрытия и словно тянет его к себе. А вот туалет шестого этажа находился на противоположной стороне здания, и там Телл не испытывал никакого постороннего влияния.

По пути к лифту он быстро прошел мимо столика швейцара, моргнул и внезапно вместо того, чтобы войти в кабину лифта, оказался в туалете третьего этажа. Дверь на пневматическом тормозе медленно закрылась за ним. Еще никогда он не испытывал такого страха. Отчасти из-за кроссовок, но главным образом из-за того, что он почувствовал, как из его жизни исчезли от трех до шести секунд. Впервые Телл ощутил, что у него в мозгу произошло короткое замыкание.

Он не знал, сколько времени простоял здесь, но внезапно дверь позади него распахнулась, больно ударив его по спине. Это был Пол Дженнингс.

– Извини меня, Джонни, – сказал он. – Я не знал, что ты выбрал этот туалет для медитации.

Дженнингс прошел мимо Телла, не ожидая ответа, и направился к кабинам. Позднее Телл подумал, что ответа все равно не последовало бы – его язык, казалось, примерз к небу. Телл сумел заставить себя подойти к ближайшему писсуару, поступил так лишь потому, чтобы не доставить Дженнингсу удовольствия, если он просто повернется и выскочит из туалета. Еще совсем недавно он считал Пола своим другом – может быть, своим единственным другом, по крайней мере в Нью-Йорке.

Времена действительно меняются.

Телл постоял у писсуара секунд десять, даже не расстегивая ширинку, затем спустил воду. После этого он пошел к двери, остановился, повернулся кругом, сделал два быстрых бесшумных шага на носках, наклонился и заглянул под дверцу первой кабины. Там он увидел кроссовки – теперь в окружении кучи мертвых мух. И там же оказались мягкие кожаные мокасины Дженнингса. Телл увидел нечто похожее на двойную экспозицию или один из дешевых эффектов, применявшихся в старой телевизионной программе Топпера. Сначала он видел мокасины Пола сквозь кроссовки; затем кроссовки, казалось, густели, и он видел их сквозь мокасины, словно Пол превратился в призрак. Правда, даже когда Телл смотрел сквозь них, мокасины Пола двигались, тогда как кроссовки оставались, как обычно, неподвижными.

Телл вышел из туалета. Впервые за две недели он чувствовал себя спокойным.

***

На следующий день он сделал то, что ему, наверное, следовало сделать с самого начала: пригласил Джорджи Ронклера пообедать с ним. Он спросил его, не слышал ли Джорджи каких-нибудь странных рассказов или слухов, связанных со зданием, которое называлось раньше «Мьюзик-сити». Почему такая мысль не пришла ему в голову раньше, оставалось загадкой. Телл знал лишь одно: то, что произошло вчера, словно прояснило его мышление подобно сильной пощечине или ледяной воде, которую плеснули ему в лицо. Джорджи мог и не знать ничего, а мог и знать. Он работал с Полом по крайней мере семь лет, и часто – в «Мьюзик-сити».

– А, ты имеешь в виду призрак? – сказал Джорджи и рассмеялся. Они сидели в «Картинсе», ресторане на Шестой авеню. Здесь было шумно, как бывает обычно во время обеденного перерыва. Джорджи откусил от своего бутерброда, прожевал, проглотил и отпил крем-соды через пару соломинок, торчащих из бутылки. – Кто сказал тебе об этом, Джонни?

– Не помню, кто-то из обслуживающего персонала, – ответил Телл. Голос его звучал совершенно спокойно.

– Ты уверен, что сам не видел его? – спросил Джонни и подмигнул. Помощник Дженнингса, проработавший с ним столько лет, не умел шутить, но вопрос больше всего походил на шутку.

– Нет. – Телл и вправду не видел никакого призрака. Всего лишь кроссовки и валяющихся вокруг них мертвых мух.

– Видишь ли, сейчас разговоры об этом прекратились, но было время, когда о призраке говорили буквально все. О том, что привидение поселилось в «Мьюзик-сити». Оно жило прямо там, на третьем этаже, в сортире. – Джорджи поднял руки, потряс ими около своих румяных щек, промурлыкал несколько пот из «Сумеречной зоны» и попытался напустить на себя зловещий вид. Впрочем, все его усилия оказались напрасными.

– Да, – кивнул Телл. – Именно так мне и рассказали. Но парень на том и кончил, может, больше ничего не знал. Просто засмеялся и ушел.

– Это случилось еще до того, как я начал работать с Полом. Он и рассказал мне об этом.

– А он сам никогда не видел этого призрака? – спросил Телл, уже зная ответ. Вчера Пол сидел внутри призрака. И если уж быть совсем вульгарным, – испражнялся внутри него.

– Нет, он всегда посмеивался над этим. – Джорджи положил на стол свой бутерброд. – Ты ведь знаешь, что с ним иногда происходит. Он делается таким озлобленным. – Когда ему приходилось говорить оком-то что-нибудь не очень хорошее, Джорджи начинал немного заикаться.

– Я знаю. Но не будем говорить о Поле. Кто был этот призрак? Что с ним случилось?

– Он занимался продажей наркотиков, – ответил Джорджи.

– Это было году в семьдесят втором или семьдесят третьем, Пол тогда только начинал свою карьеру. Он был всего лишь помощником микшера. Как раз перед тем, как наступил кризис.

Телл кивнул. С 1975 по 1980 год индустрия рока попала в штилевую полосу. Молодежь тратила деньги на видеоигры вместо пластинок. Ученые мужи уже, наверное, в пятидесятый раз, начиню с 1955 года, предсказывали кончину рок-н-ролла. И снова, как и в прошлом, труп оказался очень живучим.

Видеоигры вышли из моды, а музыкальное ТВ приобрело популярность. Из Англии прибыла новая волна музыкантов. Брюс Спрингстин выпустил альбом «Рожден в США».

Начали увлекаться рэпом и хип-хопом, что принесло и немалые прибыли.

– До кризиса граммофонные компании и их служащие накануне крупных шоу доставляли за кулисы большие партии кокаина в своих атташе-кейсах, – продолжал Джорджи. – В то время я занимался микшированием концертов и видел, как все это происходит. Был один исполнитель – он умер в семьдесят восьмом. Если бы я назвал его имя, оно оказалось бы тебе очень знакомым. Перед каждым концертом его фирма доставляла ему банку с оливками. Банка прибывала в красивой цветной бумаге с ленточками и бантами, только внутри вместо жидкости оливки были пересыпаны кокаином. Он опускал ягоду в белом порошке в свой коктейль, и называл его «взрывчатый мартини».

– Готов поспорить, такой коктейль и на самом деле был взрывчатым, – сказал Телл.

– Так вот, в то время многие считали кокаин чем-то вроде витамина, – сказал Джорджи. – Они заявляли, что к нему не привыкаешь, как к героину, и не испытываешь похмелья на другой день, как от спиртного. И потому вот в этом здании, в «Мьюзик-сити», был настоящий кокаиновый снегопад. Принимали, конечно, и таблетки, марихуану и гашиш, однако наибольшей популярностью пользовался кокаин. И вот этот парень…

– Ты не помнишь его имени?

– Не знаю, – пожал плечами Джорджи. – Пол не называл его, а я никогда не слышал его имени от кого-то из здешних.

По крайней мере не помню. Вот только припоминаю, что он был похож на рассыльного, одного из тех, что доставляют заказы из кафе и закусочных, – все время видишь их в лифтах с кофе, булочками и пончиками. Только вместо кофе он привозил наркотики. Видели этого парня два или три раза в неделю. Он поднимался на верхний этаж и оттуда спускался вниз, обслуживая своих клиентов. Через руку у него было перекинуто пальто, и в той же руке он держал кейс из крокодиловой кожи. Пальто прикрывало наручник, которым кейс был прикован к кисти. Он носил на руке это пальто даже в жаркие дни. Но мне кажется, кто-то все-таки заметил наручник.

– Прости, не расслышал. Заметил что?

– Наручник! – выпалил Джорджи. Изо рта у него полетели крошки бутерброда, и он тут же густо покраснел. – Боже, Джонни, извини меня.

– Ничего страшного. Хочешь еще крем-соды?

– Да, спасибо, – благодарно отозвался Джорджи.

Телл сделал знак официантке.

– Значит, он занимался доставкой наркотиков, – произнес Телл, главным образом для того, чтобы успокоить Джорджи. Тот вытирал губы салфеткой.

– Совершенно верно. – Официантка принесла; новую бутылку крем-соды, и Джорджи сделал несколько глотков. – Когда этот парень выходил из лифта на восьмом этаже, его кейс был полон кокаина. А уже на первом там оказывались одни лишь деньги.

– Лучший способ добывать деньги с тех пор, как алхимики занимались превращением свинца в золото, – кивнул Телл.

– Точно. Но в итоге волшебству пришел конец. В один прекрасный день он сумел спуститься только до третьего этажа. Его прикончили в туалете.

– Ножом?

– Насколько мне известно, кто-то открыл дверцу кабины, в которой он сидел, и воткнул ему в глаз карандаш.

На мгновение Телл увидел так же отчетливо, как видел сейчас смятый коричневый пакет под столиком, – карандаш «Черная красотка Берола», заточенный как игла, пронзает воздух и затем втыкается в середину изумленного зрачка. Глазное яблоко лопается… Он поморщился.

– Ужасно, – кивнул Джорджи.

– Правда, ужасно? Впрочем, все, может быть, было и не так. Я имею в виду, как его убили. Возможно, кто-то просто ударил его ножом.

– Да.

– Но тот, кто убил его, имел при себе какой-то острый инструмент, это уж точно, – сказал Джорджи.

– Почему ты так думаешь?

– Сомневаться не приходится. Потому что кейс исчез.

Телл посмотрел на Джорджи. Он отчетливо видел и это. Еще до того, как Джорджи рассказал ему все остальное, он видел это в своем воображении.

– Когда приехали копы и сняли парня с толчка, оказалось, что его отрезанная левая рука лежит в унитазе.

– О-о! – вырвалось у Телла.

Джорджи посмотрел в свою тарелку. На ней все еще лежала половина бутерброда.

– Пожалуй, я уже сыт, – сказал он и неловко улыбнулся.

По пути в студию Телл спросил:

– Значит, призрак этого парня поселился в туалете.., в туалете на третьем этаже? – И внезапно он засмеялся. Какой бы отвратительной ни представлялась эта история, было что-то забавное в том, что призрак поселился в сортире.

Джорджи улыбнулся.

– Ты ведь знаешь, какие бывают люди. Сначала они говорили только об этом. Когда я начал работать с Полом, некоторые утверждали, что видели его в этой кабине. Не всего, только его кроссовки под дверцей.

– Одни кроссовки? Забавно.

– Да. Так ты догадываешься, что они выдумывают или им кажется, потому что это рассказывали только те, кто знал того парня, когда он был жив. Эти ребята знали, что он ходил в кроссовках.

Телл кивнул. В то время, когда произошло убийство, он был наивным деревенским парнем из Пенсильвании. Они подошли к «Мьюзик-сити». Когда пересекли вестибюль, направляясь к лифтам, Джорджи сказал:

– Но ведь ты знаешь, как быстро меняются съемщики в этом здании, особенно с нашей профессией. Сегодня здесь, завтра – там. Я сомневаюсь, что здесь остался хотя бы один человек, который тогда работал, может быть, за исключением Пола и нескольких швейцаров. Никто из них не покупал у этого парня наркотики.

– Пожалуй.

– Да. Поэтому теперь эту историю вряд ли можно от кого-нибудь услышать, и этого парня «больше никто не видит.

Они подошли к лифтам.

– Джорджи, а почему ты все время работаешь с Полом?

Хотя Джорджи опустил голову и кончики его ушей ярко покраснели, он, казалось, не был удивлен внезапной сменой темы разговора.

– А почему бы нет? Он заботится обо мне.

«Ты спишь с ним, Джорджи?» – тут же возник следующий вполне естественный вопрос, проистекающий из предыдущего, но Телл не задал его. Просто не осмелился задать. Он боялся, что Джорджи честно на него ответит.

Телл, который едва мог заставить себя заговорить с незнакомцами и редко дружил с людьми, внезапно обнял Джорджи Ронклера. Джорджи тоже прижался к нему, не поднимая головы. Затем они отошли друг от друга. Открылись дверцы лифта, они поднялись в студию, и микширование продолжилось. А на следующий вечер, в четверть седьмого, когда Джейнингс собирал свои бумаги, подчеркнуто не глядя в его сторону, Телл вошел в туалет третьего этажа, чтобы взглянуть на хозяина белых кроссовок.

После разговора с Джорджи ему пришла в голову внезапная мысль. Лучше назвать ее ослепительным озарением. Оно заключалось в следующем: иногда можно избавиться от преследования призраков, гоняющихся за тобой всю жизнь, если соберешься с духом и встретишься с ними лицом к лицу.

На этот раз не было разрыва в сознании, никакого ощущения страха.., только медленно и размеренно колотилось сердце. Обострились, казалось, все органы чувств. Телл чувствовал запах хлорки, розовых дезинфекционных кубиков, лежащих в писсуарах. Он видел крохотные трещинки в краске на стенах и ободранные места на трубах. Он слышал стук своих каблуков, когда направлялся к первой кабине.

Кроссовки были почти засыпаны трупиками мертвых мух и пауков. Сначала их было всего ничего. Насекомым не от чего было умирать, когда кроссовок здесь не было, а кроссовок не было в кабине, пока он не увидел их там.

– Но почему я? – спросил Телл четким и ясным голосом в тишине.

Кроссовки не сдвинулись с места, и никто ему не ответил.

– Я с вами не знаком, никогда с вами не встречался, я не принимаю наркотики, которые вы продавали, и никогда не принимал. Так почему же я?

Одна из кроссовок дернулась. Послышался шорох от движения мертвых мух. Затем кроссовка – это была та, незашнурованная – опустилась на место.

Телл резким толчком открыл дверцу кабины. Одна петля заскрипела, как в настоящем готическом романе ужасов. И вот он перед ним. Таинственный гость, распишитесь в журнале, пожалуйста, подумал Телл.

Таинственный гость сидел на унитазе. Одна рука вяло лежала на коленях. Он был именно таким, каким Телл видел его в своих снах, за одним исключением: целой была только одна рука. Вторая кончалась темно-коричневой культей, к которой прилипло еще несколько мух. Только сейчас Телл понял, что он раньше не обращал внимания на брюки хозяина.кроссовок. Разве не замечаешь спущенных на ботинки брюк, если заглядываешь под дверцу кабины. В них что-то беспомощно комичное, или просто беззащитное, или одно в зависимости от другого. Телл не видел брюк хозяина кроссовок потому, что они были подняты, пояс затянут и «молния» прорехи застегнута. Брюки были старомодного фасона, с широким клешем. Телл попытался вспомнить, когда вышли из моды расклешенные брюки, и не смог. Хозяин кроссовок носил синюю рабочую рубашку, причем ни каждом кармане был вышит земной шар. Свои волосы он зачесывал направо. Телл заметил, что в проборе тоже лежали мертвые мухи. Пальто, о котором говорил Джорджи, висело на крючке обратной стороне двери. На опущенных плечах тоже лежали мертвые мухи.

Послышался звук, напоминающий скрежет ржавой дверной петли. Его издали сухожилия в шее мертвого мужчины, понял Телл. Хозяин кроссовок поднимал голову. Теперь он смотрел на Телла, и Телл увидел без особого удивления, что если исключить два дюйма карандаша, торчащего из правой глазницы, это то же самое лицо, которое смотрело на него каждое утро во время бритья. Хозяин кроссовок был Теплом, и Телл был хозяином кроссовок.

– Я знал, что ты готов, – сказал сидевший на унитазе самому себе хриплым монотонным голосом человека, не пользовавшегося своими голосовыми связками в течение долгого времени.

– Нет, я не готов, – ответил Телл. – Уходи прочь.

– Ты готов узнать правду, вот что я имел в виду, – сказал двойник Телла, и Телл, стоящий у входа в кабину, увидел круги белого порошка вокруг ноздрей Телла, сидящего на унитазе. Значит, он не только торговал кокаином, но и употреблял его сам. Он зашел сюда, чтобы сделать маленькую понюшку.

Кто-то открыл дверцу кабины и вонзил карандаш ему в глаз. Но кто убивает людей карандашом? Скорее всего тот, кто совершает преступление не раздумывая…

– Ну, это можно назвать импульсом, – сказал хозяин кроссовок своим хриплым и монотонным голосом. – Самое знаменитое в мире преступление, совершенное импульсивно.

И Телл – тот Телл, что стоял у дверцы кабины, – понял, что произошло на самом деле. Не важно, что там думал Джорджи. Убийца не заглядывал под дверцу кабины, а хозяин кроссовок забыл накинуть крючок. Два совпадения, которые при иных обстоятельствах привели бы только.к поспешному извинению и уходу. На сей раз это кончилось убийством, совершенным экспромтом.

– Я не забыл накинуть крючок, – хрипло произнес хозяин кроссовок. – Он был сломан.

Да, конечно, крючок был сломан. Но это не имело никакого значения. А карандаш? Телл был убежден, что убийца держал его в руке, когда открыл дверцу кабины, но не как орудие убийства. Он держал его лишь потому, что иногда хочется что-то держать в руке – сигарету, связку ключей, ручку или карандаш, чтобы что-то вертеть в руках. Телл подумал, что, возможно, карандаш вонзился в глаз хозяина кроссовок еще до того, как убийца решил воткнуть его туда. Затем, по-видимому, убийца тоже покупал кокаин и знал, что находится в кейсе. Он закрыл за собой дверь, оставив жертву сидеть на унитазе, вышел из здания, нашел.., нашел что-то…

– Он пошел в скобяной магазин, что в пяти кварталах отсюда, и купил слесарную ножовку, – произнес хозяин кроссовок. И Телл внезапно понял, что у него теперь не его лицо, а человека лет тридцати, смутно напоминающего индейца. У Телла были светлые волосы и такими же сначала были волосы трупа, но сейчас они стали матовыми, черного цвета.

Внезапно Телл понял кое-что еще – когда люди встречаются с призраками, они всегда сначала видят самих себя. Почему?

Да по той же причине, по какой водолазы останавливаются во время подъема. Они знают, что, если будут подниматься слишком быстро, у них в крови начнут выделяться пузырьки азота и это может привести к мучениям, даже к смерти. И здесь людям угрожала кессонная болезнь, воздушная эмболия.

– Восприятие меняется после того, как вы минуете то, что является естественным, правда? – хрипло спросил Телл. – Именно поэтому жизнь была для меня последнее время такой необыкновенной. Что-то внутри меня собиралось с силами, чтобы.., ну, чтобы встретиться с вами.

Мертвец пожал плечами. Мертвые мухи веером посыпались вниз.

– Расскажи мне об этом, Капустная Голова, – попросил он. – У тебя ведь есть голова на плечах. II Ночные кошмары.

– Хорошо, – сказал Телл. – Расскажу. Он заплатил за слесарную пилу. Продавец положил ее в пакет, и он вернулся обратно. Он ничуть не беспокоился. В конце концов, если кто-то уже обнаружил вас, он сейчас же узнает об этом – у двери будет стоять целая толпа. По крайней мере так он считал. Может быть, и копы успеют приехать тоже. А если все будет выглядеть нормально, он войдет в кабину и заберет кейс.

– Сначала он попытался перепилить цепь, – произнес хриплый голос. – Когда это не получилось, он отпилил руку.

Они смотрели друг на друга. Телл внезапно понял, что видит сиденье унитаза и грязные белые плитки на задней стенке позади трупа.., труп превращался наконец в настоящего призрака.

– Теперь ты понимаешь? – спросил он Телла. – Понимаешь, почему этим человеком стал именно ты?

– Да. Вы должны были рассказать кому-то о случившемся.

– Нет. История – дерьмо, – произнес призрак, а затем улыбнулся такой злобной улыбкой, что Телла охватил ужас. – Но иногда знание приносит какую-то пользу.., если ты все еще жив, конечно. – Труп замолчал. – Ты забыл спросить своего друга Джорджи о чем-то важном, Телл. Об этом он вряд ли честно тебе рассказал бы.

– О чем именно?

– спросил Телл, но он больше не был уверен, что ему действительно хочется это знать.

– Ты не спросил его, кто был самым крупным моим покупателем на третьем этаже. Кто остался должен мне почти восемь тысяч долларов. Кого мне пришлось перестать снабжать кокаином. Кто отправился в клинику для больных наркоманией на Род-Айленде и вылечился через два месяца после моей смерти. Кто теперь даже слышать не хочет о белом порошке. Джорджи тогда здесь еще не было, но, мне кажется, он все равно знает ответы на все эти вопросы. Знает, потому что слышит, о чем говорят вокруг него. Ты заметил, что в присутствии Джорджи ведутся разговоры, словно его даже и нет рядом?

Телл кивнул.

– И хотя он чуть заикается, в мозгу у него никакого заикания нет. Я думаю, что он все знает. Он Никогда не расскажет об этом, Телл, но думаю, что он знает.

Лицо снова начало меняться, и теперь черты, выплывающие из первобытного тумана, стали мрачными и резко очерченными. Черты лица Пола Дженнингса.

– Нет, – прошептал Телл.

– В кейсе было больше тридцати тысяч долларов, – произнес мертвец с лицом Пола. – Из этих денег он заплатил за лечение.., и еще осталось немало для его других пороков, от которых он не отказался.

И внезапно фигура на сиденье унитаза начала расплываться, становиться все прозрачнее и исчезать. Через несколько мгновений ее уже не было. Телл посмотрел на пол и увидел, что мухи тоже исчезли.

Ему больше не хотелось в туалет. Он вернулся в комнату управления, сказал Полу Дженнингсу, что он безнадежный ублюдок, остановился на несколько секунд, чтобы насладиться потрясенным выражением его лица, и вышел из студии. Он не останется без работы, последуют новые предложения. Телл знал, что он хороший профессионал и может на них рассчитывать. Знать это, однако, было для него откровением. Пусть не первым откровением, случившимся сегодня, но, несомненно, лучшим.

Когда Телл вернулся к себе в квартиру, он первым делом отправился в сортир. Необходимость облегчиться вернулась к нему – не просто вернулась, а требовала к себе внимания. Но в этом не было ничего плохого – еще одно доказательство, что ты жив. – Человек, у которого естественные отправления происходят регулярно, – счастливый человек, – сказал он, обращаясь к стенам, покрытым белой плиткой. Он повернулся немного, взял последний выпуск журнала «Роллинг Стоунз» с того места, где оставил его прошлый раз, на бачке, открыл на странице с колонкой «Заметки о разном» и принялся за чтение.

Рок-н-ролл никогда не умрет

Когда Мэри проснулась, она знала, что они заблудились. Она знала это, и Кларк знал тоже, хотя не захочет признаться в этом. На его лице было написано: «Я раздражен, оставьте меня в покое». Его рот становился все меньше и меньше, пока не начинало казаться, что он исчез совсем. Кроме того, Кларк не произнесет слово «заблудились»; он скажет, что они где-то «неправильно повернули». Даже такое будет для него смертельно трудно.

Они отправились из Портленда вчера. Кларк работал в компьютерной компании – одной из ведущих. И вот он предложил полюбоваться на красоты Орегона, расположенные за пределами приятных, но скучных окрестностей Портленда, где жили они вместе с другими зажиточными служащими.

Свой пригород его жители называли «городом программного обеспечения».

– Говорят, что там, подальше от города, удивительно красиво, – сказал ей Кларк. – Хочешь, поедем и посмотрим? У меня неделя отпуска, и уже пошли слухи о переводе. Если мы не увидим настоящий Орегон, то, по-моему, последние шестнадцать месяцев будут не чем иным, как черной дырой в моей памяти.

До начала занятий в школе оставалось десять дней, и она не преподавала в летних классах, поэтому она охотно согласилась, наслаждаясь приятно-неожиданным, спонтанным ощущением поездки. И совсем забыла о том, что вот такие каникулы, организованные экспромтом, часто заканчиваются похожим образом, когда отдыхающие теряют ориентировку среди проселочных дорог и начинают скитаться по заросшим тропам, ведущим в никуда. Пожалуй, решила она, это действительно приключение – по крайней мере можно так считать, если очень хочется. В январе ей исполнилось тридцать два года. По ее мнению, тридцать два, пожалуй, уже слишком много для подобных приключений. Теперь ее представление о по-настоящему хорошем отпуске сводилось к мотелю с чистым плавательным бассейном, банными халатами на кроватях и действующей сушилкой для волос в ванной комнате.

Правда, вчерашний день прошел хорошо. Местность вокруг была настолько живописной, что даже Кларк временами испытывал благоговение и замолкал – крайне неожиданное для него состояние. Они провели ночь в прелестной деревенской гостинице к западу от Юджина, занимались любовью, и даже не один раз, а дважды. Она определенно чувствовала себя не слишком пожилой, чтобы наслаждаться этим. А утром направились на юг, собираясь заночевать в Кламат-Фоллзе. Они начали однодневную поездку по 58-му шоссе штата Орегон, и маршрут был выбран совершенно правильно. Но затем, во время ленча в Окридже, Кларк предложил свернуть с магистрального шоссе, забитого автомобилями отдыхающих и грузовиками, груженными древесиной.

– Ну, я не знаю… – произнесла Мэри с сомнением женщины, слышавшей немало аналогичных предложений от своего мужа и вынужденной затем страдать от последствий некоторых из них. – Мне бы не хотелось заблудиться здесь, Кларк. Местность выглядит весьма пустынной. – Она постучала аккуратным ногтем по зеленому пятну, обозначенному на карте «Боулдер-Крик – Пустынный район». – Здесь написано, что этот район пустынный, а значит, мы не встретим заправочных станций, туалетов или мотелей.

– А-а, брось, – сказал он, отодвигая в сторону тарелку с остатками бифштекса. Из музыкального автомата доносилась песня «Шесть дней в пути», исполняемая Стивом Эрлом и ансамблем «Дьюкс». Через грязные окна было видно, как снаружи скучающие мальчишки выделывали разные трюки на своих роликовых досках. Казалось, им просто нечем заняться и они ждут, когда достигнут соответствующего возраста и смогут навсегда уехать отсюда. Мэри разделяла их чувства.

– Никаких оснований для беспокойства, крошка. Мы едем по шоссе пятьдесят восемь еще несколько миль на восток, затем сворачиваем на шоссе сорок два.., видишь?

– Угу. – Она заметила также, что если шоссе 58 было обозначено на карте жирной крещеной линией, то шоссе 42 нанесено всего лишь извилистой черной нитью. Но она только что хорошо поела – тушеное мясо с картофельным пюре, – и ей не хотелось нарушать инстинктивную тягу Кларка к приключениям. В тот момент она чувствовала себя подобно удаву, только что проглотившему барана. Больше всего ей хотелось забраться в их любимый старый «мерседес», откинуть назад пассажирское сиденье и вздремнуть.

– Значит, – развивал Кларк свою мысль, – вот эта дорога. У нее нет номера, это всего лишь проселок, но она ведет прямо к Токети-Фоллзу. А оттуда совсем недалеко до шоссе девяносто семь. Итак, что ты думаешь?

– Я думаю, что ты завезешь нас туда, откуда им не выбраться, – сказала она. Как она жалела потом ia этом саркастическом замечании! – Но я полагаю, что n нами ничего не случится до тех пор, пока ты не сумеешь найти достаточно широкое место, чтобы развернуть «принцессу».

– Договорились! – воскликнул он с сияющей улыбкой и пододвинул к себе тарелку с бифштексом. Он снова вернулся к еде, не обращая внимания на то, что она, включая подливку, остыла.

– Фу, – сказала она, закрыла лицо одной рукой и сделала брезгливую гримасу. – Как ты можешь?

– Это вкусно, – произнес Кларк с полным ртом таким сдавленным голосом, что только жена могла разобрать его слова. – К тому же во время путешествий нужно привыкать к местным блюдам.

– Твое блюдо выглядит так, словно кто-то чихнул и жевательный табак из набитого им рта попал на очень старый гамбургер, – заметила она.

Они выехали из Окриджа в хорошем настроении, и сначала все шло хорошо. Неприятности начались только после того, как они свернули с шоссе 42 на безымянную проселочную дорогу, ту самую, по которой Кларк собирался промчаться прямо в Токети-Фоллз. Сначала ничто не предвещало неприятностей. Проселочная дорога или нет, она оказалась намного лучше шоссе 42, всего в ухабах и потрескавшегося от зимних морозов. По правде говоря, они ехали просто великолепно, по очереди вставляя кассеты в автомобильный магнитофон. Кларку нравились исполнители вроде Уплсона Пиккетта, Эла Грина и группы «Поп стейплс». Вкус Мэри был совершенно противоположным.

– Что ты находишь в этих белых парнях? – спросил он, когда она вставила свою любимую кассету – Лу Рид пел «Нью-Йорк».

– Я вышла замуж за одного из них, правда? – заметила она, заставив его рассмеяться.

Неприятности начались через пятнадцать минут, когда они подъехали к развилке. Обе дороги, отходящие от нее, выглядели совершенно одинаково.

– Вот ведь дерьмо, – сказал Кларк. Затормозил и открыл «бардачок», чтобы достать карту. Он долго смотрел на нее. – Этого нет на карте.

– Боже мой, начинается, – вздохнула Мэри. Она уже задремала, когда Кларк остановил машину у неожиданной развилки, и испытывала потому раздражение к нему. – Хочешь выслушать мой совет?

– Нет, – ответил он. В его голосе тоже звучало раздражение. – Но я знаю, что все равно получу его. И мне страшно не нравится, когда ты вот так закатываешь глаза. Я говорю это на всякий случай – вдруг ты не заметишь.

– Как я закатываю глаза, Кларк?

– Словно я старый пес, который только что пернул под обеденным столом. Давай, говори. Выкладывай все. Твоя очередь.

– Давай вернемся, пока не поздно. Вот мой совет.

– Угу. А теперь тебе не хватает только поднять плакат: «Раскайся».

– Мне нужно смеяться?

– Я не знаю, Мэри, – сказал он угрюмо и затем молча сидел за рулем, посматривая то на ветровое стекло, усеянное разбившейся о него мошкарой, то на карту местности. Они были женаты почти пятнадцать лет, и Мэри знала его достаточно хорошо. Она понимала, что Кларк, без сомнения, настоит на том, чтобы ехать дальше. Не просто проигнорирует неожиданную развилку на дороге, а именно из-за нее.

Когда Кларк Уиллингем попадает в трудное положение, он не отступает, подумала она. И тут же приложила ладонь ко рту, чтобы скрыть улыбку.

Но ей не удалось сделать это достаточно быстро. Кларк взглянул на нее, приподняв одну бровь, и Мэри пришла в голову мысль, заставившая ее испытать смятение: если она после всех этих лет читает его мысли с такой же легкостью, как детскую книгу, то, может быть, и он способен на то же самое в отношении ее.

– Что-то интересное? – спросил он, и его голос стал чуть тоньше. В этот момент – еще перед тем, как она задремала, поняла теперь Мэри – она увидела, что рот Кларка становится меньше. – Расскажи мне, посмеемся вместе, милая.

– Просто захотелось кашлянуть, – покачала она головой. Кларк кивнул, поднял свои очки на лоб и поднес карту к лицу так, что она почти касалась его носа.

– Ну что ж, – произнес он, – ехать нужно по левой дороге от развилки, потому что она ведет на юг, в направлении Токети-Фоллза. Вторая ведет на восток, к какому-нибудь ранчо или чему-нибудь еще.

– Дорога, ведущая к ранчо, с желтой полосой посредине?

Рот Кларка стал еще меньше.

– Ты просто не представляешь, какими зажиточными бывают хозяева некоторых ранчо, – заметил он.

Ей захотелось напомнить ему, что времена скаутов и разведчиков-пионеров остались в далеком прошлом, что он еще не попал в по-настоящему трудное положение. Затем она решила, что неплохо еще подремать в лучах вечернего солнца, и этого ей хочется гораздо больше, чем ссориться со своим мужем, особенно после такой приятной двукратной любви прошлой ночью. В конце концов, они все равно куда-нибудь приедут, верно?

С этой утешительной мыслью в голове, слушая Лу Рида" поющего о последнем великом американском ките, Мэри Уиллингем заснула. К тому моменту, когда выбранная Кларком дорога начала становиться хуже, она спала беспокойно и ей снился сон, что они снова находятся в кафе в Окридже, где останавливались на ленч. Она пыталась вложить монету в четверть доллара в музыкальный автомат, но щель была забита чем-то похожим на человеческую плоть. Один из мальчишек, катавшихся на асфальтовой площадке для стоянки автомобилей, в шапочке с надписью «Трейлблейзерз», повернутой назад козырьком, проходил мимо нее с роликовой доской под мышкой.

– Что случилось с этой штукой? – спросила его Мэри.

Мальчишка подошел, посмотрел на музыкальный автомат и пожал плечами. «А, ничего страшного. Это просто тело какого-то парня, разорванное на части для вас и для многих других, – объяснил он. – У нас здесь не какая-то мелкая операция, мы занимаемся масс-культурой, крошка».

Затем он протянул руку, ущипнул ее за сосок на правой груди – довольно грубо, между прочим, – и ушел. Когда Мэри снова взглянула на музыкальный автомат, то увидела, что он наполнен кровью и смутно видимыми плавающими предметами, подозрительно похожими на человеческие органы.

Может быть, пока воздержаться от прослушивания альбома Лу Рида, подумала она. Но в луже крови за стеклом на проигрыватель опустилась пластинка – словно в ответ на ее мысль, – и Лу начал петь «Полный автобус веры».

***

Пока Мэри снился этот все более неприятный сон, дорога становилась все хуже и хуже. Ухабы делались все более частыми и наконец слились в один сплошной ухаб. Альбом Лу Рида – весьма продолжительный – закончился, и включилась перемотка. Кларк не заметил этого. Приятное выражение лица, с которым он начал день, теперь полностью исчезло. Его рот уменьшился до размеров бутона розы. Если бы Мэри бодрствовала, она сумела бы много миль назад убедить его повернуть обратно. Он знал это, равным образом знал, как она посмотрит на него, когда проснется и увидит эту узкую полоску раскрошенного асфальта. Назвать ее дорогой можно только в самом снисходительном смысле слова. Сосновые леса по обеим сторонам вплотную прижались к залатанному полотну, дорога все время находилась в тени. Они не встретили ни одного автомобиля, едущего в противоположном направлении, начиная с того момента, как свернули с шоссе 42.

Он знал, что должен повернуть обратно – Мэри очень не нравилось, когда он попадал в такое вот дерьмо. Она всегда забывала случаи, весьма многочисленные, когда он безошибочно по незнакомым дорогам приезжал к месту назначения (Кларк Уиллингем принадлежал к миллионам американцев, твердо уверенных, что в их головах находится компас). И все-таки он продолжал ехать вперед, сначала упрямо веря в то, что они должны выехать к Токети-Фоллзу, затем просто на это надеясь. К тому же нигде не попадалось место, позволявшее развернуться. Если бы он попытался сделать это, он посадил бы «принцессу» до ступиц колес в один из болотистых кюветов, протянувшихся по обеим сторонам этой так называемой дороги… И один Бог знает, сколько времени понадобится, чтобы дождаться здесь аварийного грузовика, или сколько миль придется пройти, чтобы вызвать его по телефону.

И вот наконец место, где можно было бы развернуться – еще одна развилка на дороге, – но он решил не делать этого. Причина была простой: хотя дорога, уходящая направо, была проселочной, покрытой гравием с растущей посреди травой, та, что вела налево, снова оказалась широкой, с хорошим покрытием и с ярко-желтой осевой полосой. Согласно компасу в голове Кларка эта дорога вела прямо на юг. Он прямо-таки чувствовал запах Токети-Фоллза. Еще десять миль, ну, может быть, пятнадцать, самое большее двадцать.

И все-таки он действительно подумал о том, что лучше повернуть назад. Когда он потом сказал об этом Мэри, то увидел сомнение у нее в глазах, но это было действительно правдой. Он решил ехать дальше, потому что Мэри начала шевелиться и он был уверен, что на ухабистой, неровной дороге, по которой он только что проехал, она проснется, если он повернет назад. Тогда она посмотрит на него своими большими прекрасными глазами. Всего лишь посмотрит Этого будет достаточно.

К тому же зачем ему тратить полтора часа, возвращаясь обратно, когда Токети-Фоллз совсем рядом? «Посмотри на эту дорогу, – подумал он. – Ты думаешь, что такая дорога может вести в никуда и просто исчезнуть?» Он включил сцепление «принцессы», поехал по дороге, ведущей налево, и – как вы думаете? – дорога начала ухудшаться. Сразу за первым подъемом желтая разделительная полоса исчезла. После второго подъема пропало покрытие, и они оказались на бугристом проселке с темным лесом, прижимающимся с обеих сторон еще теснее прежнего. А солнце – Кларк впервые обратил на это внимание – соскальзывало на противоположную сторону неба.

Асфальтовое покрытие кончилось так внезапно, что Кларку пришлось затормозить, чтобы осторожно съехать на грунт. Этот резкий толчок, когда пружины подвески сжались до самых ограничителей, разбудил Мэри. Она вздрогнула, выпрямилась и огляделась с удивлением вокруг.

– Где… – начала она, и тут, чтобы уж окончательно сделать вечер идеальным и прекрасным, хрипловатый голос Лу Рида ускорился так, что бормотал слова песни «Добрый вечер, мистер Вальдхайм» со скоростью Элвина и группы «Чипманкс».

– О-о! – воскликнула она и нажала на кнопку выброса. Ей в руку выскочила кассета в сопровождении отвратительного коричневого последа – мотков блестящей пленки.

«Принцесса» рухнула в почти бездонную яму, резко качнулась налево, а затем ее бросило вверх и в сторону подобно клиперу, двигающемуся по спирали через штормовую волну.

– Кларк?

– Только не говори ничего, – произнес он сквозь стиснутые зубы. – Мы не заблудились. Через минуту-другую – может быть, за следующим холмом – снова будет асфальт. Мы не заблудились!

Все еще расстроенная своим сном (хотя она уже не могла припомнить его содержание), Мэри держала на коленях испорченную кассету, печально глядя на нее. Наверное, она сможет купить другую.., но не здесь. Она посмотрела на мрачные деревья, которые надвигались, казалось, на самую дорогу, подобно голодным гостям на банкете, и пришла к выводу, что отсюда далековато будет до ближайшего магазина «Тауэр рекорде».

Она посмотрела на Кларка, увидела его багровые щеки и почти исчезнувший рот и пришла к выводу, что лучше всего молчать. По крайней мере пока. Если она будет вести себя спокойно, ни в чем не обвинять его, он скорее придет в себя, прежде чем эта пародия на дорогу не заведет их в гравийный карьер или в болото с зыбучим песком.

– К тому же я просто не могу развернуться, – сказал он, словно она предложила ему именно это.

– Да, вижу, – спокойно ответила она.

Он взглянул на нее в поисках, может быть, повода для.

Ссоры, а может быть, просто чувствуя себя смущенным, надеясь, что она не слишком сердится на него – по крайней мере пока. А затем снова уставился в ветровое стекло. Теперь он видел, что трава и сорняки растут посередине и этой дороги и она стала такой узкой, что, если им все-таки попадется встречный автомобиль, одному из них придется ехать обратно задним ходом. Но это было еще не все. Грунт за пределами колесной колеи выглядел все более ненадежным; низкорослые деревья, казалось, боролись друг с другом за место на Нем. Ни по одной, ни по другой стороне дороги не было видно столбов с электрическими проводами. Она едва не обратила на это внимание Кларка, потом пришла к выводу, что будет разумнее не говорить и об этом. Он вел машин, молча до тех пор, пока не доехали до поворота, ведущего вниз. Несмотря ни на что, он надеялся, что на дальней стороне дорога улучшится, но заросшая дорога продолжала вести дальше, как и раньше. Если говорить честно, она стала чуть менее заметной и чуть уже. Это напомнило Кларку о дорогах в фантастических эпопеях, которые он любил читать, – романах таких писателей, как Терри Брукс, Стивен Дональдсон и, конечно, Дж.Р.Р.Толкин, их духовный отец. В этих романах герои (обычно с волосатыми ногами и заостренными ушами) выбирали забытые дороги, несмотря на собственную мрачную интуицию, и обычно все заканчивалось битвами с троллями, или привидениями, или скaлетами, размахивающими булавами.

– Кларк…

– Я знаю, – сказал он и внезапно изо всех сил ударил по рулю левой рукой – короткий удар, знак разочарования, результатом которого был только гудок автомобиля. – Я знаю. – Он остановил «мерседес», занимавший теперь всю ширину дороги (дороги? какого черта, дорожная полоса для нее и то слишком величественное название), поставил рычаг автоматической трансмиссии в нейтральное положение и вышел из машины.

Мэри не спеша вышла с другой стороны.

Хвоя пахла божественно, и она подумала, что есть что-то прекрасное в этой тишине, которую не нарушает ни звук мотора (даже отдаленное жужжание самолета), ни человеческий голос, но.., в ней было также что-то пугающее. Даже те звуки, которые доносились: крик птицы среди сосен, вздохи проносящегося ветра, низкий гул дизеля «принцессы» – все это подчеркивало стену тишины, окружающую их.

Мэри посмотрела поверх серой крыши автомобиля на Кларка. В ее взгляде не было упрека или недовольства, а только мольба: «Увези нас отсюда, ладно? Пожалуйста!» – Извини, милая, – сказал он, и заботливость, которую она увидела на его лице, ничуть не успокоила ее. – Я очень тебя прошу.

Она попыталась заговорить, но из ее пересохшего горла не донеслось ни звука. Она откашлялась и попыталась снова:

– Может быть, попробовать податься назад, Кларк?

Он задумался на короткое время – птичка успела прокричать снова, получила ответ откуда-то из глубины леса -и отрицательно покачал головой.

– Только в самом крайнем случае, – ответил он. – До ближайшей развилки позади нас по крайней мере две мили…

– Ты хочешь сказать, что мы проехали еще одну развилку?

Он поморщился, опустил взгляд и кивнул.

– Ехать задним ходом.., ты ведь видишь, какой узкой стала дорога и какие болотистые кюветы. Если мы съедем в кювет… – Он покачал головой и вздохнул.

– Значит, мы продолжаем ехать вперед.

– Да, пожалуй.

Если дорога исчезнет окончательно, тогда, конечно, мне придется попытаться.

– Но ведь к тому времени мы заедем еще глубже? – Пока ей удавалось – и, по ее мнению, очень успешно – не допустить, чтобы в голосе прозвучала нотка обвинения, но делать это становилось все труднее и труднее. Она была рассержена на него, очень рассержена, и рассержена также на себя – потому что позволила ему завезти их в такую глушь и еще нянчилась с ним, как вот сейчас.

– Это верно, но мне кажется, что наши шансы найти впереди более широкое место и развернуться гораздо выше, чем если мы поедем задним ходом по этой дерьмовой дороге. Ну а если окажется, что все-таки придется подавать назад, я предлагаю делать это по этапам – едем задним ходом пять минут, отдыхаем десять, затем снова едем пять… – На его лице появилась виноватая улыбка. – Это будет настоящее приключение.

– О да, в этом не приходится сомневаться, – согласилась Мэри и снова подумала,, что ее описание такой поездки будет выглядеть не приключением, а сплошной головной болью. – Скажи, ты уверен, что решил ехать вперед лишь потому, что в глубине души все-таки веришь, что за следующим поворотом мы увидим Токети-Фоллз?

На мгновение его рот исчез полностью, и Мэри собралась с силами, чтобы встретить взрыв праведного мужского негодования. Затем его плечи поникли, и он только покачал головой. В этот момент она увидела, как он будет выглядеть через тридцать лет, и это напугало ее гораздо больше, чем проселочная дорога и такая глушь, в которой они оказались.

– Нет, – ответил он, – думаю, что я уже отказался от надежды добраться до Токети-Фоллза. Одно из главных правил езды на автомобиле по Америке – дороги, вдоль которых нет столбов с электрическими проводами по крайней мере хотя бы с одной стороны, никуда не ведут.

Значит, и он это заметил.

– Поехали, – сказал он, садясь в машину. – Я приложу все усилия, чтобы выбраться отсюда. А в следующий раз обещаю прислушиваться к твоему мнению.

«Да-да, – подумала Мэри со смесью удовлетворения и незаслуженной обиды. – Это я уже слышала». Но прежде чем он перевел рычаг автоматической трансмиссии из нейтрального положения в положение «вперед», она прикрыла своей рукой его кисть.

– Я знаю, именно так ты и поступишь, – заметила она, превращая то, что он только что сказал, в твердое обещание. – А теперь увези нас из этой глухомани.

– Можешь на меня положиться, – сказал Кларк.

– И будь поосторожнее.

– Будь уверена и в этом.

Он взглянул на нее с легкой улыбкой, от которой она почувствовала себя немного лучше, и «принцесса» двинулась вперед. Большой серый «мерседес», выглядящий так несуразно среди этих деревьев, снова медленно пополз по едва видимой дороге.

***

Судя по счетчику, они проехали еще милю, и ничего не изменилось. Разве что проселочная дорога превратилась в гужевую и стала еще уже. Мэри пришло в голову, что неприглядные деревья выглядели не как голодные гости на банкете, а как болезненно любопытные зрители у места дорожного происшествия. Если дорога станет еще уже, они услышат, как ветки деревьев царапают по бортам автомобиля. Грунт под деревьями тем временем превратился из мягкого в болотистый. Мэри видела лужи застоявшейся воды, усыпанные пыльцой и осыпавшимися сосновыми иголками. Ее сердце билось слишком часто, и она дважды замечала, что начинает грызть ногти – привычка, от которой отказалась, как раньше считала, за год до того, как вышла замуж за Кларка. Она начала понимать, что если они сейчас застрянут, то почти определенно им придется провести ночь в «принцессе». А в этих лесах водятся дикие животные – она слышала, как они продирались сквозь чащу. Судя по звукам, некоторые из них, возможно, медведи. Мысль о встрече с медведем в тот момент, когда они стоят, глядя на безнадежно застрявший «мерседес», заставила ее проглотить комок в горле, похожий по вкусу и ощущению на вату.

– Кларк, мне кажется, нам лучше отказаться от дальнейшей поездки и попытаться вернуться назад. Уже четвертый час и…

– Посмотри, – сказал он, указывая вперед. – Это какой-то знак?

Мэри прищурилась. Впереди дорога поднималась к вершине холма, заросшего густым лесом. Недалеко от вершины стоял яркий голубой прямоугольник.

– Да, – кивнула она, – это знак, без сомнения.

– Отлично! Ты не можешь прочесть, что на нем написано?

– Надпись гласит: «Если вы заехали так далеко, то сидите в глубоком дерьме».

Кларк взглянул на нее с улыбкой, к которой примешивалось раздражение.

– Очень смешно, Мэри.

– Спасибо, Кларк. Я стараюсь.

– Мы поднимемся на вершину холма, прочитаем, что написано на знаке, и увидим, что на его другой стороне. Если там нет ничего обнадеживающего, то попытаемся ехать обратно. Согласна?

– Согласна.

Он погладил ее по ноге, затем осторожно поехал дальше. «Мерседес» двигался сейчас так медленно, что они слышали, как шуршат верхушки сорняков, растущих посреди дороги, касаясь днища машины. Мэри вообще-то могла прочитать слова на знаке, но сначала она отвергла их, считая, что, наверное, ошиблась, – это было какое-то безумие. Но по мере того как они приближались к знаку, она видела, что слова не меняются.

– Скажи, – произнес Кларк, – здесь написано то, что кажется мне?

– Да, конечно, – озадаченно хихикнула Мэри, – но это какая-то шутка. Как ты думаешь?

– Я уже перестал думать – стоит мне подумать о чем-то, и у нас начинаются неприятности. Смотри, Мэри!

В двадцати или тридцати футах позади знака, перед самой вершиной холма, дорога резко расширялась и снова превращалась в гладкое асфальтированное шоссе с четкими разделительными полосами. Мэри почувствовала, как беспокойство скатилось с ее сердца подобно тяжелому валуну.

На лице Кларка появилась широкая улыбка.

– Ну разве это не прекрасно?! – воскликнул он.

Она тоже кивнула со счастливой улыбкой.

Они подъехали к знаку, и Кларк остановил машину. Они снова прочитали надпись:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В

ЦАРСТВО РОК-Н-РОЛЛА, ОРЕГОН!

Мы стряпаем на газе! Вы будете тоже!

Джейсиз. Торговая палата. Львы. Лоси.

– Это наверняка какая-то шутка, – повторила Мэри – Может быть, и нет.

– Город, который называется Царство Рок-н-Ролла Прекрати, Кларк.

– А почему бы и нет? Ведь есть город Только Правд или Будет Хуже в штате Нью-Мексико, Сухая Акула в Неваде и Сношение в Пенсильвании. Почему же не быть Царству Рок-н-Ролла в Орегоне?

Она легкомысленно засмеялась. Чувство облегчения было поистине невероятным.

– Ты это придумал.

– Что?

– Город Сношение в Пенсильвании.

– Нет, это правда. Ральф Гинзберг однажды попытался послать оттуда журнал под названием «Эрос». Ради почтовой марки. Федеральные власти запретили. Честное слово. И кто знает? Может быть, город был основан в шестидесятые годы групповым сообществом хиппи, пожелавших вернуться к земле. Такие клубы, как «Львы», «Лоси», «Джейсиз», возникли там, но первоначальное имя сохрани лось. – Было видно, что все это захватило его; он считал название одновременно забавным, странным и привлекательным. – К тому же я думаю, что это не имеет значения Важно то, что мы добрались наконец до настоящего шоссе милая. Покрытие, по которому можно ехать.

Мэри кивнула.

– Ну что ж, поезжай.., только поосторожнее.

– Можешь на меня положиться.

«Принцесса» въехала на шоссе, которое оказалось не асфальтом, а каким-то гладким композитом, в котором не было ни соединительных швов, ни заплаток.

– Да-да, можешь на меня положиться, потому что осторожность у меня в…

***

Они въехали на вершину холма, и перед ними открылось такое зрелище, что последнее слово застряло у Кларка в горле. Он с такой силой нажал на педаль тормоза, что их бросило вперед и пристежные ремни, сработав, прижали их к креслам. Затем Кларк перевел рычаг автоматической трансмиссии в нейтральное положение.

– Ты только посмотри! – воскликнул он.

Они сидели в «мерседесе», дизельный двигатель которого вхолостую работал почти неслышно, и с открытыми ртами смотрели на город внизу.

Это был идеальный городок, расположенный в маленькой неглубокой долине. Мэри обратила внимание на то, что он поразительно походит на картины Нормана Рокуэлла н на эстампы маленьких городков, сделанные Карриером и Айвзом. Она пыталась убедить себя, что дело только в географическом расположении городка, в том, как шоссе, извиваясь, спускалось в долину, в том, что городок окружен густым зелено-черным лесом – стеной старых толстых хвойных деревьев за дальними полями, но дело заключалось не только в географии, и она полагала, что Кларк.

Знает это не хуже. Было что-то слишком уж точно сбалансированное между колокольнями церквей – одна в северной части городской общины и другая в южной. Здание на востоке, окрашенное в красный цвет подобно амбару, – наверняка школа, а большое белое на западе, с башенкой на вершине и антенной спутниковой связи на одном конце, – здание мэрии. Городские дома выглядели невероятно аккуратными и уютными, напоминали дома, которые появлялись на рекламных страницах в журналах довоенных времен, таких, как «Сатердей ивнинг пост» и «Америкэн меркьюри».

Из одной или двух труб должен подниматься дымок, подумала Мэри и после тщательного осмотра убедилась, что действительно дым поднимается из нескольких труб. Она внезапно вспомнила рассказ из «Марсианских хроник» Рэя Брэдбери. «Марс – это рай» назывался этот рассказ, и в нем марсиане так умело замаскировали бойню, что она выглядела подобно мечте любого землянина о его родном городе.

– Разворачивайся, – неожиданно сказала она. – Здесь достаточно широкое место, если проявить осторожность Кларк медленно повернулся и посмотрел на нее. Ей niвсем не понравилось выражение его лица. Он смотрел нее, словно она сошла с ума.

– Милая, о чем ты…

– Мне все это не нравится, совсем не нравится. – О чувствовала, как покраснело ее лицо, но продолжала говорить: – Этот городок напоминает мне страшный рассказ который я читала в детстве. – Она замолчала. – Он похож на кондитерскую в сказке «Ганс и Гретель».

Кларк продолжал смотреть на нее знакомым ей взглядом «я просто не верю своим ушам». И она поняла, что собирается спуститься вниз, в городок – по его кровеносной системе мчался очередной заряд этого проклятого тотостерона, который заставил их свернуть с главной дороги пару часов назад. Боже, подумала она, ему хочется обследовать этот городок. И, разумеется, обязательно увезти с собой сувенир. В качестве сувенира годится майка, купленная в местной аптеке-закусочной, и чтобы на ней было напечатано что-то остроумное вроде «Я БЫЛ В ЦАРСТВЕ РОК-Н-РОЛЛА. И, ВЫ ЗНАЕТЕ, У НИХ ТАМ ЧЕРТОВСКИ ХОРОШИЙ ОРКЕСТР».

– Милая… – Он заговорил мягко, нежным голосом, к которому всегда прибегал, когда собирался убедить ее в чем-то или пытаясь сделать это.

– О, перестань. Если ты хочешь сделать мне приятное, разверни автомобиль, и мы поедем до шоссе пятьдесят восемь. Если ты сделаешь это, то сегодня вечером снова получишь некий десерт. Даже двойную порцию, если это окажется тебе под силу.

Он глубоко вздохнул, держа руки на рулевом колесе глядя прямо перед собой. Наконец, все так же не повернув головы, он сказал:

– Посмотри на эту долину, Мэри. Ты видишь дорогу, поднимающуюся на холм на дальней стороне?

– Да, вижу.

– Ты видишь, какая она широкая?

Какая ровная? Какое у нее покрытие?

– Кларк, это не имеет никакого отношения…

– Посмотри! Мне кажется, я даже вижу на ней настоящий автобус. – Он показал на желтый автобус, что ехал по дороге, ведущей к городку. Его металлическая облицовка ярко сверкала в лучах заходящего солнца. – Это еще одна машина, которую мы увидели на этой стороне мира.

– Я все-таки… Он схватил карту, лежавшую на приборной панели, и повернулся к жене с ней в руке. Мэри поняла с испугом, что ласковый, умиротворяющий голос на время скрывал то, что он серьезно сердится на нее.

– Слушай, Мэри, и повнимательнее, потому что потом у тебя могут возникнуть вопросы. Может быть, мне удастся развернуться здесь, а может быть, и нет – дорога тут действительно шире, но я не полностью уверен, как ты, что она достаточно широкая для такого маневра. А грунт на обочине по-прежнему кажется мне очень мягким.

– Кларк, не кричи на меня. У меня болит голова.

Он взял себя в руки и начал говорить спокойнее.

– Если нам даже удастся развернуться, отсюда до шоссе пятьдесят восемь двенадцать миль по этой дерьмовой дороге, по которой мы только что ехали…

– Двенадцать миль не так уж много. – Мэри пыталась говорить твердым голосом, хотя бы для себя самой, но чувствовала, что ее покидают силы. Она ненавидела себя за это, но не могла изменить ситуацию. У нее возникло ужасное подозрение, что мужчины почти всегда вот так добиваются своего: не потому, что они правы, а потому, что упрямы. Они спорят, словно играют в американский футбол, и, если ты упорно сопротивляешься, дискуссия почти всегда заканчивается так, будто по твоей нервной системе носились в футбольных бутсах с длинными шипами.

– Нет, двенадцать миль не так уж далеко, – произнес он своим самым рассудительным голосом «я совсем не стараюсь убеждать тебя, Мэри». – А как относительно еще пятидесяти, которые нам придется проехать вокруг этого леса, после того как мы выберемся на шоссе пятьдесят восемь?

– Судя по твоим словам, создается впечатление, будто нам нужно успеть к поезду, Кларк!

– Нет, это просто бесит меня, вот и все. Достаточно твоего одного-единственного взгляда на приятный маленький городок с забавным названием, и ты говоришь, что он напоминает тебе «пятницу, тринадцатое число, двадцатую часть» или еще что-то, и хочешь ехать обратно. А вон та дорога, – он показал на противоположную сторону долины, – ведет прямо на юг. Оттуда, наверное, меньше чем полчаса езды до Токети-Фоллза.

– Именно это ты говорил еще в Окридже – перед тем как мы отправились по этому отрезку нашего Волшебного Таинственного Путешествия.

Он смотрел на нее еще несколько мгновений, при этом рот его вдавился внутрь, а затем схватился за рычаг передачи.

– Черт с тобой, – прорычал он. – Мы возвращаемся. Но если по дороге нам попадется автомобиль, Мэри, хотя бы один, нам придется пятиться обратно в Царство Рок-н-Ролла. Так что… Второй раз за сегодняшний день она положила свою руку на его, перед тем как он передвинул рычаг сцепления.

– Поезжай вперед, – сказала она. – Ты прав, наверное, а я ошибаюсь и веду себя глупо. – «Способность перекатываться перед хозяином на спину кверху лапками подобно собачонке, должно быть, закреплена во мне генетически. А может быть, я слишком устала, чтобы сопротивляться».

Она убрала руку, но Кларк пока не включал сцепление, глядя на нее.

– Если только ты уверена в этом, – сказал он.

Это действительно был самый смехотворный момент всей их дискуссии, подумала Мэри. Для Кларка недостаточно одержать победу – важно, чтобы голосование было единодушным. Она выражала подобное единодушие много раз, хотя и не чувствовала себя в глубине души такой уж единодушной с ним. На этот раз она чувствовала, что неспособна на такое единодушие.

– Но я не уверена, – покачала она головой. – Если бы ты слушал меня, вместо того чтобы просто соглашаться, ты заметил бы это. Возможно, ты прав, и, возможно, я веду себя глупо – твое мнение по этому вопросу звучит более разумным, я согласна с этим и готова следовать за тобой, – но это не меняет моих чувств. Так что тебе придется извинить меня, потому что на этот раз я отказываюсь присоединиться к числу твоих поклонниц в глупых коротких юбках, восторженно размахивающих помпонами и кричащих: «Вперед, Кларк, вперед!» – Бог мой! – воскликнул Кларк. Лицо его выражало неуверенность, что вовсе не соответствовало его характеру и делало его похожим на злобного мальчишку. – У тебя плохое настроение, крошка?

– Да, пожалуй, – ответила она, надеясь, что он не заметит, как это ласковое слово глубоко ранит ее. В конце концов, ей уже тридцать два года, а ему почти сорок один. Она чувствовала себя слишком старой, чтобы быть чьей-то крошкой, и, по ее мнению, Кларк несколько староват, чтобы нуждаться в какой-то крошке.

Затем тревожное выражение исчезло с его лица, и перед ней снова появился тот Кларк, которого она любила, – тот, с которым она действительно сможет провести вторую половину жизни.

– Между прочим, юбочка болельщицы тебе очень пошла бы, – сказал они сделал вид, что измеряет взглядом длину ее бедра. – Ты здорово выглядела бы в ней.

– Не глупи, Кларк, – заметила она, улыбнувшись ему, несмотря на плохое настроение.

– Совершенно точно, мадам, – сказал он, включил автоматическое сцепление, и «принцесса» покатила вперед.

У городка не было окраин – его окружали поля. Они поехали по мрачной, затененной деревьями дороге. Скоро по обеим сторонам уже простирались широкие коричневые поля. Затем они проехали мимо рядов аккуратных небольших домиков. Город был тихим, но совсем не заброшенным. Несколько автомобилей лениво пробегало по четырем или пяти пересекающимся улицам, представляющим собой центр города, и горстка прохожих шла по тротуару. Кларк поднял руку, приветствуя голого до пояса мужчину с порядочным животиком, который поливал свою лужайку, одновременно попивая из банки пиво. Пузатый мужчина с грязными волосами, которые падали на плечи, посмотрел на них, но не поднял руки в ответном приветствии.

Мейн-стрит очень походила на картины Нормана Рокуэлла. Сходство было настолько сильным, что почти пробуждало ощущение, будто они здесь когда-то уже были. Тротуары протянулись в тени развесистых старых дубов, и каким-то образом это казалось вполне уместным. Необязательно было видеть единственный бар и ресторан города, чтобы догадаться, что отель будет называться «Капля росы» и над баром там будут находиться освещенные часы, рекламирующие пиво «Будвайзер Клайдсдейлз». Места для стоянки автомобилей были очерчены наискосок. Красно-бело-синий цилиндр вращался над входом в парикмахерскую. Ступка и пестик висели над входом в местную аптеку с названием «Музыкальный аптекарь». Лавка, где продавали кошек и собак (с надписью в витрине, гласившей: «У нас есть сиамские кошки – заходите»), называлась «Белый кролик». Все было настолько аккуратно и чисто, что казалось даже противным. Самым аккуратным местом была городская общинная лужайка в центре города. Над эстрадой на проволоке висела табличка, и Мэри свободно прочитала надпись, хотя они находились в сотне ярдов от нее: «Сегодня концерт».

Внезапно она поняла, что знает этот город, видела его много раз.

По телевидению поздно вечером. Можно даже не обращать внимания на адское описание Марса у Рэя Брэдбери или кондитерскую в сказке «Ганс и Гретель». Этот городок гораздо больше напоминал Странный Маленький Город и его жителей, появляющихся в различных эпизодах «Мертвой зоны».

Мэри наклонилась вперед к мужу и сказала зловещим голосом:

– Мы путешествуем не через измерение звука и зрелища, Кларк, а через умственное измерение. Посмотри! – Она сделала жест в неопределенном направлении. Женщина, стоящая у городского автомагазина «Западный автомобиль», искоса посмотрела на них подозрительным взглядом.

– Куда посмотреть? – спросил Кларк. В его голосе снова звучало раздражение, и она догадалась, что на этот раз причиной было то, что он точно знал, о чем она говорит.

– Вон там впереди указатель! Мы въезжаем…

– Прекрати, Мэри, – сказал он и внезапно свернул на пустую полосу для стоянки автомобилей посреди Мейн-стрит.

– Кларк! – едва не завизжала она. – Что ты делаешь?

Он указал через ветровое стекло на заведение с каким-то не слишком остроумным названием «Рок и буги-ресторан».

– Мне хочется пить. Я принесу из ресторана бутылку пепси. Тебе не обязательно aыходить из машины. Сиди здесь. Если хочешь, закрой на замки все дверцы. – Сказав это, он открыл свою дверцу. И еще не успел захлопнуть ее, как Мэри схватила его за плечо.

– Кларк, прошу тебя, не ходи.

Он оглянулся на нее, и она сразу увидела, что ей не следовало шутить относительно «Мертвой зоны». Не потому, что шутка неуместна, а именно по той причине, что она соответствовала действительности. Но оставалось его мужское достоинство, чувство противоречия. Он остановился совсем не потому, что ему хотелось пить, по крайней мере не это было главной причиной. Он остановился, потому что этот странный маленький городок тоже пугал его. Может быть, не слишком сильно, а может быть, очень. Она не знала этого, но не сомневалась, что Кларк не собирался ехать дальше до тех пор, пока не убедит себя, что он не испуган, ничуть не испуган.

– Я вернусь через минуту. Тебе что принести, имбирный эль?

Мэри нажала на кнопку, расстегивающую пристежной ремень.

– Я не хочу оставаться одна.

Он бросил на нее снисходительный, «я знал что ты пойдешь со мной», взгляд, из-за которого ей захотелось вырвать у него хороший клок волос.

– И что мне еще хочется, так это пнуть тебя в задницу за то, что ты завез пас сюда и мы оказались в такой ситуации, – закончила она и с удовольствием увидела, как снисходительное выражение на его лице сменилось гримасой обиды и удивления. Она открыла свою дверцу. – Пошли. Помочись на ближайший гидрант, Кларк, и поехали отсюда.

– Помочись… Мэри, о чем ты говоришь, черт побери?

– Лимонад! – едва не закричала она, все время думая о том, что просто поразительно, как быстро может испортиться хорошая поездка с хорошим человеком. Она посмотрела на другую сторону улицы и увидела двоих длинноволосых молодых парней. Они тоже пили «Олимпию» и смотрели на незнакомцев в городе. На голове у одного был помятый цилиндр. Пластмассовая маргаритка, засунутая за ленту на нем, покачивалась на легком ветерке. Руки его компаньона были покрыты выцветшей синей татуировкой. Мэри подумала, что они похожи на парней, в третий раз выгнанных из десятого класса средней школы, чтобы было больше времени обдумывать развлечения, связанные с изнасилованием девушек, которым они назначали свидания.

Как ни странно, они тоже выглядели какими-то знакомыми.

Парни заметили, что на них обратили внимание. Тот, что в цилиндре, торжественно поднял руку и пошевелил пальцами, уставившись на нее. Мэри поспешно отвернулась и посмотрела на Кларка.

– Давай заберем наши прохладительные напитки и уберемся отсюда к чертовой матери.

– Разумеется, – кивнул он. – И не надо кричать на меня, Мэри. Я хочу сказать, ведь я совсем рядом и…

– Кларк, ты видишь вон тех двух парней на другой стороне улицы?

– Каких парней?

Она повернула голову и успела заметить, что парень в цилиндре и тот, что покрыт татуировкой, проскользнули в дверь парикмахерской. Татуированный оглянулся через плечо. Хотя Мэри не была уверена, ей показалось, что он подмигнул ей.

– Они только что вошли в парикмахерскую.

Ты видел их?

Кларк повернулся, но увидел только, как закрывающаяся дверь отразила лучи солнца, от которых из глаз потекли слезы.

– Ну и что?

– Они показались мне знакомыми.

– Вот как?

– Вот так. Но мне кажется почему-то маловероятным, что кто-то из людей, с которыми я была знакома, переселился в Царство Рок-н-Ролла, Орегон, чтобы занять полезные и высокооплачиваемые должности уличных хулиганов. Кларк засмеялся и взял ее под руку.

– Пошли, – сказал он и повел ее в ресторан «Рок и буги».

***

«Рок и буги» в значительной мере рассеял страхи Мэри. Она ожидала увидеть грязную закусочную, мало отличающуюся от мрачного (и грязного) кафе в Окридже, где они останавливались на ленч. Здесь они вошли в залитый солнцем приятный ресторан, где ощущался аромат пятидесятых годов: стены, выложенные голубой плиткой, хромированный поднос для пирогов, чистый пол из желтого дуба, деревянные вентиляторы, лениво вращающиеся над головой. Циферблат настенных часов, окруженный тонкими губками красного и синего неона. Две официантки в платьях цвета морской волны из рейона, выглядевшей для Мэри подобно костюмам, сохранившимся от «Америкэн Граффити», стояли у прохода между кухней и рестораном, облицованным нержавеющей сталью. Одна была молоденькой – лет двадцати или даже моложе – и выглядела прелестной, хотя и несколько выцветшей. Другая – невысокая, с копной завитых рыжих волос – казалась какой-то наглой и грубой. Мэри подумала, что при всей своей грубости она, наверное, охвачена отчаянием… В ней было что-то еще: во второй раз за последние пару минут Мэри охватило чувство, что она знает кого-то из жителей этого города.

Когда они с Кларком вошли в ресторан, над дверью звякнул колокольчик. Официантки посмотрели на них.

– О, привет, – сказала та, что помоложе. – Сейчас мы обслужим вас.

– Нет, на это может потребоваться время, – не согласилась рыжая. – Мы сейчас очень заняты. Видите? – Она обвела рукой совершенно пустой зал, каким только может быть ресторан в маленьком городе к вечеру, когда ленч уже закончился, а ужин еще не начинался. Официантка рассмеялась своей остроумной шутке. Как и в ее голосе, в смехе, который можно было счесть приветливым, звучали хриплые, надтреснутые нотки, которые у Мэри ассоциировались с пристрастием к шотландскому виски и сигаретам. Но это знакомый голос, подумала она. Я готова поклясться, что слышала его.

Она повернулась к Кларку и увидела, что он как загипнотизированный уставился на официанток, возобновивших свой разговор. Ей пришлось дернуть его за рукав, чтобы привлечь внимание, затем дернуть снова, когда он направился к столам, расположенным в левой части зала. Мэри хотелось сесть у стойки. А лучше – забрать свои картонные стаканчики с лимонадом и убраться отсюда как можно быстрее.

– В чем дело? – прошептала она.

– Да ни в чем, – ответил Кларк. – По-моему, ни в чем.

– Глядя на тебя, можно подумать, что ты проглотил язык или что-то вроде этого.

– На несколько мгновений мне и самому это показалось, – сказал Кларк. Еще до того, как она попросила его объяснить свои слова, он перевел взгляд на музыкальный автомат.

Мэри села у стойки.

– Сейчас мы обслужим вас, мадам, – повторила молодая официантка и наклонилась поближе, чтобы услышать, что говорит ее подруга с пропитым голосом.

Глядя на ее лицо, Мэри пришла к выводу, что молодая официантка не проявляет особого интереса к тому, что говорит та, что постарше.

– Мэри, посмотри, это поразительный автомат! – воскликнул Кларк. В его голосе звучал неподдельный восторг. – Все мелодии пятидесятых годов! «Мунглоуз»! «Файв сэтинз»! «Шел и Лаймлайтс»! Ла Берн Бейкер! Боже мой, Ла Берн Бейкер поет «Туидли ди»! Я не слышал эту песню с детства!

– Тогда сбереги свои монеты. Ты не забыл, что мы зашли сюда, чтобы захватить с собой лимонад?

– Да-да, конечно.

Он в последний раз взглянул на музыкальный автомат «Рок-ола», с раздражением вздохнул и затем подошел к ней. Мэри взяла со стойки меню, которое лежало рядом с солонкой и перечницей, главным образом затем, чтобы не смотреть на вертикальные морщины между его глазами и на выступающую вперед нижнюю губу. Послушай, говорил его взгляд без единого слова (одно из самых сомнительных долгосрочных последствий семейной жизни), я пробился через дикий лес, пока ты спал, убил буйвола, сражался с индейцами, привез тебя здоровую и защищенную от всех опасностей в этот прелестный маленький оазис в пустыне. И что я получил в благодарность за все это? Ты не позволяешь мне далее послушать «Туидли ди» на музыкальном автомате!

«Ничего, потерпишь, – подумала она. – Скоро мы уедем, так что не стоит обращать внимания».

Отличный совет. Она последовала ему, сосредоточившись на содержании меню. Оно гармонировало с формой официанток из рейона, настенными часами с неоновым освещением, музыкальным автоматом и общей обстановкой (которая, хотя и была удивительно скромной, могла быть отнесена к середине столетия). Бутерброд с жареной сосиской назывался не «хот-дог», а «хаунд-дог». Чизбургер – это «Чабби Чеккер», а двойной чизбургер – «Биг Боппер». Фирменное блюдо ресторана – пицца, в которой содержится буквально все; в меню так и обещалось: «В ней все, кроме (Сэма) Кука!» – Остроумно, – сказала она. – Паппа-ооо-моу-моу и все такое.

– Что? – озадаченно спросил Кларк, но она покачала головой.

К ним подошла молодая официантка, достала из кармана фартука блокнот для заказов и улыбнулась. Улыбка се показалась Мэри какой-то механической. Она выглядела усталой и нездоровой. На верхней губе виднелась лихорадка, слегка налитые кровью глаза безостановочно осматривали зал. Они видели все, кроме посетителей.

– Чем могу служить?

Кларк попытался взять меню из руки Мэри, но она отвела руку в сторону и сказала:

– Большая упаковка пепси и такая же имбирного эля. Мы возьмем их с собой.

– Не хотите попробовать вишневого пирога? – донесся с другого конца зала пропитой голос рыжей официантки. Молодая официантка вздрогнула. – Рик только что испек его! Вы только попробуйте! Вам покажется, что вы умерли e попали в рай! – Она усмехнулась, глядя на них, и уперлась руками в бока. – Правда, вы и так в Царстве Рок-н-Ролла, но вы понимаете, что я хочу сказать.

– Спасибо, – поблагодарила Мэри, – но мы очень торопимся и…

– Нет, почему же? – произнес Кларк задумчиво, глядя куда-то вдаль. – Да, два куска вишневого пирога.

Мэри пнула его ногой в лодыжку – изо всех сил, – но Кларк сделал вид, что не заметит этого. Он уставился снова на рыжую официантку, и нижняя челюсть у него отпала. Рыжая явно чувствовала на себе его взгляд, но это ничуть ее не смущало. Она подняла руку и лениво поправила свою необычную прическу.

– Два лимонада с собой, две порции пирога здесь, – повторила молодая официантка. Она еще раз нервно улыбнулась, а ее беспокойный взгляд остановился на обручальном кольце Мэри, на сахарнице, на одном из вентиляторов, медленно вращающихся под потолком. – Вам пирог с мороженым?

– Да, ко… – начал было Кларк, но Мэри твердо и решительно опровергла его точку зрения.

– Нет, – сказала она.

Хромированный поднос для пирогов стоял на дальнем конце стойки. Официантка повернулась и пошла в том направлении. Мэри наклонилась к мужу и прошептала:

– Почему ты так ведешь себя со мной, Кларк? Ты ведь знаешь, что я хочу выбраться отсюда!

– Эта официантка. Рыжеволосая. Она…

– И перестань смотреть на нее! – свирепо прошипела Мэри. – Ты выглядишь как мальчишка, пытающийся заглянуть под юбку девочке в школьном зале!

Он с немалым усилием отвел свой взгляд.

– Ведь она как две капли воды похожа на Дженис Джоплин, или я сошел с ума?

Пораженная, Мэри еще раз взглянула на рыжеволосую официантку. Та немного повернулась, чтобы поговорить через проход с поваром, но Мэри все еще видела две трети ее лица, и этого было достаточно. Она почувствовала, как у нее в голове словно что-то щелкнуло, когда она мысленно наложила лицо рыжеволосой официантки на лицо, изображенное на конвертах альбомов, все еще хранящихся у нес дома. Тогда штамповали пластинки из винила, ни у кого не было «Сони Уолкмена», а сама мысль о компакт-диске показалась бы научной фантастикой. Альбомы, сложенные в картонные коробки из соседнего магазина и пылящиеся где-то на чердаке, с названиями «Большой брат», «В компании с другими», «Дешевые удовольствия» и «Жемчужина». И лицо Дженис Джоплин – это приятное, простенькое лицо, которое состарилось и стало грубым и потрепанных намного быстрее, чем следовало. Кларк был прав: лицо этой рыжей официантки как две капли воды походило на лицо изображенное на старых конвертах с пластинками.

Дело не только в лице – Мэри почувствовала, как страх ощущение опасности вторгаются ей в грудь. Ее сердце, казалось, готово было выскочить из груди.

Голос – вот что ее поразило.

Память воссоздала проникающий до костей, постоянно усиливающийся крик Дженис в начале песни «Часть моего сердца». Она сравнила этот крик певицы блюзов, хриплый и грудной, с пропитым и надтреснутым от виски и сигарет «Мальборо» голосом рыжеволосой официантки точно так же, как накладывала одно лицо на другое. И поняла, что если бы официантка запела эту песню, ее голос ничем не отличался бы от голоса покойной девушки из Техаса.

Потому что.., она и была девушкой из Техаса. Поздравляю, Мэри, – тебе удалось дожить до тридцати двух лет, и ты наконец добилась успеха – встретила своего первого призрака.

Мэри попыталась спорить с собой, пыталась предположить, что это не что иное, как сочетание различных факторов. Не последний среди них тот, что они заблудились Поэтому она слишком полагалась на случайное совпадение во внешности, однако эти разумные мысли никак не могли устоять против ее инстинктивной убежденности: перед ней был призрак.

Внутри ее произошло странное и неожиданное изменение. Частота сердечных сокращений ускорилась до максимума. Ее сердце принадлежало, казалось, олимпийскому бегуну, срывающемуся со стартовых колодок Поток адреналина, обогативший кровь Мэри, струился по ее венам, напрягая ее живот и обжигая диафрагму подобно глотку бренди. Она чувствовала пот под мышками и влагу на висках. Самым изумительным было то, как в окружающий мир лился яркий цвет, превращающий все – неоновые трубки вокруг циферблата часов, проход в кухню из нержавеющей стали, цветные вращающиеся вспышки за музыкальным автоматом – одновременно в нереальное и слишком реальное. Она слышала, как вентиляторы разгоняют воздух под потолком – низкий ритмичный звук – подобно руке, разглаживающей шелк, и ощущала запах застаревшего жареного мяса из невидимого гриля в соседней комнате. И в то же самое время ей внезапно показалось, что она теряет равновесие, сидя на высоком табурете, и падает в обморок.

«Возьми себя в руки! – скомандовала она себе в отчаянии. – У тебя просто приступ паники, вот и все. Здесь нет никаких призраков, гоблинов или демонов, тебя просто охватила старомодная паника, такие приступы у тебя бывали и раньше – перед началом ответственных экзаменов в колледже, во время первого дня преподавания в школе и в тот раз, когда тебе пришлось выступать на заседании Ассоциации родителей и учителей. Ты ведь знаешь, что происходит на самом деле, и можешь с этим справиться. Нечего падать здесь в обморок. Ты меня слышишь?» Она пошевелила пальцами ног в кроссовках и напрягла их изо всех сил. Обратила все свое внимание на это ощущение, пользуясь им, чтобы вернуться обратно к действительности, отойти подальше от порога, за которым последует обморок.

– Что с тобой, милая? – откуда-то издалека донесся голос Кларка. – Ты себя хорошо чувствуешь?

– Да, прекрасно. – Ее голос тоже доносился издалека, но.., она знала, что сейчас он ближе, чем даже пятнадцать секунд назад, если бы она попыталась заговорить. Все еще напрягая пальцы ног, Мэри взяла салфетку, которую оставила официантка. Ей хотелось ощутить ткань – еще одно звено, связывающее ее с реальным миром. И еще один способ нарушить это паническое, безрассудное (оно ведь было безрассудным, правда? ну конечно, было) чувство, которое только что с такой силой овладело ею. Она поднесла салфетку к лицу, собираясь вытереть ею лоб, и увидела, что на внутренней стороне что-то написано призрачными карандашными штрихами, промоловшими маленькими вздутиями плетение полотна. Мэри прочит салфетке резкими заглавными буквами:

УХОДИТЕ, ПОКА ЕЩЕ МОЖЕТЕ

– Мэри?

Что это у тебя?

Официантка с лихорадкой на верхней губе и беспокойными, испуганными глазами возвращалась обратно с порциями заказанного пирога. Мэри бросила салфетку на колени.

– Ничего, – ответила она спокойно. Когда официантка поставила перед ними тарелки, Мэри заставила себя поймать взгляд девушки. – Спасибо, – сказала она.

– Пожалуйста, – пробормотала девушка. На мгновение посмотрела в глаза Мэри, а затем ее взгляд снова бесцельно заскользил по залу.

– Я вижу, ты передумала относительно пирога, – произнес ее муж своим сводящим с ума снисходительным тоном, означающим «Кларк всегда прав». «Женщины! – звучало в его голосе. – Господи, можно ли представить себе что-нибудь подобное? Порой недостаточно просто подвести их к водопою – приходится сунуть головой в воду, чтобы они начали пить. Ничего не поделаешь, приходится. Непросто быть мужчиной, но я стараюсь изо всех сил».

– Действительно, пирог выглядит на удивление соблазнительно, – ответила она, поражаясь спокойствию собственного голоса. Она улыбнулась мужу, обратив внимание на то, что рыжеволосая официантка, похожая на Дженис Джоплин, следит за ними.

– Я все еще не могу прийти в себя от удивления, как здорово она походит… – начал Кларк.

На этот раз Мэри пнула его под столом в лодыжку изо всех сил, не пытаясь сдерживаться. Он резко, как-то шипяще вздохнул от боли, у него широко открылись глаза. Прежде чем он успел что-то сказать, она сунула ему в руку салфетку с надписью.

Кларк наклонил голову. Взглянул на салфетку. И Мэри начала молиться – впервые за многие годы молиться искренне и глубоко. «Боже, сделай так, чтобы он понял, что это не шутка. Сделай так, чтобы он понял, что это не шутка, потому что рыжая женщина не просто похожа на Дженис Джоплин, эта женщина и есть Дженис Джоплин. И у меня ужасное предчувствие относительно этого города, по-настоящему ужасное предчувствие».

Он поднял голову, и ее сердце упало. На его лице было замешательство и раздражение, но ничего больше. Он открыл рот, чтобы сказать что-то, и.., продолжал держать его открытым до тех пор, пока не создалось впечатление, что кто-то удалил стержни из того места, где соединялись его челюсти.

Мэри повернула голову в направлении его взгляда. Повар в безукоризненно белом халате и маленьком поварском колпаке, сдвинутом на один глаз, вышел из кухни и стоял, опершись о стену, выложенную плиткой, скрестив руки на груди. Он разговаривал с рыжеволосой официанткой, а та, что помоложе, стояла рядом, глядя на них со смешанным выражением ужаса и усталости.

Если она скоро не уедет отсюда, у нее во взгляде тоже останется одна усталость, подумала Мэри. Или только апатия.

Повар был невероятно красив – настолько красив, что Мэри трудно было точно определить его возраст. Наверное, от тридцати пяти до сорока пяти, но точнее не скажешь. Подобно рыжеволосой официантке, он казался знакомым. Он посмотрел на них широко расставленными синими глазами, окаймленными прекрасными густыми ресницами. Коротко улыбнулся им, снова повернулся к рыжеволосой официантке и что-то сказал, что вызвало у нее приступ хриплого смеха.

– Боже милостивый, да ведь это Рик Нелсон, – прошептал Кларк. – Этого не может быть, такое невозможно, он погиб в авиакатастрофе шесть или семь лет назад, но это действительно он.

Мэри собиралась сказать, что он, наверное, ошибается, готова была признать такую мысль смехотворной, хотя сама считала невозможным поверить, что рыжеволосая официантка была кем-то иным, а не певицей Дженис Джоплин, исполнительницей блюзов, умершей много лет назад. Не успела Мэри открыть рот, как в голове у нее что-то щелкнуло – тот самый щелчок, который превратил смутное сходство в твердое опознание. Кларку удалось подобрать имя к знакомому лицу раньше ее. И неудивительно – он был на девять лет старше, слушал радио и смотрел «Америкэн Бендстэнд» еще в то время, когда Рик Нелсон был Рикки Нелсоном и песни, такие как «Би-боп-беби» и «Одинокий город», были известными хитами, а не просто пыльными воспоминаниями о прошлом, исполняемыми станциями, специализирующимися на ретро-шлягерах. Кларк заметил это раньше, но теперь, когда он указал ей на это, она не могла ошибиться.

Что сказала рыжеволосая официантка? Обязательно попробуйте вишневого пирога! Рик только что испек его!

И вот здесь, меньше чем в двадцати футах, стояла жертва авиакатастрофы, погибший человек, и рассказывал анекдот – наверняка скабрезный, судя по выражению лиц, – певице, умершей от излишней дозы наркотика.

Рыжеволосая откинула назад голову и хрипло расхохоталась, снова глядя на потолок. Повар улыбнулся, ямочки по сторонам его пухлого рта углубились, сделав его еще привлекательней. А молодая официантка с лихорадкой па верхней губе и глазами, как у загнанного зверька, взглянула на Кларка и Мэри, словно спрашивая: «Вы видите это? Вам это понятно?» Кларк все еще смотрел на повара и на официантку с тревожным выражением, потрясенный догадкой. Его лицо вытянулось так, словно отражалось в зеркале комнаты смеха.

«Они увидят это, если уже не увидели, – подумала Мэри, – и мы потеряем все шансы убраться отсюда, которые еще остались, и избавиться от этого кошмара. Я думаю, тебе лучше самой взяться за это дело, милая, и побыстрее. Вопрос заключается вот в чем: как ты сделаешь это».

Она протянула руку, собираясь схватить руку Кларка и покрепче стиснуть ее, затем решила, что этого будет недостаточно, чтобы изменить это выражение лица с отвисшей челюстью. Она опустила руку пониже, схватила его за яйца и дернула.., так сильно, как только осмелилась. Кларк вздрогнул, будто кто-то уколол его, и повернулся к ней так быстро, что едва не упал с табурета.

– Я забыла в машине свой бумажник, – сказала она. Собственный голос прозвучал хрупко и слишком громко для ее ушей. – Будь добр, принеси его мне, Кларк.

Она посмотрела на него, улыбаясь одними губами, впившись ему в глаза с абсолютной сосредоточенностью. Мэри прочитала, возможно, в каком-то дерьмово-навязчивом женском журнале, ожидая своей очереди на укладку волос в салоне красоты, что после того как ты живешь с одним и тем же мужчиной десять или двадцать лет, у тебя создается определенный, хотя и не слишком сильный, телепатический контакт со своим партнером. Этот контакт, говорилось в статье, может оказаться очень полезным, когда муженек приглашает домой своего босса, не предупредив по телефону жену, или когда тебе хочется, чтобы он принес бутылку ликера «Амаретто» из магазина и взбитые сливки из супермаркета. Теперь она пыталась – пыталась, насколько могла – передать ему телепатически гораздо более важное сообщение:

«Иди, Кларк. Иди, пожалуйста. Я подожду здесь еще десять секунд и после этого побегу к машине. Если в этот момент ты не будешь сидеть в кресле водителя с ключом в замке зажигания, я чувствую, нам не удастся выбраться отсюда».

И в то же самое время где-то в глубине души другая Мэри робко говорила: «Но ведь все это сон, не правда ли? Я хочу сказать.., это сон, верно?» Кларк внимательно смотрел на нее, его глаза наполнились слезами от причиненной ему боли, но он по крайней мере не жаловался. Затем его взгляд остановился на рыжеволосой официантке и поваре. Он увидел, что они все еще глубоко увлечены разговором (теперь, по-видимому, она рассказывала ему анекдот), и снова взглянул на Мэри.

– Он, должно быть, завалился под кресло, – сказала она своим слишком громким, слишком хрупким голосом, прежде чем он успел ответить. – Ты его помнишь, такой красный.

Наступил новый момент тишины – казалось, он будет длиться вечно, – и Кларк едва заметно кивнул.

– Окей, – сказал он, и Мэри с облегчением вздохнула, услышав его спокойный нормальный голос: – Но не пытайся съесть мой пирог, пока я хожу за твоим бумажником.

– Возвращайся обратно, прежде чем я съем свой, и с твоим пирогом ничего не случится, – ответила она и сунула в рот кусок, подцепив его вилкой. У него не было совершенно никакого вкуса, но она улыбнулась. Господи милостивый, улыбнулась. Словно Мисс Яблочная Королева Нью-Йорка, которой она когда-то была.

Кларк начал слезать со своего высокого табурета, и в этот момент откуда-то снаружи донеслись удары по струнам гитары, усиленные электронной аппаратурой, – не аккорды, а просто обычное треньканье по струнам. Кларк вздрогнул, и Мэри тут же вытянула руку, схватив его за плечо. Ее сердце, которое начало было биться спокойнее, снова сорвалось на отчаянный спринт.

Рыжеволосая официантка и повар – даже молодая официантка, которая, к счастью, не походила ни на какую знаменитость, – равнодушно взглянули в огромные стекла витрин «Рок и буги».

– Не пугайтесь, милая, – сказала рыжеволосая официантка. – Они всего лишь начинают настраивать инструменты и готовиться к вечернему концерту.

– Совершенно верно, – подтвердил повар. Он посмотрел на Мэри своими убийственно синими глазами. – В нашем городе почти каждый вечер проводится концерт.

Да, подумала Мэри. Конечно. Обязательно проводится.

Голос, одновременно монотонный и божественный, прокатился по городской площади, голос такой силы, что зазвенели стекла в окнах. Мэри, побывавшая на многих рок-концертах, сразу воссоздала в своем воображении и голос, и все, что его окружает. Возникли образы усталых длинноволосых механиков, сопровождающих группы рок-музыкантов, ходящих по сцене еще до того, как зажгутся прожекторы, без труда пробирающихся между лесами усилителей и микрофонов, наклоняясь то здесь, то там, чтобы подключить провода.

– Испытание! – снова зазвучал тот же голос. – Ис-пытание-один, испытание-один, испытание-один!

Еще разок тренькнула гитара, еще не аккорд, но уже близко к аккорду. Затем прозвучал барабанный бой, за которым последовала ритмическая фраза на трубах из музыкального сопровождения к «Мгновенной карме» и негромкие раскаты бонго. «Сегодня концерт» – объявление, исполненное в стиле Нормана Рокуэлла, над городской общинной площадью. Мэри, выросшая в Эльмире, штат Нью-Йорк, будучи ребенком, присутствовала на многих подобных бесплатных концертах. Тогда это были настоящие концерты, когда оркестр из парней, одетых в форму членов Добровольного общества пожарных за отсутствием другой формы, которую они не могли себе позволить, слегка фальшивя, исполнял программу, состоящую из маршей Сузы. А местный квартет парикмахеров (плюс пара приглашенных музыкантов) импровизировал на темы «Шенондоа» и «У меня есть девушка из Каламазу».

Ей пришла в голову мысль, что концерты в Царстве Рок-н-Ролла могут заметно отличаться от тех музыкальных представлений ее детства, где она и ее друзья бегали по лужайке, размахивая бенгальскими огнями, в то время как сумерки уступали место ночи.

Она подумала, что концерты здесь, на зеленой поляне, могут оказаться гораздо ближе к Гойе, чем к Рокуэллу.

– Я сейчас принесу твой бумажник, – сказал Кларк. – А ты пока наслаждайся пирогом.

– Спасибо, Кларк. – Она подцепила вилкой еще один безвкусный кусок пирога, отправила его в рот и следила за тем, как он направился к двери. Кларк шел не торопясь, словно прогуливаясь, и это показалось ей, сгорающей от лихорадки, абсурдным и почему-то ужасным. «Я не имею ни малейшего представления, что нахожусь в одной комнате с парой знаменитых трупов, – словно демонстрировал Кларк своей неспешной, прогуливающейся походкой. – С чего это мне беспокоиться?» «Быстрее! – хотелось крикнуть Мэри. – Забудь о самодовольной походке бандитов с Запада и поторопись!» Звякнул колокольчик, дверь открылась в тот момент, когда Кларк протянул к ней руку, и в ресторан вошли еще два мертвых техасца. Тот, в темных очках, был Рэем Орбисоном.

А второй, с очками в роговой оправе, – Бадди Холли.

«Все мои прежние любимцы из Техаса», – пронеслось в голове Мэри вместе с дикой мыслью, что вот сейчас они схватят ее мужа и втащат обратно.

– Извините меня, сэр, – вежливо произнес мужчина в темных очках и вместо того, чтобы схватить Кларка, сделал шаг в сторону. Кларк молча кивнул – Мэри внезапно поняла, что он не в состоянии говорить, – и вышел наружу, под лучи солнца.

Оставил ее наедине с мертвецами. И эта мысль привела, казалось, вполне естественно к другой, еще более ужасной: Кларк собирается уехать без нее. Внезапно она поверила в это. Не потому, что ему захотелось, и, уж конечно, не потому, что он был трусом, – эта ситуация выходила за пределы понятий храбрости и трусости. Мэри полагала, что единственная причина, по которой они оба не бились в истерике на полу, заключалась в том, что все происходило так быстро – просто он не в состоянии был сделать что-нибудь иное. Рептилия, что живет где-то в его мозгу и ведает инстинктом самосохранения, выскользнет тогда из своего гнезда в грязи и возьмет все в свои руки.

Тебе нужно уйти отсюда, Мэри, услышала она голос в собственном мозгу – тот, что принадлежал ее собственной рептилии, – и тон этого голоса напугал ее. Он звучал более здраво, чем следовало при такой ситуации, и она поняла, что этот спокойный разум в любой момент может уступить место воплям безумия.

Мэри сняла одну ногу с перекладины под стойкой и поставила ее на пол, пытаясь морально подготовить себя к побегу. И тут, прежде чем она собралась с силами, ей ia плечо опустилась узкая рука, и она взглянула в улыбающееся знакомое лицо Бадди Холли.

Он погиб в 1959 году – она запомнила эту дату из кинофильма, в котором его играл Гэря Баси. 1959 год – более тридцати лет назад, но Бадди.Холли, все еще неотесанный двадцатитрехлетний парень, выглядел семнадцатилетним. Его глаза словно плавали за линзами очков, а адамово яблоко прыгало вверх и вниз, как игрушечная обезьянка на палке. На нем была безобразная куртка из шотландки и галстук-шнурок. Застежкой на галстуке служила большая хромированная оленья голова. На первый взгляд он выглядел деревенским недотепой, но в форме его рта было что-то мрачное, что-то темное. На мгновение его рука сжала ее плечо с такой силой, что она почувствовала жесткие подушечки мозолей на кончиках его пальцев – мозолей гитариста.

– Привет, милашка, – произнес он, и она почувствовала в его дыхании запах гвоздичного масла. По левой линзе его очков зигзагом пробегала тонкая, как волосок, трещинка. – Что-то раньше здесь не видел тебя.

С невероятным самообладанием она подцепила вилкой еще один кусок пирога и сунула его в рот. Ее рука даже не дрогнула, когда комок начинки свалился обратно на тарелку. Но еще более невероятным было то, что, просовывая кусок пирога в рот, она улыбалась вежливой равнодушной улыбкой.

– Нет, – ответила она. Мэри была по какой-то причине убеждена, что не должна показать, будто узнала этого человека. Если он догадается, у них с Кларком исчезнет последний шанс на спасение. – Мы с мужем.., понимаете, остановились посмотреть на город, когда проезжали через него.

А сейчас Кларк снова проезжает через него, изо всех сил стараясь придерживаться разрешенного предела скорости. Капли пота скатываются по его лицу, а глаза смотрят то вперед, через ветровое стекло, то в зеркало заднего обзора, то снова вперед. Неужели он уехал без нее?

Мужчина в спортивной куртке из шотландки улыбнулся, обнажив зубы, которые были слишком большими и явно слишком острыми.

– Да, я отлично все понимаю – вы решили осмотреть город и направляетесь теперь дальше? Я не ошибаюсь?

– Я думала, это и есть весь город, – сказала Мэри поджав губы.

Вновь пришедшие, глянув друг на друга, вскинули вверх брови и захохотали. Молодая официантка посмотрела на них испуганными, налившимися кровью глазами.

– Да, совсем неплохо, – заметил Бадди Холли. – Вам и вашему мужу надо бы подумать о том, чтобы немного здесь задержаться. По крайней мере оставайтесь на концерт. У нас здесь отличный оркестр – хотя и не принято хвалить самих себя. – Мэри внезапно заметила, что глаз за разбитой линзой очков наполнился кровью. По мере того как усмешка Холли становилась все шире и глаза прищуривались, алая капля выкатилась из уголка глаза и покатилась по его щеке, как слеза.

– Верно я говорю, Рой? – спросил он.

– Совершенно точно, мадам, – подтвердил мужчина в темных очках. – Чтобы убедиться, надо увидеть его.

– Не сомневаюсь, что вы правы, – еле слышно сказала Мэри.

Да, Кларк уехал. Теперь она в этом не сомневалась. Парень с избытком тестостерона мчался из города подобно испуганному кролику. Она полагала, что пройдет немного времени, и испуганная молодая девушка с лихорадкой на верхней губе отведет ее в раздевалку, где Мэри уже ждет ее собственное рейоновое платье и блокнот для заказов. – О нашем оркестре можно и домой написать, – гордо сказал ей Холли. – Я имею в виду – рассказать. – Капля крови упала с его лица и шлепнулась на сиденье табурета, который совсем недавно занимал Кларк. – Оставайтесь, вам у нас понравится. – Он посмотрел на своего друга, ожидая поддержки.

Мужчина в темных очках, в котором Мэри узнала Рэя Орбисона, подошел к повару и официанткам.

Положил руку на бедро рыжей, та накрыла ладонью его руку и улыбнулась ему. Мэри увидела, что короткие широкие пальцы официантки обкусаны до мяса. Мальтийский крест висел на голой груди Рэя Орбисона – воротник его рубашки был расстегнут. Он кивнул, и на его лице тоже появилась сияющая улыбка:

– Мне хотелось бы, чтобы вы остались со мной, мадам, e не на одну ночь – поселитесь у нас и поживите, как здесь принято говорить.

– Я спрошу своего мужа, – услышала она свой ответ e закончила мысль в уме: если я когда-нибудь его снова увижу.

– Так и сделай, милашка! – сказал ей Холли. – Сделай это обязательно! – И затем, совершенно невероятно он еще раз сжал ее плечо и отошел в сторону, открыв пере; ней дорогу к двери. И что еще более невероятно, она увидела теперь знакомый капот «мерседеса» и прикрепленную к нему эмблему мира все еще перед рестораном.

Бадди подошел к своему приятелю Рэю, подмигнул ему (по щеке прокатилась еще одна кровавая слеза), затем про тянул руку позади Дженис и ущипнул ее за ягодицу, она негодующе вскрикнула, и изо рта ее хлынул поток личинок Большинство упало на пол между ее ног, однако некоторые прилипли к нижней губе, отвратительно извиваясь.

Молодая официантка отвернулась в сторону с гримасой отвращения и закрыла рукой лицо. Мэри Уиллингем внезапно поняла, что они скорее всего разыгрывают ее. Бегство перестало быть планом и превратилось в инстинктивную реакцию. Она соскользнула со своего табурета и устремилась к двери.

– Эй! – крикнула рыжеволосая официантка. – Эй, вы не заплатили за пирог! И за кофе тоже! Это не кафе «Ешь и беги», стерва! Рик! Бадди! Держите ее!

Мэри взялась за дверную ручку и почувствовала, как она выскользнула из ее пальцев. За спиной слышался топот погони. Она взялась за ручку снова, на этот раз сумела повернуть ее и с такой силой рванула ее на себя, что оторвала висящий над дверью колокольчик. Узкая рука с мозолями гитариста на кончиках пальцев схватила ее чуть выше локтя. На этот раз пальцы стиснули ее руку с такой силой, что тонкий луч нерва от левой стороны челюсти до локтя, который стиснула рука Бадди, онемел. Мэри взмахнула правой рукой, ударив назад, как молотком при игре в крокет, и почувствовала хруст тонкой тазовой кости чуть выше мужской промежности ее преследователя. Раздался сдавленный стон – значит, они могли испытывать боль, мертвые или нет, – и хватка ослабла. Мэри вырвалась и бросилась через открытую дверь; полосы у нее на голове встали от ужаса словно корона.

Ее безумные глаза устремились к «мерседесу», все еще стоящему на улице. Мэри с благодарностью подумала о Кларке, заставившем себя ждать. Он принял все ее телепатические сигналы: сидел за рулем, вместо того чтобы разыскивать под пассажирским сиденьем ее бумажник. Кларк включил двигатель «принцессы» в тот момент, когда она выбежала из «Рок и буги».

Мужчина в цилиндре, украшенном цветами, и его покрытый татуировкой компаньон снова стояли у входа в парикмахерскую, равнодушно наблюдая за тем, как Мэри рванула на себя пассажирскую дверцу машины. Она успела подумать, что узнала того, что в цилиндре, – у нее были три долгоиграющие пластинки «Линярд скинярд», и она была почти уверена, что это был Ронни Ван-Зант. И тут же поняла, что знает и его татуированного компаньона – это был Дьэйн Аллман, погибший, когда его мотоцикл занесло под грузовой трейлер. Он достал что-то из кармана своей джинсовой куртки и впился зубами. Безо всякого удивления Мэри увидела, что это персик.

Из дверей ресторана «Рок и буги» вырвался Рик Нелсон. За ним бежал Бадди Холли. Вся левая сторона его лица была теперь залита кровью.

– Садись в машину! – закричал Кларк. – Садись в этот чертов автомобиль, Мэри!

Она бросилась на пассажирское сиденье головой вперед, и Кларк дал задний ход еще до того, как она попыталась закрыть дверцу. Задние покрышки «принцессы» взвыли, и вверх взметнулись клубы голубого дыма. Когда Кларк нажал на тормоза, Мэри с силой бросило вперед, так что она едва не сломала себе шею, ударившись головой о приборную панель. Она шарила позади себя, стараясь найти ручку открытой дверцы. Кларк выругался и перевел рычаг автоматической трансмиссии в положение «вперед».

Рик Нелсон бросился животом на серый капот «принцессы». Глаза его сверкали, губы раздвинулись над невероятно белыми зубами в отвратительной усмешке. Его поварской колпак свалился, и темно-каштановые волосы висели вдоль висков беспорядочными завитками.

– Вы будете присутствовать на концерте! – завопил он.

– Черта с два! – крикнул в ответ Кларк и до предела выжал педаль газа. Обычно спокойный дизельный двигатель «принцессы» заворчал на низких нотах, и машина рванулась вперед. Темная фигура на капоте продолжала удерживаться, визжа и хихикая.

– Пристегни ремень! – заорал Кларк, как только Мэри села в кресло.

Она нащупала пряжку и сунула ее в гнездо. С ужасом, словно загипнотизированная, глядела, как существо на капоте протянуло левую руку и схватилось за стеклоочиститель прямо перед ней. Оно начало подтягиваться вперед.

Стеклоочиститель отломился. Существо на капоте взглянуло на него, бросило за спину и протянуло руку к стеклоочистителю на стороне Кларка.

Прежде чем оно успело схватиться за него, Кларк снова нажал на тормоз – теперь обеими ногами. Пристежной ремень Мэри болезненно впился в нижнюю часть левой груди. На мгновение она почувствовала ужасное давление внутри, словно чья-то безжалостная рука вышвыривала ее внутренности через горло. Существо соскользнуло с капота и приземлилось на мостовую. Мэри услышала хруст, и кровь обрызгала асфальт вокруг его головы, нарисовав звезду.

Она взглянула назад и увидела, что остальные устремились к машине. Впереди всех бежала Дженис. Ее возбужденное лицо было искажено гримасой ненависти.

Повар сел на мостовую перед машиной с легкостью куклы. Широкая улыбка все еще играла на его лице.

– Кларк, они уже близко! – крикнула Мэри.

Он взглянул на мгновение в зеркало заднего обзора и снова до пола выжал педаль газа. «Принцесса» рванулась вперед. Мэри успела заметить, что человек, сидящий на мостовой, поднял руку, чтобы защитить лицо. Ей хотелось не видеть больше ничего, но пришлось увидеть еще намного худшее: под тенью поднятой руки она заметила, что человек продолжает улыбаться.

Двухтонная машина, изготовленная в Германии, сбила его и раздавила. Послышался треск, словно пара мальчишек катила кучу опавших осенних листьев. Она зажала обеими руками уши – слишком поздно, слишком поздно – и закричала.

– Не расстраивайся, – произнес Кларк. С мрачным выражением лица он смотрел в зеркало. – По-видимому, мы не очень сильно удобрили его – он снова встает.

– Что?

– С ним все в порядке – если не считать отпечатка шины на рубашке, он… – Кларк внезапно замолчал, всматриваясь в ее лицо. – Кто ударил тебя, Мэри?

– Что?

– У тебя изо рта течет кровь. Кто ударил тебя?

Она поднесла палец к углу рта, посмотрела на красное пятно на нем, затем лизнула его.

– Это не кровь – это вишневый пирог, – сказала она и засмеялась надрывным, отчаянным смехом. – Давай уедем отсюда, Кларк, пожалуйста, уедем отсюда.

– Ну а как же… – Он устремил взгляд на Мейн-стрит, которая была широкой и – по крайней мере пока – пустой.

Мэри заметила, что, несмотря па собранные на городской лужайке гитары, усилители и микрофоны, вдоль Me? ee-стрит не было протянуто электрических проводов. Она не имела представления, откуда Царство Рок-н-Ролла получало электроэнергию (впрочем.., может быть, некоторое представление она все-таки имела), но уж точно не от компании «Сентрал Орегон пауэр энд лайт».

«Принцесса» набирала скорость, как это свойственно всем дизелям – не очень быстро, зато с неумолимым постоянством, – оставляя позади темно-коричневое облако выхлопных газов. Мэри успела заметить, как мимо пронеслись расплывчатые очертания универмага, книжного магазина и магазина для беременных женщин под названием «Рок-н-ролл колыбельная». Она увидела молодого человека с каштановыми волосами, завитки которых падали ему на плечи. Он стоял у входа в «Рок-м-сок-м биллиарде эмпо-риум». Его руки были сложены на груди, и один сапог из змеиной кожи опирался на покрашенный в белую краску кирпич. У него было красивое, хотя и тяжелое, словно чем-то недовольное лицо, и Мэри сразу узнала его.

Узнал его и Кларк.

– Это старый Лизард Кинг собственной персоной, – произнес он сухим равнодушным голосом.

– Да, я знаю. Я видела.

Да – она видела, но образы походили на сухую бумагу, сгорающую под концентрированным напором безжалостного света, который, казалось, наполнял ее воображение. Словно силой ужаса Мэри превратилась в человека, способного концентрировать свет подобно увеличительному стеклу. Она понимала, что если они вырвутся отсюда, у них не останется никаких воспоминаний об этом Странном Маленьком Городке. Воспоминания превратятся в пепел, развеваемый на ветру. Именно так, конечно, и случается с подобными вещами. Человек не может сохранить такие адские образы, такие адские переживания и остаться нормальным человеческим существом, поэтому его ум превращается в раскаленную домну, сжигающую каждый образ, как только он возникает.

Так вот почему большинство людей все еще могут позволить себе роскошь не верить в привидения и дома, населенные призраками, подумала она. Когда ум встречается с чем-то ужасающим и противоречащим здравому смыслу, подобно человеку, повернувшемуся и взглянувшему в лицо Медузы, он тут же забывает обо всем. Он не в силах не забывать. Боже мой! Единственное, чего ей хотелось, кроме того, как выбраться из этого ада, – это забыть обо всем случившемся.

Она увидела небольшую группу людей, стоящих на асфальте у междугородной станции рядом с перекрестком у дальнего конца города. Это были обыкновенные люди с испуганными лицами в выцветшей обычной одежде. Мужчина в промасленном комбинезоне механика. Женщина в форме медсестры – когда-то форма, наверное, была белой, но сейчас она превратилась в грязно-серую. Пожилая пара – она в ортопедических туфлях, он со слуховым аппаратом в одном ухе, – прижимающиеся друг к другу, словно дети, боящиеся заблудиться в густом темном лесу. Мэри поняла без дополнительных разъяснений, что эти люди, как и молодая официантка, – настоящие жители Царства Рок-н-Ролла, Орегон. Их поймали подобно тому, как насекомоядные растения ловят насекомых.

– Пожалуйста, Кларк, увези нас отсюда, – простонала она. – Пожалуйста. – Что-то поднималось вверх в ее горле, и она прижала руки ко рту, уверенная, что ее стошнит. Но вместо этого она громко икнула, и вырвавшийся наружу воздух обжег горло, словно огонь, и напомнил ей вкусом пирог, который она ела в «Рок и буги».

– Все будет в порядке. Успокойся, Мэри.

Дорога – она больше не думала о ней как о Мейн-стрит, потому что уже видела конец города перед собой, – проходила мимо муниципального пожарного депо Царства Рок-н-Ролла слева и школы справа (даже в своем состоянии крайнего ужаса ей показалось что-то реальное в цитадели образования, именуемой средней школой Царства Рок-Н-Ролла). Трое детей стояли на игровой площадке рядом со школой, наблюдая равнодушными глазами за проносящейся мимо «принцессой». Впереди, на подъеме, там, где дорога огибала выступ скалы, виднелся знак в виде гитары:

«ВЫ ПОКИДАЕТЕ ЦАРСТВО РОК-Н-РОЛЛА.

ДОБРОЙ НОЧИ, МИЛЫЕ, ДОБРОЙ НОЧИ»

Кларк вписался в поворот, не сбавляя скорости, и увидел на дальней стороне автобус, перекрывающий дорогу.

Это был не обычный желтый школьный автобус, похожий на тот, который они видели издалека, когда въезжали в город. Этот был раскрашен без удержу сотнями цветов и тысячью психоделических завитков, огромный сувенир Лета Любви. Окна были разукрашены цветками и знаками мира. Когда Кларк закричал и обеими ногами нажал на педаль тормоза, Мэри с фатальным равнодушием прочитала слова, плавающие на раскрашенной стороне, как на раздутом дирижабле: «ВОЛШЕБНЫЙ АВТОБУС».

Кларк приложил все усилия, но все-таки не смог затормозить вовремя. «Принцесса» врезалась в «Волшебный автобус» на скорости десять или пятнадцать миль в час с заблокированными колесами. Густой дым поднимался из-под шин. Раздался глухой, как из бочки, удар, когда «мерседес» врезался в самую середину раскрашенного автобуса. Мэри снова бросило вперед на ремни безопасности. Автобус качнулся на своих рессорах, но не сдвинулся с места.

– Подай назад и постарайся объехать его! – крикнула она Кларку, но интуиция говорила ей, что все кончено. Двигатель «принцессы» продолжал работать, но как-то прерывисто. Мэри видела пар, поднимающийся от разбитого радиатора, словно дыхание раненого дракона. Когда Кларк перевел рычаг автоматической трансмиссии на задний ход, двигатель пару раз кашлянул, задрожал, как старый промокший пес, и заглох.

Они услышали сзади звуки приближающейся сирены. Интересно, подумала она, кто тут городской констебль? Наверняка не Джон Леннон, чьим жизненным принципом было Оспаривать Власть. И не Лизард Кинг, который явно принадлежал к числу «плохих парней» города и проводил время за игрой на бильярде. Тогда кто? А имеет ли это значение? Может быть, подумала она, им окажется Джимми Хендрикс. Это казалось невероятным, но она знала рок-н-ролл, возможно, даже лучше Кларка. Она вспомнила, что читала где-то, как Хендрикс был диск-жокеем в 101-й воздушно-десантной дивизии. А разве не говорят, что из бывших военнослужащих получаются лучшие полицейские?

«Ты сходишь с ума», – сказала она себе и утвердительно кивнула. Ну конечно. В конце концов, от этого испытываешь облегчение.

– Ну и что дальше? – угрюмо спросила она Кларка.

Он открыл свою дверцу, причем ему пришлось надавить на нее плечом – от удара кузов немного перекосило.

– Бежим!

– приказал он.

– Какой смысл?

– Ты видела их? Хочешь стать такой же?

Это пробудило ее страх. Она расстегнула ремень и открыла дверцу на своей стороне. Кларк обошел «принцессу» и взял Мэри за руку. Едва они обернулись к «Волшебному автобусу», ее ладонь болезненно сжала его руку – они увидели, как кто-то спускается навстречу им. Это был высокий мужчина в расстегнутой на груди белой рубашке, темных джинсах и темных очках, закрывающих почти все лицо. Его иссиня-черные волосы были зачесаны назад с висков и собраны в роскошный и безукоризненный утиный хвост. Невозможно было ошибиться во владельце этого до невозможности красивого лица. Его не могли скрыть даже темные очки. Полные губы его раздвинулись в легкой насмешливой улыбке.

Сине-белый полицейский автомобиль с надписью «Царство Рок-н-Ролла. Полицейский департамент» на дверях выехал из-за поворота и остановился, скрипнув тормозами, в нескольких дюймах от заднего бампера «принцессы». Мужчина за рулем был чернокожим, но это не был Джимми Хендрикс, как предполагала Мэри. Она не была уверена, но ей показалось, что местную полицию представляет Отис Реддинг. Мужчина в темных очках и черных джинсах стоял теперь прямо перед ними, засунув большие пальцы за пояс. Его бледные кисти болтались, как мертвые пауки.

– Как поживаете сегодня? – И в этом медленном, слегка насмешливом, растянутом голосе, характерном для Мемфиса, тоже было невозможно ошибиться. – Хочу приветствовать вас в нашем городе. Надеюсь, вы у нас поживете некоторое время. Городок у нас не такой уж красивый, но живем мы дружно и заботимся друг о друге. – Он протянул руку, на которой сверкало три невероятно больших кольца. – Я здесь что-то вроде мэра. Зовут меня Элвис Пресли.

***

Сумерки летней ночи.

Когда они вышли на городскую площадь, Мэри снова вспомнила о концертах, которые посещала в Эльмире, когда была ребенком. Они почувствовала, как боль ностальгии и печали проникает через кокон шока, которым окутаны ее ум и эмоции. Все так похоже.., но одновременно такое иное. Здесь не было детей, бегающих с бенгальскими огнями. Не больше дюжины их собралось в кучку как можно дальше от эстрады. Их бледные лица были напряженными и недоверчивыми. Дети, которые играли на площадке рядом со школой, когда она с Кларком неудачно пыталась скрыться из города, находились среди них.

И не какой-нибудь старомодный духовой оркестр начнет играть через пятнадцать минут или полчаса. На эстраде-раковине были расставлены (а сама эстрада показалась Мэри такой же огромной, как Голливудский амфитеатр) принадлежности и оборудование для самого большого в мире – и самого громкого, судя по числу и размерам усилителей – оркестра рок-н-ролла. Апокалипсическая бибоп-комбинация, которая, действуя на полную мощность, окажется, наверное, достаточно громкой, чтобы выбить стекла в окнах домов, находящихся в пяти милях отсюда. Насчитав дюжину гитар на стойках, она бросила это дело. В оркестре было четыре полных ударных секции.., бонго.., конга.., ритмическая секция.., круглая сцена, на которой будут стоять певцы второго плана.., стальная роща микрофонов. Сама площадь была уставлена раскладными креслами. По оценке Мэри, их было от семисот до тысячи. Зато слушателей, подумала она, собралось не больше пятидесяти. Она увидела механика, одетого теперь в чистые джинсы и немнущуюся рубашку. Бледная, когда-то красивая женщина, сидящая рядом с ним, была, наверное, его женой. Медсестра сидела одна в середине длинного пустого ряда. Она подняла голову и смотрела, как на небе появляются первые мерцающие звезды. Мэри отвернулась от нее: ей казалось, что, если она слишком пристально посмотрит на это печальное, тоскующее лицо, у нее разорвется сердце.

Пока не пока алея ни один из более знаменитых жителей города. Разумеется, им сейчас не до этого. Закончив свою дневную работу, они собрались за кулисами, прихорашиваются и проверяют, в какой момент вступать со своими номерами. Короче говоря, готовятся к вечернему по-настоящему большому шоу.

Кларк остановился, пройдя примерно четверть расстояния по центральному проходу, заросшему травой. Дуновение вечернего ветерка спутало его волосы, и Мэри показалось, что они выглядят сухими, как солома. На лбу Кларка и вокруг его рта появились морщины, которых она никогда раньше не замечала. Кларк выглядел так, словно после ленча в Окридже похудел фунтов на тридцать. Парня, переполненного тестостероном, не было и в помине. Мэри показалось, что он исчез навсегда. Она решила, что это ей безразлично.

Между прочим, милая крошка, как ты сама выглядишь, а?

– Где тебе хочется сесть? – спросил Кларк. Его голос стал тонким, в нем звучало безразличие – голос человека, который все еще верит, что это ему снится.

Мэри заметила официантку с лихорадкой на губе. Она сидела у центрального прохода четырьмя рядами дальше, одетая теперь в светло-серую блузку и хлопчатобумажную юбку. На плечи она набросила свитер.

– Вон там, – сказала Мэри, – рядом с ней. – Кларк повел ее в указанном направлении, не задавая вопросов и не возражая.

Официантка оглянулась на Мэри и Кларка, и Мэри увидела, что ее глаза прекратили свое безостановочное движение, что было гораздо приятней. Через мгновение она поняла причину: девушке ввели большую дозу наркотика.

Мэри опустила глаза, не желая снова встретить этот безразличный взгляд, и увидела на левой руке официантки большую белую повязку. С ужасом Мэри поняла, что по eрайней мере один, а может, и два пальца у нее удалены.

– Привет, – сказала девушка. – Меня зовут Сисси Томас.

– Здравствуйте, Сисси. Я – Мэри Уиллингем. Это мой муж, Кларк.

– Рада познакомиться, – ответила официантка.

– Но ваша рука… – Мэри замолчала, не зная, что сказать дальше.

– Это работа Фрэнки. – Сисси говорила с полным равнодушием человека, едущего на розовой лошадке по улице грез. – Фрэнки Лаймона. Все говорили, что он, когда был жив, был самым приятным парнем, которого вы пожелаете встретить. Только здесь он стал таким злобным. Фрэнки был одним из первых.., одним из пионеров, можно сказать.

Я не знаю этого. Я хочу сказать, что не знаю, был ли он когда-нибудь приятным. Сейчас он хуже кошачьего дерьма.

Но мне все равно. Я только хотела, чтобы вы сумели уехать, и готова сделать это снова. К тому же Кристэл хорошо заботится обо мне.

Сисси кивком указала на медсестру, которая перестала смотреть на звезды и теперь глядела на них.

– Кристэл очень хорошо заботится обо мне. Она и вам даст наркотиков, если захотите, – чтобы получить наркотики в этом городе, не обязательно терять пальцы.

– Мы с женой не употребляем наркотики, – высокомерно объявил Кларк.

Сисси молча посмотрела на него и через несколько мгновений заметила:

– Будете употреблять.

– Когда начинается шоу? – Мэри чувствовала, что скорлупа шока начинает исчезать, и это чувство ей совсем не нравилось.

– Скоро.

– Оно долго продолжается?

Сисси молчала почти целую минуту, и Мэри собралась было повторить вопрос, думая, что девушка или не расслышала его, или не поняла, когда Сисси ответила:

– Очень долго. Я хочу сказать, что шоу заканчивается к полуночи, так бывает всегда, таково постановление муниципального совета. И все-таки.., они продолжают его еще долго. Ведь здесь само понятие времени совсем иное. Оно может продолжаться.., ну, я не знаю.., я думаю, если парни действительно разойдутся, иногда шоу продолжается год или даже больше.

Холодный серый мороз пополз по рукам и спине Мэри. Она попыталась вообразить, как это можно высидеть рок-концерт, продолжающийся год, и не смогла. «Это сон, и ты сейчас проснешься», – сказала она себе, но эта мысль, достаточно убедительная, когда они стояли, внимая Элвису Пресли под лучами солнца у «Волшебного „автобуса“, теряла теперь свою силу и достоверность.

– Если бы вы поехали по этой дороге, все равно никуда бы не приехали, – сказал им Элвис. – Она никуда не ведет и кончается в болоте Ампква. Там нет дорог, одни тропинки. И зыбучий песок. – На этом он сделал паузу. Стекла его очков сверкали в вечернем солнце подобно темным отверстиям печей. – И кое-что еще.

– Медведи, – добавил откуда-то сзади полицейский, который мог быть Отисом Реддингом.

– Да, медведи, – согласился Элвис, и затем его губы изогнулись в мудрой улыбке, которую Мэри помнила так хорошо из телевизионных передач и кинофильмов. – И другие существа.

– Если мы останемся на концерт… – начала Мэри.

– Да-да, концерт! – выразительно кивнул Элвис. – Да, конечно, вы должны остаться на концерт! Вы услышите настоящий рок. Оставайтесь и убедитесь, что я прав. – Это абсолютный факт, – подтвердил полицейский.

– Если мы останемся на концерт.., нам можно будет уехать, когда он закончится?

Элвис и полицейский обменялись взглядами, которые казались серьезными, но чувствовалось, что за ними скрывается улыбка.

– Вы понимаете, мадам, – произнес бывший король рок-н-ролла, – мы находимся в такой глуши, что привлекать аудиторию не всегда удается.., это происходит очень медленно.., хотя после того, как они нас услышат, всегда остаются и на другие концерты… Вот мы и надеялись, что и вы останетесь с нами на некоторое время. Посмотрите несколько шоу и оцените наше гостеприимство. – Он поднял темные очки на лоб, и Мэри увидела на мгновение пустые морщинистые глазницы. Затем на их месте снова появились темно-синие глаза Элвиса, рассматривающие их с серьезным интересом.

Теперь на небе появилось уже гораздо больше звезд; почти стемнело. Над сценой загорались оранжевые прожекторы, мягкие, как распускающиеся ночью цветы. Один за другим они освещали стоящие на сцене микрофоны.

– Ну и задали они нам работу, – уныло произнес Кларк. – Он задал нам работу. Мэр города. Тот, что походит на Элвиса Пресли.

– Он и есть Элвис, – подтвердила Сисси Томас. Кларк продолжал смотреть на сцену. Он не был готов даже думать об этом, не говоря уже о том, чтобы слышать.

– Мэри будет работать с завтрашнего дня в салоне красоты «Бибоп», – воспроизвел он слова Элвиса Пресли, сказанные на месте аварии. – Она по специальности учитель английского языка, у нее диплом преподавателя, но ей придется провести Бог знает сколько времени, моя шампунем головы посетителей. Потом он посмотрел на меня и говорит: «А что делать с вами, сэр? У вас какая специальность?» – Кларк озлобленно передразнивал мемфисский акцент мэра. В затуманенных наркотиками глазах официантки наконец начало появляться трезвое выражение. Мэри показалось, что это страх.

– Не надо смеяться над ними, – сказала она. – Насмешки могут причинить вам неприятности.., вам лучше не допускать неприятностей. – Она медленно подняла забинтованную руку. Кларк уставился на нее, его влажные губы дрожали, пока девушка снова не опустила руку на колени. Когда он заговорил снова, голос его звучал тише.

– Я сказал ему, что специализируюсь в программировании, и он ответил, что в городе нет компьютеров.., хотя им, конечно, хотелось бы иметь один или два ввода Тикетрона. Второй парень засмеялся и сказал, что есть вакансия работника в подсобке универсама, и… Яркий белый луч прожектора прорезал авансцену. Низенький мужчина в спортивной куртке, выглядевшей еще невероятнее, чем куртка у Бадди Холли, вошел в круг света с поднятыми руками, словно стараясь успокоить бешено аплодирующую аудиторию.

– Кто это? – спросила Мэри у Сисси.

– Какой-то старый диск-жокей, ведущий большинство этих шоу. Его зовут Элан Твид, или Элан Брид, или что-то вроде того. Обычно мы не встречаемся с ним, кроме как на концертах. По-моему, он пьет. Весь день он спит – это я знаю точно.

Как только имя ведущего вырвалось из уст девушки, скорлупа, которая защищала Мэри, рассыпалась, и остатки ее недоверия исчезли. Она и Кларк натолкнулись на Царство Рок-н-Ролла, но на самом деле это был Ад Рок-н-Ролла. Это произошло не потому, что они были плохими людьми, и не потому, что старые боги наказали их; просто они заблудились в лесу, вот и все, а заблудиться в лесу может каждый.

– Сегодня у нас подготовлено для вас великолепное шоу! – восторженно кричал в микрофон ведущий. – У нас здесь Биг Боппер, Фредди Меркыори, он только что из Лондона… Джим Кроче.., мой любимец Джонни Эйс… Мэри наклонилась к девушке.

– Сколько времени вы провели здесь, Сисси?

– Я не знаю. Тут так легко потерять счет времени. По крайней мере шесть лет. Или, может быть, восемь. Или девять.

– ..Кейт Мун из группы «Ху»… Брайан Джоунс из «Роллинг Стоунз», такая милая Флоренс Баллард из «Сюпримз»… Мэри Уэллс… Выражая свое худшее опасение, Мэри спросила:

– Сколько вам было лет, когда вы оказались здесь?

– Кэсс Эллиот… Дженис Джоплин…

– Двадцать три.

– Кинг Кертис.» Джонни Бернетт…

– А сколько вам сейчас?

– Слим Харпоу… Боб Беэр Хайт… Стиви Рэй Вогэн…

– Двадцать три, – ответила Сисси. На сцене Элан Фрид продолжал выкрикивать в почти пустую площадь имена знаменитых исполнителей. На небе появились звезды, сначала сотня, потом тысяча, наконец их невозможно стало сосчитать. Они появлялись из-за голубого пространства и сверкали повсюду на черном небе. Ведущий продолжал выкрикивать имена умерших от чрезмерных доз наркотиков, спившихся, погибших в авиакатастрофах, застрелившихся и застреленных, тех, кого нашли в глухих переулках, на дне плавательных бассейнов и в придорожных кюветах с рулевыми колонками, пробившими грудь, и головами, сорванными с плеч. Он выкрикивал имена молодых и старых, но главным образом молодых, и, когда он назвал Ронни Ван-Занта и Стива Гейнса, Мэри вспомнила слова одной из их песен, оставшихся в ее памяти, той, где говорилось: «О-о, этот запах, разве ты не чувствуешь этот запах». И действительно, она на самом деле чувствовала этот запах; даже здесь, на чистом орегонском воздухе, она чувствовала его и, когда она взяла руку Кларка, ей показалось, что она берет руку трупа.

– О-о-о-л р-р-р-а-й-т! – вопил Элан Фрид. Позади него в темноте на сцену выходили десятки теней. Крошечные фонарики ассистентов освещали им дорогу. – Вы готовы к началу нашего шоу?

От нескольких десятков слушателей, рассеянных по площади, не последовало ответа, но Фрид махал руками и смеялся, словно перед ним бушевала огромная аудитория, полная восторга. Еще было достаточно светло, и Мэри увидела, как старик протянул руку и выключил слуховой аппарат.

– Вы готовы к Б-У-У-Г-И-И?

На этот раз последовал ответ – адский вопль саксофонов из тени позади него.

– Тогда начинаем концерт…

ПОТОМУ ЧТО РОК-Н-РОЛЛ НИКОГДА НЕ УМРЕТ!

Загорелись огни на сцене, и оркестр начал исполнять первую песню этого вечернего длинного-длинного концерта – «Будь я проклят». Вокалистом был Марвин Гэй. Мэри подумала о названии песни: «Именно этого я и боюсь. Больше всего боюсь быть проклятой».

Рожать придется дома

Принимая во внимание, что, по-видимому, приближался конец света, Мэдди Пейс считала, что неплохо справляется со своими делами. Говоря по правде, ей казалось, что она преодолевает трудности, связанные с Концом Всего, лучше кого-нибудь другого на Земле. И она была абсолютно убеждена, что справляется со своими делами лучше всякой другой беременной женщины в мире.

Справляется с делами.

Мэдди Пейс, представьте себе.

Та самая Мэдди Пейс, которая иногда не могла уснуть, если после посещения священника Джонсона замечала крошку под обеденным столом. Мэдди Пейс, которая, еще будучи Мэдди Салливэн, сводила с ума своего жениха Джека, когда, уткнувшись в ресторанное меню, по полчаса выбирала каждое блюдо.

– Мэдди, почему бы тебе просто не подбросить монету – орел или решка? – спросил он ее однажды после того, как ей удалось сократить выбор до двух блюд – тушеной телятины и бараньих отбивных, – но продвинуться дальше она никак не могла. – Послушай, я уже выпил пять бутылок этого проклятого немецкого пива, и если ты в ближайшее время не примешь решение, еще до того как что-нибудь принесут, у тебя под столом окажется вдребезги пьяный ловец омаров. Она смущенно улыбнулась, заказала тушеную телятину и почти весь путь домой думала о том, не вкуснее ли оказались бы бараньи биточки и не их ли следовало заказать, несмотря на чуть более высокую цену.

Однако она безо всяких затруднений справилась с предложением Джека выйти за него замуж, приняла это предложение – и Джека вместе с ним – быстро, не раздумывая с чувством огромного облегчения. После смерти отца Мэдди и ее мать вели бесцельную мрачную жизнь на острове Литл-Талл, неподалеку от берегов штата Мэн.

«Не будь меня рядом, чтобы сказать этим? eiueia, когда присесть и навалиться на колесо, – говаривал Джордж Салливэн, выпив пару стаканчиков в компании своих друзей в таверне Фаджи или в задней комнате парикмахерской Праута, – не знаю, что бы они делали, черт побери».

Когда отец умер от инфаркта, Мэдди было девятнадцать лет. Она работала по вечерам в городской библиотеке, получая четырнадцать с половиной долларов в неделю. Ее мать вела домашнее хозяйство, если Джордж напоминал ей об этом (иногда приличной оплеухой), приговаривая, что за домом следует присматривать.

Когда им сообщили о его смерти, женщины обменялись молчаливыми взглядами, словно, впав в панику, спрашивали друг друга: «Что же нам теперь делать?» Обе не знали этого, но чувствовали, причем очень остро, что он был прав в своей оценке ситуации: без него они как без рук. Они были всего лишь женщинами, которым необходимо, чтобы мужчина говорил им не только что делать, но и как. Они не обсуждали это, потому что такие разговоры смущали их, но положение от этого не менялось. Они не имели ни малейшего понятия о том, что будет дальше, и им даже не приходила в голову мысль, что они пленницы узколобых представлений и намерений. Они не были глупы, но родились и жили на островах.

У них не было затруднений с деньгами. Джордж страстно верил в страхование, и когда он упал замертво в финальной игре в кегли, проводимой в Маркиасе, его вдове досталось больше ста тысяч долларов. К тому ж жизнь на острове была дешевой, если у вас был свой дом, свой огород и вы знали, как убирать овощи с наступлением осени. Дело заключалось в том, что теперь им н на чем было сосредоточиться. Казалось, когда Джордж рухнул на пол в своей спортивной рубашке «Остро Амоко» как раз через штрафную линию девятнадцатой дорожки, и к тому же сумел в последний момент забит последнее очко, требовавшееся его команде для победы, их жизнь утратила смысл. После смерти Джорджа потянулась мрачная вереница бесцельных дней.

«Как будто я оказалась затерянной в густом тумане, – иногда думала Мэдди. – Только вместо поисков дороги или дома, или деревни, или какого-нибудь другого примечательного ориентира вроде сосны, расщепленной молнией, стараюсь найти колесо. Если удастся найти его, может быть, я смогу убедить себя наклониться и упереться в него плечом».

И вот наконец она нашла свое колесо: им оказался Джек Пейс. Женщины выходят замуж за своих отцов, а мужчины женятся на матерях (не буквально, разумеется, – имеется в виду соответствующее сходство). Хотя такое вольное заявление вряд ли может быть справедливым во всех случаях, в случае с Мэдди оно было близким к истине. Друзья и товарищи ее отца смотрели на него со страхом и восхищением. «Не связывайтесь с Джорджем Салливэном, приятель, – говорили они. – Стоит на него всего лишь не так посмотреть, как он челюсть тебе свернет».

И дома он был таким же. Он безраздельно властвовал в семье и время от времени утверждал эту власть кулаками. Он также умел добиваться вещей, к которым стремился и которые были ему нужны, вроде пикапа «форд», бензопилы или тех двух акров земли, которые граничили с их участком на юге. Земля папы Кука. Все знали, что Джордж Салливэн называл папу Кука старым вонючим ублюдком, но запах, исходящий от старика, отнюдь не менял то обстоятельство, что на этих двух акрах все еще оставалось немало хорошей твердой древесины. Папа Кук не знал этого, потому что еще в 1987 году переехал на материк, когда артрит совсем доконал старика. И Джордж громогласно заявил на острове Литл-Талл, что если этот ублюдок папа Кук чего-то не знает, из-за этого он не расстроится. Более того, он, Джордж Салливэн, оторвет руки и ноги тому мужчине (или женщине), который (или которая) прольет свет на тьму невежества папы Кука. После такого предупреждения все решили не вмешиваться, и в конце концов Салливэн заполучил этот участок и растущий на нем лес. Разумеется, не прошло и трех лет, как вся хорошая древесина была вывезена с участка, однако Джордж заявил, что это не имеет никакого значения: в конце концов земля сама расплатится за себя. Именно так сказал Джордж, и они верили ему, верили в него и работали, все трое. Он сказал: нужно упереться плечом в колесо и толкать сукина сына изо всех сил, толкать как следует, потому что легко его с места не сдвинешь. И они старались.

В то время у матери Мэдди был киоск на дороге из Ист-Хеда, где всегда проезжало мимо много туристов, покупавших овощи, которые она выращивала в своем огороде (Джордж говорил ей, разумеется, что именно нужно выращивать). Хотя им так и не удалось достичь благополучия «семьи Котрок», как выражалась мать, жили они достаточно хорошо. Даже в те годы, когда ловля омаров шла плохо им приходилось сберегать каждый пенс, чтобы выплачивать банку взносы за купленные в рассрочку два акра папы Кук, они не бедствовали.

Джек Пейс был более мягким человеком, чем Джордж Салливэн, но даже его мягкий характер имел свой предел. Мэдди подозревала, что он может со временем заняться тем, что иногда называлось «домашним воспитанием» – вывернутая рука, когда на стол подан холодный ужин, время от времени шлепок, а то и просто порка – не сразу, а когда, так сказать, лепестки опадают с розы. В душе она даже, казалось, ожидала и предвкушала это. В журналах для женщин говорилось, что семейная жизнь, когда муж был властелином в семье, отошла в прошлое. Теперь, если муж жестоко обращается с женой, нужно требовать его ареста, пусть он даже законный муж своей жены. Мэдди иногда читала подобные статьи в дамской парикмахерской, но весьма сомневалась, что женщины, пишущие эти статьи, имеют хотя бы малейшее представление о том, что существуют остров у побережья Новой Англии, и о жизни на них. На острове Литл-Талл выросла одна писательница, это верно – Селен Сейнт-Джордж, – но она писала главным образом о ioeeтике и не бывала на острове, за исключением обеда однажды в День благодарения, много лет назад.

– Я не собираюсь всю жизнь заниматься ловлей омаров, Мэдди, – сказал ей Джек за неделю до свадьбы, и она поверила ему. Годом раньше он впервые назначил ей свидание. Она сказала «да» еще до того, как он успел договорить до конца, и покраснела до корней волос из-за своей очевидной поспешности. Тогда он признался ей: «Я не собираюсь провести всю жизнь за ловлей омаров». Небольшая, казалось бы, разница в словах, но для Мэдди это был земля и небо. Три раза в неделю он отправлялся на пароме «Принцесса островов» на континент в вечернюю школу и возвращался обратно поздно вечером. Он ужасно уставал после того, как целый день поднимал ловушки для омаров, но, несмотря на это, спешил к старому парому, едва успев смыть под душем сильный запах омаров и соленой воды и запив чашкой кофе две таблетки возбуждающего, которое не позволяло ему уснуть. Через некоторое время, когда она поняла, что Джек действительно намерен окончить вечернюю школу, Мэдди начала готовить ему горячий суп, который он выпивал во время переправы на пароме. В противном случае он оставался голодным или давился этими отвратительными красными хот-догами, что продавали в буфете «Принцессы».

Она вспомнила, как мучилась над выбором консервированных супов в лавке – их было так много! Может быть, ему нравится томатный? Но кому-то он не нравится. Говоря по правде, некоторые терпеть не могут томатный суп, даже если варить его с молоком, а не на воде. Овощной суп? Суп из индейки? Может быть, куриный бульон? Она беспомощно шарила глазами по полкам почти десять минут, пока Чарлен Недо не спросила ее, не нуждается ли Мэдди в помощи. Чарлен задала свой вопрос не без сарказма, и Мэдди поняла, что завтра она обо всем расскажет своим подругам в школе, и они будут хихикать над ней в женском туалете: бедная маленькая Мэдди, так похожая на мышку, не может решить, какой ей выбрать суп на обед. Как она отважилась принять предложение Джека Пейса – это просто чудо из чудес. Впрочем, они, конечно, ничего не знали о колесе, которое нужно найти, и после того как вы его найдете, кто-нибудь должен сказать вам, в каком месте наклониться и где точно толкать эту проклятую вещь.

Мэдди ушла из лавки с пустыми руками и со страшной головной болью.

Когда она набралась смелости и спросила Джека, какой суп он любит больше всего, он ответил:

– Куриную лапшу. Ту, что продают в консервных банках.

– Может быть, тебе нравится еще какой-нибудь суп?

Джек ответил: нет, только куриная лапша – та, которую продают в банках. Это был единственный в жизни вид супа для Джека Пейса и самый исчерпывающий ответ, который Мэдди требовался в ее жизни (по крайней мере по этому вопросу).

Легкими шагами и с ликующим сердцем Мэдди поднялась на следующий день по покосившимся ступенькам лавки и купила четыре банки куриного бульона с лапшой, которые стояли на полке. Когда она спросила Боба Недо, есть ли у него еще такие консервы, тот ответил, что в кладовке хранится целый ящик этого куриного супа, чтоб его черт побрал.

Мэдди купила весь ящик и так его этим ошеломила, что он сам отнес ящик в машину. К тому же он забыл спросить, зачем ей понадобилось столько, – упущение, за которое ему пришлось немало вытерпеть этим вечером от своих излишне любопытных жены и дочери.

– Запомни это раз и навсегда, я буду кем-то большим, чем простой ловец омаров, – сказал Джек в тот раз незадолго до того, как они завязали две свои жизни в один узел (она сразу поверила ему и никогда об этом не забывала). – Отец сказал мне, что у меня дерьмо вместо мозгов. Он думает, что если ловля омаров была достаточно хорошим занятием для его отца и не менее хорошим занятием для отца его отца – послушать его, так все предки до сада Эдема занимались ловлей омаров, – то и для меня это хорошее занятие. Но это не так – то есть, я хочу сказать, это не так, – и я добьюсь лучшего. – Его взгляд упал на нее, суровый взгляд, полный решимости, но одновременно это был и любящий взгляд, полный надежды и уверенности. – Я собираюсь стать кем-то более значительным, чем ловец омаров, а ты станешь кем-то большим, чем жена простого ловца омаров. У тебя будет дом на континенте.

– Да, Джек.

– И я не собираюсь ездить в этом чертовом «шевроле». – Он глубоко вздохнул и взял ее за руки. – У меня будет «олдсмобил». – Он уставился ей в глаза, словно ожидая насмешливой улыбки в ответ на такой в высшей степени честолюбивый план. Мэдди, разумеется, не сделала этого. Она ответила «да, Джек» в третий или четвертый раз за этот вечер. Мэдди отвечала ему так тысячи раз весь год, когда он ухаживал за ней. Она не сомневалась, что произнесет эти слова еще миллион раз, прежде чем смерть положит конец их семейной жизни, забрав одного из них или – еще лучше – обоих вместе. «Да, Джек» – да разве когда-нибудь за всю историю мира звучали любые два слова так прекрасно, когда их произносили одно вместе с другим?

– Не каким-то паршивым ловцом омаров, что бы ни думал мой старик и сколько бы ни смеялся. Я добьюсь своего, и знаешь, кто поможет мне в этом?

– Да, – спокойно отвечала Мэдди. – Я.

Тогда он смеялся и заключал ее в свои объятия.

– Ну конечно, ты, моя любимая крошка, – говорил он ей.

И они поженились, как говорится в сказках. Для Мэдди первые несколько месяцев – когда их почти повсюду встречали веселыми криками: «А вот и молодожены!» – были настоящей сказкой. Она могла положиться на Джека, Джек помогал ей принимать решения, и это было самым лучшим. В первый год самой трудной задачей по дому было выбрать занавески для гостиной – в каталоге так много фасонов и расцветок, а полагаться на помощь матери, ясное дело, не приходилось. Еще бы, мать сама не могла выбрать сорт туалетной бумаги, который устраивал бы ее больше всего.

А в остальном этот год был временем, полным радости и ощущения безопасности – радости любовных объятий с Джеком в их широкой кровати, когда зимний ветер проносился над островом, соскребая все подобно лезвию ножа с доски, на которой режут хлеб. У нее родилось чувство безопасности, потому что она могла положиться на Джека всякий раз, когда у нее возникали сомнения, и он говорил ей, что им нужно и как они это сделают. Наслаждение от любви было поразительным – таким поразительным, что иногда, когда она днем думала о наступающем вечере, ее колени слабели, а по телу пробегала дрожь. Но Джек еще лучше разбирался в таких вещах, и ее постоянно растущее доверие к его природному чутью становилось все сильнее. Короче, в течение некоторого времени это была сказочная жизнь.

Затем Джек погиб, и все стало таким странным. Не только для Мэдди, не только для нее одной.

Для всех.

***

Незадолго до того, как мир охватил необъяснимый кошмар, Мэдди поняла, что она находится в состоянии, которое ее мать обычно называла «бер» – короткое слово, похожее на звук, издаваемый человеком, когда ему хочется откашляться, и горло у него заполнено мокротой (так по крайней мере казалось Мэдди). К тому времени они с Джеком перебрались в дом рядом с семьей Палсифер на острове Дженнесолт, который его жители и население расположенного поблизости Литл-Талла называли просто Дженни.

Когда Мэдди пропустила вторые месячные, она была в отчаянии и не знала, как поступить. Наконец после четырех бессонных ночей она отправилась на континент к доктору Макэльвейну. Возвращаясь теперь мысленно к прошлому, она вспоминала, как была рада этому. Если бы она ждала, не пропустит ли третьих месячных, у Джека не было бы даже одного месяца счастья, и она не испытала бы его заботу и доброту, которые он проявил к ней за это время.

Оглядываясь назад – теперь, когда она сама справлялась с делами, – ее нерешительность казалась ей смехотворной, но в глубине души она знала, что встреча с доктором потребует от нее невероятного мужества. Мэдди хотелось, чтобы по утрам у нее были более убедительные приступы тошноты, она страстно желала, чтобы рвота пробуждала ее от снов. Она записалась на прием к врачу, когда Джек был в море, и поехала на континент, когда он ушел на работу. Но невозможно было незаметно прокрасться на другой берег на пароме: слишком много людей с обоих островов видели ее. Кто-нибудь обязательно скажет Джеку так, небрежно, в ходе разговора, что он (или она) видел его жену пару дней назад на борту «Принцессы». И тогда Джек захочет узнать, зачем она ездила на континент, и, если окажется, что она ошиблась, он будет считать жену дурочкой. Но она не ошиблась: у них будет ребенок, она «бер» ей было в высшей степени наплевать, что это слово звучало как у простуженного человека, пытающегося очистить горе от накопившейся там слизи). И Джеку Пейсу оставалось ровно двадцать семь дней предвкушать рождение первенца, когда предательская волна подхватила его лодку по имени «Моя любимая», которую он унаследовал от дяди Майка, он упал за борт. Джек хорошо плавал и выскочил на поверхность как пробка, несчастным голосом рассказывал ей Дэйв Имонс. Но как раз в этот момент набежала вторая большая волна, отбросившая лодку Джека, у борта которой плавал ее хозяин, прямо на лодку Дэйва Имонса. Дэйв не говорил, что произошло дальше, но она все поняла – Мэдди родилась и выросла на острове. Более того, она слышала глухой звук, когда лодка с таким предательским именем врезалась в голову ее мужа, разбросав вокруг кровь, осколки костей, волосы может быть, часть мозга человека, который заставлял его: ночам в глубокой теплой кровати раз за разом повторять ее имя, когда он входил в нее.

Одетый в тяжелую парку с капюшоном, утепленные пухом штаны и сапоги, Джек Пейс камнем пошел ко дну. На маленьком кладбище на северном берегу острова Дженни похоронили пустой гроб, и священник Джонсон (на островах Дженни и Литл-Талл с вероисповеданием был выбор – ты мог быть праведным методистом и методистом, впавшим в ересь) прочитал заупокойную над этим пустым гробом, как это делал уже не раз. Служба закончилась, и в двадцать два года Мэдди осталась, образно говоря, с булкой, что пеклась в ее духовке. И уже никто не мог подсказать ей, где находится колесо, не говоря о том, куда нужно упираться и как далеко его толкать.

Сначала Мэдди решила было вернуться на Литл-Талл к матери и там ждать, когда наступит срок, но год, проведенный с Джеком, расширил ее представление о жизни. Она видела, что мать находится в таком же замешательстве, как и она сама, – может быть, даже в большем, – и подумала, что вряд ли стоит возвращаться к ней.

«Мэдди, – снова и снова говорил ей Джек (он был мертв для всего мира, но оставался жить у нее в голове), – единственное, на что ты способна, принимая решение, – это не принимать никакого решения». В ее сознании он оставался живым, каким может быть умерший близкий человек – так по крайней мере она думала тогда.

И ее мать была ничем не лучше.

Они говорили по телефону. Мэдди ждала и надеялась, что мать скажет: ей нужно вернуться домой. Однако миссис Салливэн ничего дельного не могла сказать, разве что ребенку не старше десяти лет.

– Может быть, тебе лучше вернуться сюда, – все-таки заметила она однажды в разговоре нерешительным голосом. Мэдди не могла понять, что ее мать имеет в виду: пожалуйста, возвращайся домой или – пожалуйста, не принимай всерьез мое предложение, которое я сделала ради проформы. Мэдди провела бесконечные бессонные ночи, пытаясь решить, что на самом деле хотела сказать мать, и в результате совсем запуталась.

Затем начались роковые события, и самым большим утешением оказалось то, что на попечении Дженни было только одно маленькое кладбище, где во многих могилах покоились пустые гробы. То, что раньше казалось ей достойным сожаления, стало теперь настоящим благом, ниспосланным свыше. На Литл-Талле находились два кладбища, и оба относительно большие. Ей начало казаться, что жить на Дженни и ждать дальнейшего развития событий куда безопаснее.

Здесь Мэдди могла жить и наблюдать, погибнет мир или уцелеет.

Если мир уцелеет, она будет ждать рождения ребенка.

И вот теперь, после жизни в пассивном повиновении и смутных решениях, которые обычно забывались, подобно снам, через час-другой после того, как Мэдди вставала с постели, она наконец начала справляться с делами. Она знала, что это объясняется всего лишь последствиями потрясений, обрушившихся на нее одно за другим, начиная со смерти мужа и кончая одной из последних телевизионных передач, которую она видела по спутниковому телевидению у Палсиферов. У них была установлена новейшая дисковая антенна. И вот на экране появился потрясенный молодой человек, которого убедили поработать репортером для компании Си-эн-эн. Он заявил, что теперь нет никаких сомнений в том, что президент Соединенных Штатов, его жена, государственный секретарь и эмир Кувейта, гость американского президента, а также остальные политические деятели, присутствовавшие на приеме, были заживо съедены в Восточной комнате Белого дома внезапно появившимися зомби.

– Я хочу повторить это, – сказал временно оказавшийся в телестудии репортер. Красные прыщи пылали на его лбу и подбородке подобно стигматам, рот и щеки начали дрожать, руки судорожно тряслись. – Я хочу еще раз сообщить, что группа мертвецов только что пообедала президентом, его женой и многими другими политиками, явившимися в Белый дом, чтобы полакомиться лососиной и вишневым пирогом. – Затем юноша принялся хохотать как безумный и вопить изо всех сил:

– Вперед, Иель! Була-була!

Наконец он вскочил и исчез с экрана, впервые на памяти Мэдди оставив столик «Новостей Си-эн-эн» без комментатор. Она вместе с Палсиферами молча сидела, потрясенная увиденным. В следующее мгновение столик комментатора исчез, и на его месте появилось рекламное объявление «Бокскар Уилли» – «эта поразительная коллекция не продается ни в одном магазине, и вы можете приобрести ее, только набрав номер 800», который тут же появился в нижней части экрана. Один из маленьких цветных карандашей Чейна Палсифера лежал на столе рядом с креслом Мэдди, и по какому-то странному наитию она взяла его и записала телефонный номер еще до того, как мистер Палсифер встал и молча выключил телевизор.

Мэдди пожелала им спокойной ночи и поблагодарила за то, что ей позволили посмотреть телевизор вместе с ними.

– Ты уверена, Мэдди, что у тебя все в порядке? – уже в пятый раз за вечер спросила Кэнди Палсифер, и Мэдди ответила в пятый раз, что у нее все отлично, что она превосходно справляется со своими делами. Кэнди сказала, что ей это известно, по если Мэдди хочет, она может переночевать в спальне Брайана на втором этаже. Мэдди обняла Кэнди, поцеловала ее в щеку и отклонила предложение с благодарностью. Наконец ей разрешили уйти. Преодолевая сильный ветер, она прошла полмили к своему дому и оказалась па кухне. Лишь там она поняла, что все еще держит в руке клочок бумаги с телефонным номером 800. Мэдди набрала этот номер и не услышала никакого ответа. Ни записанного на магнитную пленку голоса, говорящего ей, что сейчас все каналы связи заняты или нужный ей номер неисправен. Ни ревущей сирены, означающей разрыв линии. Ни щелчков, гудков или звонков. Полная тишина. Вот тогда Мэдди поняла, что конец света уже наступил или вот-вот наступит. Когда нельзя больше набрать номер 800 и заказать коллекцию «Бокскар Уилли», не продающуюся ни в одном магазине, когда впервые в жизни не услышишь голоса оператора, предлагающего ей подождать, сомневаться в конце света не приходилось.

Она чувствовала свой округлившийся живот, стоя у телефона, прикрепленного к стене в кухне, и произнесла вслух, впервые не отдавая себе отчета в том, что она говорит:

– Рожать придется дома. Но в этом нет ничего страшного, если ты наготове и заранее приготовишься, девочка. Нужно только помнить, что другого выхода нет. Ничего не поделаешь, это будут домашние роды.

Мэдди ждала, что ее охватит страх, но страха не было.

– Я отлично с этим справлюсь, – сказала она; и на этот раз она слышала свой голос, и ее успокоил уверенный тон, с которым прозвучали собственные слова.

Ребенок.

Когда на свет появится ребенок, никакого конца мира уже не будет.

– Эдем, – произнесла она и улыбнулась. У нее была прелестная улыбка, улыбка мадонны. Не имело значения, сколько гниющих мертвецов таскается по земле (может быть, Бокскар Уилли среди них, кто его знает).

У нее будет ребенок, она родит его дома, и все еще останется вероятность, что наступит Эдем.

***

Первые сообщения поступили из австралийской деревушки в самой глубинке с памятным названием Фиддл-Ди. Первый американский город, где впервые были обнаружены ходячие мертвецы, имел, возможно, еще более запоминающееся – Тампер, в штате Флорида. Первый отчет о случившемся появился в самой известной в Америке бульварной газете, продаваемой в супермаркетах, – «Взгляд изнутри».

МЕРТВЕЦЫ ОЖИЛИ В МАЛЕНЬКОМ ГОРОДКЕ ВО ФЛОРИДЕ!

– вопил заголовок. Отчет начался с пересказа краткого содержания кинофильма «Ночь живых мертвецов», который Мэдди не смотрела. Затем упоминался другой фильм – «Любовь Макумбы», который она тоже не видела. Статья сопровождалась тремя фотографиями. Одной из них был кадр из фильма «Ночь живых мертвецов»: люди, похожие на беглецов из сумасшедшего дома, стояли ночью возле одинокой фермы. Другая фотография представляла собой кадр из «Любви Макумбы», где была изображена блондинка, у которой бюстгальтер-бикини поддерживал груди, казалось, размером с тыквы рекордного урожая. Блондинка вытянула перед собой руки и в ужасе кричала, глядя на кого-то, похожего на чернокожего в маске. Третья фотография вроде бы была снята в городе Тампере, Флорида, – расплывчатый зернистый снимок человека неопределенного пола, стоящего перед видеомагазином. В статье говорилось, что фигура была обернута в «погребальные одежды, в которых и вылезла из могилы», но это мог быть просто кто-то в грязной рубашке.

Ничего впечатляющего. «Снежный человек насилует мальчика из церковного хора» – на прошлой неделе, «мертвецы оживают» – на этой неделе, «карлик – массовый убийца» – на следующей.

Ничего впечатляющего, по крайней мере до тех пор, пока мертвецы не начали оживать и в других местах. Ничего сверхъестественного до того момента, пока по телевидению не показали первый документальный фильм («Попросите детей выйти из комнаты на это время», – мрачным голосом посоветовал комментатор Том Брокау). Фильм показывал разложившиеся чудовища, у которых голые кости выступали сквозь высохшую кожу. Они оказались жертвами дорожных происшествий, с которых в могилах слез грим, наложенный гробовщиками, чтобы скрыть ужасные последствия смерти, и потому разорванные лица и разбитые черепа стали ясно видны. У женщин в забитых могильной землей волосах копошились черви и личинки. Их лица выглядели то пустыми и бессмысленными, то наполненными хитрой и одновременно идиотской расчетливостью. Ничего впечатляющего до тех пор, пока в одном из номеров журнала «Пипл», запечатанном в прозрачный пластик с оранжевой наклейкой «Не для продажи несовершеннолетним», не были опубликованы первые ужасающе откровенные фотографии.

И вот тогда это стало впечатляющим.

Вы видите снимок разлагающегося человека, все еще одетого в пропитанные грязью остатки костюма от «Брукс бразерс», в котором его похоронили. Он впивается зубами в горло кричащей женщины в майке с надписью «СОБСТВЕННОСТЬ ХЬЮСТОН ОЙЛЕРЗ».

И тогда вы внезапно понимаете, что дело по-настоящему серьезно.

Сразу посыпались взаимные обвинения и угрозы, и в течение трех недель внимание всего мира было отвлечено от мертвецов, вылезающих из могил подобно чудовищным мотылькам, покидающим сгнившие коконы, и приковано к двум великим ядерным державам. Казалось, они двигались навстречу друг другу, готовые столкнуться в смертельной схватке.

В Соединенных Штатах нет никаких зомби китайского происхождения, заявили телевизионные комментаторы коммунистического Китая. Это всего лишь изощренная ложь, целью которой является замаскировать подлое нападение США на Китайскую Народную Республику с помощью химического оружия, что будет намного ужаснее того, что случилось в индийском городе Бхопале. Правительство Китайской Народной Республики предупреждает американское правительство, что, если в течение десяти суток мертвые товарищи, вылезающие сейчас из своих могил, не вернутся в них самым достойным образом, оно будет вынуждено принять весьма серьезные меры. Все американские дипломаты были высланы из Китая, а нескольких американских туристов забили насмерть.

Президент США (которому скоро предстояло самому стать лакомым блюдом для зомби), пополневший на пятьдесят фунтов после выборов на второй срок, отозвался так: «Посмотрите-ка лучше на себя! Американское правительство, сообщил он, обращаясь к народу, имеет неопровержимые доказательства, что в Китае ожившие мертвецы были намеренно выпущены из могил. Сколько бы косоглазый главный Панда ни утверждал, что по его стране бродит более восьми тысяч живых трупов в поисках окончательного коллективизма, у нас есть определенные доказательства, что их меньше сорока. Не мы, а китайцы совершили гнусный акт применения химического оружия, оживив преданных своей стране мертвых американцев, заставив их пожирать других, еще живых патриотов Америки. Если эти американцы – некоторые из них были к тому же добрыми демократами – не улягутся через пять дней достойным образом обратно в свои могилы, Красный Китай превратится в дымящуюся груду шлака».

НОРАД – Объединенная система противовоздушной обороны Американского континента – была приведена в боевую готовность, но тут английский астроном Хамфри Дагболт увидел в космосе спутник. Или космический корабль. Или какое-то существо. Или что-то еще, черт его знает что. Дагболт не был даже профессиональным астрономом, а всего лишь любителем, проводившим свободное время, наблюдая за небом в свой телескоп на западе Англии. Можно сказать, он ничем особенным не отличался и тем не менее почти наверняка спас мир от термоядерного столкновения, а может быть, и от всеобщей атомной войны. Совсем неплохо для человека со сдвинутой носовой перегородкой, страдающего чешуйчатым лишаем.

Сначала показалось, что две политические системы зашли так далеко, что просто не хотят верить в наблюдения Дагболта, несмотря на то, что Королевская обсерватория в Лондоне проверила наблюдения и признала фотографии Дагболта подлинными.

Наконец крышки пусковых шахт все-таки закрылись, и телескопы всего мира нацелились с неохотой на звезду Полынь.

Меньше чем через три недели после того, как первые фотографии появились на страницах английской газеты «Гардиан», с вершин Ланцхоу взлетела объединенная американо-китайская космическая экспедиция для обследования нежелательного пришельца. На борту космического корабля находился и известный теперь всем астроном-любитель со своей сдвинутой носовой перегородкой и чешуйчатым лишаем. Говоря по правде, было бы трудно не допустить участия Дагболта в экспедиции – он стал всемирным героем, самым знаменитым англичанином после Уинстона Черчилля. Когда за день до взлета один из репортеров спросил Дагболта, не боится ли он, тот рассмеялся необычайно заразительным смехом, потер свой действительно огромный нос и воскликнул:

– Окаменел от ужаса, мой мальчик! Совсем окаменел!

Оказалось, что у него были на это все основания.

И не только у него.

Последние шестьдесят одну секунду телевизионной трансляции с китайско-американского корабля «Стопин – Трумэн» правительства всех трех стран, принимавших участие в экспедиции, сочли слишком ужасными для демонстрации публике, и потому не было выпущено официального коммюнике. В том, разумеется, не было никакой необходимости – почти двадцать тысяч операторов-любителей наблюдали за происходящим на борту корабля. По-видимому, девятнадцать тысяч из них вели запись на пленку в тот момент, когда корабль был – есть ли для этого иное слово? – захвачен.

Голос китайца: Черви! Мне кажется, что огромный шар червей…

Голос американца: Боже мой! Осторожнее! Он направляется к нам!

Голос Дагболта: Происходит выдавливание левого иллюминатора…

Голос китайца: Нарушена герметичность корабля! Нарушена герметичность! Всем надеть космические костюмы, друзья! (Бормотание, не поддающееся расшифровке.)

Голос американца: …и мне кажется, что он проедает…

Голос женщины-китаянки (Чинг-Линг Сунг): О, прекратите, прекратите это, глаза…

(Звук взрыва.)

Голос Дагболта: Произошла взрывная декомпрессия. Я вижу три.., нет, четыре мертвых тела, и повсюду черви.., повсюду черви…

Голос американца: Иллюминатор шлема! Иллюминатор шлема! Иллюминатор шлема!

(Вопль.)

Голос китайца: Где моя мама! Боже мой, помоги мне, мама!

(Вопли. Звуки, похожие на то, как беззубый старик всасывает картофельное пюре.)

Голос Дагболта: Кабина корабля наполнена червями – по крайней мере они напоминают червей, – а это значит, что они действительно черви, это становится все ясней. Судя по всему, черви переброшены со спутника – если мы считаем его спутником, – и кабина нашего корабля наполнилась плавающими частями человеческих тел. По-видимому, космические черви выделяют какую-то кислоту… В этот момент включились ракеты-ускорители; продолжительность действия 7, 2 секунды. Это могла быть попытка спастись или протаранить спутник. Как бы то ни было, маневр оказался неудачным. По-видимому, дюзы ракет оказались забиты червями, и капитан Лин Янг – или кто там руководил действиями корабля – пришел к выводу, что неизбежен взрыв топливных баков из-за засорения ракетных дюз. Отсюда и выключение двигателей.

Голос американца: О всемогущий Господь, они внутри моей головы, пожирают мой мозг…

(Атмосферные помехи.)

Голос Дагболта: Мне представляется, что в целях предосторожности следует отступить в продовольственный склад. Все остальные погибли, сомневаться в этом не приходится. Жаль. Храбрые люди. Даже этот жирный американец, который постоянно ковырял в носу. Однако, с другой стороны, я считаю…

(Атмосферные помехи.)

Голос Дагболта: …все-таки мертвые, потому что Чинг-Линг Сунг, вернее, оторванная голова Чинг-Линг Сунг, только что проплыла мимо меня с открытыми и мигающими глазами. Она, по-видимому, узнала меня и…

(Атмосферные помехи.)

Голос Дагоодта: …вокруг меня. Повторяю, меня окружили со всех сторон. Извивающиеся твари. Они.., послушайте, кто-нибудь знает, что…

(Дагболт кричит и ругается, потом просто кричит. Снова сосущие звуки беззубого старика.)

(Передача закончена.)

***

Космический корабль «Сяопин – Трумэн» взорвался через три секунды. Выделение червей из огромного шара, получившего название звезды Полынь, наблюдали с Земли более чем в триста телескопов. Когда наступила шестьдесят первая секунда этой короткой и жалкой схватки, корабль был опутан чем-то действительно похожим на червей. К концу последней передачи он полностью исчез в извивающейся массе, присосавшейся к нему. Через несколько мгновений после взрыва метеорологический спутник сделал снимок разлетающихся остатков, которые порой, несомненно, представляли собой червей, разорванных при взрыве на части. Оторванную человеческую ногу с обрывками китайского космического костюма опознать оказалось легче всего.

Вообще-то говоря, все это не имело большого значения. Ученые и политические деятели обеих стран точно знали, где находится звезда Полынь: прямо над расширяющимся отверстием в озоновом слое. Она посылала что-то вниз, на Землю, и отнюдь не цветы.

Далее звезду Полынь обстреляли ракетами с земной поверхности. Она легко увернулась от них и снова встала над озонной дырой.

На экране телевизора Палсиферов, работающего от спутниковой антенны, было видно, как все больше мертвецов вылезало из могил, но теперь их поведение заметно изменилось. Сначала зомби кусали людей только тогда, когда те подходили слишком близко, но за несколько недель до того, как телевизор Палсиферов – образец высокой технологии «Сони» – начал показывать только широкие белые полосы, мертвецы стали сами приближаться к живым людям. Казалось, они вошли во вкус и им нравилось то, что они кусаются. Последнее и окончательное усилие уничтожить проклятую звезду было предпринято Соединенными Штатами. Президент одобрил попытку уничтожить звезду Полынь с помощью термоядерных бомб, постоянно находящихся на околоземной орбите. Он мужественно забыл все свои предыдущие заявления, в которых говорилось, что Америка никогда не размещала в космосе средства СОИ и не собирается делать этого в будущем. Впрочем, никто не вспомнил о предыдущих заявлениях президента. По-видимому, все молились за успех этой попытки.

Это была хорошая идея, но, к сожалению, из нее ничего не вышло. Ни одна ракета не вылетела из орбитального устройства. Таким образом, не сработали двадцать четыре стартовые установки из двадцати четырех.

Такова оказалась современная технология.

***

И тогда, после всех потрясений на земле и в небе, возникла проблема одного маленького кладбища на острове Дженни. Но даже это не имело большого значения для Мэдди, потому что на самом деле ее там не было. Поскольку конец цивилизации был так близок, а остров отрезан – к счастью, отрезан, по мнению проживающих па нем, – от остального мира, прежние традиции восстановились с безмолвной, но несомненной силой. К этому моменту все они знали, что должно случиться; дело было только во времени. Итак, встал вопрос времени и готовности к решающему моменту.

Женщин решили не привлекать.

Список сторожей выпало составить, разумеется, на долю Боба Даггетта. Это было вполне справедливо, потому что Боб был председателем городской управы на Дженни уже целую тысячу лет. На другой день после смерти президента Боб Даггетт собрал первое в истории города со времен Гражданской войны собрание мужчин. Ни о президенте, ни о его первой леди, бессмысленно бродящих по улицам Вашингтона и обгладывающих человеческие руки и ноги, подобно тому как люди обгладывают куриные ножки на пикниках, не было упомянуто. Это было уж слишком, даже если этот сукин сын и его белокурая жена были демократами. Мэдди не присутствовала на собрании, но слышала о нем. Дэйв Имонс рассказал ей все, что требовалось.

– Вы все здесь мужчины и знакомы с создавшейся ситуацией, – произнес Боб. Он выглядел желтым, словно страдал от желтухи, и присутствующие вспомнили его дочь, единственную из четырех, все еще живущую в своем доме на острове. Остальные трое перебрались в другие места, то есть на континент.

Но, черт побери, если уж речь зашла об этом, у всех есть родственники на материке.

– Здесь, на Дженни, у нас только одно кладбище, – продолжал Боб, – и здесь пока еще ничего не случилось, однако это не значит, что так будет и дальше. Ничего не случилось до сих пор во многих местах… Но, судя по всему, когда что-то вроде этого начинает случаться, все происходит чертовски быстро.

Послышались возгласы одобрения из уст мужчин, собравшихся в гимнастическом зале местной школы – единственном месте, достаточном, чтобы вместить всех. Всего собралось около семидесяти человек самого разного возраста – от восемнадцатилетнего Джонни Крейна до двоюродного дедушки Боба Даггета – Фрэнка, которому стукнуло восемьдесят. У него был один глаз стеклянный, и он жевал табак. В гимнастическом зале, разумеется, не было плевательницы, поэтому Фрэнк Даггетт принес с собой пустую банку из-под майонеза и сплевывал табачный сок в нее. В данный момент он так и поступал.

– Приступай к делу и не тяни кота за хвост, Бобби, – сказал он. – Ты не на предвыборном собрании, и у нас мало времени.

Снова послышалось одобрительное ворчание, и Боб Даггетт покраснел. Каким-то образом его двоюродному дедушке всегда удавалось выставить его неудачником и к тому же дураком, а больше всего на свете он терпеть не мог, когда из него делали неудачника и дурака. К тому же его называли Бобби. Черт побери, он владел недвижимостью и еще содержал этого старого пердуна, даже покупал ему жевательный табак!

Но сказать все это вслух Боб Даггетт не решился – глаза старого Фрэнка походили на кусочки льда.

– Ну хорошо, – кротко произнес Боб. – Дело обстоит так. Нам нужно по двенадцать человек в каждую смену. Через пару минут я зачитаю список. Каждая смена будет длиться четыре часа.

– Я могу выдержать и подольше! – заявил Мэтт Арсенолт. Дэйви рассказал потом Мэдди, что после того как собрание закончилось, Боб выразил неудовольствие. По его мнению, такой парень, как Мэтт Арсенолт, который вечно сидит на пособии по безработице, в жизни не осмелился бы сказать такое перед жителями острова, людьми старше его, если бы его собственный дедушка не назвал его Бобби, словно он был мальчишкой, а не мужчиной под пятьдесят.

– Может быть, сможешь, а может, и нет, – ответил Мэтту Арсенолту Боб, – но у нас здесь много людей, готовых послужить обществу, и никто из них не заснет во время дежурства.

– Я не собирался…

– Тебя вообще никто не имел в виду, – прервал его Боб. – Это не детская игра. Сядь и помолчи.

Мэтт Арсенолт открыл было рот, чтобы сказать еще что-то. Потом посмотрел на людей, сидящих вокруг, в том числе и на старого Фрэнка Даггетта, и решил промолчать.

– Если у кого есть ружье, принесите его с собой на дежурство, – продолжал Боб. Теперь, поставив на место Арсенолта, он чувствовал себя уверенней. – Только не берите малокалиберки. А те, у кого ружья меньше двадцать второго калибра, получат оружие здесь.

– Я и не знал, что в школе есть такой запас, – заметил Кэл Партридж, и в зале послышался смех.

– И в школе этого не знали, но запас оружия будет, – сказал Боб, – потому что каждый из вас, у кого больше одного ружья выше двадцать второго калибра, принесет его сюда.

– Он посмотрел на Джона Уирли, директора школы.

– Ты не будешь возражать, Джон, если мы станем хранить оружие в твоем кабинете?

Уирли кивнул. Позади него священник Джонсон расстроенно потирал руки.

– Ни хрена у вас из этого не выйдет, – возразил Оррин Кэмпбелл. – У меня дома остаются жена и двое детей. Что они будут делать, если компания трупов явится на ужин в День благодарения, пока я буду на дежурстве? Ведь им нужно чем-то обороняться.

– Если мы хорошо исполним свое дело на кладбище, то никто не явится к тебе в дом, – упрямо стоял на своем Боб. – Некоторые из вас имеют револьверы. Нам они не нужны. Подумайте сами, каким женщинам можно доверить оружие и каким нет, и вручите им револьверы. Мы соберем членов семей в группы.

– Они там смогут играть в лото, – хихикнул старый Фрэнк, и Боб улыбнулся. Вот это уже будет получше, подумал он.

– По ночам мы расставим вокруг кладбища грузовики с включенными фарами и ярко осветим его. – Боб посмотрел на Санни Дотсона, заведующего заправочной станцией «Амоко», единственной заправочной станцией на острове. Санни занимался не столько заправкой грузовиков и автомобилей, сколько заправкой лодок для ловли омаров и прогулочных катеров в летние месяцы. Остров был невелик, и потому ездить куда-то особенно не приходилось, да и на материке горючее стоило на десять центов дешевле. – Ты сможешь снабжать их горючим?

– А мне представят квитанции за потраченный бензин?

– Речь идет о том, чтобы спасти твою задницу, Санни, – сказал Боб. – Когда положение снова нормализуется – если оно нормализуется, – думаю, ты компенсируешь свои затраты.

Санни оглянулся вокруг, увидел устремленные на него суровые взгляды и пожал плечами. Он выглядел угрюмым, но, по правде говоря, скорее казался озадаченным, вспоминал на следующий день Дэйви.

– У меня не больше четырехсот галлонов горючего, – предупредил Санни, – главным образом дизельного топлива.

– На острове имеется пять генераторов, – заметил Берт Дорфман. – Все они работают на дизельном топливе. Если понадобится, я могу установить осветительные огни. – Когда Берт начинал говорить, все его слушали: он был единственным евреем на острове, его считали одновременно своего рода Дон Кихотом и бесстрашным подобием оракула, работающим половину дня.

В зале послышался тихий шепот. Если Берт сказал, что может сделать что-то, на него можно положиться. Он был не только евреем, но и электриком, а на островах существовало мнение, неофициальное, но твердое, что лучше электриков-евреев в природе не бывает.

– Нам нужно осветить кладбище ярче сцены, – заметил Боб.

Поднялся Энди Кингсбери.

– Я слышал, что если прострелить такому существу голову, оно иногда умирает окончательно, а иногда – нет, – сказал он.

– У нас есть бензопилы, – упрямо произнес Боб, – и если оно не захочет умирать.., ну что ж, мы можем позаботиться, чтобы оно не ушло слишком далеко живым.

На том собрание закрылось, ознакомившись с графиком дежурств.

***

Прошло шесть дней и шесть ночей, и охранники, расставленные вокруг маленького кладбища на острове Дженни, стали чувствовать себя как-то глупо. («Я вот просто не знаю, стою ли я на страже или ковыряю в носу», – заметил однажды Оррин Кэмпбелл, когда с дюжину часовых у ворот кладбища играли в покер.) Но когда это началось.., события стали развиваться весьма стремительно.

Дэйв рассказал потом Мэдди, что он услышал звук, похожий на завывание ветра в трубе в штормовую ночь. И тут же памятник на могиле, где нашел последнее упокоение Майкл, сын мистера и миссис Фурнье, умерший от белокровия в семнадцать лет, упал. Майкл был единственным ребенком в семье, мать с отцом такие приятные люди… Через мгновение изуродованная рука с кольцом Ярмутской академии на указательном пальце, покрытым мхом, поднялась над землей, проткнув жесткий дерн. При этом один из пальцев оторвался.

Земля заколебалась (подобно животу беременной женщины, готовящейся выбросить находящегося в чреве ребенка, едва не сказал Дэйв, но тут же передумал), большая волна прокатилась в закрытую бухту. А затем юноша сел, только его трудно было узнать после двухлетнего пребывания в могиле. Мелкие щепки торчали из того, что осталось от его лица, сказал Дэйви, и блестящие голубые нити запутались в космах его волос. «Это от обивки гроба», – пояснил ей Дэйви, глядя на свои нервно сплетенные пальцы.

Мэдди кивнула.

Часовые в страшном испуге, испытывая отвращение, открыли огонь по ожившему трупу бывшего чемпиона местной школы, подающего второй линии команды «Все звезды», и разнесли его на кусочки. Отдельные пули, выпущенные в панике, откололи осколки от его мраморного памятника. Лишь случайно, когда началась пальба, вооруженные мужчины стояли рассеянной группой; разделились бы стрелки на два крыла, как первоначально планировал Боб Даггетт, они скорее всего перестреляли бы друг друга. А сейчас не пострадал ни один островитянин, хотя Бад Мичум на другое утро обнаружил в рукаве своей рубашки подозрительную дыру.

– Не иначе зацепился о шип ежевики, – указал он. – Там, на том конце острова, такие густые заросли. – Никто не оспаривал это утверждение, но чернота вокруг отверстия заставила его жену подумать, что шип был очень крупного калибра.

Молодой Фурнье рухнул обратно в могилу и не поднимался, только его конечности рефлекторно подергивались… Но к тому времени волны шли уже по всему кладбищу, будто там происходило землетрясение, – но только там, только в одном месте.

Это началось примерно за час до наступления сумерек.

Берт Дорфман подсоединил сирену к тракторному аккумулятору, и Боб Даггетт щелкнул переключателем. Не прошло и двадцати минут, как большинство горожан явились на островное кладбище.

И едва не опоздали, сказал Дэйв Имонс, потому что несколько оживших трупов чуть было не скрылись. Старому Фрэнку Даггетту оставалось еще два часа до сердечного приступа, покончившего с ним как раз в тот момент, когда волнение стало утихать. Он расставил прибежавших на кладбище так, чтобы они не перестреляли друг друга, и последние десять минут кладбище на Дженни напоминало настоящее поле боя. К концу сражения пороховой дым был таким густым, что некоторые просто задыхались. Кислый запах рвоты перебивал запах дыма, только был острее и держался дольше.

***

И все равно некоторые мертвецы дергались и, словно змеи, ползали со сломанными позвоночниками – большей частью те, кто умер недавно.

– Берт, – спросил Фрэнк Даггетт, – у тебя наготове бензопилы?

– Наготове, – ответил Берт. И тут же продолжительный жужжащий звук вырвался у него изо рта, звук, похожий на стрекот цикады, проучивающейся сквозь кору дерева. Он содрогался в приступах рвоты, не отрывая взгляда от ползающих трупов, опрокинутых памятников, зияющих могил, из которых вылезли мертвецы. – Они в кузове грузовика.

– Заправлены бензином? – Синие вены выступили на черепе Фрэнка.

– Да. – Берт закрывал рукой рот. – Извините меня.

– Пусть тебя тошнит сколько угодно, – на деловой лад заметил Фрэнк, – только принеси сюда бензопилы. И ты.., и ты.., ты.., и ты. – Последнее «ты» относилось к его внучатому племяннику Бобу.

– Я не могу, дядя Фрэнк, – с трудом выдавил Боб. Он оглянулся по сторонам и увидел пять или шесть своих друзей и соседей, распростертых на густой траве. Они были живы – всего лишь упали в обморок. Большинство из них видели, как поднимались из могил их собственные родственники. Бак Харкнесс, лежавший возле осины, только что разнес прицельным огнем свою покойную жену и потерял сознание, увидев, как ее кишащие червями мозги страшным серым потоком вырвались из затылка. – Я не могу. Я… – запинаясь, промямлил Боб.

Рука Фрэнка, искореженная артритом, но твердая, как камень, хлестнула его по лицу.

– Ты можешь и сделаешь это, приятель, – сказал он.

Боб отправился за бензопилами вместе с остальными.

Фрэнк Даггетт мрачно посмотрел им вслед и потер грудь – изнутри начали накатывать приступы боли, пробегая по левой руке до локтя. Он был стар, но не глуп, он отлично понимал, что означают эти приступы и чем они кончатся.

– Он сказал мне, что у него должен произойти разрыв сердца, и постучал по груди, когда говорил это, – продолжал Дэйв, положив для большей наглядности руку на выпуклый грудной мускул над самым своим соском.

Мэдди кивнула в знак того, что поняла.

– Если что-то случится со мной, прежде чем вся эта мерзость закончится, – сказал он, – ты, Дэйви, вместе с Бертом н Оррином возьмитесь за дело. Бобби – хороший парень, но мне кажется, что он немного струсил – по крайней мере на несколько минут. А ты знаешь, иногда, когда мужчина теряет храбрость, она не всегда к нему возвращается.

Мэдди снова кивнула, думая о том, как она благодарна судьбе за то – как глубоко благодарна, – что она не мужчина.

– Затем мы занялись тем, что привели все в порядок, – сказал Дэйв. Мэдди кивнула в третий раз, однако теперь она что-то произнесла, потому что Дэйв сказал ей, что он может дальше не рассказывать, если ей трудно слушать это; он с радостью замолчит.

– Нет, я могу выдержать все, что ты говоришь, – тихо произнесла она. – Ты удивишься, Дэйви, как много я могу выдержать. – Он с удивлением посмотрел на нее, но Мэдди отвернулась, и он не увидел секрета, скрытого в ее взгляде.

***

Дэйв не знал этого секрета, потому что его не знал никто на Дженни. Именно этого добивалась Мэдди, и она собиралась вечно хранить секрет. Было время, когда она в синей темноте потрясшего ее шока притворялась, что справляется с собой. А затем случилось что-то, что заставило ее взять себя в руки. За четыре дня до того, как островное кладбище выбросило на поверхность скрытые в нем трупы, перед Мэдди Пейс встал простой выбор: взять себя в руки или умереть.

Она сидела в гостиной, пила по глотку из стакана брусничное вино, которое они с Джеком приготовили в августе прошлого года – время казалось невероятно далеким, – и занималась чем-то столь обыденным, что вызывало смех. Она вязала вещи для маленького. Точнее, вязала маленькие ботиночки. Но что еще ей оставалось делать? Ей казалось, что какое-то время никто не станет посещать магазин для младенцев в супермаркете Эллсуорта.

Что-то ударило в окно.

Наверное, летучая мышь, подумала она, подняв взгляд. Ее вязальные спицы, однако, замерли в руках. За окном что-то большое, обвеваемое ветром, рывками двигалось в темноте. Керосиновая лампа была слишком яркой и отбрасывала отражение от оконных стекол. Она протянула руку и подвернула фитиль. Стук раздался снова. Стекла задрожали. Она услышала, как засохшая замазка сыплется на оконную раму. Джек собирался вставить новые стекла, вспомнила она и подумала: может, он за тем и вернулся. Но это безумие, он на дне океана, но… Она сидела, склонив голову набок, руки с вязаньем неподвижно застыли на коленях. Маленький красный башмачок. Синие она уже кончила вязать. Внезапно она почувствовала, как обострился ее слух. Шум ветра. Отдаленные удары прибоя на Крикет-Ледж. Дом тихо постанывал, словно старая женщина, устраивающаяся поудобнее в постели. Тиканье часов в коридоре.

– Джек?

– спросила она тихую ночь, которая больше не была тихой. – Это ты, милый? – И тут окно разбилось, и сквозь него в гостиную влез не прежний Джек, а скелет с истлевшими кусками плоти, свисающими с костей.

Его компас все еще висел на шее. На нем выросла борода водорослей.

Ворвавшийся в гостиную ветер покрыл его занавесками, как облаком. Скелет упал, затем поднялся на четвереньки и посмотрел на нее черными глазницами, полными мелких ракушек.

Скелет издал глухое ворчание. Челюсти, лишенные плоти, открылись, и скрипнули зубы. Он был голоден.., однако на этот раз его голод нельзя было удовлетворить куриным супом с лапшой. Даже если это суп из консервных банок.

Серое вещество просматривалось в черных отверстиях.за ракушками, и она поняла, что видит остатки мозга Джека. Она сидела на стуле, словно окаменевшая, а Джек поднялся и направился к ней, оставляя на полу черные следы от морских водорослей. Он протянул к ней руки. От него исходил запах морской соли и водорослей. Он пытался дотянуться до нее. Зубы механически щелкали во рту, лишенном губ. Мэдди увидела, что на нем остатки рубашки в черную и красную клетку, которую она купила ему на прошлое Рождество в магазине Л.Л. Бина. Рубашка стоила страшно дорого, но Джек все время повторял, какая она теплая и как долго носится. Действительно, как много от нее осталось, даже после того как она столько времени пробыла под водой.

Ледяная паутина костей – все, что осталось от его пальцев, – коснулась ее горла. В это мгновение ребенок в первый раз шевельнулся у нее в животе, и тотчас охвативший ее ужас, который она все еще принимала за спокойствие, исчез. Мэдди вонзила одну из вязальных спиц в глаз пришельца.

Со страшными стонами, похожими на всхлипывания насоса, подающего пойло для свиней, он отшатнулся назад, схватился за спицу, а свисающий с нее наполовину связанный красный башмачок раскачивался перед дырой в лице, где раньше была носовая полость. Она следила за тем, как морской слизняк выполз из этой полости и упал на ботинок, оставив за собой слизистый след.

Джек упал на приставной стол, который она купила на распродаже вскоре после того, как они поженились. Она никак не могла решиться, покупать его или нет, прямо-таки мучилась. Джек наконец заявил: или она купит стол для гостиной, или он даст старухе, занимающейся распродажей, за проклятый стол двойную цену, а затем порубит его на дрова своим.., своим топором… Он упал на пол, и его хрупкий скелет с резким звуком раскололся надвое. Правая рука вырвала вязальную спицу, покрытую разлагающимся серым веществом, из глазницы и отбросила ее в сторону. Верхняя часть скелета снова поползла к Мэдди. Его зубы не переставали скрежетать.

Ей показалось, что он пытается усмехнуться, но ребенок снова шевельнулся под сердцем, и она вспомнила, каким необычно усталым и раздраженным был Джек на распродаже у Мэйбел Ханратти в тот день. «Да покупай же ты его, Мэдди, ради Христа! Я устал! Я хочу идти домой и пообедать! – закричал он. – Если ты сейчас же не примешь решение, я заплачу этой старухе в два раза больше, чем она просит, и порублю его на дрова своим…»

***

Холодная влажная рука схватила ее за лодыжку. Гнилые зубы приготовились вцепиться ей в ногу. «Он хочет убить меня и убить ребенка», – подумала Мэдди. Она вырвала ногу, оставив мертвецу только комнатную туфлю. Он пожевал ее и выплюнул.

Когда Мэдди вернулась обратно из кладовки, он продолжал бессмысленно ползти в кухню – по крайней мере ползла его верхняя половина, – и компас тащился по плиткам пола. Услышав ее шаги, он поднял голову, и в его черных пустых глазницах появилось какое-то идиотское недоуменное выражение. И тут же она с силой ударила по нему топором, расколов его череп точно так же, как он обещал порубить на дрова приставной столик.

Голова Джека распалась надвое, мозг растекся по плиткам, словно прокисшая овсяная каша. В нем шевелились личинки и студенистые морские черви. Мозг издавал запах мертвого сурка, взорвавшегося от накопившихся газов на лужайке в разгар жаркого лета.

И все равно его руки двигались и цеплялись за кухонные плитки, царапая их, как лапки жуков. Она рубила.., и рубила.., и рубила.

Наконец всякое движение прекратилось.

Ее опоясала острая боль, и на мгновение Мэдди охватила ужасная паника – а вдруг это выкидыш? Вдруг у нее будет выкидыш?

Однако боль исчезла, и ребенок шевельнулся снова, сильнее прежнего.

Она вернулась в гостиную с топором в руках, от которого теперь исходил запах разложившейся требухи.

Каким-то образом ноги все еще держали ее.

– Джек, я так любила тебя, – сказала Мэдди, – но это не ты. – Топор со свистом описал дугу, рассек таз мертвеца и глубоко врезался в дубовый пол.

Ноги отделились одна за другой, почти пять минут вздрагивали и наконец стали успокаиваться. Через некоторое время даже большие пальцы на ногах перестали дергаться.

Надев на руки кухонные перчатки, Мэдди принялась носить его в подвал по кускам, завернув каждый в покрывала из синтетики, которые Джек хранил в сарае. Мэдди их так и не выбросила – он и его команда укутывали этими покрывалами ловушки, чтобы омары не замерзли в холодные ночи.

В какой-то момент отрубленная рука схватила ее за кисть. Мэдди замерла в ожидании, ее сердце бешено колотилось.., и мертвые пальцы разжались. Это был конец Джека.

Под домом находилась цистерна, которой не пользовались. Она до половины была заполнена грязной и отравленной водой. Джек все собирался вычистить ее и потом наполнить. Мэдди сдвинула тяжелую бетонную крышку, так что ее тень легла на земляной пол. Затем она стала бросать внутрь цистерны разрубленные куски, прислушиваясь к всплескам. Когда все было кончено, она с трудом задвинула крышку на место.

– Упокойся в мире, – прошептала она. Внутренний голос ответил ей, что ее муж покоится там, разрубленный на куски. И тут у нее хлынули слезы, плач перешел в истерические рыдания, она рвала на себе волосы, царапала груди до тех пор, пока не полилась кровь. «Я сошла с ума, вот что значит быть сумасшедшей», – подумала она.

Но еще до того как эта мысль окончательно созрела, Мэдди упала в обморок, который перешел в глубокий сон, и на следующее утро она чувствовала себя хорошо.

Она решила, что никому не расскажет о случившемся.

Никогда.

***

– Я смогу выдержать это, – снова сказала она Дэйву Имонсу, стараясь напрочь позабыть о вязальной спице с висящим на ее конце недовязанным ботиночком, торчащей 113 заполненной слизью глазницы того, кто когда-то был ее мужем и принимал участие в зарождении ее ребенка. – Выдержу, честное слово.

И тогда он рассказал ей, потому что должен был рассказать кому-нибудь, иначе сойдет с ума. Самые страшные подробности Дэйв все-таки опустил. Он рассказал ей, как резали бензопилами трупы, категорически отказывавшиеся возвращаться в царство мертвых, но умолчал, что некоторые части мертвых тел продолжали шевелиться, кисти, отделенные от рук, все еще сжимались, ступни, отрезанные от своих ног, цеплялись за израненную пулями землю кладбища, словно пытались убежать. Раскромсанные части тел полили дизельным топливом и подожгли. Говорить об этом Мэдди было излишним – она сама видела погребальный костер в окно своего дома.

Позднее единственная пожарная машина острова Дженнесолт залила из шланга умирающее пламя, хотя трудно было представить себе, что пожар распространится, поскольку свежий восточный ветер сдувал искры в море. Когда на кладбище не осталось ничего, кроме вонючей сальной груды (эта масса по-прежнему кое-где вспучивалась, словно подергивался усталый мускул), Мэтт Арсенолт завел свой старенький, с покореженным отвальным лезвием катерпиллер «Д-9» и принялся раскатывать и уминать всю эту адскую массу. Лицо механика Мэтта было белее простыни.

***

Вставала луна, когда Фрэнк отвел в сторону Боба Даггетта, Дэйва Имонса и Кэла Партриджа.

– Я знал, что вот-вот это наступит, и оно наступило, – обратился он к Дэйву.

– О чем вы говорите, дядя Фрэнк? – спросил Боб.

– О моем сердце, – ответил Фрэнк.

– Проклятую штуку заклинило.

– Да бросьте, дядя Фрэнк…

– Я не хочу больше слышать «дядя Фрэнк это, дядя Фрэнк это», – произнес старик. – У меня нет времени выслушивать вашу болтовню. Я уже видел, как половина моих друзей отправилась на тот свет. В этом нет ничего особенного, могло быть и хуже: умирающие от рака испытывают страшные боли. Сейчас следует подумать о том, что случилось за последнее время, и потому я хочу принять меры, чтобы не ожить после смерти и не вылезти из могилы. Кэл, ты приставишь дуло своего ружья к моему левому уху. Дэйв, когда я подниму левую руку, ты сунешь ствол своего ружья мне под мышку. А ты, Бобби, направишь свой мне в сердце. Я начну читать молитву Господу нашему, и, когда произнесу «аминь», вы все трое нажмете одновременно на спусковые крючки.

– Дядя Фрэнк… – только и сумел выговорить Боб. Он с трудом стоял на ногах.

– Я ведь сказал тебе не начинать все это заново, – оборвал его Фрэнк. – И не вздумай упасть в обморок, проклятый слабак. А теперь приготовьтесь.

Боб приготовился.

Фрэнк посмотрел на троих мужчин, что стояли рядом, на их лица, бледные, как у Мэтта Арсенолта, когда тот водил свой бульдозер по телам мужчин и женщин, которых он знал еще в то время, когда бегал в коротких штанишках.

– Не подведите меня, парни, – сказал Фрэнк. Он говорил, обращаясь ко всем троим, но его взгляд с особым вниманием остановился на его внучатом племяннике. – Если у вас возникают сомнения, то учтите: я сделал бы то же самое для любого из вас.

– Хватит болтать, – хрипло пробормотал Боб. – Я люблю тебя, дядя Фрэнк.

– Ты не такой мужчина, каким был твой отец, Бобби Даггет, но я тоже люблю тебя, – спокойно произнес Фрэнк. Со стоном боли поднял левую руку над головой, подобно тому как в Нью-Йорке останавливают такси, когда очень торопятся, и начал читать свою последнюю молитву: Отче наш, сущий на небесах, – Боже мой, как больно! – да святится имя Твое! – Черт побери! – Да придет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле как.., как… Поднятая рука Фрэнка сильно дрожала. Дэйв Имонс со своим ружьем, всунутым под мышку старого козла, следил за его рукой с таким же вниманием, как следит лесоруб за большим деревом, способным изменить направление своего падения и рухнуть в другую сторону. Каждый мужчина на острове следил за ними сейчас. Большие капли пота появились на мертвенно-бледном лице старика. Его губы оттянулись, обнажив ровные, желтовато-белые искусственные зубы, и Дэйв чувствовал запах «Полидента», доносящийся изо рта.

– ..как на небе! – выпалил старик. – И не введи нас.., во искушение, но избавь нас от-лукавого-черт-побери-какая-боль-вовеки АМИНЬ Все трое выстрелили. Кэл Партридж и Боб Даггетт упали без сознания, зато Фрэнк уже никогда не попытается встать и ожить из мертвых.

Фрэнк Даггетт хотел остаться мертвым и добился своего.

***

Раз Дэйв начал свой рассказ, ему пришлось продолжить его, и он выругал себя за то, что сделал это. Он был прав в первый раз – не следует рассказывать такое беременной женщине.

Однако Мэдди поцеловала его и сказала, что, по ее мнению, он вел себя прекрасно и что Фрэнк Даггетт тоже поступил прекрасно. Дэйв вышел из ее дома несколько потрясенный, словно его только что поцеловала в щеку женщина, которую он впервые встретил.

Если говорить правду, так оно и было.

Мэдди смотрела ему вслед, пока он шел по тропинке до проселочной дороги, до одной из двух дорог на острове Дженни, и свернул налево. Он немного раскачивался в лунном свете, качался от усталости, подумала она, но также и от перенесенного потрясения. Она так жалела его.., жалела их всех. Она хотела сказать Дэйву, что любит его, и поцеловать в губы, вместо того чтобы просто провести своими губами по его щеке, но он мог неправильно это истолковать, хотя и невероятно устал, а она была на пятом месяце беременности.

Но она любила его, любила их всех, потому что им пришлось пройти через ад, чтобы сделать этот крошечный клочок земли в Атлантическом океане на расстоянии сорока миль от материка безопасным для нее.

И для ее будущего ребенка.

– Да, рожать придется дома, – тихо произнесла она, когда Дэйв скрылся из вида за дисковой антенной Палсиферов. Ее взгляд поднялся к луне. – Да, буду рожать дома.., и все будет хорошо.

Сезон дождя

К тому времени, когда Джон и Элиза Грэхем наконец добрались до маленького городка Уиллоу, штат Мэн, подобного песчинке в центре жемчужины сомнительного качества, было уже половина шестого. Городок находился меньше чем в пяти милях от Хемпстед-Плейс, но они дважды неправильно свернули, и, когда наконец доехали до Мейн-стрит, оба были потными и раздраженными. По пути из Сент-Луиса вышел из строя кондиционер, а температура воздуха приближалась к сорока градусам. Конечно, па самом деле гораздо меньше, подумал Джон Грэхем. Как любят говорить старожилы, дело не столько в жаре, сколько во влажности. Ему казалось, что сегодня, кажется, можно, протянув руку, выжать теплые струйки воды из самого воздуха. Небо над головой было чистым и ярко-голубым, по из-за этой высокой влажности казалось, что в любую минуту может пойти дождь. Да что там может – вроде бы он уже идет.

– Вот магазин, о котором нам говорила Милли Казинс, – показала Элиза.

– Что-то непохоже на супермаркет будущего, – фыркнул Джон.

– Да, ты прав, – осторожно согласилась Элиза. Оба старались вести себя со взаимной осторожностью. Они были женаты почти два года и все еще очень любили друг друга, но поездка из Сент-Луиса оказалась весьма продолжительной, особенно в автомобиле со сломанным радиоприемником и неисправным кондиционером. Джон возлагал большие надежды на то, что им понравится здесь летом, в Уиллоу (еще бы, ведь Университет штата Миссури оплачивал все их расходы). Но, по его мнению, понадобится не меньше недели, чтобы отдохнуть после поездки и почувствовать себя как дома. А если погода установится такой жаркое, как сейчас, даже не нужно и особой причины, чтобы вспыхнула искра ссоры. Ни одному из них не хотелось, чтобы лето начиналось таким образом.

Джон медленно поехал по Мейн-стрит по направлению к магазину в центре Уиллоу, торгующему скобяным и прочим товаром. По одну сторону крыши свисала ржавая вывеска с голубым орлом, и он понял, что здесь размещается еще и почтовое отделение. В лучах заходящего солнца магазин выглядел сонным. Единственный автомобиль – помятый «вольво» – стоял у вывески «ИТАЛЬЯНСКИЕ САНДВИЧИ, ПИЦЦА, ГРОГ, ЛИЦЕНЗИИ НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ».

По сравнению с остальным городом казалось, здесь кипит жизнь. В витрине шипела неоновая реклама пива, хотя до наступления темноты оставалось почти три часа. «Решительный шаг, – подумал Джон, – Надеюсь, владелец магазина получил разрешение на эту рекламу у городских властей, прежде чем установил ее н витрине».

– Мне казалось, что летом Мэн – рай для отдыхающих, – заметила Элиза.

– Судя по тому, что мы пока видели, похоже, Уиллоу находится в стороне от основных туристских центров, – отозвался он.

Они вышли из машины и поднялись на крыльцо. Пожилой мужчина в соломенной шляпе сидел в кресле-качалке с плетеным камышовым сиденьем и смотрел на них маленькими проницательными голубыми глазками. Он сворачивал самокрутку, просыпая табачные крошки на собаку, распростершуюся у его йог. Это была большая собака, порода ее не поддавалась определению. Лапы собаки вытянулись под изогнутыми полозьями кресла-качалки. Старик не обращал внимания на собаку, казалось, даже не замечал, что она здесь, однако всякий раз, когда качался вперед, полозья качалки останавливались в четверти дюйма от ее лап. Почему-то это поразило Элизу.

– Добрый вам день, леди и джентльмен, – произнес старый господин.

– Здравствуйте, – ответила Элиза, робко улыбнувшись в ответ.

– Привет, – сказал Джон. – Меня зовут…

– Мистер Грэхем, – спокойно закончил за него старик. – Вы – мистер и миссис Грэхем. Те самые, что арендовали на лето Хемпстед-Плейс. Слышал, что вы пишете какую-то книгу.

– Да, об иммиграции французов в семнадцатом столетии, -кивнул Джон. – Новости быстро расходятся здесь, не правда ли?

– Это верно, расходятся они тут быстро, – согласился старик. – У нас маленький городок, как вы уже, наверное, заметили. – Он сунул сигарету в рот, там она быстро расклеилась, осыпав абаком лапы и шерсть лежащей рядом собаки. Пес даже не шевельнулся.

– А, черт побери, – проворчал старик и смахнул папиросную бумагу, прилипшую к его нижней губе. – Жена больше не хочет, чтобы я курил. Утверждает, что это грозит раком не только мне, но и ей.

– Мы приехали в город, чтобы купить кое-какие припасы, – ерзала Элиза. – Дом, что мы сняли, старый и великолепный, но все шкафы пустые.

– Это верно, – согласился старик. – Рад встретиться с вами. Меня зовут Генри Иден. -Он протянул руку в их сторону. Джон пожал ее, и Элиза последовала его примеру. Оба пожимали искалеченную старостью руку осторожно, и старик кивнул, словно давая понять, что ценит их заботу. – Я ожидал вашего приезда полчаса назад. Вы, должно быть, раз или два свернули по ошибке в другую сторону. Для такого маленького городка, как этот, у нас слишком много дорог. – Он засмеялся, издав при этом глухой бронхиальный звук, перешедший в надсадный кашель курильщика. – Да, у нас в Уиллоу масса дорог, это уж точно! – Он снова засмеялся.

Джон нахмурился.

– Почему вы ожидали нас?

– Люси Дусетт позвонила и сказала, что мимо нее проехали незнакомые люди, – пояснил Иден. Он достал кисет с табаком, развязал его, сунул пальцы внутрь и достал пачку папиросной бумаги. – Вы не знакомы с Люси, но она говорит, что вы знакомы с ее внучатой племянницей, миссис.

– Вы имеете в виду двоюродную бабушку Милли Казинс? – спросила Элиза.

– Да, мэм, – кивнул Иден. Он набрал табаку на листом папиросной бумаги, но большая его часть продолжала сыпаться на лежащую собаку. Как раз в тот момент, когда Джон Грэхем подумал, что собака, может быть, мертвая, она подняла хвост, и громко оповестила об обратном. «Ну вот, а ты уже решил…» – укорил себя Джон.

– В Уиллоу вообще-то почти все являются родственниками, – продолжал старик. – Люси живет у подножия холма. Я сам собирался позвонить вам, но раз она сказала, что вы все равно едете сюда…

– Откуда вы знали, что мы приедем сюда? – спросил Джон.

Генри Иден пожал плечами, словно говоря: а куда еще можно ехать здесь?

– Вы хотели поговорить с нами? – спросила Элиза.

– Придется, пожалуй, – сказал Иден. Он лизнул, самокрутку и сунул ее в рот. Джон ожидал, что она развалится, как и предыдущая. У него голова шла кругом из-за всего этого, словно он случайно вошел в городское отделение ЦРУ.

Сигарета каким-то образом не развалилась. К одной из ручек кресла был приклеен клочок наждачной бумаги. Иден чиркнул по ней спичкой и поднес пламя к сигарете, половина которой тут же исчезла в огне.

– Мне кажется, вам со своей миссис было бы неплохо провести эту ночь где-нибудь не в нашем городе, – сказал он наконец.

Джон недоумевающе мигнул.

– Как это не в городе? Зачем нам уезжать отсюда? Мы только что приехали.

– Между прочим, мистер, это действительно хорошая мысль, – послышался голос позади Идена.

Муж и жена Грэхем повернули головы и увидели за порогом магазина высокую женщину со сгорбленными плечами. Она смотрела на них из-под старой жестяной рекламы сигарет «ЧЕСТЕРФИЛД» – «ДВАДЦАТЬ ОДИН ВЕЛИКОЛЕПНЫЙ СОРТ ТАБАКА ДАЕТ ВАМ ВОЗМОЖНОСТЬ ДВАДЦАТЬ РАЗ НАСЛАДИТЬСЯ ПРЕВОСХОДНЫМ ТАБАЧНЫМ ДЫМОМ».

Она вышла на крыльцо. Ее лицо было болезненно-желтым и усталым, но не несло на себе печати тупости. В одной руке она держала буханку хлеба, а в другой коробку с шестью бутылками пива «Даусон-эль».

– Я Лаура Стэнтон, – сказала она. – Мне очень приятно познакомиться с вами. Здесь, в Уиллоу, нам хочется быть гостеприимными, но сегодняшний вечер – сезон дождя.

Джон и Элиза озадаченно посмотрели друг на друга. Элиза взглянула на небо. За исключением нескольких облачков, типичных для хорошей погоды, оно было прозрачным, голубым, без единого пятнышка.

– Я знаю, что небо чистое, – сказала женщина по фамилии Стэнтон, – но это ничего не значит, правда, Генри?

– Совершенная правда, – ответил Иден. Он сделал одну гигантскую затяжку из своей укороченной сигареты и бросил окурок через перила крыльца.

– Чувствуется сильная влажность воздуха, – сказала Стэнтон. – В этом все дело, верно, Генри?

_ Да, – согласился Иден, – пожалуй. Прошло семь лет. День в день.

– С того самого дня, – кивнула Лаура Стэнтон.

Оба с ожиданием посмотрели на Грэхемов.

– Извините меня, – сказала наконец Элиза. – Я ничего не понимаю. Это что, какая-нибудь местная шутка?

На этот раз Генри Иден и Лаура Стэнтон переглянулись, затем одновременно, словно сговорившись, вздохнули.

– Мне это кажется отвратительным, – пробормотала Лаура Стэнтон, хотя Джон Грэхем не понял, обращалась ли она к старику или говорила сама с собой.

– Ничего не поделаешь, – ответил Иден, – это необходимо.

Она кивнула и снова глубоко вздохнула, словно опустила на землю тяжелый груз и знает, что ей придется снова его поднять.

– Это происходит не так уж часто, – сказала она, – потому что сезон дождя наступает в Уиллоу только раз в семь лет…

– Семнадцатого июня, – вставил Иден. – Сезон дождя приходит в Уиллоу каждые семь лет семнадцатого июня. Этот день никогда не меняется, даже в високосные годы. И всего лишь одна ночь, но ее всегда называют сезоном дождя. Провалиться мне на этом месте, если я знаю почему. А ты не знаешь, Лаура?

– Нет, – сказала она. – Ты лучше бы не прерывал меня, Генри. Мне кажется, ты становишься по-старчески слабоумным.

– Ну что ж, извини меня, что я все еще жив. Я случайно упал с погребальных дрог, – с очевидным раздражением ответил старик.

Элиза бросила на Джона испуганный взгляд. «Они издеваются над нами? – читалось в нем. – Или они оба сошли с ума?»

Джон так не думал, по ему всей душой захотелось отправиться за продуктами в Огасту вместо Уиллоу; там по дороге они могли бы быстро перекусить.

– А теперь слушайте, – исполненным доброты голосом обратилась к ним женщина по имени Стэнтон. – Мы забронировали для вас комнату в мотеле «Уондервью» на Уолуич-роуд – если хотите, конечно. Мотель переполнен, однако его администратор – мой двоюродный брат, и ему удалось освободить для вас одну комнату. Вы можете вернуться сюда завтра и проведете с нами все остальное лето. Мы будем этому очень рады.

– Если это шутка, то она мне непонятна, – сказал Джон.

– Нет, это не шутка, – ответила женщина. Она взглянула на Идена, который быстрой незаметно кивнул, словно говоря: продолжай, сейчас не время останавливаться. Женщина снова посмотрела на Джона и Элизу, собралась, казалось, с силами и сказала: – Видите ли, ребята, каждые семь лет здесь у нас в Уиллоу хлещет дождь из жаб. Теперь вы знаете причину.

– Из жаб, – произнесла Элиза каким-то далеким, задумчивым голосом, словно говоря: «Скажите, что все это мне снится».

– Из жаб, конечно, – спокойно подтвердил Иден.

Джон осторожно огляделся по сторонам в поисках помощи – если таковая понадобится. Но Мейн-стрит была совершенно пустынной. Не только пустынной, заметил он, больше того – все окна на ней были закрыты ставнями. Ни одного автомобиля на проезжей части. Ни одного пешехода ни на той, ни на другой стороне улицы.

«Мы можем попасть в серьезную переделку, – подумал он. – Если эти люди настолько чокнутые, нас ждут большие неприятности». Внезапно он вспомнил короткий рассказ Шерли Джексон «Лотерея» – в первый раз после того, как читал его в школе.

– Только не думайте, что я стою тут перед вами и говорю лишь потому, что мне этого хочется, – сказала Лаура Стэнтон. – Дело в том, что я исполняю свой долг. И Генри тоже. Видите ли, это не просто легкий дождик из жаб. Это настоящий ливень.

– Пошли, – сказал Джон Элизе, взяв ее под руку. Он улыбнулся обоим пожилым людям, и его улыбка выглядела такой же фальшивой, как шестидолларовая банкнота. – Был рад с вами познакомиться. – Он помог Элизе сойти с крыльца, оглядываясь по пути на старика и сутулую женщину с болезненно-желтым лицом. По какой-то причине он не решался повернуться к ним спиной.

Женщина сделала шаг следом, отчего Джон едва не споткнулся и не упал на последней ступеньке крыльца.

– Я знаю, что в это трудно поверить, – призналась женщина. – Вы, наверное, принимаете меня за сумасшедшую.

– Ничуть, – ответил Джон. Казалось, широкая фальшивая улыбка на его лице достигла мочек ушей. Милосердный Господь, зачем только он уехал из Сент-Луиса? Он одолел почти полторы тысячи миль в машине с неисправным радиоприемником и неработающим кондиционером лишь для того, чтобы встретить фермера Джекиля и миссис Хайд.

– Впрочем, все в порядке, – сказала Лаура Стэнтон, и сверхъестественное спокойствие в ее голосе заставило его остановиться у вывески «ИТАЛЬЯНСКИЕ САНДВИЧИ», в шести футах от «форда». – Даже те, кто слышал о дождях из лягушек, жаб, птиц и тому подобном, не слишком хорошо понимают, что происходит каждые семь лет в Уиллоу. И все-таки примите добрый совет: если уж вы твердо решили остаться здесь, не выходите из дома. Внутри дома вы будете в наибольшей безопасности.

– И как следует закройте ставни, – добавил Иден. Собака подняла хвост и издала долгий стонущий звук, словно подтверждая слова своего хозяина.

– Мы.., мы обязательно сделаем это, – произнесла Элиза слабым голосом. Джон открыл дверцу с пассажирской стороны «форда» и почти втолкнул ее внутрь.

– Можете не сомневаться, – сказал он сквозь застывшую на его лице широкую улыбку.

– «Приезжайте поговорить с нами завтра, – выкрикнул Иден Джону, спешившему к водительской дверце на противоположной стороне машины. – Заходите к нам завтра, тогда вы почувствуете себя несколько безопаснее. – Он помолчал и добавил: – Если вы еще будете здесь завтра, разумеется.

Джон махнул рукой, сел за руль, и они уехали.

***

На крыльце на мгновение воцарилась тишина. Старик и женщина с болезненно-желтым лицом следили за исчезающим на Мейн-стрит «фордом». Он умчался со значительно большей скоростью, чем та, с которой приехал.

– Ну что ж, мы выполнили, что от нас требовалось, – удовлетворенно сказал старик.

– Да, – согласилась она, – и я отвратительно чувствую себя. Я всегда отвратительно чувствую себя, когда вижу, как они смотрят на нас. На меня.

– Ничего не поделаешь, – сказал он, – хорошо, что такое хоть приходится выдерживать только раз в семь лет. И это нужно делать именно таким образом. Потому что…

– Потому что это часть ритуального обряда, – мрачно закончила она.

– Да. Таков ритуальный обряд.

Словно соглашаясь с этим, собака махнула хвостом и снова– испортила воздух.

Женщина пнула ее и, повернувшись к старику, уперлась руками в бока.

– Твой пес – самый вонючий пес во всех четырех городах, Генри Иден!

Собака фыркнула, с трудом встала и спустилась, пошатываясь, по ступенькам крыльца. Остановилась на мгновение, чтобы бросить на Лауру Стэнтон укоризненный взгляд.

– Но ведь от самого пса это не зависит, – попытался оправдать его Иден.

Она вздохнула, посмотрела на дорогу вслед «форду».

– Очень жаль, – проговорила она. – Они показались мне такими милыми.

– Это же не от нас с тобой зависит… – Генри Иден принялся сворачивать новую самокрутку.

***

В результате Грэхемам пришлось пообедать по пути в придорожном кафе. Они отыскали его в соседнем городе Уолуиче (здесь же размещался и «Уондервыо-мотель» с великолепной панорамой из окон). Джон показал его Элизе в тщетной попытке развеселить ее. Подъехав к кафе, они сели за столик на открытом воздухе под старой развесистой елью. Кафе на открытом воздухе представляло собой резкий, почти разительный контраст с домами вдоль Мейн-стрит в Уиллоу. Стоянка автомобилей была почти заполнена (большинство машин, как и у Грэхемов, имело номерные знаки других штатов). Кричащие дети с мороженым в руках носились друг за другом, в то время как их родители расхаживали по площадке, отмахиваясь от оводов, в ожидании, когда будут объявлены по радио номера их очереди. Меню оказалось достаточно обширным. По сути дела, по– думал Джон, в нем было все, что можно было пожелать, – если только выбранное вами блюдо помещалось в печь для приготовления пищи.

– Не знаю, сумею ли я провести в этом городе не то что два месяца, а хотя бы два дня, – сказала Элиза. – Первоначальное его очарование у меня исчезло, Джонни.

– Но это была шутка, вот и все. Местным жителям нравится играть с туристами из других штатов. Просто на этот раз они зашли слишком далеко. Не иначе сейчас они ругают себя за это.

– Но они выглядели вполне серьезными, – сказала Элиза. – Ты думаешь, я смогу вернуться обратно и посмотреть в лицо этому старику после всего, что случилось?

– Это меня меньше всего беспокоит. Судя по тому, как он сворачивает сигареты, старик достиг такого этапа в жизни, что всех – да-да, всех -встречает впервые. Даже самых близких друзей.

Элиза попыталась сдержать улыбку, не сумела и рассмеялась:

– Ты такой злой!

– Честный, может быть, но не злой. Я не утверждаю, что у него болезнь Альцгеймера, но у меня создалось впечатление, что ему требуется дорожная карта, чтобы найти дорогу в туалет.

– Как ты думаешь, куда делись все жители? Город выглядел совершенно безлюдным.

– Торжественный обед у мэра или скорее всего собрались поиграть в карты в «Восточной звезде», – объяснил Джон, потягиваясь. Он посмотрел на ее тарелку. – Ты что-то мало съела, милая.

– Милая не очень голодна.

– Уверяю тебя, это была просто шутка, – сказал он и взял ее за руку. – Ну улыбнись.

– Ты в самом деле, в Сеймом деле уверен, что это именно так?

– Безусловно. Эй, послушай, я хочу сказать – каждые семь лет на Уиллоу, штат Мэн, обрушивается дождь из жаб. Звучит, словно отрывок из монолога Стивена Райта.

Элиза с трудом улыбнулась.

– Начался дождь – ожидай ливня, – сказала она.

– По-видимому, они придерживаются старой привычки рыболовов – если уж ты хочешь рассказать что-нибудь, пусть это будет нечто невероятное. Когда я был мальчишкой и мы жили в лагере скаутов, Несшей любимой шуткой была охота на бекасов. Заводили какого-нибудь новичка подальше от лагеря с мешком в руках и говорили, что сейчас в мешок влетит бекас. Эта шутка мало отличается от той. А когда задумаешься над этим, вообще-то понимаешь, что удивляться нечему.

– Почему ты так считаешь?

– Здешние жители в основном зарабатывают на жизнь обслуживанием приезжающих на лето туристов. У них просто не может не быть образа мыслей обитателей летних лагерей.

– Эта женщина вела себя так, будто ее слова совсем не походили на шутку. Говоря по правде, Джонни, она изрядно напугала меня.

Лицо Джона Грэхема, обычно приветливое и улыбающееся, стало жестким и суровым. Это выражение не шло ему, но в то же время не казалось фальшивым или напускным.

– Я знаю, – сказал он, собирая со стола салфетки, пластмассовые корзинки и оберточную бумагу. – И я добьюсь, чтобы за эту шутку они извинились. Я считаю, что если дурачатся ради того, чтобы подурачиться, – в этом нет ничего плохого, но когда пугают мою жену – между прочим, они немного напугали и меня, – тут я провожу черту. Ты готова ехать обратно?

– А ты сможешь найти дорогу?

Он усмехнулся и сразу стал похож на самого себя.

– Я оставил за собой след из хлебных крошек.

– Надо же, милый, какой ты умный, – сказала она и встала из-за стола. Она снова улыбалась, и Джон был рад этому. Элиза глубоко вздохнула – при этом джинсовая рубашка, которую она надела сегодня, соблазнительно округлилась – и выдохнула. – Похоже, влажность уменьшилась.

– Пожалуй. – Джон бросил собранный им мусор в корзину левым крюком через голову и подмигнул ей. – Вот тебе и сезон дождя.

***

Но к тому времени, когда они повернули на Хемпстед-роуд, влажность еще больше увеличилась, причем очень резко. Джону казалось, что майка на нем превратилась в клейкую паутину, прилипшую к спине и груди. Небо, ставшее вечеру светло-розовым, по-прежнему было чистым, без единого облачка, но он чувствовал, что, будь у него соломинка, он мог бы пить воду прямо из воздуха.

На этой дороге еще был только один дом, у подножия длинного холма с Хемпстед-Плейс на вершине. Когда они проезжали мимо этого дома, Джон увидел силуэт женщины, неподвижно стоявшей у окна, глядя на них.

– Ну вот, это и есть двоюродная бабушка твоей подруги Милли, – сказал Джон. – Она поспешила позвонить в магазин местным сумасшедшим и предупредить их о нашем приезде. Интересно, если бы мы остались у них чуть дольше, вытащили бы они подушки, которые стонут, когда ни них Сердятся, щелкающие зубы и взрывающиеся сигары?

– У собаки этого старика была встроенная вонючая сигара.

Джон засмеялся и кивнул.

Через пять минут они свернули на подъездную дорогу, ведущую к их дому. Дорога вся заросла сорняками и низкорослым кустарником, и Джон решил, что займется этим в ближайшее время. Сам Хемпстед-Плейс представлял из себя большой деревенский дом, причем каждое новое поколение делало к нему пристройку, если считало это нужным или просто имело на то желание. Позади него находился амбар, соединенный с домом тремя зигзагообразно расположенными сараями. В пору раннего лета два из них заросли почти до крыш ароматными кустами жимолости.

Отсюда открывался поразительный видна город, особенно в такой безоблачный вечер, как этот. На мгновение Джон с удивлением отметил, как при такой необычайно высокой влажности может быть столь спокойный и безоблачный вечер. Элиза подошла к нему, и они несколько секунд постояли перед слотом автомобиля. Обняли друг друга за талию и глядели на уходящие плавными волнами вдаль в направлении Огасты холмы, которые терялись в вечерних сумерках.

– Как прекрасно, – прошептала она.

– Послушай-ка, – сказал он.

За амбаром, ярдах в пятидесяти, начиналось заросшее камышом и высокой травой болото. Оттуда доносился беспорядочный лягушачий хор – лягушки пели, щелкали и словно колотили в барабаны с помощью своих эластичных мешков, которые Бог по какой-то причине счел нужным растянуть в их горлах.

– Видишь, – сказала она, – по крайней мере лягушки на месте и готовы к действию.

– А вот жаб нет. – Он посмотрел на безоблачное небо, в котором появился холодный горящий блеск Венеры. – Да вот они, Элиза! Вон там! Тучи жаб!

Она рассмеялась.

– Сегодня в маленьком городе Уиллоу, – произнес Джон торжественно, – холодный фронт жаб встретился с теплым фронтом тритонов, в результате чего…

Элиза толкнула его локтем в бок.

– Ну ты, – сказала она, – пошли в дом…

Они вошли в дом и не задерживаясь направились прямо в постель.

***

Примерно через час приятную дремоту Элизы нарушил удар по крыше. Она приподнялась на локте.

– Что это, Джонни?

Джон что-то пробормотал и повернулся на бок.

Жабы, подумала она и хихикнула… Но смешок получился нервным. Она встала, подошла к окну и, прежде чем посмотреть на то, что могло упасть на землю, взглянула на небо.

Оно было по-прежнему безоблачным, и теперь его усеял триллион сияющих звезд. Мгновение Элиза смотрела на небо, завороженная его молчаливой красотой.

Еще один удар.

Она отшатнулась от окна и глянула на потолок. Что бы это ни было, оно ударило по крыше прямо над головой.

– Джон! Джон! Проснись!

– Что случилось? – Он сел в постели. Волосы его спутались самым беспорядочным образом.

– Началось, – сказала она и попробовала рассмеяться. – Пошел дождь из лягушек.

– Жаб, – поправил он. – Элли, о чем ты гово…

Удар, еще удар.

Он оглянулся вокруг, затем опустил ноги на пол.

– Это нелепо, – произнес он тихо, сердитым голосом.

– Что ты хочешь этим ска…

Сильный удар, звон разбитого стекла НА первом этаже.

– Черт меня побери, – пробормотал Джон, встал и натянул джинсы: – Довольно. С меня достаточно, черт возьми.

Несколько приглушенных ударов потрясли стену дома и крышу.

Элиза испуганно прижалась к нему.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что эта сумасшедшая женщина и, может быть, старик, сидевший в качалке, собрали своих друзей и теперь швыряют в наш дом камни, – сказал Джон. – Я собираюсь положить этому конец, причем не откладывая. Может быть, у них обычай оказывать шумный прием новым жителям своего города, но…

Из кухни донеслось несколько сильных ударов.

– Черт бы вас всех побрал! – завопил Джон и выбежал в коридор.

– Не бросай меня! – крикнула Элиза и последовала за ним.

Прежде чем сбежать с лестницы, он включил свет в коридоре. Приглушенные удары сотрясали дом все чаще и чаще, и это заставило Элизу задуматься. Сколько горожан собралось у дома? Сколько их потребовалось, чтобы устроить такое? И что они бросают? Камни, завернутые в наволочки?

Джон спустился по лестнице и вошел в гостиную. Там было большое окно, из него открывался тот же вид, которым они недавно восхищались. Теперь окно было разбито. Осколки стекла валялись на ковре. Он бросился к окну, собираясь крикнуть собравшимся там людям, что сейчас принесет ружье, но, посмотрев на осколки стекла, вспомнил, что он босиком, и остановился. На мгновение его охватило замешательство. Он не знал, как поступить. Тут он увидел среди осколков стекла темный предмет – камень, которым эти кретины разбили окно, – и снова его охватила ярость. Он готов был кинуться к разбитому окну, не обращая внимания на свои босые ноги, но в это мгновение темный предмет шевельнулся.

Это не камень, подумал он. Это…

– Джон! – позвала его Элиза. Теперь дом сотрясали непрерывные глухие удары. Казалось, на него сыплется поток огромных градин, мягких и полых внутри. – Джон, что это?

– Жаба, – сказал он, глупо уставившись на предмет. Он все еще не мог отвести от него глаз и разговаривал больше с собой, чем с женой.

Потом, подняв взгляд, он посмотрел в окно. То, что он там увидел, потрясло и напугало его. Никаких холмов на горизонте – какое там! Джон едва различал очертания амбара, а тот находился меньше чем в сорока футах от него.

Видимость из-за града падающих тел стала практически нулевой. Еще три жабы влетели в разбитое окно. Одна упала неподалеку от первой, напоролась на острый осколок, и из ее тела во все стороны брызнула черная жижа.

Элиза истерично закричала.

Две другие жабы запутались в шторах, которые забились и задергались, как при сквозняке. Одной из жаб удалось освободиться, она шлепнулась на пол и запрыгала к Джону.

Он пошарил по стене рукой, словно не принадлежащей ему, наткнулся пальцами на выключатель и включил свет.

Существо, прыгающее к нему по ковру, усыпанному осколками стекла, походило на жабу, но в то же время не было жабой. Его зелено-черное тело выглядело слишком большим и грузным. Выпученные черно-золотые глаза напоминали яйца. А из пасти с отвисшей челюстью торчало множество больших, острых, как иглы, зубов.

Она издала глухой квакающий звук и запрыгала к Джону, как на пружинах. Позади нее через разбитое окно влетали все новые и новые жабы. Те, что падали прямо на пол, или погибали, или получали повреждения, но много других – слишком много, – попадая на шторы, пользовались ими как страховочной сеткой и спрыгивали на пол, ничуть не пострадав.

– Уходи отсюда! – крикнул Джон жене и пнул ногой жабу, которая – это могло показаться невероятным, но соответствовало действительности – нападала на него. Она не отскочила под ударом его ноги и вонзила все свои острые изогнутые зубы ему в пальцы. Мгновенно он ощутил страшную боль. Не задумываясь Джон полуобернулся и изо всех сил ударил по жабе второй ногой. Жаба лопнула, ее внутренности веером разлетелись по панели, но босая нога Джона ударилась о стену, и он почувствовал, что сломал пальцы – они смотрели теперь в разные стороны.

Элиза, оцепенев, застыла в дверном проеме коридора. Теперь она слышала звон бьющихся стекол во всех окнах дома. После любовных объятий с Джоном она натянула на голое тело его рубашку с короткими рукавами и теперь обеими руками стягивала ее воротник у шеи. Вокруг нарастали отвратительные квакающие звуки.

– Уходи отсюда, Элиза! – завопил Джон. Он повернулся, подняв окровавленную ногу. Жаба, укусившая его., была мертва, но ее огромные длинные зубы застряли в его ноге подобно рыболовным крючкам. На этот раз он движением футболиста пнул ногой воздух, и мертвая жаба наконец отлетела в сторону.

Выцветший ковер гостиной был покрыт грузными прыгающими телами. И все они прыгали, направляясь в их сторону.

Джон кинулся к двери. По пути он наступил на «одну из жаб, и она лопнула у него под ногой. Его пятка скользнула в холодную слизь, и он едва не упал. Элиза выпустила наконец воротник рубашки и схватила его за руку. Они вместе выскочили в коридор, и Джон захлопнул дверь, раздавив пополам жабу, пытавшуюся прыгнуть вслед за ними. Передняя ее часть вздрагивала и дергалась на полу, открывая и закрывая пасть, полную зубов, выпученные черно-золотые глаза уставились на людей.

Элиза прижала ладони к щекам и истерически завизжала. Джон протянул к леи руку. Она тряхнула головой и отпрянула от него. Волосы завесой упали ей на лицо.

Глухой стук падающих на крышу жаб вселил в них испуг, но еще страшнее были кваканье и стрекот – эти.звуки разносились внутри дома, повсюду. Джок подумал о старике, что сидел в своей качалке на крыльце магазина, и крикнул им вслед: «И как следует закройте ставни».

Боже мой, почему он не поверил ему?

И тут же следующая мысль: «А как я мог поверить-? Ничто в жизни не подготовило меня к тому, чтобы верить в подобное.»

И тут, помимо шлепков о землю и ударов о крышу, он услышал более зловещий звук: потрескивание и поскрипывание дерева – это жабы принялись прогрызать дверь в гостиную. Он отчетливо представил себе, как дверь все больше оседает на петлях по мере того, как на нее наваливаются все новые и новые чудовища.

И тут, повернувшись, Джон увидел, что жабы дюжинами, прыгая со ступеньки на ступеньку, спускаются по лестнице.

– Элиза! – Он схватил ее за локоть. Продолжая кричать, она вырвалась, и у него в руке остался только оторванный рукав рубашки. Он недоуменно посмотрел на кусок ткани и бросил его на пол.

– Черт побери, послушай же меня, Элиза!

Она продолжала кричать, продолжая отступать от него.

Первые жабы уже успели спуститься по лестнице и неотвратимо приближались. Послышался звон разбитого стекла, и через полукруглое окно над дверью влетела жаба, она упала на спину и лежала на ковре кверху пятнистым розовым брюхом, беспомощно перебирая перепончатыми лапами.

Джон схватил жену и встряхнул за плечи.

– Нужно спуститься в подвал! Там мы будем в безопасности.

– Нет! – крикнула Элиза. Ее округлившиеся глаза казались огромными, как блюдца, и Джон понял, что она отказывается не от его предложения спуститься в погреб, а вообще от всего.

Времени на полумеры или успокаивающие слова не было. Он схватил ее за рубашку и рванул вниз, словно полицейский сопротивляющегося преступника. Жаба, что была ближе других, сделав гигантский прыжок, сомкнула свои иглоподобные зубы в том месте, где всего секунду назад находилась голая пятка Элизы.

Пробежав полпути вдоль коридора, молодая женщина поняла замысел мужа и уже добровольно побежала рядом с ним. Оказавшись у двери в подвал, Джон повернул ручку и потянул ее на себя, но дверь не шелохнулась.

– Проклятие! – выругался он и дернул снова. Бесполезно. Все впустую.

– Джон, быстрее!

Элиза обернулась и увидела, что жабы огромными прыжками мчался к ним по коридору. Они перепрыгивали друг через друга, падали, отлетая от стен с выцветшими обоями, отталкивая одна другую. Казалось, катится волна зубов, черно-золотых глаз и тяжело дышащих кожистых тел.

– ДЖОН! ПОЖАЛУЙСТА! ПОЖА…

В этот момент одна из жаб прыгнула и вцепилась Элизе в бедро над самым коленом. Женщина взвизгнула и, схватив жабу, проткнула пальцами ее кожу, выпустив темные жидкие внутренности. Ей удалось оторвать от себя мерзкое существо, и на мгновение она поднесла его к глазам. Зубы чудовища скрежетали, словно миниатюрная машина смерти. Элиза с силой швырнула жабу, та, перевернувшись в воздухе, шлепнулась о стену, но не упала вниз, а приклеилась благодаря собственной слизи.

– Джон! О Господи! Джон!

Джон Грэхем внезапно понял, почему не открывается дверь. Он поменял направление своих усилий и толкнул дверь от себя. Дверь распахнулась, и он едва не полетел кувырком вниз по лестнице, но, взмахнув руками, сумел ухватиться» за перила. И тут Элиза, едва не столкнув его вниз, с безумным криком проскочила мимо.

«Сейчас я упаду, не смогу удержаться и упаду, сломаю шею», – пронеслось у нее в мозгу. Но каким-то образом ей повезло. Она рухнула на земляной пол, схватившись руками за раненое бедро.

Жабы устремились через открытую дверь в подвал.

Сумев сохранить равновесие, Джон повернулся и захлопнул дверь. Жабы, оказавшиеся по эту сторону двери, внутри подвала, прыгали вниз прямо с площадки и, ударившись о лестницу, падали между ступенями. Одна из них подскочила почти вертикально вверх, и Джона внезапно охватил приступ дикого смеха. Он неожиданно вспомнил мистера Тоуда из Тоуд-холла, который совершал высокие прыжки на палке с мощной пружиной. Все еще продолжая смеяться, он сжал правую руку в кулак и ударил жабу в ее пульсирующую дряблую грудь в тот момент, когда она на мгновение застыла в высшей точке своего прыжка – уже не двигаясь вверх, но еще не начав падать вниз. Жаба исчезла в темноте, и Джон услышал глухой шлепок, когда она ударилась о печь.

Он пошарил в темноте по стене, и его пальцы коснулись цилиндрика – старомодного электрического выключателя. Он щелкнул им, и тут Элиза снова принялась визжать – у нее в волосах запуталась жаба. Она квакала, крутилась, кусала Элизу в шею и наконец прекратилась в какое-то подобие большого бесформенного бигуди.

Элиза вскочила на ноги и закружила по подвалу, чудом не натыкаясь на сложенные здесь ящики. Налетела на один из столбов, поддерживающих свод. Отскочив, повернулась и дважды сильно ударилась о него головой. Жаба лопнула, разбрызгивая черную жидкость, вывалилась из ее волос и скатилась, оставив на рубашке зловонный след.

Элиза закричала; от безумия, звучащего в ее голосе, у Джона похолодела кровь. Он сбежал, спотыкаясь, по ступеням и обнял ее, прижал к груди. Она пыталась бороться и с ним, но потом успокоилась. Постепенно ее крики сменились рыданиями.

К глухому стуку и кваканью снаружи прибавилось кваканье жаб, попавших в подвал вместе с ними. Элиза отстранилась от мужа, дико оглядываясь по сторонам:

– Где они?! – воскликнула она, задыхаясь. Ее голос охрип от непрестанного крика. – Где они, Джон?

Но жаб искать не пришлось; чудовища уже энергично устремились в их сторону.

Грэхемы отступили, и тут Джон увидел прислоненную к стене ржавую лопату. Он схватил ее и начал насмерть припечатывать жаб к полу. Но одной из них удалось перехитрить его. Она прыгнула на ящик, а оттуда на Элизу. Уцепившись зубами за рубашку, жаба повисла между грудями женщины.

– Не двигайся! – приказал Элизе Джон. Бросив лопату, он кинулся к жене, схватил жабу и оторвал ее от рубашки. Вместе с жабой оторвался и кусок ткани – лоскут «висел ни одном из жабьих зубов. Жаба дергалась, извивалась и пульсировала в руках Джона. Ее покрытая бородавками кожа была сухой и на удивление теплой.

Сжав руку, Джон раздавил жабу. Кровь и слизь брызнули между его пальцами.

В погреб сумели проникнуть меньше дюжины отвратительных чудовищ, и теперь все они были убиты. Джон и Элиза прильнули друг к другу, прислушиваясь к непрерывному граду сыпавшихся с неба жаб.

Джон посмотрел на крошечные окна подвала. Они были темными, и внезапно он представил себе, как дом выглядит снаружи, похороненный под массой шевелящихся, прыгающих жаб.

– Нужно укрепить окна, – хрипло произнес он. – Иначе они продавят их и ПОСЫПАЮТСЯ Сюда.

– Укрепить? Но чем? – удивилась Элиза. – Что мы можем использовать?

Он оглядел подвал и увидел несколько прислоненных к стене листов старой, покоробившейся, темной фанеры. Не слишком надежно, но все-таки.

– Вот этим, – сказал Джон. – Помоги мне разломать эти листы.

Они работали быстро, даже неистово. В подвале было всего четыре небольших окошка, благодаря их размерам они продержались дольше, чем большие окна наверху. Элиза с Джоном заканчивали укреплять последнее окошко, когда услышали, как треснуло стекло в первом, но фанера удержалась.

Закончив работу, они вернулись на середину подвала. Джон с трудом передвигал ногу со сломанными пальцами.

С лестницы доносились звуки, свидетельствующие, что жабы трудятся над дверью, ведущей в погреб.

– Что мы будем делать, если они прогрызут эту дверь? – прошептала Элиза.

– Не знаю, – ответил он. И в это мгновение люк для загрузки угля, которым не пользовались много лет, внезапно распахнулся под тяжестью жабьей массы, и голоса жаб посыпались в подвал сплошным потоком.

На этот раз Элиза не кричала – ее голосовые связки были сорваны.

После того как люк для загрузки угля распахнулся, спрятавшиеся в погребе супруги прожили недолго, но, пока они были живы, Джон Грэхем кричал за двоих.

***

К полуночи град жаб, падающих на Уиллоу, поредел.

К половине второго ночи с темного, усыпанного звездами неба упала последняя жаба, задержалась на сосне, стоящей рядом с озером, спрыгнула вниз и пропала в ночи. Сезон дождя кончился. До следующего оставалось ровно семь лет.

В четверть шестого на востоке появились первые проблески утренней зари, осветившей землю. Уиллоу был погребен под живым ковром шевелящихся, прыгающих, недовольно квакающих жаб. У зданий на Мейн-стрит были сглажены углы и резьба – все стало округлым, горбатым и вздрагивающим. Щит на шоссе, на котором было написано: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УИЛЛОУ, ШТАТ МЭН, САМЫЙ ГОСТЕПРИИМНЫЙ ГОРОД!» – выглядел так, словно кто-то раз тридцать выстрелил в него из крупнокалиберного ружья. Дыры были пробиты, разумеется, падающими жабами. Вывеска «ИТАЛЬЯНСКИЕ САНДВИЧИ, ПИЦЦА, ГРОГ, ЛИЦЕНЗИИ НА РЫБНУЮ ЛОВЛЮ», красовавшаяся прежде перед магазином, была сорвана и валялась на земле. Жабы играли в чехарду на ней и вокруг. Каждую колонку на бензозаправочной станции «Саноко», принадлежащей Донни, венчало жабье собрание. Пара жаб сидела на медленно поворачивающемся флюгере, установленном на крыше магазина печной арматуры, словно маленькие уродливые дети на карусели.

На озере несколько плотов, спущенных на воду так рано (только самые закаленные пловцы решались купаться в озере Уиллоу до 4 июля), были завалены жабами, и населяющая озеро рыба безумствовала, чувствуя близость пищи. То и дело слышался всплеск – это жабы в поисках места поудобней сталкивали друг друга в воду, обеспечивая завтраком какую-нибудь голодную форель или лосося. Дороги, что вели в город и из города – их было слишком много для такого маленького городка, как сказал Генри Иден, – оказались прямо-таки вымощены жабами. Электричество в Уиллоу не подавалось – град из падающих жаб нарушил линии электропередачи. Погибло и большинство садов, но вообще-то Уиллоу не был сельскохозяйственным городком, и его жители не занимались фермерством. Кое у кого были стада молочного скота, но животные не пострадали – их заранее упрятали в хорошо защищенные места. Те, кто выращивал в Уиллоу молочный скот, прекрасно знали о последствиях сезона дождя. Даже если коровы застрахованы, как объяснить то, что произошло, страховым компаниям?

С рассветом все отчетливее виднелось скопление жаб вокруг Хемпстед-Плейса. Стремительно падающие с крыши дома тела жаб сорвали и разбили дождевые желоба. Жабы сновали возле амбара, наглухо забили трубы, прыгали вокруг автомобиля Джона Грэхема, заполнили его переднее сиденье, усевшись, словно прихожане в ожидании службы. Кое-где у дома высились кучи мертвых жаб, некоторые из них достигали шести футов.

В пять минут седьмого из-за горизонта показалось солнце, и как только его первые лучи упали на небесных чудовищ, те начали таять.

Их кожа побледнела, побелела и сделалась прозрачной. Скоро от жабьих тел стал подниматься пар, отдаленно пахнущий болотом, и потекли пенящиеся ручейки. Глаза у жаб вваливались внутрь или выскакивали наружу – в зависимости от того, как падали на них лучи солнца. Кожа лопалась с хлопками, и минут десять казалось, что по всему Уиллоу открывают бутылки шампанского.

После этого жабы окончательно растаяли, превращаясь в лужи мутной белесой жидкости, напоминающей сперму. Жидкость стекала по крышам и уцелевшим желобам сначала тонкими ручейками, а затем медленно и тягуче капала подобно гною.

Белесая жидкость короткое время пузырилась, а потом медленно поглощалась почвой. От земли поднимались тонкие струйки пара, и какой-то период поля вокруг Уиллоу напоминали умирающие вулканы.

Без четверти семь все кончилось, оставалось только произвести ремонт, а горожане Уиллоу привыкли к ремонтным работам.

Это казалось малой ценой за очередные семь лет тихого процветания в тихой заводи почти всеми забытого городка штата Мэн.

***

В пять минут девятого разбитый «вольво» Лауры Стэнтон въехал во двор магазина. Лаура выглядела бледнее и болезненнее обычного. Она действительно чувствовала себя плохо; в корзине лежали все шесть бутылок пива «Даусон-эль», но теперь они были пустыми. Ее мучило ужасное похмелье.

Генри Иден вышел на крыльцо. За ним плелась его собака.

– Загони свою псину в дом. Иначе я поворачиваюсь и уезжаю, – сказала Лаура с нижней ступеньки.

– Он не виноват, Лаура, что время от времени выпускает дурной воздух.

– Это не значит, что я обязана находиться рядом, когда он выпускает его, – ответила Лаура. – Прошу тебя, Генри. У меня раскалывается голова, и мне ничуть не хочется этим утром слушать, как твой пес исполняет своей задницей «Привет Колумбии».

– Иди домой, Тоби, – сказал Генри, не закрывая приоткрытую дверь.

Тоби посмотрел на него влажными глазами, словно спрашивая: «Мне действительно следует уйти? Все вокруг только что начало казаться мне таким интересным».

– Давай-давай, отправляйся, – сказал Генри.

Тоби ушел в дом, и Генри закрыл дверь. Лаура подождала, пока щелкнул замок, и затем поднялась по ступенькам.

– Твой рекламный щит упал, – заметила она, передавая ему корзину с пустыми бутылками.

– Я не слепой, женщина, – ответил Генри. Этим утром и у него было не лучшее настроение. Мало у кого в Уиллоу сегодня оно будет хорошим. Чертовски трудно спать, когда с неба сыплются градом жабы. Слава Богу, что такая ночь бывает только раз в семь лет, иначе можно просто сойти с ума.

– Ты бы унес его внутрь, – сказала она.

Генри пробормотал что-то, но она не расслышала его слов.

– Что?

– Я сказал, что мы уговаривали их недостаточно настойчиво, – вызывающе сказал Генри. – Хорошая молодая пара. Нам следовало приложить больше усилий.

Она ощутила прилив сочувствия к старику, несмотря на нестерпимую головную боль, и коснулась его руки.

– Знаешь, иногда мне хочется послать все эти ритуалы к чертовой матери! – сказал Иден.

– Генри! – Она отдернула руку, потрясенная его словами. Но ведь с годами он не становится моложе, напомнила она себе. Колесики крутятся у него в голове медленнее и все больше ржавеют, в чем можно не сомневаться.

– Мне наплевать па это, – упрямо произнес он. – Они показались мне по-настоящему приятной молодой парой. Да и ты то же самое сказала, помнишь? Не пытайся отрицать.

– Я действительно сочла их приятной парой. – согласилась Лаура. – Но мы ничего не можем изменить, Генри. Послушай, ведь ты сам сказал это прошлым вечером.

– Да, я знаю, – вздохнул он.

– Мы не уговаривали их остаться в городе, – продолжала она. – Как раз наоборот. Мы предупредили их, предостерегли, что им лучше провести ночь в другом месте. Они сами решили остаться. Такие, как они, всегда решают остаться. Такое уж принимают решение. Это тоже часть ритуала.

– Я знаю, – повторил он. Сделал глубокий вдох и поморщился. – Мне трудно выдержать этот запах ва другой день. Будто весь чертов город пропах кислым молоком.

– Запах исчезнет к полудню. Ты сам знаешь.

– Да. Вот только я надеюсь, что до следующего сезона дождя, Лаура, меня уже закопают. А если не закопают, надеюсь, кому-то другому поручат встречать тех, кто приезжает накануне. Я готов расплачиваться по своим счетам, когда мне их предъявляют, ничуть не хуже других, но, понимаешь, устаешь от этих жаб. Даже если такое случается только один раз в семь лет, устаешь от них.

– Я тоже устаю, – тихо отозвалась она.

– Ну что ж, – произнес он со вздохом, оглядываясь кругом. – Пожалуй, можно попытаться навести хоть какой-то порядок, а?

– Конечно, – кивнула Лаура. – Знаешь, Генри, это не нами придуман ритуал, мы просто исполняем его.

– Я знаю, но все-таки…

– Кроме того, все еще может измениться. Мы не знаем, когда или почему, но все может измениться. Может быть, это был наш последний сезон дождя. Или в следующий раз сюда не приедут посторонние…

– Не говори так, – испуганно произнес он. – Если к нам не приедут туристы, жабы могут не исчезнуть с восходом солнца.

– Вот видишь, – сказала она, – ты в конце концов принял мою точку зрения.

– Ну что ж, – вздохнул он. – У нас еще много времени, правда? Семь лет – это очень долго.

– Да.

– Они были приятной молодой парой, верно?

– Да, – повторила она.

– Такая ужасная смерть, – произнес Генри Иден с легкой дрожью в голосе, и на этот раз она промолчала. Затем Генри попросил ее помочь ему снова укрепить вывеску. Несмотря на головную боль, терзающую ее, Лаура сказала, что поможет. Ей не хотелось, чтобы Генри чувствовал себя таким подавленным, особенно из-за того, что не зависит от него, как не зависят приливы или фазы Луны.

К тому времени, когда они закончили работу, ему стало немного лучше.

– Да, – кивнул он. – Семь лет – это очень долго, чертовски долго.

«Верно, – подумала она, – но эти семь лет всегда проходят, и снова наступает сезон дождя. И в город приезжают незнакомцы, всегда двое, всегда мужчина и женщина, и мы всегда говорим им, что предстоит следующей ночью. Они не верят этому, и тогда все это случается.., случается».

– Ну ладно, старый крокодил, – сказала она, – налей мне чашку кофе, иначе у меня голова расколется.

Он приготовил кофе, и, прежде чем они допили его, в городе послышались удары молотков и жужжание пил. Из окна, выходящего на Мейн-стрит, они видели, как горожане открывают ставни, разговаривают между собой и смеются.

Воздух был сухим и теплым, небо над головой дымчато-голубым – в Уиллоу кончился сезон дождя.

Мой милый пони

Старик сидел в дверях амбара, вдыхая запах яблок. Сидел в качалке, заставляя себя не думать о курении. Не потому, что курить запретил врач, а из-за сердца, которое то и дело вырывалось из груди. Он наблюдал за тем, как этот придурок Осгуд быстро считал про себя, прислонившись головой к дереву. Заметил, как тот повернулся и тут же увидел Клайви. Осгуд увидел его и рассмеялся, так широко открыв рот, что старик обратил внимание на его гнилые зубы и представил себе, как воняет у мальчишки изо рта: словно в заднем углу мокрого погреба. А ведь щенку не больше одиннадцати.

Старик слышал, как Осгуд заливается визгливым смехом. Мальчишка смеялся так громко, что ему пришлось наконец, наклонившись, упереться руками в колени. Он смеялся так громко, что остальные, кто играл в прятки, покинули свои укрытия, чтобы посмотреть, что происходит, и, когда увидели, тоже засмеялись. Они стояли под лучами утреннего солнца и смеялись над его внуком, и старик забыл, как ему хочется курить. Теперь ему хотелось увидеть, заплачет ли Клайви. Это показалось старику куда интереснее всего того, что привлекало его внимание последние несколько месяцев, в том числе и проблема быстро приближающейся смерти.

– Поймали его! – выкрикивали со смехом мальчишки. – Поймали, поймали его, поймали!

Клайви молча стоял в их кругу, крепкий и непоколебимый, подобно валуну на фермерском поле, терпеливо ожидая, когда кончатся насмешки, чтобы продолжить игру, в которой водить теперь будет он, и его неловкость начнет забываться. Через некоторое время игра возобновилась. Затем наступил полдень, и мальчишки разошлись по домам.

Арик наблюдал, как будет обедать Клайви. Оказалось, что нет аппетита. Клайви потыкал вилкой в картошку, передвинул по тарелке кукурузу и горох, а кусочки мяса скормил собаке, лежавшей под столом. Старик с интересом следил за всем этим, отвечая на вопросы, с которыми обращались к нему, но не вникая особенно в то, что говорили присутствующие или он сам. Весь его интерес сосредоточился на мальчике.

Когда покончили с пирогом, старику снова больше всего захотелось того, что было ему запрещено, поэтому он встал из-за стола и пошел наверх, чтобы немного вздремнуть. На середине лестницы он был вынужден остановиться, потому что его сердце трепетало, словно игральная карта, застрявшая в вентиляторе. Он стоял, опустив голову, не зная, последний ли это приступ (два таких приступа ему удалось пережить). Когда выяснилось, что не все еще кончено, поднялся в спальню, снял с себя все, кроме кильсон, и улегся поверх чистого накрахмаленного пододеяльника. Солнечный прямоугольник, падающий из окна, лежал на его худой груди, рассекая ее на три части темными отрезками теней от оконного переплета. Положив руки за голову, старик дремал и одновременно прислушивался. Через некоторое время ему показалось, что он слышит, как мальчик плачет в своей комнате дальше по коридору, и решил, что должен заняться этим.

Старик проспал час и, когда проснулся, увидел, что жена в одной комбинации спит рядом. Поэтому он взял одежду и вынес ее в коридор, чтобы одеться там, прежде чем спуститься вниз.

Клайви был уже во дворе. Он сидел на ступеньках крыльца, бросая палку собаке. Та бегала за ней с большим желанием, чем то, с каким ее бросал мальчик. Собака (у нее не было имени, ее звали просто собакой) выглядела озадаченной.

Старик позвал мальчика, сказал ему, чтобы тот погулял с ним по саду, и Клайви пошел рядом.

***

Старика звали Джордж Баннинг. Он был дедушкой мальчика, и это от него Клайв Баннинг узнал, как важно иметь в жизни «своего милого пони». Его нужно иметь даже в том случае, если ты не переносишь лошадей. Без своего милого пони ты можешь иметь по полдюжине часов в каждой комнате и столько на каждом запястье, что не сможет поднять рук, – и все равно никогда не определишь, сколько сейчас времени.

Инструктаж (Джордж Баннинг не давал советов, а только инструктировал) состоялся в тот же день, что и игра в прятки, когда Клайва сумел найти этот идиот Олден Осгуд. К тому времени дедушка казался Клайву старше самого Бога, что реально соответствовало семидесяти двум годам. Ферма Баннингов находилась в городке Троя, штат Нью-Йорк, который в 1961 году еще только начинал познавать, что значит не быть сельской местностью. Инструктаж проходил в Западном саду.

***

Его дедушка стоял без шляпы под снегопадом, но не под запоздалым весенним снегом, а вызванным ранним цветением яблонь, овеваемый теплым ветром. Дедушка был в комбинезоне и рубашке на пуговицах с воротником. Рубашка, похоже, изначально была зеленой, однако теперь, после десятков или сотен стирок, приобрела неопределенный оливковый цвет. Из-под рубашки с воротником виднелась хлопчатобумажная нательная майка (с детскими завязками, конечно; сейчас уже носили другие нательные майки, но такой человек, как дедушка, будет носить нательную майку с завязками до самой смерти). Эта майка была чистой, но не белоснежной, как когда-то прежде, а цвета старой слоновой кости. Бабушкин девиз, который она часто повторяла и даже вышила на полотенце, что висело в гостиной (по-видимому, на тот редкий случай, когда ее самой там не будет, чтобы лично распространять мудрость, в которой нуждались окружающие) гласил: «Пользуйся своими вещами, никогда не теряй их! Привыкай к ним! Носи их до самого конца! Храни их или обходись без них совсем!» Цветочные лепестки запутались в длинных волосах дедушки, все еще наполовину седых, и мальчик подумал о том, как красиво выглядит старик среди деревьев. Он видел, что дедушка следит за детьми, когда они играли в прятки перед обедом. Точнее, следил. Дедушка сидел в своей качалке у входа в амбар. Одна из досок поскрипывала каждый раз, когда качалка нажимала на нее, и он сидел там, положив книгу страницами на колени и придерживая ее руками. Сидел и качался среди пьянящего запаха сена, яблок и сидра. Именно эта игра подтолкнула дедушку проинструктировать Клайва Баннинга в вопросах времени – каким оно бывает обманчивым и как следует бороться, чтобы держать его в руках почти непрерывно. Пони прелестное животное, но со злым сердцем. Если ты не будешь постоянно следить за этим милым пони, он перепрыгнет через забор и исчезнет за горизонтом. И тогда тебе придется хватать аркан и уздечку и отправляться ловить его. В результате страшно устанешь, даже если и поймаешь его быстро.

Для начала дедушка объяснил Клайву, что Олден Осгуд жульничал. Он должен был закрыть глаза и спрятаться за высохшим вязом у колоды на целую минуту, пока не сосчитает до шестидесяти. Это позволило бы Клайви (так звал его дедушка, и мальчик не обижался на него, хотя полагал, что будет драться с любым мальчишкой или мужчиной, осмелившимся так назвать его, как только ему исполнится двенадцать лет) и всем остальным спрятаться. Клайви все еще искал место, куда бы деться, как Олден Осгуд досчитал до шестидесяти, повернулся и поймал его, когда он пытался протиснуться – в качестве последней возможности – за груду ящиков из-под яблок, беспорядочно сложенных за сараем, где пресс для изготовления сидра казался в темноте машиной для пыток.

– Это было несправедливо, – сказал дедушка. – Ты не стал спорить и поступил правильно, потому что настоящий мужчина никогда не спорит и не обижается. Это не к лицу мужчинам или даже мальчикам, достаточно умным и достаточно смелым, которые способны найти другой способ выйти из положения. И все-таки это было несправедливо. Я могу сказать так сейчас, потому что ты не сказал этого тогда.

Лепестки с яблонь касались волос старика. Один из них задержался в ямке под кадыком и походил на драгоценный камень – очень красиво. Некоторые вещи красивы сами по себе, а вот этот лепесток выглядел просто великолепно, потому что у него слишком короткая жизнь: через несколько секунд его нетерпеливо смахнут, и он окажется на земле, ничем не выделяясь среди своих собратьев, такой же безымянный, как и они.

Мальчик объяснил дедушке, что Олден досчитал до шестидесяти, в точности как это полагалось по правилам. Он сам не понимал, почему встал на сторону мальчишки, который насмехался над ним, выставил на посмешище, потому что не только увидел его, а еще и поймал на открытом месте. Олдену – который часто во время драки раздавал пощечины, как девчонка, – нужно было всего лишь повернуться, увидев Клайва, небрежно положить ладонь на высохшее дерево и произнести мистическую и неоспоримую формулу исключения из игры: «Я-вижу-Клайва, раз-два-три!» Скорее всего он защищал Олдена лишь потому, что тогда они с дедушкой не пойдут обратной он сможет ciooреть, как его стального цвета волосы развеваются в снегопаде лепестков, и сможет восхищаться мимолетным лепестком, застрявшим в ямке под горлом старика.

– Ну конечно, – согласился дедушка. – Разумеется он досчитал до шестидесяти. А теперь посмотри сюда, Клайви! И пусть тебе это запомнится надолго!

На комбинезоне у дедушки были настоящие карманы -в общей сложности, считая и большой карман, похожий на мешок кенгуру на животе, их было пять. Кроме них был еще и такие штуки, которые только выглядели как кармашки. На самом деле это были разрезы, через которые можно было просунуть руку и дотянуться до штанов под комбинезоном В те дни не носить штаны под комбинезоном считалось не позорным, а всего лишь смешным – считалось, что у человека поехал чердак. Дедушка всегда носил под комбинезоном пару голубых джинсов. Без малейшей улыбки он называл их «еврейскими штанами». Клайв знал, так их называли все фермеры: джинсы «Левайс» – «еврейские штаны или просто „евреи“.

Дедушка сунул руку в правый разрез своего комбинезона, покопался некоторое время в правом кармане джинсов и достал наконец потемневшие от времени серебряные карманные часы, которые вложил в руку ошарашенного мальчика. Часы оказались такими неожиданно тяжелыми, их тиканье, доносившееся сквозь металлический корпус, таким громким, что Клайв едва не выронил их.

Он посмотрел на дедушку широко раскрытыми удивленными глазами.

– Их не следует ронять, – сказал дедушка, – а если и уронишь, они, наверное, все равно не остановятся. Их уже роняли не раз, даже однажды наступили на них в этой проклятой пивной в Ютике, и тогда они не остановились. А если все-таки остановятся, то потеряешь их ты, а не я, потому что теперь это твои часы.

– Что?.. – Мальчик хотел сказать, что не понимает, по не закончил фразы – ему показалось, что одного слова достаточно.

– Я дарю тебе эти часы, – пояснил дедушка. – Уже давно собирался, но не хочу вписывать их в свое завещание.

Налог на наследование будет стоить, наверное, больше, чем сами часы.

– Дедушка.., я… Боже!

Дедушка засмеялся так, что закашлялся. Он согнулся, смеясь и кашляя, лицо его от прилива крови сделалось пурпурным. Радость и удовольствие Клайва от полученного подарка сразу пропали, мальчика охватило беспокойство. Он вспомнил, как мать предупреждала его – и не один раз, – что он не должен утомлять дедушку, потому что дедушка болен. Когда Клайв пару дней назад осторожно поинтересовался у дедушки, чем он болен, Джордж Баннинг ответил одним таинственным словом. И только ночью, после их разговора в саду, когда мальчик засыпал, держа в руке согревшиеся от его тепла часы, он вспомнил слово, названное дедушкой, и понял, что оно имеет отношение к его сердцу. Врач убедил дедушку не курить и сказал, что, если он попытается выполнять какую-нибудь тяжелую работу – убирать снег или копаться в саду, – дело кончится «игрой на арфе». Мальчик понимал, что это значит.

«Их не следует ронять, а если и уронишь, они, наверное, все равно не остановятся», – сказал тогда дедушка, но мальчик был достаточно взрослым, чтобы понимать, что все на свете когда-нибудь останавливается – как люди, так и часы.

Он стоял, ожидая, когда кончится приступ у дедушки, и вот наконец его кашель и смех стали стихать. Он выпрямился, вытер сопли, текущие из носа, левой рукой и небрежно стряхнул их в сторону.

– Ты чертовски забавный парень, Клайви, – сказал дедушка. – У меня шестнадцать внуков, и только двое из них, мне кажется, годятся на что-нибудь. Ты один из них, правда, не первый, – но ты единственный, от разговора с которым я смеюсь так, что у меня болят яйца.

– Я совсем не хочу, чтобы у тебя болели яйца, – возразил Клайв, и дедушка расхохотался снова. На этот раз ему удалось справиться со смехом еще до того, как начался кашель.

– Обмотай цепочку вокруг ладони, если хочешь чувствовать себя лучше, – посоветовал дедушка. – Если ты будешь чувствовать себя спокойнее, может быть, отнесешься внимательнее к тому, что я собираюсь сказать тебе.

Мальчик поступил так, как сказал ему дедушка, и действительно почувствовал себя лучше. Он смотрел на часы, лежащие у пего в ладони, зачарованный живым ощущением их механизма, отражением солнца на стекле, секундной стрелкой, бегущей по своему маленькому кругу. Но это были все-таки дедушкины часы, в этом он не сомневался. Затем, как только в голове у него промелькнула эта мысль, яблоневый лепесток скользнул по циферблату и исчез. Это заняло меньше секунды, но все сразу изменилось. После пролетевшего лепестка происшедшее стало реальностью. Часы принадлежат ему, навсегда.., или по крайней мере до тех пор, пока один из них не остановится, его нельзя будет отремонтировать и придется выбросить.

– Так вот слушай, – сказал дедушка. – Видишь секундную стрелку, которая движется отдельно?

– Да.

– Отлично. Следи за ней. Когда она коснется двенадцати, на самой вершине, крикни мне: «Пошла?» Понятно?

Мальчик кивнул.

– О'кей. Когда она подойдет к двенадцати, предупреди меня.

Клайв уставился на часы с серьезностью математика, приступающего к решению сложного уравнения. Он уже понимал, что хочет показать ему дедушка, и был достаточно умен, чтобы осознавать, что доказательство представляет собой простую формальность.., но, несмотря на это, нужно быть свидетелем демонстрации. Это был своего рода обряд подобно тому, как нельзя выходить из церкви, пока священник не произнесет благодарственную молитву, несмотря на то, что все гимны спеты и проповедь наконец закончилась.

Как только секундная стрелка вытянулась вертикально вверх на своем отдельном маленьком циферблате («Моя! – восторженно подумал мальчик, – это моя секундная стрелка на моих собственных часах»), он крикнул изо всех сил:

– Пошла!

Мгновенно дедушка принялся считать с удивительной скоростью аукциониста, продающего товар сомнительного качества и пытающегося всучить его по наивысшей цене до того, как загипнотизированная аудитория придет в себя и поймет, что ее не только обманывают, но и издеваются над ней.

– Один-два-три-четре-пять-шесть-семь-всемь-двять, – забормотал дедушка. От волнения на его щеках и на носу резко проступили пурпурные вены. Он закончил счет, с триумфом воскликнул: -… Пятьдсятьдвять-шетьдесят!

Когда он кончил считать, секундная стрелка на карманных часах едва успела пересечь седьмую темную линию, обозначающую тридцать пять секунд.

– Сколько? – спросил дедушка, тяжело дыша и потирая ладонью грудь.

Клайв сказал, глядя на него с нескрываемым восхищением:

– Ты очень быстро считал, дедушка!

Дедушка помахал рукой, которой он растирал грудь, словно говоря: да разве это быстро! – и улыбнулся.

– Этот молокосос Осгуд считал куда быстрее, – сказал он. – Я слышал, как маленький ублюдок произнес «двадцать семь», и не успел опомниться, как он был где-то около сорока одного. – Дедушка уставился на Клайва темно-синими глазами, так непохожими на карие глаза мальчика, которые достались ему откуда-то из Средиземноморья. Он положил свою старческую руку с шишковатыми пальцами на плечо внука. Она была изуродована артритом, но мальчик чувствовал жизненную силу, все еще скрывающуюся в ней подобно проводам в выключенной машине. – Запомни одну вещь, Клайви. Время не имеет никакого отношения к тому, с какой быстротой ты можешь считать.

Клайв неторопливо кивнул. Нельзя сказать, что он понял все, но ему казалось, что он ощущает тень понимания подобную тени облака, медленно проплывающего над лужайкой.

Дедушка сунул руку в большой карман на животе своего комбинезона и достал оттуда пачку сигарет «Кулз» без фильтра. Судя по всему, он не перестал курить, невзирая на больное сердце. И все-таки мальчику казалось, что дедушка стал курить гораздо меньше, потому что пачка сигарет выглядела изрядно потрепанной, словно пролежала в кармане немалое время. Она избежала судьбы большинства пачек, которые открывали после завтрака и выбрасывали смятыми в канаву в три часа. Дедушка пошарил в пачке и достал из нее сигарету, почти такую же погнутую и помятую, как и сама пачка, в которой она лежала. Он сунул сигарету в угол рта, убрал пачку обратно в карман комбинезона и отработанным движением толстого желтого ногтя на большом пальце зажег деревянную спичку. Клайв следил за ним с увлечением ребенка, наблюдающего за тем, как фокусник извлекает развернутую веером колоду карт из пустой руки. Резкое движение большого пальца казалось всегда интересным, но самым поразительным было то, что спичка не тухла. Сильный ветер постоянно овевал вершину этого холма, но дедушка прикрывал маленькое пламя ладонью с уверенностью, граничившей с небрежностью. Он закурил и затем взмахнул горящей спичкой, словно отрицал существование ветра простым усилием воли.

Клайв внимательно посмотрел на сигарету и не увидел черных ожогов, тянущихся по белой бумаге от светящегося конца. Да, глаза не обманули его – дедушка прикурил сигарету от вертикального огня спички, словно делал это от пламени свечи в комнате. Это выглядело волшебством, очевидным и несомненным.

Дедушка достал сигарету изо рта и сунул в рот большой и указательный пальцы – на мгновение показалось, что он собирается свистом подозвать к себе собаку или вызвать такси. Вместо этого он извлек изо рта два мокрых пальца и прижал их к горящей головке спички. Действия дедушки не требовали объяснения: единственное, чего он и его друзья в сельской местности боялись больше внезапных заморозков, – это пожар. Дедушка бросил спичку на землю и затоптал ее сапогом. Посмотрев на мальчика, он неправильно истолковал его зачарованный взгляд.

– Я знаю, что мне не следует курить, – сказал он, – и я не собираюсь заставлять тебя лгать или даже просить об этом. Если бабушка спросит тебя, курил ли старик, когда гулял с тобой, отвечай честно и откровенно: курил. Я совсем не хочу, чтобы внук обманывал бабушку из-за меня. – Он не улыбнулся, но его хитрые, слегка скошенные глаза заставили Клайва почувствовать себя участником мужского заговора, который казался просто дружеским и безгрешным. – А вот если бабушка спросит меня прямо и откровенно, употреблял ли ты всуе имя Господне, когда я подарил тебе эти часы, я посмотрю ей в глаза и скажу: «Нет, мэм. Он всего лишь поблагодарил меня, вот и все».

Теперь засмеялся Клайв, и старик улыбнулся, обнажив несколько уцелевших зубов. – Разумеется, если она не спросит никого из нас ни о чем, то мы, само собой, не должны добровольно делиться с ней информацией.., правда, Клайви? Ты считаешь это справедливым?

– Да, – согласился Клайв. Он не был красивым мальчиком и никогда не станет мужчиной, привлекательным для окружающих – как мужчин, так и женщин. Но когда он улыбнулся, полностью осознав ловкий трюк старика, он был прекрасен, хотя бы на одно мгновение, и дедушка потрепал его по волосам.

– Ты хороший мальчик, Клайви.

– Спасибо, сэр.

Его дедушка стоял, о чем-то задумавшись. Сигарета догорала удивительно быстро (табак был сухим, и, хотя он затягивался редко, жадный ветер на вершине холма сам без устали выкуривал сигарету). Клайв подумал, что старик уже сказал все, что намеревался. Он жалел об этом. Мальчику нравилось слушать, когда говорил дедушка. То, что он говорил, всегда изумляло его, потому что почти каждый раз имело смысл. Его мать, отец, бабушка, дядя Дон – все они говорили вещи, на которых ему следовало бы учиться, но они редко обладали смыслом. Вот, например: судят не по словам, а по делам. Что это значит?

У мальчика была сестренка, Пэтти, старше его на шесть лет. Он понимал ее, но не обращал на нее внимания, потому что почти все, что она говорила вслух, было глупым. Остальные же чувства она выражала щипками. Самые болезненные называла «щипки Питера». Она предупредила Клайва, что если он кому-нибудь расскажет про «щипки Питера», его ждет мучительная смерть. Судя по ее словам, у нее был список кандидатов на мучительную смерть, сравнимый лишь со списком «Корпорации убийц». Слушая ее, мальчику хотелось засмеяться.., до тех пор, пока он не бросал взгляд на ее худое свирепое лицо. Когда видишь, что написано на нем, желание смеяться пропадает. По крайней мере у Клайва такое желание пропадало. И в общении с ней нужно было быть осторожным – хотя казалось, что она глупая, на самом деле впечатление было обманчивым.

– Я не собираюсь ходить на свидания, – заявила она однажды вечером за ужином, примерно в то время, когда юноши обычно приглашали девушек или на весенние танцы в городском клубе, или на выпускной вечер в средней школе. – Мне наплевать, даже если никто не пригласит меня. – И она посмотрела на сидевших вокруг стола широко открытыми глазами, полными вызова, подняв их над тарелкой с тушеным мясом и овощами.

Клайв посмотрел на неподвижное и какое-то пугающее лицо своей сестры, глядящей сквозь пар, поднимающийся от тарелки, и вспомнил о случившемся два месяца назад, когда еще лежал снег. Он прошел по коридору верхнего этажа босиком так, что она не слышала его шагов, и заглянул в ванную – дверь была открыта. Он не имел ни малейшего представления, что там стоит его сестра Пэтти. То, что он увидел, заставило его окаменеть. Если бы она хотя бы чуть-чуть повернула голову налево, то неминуемо увидела бы его.

Но она не заметила брата, потому что была слишком занята созерцанием собственной персоны. Пэтти стояла в ванной голая подобно изящным девушкам из просмотренного с первой до последней страницы журнала «Очарование мод», принадлежащего Фокси Брэнниген. Банное полотенце лежало у ее ног. Впрочем, Пэтти не относилась к числу; девушек, украшавших страницы журнала мод. Клайв знал это, да и она знала это тоже, судя по ее поведению. Слезы катились по ее прыщавым щекам. Крупных слез было очень много, но она не издавала ни звука. Наконец Клайвом овладело чувство самосохранения, и он на цыпочках oaaeeeся. Мальчик не сказал никому ни слова о случившемся, не говоря уже о самой Пэтти. Он не знал, какой будет реакция сестры на то, что ее младший брат видел ее с голым задом, но отчетливо представлял ярость Пэтти, когда она узнает, что Клайв застал ее плачущей (даже если этот плач и был таким беззвучным). Уж за это она точно его убьет.

– Я считаю, что мальчишки глупы и большинство из них пахнут испорченным домашним сыром, – сказала она тем весенним вечером и отправила в рот вилку с куском ростбифа. – Если один из них попытается назначить мне свидание, я просто засмеюсь.

– Ты еще изменишь свою точку зрения, крошка, – сказал отец, прожевывая свой ростбиф и не отрывая взгляда от книги, лежащей рядом с его тарелкой. Мама уже давно отказалась от попыток уговорить его не читать во время еды.

– Нет, не изменю, – ответила Пэтти, и Клайв понял, что она не изменит. Когда Пэтти что-то утверждала, то почти всегда держала слово. В ней было что-то, что Клайв понимал лучше его родителей. Он не был уверен, что она действительно собиралась – понимаете, по-настоящему – убить его, если он проговорится относительно «щипков Питера», однако рисковать не собирался. Даже если она и не убьет его всерьез, то уж обязательно найдет какой-нибудь эффектный и одновременно незаметный способ причинить ему неприятности, уж в этом можно не сомневаться. К тому же иногда «щипки Питера» вообще-то не были настоящими щипками. Они больше походили на поглаживание – так Пэтти гладила своего пуделя-полукровку Бренди. Он знал, что она делала это потому, что он вел себя плохо, хотя у него была тайна, которой он совсем не собирался делиться с ней: эти другие «щипки Питера», похожие на поглаживание, были даже приятными.

***

Когда дедушка открыл рот, Клайв подумал, что сейчас он скажет: «Пора идти домой, Клайви», – но вместо этого он произнес:

– Я хочу открыть тебе что-то, Клайви, если ты хочешь выслушать меня. На это не потребуется много времени. Ну как, хочешь послушать, Клайви?

– Да, сэр!

– Действительно хочешь, правда? – спросил дедушка с неуверенной улыбкой.

– Да, сэр.

– Иногда я думаю, что было бы неплохо украсть тебя у твоих родителей, чтобы ты всегда был рядом со мной.

Мне кажется, если ты всегда будешь рядом, я буду жить вечно, несмотря на плохое сердце.

Он вынул сигарету изо рта, бросил ее на землю и растоптал сапогом, поворачивая каблук из стороны в сторону, и затем засыпал окурок слоем земли, который сдвинул каблуком, – так, на всякий случай. Когда он снова посмотрел на Клайва, его глаза блестели.

– Я перестал давать советы давным-давно, – сказал он. – Лет тридцать назад или даже больше, не помню. Я прекратил давать советы, когда заметил, что их дают только дураки и только дураки им следуют. А вот инструктаж.., да, инструктаж – совсем другое дело. Умный мужчина будет время от времени давать инструкции, а другой умный мужчина – или мальчик – будет время от времени прислушиваться к ним.

Клайв молчал, глядя на своего дедушку и прислушиваясь к каждому его слову.

– Существуют три типа времени, – сказал дедушка, – и хотя все они являются реальными, только один из них реален по-настоящему. Ты должен убедиться в том, что знаком со всеми тремя и одновременно всегда способен отличить одно от другого. Ты меня понимаешь?

– Нет, сэр.

Дедушка кивнул.

– Если бы ты сказал: «Да, сэр», – я отшлепал бы тебя по заднице и отвел обратно на ферму.

Клайв посмотрел вниз на размазанные по земле остатки дедушкиной сигареты. Его лицо покраснело от гордости.

– Когда человек – шкет вроде тебя, время тянется медленно. Возьмем такой пример. Наступает май, и ты думаешь, что занятия никогда не окончатся, что середина июня никогда не наступит. Разве не так?

Клайв подумал о тяжести томительных, пахнущих мелом школьных дней и кивнул.

– А когда наконец наступает середина июня и учитель вручает тебе табель и отпускает тебя, тебе кажется, что ты никогда не вернешься в школу. Разве не правда?

Клайв представил нескончаемую вереницу дней и кивнул так энергично, что у него хрустнули позвонки.

– Господи, конечно! То есть я хочу сказать, вы правы, сэр Ему представились все эти дни, протянувшиеся по равнинам июня и июля и за невообразимый горизонт августа Так много дней, столько восходов, полуденных ленчей с бодонской копченой колбасой, с горчицей, сырым нарезанным луком и огромными стаканами молока. А твоя мать тихо сидит в гостиной со своим бездонным стаканом вина и смотрит по телевизору мыльные оперы. Так много бесконечных вечеров, когда пот выступает на твоих коротких волосах и стекает по щекам, вечеров, когда ты замечаешь, что перед тобой неожиданно в сумерках появляется мальчишеская тень. Так много бесконечных сумеречных вечеров, когда пот застывает от прохлады, как крем после бритья, на щеках и предплечьях во время игр в перетягивание каната, или в разбойников и сыщиков, или в «кто первый захватит флаг». Звуки велосипедных цепей в хорошо смазанных шестеренках, запахи жимолости, и остывающего асфальта, и зеленых листьев, и скошенной травы. Шорох бейсбольных карточек, раскладываемых на крыльце у кого-нибудь из ребят, торжественные и важные обмены в составе обеих бейсбольных лиг, заседания советов, проходящие июльскими вечерами, пока не раздастся зов: «Кл-а-а-йв! Ужинать!» – кладущий конец всем этим делам. Этот зов, которого всегда ждешь, оказывается таким неожиданным, как полуденное пятно, которое к трем часам превращалось в темную мальчишескую фигуру, бегущую по улице рядом с тобой. И этот мальчик, прилипший к твоим пяткам, который к пяти часам превращается в мужчину, правда, очень высокого и тощего. И бархатные вечера у телевизора и раздававшийся время от времени шелест страниц, когда их отец читал одну книгу за другой. Он никогда не уставал от чтения; слова, слова, слова, слова – папа никогда не уставал от них. Клайв однажды хотел было спросить его об этом, но в последнюю минуту испугался. Иногда мать встает и идет на кухню, ее сопровождают обеспокоенные, сердитые глаза сестры и его собственный любопытный взгляд. Негромкое звяканье стакана, когда мать наполняет его из стоящей там бутылки, этот стакан никогда не бывает пустым после одиннадцати утра. И отец ни разу не оторвется от своей книги, хотя Клайву казалось, что он слышит и знает все. Однажды он осмелился поделиться своими мыслями об этом с Пэттц, но та обозвала его глупым лгуном и так ущипнула, что это место болело весь день. Жужжание комаров за окнами, затянутыми марлей, которое после захода солнца всегда кажется гораздо громче. Приказ отправляться спать, такой несправедливый и такой неизбежный, что спорить даже не имело смысла. Небрежный поцелуй отца, пахнущий табаком, более нежный, мягкий, одновременно сладкий и кислый от вина поцелуй матери. Голос сестры, уговаривающей мать ложиться спать, после того как отец отправился в соседнюю таверну, чтобы за парой кружек пива следить по телевизору за матчем по борьбе, и ответ матери, что Пэтти должна заниматься своими делами и не совать нос в чужие. Разговоры, которые расстраивали мальчика своим содержанием, но почему-то успокаивали тем, что можно было всегда предсказать, о чем пойдет речь. Светлячки, блестящие в сумерках; отдаленный автомобильный гудок в тот момент, когда Клайв въезжал в длинный темный тоннель сна, затем следующий день, кажущийся таким же, как предыдущий, но чем-то от него отличный. Лето. И оно не просто казалось длинным, а действительно было таким.

Дедушка внимательно следил за ним и, казалось, читал все это в карих глазах мальчика, знал названия для всех тех вещей, которые мальчик никак не мог назвать, слова, которые он не мог произнести, потому что не мог говорить языком своего сердца. Затем дедушка кивнул, словно хотел подтвердить эту самую мысль, и внезапно Клайва охватил страх, что дедушка сейчас все испортит, сказав что-нибудь мягкое, успокоительное и бессмысленное. Ну конечно, скажет. Что-нибудь вроде того: «Я все знаю об этом, Клайви, ведь сам когда-то был мальчиком».

Но дедушка не сделал этого, и Клайв понял, что с его стороны было глупо даже опасаться такой возможности. И не просто глупо, а гораздо хуже – вероломно. Потому что это был его дедушка, а дедушка никогда не плел такое же бессмысленное дерьмо, какое часто произносили другие взрослые. Вместо того чтобы говорить мягко и успокаивающе, он произнес с сухой решительностью судьи, выносящего суровый приговор за тяжелое преступление:

– Все это меняется.

Клайв посмотрел на него, испытывая некоторую тревогу, но с удовольствием следил за тем, как сильный ветер взлохмачивал волосы на голове старика. Он подумал, что дедушка выглядит сейчас как церковный проповедник, если бы тот действительно знал правду о Боге, вместо того чтобы строить догадки.

– Время меняется? Ты уверен?

– Да. Когда ты достигнешь определенного возраста, примерно лет четырнадцати – думаю, главным образом в это время обе половины человеческой расы совершают ошибку, обнаруживая существование друг друга, – вот тогда время становится настоящим. Оно не будет больше продолжительным, как было раньше, или быстро уходящим, как будет потом. Да-да, будет, вот увидишь. Однако большую часть твоей жизни это будет настоящее время. Ты знаешь, что это такое, Клайви?

– Нет, сэр.

– Тогда запомни: настоящее время и есть «твой милый пони». Скажи: «Мой милый пони».

Чувствуя себя в какой-то степени глупцом, думая, что дедушка по какой-то причине разыгрывает его (насмехается над ним, сказал бы дядя Дон), Клайв повторил то, что хотел от него дедушка. Он ждал, что старик засмеется и скажет: «Ну и разыграл я тебя на этот раз, Клайви!» Однако дедушка только сухо кивнул. И сразу все веселье исчезло из их разговора.

– Мой милый пони. Ты не забудешь эти три слова, если ты действительно умен, как мне это кажется. Мой милый пони. Это и есть правда о времени.

Старик снова достал из кармана измятую пачку сигарет, посмотрел на нее и убрал обратно.

– С того момента, когда тебе исполнится четырнадцать, до, ну, скажем, лет шестнадцати время для тебя будет главным образом временем, означающим «мой милый пони». Бывают моменты, когда оно возвращается к тому периоду, когда оно тянулось очень долго, – ну вроде того времени, когда ты был мальчиком, но в этом нет уже ничего хорошего. Тогда ты будешь готов продать свою душу за то, чтобы оно снова стало типа «мой милый пони», не говоря уже о том, чтобы оно полетело как на крыльях. Если ты расскажешь бабушке то, что я скажу тебе сейчас, Клайви, она назовет меня богохульником и откажется класть мне в ноги бутылку с горячей водой целую неделю, а то и две.

Губы дедушки исказила горькая и упрямая усмешка.

– Если я расскажу все это священнику Шабанду, которого моя жена так высоко ценит, он тут же придумает объяснение относительно того, как мы смотрим сквозь стекло в сумрак вечности. Или сошлется на старую истину, что неисповедимы дела Господни, но мне вот что кажется, Клайви. Я считаю, что Бог – это настоящий зловредный сукин сын, если поступает так, что для взрослых время тянется долго лишь в тех случаях, когда они тяжело больны, – например, когда у них сломаны ребра, повреждены внутренности или что-нибудь еще. Такой Бог ничуть не лучше мальчишки, втыкающего шпильки в мух, а его считают святым, причем таким добрым, что птицы садятся ему на голову и плечи. Я вспоминаю, какими долгими были дни, когда на меня перевернулась телега, нагруженная сеном, и не могу понять, зачем Богу вообще понадобилось создавать живых и думающих существ. Если Богу требовалось что-то, на что он мог помочиться, то почему бы ему не создать ореховые кусты и ограничиться этим? А он создал людей вроде бедного старого Джонни Бринкмайера, так долго умиравшего от рака костного мозга в прошлом году.

Клайв вряд ли слышал эти последние слова дедушки, хотя позднее, когда они ехали обратно в город, вспомнил этого Джонни Бринкмайера, владельца магазина, который его мать истец называли бакалейным, а дедушка и бабушка все еще именовали коммерческим. Он был единственным человеком, к которому дедушка заходил по вечерам.., и единственным человеком, заходившим по вечерам к дедушке. Во время продолжительной поездки обратно в город Клайв понял, что Джонни Бринкмайер с очень большой бородавкой на лбу, которого он смутно помнил, был, должно быть, единственным настоящим другом дедушки. Он постоянно при ходьбе поддергивал брюки в промежности, и бабушка отворачивала нос при упоминании имени Бринкмайера, часто жаловалась, что от него дурно пахнет.

Подобные размышления не могли полностью занимать Клайва. Затаив дыхание он ждал, что Бог убьет дедушку молнией с неба. Обязательно убьет за такое богохульство. Не может человек назвать Бога зловредным сукиным сыном или высказать предположение, что Всемогущий Господь, создавший Вселенную, ничуть не лучше злого третьеклассника, получающего удовольствие от того, что втыкает шпильки в мух.

Клайв нервно отступил назад от человека в комбинезоне, который перестал быть его дедушкой и превратился в громоотвод. Вот сейчас с неба блеснет молния, сожжет его дедушку в головешку и превратит яблоневые деревья в горящие факелы, извещающие всех о небесном проклятии, снизошедшем на старика. Лепестки яблонь, летящие по воздуху, превратятся во что-то похожее на пепел, который вылетает из печи для сжигания отходов во дворе их дома, когда отец субботними вечерами бросает туда кипы газет, накопившихся за неделю.

Однако ничего не случилось.

Клайв ждал, и с каждой секундой его страшная уверенность уменьшалась. Когда же малиновка радостно запела где-то поблизости (словно дедушка не сказал ничего ужасного), он понял, что никакой молнии не будет. И в это мгновение, в тот момент, когда он осознал это, в жизни Клайва Баннинга произошла маленькая, но радикальная перемена. Оставшееся безнаказанным богохульство дедушки не сделало его преступником или плохим человеком. И все-таки подлинное направление веры слегка сдвинулось в сознании Клайва, и его отношение к своему дедушке сразу изменилось. Раньше он слушал старика. Теперь внимал каждому его слову.

– Время, когда ты болен, кажется тебе, тянется бесконечно, – говорил дедушка. – Поверь мне, Клайви, неделя, пока ты болен, заставляет самые лучшие летние каникулы, которые когда-нибудь приходились на твою долю в детстве, представлять всего лишь уик-эндом. Да что там, это походит на субботнее утро! Когда я вспоминаю о том, как Джонни лежал семь месяцев с этим.., этой штукой внутри него, которая пожирает внутренности… Бог мой. Не следовало мне говорить об этом с ребенком. Твоя бабушка была права. У меня здравого смысла что у курицы.

Дедушка задумался, рассматривая свои ботинки. Наконец он поднял голову и тряхнул ею, но не с мрачным выражением, а с живой, полной юмора гримасой, словно отбрасывая сказанное прежде.

– Все это не имеет значения. Я сказал, что буду инструктировать, а вместо этого стою здесь и скулю, как побитый пес. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Мальчик отрицательно покачал головой.

– Не важно; поговорим об этом в другой раз.

Другого раза не наступило. Когда он снова увидел дедушку, тот лежал в гробу, и Клайв пришел к выводу, что это и есть важная часть того инструктажа, который дал ему в тот день дедушка. То обстоятельство, что старик не знал, что это составляет важную часть инструктажа, подчеркнул ее важность.

– Старики походят на старые поезда на сортировочной станции, Клапан. – они пересекают слишком много путей. Поэтому им приходится пять раз огибать паровозное депо, прежде чем въехать в него.

– Это ничего, дедушка.

– Я хочу сказать, что всякий раз, когда я намереваюсь научить тебя чему-то, начинаю говорить о чем-то другом.

– Я знаю, но это другое очень интересно.

– Если ты хочешь польстить мне, – улыбнулся дедушка, – у тебя это здорово получается.

Клайв улыбнулся в ответ, и темные воспоминания о Джонни Бринкмайере вроде бы покинули дедушку. Когда он заговорил снова, его голос уже звучал по-деловому.

– Ладно, хватит об этом. Жизнь, когда длительное время приходится терпеть боль, -.

Это всего лишь нечто дополнительное, выделяемое Господом. Ты ведь знаешь, Клайви, как люди собирают купоны Рейли и потом обменивают их на что-то вроде медного барометра или набора новых кухонных ножей?

Внук кивнул.

– Так вот, таким является и время, когда ты перетерпишь боль, только это скорее «приз отстающему», тому, кто пришел к финишу последним, чем настоящий приз, можно сказать. Главное заключается в том, что, когда ты стареешь, настоящее время – время «моего милого пони» – меняется на быстрое время. Ну вроде того, как тогда, когда ты был мальчиком, только наоборот.

– Меняется местами.

– Совершенно верно.

Представление о том, что время бежит быстро, когда ты становишься старым, выходило за пределы ощущений Клайва. Он не понимал этого, однако был достаточно умен, чтобы признать возможность существования подобной концепции. Он знал, что если один конец качелей опускается, то другой неминуемо поднимается. То, о чем говорил дедушка, рассуждал он, основывалось на том же принципе: вес и противовес. Ну хорошо, это имеет право на существование, сказал бы отец Клайва.

Дедушка достал из большого кармана на животе комбинезона пачку и на этот раз осторожно извлек из нее сигарету – она была не последней, но оказалась последней, которую он выкурит на глазах мальчика. Старик смял пачку и положил обратно в карман. Затем зажег эту последнюю сигарету с такой же легкостью, как и предыдущую. Старик не обращал внимания на ветер, что гулял на вершине холма; казалось, он каким-то образом отрицал его право на существование.

– Когда это произойдет, дедушка?

– Я не могу точно сказать, да и происходит это не сразу, – ответил старик, гася спичку мокрыми пальцами, как и в прошлый раз. – Это вроде как подкрадывается к тебе подобно кошке, что подбирается к белке. Проходит определенное время, и ты замечаешь. А когда ты замечаешь, что время начинает идти быстро, это так же несправедливо, как и то, что этот мальчишка Осгуд слишком быстро считал.

– И что тогда, что происходит? Как ты замечаешь это?

Дедушка стряхнул столбик пепла, не вынимая сигарету изо рта. Он сделал это большим пальцем, постукивая по сигарете, как стучат по столу. Мальчик навсегда запомнил этот негромкий звук.

– Мне кажется, что первый раз, когда ты замечаешь это, для каждого человека является особым, – сказал старик, – но для меня он наступил, когда мне было сорок с небольшим. Я не помню точно, сколько мне было лет, по готов поспорить, что знаю, где это произошло.., я был тогда в «Дейвис Драгз». Ты помнишь это кафе?

Клайв кивнул. Его отец часто водил их с сестрой в это кафе отведать мороженого, когда они навещали дедушку и бабушку. Отец называл их заказ «тройной ванилшоколклуб», потому что они постоянно заказывали одно и то же: отец – ванильное мороженое, Пэтти – шоколадное, а Клайв – клубничное. Отец сидел между ними и читал, пока дети медленно поглощали сладкие холодные шарики. Пэтти была права, когда говорила, что можно безнаказанно делать что угодно, пока их отец увлечен чтением, а это большей частью было так. Но когда он откладывает книгу и оглядывается вокруг, нужно сидеть смирно и вести себя самым воспитанным образом, чтобы избежать немедленного наказания.

– Так вот, я был там, – продолжал дедушка, глядя куда-то далеко и рассматривая облако, похожее на солдата, трубящего в горн, которое стремительно летело по весеннему небу, – зашел, чтобы купить твоей бабушке лекарство от артрита. Тогда целую неделю шел дождь, и у нее чертовски болели суставы. И тут, войдя в кафе, я увидел новую стойку, которая занимала почти весь проход. Там были разные маски и листы бумаги с изображениями черных кошек, ведьм -на метлах и прочего, предназначенные для вырезания. Имелись там и картонные тыквы вроде тех, что обычно продаются. Они были сложены, внутри имелась резинка. Идея заключалась в том, что, когда ребенок нажимал на такую тыкву, она раздувалась. Мать могла рассчитывать на спокойный вечер, пока дети раскрашивали и вырезали купленные им картинки. По окончании работы ты мог украсить такой картинкой свою дверь, а в бедных семьях, где ребенку не могли купить маску в магазине или просто не умели сделать маскарадный костюм из имевшихся в доме материалов, к вырезанному изображению прикрепляли резинку – и маска готова. Помнится, много ребят ходило в День всех святых по городу с бумажными пакетами в руках и картонными масками, купленными в «Дейвис Драгз», на лицах, Клайви. И, разумеется, Дейвис разложил там же всякие сласти. У пего всегда был прилавок с дешевыми сластями, знаешь, рядом со стойкой газированной воды… Клайв улыбнулся. Он это, конечно, знал.

Однако это было нечто другое. Это были дешевые лакомства самого разного типа. Такие, например, как восковые бутылочки, сладкая кукуруза, бочонки с шипучкой, палочки лакрицы.

И я подумал, что старик Дейвис – в то время действительно человек по имени Дейвис управлял кафе (это его отец открыл его году так в тысяча девятьсот десятом) – чокнулся. Боже мой, подумал я, Фрэнк Дейвис выставил свои товары для продажи ко Дню всех святых еще до конца лета! Я подумал, а не пойти ли мне к прилавку, где продаются лекарства, прописанные врачами, и не сказать ли ему об этом – он как раз стоял там. Но тут что-то меня остановило: минутку, Джордж, у тебя самого бы крыша поехала. И это было очень близко к истине, Клайви, потому что лето уже прошло и я знал это так же хорошо, как то, что мы стоим сейчас здесь. Видишь ли, я хочу, чтобы ты понял – я вовремя осознал свою ошибку.

Разве я не набирал уже по всему городу сборщиков яблок и разве не сделал заказ на пятьсот объявлений, которые будут расклеены по другую сторону границы, в Канаде? И разве я не присматривался уже к парню по имени Гом Уорбертон, приехавшему из Скенектеди в поисках работы? Он станет хорошим бригадиром на сборе яблок, потому что умеет себя вести и выглядит честным. Разве я не собирался поговорить с ним об этом уже на следующий день, и разве он не догадывался, что я хочу поговорить с ним, потому? oi сказал, что a такое-то время он будет стричься в таком-то месте? И я подумал про себя: «Черт тебя побери, Джордж, тебе еще рановато страдать старческим слабоумием. Действительно, старый Фрэнк выставил свои товары для Дня всех святых преждевременно, но ведь не летом! Лето уже прошло, дорогой друг».

Я понял это очень хорошо, но на секунду, Клайви, -или это могло быть несколько секунд – мне показалось что это лето или похоже на лето, потому что только что это было летом. Понимаешь, что я имею в виду. Мне не потребовалось много времени, чтобы у меня в голове твердо укрепилось слово «сентябрь», но до того момента я чувствовал.., чувствовал… – он нахмурился, затем неохотно произнес слово, которое знал, но не использовал в разговорах с другими фермерами, опасаясь, что его обвинят (хотя бы только в сознании собеседника) в напыщенности, – слове «смятение». Только так, черт побери, я мог объяснить это Смятение. Вот как это произошло со мной в первый раз.

Он посмотрел на мальчика, который только молча глядел на него в ответ, даже не кивая, такой глубокой был; его сосредоточенность. Дедушка кивнул за них обоих и снова большим пальцем стряхнул пепел со своей сигареты Мальчик подумал, что дедушка поглощен своими мыслями и предоставляет ветру курить его сигарету.

– Это вроде того, как ты подходишь к зеркалу в ванной и собираешься всего лишь побриться, но тут замечаешь первую седину в своих волосах. Ты понимаешь меня, Клайви.

– Да.

– О'кей. И после этого первого случая такое начало относится ко всем праздникам. Тебе кажется, что лавочники выставляют праздничные украшения слишком рано, и ты иногда даже говоришь об этом кому-то, хотя всякий раз делаешь это осторожно, словно намекая на то, что они про являют излишнюю жадность. Таким образом у твоего собеседника создается впечатление, что это с ними что-то не ладно, а не с тобой. Понимаешь?

– Да.

– Потому что, – продолжал дедушка, – прижимисты, лавочник понятен человеку, а иногда такими даже восхищаются, хотя я никогда не принадлежал к числу их поклонников. Такой-то хитро ведет свое дело, говорят что как будто это хорошо. Или вести свое дело хитро означает подсовывать свой большой палец под весы, если только покупатель этого не замечает, как поступает мясник Рэдвиш. Именно так и нужно поступать? Я никогда не поступал таким образом, но их поведение мне понятно. А вот когда говоришь что-то, из-за чего люди могут подумать, что у тебя крыша поехала.., ну, это совсем другое дело. Поэтому ты говоришь что-то вроде: «Господи, это надо же: они украсили свою витрину, хотя семена будущего урожая еще не убраны в амбары». И тот, кому ты это говоришь, подтвердит, что это абсолютная правда, хотя это вовсе не абсолютная правда, и когда я задумываюсь над этим, то замечаю, что украшения в витринах выставляются каждый год примерно в одно и то же время.

Затем со мной случилось еще кое-что. Это случилось спустя пять лет, может быть, семь. По-моему, мне было тогда лет пятьдесят, может, чуть меньше или чуть больше. Как бы то ни было, меня вызвали в суд в качестве присяжного. Это всегда неприятно, но я поехал. Судебный пристав привел меня к присяге, спросил, готов ли я исполнять свои обязанности, как требует того от меня Господь, и я ответил, что готов, – как будто я всю жизнь не исполнял свой долг по разным поводам, как того требовал от меня Господь. Затем он достал ручку, спросил мой адрес, и я продиктовал ему, где живу, без малейшей запинки. Наконец он спросил, сколько мне лет, и я открыл было рот, собираясь сказать, что мне тридцать семь.

Дедушка откинул назад голову и засмеялся, глядя па облако, похожее на солдата. Облако уже пересекло полнеба, а то, что выглядело раньше как солдатский горн, походило теперь на тромбон.

– Почему тебе захотелось рассказать мне об этом, дедушка? – Клайву казалось, что до сих пор он следовал за ходом мыслей старика вполне успешно, но сейчас упустил нить.

– Я потому захотел рассказать, что это первое, что пришло мне в голову! Черт побери! Как бы то ни было, я знал, что ошибался, и потому на секунду замолчал. Не думаю, что это заметил судебный пристав или кто-нибудь другой, присутствующий в зале суда, – казалось, большинство из них или спят, или дремлют. Но даже если бы они бодрствовали, как тот парень, которому только что воткнули в задницу ручку от метлы вдовы Браун, все равно ничего бы не заметили. Ведь это была всего лишь заминка подобно тому, как парень, играющий в гольф, дважды примеряется к трудному мячу, прежде чем нанести удар. И все-таки какая глупость! Задавать человеку вопрос, сколько ему лет, – это не то что выбивать мячик из ямки. Я чувствовал себя круглым идиотом. На мгновение мне показалось, что я не помню, сколько мне лет, возможно, и тридцать семь. Почудилось, что, может быть, семь, семнадцать или семьдесят семь. Тут я взял себя в руки и произнес: «Сорок восемь, а может, пятьдесят один или сколько там еще». Но забыть, сколько тебе лет, даже на мгновение.., да!

Дедушка бросил сигарету, придавил ее сапогом и приступил к ритуалу растаптывания, а потом вдавливания в землю.

– Но это всего лишь начало, сынок, – продолжал он, и хотя старик говорил с ирландским акцентом, который он иногда подчеркивал, мальчику захотелось быть его сыном. – Начиная с какого-то момента время несется так быстро, словно те водители на шоссе, которые мчатся с такой скоростью, что осенью ветер от их автомобилей срывает листья с деревьев. – Что ты хочешь сказать?

– Хуже всего становится со сменой времен года, – задумчиво произнес старик, словно не расслышав вопроса мальчика. – Разные времена года перестают быть разными временами. Создается впечатление, что жена едва успела достать с чердака сапоги, перчатки и шарфы, как на улице все тает, кругом грязь и ты думаешь – скорее бы эта грязь кончилась. Чепуха, ты ничуть не будешь радоваться, что все просохло и ты сумел вытащить свой трактор из болота, в котором он застрял. А потом кажется, что ты только собрался на первый летний концерт в году, как с тополиных сережек начинают слетать пух и покрывает все вокруг. Дедушка посмотрел на внука, подняв бровь с выражением иронии, словно ожидая от мальчика объяснений, по Клайв радостно улыбнулся – он знал, что такое тополиный пух, потому что иногда его мать сгребала его до пяти вечера, по крайней мере когда отец уезжал в командировку – продавать бытовые приборы, кухонную посуду и страховку. Когда отец уезжал из дома, мать начинала пить по-настоящему, и дело заходило так далеко, что она не успевала одеться до самого заката. Затем она одевалась и уходила из дома, поручив его заботам Пэтти, потому что ей самой якобы нужно было навестить заболевшую подругу. Однажды Клайв сказал Пэтти: «Мамины подруги по большей части болеют, когда папа уезжает из дома, ты заметила это?» И Пэтти смеялась до слез, которые текли у нее но щекам, и ответила: «О да, заметила, разумеется, заметила».

То, что сказал дедушка, вот что напомнило мальчику: когда дни наконец начинали катиться к школьным занятиям, тополя как-то менялись. Дул ветер, и нижние стороны листьев становились точно такого цвета, как мамина самая красивая сорочка, – серебряными. Цвет был одновременно удивительно красивым и печальным: он указывал на то, что наступает конец времени, казавшегося раньше бесконечным.

– Затем, – продолжал дедушка, – ты начинаешь забывать некоторые события. Немногие – это, слава Богу, не старческое слабоумие, как у старика Хайдена в конце улицы, но все равно неприятно, когда ты запамятуешь о чем-то. Вообще-то нельзя сказать, что ты что-то забываешь, нет, но вот расставляешь ты это не по тем местам, где следует находиться. Вот, например, я был совершенно уверен, что сломал руку после того, как наш мальчик Билли погиб во время той дорожной катастрофы в пятьдесят восьмом году. Это относится к числу тех событии, что путаешь с другими. В этом я могу поспорить со священником Шабандом. Билли ехал за самосвалом со скоростью не больше двадцати миль в час, когда камень размером с циферблат тех часов, что я тебе подарил, упал из кузова самосвала, отскочил от дороги и разбил ветровое стекло нашего «форда». Осколки стекла попали в глаза Билли, и доктор потом сказал, что он ослеп бы на один глаз или на оба, если бы остался жив. Но он не остался в живых – машина съехала с дороги и врезалась в столб с проводами высокого напряжения. Столб упал прямо на нее, и Билли изжарился подобно тем убийцам, которых казнят на электрическом стуле в тюрьме Синг-Синг. Вот такая судьба выпала па долю парня, ничего плохого не сделавшего в жизни, – разве что притворялся больным, когда нужно было окучивать бобы, – тогда у нас все еще был огород.

Но я утверждал с полной уверенностью, что сломал эту чертову руку после несчастного случая. Клялся чем только мог, будто помню, как присутствовал на его похоронах, а моя рука все еще была в гипсе! Саре пришлось показать мне нашу семейную Библию и затем страховой полис по случаю моей руки, прежде чем я поверил, что все произошло наоборот: я сломал руку за два месяца до этого, и когда мы хоронили Билли, гипс уже сняли. Сара обозвала меня старым дураком, и я чуть не врезал ей как Следует, потому что рассердился, а рассердился я потому, что чувствовал себя смущенным, но по крайней мере у меня хватило здравого смысла понять это и оставить ее в покое. Она очень любила Билла, он был светлым окошком в ее жизни.

– Господи! – воскликнул Клайв. – Это не значит, что я поглупел, нет. Это вроде того, как ты приезжаешь в Нью-Йорк, и там на углах улиц сидят парни с тремя ореховыми скорлупками и шариком под одной из них, и они готовы поспорить, что ты не угадаешь, под какой скорлупкой находится шарик. Ты уверен, что можешь угадать, но они передвигают скорлупки так чертовски быстро, что всякий раз обманывают тебя. Ты теряешь след. Создается впечатление, что это тебе не по силам.

Он вздохнул, оглянулся по сторонам, словно пытаясь вспомнить, где они сейчас находятся. На его лице появилось выражение полной беспомощности, и эта растерянность вызвала отвращение у мальчика и одновременно напугала его. Ему не хотелось испытывать такие чувства, но он ничего не мог с собой поделать. Создавалось впечатление, что дедушка сорвал бинт и показал мальчику язву, симптом чего-то ужасного, чего-то вроде проказы.

– Похоже, что весна началась на прошлой неделе, – сказал дедушка, – но уже завтра все цветки слетят, если ветер останется таким же сильным. Вообще-то непохоже, что ветер стихнет. Когда все развивается так быстро, как сейчас, человеку трудно сохранять нормальный ход мыслей. Человек не может сказать: «Эй, подожди минуту-другую, пока я соберусь с мыслями!» Просто некому сказать. Все равно что находишься в машине без водителя, если ты меня понимаешь.

Как твое мнение, Клайви?

– Насчет одного ты прав, дедушка, – произнес мальчик, – мне кажется, что все это сделано как-то по-дурацки.

Он не хотел, чтобы старик истолковывал его слова как шутку, но дедушка захохотал и смеялся до тех пор, пока его лицо не приобрело ту же тревожно пурпурную окраску. На этот раз он был вынужден не только наклониться и упереться руками о колени, но и обнять одной рукой мальчика за шею, чтобы не упасть. И они упали бы, если бы кашель и хриплый смех дедушки не ослабли как раз в тот момент, когда мальчик уверился, что кровь вот-вот брызнет из сосудов на лице старика, ставшем пурпурным и распухшим от веселья.

– Ну ты и шутник! – сказал дедушка, наконец выпрямляясь. – Настоящий шутник!

– Дедушка?

С вами все в порядке? Может быть, нам лучше…

– Нет, черт побери, со мной не все в порядке. За последние два года у меня было два сердечных приступа, и если я проживу еще два года, никто не удивится этому больше меня самого. Но в этом нет ничего нового для человечества, сынок. Все, что я хотел сказать тебе, заключается в следующем: старый ты или молодой, быстро идет время или медленно, ты проживешь хорошую жизнь, если будешь помнить про этого пони. Потому что, когда ты будешь считать, произнося «мой милый пони», время не может быть ничем, кроме времени. Будешь поступать таким образом – все будет в порядке. Разумеется, ты не можешь все время считать – Бог и не рассчитывал на это. Как бы то ни было, сейчас я пойду по аллее, усаженной примулами, с этим угодливым муравьем Шабандом. Но ты должен помнить, что время не принадлежит тебе – ты принадлежишь времени. Оно движется вместе с тобой с одинаковой скоростью каждую секунду каждого дня. Ему в высшей степени наплевать на тебя, но это не имеет никакого значения, если у тебя твой милый пони. Если у тебя есть такой пони, Клайви, можешь считать, что ты схватил этого ублюдка за яйца, и наплевать тебе на всех Олденов Осгудов в мире.

Старик наклонился к Клайву Баннингу.

– Ты меня понимаешь?

– Нет, сэр.

– Это я знаю. Но ты запомнишь, что я тебе говорил?

– Да, сэр.

Дедушка Баннинг смотрел на него так долго, что мальчик почувствовал себя неловко, им овладело беспокойство. Наконец старик кивнул.

– Да, я вижу, что ты запомнишь. Черт меня побери, если не так.

Мальчик молчал. Говоря по правде, он не знал, что сказать.

– Ты получил инструкции, – сказал дедушка.

– Я не получал никаких инструкций, потому что ничего не понял! – воскликнул Клайв в безысходной ярости, такой откровенной и искренней, что потряс самого себя. – Я ничего не получил!

– Наплевать на то, понял ты их или нет, – спокойно ответил старик. Он обнял мальчика за шею и снова прижал его к себе – прижал к себе. В последний раз перед тем, как бабушка найдет его в постели мертвым и холодным как камень месяцем спустя. Она проснулась, и рядом лежит дедушка, а дедушкин пони сбил дедушкины заборы и умчался по холмам всего мира.

Зловредное сердце, зловредное сердце. Хорошее, но такое зловредное.

– Понимание и инструктаж – это двоюродные братья, которые не целуют друг друга, – сказал дедушка в тот день, стоя среди яблонь.

– Тогда что такое инструктаж?

– Память, – невозмутимо произнес старик. – Ты помнишь того пони?

– Да, сэр.

– Как его зовут?

Мальчик задумался.

– Время.., так мне кажется.

– Хорошо. А какого он цвета?

На этот раз мальчик думал дольше. Он раскрыл свой разум, как расширяются зрачки.

– Я не знаю, – признался он наконец.

– И я не знаю, – сказал старик, отпуская его. – Мне кажется, что у пони нет цвета, да и, по-моему, это не имеет значения. Значение имеет нечто другое – ты узнаешь его?

– Да, сэр, – сразу ответил мальчик.

Блестящий лихорадочный глаз соединил разум и сердце мальчика, словно канцелярская скрепка.

– Каким образом?

– Он будет красивым, – произнес Клайв Баннинг с полной уверенностью.

Дедушка улыбнулся.

– Ага! – сказал он. – Клайви получил инструктаж и потому стал умнее, а я сделался более счастливым.., или наоборот. Хочешь кусок пирога с персиками?

– Да, сэр!

– Тогда что мы здесь делаем? Пошли и отрежем себе по куску!

Они повернулись и пошли к дому.

И Клайв Баннинг навсегда запомнил имя пони – его звали время – и цвет, который отсутствовал, и внешность, которая не была ни безобразной, ни прекрасной.., а только красивой. И он никогда не забывал его характер – злобный. А также то, что сказал его дедушка на обратном пути, слова еле слышные, унесенные ветром: лучше иметь пони, на котором можно ездить, чем не иметь пони совсем, и не важно, как чувствует себя твое сердце.

Извините, номер верный

Сокращения в киносценарии просты и употребляются, по мнению автора, главным образом для того, чтобы те, кто использует их, чувствовали себя членами одной масонской ложи. Как бы то ни было, вам следует помнить, что КП означает крупный план, ОКП – очень крупный план. Инт. – интерьер, ВВ – внешний вид, ЗП – задний план, ТЗ – точка зрения. Не иначе, большинство из вас знали все это и раньше, не так ли?

Первый акт

Постепенно возникает изображение рта Кэти Уайдерман, ОКП. Она говорит по телефону. Красивый рот; через несколько секунд мы видим, что и все остальное ему под стать.

Кэти. Билл? Он говорит, что чувствует себя не очень хорошо, но он всегда говорит так, когда кончает одну книгу и еще не приступил к следующей… Плохо спит, считает любую головную боль первым симптомом опухоли головного мозга.., но, как только начнет что-то новое, хорошее самочувствие возвращается.

Звук включенного на ЗП телевизора.

Камера откатывается назад. Кэти сидит в углу кухни у телефона, болтает со своей сестрой, одновременно листая каталоги. Мы замечаем одну не совсем обычную особенность телефонного аппарата, по которому она говорит: у него две линии. На аппарате видны освещенные клавиши, показывающие, какая линия занята в настоящий момент. Сейчас освещена только одна клавиша – линия, по которой говорит Кэти. Она продолжает разговор, камера оставляет ее, проходит по кухне и заглядывает через арочный дверной проем в гостиную.

Кэти (ее голос стихает). Да, я видела сегодня Джэни Чарлтон.., да! Беременную и огромную, как дом!..

Голос Кэти исчезает. Телевизор звучит громче.

В гостиной трое детей: Джефф, ему восемь лет, Конни – десять и Деннис – тринадцать. На экране телевизора передача «Колесо фортуны», но дети не смотрят на экран. Они заняты спором о том, какую передачу смотреть после этой.

Джефф. Да бросьте вы! Это была его первая книга!

Конни. Его первая глупая книга.

Деннис. Мы будем смотреть «Радость и крылья», как и каждую неделю, Джефф.

Деннис говорит с абсолютной убежденностью, на какую только способен старший брат. «Поговори мне еще, хочешь – убедишься, как больно я могу сделать твоему хилому телу, Джефф?» – написано на его лице.

Джефф. Можно хотя бы записать ее на пленку?

Конни. Мы записываем на пленку Си-эн-эн для мамы. Она сказала, что будет говорить по телефону с тетей Луизой довольно долго.

Джефф. Но как можно записывать на пленку Си-эн-эн! Господи, их же передача никогда не кончается!

Деннис. Это-то и нравится маме.

Конни. Не смей поминать Господа, Джеффи, – ты еще не дорос, чтобы говорить о Боге, делай это только в церкви.

Джефф. Тогда не называй меня Джеффи.

Конни. Джеффи, Джеффи, Джеффи!

Джефф встает, подходит к окну и смотрит в темноту. Он очень расстроен. Деннис и Конни, следуя славной традиции старших братьев и сестер, весьма довольны этим.

Деннис. Бедный Джеффи.

Конни. Мне кажется, что он хочет покончить с жизнью.

Джефф (поворачиваясь к ним). Это была его первая книга! Неужели вам безразлично?

Конни. Если тебе так уж хочется, можешь взять ее завтра напрокат.

Джефф. Там не дают фильмы ужасов маленьким детям, и ты знаешь это.

Конни (мечтательно). Заткнись, это Ванн! Я обожаю Ванн!

Джефф. Деннис…

Деннис. Пойди к отцу и попроси его записать фильм на видео у себя в кабинете и перестань надоедать нам.

Джефф направляется к двери и, проходя мимо телевизора, высовывает язык в сторону Ванн Уайт. Камера следует за ним, когда он входит в кухню.

Кэти. …И когда он спросил меня о результатах обследования Полли, о ее горле, мне пришлось напомнить ему, что она уехала в школу, где живет в общежитии… Боже мой, Луиза, как я скучаю по ней…

Джефф как раз проходит через кухню, направляясь к лестнице.

Кэти. Вы не могли бы, дети, вести себя потише?

Джефф (мрачно). Они будут вести себя тихо. Теперь.

Он поднимается по лестнице, немного расстроенный. Кэти смотрит ему вслед. Лицо ее выражает любовь и беспокойство.

Кэти. Они поссорились снова. Раньше Полли держала ситуацию под контролем, но теперь, когда она уехала в школу… Не знаю.., может быть, не следовало посылать се в Бостон. Когда она звонит домой, иногда у нее такой несчастный голос…

Инт. Бела Луюши в роли графа Дракулы, КП.

Дракула стоит у двери своего замка в Трансильвании. Кто-то написал у его рта слова, которые он произносит: «Слушайте! Мои дети ночи! Какую музыку они исполняют!». Плакат прикреплен к двери, но мы видим это, только когда Джефф открывает ее и входит в кабинет отца.

Инт. Фотография Кэти, КП.

Камера сохраняет прежнее положение, затем отодвигаaтся, создавая панораму. Появляется еще одна фотография, на этот раз Полли, дочери Кэти, уехавшей в школу. Это прелестная девушка лет шестнадцати.

За фотографией Полли следует фотография Денниса.., затем Конни, далее Джеффа.

Камера продолжает отодвигаться, и одновременно панорама расширяется так, что мы видим Билла Уайдермана, мужчину лет сорока четырех. Он выглядит усталым. Смотрит на компьютер, стоящий на его столе, но, по-видимому, его творческое начало спит, потому что дисплей выключен. На стенах мы видим обрамленные рамками обложки книг. Все они пугающие. На одной из них значится: «Поцелуй призрака».

Джефф тихо подкрадывается сзади. Ковер заглушает его шаги. Билл вздыхает и включает компьютер. Через Мгновение Джефф хлопает отца по плечу.

Джефф. Бу-у-у!

Билл. Привет, Джеффи.

Он поворачивается в своем кресле и смотрит на сына, который явно разочарован.

Джефф. Почему ты не испугался?

Билл. Пугать людей – моя работа. Я закаленный. Что-нибудь случилось?

Джефф. Папа, можно я посмотрю первый час фильма «Поцелуй призрака», а ты запишешь на видеопленку остальное? Деннис и Конни все захватили на том телевизоре.

Билл поворачивается в кресле, озадаченно смотрит на обложку книги.

Билл. Ты действительно хочешь посмотреть этот фильм, дружище? Он весьма…

Джефф. Да!

Инт. Кэти в углу кухни продолжает говорить по телефону.

На этом кадре мы отчетливо видим за ее спиной лестницу, ведущую к кабинету мужа.

Кэти. Я действительно считаю, что Джеффа нужно показать зубному врачу, но ведь ты знаешь Билла…

Звонок по второй линии. Начинает мигать огонек на второй клавише.

Кэти. Это всего лишь звонят по второй линии, Билл сейчас…

Но теперь мы видим Билла и Джеффа, спускающихся по лестнице позади Кэти.

Билл. Милая, где чистые видеокассеты? Я не могу найти ни одной в кабинете и…

Кэти (обращаясь к Биллу). Подожди! (Обращаясь к Луизе.) Подожди секунду, Луиза.

Нажимает на клавишу. Теперь мигают обе. Кэти нажимает на верхнюю клавишу, по этой линии только что позвонили.

Кэти. Алло, квартира Уайдерманов. Слышны отчаянные рыдания.

Рыдающий голос. Забери.., пожалуйста, забери меня к…

Кэти. Полли? Это ты? Что случилось?

Рыдания усиливаются, становятся душераздирающими.

Рыдающий голос. Пожалуйста.., скорее…

Рыдания продолжаются… Затем слышен щелчок. Связь прерывается.

Кэти. Полли, успокойся! Что бы ни произошло, это не может быть таким стра…

Слышится гудение незанятой телефонной линии. Джефф направляется в гостиную, надеясь найти там чистую видеокассету.

Билл. Кто это звонил?

Не глядя пи своего мужа и не отвечая ему, Кэти снова нажимает нижнюю клавишу.

Кэти. Луиза? Слушай, я позвоню тебе попозже. Звонила Полли, она очень расстроена. Нет.., она повесила трубку. Да. Обязательно. Спасибо (кладет трубку).

Билл (озабоченно). Это Полли звонила?

Кэти. Звонила и отчаянно рыдала. Мне показалось, что она пыталась сказать: «Пожалуйста, забери меня домой…» Я знаю, что в этой проклятой школе к ней плохо относятся… И зачем только я позволила тебе уговорить себя…

Кэти лихорадочно шарит по телефонному столику. Каталоги сыплются на пол вокруг ее стула.

Кэти. Конни, ты брала мою записную книжку с адресами?

Голос Конни. Нет, мама.

Билл вытаскивает помятую записную книжку из заднего кармана и перелистывает страницы.

Билл. Вот, я нашел его. Только…

Кэти. Да, я знаю, этот чертов телесной в общежитии всегда занят. Дай мне номер.

Билл. Милая, успокойся.

Кэти. Я успокоюсь после того, как поговорю с ней. Ей шестнадцать лет, Билл. Шестнадцатилетние девушки легко впадают в депрессию. Иногда они даже соверша.., продиктуй мне этот проклятый номер!

Билл. 617-555-8641.

Когда Кэти начинает нажимать кнопки на телефоне, камера двигается вперед, КП.

Кэти. Ну давай, давай, только не будь занят.., только не будь занят, хоть на этот раз.

Слышны щелчки переключения. Тишина. Затем телефон начинает звонить.

Кэти (с закрытыми глазами). Слава Тебе, Господи.

Голос. Хартхорн-холл, это Фрида. Если тебе нужна наша сексуальная королева Кристина, Арии, она еще не вышла из-под душа.

Кэти. Вы не могли бы позвать к телефону Полли? Полли Уайдерман. Это говорит Кэти Уайдерман, ее мать.

Голос. О Господи! Извините. Я думала.., подождите минутку, пожалуйста, миссис Уайдерман.

Звук положенной на стол телефонной трубки..

Голос (тихо, едва слышно). Полли? Пол? Тебя к телефону! Это твоя мать!

Инт. Более широкий угол телефонного столика вместе с Биллом.

Билл. Ну что там? Кэти. Кто-то пошел за ней. По крайней мере я надеюсь.

Джефф возвращается с видеокассетой.

Джефф. Я нашел одну, папа. Деннис, как всегда, прячет их.

Билл. Через минуту я приду к тебе, Джефф. Иди смотри телевизор.

Джефф. Но… Билл. Я не забуду. А теперь иди.

Джефф уходит.

Билл. Успокойся, Кэти.

Кэти (резко). Если бы ты слышал ее, ты не говорил бы мне «успокойся». Она говорила…

Радостный, веселый голос Полли по телефону. Привет, мамочка!

Кэти. Пол? Это ты, крошка? У тебя все в порядке?

Счастливый взволнованный голос Полли. Все ли у меня в порядке? Я отлично сдала экзамен по биологии, получила оценку «В» по разговорному французскому, и Ронни Хансен пригласил меня на бал сбора урожая. У меня все настолько в порядке, что, если со мной случится еще что-то хорошее, я, наверное, взорвусь, как дирижабль «Гинденбург».

Кэти. И ты только что не звонила мне в слезах?

По лицу Кэти мы видим, что она уже знает ответ на свой вопрос.

Полли. Господи, нет!

Кэти. Я очень рада, что ты успешно сдала экзамены и идешь на бал, крошка. Наверное, это звонил кто-то другой. Я еще позвоню тебе, ладно?

Полли. Ладно. Привет папе!

Кэти. Обязательно передам.

Инт. Телефонный столик, широкий обзор.

Билл. У нее все в порядке?

Кэти. Все отлично. Я была готова поклясться, что это была Полли.., но сейчас она говорила так, словно находится на седьмом небе!

Билл. Значит, это была глупая шутка. Или кто-то так плакал, что набрал другой номер… «сквозь мерцающий туман слез», как любим говорить мы, старые писатели.

Кэти. Это была не шутка и не другой номер, набранный по ошибке! Со мной говорил кто-то из моей семьи!

Билл. Милая, ты не можешь быть уверена в этом.

Кэти. Не могу? Если бы позвонил Джеффи сквозь слезы, ты узнал бы его?

Билл (потрясенный). Да, пожалуй. Думаю, узнал бы.

Но Кэти не слушает его. Она быстро нажимает на кнопки телефона.

Билл. Кому ты звонишь?

Кэти не отвечает ему. Звук: телефон звонит два раза.

Голос старой женщины. Алло?

Кэти. Мама? Как ты (делает паузу)… Ты не звонила нам несколько секунд назад?

Голос. Нет, дорогая.., а в чем дело?

Кэти. Ну.., ты ведь знаешь эти телефоны. Я разговаривала с Луизой и как-то потеряла второй звонок.

Голос. Нет, это была не я. Знаешь, Кэт, я видела сегодня очень красивое платье в «Ла бутик» и…

Кэти. Давай поговорим с тобой об этом как-нибудь позже, мама, хорошо?

Голос. Кэт, у тебя все в порядке?

Кэти. У меня… Мама, мне кажется, у меня понос. Мне нужно срочно бежать. До свидания (вешает трубку).

Билл сдерживается до тех пор, пока не прерван контакт, и разражается диким хохотом, напоминающим ослиный крик.

Билл. О Господи.., понос.., нужно запомнить на случай, если позвонит мой агент… О Кэти, это так остроумно…

Кэти (едва не крича). В этом нет ничего смешного!

Билл перестает смеяться.

Инт. в гостиной.

Джефф и Деннис возятся. Останавливаются. Все трое детей смотрят в сторону кухни.

Инт. Угол кухни с телефонным столиком, с Кэти и Биллом.

Кэти. Говорю тебе, что это был кто-то из моей семьи и ее голос звучал – ты не поймешь. Я знаю этот голос.

Билл. Но если с Полли все в порядке и с твоей матерью тоже…

Кэти (уверенно). Это Дон.

Билл. Брось, милая, минуту назад ты была уверена, что это Полли.

Кэти. Это должна быть Дон. Я разговаривала по телефону с Луизой, и у мамы все в порядке, так что это могла быть только Дон. Она самая младшая… Я могла спутать ее голос с голосом Полли.., и она далеко от нас – на сперме, одна с ребенком!

Билл (потрясенный). Что ты хочешь сказать – одна?

Кэти. Джерри уехал в Берлингтон! Это была Дон! Что-то случилось с Дон!

Конни встревоженная входит в кухню.

Кэти. Мама? С тетей Дон ничего не случилось?

Билл. Насколько мы знаем, с ней все в порядке. Успокойся, крошка. Плохо нарываться на неприятности, даже не зная, что они собой представляют.

Кэти нажимает на кнопки и слушает. Слышится звук: ту-ту-ту – занято. Она кладет трубку. Билл, подняв брови, вопросительно смотрит на нее.

Кэти. Занято.

Билл. Кэти, ты уверена…

Кэти. Она – единственная, кто остался из моей семьи, – это может быть только она. Билл, я боюсь. Ты не отвезешь меня туда?

Билл. Какой номер ее телефона?

Кэти. 555-6169.

Билл набирает номер. Линия занята. Он кладет трубку и нажимист кнопку «О».

Оператор. Слушаю вас.

Билл. Я пытаюсь дозвониться до свояченицы, оператор. Линия занята. Мне кажется, что там что-то случилось. Вы не могли бы прервать этот разговор?

Инт. Дверь в гостиную.

Все трое детей стоят в дверном проеме, молчаливые и обеспокоенные.

Оператор. Ваше имя, сэр?

Билл. Уильям Уайдерман. Номер моего телефона…

Оператор. Не тот ли вы Уильям Уайдерман, что написал «Гибель среди пауков»?!

Билл. Да, это моя книга. Если…

Оператор. Боже мой, эта книга меня просто очаровала! Мне нравятся все ваши книги! Я…

Билл. Я очень рад, что они вам нравятся. Но сейчас моя жена очень беспокоится о своей сестре. Если бы вы могли…

Оператор. Да, я могу сделать это. Назовите, пожалуйста, ваш номер, мистер Уайдерман, для соблюдения правил (она хихикает). Обещаю никому не говорить его.

Билл. Мой номер – 555-4408.

Оператор. И по какому номеру вы звоните?

Билл (смотрит на Кэти). Гм…

Кэти.…6169.

Билл. 555-6169.

Оператор. Одну минутку, мистер Уайдерман… «Ночь зверя», между прочим, тоже была великолепна. Ждите.

Звуки телефонных щелчков и переключений.

Кэти. Она занимается… Билл. Да. Можешь потерпеть…

Раздается окончательный щелчок..

Оператор. Извините меня, мистер Уайдерман, но эта линия свободна. Трубка снята с телефона. Скажите, если я пошлю вам свой экземпляр «Гибели среди пауков»…

Билл вешает трубку.

Кэти. Почему ты повесил трубку?

Билл. Она не может прервать разговор. Линия свободна. Трубка снята с телефона.

Они удрученно смотрят друг на друга.

ВВ. Спортивный автомобиль с низкой посадкой несется сквозь ночь мимо камеры.

Инт. Салон автомобиля, в нем сидят Кэти и Билл.

Кэти испугана. Билл, сидящий за рулем, тоже выглядит взволнованным.

Кэти. Билл, скажи мне, что с ней все в порядке.

Билл. С ней все в порядке.

Кэти. А теперь скажи мне, что ты думаешь на самом деле.

Билл. Сегодня вечером Джефф подкрался ко мне сзади и попытался напугать меня. Он был чертовски разочарован, когда я не подпрыгнул до потолка. Я сказал ему, что Зеркален и меня больше не напугаешь. Так вот (пауза), я солгал.

Кэти. Почему Джерри поселился в таком месте, когда его почти никогда нет дома? Он оставляет одних ее и этого крошку. Почему?

Билл. Тише, Кэти. Мы уже почти приехали.

Кэти. Давай быстрее!

ВВ. Салон автомобиля.

Билл нажимает на педаль газа. Из выхлопной трубы вырывается струя дыма.

Инт. в гостиной в доме Уайдерманов. Телевизор все еще работает, и дети сидят в гостиной, но шалости прекратились.

Конни. Деннис, ты считаешь, что с тетей Дон все в порядке?

Деннис (он думает, что его тетя мертва, какой-то мальчик отрубил ей голову). Конечно. Что с ней сделается.

Инт. Телефон. Точка размещения камеры – гостиная.

Телефон неподвижно висит, прикрепленный к стене, на нем не светятся огоньки, он похож на змею, готовую к нападению.

Свет постепенно гаснет.

Второй акт

Одинокий фермерский дом.

К нему ведет длинная подъездная дорога. В гостиной дома горит одинокая лампа. Свет от фар автомобиля освещает подъездную дорогу. Машина Уаидерманов подъезжает к гаражу и останавливается.

Инт. салон автомобиля, в нем Билл и Кэти.

Кэти. Я боюсь.

Билл наклоняется вниз, просовывает руку под сиденье и достает пистолет.

Билл (торжественно). Ба-бах.

Кэти (крайне удивленная). Когда ты купил этот пистолет?

Билл. В прошлом году! Я не хотел пугать тебя или детей. У меня есть разрешение на ношение оружия. Пошли.

ВВ. Билл и Кэти выходят из автомобиля. Кэти стоит перед капотом, пока Билл идет к гаражу и заглядывает внутрь.

Билл. Его машины нет.

Камера следует за ними к парадному входу. Теперь мы слышим звуки телевизора, включенного на полную громкость. Билл звонит в дверь. Мы слышим, как звонок звонит внутри долю. Они ждут. В свою очередь Кэти нажимает ни кнопку звонки. Никакого ответа. Она снова нажимает па звонок и не убирает с пего пальца. Билл смотрит вниз на ВВ. Замок, ОКП. На замке и вокруг него видны грубые царапины. ВВ. Билл и Кэти.

Билл (тихим голосом). Кто-то пытался взломать замок.

Кэти смотрит на замок, готовая заплакать.

Билл толкает дверь. Она открывается. Звук телевизора доносится громче.

Билл. Стой позади меня. Если что-нибудь случится беги. Господи, почему я не оставил тебя дома?

Он входит в дом. Кэти следует за ним, перепуганная, едва не плача.

Инт. Гостиная Доны и Джерри.

Отсюда мы видим только маленькую чисть комнаты. Звук включенного телевизора слышен гораздо громче. Билл входит в гостиную, держа пистолет наготове. Он смотрит направо.., и внезапно напряжение ослабевает. Он опускает пистолет.

Кэти (подходит сзади). Билл.., что…

Инт. Гостиная. Камера широким углом направлена на Билла и Кэти. Комната выглядит так, словно по ней пронесся циклон.., но не ограбление и не убийство учинило этот беспорядок, а всего лишь здоровый, полный сил полуторагодовалый ребенок. После напряженного дня, во время которого ребенок играл в гостиной, он устал. Мама тоже устала, и они оба уснули на диване. Ребенок спит, прижавшись к Дон. На ней наушники миниатюрного магнитофона. Повсюду разбросаны игрушки – большей частью пластмассовые. Ребенок ухитрился также сбросить с полки почти все книги. Кроме того, одну из них, судя по внешнему виду, сумел изрядно пожевать. Билл подходит и поднимает ее. Это «Поцелуй призрака».

Билл. Мне говорили, что есть люди, которые прямо-таки глотают мои книги, но это уже переходит все границы.

Он улыбается, но Кэти не до улыбок. Она подходит к сестре, готовая выругать ее.., затем видит, какой усталой та выглядит, и смягчается.

Инт, гостиной. Дон и ребенок, рядом Кэти.

Дон крепко спит, едва заметно дыша, и напоминает рафаэлевскую Мадонну с младенцем». Камера крупным планом показывает магнитофон. Мы слышим тихие звуки Хью Льюиса и ансамбля «Ньюз». Камера отодвигается. Виден телефонный аппарат «Принцесса» на столе у кресла. Трубка небрежно положена на рычаги, она не нажимает на второй рычаг, этого достаточно, чтобы нарушить связь и напугать до смерти людей, пытающихся дозвониться сюда. Кэти вздыхает, наклоняется и поправляет телефонную трубку. Затем нажимает кнопку «стоп» на магнитофоне.

Инт. Дон, Билл и Кэти.

Дон просыпается, когда замолкает музыка. Озадаченно смотрит на Билла и Кэти.

Дон (спросонья). Ага.., привет.

Она замечает, что на ней наушники, и снимает их.

Билл. Привет, Дон.

Дон (все еще не совсем проснувшись). Вы бы позвонили заранее, предупредили, ребята. Смотрите, какой здесь беспорядок.

Кэти. Мы пытались позвонить. Оператор сказала Биллу, что трубка снята с телефона. Я подумала, что с тобой что-то случилось. Как ты можешь спать, когда так грохочет музыка?

Дон. Это меня успокаивает. (Видит обкусанную книгу, которую держит Билл.) Боже мой, Билл, извини! У Джастина прорезаются зубки и… Билл. Найдутся критики, которые сочтут, что он выбрал именно ту книгу, которую следует пожевать. Я не хочу пугать тебя, красавица, но кто-то сумел открыть замок на входной двери отверткой.

Дон. Боже, да нет же! Это Джерри, на прошлой неделе. Я закрыла дверь по ошибке на замок, у него не было ключа, а запасной ключ не лежал над дверью, как обычно. Он страшно рассердился, потому что ему хотелось в туалет, очень хотелось, и Джерри попытался открыть дверь отверткой. Это ему тоже не удалось – замок очень надежный. (Пауза.) К тому времени, как я нашла свой ключ, он уже исчез в кустах.

Билл. Если он не сумел взломать замок, как же получилось, что я просто открыл дверь и вошел в дом?

Дон (виновато). Ну.., иногда я забываю запирать двери.

Кэти. Ты не звонила мне сегодня вечером, Дон?

Дон. Ну что ты, нет! Я не звонила никому! Я была слишком занята, гоняясь за Джастином. Он едва не съел размягчитель ткани! Потом ему захотелось спать, я села с ним на диван и решила послушать музыку перед началом твоего фильма, Билл. Села и заснула…

При упоминании о фильме Билл вздрогнул и посмотрел на книгу, затем перевел взгляд на часы.

Билл. Я обещал записать фильм для Джеффы. Поехали, Кэти, мы еще успеем вернуться.

Кэти. Одну минуту.

Она снимает телефонную трубку и набирает номер.

Дон. Послушай, Билл, ты считаешь, что Джефф достаточно взрослый, чтобы смотреть такой фильм?

Билл. Это забота телевизионной компании. Они должны вырезать из ленты самые кровавые места.

Дон (не понимая, но доброжелательно). А-а, понятно. Это хорошо.

Инт. Кэти, КП.

Деннис. Алло?

Кэти. Я могу сообщить вам, что с тетей Дон все в порядке.

Деннис. О-о! Прекрасно. Спасибо, мама.

Инт. Уголок в кухне, где висит телефон. Видны Деннис и остальные ребята.

На лице Денниса написано облегчение.

Деннис. С тетей Дон все в порядке.

Салон автомобиля, в нем Билл и Кэти. Некоторое время они вдут молча.

Кэти. Ты считаешь меня истеричной дурой?

Билл (искренне удивленный). Нет, что ты. Я сам напугался.

Кэти. Ты действительно не сердишься на меня?

Билл. Нет, наоборот, испытываю облегчение (смеется). Она такая легкомысленная, эта Дон, но я люблю ее.

Кэти (наклоняется и целует его). А я люблю тебя. Ты такой хороший.

Билл. Я страшное чудовище!

Кэти. Меня не обманешь, милый.

ВВ. Автомобиль. Он проносится мимо камеры.

Инт. Джефф, в своей постели.

В его комнате темно. Одеяло подтянуто до самого подбородка.

Джефф. Ты обещаешь записать все остальное?

Угол съемки камерой расширяется, и мы видим, что на кровати сидит Билл.

Билл. Обещаю.

Джефф. Мне особенно понравилось то место, где оживший мертвец отрывает голову бандиту-рокеру.

Билл. Ну.., они вырезали все кровавые сцены, что были перед этой.

Джефф. Что?

Билл. Ничего. Я люблю тебя, Джеффи.

Джефф. И я тоже люблю тебя. И Рэмбо тоже любит.

Джефф протягивает игрушечного дракона совершенно безобидного вида, Билл целует дракона, потом Джеффа.

Билл. Спокойной ночи.

Джефф. Спокойной ночи. (Билл подходит к двери, и Джефф продолжает.) Я рад, что у тети Дон все оказалось в порядке.

Билл. И я тоже (выходит из комнаты).

Инт. Телевизор, КП.

Мужчина, который выглядит так, словно он погиб в автомобильной катастрофе за пару недель до начала съемок фильма (и провел эти две недели при теплой погоде), выходит, пошатываясь, из склепа. Камера отодвигается, и виден Билл, нажимающий на кнопку записи видеомагнитофона.

Кэти (голос). Сейчас я тебя задушу.

Билл добродушно оглядывается вокруг. Угол съемки камерой расширяется, и видна Кэти в прозрачной ночной рубашке.

Билл. И я тебя тоже. Я пропустил сорок секунд после перерыва – мне пришлось поцеловать Рэмбо.

Кэти. Скажи, Билл, ты вправду не сердишься на меня?

Билл (подходя к ней и целуя). Ни чуточки.

Кэти. Дело в том, что я была готова поклясться, что это был кто-то из моих родственников. Понимаешь, что я хочу сказать? Кто-то из моих родственников. Билл. Да.

Кэти. Я все еще слышу эти рыдания. Такие отчаянные.., такие безысходные.

Билл. Кэт, ты когда-нибудь думала, что узнала на, улице знакомого, окликнула его, а когда он обернулся, оказалось, что это совершенно посторонний человек?

Кэти. Да, однажды. В Сиэтле. Я шла по супермаркету, и мне показалось, что вижу свою старую подругу – мы жили с ней в одной комнате. Я… Да, теперь я понимаю, что ты имеешь в виду.

Билл. Разумеется. Бывают похожие голоса, так же как и похожая внешность.

Кэти. Но.., всегда знаешь своих родных. По крайней мере так я думала до сегодняшнего вечера. (Кладет щеку ему на плечо. Ее лицо встревоженно.) Я была убеждена, что это Полли…

Билл. Потому что ты беспокоилась, как она освоится в новой школе.., но, судя по тому, что она сказала тебе сегодня вечером, мне кажется, у нее все в полном порядке. А ты как считаешь?

Кэти. Да.., пожалуй, ты прав.

Билл. Забудь о случившемся, милая.

Кэти (глядя ему в лицо). Мне не нравится, что ты выглядишь таким усталым. Поторопись и придумай новый сюжет.

Билл. Я этим как раз и занимаюсь.

Кэти. Пошли спать?

Билл. Сейчас, только закончу записывать фильм для Джеффа.

Кэти (улыбаясь). Билл, этот видеомагнитофон изготовлен японцами, которые обо всем позаботились. Он сам запишет все, что нужно.

Билл. Это верно, но прошло много времени с тех пор, как я видел этот фильм, и…

Кэти. Окей. Надеюсь, это доставит тебе удовольствие. Я пока не буду спать. (Пауза.) У меня есть кое-какие мысли.

Билл (улыбаясь). Вот как?

Кэти. Вот так.

Она направляется к выходу, под рубашкой вырисовывается ее тело, затем останавливается в дверях, как будто ей что-то пришло в голову.

Кэти. Если они показывают то место, где отрывают голову рокеру… Билл (виновато). Я сотру это место.

Кэти. Спокойной ночи. Еще раз спасибо. За все.

Она уходит. Билл продолжает сидеть в своем кресле. Инт. Экран телевизора, КП.

Парочка обнимается в автомобиле. Внезапно подошедший к машине оживший мертвец открывает дверцу на пассажирской стороне.

Инт. Кэти в постели.

Темно. Она спит. Затем просыпается.., вроде бы просыпается.

Кэти. Эй, парень…

Она протягивает руку, пытаясь нащупать Билла, но с его стороны постель пуста, покрывало все еще не снято. Она садится. Смотрит.

Инт. Часы на ночном столике, со стороны Кэти.

Часы показывают 2.03 ночи. Затем показываются новые цифры – 2.04.

Инт. Теперь Кэти полностью проснулась и обеспокоена. Она встает, надевает халат и выходит из спальни.

Инт. Экран телевизора, КП.

Программа закончилась, экран покрыт мелькающими точками, напоминающими снег.

Кэти (голос ее приближается). Билл? Милый? С тобой все в порядке? Билл? Би…

Инт. Кэти в кабинете Билла.

Она замерла на месте, глаза широко раскрыты от ужаса.

Инт. Билл в своем кресле.

Он сидит, склонившись на одну сторону, глаза закрыты, рука засунута под рубашку. Тогда Дон спала, но сейчас Билл мертв. ВВ. Гроб, опускаемый в могилу.

Священник (голос). И вот мы предаем земные останки Уильяма Уайдермана земле, спокойные за его душу.

ВВ. Рядом с могилой.

Здесь собралась вся семья Уайдерман. Кэти и Полли в одинаковых черных платьях и вуалях. На Конни черная юбка и белая блузка. Деннис и Джефф в черных костюмах. Джефф плачет. В качестве утешения он держит под мышкой игрушечного дракона Рэмбо.

Камера направлена на Кэти. Слезы медленно катятся по ее щекам. Она наклоняется, берет горсть земли и бросает ев в могилу.

Кэти. Люблю тебя.

ВВ. Джефф плачет. Смотрит в могилу. Сыплет землю на гроб.

Могила. Кладбищенский служащий укладывает последние комья грунта.

Служащий. Моя жена очень сожалеет, вы могли бы написать еще пару книг, прежде чем умереть от сердечного приступа, мистер. (Пауза.) Сам-то я люблю вестерны.

Кладбищенский служащий уходит, что-то насвистывая.

ВВ. Церковь. День.

Надпись на экране: «Пять лет спустя».

Свадебный марш. Полли, повзрослевшая, сияя от радости, выходит из церкви, осыпаемая дождем риса. Она в свадебном платье, рядом идет ее молодой муж.

Присутствующие бросают рис с обеих сторон дорожки. Позади невесты и жениха идут близкие. Среди них Кэти, Деннис, Конни и Джефф – все на пять лет старше. Рядом с Кэти идет другой мужчина. Это Хэнк. За это время Кэти тоже нашла нового мужа.

Полли поворачивается и видит рядом мать.

Полли. Спасибо, мама. Кэти (плачет). О крошка, я так рада.

Они обнимаются. Через мгновение Полли отстраняется и смотрит на Хэнка. Короткий момент напряженности, а затем Полли обнимает и Хэнка.

Полли. Спасибо и тебе, Хэнк. Извини, что я так долго плохо относилась к тебе.

Хэнк (спокойно). Это ничего не значит, Пол. У девушки бывает только один отец.

Конни. Бросай! Бросай!

Проходит момент, и Полли бросает свой букет. ВВ. Букет крупным планом, замедленная съемка. Он летит, переворачиваясь в воздухе.

Инт, кабинета, в нем Кэти, ночь.

Фотографии все еще стоят на столе, но процессор уступил место широкой лампе, нависшей над пачкой строительных чертежей. Обложки книг на стенах сменили фотографии зданий. Тех, что, по-видимому, первоначально были созданы в воображении Хэнка.

Кэти смотрит на стол, задумчивая и печальная.

Хэнк (голос). Пошли спать, Кэти?

Они поворачивается, и поле камеры расширяется, захватывая Хэнка. На нем халат поверх пижамы. Она подходит к нему и обнимает, улыбается. Возможно, мы заметим седые пряди в ее прическе, которая поредела после смерти Билла.

Кэти. Немного погодя. Женщина не каждый день выдает замуж свою первую дочь, понимаешь.

Хэнк. Да, я знаю.

Камера следует за ними, когда они идут из рабочей части кабинета в нерабочую. Здесь все, как было в прошлом, – кофейный столик, стерео, телевизор, диван и старое глубокое кресло Билла. Кэти смотрит на него.

Хэнк. Все еще тоскуешь по нему, правда?

Кэти. Иногда больше обычного. Ты не знаешь, и Пол не помнит… Хэнк (мягко). Помнит что, крошка?

Кэти. Полли вышла замуж ровно через пять лет после смерти Билла.

Хэнк (обнимает ее). Пошли в постель, зачем ждать?

Кэти. Скоро приду.

Хэнк. Окей. Может быть, я еще не засну.

Кэти. У тебя кое-что на уме, не так ли?

Хэнк. Пожалуй.

Кэти. Приятно слышать.

Он целует ее и уходит, закрывает за собой дверь. Кэти садится в старое кресло Билла. Рядом, на кофейном столике, находится пульт управления телевизором и отводной телефон. Кэти смотрит на темный экран телевизора, и камера показывает ее лицо. На глазах появляются слезы, сверкающие как сапфир.

Кэти. Я все еще тоскую по тебе, парень. Очень тоскую. Каждый день. И ты знаешь, как мне больно.

Слезы продолжают скатываться. Кэти берет пульт и включает телевизор.

Инт. Телевизор, со стороны Кэти.

Заканчивается реклама кухонных ножей, и появляется фирменный знак телевизионной компании.

Ведущий (голос). Теперь вернемся к каналу 63. Вечером в четверг фильм компании «Стар»… «Поцелуй призрака».

Фирменный знак исчезает, и на экране появляется мужчина, который выглядит так, словно он погиб в автомобильной катастрофе за две недели до начала съемок фильма (и провел эти две недели при теплой погоде). Он выходит, пошатываясь, из того же самого старого склепа.

Инт. Кэти потрясена, охвачена страхом. Она тут же нажимает на кнопку, выключая телевизор. Экран темнеет.

Лицо Кэти морщится.

Она борется с надвигающимся эмоциональным штормом, но совпадение более ранних событий и этого фильма оказывается слишком мощным, особенно для такого эмоционально трудного дня. Плотина прорвана, и она рыдает.., ужасные, разрывающие сердце рыдания. Кэти протягивает руку к маленькому столику рядом с креслом, намереваясь положить на него пульт, и роняет на пол телефон.

Слышен непрерывный гудок.

Заплаканное лицо Кэти внезапно становится неподвижным при взгляде ее на телефонный аппарат. Что-то проявляется в ее сознании… Идея? Интуиция? Трудно сказать. Может быть, это не имеет значения.

Инт. Телефон, со стороны Кэти.

Камера надвигается на телефон.., надвигается настолько близко, что отверстия в микрофоне трубки кажутся огромными пустотами.

Звук: гудение незанятой линии становится громче.

Переход на черно-белую пленку.

Билл (голос). Кому вы звоните? С кем вы хотите говорить? Кому вы позвонили бы, если бы не было слишком поздно?

Инт. Лицо Кэти. Странный остановившийся взгляд. Она наклоняется, берет телефон и нажимает на кнопки, на первый взгляд наугад.

Звук телефонного звонка.

Кэти все с тем же застывшим лицом. Это выражение сохраняется до тех пор, пока не отвечает телефон.., и тут она слышит себя на другом конце линии.

Кэти. Алло, квартира Уайдерманов.

Кэти – сегодняшняя Кэти с седыми прядями в прическе – продолжает рыдать, но выражение отчаянной надежды пробивается па ее лице. Она понимает, что глубина ее горя сделала возможным телефонное путешествие по времени, он старается шарить, выдавливая себя из слива.

Кэти (рыдая). Забери.., пожалуйста, забери меня к….

Инт. Кэти, в углу кухни с телефоном, повторение прошлого.

Время – пять лет назад. Билл стоит рядом с ней с озабоченным взглядом. Джефф выходит из кухни, чтобы поискать чистую видеокассету в другой комнате.

Кэти. Полли? Это ты? Что случилось?

Инт. Кэти в кабинете. Кэти (рыдает). Пожалуйста.., скорее… Звук: гудки прерванной телефонной связи.

Кэти (кричит). Заберите его в больницу! Если вы хотите, чтобы он жил, заберите его в больницу! У него сердечный приступ! Он…

Слышен непрерывный гудок.

Медленно, очень медленно Кэти кладет телефонную трубку. Затем через мгновение берет ее снова. Она говорит вслух безо всякой застенчивости. Наверное, даже не отдает себе отчет в том, что делает.

Кэти. Я набрала старый номер. Я набрала…

И тут же следующий кадр.

Инт. Билл в углу кухни рядом со стоящей Кэти.

Он только что взял трубку из ее рук и разговаривает с оператором.

Оператор (смеясь). Обещаю никому не говорить его Билл. Мой номер 555…

И тут же опять новый кадр. Инт. Кэти в старом кресле Билла, КП.

Кэти (заканчивает за него)….4408 Инт. Телефон, КП.

Дрожащий палец, Кэти осторожно набирает номер, и мы слышим соответствующие каждой цифре номера щелчки: 555-4408.

Инт. Кэти в старом кресле Билла, КП.

Она закрывает глаза, когда телефон начинает звонить. На ее лице агония надежды и страха. Если бы только у нее появилась еще одна возможность передать это важное сообщение, видно по лицу.., всего только одна возможность.

Кэти (тихо). Пожалуйста.., пожалуйста…

Голос, записанный на пленку. Вы набрали неработающий номер. Повесьте трубку и наберите номер снова. Если вам нужна помощь…

Кэти снова кладет трубку. Слезы катятся по ее щекам. Камера опускается вниз и направляется на телефон.

Инт. Уголок в кухне, где стоит телефон. Там Кэти и Билл. Повторение прошлого.

Билл. Значит, это была глупая шутка. Или кто-то так плакал, что набрал другой номер… «сквозь мерцающий туман слез», как любим говорить мы, старые писатели.

Кэти. Это была не шутка и не другой номер, набранный по ошибке! Со мной говорил кто-то из моей семьи!

Инт. Кэти (настоящее время) в кабинете Билла.

Кэти. Да. Кто-то из моей семьи. Кто-то очень близкий. (Затянувшаяся пауза.) Я сама.

Внезапно она бросает телефон через комнату, затем начинает рыдать снова, закрывая лицо руками. Камера удерживает ее на мгновение, затем передвигается к телефону.

Он лежит на ковре, выглядит одновременно невинно и как-то угрожающе. Камера двигается, ОКП – отверстия в микрофоне трубки снова похожи на огромные темные пустоты. Камера удерживает кадр, затем он затухает и исчезает.

Люди десятого часа

Глава 1

Пирсон попытался закричать, но от ужаса лишился голоса, и у него вырвалось только сдавленное всхлипывание, как у человека, стонущего во сне. Он глубоко вздохнул, чтобы попробовать снова, но не успел открыть рот, как чьи-то пальцы крепко сжали его руку выше локтя.

– Вы неправы, – произнес чей-то голос. Он был чуть громче шепота и доносился Пирсону прямо в ухо. – Опасно не правы. Поверьте мне. Пирсон оглянулся. То, что вызвало у него желание – нет, потребность – закричать, уже скрылось за дверью банка, совершенно беспрепятственно, и Пирсон понял, что может осмотреться. Его держал за руку красивый молодой негр в кремовом костюме. Пирсон не был с ним знаком, но знал в лицо: он узнавал почти все крохотное племя, которое привык называть про себя Людьми десятого часа… Как, надо полагать, и они его.

Красивый молодой негр пристально смотрел на него.

– Вы это видели? – спросил Пирсон. У него выходил какой-то плаксивый визг вместо обычного уверенного тона.

Красивый молодой негр отпустил руку Пирсона, вполне уверившись, что тот не будет оглашать диким криком площадку перед зданием Первого коммерческого банка Бостона; Пирсон инстинктивно потянулся и сжал запястье молодого человека. Как будто еще не мог устоять, не хватаясь за чью-то руку. Красивый молодой негр не делал попыток отойти, только посмотрел на руку Пирсона прежде, чем заглянуть ему в глаза.

– Я хочу сказать, вы действительно это видели? Ужасно! Даже если это грим… Или кто-то надел маску шутки ради… Но это был не грим и не маска. Существо в темно-сером костюме от Андре Сира и в пятисотдолларовых туфлях прошло очень близко к Пирсону, чуть ли не коснувшись его (Господи помилуй, инстинктивно содрогнулся он), и он знал, что это не грим и не маска.

Потому что плоть на огромном выросте, где должна быть голова, шевелилась, разные ее части двигались в разные стороны, словно газовые потоки в атмосфере какой-то планеты-гиганта.

– Друг, – начал красивый молодой негр в кремовом костюме, – вам надо…

– Что это было? – прервал его Пирсон. – Я такого в жизни не видел! Такое, наверное, можно увидеть в кошмарном сне… Или… Голос его, казалось, исходил не из обычного места в голове. Он выплывал откуда-то сверху – будто он провалился в какую-то глубокую яму или трещину в земле, и этот плаксивый визг принадлежал кому-то другому, вещающему сверху.

– Послушайте, друг… И что-то появилось еще. Когда несколько минут назад Пирсон вышел через вращающуюся дверь с незажженной «Мальборо» в руке, день был пасмурный – собирался дождь. Теперь все вокруг выглядело не просто ярким, а сверхярким. Красная юбка на хорошенькой блондинке, стоявшей метрах в десяти от здания (она курила сигарету и читала детектив), пламенела, словно сигнал пожара; желтая рубашка пробегавшего мимо рассыльного напоминала осиное брюшко. Лица окружающих вырисовывались четко, как в любимой книжке комиксов его дочки Дженни.

А губы… Своих губ он не чувствовал. Они онемели, как после введения огромной дозы новокаина.

Пирсон обернулся к красивому молодому человеку в кремовом костюме и произнес:

– Смешно, но я сейчас упаду в обморок.

– Нет, не упадете, – ответил молодой человек с такой уверенностью, что Пирсон поверил ему, хотя бы на какое-то время. Тот снова сжал ему руку выше локтя, но на этот раз мягче. – Пойдемте туда – вам нужно сесть.

На широкой площадке перед банком были расставлены круглые мраморные чаши, каждая со своей разновидностью цветов. По краям этих высоких клумб сидели Люди десятого часа – кто-то читал, кто-то болтал, кто-то рассматривал пешеходов на тротуарах Коммершл-стрит, но все делали то, что превращало их в Людей десятого часа, за чем и сам Пирсон спустился вниз. На ближайшей к Пирсону мраморной клумбе росли астры, пурпурный цвет которых казался Пирсону в его возбужденном состоянии таинственно ярким. На краю чаши уже никто не сидел, видимо, потому, что было уже десять минут одиннадцатого и люди начали собираться обратно.

– Присядьте, – предложил красивый молодой негр в кремовом костюме, и, как ни старался Пирсон, он скорее упал, чем сел. Вот только что он стоял рядом с коричневато-красной чашей, а потом будто кто-то дернул за ниточки в коленях, и он приземлился на задницу. Тяжело приземлился.

– Теперь откиньтесь назад, – сказал молодой человек, присаживаясь рядом. Лицо его оставалось приятным на протяжении всего эпизода, но в глазах ничего приятного не было: они простреливали площадку во всех направлениях.

– Зачем?

– Чтобы кровь прилила к голове, – пояснил молодой негр. – Но не принимайте слишком откровенную позу. Сделайте вид, что нюхаете цветы.

– Что делаю?

– Делайте то, что вам говорят, понятно? – В голосе молодого человека послышалась нотка нетерпения.

Пирсон нагнул голову и глубоко вдохнул. Оказалось, что цветы пахнут вовсе не так приятно, как выглядели, – они отдавали сорняками и собачьей мочой. Тем не менее в голове у него слегка просветлело.

– Начинайте перечислять штаты, – приказал негр. Он скрестил ноги, расправил ткань брюк так, чтобы сохранить складку, и достал пачку «Уинстона» из внутреннего кармана. Пирсон сообразил, что потерял свою сигарету: наверное, выронил в первый момент шока, когда увидел чудовище в костюме, шествующее по западной стороне площадки.

– Штаты, – механически повторил он. Молодой негр кивнул, достал зажигалку, которая была явно намного дешевле, чем казалась на первый взгляд, и закурил.

– Начинайте с этого и продвигайтесь на запад, – предложил он.

– Массачусетс… Нью-Йорк, наверное… Или Вермонт, если начинать с севера… Нью-Джерси… – Теперь он немного распрямился и заговорил чуть увереннее: – Пенсильвания, Западная Вирджиния, Огайо, Иллинойс… Негр приподнял брови:

– Западная Вирджиния, да? Вы уверены?

Пирсон чуть улыбнулся:

– Вполне уверен, да. Можно было, конечно, раньше назвать Огайо и Иллинойс.

Негр пожал плечами, показывая, что это не имеет значения, и улыбнулся:

– Не похоже, что вы собираетесь падать в обморок, хотя… Нет, не собираетесь, я вижу… И это главное. Сигарету хотите?

– Спасибо, – с признательностью произнес Пирсон. Он не просто хотел сигарету: он нуждался в ней.

– У меня была, но я потерял. Как вас зовут?

Негр просунул сигарету между тубами Пирсона и поднес к ней зажигалку:

– Дадли Райнеман. Можете называть меня Дьюк.

Пирсон глубоко затянулся и взглянул на вращающуюся дверь, открывавшую доступ к мрачным глубинам и облачным высотам Первого коммерческого.

– Это не было галлюцинацией, правда? – спросил он. – То, что видел я, вы тоже видели?

Райнеман кивнул.

– Вы не хотели, чтобы он заметил, что я его вижу, – продолжал Пирсон. Он говорил медленно, пытаясь связать все это про себя. К нему вернулся нормальный тон – уже огромное облегчение.

– Вы видели, чтобы кто-нибудь еще здесь пытался устроить истерику подобно вам? – спросил Райнеман. – Чтобы кто-нибудь даже выглядел так, как вы? Я, например?

Пирсон медленно покачал головой. Он теперь чувствовал себя не просто перепуганным: он был совершенно растерян.

– Я встал между ним и вами, и я не думаю, что он вас заметил, но в какую-то секунду это вполне могло случиться. У вас был вид, словно у человека, который заметил, как мышка выскакивает из бифштекса, который он ест. Вы из ипотечного отдела, да?

– О да. Брэндон Пирсон. Извините.

– Я из отдела обслуживания компьютеров. Все в порядке. Когда впервые видишь летучую мышь в человеческом облике, так бывает.

Дьюк Райнеман протянул руку, и Пирсон пожал ее, но думал он о другом. «Когда впервые видишь летучую мышь в человеческом облике, так бывает», – сказал молодой человек, и когда Пирсон вспомнил свое первое впечатление от Крестоносца в Капюшоне, шествующего между шпилями в стиле «ар-деко», он понял, что термин очень удачный. И еще одно он понял, вернее, припомнил: хорошо, когда есть название тому, что тебя напугало. Страх не уходит, но его можно держать в рамках. Теперь он восстановил в памяти то, что видел, думая при этом:

«Летучая мышь в человеческом облике – я это впервые увидел».

Он вышел через вращающуюся дверь, думая только об одном, о чем он всегда думал, когда близились десять часов, – как замечательно, когда вдыхаешь первую порцию никотина. Именно это делало его членом племени – как четки или татуировка на щеках.

Прежде всего он отметил, что стало еще пасмурнее с тех пор, как он явился на работу в восемь сорок пять, и подумал: «Днем мы будем сосать свои канцерогенные палочки под проливным дождем, вся наша братия». Конечно, дождик их не остановит: Люди десятого часа упрямы. Он вспомнил, что окинул взглядом площадку, как бы проверяя, все ли в порядке, – почти бессознательно. Он заметил девушку в красной юбке (и снова подумал, как всегда, будет ли она выглядеть такой же красавицей, если ее одеть в мешковину), молодого, похожего на рок-музыканта уборщика с третьего этажа, который всегда надевал кепочку козырьком назад, когда мыл полы в туалете и закусочной, пожилого мужчину с прекрасной седой шевелюрой и красными пятнами на щеках, молодую женщину в очках с толстыми стеклами, продолговатым лицом и с длинными прямыми черными волосами. И нескольких других, которых видел реже. Одним из них, разумеется, был и красивый молодой негр в кремовом костюме.

Если бы там был Тимми Флэндерс, то Пирсон, скорее всего присоединился бы к нему, но того не было, и Пирсон направился к середине площадки, намереваясь присесть на край одной из клумб (той самой, на которой сидел сейчас). Оттуда он мог бы рассчитать длину и кривизну ног Мисс Красная Юбочка – грубо, разумеется, но какими уж есть подручными средствами. Он был женат, любил жену и обожал дочку, даже и не помышлял об измене, но, приближаясь к сорока, все чаще обнаруживал, что в его крови бродят некие порывы, подобные морским чудовищам. И он не представлял, как может любой мужчина удержаться от того, чтобы не смотреть на такую красную юбочку и не размышлять, есть ли под ней облегающее белье.

Он уже направлялся к клумбе, как кто-то, появившийся из-за угла здания, начал подниматься по ступеням. Пирсон заметил его краем глаза и в обычных обстоятельствах не обратил бы внимания – все его мысли поглощала красная юбочка – короткая, узкая и яркая, как борт пожарной машины. Но он взглянул, потому что, даже краем глаза и даже думая о другом, заметил, что что-то не так с лицом и головой приближавшейся фигуры. И он повернулся и посмотрел внимательнее, лишив себя тем самым сна на Бог знает сколько ночей.

С ботинками все в порядке; темно-серый костюм от Андре Сира, столь же солидный и надежный, сколь и дверь хранилища ценностей в подвале банка, если не более; красный галстук, предсказуемый, но не кричащий. Все прекрасно, все соответствует облику типичного высшего банковского руководителя в понедельник утром (а кто еще может являться на работу в десять часов, кроме высших руководителей? ). Только дойдя до головы, ты понимаешь, что либо спятил, либо смотришь на нечто такое, о чем нет ни строчки во «Всемирной энциклопедии».

«Но почему они не побежали? – размышлял теперь Пирсон, когда одна капля дождя упала ему на руку, а другая – на чистую белую поверхность недокуренной сигареты. – Они же должны были с воплями разбежаться, как от гигантских жуков в фильмах пятидесятых годов. -Потом подумал: – Но ведь и я не побежал».

Да, конечно, но это не одно и то же. Он не побежал, потому что застыл на месте. Впрочем, он пытался бежать; просто новый знакомый остановил его прежде, чем у него включились голосовые связки. «Летучая мышь в человеческом облике. Ты впервые это увидел». Над широкими плечами Самого Элегантного в Текущем Году Делового Костюма и над безупречно вывязанным красным галстуком возвышалась огромная серовато-коричневая голова, но не круглая, а бесформенная, словно бейсбольный мяч, который усиленно пинали целый сезон. Прямо под сводом черепа пульсировали черные линии – вероятно, вены, – образуя бессмысленное подобие дорожной карты, а там, где полагалось быть лицу, но его не было (во всяком случае, по человеческим понятиям), торчали и вздрагивали какие-то выросты, каждый из которых жил собственной ужасной жизнью. Зачатки черт лица были сведены вместе – плоские черные глаза, абсолютно круглые, алчно взирали из середины «лица», словно глаза акулы или какого-то обрюзгшего насекомого; бесформенные уши без мочек и раковин. Носа – во всяком случае, насколько мог рассмотреть Пирсон, – не было; правда, два подобия клыков торчали из густой щетины под глазами. Большую часть лица занимал рот – громадный темный полумесяц с треугольными зубами. Существу с таким ртом, подумал Пирсон, разжевывать пищу незачем.

Первой его мыслью, когда он уставился на это ужасное видение -видение, которое держало изящный дипломат в безукоризненно наманикюренной руке, – было: «Это Человек-слон». Но теперь он понимал, что это создание не имело ничего общего с бесформенным, но, по существу, человеческим персонажем старого фильма. Дьюк Райнеман был ближе к истине: эти черные глаза и словно нарисованный рот гораздо больше подходили мохнатым, пискливым существам, которые по ночам ловили мух, а днем висели головой вниз в темных местах.

Но не это побудило его закричать: такая потребность появилась, когда существо в костюме от Андре Сира проходило мимо него, уже уставившись темными, словно у насекомого, глазами на вращающуюся дверь. Ближе всего оно находилось в те секунду-другую, и именно тогда Пирсон увидел, что это бородавчатое подобие лица скрывается под зарослями щетины, произраставшей прямо из него. Он не знал, как это может быть, но так было – он видел, как плоть расползается вокруг массивных изгибов черепа и струится вдоль мощной, как у собаки, челюсти волна за волной. А в промежутках виднелась какая-то отвратительная сырая розовая масса, о которой не хотелось и думать… Но теперь, когда он вспомнил, оказалось, что он не в силах перестать думать о ней.

Все новые капли дождя падали ему на лицо и руки. Рядом с ним на закругленном краю клумбы Райнеман в последний раз затянулся сигаретой, отшвырнул ее и встал.

– Пойдемте, – сказал он. – Дождь начинается.

Пирсон взглянул на него широко раскрытыми глазами, затем осмотрелся вокруг. Блондинка в красной юбке как раз входила в здание с книгой под мышкой. Сразу за ней шел пожилой волокита с прекрасной седой шевелюрой.

Пирсон, сверкнув глазами в сторону Райнемана, переспросил:

– Заходить туда? Вы серьезно? Туда же вошло это чудовище!

– Я знаю.

– Хотите услышать абсолютный бред? – спросил Пирсон, выбрасывая окурок. Он не знал, куда он сейчас пойдет, – наверное, домой, но точно знал, куда не пойдет ни за что – обратно в Первый коммерческий банк Бостона.

– Конечно, – согласился Райнеман. – Почему бы и нет?

– Эта тварь выглядела точь-в-точь как наш почтенный управляющий, Дуглас Кифер… Кроме головы, я хочу сказать. У него именно такие костюмы и портфели.

– Вот удивили, – произнес Райнеман.

Пирсон изумленно смерил его взглядом:

– Что вы имеете в виду?

– Думаю, вы уже догадались, но у вас было очень тяжелое утро, поэтому я скажу вслух за вас. Это и был Кифер.

Пирсон неуверенно улыбнулся. Райнеман не улыбался. Он встал, взял Пирсона за руки и потянул на себя, пока они чуть не столкнулись лицами.

– Я вам сейчас спас жизнь. Вы этому верите, мистер Пирсон?

Пирсон подумал и решил, что верит. Это чужое, похожее на летучую мышь лицо с черными глазами и множеством зубов темным пятном давило на него.

– Да. Видимо, да.

– Ладно. Тогда сделайте мне честь и выслушайте внимательно три вещи, которые я вам скажу, – обещаете?

– Я… Да, конечно.

– Первое: это был Дуглас Кифер, управляющий Первым коммерческим банком Бостона, близкий друг мэра и, кстати, почетный председатель нынешней кампании по сбору средств на нужды детской больницы. Второе: в банке работают еще не менее трех летучих мышей, причем одна – на вашем этаже. Третье: вы сейчас пойдете туда. Если вам, конечно, хочется жить.

Пирсон остолбенело уставился на него – если бы он сейчас заговорил, то смог бы издать только бессвязный хрип.

Райнеман взял его за локоть и подтолкнул к вращающейся двери.

– Пойдем, дядя, – сказал он странно дружелюбным тоном. – Дождь начинается всерьез. Если мы останемся здесь, то будем привлекать внимание, а этого в нашем положении нельзя себе позволить.

Пирсон, покорно следуя за Райнеманом, вдруг подумал о том, как пульсировали и переливались сплетения черных линий на голове этой твари. Внезапно, похолодев, он остановился перед самой дверью.. Гладкая поверхность, площадки уже стала достаточно мокрой, чтобы он мог увидеть под ногами второго Брэндона Пирсона, мерцающее отражение, напоминавшее летучую мышь другого цвета.

– Я… Я вряд ли смогу, – отрывисто пробормотал он.

– Сможете, – возразил Райнеман. Он искоса взглянул на левую руку Пирсона. – Женаты, я вижу, – дети есть?

– Одна. Дочка. – Пирсон заглянул в вестибюль банка. Стеклянные створки дверей были поляризованы, поэтому огромное помещение за ними казалось очень темным. «Как пещера, – подумал он. – Пещера летучих мышей, где полно слепых разносчиков заразы».

– Вы хотите, чтобы ваша жена и дочка завтра прочли в газетах, что полиция извлекла папочку со дна Бостонской бухты с перерезанным горлом?

Пирсон испуганно посмотрел на Райнемана. Дождь хлестал его по щекам, по лбу.

– Они устроят так, чтобы это выглядело делом рук шпаны, -продолжал Райнеман, – и все поверят. Им всегда верят. Потому что они хитрые, и у них полно приятелей в верхах. Именно верхи их интересуют. – Я вас не понимаю, – промямлил Пирсон. – Ничего не понимаю.

– Знаю, что не понимаете, – ответил Райнеман. – Для вас настало опасное время, так что просто делайте то, что я вам говорю. А я вам говорю – вернитесь за стол прежде, чем вас хватятся, и вкалывайте до конца дня с улыбкой на лице. Не забывайте об улыбке, дружище, чего бы она вам ни стоила. – Он задумался, потом добавил: – Если вы сорветесь, вас, вероятнее всего, убьют.

Дождь рисовал блестящие полосы на гладком темнокожем лице молодого человека, и Пирсон вдруг осознал то, что было очевидно и чего он не замечал только из-за собственного ужаса: этот человек сам боится и многим рискует, не давая Пирсону попасть в какую-то ужасную ловушку. – Мне действительно нельзя больше оставаться, – заметил Райнеман.

– Это опасно.

– Ладно, – произнес Пирсон, слегка удивленный, что слышит собственный обычный, ровный голос. – Тогда вернемся к работе.

Райнеман облегченно посмотрел на него:

– Замечательно. И что бы вы ни увидели до конца дня, не выказывайте удивления. Понятно?

– Да, – ответил Пирсон. Он ничего не понимал. – Вы можете закончить дела пораньше и уйти около трех?

Пирсон поразмыслил и кивнул:

– Да. Думаю, что смогу.

– Договорились.

– Вы молодец, – сказал Райнеман. – С вами все будет в порядке. Встретимся в три.

Он толкнул вращающуюся дверь. Пирсон шагнул вслед за ним, чувствуя, что его разум остался там, на площадке… Почти весь, кроме малой части, которая требовала еще сигарету.

День тянулся как обычно до того момента, пока он не возвратился в банк после ленча (и еще двух сигарет) с Тимом Флэндерсом. Они вышли из лифта на третьем этаже, и первое, что бросилось в глаза Пирсону, был другой человек-летучая мышь – вернее, женщина-летучая мышь в черных туфлях на высоком каблуке, черных нейлоновых чулках и в прекрасном шелковом деловом костюме – скорее всего, от Сэмюэля Блю. Великолепное начальственное одеяние… Если не смотреть поверх этого костюма на голову, болтавшуюся, словно какой-то странный подсолнечник.

– Привет, ребята. – Мягкое контральто донеслось из какой-то дыры с заячьей губой, заменявшей, видимо, рот.

«Это Сюзанна Холдинг, – подумал Пирсон. – Невероятно, но это так».

– Привет, дорогая, – услышал он собственный голос и подумал: «Если она подойдет ко мне… Тронет меня… Я закричу. Я не смогу удержаться, что бы мне ни говорил тот паренек».

– С тобой все в порядке, Брэнд? Что-то ты бледный.

– Видимо, то, что ходит кругом, грипп, что ли, – произнес он, снова поражаясь естественной легкости своего тона. – Думаю, перехожу.

– Ладно, – голос Сюзанны доносился из этого жуткого подобия головы летучей мыши и странно шевелившегося мяса. – Толька не целуй меня, пока не поправишься, и дышать на меня не надо. Я не могу позволить себе болеть, когда в среду приезжают японцы.

«Нет проблем, дорогая, – не буду тебя целовать, можешь мне поверить».

– Постараюсь удержаться.

– Спасибо. Тим, зайди, пожалуйста, ко мне в кабинет и посмотри парочку сводок по опционам, ладно?

Тимми Флэндерс обвил рукой талию привлекательной начальницы и на глазах пораженного Пирсона нагнулся и запечатлел поцелуй на бородавчатой, волосатой роже этой твари. «Ему это кажется щечкой, -подумал Пирсон, чувствуя, что разум мгновенно покидает его, словно смазанный трос сматывается с барабана лебедки. – Ее гладкая, надушенная щечка – вот что он видит, и это целует. О Господи. Боже мой».

– Конечно! – воскликнул Тимми, галантно расшаркиваясь. – Один поцелуй – и я ваш вечный слуга, милая леди!

Он подмигнул Пирсону и направился с чудовищем в ее кабинет. Когда они проходили мимо питьевого фонтанчика, он снова обнял ее за талию. Короткий и бессмысленный танец петушка вокруг курочки – ритуал, сложившийся за последние лет десять в бизнесе, если начальница женщина, а подчиненный мужчина, – был исполнен, и они исчезли из виду уже как сексуально нейтральные сотрудники банка, обсуждая только сухие цифры.

«Отличный анализ, Брэнд, – отстраненно подумал Пирсон, отвернувшись от них. – Тебе бы быть социологом». Он им почти и был -в колледже это была его вторая специализация.

Войдя в комнату, он почувствовал, что весь покрылся потом, словно вязкой слизью. Пирсон забыл о социологии и стал нетерпеливо дожидаться трех часов. В два сорок пять он заглянул в кабинет Сюзанны Холдинг. Чужеродный астероид на месте головы, склоненный к серовато-синему экрану компьютера, повернулся к нему, когда он произнес: «Тук-тук», отдельные части этого странного лица неустанно двигались туда-сюда, а черные глаза рассматривали его с холодным любопытством акулы, примеряющейся к ноге пловца.

– Формы четыре по компаниям я отдал Баззу Карстерсу, – сказал Пирсон. – Я возьму формы девять по индивидуальным закладным домой, если не возражаешь. У меня там скопированы диски.

– Это ты так объявляешь, что сачкуешь, дорогой? – спросила Сюзанна. Черные вены неописуемым образом вздулись на ее лысом черепе; наросты вокруг рта вибрировали, и Пирсон заметил, что один из них лопнул и из него вытекает густая розоватая масса, похожая на окровавленный крем для бритья. Он заставил себя улыбнуться:

– Точно.

– Ладно, – сказала Сюзанна, – значит, наша оргия в четыре часа обойдется без тебя, надо полагать.

– Спасибо, Сьюзи. – Он повернулся.

– Брэнд?

Он вздрогнул; ужас и отвращение вот-вот могли заставить его выдать себя, он вдруг ощутил уверенность, что эти зловещие черные глаза видят его насквозь и что эта тварь, маскирующаяся под Сюзанну Холдинг, сейчас скажет:

«Хватит играться, дорогуша. А ну-ка закрой дверь. Проверим, так ли ты хорош на вкус, как на вид».

Райнеман подождет немного, а потом пойдет по своим делам. «Вероятно, – думал Пирсон, – он поймет, что случилось. Может, он это уже видел».

– Да? – спросил он с вымученной улыбкой. Она уставилась на него долгим оценивающим взглядом – это гротескное подобие головы на привлекательной фигуре начальственной дамы, а потом сказала:

– Сейчас ты выглядишь немного лучше. – Рот еще зиял, черные глаза еще пялились на него с выражением поломанной куклы, забытой под кроватью, но Пирсон понимал, что всякий на его месте видел бы только Сюзанну Холдинг, ласково улыбающуюся подчиненному и демонстрирующую модель поведения «А» в нужной степени. Не совсем Матушка Кураж, но все же заботливая и доброжелательная.

– Хорошо, – произнес он, но тут же сообразил, что этого недостаточно. – Замечательно!

– Вот если бы ты еще бросил курить.

– Я пытаюсь, – ответил он с коротким смешком. Смазанный трос опять срывался с лебедки.

«Отпусти меня, – думал он. – Отпусти меня, страшная сука, отпусти, пока я не сделал чего-то непоправимого».

– Ты же знаешь, тебе автоматически увеличат сумму страховки, -сказало чудовище. Теперь другой нарост лопнул с тихим чмоканьем, и снова поползла та самая розовая масса.

– Да, я знаю, – подтвердил он. – И я серьезно подумаю, Сюзанна. Правда.

– Подумай, – сказала она и отвернулась к светящемуся экрану компьютера. С минуту он стоял неподвижно, пораженный тем, как ему повезло. Допрос закончился.

Когда Пирсон вышел из банка, дождь лил как из ведра, однако Люди десятого часа – теперь это были Люди третьего часа, но, конечно, никакой разницы тут не было – все равно стояли на улице, сбившись в кучу подобно овцам, и делали то же самое. Мисс Красная Юбочка и уборщик, носивший кепочку козырьком назад, прятались под вывеской газеты «Бостон глоб». Они явно промокли, но Пирсон все равно завидовал уборщику. Мисс Красная Юбочка пользовалась дезодорантом «Джордже»: он несколько раз уловил этот запах в лифте. А проходя, конечно, шуршала шелком белья.

«О чем ты думаешь, черт побери?» – спросил он сам себя и тут же ответил: «Пытаюсь не дать себе спятить, благодарю покорно. Ты доволен?»

Дьюк Райнеман стоял под навесом цветочного магазина за углом, съежившись, с сигаретой во рту. Пирсон подошел к нему, глянул на часы и решил, что можно было и не спешить. Он склонил голову, вдыхая аромат сигареты Райнемана. Он сделал это бессознательно.

– Моя начальница тоже из них, – сообщил он Дьюку. – Если, конечно, Дуглас Кифер не устраивает маскарад с переодеванием.

Райнеман мрачно усмехнулся и ничего не ответил. – Вы сказали, что их еще трое. Кто двое остальных? – Дональд Фаин. Вы его, наверное, знаете – начальник службы безопасности. И Карл Гросбек.

– Карл… Председатель правления? Боже мой!

– Я вам уже говорил, – заметил Райнеман. – Эти ребята гоняются за высокими постами… Эй, такси!

Он ринулся из-под навеса навстречу коричнево-белому такси, которое он высмотрел в пелене дождя. Машина подъехала, разбрызгивая воду из луж. Райнеман ловко увернулся, но Пирсону забрызгало туфли и низ брюк. В его нынешнем состоянии это не имело большого значения. Он открыл дверцу Райнеману, который быстро проскользнул на сиденье. Пирсон забрался вслед за ним и захлопнул дверцу.

– В таверну Галлахера, – сказал Райнеман. – Это прямо напротив… – Я знаю таверну Галлахера, – перебил его водитель, – но мы никуда не поедем, пока ты не выкинешь свою канцерогенку, дружок. – Он указал на табличку над счетчиком: «В ЭТОМ ДИЛИЖАНСЕ КУРИТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ».

Мужчины обменялись взглядами, Райнеман пожал плечами полусердито-полурастерянно – типичный жест племени Людей десятого часа примерно с 1990 года. Потом, не произнося ни слова, выбросил едва начатую сигарету под струи дождя.

Пирсон начал было рассказывать Райнеману, как он был потрясен, когда открылись двери лифта и он увидел свою начальницу Сюзанну Холдинг, но Райнеман, нахмурившись, едва заметно покачал головой и указал на водителя.

– Поговорим позже, – коротко бросил он. Пирсон послушно умолк и стал сосредоточенно смотреть на проносившиеся мимо дома в центре Бостона. Он поймал себя на том, что с любопытством наблюдает маленькие уличные сценки, разыгрывавшиеся за заляпанным грязью окном такси. Особенно его интересовали кучки Людей десятого часа, толпившихся перед каждым административным зданием. Там, где было какое-то укрытие, они забивались в него; если такового не было, они просто стояли с поднятыми воротниками и курили, прикрывая сигареты ладонями. Пирсон понял, что по крайней мере в девяноста процентах шикарных небоскребов в центре Бостона курение запрещено, как и в том, где работали они с Райнеманом. И еще он понял (это было словно озарение), что Люди десятого часа – это на самом деле не новое племя, а жалкие ошметки старого, ренегаты, в ужасе разбегающиеся перед новой метлой, которая намерена вымести эту плохую древнюю привычку из жизни американцев. Объединяло их нежелание или неспособность перестать убивать себя; они были маргиналами во все сужающейся сумеречной зоне, где их пока еще терпели. Необычная социальная группа, думал он, которой не суждено протянуть долго. По его прикидкам, где-то к 2020 году, ну к 2050-му от силы, Люди десятого часа станут чем-то вроде птицы додо.

«О черт, подожди минутку, – думал он. – Мы просто последние в этом мире упрямые оптимисты, вот и все – большинство из нас не заботится пристегивать ремни безопасности, и мы охотно сидели бы у края бейсбольного поля, куда со страшной скоростью летит мяч, совершенно не беспокоясь, есть ли там защитная сетка».

– Что там такого смешного, мистер Пирсон? – спросил Райнеман, и Пирсон вдруг почувствовал, что улыбается во весь рот.

– Ничего, – ответил он. – Ничего существенного.

– Ладно, только не обижайтесь на меня.

– Я обижусь, если вы не будете называть меня Брэндон.

– Вот как, – сказал Райнеман, видимо, обдумывая это предложение. – Ну хорошо, если вы будете называть меня Дьюк и мы не опустимся до Би-Би, или Буби, или чего-нибудь в этом роде.

– Об этом можете не беспокоиться. Хотите я вам кое-что скажу?

– Конечно.

– Это самый удивительный день в моей жизни.

Дьюк Райнеман кивнул без ответной улыбки: – И он еще не закончился.

Глава 2

Пирсон решил, что Дьюк нарочно выбрал таверну Галлахера -совершенно не типичное для Бостона идеальное местечко, где двое банковских служащих могли бы обсудить дела, дающие знакомым основание сомневаться в здравости их ума. Самая длинная стойка, которую Пирсон когда-либо видел не в кино, а наяву, огибала огромную танцевальную площадку, на которой три парочки задумчиво покачивались в такт исполняемой дуэтом Мэри Стюарт и Трэвис Тритт песенке «От этого тебе больно не будет».

Будь площадь бара поменьше, он был бы переполнен, но высокие стулья были так ловко расставлены вдоль этой немыслимо длинной беговой дорожки красного дерева, что создавалось ощущение уединения, словно в отдельных кабинках. Пирсону понравилось. Слишком легко было представить, как человек-летучая мышь (а то и парочка их) сидит на стуле (или на насесте) в соседней кабинке и внимательно прислушивается к их разговору.

«Разве не это называется мышлением осажденной крепости, старина? – подумал он. – Долго же ты до этого додумывался!»

Нет, решил он, пока что ему все равно. Он просто был благодарен, что не надо осматриваться по сторонам, пока они будут говорить… Вернее, пока будет говорить Дьюк.

– Ну как, годится? – спросил Дьюк, и Пирсон удовлетворенно кивнул.

С виду вроде один бар, размышлял Пирсон, проходя вслед за Дьюком под внушительной табличкой «КУРИТЬ РАЗРЕШАЕТСЯ ТОЛЬКО В ЭТОМ КОНЦЕ», но на самом деле их два… Так же, как в пятидесятые годы любая забегаловка на Юге делилась на две части: для белых и для черных. И теперь, как и тогда, четко видна разница. Посередине зала для некурящих стоял «сони» с экраном чуть ли не во всю стену; в никотиновом же гетто к стенке был привинчен болтами старенький зените с выразительной надписью: «ВЫ ИМЕЕТЕ ПОЛНОЕ ПРАВО ПОПРОСИТЬ В ДОЛГ, А МЫ ИМЕЕМ ПОЛНОЕ ПРАВО ПОСЛАТЬ ВАС НА…». Здесь и стойка была погрязнее – сначала Пирсон решил, что ему это показалось, но, присмотревшись, убедился, что фанера кое-где вздулась и сплошь покрыта кругами от стаканов. И, конечно, густой, горьковатый запах табачного дыма. Можно было поклясться, что он исходит от стула. Парень, читавший сводку новостей на стареньком закопченном экране, походил на умирающего от недоедания; он же на громадном экране для некурящих имел такой вид, будто только что пробежал стометровку за девять секунд и после этого десятый раз подтягивается на перекладине.

«Проходите на задние места в автобусе, – думал Пирсон, с обостренным любопытством рассматривая своих собратьев по десятому часу. – Ладно, нечего жаловаться; через десять лет курящих вообще никуда не будут пускать».

– Сигарету? – спросил Дьюк, словно читая его мысли.

Пирсон посмотрел на часы и принял подарок, прикурив от зажигалки Дьюка – подделки под «ронсон». Он глубоко затянулся, с наслаждением вдыхая дым и получая удовольствие даже от легкого головокружения. Конечно, это опасная привычка, даже смертельная; а как же иначе, если она так овладевает тобой? Просто мир так устроен, вот и все.

– А вы? – спросил он, заметив, что Дьюк прячет пачку в карман.

– Я могу потерпеть, – улыбнулся Дьюк. – Я же затянулся пару раз перед тем, как сесть в такси. И еще выкурил лишнюю за ленчем.

– Вы себя ограничиваете, да?

– Угу. Обычно я себе позволяю за ленчем одну, а сегодня вот принял две. Вы меня сильно напугали, знаете ли.

– Я и сам сильно испугался.

Подошел бармен, и Пирсон поразился, с какой ловкостью тот избегает струйки дыма, вьющейся от его сигареты.

«Не знаю, понимает ли он… Но если бы я выпустил дым ему в лицо, спорю, он перепрыгнул бы через стойку и набил бы мне морду».

– Что желаете, джентльмены?

Дьюк заказал два пива «Сэм Адамс», не спрашивая Пирсона. Когда бармен отошел, Дьюк наклонился к Пирсону и сказал:

– Не наваливайтесь сразу. Сегодня не стоит напиваться. И даже быть на взводе.

Пирсон кивнул и бросил пятерку на стойку, когда бармен принес пиво. Он сделал большой глоток, потом затянулся сигаретой. Некоторые считают, что сигарета особенно вкусна после еды, но Пирсон с ними не был согласен: в глубине души он был уверен, что не яблоко вовлекло Еву в первородный грех, а пиво с сигаретой.

– Так чем вы пользовались? – спросил Дьюк. – Вшитой полоской? Гипнозом? Доброй старой американской силой воли? Судя по вашему виду, вшивали полоску.

Если Дьюк хотел рассмешить его, то это у него не получилось. Пирсон сегодня много думал о курении.

– Да, вшивал, – признался он. – Я носил ее года два после того, как родилась дочка. Я только посмотрел на нее в роддоме и решил бросить. Я считал сумасшествием выкуривать по сорок-пятьдесят сигарет в день, когда мне еще восемнадцать лет отвечать за это юное существо. – «В которое я немедленно влюбился», – хотел добавить он, но решил, что Дьюку и так понятно.

– Не говоря уже о том, как вы привязаны к жене.

– Не говоря уже о жене, – согласился Пирсон.

– Да еще куча братьев, невесток, сборщиков налогов, арендаторов и друзей дома.

Пирсон расхохотался и кивнул:

– Да, именно так.

– Но не так все легко, как кажется, да? Когда четыре часа утра и не можешь уснуть, все это благородство куда-то улетучивается.

Пирсон искривил губы:

– Или когда надо идти наверх и вкалывать на Гросбека, и Кифера, и Фаина, и всех прочих начальников. В первый раз, когда мне пришлось идти туда и воздерживаться от сигареты… Ох, и тяжко было. – Но на какое-то время вы совсем бросили.

Пирсон взглянул на Дьюка, не очень удивившись, что тот и это знает, а потом кивнул:

– Примерно на шесть месяцев. Но про себя я никогда не бросал, если вы понимаете, что я имею в виду.

– Конечно, понимаю.

– Наконец я снова закурил. Это было в 1992 году, когда появились сообщения, что люди, которые продолжали курить с вшитой полоской, стали умирать от инфаркта. Вы помните это?

– Угу, – ответил Дьюк и хлопнул себя по лбу. – У меня вот здесь огромный файл историй о курильщиках, дорогой мой, в алфавитном порядке. Курение и прогрессивный паралич, курение и кровяное давление, курение и катаракты… Вот так.

– Вот я и сделал выбор, – закончил Пирсон. По его лицу блуждала слабая, растерянная улыбка человека, который знает, что вел себя как идиот, что продолжает вести себя как идиот, но не знает, почему. – Я не мог ни бросить курить, ни удалить подоску. Вот я и…

– Перестал носить полоску! – разом выдохнули оба, а затем разразились таким хохотом, что бармен в зоне для некурящих укоризненно взглянул на них, нахмурился, а затем вновь уставился в телевизор.

– Жизнь – сплошное искушение, не правда ли? – спросил Дьюк, продолжая смеяться, и принялся рыться в кармане своего кремового пиджака. Он остановился, увидев, что Пирсон протягивает ему пачку «Мальборо» с одной выдвинутой сигаретой. Они опять обменялись взглядами – Дьюк удивленным, Пирсон понимающим, и снова дружно рассмеялись. Бармен опять посмотрел на них, на этот раз нахмурившись немного сильнее. Ни один из них не обратил на это внимания. Дьюк взял предложенную сигарету и закурил. Все это заняло не более десяти секунд, но обоим мужчинам этого было достаточно, чтобы стать друзьями. – Я дымил, как паровоз, с пятнадцати лет и до женитьбы в 1991 году, – рассказывал Дьюк. – Матери это не нравилось, но она била довольна, что я хотя бы не курю травку и не торгую ею, как половина пацанов на нашей улице – я говорю о Роксбери-стрит, – так что она не сильно ко мне цеплялась. Мы с Венди провели медовый месяц на Гавайях, и в день возвращения она сделала мне подарок. – Дьюк глубоко затянулся и выпустил из ноздрей две струи дыма, похожие на инверсионный след истребителя. – Она нашла это в одном каталоге. У него было какое-то замысловатое название, но я забыл; я его называл просто «павловской дыбой». Но я страшно любил ее – и люблю сейчас, можете мне поверить, -поэтому старался изо всех сил. Впрочем, оказалось не так плохо, как я представлял. Вы знаете, о каком приспособлении я говорю?

– Разумеется, – ответил Пирсон. – Бибикалка. Заставляет вас подождать, когда вам хочется снова курить. Лизабет – моя жена -включала мне это, когда была беременна. Грохот такой, будто тачка с цементом падает с лесов. Дьюк с улыбкой кивнул и, когда появился бармен, попросил снова наполнить стаканы. Потом повернулся к Пирсону и продолжил:

– Если не считать того, что я пользовался «павловской дыбой» вместо вшитой полоски, все остальное у меня было точно так же, как у вас. Я все сделал, чтобы пробиться туда, где машина играет в какую-то дерьмовую интерпретацию «Хора свободы», но привычка меня не отпустила. Убить ее труднее, чем змею с двумя сердцами. – Бармен принес полные стаканы. В этот раз заплатил Дьюк. Отхлебнув, он сказал: – Мне надо позвонить. Подождите минут пять.

– Ладно, – согласился Пирсон. Осмотревшись, он заметил, что бармен отступил в относительно безопасную зону для некурящих («К 2005 году профсоюзы добьются, чтобы здесь было два бармена, – подумал он, -для курящих и для некурящих») и повернулся к Дьюку. Теперь он понизил голос:

– По-моему, мы собирались поговорить о людях-летучих мышах.

Дьюк приподнял свои темно-каштановые брови и заметил:

– А мы о них и говорим. Не успел Пирсон открыть рот, как Дьюк скрылся в туманных (хотя почти не задымленных) глубинах бара Галлахера, где висели телефоны-автоматы.

Его не было уже минут десять, и Пирсон начал было подумывать, не пойти ли ему поискать своего нового знакомого, как вдруг его внимание привлек экран телевизора: ведущий новостей сообщал, какой фурор произвел вице-президент США. Выступая в Национальной ассоциации образования, он предложил пересмотреть программу государственных субсидий детским садам и закрыть их везде, где возможно.

Включили видеосюжет, снятый в каком-то вашингтонском зале, и когда показали крупным планом вице-президента на трибуне, Пирсон обеими руками вцепился в край стула так, что пальцы вдавились в обивку. Ему вспомнилось то, что он слышал утром: «У них полно приятелей в верхах. Именно верхи их интересуют».

– Мы ничего не имеем против работающих матерей Америки, -говорило чудовище с головой летучей мыши, возвышаясь на трибуне с голубым вице-президентским гербом, – и против нуждающихся бедняков. Тем не менее мы считаем… Рука опустилась Пирсону на плечо, и он закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Обернувшись, он увидел Дьюка. Молодой человек явно изменился – глаза его сверкали, на лбу блестели мелкие капельки пота. Он выглядел так, словно только что выиграл крупный приз на скачках.

– Больше так не делайте, – попросил Пирсон, и Дьюк, уже было садившийся на стул, замер. – Я чуть инфаркт не получил.

Дьюк с удивлением взглянул на него, затем перевел взгляд на изображение в телевизоре. Он все понял.

– С этой сволочью еще как-то прожить можно, а как насчет президента? Он не…

– Не думаю, – сказал Дьюк. Но, подумав, добавил: – Пока, во всяком случае.

Пирсон наклонился к нему, чувствуя, как его губы опять странно немеют:

– Что значит «пока»? Что происходит, Дьюк? Кто они? Откуда взялись? Что они делают и чего хотят?

– Я вам расскажу то, что знаю, – ответил Дьюк, – но сначала хотел бы пригласить вас на небольшое собрание вечером. Около шести. Вас устроит?

– На эту тему?

– Разумеется.

Пирсон помялся:

– Хорошо. Но я должен позвонить Лизабет.

Дьюк встревожился:

– Ничего не говорите о…

– Конечно, нет. Я ей скажу, что Прекрасная Дама Без Капли Милосердия требует перепроверить ее опционы прежде, чем покажет их японцам. На это Лизабет купится: она знает Холдинг как облупленную и понимает, что та всех поставит на уши, чтобы угодить ее друзьям из Тихоокеанского региона. Годится?

– Да.

– Мне тоже, но немного некрасиво.

– Ничего нет некрасивого в том, чтобы держать твою жену подальше от летучих мышей. Я же тебя не в сауну приглашаю, брат.

– Надо полагать. Так что говори.

– Ладно. Наверное, лучше начать с того, как ты привык курить.

Из музыкального автомата, который несколько минут молчал, вдруг послышалась нудная аранжировка знаменитой песни Билли Рей Сайруса «Разбитое сердце саднит». Пирсон удивленно уставился на Дьюка Райнемана и открыл было рот, чтобы спросить, какое отношение имеет его курение к ценам на кофе в Сан-Диего. Но не произнес ни звука. Ни одного.

– Ты бросил… Потом снова начал… Но понимал, что если не будешь соблюдать осторожность, то через пару месяцев опять будешь тянуть по две пачки в день, – начал Дьюк.

– Так?

– Да, но я не вижу…

– Увидишь. – Дьюк достал платок и вытер лоб. Когда Дьюк вернулся, поговорив по телефону, Пирсону показалось, что он весь пылает от возбуждения. Да, но было и кое-что еще: он был страшно напуган.

– Просто поверь мне.

– Ладно.

– Как бы там ни было, ты приспособился. Можно это назвать «модус вивенди». Бросить ты не мог, но оказалось, что это еще не конец света: это вовсе не кокаин и не алкоголь, когда надо все время наращивать дозу. Курение – очень противная привычка, но есть масса промежуточных состояний между тремя пачками в день и полным отказом.

Пирсон уставился на Дьюка широко открытыми глазами, и тот улыбнулся:

– Я вовсе не читаю твои мысли, не думай. Просто мы знаем друг друга, так ведь?

– Видимо, да, – задумчиво произнес Пирсон.

– Я просто забыл, что мы оба Люди десятого часа.

– Кто-кто?

Пирсон прочел небольшую лекцию о Людях десятого часа и об их племенных жестах (мрачный взгляд при виде таблички «КУРИТЬ ЗАПРЕЩАЕТСЯ», обреченное пожатие плечами, когда некто облеченный властью требует: «Пожалуйста, бросьте сигарету, сэр»), племенных амулетах (жевательная резинка, леденцы, зубочистки и, разумеется, флакончики с аэрозольным дезодорантом) и племенных молитвах (наиболее распространенная «Со следующего года точно брошу»).

Дьюк восхищенно выслушал, а потом воскликнул:

– Боже милостивый, Брэндон! Ты открыл пропавшее колено Израилево! Все чокнутые пошли за верблюдом, нарисованным на пачке!

Пирсон расхохотался, заслужив еще один неодобрительный взгляд бармена.

– Во всяком случае, подходит, – продолжал Дьюк. – Позволь тебя спросить – ты куришь при ребенке?

– Боже упаси, нет! – воскликнул Пирсон.

– А при жене?

– Нет, никогда больше.

– Когда ты последний раз тянул в ресторане?

Пирсон подумал и не мог вспомнить. Теперь он садился в зале для некурящих даже тогда, когда был один, и воздерживался от сигареты, пока не доест, расплатится и выйдет. А дни, когда он курил между каждым блюдом, остались в далеком прошлом.

– Люди десятого часа, – зачарованно произнес Дьюк. – Слушай, мне нравится – нравится, что у нас есть имя. И мы действительно как племя.

Это… Он вдруг замолчал, посмотрев в окно. Мимо проходил полицейский, беседуя с красивой молодой женщиной. Она смотрела на него с восхищением и желанием, совершенно не замечая черных, оценивающих глаз и сверкающих треугольных зубов над своей головой.

– Боже, взгляни на это, – прошептал Пирсон.

– Да, – вздохнул Дьюк. – Это распространяется все больше. С каждым днем. – Он задумчиво рассматривал свой недопитый стакан. Потом встряхнулся, прогоняя мрачные мысли. – Кем бы мы ни были, – сказал он Пирсону, – мы единственные на всем проклятом свете, кто видит их.

– Кто, курящие? – недоверчиво спросил Пирсон. Конечно, надо было понять, что Дьюк к этому ведет, но все же…

– Нет, – терпеливо объяснил Дьюк. – По-настоящему курящие их не видят. Некурящие не видят тоже. – Он смерил Пирсона взглядом.

– Их видят только такие, как мы, Пирсон, – ни рыба ни мясо. Только Люди десятого часа вроде нас.

Когда через пятнадцать минут они вышли от Галлахера (Пирсон сначала позвонил жене, изложил свою выдумку и обещал быть дома к десяти), ливень перешел в мелкую морось, и Дьюк предложил пройтись пешком. Не весь путь до Кембриджа, куда они направлялись, но достаточно, чтобы Дьюк успел рассказать ему побольше. Улицы были пустынны, и они могли разговаривать, не оглядываясь поминутно через плечо.

– Это похоже на первый оргазм, – говорил Дьюк, когда они шли в тумане в сторону Чарлз-ривер. – Коль уже пошло, это становится частью твоей жизни. То же самое здесь. В какой-то день вещества у тебя в голове вступают в нужную реакцию, и ты начинаешь их видеть. Знаешь, я удивлялся, сколько людей буквально умирало от ужаса в этот момент. Очень много, я уверен.

Пирсон взглянул на кровавый отсвет фар движущихся машин на мокрой мостовой Бойлстон-стрит и вспомнил то ощущение ужаса от своей первой встречи:

– Они такие мерзкие. Такие отвратительные. И мясо у них движется вокруг черепа… Это же не описать словами, правда?

Дьюк кивнул:

– Они действительно уродливейшие твари. Я увидел первого в метро, когда ехал домой в Милгон. Он стоял на платформе станции Парк-стрит. Хорошо, что я был в поезде и поехал дальше, потому что я закричал.

– И что случилось?

Улыбка Дьюка перешла в кислую гримасу:

– Люди посмотрели на меня, потом быстренько отвернулись. Знаешь, как к этому относятся в большом городе: на каждом углу стоит чокнутый и проповедует, как Иисус Христос любит тарелки фирмы «Таппер».

Пирсон кивнул. Он знал, как это выглядит в большом городе. Вернее, считал, что знает, – до сегодняшнего дня.

– Высокий рыжий парень, весь в веснушках, сел рядом со мной и взял меня за локоть так же, как я сегодня утром сделал с тобой. Его зовут Робби Дельрей. Он маляр. Сегодня ты его увидишь у Кейт.

– Кто такая Кейт?

– Специализированный книжный магазин в Кембридже. Фантастика. Мы там встречаемся раз или два в неделю. В основном хорошие люди. Увидишь. Как бы там ни было, Робби схватил меня за локоть и сказал: «Ты не спятил, я тоже это видел. Это действительно человек-летучая мышь». Так он, конечно, мог разглагольствовать и под действием хорошей дозы амфетамина… Только я же видел это, и облегчение…

– Да, – произнес Пирсон, мысленно возвращаясь к сегодняшнему утру. Они пропустили бензовоз на Сторроу-драйв и перебежали всю в лужах улицу. Пирсон обратил внимание на нанесенную краскораспылителем, уже выцветшую надпись на обратной стороне скамейки у реки. «ЧУЖИЕ ВЫСАДИЛИСЬ – гласила она. – МЫ СЪЕЛИ ДВОИХ».

– Хорошо, что ты там был утром, – сказал Пирсон. – Мне повезло.

Дьюк кивнул:

– Да уж. Когда летучие мыши берутся за человека, это с концами -полиция потом находит кусочки в мусорном ящике после таких встреч. Ты об этом слышал?

Пирсон кивнул.

– И никто не замечает одну деталь, общую для всех жертв: они все ограничивались пятью-десятью сигаретами в день. На эту маленькую деталь не обращает внимания даже ФБР.

– Но зачем убивать нас? – спросил Пирсон. – Ведь если кто-то начнет бегать и кричать, что его босс марсианин, никто не станет мобилизовывать национальную гвардию – парня просто отправят в дурдом! – Спустись на землю, приятель, – сказал Дьюк. – Ты же их видел.

– Они… Звери?

– Ну да. Но это означает ставить телегу впереди лошади. Они вроде волков, Брэндон, невидимых волков, которые прогрызают себе путь в стаде овец. А теперь скажи, что хотят волки от овечек, кроме того, что те должны выражать бурную радость, когда их убивают?

– Они… Что ты сказал? – Пирсон вдруг перешел на шепот. – Ты говоришь, они едят нас?

– Какую-то часть едят, – подтвердил Дьюк. – Так считал Робби Дельрей в день нашей встречи, и большинство из нас и теперь считает.

– Кого это «нас», Дьюк?

– Людей, к которым я тебя веду. Мы там будем не все, но на сей раз большинство. Что-то должно произойти. Что-то большое.

– Что?

Дьюк только покачал головой и предложил:

– Может, возьмем такси? Ты не устал?

Пирсон устал, но брать такси не хотел. Прогулка возбудила его… Но не прогулка сама по себе. Он не думал, что сможет сказать это Дьюку – по крайней мере, сейчас, – но в этом ему виделась другая сторона… Романтическая сторона. Будто он очутился на страницах дурацкой, но увлекательной приключенческой повести для детей; ему живо представились иллюстрации Н.С.Уайета. Он взглянул на нимбы из белого света, которые медленно растекались вокруг уличных фонарей, выстроившихся вдоль Сторроу-драйв, и словно улыбались. «Должно произойти что-то большое, – подумал он. – Агент Х-9 вернулся с хорошей новостью с нашей подземной базы… Мы нашли яд для летучих мышей, который долго искали».

– Возбуждение проходит, поверь мне, – сухо заметил Дьюк.

Пирсон удивленно повернул голову.

– К тому времени, как второго твоего друга выловят в бухте без половины головы, ты поймешь, что Том Свифт не придет помогать тебе красить чертов забор.

– Том Сойер, – пробормотал Пирсон и стер с ресниц капли дождя. Он чувствовал, как щеки у него начинают гореть.

– Они съедают что-то, что вырабатывает наш мозг, так считает Робби. Может быть, какой-то фермент, может, особые электрические волны. Он говорит, это именно то, что позволяет нам – хотя бы некоторым из нас – видеть их; мы для них как помидоры в огороде – они нас берут с грядки, когда считают, что мы созрели.

– Я воспитан в твердой баптистской вере и не признаю всяких дурацких объяснений. По-моему, они высасывают души.

– Да? Ты шутишь или действительно так считаешь?

Дьюк, засмеявшись, пожал плечами и принял вызывающий вид:

– Дерьмо это все. Эти твари вошли в мою жизнь, когда я считал, что рай – это сказка, а ад здесь, на земле. Теперь у меня опять все перепуталось. Но это все ерунда. Важна только одна вещь, которую ты должен крепко зарубить на носу, – у них масса причин убивать нас. Во-первых, они боятся того, что мы делаем, – собираемся, организуемся, пытаемся остановить их… Дьюк замолчал и задумался, мотая головой. Он походил на человека, который разговаривает сам с собой, все пытаясь найти ответ на вопрос, который уже много ночей не дает ему спать.

– Боятся? Не уверен, что это точное слово. Но стараются не рисковать, так будет правильнее. И еще одно не подлежит сомнению – им не нравится, что некоторые из нас могут их видеть. Чертовски не нравится. Как-то мы отловили одного, и это было все равно, что засадить джинна в бутылку. Мы…

– Отловили одного!

– Ну да, – сказал Дьюк и мрачно, безжалостно подмигнул. – Мы затащили его на одинокую дачу на шоссе ¦ 95 под Ньюберипортом. Нас было шестеро во главе с моим другом Робби. Мы спрятали его в сарае, и когда лошадиная доза наркотика, которую мы вкатили ему, вышла – а это произошло чертовски быстро, – попробовали допросить его, чтобы получить правильные ответы на те вопросы, что ты сейчас мне задал. Он был в наручниках и ножных кандалах, а сверху мы запеленали его нейлоновым тросом, как мумию. Знаешь, что мне сильнее всего запомнилось?

Пирсон покачал головой. Чувство, что он живет на страницах детской книжки, исчезло.

– Как оно пробудилось! – продолжал Дьюк. – Не было никаких промежуточных состояний. На одно мгновение оно еще отключилось, но секунду спустя в полном сознании уже уставилось на нас этими своими страшными глазами. Глазами летучей мыши. У них есть глаза – многие не знают этого факта. Разговоры, будто они слепые, – это чушь, которую распространяет какой-то их агент. Оно не разговаривало с нами. Ни слова не сказало. Думаю, оно понимало, что не выйдет из этого сарая, но никакого страха в нем не было. Только ненависть. Господи, какая ненависть была в этих глазах!

– Что произошло?

– Оно разорвало цепочку наручников, как папиросную бумагу.

Кандалы оказались крепче – мы их приковали к полу, но нейлоновый корабельный трос… Он перегрызал его всюду, куда мог достать зубами. Как крыса перекусывает бельевую веревку. Мы все стояли будто оглушенные. Даже Робби. Мы не верили своим глазам… А может, оно нас загипнотизировало. Знаешь, я долго над этим размышлял. Слава Богу, там был Лестер Олсон. Мы приехали в «форде»-фургоне, который угнали Робби и Мойра, и Лестер помешался на том, что машину будет видно с трассы. Он пошел проверить, а когда вернулся и увидел, что эта тварь уже совсем распуталась и не успела только освободить ноги, он выстрелил ей три раза в голову. Просто бах-бах-бах.

Дьюк задумчиво покачал головой.

– Убил ее, – сказал Пирсон. – Просто бах-бах-бах.

Голос его снова исходил откуда-то извне, как там, на площадке перед банком, и тут ему пришла в голову безумная, но убедительная мысль: никаких людей-летучих мышей нет. У них у всех групповая галлюцинация, вот и все, мало чем отличающаяся от тех, что возникают в кружке курильщиков опиума. Эта, характерная для Людей десятого часа, объяснялась дефицитом поступающего в мозг никотина. Люди, к которым вел его Дьюк, убили невинного человека под влиянием этого безумия, а может быть, и не одного. Точно убили бы, будь у них время. И если он сейчас не расстанется с этим чокнутым молодым банкиром, он тоже закончит тем, что втянется в это. Он уже видел двоих людей-летучих мышей… Нет, троих, считая полицейского, даже четверых, считая вице-президента. Подумать только: вице-президент США… Выражение лица Дьюка говорило Пирсону, что тот опять читает его мысли:

– Ты начинаешь размышлять, не спятили ли мы все, включая тебя, -сказал Дьюк. – Правильно?

– Конечно, – ответил Пирсон несколько резче, чем намеревался.

– Они исчезают, – сказал Дьюк. – Я видел, как тот, что был в сарае, исчез.

– Что?

– Сделался прозрачным, превратился в дым и исчез. Знаю, это звучит несуразно, но никакими словами я не смогу тебе объяснить, как было несуразно просто стоять там и наблюдать, как это происходит. Сначала ты просто не можешь в это поверить, хотя это происходит на твоих глазах; кажется, что это сон или ты смотришь кино со всякими спецэффектами, вроде «Звездных войн». Потом начинаешь чувствовать запах – смесь пыли, мочи и жареного перца. Запах такой мощный, что начинает тошнить. Лестера вырвало на месте, а Джанет чихала еще с час. Обычно у нее это бывает только от полынной пыльцы или кошачьей шерсти. Я подошел к стулу, на котором оно сидело. Трос был на месте, и наручники, и одежда. Рубашка была застегнута. Я расстегнул «молнию» на брюках – осторожно, будто боялся, что оттуда выскочит его член и стукнет меня по носу, – но там были только трусы. Обыкновенные белые спортивные трусы. И все, но и этого достаточно, потому что и они оказались пусты. Вот что я тебе скажу, брат, – считай, ты не видал настоящей чертовщины, пока тебе не попадется одежда парня, совершенно целая, только парня в ней нет.

– Обратился в дым и исчез, – протянул Пирсон. – Господи помилуй. – Угу. Под конец он был похож на вот это. – Дьюк показал на яркий нимб из капелек влаги вокруг фонаря.

– А что происходит с… – Пирсон запнулся, не зная, как точно сформулировать то, что он хотел спросить. – Их объявляют пропавшими без вести? Они… – Тут он понял, что ему нужно выяснить. – Дьюк, где настоящий Дуглас Кифер? И настоящая Сюзанна Холдинг?

Дьюк покачал головой:

– Не знаю. Но, пожалуй, ты утром видел настоящего Дугласа Кифера, Брэндон, и настоящую Сюзанну Холдинг. Мы полагаем, что голов, которые мы видим, на самом деле не существует, что наш мозг воспроизводит суть летучих мышей – их сердца и души – в таких образах.

– Духовная телепатия?

Дьюк усмехнулся:

– Ты умеешь подбирать слова, брат, – это именно так. Тебе надо поговорить с Лестером. В том, что касается летучих мышей, он чуть ли не поэт.

Имя прозвучало очень знакомо, и после некоторого размышления Пирсон понял, почему:

– Это пожилой дядя с роскошной седой шевелюрой? Похожий на стареющего миллионера из мыльной оперы?

Дьюк расхохотался:

– Да, это Лес.

Некоторое время они шли молча. Справа от них таинственно журчала река, а на противоположном берегу уже светились огни Кембриджа. Пирсон подумал, что раньше он никогда не замечал, чтобы Бостон выглядел так красиво.

– Люди-летучие мыши, может быть, приходят с пыльцой, которую ты вдыхаешь… – начал Пирсон, нащупывая подход.

– Н-да, некоторые разделяют теорию пыльцы, но я с ней не согласен. Погрому что подумай сам: кто-нибудь видел летучую мышь-уборщика или официантку? Они любят власть, и они внедряются во властные структуры. Ты когда-нибудь слышал, чтобы пыльца действовала только на богатых, Брэндон?

– Нет.

– И я нет.

– Те люди, к которым мы идем… Они… – Пирсон слегка усмехнулся про себя, обнаружив, что ему трудно выговорить следующее слово. Это не совсем напоминало прежнее ощущение себя в стране детских книг, но в чем-то приближалась к этому. – Они бойцы сопротивления?

Дьюк подумал, потом одновременно кивнул и пожал плечами -восхитительный жест, говорящий сразу и «да», и «нет».

– Не совсем, – наконец сказал он, – но сегодня, может быть, станем. Прежде чем Пирсон успел спросить, что тот имел в виду, Дьюк заметил пустое такси на противоположной стороне Сторроу-драйв и сошел на обочину, поднимая руку. Такси развернулось в недозволенном месте и подъехало к тротуару, чтобы подобрать их.

В такси они обсуждали проблемы бостонского спорта – умопомрачительных «Ред Сокс», вечно проигрывавших «Пэтриотс», удручающих «Селтикс» – и не затрагивали тему летучих мышей, но когда вышли у отдельно стоящего дома на кембриджской стороне реки (вывеска с надписью «КНИЖНЫЙ МАГАЗИН КЕЙТ – ФАНТАСТИКА» изображала шипящую кошку с выгнутой спиной), Пирсон взял Дьюка Райнемана за руку и сказал:

– У меня еще несколько вопросов. Дьюк взглянул на часы:

– Некогда, Брэндон, мы слишком долго шли.

– Ладно, только два.

– Господи, ты как тот тип на телевидении в старом грязном плаще. Я не уверен, что смогу ответить, – я гораздо меньше знаю обо всем этом, чем ты думаешь.

– Когда это началось?

– Вот об этом я и говорю. Я не знаю, а тварь, которую мы поймали, ничего не собиралась нам рассказывать – даже не сообщила имя, звание и личный номер. Робби Дельрей, парень, о котором я тебе говорил, утверждает, что видел первого больше чем пять лет назад в мэрии. Он говорит, что с каждым годом их все больше. Их еще не много по сравнению с нами, но их количество нарастает… Экспоненциально?..

Так, наверное, будет правильно?

– Надеюсь, что нет, – сказал Пирсон. – Это пугающее слово.

– Какой у тебя второй вопрос, Брэндон? Поторопись.

– Как в других городах? Там больше летучих мышей? И людей, которые их видят? Ты что-нибудь слышал?

– Мы не знаем. Они, наверное, рассеяны по всему свету, но мы абсолютно уверены, что Америка – единственная страна в мире, где их может видеть немало людей.

– Почему?

– Потому что мы единственная страна, объявившая крестовый поход против сигарет… Видимо, единственная страна, где люди верят – причем вполне искренне, – что если они будут есть правильную пишу, принимать витамины в правильном сочетании, думать в правильном направлении и подтирать задницу правильным сортом туалетной бумага, то они будут жить вечно и вечно сохранят половую потенцию. Когда речь идет о курении, ему всюду объявляется бой, и результатом стали уродливые мутанты. То есть мы.

– Люди десятого часа, – с улыбкой произнес Пирсон.

– Ага, Люди десятого часа. – Он взглянул поверх плеча Пирсона.

– Мойра! Привет!

Пирсон не удивился запаху дезодоранта «Джордже». Оглянувшись, он увидел Мисс Красную Юбочку.

– Мойра Ричардсон – Брэндон Пирсон.

– Здравствуйте, – сказал Пирсон и пожал ее протянутую руку. -Отдел кредитов, да?

– Это все равно, что называть мусорщика санитарным техником, -ответила она с веселой улыбкой. От такой улыбки, подумал Пирсон, можно безоглядно влюбиться, если не соблюдать осторожность. – Я просто работаю с кредитными чеками. Если вы хотите купить новый «порше», я проверяю счета, чтобы удостовериться, что вы способны на «порше»… В финансовом смысле, конечно.

– Разумеется, – Пирсон ответил ей тоже улыбкой. – Кэм!

– позвала она. – Иди сюда!

Это был уборщик, который привык мыть туалет, повернув назад козырек кепки. В нормальном костюме он выглядел на пятьдесят очков выше по интеллекту и удивительно походил на Арманда Ассанте. Пирсон почувствовал легкую ревность, но ничуть не удивился, когда тот обнял Мойру Ричардсон за восхитительную тоненькую талию и легонько поцеловал в восхитительный маленький ротик. Потом протянул руку Пирсону:

– Камерон Стивенс.

– Брэндон Пирсон.

– Очень рад, – сказал Стивенс. – Я так и думал, что вы сегодня их увидите.

– Сколько вас следило за мной? – спросил Пирсон. Он попытался припомнить тот эпизод в десять утра на площадке и понял, что не сможет, – он провалился в памяти, смытый мощной волной ужаса.

– Почти все из банка, кто их видит, – спокойно заметила Мойра, -но все в порядке, мистер Пирсон…

– Брэндон. Пожалуйста.

Она кивнула:

– Мы только поддерживали вас, Брэндон. Пойдем, Кэм.

Поднявшись по ступенькам, они скрылись внутри здания. Пирсон успел только заметить матовый свет, прежде чем дверь закрылась. Тогда он повернулся к Дьюку.

– Это все правда, так? – спросил он. Дьюк сочувственно взглянул на него:

– К сожалению, да. – И, помолчав, добавил: – Но здесь есть и хорошая сторона.

– Да ну? Какая же?

Белые зубы Дьюка сверкнули в сырой темноте.

– Впервые за последние по крайней мере пять лет ты будешь присутствовать на собрании, где можно курить, – заявил он. – Пошли.

Глава 3

В фойе и зале магазина было темно; свет – и гул голосов -просачивался со стороны крутой лестницы слева от них.

– Вот, – сказал Дьюк, – здесь. Если цитировать Книгу мертвых, какой долгий причудливый путь проделан, правильно?

– Да уж, – согласился Пирсон. – Кейт тоже из Людей десятого часа? – Хозяйка? Нет. Я ее видел только два раза, но, по-моему, она некурящая. Это Робби нашел место. Кейт считает, что мы просто Бостонское общество любителей крутого детектива.

Пирсон поднял брови:

– Это как?

– Маленькая труппа фанатов, которые каждую неделю собираются и обсуждают произведения Реймонда Чандлера, Дэшиела Хэммета, Росса Макдональда и тому подобных. Если ты не читал этих ребят, то, пожалуй, следует прочесть. Для надежности. Это нетрудно: некоторые из них -действительно класс.

Он спустился вслед за Дьюком – рядом на узкой лестнице они не помещались – и через распахнутую дверь вошел в хорошо освещенный подвал с низким потолком, очевидно, соответствующий по длине дому наверху. На полу было расставлено десятка три складных стульчиков, перед которыми стоял мольберт, накрытый синей тканью. Позади мольберта громоздились штабеля этикеток различных издательств. Пирсон с интересом рассматривал висевшую слева от него на стене картину в раме, под которой был плакат: «ДЭШИЕЛ ХЭММЕТ: ВСЕ ПРИВЕТСТВУЮТ НАШЕГО БЕССТРАШНОГО ВОЖДЯ».

– Дьюк? – услышал он рядом с собой женский голос. – Слава Богу, я уж думала, не случилось ли что с тобой.

Ее Пирсон тоже узнал: серьезного вида молодая женщина в очках с толстыми стеклами и с длинными прямыми черными волосами. Сегодня она выглядела менее серьезной в облегающих выцветших джинсах и майке с надписью «Джорджтаунский университет», под которой явно не было лифчика. Пирсон подумал, что если бы жена Дьюка хоть раз увидела, как смотрит эта женщина на ее мужа, она вытащила бы Дьюка из этого подвала за уши, и плевать ей было на всех летучих мышей в мире.

– Все в порядке, дорогая, – сказал Дьюк. – Я привел новообращенного Церкви распроклятых летучих мышей, вот и все. Джанет Брайтвуд – Брэндон Пирсон.

Брэндон пожал ей руку, подумав:

«Это ты чихала после того дела».

– Очень рада познакомиться, Брэндон, – сказала Джанет и, снова повернувшись к Дьюку, слегка раздосадованному тем, как жадно она на него смотрела, спросила:

– Пойдем потом выпьем кофе?

– М-м… Посмотрим, дорогая. Ладно?

– Ладно, – согласилась она, и ее улыбка говорила: я и три года буду ждать возможности выпить кофе с Дьюком, если Дьюку так угодно. «Что я здесь делаю? – вдруг спросил себя Пирсон, – Это же полное безумие… Вроде встречи Анонимных алкоголиков в психиатрической больнице».

Члены Церкви распроклятых летучих мышей сооружали себе пепельницы из сложенных штабелями этикеток, рассаживались по местам и с видимым облегчением закуривали. Пирсон прикинул, что, когда все рассядутся, вряд ли останутся свободные стулья.

– Почти все пришли, – сказал Дьюк, направляясь к паре стульев в конце заднего ряда, подальше от Джанет, которая возилась с кофеваркой. Пирсон не знал, случайное ли это совпадение. – Это хорошо… Поосторожнее с оконным шестом, Брэндон.

Шест с крючком на конце для открывания высоких окон подвала был прислонен к побеленной кирпичной стене. Пирсон нечаянно зацепил его, когда усаживался. Дьюк подхватил шест прежде, чем тот упал, отодвинул его подальше, а затем проскользнул в боковой проход и тоже соорудил себе и Пирсону по пепельнице.

– Ты читаешь мои мысли, – с благодарностью сказал Пирсон и закурил. Непривычно странно (и замечательно) было делать это при таком стечении народа.

Дьюк тоже закурил и указал на худого, с усыпанным веснушками лицом человека, стоявшего у мольберта. Веснушчатый разговаривал с Лестером Олсоном, который застрелил человека-летучую мышь, бах-бах-бах, в сарае под Ньюберипортом.

– Рыжий – это Робби Дельрей, – сказал Дьюк чуть ли не с благоговением. – Не похож на Спасителя Рода Человеческого из телесериалов, правда? Но вполне возможно, что он им станет.

Дельрей кивнул Олсону, похлопал того по спине и сказал что-то, от чего седой расхохотался. Затем Олсон вернулся на свое место в середине первого рада, а Дельрей подошел к накрытому мольберту.

К этому времени все стулья уже были заняла, несколько человек даже стояло в задней части подвала, возле кофеварки. Отголоски оживленных разговоров подлетали на высокой скорости к голове Пирсона и отскакивали, словно теннисные мячики. Облако сизого табачного дыма уже висело под потолком.

«Господи, они же тронутые, – подумал он. – Действительно тронутые. Могу поспорить, так выглядели убежища в Лондоне во время немецких бомбежек в 1940 году».

Он обернулся к Дьюку и спросил:

– С кем ты разговаривал? Кто сказал тебе, что намечается что-то большое?

– Джанет, – ответил Дьюк, не глядя на него. Его брови выразительно нацелились на Робби Дельрея, того, кто спас его от безумия в метро. В глазах Дьюка Пирсон читал восхищение и обожание.

– Дьюк, это действительно большое собрание?

– Для нас да. При мне столько народу никогда не собиралось.

– Ты поэтому так нервничаешь? Слишком много людей в одном месте? – Нет, – просто ответил Дьюк. – Робби нюхом чует летучих мышей.

Он… Тс-с-с, начинается.

Робби Дельрей, улыбаясь, поднял руки, и гомон мгновенно утих. Пирсон видел такое же обожание, как у Дьюка, на многих лицах. А на других – по меньшей мере уважение.

– Спасибо, что собрались, – спокойно произнес Дельрей. – Думаю, мы наконец получили то, чего некоторые ждут уже четыре или пять лет. Это вызвало бурные аплодисменты. Дельрей выждал некоторое время, оглядывая помещение с сияющим видом. Наконец он поднял руки, призывая к тишине. Когда овация (в которой он не участвовал) прекратилась, Пирсон сделал разочаровывающее открытие: ему не нравился друг и наставник Дьюка. Он было принял это за ревность – теперь, когда Дельрей витийствовал перед собравшимися, Дьюк Райнеман явно забыл о существовании Пирсона, – но нет, об этом он вовсе и не думал. Было что-то фатовское, самодовольное в этом жесте, поднятием рук призывающем к тишине; что-то, отражающее инстинктивное презрение беспринципного политика к слушателям.

«Да нет, – сказал себе Пирсон, – нельзя так. Ты же ничего не знаешь».

Действительно, Пирсон не имел права так судить и поэтому старательно отгонял неприятное ощущение, чтобы дать Дельрею шанс, хотя бы ради Дьюка.

– Прежде всего, – продолжал Дельрей, – я хотел бы представить вам нового члена нашей группы – Брэндона Пирсона, из самого дальнего Медфорда. Встаньте на минутку, Брэндон, покажитесь вашим новым товарищам.

Пирсон удивленно взглянул на Дьюка. Тот, усмехнувшись, пожал плечами, а потом легонько подтолкнул Пирсона в плечо:

– Давай, они не кусаются.

Пирсон не был уверен в последнем. Тем не менее, покраснев, он встал, опасаясь людей, которые оборачивались со своих мест, чтобы рассмотреть его. Особенно ему не понравилась улыбка Лестера Олсона -как и его шевелюра, слишком ослепительная, чтобы не вызывать подозрение.

Его собратья, Люди десятого часа, снова зааплодировали, только на сей раз хлопали ему – Брэндону Пирсону, банковскому служащему среднего уровня и упрямому курильщику. Он снова подумал, не забрел ли он случайно на сборище Анонимных алкоголиков, предназначенное исключительно для психов (и, несомненно, психами руководимое). Когда он сел на место, щеки ело были пунцовыми.

– Я бы прекрасно обошелся без этого, спасибо, – пробормотал он Дьюку.

– Успокойся, – Дьюк по-прежнему усмехался. – Всех так принимают. И тебе это должно понравиться, парень, разве не так? Это же в духе девяностых.

– Да, это в духе девяностых, но мне не нравится, – заметил Пирсон. Сердце у него бешено колотилось, а румянец не сходил со щек. Наоборот, похоже было, что он становился ярче.

«В чем дело? – подумал он. – Лихорадка? Мужская менопауза? Что такое?»

Робби Дельрей, нагнувшись, быстро сказал что-то брюнетке в очках, сидевшей рядом с Олсоном, взглянул на часы, затем отступил к накрытому мольберту и снова повернулся к залу. Его открытое, веснушчатое лицо делало его похожим на мальчика из церковного хора, способного на любые безвредные пакости – бросать лягушек девчонкам за воротник, выдернуть простыню из-под маленького братика и всякое такое – во все дни, кроме святого воскресенья.

– Спасибо, друзья! Садитесь, Брэндон, – сказал он. Пирсон пробормотал, что рад находиться здесь, но он был не искренен – а вдруг его собратья, Люди десятого часа, окажутся просто сборищем идиотов новой эры? Вдруг под конец он будет воспринимать их как хорошо одетых религиозных фанатиков, вскакивающих при первых звуках гимна? Что тогда?

«Перестань, – приказал он себе. – Дьюк-то тебе нравится, правда?»

Да, Дьюк ему нравился, и, наверное, Мойра Ричардсон тоже… Коль скоро он отбросил внешнюю сексуальную оболочку и мог оценить ее как личность.

Может, есть тут и другие замечательные люди. И он забыл, по крайней мере на какое-то время, почему они все собрались в этом подвале – из-за летучих мышей. Учитывая такую угрозу, можно бы смириться с парочкой самодовольных идиотов, а?

Видимо, можно.

«Отлично! Теперь сядь, успокойся и смотри парад».

Он сел, но успокоиться не мог, во всяком случае, окончательно. Отчасти потому, что был новичком. Отчасти потому, что терпеть не мог недобровольное общение – как правило, людей, которые называли его по имени без разрешения с его стороны, он воспринимал как своего рода угонщиков. А отчасти…

«Да перестань же! Неужели ты еще не понял? У тебя просто нет выбора!»

Неприятная мысль, но спорить с ней было трудно. Сегодня утром, случайно повернув голову и обнаружив, что на самом деле скрывается под костюмом Дугласа Кифера, он тем самым перешел черту. Он думал, что хотя бы это ему понятно, но лишь сейчас осознал, что черта эта роковая, что шансы пересечь ее в обратном направлении и вернуться на другую сторону (на безопасную сторону) ничтожны.

Нет, он не мог успокоиться. По крайней мере, пока не мог. – Прежде чем мы перейдем к делу, я хочу поблагодарить вас всех, что вы так быстро собрались, – говорил Робби Дельрей. – Я знаю, что не всегда можно уйти, не вызывая подозрений, а в некоторых случаях это просто опасно. Не думаю, что будет преувеличением сказать, что мы вместе прошли огонь и воду… И медные трубы тоже… Вежливые улыбки в зале. Большинство из них готово восторгаться любым словом Дельрея.

– … И никто не знает лучше меня, как трудно быть одним из немногих, кому известна истина. С тех пор как я увидел первую летучую мышь пять лет назад… Пирсон заерзал, испытывая ощущение, которого никак сегодня не ожидал, – скуку. Чтобы этот необычайно странный день кончался именно так – сборище в подвале книжного магазина слушает веснушчатого маляра, который толкает нуднейшую речь в худших традициях Ротари-клуба… Но другие были словно зачарованы; Пирсон оглянулся, желая убедиться в этом. Глаза Дьюка сияли точно таким же восхищением, какое Пирсон наблюдал в детстве у своего пса Бадди, когда доставал его тарелку из-под мойки в кухне. Камерон Стивенс и Мойра Ричардсон сидели обнявшись и уставившись на Робби Дельрея разинув рты. И Джанет Брайтвуд. И все прочие в маленькой группе вокруг волшебной шарманки. «Все, – подумал он, – кроме Брэндона Пирсона. Давай, дорогуша, попробуй врубиться в программу».

Но он не мог, и каким-то странным образом не мог и Робби Дельрей. Пирсон, обведя взглядом зал, заметил, что Дельрей снова украдкой посмотрел на часы. Этот жест был очень знаком Пирсону с тех пор, как он стал Человеком десятого часа. Он догадался, что Дельрей отсчитывает время до следующей сигареты.

По мере того, как Дельрей тянул время, некоторые его слушатели также начали проявлять признаки нетерпения – кто покашливал, кто шаркал ногами. Но Дельрей все напирал, видимо, не понимая, что каким бы обожаемым вождем сопротивления он ни был, ему не могли внимать бесконечно.

– … И мы прилагали все силы, – возглашал он, – и переживали потери, пряча слезы, как всегда, по-моему, кто ведет войну на тайных фронтах, движимые несгибаемой верой в то, что настанет день, когда тайное станет явным, и мы…

«Вот гад, снова поглядывает на часы…»

– … Сможем поделиться нашим знанием со всеми мужчинами и женщинами, которые смотрят, но не видят.

«Спаситель рода человеческого? – подумал Пирсон. – Господи помилуй! Скорее он похож на сенатора Джесси Хелмса, который часами несет чушь, чтобы сорвать заседание».

Он взглянул на Дьюка и приободрился, видя, что тот, все еще слушая, начал ерзать на месте и явно выходил из транса.

Пирсон приложил ладони к щекам – еще пылают. Приложил пальцы к сонной артерии и пощупал пульс – учащенный. Это было не смущение от того, что пришлось вставать и раскланиваться подобно финалистке конкурса «Мисс Америка»; сейчас-то все уже забыли о его существовании. Нет, здесь что-то другое. Нехорошее.

– … Мы крепко держались этого, мы плясали, даже когда музыка была нам не по вкусу… – бубнил Дельрей.

«Это то, что ты испытывал прежде, – сказал себе Пирсон. -Страх попасть на сборище охваченных общей опасной галлюцинацией».

– Нет, не то, – пробормотал он. Дьюк повернулся к нему, удивленно подняв брови, но Пирсон успокоил его кивком головы. Дьюк опять уставился на оратора.

Он, конечно, обиделся, но не похоже, что впал в какой-то культ убийств. Может быть, люди в этом зале – по крайней мере, некоторые – и убивали, может, эта сцена в сарае под Ньюберипортом действительно имела место, но сегодня не ощущалось энергии, необходимой для таких отчаянных подвигов, в этой кучке преуспевающих мещан под портретом Дэшиела Хэммета. Он ощущал только сонную легкость в голове – то ослабленное внимание, которое позволяло людям выдерживать нудные речи, не засыпая окончательно и не вставая.

– Робби, ближе к делу! – собравшись с духом, крикнул кто-то из задних рядов, и послышались нервные смешки.

Робби Дельрей бросил раздраженный взгляд в ту сторону, откуда донесся голос, затем улыбнулся и снова взглянул на часы.

– Ладно, – сказал он. – Меня действительно занесло. Лестер, помоги, пожалуйста.

Лестер встал. Вдвоем из-за кипы обложек они вынесли большой кожаный саквояж, стянутый ремнями, и поставили его справа от мольберта. – Спасибо, Лес, – поблагодарил Робби. Лестер кивнул и вернулся на место.

– Что в саквояже? – прошептал Пирсон на ухо Дьюку.

Дьюк покачал головой. Он выглядел удивленным и слегка не в себе… Но не в такой степени, как Пирсон.

– Да, Мак прав, – сказал Робби. – Я действительно малость увлекся, но для меня это историческое событие. Смотрите.

Он выдержал паузу, затем сорвал синюю тряпку с мольберта. Слушатели подались вперед на своих складных стульчиках, готовые поразиться, а затем откинулись обратно с общим разочарованным выдохом. Это была черно-белая фотография какого-то заброшенного склада. Увеличение было достаточным, чтобы можно было рассмотреть обрывки бумаг, презервативы, пустые бутылки на загрузочных рампах и прочитать написанные красной краской мудрые изречения на стене. Самое крупное из них гласило: «МЯТЕЖНЫЕ ГОРИЛЛЫ ПРАВЯТ». По залу прошел шепоток.

– Пять недель назад, – с нажимом начал Робби, – мы с Лестером и Кендрой выследили двух летучих мышей до этого заброшенного склада в Кларк-Бей.

Темноволосая женщина в пенсне, сидевшая рядом с Лестером Одеоном, самодовольно огляделась… И будь Пирсон проклят, если она не посмотрела на часы.

– Их встретили тут – Дельрей показал на одну из рамп – еще трое летучих мышей-мужчин и одна женщина. Они вошли внутрь. С тех пор шесть или семь человек непрерывно наблюдали за этим местом. Мы установили… Пирсон заметил, какое обиженное выражение приняло лицо Дьюка. У него словно на лбу было написано: «А ПОЧЕМУ МЕНЯ НЕ ВЗЯЛИ?» «Бостонские Летучие мыши, – подумал Пирсон. – Прекрасное название для бейсбольной команды». И опять вернулось сомнение: «Неужели это я сижу здесь и слушаю всю эту чушь? Неужели это правда?»

И тут, словно мгновенное сомнение включило обостренную память, он опять услышал, как Дельрей сообщает собравшимся Бесстрашным Охотникам за Летучими Мышами, что к ним присоединился Брэндон Пирсон из самого дальнего Медфорда.

Он повернулся к Дьюку и зашептал ему в ухо:

– Когда ты говорил с Джанет по телефону – там, у Галлахера, – ты сказал ей, что приведешь меня, правильно?

Дьюк нетерпеливо, все еще с оттенком досады взглянул на него: не мешай, мол, слушать.

– Конечно, – сказал он.

– А ты ей говорил, что я из Медфорда?

– Нет, – ответил Дьюк. – Откуда я знал, где ты живешь? Дай послушать, Брэнд! – И он отвернулся.

– Мы выследили более тридцати пяти машин – в основном лимузинов, которые посетили этот заброшенный склад в стороне от цивилизации, -сказал Дельрей. Он выдержал паузу, чтобы все поняли, насколько важна такая информация, снова взглянул на часы и продолжал: – Многие побывали там по десять – двенадцать раз. Летучие мыши, несомненно, поздравляют себя, что нашли такое уединенное место для совещаний, или торжественных обедов, или что там у них, но мне кажется, что на самом деле они загнали себя в угол. Потому что… Простите, минуточку, ребята… Он обернулся и заговорил с Лестером Олсоном. В их разговор включилась женщина по имени Кендра. Она говорила, мотая головой то в одну, то в другую сторону, словно смотрела матч по пинг-понгу. Зрители удивленно и озадаченно наблюдали за этим совещанием.

Пирсон понимал, что они испытывали. «Что-то большое», – обещал Дьюк, и судя по количеству людей, собравшихся здесь, всем остальным обещано было то же самое. «Что-то большое» оказалось всего-навсего большим черно-белым снимком с изображением заброшенного склада, где не было ничего, кроме горы мусора, выброшенного тряпья и использованных презервативов. Что, черт возьми, не так на этой картинке?

«Большое дело оказалось пшиком, – подумал Пирсон. – И кстати, Веснушчатый, откуда ты знал, что я из Медфорда? Это я оставлю на вопросы после лекции, поверь мне».

Это ощущение – горящие щеки, учащенное сердцебиение, неудержимое желание курить – стало еще сильнее. Как приступы желания, которые иногда бывали у него в колледже. Что это? Если не страх, то что?

«О, это, конечно же, страх – не просто страх единственного здорового человека в сумасшедшем доме. Ты знаешь, что летучие мыши существуют; ты не спятил, и Дьюк, и Мойра, или Кэм Стивене, или Джанет Брайтвуд. Но все равно что-то тут не так… Совсем не так. Наверное, он сам. Робби Дельрей, маляр и Спаситель рода человеческого. Он знал, где я живу. Брайтвуд позвонила ему и сказала, что Дьюк приведет парня из Первого коммерческого по имени Брэндон Пирсон, и он проверил, кто я такой. Зачем он это сделал? И как он это сделал?»

Вдруг ему вспомнились слова Дьюка Райнемана: «Они хитрые, и у них полно приятелей в верхах. Именно эти верхи их интересуют».

Если у тебя приятели в верхах, ты мигом можешь все узнать о человеке, правда ведь? Да. Люди в верхах имеют доступ ко всем компьютерным паролям, всем личным делам, всем данным, составляющим жизненно важную статистику… Пирсона передернуло, будто он пробудился от кошмарного сна. При этом он невольно зацепил ногой основание оконного шеста. Тот начал падать. Тем временем шепоток в передних рядах сменился кивками по всему залу.

– Лес, – попросил Дельрей, – вы с Кендрой помогите мне еще разок. Пирсон успел подхватить оконный шест прежде, чем тот свалился бы кому-нибудь на голову и вышиб мозга, а то и содрал бы скальп острым крючком на конце. Он подхватил шест, начал было прислонять его к стене и вдруг увидел рожу гоблина, уставившуюся в окно подвала. Черные глаза, как у оборванной куклы, забытой под кроватью, смотрели в широко раскрытые голубые глаза Пирсона. Полосы мяса вращались, как атмосфера вокруг планеты из тех, что астрономы называют газовыми гигантами. Вены под громадным голым черепом пульсировали черными змеями. Оскаленный рот сверкал треугольными зубами.

– Помогите с этими ремнями, – голос Дельрея доносился с другого конца Галактики. Он дружески ухмыльнулся. – Что-то не расстегиваются. Для Брэндона Пирсона время словно вернулось назад, в сегодняшнее утро: он снова попытался закричать, и снова ужас лишил его голоса, так что он смог издать только тихий, сдавленный стон, как со сне. Долгая бестолковая речь. Бессмысленная фотография. Постоянное поглядывание на часы.

«Ты поэтому так нервничаешь? Столько людей в одном месте?» -спросил он Дьюка, а тот с улыбкой ответил: «Нет, Робби нюхом чует летучих мышей».

На этот раз остановить Пирсона было некому, и его вторая попытка увенчалась полным успехом.

– ИЗМЕНА! – заорал он, вскочив на ноги. – ЭТО ИЗМЕНА, НАДО УБИРАТЬСЯ ОТСЮДА!

На него остолбенело уставились пораженные лица… Но трое не удивились. Это были Дельрей, Олсон и темноволосая женщина по имени Кендра. Они как раз расстегнули ремни и открыли саквояж. Лица у них были виноватые… Но не удивленные. Удивление как раз отсутствовало.

– Сядь, парень! – прошипел Дьюк. – Ты совсем… Слышно было, как наверху распахнулась дверь. Сапога протопали от входа к спуску в подвал.

– Что происходит? – спросила Джанет Брайтвуд. Она смотрела прямо на Дьюка расширенными от ужаса глазами. – О чем он говорит?

– УБИРАЙТЕСЬ! – вопил Пирсон. – БЫСТРО ОТСЮДА! ОН ВАС ПРЕДАЛ! МЫ В ЛОВУШКЕ!

Наверху рывком распахнулась дверь возле узкой лестницы, ведущей в подвал, и оттуда донеслись самые отвратительные звуки, которые Пирсон когда-либо слышал в своей жизни – будто свора волков окружила ребенка, попавшего в самую их середину.

– Что это? – взвизгнула Джанет. – Что там? – Но на ее лице не было озадаченного выражения, она уже поняла, что там. Кто там.

– Спокойно! – закричал Робби Дельрей, обращаясь ко всей компании, застывшей в замешательстве на складных стульчиках. – Они обещали амнистию! Вы меня слышите? Вы понимаете, что я говорю? Они мне поклялись… В этот момент разбилось окно с левой стороны от того, в котором Пирсон увидел первую летучую мышь, и осколки стекла посыпались на словно окаменевших мужчин и женщин в первом ряду. Рука существа в пуленепробиваемом жилете просунулась в образовавшуюся дыру и схватила Мойру Ричардсон за волосы. Она закричала и замолотила по державшей ее руке… Которая была и не рука вовсе, а сплетение когтей, кончавшихся длинными, хитиновыми ногтями.

Не размышляя ни секунды, Пирсон схватил оконный шест, рванулся вперед и вонзил острый крюк в пульсирующую мышиную морду, видневшуюся в разбитом окне. Густая, вязкая масса брызнула на поднятые вверх руки Пирсона. Летучая мышь издала дикий, протяжный вопль – Пирсону он не показался криком боли, как он хотел надеяться, – и свалилась на спину, вырвав шест из рук Пирсона, в моросящую темень. Прежде чем чудовище полностью исчезло из виду, Пирсон заметил, как над бородавчатой кожей того плывет белый дымок, и почувствовал запах (пыли, мочи, жареного перца) чего-то неприятного.

Кэм Стивенс подхватил Мойру на руки и окинул Пирсона испуганным, недоверчивым взглядом. У всех мужчин и женщин вокруг на лицах было то же растерянное выражение, они застыли, как стадо оленей в свете фар приближающегося грузовика.

«Они совсем не похожи на бойцов сопротивления, – подумал Пирсон. – Они как стадо овец, которых ведут на бойню… А козел -провокатор, который завел их, стоит впереди со своими сообщниками». Отвратительные звуки сверху приближались, хотя не так быстро, как мог бы ожидать Пирсон. Тут он вспомнил, что лестница очень узкая -двоим не разминуться – и произнес краткую благодарственную молитву, пока продвигался вперед. Он взял Дьюка за галстук и поднял на ноги.

– Пошли, – сказал он, – эта малина накрылась. Тут есть запасной выход?

– Я… Не знаю, – Дьюк медленно и старательно тер висок, будто страдал мигренью. – Это Робби сделал? Робби? Не может быть… Разве? – Он пристально смотрел на Пирсона – растерянно и с сожалением. -Боюсь, что так, Дьюк. Идем. Он сделал еще два шага по проходу, ведя Дьюка на поводу за галстук, и остановился. Дельрей, Олсон и Кендра, порывшись в саквояже, теперь доставали оттуда небольшие автоматы со смешно торчавшими длинными магазинами. Пирсон никогда не видел «узи», разве что по телевидению, но решил, что это именно они. «Узи» или их близкие родственники, и какая разница, в конце концов? Главное, что они стреляют.

– Стойте, – сказал Дельрей, видимо, обращаясь к Дьюку и Пирсону. Он попытался улыбнуться, но у него получилась гримаса смертника, которому только что сообщили, что приговор не отменен. – Стойте на месте.

Дьюк продолжал идти. Теперь он был в проходе, а Пирсон оказался позади. Остальные вставали с мест, напирали вслед за ними, нервно оглядываясь назад, в сторону лестницы. В их глазах можно было прочесть, что автоматы им не нравятся, но вой и рычание с той стороны нравятся еще меньше.

– Почему, друг? – спросил Дьюк, обращаясь к Дельрею, и Пирсон увидел, что он вот-вот расплачется. Дьюк держал руки вверх, ладонями наружу. – Почему ты нас продал?

– Стой, Дьюк, я тебя предупреждаю, – произнес Лес Олсон с шотландским акцентом.

– И все остальные стойте на месте! – добавила Кендра. Ее голос звучал вовсе не мягко. Она резко поводила глазами, стараясь охватить все помещение.

– У нас нет никаких шансов, – сказал Дельрей Дьюку. Он как бы извинялся. – Они накрыли нас, они могли взять нас в любой момент, но они предложили мне сделку. Ты понимаешь? Я не предавал, никогда не предавал. Они пришли ко мне. – Он говорил напористо, будто эта деталь в самом деле была важна для него, но в глазах у него читалось совсем другое. Как будто внутри него сидел какой-то другой, лучший Робби Дельрей, который отчаянно пытался откреститься от этой измены.

– ТЫ ВРЕШЬ, СВОЛОЧЬ! – закричал Дьюк Райнеман голосом, надломившимся от обиды из-за предательства и от возмущенного понимания. Он бросился на человека, который когда-то спас ему разум, а возможно, и жизнь в метро… И тут все мгновенно оборвалось.

Пирсон не мог видеть всего, что произошло, но, казалось, каким-то образом увидел. Он заметил, что Робби Дельрей заколебался, потом отвел автомат вбок, видимо, намереваясь оглушить Дьюка прикладом. Увидел, как Лестер Олсон, тот, который застрелил летучую мышь в сарае под Ньюберипортом, бах-бах-бах, а теперь струсил и решил пойти на сделку с врагом, упер длинный магазин в пряжку ремня и нажал спусковой крючок. Из отверстий в рубашке ствола мгновенно выскочили синие огненные язычки, и послышалось резкое «тах-тах-тах-тах» – так, видимо, звучит автоматическое оружие в реальном мире. Что-то невидимое рассекло воздух прямо возле лица Пирсона; это походило на одышку привидения. И он увидел, как Дьюк валится назад, как ручейки крови стекают с белой рубашки, заливая кремовый костюм. Человек, стоявший за спиной Дьюка, упал на колени и закрыл глаза руками; между его пальцев сочилась яркая кровь.

Кто-то – возможно, Джанет Брайтвуд – закрыл дверь, ведущую с лестницы в подвал, перед началом собрания; теперь она распахнулась, и внутрь ворвались двое летучих мышей в полицейской форме. Их маленькие, сплюснутые лица, искаженные злобой, казалось, выплывали из огромных, странно раскачивающихся голов. – Амнистия! – кричал Робби Дельрей. Веснушки на его лице теперь резко выделялись, словно клейма, на пепельно-бледной коже. – Амнистия! Мне обещали амнистию, если мы будем стоять на месте и поднимем руки!

Несколько человек – в основном те, кто толпился у кофеварки, -подняли руки, продолжая в то же время пятиться от летучих мышей в форме. Одна из них рванулась вперед со злобным рычанием, схватила одного мужчину за рубашку и притянула к себе. Не успел Пирсон сообразить, что происходит, как тварь вырвала у этого человека глаза. Какое-то время она рассматривала скользкую добычу на своей непонятной, бесформенной ладони, а потом отправила ее себе в рот.

Когда еще две летучие мыши ворвались в дверь, поводя во все стороны сверкающими черными глазками, другой полицейский-летучая мышь выхватил пистолет и, не целясь, трижды выстрелил в толпу.

– Нет! – услышал Пирсон крик Дельрея. – Нет, вы же обещали!

Джанет Брайтвуд схватила кофеварку, подняла ее над головой и бросила в одного из пришельцев. Та, ударившись с глухим металлическим стуком, облила его горячим кофе. На сей раз крик твари, вне всякого сомнения, выражал боль. Один из полицейских-летучих мышей рванулся к Джанет. Но она уклонилась, пытаясь убежать, споткнулась… И вдруг просто исчезла в толпе среди всеобщей паники.

Теперь рушились все окна, где-то рядом послышался вой сирен. Летучие мыши врывались с обеих сторон и рассредоточивались вдоль стен, явно имея целью загнать охваченных паникой Людей десятого часа на пятачок за мольбертом, где они сбивались в кучу.

Олсон бросил автомат, схватил Кендру за руку и бросился туда. Но тут в окно просунулась рука летучей мыши, схватила его за пышную театральную шевелюру и потащила наверх, хрюкая и причмокивая. Появившаяся затем в окне другая рука ногтем десятисантиметровой длины ловко вскрыла ему горло, пустив алый ручеек крови.

«Больше не будешь стрелять летучих мышей в сараях, дружок», – с тоской подумал Пирсон. Он осмотрел помещение. Дельрей, охваченный неизбывным ужасом, стоял между раскрытым саквояжем и упавшим мольбертом, бесцельно держа в руках автомат. Когда Пирсон потянул магазин автомата из его пальцев, Дельрей не сопротивлялся.

– Они обещали нам амнистию, – сказал он Пирсону. – Они обещали. – Ты что, серьезно считал, что можно доверять вот этим? – спросил Пирсон, изо всей силы вгоняя длинный приклад прямо в лицо Дельрею. Что-то хрустнуло – наверное, нос, – и варвар, проснувшийся в душе банковского служащего, бездумно отпраздновал первую победу.

Он двинулся к проходу, петляя между сваленными этикетками – их уже растолкала по сторонам толпа, когда металась по залу, – и остановился, услышав автоматные очереди за домом. Огонь… Вопли… Крики радости.

Пирсон рывком обернулся и увидел, что Кэм Стивенс и Мойра Ричардсон стоят в начале прохода между стульчиками. У них было одинаковое растерянное выражение лиц, и они держались за руки. Пирсон успел подумать: «Вот так выглядели Ганзель и Гретель, когда, наконец, выбрались из домика-конфетки». Потом он нагнулся, подобрал автоматы Кендры и Олсона и вручил им.

Еще две летучие мыши вошли через заднюю дверь. Они двигались спокойно, будто все совершалось по плану… Видимо, так и есть, подумал Пирсон. Действие теперь переместилось в заднюю часть дома – вот где была бойня, не здесь, и летучие мыши не просто стригли овец.

– Пошли, – сказал он Кэму и Мойре. – Эти сволочи наши.

Летучие мыши в задней части подвала слишком поздно поняли, что некоторые беглецы решили сражаться. Один из них повернулся, возможно, собираясь бежать, ударился о вновь вошедшего и поскользнулся в луже разлитого кофе. Пирсон открыл огонь по тому, который оставался на ногах. Пистолет-пулемет издал свое слабенькое «тах-тах-тах», и тварь повалилась навзничь, ее мерзкая морда разошлась и выпустила облачко вонючего тумана… Похоже на то, подумал Пирсон, что они действительно лишь иллюзии.

Кэм и Мойра, поняв, что им надо делать, открыли огонь по остальным летучим мышам; шквал огня придавливал тех к стене, затем они падали на пол и улетучивались из одежды еле заметным туманом, запах которого для Пирсона сейчас был слаще аромата астр на площадке перед Первым коммерческим банком.

– Пошли, – сказал Пирсон. – Если уйдем сейчас, может, и прорвемся.

– Но… – начал Камерон. Он осмотрелся, начиная, видимо, приходить в себя. Это хорошо; Пирсон понял, что им надо быть настороже, если они хотят выбраться отсюда.

– Не думай об этом, Кэм, – сказала Мойра. Она тоже обвела взглядом подвал и отметила, что, кроме них, там никого не оставалось -ни людей, ни летучих мышей. – Пошли. По-моему, лучше всего будет выбраться через входную дверь.

– Да, – согласился Пирсон, – но только если сию минуту.

Он бросил последний взгляд на Дьюка, лежавшего на полу с застывшим на лице выражением боли и удивления. Жаль, что нет времени закрыть Дьюку глаза, но это действительно так.

– Идем, – сказал он, и они осторожно двинулись вперед.

К тому времени, как они достигли двери, ведущей на террасу – и оттуда на Кембридж-авеню, автоматная стрельба в задней части дома начала стихать. «Сколько погибло?» – размышлял Пирсон, и ответ, который сразу приходил в голову: «Все» – был ужасен, но неопровержим. Может быть, еще одному-двоим удалось выскользнуть, но больше – точно никому. Это была превосходная западня, аккуратно и ловко расставленная для них, пока Робби Дельрей толок воду в ступе, тянул время, поглядывая на часы… Видимо, ожидая какого-то сигнала, который Пирсон предвосхитил.

«Пробудись я чуть раньше, Дьюк был бы сейчас жив», – горестно думал он. Может, и так, но если бы да кабы, то во рту росли б грибы. Сейчас не время для самообвинений.

Один полицейский-летучая мышь остался на часах на террасе, но он смотрел в сторону улицы, возможно, ожидая нежелательного вмешательства. Пирсон наклонился к нему через открытую дверь и спросил:

«Эй ты, грязная толстомясая задница, закурить не найдется?»

Летучая мышь обернулась. Пирсон снес ей голову с плеч.

Глава 4

Чуть позже часа ночи три человека – двое мужчин и женщина в рваных колготках и грязной красной юбке – бежали рядом с товарным составом, уходившим с одной из горок на Южной станции. Мужчина помоложе легко запрыгнул в открытую дыру пустого товарного вагона, развернулся и протянул руку женщине.

Она споткнулась и закричала – у нее сломался каблук. Пирсон подхватил ее за талию (он уловил еле различимый аромат дезодоранта «Джордже» на фоне более поздних запахов пота и страха), пробежал немного рядом с ней и крикнул, чтобы она прыгала. Когда она оттолкнулась, он подхватил ее за бедра и бросил прямо в протянутые руки Камерона Стивенса. Она ухватилась за них, и Пирсон наподдал ей еще, и она влетела в вагон.

Занятый подсаживанием, Пирсон отстал и только теперь увидел, как приближается бетонный забор, отмечавший границу грузового двора. Товарняк проскальзывал через проем в стене, но для него и Пирсона сразу в этом проеме места не было: если он не заскочит в вагон как можно скорее, то останется на станции.

Кэм выглянул в открытую дверь вагона, увидел приближающийся забор и снова протянул руки.

– Прыгайте! – крикнул он. – Вы же можете!

Пирсон не мог – во всяком случае, в прежней жизни, когда выкуривал две пачки в день. Теперь, однако, у него было чуть побольше силы и в ногах, и в легких. Он бежал по опасно усыпанному мусором слою шлака вдоль путей, выставив руки вперед, растопырив пальцы, чтобы нащупать руки, готовые подхватить его прежде, чем покажется забор. Уже можно было различить жесткие переплетения колючей проволоки, торчавшие из бетона.

В этот момент у него в мозгу словно широко раскрылись глаза, и он увидел жену, сидящую в кресле в гостиной, с красными глазами и опухшим от рыданий лицом. Увидел ее, объясняющую двоим полицейским, что он пропал. Даже увидел стопку книжек-раскрасок Дженни на маленьком столике рядом с креслом. Действительно ли так происходит? Да, полагал он, может, с незначительными расхождениями в деталях. А Лизабет, которая в своей жизни не выкурила ни одной сигареты, не различает черных бусинок и острых клыков у молодых полицейских, сидящих напротив нее на кушетке, не видит ни липких бородавок, ни черных, пульсирующих линий на их голых черепах.

И не увидит. И не различит.

«Боже, благослови ее слепоту, – подумал Пирсон. – Да пребудет она вовеки».

Он споткнулся рядом с темным страшилищем – товарным составом, направляющимся на запад – в сторону оранжевого снопа искр, который высекло медленно вращающееся стальное колесо.

– Бегите! – закричала Мойра и высунулась в дверь вагона, протянув руки. – Пожалуйста, Брэндон, еще чуть-чуть!

– Поторопись, дурачок! – заорал Кэм. – Что, не видишь этот чертов забор?

«Не могу, – думал Пирсон. – Не могу поторопиться, не могу поберечься забора, ничего не могу. Хочу только спать. Лечь и уснуть». Потом он подумал о Дьюке, и это прибавило ему немного скорости в беге. Дьюк был еще молод и не понимал, что иногда люди теряют мужество и предают, иногда даже те, из кого ты сотворяешь себе кумиров, способны на это, но ему хватило зрелости, чтобы схватить Брэнда Пирсона за руку и тем самым спасти ему жизнь. Дьюк не захотел бы, чтобы он остался на этой дурацкой станции.

Он смог совершить последний рывок навстречу их протянутым рукам, краем глаза заметил, как забор проскальзывает мимо него, и сжал пальцы Кэма. Он прыгнул, почувствовал, как рука Мойры крепко хватает его под мышкой, и заполз внутрь, втянув правую ногу в вагон за долю секунды до того, как забор оторвал бы ее с туфлей и со всем прочим.

– Все на борту, детское приключение начинается, – прохрипел он, -с иллюстрациями Н.С. Уайета!

– Что? – переспросила Мойра. – Что вы сказали?

Он обернулся, взглянул на них сквозь спутавшиеся волосы, оперся на локти и запыхтел:

– Ничего. У кого есть сигарета? Помираю.

Они остолбенело поглядели на него, переглянулись, и оба, как по команде, разразились диким хохотом. Пирсон догадался: это значит, что они любят друг друга.

Пока они катались по полу вагона, хватаясь друг за друга и заливаясь смехом, Пирсон присел и начал медленно рыться во внутренних карманах своего грязного, изорванного пиджака.

– Ага, – произнес он, когда во втором кармане рука нащупала знакомую форму. Он извлек мятую пачку и потряс ею: – За победу!

Товарный вагон мчался по Массачусетсу на запад; в открытой двери тускло светились три красных огонька. Неделю спустя они оказались в Омахе. Около десяти утра они уже слонялись по центральным улицам и присматривались к людям, выходившим во время кофейных перерывов из помещений даже под проливной дождь. Они отыскивали Людей десятого часа, охотились за членами Пропавшего колена, того, что пошло за верблюдом, нарисованным на пачке.

К ноябрю их было уже двадцать, и они проводили собрания в подсобке заброшенного москательного магазина в Ла-Висте.

В начале следующего года они совершили первый налет за реку, в Каунсил-Блафс, и перебили тридцать весьма удивленных летучих мышей-банкиров и воротил Среднего Запада. Немного, но Брэнд Пирсон понял, что убивать летучих мышей – почти то же, что сокращать количество сигарет: с чего-то следует начинать.

Крауч-Энд

К тому времени, когда женщина наконец закончила свой рассказ, была уже половина третьего ночи. За полицейским участком Крауч-энд протекала небольшая безжизненная речка Тоттенхем-лейн. Лондон спал. Но, конечно же, Лондон никогда не засыпает крепко и сны его тревожны.

Констебль Веттер закрыл тетрадь, которую исписал почти всю, пока американка рассказывала свою странную безумную историю. Он посмотрел на пишущую машинку и на стопку бланков на полке возле нее.

– Эта история покажется странной при утреннем свете, – сказал констебль Веттер.

Констебль Фарнхем пил кока-колу. Он долго молчал.

– Она – американка, – наконец сказал он, как будто это могло объяснить историю, которую она рассказала.

– Это дело пойдет в дальнюю картотеку, – согласился Веттер и посмотрел по сторонам в поисках сигареты. – Но интересно… Фарнхем засмеялся. – Ты не хочешь сказать, что веришь хотя бы части этой истории?

– Я этого не говорил. Так ведь? Но ты здесь новичок.

Констебль Фарнхем сел немного ровнее. Ему было двадцать семь, и едва ли он был виноват в том, что назначен сюда из Максвелл-хилл в северной части города, или что Веттер, который вдвое старше его, провел все свою небогатую событиями службу в тихой лондонской заводи, называемой Крауч-энд.

– Возможно, это так, сэр, – сказал он, – но, учитывая это, я все же полагаю, что знаю часть целого, когда вижу ее… или слышу.

– Давай закурим, Фарнхем, – сказал Веттер, немного повеселев. – Молодец. – Он прикурил от деревянной спички из ярко-красной металлической коробки, погасил и бросил обгоревшую спичку в пепельницу около Фарнхема. Сквозь плывущее облачко дыма он пристально посмотрел на Фарнхема. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а нос от лопнувших прожилок был похож на географическую карту – констебль Веттер не упускал случая выпить свои обычные шесть банок «Харп Лагера».

– Ты думаешь, что Крауч-энд спокойное место, так ведь?

Фарнхем пожал плечами. Он полагал, что Крауч-энд был захолустьем и, по правде говоря, скучным, как помойка.

– Да, тихое место.

– И ты прав. Это тихое место. Почти всегда засыпает к одиннадцати.

Но в Крауч-энд я видел много странного. Если бы ты пробыл здесь хотя бы половину того, что провел я, ты бы тоже увидел свою долю странного. Прямо здесь, в этих шести или семи кварталах, странного происходит больше, чем где

Бы то ни было в Лондоне. Готов поклясться. И это говорит о многом. Мне страшно. Поэтому я и выпиваю свою обычную дозу пива и тогда не так боюсь. Посмотри как-нибудь на сержанта Гордона, Фарнхем, и спроси себя, почему он совершенно седой в свои сорок лет. Или, я мог бы сказать, взгляни на Питти, но это невозможно, правда? Питти покончил жизнь самоубийством летом 1976 года. Жаркое было лето. Это было… – Казалось, что Веттер задумался над своими словами. – Тем летом было совсем плохо. Совсем плохо. Многие из нас боялись, что… они могут прорваться.

– Кто мог прорваться? Откуда? – спросил Фарнхем. Он почувствовал, как от презрительной улыбки приподнялись уголки его рта, он понимал, что это далеко не вежливо, но не мог сдержать улыбки. В некотором роде, Веттер был таким же помешанным, как и эта американка. Он всегда был немного странным. Может быть, из-за пьянства. Потом он увидел, что Веттер за его спиной улыбается.

– Ты думаешь, что я рехнулся, – сказал он.

– Вовсе нет, – запротестовал Фарнхем, тяжело вздохнув.

– Ты хороший парень, – сказал Веттер. – Ты не будешь протирать штаны за этим столом здесь в участке, когда тебе будет столько же, сколько мне. Не будешь, если останешься в полиции. Ты собираешься остаться, Фарнхем?

– Да, – твердо сказал Фарнхем. Это было правдой. Он намеривался остаться в полиции, даже несмотря на то, что Шейла хотела, чтобы он ушел оттуда и работал бы в каком-нибудь другом месте, где она могла бы быть за него спокойной. Хотя бы на сборочном заводе Форда. Мысль об этом заставляла сжиматься все его внутренности.

– Я так и думал, – сказал Веттер, раздавливая свой окурок. – Это въедается в кровь, правда? И ты мог бы продвигаться по службе. И ты закончишь ее не в Крауч-энд. Все-таки ты не знаешь. Крауч-энд… странное место. Тебе надо будет как-нибудь посмотреть дальнюю картотеку, Фарнхем. О, в ней много необычного… девчонки и мальчишки убегают из дома, чтобы стать хиппи… панками, как они теперь себя называют… мужчины, которые вышли купить пачку сигарет и не вернулись, а когда ты видишь их жен, то понимаешь, почему… нераскрытые поджоги… украденные сумочки… все это. Но между этими делами происходит достаточно историй, от которых стынет кровь. А от некоторых

Просто тошнит.

– Это правда? – вдруг требовательно спросил Фарнхем.

Казалось, этот вопрос не обидел Веттера. Он просто кивнул головой.

– Случаи, очень похожие на тот, который рассказала нам бедняжка американка. Эта женщина больше не увидит своего мужа, никогда. – Он взглянул на Фарнхема и пожал плечами. – Можешь верить мне или нет. Все равно,

Так ведь? Эта картотека находится здесь. Мы называем ее открытой, потому что это звучит более прилично, чем «дальняя картотека» или «картотека нераскрытых дел». Поизучай ее, Фарнхем, поизучай.

Фарнхем ничего не сказал, но он собирался изучить ее. Мысль о том, что была целая серия случаев, таких, как рассказала американка… вызывала беспокойство.

– Иногда, – сказал Веттер, беря у Фарнхема еще одну «Силк Кат», – мне хочется знать о пространствах, существующих в других измерениях. Писатели-фантасты всегда пишут о других измерениях, правда? Ты, Фарнхем, читал когда-нибудь фантастику?

– Нет, – сказал Фарнхем. Он подумал, что это был какой-нибудь заранее подготовленный розыгрыш.

– Читал когда-нибудь Лавкрафта?

– Никогда не слышал о нем.

– Так вот, этот парень Лавкрафт всегда писал о других измерениях, – сказал Веттер, доставая коробку спичек. – О других измерениях, которые находятся далеко от наших. В них полно бессмертных чудовищ, которые одним взглядом могут свести человека с ума. Жуткий вздор, правда? Если не считать тех случаев, когда кто-то попадает туда, я думаю, что все это могло быть правдой. Тогда, когда вокруг тишина, и стоит поздняя ночь, как сейчас, я говорю себе, что весь наш мир, все о чем мы думаем, приятное, обыкновенное и разумное – все это похоже на большой кожаный мяч, наполненный воздухом. Только в некоторых местах кожа эта протерлась почти насквозь. В местах, где… где границы очень тонкие. Понимаешь меня?

– Да, – сказал Фарнхем. Он совсем не понимал констебля Веттера.

– И тогда я думаю, что Крауч-энд – одно из таких мест с тонкими границами. Хайгейт – почти обычное место, с границей такой толщины, которая должна быть между нашими и другими измерениями в Максвелл-хилл и Хайгейт, но теперь возьми Арчвей и Финсбери-парк. Они тоже граничат с Крауч-энд. У меня есть приятели в обоих этих местах и они знают о моем… моем интересе к некоторым явлениям, которые никоим образом не кажутся разумными. Определенным явлениям, к которым, скажем, имеют отношения люди, без всякой выгоды для себя сочиняющие сумасшедшие истории. Ты не спрашивал себя, Фарнхем, зачем эта женщина рассказала нам о том, что с ней произошло, если бы это не было правдой? – он чиркнул спичкой и взглянул поверх нее на Фарнхема. – Красивая молодая женщина двадцати шести лет, в гостинице остались двое детей, муж – молодой юрист, успешно ведущий свои дела в Милуоки или где-то там еще. Какой смысл приходить сюда и рассказывать всякий бред о чудовищах?

– Не знаю, – принужденно сказал Фарнхем. – Но может быть…

– Себе я говорю так, – прервал его Веттер, – что, если бы существовали такие места с тонкими границами, одно из них должно бы начинаться в Арчвей и Финсбери-парк… но на самом деле, такое место находится здесь, в Крауч-энд. И я говорю себе, не был ли это такой день, когда от границы между измерениями не осталось ничего, кроме… пустоты? Не был ли это такой день, когда бы даже половина из того, что рассказала нам эта женщина, могло оказаться

Правдой?

Фарнхем промолчал. Он решил, что констебль Веттер, кроме того, верит в хиромантию, френологию и розенкрейцеров.

– Почитай дальнюю картотеку, – вставая, сказал Веттер. Раздался хруст, когда он положил руку на поясницу и потянулся. – Пойду подышу свежим воздухом.

Не торопясь, он вышел. Фарнхем посмотрел ему вслед со смешанным чувством смеха и неудовольствия. Веттер действительно рехнулся. И к тому же он был любителем покурить чужие сигареты. В этом новом мире социализма и

Благоденствующего государства сигареты доставались недешево. Он взял тетрадь и снова начал перелистывать рассказ молодой женщины.

Да, он хотел посмотреть дальнюю картотеку.

Он решил сделать это хотя бы ради смеха.

Девушка – молодая женщина – ворвалась в полицейский участок предыдущим вечером в четверть одиннадцатого, влажные волосы прилипли к лицу, глаза навыкате. Она волокла за ремешок свою сумочку.

– Лонни, – сказала она. – О, господи, вы должны найти Лонни.

– Мы сделаем все возможное, – сказал Веттер. – Но вы должны рассказать нам, кто такой Лонни.

– Он мертв, – сказала молодая женщина. – Я знаю, что он мертв. – Она заплакала. Потом начала смеяться – прямо-таки хихикать. Свою сумочку она бросила перед собой. С ней была истерика.

В полицейском участке в этот поздний час буднего дня почти никого не было. Сержант Реймонд слушал женщину-пакистанку, которая почти с неземным спокойствием рассказывала, как на Хиллфилд-авеню у нее украли сумочку. Он привстал, а констебль Фарнхем вошел из приемной, где он снимал со стены старые плакаты (ЕСТЬ ЛИ В ВАШЕМ СЕРДЦЕ МЕСТО ДЛЯ НЕЖЕЛАННОГО РЕБЕНКА? ) и вешал новые (ШЕСТЬ ПРАВИЛ БЕЗОПАСНОЙ ЕЗДЫ НА МОТОЦИКЛЕ НОЧЬЮ).

Веттер кивнул Фарнхему и помахал сержанту Реймонду. Реймонд, который предпочитал работать с ворами-карманниками, не годился для работы с истеричкой.

– Лонни! – пронзительно кричала она. – О, господи, Лонни! Они схватили его!

Пакистанка повернуло свое спокойное, смуглое, похожее на луну лицо к молодой американке, недолго изучающе поглядела на нее, затем снова повернулась к сержанту Реймонду, ничуть не нарушив своего спокойствия. Фарнхем прошел вперед.

– Мисс, – начал констебль Фарнхем.

– Что там происходит? – прошептала она. Ее дыхание было учащенным и тяжелым. Фарнхем заметил на ее левой щеке небольшую царапину. Она была красивой девушкой с каштановыми волосами. Ее одежда была умеренно дорогой. На одной из туфель сломался каблук.

– Что там происходит? – повторила она, а затем произнесла в первый раз: «Чудовища».

Пакистанка снова посмотрела… и улыбнулась. У нее были гнилые зубы. Улыбка исчезла, как фокус волшебника, и она смотрела на бланк «потерянных или украденных вещей», который дал ей Реймонд.

– Приготовьте для леди чашку кофе и принесите ее в комнату номер три, – сказал Веттер. – Не хотите ли чашку кофе, мэм?

– Лонни, – прошептала она. – Я знаю, он мертв.

– Успокойтесь, пройдите со стариной Тедом Веттером, и мы узнаем, в чем дело, – сказал он и помог ей встать. Он все еще что-то говорила тихим жалобным голосом, когда он, обняв, уводил ее. Она шла, пошатываясь из-за сломанной туфли.

Фарнхем приготовил кофе и принес его в комнату номер три, просто отгороженное, выкрашенное в белый цвет помещение, в котором стоял изрезанный стол, четыре стула и холодильник в углу. Он поставил перед ней кофе.

– Пожалуйста, мэм, – сказал он. – Это вам поможет. У меня есть сахар, если…

– Я не могу пить его, – сказала она. – Я не смогла бы… – Потом она крепко обхватила руками фарфоровую чашку – давно забытый чей-то сувенир из Блэкпула – как будто хотела согреться. Ее руки сильно дрожали и Фарнхем хотел попросить ее поставить чашку, чтобы не расплескать кофе и не обжечься.

– Я не могу, – снова сказала она и потом немного отпила, все еще держа чашку обеими руками, так же, как ребенок держит чашку с бульоном. И когда она посмотрела на них – это был взгляд ребенка, бесхитростный, измученный, полный мольбы… и безысходности. Как будто произошло то, что каким-то образом безжалостно сделало ее маленькой девочкой, будто чья-то невидимая рука устремилась к ней с небес и грубо сорвала с нее двадцать лет, бросив ее ребенком в американском взрослом платье в эту белую комнатенку для дачи показаний в полицейском участке Крауч-энд. Да, похоже, именно так это и было.

– Лонни, – сказала она. – Чудовища, – сказала она. – Помогите мне. Пожалуйста, помогите мне. Может быть, он не умер. Может быть… Я американская гражданка! – вдруг выкрикнула она, а потом, будто сказала что-то стыдное, она разрыдалась.

Веттер похлопал ее по плечу.

– Успокойтесь, мэм. Думаю, мы поможем найти вашего Лонни. Это ваш муж, да?

Все еще продолжая рыдать, она кивнула.

– Дэнни и Норма в гостинице… с няней… они будут спать… дожидаясь, когда он придет, чтобы поцеловать их…

– Теперь, по возможности, успокойтесь и расскажите нам, что произошло.

– И где это произошло, – добавил Фарнхем. Веттер нахмурился и бросил на него быстрый взгляд.

– Но в том-то и дело! – заплакала она. – Я не знаю, где это произошло! Я даже не уверена в том, что именно произошло, кроме того, что это было уж-ж-ж-жас…

Веттер достал свою тетрадь.

– Как ваше имя, мэм?

– Меня зовут Дорис Фриман. Моего мужа – Леонард Фриман. Мы остановились в гостинице «Интерконтиненталь». Мы – американские граждане. – Сообщение этих подробностей, казалось, немного ободрило ее. Она отпила кофе и поставила чашку. Фарнхем видел, что ее ладони были совсем красные.

Веттер записывал все это в свою тетрадь. Теперь он бросил быстрый взгляд на констебля Фарнхема, всего лишь ненавязчиво коснулся взглядом.

– Вы находитесь на отдыхе? – спросил он.

– Да… две недели здесь и неделю в Испании. Мы собирались провести неделю в Испании… но это не поможет найти Лонни! Почему вы задаете мне эти дурацкие вопросы?

– Просто я хочу выяснить предпосылки случившегося, миссис Фриман, – сказал Фарнхем. Чисто автоматически, оба они стали говорить тихими успокаивающими голосами. – Итак, продолжайте и расскажите нам, что произошло. Расскажите, как сможете.

– Почему в Лондоне так трудно найти такси? – спросила она внезапно.

Фарнхем не знал, что ответить, но Веттер отозвался, как будто вопрос был уместен в разговоре.

– Трудно сказать, мэм. Возможно, из-за туристов. И особенно трудно примерно в пять часов, когда водители начинают сменяться. Дневная смена заканчивается, а ночная начинается. Но почему вы спрашиваете? У вас были трудности найти кого-нибудь, чтобы вас привезли из города сюда, в Крауч-энд?

– Да, – сказала она и посмотрела на него с благодарностью. – Мы вышли из гостиницы в три часа и отправились в книжный магазин Фойла. Это ведь на Кембридж-сиркус?

– Неподалеку, – согласился Веттер. – Прекрасный большой книжный магазин, не так ли, мэм?

– Мы без хлопот взяли машину от «Интерконтиненталя»… они выстроились в целую очередь. Но когда мы вышли из магазина Фойла, то было так, как вы сказали. То есть, они проезжали, но огоньки на крышах не светились, и когда одна машина наконец остановилась и Лонни назвал Крауч-энд, водитель лишь засмеялся и отрицательно покачал головой. Сказал, что это вдали от его обычных маршрутов.

– Ага, так и должно быть, – сказал Фарнхем.

– Он даже отказался от чаевых в целый фунт, – сказала Дорис Фриман и в ее тоне возникло очень американское недоумение. – Мы прождали почти полчаса, прежде чем нашли водителя, который согласился нас отвезти. К тому времени была уже половина шестого, может, без четверти шесть. И тогда Лонни обнаружил, что потерял адрес…

Она снова крепко сжала чашку.

– К кому вы собирались поехать? – спросил Веттер.

– К коллеге моего мужа. Он – юрист, его имя Джон Сквейлз. Мой муж не был с ним знаком, но их две фирмы являлись… – она сделал неопределенный жест.

– Сотрудничали?

– Да, правильно. И в течение последних нескольких лет у Лонни и мистера Сквейлза было много деловой переписки. Когда мистер Сквейлз узнал, что во время отпуска мы собирались побывать в Лондоне, он пригласил нас к себе на обед. Лонни всегда писал ему, конечно, в офис, но домашний адрес мистера Сквейлза был записан у него на листке бумаги. Когда мы сели в машину, он обнаружил, что потерял листок. Единственное, что он помнил, было то, что это находится в Крауч-энд.

Она посмотрела на них.

– Крауч-энд. Мрачное название.

Веттер спросил:

– Что же вы тогда сделали?

Она стала рассказывать. Когда она закончила свой рассказ, была выпита чашка кофе и еще одна, а констебль Веттер исписал своим крупным размашистым почерком несколько страниц своей тетради…

Лонни Фриман был крупным мужчиной и, чтобы разговаривать с водителем, он наклонился вперед с просторного заднего сидения черного лондонского такси; он весело взглянул на нее, как когда-то, когда впервые увидел ее во время баскетбольного матча в старших классах – он сидел на скамейке, колени почти касались его ушей, крупные руки свободно свисали между ног. Только тогда на нем были баскетбольные трусы и на шее висело полотенце, а теперь он носил деловой костюм с галстуком. Он не очень много участвовал в играх, любовно вспоминала она, потому что был не настолько хорошим спортсменом. И часто терял адреса.

После того, как карманы Лонни были тщательно обшарены, шофер снисходительно выслушал историю о потерявшемся адресе. Это был пожилой мужчина, одетый в безупречный серый костюм, являя собой противоположность мешковато одетым водителям такси в Нью-Йорке. Только клетчатая шерстяная кепка, надетая на голову водителя, не очень гармонировала, но это была согласующаяся дисгармония, она придавала ему некоторое очарование лихости. По улице через Кембридж-сиркус лился нескончаемый поток автомобилей, в театре неподалеку объявляли о продолжающемся восьмой год подряд показе оперы «Иисус Христос – суперзвезда».

– Вот что я скажу, парень, – сказал шофер. – Я отвезу вас в Крауч-энд, но не собираюсь заниматься там с вами поисками. Потому что Крауч-энд – большой район, понимаешь?

И Лонни, который никогда в жизни не был в Крауч-энд и вообще нигде, кроме Соединенных Штатов, глубокомысленно кивнул.

– Да, именно так, – согласился сам с собой шофер. – Поэтому отвезу вас туда, мы остановимся у какой-нибудь телефонной будки, вы уточните адрес у своего приятеля и едем прямо до дверей.

– Прекрасно, – сказала Дорис, действительно считая, что так оно и есть. Они пробыли в Лондоне уже шесть дней, и она не могла припомнить, чтобы когда-нибудь была в таком месте, где люди были бы более вежливы, добры

Или… или более воспитаны.

– Благодарю вас, – сказал Лонни и снова сел. Он обнял Дорис и улыбнулся. – Вот видишь? Все просто.

– Но это не благодаря тебе, – шутливо проворчала она и слегка ударила его в бок. В машине было много места, чтобы даже такой высокий человек, каким был Лонни, смог потянуться; черные лондонские такси были еще просторнее, чем нью-йоркские.

– Хорошо, – сказал шофер. – Тогда поехали. Ну, вперед, в Крауч-энд.

Был конец августа, и ровный жаркий ветер шелестел по улицам и трепал одежду мужчин и женщин, возвращавшихся домой после работы. Солнце уже зашло за крыши домов, но когда оно просвечивало между ними, Дорис видела, что оно начинало приобретать красноватый закатный отлив. Шофер напевал что-то сквозь зубы. Она расслабилась в объятиях Лонни; казалось, что за последние шесть дней она видела его больше, чем за весь год, и ей было очень приятно обнаружить, что это ей нравиться. Она тоже раньше никогда не уезжала из Америки, и ей приходилось напоминать себе, что она в Англии, она в ЛОНДОНЕ, и что тысячи людей были бы счастливы побывать здесь.

Очень скоро она потеряла всякое ощущение направления; она обнаружила, что поездки в такси по Лондону действуют так расслабляюще. Город распростерся огромным муравейником, полным старинных названий, в которых звучали такие слова, как «дорога», «манеж», «холмы», «соборы» и даже «постоялые дворы», и ей было непонятно, как здесь можно проехать куда-либо. Когда вчера она сказала об этом Лонни, он ответил, что здесь можно очень точно проехать, куда нужно… разве она не заметила, что у всех под приборной панелью имеется аккуратно сложенный путеводитель по Лондону?

Это была их самая долгая поездка в такси. Позади осталась фешенебельная часть города (несмотря на упорное ощущение того, что они кружили по одному и тому же району). Они проехали через район массивных зданий, который казался совершенно безлюдным и не проявлял признаков жизни (хотя нет, поправила она себя, рассказывая свою историю Веттеру и Фарнхему в маленькой белой комнате, она видела маленького мальчика, сидевшего на краю тротуара и зажигавшего спички), потом через район небольших, более похожих на хижины магазинчиков, овощных палаток, а затем – неудивительно, что поездка по Лондону в автомобиле производила ощущение кружения – казалось, что они снова въехали прямо в фешенебельную часть города.

– Там была даже закусочная «Макдональдс», – сказала она Веттеру и Фарнхему таким тоном, каким обычно говорят о сфинксах и висячих садах.

– Правда? – удивленно и почтительно спросил Веттер. Ей удалось многое вспомнить, и он не хотел нарушить это ее состояние, по крайней мере, пока она не рассказала им все, что могла.

Фешенебельный район с закусочной «Макдональдс» остался позади. Теперь солнце было похоже на круглый оранжевый мяч, который повис над горизонтом и заливал улицы странным прозрачным светом, однако лица всех

Прохожих были как бы в огне.

– Именно тогда все начало… меняться, – сказала она. Ее голос немного понизился. Руки опять задрожали.

Веттер наклонился вперед, поглощенный ее словами.

– Меняться? Как? Как все стало меняться, миссис Фриман?

Они проехали мимо витрины газетного киоска, вспомнила она, где на вывеске был заголовок «ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ В КОШМАРЕ МЕТРОПОЛИТЕНА».

– Лонни, посмотри на это!

– На что? – он повернулся, но газетный киоск был уже позади.

– Там было написано: «Шестьдесят человек исчезли в кошмаре метрополитена». Так здесь называют подземку?

– Да, – сказал Лонни, – метрополитеном или трубой. Там была авария?

– Не знаю, – она наклонилась вперед. – Водитель, вы не знаете, о чем это? В метро была авария?

– Столкновение, мэм? Не знаю.

– У вас есть радио?

– В машине нет, мэм.

– Лонни?

– Хм?

Но она видела, что Лонни стало неинтересно. Он вновь проверял свои карманы (а поскольку он был одет в костюм-тройку, у него было множество карманов, которые можно было проверить), еще раз пытаясь найти клочок бумаги с записанным на нем адресом Джона Сквейлза.

Сообщение, написанное мелом на специальной доске, снова и снова возникало у нее в голове. Оно должно было бы звучать так: «ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ В АВАРИИ В МЕТРОПОЛИТЕНЕ». Должно было звучать так: «ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ ПРИ СТОЛКНОВЕНИИ ПОЕЗДОВ МЕТРОПОЛИТЕНА». Но… ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ В КОШМАРЕ МЕТРОПОЛИТЕНА. Ей стало тревожно. Там не было сказано «погибли»… там было написано «исчезли»… как будто речь шла об утонувших в море матросах.

Кошмар метрополитена

Ей это не нравилось. Это наводило ее на мысли о кладбищах, канализационных магистралях и бледных отвратительных существах, стаи которых неожиданно выходят из тоннелей метро, хватают своими руками (а, может быть, щупальцами) на перронах несчастных пассажиров, утаскивают их в темноту…

Они свернули направо. На углу около своих мотоциклов стояли трое парней в кожаных куртках. Они на мгновение взглянули на такси – диск заходящего солнца слепил лицо – казалось, что у мотоциклистов были не человеческие головы. В это мгновение она до тошноты была уверена, что над этими кожаными куртками были лоснящиеся, плоские и покатые крысиные головы, которые пристально смотрели на машину бусинками своих черных глаз. Потом освещение совсем немного изменилось, и она поняла, что, конечно, ошиблась; это всего лишь трое парней лет восемнадцати курили, стоя около британской разновидности американского кондитерского магазина.

– Ну, вот мы и приехали, – сказал Лонни, прекращая свои поиски и показывая рукой в окно. Они проезжали мимо надписи «Крауч-хилл-роуд». К ним приблизились старые кирпичные дома, похожие на сонных вдовствующих членов королевской фамилии; казалось, что они смотрят на такси пустыми глазницами своих окон. Мимо проехали несколько детей на велосипедах и мопедах. Двое других без заметных успехов пробовали прокатиться на скейтборде. Отцы семейств вышли после работы посидеть, покурить и поболтать, присматривая за детьми. Все это выглядело убедительно обыкновенным.

Такси остановилось около мрачного вида ресторанчика с пятнистой надписью в углу витрины: «Имеется полный патент на торговлю» и другой крупной надписью, которая гласила, что здесь можно купить на вынос блюда с острой приправой. Внутри на подоконнике спал огромных размеров серый кот. Около ресторанчика была телефонная будка.

– Приехали, парень, – сказал водитель. – Узнай адрес своего приятеля, и я разыщу его.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Лонни и вышел из машины.

Дорис еще немного посидела в автомобиле, а потом тоже встала, чувствуя, что ей надо размяться. На улице все еще дул горячий ветер. Ее юбка закрутилась от ветра вокруг ног, и к голени прижало старую обертку от мороженного. С гримасой отвращения она отбросила ее. Когда она подняла глаза, через витрину взглядом она наткнулась на большого серого кота. Он пристально смотрел на нее своим единственным глазом. Другая часть его морды была со-

Драна в какой-то давнишней, но яростной драке, от нее остался только уродливый розоватый шрам, молочного цвета бельмо и несколько клочьев шерсти.

Он беззвучно мяукнул на нее сквозь стекло витрины.

Испытывая приступ отвращения, она пошла к телефонной будке и заглянула в нее сквозь грязное стекло. Лонни сложил кольцом большой и указательный пальцы и подмигнул ей. Потом опустил десятипенсовик в телефонный аппарат и заговорил с кем-то. Сквозь стекло не было слышно, как он смеялся. Как того кота. Она оглянулась, но теперь витрина была пуста. В сумраке помещения она видела перевернутые стулья на столах и старика, подметавшего шваброй пол. Когда она оглянулась назад, она увидела, как Лонни стал что-то записывать. Он отложил ручку, взял листок бумаги – она видела записанный на нем адрес – сказал еще пару слов, потом повесил трубку и вышел из будки.

Немного гордясь собой, он помахал ей адресом.

– Все в поряд… – Его взгляд устремился мимо нее и он нахмурился. – Куда девалось такси?

Она обернулась. Такси исчезло. Там, где оно стояло, была только обочина тротуара, да в сточной канаве лениво шевелились несколько клочков бумаги. На другой стороне улицы хватались друг за друга и хихикали двое ребятишек. Дорис заметила, что у одного из них была изуродована рука, она походила на клешню – Дорис подумала, что министерство здравоохранения должны были бы заботить такие вещи. Дети посмотрели на другую сторону улицы, увидели, что она наблюдает за ними и, хихикая, снова бросились в объятия друг друга.

– Ну… я не знаю… – сказала Дорис. Она почувствовала себя потерявшейся и немного оцепеневшей. Из-за жары, ветра, который дул ровно, без порывов, как из печки; свете, густого, как краска…

– Который был час? – вдруг спросил Фарнхем.

– Я не знаю, – сказала Дорис Фриман, вздрогнув от собственного изложения подробностей. – Полагаю, что шесть. Не позже, чем двадцать минут седьмого.

– Понятно, продолжайте, – сказал Фарнхем, прекрасно зная, что в августе заход солнца не начинался, даже по очень приблизительным меркам, до семи часов или позже.

– Не знаешь? – повторил Лонни. – Что же он, так вот просто взял и уехал?

– Может быть, когда ты поднял руку, – сказала Дорис и, подняв свою руку, сложила кольцом большой и указательный пальцы, как это сделал Лонни в телефонной будке. – Наверное, когда ты сделал так, он подумал, что ты помахал ему на прощание.

– Мне бы пришлось долго махать ему, чтобы отослать его с двумя фунтами и пятью шиллингами на счетчике, – усмехнулся Лонни и пошел к тротуару. На другой стороне Крауч-хилл-роуд двое малышей все еще хихикали. – Эй! – позвал Лонни. – Ребята!

– Вы – американец, сэр? – отозвался один из них. Это был мальчик с клешней.

– Да, – улыбаясь сказал Лонни. – Вы видели здесь такси? Водитель поехал в сторону центра?

Дети, казалось, обдумывали этот вопрос. Приятельницей мальчишки была девочка лет пяти с неопрятно спутавшейся копной каштановых волос. Она шагнула вперед к краю противоположного тротуара, сложила ладошки рупором и, все еще улыбаясь, прокричала им в свой рупор: «Пошел ты, парень, на…!»

У Лонни отвисла челюсть.

– Сэр! Сэр! Сэр! – пронзительно прокричал мальчишка и своей изуродованной рукой сделал непристойный жест. Потом они оба бросились бегом за угол и исчезли, только их смех отозвался эхом.

Лонни, онемев, взглянул на Дорис.

– Я… я полагаю, что они не любят американцев, – сказал он, запинаясь.

Она нервно посмотрела по сторонам. Улица была совершенно безлюдной.

Он обнял ее рукой.

– Итак, малыш, похоже, мы пойдем пешком.

– Не уверена, что мне хочется идти туда, Лонни, – сказала она. – Эти двое, может, побежали за своими старшими братьями. – Она засмеялась, чтобы показать, что это была шутка, но в ее смехе звучала некоторая истеричность, которая не понравилась ей. Подумать только, этот вечер становился фантастическим, и это ей очень не нравилось. Ей захотелось, чтобы они остались в гостинице.

– Нам не остается ничего другого, – сказал он. – Эта улица не переполнена такси, не правда ли?

– Лонни, почему он так поступил? Просто, как это сказать, просто удрал.

– Не имею ни малейшего понятия. Но Джон дал мне для таксиста хорошие ориентиры. Он живет на улице Брасс-энд, которая представляет собой очень короткий тупик, и он сказал, что ее нет в путеводителе.

Говоря это, он уводил ее от телефонной будки, от ресторанчика, в котором подавалось на вынос еда с приправами, от опустевшего тротуара. Они снова шли по Крауч-хилл-роуд.

– Нам нужно свернуть направо на Хиллфилд-авеню, потом немного пройти налево, после свернуть на первую улицу направо… или налево? Во всяком случае, на Петрит-стрит. Второй поворот налево и будет Брасс-энд.

– Ты все это помнишь?

– Проверь меня, – смело сказал он, и ей просто пришлось рассмеяться. У Лонни был талант делать так, что все казалось лучше, чем на самом деле.

На стене висела карта района Крауч-энд. Фарнхем подошел к ней и, засунув руки в карманы, внимательно рассматривал ее. Полицейский участок казался теперь очень тихим. Веттер был еще на улице – проветривал мозги от остатков чертовщины, как он надеялся – а Реймонд закончил свои дела с женщиной, у которой украли сумочку.

Фарнхем приложил палец к тому месту на карте, где шофер, вероятнее всего, бросил их (если вообще можно было верить рассказу женщины). Да, их путь к дому юриста казался очень простым. По Крауч-роуд на Хиллфилд-авеню, от Петри-стрит к Брасс-энд, на котором было не более шести или восьми домов. Всего не больше мили. Вполне могли сами добраться пешком.

– Реймонд! – позвал он. – Ты все еще здесь?

Вошел Реймонд. Он переоделся, чтобы выйти на улицу, и застегивал молнию на легкой поплиновой ветровке.

– Уже ухожу, дорогой мой безбородый.

– Прекрати, – сказал Фарнхем, все же улыбаясь. Реймонд немного напугал его. Он был одним из тех людей, на которых достаточно один раз взглянуть и понять, что они находятся близко от границы законопорядка… но то с одной ее стороны, то с другой. От левого уголка рта Реймонда вниз почти до самого кадыка проходила белая извилистая линия шрама. Он утверждал, что однажды вор-карманник едва не перерезал ему горло ударом разбитой бутылки. Заявлял, что именно поэтому он ломает им пальцы. Фарнхем полагал, что это вранье. Он считал, что Реймонд ломает им пальцы потому, что это ему просто нравится.

– Есть сигаретка? – спросил Реймонд.

Фарнхем вздохнул и дал ему сигарету. Его пачка быстро пустела. Давая прикурить Реймонду, он спросил, есть ли на Крауч-хилл-роуд ресторанчик, где продаются приправы.

– Понятия не имею, дорогой, – сказал Реймонд.

– Так я и думал.

– У моей крошки трудности?

– Нет, – сказал Фарнхем намного резковато, вспомнив спутавшиеся волосы и пристальный взгляд Дорис Фриман.

Дойдя почти до конца Крауч-хилл-роуд, Дорис и Лонни свернули на Хиллфилд-авеню, на которой располагались внушительные и изящные дома, похожие ни на что иное, как на раковины, подумала она, наверное, с хирургической точностью разделенные внутри на жилые комнаты и спальни.

– Пока все идет хорошо, – сказал Лонни.

– Да… – начала она, и как раз именно в тогда раздался тихий стон.

Они оба остановились. Стон раздавался справа от них, где маленький дворик окружала высокая живая изгородь. Лонни пристально посмотрел в направлении, откуда шел звук, а она схватила его за руку. – Лонни, не…

– Что не? – сказал он. – Кому-то причиняют боль.

Она, нервничая, пошла за ним. Изгородь была высокая, но тонкая. Он раздвинул изгородь и увидел маленький квадратный газон, обсаженный цветами. Газон был ярко-зеленый. Посередине него находилось черное дымящееся пятно, по крайней мере, таким было ее первое впечатление. Когда она снова заглянула через плечо Лонни – он был слишком высок и оно мешало ей смотреть – она увидела, что это было отверстие, несколько похожее своими очертаниями на фигуру человека. Оттуда клубами выходил дым.

Внезапно она подумала: «ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ В КОШМАРЕ МЕТРОПОЛИТЕНА».

– Лонни, – сказала она. – Не надо.

– Кто-то страдает от боли, – сказал он, пролезая сквозь изгородь, отчего раздался острый царапающий звук. Она видела, как он пошел к этой дыре, а потом ветки изгороди сомкнулись, и она видела только смутные очертания его удаляющейся фигуры. Она попыталась пролезть вслед за ним, но к несчастью в нее до крови впились короткие жесткие сучья изгороди. На ней была кофточка без рукавов.

– Лонни? – позвала она, вдруг очень испугавшись. – Лонни, вернись!

– Подожди минутку, доро…

Сверху через изгородь на нее равнодушно смотрел дом.

Звуки стонов не смолкали, но теперь они стали еще тише – гортанные и почему-то ликующие. Неужели Лонни не слышал этого?

– Эй, есть там кто-нибудь? – услышала она, как крикнул Лонни. – Есть там… О! Эй! Господи Иисусе! – И вдруг Лонни пронзительно закричал. Никогда в жизни она не слышала, чтобы он так кричал, это было ужасно. Ее ноги, казалось налились водой. Безумным взглядом она поискала дорожку, которая вела от изгороди, и не увидела ее. Нигде. Перед глазами у нее завертелись картины – мотоциклисты, на мгновение ставшие похожими на больших крыс с покатыми головами, кот с розовой изжеванной мордой, маленький мальчишка с клешней вместо руки.

ЛОННИ! – она пыталась громко закричать, но не смогла.

Теперь раздались звуки борьбы. Стон прекратился. Из-за изгороди доносились звуки – мокрые, чавкающие. Потом вдруг Лонни вылетел сквозь изгородь, будто его вышвырнула какая-то огромная сила. Левый рукав его пиджака был оторван, а весь костюм заляпан чем-то черным, которое, казалось, дымилось так же, как яма на газоне.

– Дорис, беги!

– Лонни, что…

– Беги! – его лицо было совсем белым.

Безумным взглядом Дорис посмотрела вокруг, нет ли поблизости полицейского или хотя бы кого-нибудь. Но Хиллфилд-авеню, похоже, была частью какого-то огромного пустынного города, она не увидела никаких признаков жизни или движения. Потом она оглянулась на изгородь и увидела, как позади нее что-то двигалось, нечто еще более чем просто черное, оно казалось черным как смоль, полной противоположностью всему белому.

И оно с хлюпаньем двигалось.

Минутой позже короткие жесткие сучья изгороди затрещали. Оцепенев от ужаса, она навсегда застыла бы в неподвижности (так она сказала Веттеру и Фарнхему), если бы Лонни грубо не схватил ее за руку и пронзительно закричал на нее – да, Лонни, который никогда даже не повысил голоса на детей, ПРОНЗИТЕЛЬНО ЗАКРИЧАЛ – она все еще так и стояла бы застыв в оцепенении. Стояла бы или…

Но они побежали.

– Куда? – спросил Фарнхем.

Она не знала. Случившееся совсем погубило Лонни. Его охватила паника и чувство омерзения. Он молчал. Его пальцы сжимали ее запястье, как наручники. Они побежали от дома, который неясно вырисовывался над изгородью, побежали от дымящейся ямы на газоне. Это она помнила точно, все остальное оставило смутные впечатления.

Сначала бежать было трудно, но потом стало легче, потому что они бежали вниз по склону. Они повернули, потом повернули еще. Серые дома с высокими верандами, задернутыми зелеными шторами, пристально смотрели на

Них. Она вспомнила, что Лонни сорвал с себя пиджак, который был забрызган чем-то черным и липким, и отбросил его в сторону. Потом они оказались на какой-то широкой улице.

– Остановись, – задыхаясь, попросила она, – Лонни… остановись… я не могу… – Свободную руку она прижимала себе к боку, куда, казалось, впился раскаленный гвоздь.

И он, наконец, остановился. Они вышли из жилого района и стояли на углу Крауч-лейн и Норрис-роуд. Знак на дальней стороне Норрис-роуд показывал, что они находились всего лишь в одной миле от Жертвенного Городища.

– Города? – предположил Веттер.

– Нет, – сказала Дорис Фриман. – Городища, именно «ища».

Реймонд потушил сигарету, которую «одолжил» у Фарнхема.

– Я пошел, – объявил он, а потом пристально посмотрел на Фарнхема. – Тебе, малыш, следует лучше заботиться о себе. У тебя под глазами здоровые синяки. Малыш, а на ладонях у тебя волосы не растут? – он громко расхохотался.

– Ты когда-нибудь слышал о Крауч-лейн? – спросил Фарнхем.

– Ты имеешь в виду Крауч-хилл-роуд?

– Нет, я говорю о Крауч-лейн.

– В жизни не слыхал.

– А Норрис-роуд?

– Норрис-роуд идет напрямик от Хай-стрит в Бейсингстоне…

– Нет, здесь.

– Не знаю, малыш.

Почему-то он ничего не мог понять – эта женщина, видимо, рехнулась – но Фарнхем настойчиво продолжал расспрашивать.

– А о Жертвенном Городище?

– Городище? Ты сказал? Не городок?

– Да, правильно.

– Никогда не слышал о нем, малыш, но если услышу, то наверное постараюсь избежать такого места.

– Почему?

– Потому что на древнем языке жрецов-друидов городищем называлось место ритуальных жертвоприношений. Именно там они вырезали у своих жертв печень и глаза. Желаю тебе сна без сновидений, мой милый. – И, застегнув до самого подбородка молнию своей ветровки, Реймонд выскользнул на улицу.

Фарнхем проследил за ним встревоженным взглядом. Услышать от него это было неожиданно, сказал он самому себе. Откуда может такой грубый полисмен, как Сид Реймонд, знать о ритуалах жрецов-друидов, когда все его знания можно было написать на булавочной головке и там еще оставалось бы место для «Отче наш». Да, именно так. Но даже если он давно узнал где-то об этом, это не может изменить того факта, что эта женщина была…

– Наверное, я схожу с ума, – сказал Лонни и неуверенно засмеялся.

Дорис посмотрела на свои часы и увидела, что было примерно четверть восьмого. Свет на улице изменился с ярко-оранжевого до густого и мрачно-красного, который ярко отражался от витрин магазинчиков на Норрис-роуд и,

Казалось, покрыл шпиль церкви напротив свежеспекшейся кровью. Сплющенная сфера самого солнца сейчас уже коснулась линии горизонта.

– Что там произошло? – спросила Дорис. – Что это было Лонни?

– Я потерял мой пиджак. Черт побери!

– Ты не потерял. Ты снял его. Он весь был заляпан…

– Не говори глупостей! – огрызнулся он на нее. Но его глаза не были раздраженными; они были тихими, потрясенными, блуждающими. – Я потерял его, вот и все.

– Лонни, что произошло, когда ты пролез через изгородь?

– Ничего, – живо сказал он. – Давай не будем говорить об этом. Где мы находимся?

– Лонни…

– Я не помню, – тихо сказал он, глядя на нее. – В голове пустота. Мы были там… мы услышали какой-то звук… потом я побежал. Это все, что я могу вспомнить. – И потом он добавил детским голоском, который испугал ее: – Неужели я выбросил свой пиджак? Он мне нравился. Он шел к этим брюкам.

Затем он вдруг рассмеялся идиотским смехом.

Это было что-то новое, пугающее. То, что он видел за изгородью, казалось, частично выбило его из колеи. Она не была уверена, что то же самое не случилось бы с ней… если бы она увидела это. Все равно, они должны выбраться отсюда. Вернуться в гостиницу к детям.

– Давай возьмем такси. Я хочу домой.

– Но Джон…

– Наплевать на Джона! – сказала она, и теперь ей пришла навязчивая мысль. – Что-то не так, все не так, мы берем такси и едем домой!

– Ладно. Хорошо. – Дрожащей рукой Лонни провел себе по лбу. – Но здесь нет ни одного такси.

На Норрис-роуд, широкой, вымощенной булыжником улице, действительно совсем не было машин. Прямо по середине ее проходили старые трамвайные пути. На другой стороне перед цветочным магазином был припаркован старый трехколесный автомобиль. Дальше, на их стороне, косо наклонившись на стойке, стоял мотоцикл «Ямаха». И это было все. Они слышали шум едущих автомобилей, но он был приглушен расстоянием.

– Может быть, улица закрыта на ремонт, – пробормотал Лонни, а потом он поступил странно… странно, во всяком случае, для него; он всегда был таким спокойным, уверенным в себе. Он оглянулся, как будто боялся, что за ними кто-то идет.

– Пойдем пешком, – сказала она.

– Куда?

– Куда угодно. Лишь бы из Крауч-энд. Мы сможем взять такси, если уйдем отсюда. – Она вдруг уверилась в этом, если ничего не случиться.

– Хорошо. – Теперь, казалось, он хотел, чтобы во всем этом она приняла первенство на себя.

Они пошли по Норрис-роуд в направлении к заходящему солнцу. Автомобильный шум оставался таким же далеким, казалось, он не исчезал, но и не становился громче. Эта пустынность начинала действовать ей на нервы. Она почувствовала, что за ними следят, старалась гнать от себя это ощущение и обнаружила, что не может этого сделать. Звук их шагов

(ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕЛОВЕК ИСЧЕЗЛИ В КОШМАРЕ МЕТРОПОЛИТЕНА) возвращался к ним глухим эхом. Случившееся у изгороди снова и снова прокручивалось у нее в голове и, наконец, ей пришлось опять спросить:

– Лонни, что это было?

Он ответил просто:

– Я не помню, Дорис. И не хочу вспоминать от этом.

Они прошли мимо универсального магазина, который был закрыт – в его витрине лежала груда кокосовых орехов, похожих на высохшие отрубленные головы. Прошли мимо прачечной, в которой белые стиральные машины, отодвинутые от стен, покрытых выцветшей розовой штукатуркой, были похожи на вырванные из старческих десен квадратные зубы – этот образ вызвал у нее приступ тошноты. Они прошли витрину, всю в мыльных потоках, со старым объявлением на ней «МАГАЗИН СДАЕТСЯ В АРЕНДУ». За полосками высохшего мыла что-то шевелилось, и Дорис увидела, что на нее пристально смотрит изуродованное боевым розовым шрамом с пучками шерсти морда ко-

Та.

Она проверила ощущения своего тела и обнаружила в себе состояние медленно растущего ужаса. Она почувствовала, как ее внутренности понемногу медленно начали подниматься в ней. Во рту появился резкий неприятный привкус, будто бы она проглотила дозу крепкого зубного полоскания. В свете закатного солнца булыжники Норрис-роуд сочились свежей кровью.

Они приблизились к подземному переходу. В нем тоже было темно.

– Я не могу, – самым реальным образом сообщил ее разум. – Я не могу спуститься туда, там внизу что-то может быть. НЕ проси меня, потому что я просто не могу.

Другая часть ее разума спросила, в состоянии ли она вынести обратный пройденный путь мимо пустого магазина с котом (как он туда попал из ресторанчика около телефонной будки? Лучше не думать об этом), неуклюжего рта прачечной, универсального магазина с отрубленными высохшими головами. Она подумала, что не смогла бы.

Волоча ноги, они теперь ближе подошли к подземному переходу.

Над ним, оставляя за собой шлейф искр, промчался состав из шести вагонов, подобно тому, как одержимая безумной страстью невеста с непристойной ненасытностью бросается навстречу своему жениху. Они оба непроизвольно отпрянули назад, но именно Лонни громко вскрикнул. Она посмотрела на него и увидела, что за прошедший час он превратился в совершенно чужого человека… только один ли час прошел? Она не знала. Но точно знала, что он еще больше поседел, но она твердила себе – так уверенно, как только могла – что это из-за освещения, и этот довод убедил ее. Лонни был не в состоянии вернуться обратно. Поэтому нужно идти в переход.

– Дорис… – сказал он, отступив немного назад.

– Пойдем, – сказала она и взяла его за руку. Она сделала это резко, чтобы он не почувствовал, как дрожит ее рука. Она шла вперед и он послушно следовал за ней.

Они уже почти вышли наверх.

– Очень короткий переход, – подумала она со смешанным чувством облегчения, но тут выше локтя ее схватила рука.

Она не закричала. Ее легкие опали и, казалось, превратились в смятые бумажные пакетики. Ее разум хотел покинуть ее тело и просто… и просто покинуть его. Рука Лонни отделилась от ее руки. Казалось, он ни о чем не подозревал. Он вышел на другую сторону улицы – только одно мгновение она видела его силуэт, высокий и худой, в кровавом яростном свете заходящего солнца – а потом он исчез. С тех пор она его не видела.

Схватившая ее рука была волосатой, как у обезьяны. Рука безжалостно развернула ее лицом к тяжелой грузной фигуре, прислонившейся к закопченной бетонной стене. Фигура склонилась в двойной тени двух бетонных колон, поэтому она не могла различить ничего, кроме очертаний фигуры… очертаний и двух светящихся зеленых глаз.

– Сигаретка найдется, малышка? – спросил ее сиплый грубый голос, и на нее пахнуло сырым мясом, пережаренными чипсами и чем-то сладким и мерзким, как с самого дна баков с помоями.

Эти зеленые глаза были кошачьими. И вдруг у нее возникла уверенность, ужасная уверенность, что если бы эта большая грузная фигура вышла из тени, она увидела бы глаз с бельмом, розовые складки шрама, клочья рыжеватой шерсти.

Удержавшись на ногах, она вырвалась и почувствовала около себя движение воздуха от… руки? клешней? Раздалось шипение, свист…

Наверху промчался еще один состав. Грохот был жуткий – от него вибрировали мозги. Копоть осыпалась, как черный снег. Второй раз за этот вечер, ослепленная ужасом, она бросилась бежать, не зная куда… и не сознавая, как долго.

Привело ее в чувство сознание того, что Лонни исчез. Тяжело и порывисто дыша, она едва не ударилась о грязную кирпичную стену. Она была все еще на Норрис-роуд (по крайней мере, она так думала, сказала она обоим констеблям; широкая мостовая все так же была вымощена булыжником и трамвайные пути все так же проходили посередине ее), только пустые заброшенные магазинчики уступили место обезлюдевшим заброшенным универсальным магазинам. На одном была вывеска с надписью «ДОГЛИШ И СЫНОВЬЯ». На втором название «АЛЬХАЗАРД» было затейливо вырисовано на старой облупившейся зеленой краске. Под надписью были вырисованы крючки и черточки

Арабского письма.

– Лонни! – позвала она, несмотря на тишину, не было слышно даже эха (Нет, тишина не была полной, сказала она им: слышался шум едущих машин, который вроде бы стал ближе… но не очень). Казалось, когда она произнесла имя своего мужа, оно неподвижно упало к ее ногам. Кровавый свет закатного солнца сменился прохладными серыми сумерками. Впервые ей пришли в голову, что здесь, в Крауч-энд, ее может застать ночь – если она все еще действительно была в Крауч-энд – и эта мысль снова вызвала прилив ужаса.

Она сказала Веттеру и Фарнхему, что совершенно ни о чем не думала неизвестно сколько времени между тем, когда их бросили около телефонной будки, и самым последним ее приступом ужаса. Она была, как испуганной животное. Работали только инстинкты, которые заставили ее бежать. А теперь она осталась одна. Ей был нужен Лонни, ее муж. Она знала только это. Но ей не приходило в голову поинтересоваться, почему этот район, который находился, должно быть, не более чем в пяти милях от Кэмбридж-сиркус, совершенно безлюден. Ей не приходило в голову поинтересоваться, каким образом этот уродливый кот мог попасть из ресторанчика в объявленный к аренде магазин. Ее не интересовала даже непонятная яма на газоне у того дома и какое отношение имела эта яма к Лонни. Эти вопросы возникли уже потом, когда было слишком поздно, и они будут (сказала она) преследовать ее всю жизнь.

Дорис Фриман шла и звала Лонни. Ее голос звучал приглушенно, а шаги, казалось, звонко отдавались в тишине. Тени начали заполнять Норрис-роуд. Небо над головой было теперь пурпурного цвета. Может быть, из-за сумерек или потому, что она устала, но казалось, что здания магазинов теперь склонились над улицей. Казалось, что их витрины, покрытые затвердевшей грязью десятилетий, а может, вековой давности, вопросительно смотрели на нее. Фамилии на вывесках (сказала она) становились все более странными, безумными и совершенно непроизносимыми. Гласные буквы стояли не на своих местах, а согласные соединялись так, что человеческий язык был не в состоянии произнести их. На одной вывеске было написано: «КРАЙОН КТУЛУ», а пониже – крючки арабского письма. На другой было: «ЙОГСОГГОТ». Еще на одной «РТЕЛЕХ». Там была вывеска, которую она особенно запомнила: «НРТСЕН НАЙРЛАТОТЕП».

(– Как вы смогли запомнить такую тарабарщину? – спросил ее Фарнхем.

И Дорис Фриман медленно и устало покачала головой:

– Не знаю. Я правда не знаю.)

Казалось, вымощенная булыжником, разделенная трамвайными путями Норрис-роуд ведет в никуда. И хотя она продолжала идти – вряд ли она могла бежать, но потом сказала, что бежала – она больше не звала Лонни. Теперь ее охватил самый сильный страх, какой она когда-либо в своей жизни испытывала, страх, испытав который, человек должен сойти с ума или умереть. Она все-таки не могла отчетливо определить свой страх, она могла сделать это только в одном, но даже это, хотя и конкретное, удавалось не слишком хорошо.

Она сказала, что чувствовала, будто находится не в этом мире. Будто она на другой планете, такой чужой, что человеческий разум не мог даже понять ее. Она сказала, что углы казались не такими. Цвета казались не такими. И… но это все было безнадежно.

Она шла под небом, которое выглядело искаженным и чужим, между темными, казавшимися большими, домами, и могла лишь надеяться, что это когда-нибудь кончится.

И это, действительно, кончилось.

Она осознала, что немного впереди себя видит на тротуаре две фигурки. Это были двое детей – мальчик с изуродованной клешнеобразной рукой и маленькая девочка. Ее волосы были перевязаны ленточками.

– Это та самая американка, – сказал мальчик.

– Она потерялась, – сказала девочка.

– Потеряла своего мужа.

– Заблудилась.

– Нашла дорогу, которая еще хуже.

– Нашла дорогу в преисподнюю.

– Потеряла надежду.

– Нашла Звездного Дудочника…

– …Пожирателя пространства…

– … Слепого Трубача, которого уже тысячу лет не называют по имени…

Они произносили свои слова все быстрее и быстрее, как церковную молитву, на одном дыхании, похожую на сияющий мираж. От них у нее закружилась голова. Дома наклонились. Звезды погасли, но это были не ее звезды, те, которые были ей нужны, когда она была маленькой девочкой, или при которых за ней ухаживали, когда она была девушкой, эти звезды сводили ее с ума своими безумными созвездиями; она зажала руками уши, но не смогла заглушить эти звуки и, наконец, пронзительно закричала им:

– Где мой муж? Где Лонни? Что вы сделали с ним?

Воцарилась тишина. А потом девочка сказала:

– Он ушел вниз.

Мальчик сказал:

– Ушел к Тому-Кто-Ждет.

Девочка улыбнулась – это была злобная улыбка, полная зловещей невинности.

– Он не мог не пойти. На нем знак. И ты тоже пойдешь. Ты пойдешь сейчас.

– Лонни! Что вы сделали с…

Мальчик поднял руку и высоким, похожим на звук флейты, голосом запел на непонятном ей языке, но звучание слов сводило Дорис Фриман с ума от страха.

– Тогда улица стала двигаться, – сказала она Веттеру и Фарнхему. – Булыжники начали… волнообразно шевелиться, как ковер. Они поднимались и опускались. Трамвайные пути отделились от земли и поднялись в воздух – я помню это, я помню, как от них отражался свет звезд – а потом сами булыжники стали выходить из своих гнезд, сначала по одному, а потом – целыми грудами. Они просто улетали в темноту. Когда они освобождались из гнезд, раздавался резкий звук. Скрежещущий резкий звук… такой звук, должно быть, бывает при землетрясении. А потом… стало что-то проникать…

– Что? – спросил Веттер. Он сильно сгорбился и сверлил взглядом Дорис Фриман. Что вы увидели? Что это было?

– Щупальца, – медленно сказала она, запинаясь. – Я думаю… думаю, что это были щупальца. Но они были толстые, как стволы старых баньяновых деревьев, будто каждый состоял из тысячи маленьких извивающихся щупалец… и на них были маленькие розовые штучки, похожие на присоски… но временами они казались человеческими лицами… некоторые были похожи на лицо Лонни, а некоторые – на другие лица, и все они… пронзительно кричали, корчились в страданиях… но под ними, в темноте под мостовой… было что-то еще. Что-то, похожее на огромные… огромные глаза…

В этом месте своего рассказа она на мгновение умолкла, не в силах продолжать.

Оказалось, что больше рассказывать было и нечего. Она не могла ясно вспомнить, что произошло после этого, Следующее, что она помнила, было то, что вся съежившаяся от страха, она оказалась около двери газетного киоска. Она сказала им, что была там еще некоторое время, видела, как мимо нее взад и вперед проезжали автомашины, видела успокаивающее сияние уличных дуговых фонарей. Двое человек прошли мимо нее, и Дорис съежилась, стараясь попасть обратно в тень, боясь тех двух злобных детей. Но она увидела, что это были не дети, это шли под руку парень с девушкой. Парень говорил что-то о новом фильме Френсиса Кополлы.

Она осторожно вышла на тротуар, готовая метнуться назад в свое уютное убежище у двери газетного киоска, но в этом не было необходимости. В пятидесяти ярдах от нее был довольно оживленный перекресток, где у светофора стояли несколько легковых автомобилей и грузовиков. На другой стороне улицы был ювелирный магазин, на витрине которого были выставлены большие ярко освещенные часы. Через всю витрину был установлен металлический аккордеон с растянутыми мехами, но все же она смогла увидеть время. Было пять минут одиннадцатого.

Потом она пошла к перекрестку, но несмотря на уличное освещение и успокаивающее урчание автомобилей, продолжала со страхом оглядываться. Все ее тело болело. Из-за сломанного каблука она прихрамывала. Каким-то образом ей удалось не потерять свою сумочку. Она напрягла мышцы живота и ног – ее правая нога особенно болела, как будто она что-то в ней растянула.

У перекрестка она увидела, что каким-то образом вышла к Хиллфилд-авеню и Тоттенхем-роуд. Женщина лет шестидесяти с высокой набивной прической стояла под уличным фонарем и беседовала с мужчиной примерно того же возраста. Они оба посмотрели на Дорис, когда она приблизилась к ним, как какое-то ужасное привидение.

– Полиция, – хрипло произнесла Дорис Фриман. – Где полицейский участок? Я… я – американская гражданка и… я потеряла своего мужа… и мне нужна полиция.

– Что случилось, дорогая? – недружелюбно спросила женщина. – Похоже, вас пропустили через машину для выжимания белья, правда.

– Дорожное происшествие? – спросил ее приятель.

– Нет, – выдавила она из себя. – Пожалуйста… есть здесь поблизости полицейский участок?

– Прямо на Тоттенхэм-роуд, – сказал мужчина. Он достал из кармана пачку «Плейерс». – Хотите сигарету? Мне кажется, мэм, вам это необходимо.

– Благодарю вас, – сказала она и взяла сигарету, хотя почти четыре года назад бросила курить.

Пожилому джентльмену пришлось ловить зажженной спичкой дрожащий кончик ее сигареты, чтобы она смогла прикурить.

Он взглянул на женщину с высокой прической.

– Я немного провожу ее, Эвви. Чтобы убедиться, что она благополучно доберется туда.

– Тогда я тоже пойду вместе с вами, ладно? – сказала Эвви и обняла Дорис за плечи. – Ну, что произошло, милая? Кто-то пытался ограбить вас?

– Нет, – сказала Дорис. – Это… я… я… улица… там был одноглазый кот… улица… разверзлась… я видела это существо… его называют Тот-Кто-Ждет… Лонни… я должна разыскать Лонни…

Она понимала, что говорит бессвязно, но, казалось, она не в состоянии объяснить что-либо понятнее. Во всяком случае, она сказала Веттеру и Фарнхему, что ее речь не была такой бессвязной, потому что, когда Эвви спросила, в чем дело, и Дорис ответила ей, и мужчина и женщина отпрянули, будто у нее была бубонная чума.

Мужчина тогда сказал что-то, и Дорис показалось, что это были слова: «Снова это».

Женщина показала дорогу рукой.

– Полицейский участок вон там. На фасаде висят круглые фонари. Вы увидите. – И оба они торопливо зашагали прочь… но теперь они оглядывались назад.

Дорис сделала к ним несколько шагов.

– Не подходите! – взвизгнула Эвви… и уколола Дорис злобным взглядом, одновременно прижавшись от страха к мужчине, который обнял ее рукой. – Не подходите, если вы были в Жертвенном Городище Крауч-энд!

С этими словами они оба исчезли в ночи.

Полисмен Фарнхем стоял, слегка опираясь на косяк двери между общей комнатой и главным архивом, где, конечно же, держали главную картотеку, о которой говорил Веттер. Фарнхем приготовил себе чашку свежего чая и курил последнюю сигарету из своей пачки – эта женщина тоже стрельнула несколько

Штук, она тоже курила только импортные сигареты, «Тсюзые».

Женщина вернулась в гостиницу в сопровождении сиделки, которую вызвал Веттер – сиделка должна оставаться с ней на ночь, а утром решить, не нужно ли отправить ее в больницу. Фарнхем подумал, что это трудно будет сделать из-за детей, а поскольку женщина была американской гражданкой (она упорно продолжала заявлять об этом), это будет еще сложнее. Что же она собирается рассказать детишкам, когда они проснуться утром? Что огромные чудовища из города (Жертвенного Городища) Крауч-энд съели их отца?

Фарнхем поморщился и поставил чашку. Это было не его дело, ничуть. К добру, к худу ли, но миссис Дорис Фриман оказалась между государством и американским посольством в большой игре правительств. Это было совсем не его дело, он всего лишь констебль, который хотел бы вовсе забыть об этой истории. И он намеревался дать Веттеру написать этот отчет. Это было его детище. Веттер мог позволить себе поставить свою подпись под таким букетом безумия; он – старый человек. Отработанный материал. Он все равно останется констеблем с дежурством в ночную смену, когда получит свои наградные золотые часы, пенсию и муниципальную квартиру. У Фарнхема же, напротив, была цель вскоре стать сержантом, и это означало, что ему нужно быть внимательным к каждому пустяку.

Кстати, о Веттере, куда он запропастился? Он все еще дышит свежим воздухом?

Фарнхем прошел через общую комнату и вышел на улицу. Он стоял между двумя круглыми фонарями и смотрел на Тоттенхем-роуд. Веттера не было видно. Шел четвертый час ночи, улицу, как саван, окутывала густая ровная тишина. Как звучит эта строчка из Вордсворта? «Огромное сердце лежит недвижимо», что-то в этом роде. Он сошел по ступенькам и остановился на тротуаре. Почувствовал, как тонкой струйкой в него вливается тревога. Глупо, конечно. Он рассердился на себя, рассердился за то, что история этой сумасшедшей повлияла на него даже хотя бы в такой малости. Наверное, он недаром побаивался такого жесткого полицейского, как Сид Реймонд.

Фарнхем медленно прошелся до угла, думая, что должен встретить Веттера с его ночной прогулки. Но он не пошел дальше угла: если оставить полицейский участок пустым даже на несколько минут и если это обнаружиться, будет полно неприятностей. Он подошел к углу и огляделся вокруг, Смешно, но казалось, что все уличные дуговые фонари исчезли. Без них вся улица выглядела по-другому. Писать ли об этом в отчете, подумал он. И где же Веттер?

Он решил, что пройдет еще немного и посмотрит, что там. Но не очень далеко. Не стоит оставлять участок без присмотра, это был бы надежный и простой способ обеспечить себе такой же конец карьеры, как у Веттера, старика в ночной смене в тихой части города, главным образом занятого мальчишками, которые собираются по углам после полуночи… и ненормальными американками.

Он пройдет совсем немного.

Недалеко.

Веттер вернулся меньше чем через пять минут после того, как ушел Фарнхем. Фарнхем пошел в противоположном направлении, и если бы Веттер пришел бы минутой раньше, он бы увидел, как молодой констебль мгновение постоял на углу, а потом исчез.

– Фарнхем? – позвал он.

Ответом было только жужжание часов на стене.

– Фарнхем? – снова позвал он и ладонью отер себе рот.

Лонни Фримана так и не нашли. В конце концов, его поседевшая у висков жена вместе с детьми улетела назад в Америку. Они улетели на «Конкорде». Месяц спустя она пыталась покончить с собой. Пробыла месяц в санатории. Когда вышла оттуда, ей стало значительно лучше.

О констебле Фарнхеме ничего не было слышно. Он оставил жену и двухлетних девочек-близнецов. Его жена написала несколько сердитых писем члену парламента от своего округа, утверждая, что что-то произошло, что-то скрывают, что ее Боба привлекли к какому-то опасному заданию или чему-то подобному, как и того парня по имени Хэккет из «Би-Би-Си». Постепенно член парламента перестал отвечать на ее письма, и примерно в то же время, когда совсем уже седая Дорис Фриман выписывалась из санатория, Шейла Фарнхем переехала обратно в Сассекс, где жили ее родители. В конце концов, она вышла замуж за человека, у которого была более спокойная работа, чем у лондонского

Полицейского – Фрэнк Хоббс работал на сборочном заводе Форда. Ей было необходимо получить развод с Бобом, прежде всего, на том основании, что он ее бросил, но с этим затруднений не было.

Веттер досрочно вышел в отставку примерно через четыре месяца после того, как Дорис Фриман прихрамывая вошла в полицейский участок на Тоттенхем-роуд в Крауч-энд. Он и в самом деле получил квартиру в муниципальном доме в городке Фримли. Шесть месяцев спустя его нашли умершим от сердечного приступа, в руке у него была банка «Харп Лагер».

Жаркая ночь в конце лета, когда Дорис Фриман рассказывала свою историю, была 19 августа 1974 года. С тех пор прошло более трех с половиной лет. А Лонни Дорис и Боб Шейлы теперь находятся вместе.

Веттер знал, где именно.

В соответствии с совершено демократичным и случайным ходом алфавитного порядка они находятся вместе в дальней картотеке, там, куда кладут нераскрытые дела и истории, слишком дикие, чтобы ими можно было хоть сколько-нибудь поверить.

ФАРНХЕМ, РОБЕРТ – написано на этикетке тоненькой папки. ФРИМАН, ЛЕОНАРД – написано на папке, которая лежит сразу за ней. В обеих папках – по одной странице плохо отпечатанных отчетов офицера-следователя. В обоих случаях стоит подпись Веттера.

А в Крауч-энд, ничем не примечательной тихой лондонской окраине, все еще случаются странные истории. Время от времени.

Пятая четверть

Я поставил свою тачку недалеко от дома Кинана, за углом.

Пару секунд посидел в темноте, затем выключил двигатель и вышел из машины. Когда я хлопнул дверцей, то у дышал, как, отвалившись, из-под крыльев посыпались на мостовую хлопья ржавчины. Ничего, скоро все будет иначе.

Пистолет был вложен в наплечную кобуру и давил на грудную клетку словно кулак. «Кольт» сорок пятого калибра раньше принадлежал Барни. Я испытывал от этого удовлетворение. На всей безумной затее налет иронии. Может быть, даже справедливости.

Дом Кинана, архитектурное уродство, занимал четверть акра и представлял собой нагромождение косых углов и крутых крыш, окруженное железным забором. Как я и надеялся, он: оставил ворота незапертыми. Некоторое время тому назад я видел, как он из гостиной звонил кому-то, и интуитивно почувствовал, что Кинан разговаривал или с Джаггером, или с Сержантом. Скорее всего с Сержантом.

Конец ожиданию, эта ночь будет моей.

Я шел по подъездной аллее, вплотную к обрамлявшему ее кустарнику, и напряженно прислушивался, не вторгнутся ли необычные звуки в резкое завывание январского ветр Но этого не произошло. Сейчас, в пятницу вечером, горничная Кинана отправилась куда-то на веселую вечеринку. В доме никого не будет, кроме этого ублюдка Кинана. Ждущего Сержанта. Ждущего – хотя он этого еще не знал и меня.

Я проскользнул под навес для автомобилей. Там виднелась черная тень «импалы» Кинана. Я попробовал открыть заднюю дверцу. Машина оказалась незапертой. Природа не уготовила Кинану роль негодяя, подумал я, он был слишком доверчив. Я сел в автомобиль и стал ждать.

Из дома доносились тихие звуки джаза, очень четкие и выразительные. Майлз Дейвис, наверное. Кинан слушает Майлза Дейвиса, а рука с маникюром сжимает стакан – джин с содовой. Жизнь улыбается ему.

Ждать пришлось долго. Стрелки на моих часах проползли от половины девятого до девяти, а затем и до десяти. Время, достаточное для размышлений. Я думал главным образом о Барни, и не потому, что мне так хотелось. Я вспомнил о том, как он выглядел в той маленькой лодчонке, когда я нашел его. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами и издавал бессмысленные каркающие звуки. Барни провел в лодке под горячими лучами солнца двое суток и походил на вареного омара. В верхней части его живота, там, куда попала пуля, виднелась рана, покрытая черной запекшейся кровью.

Он старался – насколько мог – направить лодку в сторону коттеджа, но если ему это и удалось, то главным образом благодаря слепой удаче. Ему повезло, что он сумел добраться до берега неподалеку от коттеджа, но еще большей удачей явилось то, что он все еще мог говорить, хотя и недолго. Я держал наготове пригоршню сильнодействующего снотворного на случай, если ему откажет речь. Я не хотел, чтобы он страдал. Если только на то, разумеется, не будет серьезной причины. Оказалось, такая причина есть. Он должен был рассказать мне нечто важное, нечто невероятное, и он сумел рассказать мне почти все.

Когда он умер, я вернулся к его лодке и забрал «кольт» сорок пятого калибра, спрятанный в небольшом отделении на корме, завернутый в водонепроницаемый пакет. Затем я отбуксировал лодку подальше от берега, на большую глубину, и утопил ее. Если бы я мог сделать эпитафию на его надгробии, в ней говорилось бы, что простофили приходят в этот мир ежеминутно. Большинство из них, впрочем, очень хорошие ребята – вроде Барни. Вместо этого я начал искать виновных в его смерти. Мне понадобилось шесть месяцев, чтобы найти Кинана и убедиться в том, что Сержант был по крайней мере где-то поблизости, но я настойчивый парень. И вот я здесь.

В двадцать минут одиннадцатого подъездную аллею осветили фары, и я лег на пол «импалы». Приехавший загнал свою машину под навес и поставил рядом с автомобилем Кинана. Судя по звуку мотора, это был старый «фольксваген». Когда замолк маленький двигатель, я услышал, как Сержант кряхтя вылез из тесной машины. Зажегся свет на крыльце, и раздался щелчок замка на входной двери. Голос Кинана:

– Привет, Сержант! Ты опаздываешь. Заходи и выпей чего-нибудь.

Голос Сержанта:

– Скоч.

Я заранее опустил стекло в дверце «импалы». Теперь через окно, держа рукоятку обеими руками, я высунул ствол «кольта».

– Стоять, не двигаться! – приказал я.

Сержант успел преодолеть половину ступенек крыльца.

Кинан как гостеприимный хозяин вышел ему навстречу и теперь смотрел вниз, ожидая, пока гость поднимется наверх, чтобы отойти в сторону и сказать при входе в дом: «Только после вас». Их силуэты были идеальными целями в снопе света из открытой двери. Сомневаюсь, чтобы они видели меня в темноте, но здоровенный пистолет они заметили.

– Кто ты такой, черт возьми? – спросил Кинан.

– Джерри Тарканьян, – ответил я. – Только не шевелись, иначе я проделаю в тебе такую дыру, что впору через нее смотреть телевизор.

– Судя по голосу, ты просто панк, – сказал Сержант, но не решился шевельнуться.

– Не двигайтесь. Это все, о чем вам нужно сейчас позаботиться. – Я открыл заднюю дверцу «импалы» и осторожно вышел из машины. Сержант смотрел на меня через плечо, и я видел, как блестят его маленькие глазки. Одна рука его поползла к лацкану двубортного пиджака образца 1943 года.

– Ну-ка, пожалуйста, – сказал я, – подними вверх свои паршивые руки, подонок.

Сержант поднял руки над головой. Руки Кинана уже протянулись к небу.

– А теперь спускайтесь по ступенькам. Оба.

Они направились вниз, и в свете, падавшем из дома, я разглядел их лица. Кинан выглядел испуганным, но лицо Сержанта было бесстрастным, словно он слушал лекцию о буддизме или об уходе за мотоциклами. Это он, наверное, стрелял в Барни.

– Лицом к стене и обопритесь руками. Оба.

– Если вам нужны деньги… – начал Кинан.

Я засмеялся.

– Ну конечно, я собирался предложить вам посуду по сниженным ценам и постепенно перейти к более серьезным делам, но ты сразу разгадал мою уловку. Да, мне нужны деньги. Четыреста восемьдесят тысяч долларов, между прочим, что закопаны на маленьком островке Карменс-Фолли, недалеко от Бар-Харбора.

Кинан дернулся, будто в него выстрелили, но бетонное лицо Сержанта не дрогнуло. Он повернулся кругом и уперся руками в стену, наклонившись вперед. Кинан неохотно последовал его примеру. Я обыскал его первым и достал из кармана смехотворно маленький револьвер тридцать второго калибра с трехдюймовым стволом. Пользуясь таким револьвером, можно приставить дуло к голове человека, нажать на спусковой крючок и все-таки промахнуться. Я бросил его за спину и услышал, как он рикошетом отскочил от одного из автомобилей. У Сержанта не было оружия, и я с облегчением отошел.

– А сейчас мы отправимся в дом. Ты пойдешь первым, Кинан, за тобой Сержант, потом я. Только без глупостей, ладно?

Мы поднялись по ступенькам и вошли в кухню. Это была одна из тех стерильно чистых кухонь из хрома и кафеля, что кажутся целиком сделанными на конвейере где-нибудь на Среднем Западе усилиями энергичных идиотов-методистов, каждый из которых выглядит как мистер Гуд-ренч и пахнет табаком «Черри бленд». Я ни минуты не сомневался, что такая кухня не нуждается в чем-то столь вульгарном, как уборка.

Я провел их через кухню в гостиную, которая тоже выглядела как на картинке. Судя по всему, ее интерьером занимался дизайнер с гомосексуальными наклонностями, так и не сумевший избавиться от влюбленности в Эрнеста Хемингуэя. В гостиной был камин, сложенный из каменных плит размером с кабину лифта, тиковый обеденный стол и голова лося над ним, столик на колесиках для напитков под пирамидой из множества лучших винтовок и прочей артиллерии. Стереопроигрыватель выключился сам.

Я указал пистолетом на диван.

– Садитесь – каждый на противоположном конце.

Они сели. Кинан – справа, Сержант – слева. Сидя Сержант казался даже больше, чем на самом деле. Едва скрытый короткими волосами, его голову пересекал ужасный глубокий шрам. Я решил, что Сержант весит не меньше двухсот тридцати фунтов и не мог понять, почему мужчина таких габаритов и физической силы, под стать Майку Тайсону, ездит в «фольксвагене».

Я взял кресло, протащил его по ковру пасочного цвета и поставил напротив дивана между ними. Усевшись, я положил свой «кольт» сорок пятого калибра на бедро. Кинан уставился на него, как птичка на змею. Сержант уставился на меня – словно он был змеей, а я – птичкой.

– Ну и что дальше? – спросил он.

– Теперь побеседуем о картах и деньгах, – сказал я.

– Не понимаю, о чем ты, – пожал плечами Сержант. – Я знаю только одно – маленьким мальчикам не следует играть с оружием.

– Как сейчас поживает Кэппи Макфарланд? – небрежно поинтересовался я.

Сержант никак не отреагировал на это, но Кинана будто ударила электричеством.

– Он знает! Он все знает! – Слова вылетели из него как пули.

– Заткнись! – рявкнул Сержант. – Заткни свою проклятую пасть!

Кинан застонал. Он никогда не рассчитывал, что ему придется участвовать в этом эпизоде сценария. Я улыбнулся.

– Он прав, Сержант, – сказал я. – Я знаю. Знаю почти все.

– Кто ты такой?

– Никто из вас не знает меня. Я – друг Барни.

– Какого Барни? – равнодушно спросил Сержант.

– Барни Кугла, с круглыми глазами?

– Когда я нашел его, он еще был жив. Почти.

Сержант повернулся и одарил Кинана злобным, убийственным взглядом. Кинан задрожал и открыл рот.

– Молчи, – предупредил его Сержант. – Чтобы ни слова из твоей вонючей пасти… Только скажи что-нибудь, и я сверну тебе шею, как цыпленку.

Рот Кинана тут же закрылся.

Сержант снова взглянул на меня.

– Что значит – почти все? – спросил он.

– Все, кроме мелких подробностей. Мне известно про бронированный автомобиль. Про остров Кэппи Макфарланда. Про то, как ты и Кинан и какой-то ублюдок по имени Джаггер убили Барни. И знаю про карту. Я знаю о ней.

– Все было не так, как он тебе рассказал, – сказал Сержант. – Он собирался обмануть нас – Барни не смог бы обмануть даже ребенка, – сказал я. – Он был всего лишь простаком, умевшим крутить баранку.

Сержант пожал плечами; со стороны происходящее походило на легкое землетрясение.

– Ну хорошо. Оставайся таким же тупоумным, как выглядишь.

– Я знал, что Барни замешан в каком-то деле еще с марта. Но мне не было известно, в каком именно. И вот однажды вечером у него появился пистолет. Вот этот пистолет. Как ты вышел на него, Сержант?

– Через общего друга – через одного парня, с которым я отбывал срок. Нам нужен был водитель, который знал бы дороги в восточной части штата Мэн и в районе Бар-Харбора. Мы с Кинаном пошли к Барни и все выложили. Ему это дело понравилось.

– Я был с ним в одной камере в Шэнке, – сказал я. – Он мне нравился. Он не может не нравиться. Туповат, но парень хороший. За ним приходилось присматривать, а вот как партнер он слаб.

– Джордж и Ленни, – усмехнулся Сержант.

– Приятно слышать, что ты недаром провел срок в тюрьме, – усовершенствовал то, что заменяет тебе мозги, миленький, – произнес я. – Мы наметили один банк в Льюистоне. Он так торопил меня, ждал, когда я все подготовлю. Теперь он в могиле.

– Господи, как это печально, – рассмеялся Сержант. – Я готов заплакать, такой уж я чувствительный.

Я поднял пистолет и дал ему возможность заглянуть в дуло. На пару секунд он превратился в птичку, а пистолет стал змеей.

– Еще одна шуточка – и я пущу тебе пулю в брюхо. Ты веришь мне?

Он высунул язык и с удивительной быстротой облизнул внезапно пересохшие губы. Затем кивнул. Кинан боялся пошевелиться. Казалось, его вот-вот стошнит, но он сдержался.

– Он сказал мне, что это крупное дело, большие деньги, – продолжил я. – Это все, что мне удалось от него узнать. Он скрылся третьего апреля. Два дня спустя четверо парней ограбили бронированный автомобиль фирмы «Портленд – Бангор федерейтид». Все три охранника были убиты. В газетах писали, что грабители прорвались через две засады, перекрывавшие шоссе, на «плимуте» семьдесят восьмого года выпуска с форсированным двигателем. У Барни стоял в гараже такой автомобиль, он собирался переделать его в гоночный. Готов поспорить, что Кинан дал Барни деньги, чтобы он соорудил что-то скоростное и мощное.

Я взглянул на Кинана. Лицо его цветом напоминало сыр.

– Шестого мая я получил открытку, на ней стоял штамп, почтового отделения Бар-Харбора, но это ничего не значит – в том районе находится много маленьких островков, отправляющих почту через него. Эти островки объезжает катер, который собирает почту. В открытке говорилось: «С мамой и семьей все в порядке, лавка процветает. Увидимся в июле». И подпись Барни – его второе имя. Я арендовал коттедж на берегу – у нас была такая договоренность. Июль наступил, а Барни все нет.

– Должно быть, ему страшно захотелось прогуляться по девкам, верно? – произнес Сержант. Думаю, он хотел, чтобы я понял, что мне не удалось запугать его.

Я окинул его равнодушным взглядом.

– Он приплыл на лодке в начале августа. Благодаря твоему приятелю Кинану, Сержант. Кинан забыл, что в лодке был установлен автоматический насос, откачивающий воду. Он считал, что волны захлестнут лодку и она быстро потонет, верно, Кинан? Но ты считал к тому же, что Барни мертв. Каждый день я расстилал на мысе Френч-Пойнт желтое одеяло. Его видно за несколько миль. Заметить нетрудно. И все-таки ему повезло.

– Слишком повезло. – Сержант со злости плюнул.

– Мне не дает покоя любопытство – одно только мне непонятно. Он знал, что деньги новые, что все их номера известны? Что вы не сможете продать их даже скупщику краденого на Багамах, чтобы он придержал их на три-четыре года?

– Знал, – буркнул Сержант, и я с удивлением обнаружил, что верю ему. – И мы не собирались сбывать деньги никакому скупщику. Он и это знал. Думаю, он рассчитывал, что после ограбления банка в Льюистоне, которое вы планировали, у него появятся наличные, но рассчитывал он на них или не рассчитывал – он знал, как обстоит дело, и сказал, что согласен. Господи, почему бы нет? Предположим, мы подождем десять лет, а там – отправимся за деньгами и поделим их. Что такое десять лет для молодого парня вроде Барни? Черт побери, ему исполнилось бы всего тридцать пять. А вот мне был бы шестьдесят один.

– А как относительно Кэппи Макфарланда?

Барни знал и о нем тоже?

– Да. Это Кэппи предложил идею ограбления. Хороший человек, настоящий профессионал. В прошлом году заболел раком. Оперировать – бессмысленно. К тому же он был в долгу передо мной.

– Итак, вы вчетвером отправились на остров Кэппи, – сказал я. – Маленький заброшенный остров под названием Карменс-Фолли, на котором никто не живет. Кэппи закопал там деньги и начертил карту.

– Это предложил Джаггер, – сказал Сержант. – Мы не хотели делить деньги – соблазн слишком велик. Но мы не хотели и оставлять их все в руках кого-то одного. Кэппи Макфарланд идеально решал проблемы.

– Расскажи мне о карте.

– Я так и думал, что разговор зайдет об этом, – холодно усмехнулся Сержант.

– Не говори ему! – хриплым голосом выкрикнул Кинан.

Сержант повернулся и бросил на него взгляд, способный расплавить стальной брусок.

– Заткнись. Я не умею врать и не умею увертываться от вопросов, и все из-за тебя. Знаешь, на что я надеюсь, Кинан? Я надеюсь, что тебе не удастся дожить до следующего столетия.

– Твое имя упоминается в письме, – выпалил Кинан, глядя на него дикими глазами. – Если со мной что случится, твое имя есть в письме!

– Кэппи начертил хорошую карту, – сказал Сержант, не обращая внимания на Кинана, словно того не было в комнате. – Отбывая срок в Джолиет, он научился чертить. Затем он разрезал карту на четвертушки, по одной для каждого из нас. Мы собирались снова встретиться четвертого июля, через пять лет, и тогда, может, обсудив все, решили бы все их сложить. Но появились трудности.

– Да, – кивнул я. – Пожалуй, можно сказать и так.

– Если хочешь знать правду, все это было делом рук Кинана. Мне неизвестно, знал об этом Барни или нет, но все случилось именно так. Когда мы уплыли в лодке Кэппи вместе с Джаггером, Барни был жив. – Проклятое брехло! – взвизгнул Кинан.

– У кого в сейфе две четвертушки? – спросил Сержант. – Не у тебя ли, милый?

Он снова посмотрел на меня.

– Но из-за этого дело все-таки не изменилось. Половины карты все равно мало. И ты считаешь, что я должен сидеть и твердить, что лучше поделить деньги на четверых, чем на троих? Думаю, ты все равно не поверишь мне, даже если это и правда. Как ты думаешь, что было дальше? Мне позвонил Кинан. Сказал, что нам надо поговорить. Я ждал его звонка. Похоже, и ты думал так же.

Я кивнул. Кинана найти легче, чем Сержанта, – он был более заметной фигурой. Думаю, в конце концов мне удалось бы найти и Сержанта, но я был уверен, что в этом нет надобности. Птицы одного полета жмутся друг к другу.., и трудно удержаться, чтобы по ветру не полетели перья, особенно когда одна из этих птиц – стервятник вроде Кинана.

– Конечно, – продолжал Сержант, – он предупредил меня, чтобы мне не приходили в голову опасные мысли. Сказал, что подстраховался: мое имя есть в письме, которое вскроют в случае его смерти. Это письмо у его адвоката. Он пришел к выводу, что вдвоем, если у нас будет три четверти карты, мы сумеем, наверное, догадаться, где Кэппи закопал деньги.

– И тогда поделите добычу пополам, – сказал я.

Сержант кивнул. Лицо Кинана походило на луну, поднимающуюся куда-то в стратосферу ужаса.

– Где сейф? – спросил я.

Кинан не ответил.

Я немало практиковался в стрельбе из «кольта» сорок пятого калибра. Это хороший пистолет. Мне он нравился. Я взял его в обе руки и прострелил Кинану предплечье, чуть ниже локтя. Сержант даже не шелохнулся. Кинан свалился с дивана, сжался в комок, прижимая руку к груди, и завыл от боли.

– Сейф, – повторил я.

Кинан продолжал выть.

– Сейчас я выстрелю тебе в коленную чашечку, – пригрозил я. – Не знаю по личному опыту, но слышал, что боль в этом случае просто сводит с ума.

– За гравюрой, – простонал он. – За Ван Гогом. Не стреляй в меня больше, а? – Кинан просительно посмотрел на меня.

Я сделал жест в сторону Сержанта, указывая пистолетом на стену.

– Встань вот туда, лицом к стене.

Сержант встал и повернулся к стене, опустив руки вниз.

– Теперь ты, – сказал я Кинану, – открой сейф.

– Кровь течет, я умираю… – простонал Кинан.

Я подошел к нему и рукояткой «кольта» ударил по щеке, содрав лоскут кожи.

– Вот теперь у тебя действительно течет кровь, – заметил я. – Открывай сейф, или кровотечение усилится.

Кинан встал, придерживая раненую руку здоровой, по его щекам катились слезы. Здоровой рукой он снял гравюру с крючков, вделанных в стену, и я увидел серый стенной сейф. Кинан посмотрел на меня взглядом, полным ужаса, и начал вращать диск набора. Два раза ошибся и сумел открыть сейф только с третьей попытки. Внутри лежали документы и две толстые пачки денег. Он сунул руку в сейф, пошарил там и достал два листка бумаги размером три дюйма на три каждый.

Клянусь, я не собирался убивать его. Я хотел только связать и оставить здесь. -Он не мог причинить никакого вреда. Горничная найдет его, когда вернется с вечеринки или куда там она уехала в своем маленьком «додже». После этого Кинан не осмелится высунуть нос из дома целую неделю. Но все оказалось именно так, как сказал Сержант. У Кинана было две четверти карты. И на одной были пятна крови.

Я снова выстрелил в него, на этот раз не в руку. Он рухнул на пол, как пустой мешок из-под белья.

Сержант снова не шевельнулся.

– Я не обманывал тебя. Кинан прикончил твоего друга. Оба они не были профессионалами. Непрофессионалы ведут себя глупо.

Я промолчал, посмотрел на квадратные четвертушки и сунул их в карман. Ни на одной из них не было креста, означавшего место, где спрятаны деньги.

– Что дальше? – спросил Сержант.

– Поедем к тебе.

– Почему ты считаешь, что моя четвертушка у меня?

– Не знаю. Телепатия, наверное. К тому же, если ее там нет, мы поедем туда, где ты ее спрятал. Мне некуда спешить.

– Ты все обдумал, да?

– Хватит болтать, поехали.

Мы вышли из дома к навесу, где стояли машины. Я сел на заднее сиденье «фольксвагена», в дальний от водителя угол. Огромная фигура Сержанта и тесный салон автомобиля исключали возможность неожиданных действий с его стороны; ему потребуется пять минут лишь для того, чтобы повернуться. Через пару минут мы тронулись.

Пошел снег – большие ленивые снежинки медленно спускались вниз, прилипали к ветровому стеклу и мгновенно таяли, когда касались шоссе. Дорога была скользкой, но машин ехало мало.

Примерно через.

Полчаса езды по шоссе 10 он свернул на узкий отросток. Еще спустя пятнадцать минут мы съехали на неровный проселок, весь в ухабах. С обеих сторон на нас смотрели заваленные снегом сосны. Через две мили машина въехала на короткую подъездную дорогу, усыпанную мусором.

В слабом свете фар «фольксвагена» я с трудом различил покосившуюся хибару, такую характерную для отдаленных мест, с залатанной крышей и наклонившейся телевизионной антенной. В овражке слева от хибары стоял покрытый снегом «форд». За ней виднелись деревянный туалет и куча старых покрышек.

– Добро пожаловать в восточный филиал «Бэлли», – сказал Сержант и выключил двигатель.

– Если ты попытаешься обмануть меня, я тебя убью.

Тело Сержанта занимало, казалось, три четверти переднего сиденья крошечного автомобиля.

– Да, я знаю, – ответил он.

– Выходи.

Сержант шел к хибаре впереди меня.

– Открой дверь, – сказал я. – Затем стой, не двигайся.

Он открыл дверь и замер. Я тоже замер позади него. Мы стояли так минуты три, и за это время ничего не произошло. Единственным живым существом оказалась жирная серая белка, выскочившая на середину двора и обругавшая нас на языке грызунов. – Окей, – произнес я наконец. – Пошли в дом.

Как ни удивительно, внутри все тоже походило на свалку. Единственная лампочка в шестьдесят ватт без абажура слабо освещала комнату, оставляя по углам тени, похожие на изголодавшихся летучих мышей. Повсюду были разбросаны газеты. На провисшей веревке сохла одежда. В одном углу стоял древний телевизор, в противоположном – покосившаяся раковина и старинная проржавевшая ванна на чугунных лапах. Рядом – охотничье ружье. В комнате пахло потом, испарениями от немытого тела и острой томатной приправой.

– Все-таки лучше, чем жить в лесу, – заметил Сержант.

У меня была иная точка зрения, но спорить с ним я не собирался.

– Где твоя четверть карты?

– В спальне.

– Паяпли за ней.

– Не торопись. – Он медленно повернулся, его словно отлитое из бетона лицо было угрюмым. – Ты должен дать слово, что не убьешь меня, когда получишь ее.

– И как ты надеешься заставить меня сдержать это обещание?

– Не знаю, черт побери. Пожалуй, мне остается надеяться на то, что ты завелся так не только из-за денег. Если из-за Барни – если ты хотел отомстить за него, – все в порядке, ты отомстил. Кинан прикончил его, и теперь Кинан мертв. Если тебе нужны деньги, тоже все в порядке. Может быть, трех четвертей будет достаточно. Между прочим, ты был прав – на моей четвертушке стоит большой жирный крест. Но ты не получишь мою часть карты, пока не пообещаешь, что и я получу что-то – взамен ты сохранишь мне жизнь.

– Откуда я знаю, что ты не станешь охотиться за мной?

– Именно этим я и собираюсь заняться, сынок, – мягким голосом ответил Сержант.

Я рассмеялся.

– Ну хорошо. Сообщи мне адрес Джаггера в придачу к своей части карты, и я обещаю не убивать тебя. И сдержу слово.

Сержант печально покачал головой.

– Не связывайся с Джаггером, парень. Он сожрет тебя.

Только что я опустил на колено свой «кольт», а теперь снова пришлось поднять его.

– Ну хорошо. Он в Коулмэне, Массачусетс. На лыжной базе. Этого достаточно?

– Да. Так где твоя четверть карты, Сержант?

Он еще раз пристально посмотрел на меня, затем кивнул. Мы вошли в спальню.

Снова очарование колониального периода. Грязный матрас на полу, заваленный книгами с картинками. Стены оклеены фотографиями женщин, единственным прикрытием которых был, по-видимому, тонкий слой масла «Уэссон».

Сержант не колебался ни секунды. Он взял с ночной тумбочки лампу, открутил основание. Его четверть карты, аккуратно свернутая, лежала внутри. Он вынул ее и молча протянул мне.

– Бросай, – сказал я.

На лице Сержанта появилась презрительная улыбка.

– Боишься, тонкошеий?

– В конечном счете это оправдывает себя. Бросай, Сержант.

Он швырнул мне свернутый рулончик бумаги.

– Дешево досталось – легко потерялось, – пробормотал он.

– Я сдержу свое обещание, – заметил я. – Считай, что тебе повезло. Иди в другую комнату.

Ледяной свет блеснул в его глазах.

– Что ты сделаешь со мной?

– Приму меры, чтобы ты некоторое время не выходил отсюда. Пошел.

Мы перешли в гостиную – маленькое забавное шествие.

Сержант остановился под голой лампочкой, спиной ко мне, со сгорбленными плечами, ожидая, что ствол «кольта» обрушится ему на голову. И только я начал заносить пистолет, чтобы ударить его, как погас свет.

В хибаре воцарилась полная темнота.

Я бросился вправо: Сержант уже исчез, как ветер. Послышался шорох газет, я и понял, что он бросился на пол. Наступила тишина. Полная и абсолютная.

Я замер на месте, ожидая, что глаза привыкнут к темноте, но, когда у меня появилось ночное зрение, оно ничем не помогло мне. Хибара была кладбищем, на котором возвышались тысячи смутно различимых памятников – и Сержант знал расположение каждого из них.

Мне было известно о Сержанте все; раздобыть сведения о нем оказалось не так уж трудно. Во Вьетнаме он был «зеленым беретом», и с тех пор никто не называл его по имени, и просто – Сержант, огромный жестокий убийца.

Где-то в темноте он крался ко мне. Он знал эту комнату, как ладонь своей руки. Я не слышал ни единого звука, ни скрипа половицы, ни шороха шагов, но чувствовал, как он приближается, слева или справа, а может быть, выкинет хитрый фокус и пойдет прямо на меня.

Я сжимал рукоятку пистолета в потной руке и с трудом удерживался от того, чтобы не открыть огонь наугад, не целясь. В кармане у меня лежали три четверти пирога, и я остро это сознавал. Меня не беспокоило, почему погас свет, не беспокоило до тех пор, пока через окно не сверкнул слепящий луч мощного электрического фонаря. Он пробежал по комнате и случайно остановился на Сержанте, который стоял, пригнувшись, в семи футах слева от меня. Его глаза светились в ярком луче, словно кошачьи.

В правой руке он держал сверкнувшее лезвие бритвы, и внезапно я вспомнил, как его рука скользнула к лацкану пиджака у дома Кинана.

Сержант повернулся к окну и произнес всего одно слово.

– Джаггер?

Не знаю, кто убил его первым. Крупнокалиберный пистолет громыхнул из-за яркого луча, и я дважды нажал на спусковой крючок «кольта» Барни – чистый рефлекс. Сержанта отбросило к стене с такой силой, что один сапог слетел с его ноги.

Фонарь погас.

Я выстрелил в окно, но всего лишь разбил стекло. Лежа в темноте на полу, я понимал теперь, что не один ждал, когда проявится жадность Кинана. Джаггер тоже был наготове. И хотя у меня в машине было еще двенадцать запасных патронов, сейчас в «кольте» остался только один.

«Не связывайся с Джаггером, парень, – сказал тогда Сержант. – Он сожрет тебя».

Теперь у меня в памяти запечатлелась комната. Я пригнулся и побежал в угол, перепрыгнув через распростертые ноги Сержанта. Там я залез в ванну и выглянул через ее край. Наступила полная тишина. Дно ванны было шероховатым и облупившимся. Я ждал.

Прошло минут пять. Казалось, не минут – часов. Затем свет фонаря вспыхнул снова, на этот раз в окне спальни. Я быстро опустил голову, когда луч света мелькнул в дверном проеме. -Он остановился на мгновение и погас.

И снова тишина, долгая, оглушающая. На грязной поверхности ванны Сержанта мне привиделся Кинан с его безнадежной улыбкой, Барни с черной раной справа от пупка, покрытой запекшейся кровью, Сержант, застывший в ослепительном луче фонаря, с лезвием бритвы, профессионально зажатым между большим и указательным пальцами. Джаггер, всего лишь темная тень без лица. И я. Пятая четверть.

Внезапно я услышал голос, сразу за дверью. Он звучал мягко и интеллигентно, был почти женским, но не изнеженным. Этот голос показался мне чертовски беспощадным и профессиональным:

– Привет, красавчик.

Я молчал. Он не узнает моего номера, пока не наберет его.

Когда голос раздался снова, он звучал из-за окна.

– Я убью тебя, красавчик. Я приехал, чтобы убить их, но ты послужишь превосходной заменой.

Прошло некоторое время, пока он менял место. Когда я снова услышал его, голос раздался из окна над самой моей головой – из окна над ванной. Сердце у меня ушло в пятки. Если он включит сейчас свой фонарь…

– Наша телега не нуждается в пятом колесе, – сказал Джаггер. – Извини.

Я едва слышал, как он переходил на новое место. Оно оказалось позади дверной рамы.

– А ведь моя четвертушка карты здесь, у меня. Желаешь забрать ее?

Мне захотелось кашлять, но я переборол себя.

– Выходи и забирай, красавчик. – Его голос приобрел насмешливую интонацию. – У тебя будет целый пирог. Выходи и бери.

Но мне этого не требовалось, и он, по-моему, знал это. У меня в руках был полный набор козырей. Теперь я мог найти место, где спрятаны деньги. Располагая всего одной четвертью, Джаггеру было не на что надеяться..

На этот раз тишина затянулась. Полчаса, час, вечность. Вечность в квадрате. Мое тело начало неметь. Снаружи, за стенами дома, ветер усиливался, хлестал снегом по стенам, не позволяя мне ничего слышать. Было очень холодно. Я больше не чувствовал кончики пальцев. Затем, примерно в половине второго, послышался призрачный шелестящий звук, похожий на ползущих в темноте крыс. Я перестал дышать. Каким-то образом Джаггер сумел пробраться в комнату. Он стоял в самой середине гостиной… И тут я понял. Rigor mortis, трупное оцепенение, ускоренное холодом, перемещало тело Сержанта в последний раз – вот и все. Я немного успокоился.

И тут дверь распахнулась, в дом ворвался Джаггер, высокий, похожий на призрака из-за покрывающего его снега, он размахивал руками. Я прицелился, и пуля пробила ему висок. При вспышке выстрела я увидел, что стреляю в пугало без лица, одетое в брюки и рубашку, выброшенные каким-то фермером. Голова из мешковины упала с ручки метлы, когда пугало рухнуло на пол. И тут Джаггер начал стрелять в меня.

У него был полуавтоматический пистолет, и при попадании пуль ванна звенела, будто гигантский колокол. Эмаль отлетала от стенок мне в лицо. Сверху посыпались деревянные щепки, шмякнулась и одна горячая расплющенная пуля.

Затем Джаггер кинулся вперед, стремясь развить успех. Он собирался застрелить меня в ванне, как рыбу в бочке. Я не мог даже поднять голову.

Меня спас Сержант. Джаггер споткнулся об одну из его вытянутых больших ног, потерял равновесие, и пули, предназначенные мне, вонзились в пол. Тут я встал на колени, представил себе, что я Роджер Клеменс, и изо всех сил ударил его по голове большим «кольтом» Барни.

Удар пришелся в цель, но не остановил его. Я перевалился через край ванны, пытаясь повалить его, и Джаггер, ошеломленный, дважды выстрелил. Пули вонзились в пол слева от меня. В темноте я видел, как едва заметный силуэт сделал шаг назад, пытаясь прицелиться и держась одной рукой за ухо, куда ударила его рукоятка «кольта». Он прострелил мне кисть, а вторым выстрелом глубоко оцарапал шею. И тут, как это ни покажется невероятным, он снова споткнулся о ноги Сержанта и упал на спину. При этом пистолет поднялся вверх и пуля вонзилась в потолок. Он упустил свой последний шанс. Сильным пинком я выбил пистолет из его руки, услышав хруст сломанных костей. Затем пнул его в низ живота, заставив скорчиться, пнул снова, на этот раз в висок, и он заколотил ногами об пол. Теперь он был несомненно мертв, но я продолжал бить его ногами до тех пор, пока от головы не осталось ничего, кроме кровавой массы, ничего, что можно было бы опознать, даже по зубам. Я продолжал бить его до тех пор, пока у меня не устала нога и я не почувствовал боли в пальцах.

Лишь теперь я понял, что кричу и никто не слышит меня, кроме двух мертвецов. Я вытер губы и наклонился над телом Джаггера.

Оказалось, он обманывал меня насчет своей четверти карты. Это почти не удивило меня. Впрочем, нет, беру свои слова обратно: это ничуть не удивило меня.

***

Моя машина стояла там, где я оставил ее, за углом, недалеко от дома Кинана, но теперь ее замело снегом. «Фольксваген» Сержанта находился в миле от нее. Я надеялся, что мой обогреватель в порядке – я весь онемел от холода. Открыл дверцу машины и поморщился, садясь внутрь. Глубокая царапина на шее уже запеклась, но кисть чертовски болела.

Пришлось долго раскручивать двигатель стартером, по наконец мотор схватился, обогреватель работал, и один «дворник», сдвинув снег в сторону, очистил стекло на стороне водителя. Джаггер лгал относительно своей части карты, ее не оказалось и в скромной – по-видимому, краденой – «хонде-сивик». Но адрес Джаггера лежал в бумажнике, и если мне понадобится когда-нибудь его часть карты, я почти не сомневался, что сумею найти ее. Я не думаю, что это мне так уж понадобится: трех четвертей достаточно, особенно если принять во внимание, что на четверти Сержанта был крест, обозначающий место, где закопаны деньги.

Я включил сцепление и медленно поехал. Теперь мне придется длительное время соблюдать осторожность. Сержант был прав в одном – Барни оказался простофилей. То, что он был еще и моим другом, больше не имело значения. Я заплатил долг. Между тем следовало проявлять максимальную осторожность – было ради чего.

Дом на Кленовой улице

Хотя Мелиссе было только пять лет и она была самой младшей из детей Брэдбери, глазенки ее отличались остротой. Потому нет ничего удивительного, что по приезде она первой обнаружила нечто странное в доме на Кленовой улице, пока вся семья проводила лето в Англии.

Она побежала, нашла своего среднего брата Брайана и сказала ему, что наверху, на третьем этаже, появилось что-то непонятное. Пообещала показать ему это, но не раньше чем он поклянется не говорить никому о том, что она обнаружила. Брайан поклялся, зная, что Лисса больше всего боится отчима. Папа Лью не любил, когда кто-нибудь из детей занимался «глупостями» (так он всегда прибегал именно к такой формулировке), и пришел к выводу, что главным виновником в подобных делах являлась Мелисса. Не будучи ни глупой, ни слепой, Лисса знала о предубеждениях Лью и относилась к нему с изрядной опаской. Более того, все дети точно так относились ко второму мужу их матери.

Брайан подумал, что там, по-видимому, не окажется ничего интересного, но Брайан был счастлив вернуться домой и согласился удовлетворить желание своей младшей сестры (он был старше ее на целых два года). Он без всяких возражений последовал за ней в коридор на третьем этаже и всего разок дернул ее за косичку, что называлось у него «аварийным стоп-сигналом».

Им пришлось пройти на цыпочках мимо кабинета Лью – единственной до конца отделанной комнатой в доме, – потому что Лью находился там и распаковывал свои записные книжки и прочие бумаги, с явным раздражением бормоча что-то себе под нос. Вообще-то мысли Брайана были сосредоточены на том, что покажут сегодня по телевизору (он заранее предвкушал, как станет смотреть нормальное американское кабельное телевидение после трех месяцев Би-би-си и Независимого телевидения Англии), и не заметил, как они оказались в конце коридора.

От того, что он увидел у кончика указательного пальца своей младшей сестры, из головы Брайана Брэдбери испарились все мысли о телике.

– А теперь поклянись снова! – прошептала Лисса. – Никогда не скажу никому, ни папе Лью, ни кому-нибудь другому, клянусь или я умру!

– Или я умру, – согласился Брайан, все еще уставившись на это место. Прошло целых полчаса, прежде чем он рассказал об увиденном своей старшей сестре Лори, которая распаковывала вещи у себя в комнате. Лори так ревностно относилась к своей комнате, как только может относиться к своим владениям одиннадцатилетняя девочка, и она выругала Брайана за то, что он вошел к ней не постучавшись, хотя Лори и была полностью одета.

– Извини, – сказал Брайан, – но я должен показать тебе что-то. Совершенно удивительное.

– Где? – Лори продолжала раскладывать одежду по ящикам своего шкафа, словно ей было безразлично, словно все сказанное полусонным семилетним оратом не может представлять для нее ни малейшего интереса. Тем не менее она знала, что, как только речь заходит о чем-то любопытном, глаза Брайана оказываются весьма острыми. Он почувствовал, что Лори заинтересовало его сообщение.

– Наверху. На третьем этаже. В конце коридора, когда пройдешь мимо кабинета папы Лью.

Лори сморщила нос – эта гримаса всегда появлялась на ее лице, когда Брайан или Лисса называли отчима «папой». Она и Трент помнили своего настоящего отца, и его замена им совсем не нравилась. Они не стеснялись подчеркивать, что для них он просто Лью. Льюис Эванс был этим недоволен. Более того, считал это до некоторой степени дерзким, и потому уверенность Лори и Трента в том, что именно так следует обращаться к мужчине, спавшему теперь (фу! ) с их матерью, становилась только сильнее.

– Я не хочу идти туда, – сказала Лори. – У него плохое настроение с первой минуты, как мы вернулись. Трент считает, что его настроение не изменится, пока не начнутся занятия и он не займется обычным делом.

– Его дверь закрыта. Мы пройдем тихо. Нас с Лиссой он даже не заметил.

– Нас с Лиссой?

– Да, нас. Ничего страшного. Дверь закрыта, и он, как всегда, разговаривает сам с собой, когда чем-то по-настоящему занят.

– Мне совсем не нравится, что он так себя ведет, – мрачно заметила Лори. – Наш настоящий отец никогда не разговаривал сам с собой и не запирался в своем кабинете.

– Ну, похоже, он не запер дверь своего кабинета, – сказал Брайан, – но если ты боишься, что он выйдет в коридор, возьми пустой чемодан. Мы сделаем вид, что несем его в шкаф, где обычно хранятся чемоданы.

– А все-таки, что там удивительного? – спросила Лори, уперев руки в бока.

– Я покажу тебе, – пообещал Брайан, – но ты должна сначала поклясться именем матери и пообещать умереть, если расскажешь кому-нибудь. – Он помолчал и добавил: – И в особенности ты не должна говорить об этом Лиссе, потому что я поклялся ей молчать.

На этот раз Лори навострила уши. Скорее всего все это просто чепуха, но ей надоело укладывать одежду. Просто поразительно, сколько барахла накапливается у человека за какие-то три месяца.

– Ну хорошо, клянусь.

Они взяли два пустых чемодана, каждый по одному, но их предосторожность оказалась излишней: отчим так и не вышел из своего кабинета. Может быть, к лучшему: судя по звукам, доносившимся из кабинета, он был в отвратительном настроении. Дети слышали, как он расхаживал взад-вперед, что-то бормотал, выдвигал ящики и задвигал их снова. Из-под двери сочился знакомый запах – Лори казалось, что это запах тлеющих грязных спортивных носков – Лью курил свою трубку.

Она высунула язык, скосила глаза и, сунув большой палец в ухо, пошевелила ладонью, когда они на цыпочках проходили мимо.

Однако через мгновение, взглянув на то место, которое Лисса показала Брайану, а Брайан показал ей, она начисто забыла о Лью, точно так же как Брайан забыл о всех прекрасных передачах, которые он собирался смотреть вечером по телевидению.

– Что это? – прошептала она. – Господи, что это значит?

– Не знаю, – ответил Брайан, – только помни, что ты поклялась именем матери, Лори.

– Да-да, конечно, но…

– Повтори это еще раз! – потребовал Брайан. Ему не понравилось выражение ее лица. Оно явно свидетельствовало о том, что она собирается с кем-то поделиться тайной, и он почувствовал, что необходимо как-то усилить ее обещание.

– Да-да, клянусь именем мамы, – произнесла она механически, – но, Брайан, ты только подумай…

– И пообещай умереть, не забудь эту часть клятвы.

– О, Брайан, ты такой упрямый!

– Не важно, скажи, что готова умереть!

– Готова умереть, готова умереть, теперь ты доволен? – спросила Лори. – Ну почему ты такой упрямый, Брайан?

– Не знаю, – сказал он, и на его лице появилась усмешка, которую она так ненавидела, – просто мне везет, вот и все.

Она была готова задушить его.., но обещание – это обещание, особенно когда клянешься именем своей единственной матери. Лори хранила молчание целый час, прежде чем пошла к Тренту и показала это место ему. Она заставила поклясться и его, и ее уверенность в том, что Трент сдержит свое обещание, была вполне оправданной. Тренту было почти четырнадцать лет, и как старшему из детей ему некому было рассказывать.., за исключением взрослых. Поскольку их мать лежала в постели с мигренью, оставался один Лью, а это было все равно что никому.

Двум старшим детям Брэдбери не потребовалось нести в качестве камуфляжа пустые чемоданы: их отчим сидел внизу и слушал записанную на видеомагнитофон лекцию какого-то английского ученого о норманнах и саксах (норманны и саксы были специальностью Лью в колледже) и наслаждался своей любимой вечерней закуской – стаканом молока и сандвичем с кетчупом.

Трент замер в конце коридора, глядя на то, что остальные дети видели до него, и стоял так довольно долго.

– Что это, Трент? – наконец спросила его Лори. Ей даже в голову не приходило, что Трент может не знать ответа. Трент знал все. Поэтому она едва поверила своим глазам, когда он медленно покачал головой.

– Я не знаю, – сказал он, заглядывая в трещину. – По-моему, какой-то металл. Жаль, что я не захватил электрический фонарик. – Он сунул палец в трещину и постучал по металлу. Лори охватило смутное чувство тревоги, и она с облегчением вздохнула, когда Трент вытащил из щели палец. – Да, это несомненно металл.

– А он должен находиться здесь? – спросила Лори. – Я имею в виду, был ли он раньше? До нашего отъезда?

– Нет, – покачал головой Трент. – Я помню, как рабочие штукатурили стену незадолго до того, как мама вышла за него замуж. Здесь не было ничего, кроме дранки.

– А что это такое?

– Узкие деревянные полоски, – объяснил он. – Их помещают между штукатуркой и наружной стеной дома. – Трент снова протянул руку и коснулся металлической поверхности, которая тускло белела в трещине. Она была дюйма четыре в длину и около полудюйма в самом широком месте. – Кроме того, они укладывали утеплитель. – Он нахмурился и, задумавшись, сунул руки в задние карманы своих застиранных добела джинсов. – Я точно помню. Такой розовый пышный материал, похожий на сахарную вату.

– Тогда куда он делся? Я не вижу никакого розового материала.

– И я тоже, – согласился Трент. – Но я точно знаю, что рабочие укладывали его. – Он пробежал взглядом вдоль четырехдюймовой трещины. – Этот металл внутри – явно что-то новое. Интересно, сколько его тут и как глубоко он уходит. Может быть, он только здесь, на третьем этаже, или…

– Или что? – Лори посмотрела на него большими, округлившимися глазами. Она начала ощущать непонятный страх.

– Или он охватывает весь дом, – задумчиво закончил Трент.

Вернувшись из школы на следующий день, Трент созвал общее собрание всех малолетних членов семьи Брэдбери. Началось оно несколько бурно, потому что Лисса обвинила Брайана в нарушении того, что она назвала «торжественной клятвой», а Брайан, глубоко смущенный, обвинил Лори в том, что она подвергла ужасной опасности душу матери, рассказав обо всем Тренту. Хотя он не был точно уверен, о какой душе идет речь (семья Брэдбери принадлежала к унитарной церкви), он ничуть не сомневался, что Лори обрекла душу матери на пребывание в аду.

– Ну что ж, – сказала Лори, – часть вины ты должен принять на себя, Брайан. Ведь это ты вовлек мать во все это дело. Тебе следовало заставить меня поклясться именем Лью. Вот он бы и отправился прямо в ад.

Лисса, самая младшая и настолько добрая, что не хотела, чтобы хоть кто-то отправлялся в ад, так расстроилась от этих рассуждений, что заплакала.

– Тише, все вы. – Трент обнял Лиссу и тем ее успокоил. – Что сделано, то сделано, и мне кажется, что все обернется к лучшему.

– Ты так считаешь? – спросил Брайан. Если Трент хвалил что-то, Брайан был готов умереть, защищая его точку зрения, это уж само собой разумеется, но Лори поклялась именем матери.

– Нам надо расследовать что-то особенное, и, если мы потратим кучу времени на споры, кто из нас прав, а кто виноват, нарушив свое обещание, мы никогда не примемся за дело.

Трент выразительно посмотрел на настенные часы – двадцать минут четвертого. Времени в обрез, чтобы тратить его на дальнейшие убеждения. Их мать встала утром, чтобы приготовить Лью завтрак – два вареных яйца с пшеничным хлебом и мармеладом составляли одну из его многочисленных ежедневных потребностей. После этого она снова легла в постель. Она страдала от ужасной головной боли, мигрени, которая иногда в течение двух или трех дней терзала ее беззащитный (и часто озадаченный) мозг, прежде чем отпустить ее примерно на месяц.

Она вряд ли увидит их на третьем этаже, другое дело папа Лью. Поскольку его кабинет находился в том же коридоре, где была и странная трещина, и они могли рассчитывать, что им удастся избежать его внимания – и его любопытства – только в том случае, если будут вести свое расследование, когда его нет дома. Взгляд Трента на стенные часы означал именно это.

Семья вернулась в Соединенные Штаты за десять дней до того, как Лью предстояло приступить к чтению лекций, но он не мог не бывать в университете, если находился на расстоянии менее десяти миль от него, – рыба не может жить без воды. Он ушел из дома вскоре после полудня с портфелем, набитым материалами, которые собирал по всей Англии и которые имели исторический интерес. Он сказал, что собирается сдать документы в библиотеку для всеобщего пользования. По мнению Трента, это означало, что Лью набьет ими один из выдвижных ящиков своего стола, затем запрет кабинет и отправится в преподавательскую гостиную исторического факультета. Там он будет пить кофе и судачить с приятелями, именно с приятелями, потому что, как известно было Тренту, считалось, что среди преподавателей только у дурака могут быть приятели в собственном колледже, в противном случае говорят о коллегах. Так или иначе, Лью не было дома, и это было хорошо. Но он мог вернуться в любую минуту, и это могло кончиться плохо. И все-таки у них оставалось время, возможно, до пяти часов, и Трент решил, что глупо тратить его на выяснение того, кто кого в чем заставил поклясться.

– Слушайте меня, ребята, – сказал он и с удовольствием отметил, что все трое действительно его слушают, забыв о взаимных обвинениях и предвкушая волнения, связанные с расследованием. Кроме того, их взволновало, что Трент не сумел объяснить, что же на самом деле нашла Лисса. Все трое, подобно Брайану, верили в Трента, хотя и в разной степени. Если старший брат был озадачен чем-то, если считал что-то странным и даже не исключал, что это может оказаться просто поразительным, значит, думали они, так оно и есть.

Лори высказала общую точку зрения:

– Ты только объясни нам, что нужно делать, Трент, и мы сделаем это.

– Хорошо, – кивнул Трент. – Прежде всего нам нужны некоторые вещи. – Он глубоко вздохнул и принялся объяснять, какие именно.

***

После того как они собрались перед щелью на третьем этаже в конце коридора, Трент поднял Лиссу, чтобы она могла светить прямо в щель фонариком – тем самым маленьким фонариком, которым пользовалась мать, когда осматривала их уши, глаза и носы в случае болезни. Все видели в глубине щели металл. Он был недостаточно гладким, чтобы отражать свет фонаря, но все-таки имел шелковистый блеск. По мнению Трента, это была сталь, а может, и какой-нибудь сплав. – Что такое сплав? – поинтересовался Брайан.

Трент молча покачал головой. Он и сам не знал точного ответа и повернулся к Лори, попросив передать ему дрель.

Брайан и Лисса обеспокоенно переглянулись, когда Лори вручила дрель старшему брату. Они взяли дрель в подвале, превращенном в мастерскую, – единственном месте в доме, принадлежавшем некогда их настоящему отцу. Папа Лью спускался сюда всего несколько раз, после того как женился на Кэтрин Брэдбери. Младшие дети знали это ничуть не хуже Трента и Лори. Вряд ли папа Лью заметит, что кто-то пользуется дрелью, их больше пугало сверление отверстий в стенах рядом с его кабинетом. Ни один из них не произнес этого вслух, но Трент прочитал страх на обеспокоенных лицах.

– Смотрите, – сказал он, держа дрель так, чтобы все видели ее. – Я вставил иглообразное сверло. Видите, какое оно крошечное? А поскольку мы собираемся сверлить только за картинами, мне кажется, что беспокоиться не о чем.

По стенам коридора было развешано с дюжину гравюр с видами Титусвилля, где жила семья Брэдбери. Это были очень старые (и в основном малопривлекательные) виды, причем половина гравюр находилась за дверью, ведущей в кабинет, недалеко от встроенного в стену шкафа, где хранились чемоданы.

– Он никогда не смотрит на них, а уж заглядывать под них и вовсе не станет, – согласилась Лори.

Брайан кончиком пальца коснулся острия сверла и согласно кивнул. Лисса сделала то же самое. Если Лори считала, что в этом нет опасности, ее, по-видимому, на самом деле не было; если Трент говорил то же самое, все было в порядке. А если оба придерживались единой точки зрения, сомневаться не приходилось.

Лори сняла гравюру, которая висела ближе других к трещине, и передала ее Брайану. Трент начал сверлить. Они стояли вокруг, наблюдая за ним, подобно полевым игрокам в бейсбол, подбадривающим своего подающего в особенно напряженные моменты игры.

Сверло легко вошло в стену, и образовавшееся отверстие было именно таким крошечным, как и обещал Трент. Темный квадрат на обоях тоже успокаивал. Это означало, что до того, как Лори сняла картину со стены, никому не приходило в голову заглянуть за гравюру, изображающую общественную библиотеку Титусвилля.

Вскоре Трент перестал сверлить и изменил направление вращения, освобождая сверло.

– Почему ты не сверлишь? – спросил Брайан.

– Наткнулся на что-то твердое.

– Здесь тоже металл? – спросила Лисса.

– Похоже, да. Во всяком случае, это не древесина. Давайте посмотрим. – Он посветил фонариком в отверстие, наклонил голову сначала в одну сторону, потом в другую и решительно потряс головой. – Что-то ничего не вижу. Давайте поднимем Лиссу.

Лори и Трент подняли сестренку, и Брайан передал ей фонарик. Лисса прищурилась и заглянула внутрь.

– Точно, как в той трещине, что я нашла, – заключила она.

– Окей, – скомандовал Трент. – Следующая картина.

Сверло коснулось металла и за второй гравюрой, и за третьей. За четвертой – на этот раз совсем рядом с дверью кабинета Лью – сверло погрузилось до отказа. Когда подняли Лиссу, девочка сказала, что она увидела «розовую вату».

– Точно, изоляция, про которую я тебе говорил, – повернулся Трент к Лори. – Теперь попробуем с другой стороны.

На восточной стороне коридора им пришлось просверлить отверстия за четырьмя картинами, прежде чем они натолкнулись на дранку и затем изоляцию за штукатуркой. И в тот момент, когда они вешали последнюю гравюру, послышался шум старого «порше», оповещавший, что Лью въехал во двор.

Развешивать картины взялся Брайан. Поднимая четвертую, парнишка, встав на цыпочки, уже дотянулся до крюка, но выронил ее. Лори успела вытянуть руки и ухватилась за раму в последний момент, не дав картине упасть. Мгновение спустя она дрожала так сильно, что вынуждена была передать гравюру Тренту, опасаясь, что сама уронит ее.

– Повесь, – сказала она, глядя на старшего брата испуганными глазами. – Я уронила бы ее, если бы думала о том, что делаю, честное слово.

Трент повесил картину, на которой были изображены экипажи с лошадьми, катящиеся по городскому парку, и заметил, что она висит не совсем ровно. Он протянул руку, чтобы поправить раму, и судорожно отдернул ее, прежде чем коснулся пальцами. Для младших сестер и брата Трент был почти богом, однако сам он прекрасно понимал, что все еще мальчик. Но и мальчик – если у него даже половина взрослых мозгов – знает: коль дело вроде этого не ладилось, лучше побыстрее смыться. Трент как-то сообразил, что если он будет продолжать возиться с картиной и дальше, она точно упадет, осыпав пол разбитым стеклом.

– Бегите отсюда! – шепнул он. – Все вниз! В комнату с телевизором!

Внизу хлопнула дверь – Лью вошел в дом.

– Но картина висит косо! – запротестовала Лисса. – Трент, она…

– Не важно! – перебила ее Лори. – Делай, как сказал Трент!

Трент и Лори посмотрели друг на друга широко открытыми глазами. Если Лью вошел в кухню сделать себе сандвич, чтобы дотерпеть до ужина, все обойдется. Если же нет, он встретит Лиссу и Брайана на лестнице. Стоит ему взглянуть на них, и он сразу заподозрит что-то неладное. Младшие дети Брэдбери были достаточно большими, чтобы промолчать, но отнюдь не скрыть свои чувства на лицах.

Брайад и Лисса припустили бегом по коридору.

Трент с Лори последовали за ними, но не так быстро и настороженно прислушиваясь. Наступил почти невыносимо волнующий момент, когда слышались только шаги младших на лестнице, а затем Лью рявкнул на них из кухни:

– Вы не можете ходить тише?! Ваша мать отдыхает!

Если такой вопль не разбудит ее, подумала Лори, то не разбудит и ничто другое.

***

Поздно вечером, когда Трент засыпал, Лори, открыв дверь его комнаты, вошла и села к нему на кровать.

– Он не нравится тебе, но это еще не все, – сказала она.

– Что? – спросил Трент, осторожно приоткрывшая один глаз.

– Лью, – тихо заметила Лори. – Ты ведь знаешь, кого я имею в виду, Трент.

– Да.

– согласился он, сдаваясь. – Ты права. Я не люблю его.

– И ты боишься его, правда?

– Да. Немного, – ответил Трент после долгой паузы.

– Только немного?

– Может быть, чуть больше, чем немного. – Трент подмигнул Лори, рассчитывая на ответную улыбку, но Лори серьезно смотрела на него, и Трент снова отступил. Ее не удастся увести в сторону, по крайней мере сегодня вечером.

– Почему?

Ты думаешь, он может причинить нам боль?

Лью часто кричал на них, но никогда не наказывал физически. Нет, внезапно вспомнила Лори, это не совсем так. Однажды, когда Брайан вошел к нему в кабинет не постучавшись, Лью отшлепал его. Жестоко. Брайан попытался не плакать, но в конце не выдержал. И мама тоже плакала, хотя не пыталась помешать наказанию. Но она, должно быть, что-то ему сказала, потому что Лори слышала, как Лью кричал на нее.

А свелось все к тому, что Лью отшлепал Брайана, чего никак нельзя было отнести к издевательству над малолетним. Да и Брайан, говоря по правде, бывал невыносим, если ему этого очень хотелось.

Сделал ли Брайан это в тот вечер намеренно? – подумала теперь Лори. Или Лью отшлепал ее брата, заставив его плакать, только за случайную ошибку маленького мальчика? Она не знала этого и, внезапно, интуитивно почувствовав это, подумала о том, что, может быть, Питер Пэн был не так уж не прав, не желая становиться взрослым. Она не была уверена, что ей хочется узнать, как все обстояло на самом деле. Но в чем она была убеждена, так это в том, кто был по-настоящему невыносимым в этом доме.

Она заметила, что Трент не ответил на ее вопрос, и толкнула его в бок.

– Язык откусил?

– Просто думаю, – сказал он. – Это непростой вопрос, ты знаешь это?

– Да, – тихо призналась она. – Я знаю.

На этот раз она дала ему время подумать.

– Нет, – сказал он наконец и сплел пальцы за головой. – Я не думаю, что он пойдет на это, Килька. – Она не выносила, когда он называл ее так, но сейчас решила пропустить это мимо ушей. Она не могла припомнить случая, чтобы Трент когда-либо говорил с ней так серьезно и внимательно. – Я не думаю, что он пойдет на это.., но считаю, что он может, что это у него в характере. – Трент приподнялся на локте и посмотрел на сестру еще серьезнее. – Но я думаю, что он причиняет боль маме, и с каждым днем все сильнее.

– Она жалеет, правда? – спросила Лори и вдруг почувствовала, что ей хочется плакать. И почему только взрослые ведут себя иногда так глупо, когда возникают вопросы, столь очевидные для детей? Просто хочется дать им Хорошего пинка под зад. – Она с самого начала не хотела ехать в Англию.., и он иногда так на нее кричит…

– Не забудь про головные боли, – мрачно заметил Трент. – Те самые, в которых, он считает, мама убеждает себя сама. Да, она наверняка жалеет.

– Она когда-нибудь решит.., ты знаешь…

– Развестись с ним?

– Да, – с облегчением выдохнула Лори. Она не была уверена, что сможет произнести это слово, и, если бы поняла, до какой степени она дочь своей матери, сама ответила бы на этот вопрос.

– Нет, – ответил Трент. – Только не мама.

– Тогда мы ничего не можем поделать, – вздохнула Лори.

– Ты так считаешь? – произнес Трент так тих», что она едва расслышала его.

За следующие полторы недели ребята, используя время, когда их никто не видел, просверлили множество маленьких отверстий и в своих собственных комнатах за плакатами, и позади холодильника в нише (Брайан сумел протиснуться туда и пустить в ход дрель), и в кладовых нижнего этажа. Трент даже просверлил отверстие в стене столовой, вверху, в одном из углов, где всегда темно. Он стоял на лесенке, а Лори удерживала ее.

Металла больше нигде не было. Только дранка.

Дети на время забыли о том, что произошло.

***

Примерно месяц спустя, после того как Лью приступил к работе, Брайан подошел к Тренту и сказал ему, что на третьем этаже в штукатурке появилась новая трещина и под ней виден металл. Трент и Лисса немедленно отправились посмотреть. Лори еще была в школе, на репетиции оркестра.

Так же как и в случае с первой трещиной, их мать слегла с головной болью. Настроение Лью улучшилось после того, как он вернулся к своей преподавательской работе в колледже (Трент и Лори ожидали этого), однако прошлым вечером между ним и матерью разразился отчаянный спор из-за ужина, который Лью хотел организовать для преподавателей исторического факультета. Больше всего на свете бывшая миссис Брэдбери ненавидела званые ужины для преподавателей колледжа, на которых ей приходилось играть роль гостеприимной хозяйки. И тем не менее Лью сумел настоять на своем, и она в конце концов была вынуждена сдаться. Теперь она лежала в затененной спальне с задвинутыми шторами с влажным полотенцем на лбу и бутылкой фиоринала на ночной тумбочке, пока Лью, хлопая коллег по спине, раздавал приглашения в преподавательской гостиной факультета.

Новая трещина была на западной стороне коридора, между дверью, ведущей в кабинет, и лестничной площадкой.

– Ты уверен, что видел в ней металл? – спросил Трент. – Мы ведь проверяли эту сторону, Брайан.

– Посмотри сам, – предложил Брайан.

На этот раз им не потребовался фонарик – трещина была шире, и, вне всякого сомнения, в глубине виднелся металл.

Внимательно осмотрев трещину, Трент сказал, что ему нужно сходить в скобяной магазин, причем немедленно.

– Зачем? – удивилась Лисса.

– Надо купить штукатурку. Не хочу, чтобы он заметил эту трещину, – ответил Трент. – Особенно металл в глубине, – добавил он.

Лисса нахмурилась.

– Но почему, Трент?

Он не знал ответа на этот вопрос. По крайней мере пока.

***

Они снова принялись сверлить отверстия и на этот раз обнаружили металл во всех стенах третьего этажа, включая и кабинет Лью. Трент прокрался туда с дрелью однажды днем, когда отчим был в колледже, а мать делала покупки для предстоящего званого ужина.

Бывшая миссис Брэдбери выглядела бледной и осунувшейся – даже Лисса обратила на это внимание, – но когда кто-нибудь из детей спрашивал ее о самочувствии, она всегда, улыбаясь тревожной, преувеличенно бодрой улыбкой, отвечала им, что чувствует себя великолепно, лучше, чем когда бы то ни было. Лори, которая умела задавать прямые вопросы, сказала ей, что она слишком похудела. «О нет, – ответила мать, – Лью считает наоборот – в Англии я слишком растолстела. Приходилось часто принимать приглашения на чай с множеством сладостей. Я просто пытаюсь снова приобрести былую форму, вот и все».

Лори видела, что это не так, но даже она не решалась прямо сказать матери об этом. Если бы все четверо вместе пришли к ней – так сказать, напали на нее разом, – ответ мог бы быть иным, но даже Трент не додумался до этого.

Один из дипломов Лью висел на стене в рамке над его столом. Пока остальные дети, трусливо озираясь, переминались на ногах у двери кабинета, Трент снял его со стены, положил на стол и просверлил крохотное отверстие в центре квадрата на месте, где он висел. На глубине двух дюймов сверло наткнулось на металл.

Трент аккуратно повесил диплом на место, позаботившись, чтобы он висел ровно, и вышел из кабинета.

Лисса расплакалась от облегчения, и Брайан – следом за ней. Он сам себе был противен из-за такой слабости, но ничего не мог поделать с собой. Лори пришлось напрячься, чтобы не последовать их примеру.

Они просверлили через равные интервалы отверстия в стенах на лестнице, ведущей на второй этаж, и там тоже обнаружили металл. Металл был скрыт за штукатуркой на той половине коридора второго этажа, которая выходила к передней части дома. В комнате Брайана металл был повсюду, а в комнате Лори – только в одной стене.

– Он еще не кончил расти здесь, – мрачно заявила Лори.

Трент удивленно посмотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он.

Прежде чем она успела ответить, Брайана осенило:

– Попробуй пол, Трент! – сказал он. – Посмотрим, есть ли металл в полу.

Пожав плечами, Трент начал сверлить пол в комнате Лори. Сверло не встретило сопротивления, но, когда он откинул коврик у собственной кровати и попытался сверлить там, скоро наткнулся на твердую сталь.., или что-то не менее твердое.

Затем, по настоянию Лиссы, он встал на стул и, прищурив глаза от пыли, сыпавшейся ему в лицо, просверлил отверстие в потолке.

– Точно, – сказал он через несколько мгновений. Тоже металл. Давайте кончать. На сегодня хватит.

Одна Лори заметила, как встревожился Трент.

***

Тем же вечером, когда в доме выключили свет, Трент пришел в комнату Лори, и та даже не стала притворяться, что спит. Говоря по правде, оба они не спали толком последние две недели.

– Что ты имела в виду? – прошептал Трент, садясь на кровать рядом с ней.

– О чем ты? – Лори приподнялась на локте.

– Ты сказала, что он еще не кончил расти здесь, в твоей комнате. Что ты имела в виду?

– Брось, Трент, ты ведь не такой глупый.

– Согласен, не глупый, – кивнул он и, отбросив всякое притворство, добавил: – Может быть, мне просто хочется, чтобы ты произнесла это вслух, Килька.

– Будешь обзывать меня Килькой, никогда не услышишь.

– Ну хорошо. Лори, Лори, Лори. Теперь ты довольна?

– Да. Этот металл растет по всему нашему дому. – Она замолчала. – Нет, не совсем так. Он растет и под домом.

– Нои это не совсем так.

Лори задумалась.

– Окей, – вздохнула она. – Он растет внутри дома. Он крадет у нас дом. Теперь ты доволен, мистер Умник?

– Крадет дом… – Трент молча уставился на плакат с Крисси Хайнд, словно обдумывая сказанное Лори. Наконец он кивнул, и на его лице заиграла улыбка, которая так ей нравилась. – Да, это похоже на правду.

– Как ни назови все это, смахивает на то, что он ведет себя, будто живой.

Трент кивнул. Он уже думал об этом. Он не знал, может ли металл быть живым, но другого объяснения найти не мог, по крайней мере пока.

– Но и это не самое худшее.

– Вот как?

– Он делает это незаметно, тайком. – Ее глаза, торжественно устремленные в его глаза, были огромными и испуганными. – Вот это нравится мне меньше всего. Я не знаю, с чего началось или что все значит, это меня меньше интересует. Но все происходит незаметно, вот что плохо.

Лори сунула пальцы в свои густые светлые волосы и отбросила пряди с висков. Этот нервный бессознательный жест болезненно напомнил Тренту об их отце – его волосы были такого же цвета.

– Мне кажется, что-то вот-вот должно случиться, Трент, только я не знаю что. Это напоминает мне кошмарный сон, из которого ты никак не можешь выбраться полностью. С тобой когда-нибудь такое бывает?

– Случается, только редко. Но я знаю, что-то должно случиться. И даже, может быть, догадываюсь, что именно.

Лори мгновенно села на кровати и схватила его за руки.

– Ты знаешь? Что? Что должно случиться?

– Я пока не уверен. – Трент встал. – Мне кажется, что я знаю, но я еще не готов сказать. Мне нужно еще осмотреть дом.

– Если мы еще насверлим отверстий, дом может развалиться!

– Я ведь не сказал, что нужно сверлить, просто хочу осмотреть дом со всех сторон.

– Что ты надеешься увидеть?

– То, что еще не появилось, что еще не выросло. Но когда оно вырастет, я не думаю, что оно сможет укрыться от нас.

– Ну скажи мне, Трент!

– Пока нет, – сказал он и чмокнул ее в щеку. – Не забудь – кильки умирают от любопытства.

– Я ненавижу тебя! – воскликнула Лори и снова плюхнулась на кровать, закрыв голову простыней. Но теперь, после разговора с Трентом, она чувствовала себя лучше и спала, как не спала несколько последних ночей.

***

Трент обнаружил то, что искал, за два дня до званого ужина. Поскольку он был старшим сыном, то должен был бы заметить, что у матери болезненный вид – кожа обтянула скулы, а ее бледное лицо приобрело неприятный желтый оттенок. Ему следовало бы заметить и то, как часто мать потирает виски, хотя она отрицала, что у нее приступ мигрени или он был недавно.

Однако все это проходило мимо Трента. Он был слишком занят поисками.

За четыре или пять дней, прошедших после его вечернего разговора с Лори, и до того дня, когда он наконец нашел то, что искал, Трент обшарил каждый угол, каждый шкаф и каждую кладовку старого большого дома по крайней мере раза три. Он не меньше пяти-шести раз пролезал через узкий проход на чердак над кабинетом Лью и побывал в большом старом погребе.

Именно в погребе он нашел то, что искал.

Это не значит, что он не обнаруживал странностей в других местах; они попадались ему повсюду. Так, он увидел шарообразную ручку из нержавеющей стали, которая выступала из потолка кладовки на втором этаже. Изогнутая металлическая арматура непонятного назначения появилась в боковой стене встроенного шкафа на третьем этаже, где хранились чемоданы. Она была тускло-серой, гладко отполированной.., пока Трент не коснулся ее. Стоило ему протянуть к ней руку, как арматура потемнела, стала темно-розовой, и где-то глубоко в стене он услышал негромкое, но мощное гудение. Трент тут же отдернул руку, словно стержень был горячим (после того как он покраснел, словно горелка на электрической плите, Трент готов был поклясться, что арматура и в самом деле была горячей). Как только он убрал руку, изогнутый металлический стержень снова приобрел серый цвет. Гудение тут же прекратилось.

Накануне, за день до этого, он поднялся на чердак и увидел там паутину тонких переплетающихся кабелей, выходящих из темного угла под карнизом. Трент, потный и грязный, ползал по чердаку на четвереньках, когда вдруг заметил это поразительное явление. Он замер, глядя сквозь спутанные волосы, как кабели растут словно ниоткуда (по крайней мере так ему казалось), касаясь друг друга, переплетаясь между собой, будто единое целое. Похоже было, что они продолжали двигаться до тех пор, пока не достигли двери, а там просверлили отверстия и закрепились в окружении маленьких кучек опилок. Создавалось впечатление, что они образовали гибкую сеть, которая выглядела очень прочной, способной удержать дом при резких ударах и сильном раскачивании.

Откуда ждать сильных ударов?

Что станет причиной резких толчков?

И снова Тренту показалось, что он знает причину. В это трудно было поверить, но ему казалось, что он знает.

В северном углу погреба, вдали от мастерской и отопительной печи, была маленькая кладовая. Их настоящий отец называл ее своим винным погребом. Хотя он хранил там всего пару дюжин бутылок дешевого вина – он называл его самогоном, и мать всегда смеялась, услышав это слово, – все они были аккуратно уложены на крестообразных стеллажах, которые он сделал сам.

Лью заходил сюда еще реже, чем в мастерскую, – он не пил вина. И хотя мать прежде нередко выпивала стаканчик-другой вместе с отцом, теперь и она перестала. Трент вспомнил, каким грустным стало ее лицо в тот раз, когда Брайан спросил ее, почему она больше не пьет вина, когда сидит перед камином.

– Лью не одобряет вино, – сказала она тогда Брайану. – По его мнению, это дурная привычка.

На двери винного погреба висел замок, но он висел здесь лишь для того, чтобы дверь не открывалась и внутрь не попадал жар от печи. Ключ висел рядом, но Тренту он был не нужен. После своего первого посещения погреба он не закрыл замок, и он оставался открытым. Отсюда Трент сделал вывод, что никто не подходил к этому углу погреба.

Его не слишком удивил кислый запах разлитого вина, который он почувствовал, когда подошел к двери; это было еще одним доказательством того, что они с Лори уже знали, – во всем доме происходили перемены, тихо и незаметно. Трент открыл дверь и, хотя то, что он увидел внутри, напугало его, ничего особенного он не обнаружил.

Металлические конструкции, вырвавшиеся из двух противоположных стен винного погреба, раздавили стеллажи. Бутылки «Боллингера», «Мондави» и «Баттиглий» упали на пол, вино разлилось. Как и с кабелями на чердаке, происходящее здесь еще не закончилось. Проникавший откуда-то яркий свет слепил глаза и даже вызвал у Трента легкую тошноту.

Здесь, однако, не было ни кабелей, ни изогнутых распорок. В винном погребе его настоящего отца выросли сооружения, похожие на корпуса приборов, консоли и контрольные панели. Прямо у него на глазах на металле возникали смутные очертания головок возбужденных змей, которые потом, становясь четче, превращались в приборы, циферблаты и считывающие устройства. Замигали лампочки.

Глубокий вздох сопровождал этот акт созидания.

Трент осторожно переступил порог кладовки. Оказавшись в этом небольшом помещении, он чихнул – консоли и контрольные панели, вырастающие из старого бетона, подняли целое облако пыли.

Его внимание привлек особенно яркий красный свет. Оказалось, что это светятся цифры на каком-то металлическом сооружении, выдвигающемся из консоли. Оно походило на кресло, хотя всякий, кто пожелал бы в него присесть, явно не счел бы его особенно удобным, по крайней мере для человеческой фигуры, содрогнувшись, подумал Трент.

Цифры под стеклом прорисовывались на одном из подлокотников изогнутого кресла – если это было кресло, – и они менялись:

72.34.18, через секунду уже:

72.34.17, а затем:

72.34.16.

Трент взглянул на свои наручные часы с секундной стрелкой и убедился, что глаза его не обманывают. Кресло могло быть креслом, а может быть, и чем-то другим, однако цифры под стеклом, несомненно, были дискретными часами, причем отсчет времени велся в обратную сторону. Говоря точнее, они отсчитывали время, остававшееся до какого-то момента. А что случится, когда на циферблате цифры перепрыгнут в конце концов с 00.00.01 и покажут 00.00.00?

То есть примерно через трое суток.

Трент почти не сомневался в том, что тогда будет. Всякий американский мальчик знает, что случается, когда стрелки часов, на которых отсчет ведется в обратную сторону, наконец достигают нуля, – это будет или взрыв, или старт космического корабля.

В то же время он подумал, что здесь слишком много оборудования, слишком много приборов для обычного взрывного устройства. Что-то явно проникло в дом, пока они находились в Англии. Возможно, какая-нибудь спора, которая летала в космическом пространстве в течение миллиарда лет, попала в поле тяготения Земли. Пролетела через атмосферу подобно зонтичному семени одуванчика, захваченному легким бризом, и опустилась наконец через дымовую трубу в дом семьи Брэдбери в Титусвилле, штат Индиана.

Конечно, могло произойти и что-то совсем иное, но мысль о космических спорах особенно понравилась Тренту, и хотя он был старшим из детей Брэдбери, он все еще был достаточно молод и мог спать крепким сном, съев в девять часов порцию пиццы пепперони, и был совершенно уверен в собственной проницательности н интуиции. В конце концов, это не так важно, правда? Имеет значение то, что действительно происходит.

Что должно произойти.

Когда Трент на этот раз вышел из винного погреба, он не только запер висячий замок, но и забрал с собой ключ.

***

На званом ужине для преподавателей, приглашенных Лью, случилось нечто ужасное. Это произошло в четверть девятого, всего лишь через сорок пять минут после того, как пришли первые гости. Трент с Лори потом слышали, как Лью кричал на их мать за то, что она не проявила уважение к нему – с самого начала ужина глупо вела себя. Подожди она до десяти вечера, и в гостиной было бы с полсотни гостей, да и не только там, но и в столовой, кухне и второй гостиной.

– Что случилось с тобой, черт побери?! – услышали Трент с Лори, и Трент почувствовал, как рука сестры заползла в его ладонь, словно маленькая холодная мышка, и крепко сжал ее. – Неужели ты не понимаешь, что люди станут говорить об этом? Неужели ты не знаешь, что сотрудники факультета все обсасывают в своих разговорах? Боже мой, Кэтрин, хуже ты просто ничего не могла сделать!

Единственным ответом их матери были тихие, беспомощные рыдания, и на мгновение Трента охватила ужасная, безудержная вспышка ярости. Зачем она вообще вышла за него замуж?! Неужели она заслуживает такого обращения, даже если совершила глупость?

Испытывая глубокий стыд по поводу собственных мыслей, он укрыл их в самом дальнем уголке своего сознания и повернулся к Лори. С ужасом увидел, что по ее щекам текут слезы, и безмолвная печаль в ее глазах словно ножом пронзила его сердце.

– Ничего себе вечеринка, правда? – прошептала она, вытирая щеки ладонями.

– Точно, Килька, – сказал он и обнял девочку, чтобы та могла плакать ему в плечо незаметно для других. – Она займет достойное место среди десяти самых важных событий этого года, можешь не сомневаться.

***

Оказалось, что Кэтрин Эванс (которой никогда так отчаянно не хотелось снова стать Кэтрин Брэдбери) обманывала всех. У нее была ужасная мигрень не один или два дня, а последние две недели. За это время она почти ничего не ела, похудела на пятнадцать фунтов. И когда она поднесла поднос с закусками Стивену Кратчмеру, декану исторического факультета, и его жене, все поплыло у нее перед глазами, мир померк перед ней. И она беспомощно рухнула на пол, обрызгав дорогое платье от Нормы Камали, купленное миссис Кратчмер именно для этого ужина.

Брайан с Лиссой услышали шум и сползли по лестнице в своих пижамах, чтобы посмотреть, что там происходит, хотя им обоим – по правде говоря, всем четверым детям Брэдбери – отчим строжайше запретил спускаться с верхнего этажа после начала вечеринки.

– Университетские преподаватели не любят, когда на таких ужинах присутствуют дети, – резко бросил им Лью сегодня днем. – Это создает не то впечатление.

Когда они увидели свою мать лежащей на полу в окружении стоящих на коленях обеспокоенных гостей (среди них не было только миссис Кратчмер, которая побежала на кухню, чтобы замыть холодной водой жирные пятна на платье, прежде чем они впитаются в ткань), они забыли о суровом приказе своего отчима и кинулись к матери. Лисса плакала, Брайан вовсе рыдал. По дороге Лисса ухитрилась ударить по левой почке руководителя группы азиатских исследований. Брайан, который был на два года старше и на тридцать фунтов тяжелее, сумел добиться большего: он так толкнул профессора-англичанку, упитанную даму в розовом платье и модных вечерних туфлях с загнутыми носками, что она села прямо в камин. Потрясенная, вся в серо-черной золе, она долго не могла выбраться оттуда.

– Ма! Мама! – кричал Брайан и тормошил бывшую Кэтрин Брэдбери. – Мамочка! Проснись!

Миссис Эванс шевельнулась и застонала.

– Убирайтесь наверх, – холодно сказал Лью. – Оба.

Когда они не проявили желания повиноваться, Лью сжал плечо Лиссы с такой силой, что она взвизгнула от боли. Его глаза сверкали на смертельно побледневшем лице, только на щеках выступили красные пятна, яркие, как румяна, купленные в дешевом магазине.

– Я займусь этим, – прошипел он сквозь так сильно стиснутые зубы, что они не разжались даже для того, чтобы говорить. – Вместе со своим братом немедленно убирайся наверх…

– Прочь руки от нее, сукин ты сын, – отчетливо произнес Трент.

Лью и все, кто пришел достаточно рано и стал свидетелем этого развлечения, повернули головы к проходу между гостиной и коридором. Там плечом к плечу стояли Трент и Лори. Трент был бледен, как и его отчим, но лицо его выглядело спокойным и решительным.

Здесь присутствовали люди – их было, правда, не много, – которые были знакомые первым мужем Кэтрин Эванс, и позднее единодушно признали, что сходство между отцом и сыном было поразительным. Им даже показалось, что Билл Брэдбери восстал из мертвых, чтобы выступить против своего чрезмерно раздражительного заместителя.

– Я требую, чтобы вы вернулись наверх, – проговорил Лью.

– Все четверо. Происходящее здесь вас не касается. Ничуть не касается.

В комнату вошла миссис Кратчмер. Грудь ее платья от Нормы Камали была влажной, но достаточно чистой.

– Уберите свою руку от Лиссы, – потребовал Трент.

– И оставьте в покое нашу маму, – добавила Лори.

Миссис Эванс теперь удалось сесть. Она держалась руками за голову, ошеломленно оглядываясь по сторонам. В голове, казалось, что-то лопнуло, как воздушный шарик, боль тут же прошла, но она осталась слабой и потерявшей ориентацию. Зато тот кошмар, который она терпела последние две недели, миновал. Она понимала, что сделала что-то ужасное, поставила Лью в неловкое положение, может быть, даже опозорила его, но в данный момент она испытывала лишь облегчение оттого, что боль отпустила ее. Стыд придет позже. А сейчас она хотела лишь одного – подняться наверх – очень медленно – и лечь в постель.

– Вы будете наказаны за это, – произнес Лью, глядя на своих четырех приемных детей при почти полной тишине потрясенной гостиной. Он посмотрел на них, поочередно переводя взгляд с одного на другого, словно прикидывая размеры и степень их преступления. Когда его взгляд опустился на Лиссу, она заплакала.

– Я приношу извинения за их плохое поведение, – сказал Лью, обращаясь к находящимся в комнате. – Моя жена не воспитывает их должным образом. Им нужна хорошая английская няня.

– Не будьте ослом, Лью, – заметила миссис Кратчмер.

Ее голос был очень громким, хотя не слишком мелодичным; он чем-то походил на ослиный рев. Брайан вздрогнул, обнял сестру и тоже расплакался. – Твоя жена упала в обморок. Детей это встревожило, вот и все.

– Совершенно верно, – поддержала ее профессор-англичанка, пытаясь извлечь из камина свое пышное тело. Ее розовое платье было в золе, а лицо украшали полосы сажи. Только ее туфлям с абсурдно загнутыми носами, камин, казалось, не нанес никакого ущерба, да и сама она ничуть не была обеспокоена случившимся. – Дети должны заботиться о своих матерях. А мужья – о женах.

Говоря это, она с презрением взглянула на Лью Эванса, но Лью не заметил этого взгляда: он следил за тем, как Трент и Лори помогали матери подняться по лестнице. Лисса и Брайан шли за ними подобно почетной страже.

Вечеринка продолжалась. Неприятный инцидент постарались более или менее забыть, как это обычно случается на вечеринках, где собираются преподаватели колледжей. Миссис Эванс (которая спала ночью не больше трех часов) заснула почти в тот же миг, как голова ее коснулась подушки, и дети слышали доносящиеся снизу веселые шутки Лью.

Трент даже заподозрил, что он испытывает теперь облегчение, когда ему больше не приходятся беспокоиться о своей суетящейся, перепуганной жене-мышке.

Лью так ни разу и не покинул за весь вечер своих гостей и не поднялся взглянуть на больную жену.

Ни разу. До тех пор, пока все не разошлись.

После того как последний гость покинул дом, он поднялся тяжелым шагом наверх и приказал жене встать. И она послушно сделала это, повинуясь приказу, как привыкла повиноваться каждому его слову с того момента, как священник соединил их узами брака.

Лью сунул голову в комнату Трента и смерил детей яростным взглядом.

– Я знал, что застану всех вас здесь, – удовлетворенно произнес он. – Задумываете новые безобразия? Как вы сами понимаете, всех вас ждет наказание. И непременно. Завтра. А сегодня отправляйтесь по своим комнатам и думайте об этом. И никаких фокусов больше, запомните.

Ни Лисса, ни Брайан и не думали ни о каких «фокусах» – они слишком устали физически и душевно, и потому легли в постели и тут же уснули. Однако Лори, несмотря на строгий приказ папы Лью, вернулась в комнату Трента, и они оба, потрясенные и встревоженные, слушали, как их отчим отчитывал мать за то, что она осмелилась упасть в обморок на организованной им вечеринке.., и как плакала женщина, не произнося ни единого слова в свое оправдание.

– Трент, что же мы будем делать? – спросила Лори приглушенным голосом, прижимаясь к его плечу.

Лицо Трента было бледным и поразительно спокойным – Делать? – переспросил он. – Ну что ты! Мы ничего не будем делать, Килька.

– Но как же так, Трент?! Мы должны ей помочь!

– Нет, не должны, – ответил Трент. На его губах по явилась презрительная и какая-то пугающая улыбка. -Дом сделает это за нас. – Он посмотрел на часы и что-то прикинул. Завтра днем, в три часа тридцать четыре минуты дом все сделает сам.

***

Утром наказания не было; Лью Эванс был слишком занят своим семинаром по последствиям норманнских завоеваний, назначенным на восемь часов. Ни Трент, ни Лори этому не удивились, зато оба были очень благодарны судьбе. Он сказал им, что встретится с ними сегодня вечером в своем кабинете, куда они будут приходить по одному, и там он «определит каждому из них справедливое наказание». Произнес угрозу и тотчас вышел из дома с высоко поднятой головой, крепко сжимая в правой руке портфель Мать их все еще спала, когда его «порше» с ревом пронесет по улице.

Двое младших детей стояли у кухни, обняв друг друга и казались Лори иллюстрацией к сказкам братьев Гримм Лисса плакала. Брайан сдерживался, как полагается муж чине, по крайней мере пока, но был бледен, а под глазами у него виднелись синие круги.

– Он отлупит нас, – сказал Брайан, обращаясь к Трен ту. – А делает он это очень больно.

– Нет, – покачал головой Трент.

Они посмотрели на него с надеждой, но в то же врем, не скрывая сомнения. В конце концов, Лью обещал их вы пороть, и даже Трент не сумеет избежать этого болезненного и позорного наказания.

– Но, Трент… – начала Лисса.

– Слушайте меня. – Трент отодвинул стул от стола и сел на него задом наперед, положив руки на спинку. – Слушайте меня внимательно. Это очень важно, и ни один из вас не должен ничего перепутать.

Младшие сестры и брат молча смотрели на него своими одинаковыми большими зелено-голубыми глазами.

– Когда окончатся занятия в школе, вы оба должны идти обратно домой.., но дойдете только до угла. Угла Кленовой и Ореховой. Это понятно?

– Д-да, – неуверенно сказала Лисса. – Но почему, Трент?

– Это вам знать не обязательно. – Глаза Трента, тоже зелено-голубые, сверкали, но не от хорошего настроения, заметила Лори, более того, в них читалось что-то опасное. – Вы должны быть на указанном вам месте в три часа, самое позднее – в четверть четвертого. Стойте у почтового ящика. Вам понятно?

– Да, – ответил Брайан за обоих. – Понятно.

– Мы с Лори уже будем там или подойдем сразу после вас.

– Но как же так, Трент? – удивилась Лори. – У нас занятия в школе не кончаются до трех часов, а потом я должна буду пойти на репетицию оркестра, да и автобус отходит от школы…

– Сегодня мы не пойдем в школу, – прервал ее Трент.

Лисса с ужасом посмотрела на него.

– Трент! – воскликнула она. – Но ведь этого делать нельзя! Это.., это.., значит прогулять занятия в школе!

– На то самое время, – мрачно произнес Трент. – Сейчас вы собирайтесь в школу. Только не забудьте: вы должны быть на углу Кленовой и Ореховой в три часа, в три пятнадцать самое позднее. И что бы ни случилось, не приближайтесь к дому. – Он посмотрел на Брайана и Лиссу так свирепо, что они снова испуганно прижались друг к другу. Даже Лори стало не по себе. – Ждите нас на углу, но ни при каких обстоятельствах не подходите к дому, – сказал он. – Ни при каких.

***

Когда младшие дети ушли в школу, Лори схватила Трента за рубашку и потребовала, чтобы он рассказал ей, что происходит.

– Я знаю, это имеет какое-то отношение к тому, что растет у нас в доме, и если ты хочешь, чтобы я прогуливала школу и помогала тебе, ты обязан рассказать мне все, Трент Брэдбери!

– Успокойся, все расскажу. – Трент осторожно высвободил рубашку из рук Лори. – И не волнуйся. Я не хочу, чтобы ты разбудила маму. Если она проснется, то заставит нас идти в школу, а это никуда не годится.

– Ну хорошо, в чем дело? Рассказывай!

– Пошли вниз, – сказал Трент. – Я что-то покажу тебе.

Он повел ее вниз, в винный погреб.

***

Трент не был вполне уверен, что Лори согласится с тем, что он намеревался сделать, – это казалось ужасным.., таким бесповоротным.., даже для него самого, – но она согласилась. Если бы речь шла только о том, чтобы вытерпеть норку, которую им посулил папа Лью, Трент не думал, что она согласится с его предложением, но на Лори огромное впечатление произвел вид матери, распростертой без сознания на полу гостиной, – не меньшее, чем на него самого равнодушное отношение к этому их отчима.

– Да, – кивнула Лори мрачно. – Мне кажется, мы должны пойти на это. – Она смотрела на мелькающие цифры на подлокотнике кресла. Сейчас они показывали 07.49.21.

Винный погреб больше не выглядел винным погребом. Здесь все еще пахло кислым вином, это верно, и на полу лежали кучи разбитого зеленого стекла и раздавленные остатки стеллажей для бутылок, изготовленных их отцом, но в остальном погреб напоминал безумный вариант рубки управления на космическом корабле «Энтерпрайз». Дискретные считывающие устройства мигали, менялись, мигали снова. Лампочки гасли и вспыхивали.

– Да, – сказал Трент. – Я тоже так думаю. Этот сукин сын посмел кричать на нее!

– Трент, не надо.

– Он мерзавец! Ублюдок! Сукин сын!

Но это были всего лишь ругательства – толку от них как от свиста на кладбище, и оба понимали это. Зрелище странных инструментов и приборов вызывало у Трента тошноту, наполняя его сомнениями и тревогой. Все это напомнило ему книгу, которую читал вслух отец, когда Трент был еще маленьким: история Мерсера Мейера, где существо по имени Троллуск-Пожирающий-Марки, запечатал в конверт маленькую девочку и послал ее по почте до востребования. Разве то, что они собирались сделать с Лью Эвансом, чем-то отличалось от этого?

– Если мы чего-то не предпримем, он убьет ее, – тихо проговорила Лори.

– Что? – Трент так стремительно повернул голову, что у него хрустнула шея. Но Лори смотрела не на брата, а на красные цифры отсчета времени. Они отражались от стекол ее очков, которые Лори надевала, когда шла в школу. Она была словно загипнотизирована и не замечала, что Трент смотрит на нее, может быть, даже не сознавала, что он рядом с ней в погребе.

– Он сделает это не намеренно, – добавила она. – Он будет даже печальным после этого. По-моему, он все же любит ее, по-своему любит, и она любит Лью. Ты понимаешь – вроде как любит. Но он будет причинять ей все больше и больше страданий. А она будет все время болеть и болеть, пока не наступит день… – Она замолчала, взглянула на него, и что-то в ее лице испугало Трента больше, чем все происходящее в их странном, меняющемся, непонятном доме.

– А теперь скажи мне, Трент. – Она сжала его руку. Ее собственная рука была очень холодной. – Скажи мне, как мы собираемся сделать это.

***

Они вместе направились в кабинет Лью. Трент готов был перевернуть там все, но они нашли ключ в верхнем ящике стола аккуратно уложенным в конверт, на котором мелким ровным почерком было написано: «Кабинет». Трент положил ключ в карман. Они вместе вышли из дома в тот момент, когда на втором этаже заработал душ – это означало, что их мать встала.

День они провели в парке. Хотя ни один из них не говорил об этом, день оказался самым длинным в их жизни. Дважды они замечали патрульных полицейских и прятались в общественном туалете, пока те не уходили. Они не могли рисковать – как прогульщиков их могли доставить в школу.

В половине третьего Трент дал Лори монету и проводил к телефону-автомату в восточной части парка.

– Ты уверен, что это нужно? – спросила она. – Мне не хочется пугать ее, особенно после того, что она перенесла прошлым вечером.

– Может быть, ты хочешь, чтобы она находилась в доме, когда это произойдет? – спросил Трент.

Лори без дальнейших возражений опустила монету в автомат.

Долго никто не брал трубку, и она подумала, что мать куда-то пошла. Это могло быть к лучшему, но могло оказаться и опасным – она вполне могла вернуться домой как раз перед…

– Трент, мне кажется, что ее нет до…

– Алло? – послышался в трубке сонный голос миссис Эванс.

– Привет, мама, – сказала Лори. – Я уж подумала, что тебя нет дома.

– Я снова легла в постель, – ответила мать, смущение засмеявшись. – Что-то мне все время хочется спать. На верное, когда я сплю, то забываю о том, как ужасно вела себя прошлым вечером…

– О, мама, в этом не было ничего ужасного. Когда человек падает в обморок, это происходит совсем не потому, что ему так хочется.

– Лори, почему ты решила позвонить мне? Что-нибудь случилось?

– Видишь ли, мама… Трент сильно ткнул ее в бок.

Лори, явно терявшая прежнюю решимость (казалось, она даже стала меньше ростом), тут же выпрямилась.

– Я повредила себе ногу в гимнастическом зале. Ничего страшного.., чуть-чуть. Все в порядке.

– Что с тобой произошло? Боже мой, ты звонишь не из больницы?

– Ну что ты, мама, нет, – поспешно ответила Лори. – Я всего лишь растянула колено. Миссис Китт просит тебя прийти в школу и забрать меня домой пораньше. Я не уверена, что смогу дойти до дома сама. Нога очень болит.

– Я сейчас же приеду. Постарайся не двигаться, милая. Не исключено, что ты порвала связку. Медсестра с тобой?

– Она вышла куда-то. Не беспокойся, мама, я буду вести себя очень осторожно.

– Ты будешь в кабинете медсестры?

– Да, – сказала Лори. Лицо ее было таким же красным, как управляемый по радио игрушечный автомобильчик Брайана.

– Сейчас приеду.

– Спасибо, мама. До свидания.

Она повесила трубку и, посмотрев на Трента, глубоко вздохнула и как-то жалобно выдохнула.

– Мне было так смешно, – произнесла она, едва не плача.

Старший брат обнял ее.

– Ты все сделала отлично, – сказал он. – Намного лучше, чем сделал бы я, Киль… Лори. Я не уверен, что мама поверила бы мне.

– Интересно, будет ли она верить мне и в будущем? – с горечью заметила Лори.

– Будет, – утешил ее Трент. – Пошли.

Они направились в западную часть парка, откуда была видна Ореховая улица. День становился холодным и сумрачным. На небе появились грозовые облака, подул леденящий ветер. Ребята ждали пять бесконечных минут, пока наконец мама проехала мимо них в своем «субару», направляясь к Гриндаунской средней школе, где они учились.., когда не прогуливали, подумала Лори.

– Она промчалась так быстро, – заметил Трент. – Надеюсь, с ней ничего не случится.

– Об этом уже поздно беспокоиться. Идем. – Лори взяла за руку Трента, и они снова подошли к телефону-автомату. – Тебе повезло, Лью позвонишь ты.

Трент достал еще одну монету, опустил ее в прорезь и набрал телефон исторического факультета, глядя на карточку, которую достал из бумажника. Прошлой ночью он почти не спал, но теперь, когда замысел начал осуществляться, почувствовал себя на удивление спокойным, ни тени волнения.., таким холодным, словно только что вышел из холодильника. Он посмотрел на часы. Без четверти три. Осталось меньше часа. Где-то на западе приглушенно пророкотал гром.

– Исторический факультет, – услышал он женский голос.

– Здравствуйте. Это говорит Трент Брэдбери. Мне нужно поговорить с моим отчимом, Льюисом Эвансом, пожалуйста.

– Профессор Эванс на занятиях, – ответила секретарша, – но он освободится в…

– Да, я знаю, у него лекция по современной английской истории до половины четвертого. Но вы все-таки позовите его. Это вызвано крайней необходимостью. Речь идет о его жене. – Рассчитанная пауза, и затем он добавил: – Моей матери.

Наступила продолжительная тишина, и Трент почувствовал смутную тревогу. Казалось, секретарша, несмотря на крайнюю необходимость, откажется вызывать Лью, а это опрокидывало все их планы.

– Он здесь неподалеку, – сказала она наконец. – Я могу вызвать его сама. Я попрошу его позвонить домой, как только…

– Нет. Я должен подождать и поговорить с ним, – прервал ее Трент.

– Но…

– Пожалуйста, перестаньте спорить со мной и позовите его, – произнес Трент, привнося нервную, сердитую ноту в свой голос. Это оказалось нетрудно.

– Хорошо, – ответила секретарша. Трент не мог определить, была ли она недовольна или обеспокоена. – Если вы скажете мне, чем вызвано…

– Нет, – отрезал он.

Секретарша оскорбленно фыркнула и положила трубку на стол.

– Ну? – спросила Лори. Она прыгала с ноги на ногу, словно ей нестерпимо хотелось в туалет.

– За ним пошли.

– Что, если он не приедет?

– Тогда все пропало, – пожал плечами Трент. – Но он приедет. Вот увидишь, приедет. – Ему хотелось, чтобы он на самом деле чувствовал себя так же уверенно, как говорил, но он все-таки верил, что их план осуществится. Должен осуществиться;

– Мы правильно сделали, что отложили вызов Лью до самого последнего момента.

Трент кивнул. Они действительно сделали это не случайно, и Лори знала почему. Дверь кабинета, сделанная из сплошного дуба, была очень прочной, но они ничего не знали относительно замка. Тренту хотелось, чтобы Лью оставался в кабинете как можно меньше времени, чтобы у него не было возможности проверить надежность замка.

– Что, если он увидит на углу Брайана и Лиссу, когда поедет домой?

– Если он будет волноваться так, как я надеюсь, он не заметит их, даже если они будут стоять на ходулях со светящимися шапочками на головах.

– Почему он не отвечает? – Лори посмотрела на часы.

– Ответит, – уверенно сказал Трент, и их отчим взял трубку.

– Алло?

– Это Трент, Лью. Мама лежит в вашем кабинете. У нее, должно быть, возобновилась головная боль, потому что она упала в обморок. Я не смог привести ее в чувство. Вам лучше всего как можно быстрее вернуться домой.

Трента ничуть не удивили первые произнесенные отчимом слова, более того, это входило в его планы, но все-таки реакция Лью до того рассердила мальчика, что его пальцы, сжимавшие телефонную трубку, побелели.

– В моем кабинете? Какого черта она делала в моем кабинете?

Несмотря на всю свою ярость, Трент ответил спокойно:

– Я думаю, она решила убрать там, – сказал он и подпустил еще один намек, неотразимый для человека, который куда больше беспокоился о своей работе, чем о жене: – Там по всему полу разбросаны бумаги.

– Сейчас приеду, – бросил Лью и затем добавил: – Если в кабинете открыты окна, закрой их, пади Бога. Надвигается гроза. – Он положил трубку.

– Ну? – спросила Лори, когда Трент повесил трубку.

– Он выезжает. – Трент мрачно улыбнулся. – Этот сукин сын так заволновался, что даже не спросил, почему я дома, а не в школе. Пошли.

Они побежали обратно к перекрестку Кленовой и Ореховой улиц. Небо теперь стало совсем темным, а рокот грома почти непрерывным. Когда они остановились у синего почтового ящика на углу, в предгрозовых сумерках включились фонари вдоль Кленовой улицы – они загорались один за другим цепочкой вверх по холму.

Лиссы и Брайана еще не было.

– Я хочу пойти с тобой, Трент. – По лицу. Лори было видно, что она говорит неправду. Оно было очень бледным, а глаза огромными и полными непролитых слез.

– Нив коем случае, – возразил Трент. – Жди здесь Брайана и Лиссу.

Лори повернулась и посмотрела вдоль Ореховой улицы.

Двое детей спешили в их сторону с коробками для ленча в руках. Хотя они были слишком далеко, чтобы можно было различить лица, она была уверена, что это Лисса и Брайан, и сказала об этом Тренту.

– Отлично. Теперь все трое спрячьтесь за изгородью миссис Редлэнд и ждите, пока проедет Лью. Затем можете выйти на улицу, но ни в коем случае не заходите в дом. Лисса, не разрешай ребятам даже приближаться к нему. Ждите меня снаружи.

– Я боюсь, Трент. – По щекам Лиссы потекли слезы.

– Я тоже, Килька, – сказал он и быстро поцеловал ее в лоб. – Но скоро все это кончится.

Прежде чем она успела что-нибудь сказать, Трент бежал по улице к дому Брэдбери. По пути он взглянул часы. Они показывали двенадцать минут четвертого.

***

Горячий неподвижный воздух, наполнявший дом, напугал Трента. Казалось, будто порох насыпан в каждом его углу и люди, которых он не видел, стоят наготове с зажженными фитилями. Он представил себе часы в винном погребе, отсчитывающие секунды, на которых сейчас 00.19.06.

Что, если Лью опоздает?

Трент бросился сквозь неподвижный горячий воздух на третий этаж. Ему казалось, что он чувствует, как шевелится дом, оживает по мере того, как отсчет времени приближался к своему завершению. Он пытался убедить себя, что все это плод разыгравшегося воображения, но какая-то часть его сознания убеждала его, что это не так.

Он вошел в кабинет Лью, открыл шкафы с картотекой наугад вытащил несколько ящиков и разбросал содержимое по полу. На это потребовалось всего несколько мгновений но едва он успел закончить, как услышал шум приближавшегося «порше». Сегодня его мотор не ревел, а дико визжал – Лью до предела выжимал педаль газа.

Трент вышел из кабинета и притаился в темноте коридоры где они сверлили отверстия, казалось, столетие тому низал Он сунул руку в карман, нащупывая ключ, но карман оказался пустым, если не считать старого смятого талона на ленч.

«Должно быть, я потерял его, когда бежал по улице, iодумал Трент. – Ключ, наверное, выпал у меня из кармана» Он замер, обливаясь холодным потом, прислушиваясь к тому, как «порше» с визгом шин влетел во двор. Двигатель стих. Дверца открылась и тут же захлопнулась. Послышались шаги – Лью подбежал к заднему входу. Небо расколол раскат грома, похожий на взрыв артиллерийского снаряда Сумерки прорезала яркая молния, и где-то в глубине дома включился мощный двигатель – сначала послышался низ кий приглушенный рев, а затем равномерное гудение.

О Господи, что же делать? Он ведь сильней меня! Если я ударю его по голове, он… Трент сунул левую руку в карман, и все эти мысли от ступили, как только пальцы коснулись старомодной бородки ключа. Должно быть, в какой-то момент, когда они бродили по парку, он бессознательно переложил его из одного кармана в другой.

Задыхаясь, с сердцем, бешено бьющимся где-то в животе, Трент отступил назад к стенному шкафу, где хранились чемоданы, вошел внутрь и задвинул гармошку двери перед собой.

Лью мчался по лестнице, во весь голос выкрикивая имя жены. Трент увидел, как он появился в коридоре: волосы дыбом (по-видимому, нервничая, он проводил по ним пятерней), галстук съехал набок, крупные капли пота выступили на его широком лбу ученого, глаза прищурились, превратившись в свирепые узкие щелочки.

– Кэтрин! – снова крикнул он и помчался по коридору в свой кабинет.

Не успел он ворваться туда, как Трент вылетел из кладовки и кинулся бежать по коридору. Если он не найдет вовремя замочную скважину, другой возможности не будет, а еще может заесть замок…

«Если случится то или другое, я буду драться с ним, – успел подумать он. – Если я не смогу послать его в космос одного, то приложу все усилия, чтобы забрать его с собой».

Трент захлопнул дверь с такой силой, что из щели между петлями поднялось облачко пыли. Тут же ключ оказался в скважине. Он повернул его, и язык замка вошел в гнездо на мгновение раньше, чем Лью ударил кулаком в дверь.

– Эй! – крикнул Лью. – Ты, ублюдок, что ты делаешь? Где Кэтрин? Выпусти меня!

Ручка двери поворачивалась в разные стороны. Затем Лью обрушил на дверь град ударов. – Выпусти меня отсюда немедленно, Трент Брэдбери, прежде чем ты получишь самую жестокую порку за всю твою жизнь!

Трент медленно отступил от двери. Когда его плечи ударились о противоположную стену, он вздохнул от неожиданности. Ключ от кабинета, который он вынул из скважины, даже не подумав об этом, выпал из его пальцев на выцветшую дорожку. Теперь, когда Трент осуществил свой план, силы оставили его. Мир вокруг заколебался, словно он находился под водой, и ему приходилось бороться с самим собой, чтобы не упасть в обморок. Только сейчас, когда ему удалось запереть Лью, послать мать искать якобы травмированную Лори и спрятать остальных детей в безопасности за пышной тисовой оградой миссис Редлэнд, он понял, что не ожидал такого успешного развития событий. Если «папа Лью» был удивлен, обнаружив себя запертым в кабинете, то Трент Брэдбери был абсолютно потрясен.

Дверная ручка снова поворачивалась влево и вправо короткими резкими дугами.

– ВЫПУСТИ МЕНЯ ОТСЮДА, ЧЕРТ ПОБЕРИ!

– Я выпущу тебя, когда на часах будет без четверти четыре, Лью, – произнес Трент дрожащим голосом и затем хихикнул. – Если, конечно, ты все еще будешь здесь в это время.

Снизу донеслось:

– Трент? Трент, с тобой все в порядке?

Боже мой, это Лори.

– Все в порядке, Трент?

И Лисса!

– Эй, Трент, ты справился?

И Брайан тоже!

Трент посмотрел на свои часы и с ужасом увидел, что они показывают 3.31.., a вот сейчас 3.32. Вдруг его часы отстают?

– Быстро убирайтесь отсюда! – закричал Трент на них и бросился по коридору. – Марш из дома!

Коридор третьего этажа растягивался перед ним, как сладкая тянучка: чем быстрее Трент бежал, тем длинней он казался. Лью колотил кулаками в дверь, осыпая всех проклятиями. Одновременно грохотал гром и из глубины дома доносился все более мощный рев пробуждающихся к жизни машин.

Трент оказался наконец на лестнице и побежал вниз – верхняя часть тела настолько опережала ноги, что он едва не упал. Обогнув колонну между вторым и третьим этажами, он бросился вниз по пролету между вторым и первым, туда, где, глядя вверх, его ждали сестры и брат.

– Вон из дома! – крикнул он, толкая их к открытой двери и урагану, бушующему снаружи. – Быстро!

– Трент, что случилось? – спросил Брайан. – Что это с домом? Он весь трясется!

Действительно, дом вибрировал – вибрация поднималась от основания через пол, и Тренту казалось, что у него трясутся глаза. Сыпалась штукатурка.

– У нас нет времени! Быстро! Вон из дома! Лори, помоги мне!

Трент схватил в охапку Брайана и поднял его. Лори подхватила под мышки Лиссу и выбежала с ней наружу.

Гром гремел не переставая. Ослепительные молнии прорезали небо. Порывы ветра сменились беспрерывным ураганным ревом.

Трент почувствовал, как под домом сотрясается земля. Когда с Брайаном на руках он выскочил через открытую дверь, то увидел электрическую вспышку необыкновенной яркости. Она оставила свой зрительный образ на сетчатке его глаз почти на час после своего исчезновения (позднее Трент решил, что ему повезло: яркий свет мог и ослепить). Этот свет вырвался наружу через узкие окна подвала. Его лучи казались почти осязаемыми. Трент услышал звон бьющегося стекла и как раз в тот момент, когда миновал порог, почувствовал, как дом начал подниматься у него под ногами.

Спрыгнув с верхних ступенек, Трент схватил Лори за руку. Спотыкаясь, они пробежали по тротуару на середину темной улицы и оттуда стали следить за тем, что происходит.

Дом на Кленовой улице, казалось, готовился к взлету. Его очертания сделались нечеткими; он вздрагивал, как человек на пружинах, каких изображают в комиксах. Огромные трещины бежали от дома не только по бетонному фундаменту, окружавшему его, но и по земле. Лужайку прорезали гигантские полосы. Пласты травы выворачивало кверху корнями, и лужайка сделалась черной. Да и весь передний двор стал, казалось, каким-то пузырчатым, будто он пытался удержать дом, который возвышался над ним долгие годы.

Трент перевел взгляд на третий этаж, где все еще горел свет в кабинете Лью. Ему показалось, что оттуда донесся звон разбиваемого стекла, но он отмахнулся от этой мысли как от наваждения – действительно, разве можно что-то расслышать среди такого грохота? Лишь год спустя Лори призналась, что слышала, как их отчим кричал из окна своего кабинета.

Сначала рухнуло основание дома – по нему побежали трещины, и фундамент развалился с грохотом взрыва. Из-под дома вырвался холодный синий ослепительный свет. Рев машин перешел в пронзительный визг. Земля поднималась вместе с домом все выше и выше в последней отчаянной попытке удержать его.., и наконец отпустила. Внезапно дом завис на фут от земли, опираясь на столб яркого голубого пламени.

Это был идеальный взлет.

На коньке крыши бешено вращался флюгер.

Сначала дом поднимался медленно, затем все быстрее и быстрее. С диким ревом он взлетал, подброшенный ослепительным огненным столбом. Беспрерывно, то открываясь, то снова закрываясь, хлопала входная дверь.

– Мои игрушки! – жалобно заплакал Брайан, и Трента охватил приступ безумного смеха.

Дом взлетел на высоту тридцати футов, замер, казалось, перед следующим рывком вверх, затем устремился в месиво мчащихся черных ночных облаков. И исчез.

Два листа черепицы опустились вниз, покачиваясь на потоках воздуха словно черные листья.

– Осторожно, Трент! – вскрикнула Лори и резко оттолкнула его в сторону. Тяжелый коврик с резиновой подкладкой и надписью «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ», обычно лежавший у входа в дом, грузно шлепнулся как раз на то место, где только что стоял Трент. От толчка сестры он, потеряв равновесие, сел на асфальт.

Он посмотрел на Лори. Девочка посмотрела на него.

– Было бы, наверное, намного хуже, если бы коврик шарахнул тебя по макушке, – сказала она, – так что больше не зови меня Килькой, Трент.

Он торжествующе посмотрел на сестру и засмеялся. Лори присоединилась к нему. Затем начали смеяться и младшие дети. Брайан схватил Трента за одну руку, Лисса – за другую, и они помогли ему встать. Теперь все четверо, стоя рядом, смотрели на дымящуюся дыру там, где раньше, посреди развороченной лужайки, был погреб. Из соседних домов выходили люди, но дети Брэдбери не обращали на них внимания. А может быть, правильнее сказать, дети Брэдбери просто не замечали их.

– Ты только посмотри, – благоговейно заметил Брайан. – Наш дом улетел, Трент.

– Да, – согласился Трент.

– Может быть, в том месте, куда он полетел, найдутся люди, которые интересуются норманнами и саксами, – сказала Лисса.

Трент и Лори, схватив друг друга за руки, залились хохотом.., и тут хлынул проливной дождь.

Мистер Слэттери из дома на противоположной стороне улицы подошел к ним. У него на голове осталось не много волос, но те, что сохранились, казались маленькими тугими завитушками, приклеенными к его блестящему черепу.

– Что случилось?! – завопил он, пытаясь перекричать раскаты грома, которые теперь почти не прекращались. – Что здесь произошло?!

Трент отпустил руки своей сестры и посмотрел на мистера Слэттери.

– Подлинные космические приключения, – торжественно произнес он, и все четверо снова расхохотались Мистер Слэттери бросил подозрительный и одновременно испуганный взгляд на пустую яму, где раньше был погреб, решил, что без осторожности нет и доблести, и отступил на свою сторону улицы. Хотя дождь все еще продолжал хлестать, он не пригласил детей Брэдбери следовать за ним. Впрочем, они не проявили бы к этому никакого интереса. Ребята уселись на бордюр – Трент и Лори посредине, а Брайан и Лисса по сторонам.

– Теперь мы свободны, – прошептала, наклонившись к Тренту, Лори.

– Не только мы, – отозвался Трент. – И она тоже.

Затем он обнял их всех – поднапрягшись и вытянув руки, ему удалось добиться этого, – и они сидели так на бордюре под струями проливного дождя, ожидая возвращения матери.

Расследование доктора Уотсона

Насколько я помню, только однажды мне действительно удалось раскрыть преступление раньше моего знаменитого друга, мистера Шерлока Холмса. Я говорю «насколько помню», потому что, когда мне пошел девятый десяток, моя память стала сдавать, а теперь, с приближением моего столетия, прошлое видится прямо-таки в Тумане. Не исключено, что нечто подобное случилось еще раз, но если даже это было и так, я этого не помню.

Сомневаюсь, что когда-нибудь забуду тот случай, независимо от того, какими туманными становятся мои мысли и воспоминания, и все же я решил записать происшедшее, прежде чем Господь навсегда наденет колпачок на мою ручку. Видит Бог, мой рассказ не унизит Холмса. Мой друг уже сорок лет покоится в могиле, и мне кажется, это достаточный срок, чтобы позволить себе рассказать о случившемся. Даже Лестрейд, который время от времени прибегал к помощи Холмса, хотя никогда не испытывал к нему особого расположения, так и не нарушил молчания в отношении дела лорда Халла. Правда, принимая во внимание некоторые обстоятельства, он вряд ли мог сделать это. Впрочем, будь обстоятельства иными, я все же сомневаюсь, что он повел бы себя по-другому. Они с Холмсом постоянно подкалывали друг друга, и мне кажется, что в душе Холмса могла скрываться настоящая ненависть к полицейскому (хотя он никогда не признался бы в столь отвратительном чувстве), зато Лестрейд испытывал к моему другу странное уважение.

Был сырой мрачный день, и часы только что пробили половину второго. Холмс сидел у окна, держа в руках свою скрипку, по не играл на ней, а молча смотрел на падающую пелену дождя. Бывали периоды, главным образом после дней его увлечения кокаином, когда Холмс становился задумчивым, даже ворчливым, особенно если небеса упрямо inoавались серыми на протяжении недели или дольше. В oio день Холмс был разочарован вдвойне, потому что барометр начал подниматься с позднего вечера и с уверенностью предсказал чистое небо и хорошую погоду не позже десяти утра. Вместо этого туман, висевший в воздухе, когда я встал, превратился в непрерывный дождь, и если что-то делало моего друга более мрачным, чем продолжительные дожди, так это случаи, когда барометр ошибался.

Внезапно Холмс выпрямился, дернул скрипичную струну ногтем, и на его лице появилась сардоническая улыбка.

– Посмотрите, Уотсон! Ну и зрелище! Самая мокрая ищейка, которую вам когда-либо приходилось видеть!

Разумеется, это был Лестрейд, он сидел на заднем сиденье кеба, и струйки дождя скатывались на его близко посаженные, отчаянно любопытные глаза. Не успела коляска остановиться, как он выскочил из нее, бросил кучеру монету и направился к дому 221 б по Бейкер-стрит. Он шел так быстро, что я опасался, как бы он не врезался в нашу дверь словно таран.

Не прошло и минуты, как я услышал голос миссис Хадсон, выговаривавшей ему за то, что он нанес в прихожую столько воды, а это не может не оказать неблагоприятного воздействия на ковры не только на первом, но и на втором этаже. Тут Холмс, способный при желании двигаться столь быстро, что Лестрейд начинал казаться медлительным как черепаха, рванулся к двери и крикнул вниз:

– Пусть поднимается, миссис Хадсон, – я подложу ему под ноги газету, если он задержится надолго, но мне почему-то кажется, да, я действительно считаю, что…

Лестрейд побежал вверх по лестнице, оставив миссис Хадсон вместе с ее упреками внизу. Лицо у него было красным, глаза горели, а зубы, заметно пожелтевшие от табака,? anoyнулись в волчьей гримасе.

– Инспектор Лестрейд!

– добродушно воскликнул Холмс. – Что привело вас к нам в столь… Но он не закончил фразы. Тяжело дыша от бега по лестнeoa, Лестрейд выпалил:

– Цыгане утверждают, будто дьявол может исполнять задания. Теперь я этому верю. Если хотите принять участие, отправляемся немедленно, Холмс: труп еще не остыл и все подозреваемые на месте.

– Вы пугаете меня своей страстью, Лестрейд! – воскликнул Холмс, насмешливо приподняв брови.

– Не разыгрывайте из себя равнодушного, дружище. Я примчался сюда, чтобы предложить вам принять участие в том самом деле, о котором вы в своей гордыне говорили мне сотню раз: идеальная тайна закрытой комнаты!

Холмс было направился в угол, по-видимому, чтобы взять свою ужасную палку с золотым набалдашником, которая почему-то особенно нравилась ему в это время года. Однако слова Лестрейда заставили его повернуться и взглянуть на нашего гостя широко открытыми глазами.

– Вы серьезно, Лестрейд?

– Неужели вы считаете, что я, рискуя схватить воспаление легких, помчался бы сюда в открытом кебе, если бы не серьезное дело? – с негодованием ответил Лестрейд.

И тут я впервые услышал (хотя эту фразу приписывали Холмсу несчетное число раз), как мой друг, повернувшись ко мне, крикнул:

– Быстро, Уотсон! Игра началась!.

Лестрейд проворчал, что Холмсу дьявольски везет. Хотя он приказал кучеру подождать, тот все-таки уехал. Однако стоило нам появиться на крыльце, как послышался стук копыт – по пустынной улице под проливным дождем мчался наемный кеб. Мы сели в него и тут же тронулись. Как обычно, Холмс сидел слева. Его глаза видели все вокруг, все замечали, хотя в этот день смотреть было положительно не на что.., по крайней мере для таких, как я. Ничуть не сомневаюсь, что для Холмса каждый пустой угол, как и каждая залитая дождем витрина, был красноречивее всяких слов. Лестрейд направил кучера по определенному адресу на Сэвил-роу и затем спросил Холмса, был ли он знаком с лордом Халлом.

– Я слышал о нем, – ответил Холмс, – однако не имел удовольствия встречаться лично. Теперь, боюсь, такое удовольствие мне уже не представится. Он ведь был хозяином судоходной компании?

– Да, судоходной, – подтвердил Лестрейд, – но, полагаю, вы немного потеряли. Судя по тому, что о нем говорят, лорд Халл – а среди таких были его ближайшие друзья и гм.., родственники – был крайне неприятным человеком, отмеченным таким же слабоумием, как кроссворд в детском развлекательном журнале. Теперь он покончил с этим уже навсегда, потому что сегодня утром, примерно в одиннадцать часов, около… – Лестрейд достал из кармана свои карманные часы-луковицу и посмотрел на циферблат, – двух часов и сорока минут назад, кто-то вонзил ему нож в спину в тот момент, когда он сидел у себя в кабинете с завещанием на столе.

– Итак, – задумчиво произнес Холмс, раскуривая трубку, – по вашему мнению, кабинет этого отвратительного лорда Халла и является той идеальной запертой комнатой, о которой я мечтал, не так ли? – Его глаза сверкнули сквозь поднимающееся облако синего дыма, а лицо приобрело скептическое выражение.

– По-моему, – тихо сказал Лестрейд, – дело обстоит именно так.

– Мы с Уотсоном раньше копали подобные ямы и ни разу не сумели достичь воды, – заметил Холмс и посмотрел на меня, прежде чем вернуться к бесконечному перечислению улиц, по которым мы проезжали. – Вы помните «Пеструю ленту», Уотсон?

От меня вряд ли требовался ответ. В этом деле действительно фигурировала запертая комната, но там фигурировали еще и вентиляционное отверстие, ядовитая змея и жестокий убийца, настолько безжалостный, что выпустил змею в отверстие между комнатами. Это был замысел, созревший в воображении жестокого и блестящего ума, но мой друг разгадал его почти сразу.

– Каковы обстоятельства дела, инспектор? – спросил Холмс.

Сухим языком профессионального полицейского Лестрейд начал выкладывать факты. Лорд Альберт Халл был тираном в своей компании и деспотом в семье. Его жена смертельно боялась его, и, судя по всему, у нее были на то все основания. То обстоятельство, что она родила ему трех сыновей, ничуть не смягчило его свирепого подхода к домашним вообще и к ней в частности. Леди Халл неохотно говорила об этом, но ее сыновья не отличались подобной сдержанностью. Их папа, говорили они, пользовался любой возможностью, чтобы наводить критику на мать, насмехаться над ней или отпускать в ее адрес непристойные шутки.., и все это на людях, в обществе. А когда супруги оставались наедине, он просто ее не замечал. За исключением тех случаев, добавил Лестрейд, когда у лорда Халла появлялось желание избить ее, что случалось не так уж и редко.

– Уильям, старший сын, сказал мне, что мать всегда давала одно и то же объяснение, выходя утром к столу с распухшим глазом или разбитой скулой: она, дескать, забыла надеть очки и наткнулась на дверь. Так она натыкалась на двери раз, а то и два в неделю. «Я даже не подозревал, что у нас в доме столько дверей», – сказал Уильям.

– Г-м-м, – произнес Холмс. – Приятный мужчина. И сыновья не захотели положить этому конец?

– Она им запретила, – сказал Лестрейд.

– Патология, – проворчал я. Муж, способный избивать свою жену, вызывает чувство гадливости; жена, позволяющая такое, вызывает не меньшее отвращение и в то же время составляет загадку.

– Впрочем, в ее безумии просматривалась определенная система, – заметил Лестрейд. – Система и то, что можно назвать сознательным терпением. Дело в том, что она была на двадцать лет моложе своего мужа и повелителя. Кроме того, Халл сильно пил и любил поесть. К семидесяти годам – пять лет назад – он страдал от грудной жабы и подагры.

– Переждать, когда закончится шторм, а затем наслаждаться сиянием солнца, – образно заметил Холмс.

– Да, – кивнул Лестрейд, – но эта идея завела в ад многих мужчин и женщин.

Халл заранее принял меры, чтобы членам его семьи были известны как размеры его состояния, так и условия, оговоренные им. Родные Халла практически были его рабами.

– Связанными условиями завещания, – пробормотал Холмс.

– Совершенно верно, старина. К моменту смерти состояние Халла составляло триста тысяч фунтов стерлингов. Он даже не просил членов своей семьи верить ему на слово; раз в квартал его главный бухгалтер приходил к нему в дом и отчитывался в финансовых делах фирмы «Халл Шиллинг», хотя он сам твердо держал в руках шнурки, которые стягивали кошелек.

– Сущий дьявол! – воскликнул я, подумав о жестокосердных мальчишках, которых иногда можно увидеть в Истчипе или на Пикадилли, мальчишках, которые держат перед носом голодной собачки лакомство, чтобы заставить ее служить, а потом засовывают его себе в рот перед печальными глазами несчастного животного.

Скоро выяснилось, что это сравнение еще ближе к истине, чем я думал.

– После его смерти леди Ребекка должна была унаследовать сто пятьдесят тысяч фунтов; Уильям, старший сын, – пятьдесят тысяч; Джори, средний сын, – сорок и Стивен, самый младший, получил бы тридцать тысяч фунтов. – А остальные тридцать тысяч? – поинтересовался я.

– Далее идут небольшие суммы, Уотсон: кузине в Уэльсе, тетушке в Бретани (между прочим, ни одного цента родственникам леди Ребекки), пять тысяч распределяются между слугами. Ах да, вам это понравится, Холмс: десять тысяч фунтов – приюту миссис Хэмфилл для брошенных котят.

– Вы шутите! – воскликнул я, но если Лестрейд ожидал аналогичную реакцию от Холмса, его постигло разочарование. Холмс всего лишь снова закурил свою трубку и кивнул, будто заранее ожидал этого.., или чего-то подобного. – В Истсайде младенцы умирают от голода и двенадцатилетние дети работают по пятьдесят часов в неделю на текстильных фабриках, а этот человек оставляет десять тысяч фунтов кошачьему приюту?

– Совершенно верно, – улыбнулся Лестрейд. – Более того, он оставил бы в двадцать семь раз больше покинутым котятам миссис Хэмфилл, если бы сегодня утром что-то не произошло и кто-то не принял участия в этом деле.

Я смотрел на него с открытым ртом, пытаясь перемножить эти цифры в уме. Пока я приходил к заключению, что лорд Халл намеревался лишить наследства как жену, гак и всех детей ради приюта для котят, Холмс мрачно посмотрел на Лестрейда и произнес нечто показавшееся мне совершенно не относящимся к делу:

– Я ведь собираюсь чихнуть, правда?

Лестрейд улыбнулся. Его улыбка показалась мне необыкновенно доброй.

– Да, мой дорогой Холмс! Боюсь, что вы будете это делать часто и глубоко.

Холмс достал изо рта трубку, которую только что хорошенько раскурил (я понял это по тому, как он откинулся на спинку сиденья), посмотрел на нее и затем выставил под дождь. Более ошеломленный, чем когда-либо, я наблюдал за тем, как Холмс выбивает из трубки влажный и дымящийся табак.

– Сколько? – спросил Холмс.

– Десять, – ответил Лестрейд теперь уже с дьявольской улыбкой.

– Я сразу заподозрил, что потребовалось нечто большее, чем тайна этой вашей знаменитой запертой комнаты, чтобы вы примчались в открытом кебе в столь дождливый день, – недовольно пробормотал Холмс.

– Подозревайте сколько угодно, – весело отозвался Лестрейд. – Боюсь, что мне следует находиться на месте преступления – меня, видите ли, призывает долг, – но если вам так хочется, я могу допустить туда и вас вместе с любезным доктором.

– Вы единственный человек из всех, кого я встречал, – заметил Холмс, – чье настроение улучшается при плохой погоде. Неужели это как-то связано с вашим характером? Впрочем, сие не имеет значения – эту проблему мы можем отложить, пожалуй, на другой раз. Скажите мне, Лестрейд: когда лорду Халлу стало ясно, что он скоро умрет?

– Умрет? – удивленно воскликнул я. – Мой дорогой Холмс, откуда у вас появилась мысль, что он пришел к такому выводу…

– Но ведь это очевидно, Уотсон, – ответил Холмс. – Характер влияет на поведение, как я говорил уже вам тысячу раз. Ему доставляло удовольствие держать их в кабале с помощью своего завещания… – Он взглянул на Лестрейда. – Там нет никаких договоров о передаче имущества третьему лицу на ответственное хранение, насколько я понимаю. Никаких иных ограничений?

– Абсолютно никаких, – отрицательно покачал головой Лестрейд.

– Невероятно! – воскликнул я.

– Отнюдь, Уотсон: характер влияет на поведение, не забывайте. Ему хотелось, чтобы они послушно повиновались ему в надежде, что после его смерти все состояние достанется им, но он никогда не собирался так поступать. Подобное поведение, по сути дела, полностью противоречило бы его характеру. Вы согласны, Лестрейд?

– Говоря по правде, согласен, – ответил тот.

– Итак, мы приступили к сути дела, Уотсон, не так ли? Вам все ясно? Лорд Халл понимает, что смерть близка. Он выжидает.., хочет быть абсолютно уверенным, что на этот раз не произойдет ошибки, что это не ложная тревога.., и затем он собирает свою любимую семью. Когда? Этим утром, Лестрейд?

Лестрейд утвердительно кивнул.

Холмс уперся пальцами в подбородок.

– Итак, он собирает их и говорит, что составил новое завещание, которое лишает их состояния.., всех до единого… За исключением слуг, его дальних родственников и, разумеется, котят.

Я открыл рот и попытался что-то возразить, но тут же понял, что слишком рассержен, чтобы произнести хоть слово. В моем воображении то и дело появлялся образ этих жестокосердных мальчишек, что заставляли голодных ист-эндских собак прыгать за куском свинины или пирога. Должен добавить, что мне не пришло в голову поинтересоваться, не будет ли такое завещание оспорено судом. Нынче человеку чертовски трудно лишить своих ближайших родственников денег в пользу кошачьего приюта, но в 1899 году завещание было завещанием, и если родственникам не удалось бы привести множество убедительных примеров безумия – не эксцентричности, а настоящего безумия – и доказать это, воля человека, подобно воле Бога, должна была быть исполнена.

– Это новое завещание было должным образом подписано в присутствии свидетелей? – спросил Холмс.

– Совершенно верно, – ответил Лестрейд. – Вчера адвокат лорда Халла и один из его помощников пришли в дом, их провели в кабинет хозяина, и они оставались там около пятнадцати минут. Стивен Халл рассказывает, что адвокат в какой-то момент запротестовал – он не разобрал, о чем идет речь, – но Халл заставил его замолчать. Джори, средний сын, находился наверху и занимался живописью, а леди Халл была в гостях у знакомых. Но оба других сына – Стивен и Уильям – видели, как появились юристы и вскоре уехали. Уильям сказал, что они ушли с опущенными головами. Больше того, когда Уильям спросил мистера Барнса, адвоката, хорошо ли он себя чувствует, и сделал вежливое замечание относительно непрекращающегося дождя, Барнс промолчал, а его помощник, казалось, даже как-то съежился. Создалось впечатление, что им стыдно, заметил Уильям.

Да, этой юридической закавыкой воспользоваться не удастся, подумал я.

– Раз уж мы заговорили об этом, расскажите мне о сыновьях, – попросил Холмc.

– Как вам будет угодно. Вряд ли стоит говорить о том, что их ненависть к отцу уступала лишь безграничному презрению отца к ним.., хотя я могу понять, что он мог презирать Уильяма… Ну ладно, я буду говорить по порядку.

– Да, пожалуйста, продолжайте, – сухо заметил Холмc.

– Уильяму тридцать шесть лет. Если бы отец давал ему хоть немного карманных денег, я полагаю, он стал бы гулякой. А поскольку денег у него практически не было, Уильям проводил свободное время в гимнастических залах, нанимаясь тем, что, насколько я понимаю, называется «физической культурой». Он стал на редкость мускулистым парнем и по вечерам большей частью сидел в дешевых кафе. Когда у него появлялись деньги, он тут же отправлялся в игорный дом и просаживал их в карты. В общем, не слишком приятный человек этот Уильям. У него не было цели в жизни, никакой профессии, никакого хобби, он ни к чему не стремится – разве что ему хотелось пережить отца. Когда я допрашивал его, у меня возникло какое-то странное ощущение, будто я говорю не с человеком, а с пустой вазой, на которой легкими мазками нанесено лицо лорда Халла.

– Ваза, ждущая, чтобы ее наполнили фунтами стерлингов, – заметил Холмс.

– А вот Джори – он совсем другой, – продолжал Лестрейд,. – Лорд Халл презирал его больше всех остальных, называл его с раннего детства «рыбьей мордой», «кривоногим», «толстопузым». К сожалению, нетрудно понять, откуда такие прозвища: Джори Халл ростом не больше пяти футов двух дюймов, с кривыми ногами и удивительно безобразным лицом. Он немного походит на того поэта… Пустышку.

– Оскара Уайлда? – спросил я.

Холмс взглянул на меня с легкой улыбкой.

– Думаю, Лестрейд имеет в виду Элджернона Суинберна, – заметил он, – который, как мне кажется, ничуть не большая пустышка, чем вы сами, Уотсон.

– Джори Халл родился мертвым, – сказал Лестрейд. – Он оставался посиневшим и неподвижным в течение минуты, и врач признал его мертворожденным. Накрыл салфеткой его безобразное тело. Леди Халл, проявив редкое мужество, села, сбросила салфетку и окунула ноги младенца в горячую воду, принесенную для родов. Младенец зашевелился и заплакал.

Лестрейд ухмыльнулся и закурил маленькую сигару.

– Халл заявил, что погружение в горячую воду привело к искривлению ног у мальчика, и, напившись, обвинял в этом свою жену. Лучше бы ребенок родился мертвым, чем жил таким, каким он оказался, говорил он, – существо с ногами краба и лицом трески.

Единственной реакцией на это крайне необычное (и для меня как врача весьма сомнительное) повествование было замечание Холмса, что Лестрейду удалось собрать поразительно много сведений за столь короткое время.

– Это указывает на один из аспектов дела, к которому вы проявите особый интерес, мой дорогой Холмс, – сказал Лестрейд, когда мы свернули с Роттен-роу, с плеском разбрызгивая грязные лужи. – Чтобы получить от них показания, их не нужно принуждать; от принуждения они замолкают. Слишком долго им пришлось молчать. А затем становится известно, что новое завещание исчезло. По опыту знаю, что от облегчения люди полностью развязывают языки.

– Принято! – воскликнул я, но Холмс пропустил мой возглас мимо ушей; его внимание все еще было сосредоточено на Джори, безобразном среднем сыне.

– Значит, этот Джори действительно уродлив? – спросил он Лестрейда.

– Его не назовешь красавцем, но мне приходилось видеть людей пострашнее, – успокоил Лестрейд. – Мне кажется, что отец постоянно проклинал его потому…

– Потому, что он был единственным в семье, кому не нужны были его деньги, чтобы пробиться в жизни, – закончил за него Холмс.

Лестрейд вздрогнул.

– Проклятие! Откуда вы это знаете?

– Именно по этой причине лорду Халлу пришлось выискивать у Джори физические недостатки. Какое раздражение, должно быть, вызвало у старого дьявола то, что противостоящая ему потенциальная цель так хорошо защищена в других отношениях. Издеваться над юношей из-за его внешнего вида или его осанки пристало школьникам и пьяным дуракам, но негодяй вроде лорда Халла привык, вне сомнения, к более благородной добыче. Я осмелюсь высказать предположение, что он, возможно, несколько побаивался своего кривоногого среднего сына. Итак, каков был ключ Джори к двери камеры?

– А разве я не сказал вам? Он рисует, – ответил Лестрейд.

– Ага!

Джори Халл, как это позднее стало ясно по его полотнам, выставленным в нижних залах дома Халла, был действительно очень хорошим художником. Нет, он не принадлежал к числу великих мастеров, я совсем не это имел в виду. Но его портреты матери и братьев были настолько точны, что несколько лет спустя, впервые увидев цветные фотографии, я тут же вспомнил тот дождливый ноябрьский день 1899 года. А портрет его отца был, наверное, просто гениален. Несомненно, он потрясал (даже запугивал) той злобой, которая, казалось, исходила от полотна подобно сырому кладбищенскому воздуху. Возможно, сам Джори напоминал Элджернона Суинберна, но его отец и походил – по крайней мере в исполнении среднего сына – на одного из героев Оскара Уайлда, этого почти бессмертного повесу – Дориана Грэя.

Полотна Джори писал долго, однако рисунки был способен делать с такой невероятной легкостью и точностью, что порой приходил из Гайд-парка к вечеру субботы с двадцатью фунтами в кармане.

– Готов поспорить, что отцу это не нравилось, – сказал Холмс. Он машинально сунул руку за своей трубкой, но тут же убрал ее. – Сын британского пэра рисует богатых американских туристов и их спутниц в лучших традициях французской богемы.

Лестрейд от души рассмеялся.

– Можете себе представить, как он бесился от злости! Но Джори – молодчина – не собирался отказываться от своего мольберта в Гайд-парке.., по крайней мере до тех пор, пока его отец не согласится выплачивать ему тридцать пять фунтов в неделю. Отец, конечно, назвал это «низким шантажом».

– Мое сердце обливается кровью, – заметил я.

– Мое тоже, Уотсон, – сказал Холмс. – А теперь о третьем сыне, Лестрейд, и побыстрее – я вижу, мы уже почти приехали к дому Халлов. Как объяснил Лестрейд, Стивен Халл имел больше всех оснований ненавидеть своего отца. По мере того как подагра стала развиваться все быстрее, а умственные способности старого лорда ухудшались, все больше дел своей судоходной компании он поручал Стивену, которому к моменту смерти отца исполнилось всего двадцать восемь лет. На плечи молодого человека взвалилась огромная ответственность, а если его решение – даже самое незначительное – оказывалось неверным, вина тоже падала на него. И несмотря на все это, он не извлекал никакой финансовой выгоды от удачно проведенных торговых операций и улучшения дел отцовской компании.

Лорду Халлу следовало относиться к Стивену с благодарностью, поскольку молодой человек оказался единственным сыном, проявлявшим интерес и склонность к работе в компании, которую он основал. Стивен был идеальным примером того, что Библия называет «хорошим сыном». Но вместо любви и благодарности лорд Халл расплачивался за успешные усилия молодого человека презрением, подозрительностью и ревностью. За два последних года жизни старик не раз высказывался на его счет, утверждая, что Стивен способен «украсть пенни с глаз мертвеца».

– Вот ублюдок! – не в силах сдержаться, воскликнул я.

– Давайте пока не станем принимать во внимание новое завещание, – сказал Холмс, снова упершись подбородком в пальцы, скрещенные на набалдашнике палки, – и вернемся к старому. Даже принимая во внимание несколько более щедрые условия этого документа, можно заключить, что у Стивена Халла имелись основания для недовольства. Несмотря на все свои усилия, которые не только спасли семейное состояние, но и увеличили его, он должен был получить всего лишь долю, причитавшуюся самому младшему сыну.

Кстати, как должны были распорядиться судоходной компанией в соответствии с условиями документа, который мы назовем «кошачьим завещанием»?

Я внимательно посмотрел на Холмса, но, как всегда, трудно было сказать, пытался он шутить или нет. Даже после многих лет, проведенных с ним рядом, и всех приключений, в которых мы принимали участие, юмор Холмса продолжал оставаться недоступным даже для меня.

– Ее должны были передать в распоряжение совета директоров, и в этом пункте ни слова не было о Стивене, – ответил Лестрейд и выбросил в окно недокуренную сигару как раз в тот момент, когда кучер свернул на подъездную дорогу, ведущую к дому, который показался мне на фоне зелени, поникшей под потоками проливного дождя, на удивление безобразным. – Но теперь, когда отец скончался и новое завещание найти не удалось, у Стивена Халла есть то, что американцы называют «средством для достижения цели». Компания назначит его исполнительным директором. Они сделали бы это в любом случае, однако нынче это произойдет на тех условиях, которые выставит Стивен Халл.

– Да, – согласился Холмс. – «Средство для достижения цели». Хорошее выражение. – Он высунулся под струи дождя. – Остановитесь, кучер! – крикнул он. – Мы еще не закончили разговор!

– Как скажете, хозяин, – ответил кучер, – но здесь, на облучке, дьявольски мокро.

– У вас в кармане будет достаточно, чтобы сделать такими же дьявольски мокрыми и ваши внутренности, – пообещал Холмс, что, судя по всему, удовлетворило кучера. Он остановил кеб в тридцати ярдах от главного входа. Я слушал, как дождь барабанил в стенки кеба, пока Холмс раздумывал. Наконец он подал голос: – Старое завещание – то, которым он дразнил их, – никуда не исчезло?

– Нет, разумеется. Старое завещание лежит на столе, рядом с его телом.

– Великолепно, четверо подозреваемых! Слуг не станем принимать во внимание.., пока. Заканчивайте побыстрее, Лестрейд, – финальные обстоятельства и запертая комната.

Лестрейд заспешил, время от времени заглядывая в свои записи. Месяц назад лорд Халл заметил маленькое черное пятно на правой ноге, прямо под коленом. Вызвал семейного доктора. Тот поставил диагноз – гангрена – неожиданное, но довольно часто встречающееся следствие подагры и плохого кровообращения. Врач сообщил лорду Халлу, что ногу придется отнять, причем значительно выше пораженного места.

Лорд Халл смеялся так, что по его щекам текли слезы. Врач, ожидавший любой реакции пациента, кроме такой, потерял дар речи.

– Когда меня положат в гроб, пилильщик костей, – сказал Халл, – обе ноги все еще будут у меня на месте, учтите это.

Доктор сказал ему, что сочувствует несчастью, понимает, что лорд Халл хочет сохранить ногу, но без ампутации он не проживет больше шести месяцев и последние два будет страдать от мучительных болей. Тогда лорд Халл поинтересовался, каковы его шансы выжить, если он согласится на операцию. При этом лорд Халл не переставал смеяться, сказал Лестрейд, словно это была самая удачная шутка, которую ему приходилось слышать. Доктор после долгих колебаний сказал, что шансы те же.

– Чепуха, – заметил я.

– Именно эта сказал и лорд Халл, – ответил Лестрейд, – только он употребил слово, больше распространенное в ночлежных домах, чем в гостиных.

Халл сказал доктору, что сам считает, свои шансы не более одного к пяти.

– Что касается боли, не думаю, что до этого дойдет, – заключил он, – пока есть настойка опия и ложка поблизости, чтобы размешать ее.

На следующий день лорд Халл сделал свое потрясшее всех заявление, что он собирается изменить завещание. Как именно, не сказал.

– Вот как? – Холмс вонзил в Лестрейда взгляд спокойных серых глаз, так много повидавших на своем веку. – И кто, позвольте спросить, был потрясен?

– Думаю, ни один из них. Но вам знакома человеческая природа, Холмс, – надежда умирает последней.

– Это верно – и некоторые тут же принимают меры против катастрофы, – мечтательно сказал Холмс.

Итак, утром лорд Халл собрал свою семью в гостиной и, когда все заняли свои места, осуществил акт, который удается лишь немногим завещателям, акт, который обычно исполняют их адвокаты своими болтающимися языками после того, как их собственные замерли навсегда.

Короче говоря, он прочитал им свое новое завещание, оставляющее почти все состояние несчастным котятам в приюте миссис Хэмфилл.

В тишине, которая последовала за этим, он встал – не без труда – и благосклонно одарил их всех улыбкой помертвевшей головы. Опершись на свою трость, он сделал следующее заявление, которое я и сейчас нахожу столь же отвратительным, как и тогда, когда Лестрейд рассказал о нем в кебе, за спиной кучера:

– «Все прекрасно, не правда ли? Да, поистине прекрасно! Вы служите мне преданно, женщина и молодые люди, почти сорок лет. Теперь я намерен с самой чистой и безмятежной совестью, какую только можно вообразить, вышвырнуть вас на улицу. Но не расстраивайтесь! Все могло быть гораздо хуже! Фараоны заблаговременно убивали своих любимцев, до собственной смерти, для того, чтобы любимцы были уже там, в потусторонней жизни, и приветствовали своих повелителей, которые могли их пинать или ласкать.., согласно собственной прихоти, и так всегда.., всегда, всегда, – рассмеялся он, глядя на них. Они смотрели на его одутловатое умирающее лицо, на новое завещание – должным образом оформленное, с подписями свидетелей, как все они видели, – которое он сжимал в руке, похожей на клешню.

Поднялся Уильям, который произнес:

«Сэр, хотя вы являетесь моим отцом и без вашего участия я не появился бы на свет, но я должен сказать, что вы самое низкое существо из всех ползавших по лицу земли с тех пор, как змий соблазнил в райских кущах Еву».

«Ошибаешься!

– возразило престарелое чудовище, все еще смеясь. – Мне известны четыре существа, которые еще ниже. А теперь, если вы меня извините, мне нужно положить в сейф кое-какие важные бумаги.., и сжечь в камине те, что уже не имеют никакого значения».

– У него все еще было старое завещание, когда он стоял перед ними? – спросил Холмс. Он казался не столько потрясенным, сколько заинтересованным.

– Да.

– Он мог бы сжечь старое завещание, как только новое было подписано и засвидетельствовано, – задумчиво произнес Холмс. – Для этого у него оставался весь день и весь вечер. Но он не сделал этого, правда? Почему? Каково ваше мнение по этому вопросу, Лестрейд?

– Думаю, даже тогда он еще хотел над ними поиздеваться. Он ввергал их в искушение, хотя и полагал, что они не поддадутся ему.

– Может быть, по его мнению, один из них поддался, – предположил Холмс. – Вам не приходила в голову такая мысль? – Он повернулся ко мне и одарил меня мгновенным взглядом своих проницательных – и отчасти леденящих – глаз. – Кому-нибудь из вас? Разве можно исключить вероятность того, что подобное отвратительное сходство могло до последнего момента искушать их? Что, если кто-то из членов его семьи, поддавшись искушению, избавит его от страданий – судя по тому, что вы сообщили, вероятнее всего, Стивен, – его могут арестовать.., и повесить по обвинению в отцеубийстве?

Я с безмолвным ужасом смотрел на Холмса.

– Впрочем, ладно, – сказал Холмс. – Дальше, инспектор, – пришло время, насколько я понимаю, появиться на сцене запертой комнате.

– Все четверо сидели молча, словно парализованные, глядя на старика, который медленно шел по коридору к своему кабинету. Стояла полная тишина, которую нарушали только стук трости, тяжелое дыхание лорда Халла, жалобное мяуканье кошки на кухне и ритмичное тиканье часов в гостиной. Затем они услышали визг петель – Халл открыл дверь кабинета и вошел внутрь.

– Одну минуту! – воскликнул Холмс, наклонившись вперед. – Никто не видел, как он вошел в кабинет, не так ли?

– Боюсь, что вы ошибаетесь, старина, – возразил Лестрейд. – Мистер Оливер Стэнли, камердинер лорда Халла, услышав в коридоре шаги хозяина, вышел из гардеробной, приблизился к перилам галереи, наклонился вниз и спросил у Халла, не понадобится ли его помощь. Халл поднял голову – Стэнли видел его так же отчетливо, как я вижу вас сейчас, старина, – и ответил, что все в полном порядке. Затем он потер затылок, вошел внутрь и закрыл за собой дверь.

– К тому моменту, когда его отец подошел к двери кабинета (коридор очень длинный, и лорду Халлу могло потребоваться не меньше двух минут, чтобы добраться до кабинета без посторонней помощи), Стивен стряхнул с себя оцепенение и подошел к двери гостиной. Он был свидетелем разговора между отцом и камердинером. Разумеется, лорд Халл находился к нему спиной, но Стивен слышал голос отца и описал характерный жест: Халл потер затылок.

– А не могли Стивен Халл и этот Стэнли поговорить до прибытия полиции?

– задал я вопрос и проявил, как мне показалось, высокую проницательность.

– Могли, конечно, – устало ответил Лестрейд. – И, наверное, поговорили. Но они не могли вступить в сговор.

– Вы уверены в этом? – спросил Холмс, но без видимого интереса.

– Да. Стивен Халл мог, по моему мнению, оказаться искусным лжецом, но Стэнли вряд ли способен лгать достаточно убедительно. Надеюсь, Холмс, вы согласитесь с моей профессиональной точкой зрения.

– Да, я согласен.

– Итак, лорд Халл вошел в свой кабинет, в знаменитую запертую комнату, и все слышали щелчок замка в двери. У лорда Халла был единственный ключ к замку в эту святая святых. Затем они услышали еще более неожиданный звук – Халл задвинул засов. Наступила тишина.

Леди Халл и трое ее сыновей – четверо нищих благородного происхождения – молча обменялись взглядами. Кошка снова замяукала на кухне, и леди Халл заметила растерянным голосом, что если кухарка не даст кошке молока, ей придется пойти на кухню и сделать это самой. Она сказала, что кошка сведет ее с ума, если будет продолжать мяукать. Она вышла из гостиной. Через несколько мгновений, не говоря друг другу ни слова, гостиную покинули и три ее сына. Уильям пошел наверх, в свою комнату, Стивен направился в музыкальный салон, а Джори присел на скамью под лестницей. Он объяснил Лестрейду, что делал так с раннего детства, когда ему бывало грустно или требовалось обдумать что-то неприятное.

Меньше чем через пять минут из кабинета донесся крик. Стивен выбежал из музыкального Салона, где он рассеянно наигрывал на фортепьяно. Джори столкнулся с ним у двери кабинета. Уильям спускался по лестнице, когда эти двое уже взламывали дверь. Стэнли – камердинер лорда Халла, вышел из гардеробной и снова подошел к перилам галереи. Стэнли показал, что видел, как Стивен Халл ворвался в кабинет, как Уильям сбежал по лестнице и едва не упал, поскользнувшись на мраморных плитах, а леди Халл вышла из двери столовой с кувшином молока в руке. Через мгновение собрались все слуги.

Лорд Халл лежал грудью на письменном столе, а вокруг стояли три брата. Глаза старика были открыты, и взгляд их.., думаю, выражал удивление. В данном случае вы можете согласиться с моим мнением или отклонить его, но я убежден, что в его глазах отражалось нечто очень похожее на удивление. В руках он сжимал свое завещание.., старое завещание. Никаких следов нового завещания не было. Из его спины торчал кинжал.

Произнеся эту фразу, Лестрейд постучал по перегородке, отделяющей их от кучера, и скомандовал ехать дальше.

Мы прошли в дом мимо двух констеблей, каменные лица которых сделали бы честь часовым у Букингемского дворца. Дальше простирался очень длинный зал, пол которого, устланный черными и белыми плитами, походил па шахматную доску. У открытой двери в дальнем конце зала стояли еще два констебля: это был вход в кабинет, пользующийся теперь такой дурной славой. Слева наверх вела лестница; справа находились еще две двери: я решил, что они ведут в гостиную и в музыкальный салон.

– Семья собралась в гостиной, – сообщил Лестрейд.

– Отлично, – приятным голосом отозвался Холмс. – Но, может быть, мы с Уотсоном сначала осмотрим место преступления?

– Мне сопровождать вас?

– Нет, пожалуй, – сказал Холмс. – Тело уже увезли?

– Когда я поехал к вам па квартиру, оно все еще было в кабинете, но теперь его почти наверняка увезли.

– Очень хорошо.

Холмс направился к двери кабинета. Я последовал за ним.

– Холмс! – окликнул его Лестрейд.

Холмс повернулся, удивленно подняв брови – Там нет ни потайных дверец, ни выдвижных панелей. Вы не можете не согласиться со мной.

– Думаю подождать с выводами, пока… – начал Холмс и часто задышал. Он поспешно сунул руку в карман, нашел салфетку, которую по рассеянности унес из ресторана, где мы ужинали прошлым вечером, и оглушительно высморкался в нее. Я посмотрел вниз и увидел большого кота, всего в шрамах, который показался мне так же неуместен в этом огромном зале, как и какой-нибудь уличный мальчишка, о которых я думал раньше. Он терся о ноги Холмса, одно его ухо торчало на покрытой шрамами голове, другое отсутствовало вовсе, утраченное в какой-то давнишней уличной драке.

Холмс несколько раз чихнул и ткнул кота ногой. Тот пошел прочь, с упреком глядя через плечо вместо яростного шипения, которого можно было ожидать от старого забияки. Холмс слезящимися глазами укоризненно посмотрел поверх салфетки на Лестрейда. Тот, ничуть не смутившись, вытянул голову вперед и широко, по-обезьяньи, ухмыльнулся.

– Десять, Холмс, – сказал он. – Десять. Дом полон кошек. Халл любил их. – После этого он повернулся и ушел.

– Вы давно страдаете от этого недуга, старина? – спросил я, слегка обеспокоенный.

– Всегда, – ответил он и снова чихнул. Слово «аллергия» тогда, много лет тому назад, вряд ли было известно, но именно этой болезнью страдал Холмс.

– Вы не хотите уйти отсюда? – предложил я. – Однажды я был свидетелем случая, когда дело едва не кончилось смертью от удушья – виной всему оказалась овца, но во всем остальном недуг развивался очень похоже.

– Ему это очень понравилось бы, – сказал Холмс. Не нужно было объяснять, кого он имел в виду. Холмс чихнул еще раз – на обычно бледном лбу моего друга появился большой красный рубец. Затем мы прошли между констеблями, стоявшими у входа в кабинет. Холмс закрыл за собой дверь.

Комната была длинной и относительно узкой. Она примыкала к основной части здания и в длину составляла три четверти длины зала. На противоположной стене кабинета имелись окна, так что внутри было достаточно светло даже в столь серый дождливый день. Между окнами висели цветные судоходные карты в красивых рамах, а посреди в бронзовой коробке со стеклянной крышкой был установлен великолепный набор метеорологических инструментов. Там были анемометр (по-видимому, на крыше дома находились маленькие вращающиеся чашечки), два термометра (один показывал температуру снаружи, а другой – внутри кабинета) и барометр, очень похожий на тот, что ввел в заблуждение Холмса, заставив его поверить в предстоящее наступление хорошей погоды. Я заметил, что стрелка барометра по-прежнему поднимается, и выглянул наружу. Дождь лил как из ведра, сильнее прежнего, в полном противоречии со стрелкой барометра. Мы считаем, что со всеми нашими инструментами и приборами так много знаем об окружающем нас мире, но даже тогда я был в том возрасте, чтобы сознавать, что нам не известно и половины из этого, а теперь я стар и понимаю, что всего мы никогда так и не узнаем.

Мы с Холмсом повернулись и посмотрели на дверь. Засов был сорван и свисал внутрь, как и полагается в таких случаях. Ключ торчал в замочной скважине и был по-прежнему повернут.

Глаза Холмса хотя и слезились, но осматривали все вокруг, все замечали, заносили в память.

– Вам, по-видимому, немного лучше, – заметил я.

– Да, – сказал он, опуская салфетку и небрежно засовывая ее в карман пиджака. – Он, похоже, любил кошек, но в кабинет к себе не пускал. По крайней мере чаще всего. Ну, как по-вашему, Уотсон?

Хотя моя наблюдательность уступала наблюдательности Холмса, я тоже осматривался вокруг. Двойные окна были закрыты на задвижки и длинные бронзовые штыри, которые, поворачиваясь, захватывали крюками вделанные в рамы петли. Стекла в окнах были целы. Большинство судоходных карт в рамках и бронзовая коробка с инструментами висели между ними. Две остальные стены были заняты книжными полками. В кабинете стояла чугунная печка, отапливаемая углем, но не было камина. Таким образом, убийца не мог спуститься по каминной трубе подобно Санта-Клаусу, разве что он был таким тощим, что мог втиснуться в печную трубу и был одет в асбестовый костюм, поскольку печка все еще была очень горячей.

Письменный стол стоял в одном конце этой длинной узкой, хорошо освещенной комнаты. В противоположном конце находились книжные шкафы, два глубоких кресла и кофейный столик между ними. На столике высилась стопка томов. Пол покрывал турецкий ковер. Если убийца проник в кабинет через люк в полу, я не мог представить себе, как он мог это сделать, не сдвинув ковра, а ковер не был сдвинут – тени от ножек кофейного столика лежали на нем совершенно прямые, без малейшего искажения.

– Вы верите в это, Уотсон? – спросил Холмс, вырвав меня из почти гипнотического транса, вызванного чем-то.., чем-то, связанным с этим кофейным столиком…

– Верю во что, Холмс?

– Что все четверо просто вышли из гостиной за четыре минуты до убийства и отправились в четыре разные стороны?

– Не знаю, – тихо произнес я.

– Я не верю в это, не верю даже на ми… – Он замолчал. – Уотсон! С вами все в порядке?

– Нет, – сказал я голосом, который сам едва слышал. Я опустился в одно из глубоких кресел. Мое сердце билось слишком часто. Я задыхался. Кровь пульсировала в висках; глаза внезапно стали слишком большими для глазниц. Я не мог отвести их от теней ножек кофейного столика, протянувшихся через ковер. – Со мной.., вовсе не все.., в порядке.

В этот момент в дверях появился Лестрейд.

– Если вы уже насмотрелись, Хол… – Он замолчал. – Что за чертовщина с Уотсоном?

– Мне представляется, – произнес Холмс спокойно и размеренно, – что Уотсон раскрыл эту тайну. Не так ли, Уотсон?

Я молча кивнул. Не всю тайну, пожалуй, но ее основную часть. Я знал, кто… Я знал, как…

– С вами это тоже обычно так происходит, Холмс? – спросил я. – Когда вы.., узнаете?

– Да, – кивнул он, – хотя обычно мне удается оставаться на ногах.

– Уотсон раскрыл эту тайну? – нетерпеливо спросил Лестрейд. – Ха! За, последнее время Уотсон предлагал тысячи разгадок сотен преступлений, Холмс, как это хорошо вам известно, и все они оказались ошибочными. Это его любимое занятие. Я помню только нынешним летом…

– Я знаю Уотсона лучше, чем вам удастся когда-нибудь узнать, – прервал его Холмс, – и на этот раз он попал в точку. Мне знаком этот взгляд. – Он снова принялся чихать; кот с оторванным ухом вошел в кабинет через дверь, которую Лестрейд оставил открытой. Он направился прямо к Холмсу с выражением преданности на обезображенной морде.

– Если с вами так происходит всякий раз, – сказал я, – больше никогда не стану вам завидовать, Холмс. Мое сердце едва не разорвалось.

– Постепенно к этому привыкаешь, – в голосе Холмса не было самодовольных ноток. – Ну, рассказывайте.., или мы должны привести сюда подозреваемых, как это обычно случается в последней главе детективного романа?

– Нет! – воскликнул я с ужасом. Я не видел никого из них и не имел ни малейшего желания. – Я только покажу вам, как это было сделано. Если вы с инспектором Лестрейдом выйдете на минуту в коридор… Кот добрался до Холмса и, мурлыкая, прыгнул ему на колени, изображая самое довольное в мире существо.

Холмс принялся безостановочно чихать. Красные пятна у него на лице, начавшие было бледнеть, вспыхнули снова. Он сбросил кота и встал.

– Поторопитесь, Уотсон, чтобы мы могли побыстрее уйти из этого проклятого дома, – сказал он приглушенным голосом и вышел из комнаты, как-то странно сгорбив спину, опустив голову и ни разу не оглянувшись. Поверьте мне, я почувствовал, что вместе с ним ушла часть моего сердца.

Лестрейд стоял, опираясь плечом о притолоку. От его влажного пальто поднимался легкий парок, на лице играла малоприятная улыбка.

– Хотите, я заберу с собой нового поклонника Холмса, Уотсон?

– Оставьте его здесь, – сказал я. – Закройте дверь, когда выйдете из кабинета.

– Готов поспорить на пятерку, что вы напрасно тратите время, старина, – заметил Лестрейд, но в его глазах я увидел что-то иное: если бы я принял его ставку, он нашел бы способ как-то уклониться от пари.

– Закройте дверь, – повторил я. – Я недолго.

Он закрыл дверь. Я был один в кабинете Халла.., за исключением кота, разумеется, который сидел теперь посреди ковра, аккуратно уложив хвост между лапами и следя за мной зелеными глазами.

Я пошарил в кармане и нашел свою собственную заначку, оставшуюся от вчерашнего ужина. Мужчины вообще-то весьма неопрятный народ, но причина, по которой в моем кармане оказалась корка хлеба, объясняется не просто неопрятностью. Я почти всегда ношу в кармане хлеб, потому что мне доставляет удовольствие кормить голубей, опускающихся на то самое окно, у которого сидит Холмс, когда к нам приезжает Лестрейд.

– Киса, – сказал я и положил хлеб под кофейный столик – тот самый кофейный столик, спиной к которому сидел лорд Халл, когда расположился за письменным столом, положив перед собой два завещания – презренное старое и еще более подлое новое. – Кис-кис-кис.

Кот встал и лениво вошел под столик, чтобы обнюхать хлебную корку.

Я подошел к двери и открыл ее.

– Холмс! Лестрейд! Входите, быстро!

Они вошли в кабинет.

– Подойдите вот сюда, – сказал я и подошел к кофейному столику.

Лестрейд оглянулся по сторонам и нахмурился, не увидев ничего. Холмс, разумеется, снова начал чихать.

– Когда наконец мы выгоним отсюда эту мерзкую скотину? – пробормотал он из-за салфетки, которая стала теперь совсем мокрой.

– Надо бы побыстрее, конечно, – согласился я. – Но где вы видите эту мерзкую скотину?

В его влажных глазах промелькнуло изумленное выражение. Лестрейд стремительно повернулся, подошел к письменному столу Халла и заглянул под него. Холмс понимал, что реакция полицейского не была бы столь стремительной, если бы тот знал, что кот находится на противоположной стороне кабинета. Он наклонился, заглянул под кофейный столик, не увидел там ничего, кроме ковра и нижних полок, стоящих напротив двух книжных шкафов, и снова выпрямился. Если бы его глаза не искали кота так напряженно, он, конечно, все сразу бы увидел: в конце концов, он стоял совсем рядом. Но нужно отдать должное художнику – иллюзия была дьявольски хороша. Пустое пространство под кофейным столиком отца стало подлинным шедевром Джори Халла.

– Я не… – начал Холмс и тут увидел кота, решившего, что мой друг нравится ему куда больше черствой корки хлеба. Кот вышел из-под столика и снова стал в экстазе тереться о ноги Холмса. Лестрейд вернулся к нам от письменного стола лорда Халла и выпучил глаза до такой степени, что мне показалось, они вот-вот вывалятся из глазниц. Даже хорошо понимая, как все это произошло, я был все-таки потрясен. Покрытый шрамами кот появился, казалось, из ниоткуда – голова, тело и, наконец, хвост с белым пятном на конце.

Он терся о ногу Холмса, мурлыкал, а Холмс продолжал непрерывно чихать.

– Достаточно, – сказал я. – Ты сделал свое дело и можешь уходить.

Я взял кота, отнес к двери (получив за это по пути немало царапин) и бесцеремонно выбросил его в коридор. Затем закрыл дверь.

Холмс опустился в кресло.

– Боже мой! – произнес он гнусавым голосом. Лестрейд молчал, неспособный произнести ни единого слова. Его глаза были устремлены на кофейный столик и выцветший турецкий ковер под его ножками: пустое пространство, откуда каким-то образом появился кот.

– Странно, что я не заметил этого, – пробормотал Холмс. – Да, но вы.., как вы так быстро догадались? – В его голосе прозвучали едва ощутимое неудовольствие и обида, но я тут же простил его.

– Вот из-за этого, – сказал я и показал на ковер.

– Ну конечно! – едва не простонал Холмс. Он шлепнул себя ладонью по лбу. – Я идиот! Полный идиот!

– Чепуха, – резко возразил я. – Когда в доме тысяча котов – и один из них воспылал к вам кошачьей любовью, – я полагаю, вам виделся десяток вместо одного.

– О каком ковре вы говорите? – нетерпеливо спросил Лестрейд. – Нельзя отрицать, что ковер очень хороший и, наверное, дорогой, но…

– Ковер здесь ни при чем, – сказал я. – Дело в тенях.

– Покажите ему, Уотсон, – устало сказал Холмс, опуская салфетку на колени.

Тогда я наклонился и поднял одну из них с пола. Лестрейд рухнул в соседнее кресло, словно человек, получивший неожиданный удар в живот.

– Видите ли, я смотрел на них, – сказал я голосом, который даже мне казался извиняющимся.

Все шло не так, как надо. Это было делом Холмса – в конце расследования объяснять, что и как. И, несмотря на то, что теперь он отлично понимал происшедшее, я знал, что он откажется объяснять, как все случилось. И что-то во мне – я знал это наверняка, никогда не позволит мне поступить подобным образом. Я, наоборот, стремился все объяснить. А кот, появившийся ниоткуда, должен признаться, был превосходной иллюстрацией. Фокусник, вытаскивающий кролика из своей шляпы-цилиндра, не мог придумать бы ничего лучшего.

– Я знал, что здесь что-то не так, но потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что именно. Эта комната обычно очень светлая, но сегодня на улице льет как из ведра. Оглянитесь вокруг, и вы увидите, что ни один предмет в кабинете не отбрасывает тени.., за исключением ножек этого кофейного столика.

Лестрейд выругался.

– Дождь шел почти целую неделю, – продолжал я, – но, судя по барометрам Холмса и вот по этому, принадлежавшему покойному лорду Халлу, – я указал на него, – можно было ожидать сегодня солнечную погоду. Более того, в этом можно было быть уверенным. Поэтому для большей убедительности он дорисовал тени.

– Кто?

– Джори Халл, – сказал Холмс тем же усталым голосом. – Кто же еще?

Я наклонился и просунул свою руку под правый угол кофейного столика. Она исчезла из вида подобно тому, как кот появился словно ниоткуда. Лестрейд, потрясенный, снова выругался. Я постучал по обратной стороне холста, туго натянутого между передними ножками кофейного столика. Книги и ковер выгнулись, покрылись морщинами, и иллюзия, прежде почти идеальная, мгновенно исчезла.

Джори Халл нарисовал пустоту под кофейным столиком своего отца, затем спрятался позади этой пустоты, когда отец вошел в кабинет, запер дверь и сел за стол, положив перед собой два завещания. В это мгновение Джори выскочил из-за кажущейся пустоты с кинжалом в руке.

– Он был единственным, кто мог нарисовать пустоту между ножками столика настолько реалистично, – сказал я, проводя на этот раз ладонью по лицевой части холста. Мы все слышали тихое шуршание, напоминающее мурлыканье очень старого кота. – Джори был единственным, кто мог нарисовать пустоту между ножками столика с таким потрясающим реализмом, и только он мог спрятаться за ним: сутулый кривоногий Джори Халл ростом не больше пяти футов двух дюймов. – Как справедливо заметил Холмс, появление нового завещания оказалось не такой уж неожиданностью. Даже если бы старик пытался сохранить в тайне, что лишает родственников состояния – а он отнюдь не скрывал этого, – то только простаки могли не оценить важность приезда адвоката и к тому с помощником. Для того чтобы верховный суд Великобритании признал документ законным, требуются два свидетеля. То, что сказал Холмс о мерах, принимаемых против катастрофы, оказалось совершенно верным.

Холст был изготовлен настолько идеально, что он не мог быть сделан за одну ночь или даже за месяц. Пожалуй, мы могли бы выяснить, что он был готов на случай необходимости еще за год…

– Или за пять, – добавил Холмс.

– Пожалуй. Как бы то ни было, когда Халл объявил, что хочет встретиться со своей семьей этим утром в гостиной, думаю, Джори понял, что час пробил. После того как его отец прошлой ночью отправился спать, молодой человек спустился в кабинет и установил свой холст. Полагаю, он мог в то же самое время добавить фальшивые тени. Будь я на его месте, то непременно тихонько спустился бы по лестнице рано утром, чтобы еще раз взглянуть на барометр перед заранее объявленным собранием всей семьи – просто чтобы убедиться, что стрелка продолжает подниматься. Если бы дверь кабинета была заперта, полагаю, он мог бы выкрасть ключ из кармана отца и потом вернуть его обратно.

– Дверь кабинета не запиралась, – лаконично заметил Лестрейд. – Как правило, лорд Халл закрывал ее, чтобы туда не ходили коты, но запирал дверь очень редко.

– Что касается тенен, то, как вы заметили, это всего лишь фетровые полоски. У Джори превосходная зрительная память – эти тени были бы именно на том месте в одиннадцать утра.., если бы его не обманул барометр.

– Но если он рассчитывал, что будет солнечная погода, зачем он положил фальшивые тени? – проворчал Лестрейд. – Солнце само положило бы их на нужное место, или вы раньше не обращали на это внимания, Уотсон?

Я был в замешательстве. Я посмотрел на Холмса, который был только рад принять участие в объяснении замысла преступника.

– Разве не понятно? В этом и заключается вся ирония!

Если бы солнце ярко светило, как предсказывал барометр, холст не позволил бы теням появиться на ковре. Нарисованные красками ножки столика не могут отбрасывать тени, понимаете? Он просто забыл про тени, потому что рисовал столик в тот день, когда было пасмурно и теней не было. И испугался, что отец увидит тени повсюду в комнате, поскольку барометр предсказывал их появление.

– Я все еще не понимаю, как Джори сумел попасть сюда таким образом, что Халл не заметил его, – покачал головой Лестрейд.

– Мне это тоже непонятно, – сказал Холмс – добрый старый Холмс. Сомневаюсь, что это было ему непонятно, что именно эти слова он произнес. – Уотсон?

– Гостиная, где лорд Халл встретился со своей женой и сыновьями, соединяется дверью с музыкальным салоном, не так ли?

– Да, – сказал Лестрейд, – а в музыкальном салоне есть дверь, ведущая в будуар леди Халл, которая является следующей комнатой, если идти к задней части дома. Но из будуара можно выйти только в коридор, доктор Уотсон. Если бы в кабинет лорда Халла вели две двери, я вряд ли так поспешно примчался бы к Холмсу.

Лестрейд произнес все это тоном самооправдания.

– Ну, Джори вышел, разумеется, обратно в коридор, в этом нет сомнения, – заметил я, – но отец не видел его.

– Чепуха!

– Сейчас я покажу вам, как это произошло, – сказал я, подошел к письменному столу и взял стоявшую там трость Халла. С тростью в руке повернулся к своим слушателям. – В тот самый момент, когда лорд Халл вышел из гостиной, Джори вскочил и бросился к двери в музыкальный салон.

Лестрейд изумленно посмотрел на Холмса, тот ответил инспектору взглядом, полным иронии. Я не понимал смысла этих взглядов, да и, говоря по правде, не придавал им значения. Я все еще не понимал скрытого смысла картины, которую рисовал. По-видимому, я был слишком увлечен воссозданием происшедшего.

– Он проскочил через дверь, соединяющую две комнаты, а потом через музыкальный салон в будуар леди Халл Там он подошел к двери, ведущей в коридор, и, чуть приоткрыв ее, осторожно выглянул. Если подагра лорда Халла зашла так далеко, что привела к гангрене, он успел бы за это время пройти не больше четверти коридора, и это еще оптимистичная оценка. А теперь обратите внимание, инспектор Лестрейд, я покажу вам ту цену, которую платит человек за злоупотребление крепкими напитками и обильной пищей.

Если у вас возникнут сомнения в моих словах, я готов провести перед вами десяток людей, страдающих подагрой, и каждый продемонстрирует те же симптомы, которые вы увидите сейчас. Прежде всего следите за тем, на что я обращаю свое внимание и где… С этими словами я медленно направился к ним вдоль комнаты, обеими руками сжимая набалдашник трости. Я высоко поднимал одну ногу, опускал ее, делал паузу, а затем повторял то же самое другой ногой. При этом я ни разу не оторвал своего взгляда от пола. Я перемещался между тростью и ногой, находящейся впереди.

– Да, инспектор, – кивнул Холмс, – уважаемый доктор совершенно прав. Сначала наступает подагра, затем развивается потеря равновесия, далее (если страдалец проживет достаточно долго) – характерная сутулость, вызванная тем, что приходится все время смотреть вниз.

– Джори очень хорошо знал, куда смотрит его отец, когда ходит, – сказал я. – Таким образом, то, что случилось этим утром, выглядит чертовски просто. Когда Джори подбежал к двери будуара, он взглянул в коридор, увидел, что взгляд отца, как всегда, устремлен на ноги и кончик своей трости, и понял, что ему ничто не угрожает. Он выскользнул в коридор прямо перед своим ничего не замечающим отцом и преспокойно вошел в его кабинет. Дверь кабинета, как сообщил нам Лестрейд, была открыта, да и вообще – чем рисковал Джори? Он находился в коридоре не больше трех секунд – а то и меньше. – Я замолчал. – Пол в коридоре выложен мраморными плитами, не так ли?

Джори, должно быть, снял ботинки.

– У него на ногах были шлепанцы, – произнес Лестрейд каким-то странно спокойным голосом и вторично взглянул на Холмса.

– Ага, – сказал я. – Понятно. Джори вошел в кабинет намного раньше отца и спрятался за своей хитро задуманной декорацией. Затем он достал кинжал и стал ждать. Отец подошел к концу коридора. Джори слышал, как Стэнли обратился к нему, и ответ отца, что все в порядке. Далее лорд Халл вошел в свой кабинет в последний раз.., закрыл дверь и.., запер ее.

Оба пристально смотрели на меня, и теперь я понимая божественную власть, которую Холмс, должно быть, чувствовал в подобные моменты, говоря остальным о том, что мог знать лишь он один. И все-таки я должен повторить: мне не хотелось бы слишком часто испытывать это чувство. Мне кажется, что такое ощущение превосходства развратило бы подавляющее большинство людей – людей, не обладающих такой железной волей, какую имел мой друг Холмс.

– Кривоногий парень постарался как можно лучше укрыться за сделанной им декорацией до того, как отец запрет дверь, по-видимому, зная (или подозревая), что лорд Халл внимательно осмотрится вокруг, прежде чем запереть дверь и задвинуть засов. Он мог страдать от подагры и стоять одной ногой в могиле, но это вовсе не значит, что он был слеп.

– Стэнли говорит, что у него было отличное зрение, – сказал Лестрейд. – Я спросил его об этом почти сразу.

– Значит, Халл огляделся вокруг, – произнес я и внезапно увидел это, как, полагаю, случалось с Холмсом, – воссоздание происшедшего, основанное лишь на фактах и дедукции, превращалось в почти реальное зрелище. – Халл огляделся вокруг и не заметил ничего, что могло его встревожить. Кабинет был пуст, как обычно, если не считать его самого. Это на редкость просматриваемая во всех направлениях комната – я не заметил даже дверец в шкафах, а расположенные по обе стороны окна не оставляли темных уголков и щелей даже в такой пасмурный день.

Убедившись, что он один в кабинете, лорд Халл закрыл дверь, повернул ключ в замке и задвинул засов. Джори наверняка слышал, и как отец подошел к столу, и его тяжелое дыхание, когда он опускался на подушку кресла – человек, награжденный подагрой в такой стадии, садится, не выбирая мягкое место. Теперь Джори мог наконец выглянуть и посмотреть на отца.

Я поглядел на Холмса.

– Продолжайте, старина, – тепло заметил он. – У вас все получается великолепно. Прямо-таки первоклассно. – Я понял, что он говорит совершенно серьезно. Тысячи людей называли его холодным, и они были бы вообще-то правы, если бы у него не было еще и щедрого сердца. Холмс просто скрывал это лучше многих.

– Спасибо. Джори увидел, как его отец отложил в сторону свою трость и придвинул к себе две бумаги. Он не сразу убил своего отца, хотя мог бы сделать это. Во всем этом деле слишком много грустного, именно поэтому я отказываюсь войти в гостиную, где они собрались, даже за тысячу фунтов. Я не войду туда, разве что вы со своими людьми силой втащите меня.

– Откуда вы знаете, что он не убил своего отца сразу? – поинтересовался Лестрейд.

– Крик раздался через несколько минут после того, как в замке повернулся ключ и был задвинут засов. Вы сами сказали это, и я полагаю, что у вас собрано немало надежных доказательств. И все-таки от двери до письменного стола не больше двенадцати шагов. Даже для страдающего подагрой понадобится не более половины минуты, самое большее сорок секунд, чтобы подойти к креслу и сесть. Добавим к этому пятнадцать секунд на то, чтобы поставить трость там, где вы нашли ее, и положить перед собой два завещания.

Что было дальше?

Что произошло за последние одну или две минуты, за это короткое время, которое должно было казаться – Джори Халлу по крайней мере – почти бесконечным? Мне думается, лорд Халл просто сидел там, переводя взгляд с одного завещания на другое. Джори мог легко увидеть разницу между ними: разные оттенки бумаги ясно свидетельствовали об этом. Он знал, что его отец намерен бросить одно из завещаний в печку. Полагаю, Джори ждал, чтобы убедиться, какое именно он бросит в огонь. В конце концов оставалась вероятность, что, старый черт намерен был сыграть со своей семьей жестокую шутку. Может быть, он сожжет новое завещание и положит старое обратно в сейф, а затем выйдет из кабинета и скажет семье, что в сейфе спрятано новое завещание. Вы знаете, где находится его сейф, Лестрейд?

– Там, где пять книг в этом шкафу выдвигаются, – коротко ответил Лестрейд, указывая на полки библиотеки.

– В этом случае и семья, и старик остались бы довольны, – продолжал я, – семья знала бы, что унаследованные ими деньги в безопасности, а старик лег бы в гроб, будучи уверенным, что ему удалось сыграть одну из самых жестоких шуток за все времена.., но он лег бы в гроб по Божьей воле, умер своей смертью, а не пал бы жертвой Джори Халла.

И в третий раз между Холмсом и Лестрейдом произошел обмен взглядами: полуизумленным и полубрезгливым.

– Сам я считаю, что старик всего лишь наслаждался собственным торжеством подобно тому, как в разгар рабочего дня можно предвкушать рюмку ликера после ужина или сладкое блюдо после долгого периода воздержания. Как бы то ни было, прошла минута, лорд Халл начал вставать из-за письменного стола.., но в руке он держал более темный лист и повернулся к печке, а не к сейфу. Какие бы надежды он ни питал, с этого момента Джори больше не колебался. Он выскочил из укрытия, мигом преодолел расстояние между кофейным столиком и письменным столом и вонзил кинжал в спину отца еще до того, как тот успел встать.

Думаю, вскрытие покажет, что лезвие перерезало правый желудочек сердца и вонзилось в легкое – этим объясняется большое количество крови, хлынувшей на поверхность стола. Это объясняет также, почему лорд Халл сумел закричать перед смертью, и одновременно кладет конец творчеству мистера Джори Халла.

– Что это значит? – спросил Лестрейд.

– Запертая комната – плохое дело, если только вы не собираетесь выдать убийство за самоубийство, – сказал я, глядя на Холмса. Он улыбнулся и кивнул, соглашаясь с собственным афоризмом. – Джори никогда не хотел, чтобы все обернулось таким образом.., запертая комната, закрытые окна, человек вонзает нож в такое место, куда сам, считал он, никогда не может его вонзить. Думаю, Джори никак не рассчитывал, что его отец умрет, издав предсмертный крик. Он предполагал заколоть отца, сжечь новое завещание. Позже перерыть стол, открыть одно из окон и выпрыгнуть и него. Затем он вошел бы в дом через черную дверь, занял свое место под лестницей, и, когда тело было бы наконец обнаружено, все походило бы на ограбление.

– Но не для адвоката лорда Халла, – покачал головой Лестрейд.

– Не исключено, адвокат счел бы за лучшее помалкивать, однако… – Холмс сделал паузу, а затем добавил с улыбкой: – Готов поспорить, что наш друг, наделенный «артистическим талантом, намерен был кое-что прибавить. Из опыта мне известно, что наиболее талантливые убийцы почти всегда пытаются запутать следствие, уводя его от места преступления с помощью таинственных следов. – Холмс издал какой-то странный звук, больше похожий на хрип, чем на смешок, и посмотрел на ближнее к нам с Лестрейдом окно. – Думаю, мы все согласны с тем, что это убийство казалось бы подозрительно удобным для наследников, особенно принимая во внимание обстоятельства. Но даже если бы адвокат поднял шум, доказать бы ничего не удалось.

– Лорд Халл своим криком все испортил, – сказал я, – так же как он портил все в течение всей своей жизни. Весь дом пришел в движение. Джори был, по-видимому, в состоянии полной паники, замер на месте, как это случается с оленями, попавшими под яркий свет. Положение спас Стивен Халл.., или по крайней мере обеспечил алиби брату, который должен был сидеть под лестницей; когда убили отца, Стивен выскочил из музыкального салона в коридор, выбил дверь и успел, должно быть, шепнуть Джори, чтобы тот немедленно бежал вместе с ним к столу – создать впечатление, будто они взломали дверь вместе… Я замолчал, словно пораженный молнией. Лишь теперь я понял смысл взглядов, которыми обменивались Холмс и Лестрейд. Я понял, что увидели они с того самого момента, когда я показал им место, где скрывался убийца: сделать это в одиночку невозможно.

Убить – да, но все остальное…

– Стивен сказал, что они с Джори встретились у двери кабинета, – медленно произнес я. – Что он, Стивен, взломал дверь, что они вместе вбежали в кабинет и вместе обнаружили мертвое тело. Он солгал. Он мог сделать это, чтобы спасти брата, но лгать так умело, когда неизвестно, что случилось в действительности.., кажется мне…

– Невозможным, – закончил Холмс. – Вот слово, которое вы ищете, Уотсон.

– Значит, Джори и Стивен задумали убийство вместе, – произнес я. – Они планировали его вместе.., и в глазах закона оба виновны в убийстве своего отца! Боже мой!

– Нет, вы ошибаетесь, Уотсон, – сказал Холмс тоном какой-то странной доброты. – Виновны все, все четверо.

От удивления у меня приоткрылся рот.

Холмс кивнул.

– Сегодня утром, Уотсон, вы продемонстрировали удивительную проницательность. Говоря по правде, вы горели детективным огнем, который, я уверен, вы больше никогда не сможете воспроизвести. Снимаю перед вами шляпу, дорогой друг, как перед человеком, сумевшим выйти за рамки своей обычной натуры, не важно, что на такое короткое время. Однако в одном вы остались тем же добрым человеком, которым были всегда. Вы понимаете, насколько хорошими могут быть люди, но вы не имеете представления, какими отвратительными они бывают.

Я молча, почти униженно посмотрел на него.

– Я не хочу сказать, что в этом доме мы встретимся с плохими людьми, если даже половина того, что говорили о лорде Халле соответствует истине, – продолжал Холмс. Он встал и начал в раздражении расхаживать по кабинету. – Кто подтверждает, что Джори был вместе со Стивеном, когда взламывали дверь? Джори и, конечно, Стивен. Но в этом семейном портрете есть еще два лица. Одно принадлежит Уильяму, третьему брату. Вы согласны, Лестрейд?

– Да, – кивнул инспектор. – Если события развиваются в соответствии с нарисованной нами последовательностью, Уильям тоже замешан в них. Он утверждает, что успел спуститься до середины лестницы, когда дверь была взломана, а Стивен и Джори уже вбежали в кабинет, причем Джори немного опережал брата.

– Как интересно! – воскликнул Холмс, сверкнув глазами. – Стивен взламывал дверь – как и надлежит самому молодому и сильному из братьев, – и по логике действий можно ожидать, что в комнату он должен ворваться первым. И тем не менее Уильям, находясь на середине лестницы, видит, что первым в кабинет врывается Джори. Интересно почему? Как вы думаете, Уотсон?

Я покачал головой, ничего не понимая.

– А теперь задайте себе вопрос, чьи именно свидетельства имеют наибольший вес, на кого мы можем положиться. Ответ прост: все это видел лишь один человек, не являющийся членом семьи Халл, – камердинер лорда Халла, Оливер Стэнли. Он подошел к перилам галереи в тот момент, когда в кабинет вбежал Стивен, как и должно быть, потому что Стивен был единственным, кто взламывал дверь. Но Уильям находился на середине лестницы и, следовательно, наблюдал за происходящим под более благоприятным углом зрения. Он утверждает, что Джори, вбежал в кабинет, опередив Стивена. Уильям сказал это потому, что он увидел Стэнли и знал, что должен сказать. Все сводится вот к чему, Уотсон: мы знаем, что Джори находился в кабинете. Поскольку два других брата утверждают, будто он был снаружи, значит, между ними по меньшей мере существует предварительная договоренность. Но вы сами сказали, что, судя по тому, как гладко все протекало, это нечто гораздо более серьезное.

– Заговор, – сказал я.

– Да. Теперь вспомните, Уотсон, как я задавал вам вопрос, верите ли вы, что все четверо молча вышли из гостиной, не сказав друг другу ни единого слова после того, как услышали щелчок ключа в двери кабинета.

– Да. Теперь я вспоминаю.

– Все четверо. – Он взглянул на Лестрейда, который кивнул, и снова повернулся ко мне. – Мы знаем, что Джори приступил к своему делу в тот момент, когда старик вышел из гостиной, для того чтобы успеть к дверям кабинета раньше его. Но все четверо – включая леди Халл – утверждают, будто они находились в гостиной, когда лорд Халл запер дверь своего кабинета. Убийство лорда Халла было совершено всей семьей, Уотсон.

Я был слишком потрясен, чтобы сказать что-нибудь. Я посмотрел на Лестрейда и увидел на его лице выражение, которого прежде никогда не видел и не видел потом: усталую, болезненную гримасу.

– Что их ждет? – спросил Холмс едва ли не сочувственно.

– Джори, несомненно, повесят, – ответил Лестрейд. – Стивен будет приговорен к пожизненному заключению. Уильям Халл, может быть, тоже получит пожизненное заключение, но скорее всего его отправят на двадцать лет в Бродмор, а это хуже смерти.

Холмс наклонился и погладил холст, растянутый между ножками кофейного столика. Послышался странный хриплый мурлыкающий звук.

– Что касается Леди Халл, – продолжил Лестрейд и вздохнул, – то она проведет, по-видимому, следующие пять лет своей жизни в Бичвуд-Мэнор, который известен среди его заключенных как «дворец сифилитиков». Правда, поговорив с леди Халл, я полагаю, она сумеет найти другой выход из положения. Думаю, этот выход предоставит ей настойка опия, принадлежавшая ее мужу.

– И все потому, что Джори Халлу не удалось нанести точный удар, – заметил Холмс и вздохнул. – Если бы старик проявил благородство и сумел умереть молча, все было бы в порядке. Джори докинул бы кабинет, как считает Уотсон, через окно, захватив с собой, разумеется, свой холст.., не говоря уже о мишурных тенях. Вместо этого лорд Халл встревожил весь дом. Все слуги побывали в кабинете, оплакивая мертвого хозяина. Семья не знает, что предпринять. Как жестоко обошлась с ними судьба, Лестрейд! Насколько далеко находился констебль, когда Стэнли позвал его?

– Ближе, чем вы думаете, – сказал Лестрейд. – Говоря по правде, он спешил к двери дома. Он совершал свой обычный обход участка и услышал крик. Да, им действительно не повезло.

– Холмс, – спросил я, чувствуя себя более уверенно в прежней роли, – откуда вы знали, что констебль был совсем рядом?

– Все очень просто, Уотсон. Если бы не было констебля, семья разогнала бы слуг на те несколько секунд, необходимых, чтобы убрать холст и фальшивые тени.

– А также приоткрыть по крайней мере одно окно, пожалуй, – добавил Лестрейд необычно спокойным голосом.

– Они могли забрать холст и тени, – внезапно сказал я.

Холмс повернулся ко мне.

– Пожалуй, – кивнул он.

– Перед ними был выбор, – сказал я ему. – У них было достаточно времени, чтобы сжечь новое завещание или убрать фальшивую декорацию… Это должны были сделать Стивен или Джори, разумеется, за те мгновения, когда Стивен взламывал дверь. Они, если вы правильно оценили их характеры, – а я считаю, что вы правы, – решили сжечь завещание и надеяться на удачу. Я полагаю, Стивену едва хватило времени сунуть завещание в печку.

Лестрейд повернулся, взглянул на печку и снова посмотрел на нас.

– Только человек с такой черной душой, как у Халла, нашел в себе силы закричать с приближением смерти, – сказал он.

– И только такого черного человека, как Халл, мог убить собственный сын, – добавил Холмс.

Он переглянулся с Лестрейдом, и снова что-то промелькнуло между ними, что-то бессловесное, из чего меня исключили.

– Вам когда-нибудь доводилось сталкиваться с нечто подобным?

– спросил Холмс, словно подхватывая нить прежнего разговора.

Лестрейд отрицательно покачал головой.

– Однажды я оказался совсем близко, – сказал он. – В дело была вовлечена девушка, причем она вряд ли была виновата. Но все-таки.., это было только один раз.

– А здесь их четверо, – добавил Холмс, понимая все, что имел в виду Лестрейд. – Четыре человека, над которыми издевался мерзавец, которому уже шесть месяцев следовало лежать в могиле.

Наконец я понял, о чем они говорят.

Холмс перевел на меня взгляд своих серых глаз.

– Как вы считаете, Лестрейд? Это дело раскрыл Уотсон, хотя он не сумел увидеть все осложнения. Позволим Уотсону принять решение?

– Согласен, – проворчал Лестрейд. – Только пусть поторопится. Мне хочется уйти из этого проклятого кабинета.

Вместо ответа я наклонился, поднял фетровые тени, свернул их в комок и сунул в карман пальто. Поступив так, я испытывал какое-то странное чувство вроде того приступа лихорадки, который едва не прикончил меня в Индии.

– Молодец, Уотсон! – воскликнул Холмс. – Вы успешно провели свое первое расследование, стали соучастником убийства – и все это еще до завтрака! Вот это сувенир и для меня – подлинный Джори Халл. Сомневаюсь, что на холсте стоит его подпись, но нужно быть благодарным богам, посылающим нам такие дары в дождливые дни.

Своим перочинным ножом он отделил холст, приклеенный к ножкам кофейного столика. Холмс проделал все это очень быстро, меньше чем за минуту, и засунул трубочку холста в глубокий карман своего пальто.

– Это нарушает все правила юриспруденции, – проворчал Лестрейд, но все-таки подошел к одному из окон и после недолгого колебания, выдвинув задвижки, на полдюйма приоткрыл его.

– Лучше скажем, что мы исправили юридическую ошибку, – произнес Холмс голосом, едва ли не исполненным ликованием. – Ну что же, джентльмены, пошли?

Мы подошли к двери. Лестрейд открыл ее. Один из констеблей спросил, сумели ли мы добиться успеха.

При иной ситуации Лестрейд поставил бы его на место, однако на этот раз всего лишь заметил:

– Похоже, что это была попытка ограбления, превратившаяся в убийство. Я увидел это сразу, конечно, Холмс – секунду спустя.

– Очень жаль! – осмелился добавить второй констебль.

– Это верно, – согласился Лестрейд, – но по крайней мере крик умирающего старика спугнул вора, прежде чем он успел что-то украсть. Продолжайте работу.

Мы вышли в коридор. Дверь, ведущая в гостиную, была открыта, но я опустил голову, когда мы проходили мимо. Холмс, разумеется, заглянул в гостиную; он не мог не сделать этого. У Холмса просто такой характер. Что касается меня, я не видел ни одного из членов семьи и не хотел видеть. Холмс снова начал чихать – его четвероногий друг вился вокруг ног, самозабвенно мяукая.

– Пошли отсюда поскорей, – сказал Холмс и направился к выходу.

***

Час спустя мы были уже дома, на Бейкер-стрит, 221 б, и занимали те же места, что и в тот момент, когда к дому подъехал Лестрейд: Холмс сидел у окна, я – на диване.

– Ну, Уотсон, – спросил наконец Холмс, – как вы будете спать сегодня ночью?

– Как бревно, – сказал я. – А вы?

– Я тоже, – ответил он. – Я так рад, что мы отделались от этих проклятых котов!

– А как, по-вашему, будет спать Лестрейд?

Холмс посмотрел на меня и улыбнулся.

– Этой ночью плохо. Всю неделю, пожалуй, будет спать не слишком хорошо. Но в конце концов он справится с собой. Среди многих своих талантов Лестрейд обладает превосходной способностью забывать прошлое.

Я рассмеялся.

– Посмотрите, Уотсон! – воскликнул Холмс. – Какое зрелище!

Я встал и подошел к окну, почему-то ожидая снова увидеть Лестрейда, подъезжающего к дому. Вместо этого я увидел, как из-за облаков показалось солнце, заливая Лондон ослепительным вечерним светом.

– Видите, солнце все-таки показалось, – сказал Холмс. – Великолепно, Уотсон! Приятно все-таки жить на свете! – Он взял скрипку и начал играть, освещенный солнцем.

Я подошел к барометру. Увидел, что стрелка падает, и рассмеялся так громко, что упал на диван. Когда Холмс спросил – с легким раздражением, – в чем дело, я только покачал головой. Говоря по правде, я не уверен, что он меня понял. Его ум работал не так, как у остальных людей.

Последнее расследование Амни

Новости от Пиории

Это был один из тех весенних дней в Лос-Анджелесе, которые настолько идеальны, что вы ожидаете повсеместно увидеть регистрационную марку (r). Выхлопные газы автомобилей на бульваре Сансет отдавали цветами олеандра, а олеандр – выхлопными газами, и небо над головой было чистым и ясным, как совесть убежденного баптиста. Пиория Смит, слепой продавец газет, стоял на своем обычном месте, на углу бульваров Сансет и Лорел, и, если это не означало, что Господь, как всегда, царит на небесах и все в мире в полном порядке, я не знаю, что еще добавить. – И все-таки с того момента, когда я этим утром в непривычное время – в половине восьмого – опустил ноги с постели, все казалось мне каким-то нескладным, недостаточно четким, слегка расплывчатым по краям. И лишь когда я начал бриться – или по крайней мере пытался продемонстрировать своей непокорной щетине лезвие бритвы, чтобы напугать ее и заставить повиноваться, – я понял, в чем дело, хотя бы отчасти. Несмотря на то, что я читал самое малое до двух ночи, я не слышал, чтобы вернулись мои соседи Деммики. Обычно они набирались до бровей и обменивались короткими репликами, составляющими, судя по всему, основу их семейной жизни.

Не слышал я и Бастера, что было еще более странным. Бастер, валлийской породы корги, принадлежал семье Деммик, и его визгливый лай осколками пронизывал голову, а лаял он так часто, как только мог.. Вдобавок у него был ревнивый характер. Он тут же заливался своим пронзительным лаем, как только Джордж и Глория начинали обниматься. Когда же они не огрызались друг на друга, как комики в водевиле, то обычно обнимались. Мне не раз доводилось засыпать под их хихиканье, сопровождаемое лаем пса, танцующего у их ног, и меня не раз посещала мысль, трудно ли удавить струной от пианино мускулистую собаку средних размеров. Прошлой ночью, однако, квартира Деммиков казалась тихой, как могила. Это выглядело достаточно странным, но не особенно: Деммики не были образцовой семьей, живущей по точному распорядку.

А вот с Пиорией Смитом все было в норме – веселый, словно канарейка, он, как всегда, узнал меня по походке, хотя я пришел по крайней мере на час раньше обычного. На нем была мешковатая рубаха с короткими рукавами и надписью «Калтекс» на груди. Длинная рубашка доходила ему до бедер, закрывая вельветовые шорты, которые обнажали покрытые струпьями колени. Его белая трость, которую он так ненавидел, стояла прислоненной к карточному столику, на котором лежали газеты.

– Привет, мистер Амни! Как жизнь?

Темные очки Пиории сверкали в утренних лучах солнца, и, когда он повернулся на звук моих шагов с экземпляром «Лос-Анджелес тайме» в протянутой в мою сторону руке, мне вдруг показалось, что кто-то просверлил в его Лице две большие черные дыры.

Я вздрогнул при этой Мысли, подумав, что, может быть, пришло время отказаться от стаканчика виски, который я выпивал перед сном. А может быть, наоборот, вдвое увеличить дозу.

Как это нередко случалось последнее время, на первой странице «Тайме» был портрет Гитлера. На этот раз речь шла об Австрии. Я подумал, и не в первый раз, как удачно вписалось бы это бледное лицо с влажной прядью волос, падающей на лоб, в ряд портретов тех, кого разыскивает полиция, на бюллетене в почтовом отделении.

– Жизнь великолепна, Пиория, – заверил я его. – Говоря по правде, она так же прекрасна, как свежая краска на стене дома.

Я бросил десятицентовую монету в коробку из-под сигар «Корона», лежащую на стопке газет Пиории. «Тайме» стоит вообще-то три цента, да и эта цена слишком велика для нее, но я с незапамятных времен платил Пиории десять центов за номер. Он славный парень и неплохо учится в школе, получает там приличные отметки. Я счел своим долгом проверить это в прошлом году, после того как он помог мне в деле Уэлд. Если бы Пиория в тот раз не появился на борту яхты Харриса Браннера, которую он использовал в качестве жилья, я все еще пытался бы плыть с ногами, зацементированными в бочке из-под керосина, где-то около Малибу. Так что сказать, что я считаю себя его должником, – значит сказать слишком мало.

Во время этого расследования (Пиории Смита, а не Харриса Браннера и Мейвис Уэлд) мне даже удалось выяснить настоящее имя парня, хотя вынудить называть его так меня нельзя даже силой. Отец Пиории погиб, выпрыгнув во время перерыва на кофе с девятого этажа конторы, где тогда служил, в Черную пятницу. Его мать едва зарабатывает на жизнь в этой глупой китайской прачечной на Ла-Пунта, а сам он – слепой. При всем этом следует ли миру знать, что родители решили назвать его Франсисом, когда мальчик был еще слишком молод и не мог сопротивляться? Защите больше нечего добавить.

Если случилось что-то сенсационное предыдущей ночью, можете быть уверены, что почти всегда найдете сообщение об этом на первой странице «Тайме», слева у сгиба. Я перевернул газету и увидел, что дирижер джаз-оркестра, кубинского происхождения, умер в лос-анжелесской больнице от сердечного приступа через час после того, как его прихватило во время танца со своей певицей в клубе «Карусель» в Бербанке. Я сочувствовал вдове маэстро, но это не касалось самого дирижера. Я придерживался точки зрения, что люди, отправляющиеся на танцы в Бербанк, заслуживают того, что с ними там происходит.

Далее я открыл спортивный раздел, чтобы проверить, как сыграл «Бруклин» в своем двухдневном матче против «Карде».

– Ну а как дела у тебя, Пиория? В твоем замке все в порядке? Рвы и башни отремонтированы?

– Да, конечно, мистер Амни! Еще как!

Что-то в его голосе привлекло мое внимание, и я опустил газету, чтобы взглянуть на него повнимательней. И тут я увидел, что следовало увидеть опытному детективу вроде меня с первого мгновения: мальчик так и сиял от счастья.

– Ты выглядишь, словно кто-то только что подарил тебе шесть билетов на первую игру мирового чемпионата по бейсболу, – сказал я. – Что случилось, Пиория?

– Моя мама выиграла в лотерее, что разыгрывалась в Тихуане! – воскликнул он. – Сорок тысяч баксов! Теперь мы богатые, приятель! Богатые!

Я усмехнулся – он все равно не мог видеть мою усмешку – и взъерошил ему волосы. Это испортило ему прическу, но какое это имеет значение?

– Эй, не так быстро, Пиория! Сколько тебе лет?

– В мае исполнится двенадцать. Вы ведь знаете, мистер Амни. Помните, вы же еще подарили мне рубашку на день рождения?

Но почему вы об этом…

– Двенадцать лет – вполне достаточно, чтобы помнить, что иногда люди выдают желаемое за действительность. Вот что я хотел тебе сказать.

– Если вы про мои мечты, то совершенно правы – я часто мечтаю разбогатеть. – Пиория пригладил свой вихор. – Но тут я ничуть не фантазирую, мистер Амни. Это все случилось на самом деле! Мой дядя Фред поехал туда и вчера вечером привез наличные. Он погрузил их в седельные мешки своего «винни»! Я нюхал эти деньги! Черт побери, я разбросал их по маминой кровати и катался по ним! Самое приятное, что может быть на свете, – кататься по сорока тысячам баксов!

– Двенадцать лет – достаточный возраст, чтобы понимать разницу между воздушными замками и действительностью, но этого слишком мало для таких разговоров, – сказал я. Мне нравилось, как звучит мой собственный голос. Легион благопристойности, без сомнения, одобрил бы мое поведение на две тысячи процентов, – но мой язык двигался автоматически, и я вряд ли сознавал, что говорю. Я был слишком занят, пытаясь заставить свой мозг разобраться в том, что парень только что сказал мне. В одном я был абсолютно уверен: он ошибся. Он не мог не ошибиться, потому что если бы сказанное им было правдой, то Пиория не стоял бы здесь, продавая газеты, сейчас, когда я шел в свою контору в Фулуайлдер-билдинг. Этого просто не могло быть.

Я обнаружил, что мои мысли возвращаются к Деммикам, которые впервые за всю историю не заводили перед сном на полную мощность одну из своих джазовых пластинок, и к псу Бастеру, тоже впервые в истории не приветствовавшему оглушительным лаем щелчок ключа, который поворачивал в.

Замке Джордж. Я снова подумал, что не все происходит так, как следовую бы, и даже очень не так.

Тем временем на лице Пиории появилось выражение, которое я никогда не ожидал увидеть на честном, открытом лице паренька. Мрачное раздражение мешалось на нем со злобной насмешкой. Так ребенок смотрит на болтливого дядюшку, который в третий или четвертый раз рассказывает одни и те же истории, притом скучные.

– Как вы не понимаете всего, что случилось, мистер Амни?

Мама больше не будет гладить рубашки для этого противного старого Ли Хо, а я не стану продавать на углу газеты и дрожать в дождь от сырости, и мне не придется распинаться перед этими старыми ублюдками, что работают в Билдер-билдинге. Теперь я могу себе позволить не изображать всякий раз, что попал в рай, когда какой-нибудь щедрый покупатель оставляет мне пять центов чаевых.

Меня это несколько поразило, но какого черта – я не оставлял Пиории пяти центов на чай. Я оставлял ему семь центов, причем ежедневно. Разумеется, и у меня бывали трудные дни, и я не всегда мог себе это позволить, однако в моей профессии скудные дни чередуются с прибыльными.

– Давай-ка пойдем в кафе «Блонди» и выпьем по чашке какао, – предложил я. – Обсудим это дело подробнее.

– Ничего не выйдет. Кафе закрыто.

– «Блонди»? Какого черта?

Однако Пиория не проявлял особого интереса к таким земным делам, как закрытое кафе на соседней улице.

– Вы еще не слышали самого главного, мистер Амни! Мой дядя Фред знаком с врачом в Сан-Франциско – он специалист по глазным болезням и считает, что может что-то сделать с моими глазами. – Пиория повернул ко мне лицо, губы его дрожали. – Доктор говорит, что дело, может быть, не в глазных нервах, а если это так, то можно сделать операцию… Я не разбираюсь во всех этих тонкостях, но понял, что смогу видеть, мистер Амни! – Он слепо протянул ко мне руку.., разумеется, слепо. Как еще он мог коснуться меня? – Представляете, смогу видеть!

Он схватил меня, я сжал его руки на несколько мгновений, а затем выпустил их. На его пальцах была свежая краска от газет, а сегодня я чувствовал себя так хорошо, что надел свой новый белый шерстяной костюм. Возможно, слишком теплый для лета, однако с утра весь город, казалось, был залит кондиционированным воздухом, да и но природе я частенько мерзну.

Но сейчас я не чувствовал холода. Пиория повернулся ко мне, и его тонкое, с почти идеальными чертами лицо уличного продавца газет казалось встревоженным. Легкий ветерок, пахнущий олеандром и выхлопными газами, трепал его волосы, и я понял, что вижу их, потому что на Пиории нет его обычной твидовой кепки. Без нее он выглядел каким-то голым. Да и как иначе? Каждый уличный торговец газетами должен носить твидовую кепку, подобно тому как всякий чистильщик ботинок – бейсбольную шапочку, повернутую козырьком назад.

– В чем дело, мистер Амни? Я думал, вы обрадуетесь. Господи, мне не надо было приходить сегодня на этот паршивый угол, понимаете, но ведь я пришел. Даже пораньше, потому что мне казалось, что и вы придете сюда раньше обычного. Я думал, вы обрадуетесь, что моя мать выиграла в лотерее и у меня появился шанс на операцию, а вот вы… – Теперь его голос дрожал от обиды. – Вы ничуть не рады!

– Отчего ж, я рад, – сказал я, и мне на самом деле захотелось испытать чувство радости, по крайней мере отчасти, однако хуже всего было то, что мальчик в общем-то был прав. Он был прав, потому что это означало подмену в положении вещей, понимаете, а мне не хотелось, чтобы оно менялось. Пиория Смит должен год за годом стоять на этом углу, продавая газеты, в своей твидовой кепке, сдвинутой на затылок в жаркие дни и закрывающей лоб в дождливые так, чтобы капли дождя стекали с козырька. Он должен всегда улыбаться, никогда не говорить «черт побери» или еще что-нибудь вроде этого, но самое главное – он должен оставаться слепым.

– Вы не рады этому! – повторил он и неожиданно опрокинул свой столик с газетами. Столик упал на мостовую, газеты разлетелись, его белая трость скатилась на обочину. Пиория наклонился, чтобы поднять ее. Я видел, как из-под темных очков текут слезы, скатываясь по бледным худым щекам. Он попытался нашарить трость, но она упала возле меня, а он искал ее в другом месте. И тут я почувствовал внезапное желание пнуть его ногой под зад. Однако вместо этого я наклонился, поднял трость и легонько постучал ею по его бедру.

Мальчик повернулся стремительно, как змея, и выхватил палку. Уголком глаза я видел газеты с фотографиями Гитлера и недавно скончавшегося кубинского дирижера, разлетающиеся по всему бульвару Сансет. Автобус, повернув с улицы Ван-Несс, прошуршал колесами по нескольким из них, оставив за собой резкий запах выхлопа дизельного двигателя. Я чувствовал возмущение, глядя на разлетающиеся повсюду газеты. Это вносило неопрятность в окружающий пейзаж. Более того, нарушало заведенный порядок вещей. Целиком и полностью нарушало. Я с трудом справился с еще одним чувством, не менее сильным, чем предыдущее: желанием схватить Пиорию и как следует встряхнуть, заставить все утро собирать эти газеты, сказать, что не отпущу его домой, пока он не соберет все до последней.

Тут мне пришло в голову, что меньше десяти минут назад я восхищался изумительным лос-анжелесским утром – таким идеальным, что оно заслуживало регистрационного знака. И утро было именно таким, черт побери. Так что же все испортило? И почему перемена произошла столь быстро?

Я так и не получил ответа на эти вопросы, только услышал бессмысленный, но громогласный голос откуда-то изнутри, убеждающий меня, что мать мальчика не могла выиграть в лотерее, что мальчик не прекратит продавать газеты и, самое главное, не будет зрячим. Пиория Смит должен оставаться слепым всю свою жизнь.

Ну что ж, может быть, возможна какая-то экспериментальная операция, подумал я. Даже если врач из Сан-Франциско не какой-нибудь шарлатан, а он наверняка им является, операция будет неудачной.

Эта мысль, какой эксцентричной она ни покажется, успокоила меня.

– Слушай, – сказал я, – наш разговор начался сегодня утром очень неудачно, вот и все. Позволь мне загладить свою вину. Давай пойдем в «Блонди», и я угощу тебя завтраком. Ну как, Пиория? Съешь яичницу с беконом и расскажешь мне…

– Хер тебе! – закричал мальчик, чем потряс меня до подошв ботинок. – В рот тебе кило печенья – тебе и лошади, на которой ты приехал. Думаешь, что слепые не чувствуют, как люди вроде тебя бессовестно врут? Убирайся вон! И не смей больше прикасаться ко мне? Я уверен, что ты гомик!

Это переполнило чашу моего терпения. Я не мог допустить, чтобы меня безнаказанно называли гомиком, даже слепому продавцу газет. Я сразу забыл о том, как Пиория спас мне жизнь во время расследования дела Мейвис Уэлд, и протянул руку, собираясь выхватить у Пиории его белую трость, чтобы как следует вязать ему по заднице. Научить его вежливому обращению!

Но прежде чем я успел схватить трость, Пиория поднял ее сам и ткнул накопечьчком в нижнюю часть моего тела – именно в нижнюю.

Я о гнулся от нестерпимой боли, но даже в тот момент, когда старался удержаться от невольного вопля, счел, что мне очень повезло: двумя дюймами ниже – и мне пришлось бы оставить профессию частного детектива и петь сопрано во Дворце дожей.

Н все-таки я инстинктивно попытался схватить его. Пиория ударил меня тростью по шее, причем сильно. Трость не сломалась, но я услышал, как она тиснула. Я решил, что покончу с ней, когда поймаю его, и врежу обломком по правому уху. Будет знать, кто гомик.

Он попятился назад, словно прочитал мои мысли, и бросил трость на мостовую.

– Пиория, – с трудом выговорил я. Может быть, еще не поздно воззвать к здравому смыслу, хотя бы и в последнюю минуту: – Пиория, какого черта…

– Не смей звать меня этим идиотским именем! – взвизгнул он. – Меня зовут Франсис! Фрэнк! Это ты начал звать меня Пиорией? Ты первый придумал это имя, теперь все зовут меня так, и я его ненавижу!

Сквозь слезы я видел раздвоившиеся очертания мальчика. Он повернулся и побежал через улицу, не обращая внимания на транспорт (к счастью для него, в этот момент улица была пуста) и вытянув перед собой руки. Я подумал, что он споткнется о бордюр тротуара на противоположной стороне – говоря по правде, даже надеялся на это, – но, по-видимому, у слепых в голове таится набор превосходных топографических карт местности. Он ловко, как горный козел, прыгнул на тротуар, даже не замедлив бега, затем его темные очки обратились в мою сторону. На его лице, залитом слезами, было выражение безумного восторга, и темные стекла очков еще больше прежнего походили на черные дыры. Большие дыры, словно кто-то выстрелил ему в лицо двумя крупнокалиберными ружейными патронами.

– «Блонди» закрыт, я ведь уже сказал! – крикнул мальчик. – Мама говорит, он сбежал с этой рыжей шлюхой, которую нанял месяц назад! Считай, что тебе повезло, мерзкий ублюдок!

Пиория повернулся и бросился бежать по бульвару Сан-сет, по-прежнему вытянув перед собой руки с растопыренными пальцами. По обе стороны улицы останавливались прохожие, глядя на него, на газеты, летающие по мостовой, и на меня.

Казалось, большинство смотрит на меня.

На этот раз Пиория – ну не Пиория, так Франсис – сумел добежать до бара Дерринжера, прежде чем обернулся и нанес мне завершающий удар:

– Хер тебе, мистер Амни! – крикнул он и скрылся.

Кашель Вернона

Я заставил себя выпрямиться и пересек улицу. Пиория, он же Франсис Смит, давно исчез из виду, а мне хотелось поскорее оставить позади и разлетающиеся газеты. Их вид причинял мне боль, которая почему-то была хуже боли в паху.

Я рассматривал витрину магазина канцелярских товаров Фелта на дальней стороне улицы, словно новые шариковые ручки Паркера были самыми заманчивыми предметами, которые мне приходилось видеть за всю свою жизнь (возможно, были записные книжки в обложках из искусственной кожи). Минут через пять – достаточное время, чтобы навсегда запомнить весь товар, выставленный в витрине, – я почувствовал, что могу возобновить прерванную прогулку по бульвару Сансет, стараясь удерживаться от слишком большого крена влево.

Мысли одолевали меня подобно комарам, которые звенят вокруг головы на киностоянке в Сан-Педро, где смотрят фильмы, не выходя из машины, если ты не прихватил с собой инсектицидные палочки. Мне удалось отмахнуться от большинства из них, но две упорно отказывались уходить. Во-первых, что случилось с Пиорией, черт побери? И во-вторых, что, черт возьми, случилось со мной? Я силился вычеркнуть из сознания и эти неприятные вопросы до тех пор, пока не подошел к зданию с вывеской «Городской кафетерий Блонди – открыт круглосуточно, пончики – наша специальность» на углу Сансет и Траверни, и, когда я поравнялся с ним, все вопросы словно ветром сдуло. «Блонди» находился на этом углу столько времени, сколько я помню себя, – сюда заходили шулеры, карманники, битники, наркоманы, не говоря уже о юных девушках, педерастах и лесбиянках. Один из весьма знаменитых звезд немого кино был однажды арестован за убийство в тот самый момент, когда выходил из «Блонди». Да и сам я не так давно сумел завершить здесь весьма неприятное дело, застрелив известного наркомана по имени Даннингер, который на одной голливудской вечеринке ухлопал трех других наркоманов, когда все они перебрали наркотиков. Кроме того, это было место, где я навсегда попрощался с прелестной Ардис Макгилл, с ее серебряными волосами и фиалковыми глазами. Остаток той печальной ночи я пробродил в редком для Лос-Анджелеса тумане, который застилал мои глаза, влага стекала по щекам, пока не встало солнце.

«Блонди» закрыт? Сам Блонди исчез? Всякий скажет, что это невозможно – скорее статуя Свободы исчезнет со своего голого острова в гавани Нью-Йорка.

Да, это было невероятно, но оказалось правдой. Витрина, где всегда раньше были выставлены блюда и пирожки, от зрелища которых разгорался аппетит, была замазана, но очень небрежно, и я видел между мазками почти пустую комнату. Линолеум выглядел грязным и протертым. Потемневшие от паров жира вентиляторы под потолком неподвижно свесили вниз свои лопасти, словно пропеллеры разбившихся самолетов. Внутри еще стояло несколько столиков, шесть или семь знакомых стульев, обтянутых красной искусственной кожей, возвышались на них перевернутыми вверх ножками. Вот и все, что осталось от «Блонди», – разве что еще пара пустых сахарниц, валявшихся в углу.

Я замер у витрины, пытаясь понять, что здесь произошло. Это было не менее трудно, чем попытка протащить широкий диван по узкой лестнице. Вся жизнь и веселье, все ночные волнения, полные сюрпризов, – как могло все это так внезапно исчезнуть? Это не казалось ошибкой; происшедшее скорее напоминало богохульство. Для меня «Блонди» олицетворял все те сверкающие противоречия, которые окружали темное и мрачное сердце Лос-Анджелеса. Иногда мне казалось, что «Блонди» и есть Лос-Анджелес, который я знал на протяжении пятнадцати или двадцати лет, только в миниатюре. Где еще можно увидеть гангстера, завтракающего в девять вечера за одним столом со священником, или светскую даму, всю в бриллиантах, сидящую у стойки бара рядом с механиком соседнего гаража, который отмечает окончание своей смены чашкой горячего какао? Внезапно я вспомнил о кубинском дирижере и постигшем его сердечном приступе, на этот раз со значительно большим сочувствием.

Все это сказочная сверкающая жизнь Города Потерянных Ангелов – догадываетесь, о чем я говорю, приятель? Что имею в виду?

Над дверью висело объявление: «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ. СКОРО ОТКРОЕТСЯ», но я не верил этому. Пустые сахарницы, валяющиеся в углу, не свидетельствуют, на мой взгляд, о ремонте. Пиория оказался прав: «Блонди» канул в историю. Я повернулся и пошел по улице, но теперь медленней обычного, сознательно заставляя свою голову не опускаться вниз. Когда я подошел к Фулуайлдер-билдингу, где снимал помещение под офис в течение многих лет, меня охватила странная уверенность, что ручки на обеих половинках входных дверей будут соединены толстой железной цепью и замкнуты на висячий замок. Стекло окажется замазанным небрежными полосами, и над дверью я увижу надпись: «ЗАКРЫТО НА РЕМОНТ. СКОРО ОТКРОЕТСЯ».

К тому моменту, когда я приблизился к зданию, эта безумная мысль укрепилась в моем сознании с такой силой, что даже Билл Таггл, бухгалтер-ревизор с третьего этажа, регулярно прикладывающийся к бутылке, который сейчас входил в здание, не сумел полностью рассеять ее. Но, как гласит поговорка, видеть – значит верить, и когда я подошел к зданию? 2221, то не увидел на стеклянной двери ни цепи, ни надписи, ни полос. Передо мной было то же здание, что и вчера. Я вошел в вестибюль, почувствовал знакомый запах – он напоминал мне о розовых брусках, которые теперь кладут в писсуары общественных туалетов. Посмотрел вокруг знакомые захиревшие пальмы, нависшие над тем же самым полом, выложенным потертой красной плиткой.

Билл стоял рядом с Верноном Клейном, самым старым лифтером в мире, в лифте? 2. В своем поношенном красном костюме и древней квадратной шляпе Верной напоминал гибрид рассыльного с рекламы «Филипп Моррис» и обезьяны резус, которая свалилась в промышленную очистную установку. Он посмотрел на меня своими печальными собачьими глазами, слезящимися от окурка «Кэмела», прилипшего к середине его нижней губы. Странно, что его глаза за столько лет не привыкли к табачному дыму, – я не помню, чтобы он когда-нибудь стоял в своем лифте без сигареты, и в точно таком положении.

Билл немного отодвинулся в сторону, но недостаточно. Внутри лифта просто не хватало места, чтобы отодвинуться достаточно далеко. Я не уверен, хватило ли бы места на Род-Айленде, а вот на Делавэре – пожалуй. От него пахло, как от болонской колбасы, которую с год мариновали в дешевом бурбоне. И в тот момент, когда я подумал, что хуже запаха быть уже не может, он рыгнул.

– Извини, Клайд.

– Да, извиниться тебе, несомненно, следует, – сказал я, разгоняя воздух у своего лица, пока Берн задвигал решетку лифта, готовясь доставить нас на Луну или по крайней мере на седьмой этаж. – В какой сточной канаве ты провел ночь на этот раз, Билл?

И все-таки в этом запахе было что-то утешительное – я солгал бы, не скажи этого. И в первую очередь потому, что это был знакомый.

Запах. Передо мной стоял всего лишь Билл Таггл, отвратительно пахнущий, страдающий от похмелья, с согнутыми коленями, словно кто-то наполнил его трусы куриным салатом и он только что заметил его. Нельзя сказать, что это было приятно, ничто не было приятным при подъеме в лифте этим утром, но по крайней мере все было знакомым.

Билл болезненно улыбнулся, глядя на меня, когда лифт с грохотом пополз вверх, но промолчал.

Я не отвернулся от Вернона главным образом потому, чтобы избавиться от запаха, исходящего от бухгалтера, но разговор, который я собирался завести с лифтером, скончался у меня в горле, так и не начавшись. Две картинки, висевшие над стулом Вернона с незапамятных времен, – одна, на который -Иисус шел по водам Тивериадского озера, а его ученики взирали на него широко открытыми глазами, и вторая – снимок жены Верна в индейском костюме из опекой кожи, с прической, модной в начале века, – исчезли. Их заменила открытка, которая не должна была меня потрясти, особенно принимая во внимание возраст Вернона, но, несмотря на это, поразила, как рухнувшая гора кирпича..

Да, это была всего лишь открытка – простая открытка с силуэтом человека, ловящего рыбу на фоне заката. Но меня потрясли слова, напечатанные ниже каноэ, в котором он сидел: «СЧАСТЛИВОЙ ЖИЗНИ НА ПЕНСИИ»!

Сказать, что я испытал вдвое большее оцепенение, чем то, что ощутил, узнав, что Пиория может стать зрячим, – значит ничего не сказать. Воспоминания проносились в моем мозгу со скоростью, с какой тасует колоду карточный шулер на Миссисипи. Однажды Берн взломал дверь в офис, соседний с моим, чтобы вызвать «скорую помощь», когда эта чокнутая баба Агнес Стернвуд сначала вырвала из розетки провод моего телефона, а потом проглотила содержимое бутылки с жидкостью для очистки канализационных труб, как она клятвенно заверяла. Оказалось, однако, что эта жидкость всего лишь раствор нерафинированного сахара, а Берн взломал дверь в помещение, где принимались ставки на игру «по-крупному» на лошадиных скачках. Насколько я помню, парень, который снимал эту комнату и приклеил на двери надпись «Маккензи импорте», все еще получает свой ежегодный каталог рассылки товаров по почте «Сиэрс и Робак» в тюрьме Сан-Квентин. Был еще один случай с тем парнем – Берн шарахнул его по голове своим стулом за мгновение перед тем, как тот успел вспороть мне живот. Это, разумеется, снова было связано с делом Мейвис Уэлд. Не говоря уже о том, что однажды он привел ко мне свою внучку – дивную красавицу, – когда девушку использовали для выпуска порнографических фотографий.

Берн уходит на пенсию?

Это невозможно. Этого просто не может быть.

– Верной, – спросил я, – что это за шутка?

– Это не шутка, мистер Амни, – сказал он, останавливая лифт на третьем этаже. И тут же зашелся глубоким легочным кашлем, какого я никогда не слышал у него за все эти годы. Казалось, мраморные шары катились по каменной дорожке кегельбана. Он вынул изо рта окурок «Кэмела», и я с ужасом увидел, что у него розовый фильтр, но не от губной помады. Верной посмотрел на него с отвращением, сунул обратно в рот, отодвинул решетку и произнес:

– Прошу, мистер Таггл.

– Спасибо, Берн.

– Не забудьте про вечеринку в пятницу, – напомнил Верной. Голос его был приглушенным, он достал из заднего кармана носовой платок в коричневых пятнах и вытер им губы. – Я буду очень вам благодарен. – Он посмотрел на меня красными слезящимися глазами, и то, что я увидел в них, напугало меня до смерти. Что-то поджидало Вернона Клейна за ближайшим поворотом судьбы, и, судя по этому взгляду, Верной знал об этом. – И вы приходите, мистер Амни, – мы с вами прошли через многое, и я буду рад пропустить с вами стаканчик.

– Одну минутку! – крикнул я, хватая Билла в тот момент, когда тот попытался выйти из лифта. – Подождите минуту, черт вас побери! Что за вечеринка? О чем вы говорите?

– Он уходит на пенсию, – пояснил Билл. – Так обычно случается, когда твои волосы становятся седыми, даже если ты был слишком занят и не заметил этого. Верной устраивает вечеринку в подвале вечером в пятницу. Все, кто работает в здании, будут там, и я собираюсь приготовить мой всемирно знаменитый «динамитный пунш». Что с тобой, Клайд? Вот уже месяц, -как ты узнал, что Берн кончает работать тридцатого мая.

Эти слова снова привели меня в ярость подобно тому, как это случилось, когда Пиория назвал меня гомиком. Я схватил Билла за подбитые плечи его двубортного пиджака e как следует тряхнул.

– Не говори чепухи!

Он посмотрел на меня с презрительно-болезненной улыбкой.

– Это ты говоришь чепуху, Клайд. Но если тебе не хочется, не приходи. Оставайся дома. Ты все равно последние шесть месяцев вел себя росо loco.

Я снова тряхнул его.

– Что ты хочешь этим сказать – росо loco?

– Чокнутый, шариков не хватает, крыша поехала – тебе что-нибудь это говорит? И прежде чем ответишь, разреши предупредить тебя: если ты тряхнешь меня еще хоть раз, даже не очень сильно, содержимое моих внутренностей выплеснется прямо на тебя, и никакая химчистка не сможет удалить это месиво с твоего костюма.

Он вырвался из моих рук, прежде чем я тряхнул его снова – даже если бы я на это решился, – и пошел по коридору. Как всегда, зад его брюк свисал до колен. Он оглянулся назад в тот момент, когда Верной задвигал бронзовую решетку лифта.

– Тебе нужно отдохнуть, Клайд. И лучше всего начать с прошлой недели.

– Что с тобой случилось?

– крикнул я, глядя на него. – Что случилось со всеми? – Но к этому моменту внутренняя дверь лифта закрылась, и мы начали подъем – теперь на седьмой этаж. Там находится мой маленький кусочек рая. Верной уронил окурок в ведро с песком, стоящее в углу, и тут же сунул в рот новую сигарету. Он чиркнул спичку о ноготь большого пальца, закурил и сразу закашлялся. Теперь я увидел крошечные капли крови, вырывающиеся, подобно красному туману, между его потрескавшимися губами. Это было отвратительное зрелище. Его глаза опустились и безучастно уставились в дальний угол, ничего не видя, ни на что не надеясь. Запах Билла Таггла висел между, нами подобно духу прошлых пьянок.

– Окей, Берн, – произнес я. – Что с тобой и куда ты отправляешься?

Верной никогда не использовал все разнообразие английского языка, и эта привычка не изменила ему и сейчас.

– Это рак, – сказал он. – В субботу я выезжаю на «Цветке пустыни» в Аризону. Там я буду жить у сестры. Не думаю, что успею ей надоесть. Сестре придется сменить постельное белье не больше двух раз. – Лифт остановился, и Верной отодвинул решетку. – Седьмой, мистер Амни. Ваш маленький кусочек рая. – При этом он, как всегда, улыбнулся, однако на этот раз улыбка напоминала гримасу черепа, которые лепят из леденцов в Тихуане в День поминовения.

Теперь, когда дверь открылась, я почувствовал в своем маленьком кусочке рая запах чего-то настолько странного, что не сразу понял его происхождение: пахло свежей краской. Я запомнил эту странность и тут же перешел к другим проблемам, которых у меня набралось немало.

– Но это несправедливо, – сказал я. – Ты сам знаешь, Берн, что это несправедливо.

Он уставился на меня своими пугающе безучастными глазами. В них я увидел смерть, черную фигуру, машущую крыльями и манящую к себе за тонкой пленкой выцветшей голубизны.

– Что несправедливо, мистер Амии?

– Ты должен сидеть здесь, черт побери! Сидеть вот тут! Сидеть на своем стуле с Иисусом и портретом жены над головой. А не вот с этим! – Я протянул руку, сорвал карточку с силуэтом человека, ловящего рыбу в озере, разорвал се пополам, сложил половинки вместе, снова разорвал их и бросил на пол. Они трепеща опустились на выцветший красный коврик подобно конфетти.

– Значит, я должен сидеть вот здесь, – повторил он, не сводя с моих глаз своих ужасных зрачков. Позади нас двое рабочих в измазанных краской комбинезонах повернулись и взглянули на кабину лифта.

– Совершенно верно.

– И сколько времени, мистер Амни? Поскольку вам все известно, может быть, вы скажете это мне, а? Сколько времени я должен гонять вверх и вниз этот проклятый лифт?

– Ну.., вечно, – ответил я, и это слово повисло между нами, еще один призрак в лифте, наполненном табачным дымом. Если уж мне дали бы возможность выбора, я выбрал бы запах Билла Таггла.., но у меня не было выбора. Вместо этого я снова повторил: – Вечно, Берн.

Он затянулся своим «Кэмелом», закашлялся, и вместе с табачным дымом изо рта его вылетели крошечные капельки крови. Он продолжал смотреть на меня.

– В мои обязанности не входит давать советы тем, кто снимает здесь служебное помещение, мистер Амни, но я, пожалуй, все-таки дам вам совет, поскольку это последняя неделя моей работы здесь и все такое. Может быть, вам следует посоветоваться с врачом. С таким, который показывает вам чернильные пятна и спрашивает, что они вам напоминают.

– Ты не должен уходить на пенсию, Берн. – Мое сердце билось чаще, чем когда-либо раньше, но я заставил себя говорить спокойно. – Ты просто не можешь.

– Неужели? – Он вынул сигарету изо рта – свежая кровь уже пропитала ее фильтр – и затем посмотрел на меня. Его улыбка была страшной. – Мне кажется, мистер Амни, у меня просто нет выбора.

О малярах и песо

Запах свежей краски ударил мне нос, заглушив запах табачного дыма Вернона и все еще не позабытую вонь от подмышек Билла Таггла. Рабочие в комбинезонах сейчас занимались окраской стены недалеко от двери моего офиса. Сначала они укладывали вдоль стены длинный кусок брезента, чтобы не капать на пол, и вдоль него расставляли свои банки с краской, кисти и скипидар. Тут же стояли и две стремянки, ограничивая фронт их работ, как потрепанные книжные корешки. У меня появилось желание побежать по коридору, разбрасывая пинками все, что там было. Какое они имеют право красить эти старые темные стены кощунственно сверкающей белой краской?

Однако вместо этого я подошел к тому маляру, который выглядел так, будто его коэффициент интеллектуальности измерялся двузначной цифрой, и вежливо спросил, чем заняты они с приятелем. Он оглянулся на меня.

– Здорово выглядит, правда? Я грунтую цветом «мисс Америка», а Чик вон там добавляет румянчика с пупочков Бетти Грэбл.

С меня было достаточно. Достаточно маляров, достаточно всего остального. Я протянул руки, схватил остряка под мышки и кончиками пальцев нажал на особенно чувствительный нерв, скрывающийся там. Он завопил и выронил кисть. Белая краска забрызгала его ботинки. Его напарник посмотрел на меня робким взглядом лани и сделал шаг назад.

– Если ты попробуешь сбежать раньше, чем я отпущу тебя, – зарычал я, – то увидишь, что ручка твоей кисти воткнута в твою задницу так глубоко, что понадобится мощный зажим, чтобы зацепить щетину на ней. Хочешь попробовать, чтобы убедиться, что я не лгу?

Он перестал двигаться и замер на краю брезента, поглядывая по сторонам в надежде на помощь. Помощи не было. Я чуть ли не ожидал, что Кэнди откроет дверь и выглянет в коридор, чтобы посмотреть, что за шум, но дверь была плотно закрыта. Я снова обратил внимание на остряка, которого держал под мышки.

– У меня к тебе простой вопрос, приятель: чем ты здесь занимаешься, черт побери? Ты готов ответить или требуется дополнительное убеждение?

Я шевельнул пальцами у него под мышками, чтобы освежить его память, и услышал ответный вопль.

– Крашу коридор! Господи, разве ты сам не видишь?!

Я отлично видел и, даже если бы был слепым, почувствовал по запаху. Меня раздражало то, что говорили мне оба органа чувств. Коридор не следовало красить, особенно в этот сверкающий, отражающий свет белый цвет. Коридор должен быть мрачным и темным, он должен пахнуть пылью и старыми воспоминаниями. То, что началось с непривычной тишины в квартире Деммиков, становилось все хуже и хуже. Я был страшно рассержен, как убедился в этом несчастный маляр. Но в то же время я был испуган, хотя это чувство удается хорошо скрывать, когда зарабатываешь на жизнь с пистолетом в кобуре.

– Кто послал вас сюда?

– Наш босс, – ответил маляр, глядя так, словно у меня поехала крыша. – Мы работаем в фирме «Чаллискастэм пейнтерс» на улице Ван-Несс. Хозяин фирмы Хэп Корриган. Если вы хотите выяснить, кто нанял нашу компанию, то…

– Нас нанял владелец, – тихо произнес второй маляр, – Владелец здания. Его зовут Самюэль Ландри.

Я покопался в памяти, пытаясь совместить имя Самюэля Ландри с тем, что мне было известно о Фулуайлдер-билдинге, и потерпел неудачу. Более того, я не мог связать имя Самюэля Ландри с чем бы то ни было.., и все-таки оно звенело у меня в голове, словно церковный колокол, который слышишь за несколько миль туманным утром.

– Врешь, – сказал я, но без особой уверенности. Мне просто нужно было что-то сказать.

– Позвоните боссу, – предложил второй маляр. Внешность бывает обманчива; судя по всему, он был умнее своего напарника. Он сунул руку внутрь грязного, запятнанного комбинезона и достал маленькую карточку.

Внезапно почувствовав усталость, я отмахнулся.

– Боже милосердный, и кому только пришло в голову красить этот коридор?

Не то чтобы я спрашивал маляров, но тот из них, что протянул мне карточку с телефоном, все-таки ответил:

– Видите ли, коридор станет более светлым, – и осторожно добавил: – Вы ведь не будете отрицать?

– Сынок, – я сделал шаг к нему, – у твоей матери были живые нормальные дети или только выкидыши вроде тебя?

– Эй, спокойно, спокойно, – ответил он, отступая назад. Я увидел, что он смотрит на мои сжатые кулаки, и заставил их разжаться. На его лице не отрешилось явного облегчения, и, говоря по правде, я не стал бы обвинять его. – Тебе это не нравится – я отлично тебя понимаю. Но мне приходится делать то, что приказывает босс, верно? Я хочу сказать, черт побери, мы ведь живем в Америке.

Он взглянул на своего напарника, потом посмотрел на меня. Что-то промелькнуло у него в глазах, но при моей профессии я видел подобные взгляды много раз и всегда разгадывал их. Он хотел им сказать своему напарнику: не связывайся с этим типом. Не заводи его, он настоящий динамит.

– Я хочу сказать, ведь у меня жена и маленький ребенок, которых надо кормить, – продолжал он. – А ведь сейчас кризис, понимаешь?

Меня охватило замешательство, погасившее мою ярость подобно тому, как ливень гасит начавшую гореть сухую траву. Неужели в Америке кризис? Неужели?

– Я знаю, – кивнул я, не зная об этом ничего. – Давай забудем то, что произошло, ладно?

– Конечно, – с готовностью согласились маляры. Их голоса звучали, будто полуквартет парикмахеров. Тот, которого я по ошибке счел более или менее умным, глубоко засунул свою левую руку под правую подмышку, стараясь успокоить разбушевавшийся там нерв. Я мог бы сказать ему, что это растянется не меньше чем на час, а может быть, и дольше, но больше говорить с малярами мне не хотелось. Мне не хотелось ни говорить с кем-либо, ни видеть кого-то – даже обольстительную Кэнди Кейн, чьи призывные взгляды и округлые формы, какие встречаются лишь в субтропиках, не раз ставили на колени даже отчаянных уличных хулиганов. Единственное, чего мне хотелось, так это пройти через приемную и скрыться во внутреннем кабинете. Там у меня в нижнем левом ящике стола была спрятана бутылка хлебной водки, а это было именно то, в чем я сейчас больше всего нуждался.

Я пошел по коридору по направлению к двери с матовым стеклом, на котором виднелась надпись: «КЛАЙД АМНИ. ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ», с трудом удержавшись от вновь возникшего желания проверить, сумею ли я пнуть с полулета банку устрично-белой краски, да так, чтобы она вылетела в окно в конце коридора на пожарную лестницу. Я уже взялся за ручку двери, ведущей в мой офис, как мне в голову пришла новая мысль, и я повернулся к малярам.., но очень медленно, чтобы они не подумали, будто у меня опять наступил припадок. Кроме того, меня не покидало подозрение, что если я повернусь слишком быстро, то увижу, как они усмехаются, глядя друг на друга и крутя пальцем у виска – красноречивый жест, которому все мы научились на школьном дворе.

Они не крутили указательным пальцем у виска, но и глаз с меня не спускали. Тот из них, которого я сначала ошибочно счел поумнее, явно прикидывал расстояние до двери с надписью «Запасной выход». Внезапно мне.

Захотелось сказать им, что я совсем не такой уж плохой парень, когда познакомишься со мной поближе, что несколько клиентов и по крайней мере одна бывшая жена считают меня чем-то вроде героя. Но такое вряд ли стоит говорить о себе, особенно обращаясь к парням, зарабатывающим на жизнь руками, а не мозгами.

– Успокойтесь, ребята, – произнес я. – Никто не собирается набрасываться на вас. Я просто хочу задать один вопрос.

Они успокоились, хотя и едва заметно.

– Спрашивай, – спросил маляр номер два.

– Кто-нибудь из вас ставил на числа в Тихуане?

– La loteria? – спросил первый маляр.

– Твое знание испанского потрясает меня. Да. La loteria.

Первый маляр отрицательно покачал головой.

– Мексиканские лотереи, как и мексиканские публичные дома, – это только для молокососов. Я хотел спросить, как они думают: почему я задал этот вопрос именно им – но сдержался.

– К тому же, – продолжал он, – там нельзя выиграть больше десяти или двенадцати тысяч песо. Тоже мне выигрыш! Сколько это настоящими деньгами? Пятьдесят баксов?.Восемьдесят?

«Мама выиграла в лотерее в Тихуане», – сказал Пиория, и даже тогда я сразу понял, что здесь что-то не так. Сорок тысяч доллара… Дядя Фред поехал туда и привез наличные вчера вечером. Он привез деньги в седельных мешках своего «винни»!

– Да, – согласился я, – что-то вроде того, пожалуй. И они всегда расплачиваются именно так, в песо?

Он снова посмотрел тем же взглядом, словно считал меня сумасшедшим, затем вспомнил, что у меня действительно поехала крыша, и поспешно изменил выражение лица.

– Да, конечно. Понимаешь, ведь это мексиканская лотерея. Они не могут выплачивать выигрыши в долларах.

– Ты совершенно прав, – кивнул я и мысленным взором увидел Пиорию, его худое сияющее лицо и услышал его слова: «Я разбросал их по маминой кровати и катался по ним! Сорок тысяч зеленых баксов!» Но как слепой мальчик может быть уверен в точном количестве денег.., или даже в том, что он катается по купюрам? Ответ очень прост: не может. Однако даже слепой продавец газет не может не знать, что la loteria расплачивается не долларами, а песо, и даже слепой продавец газет знает, что нельзя увезти мексиканский салат на сумму в сорок тысяч долларов США в седельных мешках мотоцикла «винсент». Для этого его дяде понадобится самосвал из гаража Лос-Анджелеса.

Неразбериха и замешательство – ничего, кроме темных облаков неразберихи.

– Спасибо, – сказал я и направился в свой офис.

Я не сомневался, что мой уход стал облегчением для всех троих.

Последний клиент Амни

– Кэнди, крошка, я не хочу никого принимать или разговаривать с кем-либо по теле… Я замолчал. Приемная была пуста. Письменный стол Кэнди в углу комнаты был необычно чистым. Через мгновение я понял почему: поднос, где раньше лежали «входящие» и «исходящие», был брошен в мусорную корзину, а фотографии Эррола Флинпа и Уильяма Пауэлла исчезли. Маленький стул для стенографистки, сидя на котором Кэнди показывала свои прелестные.

Ножки, был пуст.

Мои глаза вернулись к подносу для «входящих» и «исходящих», торчащему из мусорной корзины подобно носу тонущего корабля, и на мгновение мое сердце дрогнуло. Может быть, кто-то ворвался в мой офис, обыскал его, похитил Кэнди? Иными словами, может быть, предстоит расследование? В этот момент я с радостью взялся бы за расследование, даже если это означало, что какой-то бандит связывает Кэнди и в эту самую минуту.., с особой нежностью натягивает веревку на ее твердые выпуклые груди. Меня устраивал любой путь – лишь бы выбраться из этой паутины.

Дело, однако, было в другом – никто не обыскивал комнату. Поднос с отделениями для «входящих» и «исходящих» документов лежал в корзине для мусора, это верно, но не было видно никаких следов борьбы; более того, походило на то, что… На столе, в самой его середине, лежал всего лишь один предмет – белый конверт. С первого взгляда меня охватило чувство, что и тут меня ждут новые неприятности. Тем не менее я подошел к столу и взял конверт. На нем с характерными для почерка Кэнди петлями и завитками было написано мое имя, в этом не было ничего удивительного – еще одна неприятная часть этого длинного неприятного утра.

Я разорвал конверт, и листок бумаги выпал мне в руки.

"Дорогой Клайд!

Мне смертельно надоело терпеть, как ты лапаешь меня и насмешливо улыбаешься. Я также устала от твоих нелепых и ребяческих шуток по поводу моего имени. Жизнь слишком коротка, и стоит ли тратить ее на то, чтобы тебя лапал пожилой детектив, от которого ушли две жены и у которого плохо пахнет изо рта. Ты не лишен достоинств, Клайд, но они начинают меркнуть перед недостатками, особенно с тех пор, как ты начал постоянно пить.

Сделай себе одолжение и повзрослей наконец.

Твоя Арлин Кейн.

Я возвращаюсь к своей матери в Лидахо. Не пытайся найти меня."

Я держал письмо еще несколько мгновений, не веря своим глазам, затем бросил его. Одна фраза раз за разом повторялась в моем мозгу, пока я следил за листком, который, порхая, лениво опускался в мусорную корзину: «Я устала от твоих нелепых и ребяческих шуток по поводу моего имени». Но разве я когда-нибудь знал, что у нее другое имя, а не Кэнди Кейн? Я напряг свою память, не сводя взгляда с письма, продолжающего свой порхающий, ленивый – и словно бесконечный – полет, и получил ответ, честный и ясный – нет. Ее имя всегда было Кэнди Кейн, мы столько раз шутили по этому поводу, а если мы и крутили шутливый служебный роман с объятиями и поцелуями, что из того? Она всегда получала от этого удовольствие. Мы оба радовались и смеялись.

Действительно ли она получала удовольствие от вашего служебного романа? – спросил меня внутренний голос. Или это была еще одни маленькая сказка из числа тех, которые ты рассказывал себе все эти годы?

Я попытался заставить умолкнуть этот голос, и через несколько мгновений мне это удалось, однако другой, пришедший ему на смену, был еще хуже. Этот голос принадлежал не кому иному, как Пиории Смиту. «Теперь я могу себе позволить не изображать всякий раз, что попал в рай, когда какой-нибудь щедрый покупатель оставляет мне пять центов чаевых». Вы понимаете эту новость, мистер Амни?

– Заткнись, малыш, – сказал я, обращаясь к пустой комнате. – На роль Габриэлля Хиттера ты не годишься. – Я отвернулся от стола Кэнди, и перед моим мысленным взором, словно какой-то марширующий оркестр из ада, прошла вереница лиц: Джордж и Глория Деммик, Пиория Смит, Билл Таггл, Верной Клейн, блондинка на миллион долларов с дешевым именем Арлин Кейн.., даже два маляра шествовали в этой процессии.

Путаница, путаница, ничего, кроме путаницы.

Опустив голову и шаркая ногами, я вошел в свой кабинет, закрыл за собой дверь и сел за стол. Смутно, сквозь закрытое окно, я слышал звуки транспорта на бульваре Сансет. Тут мне пришла в голову мысль: для некоторых прохожих там все еще было весеннее утро, настолько идеально лос-анжелесское, что где-то можно было найти такой маленький регистрационный знак, свидетельствующий, что оно может принадлежать только главному городу Калифорнии. Однако для меня все вокруг стало тусклым.., внутри и снаружи. Я внезапно вспомнил о бутылке в нижнем ящике стола, но даже наклоняться за ней показалось мне слишком трудным. Я почему-то решил, что потребуется усилие, подобное тому, какое понадобилось бы, чтобы в теннисных тапочках взобраться на Эверест.

Запах свежей краски проникал в офис. Вообще-то мне он нравился, только не в данный момент. Сейчас этот запах ассоциировался со всем, что пошло не так, как следовало, начиная с Деммиков, которые вернулись в свое голливудское бунгало, не перебрасываясь шутками, словно резиновыми шарами, включив проигрыватель на полную мощность и вызывая истерику у своего Бастера бесконечными объятиями и поцелуями. Тут мне пришло в голову с идеальной ясностью и простотой – мне казалось, что истинная правда именно так и приходит в людские головы, – возьмись какой-нибудь врач вырезать рак, убивающий лифтера Фулуайлдер-билдинга, и все станет на свое место, засияет белизной. Устрично-белой краской, которой красили маляры коридор.

Эта мысль оказалась настолько утомительной, что я опустил голову, прижал ладони к вискам, удерживая ее на месте.., или, может быть, просто стараясь, чтобы то, что находилось внутри, не вырвалось наружу и не испортило краску на стенах офиса. Так что, когда дверь неслышно открылась и кто-то вошел в комнату, я не поднял головы. Мне казалось, что для этого потребуется усилие, на которое в этот момент я не был способен.

К тому же меня охватило странное чувство – я вроде бы знал, кто сейчас войдет. Я не мог назвать имя вошедшего, но узнал его шаги. Знакомым был и одеколон, хотя я не знал, как он называется, даже если кто-то приставил бы к моей голове револьверное дуло. И по самой простой причине: никогда в жизни я не нюхал этот запах. Как могу я узнать запах, который не нюхал никогда в жизни, спросите вы? На этот вопрос я не мог дать ответ, но запах неожиданно показался мне знакомым.

Впрочем, не это было самым плохим. Хуже всего было то, что я был до смерти перепуган. Прежде мне угрожали грохочущие револьверы в руках разъяренных мужчин, и это было достаточно страшно, и кинжалы в руках не менее разъяренных женщин, что в тысячу раз хуже. Однажды меня привязали к рулю «паккарда» и поставили машину на железнодорожном пути с частым движением поездов; меня даже выбрасывали из окна третьего этажа; жизнь моя действительно была полна приключений, но ничто не пугало меня так, как запах этого одеколона и мягкие шаги по коридору.

Мне казалось, что голова моя весит по крайней мере шестьсот фунтов. – Клайд, – произнес голос, которого я никогда не слышал раньше, но сразу узнал, как свой собственный. Всего лишь одно слово – и вес моей головы увеличился до тонны.

– Убирайся отсюда, кем бы ты ни был, – ответил я, не поднимая глаз. – Контора закрыта. – И что-то заставило меня прибавить: – На ремонт.

– Плохой день, Клайд?

Мне показалось, что в этом голосе заметно сочувствие, и от этого положение стало только хуже. Кем бы ни был этот хмырь, я не нуждался в его сочувствии. Что-то подсказывало мне, что его сочувствие более опасно, чем ненависть.

– Не такой уж плохой, – отозвался я, поддерживая свою тяжелую больную голову ладонями и глядя вниз на бювар – ничего другого мне не оставалось. В верхнем левом углу был написан телефонный номер Мейвис Уэлд. Я снова и снова пробежал по нему глазами – Беверли 6-4214. Не сводить взгляда с исписанного бювара показалось неплохой мыслью. Я не знал, кем был мой гость, но видеть его мне все равно не хотелось – единственное, в чем я был по-настоящему уверен.

– Мне кажется, вы ведете себя немного неискренне.., пожалуй… – произнес голос. На этот раз я действительно ощутил в нем сочувствие, отчего мой желудок сжался в нечто похожее на дрожащий кулак, пропитанный кислотой. Я услышал скрип – он опустился в кресло для посетителей.

– Я не ведаю, что точно значит это слово, однако не стесняйтесь, говорите, – согласился я. – А теперь, когда мы обменялись любезностями, Моггинс, и вы чувствуете свою правоту, почему бы вам не встать и не выйти отсюда. Я решил взять бюллетень. Мне нетрудно сделать это, никто не будет возражать, понимаете ли, ведь здесь босс – я. Здорово иногда все получается, а?

– Пожалуй. Взгляни на меня, Клайд.

Мое сердце бешено забилось, однако голова не сдвинулась с места и глаза упрямо смотрели на Беверли 6-4214. Меня не покидала мысль – достаточно ли горяч ад для Мейвис Уэлд. Когда я заговорил, мой голос звучал спокойно. Я удивился, но одновременно почувствовал благодарность.

– Говоря по правде, я, пожалуй, возьму бюллетень но болезни на целый год. Поселюсь скорее всего в Кармелг. Буду сидеть на палубе яхты со справочником «Америкой меркьюри» на коленях и наблюдать за прибытием океанских лайнеров с Гавайских островов. – Посмотри на меня.

Мне не хотелось делать этого, но голова поднялась, будто по собственной воле. Он сидел в кресле для клиентов, там, где до него сидели Мейвис, и Ардис Макгилл, и Биг Том Хэтфилд. Даже Верной Клейн однажды сидел тут, когда принес стетографии своей внучки, обнаженной и с улыбкой, вызванной дозой наркотика. Он сидел в кресле, и на его лицо падали те же лучи калифорнийского солнца – на лицо, которое я, несомненно, видел когда-то. Последний раз меньше часа назад в зеркале своей ванной. Тогда я водил по нему бритвой «Жиллетт блю блейд».

Выражение сочувствия в его глазах было самым отвратительным, которое мне приходилось когда-либо видеть, и когда он протянул свою руку, меня охватило внезапное желание повернуться в своем вращающемся кресле, вскочить на ноги и выброситься из окна с седьмого этажа. Пожалуй, я так бы и поступил, не будь сбит с толку и запутан. Я не раз встречал выражение «перейти на „автопилот“ – его обожают авторы дешевой фантастики и душещипательных рассказов, – но чувствовал я себя так впервые.

Внезапно в комнате потемнело. День был совершенно безоблачным, я готов поклясться в этом, и тем не менее солнечный диск пересекло облако. Человек, сидевший напротив, по другую сторону стола, был старше меня по крайней мере лет на десять, а может, и на пятнадцать. Его волосы были почти белыми, тогда как мои все еще оставались почти черными, но это не меняло простого обстоятельства – как бы он ни называл себя И каким бы старым ни выглядел, это был я. Помните, я сказал, что его голос показался мне знакомым? Разумеется. Так звучит ваш голос – хотя не совсем так, как он звучит у вас в голове, – когда вы слушаете запись.

Он поднял мою вялую руку со стола, пожал ее с энергией торговца недвижимостью, только что заключившего выгодную сделку, и отпустил снова. Она звучно шлепнулась на поверхность стола, прямо на бювар с телефонным номером Мейвис Уэлд.

Когда я убрал свои пальцы, то увидел, что номер Мейвис исчез. Более того, исчезли все номера, которые я нацарапал на бюваре за последние годы. Бювар был чист.., чист, как совесть убежденного баптиста.

– Господи! – прохрипел я. – Иисус Христос!

– Ничуть, – ответила мне моя вторая версия, сидящая в кресле для посетителей напротив. – Ландри. Самюэль Д. Ландри – к вашим услугам.

Интервью с Создателем

Несмотря на то, что я был потрясен, потребовалось всего две или три секунды, чтобы вспомнить это имя, скорее всего потому, что я слышал его совсем недавно. По словам маляра помер два, Самюэль Ландри распорядился выкрасить длинный темный коридор, ведущий к моему офису, в устрично-белый цвет. Это Ландри был владельцем Фулуайлдер-билдинга.

Внезапно мне в голову пришла безумная мысль, но ее очевидное безумие ничуть не затуманило неожиданный всплеск надежды, сопровождавшей ее. Говорят – кто говорит, неизвестно, но говорят, – что для каждого человека па лике земли существует двойник. Может быть, Ландри был моим двойником. Может быть, мы были идентичными двойниками, не связанными друг с другом родственными узами, родившимися от разных родителей лет на десять или пятнадцать раньше или позже друг друга. Эта мысль никак не могла объяснить остальные странности, происшедшие со мной сегодня, но по крайней мере за нее следовало держаться, черт побери.

– Чем могу помочь, мастер Ландри? – спросил я. Несмотря на все усилия, мне не удалось говорить спокойно. – Если вы зашли сюда относительно аренды помещения, то вам придется подождать день или два – за это время я разберусь с делами. Оказалось, что у моей секретарши неотложные дела дома, в Армпите, Айдахо.

Ландри не обратил абсолютно никакого внимания на эту слабую попытку с моей стороны изменить тему разговора.

– Да, – произнес он задумчиво, – это, наверное, самый худший из всех плохих дней.., и все из-за меня. Извини, Клайд, искренне прошу тебя. Когда я встретился с тобой лицом к лицу, это было.., не совсем то, что я ожидал. Не совсем. Начать с того, что ты понравился мне гораздо больше. Однако теперь назад дороги нет. – И он глубоко вздохнул. Его слова совсем мне не понравились.

– Что вы имеете в виду? – Мой голос дрожал еще больше прежнего, и отблеск надежды угасал. Причиной, судя по всему, был недостаток кислорода в том, что раньше служил мне мозгом.

Он ответил не сразу. Сначала наклонился и взялся за ручку тонкого кожаного кейса, стоявшего прислоненным к передней ножке кресла для посетителей. На кейсе были вытеснены инициалы «С.Д.Л.», и потому я сделал вывод, что мой странный посетитель принес его с собой. Отсюда нетрудно догадаться, что я недаром завоевал звание лучшего частного детектива в 1934 и 1935 годах.

Мне еще никогда не приходилось видеть такого кейса – он был слишком маленьким и тонким, чтобы называться портфелем, и застегивался не пряжками и ремнями, а «молнией». Да и подобной «молнии» я никогда не видел, пришло мне в голову. Ее зубцы были крошечными и вовсе не походили на металлические.

Однако с кейса Ландри странности только начались. Даже не принимая во внимание то обстоятельство, что Ландри невероятно походил на меня – сходство старшего брата с младшим, – он отнюдь не напоминал тех бизнесменов, которых мне приходилось встречать раньше. И уж, конечно, резко отличался от таких богатых, что могут владеть Фулуайлдер-билдингом. Согласен, это не «Ритц», но расположен в центре Лос-Анджелеса, а мой клиент (если он хотел стать моим клиентом) выглядел, как бедный фермер в удачный для него день – когда ему удалось принять ванну и побриться.

Во-первых, на нем были синие джинсы, а на ногах кеды.., вот только они не походили на те кеды, которые мне доводилось видеть раньше. Это были высокие спортивные ботинки. Говоря по правде, они больше смахивали на те, что носит Борис Карлофф, когда одевается под Франкенштейна, и если вы думаете, что они были из брезента, я готов съесть свою любимую шляпу. По сторонам ботинок красными буквами необычным шрифтом было написано слово, похожее на название блюда в китайском ресторане, торгующем навынос: «Рибок».

Я взглянул на бювар, еще недавно покрытый множеством телефонных номеров, и внезапно понял, что не помню номера Мейвис Уэлд, хотя звонил по нему миллион раз только прошлой зимой. Чувство страха усилилось.

– Мистер, – сказал я, – мне бы хотелось, чтобы вы изложили дело, по которому пришли, и отправились дальше. Впрочем, почему бы вам не уйти отсюда, даже не излагая своей проблемы?

Он улыбнулся.., как мне показалось, устало. Это тоже выглядело чем-то необычным. Лицо человека в обыкновенной белой рубашке с открытым воротом выглядело ужасно усталым. И к тому же ужасно печальным. По нему было видно, что тот, кому оно принадлежало, повидал такое, о чем я и не догадываюсь. Я почувствовал какое-то смутное сострадание к моему посетителю, однако его по-прежнему затмевал страх. Страх и ярость. Потому что это было и мое лицо, и этот подонок сделал все, чтобы так износить его.

– Извини, Клайд, – сказал он. – Ничего не выйдет.

Он положил руку на застежку своего кейса с узенькой хитроумной «молнией». Тут я подумал,.

Что мне совсем не хочется, чтобы Ландри открыл свой кейс. С намерением остановить его я сказал:

– Вы всегда навещаете своих съемщиков офисов в одежде разорившегося фермера, зарабатывающего на жизнь выращиванием капусты? Вы что, один из эксцентричных миллионеров?

– В том, что я эксцентричен, ты ничуть не ошибся, – кивнул он. – И не пытайся тянуть время, Клайд, это ничуть тебе не поможет.

– Откуда у вас взялась такая мы… И тут он сказал то, чего я боялся, погасив тем самым мою последнюю надежду.

– Мне знакомы все твои мысли, Клайд. В конце концов, я – это ты.

Я облизнул губы и заставил себя заговорить – о чем угодно, лишь бы не видеть, как он открывает «молнию» на своем странном кейсе. Все, что угодно. Мне удалось выдавить из себя хриплым голосом фразу, но по крайней мере я сумел произнести ее:

– Да, я заметил сходство. Правда, запах одеколона показался мне незнакомым. Я-то пользуюсь «Олд спайсом», понимаете.

Он ухватился большим и указательным пальцами за ушко «молнии», но все-таки не открыл ее. Пока.

– Но тебе нравится этот запах, – произнес он с полной уверенностью, – и ты стал бы пользоваться этим одеколоном, если бы мог купить его в аптеке «Рексалл» на углу, верно? К сожалению, ты не сможешь сделать этого. Одеколон называется «Арамис», и его изобретут только через сорок лет. – Он посмотрел на свою странную, безобразную баскетбольную обувь и добавил: – Как и мои кроссовки.

– Вы чертовски убедительно врете.

– Да, пожалуй черт действительно имеет к этому какое-то отношение, – согласился Ландри, даже не улыбнувшись.

– Откуда вы взялись?

– Я думал, ты знаешь. – Ландри потянул застежку на «молнии», и я увидел внутри кейса прямоугольное устройство из какого-то гладкого пластика. Оно было такого же цвета, каким станет коридор седьмого этажа к заходу солнца. Я никогда не видел ничего подобного. На устройстве не было названия фирмы, только виднелось что-то похожее на номер серии – Т-1000. Ландри достал устройство из кейса, предназначенного для его переноски, большими пальцами откинул застежки по сторонам и поднял крышку, укрепленную на шарнирах. Я увидел нечто напоминающее телеэкран в.

Фильме о Баке Роджере. – Я прибыл из будущего, – пояснил Ландри. – Точно как в научно-фантастических журналах.

– Скорее из психиатрической лечебницы в Санниленце, – буркнул я.

– Но все-таки не совсем как в дешевых фантастических журналах, – продолжал он, не обращая внимания на мои слова. – Нет, не совсем. – Ландри нажал на кнопку сбоку. Изнутри устройства донесся стрекочущий звук, за которым последовал короткий свистящий писк. Устройство на коленях Ландри походило на какую-то странную машинку для стенографии.., и мне пришла в голову мысль, что я недалек от истины.

– Как звали твоего отца, Клайд? – Он внимательно посмотрел на меня.

Мы на мгновение встретился с ним взглядами, я старался не облизывать губы. В комнате по-прежнему было темно, солнце все еще скрывалось за облаком, которого я даже не заметил, когда вышел из дома на улицу. Лицо Ландри, казалось, плавало в сумраке подобно старому сморщенному воздушному шару.

– А какое это имеет отношение к цене огурцов в Монровии? – спросил я.

– Значит, не знаешь, правда?

– Знаю, конечно, – ответил я. Просто я не мог произнести его, вот и все – оно застряло на кончике языка, как и номер телефона Мейвис Уэлд – Беверли и еще какие-то цифры.

– Ну хорошо. А имя твоей матери?

– Прекратите эти игры!

– Ладно, вот легкий вопрос: в какой средней школе ты учился? Каждый энергичный американский мужчина помнит, какую школу он закончил, верно? Или первую девушку, отдавшуюся ему. И город, в котором он вырос. Ты вырос в Сан-Луи-Обиспо?

Я открыл было рот, но и на этот раз не смог ничего произнести.

– Может быть, в Кармеле?

Это казалось похожим на правду.., но затем я понял, что это совсем не так. У меня кружилась голова.

– А может быть, Дасти-Боттон, штат Нью-Мексико?

– Прекратите эти глупости! – крикнул я.

– Ты помнишь? Помнишь?

– Да! Это был… Он наклонился и нажал на клавиши своей странной стенографической машинки.

– Вот! Родился и вырос в Сан-Диего!

Он поставил машинку на мой стол и повернул ее так, что я смог прочитать слова, плавающие в окошке над клавиатурой:

РОДИЛСЯ И ВЫРОС В САН-ДИЕГО.

Я сосредоточился на слове, вытисненном на окружающей окошко пластиковой рамке.

– Что такое «Тошиба»? – спросил я. – Блюдо, которое подают, когда ты заказываешь на ужин «Рибок»?

– Это японская электронная компания.

Я сухо засмеялся.

– Кого вы пытаетесь обмануть, мистер? Японцы не могут сделать и заводной игрушки – непременно вставят пружину вверх ногами.

– Только не теперь, – заметил он. – И говоря «теперь», Клайд, что мы имеем в виду? Что значит «теперь»? Какой сейчас год?

– 1938-й, – ответил я, затем поднял наполовину онемевшую руку к лицу и вытер губы. – Одну минуту – 1939-й.

– Может быть, даже 1940-й. Я прав?

Я промолчал, но почувствовал, как запылало мое лицо.

– Не расстраивайся, Клайд, ты не знаешь этого, потому что это и мне неизвестно. В отношении времени я всегда чувствовал себя неопределенно. Отрезок его, к которому я стремился, вообще-то больше походил на ощущение. Его можно назвать «Американское время Чандлера», если хочешь. Чандлер полностью удовлетворял большинство моих читателей, да и с точки зрения редактирования все было гораздо проще, потому что невозможно точно определить ход времени. Разве ты не заметил, как част? говоришь «в течение большего числа лет, чем помню» или «прошло больше времени, чем мне хотелось бы»?

– Нет, откровенно говоря, я не обращал на это внимания, – сказал я. Однако теперь, когда он упомянул время, я вспомнил, что все-таки замечал это. И потому подумал о газете «Лос-Анджелес тайме». Я читал ее каждый день, но вот какой это был день? По самой газете не определишь, потому что в заголовке никогда не было даты, только девиз: «Лучшая газета Америки в лучшем американском городе».

– Ты говоришь так потому, что в этом мире время вообще-то не проходит. Это является… – Он замолчал, а потом улыбнулся. Было страшно смотреть на него, на его улыбку, полную тоски и странной жалости. – Это является одной из его привлекательных сторон, – закончил он наконец.

Пусть я был испуган, но меня никогда не охватывал страх, когда требовалось проявить мужество, и сейчас был как раз один из таких моментов. – Объясните мне, что здесь происходит, черт побери.

– Хорошо.., ты уже начинаешь понимать, Клайд, правда?

– Пожалуй. Я не знаю имени моего отца, или имени матери, или имя первой девушки, с которой я был в постели, потому что вы не знаете их. Правильно?

Он кивнул, улыбаясь подобно учителю, ученик которого нарушил все правила логики, совершил неожиданный скачок и против всех ожиданий получил правильный ответ. Но его глаза все еще были полны этого ужасного сочувствия.

– И когда вы написали «Сан-Диего» на экране своего устройства, в тот же момент эта мысль пришла и мне в, голову… Он ободряюще кивнул мне.

– Вам принадлежит не только Фулуайлдер-билдинг, правда? – Я судорожно сглотнул, пытаясь избавиться от комка в горле. – Вам принадлежит все.

Но Ландри только покачал головой.

– Нет, не все. Всего лишь Лос-Анджелес и его окрестности. Я имею в виду Лос-Анджелес в квазивременном понимании.

– Чепуха, – сказал я, но шепотом.

– Видишь картину на стене слева от двери, Клайд?

Я посмотрел на нее, хотя в этом не было надобности: на ней был изображен Вашингтон, переправляющийся через реку Делавэр. Висела она здесь в.., течение большего числа лет, чем я это помню.

Ландри снова положил свою пластиковую стенографическую машинку из фильма Бака Роджера на колени и склонился над ней.

– Не надо! – крикнул я и попытался дотянуться до него. Безуспешно. Мои руки, казалось, лишились сил, и я не мог заставить их двигаться. Меня охватила какая-то апатия, бессилие, словно я потерял три пинты крови и с каждой минутой терял все больше.

Он снова нажал на клавиши, затем повернул машинку ко мне, чтобы я мог прочесть слова в окошке. Они гласили:

На стене слева от двери, ведущей в комнату, где сидит М Кэнди, висит портрет нашего почтенного вождя.., но всегда чуть криво. Таким образом я сохраню его в перспективе.

Я снова посмотрел на картину. Джордж Вашингтон исчез, а на его месте появилась фотография Франклина Рузвельта. Он улыбался, держа во рту мундштук, торчавший под строго определенным углом. Его сторонники считали это элегантным, а противники – высокомерным. Фотография висела чуть криво.

– Чтобы сделать это, мне не нужно особое устройство, – пояснил Ландри. Его голос звучал чуть смущенно, словно я обвинил его в чем-то. – Я могу добиться этого путем простой концентрации воли – ты ведь видел, как исчезли телефонные номера с твоего бювара, – но с устройством все-таки легче. Наверное, потому, что я привык записывать свои мысли. А потом редактировать их. Между прочим, редактировать и затем заново переписывать фразы – самая увлекательная часть работы, потому что именно здесь ты вносишь окончательные изменения. Обычно небольшие, но нередко критически важные, и вся картина обретает тот вид, в котором книга попадет к читателям.

Я посмотрел на Ландри, и, когда заговорил, мой голос звучал словно мертвый.

– Вы придумали меня, правда?

Он кивнул, на его лице появилось странно пристыженное выражение, как будто он сделал нечто постыдное.

– Когда? – спросил я и надсадно рассмеялся. – Или это и есть самый важный вопрос?

– Я не знаю, является он важным или нет, – заметил он, – и, по-моему, любой писатель скажет тебе то же самое.

Это случилось не сразу – в этом я убежден. Это был постепенно развивающийся процесс. Сначала ты появился у меня в «Алом городе», но я написал его еще в 1977 году, и с тех пор ты заметно изменился.

1977 год, подумал я. Действительно, год Бака Роджера. Я не хотел верить, что все происходит на самом деле, предпочитал считать происходящее сном. Как ни странно, этому препятствовал запах его одеколона – знакомый запах, который тем не менее я не нюхал никогда в жизни. Да и как я мог его нюхать? Ведь «Арамис» такой же незнакомый для меня, как и «Тошиба».

Тем временем он продолжал:

– Ты стал более сложным и интересным. Сначала твой образ был плоским, даже одномерным. – Он откашлялся и на мгновение улыбнулся, глядя на свои руки.

– Как мне не повезло.

Он поморщился, почувствовав в моем голосе гнев, но заставил себя, несмотря на это, поднять голову.

– Последняя книга, где героем был ты, – «Как похоже па падшего ангела». Я начал ее в 1990 году, но, чтобы закончить, мне потребовалось почти три года. Я проработал до 1993-го. За это время у меня возникло немало проблем. Зато жизнь была весьма интересной. – Эти слова прозвучали у него с неприятной горечью. – Писатели не создают свои лучшие произведения, когда им живется интересно, Клайд. Поверь мне на слово.

Я взглянул на его мешковатую одежду, висящую па нем, как на бродяге, и решил, что в этом он прав. – Может быть, из-за этого вы все так перепутали теперь, – сказал я. – Это сообщение относительно лотереи и сорока тысяч долларов было пустой болтовней – к югу от грешницы выигрыши выплачиваются только в песо.

– Я знал это, – заметил он мягко. – Не могу сказать, что время от времени не допускаю ошибок. Возможно, я и являюсь чем-то вроде Создателя в этом мире или для этого мира, но в своем собственном мире я самый обычный человек. Но, когда я все-таки допускаю ошибки, ты и другие действующие лица никогда об этом не догадываются, Клайд, потому что эти ошибки и промахи в последовательности изложения составляют часть вашей жизни. Да, Пиория лгал тебе. Я знал это и хотел, чтобы и ты об этом догадался.

– Почему?

Он пожал плечами, снова со смущенной улыбкой, словно немного пристыженный.

– Это было нужно, чтобы ты хоть немного подготовился к моему появлению. Именно поэтому все и было сделано, начиная с Деммиков. Мне не хотелось слишком уж пугать тебя.

Любой опытный частный детектив всегда замечает, говорит правду человек, сидящий в кресле посетителя, или лжет. А вот догадаться, когда клиент говорит правду, но при этом намеренно что-то скрывает, тут требуется особый талант, и я сомневаюсь, что даже гениальные частные детективы способны постоянно это обнаруживать. Возможно, я догадывался об этом, потому что Ландри мыслил параллельно со мной, но я понял, что кое-что он скрывал от меня. Вопрос заключался лишь в одном: спросить его об этом или нет.

Остановил меня, однако, внезапный ужасный проблеск* интуиции, появившийся ниоткуда, подобно призраку, что сочится из стены дома, населенного привидениями. Она имела отношение к Деммикам. Прошлым вечером они вели себя так спокойно и тихо по той причине, что мертвецы не увлекаются семейными ссорами, – это одно из нерушимых правил подобно тому, которое гласит, что игральные кости всегда падают вниз; вы всегда можете рассчитывать на это при любых обстоятельствах. Почти с самого первого момента, когда я познакомился с Джорджем Деммиком, я почувствовал, что под его учтивостью и воспитанностью, так и бросающихся в глаза, скрывается неистовая ярость, а за прелестным лицом и веселым поведением Глории Деммик где-то в тени прячется стерва с острыми когтями и зубами, постоянно готовая пустить их в дело. Своими манерами они слишком уж напоминали персонажей Коула Портера, если вы понимаете, что я имею в виду. Теперь я был почему-то уверен, что Джордж наконец не выдержал и убил свою жену.., а за компанию и постоянно гавкающего валлийского корги. Глория, усилиями Джорджа, сидит сейчас, наверное, в углу ванной комнаты между душем и унитазом, с почерневшим лицом, выпученными глазами, напоминающими старые потертые мраморные шарики, с языком, высовывающимся меж синих губ. На ее коленях голова собаки, проволока от занавески туго обмотана вокруг собачьей шеи, визгливый пес замолчал навсегда. А Джордж? Он валяется мертвый на кровати, на тумбочке рядом бутылочка веропала, принадлежавшая Глории и теперь пустая. Больше не будет вечеринок, танцев под джазовую музыку в «Ал-Арифе», увлекательных рассказов об убийствах в высшем обществе в Палм-Дезерт или Беверли-Глен. Сейчас их тела остывали, притягивая к себе мух, бледнея под слоем модного загара, приобретенного в плавательных бассейнах.

Джордж и Глория Деммик умерли внутри странной машинки этого человека, в его воображении.

– Вам не удалось напугать меня, – сказал я и тут же подумал: «А вдруг ему удастся сделать это как следует? Задайте себе вопрос: как подготовить человека к предстоящей встрече с Создателем? Готов побиться об заклад, что даже Моисей вспотел от волнения, когда увидел, что куст начинает светиться, а ведь я всего лишь частный детектив, работающий за сорок долларов в день плюс компенсация расходов».

– «Как похоже на падшего ангела» – это была повесть про Мейвис Уэлд. Само имя – Мейвис Уэлд – я позаимствовал из романа «Маленькая сестра», написанного Реймондом Чандлером. – Он посмотрел на меня с тревожной неуверенностью, в которой скрывался намек на вину. – Этим я хотел отдать дань своего восхищения мастерством этого писателя.

– Браво, – сказал я, – но это имя мне незнакомо.

– Разумеется. В твоем мире – который является моим вариантом Лос-Анджелеса, конечно, – Чандлера никогда не существовало. Тем не менее я использовал самые разные имена из его книг в своих. Фулуайлдер-билдинг, где был офис Филиппа Марлоу, героя многих произведений Чандлера. Верной Клейн… Пиория Смит.., и Клайд Амни, разумеется. Это было имя адвоката в «Плейбэке» Чандлера.

– И таким образом вы отдали ему дань своего восхищения?

– Совершенно верно.

– По-вашему, это дань восхищения, но мне кажется, что это затейливая форма простого заимствования. – В этот момент я почувствовал себя как-то странно, потому что узнал, что мое имя было придумано человеком, о котором я никогда не слышал, причем в мире, о существовании которого я даже не подозревал.

Ландри покраснел, но глаз не опустил.

– Ну хорошо, может быть, я и вправду виновен в небольшом плагиате. Несомненно, я использовал стиль Чандлера как свой собственный, но в этом я далеко не первый.

Росс Макдоналд поступил точно так же в пятидесятые и шестидесятые годы, Роберт Паркер – в семидесятые и восьмидесятые, а критики увенчали их за это лавровыми венками. К тому же сам Чандлер позаимствовал многое у Хэммета и Хемингуэя, не говоря о массе дешевых.

Писателей, таких, как… Я поднял руку.

– Давайте пропустим обзор литературы и перейдем к заключительным строкам. Это представляется безумным, но… – Мой взгляд упал на фотографию Рузвельта, оттуда переместился на сверхъестественно чистый бювар и затем остановился на худом лице человека, сидящего напротив меня. -…Но предположим, что я верю в это. Тогда что вы здесь делаете? Откуда вы появились?

Правда, ответ на эти вопросы я уже знал. Я работаю частным детективом, потому что зарабатываю этим на жизнь, но ответ пришел не из головы, а из сердца.

– Я прибыл за вами.

– За мной.

– Извините меня, но я действительно прибыл за вами. Боюсь, что вам придется начать думать о своей жизни по-другому, Клайд. Как.., ну.., о паре ботинок. Вы снимаете их, а я надеваю. И как только я зашнурую ботинки, тут же уйду прочь.

Разумеется. Ну конечно, он так и собирается поступить. И внезапно я понял, что должен сделать.., единственное, что я мог сделать. Избавиться от него.

Для начала я широко улыбнулся – это была улыбка из разряда «расскажите мне побольше». В то же время я подобрал под себя ноги, готовясь мгновенно оттолкнуться ими и броситься через стол на Ландри. Мне стало ясно, что только один из нас сможет выйти из этой комнаты. Я намерен был оказаться этим одним.

– Вот как? – заметил я. – Как интересно. А что случится со мной, Сэмми? Что случится с частным детективом, внезапно лишившимся шнурков?

Какая судьба постигнет Клайда…..Амни – это должно было оказаться последним словом, которое услышит в своей жизни этот вор, любитель вмешиваться в чужие дела. Как только это слово сорвется с моих губ, я собирался броситься на него. Однако, похоже, телепатия действует в обе стороны. Я заметил, как в его глазах появилась тревога, глаза закрылись и губы сжались, свидетельствуя о полной концентрации. По-видимому, он решил не прибегать к помощи машинки Бака Роджера. Понял, что на нее у него просто не осталось времени.

– Его откровения подействовали на меня подобно какому-то средству, лишившему меня сил, – сказал Ландри тихим, но убедительным голосом человека, который не просто говорит, а декламирует.

Сила исчезла из моих мускулов, ноги стали вялыми, словно ватными, и мне не оставалось ничего другого, как упасть в кресло и взглянуть на него.

– Прости, все прошло не слишком хорошо, – произнес он извиняющимся тоном, – однако мне никогда не удавалось импровизировать должным образом.

– Сукин ты сын, – прохрипел я. – Ублюдок.

– Это верно, – согласился он. – Пожалуй, ты прав. – Зачем ты занимаешься этим? Почему тебе понадобилась моя жизнь?

В его глазах промелькнула ярость.

– Твоя жизнь? Вот как? Даже если ты не хочешь признаться в этом, Клайд, ты не можешь не понимать, что я прав. Это совсем не твоя жизнь. Я придумал тебя в январе 1977-го, однажды дождливым днем, и все это продолжалось до настоящего времени. Я дал тебе жизнь и потому имею полное право забрать ее обратно.

– Очень благородно, – ухмыльнулся я, – но если бы Всевышний сейчас спустился сюда, к нам, и принялся выдергивать струны из твоей жизни подобно неудавшимся стежкам из вышивки, тебе было бы легче оценить мою точку зрения.

– Пожалуй, – согласился Ландри, – допускаю, что в твоих словах есть смысл. Но зачем спорить из-за этого? Спорить с самим собой – все равно что играть в шахматы без противника: грамотная игра неминуемо завершается вничью. Давай просто скажем, что я делаю это, потому что могу.

Внезапно я почувствовал себя спокойнее. Подобное случалось со мной и раньше. Попав в уязвимое положение, мне нужно было заставить их говорить и не давать остановиться. Такая тактика оказалась успешной с Мейвис Уэлд, и она снова сработает сейчас. Они говорят примерно так: ну что ж, думаю, теперь тебе уже не поможет, «если ты узнаешь», или «какой вред может это принести»?

Версия была предельно элегантной: «я хочу, чтобы ты знал, Амни», – словом, ты должен взять с собой в ад правду, там ты обсудишь ее с дьяволом за чаем с пирожными. Вообще-то не имело значения, о чем они говорили, но если занять их разговорами, у них не останется времени на стрельбу.

Самое главное – заставить их говорить. Пусть они говорят, и тогда тебе остается надеяться, что непременно откуда-то появится спасительная кавалерия с развернутыми знаменами.

– Вопрос заключается в следующем: зачем ты хочешь этого? – спросил я. – Это ведь не является обычным, правда? Я хочу сказать, что обычно писатели удовлетворяются тем, что получают наличными заработанное, пока у них есть такая возможность, и уходят своей дорогой.

– Я вижу, ты пытаешься заставить меня говорить, Клайд. Верно?

Его слова ударили меня с силой парового молота, но мне ничего не оставалось, как играть до последнего козыря. Я усмехнулся и пожал плечами.

– Может быть. А может быть, не пытаюсь. Как бы то ни было, мне действительно интересно. – В этом я был совершенно искренним.

Он неуверенно посмотрел на меня, наклонился и коснулся клавишей внутри странного пластмассового ящика (я почувствовал спазмы в ногах, животе и груди, когда он провел пальцами по клавишам), затем снова выпрямился.

– Пожалуй, теперь я могу рассказать тебе об этом, – сказал он наконец. – Во всяком случае, не причинив никакого вреда, верно?

– Нисколько.

– Ты умный парень, Клайд, – заметил он, – и совершенно прав: писатели очень редко погружаются в миры, созданные ими, и когда они поступают так, то, по моему мнению, все происходит в их воображении, тогда как тела прозябают в какой-нибудь психиатрической лечебнице. Большинство из нас вполне удовлетворены тем, что являются туристами в воображаемых ими мирах. По крайней мере я относился именно к этой категории. Я не могу писать быстро – построение сюжета всегда было для меня мучительно – по-моему, я говорил тебе об этом, – но за десять лет мне удалось создать пять романов о Клайде Амни, причем каждый из последующих был лучше предыдущего. В 1983 году я ушел с работы, из большой страховой компании, где служил менеджером, и стал профессиональным писателем. У меня была жена, которую я любил, сынишка, по утрам встречавший солнце в своей кроватке и забиравший его с собой, ложась спать, – по крайней мере так мне казалось. Я и не мечтал о лучшей жизни.

Он шевельнулся в глубоком кресле, передвинул руку, и я увидел, что дырка, выжженная сигаретой Ардис Макгилл на ручке кресла, теперь исчезла. Он засмеялся ледяным, горьким смехом.

– И я оказался прав, – сказал он. – Жизнь не могла быть лучше, зато могла стать намного хуже. Так и произошло. Через три месяца после того, как я принялся за «Как похоже на падшего ангела», Дэнни, наш малыш, упал с качелей в парке и сильно ударился головкой. Кокнулся об асфальт, как говорят у вас.

Быстрая улыбка, такая же леденящая и горькая, как и смех, пробежала по его лицу.

– У него было обильное кровотечение – ты видел достаточно черепных ран в жизни, чтобы понять это. Линда страшно испугалась, но мальчик попал в руки хороших врачей, и оказалось, что он отделался всего лишь сотрясением мозга. Его уложили в больницу и перелили пинту крови, чтобы компенсировать потерю. Возможно, этого не требовалось – такая мысль постоянно преследует меня, – но они все-таки сделали это переливание. Видишь ли, пострадал он не из-за удара головой – виной -всему оказалась эта пинта крови. Она была заражена СПИДом.

– Заражена чем?

– Это такая болезнь, и вы можете только благодарить Бога, что ничего о ней не знаете, – ответил Ландри. – В ваше время ее не существовало, Клайд. Она появилась лишь в середине семидесятых годов. Подобно одеколону «Арамис».

– И каковы ее последствия?

– Она уничтожает иммунную систему, подтачивает ее до тех пор, пока биологическая защита не рухнет совсем. И вот тогда сквозь нее прорываются все микробы, от рака до ветряной оспы, прорываются и правят настоящий бал.

– Великий Боже!

По его лицу снова пробежала улыбка, похожая на судорогу.

– Если бы это было так. СПИД в основном передается половым путем, но иногда он появляется то тут, то там в донорской крови. Пожалуй, можно сказать, что мой мальчик выиграл первый приз в la loteria для самых несчастных.

– Мне очень жаль, – сказал я, и хотя был напуган до смерти этим худым мужчиной с усталым лицом, я не кривил душой. Смерть маленького ребенка от такой ужасной болезни.., что может быть хуже? Может быть, что-то и есть – всегда есть что-то худшее, – но тебе остается только сидеть и думать об этом, правда?

– Спасибо, – кивнул он. – Спасибо, Клайд. По крайней мере для него все кончилось очень быстро. Он упал с качелей в мае. Первые багровые пятна на теле – геморрагическая саркома Калоши – появились перед его днем рождения в сентябре. Он умер 18 марта 1991 года. И хотя он, возможно, и не страдал так, как страдают многие другие, но все-таки мучился. Боже, как он мучился!

Я не имел ни малейшего представления о геморрагической саркоме Капоши, но решил не расспрашивать. Я узнал больше, чем мне хотелось.

– Теперь ты, наверное, понимаешь, почему мне пришлось притормозить работу над книгой о тебе, – произнес он. – Понимаешь, Клайд?

Я кивнул.

– И тем не менее я старался изо всех сил. Главным образом потому, что считал, будто выдуманный мир излечит меня. Может быть, мне нужно просто верить в это. Я пытался одновременно сохранить и оставшуюся семью, но из этого ничего не получилось. Можно подумать, что роман «Как похоже на падшего ангела» стал чем-то роковым, приносящим одно несчастье за другим. После смерти Дэнни моя жена впала в глубокую депрессию, и я был так обеспокоен ее болезнью, что даже не заметил крещеных пятен, что появились у меня на ногах, животе и груди. Все мое тело постоянно чесалось. Я знал, что это не СПИД,: и сначала ничуть не беспокоился о том, что происходит со мной. Но с течением времени мне становилось все хуже… Скажи, Клайд, у тебя когда-нибудь был опоясывающий лишай?

Он засмеялся и хлопнул себя ладонью по лбу, словно демонстрируя, какой он дурак, прежде чем я успел отрицательно покачать головой.

– Ну конечно, не был – самое серьезное, от чего ты страдал, это похмелье. Опоясывающий лишай, мой дорогой частный детектив, – это забавное название ужасной хронической болезни. В моей версии Лос-Анджелеса существуют очень хорошие лекарства, помогающие облегчить страдания, но мне они мало помогали. К концу 1991-го я страдал так, что трудно себе представить. Отчасти это объяснялось, разумеется, глубокой депрессией из-за того, что случилось с Дэнни, но главным образом я мучился из-за сильных невралгических болей и жжения кожи. Можно было бы написать интересную книгу о страданиях писателя, как ты думаешь? Что-нибудь вроде «Страдания и чесотка, или Томас Харди в период возмужания». – Он разразился хриплым безумным смехом.

– Тебе виднее, Сэмми.

– Для меня это было время, словно проведенное в аду. Конечно, сейчас над этим легко смеяться, но ко Дню благодарения того года это не выглядело шуткой – я спал ночью не больше трех часов, а иногда мне казалось, что с меня сползает и убегает кожа. И, может быть, поэтому я не обратил внимания на то, что происходит с Линдой.

Я не знал, не мог знать, но все-таки…

– Она покончила с собой.

Он кивнул.

– В марте 1992-го, в годовщину смерти Дэнни. С тех пор прошло больше двух лет.

Слеза скатилась по его морщинистой, преждевременно постаревшей щеке, и мне показалось, что стареет он удивительно быстро. Мне было страшно думать о том, что у меня такой ничтожный, занюханный Создатель, зато это многое объясняло. Мои недостатки главным образом.

– Достаточно, – произнес он невнятно из-за охватившей его ярости и пролившихся слез. – Перейдем к делу, как ты этого желаешь. В мое время мы говорили это иначе, но смысл тот же. Я закончил книгу. В тот день, когда я нашел Линду мертвой в постели – точно так же полиция найдет в постели сегодня вечером Глорию Деммик, – я завершил сто девяносто страниц рукописи. Я добрался до того момента, где ты вытаскиваешь брата Мейвис из озера Тахо. Через три дня я вернулся домой с похорон, включил компьютер и принялся за страницу сто девяносто один. Это не шокирует тебя?

– Нет, – ответил я. Мне хотелось спросить его о том, что такое компьютер, но я решил промолчать. Устройство у него на коленях он и есть, конечно, как же иначе.

– Если мое поведение не шокировало тебя, значит, ты относишься к явному меньшинству, – сказал Ландри. – А вот моих друзей, тех немногих, которые еще остались, это сильно шокировало. Родственники Линды заключили, что у меня нервная система африканского кабана, поскольку я не проявил должных эмоций. У меня не осталось сил, чтобы объяснить им, что я пытаюсь спасти себя. Хрен с ними, сказал бы Пиория. Я взялся за свою книгу, как утопающий хватается за спасательный круг. Я схватился за тебя, Клайд. Моя болезнь – этот мучительный лишай – еще не прошла, и потому работа продвигалась недостаточно быстро. В некотором отношении она удерживала меня в том мире, иначе я появился бы здесь куда раньше, но она не остановила меня. Мне стало немного лучше – по крайней мере физически – к тому времени, когда я закончил книгу. Но когда работа подошла к концу, я сам погрузился в депрессию. Я прочитал отредактированный экземпляр книги в каком-то тумане, испытывая такое чувство сожаления.., потери… – Тут он взглянул мне прямо в лицо и спросил: – Ты понимаешь хоть немного, о чем я говорю?

– Понимаю, – кивнул я. И я действительно понимал его каким-то безумным образом.

– В доме осталось немало таблеток, – продолжал он. – Линда и я во многом походили на Деммиков, Клайд, – мы действительно верили в то, что можно улучшить жизнь с помощью химических препаратов, и пару раз я едва удерживался от того, чтобы не проглотить две пригоршни пилюль. Я не думал о самоубийстве, просто мне хотелось присоединиться к Линде и Дэнни. Присоединиться к ним, пока еще оставалось время.

Я кивнул. То же самое подумал и я, когда три дня спустя, после того как мы с Ардис Макгилл расстались в кафе «Блонди», я нашел ее в той душной комнатке на чердаке с маленькой синей дыркой посреди лба. Правда, на самом деле ее убил Сэм Ландри, который сделал это, послав в ее мозг нечто вроде гибкой пули. Ну конечно, это был он. В моем мире Сэм Ландри, этот устало выглядевший человек в штанах бродяги, нес ответственность за все. Эта мысль должна была показаться безумной – и она такой и казалась, – но постепенно становилась все разумнее.

Я обнаружил, что у меня достанет сил, чтобы повернуть свое вращающееся кресло и посмотреть в окно. То, что я там увидел, нисколько не удивило меня: бульвар Сансет и все на нем замерло, словно окаменело. Автомобили, «автобусы, пешеходы – все остановилось, будто снаружи, за окном, они были частью моментального снимка „Кодака“. Да и почему нет? Его создатель ничуть не интересовался тем, чтобы оживить этот мир, по крайней мере в данный момент; он был слишком втянут в водоворот собственной боли и горя. Черт возьми, я мог считать себя счастливчиком, если сам все еще дышал.

– Итак, что произошло? – спросил я. – Как ты попал сюда, Сэмми?

Можно, я буду так называть тебя? Ты не рассердишься?

– Нет, не рассержусь. Я не могу дать тебе разумный ответ на твой вопрос, потому что я и сам точно его не знаю. Я знаю одно: всякий раз, когда я думал о таблетках, я думал о тебе. И мои мысли были примерно такими: Клайд Амни никогда не поступит таким образом и будет насмехаться над теми, кто поддастся подобной слабости. Он сочтет это «выходом для трусов».

Я счел такую точку зрения справедливой и кивнул. Для человека, пораженного какой-то страшной болезнью – такого, как Верной, умирающий от рака, или страдающего от неизвестно откуда взявшегося кошмарного заболевания, что убило сына моего Создателя, – я мог бы сделать исключение. Но принимать таблетки только потому, что тебя поразила душевная депрессия? Ну нет, это для гомиков. – И затем я подумал, – продолжал Ландри, – но ведь это тот самый Клайд Амни, которого создало мое воображение, его не существует на свете. Впрочем, эта мысль долго не продержалась. Это болваны в нашем мире – политики и адвокаты главным образом – насмехаются над игрой воображения и полагают, что вещь не может быть реальной, если вы не можете выкурить ее, погладить, пощупать или лечь с ней в постель. Они придерживаются такой точки зрения, потому что у них самих воображение начисто отсутствует и они не имеют представления о его силе. А вот я знал, что дело обстоит по-другому. Еще бы! Мне да не знать этого – ведь за счет своего воображения я последние десять лет покупал пищу и оплачивал закладные за свой дом. И в то же самое время я знал, что не смогу жить в том мире, который я привык называть «реальным миром» – под этими словами, думаю, все мы имеем в виду «единственный мир». Тогда я начал понимать, что существует единственное место, где меня могут гостеприимно принять, где я мог бы чувствовать себя как дома и стать единственным человеком, живущим в этом мире, попав туда. Место было очевидным – Лос-Анджелес, тридцатые годы. А человеком этим являешься ты.

Я услышал жужжащий звук, доносящийся из устройства, но на этот раз не повернулся.

Отчасти потому, что просто боялся.

А отчасти потому, что больше не знал, смогу ли.

Последнее расследование Амни

Семью этажами ниже, на улице, мужчина застыл в неподвижности и, обернувшись, глядел на женщину, которая поднималась по ступенькам в автобус номер восемьсот пятьдесят, направляющийся к центру города. При этом на мгновение обнажилась ее прелестная ножка, почему мужчина и смотрел на нее. Немного дальше по улице мальчик поднял над головой потрепанную бейсбольную перчатку, стараясь поймать мяч, застывший перед ним. И тут же, футах в шести над мостовой, словно призрак, призванный к жизни каким-то второразрядным факиром на карнавале, плавала в воздухе газета с опрокинутого стола Пиории Смита. Это может показаться невероятным, но с высоты седьмого этажа я видел на ней две фотографии: Гитлера над сгибом и недавно скончавшегося кубинского дирижера под ним.

Голос Ландри доносился, казалось, откуда-то издалека.

– Сначала я полагал, это означает, что мне придется провести остаток жизни в каком-нибудь дурдоме, думая, что я – это ты. Это мало меня беспокоило, потому что будет заперто только мое физическое начало, лишь моя плоть, понимаешь?

Затем постепенно я начал понимать, что могу добиться гораздо большего, что, может быть, существует возможность для меня действительно.., ну.., полностью проскользнуть в тот мир. Ты знаешь, что» стало ключом?

– Да, – ответил я не оборачиваясь. Снова послышалось жужжание, что-то в его машинке начало вращаться, и внезапно газета, на какое-то время застывшая в воздухе, поплыла над неподвижным бульваром Сансет. Через момент-другой старый автомобиль «десото» рывками проехал через перекресток Сансет и Фернандо. Он наехал на мальчика с бейсбольной рукавицей, и оба – «десото» и мальчик – исчезли. А вот мяч не исчез. Он упал на мостовую, прокатился полпути к сточной канаве и снова замер.

– Неужели знаешь? – В его голосе звучало удивление.

– Да. Таким ключом стал Пиория.

– Совершенно верно, – Он засмеялся, откашлялся – и то и другое указывало на то, как он нервничает. – Я все время забываю, что ты – это я.

Я не мог позволить себе подобной роскоши.

– Я обдумывал сюжет новой книги, но безрезультатно. Я начинал первую главу шесть раз, всякий раз по-другому, вплоть до воскресенья, пока мне не пришла в голову по-настоящему интересная мысль: Пиория Смит не любит тебя.

Это заставило меня повернуться.

– Чепуха!

– Я так и знал, что тыне поверишь мне, но это правда, и я подозревал это все время. Я не собираюсь снова читать лекцию по литературе, Клайд, но хочу сказать тебе кое-что о своей профессии: писать от первого лица – трудное и мудреное занятие. При этом создается впечатление, будто все, что известно автору, исходит от главного героя его произведения подобно письмам или военным сообщениям из какой-то отдаленной зоны боевых действий. Лишь в очень редких случаях у писателя есть свой секрет, но здесь мне удалось найти закавыку. Она заключалась в.

Том, что твой маленький район бульвара Сансет – настоящий райский сад…

– Я никогда не слышал, чтобы это место называли раем, – заметил я.

– ... И в этом саду скрывается змий, которого я увидел, а ты – нет. Змий по имени Пиория Смит.

Окаменевший мир, который Ландри назвал моим райским садом снаружи, продолжал становиться все более темным, хотя небо оставалось таким же безоблачным. «Красная дверь» – ночной клуб, якобы принадлежащий Лаки Лучиано, исчез. На мгновение на его месте возникла дыра, затем ее заполнило новое здание – ресторан «Французский завтрак» с витриной, усаженной папоротниками. Я посмотрел на улицу и увидел, что там происходят и другие перемены: новые здания заменяли старые с молчаливой, пугающей быстротой. Все это означало, что мое время подходит к концу, и я понимал это. К сожалению, мне было известно и кое-что еще: по всей вероятности, в этом новом времени нет места для меня. Когда Создатель входит в твой офис и говорит, что предпочитает твою жизнь своей собственной, что можно возразить?

– Я выбросил все предыдущие черновики романа, который начал через два месяца после смерти жены, – произнес Ландри. – Это оказалось несложно – черновики-то все были дерьмовые. И затем я взялся за новый вариант. Я назвал его.., может быть, догадаешься, Клайд?

– Конечно, – ответил я и повернулся к нему. Это потребовало немалого напряжения, но, полагаю, то, что этот придурок назвал бы моим «побудительным мотивом», казалось весьма убедительным. Район бульвара Сансет вообще-то далеко не Елисейские поля или Гайд-парк, но это мой мир.

Я не хотел наблюдать, как он разрушает его и перестраивает так, как ему этого хочется. – Думаю, ты назвал его «Последнее расследование Амни».

На его лице появилось удивленное выражение.

– Да, ты прав. Я небрежно махнул рукой. Мне пришлось напрячься, но я справился.

– Понимаешь, Сэмми, я ведь недаром завоевал звание лучшего частного детектива в 1934 и 1935 годах.

– Мне всегда нравилась эта фраза, – улыбнулся он.

Внезапно я возненавидел его – возненавидел до глубины души. Если бы мне удалось собраться силами для того, чтобы броситься через стол и задушить его, я непременно сделал бы это. Он угадал мои мысли. Улыбка исчезла с его лица.

– Не пытайся, Клайд, – у тебя нет никаких шансов. – Почему бы тебе не убраться отсюда? – прохрипел я. – Убирайся и дай мне возможность продолжать работу.

– Я не могу сделать этого, даже если бы мне хотелось.., а мне не хочется. – Он посмотрел на меня с какой-то странной смесью гнева и мольбы. – Постарайся взглянуть на это с моей точки зрения, Клайд…

– Разве у меня есть выбор? Был когда-нибудь?

Он пропустил мои слова мимо ушей.

– Передо мной мир, в котором я никогда не буду стареть, все часы остановились за полтора года до начала второй мировой войны, где газеты всегда стоят три цента, мир, в котором я могу есть сколько угодно мяса и яиц и при этом не беспокоиться ни о каком холестерине.

– Не имею ни малейшего представления, о чем ты говоришь.

Он наклонился вперед, стараясь выглядеть убедительней.

– Нет, конечно, ты не понимаешь! И в этом все дело, Клайд! Это мир, в котором я действительно могу заняться той работой, о которой мечтал с детских лет, – я стану частным детективом. Я смогу носиться по городу в спортивном автомобиле в два часа ночи, вести перестрелки с бандитами, зная, что они могут погибнуть, а вот я – нет, и просыпаться восемь часов спустя рядом с прелестной певичкой, слушая щебет птиц на деревьях и глядя на лучи солнца, падающие в окно моей спальни. Это яркое, великолепное калифорнийское солнце…

– Окно моей спальни выходит на запад, – сказал я.

– Это было раньше, – спокойно произнес он, и я почувствовал, как мои руки сжались бессильно в кулаки на подлокотниках кресла. – Теперь ты видишь, как все великолепно? Как идеально? В этом мире люди не сходят с ума от того, что у них чешется тело из-за идиотской изводящей болезни под названием опоясывающий лишай. В этом мире люди не седеют, не говоря уже о том, что не лысеют.

Он пристально посмотрел на меня, и в этом взгляде я прочитал, что у меня нет никакой надежды. Абсолютно никакой.

– В этом мире любимые дети никогда не умирают от СПИДа, а любимые жены не кончают с собой, приняв огромную дозу снотворного. К тому же здесь ты всегда был посторонним, именно ты, а не я, как бы тебе это ни казалось. Это мой мир, рожденный в моем воображении и сохраняемый моими усилиями и честолюбием. На некоторое время я дал его тебе взаймы, вот и все.., а теперь забираю обратно.

– Объясни мне толком, пожалуйста, как тебе удалось проникнуть в этот мир. Мне действительно хотелось бы услышать это.

– Очень просто. Я уничтожил его, начав с Деммиков, которые никогда не были чем-то большим, чем бледная имитация Ника и Норы Чарлз, и перестроил его сообразно своему мысленному образу. Я убрал всех второстепенных действующих лиц, хотя некоторые мне очень нравились, и теперь удаляю все старые объекты. Таким образом, иными словами, я выдергиваю из-под тебя ковер – нитка за ниткой. Нельзя сказать, что я горжусь этим, зато я горжусь тем, что не ослаблял своих волевых усилий, которые требуются от меня, чтобы осуществить задуманное.

– Что случилось с тобой в твоем собственном мире? – Я продолжал говорить с ним, но теперь делал это по привычке, подобно старой лошади, развозящей молоко, которая находит путь в конюшню на заметенной снегом дороге.

Он пожал плечами.

– Умер, наверное. А может быть, я действительно оставил там свою физическую плоть – внешнюю оболочку, – которая находится в состоянии кататонии в какой-нибудь психиатрической лечебнице. Впрочем, я не слишком верю ни в то, ни в другое – это слишком реально. Нет, Клайд, по-моему, я сумел полностью проскользнуть в этот мир. В том мире они сейчас, пожалуй, разыскивают исчезнувшего писателя.., даже не подозревая, что он исчез в системе памяти собственного компьютера. Говоря по правде, это мало меня интересует.

– А я? Что будет со мной?

– Клайд, – сказал он, – это тоже ничуть меня не интересует.

Он снова склонился над своей машинкой.

– Прекрати! – резко воскликнул я.

Он поднял голову.

– Я… – Мой голос дрожал. Я попытался справиться с дрожью, но понял, что это выше моих сил. – Мистер, я боюсь. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я знаю: все, что снаружи, больше не мой мир – черт побери, да и здесь уже не мой, – но это единственный мир, который стал мне почти знакомым. Отдайте мне то, что осталось от него. Ну пожалуйста.

– Слишком поздно, Клайд. – И снова я услышал это безжалостное снисхождение в его голосе. – Закрой глаза. Я постараюсь управиться как можно быстрей.

Я попытался броситься на него, собрав все оставшиеся силы. И понял, что не могу даже шевельнуться. Что касается того, чтобы закрыть глаза, то я обнаружил, что этого даже не требуется. День померк, свет исчез, и офис сделался темным, как угольный мешок в полночь.

Я скорее почувствовал, чем увидел, как он наклонился через стол ко мне, попытался отодвинуться назад и понял, что не могу сделать даже этого. Что-то сухое и шуршащее коснулось моей руки, и я вскрикнул.

– Успокойся, Клайд, – услышал я его голос, доносящийся из темноты. Голос исходил не из того места, где он сидел передо мной, а как бы отовсюду. «Разумеется, – подумал я. – В конце концов, я частица его воображения». – Это всего лишь чек…

– Чек?..

– Да. На пять тысяч долларов. Ты продал мне свое агентство. Маляры соскребут твое имя с двери и, прежде чем закончить работу сегодня вечером, напишут мое. – Его голос звучал мечтательно. – Самюэль Д. Ландри, частный детектив. Здорово звучит, а?

Я попытался умолять его и понял, что не могу. Даже голос изменил мне.

– Приготовься, – сказал он. – Я не знаю точно, как это произойдет, Клайд, но это вот-вот наступит. Не думаю, чтобы ты почувствовал боль. – Но мне вообще-то наплевать, если и почувствуешь. – Эту фразу он не произнес.

Из темноты донесся слабый жужжащий звук. Я ощутил, как кресло тает подо мной, и внезапно понял, что падаю. Голос Ландри сопровождал меня в падении, декламируя на фоне щелчков и потрескиваний сказочной стенографической машинки, явившейся из будущего – двух последних продолжений романа под названием «Последнее расследование Амни».

«И тогда я уехал из города, а вот куда я приехал.., знаете мистер, мне кажется, это мое дело. Как вы считаете?» Подо мной сиял яркий зеленый свет. Я падал к нему Скоро он поглотит меня, и я испытывал только одно чувство – облегчение.

– КОНЕЦ, – прогремел голос Ландри, и затем я упал в зеленый свет. Он сиял через меня, во мне, и Клайда Амии не стало.

Прощай, частный детектив.

Противоположная сторона света

Все это произошло шесть месяцев назад.

Я пришел в себя на полу мрачной комнаты. В ушах гудело. Я поднялся на колени, потряс головой, чтобы вернуть мыслям ясность, и посмотрел вверх, в яркое зеленое сияние, через которое упал подобно Алисе в Зазеркалье. Я увидел машину Бака Роджера, которая была намного больше той,, которую Ландри принес в мой офис. На ней светились зеленые буквы, и я встал во весь рост, чтобы, рассеянно водя ногтями по рукам, прочитать текст:

И тогда я уехал из города, а вот куда я приехал.., знаете, мистер, мне кажется, это мое дело. Как вы считаете?

И под этим, заглавными буквами, в центре, еще одно слово:

КОНЕЦ

Я прочитал текст снова, на этот раз проводя пальцами по животу. Я поступал так, потому что с моей кожей что-то случилось, пусть не слишком болезненное, но изрядно меня беспокоящее. Как только вопрос возник, я понял, что непонятная чесотка свирепствует повсюду – на задней части шеи, на бедрах, в промежности.

«Лишай, – внезапно подумал я. – Мне передался опоясывающий лишай Ландри. У меня явно чесотка, и я не узнал симптомы в первое мгновение лишь потому, что…» -..

Потому что у меня никогда ничего не чесалось, – произнес я, и тут же все встало на свои места. Все встало на свои места так неожиданно и резко, что я закачался, стоя на ногах. Я медленно прошел через комнату к зеркалу, стараясь не чесать свою странно подвижную кожу, зная, что увижу свое постаревшее лицо, покрытое морщинами, которые изрыли его подобно оврагам, и украшенное копной тусклых, седых волос.

Теперь я знал, что происходит, когда писатели каким-то образом забирают жизни действующих лиц, созданных ими. В общем-то это нельзя назвать воровством.

Скорее подменой.

Я стоял, уставившись на лицо Ландри – мое лицо, только постаревшее на пятнадцать тяжелых лет, – и почувствовал, как у меня горит и чешется кожа. Разве он не говорил, что последнее время лишай у него стал проходить? Если это опоясывающий лишай и на пути к исцелению, как же он вынес его в самом разгаре болезни, не сойдя с ума?

Я находился, разумеется, в доме Ландри – теперь это был мой дом – и стоял в ванной комнате рядом с кабинетом. Я нашел лекарство, которым он пользовался для облегчения страданий. Свою первую дозу я принял меньше чем через час после того, как пришел в себя, лежа на полу под его письменным столом, на котором жужжала машина. Мне казалось, будто я проглотил его жизнь вместо лекарства.

Будто я проглотил всю его жизнь.

В настоящее время лишай остался в прошлом и сделался всего лишь воспоминанием. Может быть, завершился цикл болезни, но мне приятнее думать, что свою лепту внес непобедимый дух Клайда Амни – того самого Клайда, который не болел ни дня в своей жизни, и хотя у меня постоянно заложен нос в этом потрепанном теле Самюэля Ландри, я не собираюсь сдаваться… К тому же разве вредно прибегнуть к помощи положительного мышления, оптимизма, заложенных во мне от природы? Мне кажется, правильным ответом на этот вопрос будет: никогда.

Правда, некоторые дни были особенно тяжелыми, причем первый наступил меньше чем через двадцать четыре часа после того, как я появился в этом невероятном 1994 году. Я заглянул в холодильник? Ландри в поисках съестного (осушив его эль «Черная лошадь» предыдущей ночью, я пришел к выводу, что мое похмелье не ухудшится, если я что-нибудь съем). И тут внезапная боль пронзила мой желудок. Мне показалось, что я умираю. Боль стала еще острее, и я понял, что на самом деле умираю. Я упал на пол кухни, стараясь не кричать. Через несколько мгновений что-то случилось, и боль ослабла.

Почти всю свою жизнь я пользуюсь выражением «а мне на это наплевать». Начиная с этого утра, все изменилось. Я помылся, затем поднялся по лестнице в спальню, зная, что найду там мокрые простыни на постели Ландри.

За свою первую неделю в его мире я научился пользоваться туалетом. В моем мире, разумеется, никто не располагал таким туалетом, как и не бывал у зубного врача. Мое первое посещение дантиста, телефон которого я нашел в домашнем телефонном справочнике Ландри, оказалось таким, что я не хочу даже думать о нем, не то что обсуждать с кем-то.

Однако среди всех этих шипов время от времени я обнаруживал розу. Начать с того, что мне не понадобилось искать работу в этом запутанном, стремительно живущем мире Ландри. Судя по всему, его книги покупали очень хорошо, и я безо всяких проблем получал наличные по чекам, поступавшим по почте. Наши подписи, конечно, не отличались одна от другой. Что касается моральных соображений, связанных с получением денег по этим чекам, – не заставляйте меня смеяться. Эти чеки выписаны за книги обо мне. Ландри всего лишь написал их, а я в них жил. Черт побери, да я заслуживаю пятьдесят косых в год только за то, что рискнул оказаться в пределах досягаемости острых ногтей Мейвис Уэлд, грозящих расцарапать мне лицо.

Я боялся, что у меня возникнут проблемы с так называемыми друзьями Ландри, но потом искушенный частный детектив, оставшийся внутри меня, понял: зачем парню, у которого есть настоящие друзья, исчезать в мире, созданном на сцене его воображения? Незачем. По-настоящему близки к Ландри были жена и сын, а они умерли. Есть знакомые и соседи, но они, судя по всему, приняли меня за него. Женщина, живущая на противоположной стороне улицы, время от времени озадаченно поглядывает на меня, и ее маленькая дочка плакала, когда я подходил близко, хотя я, как выяснилось, нередко оставался с ней по вечерам (по крайней мере по утверждению женщины, а зачем ей врать? ). Впрочем, все это не так уж важно..

Я даже разговаривал с агентом Ландри, парнем из Нью-Йорка по имени Веррилл. Он интересовался, когда я примусь за новую книгу.

Скоро, ответил я. Скоро.

Вообще-то я главным образом остаюсь дома. У меня нет никакого желания познакомиться с миром, в который поместил меня Ландри, когда вытеснил из моего собственного. Я вижу достаточно во время моих еженедельных поездок в банк и магазин, где покупаю продукты, и я выключил этот ужасный телевизор меньше чем через два часа после того, как научился им пользоваться. Меня ничуть не удивило, что Ландри захотел покинуть этот стонущий мир, перегруженный болезнями и бессмысленным насилием, – мир, в котором обнаженные женщины танцуют в витринах ночных клубов и ночь, проведенная с ними, может убить тебя.

Нет, я коротаю время главным образом дома. Я перечитал все его романы, и это напоминало мне перелистыванием страниц хорошо знакомого семейного альбома. И, разумеется, я научился пользоваться его компьютером. Он ничем не напоминает телевизор, хотя экран на нем такой же, но, работая на нем, вы можете получить на экране любые картинки, потому что все они исходят из твоего воображения.

Мне понравилась эта машина.

Кроме того, я готовился: писал на экране предложения и стирал их, подобно тому как прикидываешь слова в кроссворде. А этим утром я написал несколько фраз, которые показались мне хорошими.., или почти хорошими. Хотите услышать? Ну что ж, вот они:

Когда я взглянул на дверь, я увидел там очень расстроенного, полного раскаяния Пиорию Смита.

– Я обошелся с вами очень грубо, мистер Алти, прошлый раз, когда мы встретились, – сказал он. – Я пришел извиниться.

Я пробыл в этом мире больше шести месяцев, по Пиория Смит ничуть не изменился, казался таким же, как и раньше.

– Ты все еще носишь очки, – сказал я.

– Да, попробовали сделать операцию, но она оказалась неудачной. – Он вздохнул, затем усмехнулся и пожал плечами. В этот момент он выглядел Пиорией, которого я знал всю жизнь.

– Какого черта, мистер Алгни, быть слепым не так уж плохо.

Этот отрывок нельзя назвать идеальным; я это знаю, конечно. Ведь я работаю детективом, а не писателем. Но я уверен, что можешь добиться чего угодно, если стремишься к этому с упорством и настойчивостью и когда доходишь до самой сути. Это напоминает заглядывание в замочные скважины. Размеры и форма дверной скважины, которую представляет собой компьютер, несколько иные, но ты по-прежнему заглядываешь в жизни других людей и после этого докладываешь своему клиенту о том, что ты увидел.

Я учусь всему этому по очень простой причине: мне не хочется оставаться здесь. Вы можете называть это место Лос-Анджелесом 1994 года, если желаете; я же называю его адом. Да-да, настоящим адом с этими свежезамороженными ужасными ужинами, которые нужно готовить в ящике, называемом микроволновой печью, кедами, напоминающими с виду ботинки Франкенштейна, музыкой, исполняемой по радио, которая звучит, как карканье ворон, поджариваемых заживо на сковородке, и тому подобными вещами… Я хочу, чтобы мне вернули мою прежнюю жизнь, я хочу вещей, которые существовали в мое время, и мне кажется, что я знаю, как этого добиться.

Ты гнусный вор и подонок, Сэмми, – можно мне по-прежнему так называть тебя? – и мне тебя жаль… Но жалость имеет свои пределы, потому что ключевым словом в описании твоего характера является «вор». Мое первоначальное мнение по этому вопросу ничуть не изменилось, понимаешь, – я все еще отказываюсь верить, что способность создавать влечет за собой право красть.

Что ты делаешь в эту минуту, вор? Ужинаешь в ресторане «Французский завтрак», который ты создал в тот раз? Спишь рядом с какой-нибудь потрясающей красоткой с идеальными грудями? Едешь в Малибу, небрежно сидя за рулем? Или просто сидишь в старом конторском кресле, наслаждаясь своей жизнью, в которой нет боли, запаха, дерьма? Чем ты занимаешься?

Я учился писать, вот чем занимался я, и теперь, когда я обнаружил обратный путь в прежний мир, думаю, пора спешить. Я уже почти вижу тебя.

Завтра утром Клайд и Пиория зайдут в «Блонди», кафе, которое снова работает. На этот раз Пиория примет приглашение Клайда позавтракать вместе. Это будет шаг помер два.

Да, я почти вижу тебя, Сэмми, и очень скоро увижу воочию. Но я не думаю, Что ты увидишь меня. Не увидишь до тех пор, пока я не выйду из-за двери своего офиса и не схвачу руками тебя за горло.

На этот раз никто не вернется домой.

Опусти голову – и вперед

Мой постоянный читатель, я хочу предупредить вас, что это не рассказ, а эсса, почти дневник, первоначально опубликованный в журнале New Yorker весной 1990 года.

С.К.

Не поднимайте голову! Пусть голова будет все время опущенной!

В спорте это не самое трудное, но всякий, кто когда-либо пытался сделать это, непременно скажет, что это совсем непросто. Необходимо точно попасть серединой круглой биты по круглому же мячу. Это настолько непросто, что горстка людей, способных делать это, становятся примером для подражания, богатыми и знаменитыми: Хосе Касекосы, Майки Гринуэллы, Кевины Митчеллы.

Для тысяч мальчишек (и многих девчонок) их лица приобретают привлекательность, а отнюдь не лица Акса Роза или Бобби Брауна. Плакаты с изображением этих звезд бейсбола занимают почетное место на стенах спален и дверцах шкафчиков в раздевалках. Сегодня Рои Сен-Пьер тренирует некоторых из этих мальчиков – мальчиков, которые будут представлять западную часть Бангора, Бангор-Уэст, в третьей зоне розыгрыша чемпионата Малой лиги, – учит, как попасть круглой битой по круглому мячу. В данный момент он занимается с мальчиком по имени Фред Мур, а мой сын Оуэн стоит рядом и внимательно наблюдает за тренировкой. Он будет следующим, кто попадет под «тяжелую руку» Сен-Пьера. Оуэн похож на своего родителя – такой же широкоплечий и массивный, тогда как Фред в своей ярко-зеленой майке выглядит почти болезненно худым. И пока ему не удастся точно попадать битой по мячу.

– Опусти голову, Фред! – кричит Сеп-Пьер. Он стоит на полпути между «пригорком» и «базой дома» на одном из бейсбольных полей Малой лиги, за заводом кока-колы в Бангоре. Фред отступил почти к самой защитной сетке, не позволяющей мячам улетать слишком далеко, за «базу дома». День жаркий, но, даже если жара досаждает Фреду или Сен-Пьеру, они не показывают этого. Оба слишком заняты тренировкой.

– Опусти голову! – снова кричит Сен-Пьер и делает сильный бросок.

Фред с размаху бьет битой по пролетающему мячу. Раздается звонкий удар алюминиевой поверхности по телячьей коже, словно ложкой по жестяной миске. Мяч ударяется в защитную сетку, отскакивает от нее и едва не попадает в защитный шлему Фреда. Оба смеются, а затем Сен-Пьер достает еще один мяч из красного пластмассового ведерка, стоящего рядом.

– Приготовься, Фредди! – кричит он. – Опусти голову!

***

Третья зона штата Мэн так велика, что делится на две части. Команды графства Пенобскот составляют половину дивизиона, команды из графств Эрусток и Вашингтон – вторую половину. Мальчики, входящие в состав команд «Все звезды», выбираются согласно их заслугам из всех команд, играющих в этой, зоне Малой лиги. Дюжина команд третьей зоны проводит игры чемпионата одновременно. К концу июля две лучшие команды – по одной в каждой половине дивизиона – играют на звание чемпиона по олимпийской системе: две победы из трех игр. Эта победившая команда представляет третий округ в розыгрыше чемпионата штата, и прошло много времени – восемнадцать лет – с тех пор, как команда из Бангора сумела пробиться в чемпионат штата.

В этом году игры чемпионата штата Мэн будут проводиться в Олд-Тауне, там, где изготавливают каноэ. Четыре из пяти команд, играющих здесь, отправятся домой. Пятая команда, одержавшая верх, будет представлять Мэн в региональном восточном турнире, который состоится в этом году в Бристоне, штат Коннектикут. После этого, разумеется, маячат игры в Вильямспорте, штат Пенсильвания, где проводится заключительный этап – мировой чемпионат среди команд Метлой лиги. Игроки команды из Бангор-Уэста редко думали о таких пьянящих высотах. Они будут счастливы, если им удастся победить «Миллинокет», их противника в первом круге чемпионата графства Пенобскот. С другой стороны, тренерам не запрещается мечтать – более того, они почти обязаны мечтать.

На этот раз Фред, над которым подшучивала вся команда, сумел опустить голову. Он попал битой по мячу, который отлетел совсем близко от «базы дома» и упал на внешнюю сторону первой базовой линии – фол размером примерно в шесть футов. – Смотри, – сказал Сен-Пьер, доставая из ведерка еще один мяч. Он поднял его над головой. Мяч был грязным, потертым, в зеленых пятнах от травы. Тем не менее это был бейсбольный мяч, и Фред посмотрел на него с уважением. – Я собираюсь показать тебе фокус. Где сейчас этот мяч?

– В вашей руке, – ответил Фред.

Сен, как привык звать его Дэйв Мэнсфилд, старший тренер команды, бросил мяч в перчатку.

– А теперь?

– У вас в перчатке.

Сей поворачивается боком; его рука, которой он бросает мяч, медленно подбирается к перчатке.

– Теперь?

– Мне кажется, он у вас в руке.

– Ты совершенно прав. Поэтому следи за моей рукой. Следи за моей рукой, Фред Мур, и жди, когда мяч вылетит из нее. Ты должен следить за мячом – и только. Ни за чем другим. Только за мячом. Я должен быть для тебя всего лишь ничего не значащей фигурой. Да и зачем тебе смотреть на меня, правда? Неужели тебя интересует, улыбаюсь я или нет? Нет. Ты ждешь, чтобы убедиться, как полетит мяч – боковым броском, трехчетвертным или из-за головы. Итак, ты ждешь?

Фред кивает.

– Следишь за мячом?

Фред кивает снова.

– О'кей, – говорит Сен-Пьер и снова швыряет мяч коротким тренировочным броском.

На этот раз Фред попадает по мячу со всей силой: мяч описывает длинную пологую траекторию, опускаясь к правому полю.

– Вот так!-кричит Сен.– Здорово, Фред Мур! – Он вытирает пот со лба. – Следующий подающий!

***

Дэйв Мэнсфилд, крупный бородатый мужчина, который приходит на матч в авиационных солнцезащитных очках и майке с надписью «Чемпионат мира среди колледжей» (это талисман, приносящий удачу), прихватывает с собой на игру «Бангор-Уэста» с командой из Миллинокета бумажный пакет. В нем лежат шестнадцать вымпелов разного цвета. На каждом написано «БАНГОР» и название школы, окаймленное с одной стороны омаром и с другой – сосной. По мере того как поочередно объявляют имена игроков команды Бангор-Уэста и громкоговорители, закрепленные на защитной металлической сетке, доносят их, каждый названный мальчик достает вымпел из пакета в руках Дэйва, перебегает игровое поле и передает его соответствующему игроку команды соперников. Дэйв был массивным беспокойным мужчиной, любившим бейсбол и детей, играющих в него в юниорском разряде. По его мнению, сборная «Все звезды» Малой лиги имела два предназначения: получать удовольствие от игры и выигрывать матчи. И то и другое, заявлял он, одинаково важно, но самое главное – сохранять должный порядок. Вручение вымпелов вовсе не коварный маневр, направленный на то, чтобы вывести из равновесия игроков противника, а всего лишь средство доставить мальчишкам удовольствие. Дэйв знает, что игроки обеих команд навсегда запомнят эту игру, и потому ему хочется, чтобы у каждого из парней, составляющих команду Миллинокета, остался сувенир на память об этом матче. Так что все просто и не надо искать в этом каких-то тайных замыслов. Игроки из Миллинокета кажутся смущенными этими неожиданными подарками. Они не знают, как с ними поступить, когда чей-то магнитофон начинает играть «Звездное знамя» в исполнении Аниты Брайант, и кэтчер из Миллинокета, едва различимый за своим защитным одеянием, решает проблему уникальным образом: он прижимает свой вымпел, полученный от игрока «Бангор-Уэста», к сердцу.

После окончания торжественной части команда «Бангор-Уэста» быстро и со знанием дела приступает к игре. Окончательный счет матча: «Бангор-Уэст» – 18, «Миллинокет» – 7. Тем не менее проигрыш с таким разгромным счетом ничуть не преуменьшает ценности сувениров. Когда команда гостей уезжает домой на своем автобусе, в траншее, где они размещались, остаются только смятые бумажные стаканчики из-под прохладительных напитков и несколько палочек от мороженого. Вымпелы – все до единого – исчезли.

***

– Подавай второй! – кричит Нил Уотермэн, полевой тренер «Бангор-Уэста». – Подавай второй, подавай второй!

Накануне состоялась игра с командой Миллинокета. Все ребята пока являются на тренировки, но сейчас еще рано. Придет время, и наступит усталость. Это принимается как само собой разумеющееся: родители не всегда с готовностью отказываются от своих летних планов ради того, чтобы дать возможность детям принять участие в играх Малой лиги, после того как завершается обычный сезон, длящийся с мая по июнь. А иногда сами мальчишки устают от непрерывных тренировок. Некоторые предпочитают кататься на велосипедах, выделывать трюки на скейтбордах или околачиваться около общественного бассейна, поглядывая на девочек.

– Вторая подача! – кричит Уотермэн. Он – мужчина небольшого роста, мускулистый и крепкий, в шортах цвета хаки и с короткой прической, как и подобает тренеру. В обыденной жизни он преподаватель и тренер колледжа по баскетболу, однако этим летом он старается научить ребят понимать, что бейсбол имеет больше общего с шахматами, чем думают многие. Знайте свой каждый шаг в игре, повторяет он им снова и снова. Не забывайте, кто вас поддерживает и страхует. Но самое главное – помнить, кто из игроков является вашей целью в каждый момент игры, и быть готовым попасть в него. Он терпеливо работает с ними, стараясь объяснить суть каждой игры: матчи выигрываются больше головой, чем телом.

Райан Айрробино, центровой «Бангор-Уэста», стремительно посылает мяч к Кейси Кинни на второй базе. Кейси поводит из игры невидимого противника, мгновенно поворачивается и не менее стремительно бросает мяч к «базе дома», где Джи-Джи Фиддлер подхватывает его и бросает обратно Уотермэну.

– Мяч двойной игры! – кричит Уотермэн и швыряет его Мэту Кинни (не родственнику Кейси, а всего лишь однофамильцу). Мэтт находится на позиции, защищающей внутреннее поле со стороны третьей базы. Это не его место, но сегодня, во время тренировки, он играет именно здесь. Мяч неожиданно подпрыгивает и отклоняется к левому центру. Мэтт останавливает его, поднимает и перебрасывает Кейси на второй базе. Кейси поворачивается и швыряет его Майку Арнольду на первой базовой линии. Майк возвращает его Джи-Джи Фиддлеру.

– Отлично! – слышится возглас Уотермэна. – Молодец, Мэтт Кинни! Превосходно! Один – два – один! Теперь ты страхуешь, Майк Пелки! – Уотермэн всегда произносит имя и фамилию, чтобы избежать, путаницы. В команде слишком много Мэттов, Майков и парней с фамилией Кинни.

Броски безупречные. Майк Пелки, питчер номер два «Бангор-Уэста», находился именно там, где ему надлежало, прикрывая первую базовую линию. Иногда он забывает переместиться сюда, но на этот раз не забыл. Он усмехается и рысцой бежит к небольшому возвышению, на котором находится площадка питчера. Нил Уотермэн готовится осуществить еще одну комбинацию.

***

– Это лучшая из команд «Все звезды» Малой лиги, которую мне доводилось видеть за последние годы, – сказал Дэйв Мэнсфилд через несколько дней после того, как «Бан-гор-Уэст» сокрушил «Миллинокет». Он забрасывает в рот пригоршню семечек подсолнечника и начинает жевать. Не прекращая говорить, выплевывает шелуху. – Не думаю, что их удастся кому-нибудь победить – по крайней мере в этом дивизионе.

Он делает паузу и следит за тем, как Майк Арнольд срывается с первой линии по направлению к базе, хватает мяч и поворачивается к белому полотняному мешку, набитому опилками. Он делает замах, а затем удерживается от удара. Майк Пелки все еще стоит на возвышении питчера; на этот раз он забыл, что сейчас его очередь подстраховать, и мешок с опилками, применяемый на тренировке, остается без защиты. На его лице, повернутом в сторону Дэйва, мгновенно появляется виноватая улыбка, затем он усмехается, готовясь начать все сначала. Теперь он сделает все как надо, но не забудет ли он поступить так же во время матча?

– Разумеется, мы можем победить самих себя, – произносит Дэйв. – Так обычно и происходит. – И затем, громче, он выкрикивает: – Где ты был, Майк Пелки? Тебе надлежало страховать первую базовую линию!

Майк кивает и возвращается бегом на место – лучше поздно, чем никогда.

– «Бруэр», – говорит Дэйв и качает головой – «Бруэр» – не шутка, причем у них на поле. Это будет тяжелый матч. «Бруэр» – превосходная команда.

***

«Бангор-Уэст» не сумел разгромить «Бруэр», но все-таки добился победы в своем первом матче в гостях без особого напряжения. Мэтт Кинни, основной питчер команды, находился в отличной форме. Его броски не отличались особой мощью, однако брошенный им мяч летел по змеиной, извивающейся траектории. Рон Сен-Пьер любил говорить, что каждый питчер из Малой лиги в Америке считает, что его бросок отличается исключительной быстротой. «Но то, что они считают пологой траекторией, которую описывает мяч при большой скорости полета, всего лишь плавный бросок, – добавлял он. – Подающий, даже не особенно владеющий собой, легко попадает по нему».

Бросок Мэтта Кинни, однако, действительно описывает замысловатую траекторию, а сегодня за вечер ему удалось добиться успеха восемь раз. Но что еще более важно, лишь четыре раза противник сумел выбить его из игры – «прогуляться», как говорят бейсболисты. Такие «прогулки» – проклятие тренеров Малой лиги. «Они убивают меня, – говорит Нил Уотермэн. – Всякий раз их прогулки сокращают мою жизнь». Исключений практически не бывает. В матчах Малой лиги шестьдесят процентов подающих гуляют. Но только не в этой игре: две прогулки Кинни случились при второй подаче, тогда как еще дважды он оказался просто в трудном положении. Только один подающий из команды «Бруэра» сумел нанести полновесный удар: Дениз Хьюз, центр команды, сумел послать мяч в пятой смене, но во второй его выбили.

После того как матч успешно завершился, Мэтт Кинни, серьезный и поразительно хорошо владеющий собой парень, улыбается Дэйву – что само по себе очень редкое явление, – обнажая ровные зубы.

– Он действительно умеет бить по мячу! – произносит он почти с благоговением.

– Подожди встречи с «Хемпденом», – сухо заметил Дэйв. – Там все умеют бить.

***

Команда из Хемпдена 17 июля приехала на поле Бангор-Уэста, что за фабрикой кока-колы, и сразу доказала правоту Дэйва. Майк Пелки играет значительно лучше и хорошо контролирует свои действия – совсем не так, как во время матча против Миллинокета, но его игра не представляет какого-то секрета для парней из «Хемпдена». Майк Тардиф, невысокий крепкий мальчишка с поразительно мощной подачей, отбивает третий бросок Пелки через забор на левой стороне поля, в двухстах футах, и совершает полный пробег через все четыре базы уже в первой смене. Во второй смене «Хемпден» совершает еще две пробежки и, выигрывает у «Бангор-Уэста» со счетом 3: 0.

В третьей смене, однако, «Бангор-Уэст» сумел переломить ход игры. Подает «Хемпден» хорошо, бьет просто поразительно, однако их игра в поле далеко не так удачна. «Бангор-Уэст» наносит три удачных удара, совершает пять ошибок и две прогулки – в результате у него семь пробежек. Так обычно проходят игры Малой лиги, и семи пробежек вообще-то достаточно для победы, только не в данном случае: противник упорно сопротивляется и добивается двух в своей половине третьей смены и еще Двух – в пятой. Когда «Хемпден» начинает играть в шестой смене, он отстает всего на три очка – 7: 10.

Кайл Кинг, двенадцатилетний мальчик, входивший в этом матче в стартовый состав «Хемпдена» и в пятой смене ставший кэтчером, в шестой смене сумел добиться двойного успеха. Затем Майк Пелки выбивает Майка Тардифа. Майк Уэнтуорт, новый хемпденский питчер, выкидывает близкий мяч. Кинг и Уэнтуорт бросаются на прыгающий мяч, однако вынуждены остановиться, когда Джеф Карсон подхватывает его и возвращает питчеру. В результате Джош Джеймисон, один из пяти игроков «Хемпдена», готовых совершить перебежку к «базе дома», остается с двумя очками и двумя прогулками. Он мог в случае успеха свести мяч к ничьей. Майк, несмотря на усталость, находит в себе силы и выбивает его на второй подаче. Игра закончена.

Ребята выстроились в два ряда и традиционно приветствовали друг друга высоко поднятыми руками, но было ясно, что Майк не единственный мальчик, измотанный матчем: с опущенными плечами и склоненными головами они никак не выглядели победителями. Теперь «Бангор-Уэст» ведет 3: 0 в чемпионате дивизиона, однако эта победа – счастливая случайность, удачно сложившийся матч, делающий игры Малой лиги серьезным испытанием для нервов зрителей, тренеров да и самих игроков. Обычно уверенно играющий в поле «Бангор-Уэст» совершил сегодня не меньше девяти грубейших ошибок.

– Я не спал всю ночь, – сказал Дэйв на следующий день во время тренировки. – Черт возьми, они играли лучше нас. Победа по праву могла принадлежать им.

Еще через два дня появилась новая причина для плохого настроения. Вместе с Роном Сен-Пьером они поехали за шесть миль в Хемпден, чтобы посмотреть, как Кайл Кинг со своими одноклубниками сыграют с «Бруэром». Поездка не преследовала цели изучить манеру игры той или иной команды: «Бангор-Уэст» играл с обоими клубами, и оба тренера сделали самые подробные заметки. Они надеялись увидеть, признает Дэйв, что «Бруэру» повезет и они устранят «Хемпден» из дальнейшего розыгрыша. Но этого не произошло; то, что они увидели, было не игрой в бейсбол, а артподготовкой.

Джош Джеймисон, которому не повезло в поединке с Майком Пелки, послал мяч так далеко, что совершил пробежку по всем четырем базам и вернулся на «базу дома». И такая удача выпала на долю не только Джеймисона. Карсон тоже совершил такую пробежку, Уэнтуорт последовал его примеру, а Тардифу удалось это дважды. Окончательный счет: «Хемпден» – 21, «Бруэр» – 9.

По пути домой в Бангор Дэйв Мэнсфилд молча грызет семечки подсолнечника. Он встает только один раз, когда ставит свой старый зеленый «шевроле» на неровную, испещренную колеями стоянку автомашин позади фабрики кока-колы.

– Во вторник вечером нам повезло, и они знают это, – говорит он. – Когда мы поедем к ним в четверг, эти парни будут готовы встретить нас как следует.

***

Ромбы – бейсбольные поля, – на которых играют команды третьего округа, разыгрывая свои драмы из шести смен, или иннингов, имеют одинаковые размеры, отличаясь один от другого примерно на фут. Все тренеры носят с собой в задних карманах сборники правил и часто пользуются ими. Дэйв любит говорить, что никогда не мешает проверить то или иное правило, чтобы убедиться в его точном исполнении. Внутреннее поле представляет собой квадрат со сторонами в шестьдесят футов и опирается на? базу дома». Защитный забор, гласит сборник правил, должен находиться по крайней мере в двадцати футах позади «базы дома», предоставляя как кэтчеру, так и полевому игроку на третьей базовой линии удобную возможность воспользоваться пропущенным мячом. Ограждения должны устанавливаться примерно в двухстах футах от самого центра, тогда как в Хемпдене, на поле таких мощных подающих, как Тардиф и Джеймисон, это расстояние около ста восьмидесяти футов. Наиболее постоянным расстояние и одновременным самым важным является расстояние между местом, откуда питчер бросает мяч, и центром «базы дома». Оно составляет ровно сорок шесть футов – не более и не менее. Когда речь заходит об этом расстоянии, никто не говорит: «А, это как при выполнении государственной работы – не будем обращать особого внимания». Большинство команд Малой лиги одерживают победы или терпят поражения именно на сорока шести футах, между этими двумя точками.

Поля третьей зоны значительно отличаются одно от другого и в других отношениях. Стоит взглянуть на поле, и вы можете с уверенностью сказать, как относится данный город к бейсболу. Поле команды Бангор-Уэста находится в плохом состоянии – оно финансируется из бюджета на спорт и отдых в последнюю очередь. Нижний слой поля – чистая глина, и в дождливую погоду оно превращается в болото. Если же погода сухая, как этим летом, поле становится жестким, как бетон. Благодаря регулярному поливу внешняя часть поля относительно зеленая, однако внутреннее поле безнадежно вытоптано и голо. Чахлая трава растет вдоль линий, зато пространство между местом питчера и «базой дома» остается совершенно лысым. Защитный забор проржавел; пропущенные мячи, как и мячи при неудачных бросках, часто проскакивают сквозь широкую щель между ним и землей. Две большие дюны возвышаются на правом и центральном полях. Вообще-то эти дюны приносят немалую пользу команде хозяев поля. Игроки «Бангор-Уэста» научились подавать мячи так, что они отскакивают от этих дюн, резко меняя направление своего полета, подобно тому как игроки одной из лучших американских бейсбольных команд – «Ред сокс» – умело пользуются «зеленым чудовищем», от которого отскакивают их мячи. С другой стороны, игроки команды гостей часто вынуждены мчаться за мячами, неожиданно изменившими направление полета, до самых заграждений.

Бейсбольное поле «Бруэра» расположено между продовольственным магазином и универмагом Мардена. Здесь самое старое и ржавое снаряжение на площадке для игр во всей Новой Англии. Маленькие братья и сестры игроков часто вынуждены карабкаться на качели, чтобы наблюдать за игрой.

Поле, названное в честь Боба Била в Мачиасе, внутренняя часть которого посыпана гравием, является, по-видимому, худшим из всех, на которых предстоит играть «Бангор-Уэсту». Наоборот, поле Хемпдена с его аккуратно подстриженной внешней частью и прекрасной внутренней представляет собой, наверное, лучшее. Со своим местом для пикников и закусочной, оборудованной туалетом, хемпденское поле выглядит местом забавы для детей богачей. Внешность, однако, бывает обманчивой. В этой команде играют парни из Ньюбурга и Хемпдена, а Ньюбург все еще является сельской местностью с небольшими фермами и молочными пастбищами. Многие из мальчишек приезжают на игры в старых ржавых автомобилях с выхлопными трубами, примотанными к кузову проволокой. Их кожа покрыта загаром, приобретенным во время работы в поле, а не благодаря купанию в общественном плавательном бассейне. В команде играют городские мальчишки и парни из сельской местности. Но когда они надевают спортивную форму, уже не имеет значения, кто откуда приехал.

***

Дэйв оказался прав: болельщики Хемпдена и Ньюбурга ждали их. «Бангор-Уэст» последний раз выиграл чемпионат третьей зоны Малой лиги в 1971 году. «Хемпдену» еще не удавалось выигрывать первенство, и многие местные болельщики продолжали надеяться, что это произойдет в нынешнем сезоне, несмотря на предыдущий проигрыш Бангору. Впервые команда «Бангор-Уэст» чувствует, что играет в гостях – ей противостоит большая группа враждебно настроенных болельщиков. Игру начинает Мэтт Кинни. «Хемпден» выставляет против него Кайла Кинга, и матч быстро превращается в редкую и самую интересную разновидность игр Малой лиги – настоящую дуэль питчеров. В конце третьей смены счет мачта: «Хемпден» – 0, «Бангор-Уэст» – 3.

В четвертой смене бангорцам удается завоевать еще две случайные пробежки, тогда как у хемпденцев игра во внутреннем поле снова разваливается. Оуэн Кинг, игрок первой линии «Бангор-Уэста», становится на подачу, имея на своем счету две пробежки и одну прогулку. Оба Кинга, Кайл из хемпденской команды и Оуэн из бангорской, не являются родственниками, всего лишь однофамильцы. Об этом можно было бы и не говорить – достаточно одного взгляда. Кайл Кинг ростом пять футов три дюйма, тогда как Оуэн Кинг выше его почти на целый фут – шесть футов два дюйма. Их рост так резко отличается для игроков Малой лиги, что на первый взгляд кажется нереальным.

Кинг из Бангора посылает мяч с отскоком от земли совсем недалеко. Вообще-то это двойная игра, как по заказу, но игрок «Хемпдена», стоящий за пределами внутреннего поля у второй базы, не сумел четко подобрать и перебросить его, и Кингу удалось, напрягая свое тело весом в двести фунтов, добежать до первой базы, уклонившись от нацеленного в него броска. Майк Пелки и Майк Арнольд перебегают на «базу дома».

Затем, в начале пятой смены, Мэтт Кинни, расположившийся в поле, выбивает Криса Уиткомба, занимающего восьмое место в «Хемпдене». Бретт Джонсон, подающий номер девять, посылает сильнейший мяч в Кейси Кинни, играющего на второй базовой линии команды «Бангор-Уэст». Снова мяч летит с отскоком – двойная игра, как по заказу, но Кейси не сумел поймать этот мяч. Его руки, автоматически опускающиеся вниз, застыли на расстоянии четырех дюймов от земли, и Кейси поворачивает лицо, чтобы защитить его от возможного отскока. Это самая распространенная ошибка игроков Малой лиги, играющих в поле, и ее понять легче всего – простой инстинкт самосохранения. Пристыженный взгляд, брошенный Кейси в сторону Дэйва и Нила, когда мяч проскакивает в центральное поле, завершает эту сцену.

– Не расстраивайся, Кейси! В следующий раз будет лучше! – кричит Дэйв своим грубым голосом, исполненным уверенности.

– Следующий подающий! – выкрикивает Нил, не обращая ни малейшего внимания на взгляды Кейси. – Следующий подающий! Следите за своей игрой! Мы все еще выигрываем! Продолжайте! Все для победы!

Кейси начинает успокаиваться, возвращается в игру, и тут за ограждением внешнего поля начинают гудеть автомобили болельщиков «Хемпдена». Некоторые из них новейших моделей – «тойоты» или «хонды», маленькие юркие «кольты», выпускаемые фирмой «Додж», с наклейками на бамперах: «С.Ш. – ВОН ИЗ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АМЕРИКИ» и «РАСЩЕПЛЯЙТЕ ДРОВА А НЕ АТОМЫ».

Однако большинство хемпденских автомобилей – старье. У многих ржавые дверцы, преобразователи частотной модуляции подключены под контрольными панелями, а в кузовах сооружены кустарные фанерные спальни. Те, кто сидит в этих машинах, нажимая на кнопки гудков, по-видимому, не знают – по крайней мере наверняка, зачем они это делают. Это не родители или родственники игроков хемпденской команды.

Родители и родственники (а также немалое количество младших братьев и сестер, измазанных мороженым) сидят на трибунах или выстроились вдоль забора на стороне третьей базы ромба, где находится траншея команды Хемпдена. Скорее всего местные ребята, только что окончившие работу и остановившиеся немного посмотреть на игру, прежде чем пропустить несколько кружек пива в соседнем баре. Или же это призраки прошлых игроков команды Хемпдена, не оправдавшие надежд завоевать городу флаг чемпиона штата, который так долго ускользал от них. По крайней мере такой вариант кажется возможным. Что-то сверхъестественное и неизбежное слышится в реве автомобильных гудков. Они звучат не беспорядочно, а составляют своеобразную симфонию: гудки высокого тона, низкого, противотуманные сирены, подсоединенные к почти истощенным батареям. Несколько игроков «Бангор-Уэста» с опаской оглядываются на источники звуков. Позади защитной сетки местная группа телевизионщиков готовится записать на видеопленку сюжет для новостей, передающихся в одиннадцать часов. Это вызывает волнение среди некоторых зрителей, но всего несколько игроков на скамейке «Хемпдена» замечают приготовления. Мэтт Кинни уж точно ничего не замечает. Он видит только следующего подающего «Хемпдена», Мэтта Кнейда. Тот постукивает по ботинку своей алюминиевой битой и затем входит на площадку для подачи.

Автомобильные гудки замолкают. Мэтт Кинни начинает готовиться к броску, замахиваясь рукой. Кейси Кинни занимает позицию к востоку от второй базы, опустив вниз перчатку. По его лицу видно, что на этот раз он не отвернется, если мяч снова будет послан в его сторону. Игроки «Хемпдена», готовые к перебежке, замерли наготове на первой и второй базовых линиях. Зрители, выстроившиеся вдоль противоположных сторон ромба, с беспокойством ждут, что последует дальше. Разговоры смолкают. Настоящий бейсбол (а это действительно очень хорошая игра, за право посмотреть на которую не жалко заплатить деньги) состоит из длительных пауз и быстрых резких взрывов. Болельщики чувствуют, что один из таких взрывов приближается. Мэтт Кинни замахивается и бросает мяч.

Кнейд посылает первый мяч за вторую базовую линию, и теперь счет становится 2: 1. Кайл Кинг, питчер «Хемпдена», входит на площадку и посылает низкий стремительный мяч в сторону подающего. Он попадает Мэтту Кинни в правую голень. Мэтт делает инстинктивное движение ударить по мячу, прежде чем понимает, что получил травму, и падает на землю. Теперь игроки успевают перебежать на базы, но никто не обращает на это внимания. В то мгновение, когда судья поднимает руки, давая знак, что объявляет тайм-аут, все игроки «Бангор-Уэста» бросаются к Мэтту Кинни. За центральным полем раздается триумфальный рев автомобильных гудков, издаваемых машинами хемпденцев. Кинни бледен, удар оказался очень болезненным. Тут же из кафе, где находится санитарная сумка для оказания первой помощи, приносят пакет со льдом. Спустя несколько минут Мэтт встает и уходит с поля, подпрыгивая на здоровой ноге и опираясь на плечи Дэйва и Нила. Раздаются громкие сочувственные аплодисменты зрителей.

Оуэн Кинг, бывший игрок первой базовой линии, становится новым питчером «Бангор-Уэста», а первым подающим, выступающим против него, стал Тардиф. Когда Тардиф входит на площадку подающего, раздается дружная непродолжительно разноголосица автомобильных гудков. С третьего броска Кинга мяч взвивается вверх и летит к защитной сетке. Бретт Джонсон мчится к «базе дома», Кинг бросается туда с возвышения, как его учили. В траншее «Бангор-Уэста» Нил Уотермэн, все еще обнимая за плечи Мэтта Кинни, кричит: «Страхуйте, страхуйте, СТРАХУЙТЕ!».

Джо Уилкокс, первый кэтчер бангорцев, на фут уступает в росте Кингу, зато очень быстр. В начале нынешнего чемпионата «Все звезды» ему не хотелось быть кэтчером, да и сейчас эта роль не слишком ему нравится, но он научился справляться со своими новыми обязанностями и жестко играет в той позиции, где очень немногие игроки маленького роста могут продержаться достаточно долго. Даже в Малой лиге большинство кэтчеров могучего телосложения. В начале игры ему удался поразительный захват одной рукой мяча, уходившего в аут. На этот раз он бросается к защитной сетке, сбрасывает с себя маску свободной рукой в то самое мгновение, когда ловит непредсказуемо подпрыгивающий мяч. Он поворачивается к базе и бросает мяч Кингу, не обращая внимания на оглушительный триумфальный – и, как оказалось, преждевременный – рев гудков. Джонсон замедляет свой бег. На его лице появляется выражение, поразительно похожее на то, которое было на лице Кейси Кинни, когда Кейси позволил мячу после сильного удара Джонсона проскочить через дыру в сетке. Это выражение крайнего беспокойства и тревоги, явно свидетельствующее, что мальчик неожиданно для себя предпочел бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте. В каком угодно. Новый питчер закрывает ему путь к базе.

Джонсон падает на землю и в нерешительности скользит ногами вперед. Кинг ловит мяч, посланный ему Уилкоксом, поворачивается с поразительной грацией и свободно пятнает несчастного Джонсона. После этого он идет обратно к возвышению, вытирая пот с лица и готовясь к новой встрече с Тардифом. Автомобильные гудки позади снова замолкают.

Тардиф подает крутой мяч за третью базовую линию. Кевин Рошфор, третий линейный Бангора, делает один шаг назад к опускающемуся мячу. Это очень простой мяч, но на лице мальчика смятение. Только в тот момент, когда Рошфор замирает на месте, пытаясь поймать опускающийся прямо к нему мяч, замечаешь, как потрясла всю команду травма Мэтта. Мяч опускается в перчатку Рошфора и затем выскакивает из нее, потому что Рошфор – прозванный «Железным захватом» сначала Фредди Муром, а потом всей командой – не успевает сжать руку. Кнейд успел пробежать к третьей базе, пока Кинг и Уилкокс занимались Джонсоном. Рошфор мог бы без труда выбить Кнейда, если бы сумел поймать мяч, но в Малой лиге, как и в матчах взрослых бейсболистов, игра основана па считанных дюймах и удаче. Рошфор не сумел поймать мяч с первой попытки и затем не целясь перебросил его на первую линию. Там стоит Майк Арнольд, один из лучших полевых игроков команды, но никто не предупредил его, что придется играть, стоя на ходулях. Тардиф тем временем мчится ко второй базе. Дуэль питчеров превращается в типичную для Малой лиги игру, и снова звучит какофония автомобильных гудков. Команда хозяев поля одерживает победу, ее невозможно удержать, и окончательный счет становится: «Хемпден» – 9, «Бангор-Уэст» – 2. Все-таки бангорцам в каком-то смысле повезло, и они возвратятся домом не с пустыми руками: травма Мэтта Кинни оказалась не очень серьезной, н, когда в заключительной смене Кейси Кинни снова очутился в трудном положении, он не увернулся от мяча, а сыграл как полагается.

После того как прозвучал свисток к окончанию матча, игроки «Бангор-Уэста» спускаются в свою траншею н рассаживаются на скамейке. Это их первое поражение, и большинство ребят принимают его близко к сердцу. Некоторые с досадой бросают на землю между своими грязными кроссовками перчатки, некоторые плачут, кое-кто с трудом удерживается от слез, и никто не разговаривает друг с другом. Даже Фредди, признанный шутник команды, не знает, что сказать в этот сырой вечер, в четверг, в Хемпдене.

Первым заговаривает Нил Уотермэн. Он просит мальчиков поднять головы и посмотреть на него. Трое тут же отозвались на его просьбу – это Оуэн Кинг, Райан Айрробино и Мэтт Кинни. Вскоре уже полкоманды смотрят на него. Но несколько игроков – в том числе и Джош Стивене, которого выбили из игры последним, – все еще проявляют повышенный интерес к своим кроссовкам.

– Поднимите головы, – снова говорит Уотермэн. На этот раз он говорит громким, но не резким голосом, и все игроки смотрят на него. – Вы играли сегодня совсем неплохо, – продолжает он уже тише. – Где-то в середине матча, однако, вы потеряли самообладание, и им удалось одержать победу. Такое случается. Впрочем, это вовсе не значит, что они сильнее, – в этом мы убедимся в субботу. Сегодня вечером вы всего лишь проиграли бейсбольный матч. Солнце все равно встанет завтра. – Мальчишки на скамейке зашевелились – судя по всему, это древнее изречение все еще не утратило своего успокаивающего воздействия на игроков. – Сегодня вечером вы сделали все, что было в ваших силах, и мы не требуем от вас большего. Я горжусь вами, и вы должны гордиться собой. Не случилось ничего, из-за чего стоит опускать головы и хныкать.

Уотермэн отходит в сторону, уступая место Дэйву Мэнсфилду, который смотрит на игроков. Когда Дэйв начинает говорить, его обычно громкий голос звучит тише голоса Уотермэна.

– Когда мы приехали сюда, мы знали, что они должны победить нас, верно? – спрашивает он. Дэйв говорит задумчиво, словно разговаривает с самим собой. – Если бы они проиграли, то больше не играли бы в чемпионате. Они приезжают к нам в субботу. И вот там мы должны победить их. Вы хотите этого?

Теперь все мальчики смотрят на него.

– Я хочу, чтобы вы все запомнили, что сказал вам Нил, – продолжает Дэйв задумчивым голосом, так не похожим на его рев во время тренировок. – Вы представляете собой команду. Это означает, что вы любите друг друга. Вы любите друг друга независимо от того, проигрываете или побеждаете, потому что вы – команда.

Когда кто-то первый раз высказал мнение, что они должны любить друг друга на поле, ребята неуверенно засмеялись. Теперь никто не смеялся. После того как они вынесли рев автомобильных гудков хемпденцев, парни начинают понимать, что значит чувство локтя, хотя бы отчасти.

Дэйв снова осматривает их, затем кивает:

– О'кей. Собирайте свои вещи.

Мальчики собирают биты, шлемы, перчатки и укладывают все это в вещевые мешки. К тому времени, когда они приносят все снаряжение к старому зеленому пикапу Дэйва, некоторые уже смеются.

Дэйв смеется вместе с ними, но по пути домой ему не до смеха. Сегодня вечером дорога кажется особенно длинной.

– Не знаю, сумеем ли мы победить их в субботу, – говорит он таким же задумчивым голосом. – Мне хочется этого, и парням тоже, но я просто не знаю. Теперь инициатива на стороне «Хемпдена».

Инициатива – это та мистическая сила, которая определяет исход не только отдельных игр, но и всего сезона. Бейсболисты суеверны в каждом моменте игры. По какой-то необъяснимой причине игроки «Бангор-Уэста» сочли, что маленькая пластмассовая сандалия, оброненная какой-то юной болельщицей с ноги своей куклы, будет их талисманом, приносящим удачу. Они назвали этот нелепый талисман «Мо». На каждой игре ребята засовывали его в металлическую сетку, ограждающую их траншею, и подающие нередко старались незаметно коснуться сандалии, перед тем как выйти на площадку. Ник Тарцаскос, обычно играющий на левом поле, несет ответственность за сандалию и хранит ее в промежутках между играми. Сегодня в первый раз он забыл взять с собой талисман.

– Надо напомнить Нику, чтобы он не забыл захватить Мо в субботу, – мрачно произнес Дэйв. – Но даже если он не забудет… – Он покачал головой. – Не знаю.

***

На игры Малой лиги не продаются входные билеты. Это запрещено правилами. Взамен во время четвертой смены один из игроков берет шляпу и обходит болельщиков, собирая пожертвования на покупку снаряжения и уход за полем. В субботу, когда «Бангор-Уэст» и «Хемпден» встречаются в Бангоре в финальной игре графства Пенобскот чемпионата Малой лиги, нетрудно оценить рост интереса местных болельщиков к исходу игры путем простого сравнения. Во время матча с «Миллинокетом» удалось собрать всего 15 долларов 45 центов. Когда в пятой смене субботней игры с «Хемпденом» игрок наконец возвращается после обхода зрителей, он приносит шляпу, полную мелочи и мятых долларовых бумажек – всего 94 доллара 25 центов. Трибуны переполнены, зрители выстроились у всех заборов, место для парковки автомобилей заполнено до отказа. Малая лига имеет общую черту почти со всеми видами спорта и деловыми мероприятиями, проводимыми в Америке: ничто так не привлекает, как успех.

На этот раз матч начинается удачно для Бангора – в конце третьей смены они выигрывают 7: 3. Но затем все развалилось. В четвертой смене «Хемпден» сумел совершить шесть пробежек, причем большинство заслуженно. «Бангор-Уэст» не сдался, как это произошло после того, как Мэтт Кинни получил травму во время матча в Хемпдене, – игроки не опустили головы и не начали хныкать, пользуясь выражением Нила Уотермэна. Но когда пришла их очередь подавать, в конце шестой смены, они проигрывали 12: 14. Казалось, что вот-вот они будут вынуждены покинуть чемпионат. Мо находится на своем привычном месте, но «Бангор-Уэст» все еще в трех очках от успешного завершения своего сезона.

***

Райан Айрробино был тем парнем, котором не надо было говорить, чтобы он не вешал нос после поражения 2: 9 от «Хемпдена». В той игре он совершил две из трех возможных пробежек, играл отлично и ушел с поля, зная, что хорошо провел матч. Это высокий мальчик, спокойный, широкоплечий, с копной каштановых волос. Райан – один из двух прирожденных атлетов в команде. Второй – Мэтт Кинни. Несмотря на то, что внешне мальчики совсем непохожи – Кинни худой и невысокий, тогда как Айрробинс высокий и мускулистый, – они обладают тем редким качеством, которое имеется иногда у мальчиков их возраста: у них отличная координация движений. Большинство других игроков в команде, независимо от их таланта, все еще относятся к своим рукам и ногам как к потенциальным предателям.

Айрробино – один из тех парней, которые каким-то образом чувствуют себя лучше, когда одеты в спортивную форму, и защитный шлем не выглядит у него на голове будто кастрюля, стянутая у матери. Когда Мэтт Кинни стоит на возвышении и бросает мяч в сторону подающего, его движения кажутся идеально рассчитанными во времени и пространстве. А когда Райан Айрробино входит на правую сторону позиции подающего и на мгновение направляет свою биту, держа ее у правого плеча, в сторону питчера, прежде чем приготовиться к отражению броска, он тоже выглядит как игрок, точно знающий, что ему предстоит. Он кажется готовым к приему еще до того, как займет позицию для отражения первого броска: вы можете провести совершенно прямую линию от его плеча до бедра и далее до лодыжки. Мэтт Кинни был создан, чтобы бросать мячи, Райан Айрробино – чтобы отражать их.

***

Последний шанс для «Бангор-Уэста». Джефф Карсон, чья пробежка к «базе дома» в четвертой смене внесла перелом в игру и который ранее заменил Майка Уэнтуорта в команде Хемпдена, теперь уступает место Тардифу. Сначала перед ним встает Оуэн Кинг. Кинг подает неудачно и в результате зарабатывает прогулку. На его место становится Роджер Фишер, заменяя разговорчивого Фреда Мура. Роджер – мальчик небольшого роста с темными, как у индейца, глазами и такими же волосами. Он кажется легкой добычей для Майка Тардифа, но внешность обманчива – у Роджера хорошо поставленный удар. Сегодня, однако, он встретил слишком сильного соперника и вынужден уступить место.

Хемпденцы переминаются на поле с ноги на ногу и смотрят друг на друга. Победа близка, и они понимают это. Площадка для стоянки автомашин здесь слишком далеко, и автомобильные гудки не могут оказать влияния на ход матча. Болельщикам «Хемпдена» приходится ограничиться ободряющими выкриками. Две женщины с пурпурными бейсбольными шапочками на голове – цвет «Хемпдена» – стоят за траншеей и радостно обнимают друг друга. Еще несколько болельщиков походят на бегунов, ожидающих выстрела стартера. Несомненно, они готовятся броситься на поле в тот момент, когда их парни навсегда выбросят «Бангор-Уэст» из чемпионата.

Джо Уилкокс, который не хотел быть кэтчером и все-таки был вынужден стать им, посылает мяч по средней линии и влево от центра. Кинг останавливается у второй базы. Вперед выходит Артур Дорр, правый полевой игрок «Бангора», с потрескавшимися кроссовками на ногах. За весь день ему ни разу не удалось подать мяч в поле. Но сейчас он посылает его прямо в руки хемпденского игрока, стоящего за третьей линией у второй базы. Тому даже не приходится двигаться с места – мяч падает ему в руки. Он тут же перебрасывает его на вторую базу, надеясь выбить Кинга, но тут ему не везет.

Тем не менее «Хемпден» близок к победе.

Его болельщики кричат, подбадривая своих игроков. Женщины, что стоят позади траншеи, прыгают от восторга.

Издалека доносятся автомобильные гудки, но они гудят слишком рано, и это становится очевидно, стоит только взглянуть ни лицо Майка Тардифа, который вытирает пот со лба и похлопывает по мячу рукой в перчатке.

На правую сторону квадрата подающего выходит Райан Айрробино. Он обладает сильным, почти идеальным от природы ударом. Даже Рон Сен-Пьер не сумел найти у него каких-то недостатков. Райан промахивается мимо первого броска Тардифа, самого сильного за весь день, – он попадает в перчатку Кайла Кинга со звуком ружейного выстрела. Затем Тардиф сам делает неудачный бросок, мяч пролетает слишком далеко. Кинг возвращает его Тардифу, тот задумывается на несколько секунд и бросает сильный низкий мяч. Райан только провожает его взглядом, и судья объявляет бросок неправильным – он задел внешний угол квадрата подающего. Может быть. Но судья вынес свое решение, и спорить с ним не приходится.

Теперь болельщики обеих команд стихли и тренеры замолчали. Они понимают, что от них сейчас ничего не зависит. Исход матча в руках Тардифа и Айрробино, он будет решен последним броском в последней игре, которую будет играть одна из этих команд. Сорок шесть футов разделяют два мальчишеских лица. Айрробино не смотрит на лицо Тардифа. Все его внимание сосредоточено на его перчатке.

Вспоминаются слова Рона Сен-Пьера: ты ждешь, чтобы убедиться, как полетит мяч – боковым броском, трехчетвертным или из-за головы.

Айрробино ждет, как полетит мяч, посланный Тардифом. Едва Тардиф занимает исходное положение, становится слышен стук теннисных мячей на соседних кортах – такая здесь, на бейсбольном поле, царит тишина. Видны четкие черные тени игроков на грунте – словно силуэты, вырезанные из плотной бумаги, и Айрробино ждет, откуда полетит мяч, посланный Тардифом.

Майк посылает его из-за головы. И внезапно Айрробино начинает двигаться – оба колена и левое плечо слегка наклонены, алюминиевая бита стремительно проносится в лучах солнца. Удар алюминия по телячьей коже – чинк, словно кто-то гремит в жестяной миске ложкой, – на этот раз совсем иной. Совершенно иной. Это не легковесный «чинк», а мощный «кранч» – бита Райана ударяет по центру мяча, и мяч взвивается в небо, улетая к левому полю, – далекий удар, высокий и далекий, превосходно исполненный в этот летний вечер. Позднее мяч обнаружат под автомобилем в 275 футах от «базы дома».

На лице двенадцатилетнего Медика Тардифа написано потрясение, будто он не верит тому, что произошло. Он бросает взгляд на свою перчатку, словно надеясь обнаружить там мяч, и тогда выясняется, что мощный удар Айрробино оказался всего лишь ужасным, но непродолжительным кошмаром. Две женщины за траншеей «Хемпдена» смотрят друг на друга с изумлением. Сначала на поле – вокруг него царит полная тишина. Это потом все начнут кричать, а игроки «Бангор-Уэста» выскочат из своей траншеи и побегут к «базе дома», ожидая Райана, чтобы поздравить его, когда он закончит пробежку по всем четырем базам. Только два человека пока полностью уверены, что произошло на самом деле. Один из них сам Райан. Пробегая через первую базу, он поднимает обе руки к плечам в коротком, но выразительном победном жесте. И когда Оуэи Кинг пересекает базу, совершая первую пробежку из тех трех, которые навсегда развеют надежды «Хемпдена» на победу в сезоне, Майк Тардиф понимает, что произошло на самом деле, а не в кошмарном сне. Стоя на месте питчера в последний раз как игрок команды Малой лиги, он заливается слезами.

– Не забывай, им всего по двенадцать лет, – рано или поздно повторит каждый из трех тренеров, и каждый раз, когда один из них произносит это, слушатель чувствует, что он – Мэнсфилд ли, Уотермэн или Сен-Пьер – напоминает об этом самому себе.

– Когда вы на поле, мы любим вас и вы любите друг друга, – повторяет Уотермэн мальчикам снова и снова. После блистательной победы над «Хемпденом» со счетом 15: 14, одержанной в самый последний момент, они все любили друг друга, мальчики больше не смеются над этими словами. Он продолжает: – Отныне я буду относиться к вам жестко, очень жестко. Когда вы играете, с моей стороны вас омывает волна безграничной любви. Но как только вы начинаете тренироваться на нашем поле у себя дома, некоторые из вас узнают, как громко я умею кричать. Если вы занимаетесь глупостями, я сейчас же посажу вас на скамейку. Если я говорю вам делать что-то и вы не делаете этого, тоже садитесь на скамейку. Все, перерыв окончен, парни, – принимаемся за серьезную работу.

Через несколько дней, во время полевой тренировки, Уотермэн подает сильный мяч вправо. Летящий мяч едва не отрывает нос Артуру Дорру. В тот момент Артур проверял, застегнута ли у него ширинка. А может быть, осматривал шнурки у своих кед. Или еще что-то.

– Артур! – завопил Нил Уотермэн, и Артур вздрогнул больше от звука этого голоса, чем от рядом пролетевшего мяча. – Иди сюда! На скамейку! Сейчас же!

– Но… – начинает Артур.

– Ко мне! – кричит Нил. – Ты посажен на скамейку!

Артур уныло бежит через поле, опустив голову, а его место занимает Джи-Джи Фиддлер.

Через несколько дней Ник Тарцаскос теряет свой шанс стать подающим, когда он промахивается и не может попасть два раза из пяти попыток. Он садится на скамейку с пылающими щеками.

«Мачайас», победитель чемпионата во второй половине дивизиона, куда входят графства Эрусток и Вашингтон, – следующая команда, с которой предстоит играть: две победы из трех матчей, и победитель получает звание чемпиона третьего дивизиона. Первый матч должен состояться на поле Бангора, позади фабрики кока-колы, второй – на поле Боба Била в Мачайасе. Если понадобится третья игра, она будет проводиться на нейтральном поле.

***

Как и обещал Нил Уотермэн, тренерский состав сразу после того, как был исполнен национальный гимн и началась первая игра, резко изменил свое отношение к игрокам и всячески ободрял их.

– Все в порядке, ничего страшного! – кричит Дэйв Мэнсфилд, когда Артур Дорр недооценивает расстояние до пролетающего мяча, который падает позади него. – Действуй дальше! Играй животом! Главное сейчас – отбить! – Судя по всему, никто точно не знает, что такое «игра животом», но, поскольку с этим призывом связаны победы в матчах, игроки поддерживают его.

Третьей игры против «Мачайаса» не понадобилось. «Бангор-Уэст» полагается на превосходные подачи Мэтта Кинни в первом матче и выигрывает 17: 5. Одержать победу во втором матче оказалось труднее лишь потому, что погода была против «Бангор-Уэста»: проливной дождь заставил отменить результаты первой смены, и командам пришлось дважды съездить в Мачайас, чтобы решить, кто станет чемпионом, а это поездки продолжительностью в 168 миль в оба конца. Наконец удалось провести матч 29 июли. Семья Майка Пелки увезла второго питчера команды «Бангор-Уэста» в Диснейленд в Орландо. Майк стал третьим игроком, покинувшим команду, но Оуэн Кинг спокойно занимает его место и бросает подряд пять мячей, выбив восьмерых, пока не устал и не уступил место Майку Арнольду в шестой смене. «Бангор-Уэст» одержал вторую победу со счетом 12: 2 и стал чемпионом третьего дивизиона Малой лиги.

В такие моменты профессиональные бейсболисты удаляются в свои раздевалки, снабженные кондиционерами, и поливают друг друга шампанским. Команда «Бангор-Уэст» отправляется в «Хеленс», лучший (и может быть, единственный) ресторан в Мачайасе, где празднует победу, уплетая «хот-доги», гамбургеры, горы чипсов и запивая все это галлонами пепси-колы. Глядя, как они подшучивают друг над другом, поддразнивают один другого и стреляют пультами из жеваных бумажных салфеток через пластмассовые соломинки, трудно усомниться, что очень скоро они не найдут и более увлекательных способов развлечься.

Но пока у них все хорошо – более того, великолепно. Они не потрясены тем, чего им удалось добиться, но очень довольны, очень рады и чувствуют себя на седьмом небе. Если этим летом их коснулась волшебная рука удачи, они не подозревают об этом, и никто не проявил достаточной жестокости, чтобы сказать им об удивительном везении. А сейчас они допущены к простым удовольствиям в ресторане «Хеленс», и этих удовольствий им вполне достаточно. Они выиграли чемпионат своего дивизиона. До турнира на первенство штата, где им будут противостоять более сильные и лучше подготовленные команды из густонаселенных районов на юге, которые, наверное, разнесут их, остается целая неделя.

Райан Айрробино переоделся в модные брюки. Артур Дорр демонстрирует полосу кетчупа на щеке, а Оуэн Кинг, который вселял страх в сердца подающих команды «Мачайас», бросая им сильнейшие мячи боковым броском при счете 0: 2, теперь со счастливым выражением на лице пускает пузыри через соломинку в свой стакан пепси. Ник Тарцаскос, умеющий выглядеть самым несчастным мальчиком в мире, когда попадает в полосу невезения, сегодня олицетворяет собой счастье. Да и почему бы и нет? Сегодня вечером им по двенадцать лет и они только что одержали решающую победу.

Это не значит, что они не вспоминают время от времени сами об этом. Возвращаясь из Мачайаса после первой неудачной попытки провести матч, отложенный из-за дождя, на полпути Джи-Джи Фиддлер начинает ерзать на заднем сиденье автомобиля, в котором едет с несколькими товарищами.

– Мне нужно выйти, – говорит он, хватается за промежность и зловеще добавляет: – Мне нужно выйти, и как можно скорей. Может случиться неприятность.

– Смотрите, Джи-Джи собирается описаться прямо здесь! – торжествующе кричит Джо Уилкокс. – Не сводите с него глаз! Джи-Джи намерен устроить потоп в автомобиле!

– Заткнись, Джоуи, – бормочет Джи-Джи и снова нервно ерзает на сиденье.

Он, к несчастью, сделал свое заявление в самое неудачное время. Восемьдесят четыре мили, отделяющие Мачайас от Бангора, проходят большей частью по голой местности. Здесь нет даже деревьев, среди которых Джи-Джи мог бы исчезнуть на несколько секунд, – дорога проходит по открытому полю.

Но как раз в тот момент, когда мочевой пузырь Джи-Джи готов с треском лопнуть, показывается спасительная заправочная станция. Помощник тренера сворачивает к бензоколонке и пополняет бак бензином, в то время как Джи-Джи устремляется к мужскому туалету.

– Господи! – говорит он, отбрасывая волосы со лба и возвращаясь к машине. – Едва успел!

– Не совсем, Джи-Джи, – небрежно замечает Джо Уилкокс, – кое-что осталось у тебя на штанах. – Раздается гомерический хохот, когда Джи-Джи начинает с беспокойством оглядывать брюки.

На пути в Мачайас на следующий день Мэтт Кинни находит одну из самых привлекательных сторон журнала «Пипл» для мальчиков возраста Малой лиги.

– Я уверен, что это где-то здесь, – бормочет он, медленно перелистывая страницы журнала, который он нашел на заднем сиденье. – Здесь почти всегда можно это найти.

– Что? Что ты ищешь?

– спрашивает третий линейный Кевин Рошфор, заглядывая через плечо Мэтта, который небрежно пропускает страницы с фотографиями знаменитостей.

– Рекламу грудей, – объясняет Мэтт. – Там не видно всего, но показано очень много. Вот! – Он с триумфом поднимает журнал.

Четыре головы, каждая в бейсбольной шапочке «Бангор-Уэста», сразу же склоняются над журналом. По крайней мере на несколько минут бейсбол улетучивается из голов этих парней.

***

Чемпионат Малой лиги штата Мэн 1989 года начинается 3 августа, примерно через четыре недели после того, как начались соревнования для команд «Все звезды», принимавших участие в чемпионате. Территория штата делится на пять дивизионов, и все пять посылают лучшие команды в Олд-Таун, где в этом году будет проводиться чемпионат. Участвуют команды из Ярмута, Белфаста, Льюистона, Йорка и Бангора. Все команды, кроме той, что приехала из Белфаста, многочисленней команды Бангора, зато у Белфаста, по слухам, есть секретное оружие. Их питчер номер один считается открытием чемпионата этого года.

Выбор игрока, являющегося открытием этого года, от которого ожидают блистательной игры на турнире, представляет собой небольшую опухоль на ежегодной церемонии подготовки к чемпионату, которая упорно сопротивляется всем попыткам устранить ее. Этот мальчик, которого считают «мальчиком Бейсбол» независимо от того, нравится ему эта честь или нет, оказывается в центре внимания, которого он не ожидал, становится предметом дискуссий, сравнений и, неизбежно, ставок. Он также оказывается в незавидной роли игрока, которому приходится жить в обстановке излишнего напряжения, предшествующего началу чемпионата. Турнир лучших команд Малой лиги давит на всех игроков, по, когда ты приезжаешь в город, где он будет проводиться, и узнаешь, что каким-то образом стал неожиданно к тому же легендой, обычно такое давление трудно выдержать.

В этом году подобным объектом мифов и споров становится левша из Белфаста Стэнли Стерджис. Во время двух игр за «Белфаст» он сумел добиться тридцати страйкаутов – то есть, стоя на месте подающего, тридцать раз сумел подать по три раза подряд. Четырнадцать раз это случилось в первой игре и шестнадцать – во второй. Тридцать страйкаутов в двух играх – это весьма внушительно для подающего в любой лиге, но, чтобы полностью оценить достижения Стерджиса, нужно принять во внимание, что матчи Малой лиги состоят всего из шести смен, или иннингов. Таким образом, это означает, что восемьдесят три процента всех страйкаутов «Белфаст» добился в те моменты, когда подавал Стерджис.

Далее большую угрозу представляет «Йорк». Все команды, прибывшие на стадион «Рыцари Колумба» в Олд-Тауне для участия в чемпионате, добились превосходных результатов в предыдущих играх, но «Йорк», не потерпевший ни единого поражения, является явным фаворитом и надеется выиграть право играть в Восточном региональном чемпионате. Ни одного из игроков «Йорка» не назовешь гигантом, по рост нескольких из них превышает пять футов десять дюймов, а их лучший питчер Фил Тарбокс обладает броском, скорость которого иногда достигала семидесяти миль a час – исключительная скорость по стандартам Малой лиги. Подобно командам Ярмута и Белфаста, игроки Йорка приехали одетыми в специальную спортивную форму команд «Все звезды» и соответственную спортивную обувь и выглядели как профессионалы.

Только команды Бангор-Уэста и Льюистона приехали в обычной одежде, украшенной разными цветными знаками, рекламирующими спонсоров. Оуэн Кинг одет в оранжевую рубашку «Лосей», Райан Айрробино и Ник Тарцаскос – в красные рубашки «Бангор-гидро», Роджер Фишер и Фред Мур – в рубашки зеленого цвета клуба «Львы» и тому подобное. Команда из Льюистона одета так же, но их по крайней мере обеспечили бейсбольной обувью с шипами. Даже по сравнению с «Льюистоном» игроки «Бангор-Уэста» в своих мешковатых серых тренировочных брюках и потрепанных кедах выглядят эксцентрично. А вот по сравнению с другими командами они просто оборванцы. Никто, за исключением тренеров «Бангор-Уэста» и самих игроков, не принимает их всерьез. В своей первой статье, посвященной турниру, местная газета посвящает больше места Стерджису из Белфаста, чем всей команде Бангора.

Дэйв, Нил и Сен, этот странный, но удивительно эффективный мозговой трест, который привел команду так далеко, следят за тренировкой полевых игроков и подающих «Белфаста» почти молча. Игроки «Белфаста» выглядят восхитительно в своей пурпурно-белой спортивной форме – до сегодняшнего дня на ней не было и пылинки с тренировочного поля. Наконец Дэйв говорит: «Ну что ж, наконец мы снова попали сюда. Этого мы добились. Уж этого у нас никто не отберет».

«Бангор-Уэст» приехал из района, где чемпионат проводился в этом году, поэтому он не будет принимать участие в чемпионате до тех пор, пока из него не выйдут две команды из пяти. Это называется днем, свободным от игры в первом круге. Сейчас для «Бангор-Уэста» это самое большое, если не единственное преимущество. В своем дивизионе команда выглядит чемпионом (за исключением той ужасной игры против «Хемпдена»), однако Дэйв, Нил и Сен слишком давно работают в этой области и знают, что сейчас они сталкиваются с совершенно иным уровнем бейсбола. Их молчание, когда они стоят у изгороди и следят за тренировкой «Белфаста», достаточно красноречиво.

«Йорк» уже заказал значки четвертого дивизиона. Обмен значками является традицией на региональных чемпионатах, и то обстоятельство, что «Йорк» уже имеет немалый запас своих значков, говорит само за себя. Это означает, что «Йорк» предполагает играть с лучшими командами Восточного побережья в Бристоле. Значки свидетельствуют, что игроки «Йорка» уверены, что «Ярмут» не сумеет остановить их. То же относится и к «Белфасту» с его удивительным левшой-подающим или к «Льюистону», который сумел пробиться в чемпионы второго дивизиона с помощью утешительных игр, после того как они проиграли свой первый матч со счетом 12: 15, и, разумеется, в самой меньшей степени к четырнадцати плохо одетым выскочкам из западной части Бангора.

– По крайней мере у нас есть возможность принять участие в играх, – говорит Дэйв, – и мы попытаемся заставить их запомнить, что были здесь.

Но первыми получают возможность играть «Белфаст» и «Льюистон». После того, как сыгран национальный гимн и местный писатель – довольно известный – бросил обязательный мяч, вводя его в игру (мяч пролетел до защитном сетки), игра началась.

Спортивные журналисты потратили массу чернил на Стэили Стерджиса, но их не пускают на поле после начала игры (эта ситуация вызвана ошибкой в правилах, когда те создавали, так по крайней мере считают некоторые репортеры). Как только судья подал свисток к началу игры, Стерджис оказывается один. Журналисты, знатоки бейсбола и все рьяные болельщики «Белфаста» оказываются но другую сторону заграждения.

Бейсбол – командный вид спорта, но на поле находятся лишь один игрок с мячом в центре ромба и только один игрок с битой в самой нижней точке этого ромба. Игрок с битой постоянно уступает место другому, однако питчер остается – если только он не начинает ошибаться. Сегодня наступает момент, когда Стэн Стерджис узнает жестокую правду турнирной игры: рано или поздно каждый блестящий игрок встречает игрока, который ничем не уступает ему.

Стерджис сумел выбить тридцать человек за последнюю пару игр, но это произошло во втором дивизионе. Сегодня мальчики «Белфаста» в своей форме выступают против крепких парией из лиги «Эллиот-авеню» Льюистона, а это совсем другое дело. Они не такие высокие, как парни из «Йорка», и не играют в ноле так точно, как парни из Ярмута, но они настойчивы и упрямы. Их первый подающий Карлтон Каньон олицетворяет непреклонный дух команды. Он выбивает среднюю подачу, перебегает с одной базы на другую, не подавая мяч в поле, пропускает третью, затем мчится на «базу дома» с помощью неподанного мяча, посланного со скамьи. В третьей смене, при счете 1: 0, Каньон снова добегает до базы, когда полевой игрок, ловящий мяч, пытается вывести из игры игрока, бегущего к базе, и промахивается. Рэнди Гервейс, следующий за этим игроком, с которым трудно бороться, промахивается, но, прежде чем он успевает промахнуться, Каньон перебегает на вторую базу, опередив переданный в поле мяч, и на третью, когда повторяется ситуация, похожая на ту, что была на первой базе. Он добивается, что его выводят из игры после броска Билла Парадиса, третьего линейного.

«Белфаст» отвечает перебежкой в четвертой смене, и на мгновение игра склоняется в его пользу, но затем «Льюис-тон» выбивает противника – вместе с хваленым Стэнли Стерджисом – из чемпионата, добившись еще двух очков в пятой смене и еще четырех – в шестой. Окончательный счет – 9: 1. Стерджис бросает одиннадцать раз, но при этом допускает семь неудачных бросков, тогда как Карлтои Каньон, питчер «Льюистона», бросает восемь раз, зато промахивается лишь трижды.

Когда Стерджис уходит с поля после окончания игры, он испытывает одновременно подавленность и облегчение. Для него напряжение и внимание репортеров закончились. О нем больше не будут писать в газетах, и он может теперь снова стать простым мальчишкой. По его лицу заметно, что он находит в случившемся целый ряд преимуществ. Позднее, в битве гигантов, фаворит чемпионата «Йорк» выбивает «Ярмут». После этого все отправляются по домам (либо, если это приехавшие команды, по мотелям или по домам, где живут семьи, согласившиеся их принять). Завтра, в пятницу, наступит очередь «Бангор-Уэста» вступить в соревнование, тогда как «Йорк» будет ждать и встретится с победителем в заключительном матче.

***

Наступает пятница – жаркая, туманная и облачная. Едва рассвело, над городом появились дождевые облака, и примерно за час до того, как «Бангор-Уэст» и «Льюистон» должны выйти на поле, начался дождь – проливной дождь, на землю хлынули потоки воды. Когда такая погода наступила в Мачайасе, матч сразу отменили. Здесь другое поле – внутреннее поле покрыто травой, а не глиной, однако это не единственный фактор. Самое главное – телевидение. В этом году впервые две телевизионные станции объединили свои технические возможности и решили передавать финальный матч в субботу по всему штату. Если полуфинал между «Бангор-Уэстом» и «Льюистоном» отложат, это нарушит расписание телевизионных передач. Даже в Мэне, где бейсбол – самый любимый из всех любительских видов спорта, существуют недопустимые вещи, и одна из них – изменение расписания телевизионных передач. Поэтому команды «Бангор-Уэст» и «Льюистон» не уезжают со стадиона, куда они приехали точно в назначенное время. Они сидят в машинах или топчутся группками под полосатым навесом центральной трибуны в ожидании, когда кончится дождь. И ждут. И ждут. Их, разумеется, охватывает нетерпение. Многие из этих мальчишек будут играть в более важных играх перед завершением своей спортивной карьеры, но сейчас эта игра является для любого ec них самой важной. Они горят желанием выйти на поле.

Наконец кому-то приходит в голову счастливая мысль. После нескольких телефонных звонков два школьных автобуса Олд-Тауна, сверкая желтизной под потоками проливного дождя, останавливаются у соседнего клуба «Лоси». Игроки отправляются осматривать фабрику, производящую байдарки, и местную бумагоделательную фабрику на реке Джеймс («Джеймс-Ривер корпорейшн» заключила контракт о рекламном времени во время передачи бейсбольного чемпионата). Ни один из игроков не проявляет к экскурсии особого интереса, поднимаясь по ступенькам автобусов. После возвращения они выглядят еще более несчастными. Каждый несет в руках крохотное байдарочное весло, по размерам подходящее для рослого эльфа. Никто не знает, что делать с этими веслами, но, когда команды разъезжаются со стадиона, все весла увезены с собой подобно вымпелам «Бангора» после первой игры с «Миллинокетом». В конце концов, это бесплатные сувениры.

К тому же, судя по всему, игра все-таки состоится. Пока игроки следили за тем, как рабочие на бумагоделательной фабрике превращают древесные стволы в туалетную бумагу, дождь прекратился. Поле благодаря хорошей системе дренажа быстро высыхает. Возвышение для питчера и места подающих посыпают специальным порошком, сразу осушающим лужи, и вот теперь, чуть позже трех часов пополудни, среди облаков впервые проглядывает солнце.

Игроки «Бангор-Уэста» возвратились с экскурсии вялыми. За весь день ни один из них ни разу не бросил мяч и не пробежал от одной базы к другой, но все выглядят усталыми. Они выходят на тренировочное поле, не глядя друг на друга; перчатки готовы соскользнуть с пальцев рук. Они идут, как проигравшие, и разговаривают, словно потерпели поражение.

Вместо того чтобы прочесть им лекцию о недопустимости такого отношения к предстоящему матчу, Дэйв выстраивает их и начинает беседовать с мальчишками. Ободряет их, вселяя в них бодрость и уверенность в победе. Скоро игроки «Бангора» уже подшучивают друг над другом, пытаются поймать брошенные им мячи в цирковых прыжках. Стонут и выражают неудовольствие, когда Дэйв обращает внимание на их ошибки и посылает виновных продолжить разминку. Перед тем как Дэйв собирается закончить разминку и передать парней Нилу и Сену, которые проведут серию подач, Роджер Фишер шагнул вперед и наклонился к земле, прижав перчатку к животу. Дэйв тут же подходит к нему, не скрывая своего беспокойства. Он спрашивает Роджера, что с ним.

– Ничего, – отвечает Роджер. – Я просто хотел сорвать вот это. – Он наклоняется еще ниже, внимательно глядя на землю темными глазами, срывает что-то в траве и передает Дэйву. Это клевер с четырьмя листиками, приносящий удачу.

***

В чемпионатах Малой лиги команда – хозяин поля определяется подброшенной монетой. Дэйву обычно всегда везло, и он выигрывал, однако на этот раз он не сумел угадать, и «Бангор-Уэст» становится командой гостей. Иногда, однако, даже неудача идет на пользу, и сегодня это один из таких дней. Причиной этого становится Ник Тарцаскос.

На протяжении сезона, длящегося шесть недель, искусство игроков улучшилось, а в некоторых случаях улучшилось не только искусство, но и отношение к игре. Ник начал играть в первых матчах, сидя в конце скамейки, хотя доказал свое мастерство защитника и немалый потенциал подающего. Постепенно он начинает верить в себя, и теперь Дэйв готов ввести его в стартовый состав. – Ник понял наконец, что остальные парни не будут ворчать, если он уронит мяч или промахнется, – говорит Сен-Пьер. – Для такого мальчика, как Ник, это имеет большое значение.

Сегодня Ник посылает третий бросок в центральное ноле, далеко от «базы дома». Это сильный, резкий удар, и мяч, поднявшись над ограждением, исчезает вдали, прежде чем центральный полевой игрок успевает повернуться и посмотреть на него, не говоря уже о том, чтобы отбежать назад и поймать. Когда Ник Тарцаскос обегает вторую базу и медленной трусцой бежит к «базе дома», болельщики, стоящие позади защитной сетки, становятся свидетелями редкого зрелища: Ник улыбается. Когда он пересекает «базу дома» и товарищи по команде, удивленные и счастливые, обнимают и поздравляют его, он даже смеется. Ник спускается в траншею, и Нил хлопает его по спине, а Дэйв Мэнсфилд крепко обнимает.

Ник завершил то, что начал Дэйв, который старался ободрить команду и поднять ее дух: теперь мальчишки готовы к борьбе и полностью пробудились от летаргического состояния, охватившего их в результате длительного ожидания. Мэтт Кинни позволяет пробежать до первой базы Карлу Каньону, тому самому, что начал выводить из игры Стэнли Стерджиса.

Затем Каньон перебегает на вторую базу, из-за случайного броска достигает третьей и оказывается на «базе дома» благодаря еще одному случайному броску. Это кажется почти невероятным повторением его первых подач в игре против «Белфаста». Кинни играет сегодня не так хорошо, как обычно, но пробежка Каньона оказывается единственной для «Льюистона» в первой смене.

Это очень неудачно для них, потому что «Бангор» начинает отлично подавать во второй смене.

Оуэн Книг делает далекую одиночную подачу, Артур Дорр следует его примеру; Майк Арнольд протягивает руку, когда кэтчер «Льюистона» Джейсон Огер подхватывает отскочивший мяч и промахивается, бросая его на первую базу.

Кинг пользуется этой ошибкой и снова выводит «Бангор» вперед – 2: 1.

До шестой смены клевер с четырьмя листиками продолжает приносить удачу. Когда «Льюистон» начинает подавать и болельщики «Бангора» надеются, что это их последний шанс, «Льюистон» проигрывает 1: 9. Карлтон Каньон подает и при плохой подаче успевает сделать пробежку ко второй базе. Второй подающий «Льюистона» Райан Стреттон также подает плохо, но успевает совершить пробежку. Болельщики «Бангора» затихают, несмотря на то, что только что восторженно приветствовали своих ребят.

Трудно победить команду, которая опережает другую на восемь очков, трудно, но возможно. Все эти жители из северной части Новой Англии являются поклонниками профессиональной команды «Ред-сокс». Они были свидетелями того, как подобное случалось много раз.

Билл Парадно еще больше расстреливает болельщиков «Бангора», сделав сильную подачу в центр поля. Каньон и Стреттон успевают вернуться на «базу дома». Счет становится 9: 3. Болельщики «Бангора» нервно переминаются с ноги на ногу и беспокойно посматривают друг на друга.

Неужели победа действительно может ускользнуть от нас в самом конце игры, говорят их взгляды. Ответ на этот вопрос очевиден: конечно, может, бывало и не такое. В Малой лиге может случиться что угодно, и часто случается.

Но не на этот раз. «Льюистон» добивается успеха еще один раз, и на этом все кончается. Нойес, трижды успешно подававший в игре против Стерджиса, в третий раз хорошо подает сегодня и выбывают. Огер, кэтчер «Льюистона», бросает сильный мяч в сторону игрока «Бангора» у второй базы Роджера Фишера. В начале смены Роджер неудачно принял мяч Карла Каньона и открыл этим дверь для временного успеха «Льюистона», но на этот раз он легко принимает летящий к нему мяч и перебрасывает его Оуэну Кингу на первой базе. Огер двигается медленно, и бросок Кинга точен. В результате игра заканчивается двойным розыгрышем 6-4-3. Такое редко случается в матчах Малой лиги, где расстояние между базами всего шестьдесят футов, но ведь сегодня Роджер нашел клевер с четырьмя листиками. Если вам так уж хочется объяснить победу «Бангора», то вполне можно отнести ее за счет этого. Но как ни объясняв их выигрыш, парни из «Бангор-Уэста» выиграли еще один матч со счетом 9: 4.

Завтра им предстоит игра с гигантами из «Йорка».

Наступает 5 августа 1989 года, и в штате Мэн только двадцать девять мальчишек все еще играют в бейсбол Малой лиги – четырнадцать в команде «Бангор-Уэст» и пятнадцать в команде «Йорк». День почти похож на предыдущий: жаркий, душный, туманный, вот-вот пойдет дождь. Матч должен начаться в половине первого, но снова разверзаются небеса, и к одиннадцати часам начинает казаться, что игра будет – должна быть – отменена. Дождь льет как из ведра.

На этот раз Дэйв, Нил и Сен не хотят рисковать. Ни одному из них не понравилось унылое настроение парней, когда они накануне вернулись после поспешно организованной экскурсии, и у них нет ни малейшего желания повторять ее. Ни один из них не рискует полагаться на убеждения или на клевер с четырьмя листиками. Если игра состоится – а телевидение обладает способностью настоять на своем, какой бы плохой ни была погода, – она будет решающей. Победители поедут в Бристоль, побежденные – домой.

Поэтому караван микроавтобусов и автомобилей с тренерами и родителями за рулем поспешно выстраивается в поле за фабрикой кока-колы и направляется за десять миль в крытый игровой зал Университета штата Мэн, здание, похожее на огромный амбар. Нил и Сен проводят с ними предигровую тренировку, причем такую напряженную, что парни взмокли от пота. Дэйв договорился, что и команда «Йорк» сможет воспользоваться тренировочным залом, и когда команда «Бангор» уезжает на стадион, игроки «Йорка» в своей щегольской синей форме входят в зал.

К трем часам дождь ослаб и всего лишь моросит. Работники стадиона принимают отчаянные меры, стараясь привести поле в игровое состояние. Вокруг поля высятся пять телевизионных платформ. На соседней площадке для стоянки автомобилей расположился огромный автобус с надписью «МЭН БРОДКАСТИНГ СИСТЕМ».

Толстые пучки кабелей, скрепленные изоляционной лентой, протянулись от всех пяти платформ и от переносной будки комментатора к автобусу. Одна дверь открыта, и видно, что внутри светится множество телевизионных экранов. Команда «Йорк» еще не вернулась с разминки в тренировочном зале. Игроки «Бангор-Уэста» начинают перебрасывать мяч за пределами ограждения левого поля главным образом для того, чтобы чем-то заняться и не допустить, чтобы начать нервничать снова. Им не надо разогреваться после напряженного часа, проведенного в душном зале тренировочного манежа университета. Телевизионщики и операторы стоят на своих платформах и следят за тем, как рабочие стадиона стараются привести его в хорошее состояние.

Наружное поле высохло, вытоптанные участки внутреннего разровняли граблями и покрыли порошком, гарантирующим их быстрое высыхание. Однако остается главная проблема – участок между «базой дома» и возвышением, на котором будет стоять питчер. Этот участок ромба был только недавно засеян, и корни травы не успели закрепиться в почве, обеспечивая таким образом естественный дренаж. В результате перед «базой дома» образовалось что-то похожее на болото – грязная лужа, протянувшаяся до линии третьей базы.

Кому-то пришла в голову мысль – в дальнейшем оказалось, что снизошло озарение, – нужно на время удалить значительную часть вытоптанного поля. Пока этим занимаются, из средней школы Олд-Тауна приезжает грузовик с двумя промышленными пылесосами. Еще через пять минут рабочие стадиона буквально обрабатывают пылесосами внутреннее поле. Результаты поразительны. В 3.25 квадраты грунта укладываются на место подобно частям картинки-загадки. В 3.35 учительница музыки местной школы в сопровождении акустической гитары, на которой она играет сама, превосходно исполняет «Звездное знамя», а в 3.37 Роджер Фишер из «Бангора», «темная лошадка» Дэйва Мэнсфилда, выбранный им начинать игру вместо отсутствующего Майка Пелки, начинает разминаться. Может быть, появление Роджера накануне имеет какое-то отношение к решению Дэйва поручить ему начало игры вместо Кинга или Арнольда?

Дэйв только прикладывает палец к носу и хитро улыбается.

В 3.40 вперед выходит судья.

– Прокатите мяч, кэтчер, – произносит он.

Джоуи выполняет его распоряжение. Майк Арнольд подхватывает мяч, прицеливается в невидимого бегущего игрока команды противника и затем посылает мяч в короткое путешествие по внутреннему полю.

Телевизионная аудитория, протянувшаяся от Нью-Хэмпшира до Приморских провинций Канады, наблюдает за тем, как Роджер нервно разглаживает рукава своей зеленой фуфайки и серой теплой рубашки под ней. Оуэн Кинг перебрасывает ему мяч с первой базы. Фишер подхватывает его и прижимает к бедру.

– Приступаем к игре в бейсбол, – заявляет судья. Это приглашение судьи произносили, обращаясь к игрокам Малой лиги, на протяжении пятидесяти лет, и Дэн Бушар, кэтчер и главный подающий «Йорка», входит на площадку. Роджер занимает свою позицию и готовится бросить первый мяч в финальном матче чемпионата штата Мэн 1989 года.

***

Вот что произошло пятью днями раньше.

Дэйв и автор этих строк вместе с питчерами «Бангор-Уэста» поехали в Олд-Таун. Дэйву хотелось, чтобы все питчеры освоились с ощущением возвышенности, с которой они будут бросать мяч, когда начнется настоящая игра.

Поскольку Майк Пелки уехал, в состав питчеров входят Мэтт Кинни (его триумфальное выступление против «Льюистона» произойдет через четыре дня), Оуэн Кинг, Роджер Фишер и Майк Арнольд. Мы выехали поздновато, и, пока четверо парней по очереди бросают мяч, мы с Дэйвом сидим в траншее гостей и смотрим на них. Постепенно темнеет, свет уходит с летнего неба.

Стоя на возвышенности, Мэтт Кинни бросает один за другим сильные мячи Джи-Джи Фиддлеру. В траншее хозяев поля, на другой стороне ромба, три остальных питчера, уже закончивших тренировку, сидят на скамейке рядом с другими игроками, сопровождавшими их в Олд-Таун. Хотя слова доносятся до меня лишь урывками, я понимаю, что речь идет о школе – предмет разговора, возникающий все чаще в последний месяц летних каникул. Они говорят о прошлогодних учителях и тех, которые будут заниматься с ними теперь. Обмениваются анекдотами, составляющими важную часть их мальчишеской мифологии. Про учительницу, потерявшую самообладание во время последнего месяца учебного года, потому что ее сын попал в автомобильную катастрофу. Про сумасшедшего преподавателя начальной школы, про учителя, который якобы с такой силой толкнул ученика на шкаф в раздевалке, что тот потерял сознание, про учителя, помогавшего готовить домашние задания, готового платить тебе за то, чтобы ты забыл про это или, если насчет этого спросят, ответил бы, что ничего не помнишь. Все это школьные мифы, звучащие очень убедительно, и в надвигающихся сумерках они рассказывают их с огромным удовольствием. Бейсбольный мяч проносится над полем стадиона между двумя Траншеями, как белая молния. Раз за разом Мэтт посылает его в перчатку кэтчера. Ритм его бросков кажется гипнотическим – стойка, замах и бросок. Стойка, замах и бросок. Стойка, замах и бросок. Рукавица, в которую Джи-Джи принимает мощные броски Мэтта, всякий раз издает звук пистолетного выстрела.

– Что они возьмут с собой? – спрашиваю я Дэйва. – Когда все это кончится, что им это даст? Какую пользу получат они от этих игр?

Лицо Дэйва становится удивленным и одновременно задумчивым. Затем он поворачивается в сторону Мэтта и улыбается.

– Они возьмут с собой друг друга, – говорит он.

Я не ожидал такого ответа – совсем не ожидал. В сегодняшней газете – статья о Малой лиге, одна из интеллектуальных статей, обычно окруженных массой рекламных объявлений, некрологов и гороскопов. Эта статья подводила итог исследованиям социолога, который провел сезон, наблюдая за игроками Малой лиги, и затем в течение короткого времени следил за их успехами. Ему хотелось выяснить, помогает ли детский бейсбол развивать то, что, по мнению защитников Малой лиги, делает она, – передает ли следующему поколению такие традиционные американские ценности, как честная игра, напряженный труд и чувство локтя. Социолог, который провел эти исследования, пришел к выводу, что в определенной степени бейсбол Малой лиги достигает этих целей. Но он также заявил, что, по его мнению, Малая лига оказывает незначительное влияние на перемены в личной жизни игроков. Школьные хулиганы снова превращаются в школьных хулиганов, как только возобновляются занятия в сентябре; отличники остаются отличниками; клоуны, забавляющие класс своими выходками (читай – Фред Мур) и взявшие антракт на каникулы в июне и июле, чтобы принять участие в серьезных бейсбольных матчах, превращаются в клоунов сразу после Дня труда, который празднуется в первый понедельник сентября. По мнению социолога, бывают и исключения: исключительная игра иногда влечет за собой исключительные примеры. Однако в общем социолог пришел к выводу, что мальчики, возвращающиеся после сезона бейсбола, мало чем отличаются от тех, что его начинали.

Думаю, мое замешательство, связанное с ответом Дэйва, зависело от того, что я знаю его очень хорошо, – он почти фанатически предан бейсболу Малой лиги. Не сомневаюсь, что он прочитал эту статью, и потому я полагал, что он опровергнет выводы социолога, пользуясь моим вопросом как толчком в нужном направлении. Вместо этого Дэйв высказал одно из самых древних и банальных мнений спортивного мира.

Мэтт, стоящий на возвышений, продолжает бросать мяч в рукавицу Джи-Джи с еще большей силой, чем раньше. Он нашел то мистическое место на возвышении, которое питчеры называют «желобом», и, хотя это всего лишь дополнительная тренировка, целью которой является ознакомить мальчишек с полем, ему не хочется покидать его.

Я прошу Дэйва объяснить более подробно, но делаю это осторожно, полагая, что нахожусь в плену избитых штампов, о существовании которых не подозревал: совы никогда не летают днем; победители никогда не сдаются, а проигравшие никогда не выигрывают; выигрышный состав не изменяется. Или даже – Боже упаси – многозначительное «гм-м, милый».

– Посмотри на них, – произнес Дэйв, все еще продолжая улыбаться. Что-то в этой улыбке говорило, будто он читает мои мысли. – Посмотри на них повнимательней.

Я так и сделал. На скамейке сидят с полдюжины игроков, все еще смеющихся и рассказывающих друг другу анекдоты о школьных баталиях. Один из них отвлекается от анекдотов и просит Мэтта Кинни бросить мяч, летящий по Дуге. Мэтт исполняет просьбу, и брошенный им мяч описывает дугу, причем в конце неожиданно сворачивает в сторону. Мальчишки на скамейке смеются и криками поддерживают этот успех.

– Посмотри на этих двух парней, – показывает Дэйв. – Один из них вырос в хорошей семье, другой – в семье намного хуже. – Он забрасывает горсть семечек подсолнечника в рот и затем показывает, еще на одного мальчика. – Или вот этот. Он родился в одном из худших районов Бостона. Неужели ты думаешь, что он познакомился бы с парнем вроде Мэтта Кинни или Кевина Рошфора, если бы не играл в Малой лиге? Они не учились бы в одном классе в школе, не разговаривали бы друг с другом в коридорах, не имели бы ни малейшего представления о существовании друг друга.

Мэтт бросает еще один мяч, летящий по дуге, на этот раз с таким неожиданным поворотом, что Джи-Джи не успевает поймать его. Мяч катится к задней защитной сетке, а когда Джи-Джи выпрямляется и бежит за ним, парни на скамейке снова восторженно поддерживают Мэтта.

– Но игры в Малой лиге меняют все это, – продолжает Дэйв. – Эти парни играли вместе и победили в чемпионате своего дивизиона тоже вместе. Некоторые из них пришли в команду из богатых семей, а пара ребят пришла из семей, беднее которых просто не бывает. Но когда они надевают спортивную форму и выходят на поле, пересекая меловую линию, все это остается позади. Школьные отметки не могут помочь им во время игры, и общественное положение родителей тоже ничем не может помочь. То, что происходит на поле, – дело одних парней. Лишь они могут справиться с этим в силу своих способностей. Все остальное… – Дэйв делает небрежный жест рукой, словно отгоняя надоедливое насекомое. – Все остальное остается позади. И они понимают это. Если ты не веришь мне, посмотри на них, потому что доказательство прямо перед твоими глазами.

Я взглянул через поле и увидел своего сына, сидящего бок о бок с одним из тех парней, о которых говорил Дэйв. Склонив головы друг к другу, они что-то серьезно обсуждали. Затем посмотрели в изумлении один на другого и расхохотались.

– Они играли вместе, – повторяет Дэйв. – Тренировались вместе, день за днем, а это, наверное, еще более важно, чем игры. И вот теперь они играют в чемпионате штата. У них даже есть шанс победить. Не думаю, что это им удастся, но это не имеет значения. Они будут играть в финале, а этого достаточно. Даже если «Льюистон» выбьет их в первом круге, одного участия в чемпионате штата будет достаточно, потому что они добились этого совместными усилиями на поле, отделенном от остального мира меловыми линиями. Они навсегда запомнят это. Они запомнят, как чувствовали себя в этот момент.

– Между меловыми линиями, – повторил я и в это мгновение понял все. Дэйв Мэнсфилд верит в это банальное клише. Более того, он не только верит, но и может позволять себе верить в него. Такие клише могут звучать неубедительно в профессиональных лигах, где тот или другой игрок чуть ли не каждую неделю обвиняется в употреблении наркотиков и где настоящим агентом для игроков является лишь Бог, но это не профессиональная лига. Это соревнования, на которых Анита Брайант исполняет национальный гимн, звучащий по стадиону через старые побитые динамики на защитной сетке позади траншей, в которых размещаются команды. На эти соревнования не продаются билеты, и посылают одного из игроков, чтобы собрать пожертвования на содержание команды – если есть у зрителей такое желание, разумеется. Эти парни не едут в свободное от игр время во Флориду, чтобы играть там в бейсбол с бизнесменами, набравшими излишний вес за столами в своих кабинетах. Не ставят свои автографы на дорогих бейсбольных карточках во время специально организованных шоу, где продаются вещи, принадлежащие знаменитым бейсболистам. Не совершают поездки по отдаленным городкам, получая по две тысячи долларов за выступление. Когда все делается бесплатно, говорит улыбка Дэйва, они должны избавиться от этих штампов и предоставить им возможность принадлежать друг другу честно и бескорыстно. Они снова получают возможность верить в Рэда Барбера, Джона Таниса и мальчишку из Томкинсвилла. Дэйв Мэнсфилд верит в то, что он говорит относительно равенства мальчишек, когда они находятся на поле между прочерченными мелом линиями. Он имеет право на это, потому что он, и Нил, и Сен терпеливо вели ребят к тому моменту, когда они сами в это поверили. И они действительно верят, я вижу по их лицам, когда они сидят в траншее на дальней стороне бейсбольного ромба. Может быть, именно по этой причине Дэйв Мэнсфилд и все остальные Дэйвы Мэнсфилды в стране год за годом занимаются своей работой. Это не значит, что они возвращаются обратно в детство – нет, так не бывает, – но возвращаются обратно в мечту.

Дэйв замолкает на мгновение, задумывается, подкидывая несколько семечек на ладони.

– Дело не в победе или поражении, – говорит он наконец. – Это придет позже. Дело в том, как они проходят мимо друг друга в школьном коридоре в этом году или даже по дороге в школу, как смотрят друг на друга и вспоминают. Собственно говоря, они останутся командой, выигравшей чемпионат дивизиона в 1989 году, в течение долгого времени. – Дэйв смотрит через поле в уже темную траншею у первой базы, где Фред Мур смеется над чем-то с Майком Арнольдом. Оуэн Кинг поглядывает то на одного, то на другого и усмехается. – Дело в том, что ты знаешь своих товарищей по команде, парней, на которых ты должен положиться, хочется тебе этого или нет.

Он смотрит на ребят, что смеются и шутят за четыре дня до начала чемпионата, затем громко обращается к Мэтту и велит ему бросить еще четыре или пять мячей и на этом закончить.

***

Не все тренеры, которые выигрывают, подбрасывая монету, – как это происходит с Дэйвом Мэнсфилдом 5 августа в шестой раз из девяти игр, проводящихся после окончания сезона, – хотят стать командой – хозяином поля. Некоторые из них (тренер из Бруэра, например) считают, что так называемое преимущество своего поля – это просто фикция, особенно при игре в турнире, где ни одна из команд, по сути дела, не играет на своем поле. Аргументы в пользу команды, пожелавшей стать гостем в решающей игре, таковы: в начале игры мальчишки обеих команд нервничают. Чтобы взять себя в руки, рассуждают некоторые тонеры, надо начать подавать, и пусть защищающаяся команда совершит достаточно прогулок и ошибок, чтобы ты получил преимущество. Если ты подаешь первым и сумеешь совершить четыре пробежки, заключают эти теоретики, играв твоих руках, хотя матч едва начался. Что и требовалось доказать. Дэйв Мэнсфилд никогда не придерживался этой теории. «Я хочу держать нити игры в своих руках до самого конца», – говорит он и заканчивает этим спор.

Но сегодня ситуация иная. Это не просто матч в одном из турниров, это игра за чемпионское звание, передающаяся к тому же по телевидению. И когда Роджер Фишер занимает стойку, замахивается и посылает свой первый мяч, забыв о прошлых тревогах, на лице Дэйва Мэнсфилда появляется выражение человека, искренне надеющегося, что он не совершил ошибки. Роджер знает, что его выбрали в первый состав по необходимости, потому что на его месте сейчас был бы Майк Пелки, если бы Пелки сейчас не пожимал руку Микки-Маусу в Диснейленде. Но он справляется со своими нервами, особенно проявляет себя в первой смене, лучше многих игроков. Он отходит с возвышения всякий раз, когда получает мяч обратно от кэтчера Джо Уилкокса, внимательно смотрит на подающего, поправляет рукава и совсем не торопится. Но самое главное заключается в том, что он понимает необходимость удерживать мяч в нижней четверти зоны подачи. Команда Йорка состоит из физически сильных парней, от первых номеров до последних. Если Роджер допустит ошибку и бросит мяч на уровне глаз подающего – особенно такого подающего, как Тарбокс, который бросает мяч так же сильно, как и подает, – он быстро проиграет.

Несмотря ни на что» Роджер проигрывает первому подающему «Йорка». Бушар перебегает на первую базу под аккомпанемент истерических криков йоркских болельщиков. Следующим подающим становится Филбрик, играющий в поле у второй базы. Он подает прямо в руки Фишера. Иногда в подобных играх это решает исход, и Роджер бросает мяч на вторую базу, заставляя игрока, занимающего первую базу, бежать дальше. В большинстве матчей Малой лиги это приносит неудачу. Или питчер бросает мяч без прицела в центральное поле, позволяя первому игроку совершить пробежку на третью базу, или он обнаруживает, что игрок его команды, стоящий у второй базы, не переместился, чтобы подстраховать ее, и оставил базу без прикрытия. Сегодня, очевидно, это проходит гладко. Сен-Пьер хорошо обучил своих парней вести оборонительную игру. Мэтт Кинни, прикрывающий вторую базу, оказывается на месте, и мяч Фишера попадает ему в руки. Филбрик добегает до первой базы, но Буша? выведен из игры. На этот раз болельщики «Бангор-Уэста» шумно выражают свое одобрение.

Этот эпизод успокаивает нервы бангорских игроков и вдохновляет Роджера Фишера, вселяя в него уверенность, а в ней он так нуждается. Фил Тарбокс, лучший подающий и лучший питчер в команде «Йорк», ударяет по низко летящему мячу за пределами зоны подачи. «В следующий раз выбей его, Фил! – кричит ему со скамейки товарищ по команде. – Ты не привык к таким слабым броскам!» Однако подающие «Йорка» испытывают трудности с Роджером не из-за скорости полета мяча – проблема заключается в месте, куда он летит. Рон Сен-Пьер обучал игроков выгоде низкого броска на протяжении всего сезона, и Роджер Фишер – парни зовут его Фиш – был молчаливым, но исключительно внимательным учеником вовремя семинаров Сена. Решение Дэйва сначала поставить Роджера на место питчера, а уже в конце смены подавать выглядит очень удачным, когда «Бангор» приступает к подачам. Я заметил, что несколько игроков, входящих в траншею, касаются рукой Мо – маленькой пластмассовой сандалии.

***

Уверенность – команды, болельщиков, тренеров – это качество, которое можно измерять по-разному, но каким бы критерием вы ни пользовались, «Йорк» имеет преимущество. Его болельщики повесили внизу на столбах, поддерживающих демонстрационный щит, плакат: «ЙОРК» ВЫЕЗЖАЕТ В БРИСТОЛЬ».

И немалое значение имеют также значки «Четвертый дивизион», уже изготовленные для обмена. Однако главным доказательством полной уверенности тренеров «Йорка» в своих игроках является выбор питчера, начинающего игру. Во всех остальных клубах, включая «Бангор-Уэст», лучший питчер выставлялся уже в первой игре, когда принималась во внимание старая аксиома: если у тебя нет партнера, ты не будешь танцевать на выпускном вечере. Если ты не можешь выиграть предварительные матчи, нечего думать о финале. Один только тренер из «Йорка» выбрал курс, противоречащий этой древней мудрости, и выставил своего второго питчера Райана Ферналда в первой игре против «Ярмута». Ему удалось выйти сухим из воды, едва избежав поражения, – и его команда победила «Ярмут» со счетом 9: 8. Зато сегодня «Йорк» воспользуется плодами выбранной им тактики. Тренер «Йорка» сберег Фила Тарбокса для финала, и, хотя с точки зрения техники Тарбокс уступал Стэнли Стерджису, у него было нечто, что отсутствовало у того: Фил Тарбокс умел наводить ужас.

Нолан Райан, являющийся, по-видимому, величайшим питчером, когда-либо игравшим в бейсбол, любит рассказывать о турнир в честь Бейби Рута, в котором он принимал участие. Брошенный им мяч попал в руку ведущего подающего из команды противника и сломал ее. Когда на место травмированного подающего вышел второй, Нолан попал мячом ему в голову и разбил защитный шлем, и второй подающий на несколько секунд потерял сознание. Пока занимались этим парнем, еще не пришедшим в себя, подающий номер три, дрожащий, с пепельно-бледным лицом, подошел к своему тренеру и умолял не допустить, чтобы покалечили и его. «Откровенно говоря, я не виню его в этом», – прибавляет Райан.

Тарбокс не Нолан Райан, но бросок у него очень сильный, и он понимает, что секретным оружием питчера является запугивание подающего. Стерджис тоже бросает очень сильно, но целится низко и чуть в сторону. Он проявляет вежливость. А вот Тарбокс целится высоко и прямо в лицо. «Бангор-Уэст» достиг сегодняшнего финала, потому что его игроки умело подавали и хорошо работали битой. Если Тарбокс сумеет запугать их, он лишит соперников главного оружия – выбьет биты из их рук, и тогда им конец.

Ник Тарцаскос не смог сегодня начать с пробега по всем базам и вернуться на «базу дома». Тарбокс бросает в него мяч с такой силой, что Ник выскакивает с площадки подающего.

Он смотрит, не веря своим глазам, на судью, стоящего рядом с площадкой, и открывает рот, собираясь протестовать.

– Ни слова, Ник! – кричит Дэйв из траншеи. – Быстро вернись сюда! – Ник повинуется, но на его лице появляется прежний злобный взгляд. Войдя в траншею, он с отвращением швыряет шлем под скамейку.

Тарбокс будет пользоваться такой тактикой против всех, кроме Райана Айрробино. Известность Айрробино сейчас так широка, что даже Фил Тарбокс, несмотря на всю свою уверенность, не решается бросить ему такой вызов. Он посылает мячи Райану низко и в сторону, и ему удается наконец отправить его на прогулку. На прогулку он отправляет и Мэтта Кинни, который сменяет Айрробино, но теперь он бросает высоко и целится в тело подающего. Мэтт обладает великолепной реакцией и пользуется ею, чтобы избежать попадания, причем сильного. К тому времени, когда Мэтту удается перебежать на первую базу, Айрробино уже на второй. Затем Тарбокс немного сбавил силу бросков и выбил Кевина Рошфора и Роджера Фишера. На этом закончилась первая смена.

Роджер Фишер продолжает работать медленно и методично, поправляя рукава между бросками и оглядываясь на внутреннее поле. Эстес бежит к третьей базе, пользуясь тем, что брошенный мяч ударяется о перчатку Джо Уилкокса и падает у его ног. Джо мгновенно исправляет положение и посылает мяч Кевину Рошфору на третью базу. Мяч ждет Эстеса, когда он прибегает к базе. Эстес поворачивается и бежит трусцой к своей траншее. Теперь двое выбиты из игры. Ферналд перебегает на вторую базу.

Уайтт, восьмой подающий «Йорка», посылает мяч по правой стороне внутреннего поля. Движение мяча еще более замедлено из-за того, что грунт мокрый. Фишер бежит к мячу. Бежит и Кинг, играющий в поле у первой базы. Роджер хватает мяч, поскальзывается на мокрой траве и ползет к базе, держа мяч в руке. Уайтт легко опережает его. Ферналд обегает все оставшиеся базы и достигает «базы дома», совершив первую полную пробежку этого матча.

Если бы Роджер не выдержал и сдался, можно было бы ожидать, что это произойдет именно в этот момент. Он осматривает внутреннее поле, затем глядит на мяч. Кажется, он готов к броску, но тут сходит с возвышенности. Оказывается, что его рукава заправлены не так, как ему хотелось. Он поправляет их, медленно и неторопливо, а Тем временем Мэтт Франке, подающий «Йорка», нервничает и дергается, ожидая броска. К тому моменту, когда Фишер решает наконец приступить к броску, Франке у него в руках. Фишер бросает мяч, и Франке отбивает его в руки Кевина Рошфора на третьей базе. Рошфор бросает мяч Мэтту Кинни, выбивая Уайтта. Но все-таки «Йорк» первым попробовал вкус крови и ведет через иннинг с половиной после начала игры.

«Бангор-Уэст» не сумел занести на демонстрационное табло пробежек во второй смене, как и «Йорк», но им удастся выбить Фила Тарбокса. Жилистый высокий питчер «Йорка» покидает возвышение в конце первого иннинга с гордо поднятой головой. Уходя после второй смены, он едва волочит ноги.

Оуэн Кинг, который подает во второй половине второго иннинга, принадлежащего «Бангору», не боится Тарбокса, но он крупный мальчик и двигается гораздо медленнее, чем Мэтт Кинни. Тарбокс подает рядом с ним, близко к телу. Сильно брошенный мяч летит, поднимаясь вверх и к Оуэну – слишком близко. Он с большой силой ударяет Кинга в подмышечную впадину. Кинг падает на землю, прижимая руку к ушибленному месту, слишком потрясен, чтобы плакать, лишь корчится от боли. Наконец из глаз его брызнули слезы – их немного, но это настоящие слезы, ему все-таки только двенадцать лет. Тарбокс тут же бросается к нему с возвышенности, на его лице выражение беспокойства и раскаяния. Судья, уже склонившийся над лежащим игроком, нетерпеливо машет ему, давая знать, чтобы он не подходил сюда. Дежурный фельдшер, подбегающий к месту происшествия, даже не смотрит на Тарбокса. А вот болельщики принимают в случившемся самое живое участие, раздаются неодобрительные реплики.

Тарбокс смотрит в сторону болельщиков и на мгновение выглядит очень юным и неуверенным в себе. Тем временем Кингу помогают встать. Дав понять, что он хочет продолжать игру, Кинг бежит к первой базе. Болельщики обеих команд горячо ему аплодируют.

Фил Тарбокс, разумеется, не собирался намеренно причинить травму основному подающему команды соперников и тут же демонстрирует, как он потрясен происшедшим. Он посылает мяч прямо на биту Артура Дорра. Артур, один из самых маленьких игроков в стартовом составе «Бангор-Уэста», принимает этот неожиданный, но приятный подарок, отбивая мяч далеко за правый центр.

Кинг срывается с места, едва услышав резкий удар биты по мячу. Он обегает третью базу, зная, что не сумеет завершить пробег, но надеется принять на себя бросок, гарантирующий Артуру вторую базу. И тут в его планы вмешивается мокрое поле. Та сторона ромба, где расположена третья база, все еще сырая. Когда Кинг пытается остановиться, ноги выскальзывают из-под него, и он садится на задницу. Переброска мячей игроками противника закончилась тем, что мяч оказался в руках Тарбокса, который не хочет рисковать и не делает прицельный бросок. Вместо этого он бежит к Кингу, который безуспешно пытается встать на ноги. В конце концов самый крупный игрок «Бангора» просто поднимает руки в красноречивом и выразительном жесте «сдаюсь». Таким образом благодаря скользкому полю Тарбокс добился того, что у него находится игрок противника на второй базе. Еще одного он сумел выбить вместо игрока на третьей и еще одного на второй базе, без выбитых игроков «Бангор-Уэста». Это заметно меняет ситуацию, и Тарбокс тут же демонстрирует вернувшуюся к нему уверенность, выбив и Майка Арнольда.

Затем, делая бросок по третьему подающему Джо Уилкоксу, попадает ему точно в локоть. На этот раз возмущенные крики болельщиков «Бангор-Уэста» звучат громче, требуя, чтобы Тарбокса убрали с поля. Судья, превосходно разбирающийся в ситуации, даже не думает делать предупреждение Тарбоксу. Потрясенное выражение на лице мальчика, когда Уилкокс с трудом перебегает на первую базу, несомненно, говорит ему, что это не так уж необходимо. Однако тренеру «Йорка» приходится подойти к Тарбоксу, успокоить его и объяснить создавшееся совершенно очевидное положение: ты выбил двух игроков команды противника, а первая база была все равно открыта. Ничего страшного, продолжай играть.

«Йорку» удается провести три одиночные атаки, выбив трех игроков в начале третьей смены, и теперь он ведет со счетом 3: 0. Если бы эти пробежки, заслуженно завоеванные, были проведены в начале первой смены, «Бангор» оказался бы в тяжелом положении, но когда игроки выходят на поле для продолжения игры, они выглядят нетерпеливыми, стремящимися к дальнейшей борьбе. Они совсем не считают, что матч проигран и что их победили.

Райан Айрробино – первый подающий «Бангор-Уэста» во второй половине третьего иннинга, и Тарбокс старается бросать осторожно – слишком осторожно. Он решил лучше целиться, и {результат можно было подсказать заранее. При счете бросков 1: 2 он попадает Айрробино в плечо. Айрробино поворачивается и ударяет битой по земле – неизвестно, вызвано ли это болью, гневом, разочарованием, скорее всего всеми тремя причинами. А вот оценить настроение толпы болельщиков гораздо проще. Болельщики «Бангора» вскочили на ноги и яростно кричат на Тарбокса и судью. Болельщики «Йорка» озадаченно молчат. Райан перебегает на первую базу и бросает на Тарбокса весьма красноречивый взгляд.

Тарбокс совещается с тренером, затем поворачивается к Мэтту Кинни. Тот совершенно утратил уверенность, и его первый бросок в сторону Мэтта – мяч пролетает мимо – показывает, что он хочет продолжать роль питчера в этом матче, подобно тому как кот стремится выкупаться в ванне. Айрробино легко увертывается от броска кэтчера «Йорка» Дэна Бушара и перебегает на вторую базу. Тарбокс отправляет Кинни на прогулку. Следующий подающий «Бангора» – Кевин Рошфор.

После двух неудачных попыток отразить брошенный мяч, не ударяя по нему, Кевин успокаивается и дает возможность Филу Тарбоксу закрепиться понадежнее. Фил так и поступает, отправляя Кевина на прогулку при счете бросков 1: 1. Почти за три смены Тарбокс бросил уже более шестидесяти мячей.

Роджер Фишер также продолжает подавать при счете бросков 3: 2. Тарбокс теперь полагается исключительно на прицельные броски. По-видимому, он решил, что если уж попадет еще в одного подающего, то удар будет не слишком сильным. Базы переполнены игроками, и для Фиша не осталось места. Тарбокс понимает это и намеренно идет на риск, посылая еще один мяч «по желобу», рассчитывая на то, что Фиш скорее согласится на прогулку. Вместо этого Роджер наносит резкий удар, посылая прыгающий мяч между первой и второй базами. Айрробино спокойно перебегает на «базу дома», добывая «Бангору» первое очко.

Iуэн Кинг, который подавал в тот момент, когда Фил Тарбокс начал терять уверенность в себе, снова выходит на площадку подающего. Тренер «Йорка», подозревая, что его лучший питчер будет действовать против Кинга еще менее успешно, заменяет его на Мэтта Франке, а Тарбокс становится кэтчером. Когда он приседает за «базой дома», на его лице отражаются облегчение и покорность. Франке не попадает ни в кого, однако и он не в состоянии остановить отступление «Йорка». В конце третьего иннинга «Бангор-Уэст» сумел сделать всего две подачи, но он выигрывает у «Йорка» 5: 3.

Роджер Фишер продолжает подсовать, и в конце пятого иннинга «Бангор-Уэст» заколачивает, кажется, последний гвоздь в гроб «Йорка». Майк Арнольд перебрасывает один мяч. Джо Уилкокс продвигает Фреда Мура на вторую базу, а Айрробино ловит мяч, башенный Франке, и догоняет Мура. В результате Мэтт Кинни встает на площадку подающего. После того как пропущенный мяч позволяет Райану перебежать на третью базу, Кинни подает простой мяч с отскоком от земли, но он выскакивает из перчатки игрока внутреннего поля, и Айрробино возвращается на «базу дома».

«Бангор-Уэст» с ликованием выбегает на поле. Они ведут со счетом 7: 3) и им остается выбить только трех игроков. Когда Роджер Фишер становится на возвышение питчера против подающего «Йорка», у него на счету уже девяносто семь мячей. Он демонстрирует усталость, позволяя Тиму Поллаку совершить прогулку. Дэйв и Нил переводят Фишера на вторую базу, а Майк Арнольд, разогревавшийся между иннингами, становится на место питчера. При обычных обстоятельствах он удачно сменяет основного питчера, но сегодня просто не его день. Напряженность, может быть, или, возможно, влажный грунт возвышения изменили ритм его обычных движений. Он выбивает Франке, но затем Буша? отправляется на прогулку, Филбрик перебегает на вторую базу, и Поллак, игрок «Йорка», добивается успеха, а Буша? останавливается на третьей базе. Сама по себе пробежка Поллака ничего не значит. Но важным является то, что у «Йорка» сейчас находятся игроки на второй и третьей базах и на площадку подающего выходит игрок, который может совершить потенциальный пробег по всем четырем базам, сведя счет матча к ничьей. Этот игрок лично заинтересован в успехе, потому что он является главной причиной, по которой «Йорк» находится всего только в двух игроках от поражения. Этим потенциальным спасителем «Йорка» является Фил Тарбокс.

Майк доводит счет бросков до 1: 1 и затем посылает мяч прямо посередине базы. В траншее «Бангора» Дэйв Мэнсфилд морщится и поднимает руку ко лбу, словно стараясь отразить грозящую неприятность, в тот момент, как Тарбокс начинает замах битой. Раздается резкий звук – Тарбокс достигает того, что труднее всего в бейсболе: округлой битой он попадает точно по круглому мячу.

Райан Айрробино срывается с места в то мгновение, когда бита Тарбокса ударяет по мячу, но, как оказывается позднее, Слишком рано. Мяч пролетает на двадцать футов за ограждение, ударяется о телевизионную камеру и отскакивает обратно в поле. Райан расстроенно смотрит на него, в то время как болельщики «Йорка» восторженно приветствуют успех Тарбокса – вся команда «Йорка» выбегает из траншей, поздравляя его, сумевшего добиться, что трое игроков добежали до «базы дома» и таким образом восстановили свою честь. Он даже не входит на «базу дома», а прыгает на нее. На его лице выражение почти блаженного удовлетворения. Товарищи по команде в экстазе окружают его, и по пути в траншею ноги Тарбокса едва касаются земли.

Болельщики «Бангора» сидят в тишине, потрясенные таким неожиданным поворотом событий. Вчера, играя с «Льюистоном», «Бангор»был на грани катастрофы, сегодня он переступил эту грань. Майк Арнольд был расстроен и пал духом.

Следующий подающий, Хатчинс, подает несложный мяч, два раза отскочивший от земли, прямо на Мэтта Кинни, но Арнольд не единственный игрок «Бангора», потрясенный подобным развитием событий: обычно надежно играющий Кинни упускает мяч, и Хатчинс бежит вперед, бросив биту. Энди Эстес подает Рошфору, стоящему у третьей базы, зато Хатчинс перебегает на вторую базу при пропущенном мяче. Кинг подхватывает поданный Мэттом Хойтом мяч, и «Бангор-Уэст» уходит от поражения.

У команды появляется шанс выиграть игру в конце шестой смены, но они не сумели добиться этого. Питчер посылает три мяча мимо Мэтта Франке, и неожиданно «Бангор-Уэст» оказывается в положении, когда ему приходится проводить дополнительный иннинг при ничейном счете 7: 7 в матче против «Йорка».

Накануне, во время игры с «Льюистоном», плохое состояние поля постепенно улучшилось. Но только не сегодня. Когда «Бангор-Уэст» занимает поле в начале седьмой смены, небо становится еще темнее. Скоро шесть часов вечера, и даже при таких условиях поле должно быть все еще хорошо освещенным, но опускается туман. У болельщиков в рубашках с длинными рукавами, сидящих на центральных трибунах, становятся различимы лишь головы и руки. В поле можно различить находящихся там Тарцаскоса, Айрробино и Артура Дорра, и главным образом по их рубашкам.

В тот момент, когда Майк готовится бросить первый мяч седьмой смены, Нил толкает локтем Дэйва и показывает на правую половину поля. Дэйв немедленно просит тайм-аут и бежит посмотреть, что случилось с Артуром Дорром, который стоит, согнувшись, опустив голову чуть ли не между коленей. Когда Дэйв подбегает к Артуру, мальчик смотрит на него с удивлением.

– Со мной все в порядке, – отвечает он на немой вопрос.

– Тогда какого черта ты ищешь на поле? – спрашивает Дэйв. – Я ищу клевер с четырьмя листиками, – говорит Артур.

Дэйв слишком ошеломлен, чтобы выругать мальчика. Он говорит Артуру, что было бы удобнее заняться поисками после окончания матча. Артур оглядывается на наползающий туман, прежде чем снова взглянуть на Дэйва.

– Боюсь, что тогда будет уже слишком темно, – отвечает он.

После того как Артур наставлен на истинный путь, игра продолжается. Майк Арнольд действует совсем неплохо – возможно потому, что теперь ему противостоят те игроки «Йорка», которые вышли на замену стартового состава. «Йорку» не удается добиться успеха, и «Бангор» заканчивает седьмую смену, сохранив шанс на победу в матче. И в самые последние минуты игроки «Бангор-Уэста» едва не добиваются успеха. Теперь, когда на базах стоит много игроков и остается выбить только двух. Роджер Фишер подает сильный мяч вдоль линии первой базы, Мэтт Хойт, однако, тут же ловит его. Смена заканчивается, и команды меняются сторонами.

Филбрик бежит к Нику Тарцаскосу, чтобы начать восьмой иннинг, и затем Фил Тарбокс входит па площадку для подачи. Он еще не кончил обработку игроков «Бангор-Уэста». Уверенность вернулась к нему; его лицо спокойно e безмятежно. Он принимает бросок Манка и отбивает его. Следующий бросок он отбивает гораздо сильнее, и мяч отскакивает от ножных щитков Джо Уилкокса. Затем Тарбокс выходит из площадки, садится на корточки с битой между коленей и сосредоточивается. Этой технике «дзэн» научил своих парней тренер «Йорка». Франке использовал ее несколько раз на возвышении питчера, когда попадал в трудное положение. Концентрация помогает Тарбоксу. Заключительный бросок Арнольда, направленный прямо в лицо подающего, Тарбокс отбивает с огромной силой. Мяч летит к левому центру, далеко за ограждение, и теряется в кустах. Болельщики «Йорка» снова вскакивают на ноги и с энтузиазмом кричат: «Фил – Фил – Фил» Тем выменем Тарбокс обегает все базы, возвращается обратно и прыгает па «базу дома», будто намерен вонзиться в нее ногами.

Хатчинс подает мяч по самой середине и добегает до второй базы из-за ошибки при приеме. Эстес следует его примеру и отбивает мяч к третьей базе, а Рошфор неудачно перебрасывает его на вторую. К счастью, Роджера Фишера страхует Артур Дорр, который не допускает второй пробежки, но теперь игроки «Йорка» находятся на первой и второй базах, причем только один из них выбит.

Дэйв посылает Оуэна Книга па место питчера, н Майк Арнольд переходит к первой базе. После неудачно брошенного мяча игроки перебегают па вторую и третью базы. Мэтт Хойт отбивает мяч по земле в сторону Кевина Рошфора.

В том матче, который «Бангор-Уэст» проиграл «Хемпдену», Кейси Кинни сумел вернуться обратно и вести игру, даже совершив ошибку. Рошфор делает тоже самое сегодня, причем намного лучше. Он ловит мяч, держит его мгновение, чтобы убедиться, что Хатчинс не побежит к базе. И только затем перебрасывает мяч через ромб Майку, который опережает медленно бегущего Мэтта Хойта на два шага и выбивает его. Принимая во внимание усталость и трудные условия, в которых проводится матч, это поразительно хитрый маневр. «Бангор-Уэст» пришел в себя. Кинг идеально обрабатывает Райана Ферналда, который сумел послать мяч в игре против «Ярмута», позволивший трем игрокам вернуться на «базу дома», обежав все базы, пользуясь своими поразительно эффективными боковыми бросками наряду с бросками из-за головы. Ферналд слабо отбивает мяч к первой базе, и иннинг заканчивается. После семи с половиной смен «Йорк» выигрывает у «Бангора» 8: 7. Шесть пробежек были совершены после удачных подач Тарбокса.

Мэтт Франке, питчер «Йорка», устал не меньше Фишера, когда Дэйв наконец решил заменить его Майком Арнольдом. Разница заключалась в том, что у Дэйва в распоряжении оставались он и еще Оуэн Кинг. У тренера «Йорка» не осталось никого: он использовал Райана Ферналда в игре против «Ярмута» и потому лишил себя возможности поставить его на место питчера в матче против «Бангора». Таким образом, в aго распоряжении один Франке.

Мэтт начал достаточно успешно, выбив Кинга. Следом наступает очередь Артура Дорра. Франке, явно уставший, но полный решимости довести до конца эту игру, бросает все мячи подающему, и в заключение его мяч пролетает за пределами площадки. Артур перебегает на первую базу.

Следующим будет подавать Майк Арнольд. На возвышении питчера был не его день, он не сумел проявить себя, однако на этот раз Майк хорошо действует в качестве подающего и идеально блокирует посланный ему мяч битой, не пытаясь отбить его. Он не намеревался принести брошенный мяч в жертву и отбивает его, надеясь, что самому удастся перебежать на первую базу. Однако мяч не останавливается в болотистой полосе между возвышением питчера и «базой дома». Франке хватает мяч, смотрит на вторую базу и решает перебросить его на первую. Теперь там находятся два игрока, а третий – на второй базе.

Наступает очередь Джо Уилкокса занять позицию кэтчера. При счете в этой смене 2: 1 он бросает мяч в игрока у меловой линии первой базы. Мэтт Хойт ловит мяч, но мгновением позже. Мяч попадает к нему меньше чем в половине фута на территории Фола, и судья первой базы оказывается рядом, замечая допущенную ошибку. Хойт, уже готовый броситься к питчеру и обнять его, вместо этого возвращает мяч.

Теперь счет мячей для Джоуи 2: 2. Франке сходит с возвышения, смотрит на небо и собирается с духом. Затем возвращается на возвышение и посылает мяч высоко за пределы зоны подачи. Несмотря на это, Джоуи бросается к нему, даже не глядя, из чувства самозащиты. Бита ударяет по мячу – чисто случайно, – и мяч отскакивает в зону фола.

Франке снова концентрирует свое внимание, затем бросает – за пределами зоны подачи. Третий мяч.

Наступает очередь решающего броска игры. Кажется, что мяч летит высоко, игре конец, но судья объявляет, что нужно бросать четвертый мяч. Джо Уилкокс бежит к первой базе, не веря своему счастью. Только позднее, при просмотре эпизода в замедленной видеозаписи, становится ясно, как прав был судья и насколько хорошо он оценил ситуацию. Джо Уилкокс, настолько нервничающий, что вращает биту в руках подобно клюшке для гольфа вплоть до момента броска, поднимается на носки при приближении мяча, отчего создается впечатление, что мяч летит точно на нужном уровне, когда пересекает «базу дома». Судья, который всегда стоит на месте, не обращает внимания на нервные движения Джо и принимает важное решение. В правилах говорится, что игрок не имеет права сокращать зону приема мяча с помощью приседания, но в равной степени не должен и увеличивать эту зону, вытягиваясь вверх. Если бы Джо не встал на носки, бросок Франке был бы на уровне его горла, а не плеча. Поэтому, вместо того чтобы стать третьим выбитым из игры и закончить таким образом матч, Джо становится еще одним полевым игроком на первой базе.

Одна из телевизионных камер была направлена на Мэтта Франке в момент броска. Она запечатлела поразительную картину. На видеоповторе видно, как вспыхнуло от радости лицо Франке, когда мяч нырнул вниз, ускользая от удара битой. Его рука победно взлетает вверх со сжатым кулаком. И в этот момент он начинает двигаться вправо, по направлению к траншее «Йорка». Тут же судья загораживает ему дорогу. Когда лицо Франке снова поворачивается к камере, на нем отражается недоверие и сомнение. Он не спорит с судьей – мальчиков научили никогда не делать этого во время всего бейсбольного сезона, ни при каких условиях, ни в какой ситуации, возникающей при матче чемпионата. Но, когда он готовится к броску против следующего подающего, создается впечатление, что Франке плачет.

«Бангор-Уэст» все еще не потерял шанса на выигрыш, и, когда Ник Тарцаскос подходит к площадке подающего, все игроки вскакивают и подбадривают его. Ник совершенно очевидно надеется миновать очередь подающего, не допустив ошибки, и добивается своего. После пяти бросков Франке отправляет его на прогулку. Это уже одиннадцатая прогулка, допущенная питчером «Йорка» сегодня. Ник перебегает на первую базу, а на место подающего выходит Райан Айрробино.

Много раз Райан Айрробино выручал свою команду, и вот теперь снова приходит его черед. Болельщики «Бангора», стоят, кричат, подбадривая подающего, игроки выстроились у сетки и с беспокойством следят за развитием событий. За время матча Айрробино сделал два дуплета, совершил две прогулки и один раз в него попали мячом. «Йорку» ни разу не удалось выбить его из игры. Франке бросает сначала высоко и за пределами площадки, затем делает низкий бросок. Это его 135-й и 136-й броски. Он измучен. Чак Биттнер, тренер «Йорка», подзывает его к себе для короткого совещания. Айрробино ждет, когда закончится их разговор, затем снова выходит на площадку.

Мэтт Франке собирается с силами, откинув назад голову и закрыв глаза. Он походит на птенчика, ждущего, что его сейчас будут кормить. Затем замахивается и бросает последний мяч сезона Малой лиги. Айрробино не обращает ни малейшего внимания на то, как собирается и готовится к броску Франке, он следит лишь за одним – как тот бросит мяч. Глаза Райана неотрывно следят за мячом. Наконец Франке делает бросок, сильный и низкий, отклоняясь к наружному краю площадки. Райан Айрробино немного наклоняется, конец его биты описывает дугу. На этот раз он точно попадает по мячу, вкладывая в удар всю свою силу, и мяч летит за пределы поля, через дальний правый центр. Райан бросает биту, с торжеством вскидывает руки над головой и восторженно начинает отбивать чечетку, направляясь к первой базе.

Мэтт Франке, стоящий на возвышении, был дважды на грани победы в матче. Он опускает голову, отказываясь смотреть на происходящее. Но когда Райан огибает вторую базу и направляется обратно, до Франке наконец доходит, что он сделал, и по его лицу текут слезы.

Болельщики неистовствуют, телевизионные комментаторы тоже. Даже Дэйв и Нил близки к истерике, когда подбегают к «базе дома» и очищают проход к ней, давая возможность Райану коснуться ее поверхности. Огибая третью базу, Айрробино пробегает мимо судьи, все еще властно держащего поднятый вверх палец, означающий полную пробежку через все четыре базы.

За площадкой Фил Тарбокс снимает защитную маску и уходит прочь от ликующих болельщиков. Он яростно топает ногой, стиснув зубы от разочарования, и навсегда покидает Малую лигу. Он и впредь, наверное, будет хорошо играть в бейсбол, но таких игр для него больше не будет, как не будет их и для других игроков. Эта игра, как принято говорить, станет легендарной.

Райан Айрробино, плача и смеясь, одной рукой придерживает шлем на голове, а другой указывает на серое небо и высоко подпрыгивает, приземляясь на «базу дома», потом прыгает снова, на этот раз в руки своих товарищей по команде, которые с триумфом уносят его с поля. Игра закончилась; «Бангор-Уэст» одержал победу со счетом 11: 8. Они – чемпионы Малой лиги штата Мэн.

Я смотрю на ограждение со стороны первой базы и вижу поразительное зрелище: лес машущих рук. Родители игроков прижались к металлическому ограждению и протягивают руки поверх его, стараясь коснуться своих сыновей. Многие из них плачут. На лицах мальчиков одинаковое выражение счастливого неверия в свою победу, и все эти руки – сотни рук – машут им, хотят коснуться их, хотят поздравить с победой, хотят обнять.

Мальчики не обращают на них внимания. Позднее они будут обнимать своих родителей, своих болельщиков. Но в первую очередь следует выполнить оставшиеся обязанности. Они выстраиваются в центре поля, хлопают по ладошкам мальчишек из «Йорка» и пересекают «базу дома» в ритуальной процессии. Большинство мальчиков в обеих командах теперь плачут, некоторые из них так сильно, что едва могут идти.

Затем, прежде чем мальчики из Бангора бросаются к ограждению, где все еще им машут сотни рук, они окружают своих тренеров, хлопают их и друг друга в экстазе радостного триумфа.

– Сколько еще нам предстоит играть, тренер? – Джи-Джи Фиддлер спросил Нила Уотермэна, после того как «Бангор» стал сильнейшим в своем дивизионе, одержав победу над «Мачайас».

– Джи-Джи, – ответил Нил, – мы будем играть до тех пор, пока кто-нибудь нас не остановит.

Команда, которая сумела наконец остановить «Бангор-Уэст», была из Уэстфилда, штат Массачусетс. «Бангор-Уэст» играл с ней во втором круге Восточного регионального чемпионата Малой лиги в Бристоле, штат Коннектикут, 15 августа 1989 года. Питчером «Бангора» был Мэп Кинни, и это была лучшая игра в его жизни. Он выбил девятерых игроков, послал на прогулку пятерых (одного намеренно) и позволил противнику нанести всего три удара «Бангор-Уэст», однако, подал только один мяч, брошенный питчером «Уэстфилда» Тимом Лауритой, и эта подача принадлежала, как и следовало ожидать, Райану Айрробино Окончательный счет игры был 2: 1. Честь пробежки, совершенной после выбитого в поле мяча, принадлежит Кингу из «Бангора», причем базы были переполнены игроками. Одержанная победа с двумя пробежками после далеко выбитых мячей в команде Уэстфилда – заслуга Лауриты, причем и здесь базы были переполнены. Это была превосходная игра, но она не могла сравниться с игрой против «Йорка».

Что касается мира профессионального бейсбола, год оказался очень неудачным. А вот в Малой лиге, например, где не платят за игры, где не продаются входные билеты и где нельзя переходить из одной команды в другую по собственному желанию, – это был очень хороший год. В розыгрыше Восточного регионального чемпионата победил «Трамбелл» из Коннектикута. 26 августа он одержал победу над командой Тайваня в розыгрыше Мировой серии Малой лиги. Впервые с 1983 года американская команда выигрыша Мировую серию Вильямспорта, и впервые за четырнадцать лет победителем стала команда из региона, где играет «Бангор-Уэст».

В сентябре дивизион штата Мэн Бейсбольной федерации Соединенных Штатов признал Дэйва Мэнсфилда лучшим тренером года среди любительских команд.

Нищий и алмаз

Эта маленькая история – индуистская притча в своем первоначальном виде – была впервые рассказана мне в Нью-Йорке мистером Сурендой Пателем. Я передал ее, как считал нужным, и приношу свои извинения тем, кто знаком с ней в ее истинной форме, где главными героями являются бог Шива и его жена Парвати.

Однажды архангел Уриэль пришел к Богу с расстроенным лицом.

– Чем обеспокоен ты? – спросил его Бог.

– Я увидел нечто весьма печальное, – ответил Уриэль и указал себе под ноги. – Вон там, внизу.

– На Земле? – улыбнулся Бог. – А-а! Там нет недостатка в страданиях! Ну что ж, посмотрим.

Они наклонились вместе, посмотрели вниз и далеко под собой увидели одетую в лохмотья человека, который тащился по деревенской дороге на окраине Чандрапура. Он был очень худ, этот человек, а его ноги и руки покрывали струпья. Нередко за ним с лаем увязывались собаки, но человек никогда не оборачивался, чтобы отогнать их, даже если они хватали его за пятки. Он просто тащился вперед, опираясь на пилку и хромая на правую ногу. Однажды компания красивых сытых детей, высыпавшая из большого дома, со смехом принялась бросать в него камни, когда человек в лохмотьях протянул в их сторону свою нищенскую миску.

– Уходи отсюда, мерзкая тварь! – крикнул один из детей. – Убирайся в поле и умирай там!

Услышав такие слова, архангел Уриэль заплакал.

– Ну-ну. – Бог похлопал его по плечу. – Я думал, что ты сделан из более прочного материала.

– Да, конечно, – ответил Уриэль, вытирая глаза. – Просто мне показалось, что этот человек внизу олицетворяет собой все несчастья и лишения, выпавшие на долю сыновей и дочерей Земли.

– Ну, разумеется, олицетворяет, – кивнул Бог. – Это ведь Раму, и это его работа. Когда он умрет, его заменит другой. Это почетный труд.

– Возможно, – сказал Уриэль, закрыв глаза и вздрагивая всем телом, – но мое сердце не выдерживает такого зрелища. Его печаль отчаянием наполняет его.

– Отчаяние здесь недопустимо, – заметил Бог, – и потому я должен принять меры, чтобы изменить то, что вызвало его у тебя. Смотри сюда, мой добрый архангел.

Уриэль поднял голову и увидел, что Бог держит в руке алмаз размером с павлинье яйцо.

– Алмаз такого размера и чистоты сможет накормить Раму до самой смерти и обеспечить его потомков до седьмого колена, – сказал Бог. – По сути, алмаза лучше этого нет на Земле. А теперь…

Посмотри… – Наклонившись вперед, он оперся на руки и колени и опустил алмаз между двумя прозрачными облаками. Бог точно рассчитал падение камня, и тот упал на дорогу, по которой шел Раму.

Алмаз был таким большим и тяжелым, что, будь Раму помоложе, он, несомненно, услышал бы, как он ударился о землю, однако слух у Раму сдал за последние годы, равно как и легкие, спина и почки. Только зрение оставалось у него таким же острым, как и прежде, когда ему был двадцать один год.

Тем временем Раму поднимался по дороге на пригорок, ничего не зная об огромном алмазе, который лежал, сверкая и светясь, в туманном сиянии солнечного света по другую сторону вершины. Остановившись и все так же опираясь на свою палку, Раму глубоко вздохнул, и вздох его перешел в жестокий кашель. Держась за палку обеими руками, Раму старался унять приступ, и в тот самый миг, когда кашель стал ослабевать, палка – старая и сухая и почти такая же сносившаяся, как сам Раму, – сломалась с сухим треском, и старик упал лицом в пыль.

Он лежал в пыли, глядя на небо, и не понимал, почему Бог так жесток к нему.

«Я пережил всех, кого любил, – думал он, – но не тех, кого ненавижу. Я стал таким старым и безобразным, что собаки лают на меня, а дети бросают в меня камни. За последние три месяца мне не удалось съесть ничего, кроме объедков, и уже десять лет я не могу вкусно пообедать в кругу семьи и друзей. Я странник на лице Земли, у меня нет своего дома. Сегодня я буду спать под деревом или под забором, и у меня не будет крыши, чтобы укрыться от дождя. Я весь в струпьях, боль в спине не отпускает, а когда я мочусь, то вижу кровь там, где ее не должно быть. Мое сердце так же пусто, как миска для подаяний».

Раму медленно встал, не подозревая, что впереди за пригорком, меньше чем в шестидесяти футах, от его по-прежнему острого взгляда скрыт самый большой в мире алмаз. Он посмотрел на ясное голубое небо.

– Господи, как я несчастен, – произнес он. – У меня нет ненависти к Тебе, но я боюсь, что Ты не друг ни мне, ни всем остальным людям.

Сказав это, он почувствовал себя немного лучше и поплелся дальше, остановившись лишь для того, чтобы поднять более длинную часть сломавшейся палки. Так он ковылял, упрекая себя за излишнюю жалость к себе и за свою неблагодарную молитву.

«Ведь мне есть за что благодарить Господа, – решил он. – Во-первых, день на редкость прекрасен, а во-вторых, хотя мое здоровье и пошатнулось, зрение по-прежнему позволяет мне видеть все. Подумать только, ведь я мог бы и ослепнуть!»

Чтобы представить себе это, Раму смежил веки и двинулся вперед, нащупывая дорогу обломком палки, как это делает своей тростью слепой. Он погрузился в беспросветную тьму, он не видел ни зги. Скоро Раму потерял представление о том, идет ли он в прежнем направлении, как и раньше, или свернул к обочине дороги и вот-вот свалится в канаву. Мысль о том, что при этом станете его старыми хрупкими костями, испугала его, но Раму не открыл глаз, продолжая неуверенно переставлять ноги.

– Вот именно то, что отучит тебя от неблагодарности, старик, – сказал он себе. – Ты проведешь остаток дня, вспоминая, что хотя ты и нищ, но все же не слеп, и потому будешь чувствовать себя счастливым!

Раму не свалился в канаву ни по одну сторону дороги, ни по другую, но постепенно стал забирать вправо, а, миновав вершину, пошел вдоль обочины, так что громадный алмаз остался, сверкая, лежать в пыли, хотя левая нога Раму ступила меньше чем в двух дюймах от него.

Ярдов через тридцать Раму раскрыл веки. Яркий летний свет хлынул ему в глаза, и ему показалось, что этот свет проникает даже в мозг. С радостью посмотрел он на голубое небо, на пыльные желтые поля, на утоптанную серебряную ленту дороги, по которой шел. Раму улыбнулся, заметив, как птица перелетает с одного дерева на другое, и хотя он ни разу не оглянулся на огромный алмаз, лежащий совсем близко позади, болячки и хвори отступили.

– Благодарю тебя, Господи, за зрение! – воскликнул он. – Спасибо -Всевышнему и за это! Может, я увижу на дороге что-нибудь ценное – старую бутылку, которую можно продать на базаре за деньги, или даже монету, но даже если я ничего не увижу, буду смотреть сколько захочу. Спасибо Тебе, Господи, за зрение! Спасибо за то, что Ты есть!

И с этими словами, довольный, он пошел дальше, оставив алмаз на дороге. Тогда Бог протянул руку и, подобрав алмаз, вернул его на прежнее место под горой в Африке, откуда достал. Затем, словно вспомнив что-то (если про Бога можно сказать» что Он что-то вспомнил), Бог отломил ветку железного дерева и бросил ее на дорогу, что вела в Чандрапур, точно так же, как он бросил алмаз.

– Разница в том, – сказал Бог Уриэлю, – что наш друг Раму заметит ветку и она послужит ему палкой до конца его жизни.

Уриэль с сомнением посмотрел на Бога (как почти всякий – даже архангел – может смотреть на пылающее лицо).

– Вы преподали мне урок, Господи?

– Не знаю, – вежливо отозвался Бог. – Ты так считаешь?

***

Content

Кинг Стивен Ночные кошмары и фантастические видения (повести и рассказы)

«Кадиллак» Долана

Конец всей этой мерзости

Не выношу маленьких детей

Ночной летун

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Деда

Дом на повороте

Щелкун

Посвящение

Палец

Кроссовки

Рок-н-ролл никогда не умрет

Рожать придется дома

Сезон дождя

Мой милый пони

Извините, номер верный

Первый акт

Второй акт

Люди десятого часа

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Крауч-Энд

Кошмар метрополитена

Пятая четверть

Дом на Кленовой улице

Расследование доктора Уотсона

Последнее расследование Амни

Новости от Пиории

Кашель Вернона

О малярах и песо

Последний клиент Амни

Интервью с Создателем

Последнее расследование Амни

Противоположная сторона света

Опусти голову – и вперед

Нищий и алмаз