Филип Керр

Бледный преступник

Посвящается Джейн

Многое в ваших хороших людях вызывает во мне отвращение, и совсем не зло их. Но хотелось бы мне, чтобы безумие охватило их и погибли они, как этот бледный преступник!

Хотел бы я, чтобы безумие их называлось истиной, или верностью, или справедливостью, но у них есть «добродетель», чтобы жить долго, пребывая в жалком самодовольстве[1].

Фридрих Ницше

Часть первая

Клубничный торт на витрине кафе «Кранцлер» попадается тебе на глаза именно тогда, когда диета запрещает есть сладкое.

Так вот, в последнее время я начал чувствовать то же самое в отношении женщин. Только я не сижу на диете, а просто обнаружил: меня перестала замечать официантка. И множество других женщин тоже, хорошеньких, я имею в виду. Впрочем, с официанткой я мог бы переспать не хуже, чем с любой другой красоткой. Пару лет назад у меня была одна женщина. Я любил ее, только она исчезла. Что ж, это случается со многими в этом городе. С тех пор у меня только случайные связи. И теперь, глядя, как я верчу головой по сторонам на Унтер-ден-Линден, можно, наверное, подумать, что я слежу за маятником гипнотизера. Вероятно, виною тому жара. В это лето в Берлине жуткое пекло. А возможно, все дело в том, что мне стукнуло сорок и я начинаю таять при виде детишек. Впрочем, не важно, по какой причине, но в моем стремлении обзавестись потомством нет и намека на чувственность, и женщины, конечно, читают это по моим глазам и тут же оставляют меня в одиночестве.

Как бы то ни было, в это долгое жаркое лето 1938 года мы наблюдали самый настоящий разгул низменных инстинктов, вырвавшихся на свободу именно в эпоху арийского возрождения.

Глава 1

Пятница, 26 августа

– Совсем как чертов кукушонок.

– О ком это ты?

Бруно Штальэкер оторвался от газеты.

– О Гитлере, о ком же еще?

У меня все внутри сжалось, когда я почувствовал, что мой партнер собирается опять пройтись по поводу нацистов.

– Да, конечно, – сказал я твердо, надеясь, что этот знак полного понимания отвлечет его от более подробных объяснений. Но не тут-то было.

– Только-только выкинул австрийского птенчика из европейского гнезда, а сам уже зарится на Чехословакию. – Он хлопнул по газете рукой. – Ты видел это, Берни? Передвижения германских войск на границе с Судетской областью.

– Да, я понимаю, о чем ты говоришь.

Я взял утреннюю почту и стал ее рассортировывать. Пришло несколько чеков, которые помогли немного снять раздражение, вызванное Бруно. Трудно поверить, но совершенно ясно – он уже успел выпить. Обычно он бывает скуп на слова, что меня вполне устраивает, так как я тоже молчалив, но, выпив, он становится болтливее итальянского официанта.

– Странно, что родители ничего не замечают. Кукушонок выбрасывает других птенцов из гнезда, а приемные родители продолжают его выкармливать.

– Может, они надеются, что он, наевшись, заткнется наконец и уйдет, – намекнул я, но у Бруно слишком толстая кожа, чтобы понять намек.

Я пробежал глазами одно из писем, затем прочитал его еще раз, уже медленно.

– Они просто не хотят этого замечать. Что там в почте?

– В почте? Гм... несколько чеков.

– Благословен тот день, когда приходит чек. А еще что?

– Письмо. Анонимное. Какой-то тип хочет встретиться со мной в Рейхстаге в полночь.

– Он объясняет зачем?

– Говорит, у него есть сведения по одному из моих старых дел. О пропавших без вести, которые до сих пор не найдены.

– Ну еще бы! Очень необычное дело. Ты пойдешь?

Я пожал плечами.

– Мне в последнее время не спится, так почему бы и не пойти?

– Ты хоть понимаешь, что это обгоревшие руины и туда еще небезопасно заходить? Ну и, кроме того, это может оказаться ловушкой. А вдруг кто-то хочет убить тебя?

– Тогда, наверное, это ты прислал письмо.

Он неловко засмеялся.

– Возможно, мне стоит пойти с тобой. Я бы спрятался где-нибудь поблизости, чтобы услышать каждое слово.

– Или выстрел? – Я покачал головой. – Если хочешь убить человека, незачем приглашать его в такое место, где он, естественно, будет настороже.

Я выдвинул ящик стола.

На первый взгляд большой разницы между маузером и «вальтером» нет, но я выбрал маузер. Форма рукоятки и то, как пистолет ложится в руку, придает ему больше солидности, чем немного меньшему по размеру «вальтеру». Уж им-то можно остановить кого угодно. Как и чек на крупную сумму, оружие вселяет в меня чувство спокойной уверенности, когда оно у меня в кармане. Я помахал пистолетом в сторону Бруно.

– Кто бы ни послал мне это приглашение на вечеринку, пусть знает: у меня с собой есть «зажигалка».

– А если он будет не один?

– Перестань, Бруно, не надо сгущать краски. Я знаю, чем рискую, но дело есть дело. Газетчики получают сводки, солдаты – донесения, а сыщики – анонимные письма. Если в я хотел получать почту с сургучными печатями, то пошел бы в адвокаты.

Бруно кивнул, подергал повязку на глазу и переключил свое внимание на трубку – камень преткновения нашего сотрудничества. Я ненавижу все эти священные атрибуты курильщиков трубок: кисет, всякие там ершики для чистки, складной ножик и специальную зажигалку. Любители трубок – великие мастера вечно что-то вертеть в руках и такая же напасть для человечества, как, скажем, миссионер, высадившийся на Таити с ящиком лифчиков. Виноват, конечно, не Бруно, ведь, несмотря на его пристрастие к выпивке и всякие мелочи, выводящие из себя, он все-таки оставался тем же хорошим детективом, которого я вытащил из захолустья в Шпреевальде, где он служил в криминальной полиции. Нет, во всем был виноват я: оказывается, по своему темпераменту я так же не способен к какому-либо сотрудничеству, как и к тому, чтобы быть президентом «Дойче банка».

И, глядя на него, я почувствовал себя виноватым.

– Помнишь, как мы, бывало, говорили на войне? Если на конверте есть твое имя или адрес, можешь быть уверен – письмо будет доставлено.

– Помню, – сказал он, зажигая трубку и возвращаясь к своей «Фелькишер беобахтер». Я с некоторой озабоченностью смотрел, как он читает газету.

– Неужели ты думаешь, что из газет теперь можно узнать новости?

– Нет, не думаю. Но, хоть там и вранье, я люблю читать газету по утрам. Привычка. – Мы помолчали минуту-другую. – А вот еще одно объявление: «Рольф Фогельман, частный сыщик, специализируется на розыске пропавших».

– Никогда о нем не слыхал.

– Слыхал, слыхал. В прошлую пятницу уже было напечатано его объявление. Я тебе его читал. Неужели не помнишь? – Он вытащил трубку изо рта и направил на меня черенок. – Знаешь, нам, наверное, тоже надо дать объявление, Берни.

– Зачем? У нас и так работы полно, наши дела никогда не шли так хорошо. Так зачем же еще тратиться? Кроме того, в нашем деле самое главное – это репутация, а не жалкое объявление в партийной газете. Этот Рольф Фогельман, скорее всего, ни черта не понимает в своей работе. Вспомни обо всех этих еврейских делах, которыми мы завалены. Никто из наших клиентов не читает это дерьмо.

– Что ж, если ты думаешь, что нам это не нужно, Берни...

– Как вторая маковка на голове.

– Некоторые считают, что это – знак удачи.

– А многие были уверены, что этого достаточно, чтобы отправить человека на костер.

– Знак дьявола, хе? – Он хихикнул. – Слушай, может быть, она есть у Гитлера.

– Без сомнения. А у Геббельса – раздвоенное копыто. Они все – порождение Сатаны, черт бы их побрал.

Я шел к обгоревшим руинам Рейхстага, слушая, как мои шаги гулко отзываются на безлюдной Кенигсплац. И только Бисмарк, стоя на своем постаменте у западного входа с мечом в руке, повернув голову в мою сторону, казалось, собирался потребовать у меня ответа, зачем я сюда явился. Но, насколько я помню, он никогда не относился всерьез к немецкому парламенту – даже ни разу ногой сюда не ступил. И мне не верилось, что он настроен защищать учреждение, к которому его статуя, вероятно не случайно, повернулась спиной. К тому же сейчас в этом довольно помпезном здании в стиле Ренессанс не было ничего такого, что бы вызвало желание его защищать. С фасадом, почерневшим от дыма, Рейхстаг походил на вулкан, переживший свое последнее и самое впечатляющее извержение. Но пожар Рейхстага означал нечто большее, чем принесение в жертву Республики 1918 года, он был ярким примером той страсти к поджогам, которую Адольф Гитлер хотел разжечь в Германии.

Я подошел к северной стороне и к тому, что осталось от входа для публики, через который я проходил однажды вместе со своей матерью более тридцати лет назад.

Я не стал доставать электрический фонарик. Человеку с фонарем в руке остается только нарисовать у себя на груди несколько цветных кругов, чтобы стать идеальной мишенью. Кроме того, поскольку крыша почти полностью сгорела, то в пробивающемся лунном свете я видел, куда иду. Тем не менее, проходя через северный вестибюль в комнату, которая когда-то была приемной, я с громким щелчком взвел курок маузера, чтобы показать тому, кто меня ждал, что я вооружен.

И в жуткой, отдающей эхом тишине этот звук прозвучал громче, чем топот копыт прусской кавалерии.

– Он тебе не понадобится, – раздался голос с галереи надо мной.

– Все равно я погожу его прятать: здесь могут быть крысы.

Человек презрительно рассмеялся.

– Все крысы давно уже убрались отсюда. – В лицо мне ударил луч фонарика. – Поднимайся сюда, Гюнтер.

– Кажется, мне знаком ваш голос, – сказал я, начиная вышагивать по лестнице.

– Мне тоже так кажется. Иногда я узнаю свой голос, но не узнаю человека, которому он принадлежит. В этом нет ничего странного. Особенно в наши дни. Не правда ли?

Я вытащил фонарик и направил его на человека, который теперь отступал в глубь комнаты.

– Очень интересно. Хотелось бы мне услышать, как бы вы повторили эти слова на Принц-Альбрехт-штрассе.

Он снова засмеялся.

– Все-таки ты меня узнал.

Мой фонарь высветил его из темноты позади большой мраморной статуи императора Вильгельма I, стоявшей в центре огромного восьмиугольного зала. В его лице было что-то космополитическое, хотя говорил он с берлинским акцентом. Можно даже сказать, что он не представляет собой ничего особенного – просто маленький еврей, если бы не размеры его носа. Он возвышался в центре лица, как шест на солнечных часах, и заставлял верхнюю губу изгибаться в тонкой презрительной усмешке. Седеющие светлые волосы были коротко острижены, что подчеркивало высокий лоб. Хитрое, коварное лицо, и оно очень ему шло.

– Удивлен? – спросил он.

– Что глава берлинской уголовной полиции послал мне анонимное письмо? Нет, это со мной постоянно случается.

– Ты пришел бы, если бы я его подписал?

– Скорее всего, нет.

– А если бы я предложил тебе прийти не сюда, а на Принц-Альбрехт-штрассе? Согласись, ты был бы заинтригован.

– С каких это пор уголовная полиция рассылает приглашения, если ей нужно вызвать кого-то в свою штаб-квартиру?

– Ты попал в точку. – Его ухмылка стала шире, и Артур Небе вытащил плоскую фляжку из кармана пальто. – Выпьем?

– Спасибо. Не возражаю.

Я сделал большой глоток чистого пшеничного спирта, предусмотрительно припасенного рейхскриминальдиректором, и затем вытащил свои сигареты. После того как мы оба прикурили, я оставил спичку гореть еще несколько секунд.

– Нелегко такое поджечь, – заметил я. – Один человек, да без посторонней помощи... Ему, стервецу, пришлось проявить большую прыть. И даже в этом случае, я считаю, ван дер Люббе потребовалась бы целая ночь, чтобы запалить этот маленький бивачный костер. – Я затянулся и добавил: – Даю слово, Толстый Герман приложил к этому руку. Руку, держащую кусочек горящего трута, я имею в виду.

– Я шокирован. Услышать подобное возмутительное предположение о нашем обожаемом Премьер-министре... – Но, говоря это. Небе смеялся. – Бедный старый Герман! Получить такое неофициальное обвинение! Да, он замешан в поджоге, но не его партия.

– А чья же тогда?

– Джоя Криппа. Этот чертов бедняга голландец стал для него неожиданным подарком. К несчастью, ван дер Люббе пришла в голову мысль поджечь это здание в ту же самую ночь, что и Геббельсу с его парнями. Джой решил, что это его день, особенно когда выяснилось, что Люббе – большевик. Только он забыл, что арест преступника означает судебное разбирательство. А следовательно, соблюдение такой неприятной формальности, как представление доказательств. И конечно, с самого начала любому, у кого варит котелок, было ясно, что Люббе не мог действовать в одиночку.

– Тогда почему он молчал в суде?

– Они накачали его какой-то гадостью, угрожали его семье. Ты знаешь, как это делается. – Небе обошел вокруг совершенно изуродованной массивной бронзовой люстры, валявшейся на грязном мраморном полу. – Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

Он повел меня в огромный Парламентский зал, где Германия в последний раз наблюдала некоторую видимость демократии. Высоко над нами возвышался каркас того, что когда-то было куполом Рейхстага. Теперь, когда все стекла выбиты, при свете луны медные прутья напоминали сеть какого-то гигантского паука. Небе направил свет фонаря на обожженные, потрескавшиеся колонны, окружавшие зал.

– Эти фигуры, поддерживающие колонны, сильно повреждены огнем, но, видишь, на некоторых из них еще сохранились буквы.

– Только кое-где.

– Да, часть букв совсем невозможно различить. Но если ты присмотришься повнимательнее, то заметишь, что они складываются в девиз.

– Нет, в час ночи я на такое не способен.

Небе не обратил внимания на мои слова.

– Этот девиз гласит: «Страна превыше партии». – Он повторил девиз почти с благоговением, а потом многозначительно, как мне показалось, взглянул на меня.

Я вздохнул и покачал головой.

– Ну, вы меня просто огорошили. Вы? Артур Небе? Рейхскриминальдиректор? Нацист до мозга костей? Да я съем свою шляпу!

– Верно, снаружи я коричневый, – сказал он. – Не знаю, какого цвета я изнутри, но, уж конечно, не красного, я не большевик. Но и не коричневый. Я больше не нацист.

– Черт возьми, тогда вы гениальный актер.

– Стал им. Иначе бы не выжить. Конечно, я не всегда был таким. Полиция – это моя жизнь, Гюнтер. Я люблю ее. Я видел, как либерализм разъедал ее во времена Веймарской республики, и мне показалось, что национал-социализм сможет восстановить уважение к закону и порядок в стране. Но, к сожалению, стало еще хуже, чем было. Я был одним их тех, кто помог вырвать Гестапо из-под власти Дильса, а оказалось, что все это было нужно для того, чтобы заменить его Гиммлером и Гейдрихом и... и тогда гром действительно грянул. Я все понял. Наступает время, когда нам придется сделать выбор. В той Германии, которую хотят создать Гиммлер и Гейдрих, не будет места для тех, кто не согласен с ними. Нужно заявить о себе и заставить с собой считаться, или придется готовиться к самому худшему. Сейчас еще можно все изменить изнутри. И когда настанет решающая минута, нам потребуются такие люди, как ты. Свой человек в полиции, которому можно доверять. Вот почему я пригласил тебя сюда – попытаться убедить вернуться.

– Меня? Вернуться в Крипо? Вы шутите. Послушайте, Артур, у меня сейчас хорошее дело, я много зарабатываю. Почему я должен все это бросить ради сомнительного удовольствия стать снова полицейским?

– У тебя нет особого выбора. Гейдрих думает, ты бы ему очень пригодился, если в вернулся в Крипо.

– Ах вот что... Какая-нибудь особая причина?

– Он хочет поручить тебе одно дельце. Думаю, тебе не надо объяснять, что Гейдрих воспринимает фашизм как что-то личное. Он привык получать то, что захочет.

– Что это за дело?

– Не знаю, что он там задумал – Гейдрих мне не доверяет. Я просто хотел, чтобы для тебя это не было неожиданностью и ты не выкинул какой-нибудь фортель, не послал бы его к черту. Ведь такова была бы твоя первая реакция, правда? Мы оба очень высокого мнения о тебе как о сыщике. Просто так получилось, что мне тоже нужен человек в криминальной полиции, которому я мог бы доверять.

– Черт возьми, вот что значит быть известным.

– Подумай о том, что я тебе сказал.

– Не вижу способа отвертеться. Ну что ж, придется, по-видимому, сделать пересадку. Но, как бы то ни было, спасибо за предупреждение, Артур. Я очень благодарен. – Я судорожно облизал пересохшие губы. – У вас остался еще этот лимонад? Мне хотелось бы выпить. Не каждый день получаешь такие радостные вести.

Небе протянул мне свою флягу, и я припал к ней, как ребенок к груди матери. Может, и не так питательно, но зато почти так же успокаивает.

– В своем любовном послании вы упомянули, что у вас есть информация о каком-то моем старом деле. Или это была только приманка?

– Ты не так давно разыскивал одну женщину. Журналистку.

– Совсем недавно! Почти два года назад. Я ее так и не нашел. Один из моих слишком частых провалов. Вы бы рассказали об этом Гейдриху. Может, это убедит его отпустить меня с крючка.

– Так хочешь услышать о своем деле или нет?

– Не надо брать меня за горло, Артур.

– Мы узнали кое-что, но не так много. Пару месяцев назад владелец квартиры, где проживала твоя клиентка, решил отремонтировать некоторые комнаты, включая и те, где она жила.

– Очень великодушно с его стороны.

– В туалете за двойной стенкой он обнаружил набор предметов, обычных для наркоманов. Наркотиков, правда, не нашел, но все остальное – иглы, шприцы, ну, и так далее – это все было. Жилец, вселившийся в эту квартиру после исчезновения твоей клиентки, оказался священником, поэтому трудно предположить, что все эти иглы принадлежали ему, правда? А если твоя дама кололась, то это может объяснить многое, не так ли? Я имею в виду, никогда нельзя предугадать, что сделает наркоман в следующий момент.

Я покачал головой.

– Она была не из таких. Уж я бы что-нибудь учуял.

– Это не всегда заметно. Например, если она пыталась избавиться от свой привычки. Или если у нее был сильный характер. Ну что ж, это все, что стало известно, и я подумал, что тебе будет интересно узнать. Теперь можешь закрыть дело. Если она держала это от тебя в секрете, никто не может сказать, что еще она могла скрывать.

– Да нет, с остальным все в порядке.

Глава 2

Понедельник, 29 августа

Дома, расположившиеся на Гербертштрассе, в любом другом городе, кроме Берлина, были бы окружены широкими лужайками с кустами. Но здесь они занимали всю землю целиком, почти не оставляя места ни для травы, ни для мостовой и тротуара. Кое-где тротуар был не шире входной двери. С архитектурной точки зрения – сплошная эклектика, мешанина различных стилей, от палладианского до неоготики, от стиля времен Вильгельма до чего-то совсем невообразимого, что совершенно невозможно описать. В целом Гербертштрассе напоминала скопище старых фельдмаршалов и гроссадмиралов, облаченных в полную парадную форму и вынужденных сидеть на крошечных, совсем не подходящих для них походных стульях.

Дом, куда меня вызвали, походил на огромный свадебный торт и был бы куда более уместен где-нибудь на плантациях Миссисипи. Это впечатление еще больше усилилось, когда я увидел черный котелок на голове у служанки, которой я сообщил, что меня ждут. Она взяла мои документы и стала с подозрением их рассматривать, словно это была не служанка, а сам Гиммлер.

– Фрау Ланге мне ничего о вас не говорила.

– Вероятно, она забыла. Послушайте, она позвонила мне только полчаса назад.

– Ну хорошо, – буркнула она. – Можете войти.

Она провела меня в гостиную, которую можно было бы назвать элегантной, если бы на ковре не валялась огромная полуобглоданная собачья кость. Я огляделся, надеясь увидеть владельца кости, но в комнате никого не было.

– Не прикасайтесь ни к чему, – велела Черный Котелок. – Я скажу ей, что вы здесь.

Затем, ворча и охая, будто я вытащил ее прямо из ванной, она отправилась вперевалку на поиски своей хозяйки. Я сел на диван красного дерева с выточенными на подлокотниках дельфинами. Рядом с ним стоял столик в том же стиле – столешница его опиралась на дельфиньи хвосты. Дельфины, как считалось, производили комический эффект и поэтому были особо любимы немецкими мебельными мастерами, но я-то считаю, что юмора в них меньше, чем в немецкой трехпфенниговой марке. Я прождал примерно пять минут, пока наконец Черный Котелок не вкатилась в комнату и не заявила, что фрау Ланге хотела бы меня видеть.

Мы пересекли длинный мрачный зал, украшенный множеством рыбьих чучел. Одно из них, прекрасное чучело лосося, так меня восхитило, что я даже остановился.

– Прекрасная рыба, – заметил я. – А кто же рыбак?

Она в нетерпении повернулась.

– Здесь нет рыбаков, – сказала она. – Только рыбы. Это не дом, а какой-то приют для рыб, кошек и собак. Хуже всего кошки. Рыбы, те хоть дохлые. С кошек и собак пыль не сотрешь.

Почти машинально я провел пальцем по застекленному шкафчику, в котором хранилось чучело лосося. Что-то не похоже, чтобы здесь вообще когда-нибудь вытирали пыль; даже за мое короткое пребывание в доме Ланге я успел заметить, что ковры пылесосили очень редко, если вообще когда-нибудь пылесосили. Впрочем, после грязи в траншеях небольшой слой пыли и крошек на полу не очень-то оскорблял мой глаз. С другой стороны, я видел множество домов в трущобах Нойкельна и Веддинга, которые содержались в куда большей чистоте, чем этот.

Котелок открыла какие-то стеклянные двери и встала сбоку. Я вошел в захламленную гостиную, которая, как мне показалось, служила одновременно и кабинетом. Двери за мной закрылись.

Фрау Ланге, крупная, мясистая женщина, чем-то напоминала орхидею. Ее лицо и руки заплыли студенистым жиром нежного персикового цвета, что делало ее похожей на глупую раскормленную собаку, шкура которой, казалось, может растягиваться до бесконечности. Ее собственная глупая собака была еще более бесформенной, чем неуклюжий шар-пей[2], которого она так напоминала.

– Очень мило с вашей стороны, что вы пришли так быстро, – проговорила хозяйка.

Я промычал что-то в свое оправдание. В ее тоне чувствовалась властность, которую можно приобрести, только живя в таком буржуазном месте, как Гербертштрассе.

Фрау Ланге села в зеленый шезлонг с собакой на коленях и расправила ее шерсть, словно это было вязание, которым она хотела между делом заняться, излагая мне свое дело. Я решил, что ей лет пятьдесят пять. Конечно, это для меня не имело никакого значения. Когда женщине переваливает за пятьдесят, ее возраст уже не интересует никого, кроме ее самой. С мужчинами же происходит как раз наоборот.

Она достала портсигар и предложила мне закурить, оговорившись при этом: «Они с ментолом».

Я взял сигарету из чистого любопытства, но, сделав первую затяжку, сморщился, поняв, что просто позабыл мерзкий привкус ментола. Она усмехнулась, увидев мои мучения.

– О, ради Бога, бросьте ее. У них ужасный вкус. Сама не знаю, почему я их курю, честное слово. Доставайте свои, иначе мне нечего рассчитывать на ваше внимание.

– Спасибо, – сказал я, гася окурок в пепельнице, сделанной в форме ступицы колеса. – Одну минуту. – И достал свои сигареты.

– Ну, теперь, когда вы закурили, налейте нам чего-нибудь выпить. Не знаю, как вы, а я непременно выпью. – Она показала на большой секретер в стиле Бидермейер, верхняя часть которого, украшенная бронзовыми ионическими колоннами, представляла собой древнегреческий храм в миниатюре.

– Там есть бутылка джина, – сказал она. – Могу предложить вам к нему только лимонный сок. Боюсь, это единственное, что я пью.

Для меня было еще рановато, но тем не менее я налил себе и ей. Мне нравились ее попытки помочь мне поскорее освоиться, хотя считается, что это должно быть одним из моих профессиональных качеств. Если не считать этих попыток, то фрау Ланге держалась абсолютно спокойно. Она производила впечатление женщины, обладавшей целым рядом своих собственных профессиональных достоинств. Я протянул ей выпивку и сел на скрипучий кожаный стул рядом с шезлонгом.

– Вы наблюдательный человек, господин Гюнтер?

– Я вижу, что происходит в Германии, если вы это имели в виду.

– Нет, не это, но я рада услышать то, что вы сказали. Нет, я имела в виду вот что: хорошо ли вы разбираетесь в вещах?

– Бросьте, фрау Ланге, не надо изображать из себя кота, который ходит вокруг блюдечка с молоком. Давайте напрямик. – Я помолчал секунду, наблюдая, как в ней растет чувство неловкости. – Если хотите, я вам скажу. Вы имеете в виду, хороший ли я сыщик.

– Боюсь, что в этих делах я слишком мало понимаю.

– А вы и не должны понимать.

– Но, если я собираюсь довериться вам, мне нужно иметь некоторое представление о ваших способностях.

Я улыбнулся.

– Понимаете, особенность моей работы такова, что я не могу представить вам рекомендации клиентов, довольных мною. Конфиденциальность так же необходима для моих клиентов, как и сохранение тайны исповеди. Может быть, даже больше.

– Тогда как же узнать, что нанимаешь настоящего профессионала?

– Я хороший профессионал, фрау Ланге. Моя репутация известна. Месяца два назад мне даже предложили продать свое дело. Довольно выгодное предложение, как выяснилось.

– И почему же вы не продали?

– Ну, во-первых, я не собирался его продавать. А во-вторых, я такой же плохой подчиненный, как и начальник. И тем не менее приятно, когда тебе делают такие предложения. Конечно, все это к делу не относится. Большинству людей, нуждающихся в услугах частного сыщика, нет необходимости покупать всю фирму. Обычно они просто поручают своему адвокату найти нужного сыщика. И тогда выясняется, что меня рекомендуют несколько юридических фирм, в том числе даже те, которым не нравится мой акцент или мои манеры.

– Простите меня, господин Гюнтер, но мне кажется, что среди служителей закона не так уж много порядочных людей.

– Не могу с вами спорить. Я еще не встречал юриста, который не мечтал бы стащить сбережения своей матери вместе с матрасом, под которым она их хранила.

– Я обнаружила, что во всех деловых вопросах лучше всего полагаться на свое собственное мнение.

– А чем вы занимаетесь, фрау Ланге?

– Я владею издательством, которым сама и управляю.

– "Издательство Ланге"?

– Как я уже сказала, я редко ошибаюсь, доверяя своей интуиции, господин Гюнтер. Издательское дело невозможно без развитого чувства вкуса, а для того, чтобы предугадать, что будет пользоваться спросом, нужно изучать вкусы покупателей. Послушайте, я берлинка до мозга костей и считаю, что знаю этот город и его жителей, как никто другой. Поэтому вернемся к моему первому вопросу о вашей наблюдательности. Прошу вас ответить на такой вопрос: если бы я была иностранкой, как бы вы описали мне жителей этого города?

– Кто такой берлинец? – улыбнулся я. – Хороший вопрос. Ни один клиент не просил меня прыгнуть через обруч, чтобы посмотреть, умная ли я собака. Видите ли, я обычно не показываю трюков, но для вас сделаю исключение. Берлинцам хочется, чтобы их считали исключительными. Надеюсь, вы меня внимательно слушаете, потому что я уже начал представление. Да, они любят чувствовать себя исключительными, хотя в то же самое время стремятся соблюдать приличия. Большинство берлинцев одеваются одинаково. Шарф, шляпа и ботинки, в которых дойдешь до Шанхая и не натрешь себе мозолей. Так получилось, что берлинцы любят ходить, поэтому многие из них завели себе собак: злых, если хозяин мнит себя мужественным, или умных, если хозяин претендует на что-то другое. Мужчины расчесывают свои волосы чаще, чем женщины, и отращивают такие огромные усы, что в них можно охотиться на диких свиней. Туристы считают, что многие берлинские мужчины не менее женщин любят изысканно одеваться, но это выдумки некрасивых женщин, которые хотят принизить мужчин. Нельзя сказать, правда, чтобы последнее время в Берлине было много туристов. При национал-социализме турист такая же редкость, как и Фред Астер в ботфортах.

Люди в этом городе едят сливки с чем угодно, даже с пивом, а к пиву они относятся исключительно серьезно. Женщинам нравится, когда на пиве в течение десяти минут сохраняется пена, как и мужчинам, впрочем; берлинки не возражают, если им самим приходится за него платить. Почти все, у кого есть машины, носятся с бешеной скоростью, но никому никогда не придет в голову проехать на красный свет. У берлинцев испорчены легкие, потому что воздух очень грязный и они слишком много курят; они обладают чувством юмора, который кажется жестоким, если вы его не понимаете, и еще более жестоким, если понимаете. Они покупают дорогие шкафы в стиле Бидермейер, надежные, как крупноблочные дома, а потом вешают маленькие занавесочки за стеклянными дверцами, чтобы не было видно, что они там хранят. Это типично идиосинкразическая смесь стремления к показухе и к скрытности. Ну, как вам моя речь?

Фрау Ланге кивнула.

– Не считая замечания об уродствах берлинских женщин, ваша речь прекрасна.

– Оно было неуместно.

– А вот здесь вы не правы. Не отказывайтесь поспешно от своих слов, а то перестанете мне нравиться. Очень даже уместно. Скоро вы узнаете почему. Сколько вы зарабатываете?

– Семьдесят марок в день плюс оплата расходов.

– А какие могут быть расходы?

– Трудно сказать. Поездки. Взятки. То, что помогает получить информацию. На все вы получите квитанции, кроме взяток. Боюсь, тут вам придется верить мне на слово.

– Ну что ж, будем надеяться, что вы правильно решаете, на что стоит тратить деньги.

– Пока на меня не жаловались.

– Полагаю, вы хотите получить аванс. – Она протянула мне конверт. – Здесь тысяча марок наличными. Вам этого достаточно? – Я кивнул. – Естественно, я хочу получить расписку.

– Конечно, – сказал я и расписался на листке бумаги, приготовленном ею. По-деловому, подумал я. Да, она была действительно настоящей леди. – Кстати, а почему вы выбрали именно меня? К своему адвокату вы не обращались, – добавил я задумчиво, – а я ведь не давал объявлений.

Она встала и, не спуская с рук собаку, подошла к столу.

– У меня была одна из ваших визитных карточек, – сказала она, протягивая ее мне. – Вернее, у моего сына. Я нашла ее почти год назад в кармане одного из его костюмов, которые отсылала в фонд «Зимней помощи». – Она говорила о благотворительной программе, проводившейся Немецким трудовым фронтом. – Я ее сохранила, чтобы вернуть сыну. Но, когда упомянула о ней, он, кажется, посоветовал мне ее выбросить. Только я этого не сделала, подумала, авось когда-нибудь пригодится. Как видите, я не ошиблась. Не так ли?

Это была одна их моих старых визитных карточек, еще тех времен, когда я не работал с Бруно Штальэкером. На обратной стороне был даже записан мой старый домашний телефонный номер.

– Интересно, где он ее раздобыл? – спросил я.

– Помнится, он сказал, что у доктора Киндермана.

– Киндермана?

– Если не возражаете, я сейчас расскажу о нем.

Я вытащил из бумажника новую визитку.

– Это не столь важно, но теперь я работаю с партнером, пусть у вас будет моя новая карточка. – Я протянул ей карточку, и она положила ее на стол рядом с телефоном.

Когда она села в шезлонг, лицо ее приняло серьезное выражение, как будто у нее в голове что-то переключилось.

– А теперь я расскажу, почему пригласила вас, – сказала она мрачно. – Я хочу, чтобы вы выяснили, кто меня шантажирует. – Она замолчала, потом с неловкостью переменила свою позу в шезлонге. – Простите, мне трудно об этом говорить.

– Не торопитесь. Любому становится не по себе, если его шантажируют. – Она кивнула и отпила из своего бокала с джином. – Итак, примерно два месяца назад, может быть, немного раньше, я получила конверт, в котором лежало два письма, написанные моим сыном мужчине. Доктору Киндерману. Конечно, я узнала почерк сына и, хотя я не стала читать письма, знаю, что они интимного содержания. Мой сын – гомосексуалист, господин Гюнтер, о чем я не так давно узнала. И это не было для меня ужасным открытием, на что рассчитывал негодяй, пославший письма. Я поняла это из его записки. Он также написал, что у него есть еще несколько таких писем и он пришлет их мне, если я заплачу ему тысячу марок. Если же я откажусь, то ему не останется ничего другого, как послать их в Гестапо. У нашего правительства отношение к этим молодым несчастным людям совсем не такое просвещенное, как во времена Республики. Любая связь между мужчинами, какой бы незначительной она ни была, в наши дни расценивается как преступление. Если выяснится, что Рейнхард – гомосексуалист, он, без сомнения, попадет в концентрационный лагерь лет на десять. Поэтому я заплатила, господин Понтер. Мой шофер оставил деньги в том месте, где было указано, и примерно через неделю я получила не пачку писем, как ожидала, а всего лишь одно письмо. К нему прилагалась еще одна анонимная записка, из которой я узнала, что автор передумал: он беден, и я должна буду выкупить письма по одному, их у него осталось еще десять. С тех пор я получила назад четыре письма и уплатила почти пять тысяч марок. Каждый раз он требует все больше и больше.

– Ваш сын знает об этом?

– Нет. И, по крайней мере сейчас, я не вижу причины, чтобы страдали мы оба.

Я вздохнул и собирался уже было возразить, но она остановила меня.

– Вы хотите сказать, что это затруднит поимку преступника и что Рейнхард может знать что-нибудь полезное для вас. Вы абсолютно правы, конечно. Но выслушайте мои доводы, господин Гюнтер. Во-первых, мой сын очень импульсивный человек. Скорее всего, его реакция будет – послать шантажиста к черту и не платить. Это, несомненно, приведет к аресту. Рейнхард – мой сын, и, как всякая мать, я безумно люблю его, но он очень беспечен, в нем нет никакого прагматизма. Я подозреваю, что человек, шантажирующий меня, очень тонкий знаток человеческой психики. Он прекрасно понимает, как мать и вдова должна относиться к своему единственному сыну, особенно такая богатая и довольно одинокая, как я.

Во-вторых, я имею некоторое представление о мире гомосексуалистов. Покойный доктор Магнус Хиршфельд написал несколько книг на эту тему, одну из которых, скажу вам с гордостью, я сама издала. Это тайный и довольно вероломный мир, господин Гюнтер. Рай для шантажистов. Так что, вполне возможно, этот негодяй знаком с моим сыном. Даже любовь между мужчиной и женщиной может стать причиной для шантажа, особенно если речь идет о супружеской неверности или о нарушении чистоты расы, что особенно беспокоит этих наци.

Когда вы установите личность шантажиста, тетя расскажу все Рейнхарду, и пусть уж он сам решает, что делать. Но до тех пор он ничего знать не должен. – Она вопросительно посмотрела на меня. – Вы согласны?

– Ничего не могу возразить против ваших доводов, фрау Ланге. По-видимому, вы все хорошо обдумали. Могу я видеть письма вашего сына?

Доставая папку, лежащую рядом с шезлонгом, она кивнула, но затем вдруг засомневалась.

– А это необходимо? Читать эти письма, я имею в виду.

– Да, – сказал я твердо. – А записки от шантажиста вы сохранили?

– Все здесь. – Она протянула мне папку. – Письма и анонимные записки.

– Он не просил вернуть ему записки?

– Нет.

– Это хорошо. Значит, мы имеем дело с начинающим. Тот, кто уже когда-то занимался таким делом, требовал бы, чтобы вы возвращали его записки при каждой оплате. Чтобы у вас не оставалось никаких улик.

– Да, я понимаю.

Я посмотрел на то, что так оптимистично назвал уликами. Текст записок и адрес на конвертах отпечатаны на машинке, бумага и конверты хорошего качества, без каких-либо особых примет, письма опущены в разных районах Западного Берлина: 3-35, 3-40, 3-50, причем все марки посвящены пятой годовщине прихода нацистов к власти. Это уже кое-что. Годовщина отмечалась 30 января, значит, человек, шантажирующий фрау Ланге, по-видимому, не часто покупает марки.

Письма Рейнхарда Ланге были написаны на плотной бумаге, которую имеют глупость покупать только влюбленные – она стоит так дорого, что ее волей-неволей приходится принимать всерьез. Почерк аккуратный и разборчивый, даже старательный, чего бы я не сказал о содержании. Завсегдатай турецких бань не нашел бы в них ничего предосудительного, но в нацистской Германии любовных писем Рейнхарда Ланге было достаточно, чтобы их неосторожный автор совершил прогулку в концлагерь с грудью, украшенной розовыми треугольниками.

– Доктор Ланц Киндерман, – прочитал я имя на конверте, источающем аромат лимона. – Что вы о нем знаете?

– Когда-то Рейнхарда убедили лечиться от гомосексуализма. Сначала он принимал различные эндокринные препараты, но они оказались неэффективными. Психотерапия давала какую-то надежду на излечение. Мне кажется, несколько высокопоставленных членов партии и мальчики из «Гитлерюгенда» прошли тот же курс лечения. Киндерман – психотерапевт, и Рейнхард впервые познакомился с ним, поступив в его клинику в надежде вылечиться. Вместо этого он вступил в связь с Киндерман ом, который сам оказался гомосексуалистом.

– Простите мое невежество, но что такое психотерапия? Я думал, такие вещи давно запрещены?

Фрау Ланге покачала головой.

– Я точно не знаю. Но думаю, что упор делается на лечение психических заболеваний как составной части общего физического здоровья пациента. Не спрашивайте меня, чем это отличается от метода Фрейда, кроме того, что тот еврей, а Киндерман – немец. Клиника Киндермана исключительно для немцев. Для богатых немцев, страдающих алкоголизмом и наркоманией, для тех, кого привлекают наиболее эксцентричные способы лечения – хиропрактика и тому подобное. Или для тех, кому нужен дорогой отдых. Среди пациентов Киндермана – заместитель фюрера Рудольф Гесс.

– Вы когда-нибудь встречали доктора Киндермана?

– Один раз. Мне он не понравился. Такой нагловатый австриец.

– Все они такие, – пробормотал я. – Как вы думаете, мог бы он решиться на шантаж? В конце концов, все письма адресованы ему Если это не Киндерман, тогда кто-то, кто знает его. Или, по крайней мере, тот, у кого была возможность украсть письма.

– Признаюсь, я бы не стала подозревать Киндермана по той простой причине, что письма изобличают их обоих. – Она на минуту задумалась. – Знаю, что это глупо, но я никогда не задумывалась над тем, как эти письма могли попасть к кому-то другому. Но теперь, когда вы об этом заговорили, я полагаю, что их, должно быть, украли. У Киндермана, скорее всего.

Я кивнул.

– Хорошо, теперь разрешите задать вам более трудный вопрос.

– Мне кажется, я знаю, что вы хотите спросить, господин Понтер, – сказала она, глубоко вздохнув. – Рассматривала ли я такую возможность, что вымогателем может оказаться мой собственный сын? – Она критически посмотрела на меня и добавила: – Похоже, что я в вас не ошиблась, не так ли? Я все время ждала, когда вы зададите этот циничный вопрос. Теперь я знаю: вам можно доверять.

– Цинизм сыщика – это то же самое, что зеленые пальцы у садовника, фрау Ланге. Иногда он приносит мне неприятности, но чаще всего спасает от недооценки людей. Поэтому, надеюсь, вы простите меня, если я выскажу предположение, что это главная причина, по который вы не хотите сообщать ему о нашем расследовании, и вы об этом уже думали. – Я увидел мимолетную улыбку на ее лице и добавил: – Видите, я вовсе не недооцениваю вас, фрау Ланге. – Она кинула. – У него могут быть финансовые затруднения, как вы думаете?

– Нет. Как член правления «Издательства Ланге» он получает большую зарплату. Кроме того, ему поступают доходы от крупного треста, который был основан для него его отцом. Правда, он любит играть. Но самое худшее, по-моему, то, что он владелец совершенно бесполезного издания «Урания».

– Какого издания?

– Это журнал. По астрологии и тому подобной ерунде. С того самого дня, как он купил его, этот журнал только пожирает деньги, больше ничего. – Она закурила другую сигарету и пососала ее, сложив губы трубочкой, как будто собиралась засвистеть. – К тому же он знает, если у него когда-нибудь действительно не будет денег, ему достаточно только прийти ко мне и попросить.

Я жалобно улыбнулся.

– Меня нельзя назвать особенно умным, но вы никогда не думали о том, чтобы усыновить кого-нибудь, вроде меня? – Она захохотала, а я добавил: – Наверное, он очень счастливый молодой человек.

– Он очень испорченный, вот он какой. И совсем не так молод. – Она уставилась в пространство, машинально следя глазами за сигаретным дымом. – Для богатой вдовы вроде меня Рейнхард является тем, что деловые люди называют «товаром, продаваемым с убытком, для привлечения покупателя». Нет более сильного разочарования в жизни, чем разочарование в единственном сыне.

– Неужели? А я слышал, что, когда стареешь, дети становятся счастьем.

– Знаете, для циника вы что-то чересчур сентиментальны. Уверена – у вас нет своих детей. Так что разрешите мне сказать вам одну вещь, господин Гюнтер. Дети – отражение нашего возраста. Это самый быстрый способ постареть, который я знаю. Зеркало нашего угасания. Моего особенно.

Собака зевнула и соскочила с ее колен, как будто она уже много раз слышала эти слова. На полу она потянулась и подбежала к двери, затем повернулась и нетерпеливо посмотрела на свою хозяйку. Однако это проявление собачьего высокомерия не произвело на нее никакого впечатления. Фрау Ланге встала и выпустила животное из комнаты.

– Так что же мы будем делать? – спросила она, возвращаясь к своему шезлонгу.

– Подождем следующей записки. Я сам отнесу деньги. Но до этого, я думаю, мне не мешало бы несколько деньков полежать в клинике Киндермана. Хорошо бы поближе познакомиться с другом вашего сына.

– Это и есть так называемые расходы?

– Я попытаюсь пробыть там как можно меньше.

– Уж постарайтесь, – произнесла она тоном директора школы. – Один день в клинике Киндермана стоит сто марок.

Я присвистнул.

– Очень респектабельное заведение.

– А теперь прошу меня извинить, господин Гюнтер, – сказала она. – Я должна подготовиться к деловому свиданию.

Я положил деньги в карман, и мы обменялись рукопожатиями, после чего я взял папку и направился к двери.

Я прошел по грязному коридору и пересек зал. Вдруг чей-то голос прокаркал:

– Подождите-ка меня. Фрау Ланге не любит, если я не провожаю ее гостей сама.

Я положил руку на дверную ручку и почувствовал на ней что-то липкое. «Без сомнения, тепло твоей души». И пока я раздраженно распахивал входную дверь, Черный Котелок плыла ко мне.

– Не беспокойтесь, – ответил я, изучая свою руку. – Лучше идите и занимайтесь тем, для чего вас тут держат, в этом мусорном ящике.

– Я уже давно у фрау Ланге, – проворчала она. – Она никогда на меня не жаловалась.

А не могла ли мысль о шантаже прийти и в эту голову? – подумал я. Ведь нужно иметь веские причины, чтобы держать дома сторожевую собаку, которая не лает. В привязанность тут тоже поверить трудно, по крайней мере, к такой женщине. Скорее можно привязаться к речному крокодилу. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, потом я спросил:

– Ваша хозяйка всегда так много курит?

Черный Котелок немного подумала, нет ли в моем вопросе какого подвоха. В конце концов она решила, что нет.

– У нее всегда сигарета во рту, вот что я вам скажу.

– Ну что ж, это, вероятно, все объясняет. Держу пари, что в густых клубах дыма она вас просто не замечает.

Котелок в сердцах выругалась и захлопнула дверь перед моим носом.

Возвращаясь на машине в центр города по Курфюрстендам, я думал о множестве разных вещей: о деле фрау Ланге и о тысяче марок, лежавших у меня в кармане. О коротком отдыхе в прекрасном комфортабельном санатории за ее счет и о представившейся мне возможности хотя бы на время избавиться от Бруно и его трубки, не говоря уж об Артуре Небе и Гейдрихе. Может быть, мне даже удастся избавиться от бессонницы и депрессии.

Но больше всего занимал мои мысли один вопрос: как это я мог дать свою визитную карточку и номер телефона какому-то австрийскому типу, о котором никогда ничего не слышал?!

Глава 3

Среда, 31 августа

Район к югу от Кенигштрассе, Ванзее, застроен всякого рода частными клиниками и больницами, очень фешенебельными и сверкающими – для натирки полов и окон там используется не меньше эфира, чем на пациентов. Что касается лечения, то все врачи в них – поборники равноправия. Человек может по размерам напоминать африканского слона, и все равно его лечат так, как будто он перенес контузию; две накрашенные медсестры помогают ему поднимать всякие тяжести – зубные щетки и туалетную бумагу, если он, конечно, в состоянии заплатить. В Ванзее ваш счет в банке имеет большее значение, чем ваше кровяное давление.

Клиника Киндермана стояла в стороне от дорог, в окружении большого ухоженного сада, спускающегося к небольшой заводи на озере. В саду, помимо множества вязов и каштанов, была пристань с колоннадой, сарай для лодок и готическая беседка, построенная столь основательно, что она производила впечатление очень важного сооружения – напоминала средневековую телефонную будку.

Само здание клиники представляло собой большую, наполовину из дерева башню с фронтоном, с зубчатыми выступами и стрельчатыми окнами, украшенную маленькими башенками, благодаря чему она больше напоминала замок на Рейне, чем санаторий. Я бы не удивился, если бы увидел на крыше пару виселиц и услышал бы крики, доносящиеся из глубокого подземелья. Но все было тихо, вокруг ни души. Только с озера сквозь деревья долетали отдаленные голоса четверых мужчин, плывших в лодке, в ответ на которые грачи разражались хриплыми криками.

Открывая дверь, я подумал, что, вероятно, в сумерках, когда летучие мыши уже подумывают о том, чтобы отправиться на охоту, здесь можно встретить несколько доходяг больных, ковыляющих по дорожкам.

Мне отвели комнату на четвертом этаже, из окна которой открывался прелестный вид на кухни. Это была самая дешевая комната, стоившая восемьдесят марок в сутки. Втиснувшись в нее, я подумал, что, приплатив еще пятьдесят марок, можно бы получить что-нибудь побольше, чем ящик для белья. Но клиника была переполнена. Мне досталась единственная свободная комната, сообщила медсестра, проводившая меня сюда.

Медсестра как медсестра. Вроде балтийской рыбачки, только без навязчивой деревенской болтовни. К тому времени, когда она разобрала мою кровать и предложила мне раздеться, я уже почти задыхался от возбуждения. Сначала служанка фрау Ланге, теперь эта, которой губная помада шла не больше, чем птеродактилю. Нельзя сказать, чтобы тут не было сестер покрасивее. Я видел множество их внизу. Но, должно быть, они решили, что тесноту комнаты может компенсировать эта огромная медсестра.

– Когда открывается бар? – спросил я. Ее чувство юмора было не менее впечатляющим, чем ее внешность.

– Употребление алкоголя здесь запрещено, – сказала она, вытаскивая незажженную сигарету у меня изо рта. – И категорически запрещено курить. Доктор Майер скоро придет и осмотрит вас.

– А кто он такой? Второсортный докторишка? Где сам доктор Киндерман?

– Доктор на конференции в Бад-Наухейме.

– А что он там делает? Отлеживается в санатории? Когда он вернется?

– В конце недели. Вы что, пациент доктора Киндермана, господин Штраус?

– Нет. Но надеюсь, что за восемьдесят марок в сутки я им стану.

– Доктор Майер очень способный врач, могу вас уверить. – Она нетерпеливо нахмурилась, заметив, что я не сделал еще ни единого движения, чтобы раздеться, и начала издавать нетерпеливые звуки, напоминающие те, которыми успокаивают какаду. Резко хлопая в ладоши, она велела мне поторопиться и лечь в постель, так как доктор Майер должен осмотреть меня. Поняв, что она вполне способна сама меня раздеть, я решил подчиниться. Моя медсестра была не только уродлива, но и обладала манерами, приобретенными, вероятно, в овощной лавке.

Когда она ушла, я решил почитать в постели. Чтение было не то что захватывающим, а скорее невероятным. Да, именно это слово – невероятным. В Берлине всегда издавались журналы по всяким сверхъестественным и оккультным наукам, например «Зенит» и «Хагал», но от берегов Мааса до Мемеля ничто не могло сравниться с той чушью, которая печаталась в журнале Рейнхарда Ланге «Урания». Мне хватило пятнадцати минут, чтобы, пролистав журнал, убедиться, что Ланге, по всей видимости, законченный болван. Там были статьи с такими названиями: «Вотанизм и истинные источники христианства», «Сверхчеловеческая сила погибших жителей Атлантиды», «Объяснение теории ледниковых периодов», «Эзотерические дыхательные упражнения для начинающих», «Спиритуализм и расовая память», «Доктрина полой Земли», «Антисемитизм как теократическое наследие» и тому подобное. Для человека, который способен публиковать такую ерунду, шантаж собственной матери, подумал я, представляется чем-то вроде светского развлечения в перерывах между ариософскими откровениями.

Даже доктор Майер, сам, очевидно, претендующий на неординарность, не смог удержаться от замечания по поводу выбора моего чтения.

– И часто вы читаете подобные вещи? – спросил он, повертев журнал в руках, словно это был какой-то диковинный предмет, найденный Генрихом Шлиманом при раскопках Трои.

– Нет, не часто. Купил его из чистого любопытства.

– Это хорошо. Повышенный интерес к оккультизму свидетельствует о неустойчивости психики.

– Знаете, я только что об этом подумал.

– Конечно, не каждый со мной согласится, но видения многих религиозных деятелей современности – Святого Августина, Лютера, – скорее всего, имеют невротическую природу.

– Неужели?

– Разумеется.

– А что думает доктор Киндерман по этому поводу?

– О, доктор Киндерман придерживается на этот счет весьма необычных взглядов. Я не вполне уверен, что понял его, но он выдающийся человек. – Он взял меня за запястье. – Да, исключительно выдающийся человек.

Доктор, швейцарец по национальности, был одет в тройку из зеленого твида с большим галстуком-бабочкой, носил очки и длинную белую узкую бороду, что делало его похожим на индийского святого. Закатав рукав моей пижамы, он подвесил над внутренней стороной моего запястья небольшой маятник и в течение некоторого времени наблюдал, как маятник качается и крутится, а затем объявил мне, что количество электричества, выделяемого мною, показывает: у меня повышенная депрессия и чувство обеспокоенности. Это было впечатляющее маленькое представление, хотя не такое уж бесспорное, потому что большинство попадающих в клинику действительно находятся в состоянии депрессии или обеспокоены чем-то, даже если это всего лишь размер их счета.

– Как вы спите? – спросил он.

– Плохо. Часа два в течение ночи.

– У вас случаются кошмары?

– Да, и к тому же я не люблю сыра.

– Бывают ли периодически повторяющиеся сны?

– Ничего особенного.

– А что вы скажете о своем аппетите?

– О нем не стоит и говорить.

– Ваша сексуальная жизнь?

– Такая же, как и аппетит. Не стоит упоминания.

– Вы много думаете о женщинах?

– Постоянно.

Он сделал несколько записей, потеребил свою бородку и сказал:

– Я прописываю вам витамины и минеральные вещества, в частности магний. Кроме того, я собираюсь посадить вас на бессахарную диету, вы будете есть много сырых овощей и морскую капусту. Мы поможем вам избавиться от некоторых ядов в вашем организме с помощью очищающих кровь таблеток. Рекомендую также делать упражнения. Здесь есть прекрасный бассейн, и вы даже можете попринимать ванны из дождевой воды, что замечательно укрепит ваши силы. Вы курите? – Я кивнул. – Попытайтесь на какое-то время отказаться от курения.

Он захлопнул свою записную книжку.

– Ну что ж, все это должно улучшить ваше физическое здоровье. В процессе лечения посмотрим, не сможем ли мы добиться каких-нибудь улучшений в вашем психическом состоянии с помощью психотерапевтического воздействия.

– А что такое психотерапия, доктор? Простите, но я думал, что наци заклеймили ее как декадентство.

– Нет-нет. Психотерапия – это не психоанализ. Она не имеет никакого отношения к области бессознательного. Все это хорошо для евреев, но совсем не подходит для немцев. Как вы сами сможете убедиться, психотерапевтическое лечение никогда не проводится вне зависимости от телесного здоровья. Наша цель – устранить симптомы психического заболевания путем изменения установок, которые привели к его возникновению. Установки зависят от личности человека и от того, как этот человек взаимодействует со своим окружением. Ваши сны интересуют меня только с одной стороны – снятся ли они вам вообще. Пытаться вылечить вас путем истолкования ваших снов и выявления их сексуального смысла было бы, говорю вам совершенно искренне, просто глупостью. Что касается декадентства, – он дружески усмехнулся, – это проблема евреев, а не ваша, господин Штраус. Для вас сейчас самое главное – хорошенько выспаться. – Он взял свою сумку с инструментами, вытащил шприц и маленькую бутылочку и поставил ее на тумбочку у кровати.

– Что это? – спросил я нерешительно.

– Гиосцин. – Он протер мою руку ватой, смоченной в спирте.

Я почувствовал, как по руке начал разливаться холод, будто мне впрыснули жидкость для бальзамирования. Через секунду после того, как я осознал, что мне придется ждать следующей ночи для обследования клиники Киндермана, я ощутил, как нити, связывающие меня с реальным миром, ослабевают, и поплыл, медленно удаляясь от берега, а голос Майера доносился откуда-то издалека, и я уже не разбирал, что он говорит.

После четырех дней пребывания в клинике я почувствовал себя гораздо лучше, чем последние четыре месяца. Помимо витаминов и диеты из морской капусты и сырых овощей, я принимал гидротерапевтическое и натуротерапевтическое лечение, а также солнечные ванны. Исследование радужной оболочки моих глаз, ладоней и ногтей показало недостаток кальция в моем организме; обучали меня также приемам аутогенного расслабления. Доктор Майер лечил меня по методу Юнга, который он назвал «тотальный подход», и предлагал атаковать мою депрессию электротерапией. И хотя я еще не имел возможности обследовать клинику Киндермана, я получил новую медсестру, настоящую красотку по имени Марианна, которая помнила, как Рейнхард Ланге лечился в этой клинике в течение нескольких месяцев, и продемонстрировала полную готовность рассказать о своем хозяине и делах в клинике.

Она разбудила меня в семь часов, держа наготове стакан грейпфрутового сока и такое количество таблеток, которое выписывают, наверное, только ветеринары.

Наслаждаясь изгибом ее ягодиц и размером ее покачивающейся груди, я наблюдал, как она раздвигает шторы, чтобы впустить в комнату яркий солнечный свет, и мечтал, чтобы она с такой же легкостью обнажила свое тело.

– Как вы себя чувствуете в такой замечательный день? – спросил я.

– Ужасно, – скривилась она.

– Марианна, кажется, все должно быть наоборот. Это мне полагается чувствовать себя ужасно, а вы должны спрашивать меня о моем самочувствии.

– Простите, господин Штраус, но мне осточертела эта клиника.

– Ну что ж, почему бы вам не присесть вот здесь, рядом со мной, и не рассказать мне обо всем. Я очень хороший слушатель, особенно если дело касается чужих проблем.

– Я уверена, что вы и в других делах большой специалист, – сказала она, смеясь. – Нужно будет добавить брому в ваш сок.

– А что толку? Я уже ношу в себе целую аптеку. Не думаю, что еще одно лекарство что-нибудь изменит.

Это была высокая, атлетически сложенная блондинка из Франкфурта с каким-то нервным чувством юмора и довольно самоуверенной улыбкой, свидетельствующей об отсутствии скрытности. Что было очень странным, учитывая ее несомненную привлекательность.

– Целую аптеку! – фыркнула она. – Несколько витаминов и кое-что, чтобы помочь вам заснуть. Это ничто по сравнению с тем, что прописывают другим.

– Расскажите мне об этом.

Она передернула плечами.

– Им дают таблетки, чтобы помочь проснуться, и стимулирующие вещества, чтобы справиться с депрессией.

– А что дают гомикам?

– А, этим... Им обычно давали гормоны, но они не помогают. Сейчас применяют лечение, вызывающее к этому отвращение. Но что бы они там ни говорили в Институте Геринга, любой доктор в частной беседе скажет вам, что основные ее причины трудно устранить. Киндерман должен это знать. Думаю, у него самого рыльце в пуху. Я слышала, как он рассказывал одному пациенту, что психотерапия устраняет проявление невроза, возникающего на почве гомосексуализма, и помогает пациенту перестать обманывать себя.

– Тогда ему следует опасаться статьи 175.

– А что это такое?

– Статья в германском Уголовном кодексе, которая рассматривает гомосексуализм как уголовное преступление. А как обстояли дела с Рейнхардом Ланге? Его тоже лечили только от сопутствующих проявлений невроза?

Она кивнула и села на край моей кровати.

– Расскажите мне об этом Институте Геринга. Он имеет какое-нибудь отношение к Толстому Герману?

– Матиас Геринг – его двоюродный брат. Институт для оказания психотерапевтической помощи существует под покровительством Геринга. Если бы не это, в Германии почти не осталось бы приличных заведений, где лечат психических больных. Наци уничтожили бы психиатрию только потому, что ее цвет составляют евреи. Все это – сплошное лицемерие. Многие психиатры продолжают тайно выписывать труды Фрейда, осуждая его публично. Даже так называемый Ортопедический госпиталь СС около Равенсбрюка – не что иное, как психиатрическая лечебница СС. Киндерман работает в нем консультантом, являясь при этом одним из учредителей Института Геринга.

– А кто же финансирует институт?

– Трудовой фронт и военно-воздушные силы.

– Ну конечно! Разменная монета Премьер-министра.

Глаза Марианны сузились.

– Послушайте, вы задаете слишком много вопросов. Кто вы, полицейский или что-нибудь в этом роде?

Я встал с кровати, надел халат и сказал:

– Что-нибудь в этом роде.

– Вы расследуете здесь какое-нибудь дело? – Ее глаза расширились от возбуждения. – Что-нибудь, в чем замешан Киндерман?

Я открыл окно и на минутку высунулся из него. Приятно вдыхать утренний воздух и даже запахи, доносящиеся с кухни. Но сигарета еще приятней. Я достал последнюю пачку из-за оконного выступа и закурил. Глаза Марианны с неодобрением задержались на сигарете в моей руке.

– Здесь нельзя курить, вы знаете?

– Я не знаю, замешан ли в этом деле Киндерман или нет, – сказал я. – Именно это я и хотел выяснить, ложась сюда.

– Ну, тогда вам нечего меня опасаться, – с жаром заверила она. – Мне наплевать, если с ним что-нибудь случится. – Она встала, сложив руки на груди, ее лицо приняло жесткое выражение. – Он негодяй. Знаете, несколько недель я работала все выходные, потому что больше было некому. Он сказал, что заплатит мне вдвойне и наличными, но до сих пор ничего не заплатил. Вот какая он свинья. А я купила себе платье. Это, конечно, глупо, надо было подождать. Теперь я задолжала квартирной хозяйке.

Я размышлял, не разыгрывает ли она меня, как вдруг увидел у нее на глазах слезы. Если она меня и разыграла, то, надо признаться, сделала это мастерски. Такая игра заслуживала признания.

Она потерла нос и сказала:

– Можно попросить у вас сигарету?

– Конечно. – Я протянул ей пачку и затем чиркнул спичкой.

– Вы знаете, Киндерман был даже знаком с Фрейдом, – сообщила она, закашлявшись немного после первой затяжки. – Они познакомились в Венской медицинской школе, где Киндерман учился. После ее окончания он какое-то время работал в Зальцбургской психиатрической лечебнице. Он сам родом из Зальцбурга. Когда в 1930 году умер его дядя и оставил ему в наследство этот дом, он решил превратить его в клинику.

– Похоже, вы его хорошо знаете.

– Прошлым летом у него две недели болела секретарша. Киндерман знал, что у меня есть некоторый опыт секретарской работы, и попросил меня заменить ее. Так что я его хорошо изучила. Достаточно хорошо, чтобы возненавидеть. Я не собираюсь здесь задерживаться – сыта всем этим по горло. Поверьте, тут очень многие думают так же, как я.

– А как вы считаете, есть среди здешних сотрудников кто-нибудь, кто хотел бы ему отомстить? Тот, кого он очень сильно обидел?

– Вы имеете в виду серьезную обиду, да? Не какие-нибудь там неоплаченные часы?

– По-видимому, да.

Я выкинул сигарету за окно.

Марианна отрицательно покачала головой.

– Нет, подождите, – спохватилась он. – Был такой человек. Примерно три месяца назад Киндерман уволил одного санитара за то, что тот явился на работу пьяным. Довольно противный тип, и, по-моему, никто не огорчился, что его выгнали. Меня здесь в то время не было, но я слышала, что, уходя, он весьма крепко выражался в адрес Киндермана.

– А как его звали, этого санитара?

– Херинг, Клаус Херинг, кажется. – Она посмотрела на свои часы. – Ой, пора браться за работу. Я не могу болтать с вами все утро.

– Еще одно, – остановил я ее. – Мне нужно осмотреть кабинет Киндермана. Вы можете мне помочь? – Она покачала головой. – Я не могу этого сделать без вас, Марианна, – настаивал я. – Сегодня ночью!

– Не знаю. А если нас поймают?

– Слово «нас» здесь не подходит. Вы будете стоять на страже, и если кто-нибудь наткнется на вас, скажете, что услышали шум и решили проверить. А я что-нибудь придумаю. Может быть, скажу, что хожу во сне.

– Это вы хорошо придумали.

– Ну так как, Марианна?

– Ладно, я помогу вам. Но нам нельзя выходить до полуночи, пока не закроют двери. Я буду вас ждать в солярии примерно в половине первого ночи.

Выражение ее лица изменилось, когда она увидела, как я достаю из бумажника банкнот в пятьдесят марок. Я засунул его в нагрудный карман ее крахмального белого халата. Она вытащила его оттуда.

– Я не могу это взять. Вы не должны этого делать.

Я сжал ее кулак, не давая ей возвратить мне деньги.

– Послушайте, это только для того, чтобы помочь вам продержаться, по крайней мере до того момента, когда вам заплатят сверхурочные.

На лице у нее было написано сомнение.

– Не знаю, – колебалась она. – В этом есть что-то неправильное. Столько я зарабатываю в неделю. Мне этого хватит не только, чтобы продержаться.

– Марианна, сводить концы с концами, конечно, очень хорошо, не иногда нужно и пошиковать.

Глава 4

Понедельник, 5 сентября

– Доктор сказал мне, что электротерапия имеет временный побочный эффект – ухудшение памяти. Если не считать этого, я чувствую себя замечательно.

Бруно озабоченно посмотрел на меня.

– Ты в этом уверен?

– Никогда не чувствовал себя лучше.

– Ладно, я предпочитаю, чтобы тебя, а не меня включали в розетку. – Он фыркнул. – Но что же получается? Все, что тебе удалось разнюхать, пока ты отлеживался в клинике Киндермана, временно затерялось в твоей голове, не так ли?

– Дела не так уж плохи. Я ухитрился осмотреть его кабинет. Одна очень привлекательная медсестра мне все о нем рассказала. Киндерман читает лекции в Медицинской школе военно-воздушных сил, а также работает консультантом в партийной частной клинике на Блайбтройштрассе. Не говоря уже о том, что он член нацистской ассоциации докторов и «Херрен-клуба».

Бруно пожал плечами.

– Парень, надо думать, купается в золоте. И что из этого?

– Купается-то купается, но его не очень ценят. Подчиненные его не любят. Я узнал имя человека, которого он вышвырнул из клиники, и похоже, он относится к тому типу людей, которые не прощают обид.

– Подумаешь – вышвырнул!

– По словам моей медсестры, Марианны, все считают, его выбросили из-за того, что он воровал наркотики. И, вероятно, торговал ими на улице. Так что, как видишь, на члена Армии спасения он не похож.

– У этого парня есть имя?

Я напряг свою память, потом достал из кармана записную книжку.

– Не волнуйся, – успокоил я Бруно. – У меня оно записано.

– Сыщик с провалами памяти. Грандиозно.

– Прикуси свой язык, я нашел. Его зовут Клаус Херинг.

– Посмотрим, есть ли у Алекса что-нибудь на него. – Он поднял трубку телефона и сделал запрос. Это заняло всего две минуты – мы платили полицейскому пятьдесят марок в месяц за услуги. Клаус Херинг был чист.

– Так кто же, по-твоему, получает деньги?

Бруно протянул мне анонимную записку, полученную фрау Ланге накануне, которая и вынудила Бруно позвонить мне в клинику.

– Шофер фрау Ланге сам доставил ее сюда, – объяснил он, пока я читал последнее творение шантажиста, представлявшее собой смесь угроз и инструкций. «Положите тысячу марок в фирменную сумку магазина „Герсон“ и сегодня днем оставьте ее в корзине для мусора рядом с „Цыплячьим домиком“ в зоопарке».

Я выглянул из окна. День стоял жаркий, и, без сомнения, сегодня в зоопарке будет многолюдно.

– Хорошее место, – оценил я. – Там его трудно будет засечь и еще труднее выследить. В зоопарке, насколько я помню, четыре выхода.

Я нашел в ящике карту Берлина и разложил ее на столе.

Бруно подошел и стал глядеть из-за моего плеча.

– Так как же мы это разыграем? – спросил он.

– Ты отнесешь деньги, а я сыграю роль посетителя.

– После этого мне ждать у одного из выходов?

– У тебя один шанс из четырех. Какой выход ты выбираешь?

С минуту он изучал карту и затем показал на выход у канала.

– Мост Лихтенштейна. На другой стороне канала, на Раухштрассе, будет ждать машина.

– Лучше сам сиди в машине и жди.

– Сколько же мне придется ждать? Ведь зоопарк, о Боже, закрывается в девять вечера.

– Выход у «Аквариума» закрывается в шесть, поэтому, я полагаю, он появится раньше, если, конечно, выберет этот путь. А коль его не будет, уезжай домой и жди моего звонка.

Я вышел из вестибюля станции «Зоопарк», напоминавшей стеклянный ангар для самолетов, пересек Харденбергплац и направился к главному входу берлинского зоопарка, который расположен к югу от планетария. Купив билет, дававший право на посещение «Аквариума», и путеводитель, чтобы больше походить на туриста, я направился сначала к слоновнику. Какой-то странный человек, рисовавший с натуры слонов, при моем приближении поспешно закрыл свой блокнот и перешел на другое место. Облокотившись на перила ограды, я наблюдал, как он снова и снова повторял свой маневр, как только кто-нибудь подходил к нему, пока наконец не оказался опять рядом со мной. Негодуя при мысли о том, что он, вероятно, думает, будто меня интересует его убогий рисунок, я заглянул ему через плечо, держа фотоаппарат совсем близко от его лица.

– Давайте я вас сфотографирую, – сказал я бодро. Он прорычал что-то и тут же убрался. Пациент доктора Киндермана, подумал я. Чокнутый. Я заметил: на любом показе или выставке самые интересные экспонаты – это сами посетители.

Прошло еще минут пятнадцать, прежде чем я увидел Бруно. Казалось, он не замечал ни меня, ни слонов, проходя мимо с небольшим фирменным пакетом магазина «Герсон» под мышкой. В пакете лежали деньги. Я пропустил его далеко вперед, а затем пошел следом.

Около «Цыплячьего домика» – небольшого сооружения из красного кирпича и дерева, увитого плющом, отчего он больше походил на сельский пивной погреб, чем на дом для диких пернатых, – Бруно остановился, огляделся и бросил пакет в мусорный ящик рядом со скамейкой. Затем быстро удалился в направлении выбранной им стоянки у выхода на канал Ландвер.

Напротив «Цыплячьего домика» располагалась высокая скала из песчаника, на которой обитало стадо диких баранов, – согласно путеводителю, одна из достопримечательностей зоопарка. Но мне она показалась слишком театральной и вряд ли соответствовала тому месту, где на самом деле обитали эти ходячие лохмотья шерсти. Скорее она напоминала декорацию помпезной постановки какого-нибудь «Парсифаля», если, конечно, соорудить такую декорацию вообще под силу человеку. Какое-то время я покрутился на месте, прочитал все о баранах и под конец сделал несколько фотографий сих исключительно неинтересных созданий.

За «Бараньей скалой» находилась высокая смотровая башня, с которой можно было видеть вход в «Цыплячий домик» и даже весь зоопарк. И я подумал: стоит, пожалуй, пожертвовать десятью пфеннигами, чтобы убедиться, что ты не лезешь прямо вловушку. Размышляя об этом, я побрел прочь от «Цыплячьего домика» в сторону озера, как вдруг у дальнего края павильона появился молодой человек лет восемнадцати с темными волосами, одетый в серую спортивную куртку. Даже не оглянувшись, он вытащил пакет «Герсона» из мусорного ящика, бросил его в другой фирменный пакет, на этот раз магазина «Каде-Ве», и быстро прошел мимо меня. Дождавшись, когда он отойдет на приличное расстояние, я последовал за ним.

У «Дома антилоп», выстроенного в мавританском стиле, молодой человек на какое-то мгновение задержался позади группы бронзовых кентавров, стоявших здесь, а я, сделав вид, что поглощен своим путеводителем, прошел прямо к «Китайскому замку», где, спрятавшись за спинами людей, остановился, чтобы понаблюдать за ним краешком глаза. Он вышел из-за группы кентавров, и я догадался, что он направляется к «Аквариуму» и южному выходу.

В большом зеленом здании, выходившем одной стеной на Будапештерштрассе, можно было увидеть все что угодно, только не рыб. Рядом с дверью возвышался, словно собираясь напасть, каменный игуанодон в натуральную величину, а над дверью красовалась голова другого динозавра. Повсюду на стенах «Аквариума» висели панно и каменные барельефы, изображавшие доисторических чудовищ, каждое из которых могло бы проглотить целиком акулу. Эти допотопные декорации на самом деле лучше бы подошли другим обитателям «Аквариума» – рептилиям.

Увидев, что мой подопечный исчез за дверью, и понимая, как легко потерять его в темных помещениях «Аквариума», я ускорил шаг. Войдя внутрь, я убедился, что действительность превзошла мои самые худшие опасения – из-за огромной толпы посетителей было невозможно разглядеть, куда он пошел.

Смирившись с неудачей, я торопливо направился к другой двери, выходившей на улицу, и почти столкнулся с моим молодым человеком – он только что отошел от аквариума, в котором обитало существо, больше напоминавшее плавающую мину, чем рыбу. Задержавшись на несколько секунд у массивной мраморной лестницы, ведущей в зал рептилий, он спустился к выходу и покинул зоопарк.

На Будапештерштрассе я следовал за ним, спрятавшись за группой школьников. На Ансбахерштрассе я опустил путеводитель в карман плаща, висевшего у меня на руке, и загнул вверх поля шляпы. Когда преследуешь кого-то, время от времени необходимо немного изменять свою внешность и всегда быть на виду. Если будешь пригибаться, человек, которого ты преследуешь, сразу обо все догадается. Но парень ни разу даже не оглянулся. Он пересек Виттенбергплац и зашел в «Кауфхауз дес Вестенс», или «Ка-де-Ве», самый большой универсальный магазин в Берлине.

Я думал, он использовал другой пакет только для того, чтобы избавиться от хвоста, от того, кто мог бы поджидать человека с пакетом «Герсон» в руках у одного из выходов зоопарка. Но теперь я понял, что он должен сам передать кому-то пакет.

Пивной ресторан на четвертом этаже «Ка-де-Ве» был полон посетителей. Они сидели, уставившись в свои тарелки с сосисками и в кружки с пивом высотой с настольную лампу. Молодой человек с деньгами прошел вдоль столиков, разыскивая кого-то, и наконец подсел к одинокому человеку в голубом костюме. Пакет с деньгами он положил рядом с точно таким же, лежавшим на полу.

Отыскав пустой столик, я сел так, чтобы их видеть, и, взяв меню, демонстративно уткнулся в него. Появился официант. Я сказал ему, что еще не выбрал, и он отошел.

Вскоре человек в голубом костюме встал, оставил несколько монет на столе и, наклонившись, взял пакет с деньгами. Они не обменялись ни единым словом.

Когда Голубой Костюм вышел из ресторана, я пошел за ним, подчиняясь основному правилу, касающемуся тех случаев, когда в дело вмешивается случайность: всегда следуй за деньгами.

С массивным портиком в виде арки и двумя башнями, похожими на минареты, театр «Метрополь» на Ноллендорфплац производил впечатление почти византийского величия. На барельефах у основания массивных опор переплелись не менее двадцати обнаженных фигур – идеальное место, чтобы продемонстрировать истинное самопожертвование. Справа от театра за большими деревянными воротами располагалась обширная, как футбольное поле, стоянка для машин, а сзади к ней примыкали несколько больших многоквартирных домов.

К одному из этих зданий я и проследовал за Голубым Костюмом и его деньгами. Просмотрев имена на почтовых ящиках в вестибюле, я, к своему удовлетворению, увидел на одном из них – почтовом ящике номер девять – имя К. Херинга. Затем я позвонил Бруно из телефонной будки возле станции метро, расположенной через дорогу.

Когда старенький «ДКВ» моего партнера остановился у деревянных ворот, я забрался на сиденье пассажира и показал на автомобильную стоянку, где оставалось еще свободное пространство. Ближе к театру парковались машины тех, кто спешил на восьмичасовой спектакль.

– Этот человек живет здесь, – сказал я. – На третьем этаже, квартира номер девять.

– Ты узнал его имя?

– Это наш друг из клиники, Клаус Херинг.

– Неплохо. Как он выглядит?

– Примерно моего роста, худощавый, гибкий, волосы светлые, носит очки-пенсне, на вид около тридцати. Когда входил в дом, на нем был голубой костюм. Если он уйдет, попробуй забраться в его квартиру и найти любовные письма этого гомика. Если не получится, просто наблюдай. А я пойду к нашей клиентке за дальнейшими инструкциями. Если получу их, то вернусь сегодня вечером. Если же нет, то сменю тебя завтра в шесть утра. Вопросы есть? – Бруно покачал головой. – Позвонить твоей жене?

– Нет, спасибо. Катя уже привыкла к тому, что я поздно возвращаюсь домой, Берни. Кроме того, мое отсутствие поможет разрядить обстановку. Вернувшись из зоопарка, я снова поругался со своим сыном Генрихом.

– Что на этот раз?

– Взял и вступил в моторизованный отряд «Гитлерюгенда», ни много ни мало.

Я пожал плечами.

– Все равно рано или поздно ему пришлось бы вступить в регулярные части «Гитлерюгенда».

– Черт возьми, этому прохвосту не надо было так торопиться, вот и все! Мог бы подождать, пока его призовут, как всех остальных ребят в классе.

– Успокойся, попробуй посмотреть на это дело с другой стороны. Его научат водить машину и разбираться в моторах. Конечно, они сделают из него нациста, но у него хотя бы будет специальность.

Возвращаясь в такси на Александрплац, где я оставил свою машину, я размышлял: перспектива того, что его сын получит специальность механика, – слабое утешение для Бруно. В возрасте Генриха он сам был чемпионом по велосипедному спорту среди юниоров. И уж в одном-то он, без сомнения, прав: Генрих действительно превратился в настоящего прохвоста.

Я не позвонил фрау Ланге, чтобы предупредить ее о своем приезде, и хотя, когда я добрался до Гербертштрассе, было всего восемь часов, дом выглядел темным и негостеприимным, как будто в нем никто не жил. Неужели все уже отправились спать? Ведь сейчас один из самых приятных моментов в моей работе. Если ты распутал дело, тебе всегда обеспечен радушный прием, невзирая на то, были готовы хозяева тебя принять или нет.

Я припарковал свою машину, поднялся по ступенькам и нажал кнопку звонка. Почти тут же в окне над дверью зажегся свет, через минуту-другую дверь открылась – я очутился лицом к лицу с недовольной Черным Котелком.

– Вы знаете, сколько сейчас времени?

– Только что пробило восемь, – сказал я. – По всему Берлину посетители ресторанов еще только изучают меню, в театрах поднимается занавес, а матери думают о том, что пора укладывать детишек в кроватки. Фрау Ланге дома?

– Она не одета и не принимает невоспитанных мужчин.

– Что ж, тут вы правы. Я не принес ей ни цветов, ни шоколада. Я действительно невоспитанный мужчина.

– Истинная правда.

– Дарю ее вам совершенно бесплатно, чтобы вы пришли в хорошее настроение и сделали то, о чем вас просят. Речь идет о деле, срочном деле, и она наверняка захочет меня увидеть или по крайней мере узнать, почему меня не впустили в дом. Поэтому давайте бегите и скажите ей, что я пришел.

Я ждал в той же самой комнате на том же самом диване с подлокотниками в виде дельфинов. Во второй раз он мне еще меньше понравился, потому что теперь он был весь в рыжих волосах огромного кота, который спал на подушке рядом с длинным дубовым буфетом. Я еще снимал кошачьи волосы у себя с брюк, когда фрау Ланге вошла в комнату, облаченная в зеленый шелковый халат с вырезом, из которого выглядывала необъятная грудь, будто два розовых горба какого-то морского чудовища, и комнатные туфли в тон халату, в руках – незажженная сигарета. Рядом неподвижно застыла собака, лапы точно сделаны из гипса цвета кукурузы. Нос псины морщился от сильного запаха английской лаванды, окутывавшего тело хозяйки, словно старомодное боа из перьев. Голос фрау Ланге звучал еще более грубо, чем мне показалось в первый раз.

– Скажите только, что Рейнхард не имеет к этому никакого отношения, – властно потребовала она.

– Абсолютно никакого, – заверил я.

Она вздохнула с облегчением, и «морское чудовище» немного осело.

– Слава тебе Господи, – сказала она. – И вы узнали, кто шантажирует меня, господин Гюнтер?

– Да. Человек, который работал когда-то в клинике Киндермана. Санитар по имени Клаус Херинг. Не думаю, чтобы вам что-то говорило это имя, но Киндерман уволил его месяца два назад. Вероятно, работая в клинике, он украл письма, которые ваш сын писал Киндерману.

Она села и закурила сигарету.

– Но, если он имеет зуб на Киндермана, почему шантажирует меня?

– Это только моя догадка, как вы понимаете, но мне кажется, что главная причина – ваши деньги. Киндерман, конечно, богатый человек, но он не имеет и десятой доли того, что есть у вас, фрау Ланге. Более того, дело, по всей видимости, еще и в клинике. У Киндермана очень много друзей в СС, поэтому Херинг, наверное, решил, что вымогать деньги у вас просто безопаснее. С другой стороны, он вполне мог попробовать шантажировать Киндермана, но ничего от него не добился. Будучи психотерапевтом, тот мог легко объяснить, что письма вашего сына – всего лишь фантазии его бывшего пациента. Ведь это не такая уж редкая вещь, когда пациент испытывает чувство привязанности к своему врачу, даже к такому, как этот отвратительный Киндерман.

– Вы с ним встречались?

– Нет, но мне про него рассказывали некоторые из его подчиненных в клинике.

– Понимаю. Так что же мы предпримем дальше?

– Насколько я помню, вы сказали, что это будет решать ваш сын.

– Хорошо. Предположим, он захочет, чтобы вы продолжали расследование. Ведь, согласитесь, сделано пока еще очень мало. Что вы намерены предпринять дальше?

– В настоящее время мой партнер, господин Штальэкер, ведет наблюдение за домом Херинга на Ноллендорфплац. Как только он куда-нибудь уйдет, господин Штальэкер попытается проникнуть в его квартиру и забрать письма. После этого у вас будет три варианта возможных действий. Первый – забыть обо всем. Второй – передать дело в руки полиции, но в этом случае есть риск, что Херинг разоблачит вашего сына. И третий – можете сделать так, чтобы Херинг скрылся, как в старые добрые времена. Никакого насилия, разумеется. Нужно просто хорошенько напугать его для острастки и проучить. Лично я всегда предпочитаю третий путь. Кто знает? Может быть, вам даже удастся вернуть часть своих денег.

– Попался бы мне в руки этот негодяй!

– Лучше предоставьте это мне, хорошо? Я позвоню вам завтра, и вы скажете, что надумали делать. Если нам повезет, мы, может быть, сумеем к этому времени добыть письма.

Меня не нужно было уговаривать выпить за наш успех. Бренди было замечательное, и его следовало бы смаковать потихоньку. Но я устал, и, когда она и ее «морское чудовище» уселись ко мне на диван, я понял, что пора уходить.

Я жил тогда в большой квартире на Фазаненштрассе, неподалеку от Курфюрстендам, немного южнее ее, поблизости от всех театров и самых лучших ресторанов, в которые я никогда не ходил.

Хорошая тихая улица с белыми домами, украшенными ложными портиками и атлантами, поддерживающими богато декорированные фасады на своих мускулистых плечах. Мое жилище обходилось мне недешево. Но эта квартира и мой партнер – вот и вся роскошь, которую я мог себе позволить в последние два года.

Первая оказалась более удачной, чем второй. Внушительная лестница, на сооружение которой ушло больше мрамора, чем на Пергамский алтарь, вела на третий этаж, где я занимал целую анфиладу комнат с потолками высотой с трамвай. Немецкие архитекторы и строители никогда не отличались крохоборством.

Мои ноги причиняли мне боль, словно первая любовь, и я решил принять горячую ванну.

Я долго лежал на диване, уставясь на украшенное витражами окно, которое делило верхнюю часть ванной комнаты пополам, что, с моей точки зрения, было совершенно излишним. Для чего нужна была такая конструкция, оставалось для меня неразрешимой загадкой.

За окном ванной, на дереве, одиноко росшем посреди двора, распевал соловей. Я почувствовал, что больше доверяю простой песне этой птицы, чем той, которую пел Гитлер.

Тут мне пришла в голову мысль, что мой обожаемый коллега, не расстающийся со своей трубкой, смог бы по достоинству оценить непритязательность такого сравнения.

Глава 5

Вторник, 6 сентября

В темноте прозвенел входной звонок. Еще погруженный в сон, я потянулся к будильнику, стоявшему на тумбочке у кровати, и поднес его к лицу. Половина пятого утра, я мог бы спать еще почти целый час. Снова прозвенел входной звонок, на этот раз более настойчиво. Я включил свет и вышел в прихожую.

– Кто там? – спросил я, хорошо зная, что только Гестапо может позволить себе удовольствие нарушить сон людей.

– Хайле Селассие[3], – ответили мне. – Кто, черт возьми, это может быть? Давай, Гюнтер, открывай, мы не можем торчать тут всю ночь.

Да, это оказались действительно парни из Гестапо. Их манеру поведения нельзя было спутать ни с кем.

Я открыл дверь, и в квартиру ввалились два пивных бочонка в шляпах и плащах.

– Одевайся! – приказал один. – У тебя назначена встреча.

– Заткнись, мне нужно переговорить со своим секретарем, – зевнул я. – Я что-то позабыл об этой встрече.

– А он шутник, – сказал другой.

– Что, это идея Гейдриха, вот так приглашать людей в гости?

– Эй ты, побереги пасть, а то и сигарету некуда будет воткнуть! И влезай в свой костюм, а то мы стащим тебя вниз прямо в твоей чертовой пижаме.

Я тщательно оделся, выбрав самый дешевый костюм и старые ботинки. Набил карманы сигаретами. Даже захватил с собой номер «Берлинских иллюстрированных новостей». Если Гейдрих приглашает позавтракать, лучше всего приготовиться к тому, что это будет не очень приятный визит, возможно, длительный.

* * *

Сразу же к югу от Александрплац, на Дирксенштрассе, лицом к лицу столкнулись два здания – Имперский полицейский президиум и Центральный уголовный суд, законная администрация напротив правосудия. Они напоминали двух борцов-тяжеловесов, ожидавших с минуты на минуту сигнала к началу схватки, а пока что каждый пытался взглядом повергнуть другого.

Из этих двоих Полицейский президиум, или Алекс, называемый еще иногда «Зеленой тоской», выглядел грубее, так как был построен в виде готической крепости с башнями на каждом углу, увенчанными куполами, и с двумя башенками меньшего размера на обоих фасадах. Занимая площадь примерно в шестнадцать тысяч квадратных метров, это сооружение олицетворяло собой силу, не отличаясь особыми архитектурными достоинствами.

Несколько меньшее по размерам, здание Центрального суда выглядело более привлекательно. Его фасад в стиле необарокко, построенный из песчаника, смотрелся более утонченно и интеллигентно, чем фасад дома напротив.

Трудно угадать, кто из этих двух гигантов окажется победителем, но, поскольку обоим борцам за схватку уже заплачено, не было никакого смысла торчать здесь и ждать конца состязания.

Солнце уже всходило, когда машина въехала в центральный внутренний двор Алекса. Рановато ломать голову над тем, почему Гейдрих приказал привезти меня сюда, а не в штаб-квартиру службы безопасности на Вильгельмштрассе, где у него был свой кабинет.

Двое моих провожатых втолкнули меня в комнату для допросов и ушли. Из соседней комнаты доносились крики, что заставило меня призадуматься. Этот ублюдок Гейдрих никогда не сделает так, как следует. Я вытащил сигарету и, начиная нервничать, закурил. Сигарета имела кислый привкус. Зажав ее в уголке рта, я встал и подошел к грязному окну. Из него были видны только такие же окна и антенна полицейской радиостанции на коньке крыши. Я бросил сигарету в банку из-под кофе «Мексиканская смесь», служившую пепельницей, и снова присел к столу.

Все было сделано так, чтобы заставить меня нервничать, чтобы я почувствовал их власть. Вероятно, таким образом Гейдрих надеется скорее получить мое согласие, когда он наконец решит посетить меня. Возможно, он еще сладко спит в своей постели.

Если мне отводилась именно такая роль, то я решил спутать все их карты. Поэтому, вместо того чтобы грызть ногти и стоптать вконец свои дешевые ботинки, метаясь по комнате, я решил заняться саморелаксацией или как там называл это доктор Майер. Закрыв глаза, глубоко дыша через нос и сконцентрировав свои мысли на чем-то простом, я сидел совершенно спокойно. Так спокойно, что даже не услышал, как отворилась дверь. Через несколько мгновений я открыл глаза, с удивлением уставившись на вошедшего полицейского. Тот медленно кивнул.

– А вы не из слабаков, – отметил он, взяв мой журнал.

– Да неужели? – Я взглянул на часы. – Я здесь уже полчаса. А вы не торопитесь.

– В самом деле? Простите. Рад, что вы не скучали. Я вижу, вы думаете, что не задержитесь здесь надолго.

– А разве другие так не думают? – Я пожал плечами, рассматривая нарыв на его шее размером с орех, натертый засаленным воротником.

Когда он снова заговорил, его голос звучал так, как будто он шел у него откуда-то изнутри. При этом подбородок, покрытый шрамами, опускался на его широкую грудь – как у тенора, поющего в кабаре.

– Ну-ну, – сказал он. – Вы ведь частный сыщик, не так ли? Профессиональная ищейка. Позволено ли мне будет спросить, как вы зарабатываете себе на жизнь?

– А в чем дело? Вам что, перестали регулярно поступать взятки? – Он заставил себя ответить улыбкой на мои слова. – У меня все в порядке.

– Вам не скучно работать одному? Вы ведь были полицейским. У вас здесь остались друзья.

– Не смешите меня. Я работаю с напарником, так что у меня есть плечо, в которое я могу поплакаться, понятно?

– Ах да, ваш напарник. Должно быть, Бруно Штальэкер, верно?

– Точно. Я мог бы дать вам его адрес, но, мне кажется, он уже женат.

– Хорошо, Гюнтер, я вижу, вас трудно напугать. Хватит ломать комедию. Вас взяли в четыре тридцать. Сейчас семь...

– Если хочешь узнать точное время, спроси полицейского.

– Но вы так и не поинтересовались, зачем вас привезли сюда.

– Думаю, именно об этом мы и говорим.

– Неужели? Предположим, я ничего не знаю. Для такой ищейки, как вы, не составит труда это выяснить?

– Черт возьми, послушайте, это вы разыгрываете комедию, а не я, поэтому не ждите, что я подниму для вас занавес и включу свет. Давайте играйте, а я попытаюсь понять, когда надо будет смеяться и хлопать в ладоши.

– Очень хорошо, – сказал он, его голос стал более твердым. – Итак, где вы были прошлой ночью?

– Дома.

– У вас есть алиби?

– Да. Мой плюшевый медвежонок может подтвердить, что я лежал в постели и спал.

– А до этого?

– Навещал своего клиента.

– Не можете ли вы мне сказать кого?

– Послушайте, мне это не нравится. Что вы все крутите? Говорите, в чем дело, или я не скажу больше ни слова.

– Там внизу ваш напарник.

– Что он натворил?

– Что он натворил? Он умер.

– Умер? – Я покачал головой.

– Точнее, его убили. Так мы обычно это называем.

– О Боже! – сказал я, снова закрывая глаза.

– Да, вы правы, Гюнтер, это мое представление. Но я надеюсь, что вы мне все-таки поможете с занавесом и светом.

Он ткнул указательным пальцем в мою окоченевшую грудь.

– Так что давайте не увиливайте, отвечайте.

– Вы безмозглый осел! Вы думаете, я в этом замешан? О Боже, это был мой единственный друг. Когда вы и ваши друзья-умники из Алекса услали его в какую-то дыру в Шпреевальде, я единственный помог ему оттуда выбраться. Только я понимал, что, хотя он и относился к нацистам с прохладцей, он все-таки хороший полицейский.

Я с горечью покачал головой и снова выругался.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Прошлой ночью, около восьми часов. Я оставил его на автомобильной стоянке за театром «Метрополь» на Ноллендорфплац.

– Он работал?

– Да.

– Что он делал?

– Выслеживал одного типа. Вернее, наблюдал за ним.

– За тем, кто работает в театре или живет в близлежащем доме?

Я кивнул.

– Так все-таки за кем же?

– Я не могу вам этого сказать. По крайней мере, пока не могу. Я должен посоветоваться со своим клиентом.

– Которого вы мне, конечно, тоже не назовете. Вы думаете, вы священник? Это убийство, Гюнтер. Или вы не хотите поймать убийцу вашего напарника?

– А сами вы как считаете?

– Я считаю, вы должны учесть вероятность того, что ваш клиент мог приложить к этому руку. Предположим, он вам скажет: «Господин Гюнтер, я запрещаю обсуждать этот несчастный случай с полицией». Куда это нас приведет? – Он покачал головой. – Не надо юлить, Гюнтер. Или вы расскажете мне обо всем, или вам придется рассказать все на суде. – Он встал и направился к двери. – Решайте сами. Подумайте. Я никогда не тороплю.

Он закрыл за собой дверь, оставив меня терзаться чувством вины за все те случаи, когда я злился на Бруно и его безобидную трубку.

Примерно через час дверь снова открылась, и в комнату вошел человек в чине высшего офицера СС.

– Я все думал, когда же вы появитесь? – сказал я.

Артур Небе вздохнул и покачал головой.

– Мне очень жаль Штальэкера. Он был хорошим человеком. Естественно, ты бы хотел увидеть его. – Небе предложил мне следовать за ним. – А затем, боюсь, тебе придется встретиться с Гейдрихом.

За внешним кабинетом и анатомическим театром, где патологоанатом работал с обнаженным телом юной девушки, располагалась длинная холодная комната, в которой я увидел рядами стоящие столы. На некоторых из них лежали человеческие тела, одни – в обнаженном виде, другие – покрытые простынями, некоторые, как Бруно, были еще в одежде и больше напоминали предметы забытого, багажа, чем людей.

Я подошел к столу, где лежал мой мертвый напарник, и какое-то время с тяжелым чувством смотрел на него. Рубашка на груди Бруно выглядела так, будто он вылил на себя целую бутылку красного вина, рот широко раскрыт, словно он сидел в кресле у зубного врача. Существует много способов прекратить сотрудничество, но ни один из них не делает этот разрыв таким окончательным, как убийство.

– Никогда не знал, что у него была вставная челюсть, – рассеянно произнес я, увидев, как что-то металлическое сверкнуло во рту у Бруно. – Удар ножом?

– Да, один удар, прямо в сердце. Били снизу под ребра, в подложечку.

Я взял его руки и внимательно их осмотрел.

– Ладони не порезаны, значит, он не защищался, – отметил я. – Где его нашли?

– На автомобильной стоянке у театра «Метрополь», – сообщил Небе.

Я распахнул его куртку и заметил, что в кобуре нет пистолета, расстегнул рубашку, все еще липкую от крови и принялся изучать рану. Чтобы сказать что-либо определенное, нужно смыть кровь, но было видно, что края входного отверстия разорваны, как если бы нож в ране повернули.

– Тот, кто это сделал, знал, как можно убить человека ножом, – сказал я, – Похоже на штыковую рану. – Я вздохнул и покачал головой. – Не стоит приглашать сюда его жену, я сам сделаю формальное опознание. Ей уже сообщили?

– Не знаю. – Небе пожал плечами. Он провел меня к выходу из анатомического театра. – Но думаю, что ей скоро сообщат.

Патологоанатом, молодой человек с большими усами, прервал работу над телом девушки, чтобы покурить. Сигарета, которую он держал рукой, одетой в перчатку, запачкалась в крови, и немного крови попало на его нижнюю губу. Небе остановился и посмотрел на курящего патологоанатома и мертвое тело с выражением, в котором угадывалось нечто большее, чем легкое отвращение.

– Что, – сердито спросил он, – еще одна?

Патологоанатом лениво выпустил дым, и лицо его скривилось в гримасе.

– Судя по этой стадии исследования, определенно схожий случай, – сказал он. – У нее все те же признаки.

– Понятно. – Было очевидно, что Небе не высокого мнения о молодом патологоанатоме. – Надеюсь, ваш отчет будет подробнее, чем предыдущий. Не говоря уж о точности. – Он резко отвернулся и быстро пошел к выходу, добавив громко через плечо: – И постарайтесь, чтобы я получил его как можно скорее.

В служебной машине Небе, по дороге к Вильгельмштрассе, я спросил его, что все это значит.

– Я имею в виду то, что мы видели в анатомическом театре.

– Мой друг, думаю, что как раз сейчас ты обо всем узнаешь, – ответил он.

Штаб-квартира СД – службы безопасности, которую возглавлял Гейдрих, – Вильгельмштрассе, 102, снаружи выглядела совершенно безобидно. Даже элегантно. По обеим сторонам ионической колоннады располагались квадратные двухэтажные дома для стражи, арочные проезды вели во внутренние дворики. Из-за густых деревьев нельзя было рассмотреть, что находилось там внутри, и только присутствие двух часовых свидетельствовало о том, что это официальное здание определенного назначения.

Мы проехали ворота, потом мимо аккуратной, размером с теннисный корт лужайки, обсаженной кустами, и остановились у красивого трехэтажного здания с огромными полукруглыми окнами, через которые мог бы пройти даже слон. Штурмовики бросились открывать двери машины, и мы вышли.

Интерьер штаб-квартиры Зипо выглядел совсем не так, как я его себе представлял. Мы ждали в зале, главным элементом убранства которого была богато украшенная позолоченная лестница, по бокам ее располагались кариатиды в полный человеческий рост и гигантские канделябры. Я посмотрел на Небе и движением бровей показал ему, что восхищен.

– Не плохо, правда? – сказал он и, взяв меня за руку, подвел к начинавшемуся от самого пола двустворчатому окну, из которого открывался великолепный вид на парк в английском стиле. За ним на западе виднелись современные очертания «Европа-Хаус» Гропиуса, а на севере четко выделялось южное крыло штаб-квартиры Гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе. Я сразу ее узнал, так как однажды некоторое время сидел там по приказу Гейдриха.

Разница между СД, или Зипо, как иногда называли службу безопасности, и Гестапо была просто неуловимой, даже для некоторых сотрудников этих двух организаций. Примерно такая же, как между «боквурстом» и «франкфуртером»[4]– названия разные, а вид и вкус совершенно одинаковые.

Легко можно было догадаться, что, заняв Дворец принца Альбрехта, Гейдрих получил большие преимущества. Может быть, даже большие, чем его мнимый начальник Гиммлер, разместившийся теперь в здании рядом со штаб-квартирой Гестапо, где раньше располагался отель «Принц Альбрехт». Несомненно, что старая гостиница, называемая теперь «СС-Хаус», по размерам куда больше дворца. Но, как и с колбасой, вкус очень редко зависит от размера.

Я услышал, как Небе щелкнул каблуками, и, оглянувшись, увидел, что король террора присоединился к нам у окна.

Высокий, худой как скелет, с длинным бледным лицом без всякого выражения, напоминавшим посмертную маску из алебастра, с пальцами, как у Кощея Бессмертного, сцепленными за спиной, такой прямой, словно он проглотил аршин, Гейдрих несколько мгновений смотрел в окно, не говоря ни слова.

– Пойдемте, господа, – наконец произнес он. – Сегодня замечательный день. Давайте прогуляемся.

Открыв французское окно, он вышел в сад, и я заметил, что ступни его были очень большие, а ноги – кривые, как будто он много ездил верхом. Если судить по серебряному значку «Немецкий всадник» на кармане его кителя, он действительна увлекался верховой ездой.

На свежем воздухе и под действием солнечных лучей он оживился, как будто бы был рептилией.

– Это летний дворец Фридриха Вильгельма I, – сказал он восторженно. – А в недавние времена – во времена Республики – его использовали для приема почетных гостей, таких как король Египта и британский Премьер-министр. Рамсея Макдональда, конечно, а не этого идиота с зонтиком. Я думаю, что это самый красивый из всех старых дворцов. Я часто здесь гуляю. Этот сад соединяет Зипо со штаб-квартирой Гестапо, что для меня очень удобно. И особенно приятно гулять здесь в это время года. У вас есть сад, господин Гюнтер?

– Нет, – ответил я. – У меня всегда очень много работы. И когда я кончаю работать, я именно перестаю работать, а не начинаю копаться в саду.

– Очень плохо. У меня дома в Шлактензее есть прекрасный сад с собственным полем для игры в крокет. Кто-нибудь из вас умеет играть в эту игру?

– Нет, – ответили мы одновременно.

– Это интересная игра, кажется, она очень популярна в Англии. Напоминает мне современную Германию. Законы – это ворота, через которые надо провести людей с различной степенью принуждения. Но никакого движения не может быть без деревянного молотка, крокет – самая подходящая игра для полицейского.

Небе задумчиво кивнул, а Гейдриху, казалось, самому очень понравилось это сравнение. Он разговорился. Вкратце остановился на тех вещах, которые он ненавидел – масонах, католиках, свидетелях Иеговы, гомосексуалистах и адмирале Канарисе, возглавлявшем Абвер, немецкую военную разведку, – и долго распространялся о том, что любит играть на фортепиано и виолончели, фехтовать, рассказал нам о своих любимых ночных клубах и о своей семье.

– Как вы знаете, в новой Германии все направлено на то, чтобы остановить разрушение семьи и создать нацию, единую по крови, – подчеркнул он. – Положение постепенно изменяется. Например, сейчас в Германии осталось двадцать две тысячи семьсот восемьдесят семь бродяг, на пять с половиной тысяч меньше, чем на начало года. Больше заключается браков, больше рождается детей, вполовину стало меньше разводов. Конечно, вы можете спросить меня: почему вопросы семьи так важны для партии? Что ж, я вам отвечу. Все дело в детях. Чем лучше будут наши дети, тем прекраснее окажется будущее Германии. Так что, если что-то угрожает нашим детям, мы должны действовать быстро.

Я достал сигарету и стал прислушиваться к его словам. Кажется, он наконец переходит к делу. Мы остановились у садовой скамейки и сели, причем я оказался между Гейдрихом и Небе, словно куриная печенка на бутерброде с черным хлебом.

– Вы не любите сады... – Гейдрих задумался. – А детей? Вы любите детей?

– Детей я люблю.

– Это хорошо, – похвалил он. – Я выскажу мое собственное, личное мнение: нам необходимо любить их и делать то, что мы делаем, даже те вещи, которые кажутся нам неприятными, иначе мы не сможем выразить нашу человеческую сущность. Вы понимаете, что я имею в виду?

Я был не совсем уверен, что понял его, но тем не менее кивнул.

– Могу я быть откровенным с вами? – спросил он. – Можно вам довериться?

– Конечно.

– По улицам Берлина гуляет маньяк, господин Гюнтер.

Я пожал плечами:

– Наверное, какой-нибудь хулиган.

Гейдрих резко покачал головой.

– Нет, я говорю не о каком-нибудь штурмовике, избившем старого еврея. Я имею в виду настоящего убийцу. За четыре прошедших месяца он изнасиловал, убил и изувечил четырех немецких девушек.

– Однако в газетах об этом ничего не было.

Гейдрих засмеялся.

– Газеты печатают только то, что мы им разрешаем, а на эту историю наложен специальный запрет.

– Из-за Штрейхера и его антисемитской газетенки эти убийства могут приписать евреям, – сказал Небе.

– Именно так, – ответил Гейдрих. – Мне меньше всего хочется, чтобы в этом городе вспыхнул бунт против евреев. Такие вещи оскорбляют мое чувство общественного порядка. Они оскорбляют меня как полицейского. Когда мы захотим очистить нашу страну от евреев, мы это сделаем надлежащим образом, не вмешивая в это дело толпу. Есть также и коммерческие соображения. Недели две назад какие-то идиоты в Нюрнберге решили разрушить синагогу. Та, на которую они напали, была застрахована в Немецкой страховой компании. Пришлось выплатить тысячи марок, чтобы удовлетворить иск. Так что, сами понимаете, расовые беспорядки наносят большой вред бизнесу.

– А почему вы мне об этом рассказываете?

– Я хочу, чтобы этот сумасшедший был пойман, и как можно скорее, Гюнтер. – Он сурово посмотрел на Небе. – Как это часто бывает в Крипо, один человек, еврей по национальности, уже сознался, что это он совершил эти убийства. Однако, когда было совершено последнее убийство, он почти наверняка находился под стражей, так что, скорее всего, он их не совершал, а просто слишком рьяные работники полиции нашего дорогого Небе перестарались.

Но вы, Гюнтер, не размахиваете расовым или политическим топором, чтобы напугать их. И, что более существенно, у вас большой опыт в расследованиях такого рода дел. Ведь это вы поймали Гормана, не так ли? Кажется, это было десять лет назад, но все еще помнят об этом деле. – Он замолчал и взглянул мне прямо в глаза – ощущение не из приятных. – Другими словами, я хочу, чтобы вы, Гюнтер, снова вернулись в Крипо и постарались поймать этого психа, пока он еще кого-нибудь не убил.

Я выкинул окурок сигареты в кусты и поднялся. Артур Небе смотрел на меня безо всякого выражения, словно он был не рад желанию Гейдриха вернуть меня в полицию и тому, чтобы расследование возглавил именно я, а не кто-то из его людей. Я закурил другую сигарету и подумал какое-то время.

– Есть же другие полицейские, черт возьми! – произнес я. – Например, тот, который поймал Кюртена, Дюссельдорфского Зверя? Почему бы не пригласить его?

– Мы уже проверили то дело, – сообщил Небе. – Похоже, что Петер Кюртен сам сдался полиции. Да и нельзя сказать, чтобы это было очень удачное расследование.

– И что же, больше никого нет?

Небе покачал головой.

– Вот видите, Гюнтер, – сказал Гейдрих. – Мы снова возвращаемся к вам. Честно говоря, я сомневаюсь, чтобы во всей Германии нашелся лучший сыщик, чем вы.

Я засмеялся и покачал головой.

– Очень хорошо. Просто отлично. Вы произнесли замечательную речь о детях и семье, генерал, но, конечно, мы оба прекрасно знаем, что вы держите информацию об этом деле в секрете из опасения, что все увидят: современная полиция – сборище дилетантов, ничего не смыслящих в своем деле. Это уронит и их, и ваш престиж. И вы хотите, чтобы я вернулся, совсем не потому, что я такой уж хороший сыщик, а потому, что все остальные – плохие. Современное Крипо в состоянии расследовать только два вида преступлений – нарушение чистоты расы и распространение анекдотов о фюрере.

Гейдрих улыбнулся, как побитая собака, но глаза его сузились.

– Вы что, отказываете мне, господин Гюнтер? – спросил он без всякого выражения.

– Я хотел бы вам помочь, действительно хотел. Но вы выбрали плохое время. Понимаете, я только что узнал, что вчера ночью был убит мой напарник. Можете считать меня старомодным, но я хотел бы найти того, кто это сделал. При обычных обстоятельствах я передал бы дело ребятам из комиссии по расследованию убийств, но, принимая во внимание то, что вы мне сейчас сказали, это бы ни к чему не привело, не так ли? Они додумались до того, что обвинили меня в его убийстве, так что, кто знает, может, они заставят и меня подписать признание, тогда уж мне ничего не остается, как работать на вас, чтобы избежать гильотины.

– Естественно, я слышал о смерти господина Штальэкера. – Он снова поднялся. – И конечно, вам хочется навести кое-какие справки. Если мои люди смогут вам чем-нибудь помочь, невзирая на их дилетантство, смело обращайтесь к ним. Тем не менее допустим на минуту, что это препятствие устранено, что вы тогда ответите?

Я пожал плечами.

– Допустим, что я откажусь. Означает ли это, что я лишусь своей лицензии частного сыщика?

– Естественно.

– Разрешения на ношение оружия, водительских прав?

– Без сомнения, мы отыщем какой-нибудь предлог...

– Тогда, вероятно, я вынужден принять ваше предложение.

– Отлично.

– При одном условии.

– Говорите.

– На все время расследования я получаю чин криминалькомиссара, и мне будет позволено вести следствие так, как я посчитаю нужным.

– Минуточку, – вмешался Небе. – А чем вам не нравится ваш старый чин инспектора?

– Если не принимать во внимание разницу в зарплате, – сказал Гейдрих, – Гюнтер, без сомнения, стремится к тому, чтобы как можно меньше зависеть от вмешательства высших чинов. Он, конечно, совершенно прав. Ему нужен этот чин для того, чтобы преодолеть предубеждение, с которым, можно не сомневаться, встретят его возвращение в Крипо. Мне следовало подумать об этом самому. Я согласен с вашим условием.

Мы направились назад во дворец. За дверью офицер СД протянул Гейдриху записку. Он прочитал ее и улыбнулся.

– Ну разве не совпадение? – улыбнулся он. – Похоже, мои некомпетентные полицейские отыскали человека, который убил вашего напарника, господин Гюнтер. Интересно, говорит ли вам о чем-нибудь имя Клауса Херинга?

– Штальэкер наблюдал за его квартирой, когда его убили.

– Хорошие новости. Только в эту бочку меда попала ложка дегтя – этот Херинг покончил жизнь самоубийством. – Гейдрих посмотрел на Небе и улыбнулся. – Наверное, нам лучше съездить туда и посмотреть, как ты думаешь, Артур? А то господин Гюнтер подумает, что мы все это подстроили.

Всегда очень трудно сформулировать впечатление от вида повешенного – в нем есть что-то гротескное. Высунутый распухший язык, напоминающий третью губу, выпученные, похожие на шары, глаза, как у собаки, участвующей в гонках, – все это влияет на ваше восприятие. Кроме того, что Клаус Херинг никогда бы не выиграл приза местного дискуссионного клуба, о нем мало что можно было сказать. Разве только, что ему было около тридцати, худощавый, волосы светлые, довольно высок – отчасти из-за своего страшного «галстука».

Все более или менее ясно. По своему опыту я знаю, что вешаются в основном самоубийцы: существует много более легких способов убить человека. Я знаю несколько исключений, но это были несчастные случаи, при которых у погибших происходило неожиданное торможение блуждающего нерва в тот момент, когда они предавались самомазохистским извращениям. Этих сексуальных извращенцев обычно находили обнаженными или одетыми в женское белье с развернутыми порнографическими журналами, прилипшими к рукам, и это всегда были мужчины.

В случае с Херингом не имелось никаких доказательств, что смерть произошла во время подобных сексуальных развлечений. Одет он был так, как могла бы одеть его мать; и руки, висящие вдоль тела, служили наглядным подтверждением тому, что он сам сунул голову в петлю.

Инспектор Штрунк, тот самый полицейский, который допрашивал меня в Алексе, доложил Гейдриху и Небе о результатах обследования места преступления.

– Мы нашли листок с именем этого человека и его адресом в кармане Штальэкера. В кухне лежит штык, завернутый в газету. Он покрыт кровью, и по его виду я бы сказал, что именно этим оружием его убили. Мы нашли также запачканную кровью рубашку, которая, вероятно, была на Херинге в момент убийства.

– Что-нибудь еще? – спросил Небе.

– Кобура под мышкой у Штальэкера была пуста, генерал, – сказал Штрунк. – Может быть, Гюнтер захочет сказать нам, его это пистолет или нет? Мы нашли его в одном бумажном пакете с рубашкой.

Он протянул мне «Вальтер-ППК». Я поднес дуло к носу и вдохнул запах смазки. Затем передернул затвор и увидел, что в стволе нет патрона, хотя магазин полон. Я сдвинул предохранитель. На черном металле были аккуратно процарапаны инициалы Бруно.

– Да, это пистолет Бруно, – подтвердил я. – Однако не похоже, чтобы он им пользовался. Я хотел бы осмотреть рубашку, если вы не возражаете.

Штрунк взглянул на своего рейхскриминальдиректора.

– Пусть осматривает, инспектор, – распорядился Небе.

Это была рубашка фирмы «С и А», область живота и правая манжета сильно запачканы кровью, что подтверждало общую картину убийства.

– Похоже, именно этот парень убил вашего напарника, господин Гюнтер, – сказал Гейдрих. – Он вернулся домой и, переодеваясь, осознал, что натворил. В порыве раскаяния сунул голову в петлю.

– Похоже на то. – Я не стал выдавать своих сомнений. – Однако, если вы не возражаете, генерал Гейдрих, я хотел бы осмотреть квартиру. Только один. Просто чтобы выяснить одну или две интересующие меня детали.

– Очень хорошо. Но не задерживайтесь, ладно?

Когда Гейдрих, Небе и полицейский покинули квартиру, я занялся тщательным осмотром тела Клауса Херинга. Очевидно, он привязал кусок электрического шнура к перилам лестницы, накинул петлю на шею и затем просто спрыгнул со ступеньки. Но только осмотр кистей, запястий и шеи Херинга мог подтвердить, как это действительно произошло. Было что-то странное в обстоятельствах его смерти – правда, я не мог четко сформулировать, что именно вызывало подозрение, – и в том, что он решил переодеть рубашку, прежде чем повеситься.

Я перелез через перила, взобрался на небольшой уступ в верхней части стенки лестничного проема и свесился вниз. Наклонившись, я смог разглядеть то место, к которому был привязан шнур, проходивший за правым ухом Херинга. Если тело было кем-то подвешено, то веревка должна натянуться сильнее и располагаться вертикальнее, чем когда человек вешается сам. Присмотревшись, я увидел на шее Херинга вторую горизонтальную полосу, как раз пониже петли, что, по-видимому, подтверждало мою догадку. Перед тем как повеситься, Клаус Херинг был задушен.

Я проверил, соответствует ли размер воротника рубашки Херинга размеру запачканной кровью рубашки, которую я осмотрел раньше. Соответствовал. Затем снова перелез через перила и спустился на несколько ступенек. Стоя на цыпочках, я стал исследовать его кисти и запястья. Разжав правую руку, я увидел засохшую кровь и маленький блестящий предмет, который, похоже, вдавился в мякоть ладони Херинга. Я вытащил его и осторожно положил на свою ладонь. Значок здорово погнут, вероятно, Херинг с силой сжал его в кулаке, и, хотя он был запачкан кровью, можно было без труда разглядеть эмблему, изображавшую мертвую голову. Такой значок носили на своих фуражках эсэсовцы.

Я задержался ненадолго в квартире, пытаясь понять, что здесь произошло, будучи совершенно уверенным теперь, что к этому приложил руку Гейдрих. Не он ли сам спрашивал меня там, в саду дворца принца Альбрехта, каков будет мой ответ на его предложение, если «препятствие», необходимость найти убийцу Бруно, будет «устранено»? И устранено так, что теперь и концов не найдешь? Без сомнения, он предвидел мой ответ и к тому времени, когда мы отправились на прогулку в сад, уже отдал приказ убрать Херинга.

Думая об этом и о многих других вещах, я осмотрел квартиру – быстро, но тщательно: заглянул под матрасы и в баки, скатал ковры и даже пролистал несколько учебников по медицине. Я отыскал целый лист старых марок, выпущенных к пятой годовщине прихода нацистов к власти, которые постоянно появлялись на письмах, адресованных фрау Ланге. Но писем ее сына к доктору Киндерману не было.

Глава 6

Пятница, 9 сентября

Странно было снова очутиться на совещании в Алексе и еще более странно слышать, как Небе обращается к тебе «комиссар Гюнтер». Прошло пять лет с тех пор, как в июне 1933 года, не выдержав больше полицейских чисток Геринга, я ушел с поста инспектора криминальной полиции и начал работать детективом в отеле «Адлон». Все равно меня бы уволили несколькими месяцами позже. И скажи мне кто-нибудь тогда, что я вернусь в это здание в более высоком звании при правительстве национал-социалистов, я бы назвал его сумасшедшим.

Большая часть сидевших за столом почти наверняка придерживалась того же мнения, однако их лица ничего не выражали. Это были:

Ганс Лоббес, третий рейхскриминальдиректор и начальник управления криминальной полиции; граф Фриц фон дер Шуленберг, заместитель полицей-президента Берлина и представитель городской полиции, называемой Орпо. И даже три офицера из Крипо, один из полиции нравов и два из отдела убийств, которых включили в следственную группу – по моей просьбе она должна была быть небольшой. Все они смотрели на меня со смешанным чувством страха и отвращения. Но я их в том не виню. Для них я был шпионом Гейдриха. На их месте я чувствовал бы, наверное, то же самое.

В комнате находились еще два человека, вызванные по моей просьбе, чье присутствие также усиливало атмосферу недоверия. Один из них – женщина, судебный психиатр из берлинского госпиталя «Шарите». Фрау Мария Калау фон Хофе была другом Артура Небе, который и сам неплохой криминолог. Она официально числилась консультантом управления полиции по вопросам психологии преступников. Вторым был Ганс Ильман, профессор судебной медицины из университета имени Фридриха Вильгельма в Берлине, бывший старший патологоанатом полицейского управления. Он был им до тех пор, пока его холодная враждебность нацизму не заставила Небе отправить его в отставку. Но даже Небе признавал, что Ильман – лучший патологоанатом, работавший в то время в Алексе. Поэтому по моей просьбе его пригласили принять участие в расследовании порученного мне дела.

Шпион, женщина и политический диссидент. Не хватало только встать и спеть «Красное знамя», чтобы собравшиеся окончательно убедились, что они стали жертвами розыгрыша.

Небе закончил свою пространную вступительную речь, в которой представил меня присутствующим, и дал мне возможность вести совещание.

Я сказал:

– Я ненавижу бюрократию, я ее терпеть не могу. Однако сейчас нам нужна бюрократия информации. Какая ее часть действительно относится к делу, станет ясно потом. Информация – это источник развития любого расследования, и если вы пользуетесь загрязненной информацией, то этим вы отравляете все тело расследования. Конечно, человек в чем-то ошибается. В этой игре мы все ошибаемся до тех пор, пока не докопаемся до правды. Но, если я обнаружу, что кто-то в моей группе сознательно распространяет ложную информацию, я не буду передавать это дело в дисциплинарный трибунал. Я просто убью его. В этом вы можете быть уверены.

Хочу предупредить вас, что мне все равно, кто совершил эти преступления. Еврей, черномазый, гомик, штурмовик, вожак «Гитлерюгенда», чиновник или дорожный рабочий – мне безразлично. Достаточно того, что он их совершил.

А теперь я хочу перейти к делу Йозефа Кана. Напомню, что это еврей, который признался в убийстве Бригитты Хартман, Кристины Шульц и Зары Лишки. В настоящее время он, в соответствии с пятьдесят первым параграфом Уголовного кодекса, содержится в муниципальной психиатрической лечебнице в Херцберге, и одна из задач нашего совещания – оценить это признание в свете убийства четвертой девушки – Лотты Винтер.

Далее, позвольте представить вам профессора Ганса Ильмана, который любезно согласился выполнять обязанности патологоанатома в этом расследовании. Для тех, кому он не знаком, сообщаю, что это один из лучших патологоанатомов страны, и нам повезло, что он будет работать с нами.

Ильман кивнул в знак благодарности и какое-то время продолжал свертывать свою великолепную самокрутку. Хрупкий человек с редкими темными волосами, в очках-пенсне и с маленькой бородкой. Он закончил облизывать бумагу и сунул самокрутку себе в рот, словно это была фирменная сигарета. Я молча восхищался. Его впечатляющие медицинские познания были ничто в сравнении с утонченной ловкостью рук.

– Профессор Ильман ознакомит нас с результатом своих исследований после того, как ассистент Корш прочитает соответствующую запись в деле.

Я кивнул смуглому коренастому человеку, сидящему напротив меня. Было что-то искусственное в его лице, как будто его изготовили виртуозы из технического отдела службы безопасности. В глаза бросались три отличительные черты: брови, сросшиеся на переносице и посаженные так высоко, что они напоминали сокола, изготовившегося к схватке; длинный, как у колдуна, подбородок, придающий лукавое выражение всему лицу, и маленькие усики. Корш прочистил горло и заговорил голосом, который оказался на октаву выше, чем я ожидал.

– "Бригитта Хартман, – читал он, – пятнадцати лет, родители немцы. Пропала 23 мая 1938 года. Тело найдено 10 июня в Зисдорфе в мешке из-под картофеля. Жила с родителями в районе Бриц, южнее Нойкельна. Вышла из дому и направилась к станции подземки на Пархимералле. Собиралась навестить свою тетю в Райникендорфе. Предполагалось, что тетя встретит ее на станции Хольцхаузерштрассе, однако Бригитта там не появилась. Начальник станции «Пархимер» не помнит, садилась ли она в поезд. Но он сказал, что всю ночь пил пиво и все равно вряд ли бы ее запомнил".

Это заявление вызвало дружный хохот за столом.

– Пьянчуга! – фыркнул Ганс Лоббес.

– Это одна из двух девушек, которые уже похоронены, – тихо сказал Ильман. – Вряд ли я смогу что-либо добавить к результатам вскрытия. Можете продолжать, господин Корш.

– "Кристина Шульц, шестнадцати лет, родители немцы. Пропала 8 июня 1938 года. Тело обнаружено 2 июля в трамвайном туннеле, соединяющем Трептов-парк на правом берегу Шпрее с поселком Штралау на другом берегу. В центре туннеля есть технический пункт в виде углубления в арке. Там дорожный рабочий и нашел ее тело, завернутое в старый брезент. Девушка была певицей и часто выступала в вечерних радиопрограммах Лиги немецких девушек. Вечером в день исчезновения она была на радиостудии на Мазуренштрассе и в семь часов исполняла песню из репертуара «Гитлерюгенда». Отец девушки работает инженером на авиационном заводе Арадо в Бранденбург-Нойендорфе. Предполагалось, что он заберет ее по пути домой в восемь часов. Но у машины спустило колесо, и он опоздал на двадцать минут. К тому времени, когда он добрался до студии, ее нигде не было, и, полагая, что она решила идти домой одна, он поехал назад в Шпандау. В 9.30 вечера ее все еще не было, и он, обзвонив ее друзей, обратился в полицию".

Корш взглянул на Ильмана, затем на меня. Погладил свои усики и приступил к чтению следующей страницы лежащего перед ним дела.

– "Зара Лишка, шестнадцати лет, родители немцы. Пропала 6 июля 1938 года, тело обнаружено 1 августа в сточной канаве в Тиргартене, недалеко от Колоннады Победы. Семья живет на Антонштрассе в Веддинге. Отец работает на бойне на Ландсбергералле. Мать девушки послала ее за покупками в магазин на Линдоверштрассе, недалеко от трамвайной остановки. Владелец магазина помнит ее. Она покупала сигареты, хотя никто из ее родителей не курит, несколько «Голубых лент» и батон хлеба. Затем зашла в соседнюю аптеку. Владелец тоже запомнил ее. Она купила краску для волос «Шварцкопф экстра блонд».

«Ею пользуются шестьдесят немецких девушек из ста», – почти автоматически подумал я. Смешно вспомнить, какую только ерунду не приходилось мне запоминать в те дни. Не знаю, смог бы я сказать тогда, что происходило в мире, кроме, конечно, событий в немецких Судетах. Нам еще только предстояло понять, настолько важно было все то, что происходило в Чехословакии.

Ильман затушил сигарету и начал докладывать о результатах своих расследований.

– Девушка была обнажена и, судя по следам на ногах, связана. На горле – два ножевых ранения. Однако есть доказательства того, что ее, похоже, задушили, чтобы она перестала кричать. Вероятнее всего, она была без сознания, когда убийца перерезал ей горло. Об этом говорит характер синяков в области ножевых ранений. Интерес представляет следующее обстоятельство: судя по количеству крови в ступнях и запекшейся крови в носу и на волосах, а также по тому, что ступни были туго связаны, можно предположить, что девушка висела вниз головой, когда ей перерезали горло. Как это делают со свиньями.

– Господи! – выдохнул Небе.

– Изучение материалов двух предыдущих дел позволяет предположить, что в этих случаях убийца пользовался тем же modus operandi[5]. Предположение моего предшественника, что девушкам перерезали горло, когда они лежали на земле, – явная чепуха. В нем не учитывается наличие ссадин на лодыжках и количество крови в ступнях. По всей видимости, исследование проведено недобросовестно.

– Учтено, – сказал Артур Небе, делая записи. – Ваш предшественник, по-моему, еще и некомпетентен.

– Влагалище девушки не повреждено и нет следов проникновения, – продолжал Ильман. – Однако анус расширен на два пальца. Анализы на присутствие спермы дали положительные результаты. – Кто-то издал стон. – Желудок мягкий и пустой. Очевидно, прежде чем пойти на станцию, она съела яблоко и бутерброд. На момент смерти вся пища была переварена. Но яблоко переваривается труднее и в процессе пищеварения поглощает воду. Таким образом, я отношу смерть девушки ко времени между шестью и восемью часами после обеда, то есть через два часа после того, как было заявлено об ее исчезновении. Можно заключить, что ее сначала похитили, а затем убили.

Я взглянул на Корша.

– Пожалуйста, последний случай, господин Корш.

– "Лотта Винтер, – прочитал он, – шестнадцати лет, родители немцы. Пропала 28 июля 1938 года, тело найдено 25 августа. Жила на Прагерштрассе, посещала местную школу, готовилась к экзаменам за среднюю школу. Ушла на урок верховой езды в манеже «Таттер-зал» в зоопарке и не вернулась. Ее тело найдено на дне старой лодки в лодочном сарае на берегу озера Муггель".

– Наш клиент успевает везде, не так ли? – спокойно заметил граф фон дер Шуленберг.

– Как черная смерть, – сказал Лоббес.

Ильман снова заговорил:

– Задушена. Смерть наступила в результате повреждения гортани, перелома подъязычной кости, вилки и крыльев щитовидного хряща, что указывает на особую жестокость при убийстве. Девушка была физически сильной. Вероятно, она оказывала энергичное сопротивление. В этом случае причиной смерти явилось удушение, хотя и перерезана также правая сонная артерия. Как и в предыдущих случаях, на ступнях следы от веревки, на волосах и в ноздрях кровь. Несомненно, она висела вниз головой, когда ей перерезали горло, и так же, как в других случаях, из тела вытекла почти вся кровь.

– Как будто вампир поработал! – воскликнул детектив из отдела убийств. Он взглянул на фрау Калау фон Хофе и добавил: – Извините.

– Сексуальное вторжение? – спросил я.

– Из-за невыносимого запаха пришлось промыть влагалище, – объявил Ильман под возмущенные взгляды, – поэтому спермы не было обнаружено. Однако царапины на входе во влагалище и синяк на теле в области таза указывают на то, что сексуальное вторжение имело место, насильственное вторжение.

– До того как ей перерезали горло? – уточнил я. Ильман кивнул.

В комнате на какое-то время воцарилось молчание. Ильман занялся изготовлением новой самокрутки.

– И вот исчезла еще одни девушка, – объявил я. – Не так ли, инспектор Дойбель?

Дойбель неловко поерзал на стуле. Это был крупный блондин, выражение его серых усталых глаз свидетельствовало, что ему часто приходилось наблюдать по ночам за такой работой, для выполнения которой надо надевать толстые защитные перчатки из кожи.

– Да, – сказал он. – Ее имя – Ирма Ханке.

– Так, поскольку следствие ведете вы, не смогли бы вы рассказать нам немного об этом деле.

Он пожал плечами.

– Она из прекрасной немецкой семьи. Ей семнадцать лет, живет на Шлоссштрассе в Штеглице. – Он помолчал, пробегая глазами свои записи. – Исчезла в среду 24 августа. Ушла, чтобы проводить сбор пожертвований среди населения от имени Лиги немецких девушек в рамках экономической программы рейха.

– Что именно она собирала? – поинтересовался граф.

– Старые тюбики из-под зубной пасты. Я думаю, что этот металл...

– Спасибо, инспектор. Я знаю, в чем ценность тюбиков от зубной пасты.

– Да. – И он вновь заглянул в свои записи. – Сообщают, что ее видели на Фейербахштрассе, Торвальдсенштрассе и Мюнстердам. Мюнстердам проходит в южном направлении мимо кладбища, и церковный сторож утверждает, что видел девушку из Лиги, похожую по описанию на Ирму, около 8.30 вечера. Он полагает, что она шла на запад в направлении Бисмаркштрассе. Возможно, возвращалась домой, так как сказала родителям, что вернется около 8.45. Разумеется, она так и не вернулась.

– Есть какие-нибудь зацепки? – спросил я.

– Никаких, – ответил он твердо.

– Спасибо, инспектор. – Я прикурил и поднес зажженную спичку к самокрутке Ильмана. – Очень хорошо, – сказал я, выпуская дым. – Итак, что у нас есть? Пять девушек, приблизительно одного возраста, все соответствуют арийскому типу, который мы так хорошо знаем и любим. Другими словами, все они блондинки, настоящие или крашеные. После убийства третьей рейнской девы полиция арестовывает Йозефа Кана за попытку изнасилования проститутки. Короче, он пытался уйти, не заплатив.

– Типичный еврей, – сказал Лоббес. Некоторые засмеялись.

– Случилось так, что у Кана был с собой нож, и довольно острый, к тому же он привлекался раньше к уголовной ответственности за мелкую кражу и хулиганское нападение. Очень удобно. Полицейский из участка на Грольманштрассе, который его арестовал, решил попытать счастья и вытащить из колоды козырного туза. Он потолковав с молодым Йозефом, довольно туповатым малым, и вот, после красноречивых увещеваний и тяжелых кулаков, Вилли удается убедить Йозефа подписать признание.

Господа, теперь я бы хотел представить фрау Калау фон Хофе. Я говорю «фрау», поскольку она не разрешает называть себя доктором, хотя имеет степень доктора, видимо, потому, что, как все мы знаем, место женщины дома, чтобы растить солдат для партии и готовить мужу обед. Она психиатр и признанный специалист в области этой неприятной загадки, именуемой «психология преступника».

Я облизал глазами аппетитную женщину на дальнем конце стола. На ней была юбка из дорогой ткани «магнолия» и белая марокеновая блузка, волосы на голове великолепной формы собраны в тугой пучок. Она улыбнулась, достала из портфеля папку и открыла ее.

– "В детстве Йозеф Кан перенес острый энцефалит во время эпидемии этой болезни, поразившей детей Западной Европы в 1915 – 1926 годах. Эта болезнь приводит к изменению личности. После острой фазы болезни дети становятся нервными, раздражительными, агрессивными и могут даже утратить моральные устои. Они попрошайничают, воруют, лгут и бывают жестокими. Они непрерывно говорят и становятся неуправляемыми в школе и дома. Часто наблюдается ненормальное сексуальное любопытство и ненормальное сексуальное поведение. У постэнцефалитных подростков иногда проявляются некоторые черты этого синдрома, особенно несдержанные сексуальные порывы, это, несомненно, имеет место и у Йозефа Кана. У него также развивается болезнь Паркинсона, что говорит о его физической деградации".

Граф фон дер Шуленберг зевнул и посмотрел на часы. Но доктора это совершенно не смутило. Наоборот, похоже, она нашла такое поведение забавным.

– "Несмотря на явные преступные наклонности, – продолжала она, – я не думаю, что Йозеф мог стать убийцей какой-нибудь из этих девушек. Обсудив судебные доказательства и факты этого дела с профессором Ильманом, я считаю, что эти убийства предполагают определенный уровень предварительной подготовки, на который Кан просто не способен. Кан может совершить убийство в приступе бешенства и оставить жертву там, где она упадет".

Ильман кивнул.

– Анализ его признания обнаруживает множество расхождений с фактами, – сказал он. – Кан заявляет, например, что для удушения пользовался чулком. Однако экспертиза ясно доказывает, что жертвы были задушены голыми руками. Далее, он утверждает, что наносил удары ножом в живот. Однако экспертиза показала, что ножевых ударов в живот не было, у всех жертв перерезано только горло. Кроме того, четвертое убийство совершено, когда Кан был уже арестован. Могло ли это убийство быть делом рук человека, который пытался скопировать три предыдущих случая? Нет, в прессе не было ни слова о первых трех убийствах. Поскольку все четыре убийства похожи друг на друга, все они совершены одним и тем же человеком. – Он с улыбкой обратился к фрау Калау фон Хофе: – Желаете что-нибудь добавить, мадам?

– Только то, что этим человеком не мог быть Йозеф Кан, – сказала она. – Йозеф Кан стал жертвой мошенничества, которое, как считают некоторые, невозможно в «третьем рейхе».

Улыбаясь, она закрыла папку и села на свое место. Затем открыла свой портсигар. Предполагается, что женщинам, а особенно докторам, не свойственно курить, но я видел, что она это делает с удовольствием.

Следующим заговорил граф:

– Учитывая предоставленную информацию, можно ли спросить у рейхскриминальдиректора, будет ли снят запрет на освещение этого дела в прессе? – Его ремень скрипнул, когда он наклонился над столом, видимо, чтобы лучше расслышать ответ Небе. Сын известного генерала, который был послом в Москве, молодой фон дер Шуленберг имел большие связи. Не получив от Небе ответа, он добавил: – Я не знаю, каким другим способом можно убедить родителей, что над жизнью их дочерей нависла опасность, если не дать официальную информацию в прессе. Естественно, я позабочусь о том, чтобы все потенциальные жертвы проявляли бдительность на улице. Однако для моих людей из городской полиции было бы легче, если бы определенную помощь оказало министерство пропаганды рейха.

– Криминологии известны факты, – мягко сказал Небе, – когда шумиха в прессе придает решительности преступнику, я уверен, что фрау Калау фон Хофе это подтвердит.

– Совершенно верно, – сказал она. – Убийцам иногда нравится читать о себе в газетах.

– Однако, – продолжал Небе, – я позвоню в министерство пропаганды и выясню, нельзя ли предупредить девушек, возможно через прессу, быть более осторожными на улице. Любая подобная кампания должна получить благословение обергруппенфюрера. Он очень заботится о том, чтобы в прессе не появлялось ничего, что могло бы вызвать панику среди женщин Германии.

Граф кивнул.

– Теперь, – он взглянул на меня, – у меня есть вопрос к комиссару.

Он улыбнулся, но у меня не было особых иллюзий на этот счет. Он производил впечатление человека, прошедшего ту же школу надменного сарказма, что и обергруппенфюрер Гейдрих. Мысленно я пришел в состояние боевой готовности в ожидании первого удара.

– Как детектив, блестяще проведший следствие по широко известному делу Гормана, не поделитесь ли вы с нами вашими предварительными соображениями по этому делу?

Его бесцветная улыбка производила впечатление вымученной, словно он изо всех сил сжимал мышцы своей задницы. По крайней мере, мне так казалось. Как заместитель бывшего вождя штурмовиков, графа Вольфа фон Хелльдорфа, который, как известно, был таким же гомосексуалистом, как и покойный шеф СА Эрнст Рем, Шуленберг вполне мог иметь задницу, способную соблазнить близорукого карманника.

Чувствуя, что такой наглой манерой задавать вопросы можно произвести еще большее впечатление, он добавил:

– Может быть, вы опишете характер человека, которого нам следует искать?

– Думаю, я смогу помочь в этом вопросе, – откликнулась Калау фон Хофе.

Граф раздраженно дернул головой в ее направлении.

Она достала свой портфель и положила на стол большую книгу. Затем еще одну и еще, до тех пор пока на столе не выросла стопа высотой с лакированные сапоги графа.

– Предвидя такой вопрос, я принесла несколько книг по психологии преступника: «Профессиональный преступник» Гейндла, отличный «Справочник по сексуальным преступлениям» Вульфена, «Сексопатология» Хиршфельда, «Преступник и его судьи» Ф. Александера...

Для него это было слишком. Он собрал свои бумаги на столе и встал, нервно улыбаясь.

– Пожалуй, в другой раз, фрау фон Хофе. – Затем щелкнул сапогами, сдержанно поклонился присутствующим и вышел из комнаты.

– Сволочь! – пробормотал Лоббес.

– Все в порядке, – произнесла фрау Калау, добавив к стопке книг несколько номеров «Немецкого полицейского журнала». – Нельзя научить того, кто не хочет учиться.

Я улыбнулся, оценив ее холодную находчивость, а также прекрасную грудь, обтянутую блузкой.

После окончания совещания я ненадолго задержался в комнате, чтобы побыть с ней наедине.

– Он задал трудный вопрос, на который у меня не было ответа, – сказал я. – Спасибо вам, что пришли мне на помощь.

– Не стоит благодарности, – ответила она, укладывая книги в портфель. Я взял одну из них и взглянул на обложку.

– Знаете, мне бы хотелось услышать ваш ответ. Можно пригласить вас выпить?

Она взглянула на часы и улыбнулась. – Да, пожалуй.

Бар «Последняя инстанция» в конце Клостерштрассе у старой крепостной стены был излюбленным местом полицейских из Алекса и судебных чиновников из ближайшего Суда последней инстанции, по которому бар и получил свое название.

Внутри он был отделан темным деревом. Около стойки из желтой керамики с большим насосом для разлива пива, украшенным сверху фигурой солдата семнадцатого века, стояло огромное кресло из зеленой, коричневой и желтой плитки, тоже украшенное фигурами и головами. Оно производило впечатление очень холодного и неудобного трона, на котором восседал хозяин бара Варншторф, темноволосый бледный человек, одетый в рубашку без воротника и внушительных размеров кожаный фартук, служивший одновременно сумкой для мелочи. Когда мы вошли, он тепло поздоровался со мной, указал на уютный столик в конце зала и принес два пива. Сидящий за соседним столом человек энергично расправлялся с невиданной величины поросячьей ногой.

– Заказать что-нибудь поесть? – спросил я.

– Теперь, когда я посмотрела на него, нет, – сказала она.

– Понимаю, что вы имеете в виду. Это производит отталкивающее впечатление, не так ли? Можно подумать, что, воюя с этим куском, он пытается заслужить Железный крест.

Она улыбнулась, и мы помолчали. Затем она спросила:

– Вы думаете, война будет?

Я посмотрел на свое пиво, будто надеясь прочитать ответ на его поверхности. Пожал плечами и покачал головой:

– Вообще-то я не очень слежу за событиями в последнее время. – И поведал ей о случившемся с Бруно Штальэкером и о моем возвращении в уголовную полицию. – Но разве не вас я должен спрашивать об этом? Ведь именно вы, как специалист по психологии преступника, лучше других можете разобраться в образе мыслей фюрера. Как по-вашему, его поведение подпадает под статью 51 Уголовного кодекса?

Теперь была ее очередь искать ответ на поверхности пива.

– Мы ведь не настолько знаем друг друга, чтобы вести подобные разговоры, не так ли?

– Полагаю, что да.

– Однако кое-что я вам скажу. Вы читали когда-нибудь «Майн кампф»?

– Эту смешную книжонку, которую бесплатно вручают молодоженам? Может быть, именно по этой причине я и не женюсь.

– Ну, а я читала. И обратила внимание на отрывок из этой книги длиной в семь страниц, где Гитлер неоднократно говорит о венерических болезнях и их последствиях. Он заявляет, то искоренение венерических болезней является задачей германской нации.

– Боже, вы полагаете, что он сифилитик?

– Я ничего не утверждаю. Я только рассказываю, что написано в великой книге фюрера.

– Но эта книга появилась в середине двадцатых годов. Если он подцепил это тогда, то его сифилис должен перейти сейчас в третью стадию.

– Вас, возможно, заинтересует, что Йозеф Кан и ему подобные в психиатрической лечебнице Херцеберга – это люди, чье слабоумие является прямым результатом заболевания сифилисом. Для них характерны противоречивость высказываний, перепады настроения, от эйфории к апатии, эмоциональная неуравновешенность. Классические признаки такого больного – слабоумная эйфория, мания величия и приступы сильной паранойи.

– Господи, единственное, что вы забыли – это идиотские усики, – мрачно сказал я и закурил. – Ради Бога, смените тему. Поговорим о чем-нибудь более веселом, например нашем убийце. Вы удивитесь, но я действительно начинаю понимать его мотивы. Я имею в виду будущих молодых матерей. Этих детородных машин, которые будут производить на свет новых солдат для партии. Что касается меня, я обеими руками за эти побочные продукты асфальтовой цивилизации – бездетные семьи с бесплодными от природы женщинами, по крайней мере, до тех пор, пока мы не избавимся от режима резиновых дубинок. Хотя какая разница – одним психопатом больше, одним меньше, если все общество состоит из психопатов?

– Вы плохо знаете то, о чем говорите. Каждый из нас способен на жестокость. Каждый из нас – скрытый преступник. Жизнь – всего лишь постоянная попытка сохранить цивилизованную оболочку. Многие убийцы-садисты понимают, что у них это может прорваться только случайно. Например, Петер Кюртен. Внешне он был таким добродушным, что никто из тех, кто его знал, не мог и подумать, что он способен на такие страшные преступления.

Она порылась в своем портфеле и, смахнув рукой со стола крошки, положила между двумя нашими кружками тонкую книжечку в голубой обложке.

– Это работа Карла Берга, судебного патолога, который имел возможность в течение длительного времени изучать Кюртена после его ареста. Я знакома с Бергом и очень высокого мнения о его работе. Он – основатель дюссельдорфского Института судебной и социальной медицины и некоторое время работал в дюссельдорфском уголовном суде. Книга «Садист» – это, возможно, одно из лучших исследований по психологии убийцы, которое когда-либо было сделано. Могу дать вам ее почитать, если хотите.

– Спасибо. Я прочту.

– Она многое сделает для вас понятным, но чтобы глубже проникнуть в психологию такого человека, как Кюртен, вам следует почитать вот это.

Она снова порылась в своем портфеле. «ШАРЛЬ БОДЛЕР. ЦВЕТЫ ЗЛА» – прочитал я на обложке.

Я открыл книгу.

– Стихи? – Я с удивлением взглянул на нее.

– О, не смотрите с таким подозрением, комиссар. Я совершенно серьезно. Очень хороший перевод, и вы найдете гораздо больше, чем думаете, поверьте мне. – Она улыбнулась.

– Я не читал стихов с тех пор, как зубрил Гёте в школе.

– И что вы о нем думаете?

– Разве могут франкфуртские юристы быть хорошими поэтами?

– Интересное наблюдение. Ну что ж, будем надеяться, что о Бодлере у вас сложится более благоприятное мнение. А сейчас, боюсь, мне пора. – Она встала, и мы пожали друг другу руки. – Когда прочтете книги, можете занести их мне в Институт Геринга на Будапештерштрассе. Он как раз через дорогу от «Аквариума» зоопарка. Мне интересно узнать мнение сыщика о Бодлере.

– С удовольствием, а пока вы можете высказать свое мнение о докторе Ланце Киндермане?

– Киндермане? Вы знаете Ланца Киндермана?

– Немного.

Она посмотрела на Меня с пристальным интересом.

– Для полицейского комиссара в вас слишком много неожиданного. Да, именно так.

Глава 7

Воскресенье, 11 сентября

Я люблю помидоры слегка недозрелые. Сладкие, но в то же время твердые, с гладкой, прохладной кожицей – как раз такие и хороши в салат. Если помидор немного полежит, то его кожица начинает морщиться и он становится слишком мягким, а на вкус даже кисловатым.

То же самое и с женщинами. Только эта, пожалуй, еще не совсем созрела для меня – слишком много прохлады. Она стояла в дверях и нагло рассматривала меня с головы до ног, как бы оценивая мои способности в качестве любовника.

– Что вам угодно? – спросил я.

– Я занимаюсь сбором пожертвований для нужд рейха. – Она состроила глазки и показала матерчатую сумку, как бы в подтверждение своих слов. – Экономическая программа партии. Меня впустила консьержка.

– Вижу. Конкретно, что вы хотите?

Девица удивленно подняла брови, и я подумал: неужели папаша не знает, что ее еще можно лупить, как маленькую?

– Ну, у вас есть что-нибудь?

В ее голосе слышалась легкая насмешка. Довольно смазливая девица. В гражданской одежде сошла бы за девушку лет двадцати, но с этими двумя хвостиками на голове, в грубых ботинках, в аккуратной белой блузке, заправленной в длинную синюю юбку, и жакете из коричневой кожи, какую носят члены Лиги немецких девушек, она выглядела не более чем на шестнадцать.

– Я посмотрю и, может быть, найду кое-что, – сказал я.

Меня забавляла ее манера держаться как взрослая женщина, что похоже, подтверждало слухи о девушках из Лиги, об их сексуальной распущенности, а также о стремлении забеременеть в лагере «Гитлерюгенда» с такой же готовностью, с какой они зубрили историю Германии, обучались шитью и навыкам первой помощи.

– Я думаю, вам лучше войти.

Она неторопливо вошла, с таким надменным видом, словно была одета в норковую шубку. Бегло осмотрелась по сторонам. Похоже, на нее ничто не произвело впечатления.

– Чудесное местечко, – пробормотала она.

Закрыв дверь, я положил сигарету в пепельницу на столе в прихожей и сказал, чтобы она там подождала.

Потом я прошел в спальню и заглянул для проформы под кровать, где посреди пыли и ворса от ковра лежал чемодан со старыми рубашками и полотенцами. Когда я встал и отряхнулся, то увидел, что девица стоит в дверях спальни и курит мою сигарету. С вызывающим видом она выдохнула кольцо дыма в мою сторону.

– Я думал, добропорядочные девушки не курят, – заметил я, пытаясь скрыть свое раздражение.

– Правда? – ухмыльнулась она. – Нам много чего нельзя. Нельзя это, нельзя то. Сейчас все запрещается. Но, если ты не можешь делать запретные вещи, пока молодая, и получать от них удовольствие, какой смысл вообще рисковать?

Она откачнулась от стены и вышла из комнаты.

«Вот сучка», – подумал я, следуя за ней в гостиную.

Она шумно затянулась, как будто всосала ложку супа, затем пыхнула на меня еще одним кольцом дыма. Вот бы схватить ее за волосы и закрутить их вокруг ее смазливой шейки!

– И вообще, – сказала она, – одна вонючая сигарета не сделает погоды, а?

Я рассмеялся.

– А что, я произвожу впечатление такого барахла, который только и может курить дешевые сигареты?

– Нет, не производишь, – заявила эта нахалка. – Как тебя зовут?

– Платон.

– Подходящее имя. Ну что ж, Платон, можешь меня поцеловать, если хочешь.

– Ты ведь не потаскушка, правда?

– А разве ты не слышал кличку, которую придумали для девочек из Лиги? Лига немецких матрасов. Товар повседневного спроса для немецких мужчин.

Она обвила руками мою шею и выдала несколько кокетливых гримас, которые, вероятно, долго разучивала перед зеркалом.

Но, несмотря на молодость, ее дыхание имело какой-то затхлый привкус. Из любезности я ответил на ее поцелуй, сжав руками ее юные груди и ощущая под пальцами упругие соски. Затем обхватил ее пухлую попку влажными ладонями и притянул поближе. Ее наглые глазенки еще больше округлились, и она прижалась ко мне. Но, признаюсь, меня это не соблазнило.

– Платон, ты умеешь рассказывать сказки на ночь? – захихикала барышня.

– Нет, – сказал я, еще крепче сжимая ее руками. – Но я знаю массу страшных сказок. Таких, в которых злые тролли варят заживо и пожирают красивых, но испорченных принцесс.

Во взгляде ярко-голубых наглых глазенок промелькнуло сомнение, я задрал ей юбку и стал стаскивать трусики, тогда-то улыбка и самоуверенность окончательно сползли с ее физиономии.

– О, я бы тебе мог рассказать много таких историй, – мрачно произнес я. – Историй, которые рассказывают своим дочкам полицейские. Ужасные и отвратительные, от которых девушкам снятся кошмары, а их отцы только рады этому.

– Прекрати! – Она нервно засмеялась. – Ты меня пугаешь.

Теперь уже окончательно сообразив, что все идет не так, как она думала, девчушка судорожно попыталась натянуть трусики, но я все-таки сдернул их вниз, обнажив гнездышко у нее между ногами.

– Они радуются, потому что их красивые маленькие дочки будут бояться заходить в дома к незнакомым мужчинам, чтобы не наткнуться на злого тролля.

– Пожалуйста, господин, не надо, – жалобно произнесла она.

Я шлепнул ее по голому заду и оттолкнул от себя.

– Считай, что тебе повезло, принцесса: я сыщик, а не тролль, а то бы тебя превратили в кетчуп.

– Вы полицейский?! – судорожно глотнула она, и у нее из глаз чуть не брызнули слезы.

– Именно так, я – полицейский. И если ты еще раз попадешься мне и будешь изображать начинающую шлюху, я уж позабочусь, чтобы твой отец хорошенько отлупил тебя, ясно?

– Да, – прошептала она и быстро натянула трусики.

Я поднял с пола кучу старых рубашек и полотенец и сунул ей в руки.

– А теперь марш отсюда, пока я сам тебя не выставил.

Она в ужасе вылетела из моей квартиры, как будто я был самим Нибелунгом.

Я закрыл за ней дверь, но запах и ощущение этого аппетитного маленького тела и неудовлетворенное желание преследовали меня так долго, что мне пришлось выпить и принять холодную ванну.

Похоже, в этом сентябре кругом разгорались такие страсти, которые дымились, как проржавевший взрыватель, готовый рвануть в любую Минуту. Вот если бы и горячую кровь судетских немцев в Чехословакии можно было бы так же легко успокоить, как я успокоил себя!

Полицейские знают, как растет преступность в жару. В январе и феврале даже самые отчаянные преступники сидят дома в тепле. Позже, в тот же день, читая книгу профессора Берга «Садист», я удивился, как много жизней было спасено только потому, что холод и сырость помешали Кюртену выйти на улицу. Однако девять убийств, семь покушений на убийство, сорок поджогов – довольно внушительное число.

По словам Берга, Кюртен рос в семье, где насилие было привычным, он стал преступником в раннем возрасте; совершил ряд мелких краж и отсидел несколько раз в тюрьме. Затем в возрасте тридцати восьми лет женился на женщине с сильным характером. У него всегда были садистские наклонности: он мог мучить кошек и другую бессловесную тварь. Теперь же ему приходилось держать себя в узде. Но когда жены не было дома, Кюртен уже не мог сдерживать себя и шел совершать жуткие садистские преступления, за что и приобрел страшную славу.

Берт пишет, что садизм Кюртена носил сексуальный характер. Семейные обстоятельства создали благоприятную почву для сексуальных отклонений, а его предыдущий жизненный опыт только способствовал их развитию.

В течение двенадцати месяцев, отделявших арест Кюртена от казни, Берг часто общался с ним и обнаружил в нем таланты и незаурядный характер. Он был умен, обаятелен, обладал отличной памятью и острой наблюдательностью. Но Берг подчеркивал внушаемость Кюртена. Еще одна примечательная черта – тщеславная гордость, которая проявлялась в заботе о своей внешности и в том, как он водил за нос дюссельдорфскую полицию – столько, сколько хотел.

В заключение Берг делал не очень приятный вывод для любого цивилизованного члена общества: Кюртен не попадает под определение сумасшедшего по статье 51, его действия были не вынужденными и не преднамеренными, а откровенно и неподдельно жестокими.

Но если это все еще можно было как-то переварить, то от чтения Бодлера я стал чувствовать себя, как бычок на скотобойне. Не требовалось особого воображения, чтобы согласиться с фрау Калау фон Хофе – этот довольно мрачный французский поэт очень верно изобразил психику таких, как Ландрю, Горман или Кюртен.

Однако в его стихах было и нечто большее. Нечто более глубокое и универсальное, чем просто ключ к психике закоренелого убийцы.

В бодлеровском интересе к насилию, в его ностальгии по прошлому, в его описании мира смерти и разврата я слышал эхо сатанинской литании, которая была вполне современной, и видел бледный облик другого преступника, того, чья злая воля имела силу закона.

У меня не очень хорошая память на слова. Я плохо помню даже текст национального гимна. Но некоторые из стихов Бодлера запали мне в душу, как въедается запах смеси мускуса и дегтя.

Вечером я решил навестить вдову Бруно у нее дома в Целендорфе. Это был мой второй визит после смерти Бруно, и я захватил с собой часть его вещей из нашего офиса, а также письмо из страховой компании, в котором она сообщала, что признает иск, посланный мною от имени Кати.

В этот раз у нас было еще меньше тем для разговора, чем в предыдущий, однако я просидел у нее целый час, держа Катю за руку и пытаясь с помощью нескольких рюмок шнапса проглотить комок, стоявший у меня в горле.

– Как Генрих воспринял смерть отца? – неловко спросил я, услышав, что мальчик распевает в своей спальне.

– Он еще ничего не сказал об этом, – ответила Катя, в ее голосе сквозь горечь пробивалось некоторое раздражение. – Думаю, он поет, чтобы не думать о случившемся.

– Горе по-разному влияет на людей, – попытался я хоть как-то оправдать мальчишку. А про себя подумал, что это совсем не так. Когда мой отец скоропостижно скончался, я был не намного старше Генриха, но ко мне с безжалостной прямотой пришло понимание неизбежности моей собственной смерти. Естественно, реакция Генриха не оставила меня равнодушным.

– Но почему он поет именно эту песню?

– Он вбил себе в голову, что в смерти его отца замешаны евреи.

– Какая чушь! – сказал я.

Катя вздохнула и покачала головой.

– Я говорила ему об этом, но он меня не слушает.

Прежде чем уйти, я задержался у двери в комнату Генриха, слушая его сильный молодой голос:

Заряжайте ружья,

Чистите клинки.

Убьем еврейских гадов!

Прочь с нашего пути!

На какое-то мгновение я испытал непреодолимое желание открыть дверь и врезать этому молокососу. Но что бы это дало? Что тут можно сделать? Нужно оставить его в покое. Можно по-разному бороться со своим страхом, некоторые пытаются сделать это с помощью ненависти.

Глава 8

Понедельник, 12 сентября

Значок, служебное удостоверение, кабинет на четвертом этаже, и если бы повсюду не мелькали униформы СС, можно было бы подумать, что вернулись прежние времена. Одно плохо – у меня почти не осталось приятных воспоминании, но ведь никто никогда не испытывал особого удовольствия от пребывания в стенах Алекса, если вы, конечно, во имя интересов партии не бьете людей ножкой стула по почкам. Несколько раз меня останавливали в коридоре сотрудники, помнившие меня с прежних времен, чтобы сказать «Привет!» и выразить соболезнование по поводу гибели Бруно. Но в основном я ловил взгляды, которыми, наверное, встречают новичка в палате раковых больных.

Дойбель, Корш и Беккер ждали меня в моем кабинете. Дойбель подробно объяснял младшим офицерам, как надо наносить кулаком удар «сигарета».

– Вот так, – поучал он. – А когда он разинет пасть, наносишь ему удар снизу. Открытую челюсть легко сломать.

– Приятно слышать, что следователи криминальной полиции не отстают от веяний времени, – произнес я, входя в комнату. – Полагаю, Дойбель, вы научились всему этому в добровольческом полку.

Тот улыбнулся.

– Вы читали отчет о моей учебе, комиссар?

– Я много чего читал, – ответил я и сел за свой стол.

– А я вот почти ничего не читаю.

– Это меня удивляет.

– Вы прочли книги этой женщины, комиссар? – поинтересовался Корш. – Исследования психики преступника?

– У нашего подопечного и изучать-то нечего, – сказал Дойбель. – Он просто придурок.

– Может быть, – согласился я, – но одними дубинками и кастетами мы его не поймаем. Вы должны забыть все свои привычные методы – удары «сигарета» и тому подобное. – Я неприязненно посмотрел на Дойбеля. – Такого убийцу трудно поймать, поскольку, вероятно, большую часть времени он ведет себя как обычный человек. А так как он не похож на преступника и мотивы его преступления не ясны, мы не можем рассчитывать на помощь осведомителей.

Криминальассистент Беккер, приданный нам на время расследования из 3-го отдела полиции нравов, покачал головой.

– Простите меня, комиссар, – возразил он. – Это не совсем так. Что касается сексуальных извращений, у нас есть несколько осведомителей. Они, конечно, не гомики, но время от времени сообщают ценную информацию.

– Это хорошо, – пробормотал Дойбель.

– Ну что ж, – сказал я, – давайте обратимся к ним. Но сначала я хочу обсудить с вами два аспекта этого дела. Первый – девушки исчезают, а затем их тела находят по всему городу. Значит, у убийцы есть машина. Второй аспект – насколько мне известно, нет никаких заявлений о том, что кто-то стал свидетелем похищения. Никто не заявлял, что видел, как какую-то девушку заталкивали в машину, а она при этом отбивалась и отчаянно кричала. Мне кажется, это свидетельствует о том, что они садились в машину убийцы по собственному желанию, что они не боялись. Вряд ли все они были знакомы с убийцей, но вполне возможно, его внешний вид вызывал у них доверие.

– Он может оказаться даже священником, – сказал Корш. – Или молодежным лидером.

– Или полицейским, – добавил я. – Вполне возможно, что он может быть кем-то из них. Или всеми тремя одновременно.

– Вы думаете, что он меняет свой облик? – спросил Корш.

Я пожал плечами.

– Думаю, не надо упускать из виду все три варианта. Корш, я хочу, чтобы вы проверили наши картотеки, не привлекался ли какой-нибудь полицейский, служитель церкви или обладатель водительских прав к уголовной ответственности за изнасилование.

Корш остолбенел.

– Я знаю, это большая работа, поэтому я переговорил с Лоббесом из руководства Крипо, и он собирается оказать нам некоторую помощь. – Я посмотрел на свои часы. – Криминальдиректор Мюллер ожидает вас в отделе ВС-1[6]через десять минут, поэтому вам пора идти.

– О девушке по фамилии Ханке нет никакой информации? – спросил я Дойбеля, когда Корш ушел.

– Мои люди обыскали все. Железнодорожные насыпи, парки, пустыри. Дважды протралили канал Тельтов. Больше мы ничего не можем сделать. – Он закурил и ухмыльнулся. – Она уже мертва. Все это знают.

– Я хочу, чтобы вы расспросили всех жителей в том районе, где она пропала. Поговорите с каждым, да, именно с каждым, включая школьных подруг девушки. Может быть, кто-нибудь что-то видел. Возьмите с собой несколько фотографий, это поможет людям вспомнить.

– Разрешите заметить, комиссар, – недовольно произнес он, – что такой черной работой занимаются ребята из полиции охраны общественного порядка.

– Эти дубы могут арестовывать пьяниц и мелких хулиганов, – сказал я. – А для такой работы нужны мозги. Это все.

Дойбель смял окурок в пепельнице с таким выражением, что я понял: он желал бы, чтобы вместо пепельницы там была моя физиономия, а потом с видимым нежеланием отправился выполнять мой приказ.

– Лучше не говорите ничего плохого об Орпо при Дойбеле, комиссар, – предупредил Беккер. – Он дружок Думми Далюега. Она оба служили в Штеттинском добровольческом полку, это – полувоенная организация бывших солдат, созданная после войны для того, чтобы уничтожить большевизм в Германии и защитить германские границы от вторжения поляков. Курт Думми Далюег возглавляет Орпо.

– Спасибо, я читал его личное дело.

– Когда-то он был хорошим полицейским. Но сейчас он просто отбывает свое дежурство и убегает домой. Эберхард Дойбель хочет от жизни только одного – дожить до пенсии и дождаться того момента, когда его дочь вырастет и выйдет замуж за управляющего местным банком.

– В Алексе таких много, – сказал я. – У вас ведь тоже есть дети, Беккер?

– У меня сын, комиссар, – произнес он с гордостью. – Норфрид. Ему скоро два.

– Норфрид? Истинно германское имя.

– Это все моя жена, комиссар. Она поклонница идей доктора Розенберга и очень хорошо разбирается во всех арийских тонкостях.

– А как она относится к тому, что вы работаете в полиции нравов?

– Мы не часто говорим с ней о моей работе. Для нее я просто полицейский.

– Тогда расскажите мне об этих осведомителях – сексуальных извращенцах.

– Когда я работал в отделе М-2 – надзор за публичными домами, – мы использовали только одного или двух осведомителей, – объяснил он. – Но отделение Майзингера, занимающееся гомосексуалистами, постоянно обращается к ним за помощью. Он целиком зависит от осведомителей. Несколько лет назад существовала организация гомосексуалистов под названием «Лига друзей», в которой было около тридцати тысяч членов. Так вот, Майзингер сумел достать список их всех и до сих пор время от времени обращается к кому-нибудь из этого списка за нужной ему информацией. У него также имеются конфискованные подписные листы на порнографические журналы и список издателей. Можно обратиться к кому-нибудь из них. Затем существует «чертово колесо» рейхсфюрера Гиммлера. Это электрический вращающийся каталог, в который внесены тысячи и тысячи имен, комиссар. Посмотрим, может быть, из этого что-то получится.

– Как у какой-нибудь цыганки-гадалки.

– Говорят, что Гиммлер – большой специалист по этим делам.

– А кто же за всем наблюдает? Куда разлетелись эти пташки после того, как бордели были закрыты?

– По массажным кабинетам. Если хочешь развлечься с девушкой, сначала подставь ей свою спину для растирания. Кун – это босс отдела М-2 – особо их не донимает. Может, спросим нескольких массажисток, не приходилось ли им в последнее время делать массаж какому-нибудь пижону?

– Думаю, лучше всего начать с массажных кабинетов.

– Нам потребуется ордер Е, то есть ордер, предъявляемый при розыске пропавших.

– Сходите и возьмите его, Беккер.

На лице Беккера, верзилы с маленькими невыразительными голубыми глазками, редкими соломенными волосами и вытянутым, как у собаки, носом, сияла вечная ухмылка. Лицо циника, что вполне соответствовало его натуре.

Посчитав, что трясти владельцев массажных кабинетов еще рано, мы решили нагрянуть сначала к торговцам порнухой, и прямо из Алекса отправились к Галлийским воротам.

Высокое серое здание «Венде-Хаус» находилось недалеко от городской железной дороги. Мы поднялись на верхний этаж, и Беккер, со своей неизменной ухмылкой на лице, пинком открыл одну из дверей.

Когда мы вошли в комнату, чопорный коротконогий толстяк с моноклем и усами, сидевший на стуле, поднял голову и нервно улыбнулся.

– А, господин Беккер! – произнес он. – Входите, входите. Вы привели с собой друга. Отлично.

В комнате было тесно и пахло затхлостью. Груда книг и журналов лежала вокруг письменного стола и шкафа. Я взял один журнал и начал его листать.

– Привет, Гельмут! – ухмыльнулся Беккер, беря другой. Перелистывая страницы, он удовлетворенно хмыкал.

– Помощь не нужна, господа? – спросил человек по имени Гельмут. – Если вы ищете что-нибудь особенное, скажите мне. Не стесняйтесь.

Он откинулся на стуле, достал из кармана своего замызганного серого жилета табакерку и открыл ее щелчком грязного большого пальца. Затем сунул щепотку табака в ноздрю, издавая при этом такие звуки, которые оскорбляли слух, так же как валявшиеся повсюду печатные издания оскорбляли глаз.

В журнале, который я просматривал, среди неприличных фотографий очень низкого качества мне попалась статья, написанная с таким расчетом, чтобы у мужчин при чтении отрывались пуговицы на ширинках. Если верить этой статье, молодые немецкие медсестры отдаются мужчинам бездумно, как обыкновенные бродячие кошки.

Беккер швырнул свой журнал на пол и поднял другой.

– "Брачная ночь девственницы", – прочел он.

– Это не в вашем вкусе, господин Беккер, – сказал Гельмут.

– А «История Дилдо»?

– Неплохо.

– А «Изнасилованная в подземке»?

– Вот это – то, что вам надо. Здесь есть фотографии девицы с самой сексуальной попкой, какую я когда-либо видел.

– А ты не так уж мало их повидал, правда, Гельмут?

Заглядывая Беккеру через плечо, пока тот внимательно разглядывал фотографии, человек скромно улыбался.

– Тот тип красоток, которые живут по соседству, правда?

Беккер фыркнул.

– Если ты живешь по соседству с собачьей будкой.

– О, очень остроумно, – засмеялся Гельмут и начал протирать свой монокль.

Неожиданно от его лысины, которую он безуспешно пытался скрыть, отделилась длинная и совершенно прямая прядь каштановых волос и, словно одеяло, свешивающееся с кровати, нелепо зависла над его прозрачным красным ухом.

– Мы ищем человека, который любит уродовать молодых девушек, – сказал я. – У вас есть какие-нибудь журналы, в которых публикуется то, что интересует людей с подобными извращениями?

Гельмут улыбнулся и грустно покачал головой.

– Нет, боюсь, что нет. Нас мало интересуют читатели с садистскими наклонностями. Мы предпочитаем, чтобы животными инстинктами и бичеванием занимались другие.

– Как бы не так! – насмешливо сказал Беккер.

Я подергал дверцу шкафа, но он был заперт.

– А что хранится здесь?

– Несколько документов. Коробка с мелочью. Бухгалтерские книги... Ничего такого, что могло бы вас заинтересовать.

– Откройте его.

– Правда, господа, здесь нет ничего интересного... – Слова замерли на его губах, когда он увидел в моей руке зажигалку. Я щелкнул зажигалкой и поднес пламя снизу к журналу, который читал. Он сгорел медленным синим пламенем.

– Беккер, сколько, по-вашему, стоит этот журнал?

– О, они очень дорогие, комиссар. Каждый стоит не менее десяти рейхсмарок.

– В этой крысиной норе этого добра наберется, пожалуй, на пару тысяч.

– Запросто. Жалко будет, если все это сгорит.

– Я надеюсь, все застраховано.

– Вы хотите посмотреть, что в шкафу? – спросил Гельмут. – Нужно было просто попросить. – Он протянул Беккеру ключ, а я выбросил тлеющие клочья журнала в проволочную корзину для бумаг.

В верхнем ящике лежала только коробка с мелочью, но в нижнем мы нашли еще одну стопку порнографических журналов. Беккер взял один и перевернул скромную обложку.

– "Жертвоприношение девственницы", – прочел он название не первой странице. – Посмотрите, комиссар.

Он показал мне несколько фотографий, на которых уродливый старикашка в старомодном неуклюжем парике сладострастно истязал девушку, по внешнему виду – старшеклассницу. Полосы от ударов его трости на ее голых ягодицах выглядели очень натурально.

– Это омерзительно, – сказал я.

– Вы не понимаете, я просто распространитель этих журналов, а не их издатель, – сказал Гельмут, сморкаясь в грязный носовой платок.

Одна фотография представляла особый интерес. На ней обнаженная девушка, связанная по рукам и ногам, лежала на алтаре, словно приготовленная для жертвоприношения. Из ее влагалища торчал огромных размеров огурец. Беккер в ярости взглянул на Гельмута.

– Но ты все знаешь! Кто это издает?

Гельмут ничего не ответил, тогда Беккер схватил его за горло и стал бить по лицу.

– Не бейте меня, прошу вас.

– Тебе, наверное, это нравится, ты, чертов извращенец! – рычал Беккер. Ярость его возрастала с каждым ударом. – Давай рассказывай все, а то попробуешь вот это. – Он выхватил короткую резиновую дубинку из кармана и ткнул ею Гельмута в лицо.

– Это Полица! – закричал Гельмут.

Беккер сдавил руками его лицо.

– Повтори!

– Теодор Полица. Он фотограф. Держит студию на Шифбауердам, рядом с Театром комедии. Он тот, кто вам нужен.

– Если ты нам наврал, Гельмут, – Беккер поводил дубинкой по щеке Гельмута, – мы вернемся сюда. И не только спалим всю твою порнуху, но и тебя самого. Надеюсь, ты это хорошо понял. – Он оттолкнул его от себя.

Гельмут приложил носовой платок к своим кровоточащим губам.

– Да, – сказал он, – я все понял.

Когда мы снова оказались на улице, я сплюнул в канаву.

– Во рту какой-то мерзкий привкус, тебе не кажется? Как я рад, что у меня нет дочери, правда рад.

Я хотел бы сказать, что согласен с ним, но это было бы неправдой.

Мы поехали в северном направлении.

Какие в этом городе общественные здания! Своими огромными размерами они напоминают серые гранитные скалы. Их строили такими большими, чтобы они внушали людям мысль о важности государства и незначительности человека в сравнении с ним. Эти дома демонстрировали, как росло и крепло дело национал-социализма. Трудно не испытывать благоговейного страха перед правительством, любым правительством, занимающим такие грандиозные здания. А эти длинные, прямые, широкие проспекты, соединяющие один район с другим! Казалось, они проложены только для того, чтобы по ним маршировали колонны солдат.

Быстро справившись с неприятными ощущениями в желудке, я попросил Беккера остановить машину у магазина на Фридрихштрассе, где продавались готовые мясные блюда, и купил себе и ему по тарелке чечевичной похлебки. Пристроившись у одной из маленьких стоек, мы наблюдали, как берлинские домохозяйки выстраивались в очередь за колбасой, кольца которой лежали на длинном мраморном прилавке, словно ржавые рессоры какого-то гигантского автомобиля, или свешивались с кафельных стен огромными связками, будто перезревшие бананы.

Хотя Беккер и был женат, он не потерял интереса к женщинам и все время, пока мы ели, отпускал замечания, находившиеся на грани приличия, по поводу почти каждой женщины, входившей в магазин. Кроме того, от моего внимания не ускользнуло, что он прихватил с собой несколько порнографических журналов. Беккер даже не пытался их прятать. Как это возможно? Бьешь человека по лицу, разбиваешь ему в кровь губы, угрожаешь резиновой дубинкой, называешь грязным подонком и тут же прихватываешь с собой несколько его грязных книжонок! Впрочем, для сотрудников Крипо это была обычная вещь.

Мы вернулись в машину.

– Вы не знаете, кто такой этот Полица? – спросил я.

– Я с ним встречался, – ответил он. – Что о нем сказать? Да так, дерьмо, прилипшее к вашему ботинку.

Старинное здание Театра комедии на Шифбауердам, увенчанное башней и украшенное гипсовыми тритонами, дельфинами и обнаженными нимфами, располагалось на северном берегу Шпрее. Студия Полицы находилась поблизости, в подвале.

Мы спустились вниз по лестнице на несколько ступенек и оказались в длинном проулке. У дверей в студию нам встретился мужчина, одетый в кремовую куртку, зеленые брюки и шелковый галстук лимонного цвета. В петлице торчала красная гвоздика. Чувствовалось, что он не жалеет времени и денег на свою внешность, но из-за полного отсутствия вкуса выглядел он как цыганская могила.

Одного взгляда на нас Полице было достаточно, чтобы понять: мы явились сюда не пылесосы продавать. Бегун он был никудышный – слишком тяжелая задница, чересчур короткие ноги и, очевидно, очень слабые легкие. Но к тому времени, когда мы сообразили, что произошло, он успел отбежать метров на десять.

– Вот сволочь! – выругался Беккер.

Голос разума, должно быть, подсказывал Полице, что, пытаясь убежать, он совершает большую глупость – мне и Беккеру ничего не стоило поймать его, – но страх, по-видимому, заглушал этот голос или делал его слишком хриплым, что вызывало у Полицы такую же неприязнь, как я и Беккер.

Но Беккер не слышал ни хриплого, ни какого другого голоса. Он заорал, чтобы Полица остановился, и бросился в погоню ровным и мощным бегом. Я пытался не отставать от него, но уже через несколько прыжков он намного опередил меня. Еще несколько секунд, и он бы поймал беглеца.

В следующее мгновение я увидел у него в руке пистолет, длинноствольный «парабеллум», и закричал, чтобы они оба остановились.

Полица почти сразу же застыл на месте. Он начал поднимать руки, как бы пытаясь защитить уши от грохота выстрела, и, поворачиваясь, рухнул на землю. Кровь и жижа обильно полились из входного отверстия в глазу или того, что от него осталось. Мы стояли над трупом Полицы.

– Что с тобой? – выговорил я, задыхаясь. – У тебя мозоли? Тебе что, ботинки жмут? Или ты думал, у тебя дыхалки не хватит? Послушай, Беккер, я на десять лет тебя старше, но догнал бы его даже в водолазном костюме.

Беккер вздохнул и замотал головой.

– Боже мой, извините, комиссар, – сказал он. – Я хотел слегка задеть его.

Он недоуменно посмотрел на свой пистолет, как будто не веря, что из него только что убили человека.

– Задеть? Куда ты целился, в мочку уха? Послушай, Беккер, когда хочешь ранить человека, если ты, конечно, не Билл из Буффало, целься в ноги, а не пытайся причесать его пулей. – Я растерянно огляделся, ожидая, что соберется толпа, но проулок был пуст. Я кивнул на его пистолет. – Что за пушка?

Беккер поднял свой пистолет.

– Артиллерийский «парабеллум».

– О, черт, ты слышал когда-нибудь о Женевской конвенции? Да им можно нефтяные скважины бурить.

Я велел ему позвонить и вызвать машину для перевозки трупов. Пока он отсутствовал, я осмотрел студию Полицы.

Смотреть было почти не на что. Набор непристойных снимков висел на просушке в фотолаборатории. Коллекция хлыстов, цепей, наручников и алтарь вместе со свечами – тот же, что и на фотографии девушки с огурцом. Несколько стопок журналов, какие я видел у Гельмута. Ничего указывающего на то, что Полица убил пятерых школьниц.

Выйдя из студии, я увидел, что Беккер вернулся в сопровождении сержанта полиции. Оба стояли и разглядывали труп Полицы, будто двое мальчишек, рассматривающих дохлую кошку в канаве, а сержант даже ткнул труп в бок носком сапога.

Я услышал, как полицейский произнес:

– Прямо в «окно». – Это было сказано почти с восхищением. – Никогда бы не подумал, что там столько желе.

– Ну и грязи тут, а? – сказал Беккер без особого энтузиазма.

Когда я подошел, они взглянули на меня.

– Машина выехала? – Беккер кивнул. – Хорошо. Свой рапорт можешь написать позже. – Я обратился к сержанту: – Пока не придет машина, останьтесь рядом с трупом, сержант.

Он вытянулся.

– Есть, комиссар.

Я повернулся к Беккеру:

– Ну что, налюбовался на свою работу?

– Комиссар... – протянул Беккер.

– Тогда пошли.

Мы вернулись к машине.

– Куда едем?

– Я бы хотел проверить парочку этих массажных салонов.

– Ивона Вылезинска – это то, что нам нужно. Она владелица нескольких заведений. С каждой девушки берет 25 процентов ее заработка. Скорее всего, она сейчас у себя, на Рихард-Вагнер-штрассе.

– Рихард-Вагнер-штрассе? – переспросил я. – Где, черт побери, это находится?

– Когда-то она называлась Зазенхаймерштрассе, ведет к Шпреештрассе. Ну, вы знаете, там, где Оперный театр.

– Что ж, нам еще повезло, что Гитлер обожает оперу, а не футбол.

Беккер ухмыльнулся. Похоже, перспектива посетить массажный салон улучшила его настроение.

– Можно задать вам личный вопрос, комиссар?

Я пожал плечами.

– Валяй. Если из этого что-нибудь получится. А может, мне придется запечатать свой ответ в конверт и отправить тебе по почте.

– Ну, так вот. Вы когда-нибудь спали с еврейкой?

Я посмотрел на него, пытаясь заглянуть ему в глаза, но он сосредоточенно смотрел на дорогу.

– Нет, пожалуй, нет. Но, уж конечно, не по расовым соображениям. Думаю, мне просто не попалась такая, которая захотела бы переспать со мной.

– То есть вы бы не отказались, будь у вас такая возможность?

Я снова пожал плечами.

– Да, пожалуй, не против. – Я ждал, что он скажет что-нибудь еще, но он молчал. Тогда я поинтересовался: – А вообще-то почему ты спросил? Беккер заулыбался.

– В этом массажном притоне, куда мы едем, есть одна евреечка, – заговорил он с энтузиазмом, – сногсшибательная девчонка! У нее щелка, как рот у морского угря – сплошная засасывающая мышца. Заглотит тебя, как мелкую рыбешку, и выплюнет через задницу. Лучшая сучка, которую я когда-либо трахал. – Он с сомнением покачал головой. – Не знаю, бывают ли бабы лучше спеленькой еврейки. До нее, пожалуй, далеко даже негритоске или китаянке.

– А я и не знал, что у тебя такие широкие взгляды на эти вещи, – удивился я. – Ты, оказывается, чертов космополит. Бог ты мой, готов поспорить, что ты даже читал Гёте.

Беккер загоготал. Он, похоже, совсем забыл о Полице.

– Еще одна вещь – насчет этой Ивоны, – сказал он. – Она не будет с нами разговаривать, пока мы слегка не расслабимся, ну, вы сами понимаете, о чем я говорю. Выпьем, отдохнем... Будем вести себя так, как будто нам некуда спешить. Потоку что, если мы будем держать себя как пара официальных зануд, она захлопнет ставни и начнет протирать зеркала в спальнях.

– Ну, сейчас много таких людей. Как я всегда говорю, люди и пальцем не пошевельнут у плиты, если поймут, что ты варишь бульон.

Ивона Вылезинска оказалась полькой с коротко остриженными, пахнущими макассаровым маслом волосами и соблазнительно глубоким декольте. Хотя была еще середина дня, на ней был пеньюар из тонкой прозрачной ткани персикового цвета, накинутый поверх тяжелой, такого же цвета атласной комбинации, и туфли на высоких каблуках. Она приветствовала Беккера так, как будто он принес известие о снижении арендной платы.

– Эмиль, дорогой, – проворковала она, – как давно ты у нас не был! Где ты скрывался?

– Я уже не в полиции нравов, – объяснил он, целуя ее в щеку.

– Какая жалость! Ты так хорошо, управлялся. – Она бросила на меня такой взгляд, словно я был чем-то, что могло запачкать дорогой ковер. – А кого это ты привел?

– Все в порядке, Ивона. Это – друг.

– А у твоего друга есть имя? И разве он не знает, что нужно снимать шляпу, когда входишь к даме?

Я снял шляпу.

– Бернхард Гюнтер, фрау Вылезинска, – представился я и пожал ей руку.

– Приятно познакомиться, дорогуша.

Ее томный голос с сильным акцентом, казалось, возникал где-то в глубине ее корсета, неясные очертания которого угадывались под ее комбинацией. Когда он достигал ее пухлого рта, то звучал соблазнительнее кошачьего мяуканья. Ее рот очень меня заинтересовал. Этот ротик, по-моему, способен поглотить обед из пяти блюд в ресторане Кемпински, не испортив при этом губной помады, а потом еще может попробовать, что я такое.

Она проводила нас в уютно обставленную гостиную, которая не смутила бы и потсдамского адвоката, и прошествовала к огромному подносу с напитками.

– Что будете пить, господа? У меня есть абсолютно все.

Беккер загоготал:

– Это уж точно.

Я натянуто улыбнулся. Беккер начинал меня откровенно раздражать. Я попросил налить мне шотландского виски; когда Ивона передавала мне стакан, ее холодные пальцы коснулись моих.

Она отхлебнула из своего стакана с таким видом, как будто глотала противное лекарство, и потянула меня к большому кожаному дивану. Беккер хихикнул и уселся в кресло около нас.

– А как поживает мой старый друг Артур Небе? – спросила она и, увидев мое удивление, добавила: – О да, Артур и я знаем друг друга много лет. С 1920 года, когда он начал работать в Крипо.

– Он почти не изменился, – ответил я.

– Попросите его зайти как-нибудь, – сказал она. – Он может повеселиться здесь совершенно бесплатно в любое время. Или просто сделать хороший массаж. Да, вот именно. Попросите его прийти на массаж. Я сама его сделаю. – Она громко засмеялась, довольная своей идеей, и зажгла сигарету.

– Непременно передам, – заверил я ее, сомневаясь про себя, скажу ли я ему вообще что-нибудь и действительно ли она хочет, чтобы я передал Небе ее приглашение.

– А ты, Эмиль? Может, тебе не с кем отдохнуть? Может, вы оба желаете сделать массаж, а?

Я было решил начать разговор о цели нашего визита, но увидел, что Беккер хлопает в ладоши и хихикает еще больше.

– Именно, – сказал он, – давайте немного расслабимся. Мы, такие хорошие и добрые парни. – Он многозначительно взглянул на меня. – Мы ведь не спешим, комиссар?

Я пожал плечами и покачал головой.

– Да нет, лишь бы не забыть, зачем мы сюда пришли, – напомнил я, стараясь, чтобы мои слова не прозвучали резонерски.

Ивона Вылезинска встала, нажала на звонок в стене за занавеской и фыркнула: – А почему бы и не позабыть обо всем? Большинство господ приходят сюда именно за этим – забыть о своих заботах.

Пока она стояла к нам спиной, Беккер скорчил недовольную гримасу и покачал головой. Я не совсем понял, что он хотел этим сказать.

Ивона положила ладонь мне на шею возле затылка и начала разминать ее пальцами, жесткими, как руки кузнеца.

– Вы слишком напряжены, Бернхард, – сказала она успокаивающим тоном.

– Не сомневаюсь. Посмотрели бы вы, в какой воз меня впрягли в Алексе. Не говоря о пассажирах, которых меня попросили отвезти. – Теперь наступил мой черед многозначительно посмотреть на Беккера. Затем я убрал пальцы Ивоны со своей шеи и миролюбиво поцеловал их. Они пахли больничным мылом, а в мире для возбуждения желания есть запахи и получше.

Девушки Ивоны медленно входили в комнату, шествуя, как кавалькада цирковых лошадей. На некоторых из них были одеты лишь комбинация и чулки, но большинство были совершенно голые. Они расположились вокруг Беккера и меня, закурили, стали наливать себе выпивку, как будто мы с ним – пустое место. Здесь было больше женской плоти, чем я видел за все последнее время, а, должен сказать, мой взгляд мог бы прожечь насквозь тело любой обычной женщины. Но эти девушки привыкли, что на них все пялятся, и оставались невозмутимыми под нашими похотливыми взглядами. Одна из них взяла стул, поставила передо мной и уселась на него верхом так, чтобы я мог хорошо рассмотреть ее гениталии, чего, как ей казалось, я желал. Она заерзала голыми ягодицами по стулу, чтобы побольше себя раскрыть.

Почти сразу Беккер вскочил и начал потирать руки, как заправский уличный торговец.

– Ну как? Здорово, а? – Беккер сгреб руками сразу двух девушек, при этом его лицо еще больше раскраснелось. Он окинул взглядом комнату и, не найдя той, кого искал, спросил: – Ивона, а где та миленькая еврейская детородная машина, что работала у тебя?

– Ты имеешь в виду Эстер? Видишь ли, ей пришлось уйти. – Мы ждали разъяснений, но не похоже было, чтобы Ивона собиралась что-нибудь добавить – из ее рта выходил только сигаретный дым.

– Плохо, – сказал Беккер, – я как раз рассказывал о ней моему другу. – Он пожал плечами. – Ну, ничего. Есть еще и другие, правда? – Игнорируя мой взгляд, он, опираясь, как пьяный, на двух массажисток, повернулся и направился по скрипучему коридору в одну из спален, оставив меня со всеми остальными.

– Ну, а кого вы предпочитаете, Бернхард? – Ивона щелкнула пальцами и подозвала одну из девушек. – Эта и Эстер очень похожи, – сказала она и повернула ее ко мне голым задом. Поглаживая ее ладонью, она добавила: – У нее два лишних позвонка, так что ее зад намного ниже талии. Очень красиво, вы не находите?

– Да, очень, – согласился я и похлопал ладонью по мраморно-холодному заду девушки. – Но, честно говоря, я старомоден. Предпочитаю, чтобы девушка принадлежала мне, а не моему кошельку.

Ивона улыбнулась.

– Да что вы! Никогда бы не подумала, что вы такой. – Она шлепнула девушку по заду, словно любимую собачонку. – Ну, пошла. Все вон.

Я смотрел, как они молча уходили из комнаты, и испытывал что-то вроде разочарования, что не мог последовать примеру Беккера. По-видимому, Ивана почувствовала раздвоенность моих ощущений.

– Вы не такой, как Эмиль. Его тянет к любой девушке, которая покажет ему свои ноготки. Я думаю, он трахнул бы даже кошку с переломанным хребтом. Вам нравится виски?

Я демонстративно проглотил свою выпивку и сказал:

– Очень.

– Хотите что-нибудь еще?

Я почувствовал, как она прижимается грудью к моей руке, и улыбнулся, заглянув за ее декольте. Потом зажег сигарету и посмотрел ей в глаза.

– Только не притворяйтесь разочарованной, если я скажу: все, что мне от вас нужно, это – кое-какая информация.

Она улыбнулась, перестала прижиматься и потянулась за своим стаканом.

– Какая информация?

– Я ищу мужчину и, прежде чем вы начнете отпускать шуточки по этому поводу, хочу вас предупредить: я ищу убийцу, и у него на счету уже четыре жертвы.

– Чем же я могу помочь? У меня бордель, а не частное сыскное агентство.

– С вашими девушками иногда обращаются грубо.

– Никто из наших клиентов не носит бархатных перчаток, Бернхард. Скажу вам больше: многие считают, что, раз они платят, значит, имеют право порвать на девушке белье.

– Это тип, который переходит все границы дозволенного, даже вашей профессией. Может быть, у одной из ваших девушек был такой клиент. Или они слышали о ком-нибудь.

– Расскажите побольше об этом убийце.

– Я знаю не много, – вздохнул я. – Мне неизвестно ни его имя, ни где он живет, ни откуда он, ни как он выглядит. Все, что я знаю, – это то, что ему нравится связывать школьниц.

– Многим мужчинам нравится связывать девушек, – сказала Ивона. – Не спрашивайте меня, какие ощущения они при этом испытывают. Есть и такие, которым нравится стегать девушек кнутом, хотя я этого не разрешаю. Таких свиней нужно изолировать от общества.

– Послушайте, здесь может помочь любая мелочь. Сейчас просто не за что зацепиться.

Ивона пожала плечами и раздавила в пепельнице сигарету.

– Какого черта! – сказала она. – Я сама когда-то была школьницей. Четыре девушки, вы говорите?

– Может быть, даже пять. Все в возрасте пятнадцати – шестнадцати лет. Из хороших семей, девушки с будущим. И вот этот маньяк похищает их, насилует, перерезает горло и бросает обнаженными, словно мусор.

Лицо Ивоны приняло задумчивое выражение.

– Было тут кое-что, – сказала она осторожно. – Вы, конечно, понимаете: вряд ли мужчина, посещающий такие заведения, как мое, будет молиться на девушек. Я хочу сказать, такие заведения для того и созданы, чтобы удовлетворять любые желания мужчин.

Я кивнул, хотя подумал о Кюртене и о том, что его случай противоречил ее словам. Но решил не настаивать.

– Я же говорю: вероятность очень мала.

Ивона встала и, извинившись, ненадолго вышла. Она вернулась в сопровождении девушки с удлиненной спиной, которой меня только что призывали восхищаться. Теперь на ней был халат, и в одежде она казалась куда менее спокойной, чем без нее.

– Это Хелен, – сказала Ивона, возвращаясь на свое место. – Хелен, садись и расскажи комиссару о человеке, который пытался тебя убить.

Девушка села в кресло, где до этого сидел Беккер. Ее красивое лицо выглядело несколько изможденным, как будто она не высыпается или принимает наркотики. Не решаясь взглянуть мне в глаза, она покусывала губу и теребила себя за кончики длинных рыжих прядей.

– Ну, говори, – подбодрила ее Ивона. – Он тебя не съест. У него уже была такая возможность.

– Мужчине, которого мы ищем, нравится связывать девушек, – сказал я, наклонясь поближе, чтобы немного ободрить ее. – Затем он душит их или перерезает им горло.

– Извините, – выговорила она наконец спустя минуту, – это очень тяжело. Я хотела забыть обо всем, но Ивона говорит, что убили нескольких школьниц. Я хочу помочь, правда хочу, но это так тяжело!

Я зажег сигарету и протянул ей пачку. Она отказалась.

– Не будем спешить, Хелен, – сказал я. – Это был клиент? Он приходил на массаж?

– Мне ведь не придется выступать в суде? Я не скажу ничего, если мне придется стоять перед судьей и говорить, что я девушка для развлечения.

– Единственный человек, которому ты все расскажешь, это – я.

Девушка шмыгнула носом без особого энтузиазма.

– Ну ладно, вы вроде ничего. – Она бросила взгляд на мою сигарету. – Можно я все-таки возьму одну?

– Конечно, – ответил я и протянул ей пачку.

Первая затяжка, похоже, оживила ее. Ей было неприятно рассказывать свою историю, она смущалась и, возможно, немного боялась.

– Однажды вечером около месяца назад у меня был клиент. Я сделала ему массаж, и, когда поинтересовалась, что будем делать дальше, он спросил, нельзя ли меня связать и что я думаю о французской любви. Я сказала, что это ему обойдется на двадцатку дороже. Он согласился. Ну и вот, лежу я, связанная по рукам и ногам, как цыпленок для жарки. Он кончил, я попросила его развязать меня. Он как-то чудно посмотрел на меня и обозвал грязной шлюхой или чем-то в этом роде. Конечно, привыкаешь к тому, что мужчины становятся грубыми, когда сделали свое дело, будто им стыдно за себя, но я видела: в этот раз что-то не то, поэтому старалась держаться поспокойней. Он вытащил нож и приставил его плашмя к моей шее, будто хотел напугать меня. А я правда перепугалась, чуть было не закричала, но только побоялась, что с испугу он меня тут же зарежет, и еще я подумала, что смогу его как-нибудь уговорить. – Она снова затянулась, держа сигарету дрожащей рукой. – Но для него это был как сигнал – он начал меня душить. Я хочу сказать, он подумал, что я сейчас закричу. Схватил меня за горло и стал сжимать. Хорошо, что одна из девушек по ошибке зашла в комнату. Иначе он меня бы придушил, уж в этом-то я не сомневаюсь. Почти неделю потом на шее держались синяки.

– Что было, когда другая девушка вошла?

– Не могу точно сказать. Мне было не до того. Я еле отдышалась. Где уж тут смотреть, удалось ли ему поймать такси, сами понимаете. Насколько я знаю, он просто схватил свою одежду и смылся.

– Как он выглядел?

– Он был в форменной одежде.

– В какой форме? Ты могла бы сказать поточнее?

Она пожала плечами.

– Что я, Герман Геринг? Черт побери, я не знаю, что это была за форма.

– Ну какого цвета она была – зеленого, черного, коричневого? Давай, девочка, думай. Это важно.

Она сделала глубокую затяжку и нетерпеливо замотала головой.

– Старая форма. Какую раньше носили.

– Ты хочешь сказать, как у ветеранов войны?

– Да, что-то в этом роде, но только в нем было что-то прусское. Ну, знаете – напомаженные усы, кавалерийские сапоги. Да, чуть не забыла, на нем были шпоры.

– Шпоры?

– Да. Которые надевают, когда ездят верхом.

– Что-нибудь еще помнишь?

– На шнурке через плечо у него был бурдюк, похожий на охотничий рог. Он говорил, что в нем шнапс.

Я удовлетворенно кивнул, откинулся на диване и подумал: а как бы это было, если в я ее все-таки поимел? Я впервые заметил желтизну ее кожи на руках – отнюдь не из-за курения, желтухи или ее темперамента, а оттого, что она работала на фабрике боеприпасов. По такому признаку я идентифицировал когда-то тело, выловленное из Ландвера. Это то, чему я научился у Ганса Ильмана.

– Эй, послушайте, – сказала Хелен, – если поймаете этого подонка, окажите ему настоящее гестаповское гостеприимство, а? Тиски для сдавливания больших пальцев и резиновые дубинки, хорошо?

– Барышня, – сказал я, поднимаясь, – можете на это рассчитывать. И спасибо за помощь.

Хелен встала, сложила руки и пожала плечами.

– Ведь я тоже когда-то была школьницей, вы понимаете?

Я взглянул на Ивону и улыбнулся – понимаю, конечно. Потом кивнул в сторону спален, идущих вдоль коридора.

– Когда этот донжуан закончит свое следствие, скажите ему, что я поехал в «Пельцер» допрашивать старшего официанта.

Потом, подумал я, может быть, потолкую с управляющим «Зимнего сада» и посмотрю, что можно из него вытрясти. После этого, наверное, вернусь в Алекс и почищу пистолет. Впрочем, кто знает, может быть, по пути мне придется немного поработать полицейским.

Глава 9

Пятница, 16 сентября

– Откуда вы родом, Готфрид?

Человек гордо улыбнулся.

– Из Эгера, в Судетах. Еще несколько недель, и можно будет сказать – в Германии.

– Можно сказать и по-другому, – заметил я. – Еще несколько недель – и ваша партия судетских немцев втянет нас всех в войну. В большинстве районов, контролируемых СДП, уже объявлено военное положение.

– Мужчины должны быть готовы умереть за то, во что они верят. – Он откинулся на спинку стула и прочертил шпорой по полу Я встал, расстегнул воротник рубашки и перешел на другое место, потому что на меня падала полоса яркого солнечного света, пробивавшегося в окно. День был очень жарким, и в комнате для допросов стояла духота. В такой день чувствуешь себя неважно даже в пиджаке, не говоря уж о старой форме прусского кавалерийского офицера. Но Готфрид Бауц, арестованный сегодня утром, казалось, совсем не замечал жары, хотя его напомаженные усы начали потихоньку обвисать.

– А женщины, – спросил я, – они тоже должны уметь умирать?

Его глаза сузились.

– Не лучше ли вам рассказать, господин комиссар, зачем вы меня сюда притащили?

– Вы когда-нибудь были в массажном кабинете на Рихард-Вагнер-штрассе?

– Нет, не был.

– Вас очень трудно забыть, Готфрид. Не обратить на вас внимания – это все равно что не заметить человека, забравшегося по лестнице на белом жеребце. Кстати, почему вы до сих пор носите форму?

– Я служил Германии и горжусь этим. Почему я не могу носить форму?

Я хотел было сказать, что война давно закончилась, но вспомнил, что вот-вот должна начаться другая, и мои слова, собственно, лишены всякого смысла, особенно для такого болвана, как этот Готфрид.

– Так все-таки, – настаивал я, – были ли вы в массажном кабинете на Рихард-Вагнер-штрассе или нет?

– Может быть. Очень трудно запомнить, где находятся такие заведения. Я не имею привычки...

– Оставьте ваши привычки. Одна из девушек, работающих в этом кабинете, утверждает, что вы пытались ее убить.

– Какой абсурд!

– Она настаивает на своих словах.

– Эта девица подала заявление?

– Да, подала.

Готфрид Бауц самодовольно усмехнулся.

– Послушайте, господин комиссар. Мы ведь оба знаем, что это брехня. Во-первых, мне не устраивали очной ставки. А во-вторых, даже если бы что и было, то во всей Германии ни одна массажистка не станет заявлять в полицию. Это такой же пустяк, как и пропажа пуделя. Заявления нет, свидетелей нет, и я не понимаю, почему я должен сидеть здесь и отвечать на ваши вопросы.

– Она утверждает, что вы связали ее, как свинью, заткнули рот, а потом стали душить.

– Она утверждает, она утверждает... Послушайте, к чему вся эта болтовня? Это я могу обвинить ее.

– А про свидетельницу вы забыли, Готфрид? О девушке, которая вошла в тот самый момент, когда вы душили ее подругу? Я уже говорил вам – вас трудно не запомнить.

– Я готов предстать перед судом, чтобы он разобрался, кто из нас говорит правду, – сказал он. – Я, который сражался за свою страну, или эти две глупые маленькие пчелки. А они готовы предстать перед судом? – Последние слова он выкрикнул, пот блестел на его лбу, как глазурь на пирожном. – Вы занимаетесь ерундой, и сами это знаете.

Я сел и наставил указательный палец прямо ему в лицо.

– Не финтите, Готфрид. Здесь этот номер не пройдет. В Алексе и не таких раскалывали, это вам не во времена Макса Шмеллинга, и не думайте, что после нашего разговора вы отправитесь восвояси. – Я заложил руки за голову, откинулся назад и бесстрастно уставился в потолок. – Поверьте мне, Готфрид. Эта маленькая пчелка не такая уж бессловесная, и она сделает так, как я скажу. Если я посоветую ей попросить мирового судью, чтобы дело рассматривалось в открытом судебном разбирательстве, она это сделает. Все понятно?

– Шел бы ты к черту! – рявкнул он. – Уж если вы решили засадить меня за решетку, зачем мне самому ковать для нее прутья? Какого черта я должен отвечать на ваши вопросы?

– Ну что ж, не отвечайте. Я никуда не тороплюсь. Я вернусь домой, приму горячую ванну, хорошенько высплюсь. А затем вернусь сюда и посмотрю, как вы провели ночку. Что я могу сказать еще? Это место не зря называют «Зеленая тоска».

– Ну, хорошо, хорошо, – прорычал он. – Задавайте ваши чертовы вопросы.

– Мы произвели обыск в вашей комнате.

– Ну и как, понравилось?

– Клопы ваши нам понравились больше. Мы нашли кусок веревки. Мой инспектор полагает, что это специальная веревка для удушения, которую вы купили в «Ка-де-Ве». С другой стороны, вы могли связывать ею свои жертвы.

– Или использовать в своей работе. Я работаю в компании по перевозке мебели Рохлинга.

– Да, я это проверил. Но почему вы принесли веревку домой? Почему не оставили ее в машине?

– Хотел повеситься.

– Почему же передумали?

– Я немного пораскинул мозгами, и жизнь показалась мне не такой уж плохой. Но это было до того, как я познакомился с вами.

– А что вы скажете о запачканной кровью одежде, которую мы нашли в сумке под вашей кроватью?

– А, это! Менструальная кровь. У моей знакомой случилась маленькая неприятность. Я хотел сжечь эти тряпки, но забыл.

– Вы можете доказать это? Ваша знакомая подтвердит ваши слова?

– К сожалению, я почти ничего о ней не знаю, комиссар. Случайная связь, вы понимаете. – Он сделал паузу. – Но ведь есть же какие-то специальные анализы, которые подтвердят то, что я говорю.

– С помощью анализов можно установить, человеческая это кровь или нет. Я не думаю, что есть такие анализы, о которых вы говорите. Впрочем, не буду утверждать наверняка, я не патологоанатом.

Я снова встал, подошел к окну, достал сигарету и закурил.

– Хотите курить? – Он кивнул, и я бросил пачку на стол. Подождал, пока он сделает первую затяжку, а затем пустил в ход тяжелую артиллерию. – Я веду следствие по делу об убийстве четырех, а может, и пяти молодых девушек, – спокойно произнес я. – Именно поэтому вы здесь. Так сказать, оказываете помощь следствию.

Готфрид резко вскочил, языком вытолкнул изо рта сигарету, та покатилась по столу. Он тряс головой и никак не мог остановиться.

– Нет, нет, нет... Вы взяли меня по ошибке. Я абсолютно ничего об этом не знаю. Пожалуйста, вы должны мне верить. Я невиновен.

– А что вы скажете о девушке, которую изнасиловали в Дрездене в 1931 году? Вы ведь сидели в тюрьме за это преступление, верно, Готфрид? Как видите, я хорошо знаю ваш «послужной список».

– Это только по закону считается изнасилованием. Девчонка была несовершеннолетней, вот и все. Я этого не знал. Но она сама согласилась.

– Теперь давайте-ка обратим внимание, сколько ей было лет. Пятнадцать? Шестнадцать? Примерно того же возраста, что и убитые девушки. Может быть, вам нравятся именно очень молоденькие? Вы стыдитесь самого себя – зачем они заставляют вас это делать? – и переносите свою вину на них.

– Нет, это неправда, клянусь...

– И как это они могут быть такими противными? Зачем так бесстыдно провоцируют вас? Верно?

– Замолчите, ради Бога.

– Вы невиновны! Не смешите меня. За вашу невиновность не дашь и кучки дерьма в сточной канаве, Готфрид. Оставьте разговоры о невиновности добропорядочным, законопослушным гражданам, а не такой помойной крысе, которая пыталась задушить девушку в массажном кабинете. Теперь сядьте и заткнитесь.

Он покачался на каблуках, а затем тяжело сел.

– Я никого не убивал, – пробормотал он. – Что бы вы там ни говорили, я невиновен.

– Может быть, – сказал я, – но вы же знаете поговорку: лес рубят – щепки летят. Поэтому, виновны вы или невиновны, вам придется немного посидеть у нас. По крайней мере, пока я не проверю все, что касается вас. – Я взял пиджак и направился к двери. – Один последний вопрос, – повернулся я. – У вас есть своя машина?

– Это с моей-то зарплатой? Вы шутите?

– А фургон, на котором перевозят мебель? Вы ведь работаете на нем шофером?

– Да, я шофер.

– Вы когда-нибудь ездили на нем вечером?

Он ничего не ответил. Я пожал плечами и сказал:

– Ну что ж, я всегда могу спросить у вашего хозяина.

– Это запрещено, но иногда я езжу на нем, вы правы. Кое-какие левые перевозки. – Он взглянул мне прямо в лицо. – Но я никогда в нем никого не убивал, если вы это имеете в виду.

– Нет, я так не думал. Но спасибо за идею.

Я сидел в кабинете Артура Небе и ждал, пока он закончит телефонный разговор. Когда он наконец положил трубку, его лицо было мрачным. Я хотел заговорить, но он поднес палец к губам, открыл ящик стола, вытащил оттуда стеганый колпачок, какой обычно надевают на заварочный чайник, и накрыл им телефон.

– Зачем это?

– В телефоне установлено подслушивающее устройство. По приказу Гейдриха, как я предполагаю, хотя кто знает? Этот колпачок поможет сохранить в тайне наш разговор. – Небе откинулся на стуле, над которым висел портрет фюрера, и вздохнул глубоко и устало. – Мне звонил один из моих людей в Берхтесгадене, – сказал он. – Переговоры Гитлера с британским Премьер-министром, кажется, зашли в тупик. Не думаю, что наш обожаемый канцлер Германии очень обеспокоен тем, будет ли война с Англией или нет. Он ни в чем не хочет уступать. Конечно, судетские немцы ему сто лет не нужны. Эта возня вокруг них – всего лишь прикрытие. Все это знают. Он мечтает заполучить тяжелую промышленность Австро-Венгрии. Он нуждается в ней, чтобы начать войну в Европе. О Боже, как бы я хотел, чтобы ему достался противник посильнее, чем Чемберлен! Ты знаешь, он ведь прихватил на переговоры свой зонтик. Заурядный управляющий маленького банка!

– Вы так считаете? По-моему, зонтик свидетельствует о благоразумии его владельца. Можете ли вы себе представить, чтобы Гитлер или Геббельс смогли одурачить толпу людей с зонтиками? Именно нелепость англичан позволяет им не впадать в крайности. И в этом им можно позавидовать.

– Прекрасная идея, – сказал он, задумчиво улыбаясь. – Но расскажи мне о парне, который у тебя в камере. Думаешь, это он совершал убийства?

Я оглядел комнату, словно надеясь найти на стенах и потолке доказательства виновности, и воздел руки к небу, будто отрицая, что Готфрид Бауц находится в камере внизу.

– По целому ряду обстоятельств его можно внести в список подозреваемых. – Я позволил себе один раз вздохнуть. – Но прямых свидетельств его виновности нет. Тип веревки, которую мы нашли в его комнате, в точности соответствует той, которой были связаны ноги одной из убитых девушек. Но это очень распространенный сорт. Мы тоже его используем в Алексе. Одежда, найденная у него под кроватью, вероятно, испачкана кровью одной из жертв. Но это может быть и менструальная кровь, как он утверждает. Он имеет возможность пользоваться фургоном, в котором можно довольно легко увозить и убивать свои жертвы. Я поручил ребятам осмотреть фургон, но пока получается, что он чист, как руки зубного врача.

Далее, его «послужной список». Однажды он уже сидел за преступление на сексуальной почве – за изнасилование малолетней. Совсем недавно он пытался задушить массажистку, которую сначала связал. По всему этому он соответствует психологическому типу мужчины, которого мы ищем. – Я покачал головой. – Но все это только предположения и догадки. Мне нужны настоящие доказательства.

Небе глубокомысленно кивнул и положил ноги на стол. Соединив концы пальцев рук, он спросил:

– Ты можешь «пришить» ему дело? Сломать его?

– Он не глуп. На это потребуется время. Я не мастер вести допросы и бить его не собираюсь. Еще меньше мне нужны в обвинительном заключении сломанные зубы. Ведь именно таким образом Йозефа Кана скрутили в бараний рог и отправили в госпиталь, чтобы ему там подлатали шкуру.

Я взял со стола Небе из коробки с американскими сигаретами одну и прикурил с помощью огромной настольной зажигалки из латуни, подарка Геринга. Премьер-министр всегда дарил зажигалки тем, кто оказывал ему небольшие услуги. Он раздавал их, как няня раздает леденцы.

– Кстати, его уже освободили?

Худое лицо Небе приняло страдальческое выражение.

– Нет еще.

– Я знаю, тот факт, что на самом деле он никого не убивал – всего лишь незначительная деталь, но не кажется ли вам, что его давно пора выпустить? Остались же еще какие-то нормы, а?

Он встал и, обойдя стол, остановился передо мной.

– Тебе это не понравится, Берни, – сказал он. – Так же как и мне, но...

– Вы хотите сказать, что случай этот – не исключение? Я так понимаю, в уборных не вешают зеркал только по той причине, чтобы никто не мог посмотреть себе в глаза. Его не собираются освобождать, да?

Небе присел на край стола, сложил руки на груди и какое-то мгновение рассматривал носки своих ботинок.

– Боюсь, дело обстоит еще хуже. Он мертв.

– Как это произошло?

– По официальной версии?

– Послушаем, как она звучит.

– Йозеф Кан покончил счеты с жизнью в момент умопомрачения.

– Представляю себе, как это будет восприниматься. Но вы ведь знаете правду?

– Я не знаю ничего определенного. – Он пожал плечами. – Назовем это догадкой, основанной на изучении информации. Я что-то слышал, что-то читал и, поразмыслив, могу сделать несколько выводов. Естественно, как рейхскриминальдиректор я имею доступ ко всевозможным секретным указаниям министерства внутренних дел. – Он достал сигарету и закурил. – Обычно они скрываются под всякого рода нейтральными бюрократическими названиями. В настоящее время многие выступают за создание нового комитета по изучению очень опасного конституционного заболевания...

– Вы имеете в виду заболевание, от которого страдает вся страна?

– ...с целью создания «позитивной евгеники, в соответствии с указанием фюрера по этому вопросу». – Взмахом руки, держащей сигарету, он показал на портрет, висевший за его спиной. – Прочитав фразу: «...в соответствии с указаниями фюрера по этому вопросу», каждый понимает, что нужно взять затертый томик его книги, где говорится, что надо использовать все доступные медицинские средства, дабы не допустить того, чтобы физически неполноценные и психически больные создавали угрозу здоровью будущих поколений арийской расы.

– Что же все это означает, черт возьми?

– По-видимому, то, что этим несчастным просто не разрешат создавать семью. Впрочем, в этом есть определенный смысл, правда? Если они не способны обслуживать себя, смогут ли они воспитать детей?

– Однако не похоже, чтобы это удержало лидеров «Гитлерюгенда» от обзаведения потомством.

Небе фыркнул и вернулся за свой стол.

– Тебе придется последить за своей речью, Берни, – сказал он, но я видел, что ему понравились мои слова.

– Итак, вернемся к нашим баранам. Дело обстоит следующим образом. Целый ряд заявлений, если хочешь – жалоб, поступивших недавно в Крипо от родственников людей, содержащихся в определенных заведениях, вызвал у меня подозрение, что некоторые виды убийств, совершающихся из соображений милосердия, уже неофициально практикуются.

Я наклонился вперед и зажал пальцами нос.

– У вас бывают головные боли? У меня бывают. Они начинаются от запахов. Очень плохо пахнут краски. И формальдегид в морге. Но самый мерзкий запах – это запах отхожих мест. Знаете, Артур, я думал, что знаю все отвратительно пахнущие места в этом городе. Но это заведение пахнет так, как будто дерьмо, пролежавшее месяц, поджарили вместе с прошлогодними яйцами.

Небе выдвинул ящик стола и вытащил бутылку и пару стаканов. Не говоря ни слова, наполнил их.

Я опрокинул в рот свой стакан и подождал, пока огненная жидкость согреет то, что осталось от моего сердца и желудка. Потом кивнул, и он налил мне еще один стакан. Я сказал:

– Как раз тогда, когда думаешь, что хуже уже быть не может, выясняется, что дела обстоят куда отвратительнее, чем ты думал. А потом становится и вовсе скверно. – Я выпил второй стакан и повертел его в руках, изучая дно. – Благодарю, что сказали мне правду, Артур. – Я заставил себя подняться. – И спасибо за утешение.

– Пожалуйста, сообщай мне, как у тебя пойдут дела с подозреваемым, – сказал он. – Подумай, может быть, стоит поручить двум твоим ребятам поработать с ним? Один будет изображать доброжелательного следователя, другой – жестокого. Никаких грубостей, просто немного старомодного психологического давления. Ты знаешь, что я имею в виду. Кстати, как у тебя складываются отношения в группе? Все нормально? Надеюсь, никаких обид или чего-нибудь в этом роде.

Конечно, можно бы сесть и говорить о моих претензиях столько времени, сколько обычно продолжается съезд нацистской партии, но я знал, что он не захочет слушать. Я знал, что в Крипо есть сотни полицейских, которые гораздо хуже тех троих в моей группе. Поэтому я только кивнул и сказал, что все в порядке.

Но у дверей кабинета я остановился и совершенно автоматически, не задумываясь, произнес два слова. Я произнес их не потому, что так требовалось, и не в ответ на чьи-то слова (тогда я мог бы оправдаться тем, что я просто ответил, боясь обидеть человека). Нет, это я произнес их первым:

– Хайль Гитлер!

– Хайль Гитлер! – пробормотал Небе в ответ, не поднимая головы от листа бумаги. Он что-то начал писать и поэтому не видел выражения моего лица. Не могу сказать, каким оно было. Но, какое бы выражение ни застыло на моем лице, я понимал, что единственной моей претензией к Алексу может быть только претензия к самому себе.

Глава 10

Понедельник, 19 сентября

Зазвонил телефон. Я потянулся с другого края кровати и снял трубку. Пока я соображал, сколько сейчас может быть времени, Дойбель что-то говорил. Было 2 часа ночи.

– Повторите.

– Мы, кажется, нашли пропавшую девушку, комиссар.

– Она мертва?

– Как мышь в мышеловке. Личность ее пока еще окончательно не установлена, но все очень похоже на другие случаи, комиссар. Я вызвал профессора Ильмана. Он скоро подъедет.

– Откуда вы звоните, Дойбель?

– Станция «Зоопарк».

На улице было еще тепло, когда я спустился к своей машине и открыл окно, с наслаждением вдыхая ночной воздух, в надежде, что он поможет мне побыстрее проснуться. Для всех, кроме господина и госпожи Ханке, спящих у себя дома в Штеглице, завтрашний день обещал быть прекрасным.

Я поехал на восток по Курфюрстендам, застроенной четкими прямоугольниками магазинов, залитых неоновым светом, затем повернул на север по Иоахимсталерштрассе, в конце которой возвышалась большая, ярко освещенная теплица – станция «Зоопарк». У входа стояли несколько полицейских фургонов и множество машин «Скорой помощи». Двое-трое пьяных еще рвались продолжить ночное веселье, невзирая на полицейского, который пытался их прогнать.

Войдя внутрь станции, я пересек центральный зал, где продавали билеты, и подошел к полицейскому барьеру, воздвигнутому перед камерой хранения. Показав свой значок двоим полицейским, охранявшим барьер, прошел за ограждение. Завернув за угол, я наткнулся на Дойбеля, который бросился мне навстречу.

– Что мы имеем? – спросил я.

– Тело девушки в чемодане, комиссар. Судя по ее виду и запаху, она пролежала в нем довольно долго. Чемодан стоял в камере хранения.

– Профессор уже прибыл?

– Да, вместе с фотографом. Они пока еще ничего не делали, только взглянули на нее. Мы решили дождаться вас.

– Тронут вашей предусмотрительностью. Кто нашел останки девушки?

– Я, комиссар, с одним из сержантов моего отделения.

– И как же вы это сделали? Проконсультировались у ясновидящего?

– В Алекс позвонил неизвестный человек, комиссар. Он сообщил сержанту дежурной части, где находится тело, а тот – моему сержанту. Сержант связался со мной, и мы отправились прямо сюда. Нашли чемодан с телом девушки, и я позвонил вам.

– Анонимный звонок, говорите? В котором часу это было?

– Около двенадцати. Я как раз сдавал дежурство.

– Мне бы хотелось побеседовать с человеком, который разговаривал по телефону с незнакомцем. Попросите кого-нибудь проверить, не сменился ли он тоже с дежурства, и если он еще на месте, пусть попросят его не уходить, не написав рапорта. А как вы попали в камеру хранения?

– Через ночного мастера-смотрителя станции, комиссар. Когда камеру закрывают, ключи хранятся у него. – Дойбель показал мне на толстяка, стоящего в нескольких метрах от нас и покусывающего кожу на своей ладони. – Вон он стоит.

– Похоже, мы оторвали его от ужина. Скажите ему, что мне нужны имена и адреса всех, кто работает в камере хранения, узнайте, в какое время они начинают работать. И, независимо от этого, пусть все соберутся здесь ко времени открытия камеры хранения с записями и документами.

Я помолчал какое-то мгновение, набираясь мужества для того, что мне предстояло увидеть.

– Ну что ж, – собрался я с духом, – покажите мне труп.

В камере хранения Ганс Ильман сидел на большом свертке с надписью «Обращаться осторожно», куря свою самокрутку и наблюдая, как полицейский фотограф устанавливает вспышки и треногу для камеры.

– А, комиссар! – произнес он, увидев меня, и встал. – Мы приехали только недавно, и я знаю, вы не хотели бы, чтобы мы начинали без вас. Кушанье немного переварилось, и вам они пригодятся. – Он протянул мне пару резиновых перчаток, а затем недовольно посмотрел на Дойбеля.

– Вы с нами посидите, инспектор?

Дойбель скривился.

– Я бы предпочел уйти, если вы не возражаете, комиссар. Конечно, я должен присутствовать, но у меня дочь примерно такого же возраста.

Я кивнул.

– Разбудите Беккера и Корша и вызовите их сюда. Я не вижу причины, почему мы одни должны заниматься этим «приятным» делом.

Дойбель повернулся, чтобы идти.

– Послушайте, инспектор, – сказал Ильман, – попросите кого-нибудь из наших друзей-полицейских организовать нам кофе. У меня дело пойдет лучше, когда я окончательно проснусь. Кроме того, мне потребуется человек, чтобы вести записи. Может ваш сержант разборчиво писать, как вы думаете?

– Думаю, может, профессор.

– Инспектор, мне кажется, уровень образования полицейских из Орпо очень низок – туда берут всех, кто в состоянии нацарапать условия пари на бумажке. Выясните наверняка насчет вашего сержанта, очень прошу вас. Лучше я буду сам писать, чем потом расшифровывать каракули, похожие на кириллицу или на еще более примитивную письменность.

– Слушаюсь, профессор. – Дойбель криво улыбнулся и отправился выполнять приказания.

– Смотри-ка, а я и не думал, что он такой чувствительный, – заметил Ильман, глядя ему вслед. – Тоже мне, сыщик, который боится увидеть мертвое тело! Это все равно как если бы торговец вином отказался попробовать «Бургундское», которое он собирается купить. Немыслимо. Где они набирают этих любителей бить по лицу?

– Все очень просто. Они выходят на улицу и загребают всех мужиков в кожаных шортах. Это то, что наци называют естественным отбором.

На полу в глубине камеры хранения лежал чемодан с телом, накрытым простыней. Мы нашли пару больших свертков и уселись на них. Ильман откинул простыню, и я невольно сморщился – в нос мне ударил запах, очень напоминавший запах скотного двора. Я машинально повернул голову, чтобы глотнуть свежего воздуха.

– Да, действительно, – пробормотал Ильман. – Лето в этом году очень жаркое.

Это был большой чемодан, какой берут в морской круиз, сделанный из голубой кожи отличного качества, со множеством латунных застежек и заклепок. Часто можно видеть, как такие чемоданы грузят на первоклассные пассажирские лайнеры, курсирующие между Гамбургом и Нью-Йорком. Однако девушке лет шестнадцати, лежавшей в этом чемодане, осталось совершить только одно путешествие – самое последнее в ее жизни. Полуприкрытая куском, как мне показалось, коричневой занавески, она лежала на спине, ноги повернуты влево, а в области груди тело ее образовывало изгиб. Голова располагалась под совершенно немыслимым углом по отношению к телу, рот раскрыт, казалось, что она улыбается, глаза полузакрыты, и, если бы не запекшаяся кровь в ноздрях и не связанные веревкой лодыжки, можно было бы подумать, что девушка только просыпается после долгого сна.

Вошел сержант Дойбеля – дородный мужчина без всяких признаков шеи, как у походной фляжки, и с грудью, напоминавшей мешок с песком, в руках – тетрадь и карандаш. С видом почти полного безразличия он сел немного в отдалении, посасывая конфету и скрестив ноги. По-видимому, зрелище, открывшееся его глазам, мало его взволновало.

Перед тем как начать описывать то, что лежало перед Ним, Ильман какое-то мгновение оценивающе смотрел на сержанта и затем кивнул.

– "Девушка-подросток, – начал диктовать он официальным тоном, – примерно шестнадцати лет, обнажена и лежит внутри большого чемодана хорошего качества. Тело частично покрыто куском коричневого кретона, ноги связаны обрывком веревки. – Он говорил медленно, делая паузы между фразами, чтобы сержант успевал записывать за ним. – При удалении с тела покрывала из ткани обнаружилось, что голова почти полностью отделена от туловища. На теле видны следы прогрессирующего разложения, свидетельствующие о том, что тело пролежало в чемодане по крайней мере четыре или пять недель. На кистях рук никаких «следов борьбы». Я заворачиваю их в бумагу для дальнейшего исследования пальцев в лаборатории, хотя из-за того, что она, без сомнения, грызла ногти, я думаю, это ничего не даст. – Он вытащил из своего портфеля два бумажных пакета из толстой бумаги, и я помог ему обвязать ими руки мертвой девушки. – Послушайте, а это что? Или мои глаза меня обманывают, или я вижу перед собой окровавленную блузку?

– Похоже на форму Союза немецких девушек, – высказал я предположение, наблюдая, как он вытащил сначала блузку, а потом и юбку того же цвета, что носят моряки.

– Необыкновенно предусмотрительно со стороны нашего приятеля послать нам ее одежду. И как раз тогда, когда я подумал, что он становится что-то уж очень заботливым. Сначала анонимный телефонный звонок в Алекс, теперь это. Напомните мне, чтобы я заглянул в свой дневник и проверил, не сегодня ли у меня день рождения.

Тут я заметил что-то еще и, наклонившись, вытащил из чемодана маленькую квадратную карточку.

– Удостоверение на имя Ирмы Ханке, – сказал я.

– Ну что ж, это, по-видимому, избавляет меня от хлопот. – Ильман повернул голову в сторону сержанта. – «В чемодане также находится одежда мертвой девушки и ее удостоверение», – продиктовал он.

На удостоверении было кровавое пятно.

– Может это быть отпечатком пальца, как вы думаете? – спросил я его.

Он взял у меня карточку и принялся внимательно рассматривать пятно.

– Да, вполне вероятно. Но я не вижу, чем это может нам помочь. Будь это настоящий отпечаток пальца, тогда совсем другое дело, мы бы получили ответ на многие вопросы.

Я покачал головой.

– Нет, не ответы, а новые вопросы... С чего это вдруг этому ненормальному понадобилось рассматривать удостоверение своей жертвы? Кровь указывает на то, что к тому времени она, вероятно, уже была мертва, если, конечно, это ее удостоверение. Так почему же наш приятель решил узнать, как ее зовут?

– Наверное, чтобы потом назвать ее имя, когда будет звонить в Алекс?

– Да, но зачем ему понадобилось ждать несколько недель, прежде чем позвонить? Не кажется ли вам это странным?

– Здесь вы правы, Берни. – Он положил удостоверение в пакет и осторожно поместил его в свой портфель, а затем снова заглянул в чемодан.

– А что у нас здесь? – Он вытащил небольшой, но производивший впечатление тяжелого мешочек и заглянул в него. – Ну, не странно ли? – Он держал его открытым, чтобы я мог видеть, что в нем лежит. Там были пустые тюбики из-под пасты, которые Ирма Ханке собирала в рамках экономической программы рейха.

– Наш убийца действительно предусмотрел все.

– Похоже, этот негодяй решил подразнить нас. Дает нам в руки все улики. Представляю, каким умным он себя считает, мы ведь никак не можем его поймать.

Ильман продиктовал еще несколько строчек сержанту и затем заявил, что закончил предварительное изучение места преступления и теперь очередь фотографа. Снимая перчатки, мы отошли от чемодана и обнаружили, что станционный мастер приготовил нам кофе. Я с удовольствием пил крепкий и горячий кофе, надеясь, что это поможет мне избавиться от привкуса смерти, обволакивавшего мой язык. Ильман сделал пару самокруток и протянул одну мне. Крепкий табак по вкусу напоминал ароматный дым от жарящегося мяса.

– А не имеет ли к этому какое-нибудь отношение ваш сумасшедший чех? – спросил он. – Ну тот, который называет себя кавалерийским офицером.

– Кажется, он действительно был кавалерийским офицером, – сказал я. – Его немного контузило на Восточном фронте, и он до конца так и не оправился. Этот кавалерист не способен совершить тройные прыжки, и, честно говоря, я не собираюсь на него ничего навешивать, если, конечно, не получу прямых улик. И не намерен выбивать из кого-нибудь признание, как это принято на Александр-плац. Не говоря уже о том, что он ничего такого не сказал. Его допрашивали все выходные, и он по-прежнему утверждает, что невиновен. Посмотрим, может быть, кто-нибудь из служащих камеры хранения опознает в нем человека, который оставил этот чемодан, но если нет, мне придется его отпустить.

– Представляю, как огорчится ваш чувствительный инспектор, – ухмыльнулся Ильман. – Тот, у которого дочь. Из его разговоров я понял: он совершенно уверен, что, будь у вас побольше времени, вы бы непременно состряпали против этого чеха дельце.

– Без сомнения. Он считает, что срок, который этот чех получил за изнасилование малолетней, – достаточная причина для того, чтобы посадить этого парня в укромную камеру и хорошенько им заняться.

– Методы современной полиции, они требуют столько сил! Как им хватает энергии?

– Это единственное, на что они ее расходуют. Дойбелю давно пора быть в кроватке, и он мне об этом уже напомнил. Некоторые из современных полицейских думают, что они работают в банке. – Я отмахнулся от него. – Вам никогда не казалось странным, что в Берлине все преступления совершаются днем?

– Вы забываете о том звонке в вашу квартиру ранним утром, когда к вам ввалились ваши добрые соседи-гестаповцы.

– Но там вы никогда не застанете никого старше криминальассистента, составляющего красные таблицы А-1 для штаба. И то, если что-нибудь очень важное.

Я повернулся к Дойбелю, который изо всех сил изображал такую смертельную усталость, что казалось, только госпиталь может поставить его на ноги.

– Когда фотограф закончит снимать труп, скажите ему, пусть сделает пару фотографий, чемодана в закрытом виде. И еще – снимки должны быть готовы к тому времени, когда соберутся все сотрудники камеры хранения. Это поможет им освежить воспоминания. Профессор отвезет чемодан в Алекс, как только он будет сфотографирован.

– А как быть с семьей девушки, комиссар? Это ведь Ирма Ханке, правда?

– Конечно, нужно будет, чтобы они официально опознали труп, но только после того, как профессор произведет вскрытие. Может быть, вы сделаете что-нибудь, чтобы труп не выглядел так ужасно? Для ее матери.

– Я не занимаюсь косметикой трупов, Берни, – холодно произнес профессор.

– Расскажите это кому-нибудь другому. Уж я-то видел, как вы однажды сделали вполне приличный труп из горы мясного фарша.

– Ну хорошо, – вздохнул Ильман. – Посмотрю, что можно сделать. Но мне потребуется на это целый день. Может быть, и ночь.

– Работайте, сколько вам нужно, но я хотел бы сообщить родителям, что мы нашли труп, сегодня вечером, так что не смогли бы вы к этому времени прикрепить ее голову к телу?

Дойбель громко зевнул.

– Ну что ж, инспектор, вы покорили аудиторию. Роль смертельно уставшего человека, нуждающегося в отдыхе, вам прекрасно удалась. Видит Бог, вы сделали все, что в ваших силах. Как только Беккер и Корш сменят вас, можете идти домой. Но я хочу, чтобы сегодня утром вы провели очную ставку. Может быть, кто-нибудь из сотрудников камеры хранения вспомнит нашего судетского приятеля.

– Слушаюсь, комиссар, – сказал Дойбель. Поняв, что скоро можно будет уйти домой, он взбодрился.

– Вы узнали, как зовут дежурного сержанта? Того, который отвечал на анонимный звонок?

– Голнер.

– Неужели старина Танкер Голнер?

– Да, комиссар. Вы найдете его в общежитии для полицейских. Он заявил, что подождет нас у себя дома, так как в гробу он видел Крипо и у него нет никакого желания торчать там всю ночь и ждать, пока мы заявимся.

– Старина Танкер, он совсем не изменился, – улыбнулся я. – Ну что ж, лучше не заставлять его ждать.

– Что мне передать Коршу и Беккеру, когда они прибудут? – спросил Дойбель.

– Передайте Коршу, пусть он проверит остальные вещи в этой камере хранения. Посмотрим, не оставили ли нам здесь еще каких подарочков.

Ильман прочистил горло.

– Хорошо бы, чтобы один из них присутствовал при вскрытии, – сказал он.

– Пусть вам поможет Беккер. Ему, кажется, доставляет удовольствие вид женского тела. Не говоря уже о его глубоких познаниях в вопросах насильственной смерти. Только не оставляйте его наедине с трупом, профессор. Он вполне может выстрелить в него или трахнуть, в зависимости от того, какое у него будет настроение.

Малая-Александрштрассе тянулась в северо-восточном направлении и заканчивалась Хорст-Вессел-плац, где находилось общежитие для сотрудников расположенного рядом Алекса. Большое здание с небольшими квартирами для женатых и старших офицеров и отдельными комнатами для остальных.

Несмотря на то что вахмистр Фриц Танкер Голнер больше не был женат, он занимал небольшую квартиру с одной спальней в задней части общежития на четвертом этаже, которую оставили за ним как награду за долгую и безупречную службу.

Ящик с цветами на подоконнике, за которыми он тщательно ухаживал, – единственный предмет, придававший этой квартире некоторый уют. Стены совершенно голые, если не считать пары фотографий, на которых Голнера награждали орденами. Он усадил меня в единственное в комнате кресло, а сам пристроился на краю аккуратно заправленной кровати.

– Мне говорили, что вы вернулись, – спокойно проговорил он и, наклонившись, вытащил из-под кровати деревянный ящик. – Хотите пива?

– Спасибо.

Он задумчиво кивнул, открывая пробки бутылок большими пальцами.

– И теперь в чине комиссара, как я слышал. Уволились инспектором. Возродились комиссаром. Как тут не поверить в колдовство, черт возьми? Не знай я вас так хорошо, подумал бы, что вы сидите у кого-то в кармане.

– А разве мы все не сидим там? Так или иначе?

– Только не я. И, если вы не изменились, то, значит, мы оба остались прежними.

Он неторопливо потягивал свое пиво.

Танкер родился на Восточно-Фризских островах, в Эмсланде, где, как говорят, мозги так же редки, как мех у рыбы. Вряд ли он смог бы правильно написать фамилию «Витгенштейн» и, уж конечно, ничего не понимал в его философии, но тем не менее Танкер был хорошим полицейским, еще старой закваски, жесткий, но справедливый. Он вразумлял молодых хулиганов дружеским ударом в ухо и, вместо того чтобы арестовывать человека и сажать его за решетку, предпочитал наставлять его на путь истинный простым, но очень эффективным способом – ударом своего могучего кулака размером с увесистый том энциклопедии. Говорили, что Танкер был самым крупным полицейским в Орпо, и, глядя на него, одетого в рубашку с короткими рукавами, подпоясанного широким ремнем, который, казалось, вот-вот треснет под тяжестью его огромного живота, я подумал, что в это трудно не поверить. Еще я подумал, изучая его лицо с выдающимися челюстями, что для подобного человеческого типа время остановилось – вероятно, так же выглядели его предки миллион лет назад, одетые в шкуру саблезубого тигра.

Я вытащил свои сигареты и предложил ему закурить. Он покачал головой и достал трубку.

– Если вас интересует мое мнение, – сказал я, – то мы все сидим у Гитлера в заднем кармане брюк. И он собирается съехать с горы на своей заднице.

Танкер пососал трубку и начал набивать ее табаком. Закончив, он улыбнулся и поднял свою бутылку.

– Выпьем тогда за булыжники под снегом!

Он громко рыгнул и зажег трубку. Клубы едкого дыма окутали меня, как балтийский туман, и заставили вспомнить о Бруно. Даже запах у этого дыма был такой же, как и у той мерзкой смеси, которую курил Бруно.

– Вы ведь знали Бруно, Танкер?

Он кивнул, посасывая трубку, и, не разжимая зубов, прогудел:

– Да, знал. И слышал, что с ним случилось. Бруно был хорошим человеком. – Он вытащил трубку из своего стариковского складчатого рта и принялся разглядывать, много ли осталось в ней табака. – Я его действительно хорошо знал. Мы вместе служили в пехоте. Видел его и в бою. Конечно, тогда он был совсем мальчишка, но, кажется, не очень-то боялся смерти. Он был храбрый малый.

– Его похоронили в прошлый четверг.

– Будь у меня время, я бы тоже пошел на его похороны. – Он на мгновение задумался. – Но это было где-то в Целендорфе. Слишком далеко. – Он допил свое пиво и открыл еще две бутылки. – Правда, я слышал, они превратили в кусок дерьма того, кто его убил, так что все в порядке.

– Да, похоже на то, – сказал я. – Расскажите мне о телефонном звонке вчера вечером. В котором часу это было?

– Почти точно в полночь. Мужчина спросил дежурного сержанта. Вы с ним говорите, отвечаю. Слушайте внимательно, продолжает он. Пропавшая девушка, Ирма Ханке, находится в большом голубом кожаном чемодане в камере хранения на станции «Зоопарк». Кто это? – спрашиваю я, но он вешает трубку.

– Можете вы описать мне его голос?

– Я бы сказал, что это был голос образованного человека, комиссар. Привыкшего командовать, и чтоб его приказания выполнялись. Как у офицера. – Он покачал своей крупной головой. – Вот, правда, не могу сказать, сколько ему лет.

– У него был какой-нибудь акцент?

– Небольшой баварский акцент.

– Вы в этом уверены?

– Моя последняя жена из Нюрнберга, комиссар, так что я уверен в этом.

– А как бы вы описали его тон? Взволнованный? Встревоженный?

– Нет, это не был голос психопата, если вы это имеете в виду, комиссар. Голос был ледяной, как моча замерзшего эскимоса. И, как я уже говорил, он звучал, как голос офицера.

– И он хотел переговорить с дежурным сержантом?

– Это его подлинные слова, комиссар.

– Вы слышали какой-нибудь шум в трубке? Может быть, шум уличного движения? Музыку? Что-нибудь в этом роде?

– Нет, ничего.

– А что вы потом сделали, после этого звонка?

– Позвонил оператору центральной телефонной службы на Францозишештрассе. Она выяснила, что звонили из телефонной будки у станции «Вест кройц». Я послал полицейскую машину, чтобы опечатать эту будку, пока не подъедет команда из отдела 5-Д и не проверит, что за пианист там работал.

– Молодец. И затем вы позвонили Дойбелю?

– Да, комиссар.

Я кивнул и принялся за вторую бутылку пива.

– Я полагаю, что в Орпо знают, из-за чего вся эта суета?

– Фон дер Шуленберг в начале прошлой недели собрал всех старших офицеров в кабинете для инструктажа. Нам сообщили то, что многие уже и так подозревали, – на улицах Берлина появился новый Горман. Многие считают, что именно поэтому вы и вернулись в полицию. Большая часть штатских, что теперь у нас служат, не смогут найти даже уголь в куче шлака. А дело Гормана – это была хорошая работа.

– Спасибо, Танкер.

– Все равно, комиссар, не похоже, чтобы маленький судетский придурок, который сидит у вас, был на самом деле в этом замешан, правда? Надеюсь, вы не возражаете, что я высказываю свое мнение?

– Нет, если у него, конечно, не было в кармане телефона. Но мы все-таки решили посмотреть – может быть, кто-нибудь в камере хранения на станции «Зоопарк» признает его. Кто знает, может быть, у него на воле остался сообщник.

Танкер кивнул.

– Истинная правда, – сказал он. – Все возможно в Германии, пока рейхсканцлером у нас это дерьмо – Гитлер.

Несколькими часами позже я вновь приехал на станцию «Зоопарк», где Корш уже раздал фотографии чемодана собравшимся здесь сотрудникам камеры хранения. Они вглядывались и вглядывались в фотографию, качали головами и скребли свои седеющие бородки, и все-таки никто не мог вспомнить человека, оставившего голубой кожаный чемодан.

Самый высокий из них – мужчина, одетый в длиннющую спецовку цвета хаки, который, кажется, был здесь главным, – вытащил тетрадь из-под стойки, обитой металлом, и подошел ко мне.

– Вероятно, вы записываете имена и адреса тех, кто оставляет здесь свои вещи, – начал я, ни на что особо не надеясь. Как правило, убийцы, сдающие чемоданы со своими жертвами в камеры хранения, не рискуют оставлять свои настоящие имена и адреса.

Человек в спецовке, чьи испорченные зубы напоминали почерневшие керамические изоляторы на трамвайных проводах, посмотрел на меня со спокойной уверенностью и постучал пальцем по плотной обложке своей регистрационной книги.

– Он записан здесь, тот, кто оставил этот чертов чемодан.

Открыв свою книгу, он лизнул большой палец, которым побрезговала бы и собака, и начал листать засаленные страницы.

– На фотографии видно, что на чемодане была бирка, – сказал он. – А на бирке ставится номер, точно такой же, как и на вещи сбоку. И этот номер указан в книге, вместе с числом, фамилией и адресом.

Он перевернул еще несколько страниц, а затем провел указательным пальцем по строчке.

– А, вот, – сказал он. – Этот чемодан сдали в пятницу, 19 августа.

– Через четыре дня после того, как она исчезла, – тихо заметил Корш.

Человек провел пальцем вдоль строчки на следующей странице.

– Здесь написано, что чемодан принадлежит господину Гейдриху, имя на букву "Р", Вильгельмштрассе, 102.

Корш так и покатился со смеху.

– Спасибо, – сказал я мужчине. – Вы нам очень помогли.

– Не вижу ничего смешного, – проворчал тот, уходя.

Я улыбнулся Коршу.

– Похоже, у нашего приятеля с чувством юмора неплохо.

– А вы напишете об этом в своем отчете, комиссар? – ухмыльнулся он.

– Но это же материал для следствия, разве не так?

– Только генералу это очень не понравится.

– Я думаю, он будет вне себя. Но, видите ли, наш убийца – не единственный, кто ценит хорошую шутку.

Когда я вернулся в Алекс, мне позвонил начальник отдела ВД-1, в котором якобы служил Ильман. Из отдела судебной медицины. Я разговаривал с гауптштурмфюрером СС доктором Шаде, чей тон был, как я и ожидал, довольно подобострастным – без сомнения, он считал, что генерал Гейдрих оказывает мне покровительство.

Доктор сообщил, что группа дактилоскопии сняла несколько отпечатков пальцев в телефонной будке на станции «Вест кройц», из которой, по-видимому, убийца и позвонил в Алекс. Теперь этим займутся ребята из отдела ВД-1 – отдела регистрации. Что касается чемодана и его содержимого, то он переговорил с криминальассистентом Коршем и сразу же свяжется с ним, если там будут найдены какие-нибудь отпечатки.

Я поблагодарил его за звонок и предупредил, что они должны выполнять в первую очередь заявки моего расследования, а уж потом – все остальные.

Через пятнадцать минут мне снова позвонили, на этот раз из Гестапо.

– Говорит штурмбаннфюрер Рот, – услыхал я в трубке. – Секция 4В-1. Комиссар Гюнтер, вы мешаете проведению исключительно важного расследования.

– 4В-1? Я что-то не слышал о такой секции. Вы звоните из Алекса?

– Мы находимся на Мейнекештрассе, расследуем католический заговор.

– Боюсь, и ничего не знаю о вашей секции, штурмбаннфюрер. И не желаю знать. Тем не менее мне непонятно, как я могу мешать вашему расследованию.

– И все-таки это так. Это вы приказали гауптштурмфюреру СС доктору Шаде, чтобы в первую очередь все делалось для вашего расследования, а потом уж для других?

– Да, это мой приказ.

– Тогда вам, комиссар, следует знать, что в тех случаях, когда требуются услуги отдела ВД-1, вначале идут дела Гестапо, а потом уж Крипо.

– Я об этом не знал. Интересно, какое же страшное преступление было совершено, если расследование убийства нужно отодвинуть на второй план? Какой-нибудь священник исказил доказательства? Или попытался выдать вино для причастия за кровь Христову?

– Ваши легкомысленные шуточки совершенно неуместны, комиссар. Наш отдел расследует дела исключительной важности – в частности, случаи гомосексуализма среди священников.

– Да что вы говорите? Ну тогда я буду сегодня спать спокойнее. Но все же мое расследование получило право первоочередности от самого генерала Гейдриха.

– Зная, какое значение он придает арестам религиозных врагов государства, в это очень трудно поверить.

– Тогда позвоните на Вильгельмштрассе, и пусть генерал лично вам все разъяснит.

– Я так и сделаю. Без сомнения, он будет также очень возмущен тем, что вы не хотите понять, какую опасность представляет собой третий международный заговор, целью которого является уничтожение Германии. Католицизм – не меньшая угроза безопасности рейха, чем большевизм и мировой сионизм.

– Вы забыли инопланетян, – сказал я. – Откровенно говоря, мне глубоко наплевать, что вы там ему расскажете: ВД-1 – часть Крипо, а не Гестапо, и все службы нашего управления должны первым долгом выполнять заявки нашего расследования. У меня есть на этот счет письменное распоряжение самого рейхскриминальдиректора. Имеется оно и у доктора Шаде. Так что возьмите ваше так называемое дело и засуньте его себе в задницу. От вас так воняет, что больше дерьма или меньше – не имеет значения.

Я швырнул трубку на рычаг: В этой работе, что ни говори, есть свои приятные моменты. Например, возможность помочиться на ботинки гестаповцам.

На очной ставке, проведенной несколько позже этим утром, сотрудники камеры хранения не признали в Готфриде Бауце человека, который сдал чемодан с останками Ирмы Ханке, и я, к великому негодованию Дойбеля, подписал приказ о его освобождении.

Существует закон, согласно которому все берлинские владельцы гостиниц и домохозяева обязаны в течение шести дней сообщать в полицейский участок о вновь прибывших. Благодаря этому в службе регистрации проживающих Алекса вы можете за пятьдесят пфеннигов узнать адрес любого жителя Берлина. Люди думают, что этот закон является частью чрезвычайных полномочий нацистов, но на самом деле он существует уже давно. Еще прусская полиция прибегала к таким мерам.

Служба регистрации, располагавшаяся в комнате 350, находилась совсем рядом с моим кабинетом, а это означало, что в коридоре всегда шумели посетители, и мне приходилось постоянно держать свою дверь закрытой. Я полагаю, меня поместили сюда, как можно дальше от кабинетов сотрудников комиссии по расследованию убийств, чтобы служащие Крипо общались со мной как можно меньше – начальство боялось, что я заражу их своими анархистскими взглядами на методы расследования преступлений. А возможно, оно надеялось сломить таким образом мою строптивость, подавить меня. Даже в самый солнечный день мой кабинет производил очень мрачное впечатление. На металлическом письменном столе оливково-зеленого цвета было больше зазубрин, чем на заборе с колючей проволокой, единственное его достоинство, что он подходил по цвету к вытертому линолеуму и выцветшим занавескам. Прокуренные насквозь стены пожелтели от дыма.

Урвав несколько часов сна, я вернулся в свой кабинет, где моему взору предстал Ганс Ильман, терпеливо дожидавшийся меня с папкой фотографий, что, конечно, не улучшило моего настроения. Поздравив себя с тем, что я догадался перекусить перед весьма неаппетитным делом, я сел и посмотрел на него.

– Так вот где они вас прячут! – сказал он.

– Предполагается, что все это временно, – объяснил я. – Как и моя служба здесь. Но, честно говоря, мне очень нравится, что я нахожусь отдельно от остальных сотрудников Крипо. Меньше шансов снова стать здесь постоянной единицей. И, по-моему, им это тоже подходит.

– Подумать только, и из такой бюрократической темницы он ухитрился взбудоражить все руководство Крипо! – Ильман рассмеялся и, теребя свою бородку, добавил: – Вы и штурмбаннфюрер из Гестапо создали массу проблем для бедного доктора Шаде. Ему оборвали телефон всякие важные персоны. Небе, Мюллер, даже Гейдрих. Вы, наверное, испытываете глубокое удовлетворение. Нет, не пожимайте так скромно плечами. Я восхищен вами, Берни, правда восхищен.

Я выдвинул ящик стола и вытащил бутылку и два стакана.

– Давайте выпьем за это, – предложил я.

– Охотно. Я не прочь выпить после такого денечка, который у меня нынче выдался. – Он поднял наполненный стакан и с благодарностью выпил его. – Вы знаете, я и понятия не имел, что в Гестапо есть специальный отдел по борьбе с католиками.

– Я тоже. Но не могу сказать, что сильно удивлен этим. Национал-социализм допускает существование только одной официальной веры. – Кивком головы я показал на папку в руках Ильмана. – Что же мы имеем?

– Жертву номер пять, вот что мы имеем. – Он протянул мне папку и принялся изготавливать самокрутку.

– Хорошие снимки, – сказал я, просматривая содержимое папки. – Ваш человек делает отличные фотографии.

– Я был уверен, что вы оцените его мастерство. Вот этот снимок шеи девушки наиболее интересен. Правая сонная артерия почти полностью перерезана одним строго горизонтальным ударом ножа. Это означает, что она лежала на спине, когда он перерезал ей горло. Большая часть раны приходится на правую сторону шеи, поэтому, по всей вероятности, наш приятель – правша.

– Представляю, что это был за нож, – сказал я, изучая глубину раны.

– Да. Гортань почти полностью перерезана. – Он облизал край самокрутки. – Я бы сказал, это был исключительно острый нож, вроде хирургического скальпеля. С другой стороны, однако, надгортанник очень сильно сдавлен, и между ним и пищеводом с правой стороны есть гематома величиной с косточку апельсина.

– Ее задушили, правильно?

– Правильно, – усмехнулся Ильман. – Но на самом деле, ее придушили. В ее частично наполненных воздухом легких было немного крови.

– Итак, он придушил ее, чтобы она не кричала, а потом перерезал ей горло?

– Она умерла от потери крови, когда он подвесил ее вверх ногами, как мясник теленка. То же самое, что и со всеми остальными. У вас есть спички?

Я бросил ему через стол книжечку картонных спичек.

– А как обстоят дела с ее маленькими интимными местами? Он ее изнасиловал?

– Да, изнасиловал и поранил во время полового акта. Ну что ж, этого и следовало ожидать. Она ведь была девственницей, как мне представляется. На слизистой оболочке остались даже следы его ногтей. Но, что важнее всего, я обнаружил на ее теле несколько инородных лобковых волосков, а они, конечно, не были привезены из Парижа.

– Вы установили цвет волос?

– Коричневый. Не спрашивайте меня о том, какой оттенок коричневого, я не разбираюсь в этих тонкостях.

– Но вы абсолютно уверены, что это не волосы Ирмы Ханке?

– Абсолютно. Они выделялись на фоне ее светловолосой маленькой киски, какая и должна быть у настоящей арийки, словно кусок дерьма в сахарнице. – Он откинулся назад и выпустил вверх облако дыма. – Хотите, чтобы я сравнил эти волосы с зарослями вашего сумасшедшего чеха?

– Нет, я его выпустил сегодня днем. Он чист. И так уж получается, что у него волосы светлые. – Я пролистал отпечатанные страницы отчета о результатах вскрытия. – Это все?

– Не совсем.

Он пососал свою самокрутку, а затем раздавил ее в моей пепельнице. Потом достал из кармана своей твидовой охотничьей куртки сложенный газетный листок и расстелил его на столе.

– Я подумал, что вам следует взглянуть на это.

Это была первая страница старого номера антисемитского еженедельника «Штюрмер», который издавал Юлиус Штрейхер. Заголовок в левом верхнем углу извещал, что это «Специальный номер, посвященный ритуальным убийствам». Такой заголовок трудно забыть. Рисунок, выполненный пером, красноречиво подтверждал это. На нем были изображены восемь обнаженных светловолосых немецких девушек, висевших вниз головой, их шеи перерезаны и кровь стекает в большую чашу для причастия, которую держит в руках уродливый карикатурный еврей.

– Интересный рисунок, правда? – спросил Ильман.

– Штрейхер всегда публикует такую чушь, – сказал я. – Никто не принимает ее всерьез.

Ильман покачал головой и расправил окурок своей самокрутки.

– Я ни единой минуты не допускаю мысли, что это нужно принимать всерьез. В ритуальные убийства я верю не больше, чем в то, что Адольф Гитлер – миротворец. Но вот этот рисунок, – кивнул он, – до мельчайших подробностей напоминает тот способ, с помощью которого уже были убиты пять немецких девушек. – Он снова кивнул.

Мой взгляд упал на статью, помещенную под рисунком, в глаза бросились строки: «Евреи обвиняются в том, что они соблазняют детей-неевреев и взрослых-неевреев, убивают их и добывают из их тел кровь. Они обвиняются в том, что добавляют эту кровь к тесту мацы (хлеба, выпекаемого из бездрожжевого теста), которую они используют в своих религиозных пытках, особенно детей, и во время этих пыток выкрикивают угрозы, проклятия и произносят магические заклинания, направленные против неевреев. Эти систематические убийства носят специальное название. Их называют ритуальные убийства».

– Вы предполагаете, что Штрейхер может иметь какое-то отношение к этим убийствам?

– Я ничего не предполагаю, Берни. Просто мне пришла в голову мысль, что надо обратить ваше внимание на этот рисунок. – Он пожал плечами. – А почему бы и нет? В конце концов, он будет не первым окружным гауляйтером, совершающим преступление. Могу привести пример губернатора Курмарка Кубе.

– О Штрейхере рассказывают много всяких историй, – заметил я.

– В любой другой стране Штрейхер давно бы уже сидел в тюрьме.

– Вы мне оставите это?

– С удовольствием. Это не такая вещь, которую хотелось бы держать у себя на кофейном столике. – Ильман раздавил в пепельнице еще один окурок и встал, собираясь уходить. – Так что же вы намерены делать?

– Со Штрейхером? Пока не знаю. – Я посмотрел на часы. – Подумаю об этом после официального опознания. Беккер скоро будет здесь вместе с родителями девушки. Поэтому пойдемте-ка лучше в мертвецкую.

Что-то в словах Беккера натолкнуло меня на мысль самому отвезти супругов Ханке домой после того, как господин Ханке официально заявил, что останки принадлежали его дочери.

– Я не первый раз сообщаю плохие новости семье погибших, – объяснил Беккер. – Как ни странно, все до последней минуты надеются на лучшее. И только когда ты сообщаешь им правду, они бывают окончательно сражены. Матери падают в обморок, ну, вы все знаете. Но эти среагировали как-то по-другому. Трудно объяснить, что я имею в виду, но, комиссар, у меня сложилось впечатление, что они этого ожидали.

– После четырех недель отсутствия дочери? Да они просто смирились с мыслью о том, что она умерла, вот и все.

Беккер нахмурился и поскреб макушку своей растрепанной головы.

– Нет, – медленно сказал он. – Это что-то другое, комиссар, я не могу хорошо объяснить. Наверное, мне не стоило вообще об этом говорить. Может быть, мне только показалось.

– Вы верите в интуицию?

– В общем-то, да.

– И правильно. Иногда это единственная вещь, на которую полицейский может положиться. И тогда у него нет другого выбора, как довериться ей. Полицейскому, который не доверяет своим предчувствиям, никогда не повезет. А без везения нет никакой надежды, что тебе удастся распутать дело. Нет, вы правильно сделали, что рассказали мне.

Мы ехали на юго-запад, в Штеглиц, и господин Ханке, бухгалтер завода «АЕГ» на Зеештрассе, сидевший рядом со мной, меньше всего производил впечатление человека, смирившегося со смертью своей единственной дочери. Тем не менее я не собирался сбрасывать со счетов то, что рассказал мне Беккер. Я не торопился делать никаких заключений, я просто наблюдал.

– Ирма была очень умной девочкой, – вздохнул Ханке. Он говорил с акцентом, выдававшим в нем жителя рейнских земель, чем очень напоминал Геббельса. – Ей хватило ума не бросить школу и сдать экзамены на аттестат зрелости, как она и мечтала. Но она не была книжным червем, Ирма только что получила имперский спортивный значок и диплом мастера спорта по плаванию. Она никому не делала зла. – Его голос сорвался, когда он спросил: – Кому понадобилось ее убивать, комиссар? Кто мог это сделать?

– Именно это я и хочу выяснить, – сказал я. Но жена Ханке, сидевшая на заднем сиденье, уже знала ответ на этот вопрос.

– Неужели вам не ясно, кто стоит за этим убийством? – спросила она. – Моя дочь была примерным членом Союза немецких девушек, на уроках расовой теории ее называли идеальным примером истинной арийки. Она хорошо знала гимн «Хорст Вессел» и читала наизусть целые страницы из великой книги фюрера. Так кто же мог убить ее, девственницу, как не евреи? Кто, кроме евреев, мог сделать с ней такое?

Господин Ханке повернулся и взял жену за руку.

– Мы пока еще ничего не знаем. Силке, дорогая, – сказал он. – Правда, комиссар?

– Я думаю, что это маловероятно, – ответил я.

– Вот видишь, Силке? Комиссар не верит в то, что ее убили евреи, и я тоже не верю.

– А я говорю вам, что уверена в этом, – прошипела она. – Вы оба ошибаетесь. Это очевидно так же, как и то, что длинный нос – это нос еврея. Кто же еще, кроме евреев? Вы что, не понимаете? Это же совершенно очевидно!

«Когда находят тело со следами ритуального убийства, обвинение выдвигается немедленно, так делается во всем мире. И это обвинение выдвигается только против евреев», – вспомнились мне слова из статьи в еженедельнике «Штюрмер», который лежал, свернутый, у меня в кармане, и, слушая фрау Ханке, я неожиданно подумал, что она права, но права в том, во что бы никогда не согласилась поверить.

Глава 11

Четверг, 22 сентября

Раздался свисток, поезд дернулся и начал медленно отъезжать от перрона Ангальтского вокзала. Наше шестичасовое путешествие в Нюрнберг началось. Корш, с которым мы вдвоем ехали в купе, с головой ушел в газету.

Вдруг он громко чертыхнулся.

– Вы только послушайте, что здесь пишут! «Советский министр иностранных дел Максим Литвинов объявил с трибуны Лиги Наций в Женеве, что его правительство намерено выполнить свои обязательства по существующему с Чехословакией договору и что оно одновременно предоставит военную помощь Франции». О Боже, нам достанется, если на нас нападут сразу с двух сторон.

Я промычал нечто нечленораздельное. В то, что французы организуют настоящую оппозицию Гитлеру, верилось еще меньше, чем в соблюдение ими «сухого закона». Литвинов очень хорошо продумал свое заявление. Никто не хотел войны. Никто, кроме Гитлера. Этого сифилитика Гитлера.

Мои мысли вернулись к встрече с фрау Калау фон Хофе в прошлый вторник в Институте Геринга.

* * *

– Я принес ваши книги, – сообщил я. – Особенно интересной оказалась книга профессора Берга.

– Рада, что она вам понравилась, – произнесла фрау фон Хофе. – А что вы скажете о Бодлере?

– Он мне тоже понравился, по-моему, его стихи – о современно! Германии. Особенно цикл «Хандра».

– Наверное, вы уже созрели для Ницше, – сказала она, откинувшись на спинку стула.

Мы разговаривали в светлом, со вкусом обставленном кабинете, окна которого выходили прямо на зоопарк. Мне казалось, что я даже слышу крики обезьян, доносящиеся оттуда.

Калау фон Хофе продолжала улыбаться. Она выглядела лучше, чем была в моих воспоминаниях. Взяв фотографию, одиноко стоявшую на столе, я стал разглядывать ее – красивый мужчина и два маленьких мальчика.

– Ваша семья?

– Да.

– Вы, наверное, очень счастливый человек, – сказал я и поставил фотографию на место. – Ницше... – продолжал я, чтобы сменить тему разговора. – Я ничего о нем не знаю. Видите ли, я мало читаю. Мне трудно выкроить для этого время. Но в свое время я прочитал те страницы в «Майн кампф», где говорится о венерических болезнях. И заметьте, после этого чтения мне пришлось подпереть окно в ванной кирпичом, чтобы оно не захлопнулось.

Она засмеялась.

– Тем не менее вы, вероятно, правы.

Она хотела что-то сказать, но я поднял руку:

– Знаю, знаю, не говорите ничего. Вы мне рассказали только о том, что написано в замечательной книге нашего фюрера. Не вдаваясь в психотерапевтический анализ самого писателя.

– Правильно.

Я сел и посмотрел ей в глаза.

– Но такое возможно?

– О да, конечно.

Я протянул ей страницу из «Штюрмера».

Она спокойно посмотрела на меня, затем открыла коробку с сигаретами. Я взял одну и, чиркнув спичкой, дал прикурить ей, затем прикурил сам.

– Вы спрашиваете меня об этом по долгу службы, официально? – поинтересовалась она.

– Нет, конечно нет.

– Тогда могу сказать, что это возможно. К тому же должна заметить: «Штюрмер» – произведение не одной, а нескольких психопатических личностей. Эти так называемые передовицы или иллюстрации Фино – одному Богу известно, какое влияние оказывает на людей такая мерзость!

– А вы не могли бы немного порассуждать. На тему о влиянии, я имею в виду.

Она поджала свои красивые губы.

– Его очень трудно оценить, – сказала она, помолчав немного. – Конечно, если люди со слабой психикой будут регулярно поглощать информацию такого рода, она может повлиять на них.

– Повлиять до такой степени, что человек может решиться на убийство?

– Нет, – сказала она. – Я так не думаю. Из нормального человека она не сделает убийцу. Но если человек к этому предрасположен, то вполне возможно, что публикуемая информация и рисунки к ней могут подтолкнуть его к убийству. Вы же сами прочитали в книге Берга: «Кюртен утверждал, что описание самого непристойного вида преступления оказало на него совершенно определенное влияние».

Она закинула ногу на ногу. Услышав шуршание ее шелковых чулок, я мысленно представил себе ее ноги, стянутые подвязками, и чуть выше кружевное великолепие, которое должно было там быть. Мышцы моего живота напряглись. Продолжая вести серьезный разговор, я представил себе, как просовываю руку под ее юбку и как она раздевается передо мной. Так где же все-таки начинается испорченность?

– Понимаю, – сказал я. – А что вы как профессионал думаете о человеке, который опубликовал подобную писанину? Я имею в виду Юлиуса Штрейхера.

– Такая ненависть почти всегда является результатом сильной психической неустойчивости. – Она помолчала несколько мгновений. – Могу я вам рассказать кое-что по секрету?

– Конечно.

– Вы знаете, что Матиас Геринг, директор нашего института, – кузен Премьер-министра?

– Да.

– Штрейхер написал много ядовитой чепухи о медицине как о еврейской науке, и о психотерапии в частности. Будущее психического здоровья в нашей стране оказалось под угрозой. Следовательно, у доктора Геринга есть много причин убрать Штрейхера, он даже подготовил по приказу Премьер-министра его психологическую характеристику. Я уверена, что могу гарантировать участие нашего института в любом расследовании, касающемся Штрейхера. – Я задумчиво кивнул. – Вы подозреваете Штрейхера?

– Честно?

– Конечно.

– Если честно, то не знаю Пока давайте скажем так: я им заинтересовался.

– Хотите, я попрошу доктора Геринга помочь вам?

Я покачал головой.

– Нет. Не сейчас. Но спасибо за предложение. Я буду помнить о нем. – Я встал и направился к двери. – Бьюсь об заклад, что вы, вероятно, очень высокого мнения о Премьер-министре, поскольку он покровительствует вашему институту. Я прав?

– Он хорошо к нам относится, это правда. И я сомневаюсь, что наш институт мог бы существовать, если бы не его поддержка. Естественно, мы о нем высокого мнения.

– Пожалуйста, не думайте, что я в чем-то вас обвиняю, вовсе нет. Но неужели вам никогда не приходило в голову, что ваш благодетель с такой же легкостью может пойти и навалить кучу дерьма в чужом огороде, как Штрейхер – в вашем? Вы никогда об этом не задумывались? Меня поражает, в какой грязи мы живем. И еще долго будем вляпываться подошвами своих ботинок в дерьмо, пока кто-нибудь не догадается отловить всех бродячих собак и поместить их в питомник. – Я дотронулся до края своей шляпы. – Подумайте об этом.

* * *

Корш рассеянно крутил свои усы, продолжая читать газету. Я подумал: не потому ли он отрастил их, чтобы выглядеть более мужественным, совсем как другие отращивают себе бороды вовсе не оттого, что им не нравится бриться – борода требует не меньше ухода, – просто им кажется, с бородой их наконец-то начнут принимать всерьез. Но усы Корша, как два штриха, нанесенные карандашом для бровей, только подчеркивали хитрое выражение его лица. Они делали его похожим на сводника, что совершенно не соответствовало характеру этого человека, который, как я успел заметить за те неполные две недели, что мы работали вместе, был крепким и надежным.

Заметив мой взгляд, он решил проинформировать меня, что польский министр иностранных дел, Иосиф Бек, потребовал решить проблему польского меньшинства в районе Ольза в Чехословакии.

– Совсем как банда гангстеров, правда, комиссар? – сказал он. – Каждый хочет ухватить себе кусочек.

– Корш, – заметил я, – вы зарыли в землю свой талант. Из вас получился бы прекрасный диктор на радио.

– Простите, комиссар, – смутился он, складывая и убирая газету. – Вы когда-нибудь раньше бывали в Нюрнберге?

– Один раз. Сразу же после войны. Но я бы не сказал, что баварцы мне очень понравились. А вы уже бывали?

– Я еду туда впервые. Но я понял, что вы имеете в виду. Весь этот их дурацкий консерватизм. Глупости все это, верно?

С минуту он молчал, глядя на проплывающий за окном сельский пейзаж. Потом, снова посмотрев мне в лицо, произнес:

– Вы действительно считаете, что Штрейхер замешан во всех этих убийствах, комиссар?

– Мы ведь в этом деле не идем наперекор начальству, правда? Да и гауляйтер Франконии, что называется, не пользуется популярностью в народе. Артур Небе зашел так далеко, что даже сказал мне: «Юлиус Штрейхер – один из самых больших преступников рейха, против него ведется уже несколько расследований». Он настаивал, чтобы мы переговорили с полицей-президентом Нюрнберга лично. Очевидно, между ним и Штрейхером нет особой любви. Но в то же время мы должны быть исключительно осторожны. Штрейхер управляет своей областью, как китайский военачальник. Не говоря уж о том, что он на «ты» с фюрером.

В Лейпциге в наше купе подсел молодой командир морской десантной части СА, а мы с Коршем отправились на поиски вагона-ресторана. Мы закончили обедать, когда поезд прибыл в Геру, город, расположенный недалеко от чешской границы, и наш попутчик вышел на этой остановке, хотя никаких признаков скопления войск в этом районе, о чем нам доводилось слышать, мы не заметили. Корш высказал предположение, что присутствие морских десантников СА означает: командование планирует провести здесь десантную операцию, что, по нашему общему мнению, было бы наилучшим вариантом, поскольку граница тут проходит по горам.

Наступил вечер, когда поезд прибыл наконец на главный вокзал Нюрнберга, расположенный в центре города. Выйдя из поезда, мы поймали такси у подножия конной статуи какого-то неизвестного нам аристократа и поехали на восток по улице Фрауенторграбен, тянувшейся вдоль крепостных стен старого города. Над мощными, почти восьмиметровыми стенами через равные промежутки возвышались большие квадратные башни. Эти громадные средневековые стены и глубокий, заросший травой ров, шириной не менее тридцати метров, в котором давно уже не было воды, отделяли старый Нюрнберг от нового.

Мы остановились в «Дойчер хоф», одном из стариннейших и лучших отелей в городе. Из окон наших комнат открывался великолепный вид на крутые крыши и целый лес накрытых колпаками труб, раскинувшихся до горизонта за крепостными стенами.

В начале XVIII века Нюрнберг был крупнейшим городом древнего княжества Франкония и одним из главных пунктов, где пересекались торговые пути из Германии, Венеции и Востока. Он и сейчас оставался самым крупным промышленным и торговым центром Южной Германии, но теперь он приобрел и новое значение – как столица национал-социализма. Каждый год в Нюрнберге собирались больше партийные съезды – любимые детища гитлеровского архитектора Шпеера.

Наци были необыкновенно предусмотрительными, и, для того чтобы увидеть это хорошо отрепетированное мероприятие, вовсе не нужно было ездить в Нюрнберг – в сентябре люди старались поменьше ходить в кинотеатры, чтобы не смотреть бесконечные выпуски кинохроники, в которых не бывает ничего, кроме очередного съезда.

Во всяком случае, на поле Цеппелина собиралось иногда до сотни тысяч человек, размахивающих флагами. В Нюрнберге, как и в любом другом городе Баварии, насколько я помню, всегда было плохо по части развлечений.

Так как Мартин, шеф полиции Нюрнберга, назначил нам встречу только на десять часов следующего утра, Корш и я решили, что мы просто обязаны провести вечер в поисках хоть каких-нибудь развлечений, которые мог предложить нам Нюрнберг. Тем более что счет оплачивало руководство Крипо. Эта идея особенно понравилась Коршу.

– Смотри-ка, – произнес он с восторгом, – Алекс оплачивает не только шикарный отель, но еще и сверхурочные!

– Надо воспользоваться этим случаем и погулять от души, – сказал я. – Не так-то часто таким, как мы, выпадает возможность побывать в роли партийной «шишки». А если Гитлер добьется-таки начала войны, то мы сможем долго жить воспоминаниями об этом маленьком приключении.

Большинство баров в Нюрнберге напоминали места, где в средние века, наверное, собирались старейшины небольших цехов. За столиками сидели старые вояки и прочие реликты, стены обычно бывали украшены старыми рисунками и курьезными вещицами, собранными несколькими поколениями владельцев, которые интересовали нас не больше, чем таблицы логарифмов. Но пиво, по крайней мере, было отличное, что, впрочем, характерно для всей Баварии, а в баре «Блау флаше» на Халплац, где мы решили пообедать, еда была даже лучше пива.

Вернувшись назад в «Дойчер хоф», мы заглянули в ресторан отеля, чтобы выпить бренди, и увидели там странную картину. За угловым столиком сидела компания из трех человек, вдрызг пьяных, – две блондинки, по виду совершенно безмозглые, и политический лидер НСРПГ, одетый в однобортный мундир светло-коричневого цвета, – не кто иной, как гауляйтер Франконии Юлиус Штрейхер, собственной персоной.

Официант, принесший нам выпивку, нервно улыбнулся, когда мы спросили его, действительно ли сам Юлиус Штрейхер сидит за угловым столиком. Он сказал: да, это он, и тут же ушел, так как Штрейхер начал громко требовать, чтобы ему принесли еще одну бутылку шампанского.

Нетрудно было догадаться, почему все боялись Штрейхера. Помимо положения, которое он занимал в партии, что само по себе давало ему огромную власть, этот человек и выглядел как кулачный боец. Почти без шеи, с лысой головой, безбровый, с маленькими ушами и массивным подбородком, Штрейхер был бледной копией Бенито Муссолини. Впечатление воинственности, которое он производил, усиливалось огромным хлыстом из кожи гиппопотама, который лежал перед ним на столе, словно длинная черная змея.

Он с такой силой стукнул кулаком по столу, что все рюмки и ножи громко звякнули.

– Что, черт побери, нужно сделать, чтобы тебя обслужили в этом вшивом ресторане? – заорал он на официанта. – Мы умираем от жажды. – Он показал пальцем на другого официанта. – Ты! Я велел тебе не сводить с нас твоих мерзких глаз, чтобы в ту минуту, когда ты увидишь, что наши бутылки пусты, немедленно нес другую! Ты что, придурок или что-нибудь похуже? – И он снова грохнул кулаком по столу, к вящей радости своих подружек, пришедших в такой восторг, что лаже сам Штрейхер рассмеялся над вспышкой собственного гнева.

– Кого он вам напоминает? – спросил Корш.

– Аль Капоне, – сказал я, не задумываясь, а затем добавил: – Хотя на самом деле они все напоминают мне Аль Капоне.

Корш рассмеялся.

Мы потягивали свое бренди и наблюдали этот спектакль. У нас и в мыслях не было, что мы сможем увидеть такое в самом начале своего визита. К полуночи в ресторане остались только мы и компания Штрейхера, все остальные не выдержали непрерывной ругани гауляйтера и ушли. Официант подошел, чтобы вытереть наш стол и вытряхнуть окурки из пепельницы.

– Он что, всегда такой? – спросил я его.

Официант горько усмехнулся.

– Какой? Да сегодня он еще тихий, – сказал он. – Вы бы посмотрели на него десять дней назад, когда наконец закончился партийный съезд. Он устроил здесь настоящий разгром.

– Тогда почему вы его пускаете? – спросил Корш.

Официант жалобно взглянул на него.

– Вы что, издеваетесь? Попробуйте только не пустить его. «Дойчер» – это его любимое место водопоя. Если мы его вышвырнем, он тут же отыщет предлог, чтобы закрыть нас. А может быть, придумает что-нибудь похуже, кто знает? Говорят, он часто появляется во Дворце правосудия на Фуртерштрассе и избивает своим хлыстом молоденьких мальчиков в камерах.

– Да, не хотел бы я быть евреем в этом городе, – сказал Корш.

– Истинная правда, – сказал официант. – В прошлом месяце он науськал толпу, и она сожгла синагогу.

В этот момент Штрейхер запел, сопровождая свое пение стуком ножа и вилки по крышке стола, с которого он предусмотрительно снял скатерть. Однако из-за такого аккомпанемента и акцента Штрейхера, а также из-за того, что певец был совершенно пьян и не мог правильно взять ни одной ноты, не говоря уже о том, что две его гостьи непрерывно взвизгивали и хихикали, мы с Коршем так и не смогли понять, что за песню он пел. Но можно было поклясться, что не песню Курта Вайля, и этот его хор заставил нас наконец подняться и уйти.

На следующее утром мы отправились на Якобсплац, расположенную совсем близко к северу от нашего отеля. Здесь напротив прекрасной церкви стоит старинная крепость, построенная рыцарями Тевтонского ордена. На ее юго-восточном углу возвышалось здание Элизабет-кирхе с куполом, а на юго-западе, на углу Шлотфегергассе, располагались старые казармы, в которых сейчас находилась штаб-квартира местной полиции. Насколько я знаю, во всей Германии не было другого такого полицейского управления, которое имело бы в своем распоряжении собственную католическую церковь.

– Уж здесь-то из тебя так или иначе вытянут признание, будь уверен, – пошутил Корш.

Обергруппенфюрер СС доктор Бенно Мартин, среди предшественников которого на посту полицей-президента Нюрнберга был сам Генрих Гиммлер, встретил нас в своем кабинете, расположенном на последнем этаже здания. Кабинет его напоминал жилище средневекового барона, я не удивился бы, окажись в руках у Мартина сабля. Когда он повернулся, я заметил у него на щеке шрам, полученный на дуэли.

– Как там Берлин? – вежливо поинтересовался он, предлагая нам сигареты из своей коробки. Сигарету для себя он вставил в мундштук розового дерева, больше похожий на трубку, сигарета торчала в нем вертикально, под прямым углом к лицу.

– В Берлине все спокойно, – ответил я. – Но только потому, что все затаили дыхание.

– Совершенно верно, – согласился он и махнул рукой в сторону газеты, лежавшей на его столе. – Чемберлен прилетел в Бад-Годесберг для новых переговоров с Гитлером.

Корш потянул газету к себе, посмотрел на заголовок и вернул ее на место.

– По-моему, слишком много болтовни, – сказал Мартин.

Я промычал что-то нечленораздельное.

Мартин усмехнулся и положил свой квадратный подбородок на руку.

– Артур Небе сообщает мне, что по улицам Берлина разгуливает психопат, срывающий лучшие цветы германского девичества. Он также предупреждает меня, что вы хотели бы посмотреть на самого мерзопакостного психопата Германии и решить, не замешан ли он в этом деле. Я имею в виду, конечно, этого поросячьего сфинктера Штрейхера. Я прав?

Он уперся в меня своим холодным, пронизывающим взглядом, но я выдержал его. Готов поклясться, что генерал сам отнюдь не ангел. Небе описал мне Бенно Мартина как выдающегося руководителя. Для шефа полиции в нацистской Германии это могло означать все что угодно – этот человек вполне мог оказаться вторым Торквемадой.

– Это правда, генерал, – сказал я и протянул ему первую страницу еженедельника «Штюрмер». – Здесь показано, каким способом были убиты пять девушек. За исключением еврея, который собирает кровь в сосуд, разумеется.

– Разумеется, – сказал Мартин. – Но вы же не исключили евреев из возможных подозреваемых?

– Нет, но...

– Но именно театральность самого способа убийства заставляет вас сомневаться, что это сделали они. Я прав?

– Да, и тот факт, что среди жертв не было евреек.

– Может быть, он просто предпочитает более привлекательных девушек, – усмехнулся Мартин. – Ему милее светловолосые, голубоглазые девушки, чем развращенные еврейские дворняжки. А возможно, это просто совпадение. – Он заметил, как я удивленно поднял брови. – Но вы ведь не очень верите в совпадения, комиссар, не так ли?

– Нет, генерал, в делах, связанных с убийством, я в совпадения не верю. Там, где другие видят совпадения, я усматриваю образ действий. Или, по крайней мере, я пытаюсь его нащупать. – Я откинулся на стуле и скрестил ноги. – Вы читали работу Карла Юнга, посвященную этому вопросу, генерал?

Он насмешливо фыркнул.

– Боже милосердный, неужели криминальная полиция Берлина занялась изучением психологии?

– Я думаю, из него получился бы хороший полицейский, генерал, – сказал я, любезно улыбаясь. – Если, конечно, вы не возражаете, что я высказываю свое мнение.

– Избавьте меня от лекции по психологии, комиссар, – вздохнул Мартин. – Скажите просто, что это за образ действий, к которому имеет отношение наш обожаемый гауляйтер здесь, в Нюрнберге?

– Ну что ж, генерал, дело вот в чем. Мне пришло на ум, что кто-то, по-видимому, пытается заманить евреев в хитроумную ловушку.

Теперь уже генерал удивленно поднял брови.

– А вам не все равно, что случится с евреями?

– Генерал, мне не все равно, что случится с пятнадцатилетними девушками, когда они будут сегодня возвращаться домой.

Я протянул генералу листок бумаги с напечатанными на нем числами.

– Здесь указаны даты, когда исчезли пять девушек. Я надеюсь, вы сможете мне сказать, не был ли Штрейхер или кто-нибудь из его товарищей в Берлине в какой-нибудь из этих дней.

Мартин посмотрел на список.

– Думаю, я смогу это выяснить, – сказал он. – И хочу вас сразу предупредить, здесь он фактически persona non grata. Гитлер держит его тут от греха подальше, и единственное, кому он может досаждать, это всякой мелкой сошке вроде меня. Конечно, нельзя сказать, что Штрейхер никогда тайно не посещает Берлин. Он туда ездит. Гитлер обожает поболтать со Штрейхером после обеда, хотя мне трудно понять почему, поскольку он, по-видимому, любит поболтать и со мной.

Мартин повернулся к батарее телефонов, стоявшей у него на столе, и позвонил своему адъютанту, приказав ему выяснить, где находился Штрейхер в указанные мною дни.

– Мне также дали понять, что у вас есть определенная информация о преступном поведении Штрейхера, – сказал я.

Мартин встал и подошел к шкафу. Тихонько посмеиваясь, он достал оттуда папку толщиной с обувную коробку и положил ее на стол.

– Нет ничего, что бы я не знал об этом ублюдке, – проворчал он. – Охраняющие его эсэсовцы – мои люди. Его телефон прослушивается, и я приказал установить подслушивающие устройства во всех местах, где он бывает. Даже в магазине, расположенном напротив дома проститутки, которую он время от времени посещает, у меня круглосуточно дежурят фотографы.

Корш со смешанным чувством восхищения и удивления пробормотал ругательство.

– Итак, с чего начнем? Здесь хватит работы на целый отдел, который бы только тем и занимался, что расследовал все художества этого ублюдка. Обвинения в изнасиловании, иски об установлении отцовства, заявления об избиении молодых мальчиков хлыстом, который у него всегда при себе, дача взяток официальным лицам, разбазаривание партийных денег, мошенничество, воровство, подлог, поджог, вымогательство – мы имеем дело с гангстером, господа. Монстр, терроризирующий жителей нашего города, никогда не оплачивает свои счета, доводит предпринимателей до банкротства, ломает карьеры честных граждан, которые осмелились противоречить ему.

– У нас была возможность увидеть его своими собственными глазами, – сказал я. – Вчера вечером в «Дойчер хоф». Он устроил там попойку в обществе двух дам.

Во взгляде генерала появился сарказм.

– Дам... Вы шутите, конечно. Обычные проститутки, не более того. Он представляет их как актрис, но проститутки – они и есть проститутки. Штрейхер стоит за спиной большинства содержателей борделей в нашем городе.

Мартин открыл папку-коробку и начал листать заявления.

– Непристойные оскорбления, нанесение ущерба, сотни обвинений в коррупции – Штрейхер управляет этим городом, как своим собственным княжеством, и ему все сходит с рук.

– Меня интересуют обвинения в изнасиловании, – сказал я. – Насколько они серьезны?

– Нет никаких доказательств. Жертв либо запугивают, либо подкупают. Вы знаете, Штрейхер ведь очень богатый человек. Помимо того что он получает как губернатор округа и от продажи привилегий, а иногда даже должностей, он обогащается за счет издания своей гнусной газетенки. Ее тираж – полмиллиона экземпляров, каждый стоимостью 30 пфеннигов, что в сумме дает 150 тысяч рейхсмарок в неделю.

Корш присвистнул.

– И это, не учитывая доходов от рекламы. Штрейхер может купить себе еще очень много привилегий.

– А у вас есть против него какие-нибудь более серьезные обвинения, чем обвинения в изнасиловании?

– Вы хотите узнать, не убивал ли он кого?

– Да.

– Ну что ж, не будем принимать в расчет линчевание какого-нибудь старого еврея, что время от времени случается. Может он организовать для своего удовольствия и небольшой погромчик. Кроме всего прочего, это дает ему возможность поживиться какой-нибудь добычей. Не будем также принимать во внимание девушку, которая умерла в его доме от рук коновала, сделавшего ей аборт. Штрейхер – не первый высокопоставленный член партии, который устроил своей даме нелегальный аборт. Остаются два нераскрытых случая смерти, в которых следы ведут к нему.

В первом случае это был официант, обслуживающий вечер, на котором присутствовал Штрейхер. Официант решил именно в этот вечер свести счеты с жизнью. Один свидетель видел, как Штрейхер шел с ним по парку минут за двадцать до того, как тело несчастного было найдено в пруду. Во втором – молодая актриса, знакомая Штрейхера, чье обнаженное тело было найдено в Луитполдхайн-парке. Ее забили до смерти кожаным хлыстом. Я видел ее тело, на нем живого места не было.

Он снова сел, без сомнения испытывая удовлетворение от того эффекта, который его сообщения произвели на Корша и меня. Все же он не смог удержаться, чтобы не выложить еще несколько непристойных подробностей, пришедших ему на память.

– И наконец, нельзя не упомянуть о коллекции порнографической литературы Штрейхера, самой большой, по его словам, в Нюрнберге. Хвастовство – вот конек Штрейхера: количество незаконных детей, которых он усыновил, число поллюций за неделю, сколько мальчиков он сегодня высек. Он даже не гнушается включать эти подробности в свои речи.

Я, вздохнув, покачал головой. Как же мы докатились до такого? Как такое чудовище с садистскими наклонностями достигло положения, которое дает ему фактически неограниченную власть? А сколько еще таких, как он? Но больше всего меня поразило то, что я сохранил способность удивляться тому, что происходило в Германии.

– А что вы скажете о коллегах Штрейхера? – спросил я. – Тех, что печатаются в «Штюрмере», его личном персонале. Если Штрейхер хочет навешать собак на евреев, он может использовать кого-нибудь другого, чтобы тот делал за него всю грязную работу.

Генерал Мартин нахмурился.

– Да, но зачем ему понадобилось делать это в Берлине? Почему не здесь?

– Могу привести вам парочку вполне убедительных причин, – предложил я. – Кто главные враги Штрейхера в Берлине?

– За исключением Гитлера и, возможно, Геббельса, можете назвать любого, не ошибетесь. – Он пожал плечами. – Самый большой его враг – Геринг. Затем Гиммлер и Гейдрих.

– Так я и думал. Вот вам и первая причина. Пять нераскрытых преступлений в Берлине создают максимум неприятностей по крайней мере двум его злейшим врагам.

Мартин кивнул.

– А вторая причина?

– В Нюрнберге уже есть опыт травли евреев, – сказал я. – Погромы здесь – обычная вещь. Однако в Берлине отношение к евреям все еще довольно либеральное. Поэтому, если бы Штрейхеру удалось обратить гнев жителей Берлина на евреев за убийства, которые они якобы совершили, положение евреев в столице сильно ухудшилось бы. А может быть, даже и по всей стране.

– Наверное, в этом что-то есть, – согласился Мартин, доставая другую сигарету и вставляя ее в свой необычный мундштук. – Но для организации такого рода расследования потребуется время. Не сомневаюсь: Гейдрих сможет добиться, чтобы Гестапо оказывало нам всяческую поддержку. Надеюсь, надзор на самом высоком уровне нам гарантирован, правда, комиссар?

– Я об этом непременно напишу в своем отчете, генерал.

Зазвонил телефон. Мартин взял трубку, а затем передал ее мне.

– Берлин, – сказал он. – Спрашивают вас.

Это был Дойбель.

– Еще одна девушка пропала, – сообщил он.

– Когда?

– Вчера. Около девяти часов вечера. Блондинка с голубыми глазами, примерно того же возраста, что и другие.

– Никаких свидетелей?

– Пока нет.

– Мы возвращаемся завтра дневным поездом.

Я протянул трубку Мартину.

– Похоже, наш убийца опять поработал вчера вечером, – объяснил я. – Примерно в то самое время, когда мы с Коршем сидели в ресторане гостиницы «Дойчер хоф» вместе со Штрейхером, пропала еще одна девушка, так что у Штрейхера на этот раз железное алиби.

Мартин покачал головой.

– Было бы слишком наивно надеяться, что Штрейхер уезжал из Нюрнберга во все те дни, что указаны в вашем списке. Но не будем отказываться от этой идеи. Может быть, нам удастся установить какие-нибудь совпадения в поведении Штрейхера и его коллег, которые удовлетворили бы и вас и меня, не говоря уж о вашем Юнге.

Глава 12

Суббота, 24 сентября

Штеглиц – это юго-западный пригород Берлина, где проживают преуспевающие представители среднего класса. В восточной части его находится ратуша – здание из красного кирпича, а в западной – Ботанический сад. Именно здесь, рядом с Ботаническим музеем и Физиологическим музеем Планцена, жила фрау Хильдегард Штайнингер с двумя своими детьми: Эммелин, четырнадцати лет, и Паулем, десяти лет.

Господин Штайнингер, погибший в автомобильной катастрофе, служил в процветающем «Приват коммерц банке» и принадлежал к тому типу людей, которые страхуются на все случаи жизни. Поэтому после своей смерти он оставил молодой вдове приличную сумму и шестикомнатную квартиру на Лепсиусштрассе.

В квартире, расположенной на последнем этаже четырехэтажного дома, был просторный балкон с оградой, сваренной из железных прутьев. На балкон вело небольшое, выкрашенное коричневой краской окно, доходящее до пола. На потолке в гостиной было не одно, а целых три световых отверстия. Большая, полная воздуха квартира, со вкусом обставленная и украшенная, в которой стоял сильный запах свежего кофе – его варила хозяйка.

– Простите, что вынужден просить вас рассказать обо всем еще раз, – извинился я. – Просто хочу быть абсолютно уверенным, что мы не упустили ни одной детали.

Она вздохнула и присела к столу, открыв сумочку из крокодиловой кожи и доставая такую же коробку для сигарет. Я помог ей прикурить и увидел, как ее красивое лицо приняло более жесткое выражение. Она говорила так, будто много раз репетировала монолог, чтобы лучше сыграть свою роль.

– По вечерам в четверг Эммелин посещала танцевальный класс господина Вихерта в Потсдаме. Это на Гросс-Вайнмайстерштрассе, если вас интересует его адрес. Занятия начинаются в восемь часов, поэтому она всегда уходит из дому в семь и садится на поезд на станции Штеглиц, откуда до Потсдама тридцать минут. В Ванзее, кажется, она делает пересадку. В тот день ровно в десять минут девятого господин Вихерт позвонил мне и спросил, не заболела ли Эммелин, потому что ее не было на занятии.

Я налил кофе и поставил две чашки на стол, а затем снова сел напротив нее.

– Поскольку Эммелин никогда в своей жизни никуда не опаздывала, я попросила господина Вихерта позвонить мне, как только она появится. И он действительно позвонил – и в полдевятого, и в девять, но всякий раз сообщал, что ее все еще нет.

Она твердо держала чашку с кофе, но нетрудно было заметить, как она расстроена. В голубых глазах стояли слезы, а из-за рукава голубого крепового платья выглядывал промокший от слез кружевной платочек.

– Расскажите мне о вашей дочери. Она жизнерадостная девочка?

– В той мере, в какой может быть жизнерадостна девочка, недавно потерявшая отца.

Она убрала с лица свои белокурые волосы. Пока мы с ней разговаривали, она сделала это раз пятьдесят, должно быть, и тупо уставилась в свою чашку.

– Глупый вопрос, – сказал я. – Простите меня.

Я достал сигареты, и в воцарившемся неловком молчании было слышно, как я чиркнул спичкой, а затем выпустил струю дыма. Сигарета помогла мне справиться с неловкостью.

– Она учится в реальной гимназии Паульсена, не так ли? У нее там все в порядке? Никаких проблем с экзаменами или чем-нибудь в этом роде? К ней не пристают школьные задиры?

– Она, может быть, и не самая лучшая ученица в классе, – сказала фрау Штайнингер, – но ее все любят. У Эммелин множество друзей.

– А в БДМ?

– Где?

– В Союзе немецких девушек?

– А, это! Здесь тоже все в порядке. – Она пожала плечами, а затем раздраженно покачала головой. – Она – нормальный ребенок, комиссар. Эммелин никогда не придет в голову удрать из дому, если вы на это намекаете.

– Еще раз прошу простить, что мне приходится задавать эти вопросы, фрау Штайнингер. Но их нужно задать, я уверен, вы это понимаете. Лучше, если мы будем знать абсолютно все.

Я допил свой кофе и задумчиво посмотрел на рисунок на дне моей чашки. «Что бы могла означать эта фигура в виде створки раковины?» – подумал я.

– Она дружит с мальчиками? – спросил я.

– Побойтесь Бога, ей всего четырнадцать лет. – Она нахмурилась и возмущенно смяла сигарету.

– Девочки взрослеют раньше мальчишек. Раньше, чем нам хочется, наверное.

О Боже, что я об этом знаю? Послушать меня, подумал я, так на моих руках целая куча детишек.

– Она пока не интересуется мальчиками.

Я пожал плечами.

– Как только вам надоест отвечать на мои вопросы, мадам, вы сразу скажите, и я тут же избавлю вас от своего присутствия. У вас, несомненно, есть дела и поважнее, чем помогать мне искать вашу дочь.

Какое-то мгновение она смотрела на меня тяжелым взглядом, а затем извинилась.

– Могу ли я осмотреть комнату Эммелин?

Обычная комната четырнадцатилетней девочки, во всяком случае, для той, которая учится в платной школе. Над кроватью в тяжелой черной раме висела большая афиша постановки «Лебединого озера» в парижской «Опера», а на розовом одеяле сидели два потертых плюшевых медвежонка. Я приподнял подушку. Там лежала книга, роман за десять пфеннигов, который можно купить на каждом углу. Разумеется, не «Эмиль и детективы».

Я протянул книгу фрау Штайнингер.

– Как я уже говорил, девочки взрослеют раньше.

* * *

– Говорили с ребятами из технического отдела? – В двери моего кабинета я столкнулся с Беккером, который как раз выходил из него. – Нашли что-нибудь в чемодане? Или на куске занавески?

Беккер повернулся на каблуках и последовал за мной.

– Чемодан сделан в мастерской фирмы «Турнер и Гланц», комиссар. – Достав свою записную книжку, он добавил: – Фридрихштрассе, 193-а.

– Звучит очень солидно. Они регистрируют, кому продают чемоданы?

– Боюсь, что нет, комиссар. Но, очевидно, это очень популярная фирма, особенно среди евреев, уезжающих из Германии в Америку. Господин Гланц утверждает, что они продают в неделю три-четыре чемодана.

– Счастливчик.

– Занавеска из дешевой материи. Ее можно купить повсюду.

Он начал рыться в бумагах у меня на столе.

– Продолжайте, я слушаю.

– Значит, вы еще не читали мой отчет?

– А что, похоже, что читал?

– Вчера днем я ездил в школу, где учится Эммелин Штайнингер – в реальную гимназию Паульсена.

Он наконец отыскал отчет и помахал им у меня перед носом.

– Ну, вам крупно повезло. Там столько девочек!

– Может быть, вы прочитаете его сейчас, комиссар?

– Избавьте меня от этого.

Беккер сделал недовольное лицо и посмотрел на часы.

– Понимаете, комиссар, я уже собирался уходить. Мне нужно отвести детей в Луна-парк.

– Вы начинаете напоминать мне Дойбеля. Кстати, где он, хотелось бы знать? Копается в своем садике? Сопровождает жену по магазинам?

– Я думаю, он разговаривает с матерью пропавшей девушки, комиссар.

– Я только что сам был там. Но не важно. Расскажите мне, что вам удалось узнать, и можете выметаться.

Он сел на краешек моего стола и скрестил руки на груди.

– Простите, комиссар, я забыл вам рассказать об одной вещи.

– Да неужели? Мне кажется, полицейские в Алексе стали забывать слишком много. Если вы забыли, чем мы занимаемся, то я напомню:

мы расследуем дело об убийстве. А теперь слезайте с моего стола и расскажите, черт возьми, что вы узнали?

Он спрыгнул с моего стола и вытянулся по стойке «смирно».

– Готфрид Бауц мертв, комиссар. Похоже, что его убили. Домохозяйка сегодня рано утром нашла тело Бауца в его квартире. Корш поехал туда, чтобы узнать, нет ли там каких-либо обстоятельств, которые были бы полезны в нашем деле.

Я медленно кивнул:

– Понимаю. – Потом выругался и взглянул на него вновь. Он стоял перед моим столом навытяжку, как солдат, и выглядел ужасно нелепо. – Ради Бога, Беккер, сядьте, а то у вас начнется трупное окоченение, и расскажите, что вы там написали в своем отчете.

– Спасибо, комиссар. – Беккер пододвинул к себе стул, развернул его и сел, опираясь руками о спинку стула.

– Я узнал две вещи, – сообщил он. – Во-первых, большинство одноклассниц Эммелин Штайнингер утверждают, что она не один раз говорила, будто хочет убежать из дому. Очевидно, не ладила со своей мачехой...

– Мачехой? Она даже не упомянула об этом.

– Ее настоящая мать умерла примерно двенадцать лет назад. А недавно умер и отец.

– Что еще?

Беккер нахмурился.

– Вы же сказали, что узнали две вещи.

– Да, комиссар. Одна из девушек, еврейка, вспомнила случай, который произошел с ней месяца два назад: какой-то мужчина в форме остановил свою машину около школьных ворот и подозвал ее. Он сказал, что, если она ответит на несколько вопросов, он подбросит ее домой. Ну, она говорит, что подошла и остановилась у машины, мужчина спросил, как ее зовут. Она сказала: Сара Хирш. Тогда мужчина спросил ее, не еврейка ли она, и когда она сказала, что да, он уехал, не сказав больше ни слова.

– Она описала этого человека?

Беккер скорчил рожу и покачал головой.

– Она выглядела слишком напуганной и ничего толком не сказала. Со мной были двое полицейских в форме, и я думаю, они ее до смерти напугали.

– Вряд ли ее можно винить за это. Наверное, она подумала, что вы собираетесь арестовать ее за приставание к мужчинам или за что-нибудь еще. Но, видимо, девочка очень способная, если учится в гимназии. Может быть, она рассказала бы вам все, если бы рядом были ее родители, а не эти болваны. Как вы думаете?

– Я в этом уверен, комиссар.

– Я сам с ней поговорю. Похож я на добродушного дядю, Беккер? Нет, лучше не отвечайте. – Он дружелюбно улыбнулся. – Ну хорошо. Это все. Отдыхайте.

– Спасибо, комиссар. – Он встал и направился к двери.

– Беккер!

– Да, комиссар?

– Хорошо поработали.

Когда он ушел, я какое-то время сидел, глядя в пространство, и представлял себе, что это я иду домой, чтобы отвести своих детей в Луна-парк. Я тоже уже немного задержался на работе, но, когда ты совершенно одинок, это не имеет никакого значения. Я начал было проникаться жалостью к самому себе, как вдруг в дверь постучали, и вошел Корш.

– Готфрид Бауц убит, комиссар, – заявил он с порога.

– Да, я уже слышал об этом. Беккер сказал мне, вы пошли посмотреть, что там случилось. Так что же произошло?

Корш сел на тот же стул, на котором до него сидел Беккер. Он был очень возбужден – таким я его еще ни разу не видел. Несомненно, что-то его сильно взволновало.

– Кто-то решил, что его мозгам не хватало свежего воздуха, и потому ему сделали специальную дырку для проветривания. Очень аккуратная работа. Прямо между глаз. В заключении судебно-медицинского эксперта говорится, что стреляли, вероятно, из оружия очень маленького калибра. Скорее всего, шесть миллиметров. – Он поерзал на стуле. – Но вот что интересно, комиссар. Тот, кто прикончил его, сначала нанес ему такой удар, от которого он потерял сознание. Челюсть Готфрида раскололась точно пополам. И во рту у него торчала половинка сигареты. Как будто он перекусил ее посредине. – Корш сделала паузу, чтобы я мог переварить услышанное. – Вторая половинка сигареты валялась на полу.

– Удар кулаком «сигарета»?

– Похоже на то, комиссар.

– Вам это тоже пришло в голову?

Корш медленно кивнул.

– Боюсь, что да. Есть еще одна деталь. Дойбель носит в кармане пиджака шестизарядный «Маленький Том». Он говорит, на тот случай, если вдруг потеряет свой «вальтер». А пуля, выпущенная из «Маленького Тома», пробивает дырку такого размера, какую нашли на лбу убитого чеха.

– Неужели? – Я поднял брови. – Дойбель всегда считал, что, хотя Бауц и не замешан в нашем деле, все равно его место в тюрьме.

– Он пытался убедить Беккера поговорить со своими старыми коллегами из полиции нравов. Хотел, чтобы Беккер под каким-нибудь предлогом занес Бауца в списки отправляемых в концлагерь. Но Беккер не хотел с этим связываться. Сказал, что они не смогут отправить Бауца в лагерь, даже если у них будет свидетельство той массажистки, которую он пытался задушить.

– Очень рад это слышать. Почему мне не рассказали об этом раньше?

Корш пожал плечами.

– Вы говорили что-нибудь членам группы, расследующей обстоятельства смерти Бауца? Я имею в виду об ударе «сигарета», Дойбеле или его пистолете?

– Нет еще, комиссар.

– Тогда мы сами с ним разберемся.

– Что вы собираетесь делать?

– Все зависит от того, сохранился ли у него этот пистолет или нет. Что бы вы, например, сделали с пистолетом, если бы пальнули Бауцу в ухо?

– Сдал бы его в переплавку.

– Совершенно верно. Поэтому, если он не сможет предъявить свой пистолет для проверки, то больше не будет участвовать в расследовании. Этого, может быть, недостаточно для суда, но для меня хватит. Я не желаю иметь убийц в своей группе.

Корш задумчиво почесал нос, с трудом удерживаясь от того, чтобы не поковырять в нем.

– Я полагаю, вы понятия не имеете, где сейчас может быть Дойбель, правда?

– Кто меня ищет?

В дверь не спеша вошел Дойбель. От него несло пивом, и мы сразу поняли, где он был. В углу его рта, искривленного усмешкой, торчала незажженная сигарета. Он с воинственным видом уставился на Корша, а затем с нескрываемой неприязнью перевел взгляд на меня. Он был пьян.

– Да, я зашел в кафе «Керкау», – сказал он заплетающимся языком. – Могу себе позволить, сами знаете, я не на дежурстве. По крайней мере, еще целый час, к этому времени я буду в порядке. Не беспокойтесь обо мне. Я сам о себе позабочусь.

– О чем еще вы позаботились?

Он качнулся назад, пытаясь выпрямиться, словно кукла на неуклюжих ножках.

– Я задавал вопросы на станции, где эта девчонка Штайнингер садилась в поезд.

– Я не об этом спрашиваю.

– Ax, не об этом? Не об этом? Что вы имеете в виду, господин комиссар?

– Кто-то убил Готфрида Бауца.

– А, этого чешского ублюдка! – Он коротко рассмеялся. Его смех напоминал одновременно отрыжку и фырканье.

– У него челюсть сломана. И во рту торчала половина сигареты.

– Ну? А я-то тут при чем?

– Это ведь ваш конек, правда? Удар «сигарета». Я слышал, как вы сами об этом говорили.

– У меня нет патента на этот удар, Гюнтер. – Он глубоко затянулся своей потухшей сигаретой и сузил мутные глаза. – Вы обвиняете меня в том, что я сделал из него консервы?

– Могу я посмотреть ваш пистолет, инспектор Дойбель?

Несколько секунд Дойбель стоял передо мной, насмешливо улыбаясь, а затем полез в кобуру. За его спиной Корш медленно положил руку на свой пистолет и не отнимал ее до тех пор, пока Дойбель не выложил свой «Вальтер-ППК» на мой стол. Я взял пистолет и понюхал дуло, наблюдая, не появится ли на его лице выражение, свидетельствующее о том, что ему все известно – Бауц убит из оружия гораздо меньшего калибра.

– Его пристрелили, правда? – улыбнулся он.

– Скорее казнили, – сказал я. – Похоже, кто-то пустил ему пулю между глаз, пока он был без сознания.

– Я тут ни при чем. – Дойбель медленно покачал головой.

– Я так не считаю.

– Вы мочитесь на стену, Гюнтер, и надеетесь, что ваши чертовы брызги попадут мне на брюки. Да, мне не нравился этот маленький чех, потому что я ненавижу всех извращенцев, которые нападают на детей и женщин. Но это не означает, что я имею какое-то отношение к его убийству.

– У вас есть очень простой способ убедить меня в этом.

– Да? И какой же?

– Покажите мне ваш игрушечный пистолетик, который вы всегда носите с собой. «Маленький Том».

Дойбель поднял руки в подтверждение своей невиновности.

– Какой игрушечный пистолетик? У меня нет такого. Единственная зажигалка, которая у меня есть, лежит у вас на столе.

– Все, кто работают с вами, знают об этом пистолете. Вы им слишком часто хвастались. Покажите мне тот пистолет – и все подозрения отпадут. Но если у вас его с собой нет, тогда я буду считать, это потому, что вам пришлось от него избавиться.

– О чем это вы говорите? Я же сказал, у меня...

Корш встал.

– Доставай, Эб, ты показывал мне этот пистолет всего пару дней назад. Даже сказал, что никогда без него не выходишь.

– Ну и дерьмо же ты! Переметнулся на его сторону, да? Ты что, не видишь? Он же не такой, как мы. Это же один из шпионов Гейдриха. Ему наплевать на Крипо.

– Я так не считаю, – спокойно сказал Корш. – Ну так как же? Увидим мы пистолет или нет?

Дойбель покачал головой, улыбнулся и наставил на меня палец.

– Вы не сможете ничего доказать. Ничего. И вы сами это знаете.

Я отшвырнул стул ногой. Чтобы сказать то, что я собирался сказать, мне нужно было встать.

– Может быть. Но в любом случае из своей группы я вас вышвыриваю. Плевать мне на то, что с вами станется, Дойбель, но я хочу, чтобы вы убирались в ту навозную кучу, из которой вас вытащили. Я очень разборчив в отношении людей, с которыми мне приходится работать. Терпеть не могу убийц.

Дойбель еще сильнее ощерил свои желтые зубы. Его усмешка напоминала клавиатуру старого расстроенного пианино. Подтянув свои лоснящиеся фланелевые брюки, он распрямил плечи и выпятил живот. Я с трудом удержался от того, чтобы не врезать по нему кулаком, но он, наверное, только и ждал, чтобы я начал драку.

– Откройте глаза, Гюнтер. Прогуляйтесь в камеры и в комнаты для допросов и посмотрите, что там творится. Вы очень разборчивы насчет тех, с кем вам приходится работать? Вы – грязная свинья. Здесь, в этом здании, людей избивают до смерти. Может быть, как раз сейчас, пока мы тут разговариваем. Неужели вы думаете, что кого-то взволнует, что случилось с каким-то вонючим извращенцем? Да в морге полным-полно таких.

Я услышал свой ответ, поразивший даже меня самого своей беспомощной наивностью:

– Кого-то, может быть, и взволнует, иначе бы мы ничем не отличались от самих преступников. Я не могу заставить людей носить чистую обувь, но могу почистить свою. И вы с самого начала знали: какой я. Но вам нужно было сделать по-своему, по-гестаповски, где верят, что женщина – ведьма, если ей удастся выплыть, и невиновна, если тонет. А теперь убирайтесь с моих глаз, пока у меня не появилось желание проверить, действительно ли я так близок к Гейдриху, что он даст приказ вышвырнуть вас из Крипо к чертям собачьим.

Дойбель рыгнул.

– Вы – мразь, – процедил он и вперился в Корша тяжелым взглядом, пока тот, не в силах переносить зловонное дыхание Дойбеля, не отвернулся. Дойбель, пошатываясь, ушел.

Корш покачал головой.

– Никогда не любил этого ублюдка, – сказал он. – Но и не думал, что... – Он снова покачал головой.

Я устало опустился на стул и достал из ящика стола бутылку, которую там хранил.

– К сожалению, он прав, – сказал я, наполняя два стакана. Я увидел удивленный взгляд Корша и мрачно улыбнулся. – Обвинить берлинского полицейского в убийстве... Да это, черт подери, то же самое, что арестовать пьяницу на Мюнхенском пивном фестивале.

Глава 13

Воскресенье, 25 сентября

– Господин Хирш дома?

Старик, открывший дверь, выпрямился и кивнул:

– Я господин Хирш.

– Вы отец Сары Хирш?

– Да, а кто вы?

Ему, должно быть, не меньше семидесяти. На голове блестящая лысина, опушенная длинными седыми волосами, спускающимися на воротник. Роста невысокого, к тому же годы согнули его, и трудно было поверить, что у этого человека пятнадцатилетняя дочь. Я показал ему свой значок.

– Полиция! – сказал я. – Только не пугайтесь. Я пришел не для того, чтобы причинить вам неприятности. Я просто хочу задать несколько вопросов вашей дочери. Она может описать одного человека, преступника.

Увидев мой полицейский значок, господин Хирш побледнел, но после моих слов кровь стала постепенно приливать к его лицу. Господин Хирш отступил в сторону и молча пропустил меня в зал, заполненный китайскими вазами, бронзовыми статуэтками, тарелками с голубым орнаментом и замысловатой резьбой по бальзовому дереву в застекленных горках. Я с восхищением рассматривал все это богатство, пока он закрывал и запирал входную дверь, а он мельком сообщил мне, что в молодости служил в немецком военно-морском флоте и много путешествовал по Дальнему Востоку.

Почувствовав аппетитный запах, заполнявший весь дом, я извинился, что помешал семейному обеду.

– До обеда осталось еще немного времени, – сообщил старик. – Моя жена и дочь пока на кухне.

Он неловко улыбнулся, так как для него, без сомнения, была непривычной вежливость представителя власти, и провел меня в приемную.

– Итак, – сказал он, – вы говорите, что хотели бы побеседовать с моей дочерью Сарой, что она могла бы описать преступника.

– Да, это так, – подтвердил я. – В школе, где учится ваша дочь, пропала одна девушка. Весьма вероятно, что она была похищена. Один из моих людей в беседе с девушками из класса, где учится ваша дочь, выяснил, что несколько недель назад какой-то незнакомец разговаривал с Сарой. Мне хотелось бы узнать, не помнит ли она, как он выглядел. С вашего разрешения.

– Разумеется. Я сейчас приведу ее, – сказал он и вышел.

Несомненно, это была очень музыкальная семья. Рядом с большим блестящим черным «Бехштейном» лежало несколько футляров с музыкальными инструментами и стояли пюпитры. У окна, выходившего в большой сад, приткнулась арфа, и почти на всех фотографиях, стоявших на буфете, молодая девушка играла на скрипке. Даже картина, написанная маслом, которая висела над камином, была посвящена музыкальной теме – фортепьянный концерт, как мне показалось. Я стоял и разглядывал эту картину, пытаясь представить себе, какую музыку исполнял пианист, когда господин Хирш вернулся со своей женой и дочерью.

Фрау Хирш оказалась гораздо выше и моложе своего мужа, по-видимому, ей было не больше пятидесяти, – стройная, элегантная женщина с жемчужными серьгами и жемчужным ожерельем. Она вытерла руки о фартук и обняла дочь за плечи, словно подчеркивая свои родительские права перед лицом возможного вмешательства в их жизнь государства, которое относилось к их нации с неприкрытой враждебностью.

– Мой муж говорит, что в классе, где учится Сара, пропала девушка, – спокойно сказала она. – Кто она?

– Эммелин Штайнингер, – ответил я.

Фрау Хирш немного повернула к себе дочь.

– Сара, – с упреком произнесла она, – почему ты не сообщила нам, что одна из твоих подруг пропала?

Сара, немного полноватая, но очень здоровая и привлекательная девушка, которая никоим образом не вписывалась в тот расистский образ еврея, который создал Штрейхер, поскольку ее глаза были голубыми, а волосы – светлыми, нетерпеливо дернула головой, как маленький упрямый пони.

– Да она просто сбежала, вот и все. Она только и говорила об этом. Мне совершенно безразлично, что с ней случилось. Мы не дружили с Эммелин Штайнингер. Она всегда говорила о евреях всякие гадости. Я ее ненавижу, и мне все равно, что у нее умер отец.

– Хватит, – прервал ее господин Хирш, по-видимому не желавший слышать о том, что у кого-то умер отец. – Не важно, что она говорила. Если ты знаешь что-нибудь, что поможет комиссару найти ее, ты должна об этом рассказать, ясно?

Сара сделала недовольное лицо.

– Да, папа, – зевнула она и плюхнулась в кресло.

– Сара, в самом деле! – укоризненно сказала ее мать и неловко улыбнулась мне. – Обычно она ведет себя совсем по-другому, комиссар. Извините!

– Все в порядке, – улыбнулся я, устраиваясь на скамейке для ног, стоявшей перед креслом, где сидела Сара.

– Сара, в пятницу, когда один из моих людей разговаривал с тобой, ты сказала, что вспомнила, как какой-то мужчина крутился около вашей школы. Где-то месяца два назад. Это правда? – Она кивнула. – Тогда я хочу попросить тебя, чтобы ты попыталась вспомнить и рассказать мне все об этом человеке.

Несколько мгновений она покусывала свой ноготь, а затем стала внимательно его рассматривать.

– Ну, это было так давно... – протянула она.

– Все, что тебе удастся вспомнить, может оказаться для меня полезным. Например, в какое время дня это произошло?

Я вытащил записную книжку и положил ее на колени.

– Это было как раз тогда, когда все уходили из школы. Как обычно, я собиралась идти одна. – Она подняла голову, вспоминая. – И около школы стояла та машина.

– Какая это была машина?

Она пожала плечами.

– Я не разбираюсь в марках машин и вообще во всем этом. Но она была большая и черная, и за рулем сидел шофер.

– Это шофер заговорил с тобой?

– Нет, другой человек, который сидел сзади. Я думала, это полицейские. Тот, что сидел сзади, опустил стекло и позвал меня, когда я выходила из калитки. Я была одна. Большинство девочек уже ушли. Он попросил меня подойти поближе и, когда я подошла, сказал мне, что я... – Она слегка покраснела и замолчала.

– Продолжай, – сказал я.

– ...что я очень красивая и, он уверен, мои родители гордятся, что у них такая дочь. – Она бросила смущенный взгляд на своих родителей. – Я ничего не выдумываю, – произнесла она, и в ее тоне я уловил нотки удовольствия. – Честное слово, именно так он и сказал.

– Я тебе верю, Сара, – подбодрил я ее. – Что он еще говорил?

– Он обратился к своему шоферу и сказал, что я прекрасный образец германской девушки или какую-то подобную глупость. – Она засмеялась. – Это было так смешно! – Она поймала взгляд своего отца и снова стала серьезной. – Короче говоря, он сказал что-то в этом роде. Я точно не помню.

– А шофер ответил ему что-нибудь?

– Он предложил своему боссу отвезти меня домой. Тогда тот, что сидел сзади, спросил меня, хотела бы я, чтобы они довезли меня до дому. Я ответила, что никогда не каталась на такой большой машине и с удовольствием...

Отец Сары громко вздохнул:

– Сколько раз мы говорили тебе, Сара, не...

– Если вы не возражаете, – остановил я его, – это может подождать. – Я снова посмотрел на Сару. – Что же случилось дальше?

– Этот человек сказал, что, если я правильно отвечу на несколько вопросов, он меня подвезет, совсем как кинозвезду. Ну, сначала он поинтересовался, как меня зовут, и, когда я ему сказала, он поглядел на меня так, будто был шокирован. Конечно, потому, что он понял: я – еврейка, и тут же спросил, не еврейка ли я. Я хотела было ответить ему, что нет, – просто ради смеха, но потом испугалась, что он может проверить, и я попаду в беду, и тогда я сказала, что я еврейка. После этого он откинулся на своем сиденье и велел шоферу ехать. А мне больше не сказал ни слова. Это было очень странно. Как будто я вдруг перестала для них существовать.

– Очень хорошо, Сара. Теперь ответь мне: ты сказала, что подумала, будто это – полицейские. Они были в форме?

Она неуверенно кивнула.

– Начнем с цвета этой формы.

– Кажется, что-то зеленое. Вы знаете, как у полицейских, только немного темнее.

– А какие у них были фуражки? Как у полицейских?

– Нет, это были скорее офицерские фуражки. Папа был офицером флота.

– Что-нибудь еще? Значки, нашивки, знаки различия на воротниках. Что-нибудь в этом роде. – Она отрицательно качала головой. – Ну хорошо. Теперь этот мужчина, который говорил с тобой. Как он выглядел?

Сара поджала губы, подергала кончики своих волос и взглянула на отца.

– Мужчина был старше своего шофера, – наконец произнесла она. – Пятидесяти пяти – шестидесяти лет. Крупный, волос мало, или они коротко острижены, и маленькие усики.

– А другой?

Она пожала плечами.

– Тот был моложе, довольно бледный. Светлые волосы. Я его плохо запомнила.

– А как он говорил, я имею в виду человека, сидевшего сзади?

– Вас интересует акцент?

– Да, если ты смогла его определить.

– Я не уверена. Мне трудно сказать по разговору, откуда тот или иной человек. Я различаю акцент на слух, но не всегда могу определить, что это за акцент. – Она глубоко вздохнула и нахмурилась, напрягая память. – У него был австрийский акцент. Хотя, мне кажется, его можно с таким же успехом назвать и баварским. Знаете, такая старомодная манера говорить.

– Австрийский или баварский акцент, – повторил я, записывая ее слова в записную книжку. Я хотел было подчеркнуть слово «баварский», но потом передумал. Не надо делать на это упор, хотя баварский мне больше подходил. Перед тем как задать последний вопрос, я сделал паузу, чтобы убедиться, что она кончила говорить.

– Теперь напряги память, Сара... Ты стоишь у машины, окно опущено, и ты смотришь прямо в салон машины. Ты видишь человека с усиками. Что еще ты можешь увидеть?

Она сомкнула веки и облизнула нижнюю губу, стараясь представить себе картину как можно четче.

– Сигареты, – сказала она через минуту. – Не такие, как у папы. – Она открыла глаза и посмотрела на меня. – У них был приятный запах. Сладкий и довольно сильный. Как у лаврового листа или душицы.

Я пробежал глазами свои записи и, окончательно убедившись, что она больше ничего не сможет добавить, встал.

– Спасибо, Сара, ты мне очень помогла.

– Правда? – спросила она радостно. – Правда помогла?

– Конечно.

Мы все улыбались и на какое-то мгновение забыли, кто мы и зачем я сюда пришел.

Возвращаясь из дома Хиршей, я думал, понял ли кто-нибудь из них, что один-единственный раз национальность Сары оказалась ее преимуществом – то, что она еврейка, вероятно, спасло ей жизнь.

Я был доволен тем, что узнал. Ее описание – пока единственная реальная информация в этом деле. А что касается акцента, то ее слова соответствовали словам Танкера, дежурного сержанта, который отвечал на анонимный звонок. Но важнее всего было то, что я понял: теперь-то мне непременно нужно выяснить у генерала Мартина из Нюрнберга, в какие дни Штрейхер бывал в Берлине.

Глава 14

Понедельник, 26 сентября

Выглянут из окна своей квартиры, я различил, как в соседнем доме семьи в нетерпеливом ожидании собрались в своих гостиных у радиоприемников. Из другого окна, выходившего на Фазаненштрассе, было видно, что улица совершенно опустела. Я прошел в гостиную и налил себе выпить. Снизу, из пансиона, расположенного под моей квартирой, доносились звуки классической музыки, которую передавали по радио. Перед началом трансляции очередной речи какого-нибудь партийного лидера и после нее всегда передавали старика Бетховена. Это как раз то, о чем я всегда говорю: чем хуже картина, тем богаче ее рама.

Обычно я не слушаю по радио речей партийных боссов. Мне лично больше нравится слушать свое пуканье. Но сегодняшняя передача была необычной. Во Дворце спорта на Потсдамерштрассе собирался выступить фюрер, он должен был, как все считали, объявить о своих истинных намерениях в отношении Чехословакии и Судетской области.

Что касается меня лично, то я уже давным-давно понял, что Гитлер обманывает всех своими речами о мире. Я достаточно насмотрелся вестернов, чтобы понять: когда человек в черной шляпе дразнит безобидного человечка рядом с ним в баре, на самом деле это означает, что он жаждет схватиться с шерифом. В случае с Гитлером в роли шерифа оказалась Франция, и не нужно было особого ума, чтобы понять: этот шериф не собирается делать ничего другого, кроме как сидеть в баре и убеждать себя в том, что с улицы доносятся не звуки выстрелов, а просто потрескивают горящие дрова.

Надеясь, что я все-таки ошибся, я включил радио и, подобно всем остальным семидесяти пяти миллионам немцев, стал ждать, надеясь узнать, что же с нами будет.

Многие женщины утверждают, что если Геббельс просто обольщает, то Гитлер, несомненно, очаровывает. Мне трудно судить об этом. Тем не менее нельзя отрицать, что речи Гитлера оказывают на людей какое-то гипнотическое действие. Без всякого сомнения, толпа, собравшаяся во Дворце спорта, почувствовала это на себе. Нужно было побывать там, чтобы ощутить царящую вокруг атмосферу – что-то вроде экскурсии на очистные сооружения.

Для тех, кто слушал речь фюрера дома, восхищаться было нечем, сказанное проходимцем номер один не оставляло нам никаких надежд – только душа леденела от сознания того, что сегодня война стала еще ближе, чем вчера.

Вторник, 27 сентября

Днем состоялся военный парад на Унтер-ден-Линден, парад армии, готовой воевать, и такой она еще никогда не появлялась на улицах Берлина. Мы увидели механизированную дивизию в полном боевом вооружении. Но, к моему удивлению, не было ни приветственных криков, ни салюта, никто не размахивал флагами. Все осознали, как воинственно настроен Гитлер, и люди, увидев этот парад, просто разворачивались и уходили.

Позже в тот же самый день, когда я встретился с Артуром Небе по его личной просьбе, но не в стенах Алекса, а в моей конторе «Гюнтер и Штальэкер, частные сыщики» – нужно бы пригласить художника и переделать вывеску, вернуться к первоначальному названию, – я рассказал ему о том, что видел на улицах.

Небе рассмеялся:

– А что бы ты сказал, если бы я сообщил тебе, что та самая дивизия, которую ты видел, может быть, освободит нашу страну?

– Неужели армия готовит путч?

– Я не могу тебе всего рассказать, скажу только, что высшие офицеры вермахта вступили в контакт с британским Премьер-министром. Как только поступит приказ английского правительства, армия займет Берлин и отдаст Гитлера под суд.

– Когда это произойдет?

– Стоит лишь войскам Гитлера вторгнутся на территорию Чехословакии, и Великобритания объявит войну. Тогда и наступит время. Наше время, Берни. Разве я не говорил тебе, что в Крипо потребуются такие люди, как ты?

Я медленно кивнул.

– Но ведь Чемберлен ведет переговоры с Гитлером, не так ли?

– Это обычная манера англичан – вести переговоры, решать все дипломатическим путем. Они не успокоятся, если не попытаются вступить в переговоры.

– Тем не менее, он, наверное, рассчитывает, что Гитлер подпишет что-то вроде договора. И что более важно, и Чемберлен, и Даладье сами готовы подписать такой документ.

– Гитлер не откажется от Судет, Берни. А англичане, похоже, не собираются отказываться от своего договора с чехами.

Я подошел к шкафчику с напитками и налил два стакана.

– Если англичане и французы собираются выполнить свои обязательства по договору, тогда и говорить не о чем, – сказал я, протягивая Небе стакан. – По моему мнению, они делают за Гитлера его работу.

– О Боже, какой же ты пессимист!

– Ну хорошо, ответьте мне на такой вопрос. Допустим, вам предстоит драться с тем, с кем вам не хочется драться. Ну, с кем-нибудь, кто больше вас, например. В такой ситуации вы, наверное, решите, что лучше куда-нибудь спрятаться, поскольку для драки у вас просто не хватит силенок. Тогда вы начнете без конца обсуждать эту ситуацию. Человек, который много говорит, вовсе не собирается драться.

– Но ведь Германия не больше, чем Англия и Франция.

– Значит, у них нет сил для драки.

Небе поднял свой стакан.

– Тогда выпьем за английский аппетит.

– За английский аппетит.

Среда, 28 сентября

– Генерал Мартин предоставил нам информацию о Штрейхере, комиссар. – Корш посмотрел в телеграмму, которую держал в руках. – «Мы предполагаем, что из пяти указанных вами дат, Штрейхер был в Берлине по крайней мере два раза». Что касается трех других дат, Мартин понятия не имеет, где он находился.

– Вот чего стоят его хваленые шпионы.

– И еще, комиссар. В один из указанных дней Штрайхера видели возвращающимся из аэропорта Фурт в Нюрнберге.

– А сколько времени занимает перелет из Берлина в Нюрнберг?

– Самое большее два часа. Хотите, чтобы я навел справки в аэропорту Темпельхоф?

– Мне пришла в голову идея получше. Отправляйтесь-ка к ребятам из отдела пропаганды на Муратти. Пусть они дадут вам хорошую фотографию Штрейхера. А лучше попросите фотографии всех гауляйтеров, чтобы не привлекать внимания. Скажите, что они нужны для службы безопасности рейхсканцелярии, это всегда звучит очень убедительно. Когда вы их получите, пойдите и поговорите с этой девочкой Хирш. Может быть, она опознает Штрейхера как человека, который сидел в машине.

– И что тогда?

– Если она его опознает, у нас с вами появится много новых друзей. За одним существенным исключением.

– Этого-то я и боюсь.

Четверг, 29 сентября

Чемберлен вернулся в Мюнхен. Он снова собирался вести переговоры. Шериф тоже прибыл, но всем было ясно, что, когда начнется стрельба, он будет смотреть совсем в другую сторону. Муссолини отполировал пряжку на ремне и свою лысину и примчался, чтобы предложить поддержку союзнику по духу.

Пока все эти важные персоны приезжали и уезжали, молодая девушка, ничтожная песчинка на фоне событий, разворачивающихся в мире, пропала, отправившись за покупками на ближайших рынок.

Моабитский рынок располагался на углу Бремерштрассе и Арминиусштрассе. Большое здание из красного кирпича своими размерами напоминало товарный склад, где рабочий люд Моабита – то есть практически все, кто жил в этом районе, – покупал сыр, рыбу, колбасу, мясо и другие свежие продукты. На рынке имелось даже два или три закутка, где можно наскоро выпить кружечку пива и съесть сосиску. В здании всегда толпился народ, и было в нем по крайней мере шесть выходов. Это не то место, где можно бродить не спеша. Большинство посетителей рынка вечно торопятся, у них нет времени стоять и глазеть на вещи, которые они не могут себе позволить купить, да, впрочем, на Моабитском рынке и нет таких товаров. Поэтому моя одежда и неспешная походка выделяли меня из толпы.

Мы знали, что Лиза Ганц пропала именно здесь, потому что один из продавцов рыбы нашел хозяйственную сумку, которую позже мать Лизы опознала как принадлежащую ее дочери.

Кроме этого, никто ничего не видел. На Моабитском рынке люди не обращают на вас особого внимания, если вы не полицейский, разыскивающий пропавшую девушку, и даже в этом случае на вас смотрят просто из любопытства.

Пятница, 30 сентября

Днем я был вызван в штаб-квартиру Гестапо на Принц-Альбрехтштрассе. Проходя через основной вход, я поднял глаза вверх и увидел женщину, сидевшую на завитке размером с шину грузовика, – она реставрировала лепное украшение. Над ее головой парили два херувима, один из которых чесал в затылке, а у другого на лице было написано удивление. Я подумал: наверное, они пытаются понять, почему Гестапо выбрало для себя именно это здание. На первый взгляд. Школа искусств, размещавшаяся раньше на Принц-Альбрехт-штрассе, 8, и Гестапо, занимающее это здание сейчас, не имеют между собой ничего общего, кроме стремления, если верить расхожей шутке, вставить всех в рамки. Но в тот день меня больше удивляло, почему Гейдрих вызвал меня именно сюда, а не во Дворец принца Альбрехта, расположенный рядом с Вильгельмштрассе. Без сомнения, у него были на то свои причины. Гейдрих ничего не делает без причины, и я был уверен, что нынешняя мне так же мало понравится, как и все остальные.

За главной дверью вас ожидает служба безопасности. После этого, пройдя вперед, вы оказываетесь у подножия лестницы размером с акведук. А поднявшись на один пролет, попадаете в зал для посетителей со сводчатым потолком и тремя окнами в виде арок, сквозь которые мог бы свободно пройти локомотив. У каждого окна – деревянная скамья, какие можно увидеть в церквах, я уселся на одну их них и, как мне было велено, стал ждать.

На постаментах между окнами стояли бюсты Гитлера и Геринга.

Я немного удивился – чего это вдруг Гиммлер оставил здесь голову Толстого Германа, учитывая их горячую ненависть друг к другу. Может быть, Гиммлер считал этот бюст произведением искусства? А может быть, его жена была дочерью главного раввина?

Прошел почти час, прежде чем передо мной из двойных дверей появился наконец Гейдрих. Он нес в руке портфель и, увидев меня, отослал своего адъютанта.

– Комиссар Гюнтер, – обратился он ко мне, и такое обращение, по-видимому, показалось ему забавным. Он повел меня вдоль по галерее. – Я думаю, мы можем снова прогуляться в саду, как в прошлый раз. Вы не откажетесь проводить меня до Вильгельмштрассе?

Мы прошли через арочную дверь и спустились по другой массивной лестнице в печально знаменитое южное крыло здания, где когда-то располагались мастерские скульпторов, а теперь были тюремные камеры Гестапо. Я их очень хорошо запомнил, потому что мне уже пришлось здесь однажды посидеть, правда, недолго, и я почувствовал облегчение, когда мы вышли из здания и оказались на свежем воздухе. Никогда нельзя распознать замыслы Гейдриха.

Он остановился на какое-то мгновение, глядя на свои часы «Ролекс». Я хотел было заговорить, но он поднял указательный палец и, словно соблюдая конспирацию, приложил его к своим тонким губам. Мы стояли и ждали, только я понятия не имел чего.

Через минуту или чуть больше раздался залп, и эхо от него раскатилось по саду. Затем еще один и еще. Гейдрих снова взглянул на часы, кивнул и улыбнулся.

– Ну что, пойдем? – сказал он, ступая на дорожку, посыпанную гравием.

– Это что, в мою честь? – спросил я, прекрасно зная, что это было.

– А, эта пальба? – Он усмехнулся. – Нет-нет, комиссар Гюнтер. Вы слишком много о себе воображаете. И кроме того, я не думаю, что вам нужен дополнительный урок, демонстрирующий силу. Просто я добиваюсь пунктуальности. Говорят, что для королей – это простая вежливость, но для полицейского – это критерий его профессиональной пригодности. В конце концов, если фюрер смог добиться, чтобы поезда не опаздывали, самое меньшее, что могу сделать я, – это потребовать, чтобы несколько священников были ликвидированы в точно назначенное время.

Я подумал, что Гейдрих все-таки преподал мне наглядный урок. Таким способом он хотел дать мне понять, что знает о моей стычке со штурмбанфюрером Ротом из 4В-1.

– А почему перестали расстреливать на рассвете?

– Жители соседних домов жаловались.

– Вам сказали священники, правда?

– Католическая церковь – это такой же международный заговор, как большевизм и иудаизм, Гюнтер. Мартин Лютер возглавил одну Реформацию, фюрер возглавит другую. Он ликвидирует власть Папы Римского над немецкими католиками, хотят этого священники или нет. Но это совсем другое направление деятельности, и пусть им лучше занимаются те, кто в этом хорошо разбирается. Я пригласил вас не для этого. Хотел рассказать вам об одной проблеме, с которой я столкнулся. Дело в том, что на меня оказывают определенное давление Геббельс и его писаки с Муратти, которые утверждают, что дело, которое вы расследуете, надо предать гласности. И я не знаю, сколько еще времени мне удастся сопротивляться их натиску.

– Когда вы поручили мне это дело, генерал, – сказал я, закуривая сигарету, – я был против запрета на освещение его в печати. Однако теперь я убежден, что наш убийца как раз и добивается, чтобы о нем писали все газеты.

– Да, Небе мне говорил, что вы разрабатываете версию о том, что это что-то вроде заговора, составленного Штрейхером и его дружками, ненавидящими евреев, с целью устроить погром еврейскому сообществу, проживающему в столице.

– Это звучит нелепо только в том случае, если вы не знаете Штрейхера, генерал.

Он остановился и, засунув руки глубоко в карманы своих брюк, покачал головой.

– Что касается этого баварского борова, то он меня не может удивить. – Гейдрих хотел пнуть голубя носком своего сапога, но промахнулся. – Я хочу услышать от вас побольше.

– Мы показали фотографию Штрейхера одной девушке, и она заявила, что, скорее всего, именно этот человек пытался заманить ее в свою машину у ворот школы, из которой на прошлой неделе исчезла другая девушка. Ей кажется, что этот человек, скорее всего, говорит с баварским акцентом. А дежурный сержант, который разговаривал с неизвестным, указавшим нам совершенно точно, где можно найти труп еще одной пропавшей девушки, тоже утверждает, что у этого человека был баварский акцент.

Теперь поговорим о мотиве преступления. В прошлом месяце жители Нюрнберга сожгли городскую синагогу. А здесь, в Берлине, дело пока ограничилось несколькими разбитыми окнами и оскорблениями. Штрейхер был бы просто счастлив, если бы с евреями в Берлине стали обходиться так же, как в Нюрнберге. Более того, описываемое в «Штюрмере» ритуальное убийство очень напоминает modus operandiубийцы. Прибавьте все это к репутации Штрейхера, и эта версия покажется довольно убедительной.

Гейдрих ускорил шаги и обогнал меня, руки его болтались вдоль тела, как будто он ехал верхом на лошади в Венской школе верховой езды. Затем он повернулся лицом ко мне, восторженно улыбаясь.

– Я знаю одного человека, который был бы счастлив свалить Штрейхера. Этот глупый ублюдок в своих речах докатился до того, что утверждает: наш Премьер-министр – импотент. Геринг был в ярости. Но ведь у вас еще нет достаточно улик, не так ли?

– Нет, генерал. Да к тому же моя свидетельница – еврейка. – Гейдрих застонал. – И конечно, все остальное – пока только догадки.

– Тем не менее мне очень нравится ваша версия, Гюнтер. Мне она очень нравится.

– Я хотел бы напомнить вам, генерал, что мне потребовалось шесть месяцев, чтобы поймать Гормана-Душителя. А этим делом я еще и месяца не занимаюсь.

– Боюсь, что у нас нет этих шести месяцев. Послушайте, дайте мне хоть самую ничтожную улику, и я отобьюсь от Геббельса. Но эта улика мне нужна как можно скорее, Гюнтер. Даю вам еще месяц, самое большее – шесть недель. Вы меня хорошо поняли?

– Да, генерал.

– Итак, чем я вам могу помочь?

– Пусть Гестапо установит круглосуточное наблюдение за Юлиусом Штрейхером, – попросил я. – Полное тайное изучение всей предпринимательской деятельности самого Штрейхера и всех, кто с ним сотрудничает.

Гейдрих сложил руки на груди, а затем подпер одной рукой свой длинный подбородок.

– Мне придется переговорить об этом с Гиммлером. Но все будет в порядке. Коррупцию рейхсфюрер ненавидит даже больше, чем евреев.

– Ну что ж, это очень обнадеживает, генерал.

Мы двинулись к Дворцу принца Альбрехта.

– Кстати, – сказал он, когда мы приближались к его собственной штаб-квартире, – я получил несколько очень важных новостей, затрагивающих нас всех. Англичане и французы подписали соглашение в Мюнхене. Фюрер получил Судетскую область. – Он удивленно покачал головой. – Чудеса, да и только, правда?

– Да, чудеса, – пробормотал я.

– Неужели вы не понимаете? Войны не будет. По крайней мере, сейчас.

Я выдавил из себя улыбку.

– Да, это действительно хорошие новости!

Я все прекрасно понял. Войны не будет. Не будет никакого сигнала от англичан. А без этого не будет и никакого путча.

Часть вторая

Глава 15

Понедельник, 17 октября

Семья Ганцев, или, вернее, то, что от нее осталось, когда еще один неизвестный позвонил в Алекс и сообщил, где можно найти тело Лизы Ганц, проживала к югу от Биттенау в небольшой квартирке на Биркенштрассе, сразу же за госпиталем Роберта Коха; где фрау Ганц работала медсестрой. Господин Ганц служил клерком в Окружном суде Моабита, который также располагался поблизости.

Если верить словам Беккера, это были работящие люди, чей возраст приближался к сорока годам. Они проводили большую часть времени на работе, и Лиза часто оставалась одна. И вряд ли кто-нибудь заставал ее в таком виде, в котором только что увидел ее я – она лежала обнаженная на столе в Алексе, и профессор Ильман сшивал те части ее тела, которые он вынужден был вскрыть, чтобы узнать о ней все: начиная с того, была ли она девственницей, и кончая содержимым ее желудка. Однако смутные подозрения, появившиеся у меня, подтвердило изучение ее ротовой полости, в которую было гораздо легче проникнуть, чем в желудок.

– Что натолкнуло вас на такую мысль, Берни? – спросил Ильман.

– Не все так виртуозно скручивают самокрутки, как вы, профессор. Иногда крошечные чешуйки бумаги остаются на языке или под губой. Помните, та еврейская девушка, которая видела нашего убийцу, говорила, что он курил сигареты со сладким запахом, напоминающим лавровый лист или душицу? Речь шла о гашише. Вот как ему удавалось спокойно увозить их в своей машине. Им льстило, что он обращается с ними, как со взрослыми, предлагая сигарету. Но только это были не обычные сигареты.

Ильман покачал головой с нескрываемым восхищением.

– Подумать только, а я не додумался. Наверное, старею.

Беккер захлопнул дверь автомобиля, и мы пошли вместе по тротуару. Квартира Ганцев располагалась над аптекой. У меня появилось такое чувство, что мне придется еще раз побывать в ней.

Мы поднялись по лестнице и постучали в дверь. Нам открыл мрачный темноволосый человек. Узнав Беккера, он вздохнул и позвал свою жену. Затем бросил взгляд в глубь квартиры, и я увидел, что он мрачно кивнул.

– Проходите, – сказал он.

Я внимательно наблюдал за ним. Его лицо раскраснелось, и, протискиваясь мимо него, я заметил у него на лбу крошечные капельки пота. Пройдя в комнату, я почувствовал тепло и запах мыла и догадался, что он только что вышел из ванной.

Закрыв дверь, господин Ганц догнал нас и провел в маленькую гостиную, где стояла его жена и спокойно ждала нас. Высокая, болезненно-бледная женщина, как будто ей редко приходилось бывать на воздухе. По ее лицу было заметно, что она только что перестала плакать. В руках она комкала мокрый носовой платок. Ганц подошел к ней и обнял ее за широкие плечи, и тут стало видно, насколько он ниже ее ростом.

– Это комиссар Гюнтер из Алекса, – представил меня Беккер.

– Господин и госпожа Ганц, – обратился я к ним, – Боюсь, вам придется приготовиться к самому худшему. Сегодня утром мы нашли тело вашей дочери Лизы. Приношу вам свои соболезнования.

Беккер торжественно склонил голову.

– Да, – сказал Ганц, – да, я так и думал.

– Естественно, вы должны будете опознать труп, – продолжал я. – Но это не обязательно делать сейчас. Может быть, чуть попозже, когда сможете взять себя в руки.

Я ожидал, что фрау Ганц разразится рыданиями, но она вела себя сдержанно, по крайней мере, в эту минуту. Уж не потому ли, что она была медсестрой, привыкшей к страданиям и горю? Неужели и к своему собственному?

– Мы можем сесть?

– Да, пожалуйста, – сказал Ганц.

Я велел Беккеру пойти на кухню и сварить кофе. Он с готовностью отправился исполнять мое приказание, так как оно позволяло ему хотя бы на одну-две минуты вырваться из атмосферы горя.

– Где вы нашли ее? – спросил Ганц.

На этот вопрос мне совсем не хотелось отвечать. Как сказать родителям, что тело их дочери было найдено внутри автомобильных покрышек, поставленных одна на другую в брошенном гараже на Кайзер-Вильгельм-штрассе? Я ограничился тем, что сообщил им, где находится гараж, в котором было найдено тело. При этом известии произошел совершенно недвусмысленный обмен взглядами.

Ганц сидел, положив руку на колено своей жены. Она казалась спокойной, даже безучастной и, возможно, меньше нуждалась в кофе, который готовил Беккер, чем я.

– Кто бы, по-вашему, мог убить ее? – продолжал расспрашивать Ганц.

– Мы разрабатываем несколько версий, господин Ганц, – сказал я, чувствуя, как ко мне вновь возвращается способность изрекать обычные полицейские банальности. – Мы делаем все возможное, поверьте мне.

Ганц нахмурился еще сильнее. Он с негодованием покачал головой.

– Не могу понять, почему об этом молчат газеты.

– Чтобы не появились желающие подражать этому убийце. В подобных случаях такое часто случается, – заметил я.

– А не кажется ли вам, что важнее принять все меры для того, чтобы ни одну девушку больше не убили? – Фрау Ганц, смотрела на меня с озлоблением. – Это ведь правда, что убили уже нескольких девушек? Так говорят люди. Вы можете не сообщать об этом в газетах, но вы не можете заставить людей молчать.

– Но ведь проводилась пропагандистская кампания, призывающая девушек быть осторожными, – возразил я.

– Да, но она не принесла никаких плодов, – сказал Ганц. – Лиза была умной девушкой, комиссар. Она не могла сделать какую-нибудь глупость. Значит, убийца тоже не дурак. И, как мне кажется, единственный способ заставить девушек быть действительно осторожными – это опубликовать всю эту историю в газетах, во всем ее ужасе, чтобы напугать их.

– Может быть, вы и правы, господин Ганц, – удрученно произнес я. – Но это не от меня зависит. Я только подчиняюсь приказам. – В те дни это был типично немецкий способ оправдать все и вся, и я почувствовал глубокий стыд, что мне пришлось прибегнуть к нему.

Беккер просунул голову в дверь кухни.

– Могу я попросить вас на пару слов, комиссар?

Теперь наступила моя очередь с облегчением покинуть комнату.

– В чем дело? – сурово спросил я. – Забыли, как вскипятить чайник?

Он протянул мне вырезку из газеты «Беобахтер».

– Взгляните на это, комиссар. Я нашел ее в ящике.

Это было объявление. «Рольф Фогельман, частный сыщик, специализируется на розыске пропавших» – точно такое же объявление, каким в свое время надоедал мне Бруно Штальэкер.

Беккер показал на дату в верхней части вырезки.

– Третье октября, – сказал он. – Через четыре дня после того, как исчезла Лиза Ганц.

– Людям не в первый раз надоедает ждать, пока раскачается полиция, – заметил я. – В конце концов, таким способом и я сравнительно честно зарабатывал себе на жизнь.

Беккер нашел чашки с блюдцами и поставил их на поднос вместе с кофейником.

– Как вы полагаете, они могли обратиться к нему, комиссар?

– Не вижу никакого вреда, если мы их об этом спросим.

Ганц и не думал оправдываться, что обратился к частному сыщику, я сам был бы не прочь иметь такого клиента.

– Как я уже говорил, комиссар, в газетах не было ничего об исчезновении нашей дочери, а ваших сотрудников мы видели у себя только дважды. Время шло, и мы недоумевали – предпринимаются ли вообще какие-нибудь попытки найти нашу дочь? Сильнее всего угнетает неизвестность. Мы подумали, что если мы найдем господина Фогельмана, то по крайней мере будем уверены, что кто-то делает все возможное, чтобы найти ее. Я не хочу быть грубым, комиссар, но я рассказываю, как это было.

Я сделал глоток и покачал головой.

– Очень хорошо вас понимаю. Вероятно, я поступил бы так же. Мне только хотелось бы, чтобы этот Фогельман смог ее найти.

Ими можно только восхищаться, подумал я. У них, наверное, нет особых средств, чтобы прибегать к услугам частного сыщика, и все-таки они на это решились. Должно быть, потратили на оплату его услуг все свои сбережения.

Мы кончили пить кофе и стали прощаться. Я сказал господину Ганцу, что завтра рано утром полицейская машина может заехать за ним и доставить его в Алекс, чтобы он опознал тело.

– Спасибо вам за ваше внимание, комиссар, – сказала фрау Ганц, пытаясь улыбнуться. – Все так добры к нам.

Ее муж кивнул, соглашаясь с ней. Стоя у открытой двери, он, можно не сомневаться, страстно желал поскорее увидеть наши спины.

– Господин Фогельман отказался брать с нас деньги. А теперь вы собираетесь прислать машину за моим мужем. Не знаю, как выразить вам нашу признательность.

Я сочувственно пожал ей руку, и мы ушли.

В аптеке внизу я купил несколько порошков и проглотил один в машине. Беккер посмотрел на меня с отвращением.

– Бог мой, не понимаю, как вы можете их глотать, – сказал он, содрогаясь.

– Так они быстрее действуют. А после того, что мы сейчас пережили, я не могу сказать, чтобы я почувствовал их вкус. Ненавижу сообщать плохие известия. – Я облизал губы языком, чтобы на них не осталось порошка. – Ну? Какое у вас сложилось впечатление? То же самое, что и раньше?

– Да. Он постоянно бросал на нее многозначительные взгляды.

– Для этого я вас и взял с собой, – сказал я, все еще недоумевая.

Беккер широко улыбнулся:

– А она недурна, правда?

– Полагаю, вы хотите рассказать мне, что такая хороша в постели, правильно?

– Я думаю, она больше в вашем вкусе, комиссар.

– Да? Почему это вы так решили?

– По-моему, она относится к тому типу женщин, которые очень чутко реагируют на доброту. – Я засмеялся, несмотря на свою головную боль. – Более чутко, чем на плохие известия. Вдруг появляемся мы, шествуя тяжелой поступью и с мрачными физиономиями, не предвещающими ничего хорошего, а она выглядит так, будто самая большая неприятность у нее – это некоторая слабость по причине менструации.

– Она – медсестра. Ее профессия приучила к плохим известиям.

– Это мне тоже пришло в голову, но, по-моему, она просто успела выплакаться перед нашим приходом. А как вела себя мать Ирмы Ханке? Она плакала?

– О нет. Эта была тверда, как еврейские сладости. Она только немного пошмыгала носом, когда я появился у них в первый раз. Но атмосфера у них была такая же, как и у Ганцев.

Я посмотрел на часы.

– Мне кажется, нам нужно выпить.

Мы подъехали к кафе «Керкау» на Александрплац. В нем стояло шесть бильярдных столов, и оно всегда было заполнено полицейскими из Алекса, которые заходили сюда расслабиться после дежурства.

Я взял две кружки пива и принес их к столу, где Беккер уже сделал несколько ударов.

– Вы играете в бильярд? – спросил он.

– Вы что, смеетесь? Да я здесь раньше дневал и ночевал.

Я взял кий и посмотрел, как Беккер ударил: шар попал в красный, отскочил от бортика и ударил другой белый, шар.

– Как насчет небольшого пари?

– Не после такого удара. Вам надо еще долго учиться, как давать нужные направления. Если бы вы промахнулись...

– Просто удачный удар, – настаивал Беккер.

Он наклонился и ударил по шару. На этот раз он промахнулся на полметра.

Я прищелкнул языком.

– Как вы держите кий! Это же не палка. И не надо меня поддразнивать, хорошо? Ладно, чтобы доставить вам удовольствие, давайте сыграем по пять марок за игру.

Он слегка улыбнулся и согнул плечи.

– Двадцать очков с вас достаточно?

Начинать выпало мне, но я проиграл первый удар. После этого Беккер принялся разделывать меня, как младенца. В детстве он не терял времени в бойскаутах, это уж точно. После четырех игр я бросил двадцать марок на стол и запросил пощады. Беккер швырнул деньги мне назад.

– Не надо, – сказал он. – Вы мне просто поддались.

– Вам нужно будет усвоить еще одну вещь. Пари – это пари. Никогда не предлагайте играть на деньги, если не собираетесь забирать свой выигрыш. Человек, который прощает вам долг, может ожидать того же и от вас. Это только нервирует людей.

– Хороший совет. – Он сунул деньги в карман.

– Это же касается и работы, – продолжал я. – Никогда не работайте даром. Если вы не берете денег за свою работу, значит, она того и не стоит. – Я положил свой кий на полку и допил пиво. – Не доверяйте тому, кто готов работать задаром.

– Вы это поняли, будучи частным сыщиком?

– Нет, я понял это, будучи хорошим предпринимателем. Но поскольку уж вы заговорили об этом, то частный сыщик, который берется за поиски пропавшей девушки, а затем отказывается от вознаграждения, не внушает мне доверия.

– Рольф Фогельман? Так ведь он же ее не нашел.

– Вот что я хочу вам сказать. Сейчас многие люди пропадают в нашем городе, и причин тому много. Когда пропавший находится, это исключение, а не правило. Если бы я возвращал деньги всем клиентам, которым не смог помочь, я бы сейчас работал посудомойщиком. Частный сыщик должен гнать прочь все сантименты. Человеку, который не получает плату за свою работу, нечего будет есть.

– Может быть, у этого Фогельмана более великодушный характер, чем у вас, комиссар.

Я покачал головой.

– Не понимаю, как он может позволить себе быть великодушным. – Я развернул вырезку с объявлением Фогельмана и снова перечитал его. – Только не с такими объявлениями.

Глава 16

Вторник, 18 октября

Да, это была она. Только у нее такие золотистые волосы и такие изящные ноги. Я наблюдал, как она, нагруженная пакетами и коробками, пыталась проскочить через вращающиеся двери «Ка-де-Ве». Она выглядела так, как будто в последнюю минуту забежала в магазин купить рождественские подарки. Пытаясь поймать такси, замахала рукой, уронила пакет, наклонилась, чтобы поднять его, а когда выпрямилась, то обнаружила, то таксист упустил ее из виду и уехал. Хотя мне непонятно, как можно потерять ее из виду. Хильдегард Штайнингер заметишь, даже если у тебя на голову надет мешок. Она выглядела так, словно полдня провела в косметическом кабинете.

Сидя за рулем, я услышал, как она выругалась, и, подрулив к обочине, опустил стекло.

– Вас подвезти?

– Нет, не надо, – сказала она так, будто я на светском приеме загнал ее в угол и она высматривает из-за моего плеча, не проходит ли мимо кто-нибудь поинтересней. Но никто не проходил, она спохватилась, что нужно улыбнуться, поспешно изобразила на лице приветливость и затем добавила: – Впрочем, если это вас не затруднит.

Я выскочил из машины, чтобы помочь ей уложить покупки – множество коробок со шляпками, туфлями, парфюмерией, нарядами от самого модного портного на Фридрихштрассе и продукты из знаменитого зала «Ка-де-Ве». По-видимому, она относилась к тому типу женщин, для которых, чековая книжка – панацея от всех бед. Хотя, впрочем, таких женщин очень много.

– Совсем не затруднит, – сказал я, глядя на ее ноги, пока она забиралась в машину. На мгновение мне удалось насладиться зрелищем краешков ее чулок с подвязками. Не смей смотреть, приказал я себе. Эта дамочка тебе не по карману. Кроме того, ее мысли заняты совсем другим – подходят ли туфли к сумочке и что случилось с пропавшей дочерью.

– Куда ехать? – поинтересовался я. – Домой?

Она вздохнула, как будто я предлагал отвезти ее в ночлежку Пальме на Фробельштрассе, но потом, храбро улыбнувшись, кивнула. Мы поехали на восток по направлению к Бюловштрассе.

– Боюсь, что у меня нет для вас ничего нового, – сказал я, придавая своему лицу серьезное выражение и стараясь думать о дороге, а не о ее бедрах.

– Я на это и не рассчитывала, – произнесла она без всякого выражения. – Ведь прошло уже почти четыре недели.

– Нужно надеяться на лучшее.

Еще один вздох, более нетерпеливый.

– Вы ее не найдете. Она мертва, не так ли? Почему просто не смириться с этим фактом?

– Для меня она жива, пока я не удостоверюсь в обратном, фрау Штайнингер.

Я повернул на юг по Потсдамерштрассе, и какое-то время мы молчали. Вдруг я заметил, что она трясет головой и дышит так, как будто ей пришлось подниматься по лестнице.

– Представляю, что вы обо мне думаете, комиссар, – сказала она. – У меня пропала дочь, возможно, ее убили, а я швыряю деньги, как будто ничего не произошло. Вы, наверное, думаете, что я бессердечная.

– Ничего подобного я не думаю, – поспешил возразить я и начал объяснять ей, что разные люди ведут себя в такой ситуации по-разному, что покупки помогают ей хоть на пару часов отвлечься от мыслей об исчезнувшей дочери, и все это совершенно нормально, и никто не будет ее ни в чем обвинять. Мне казалось, что я говорил очень убедительно, но когда мы подъехали к ее дому в Штеглице, Хильдегард Штайнингер плакала.

Я положил руку ей на плечо, легонько сжал его, чтобы успокоить ее, и сказал:

– Я предложил бы вам свой носовой платок, если бы мне не пришлось заворачивать в него бутерброды.

Она попыталась улыбнуться сквозь слезы.

– У меня есть платок. – Она вытащила из-под рукава кружевной квадратик. Затем взглянула на мой платок и рассмеялась: – Похоже, вы действительно заворачивали в него бутерброды.

Я помог ей отнести покупки наверх и подождал у двери, пока она искала ключ. Открыв дверь, она повернулась ко мне и благодарно улыбнулась.

– Спасибо за помощь, комиссар, – поблагодарила она. – Это было очень мило с вашей стороны.

– Пустяки, – сказал я, совсем так не думая.

Хотя бы пригласила на чашечку кофе, подумал я, вернувшись в свою машину. Разрешила подвезти себя и даже не предложила войти.

Но, впрочем, таких женщин много: для них мужчины существуют только для того, чтобы подвозить их на машинах, не получая даже на чай.

Стойкий запах духов «Байяди», оставшийся в машине, сыграл со мной злую шутку. Некоторые мужчины совершенно безразличны к женским духам, но для меня их запах – удар ниже пояса. За те двадцать минут, что я ехал до Алекса, мне показалось, что я, словно пылесос, всосал в себя весь аромат этой женщины до последней молекулы.

Я позвонил своему другу, который работал в рекламном агентстве «Дорланд». Алекса Зиверса я знал со времен войны.

– Алекс, вы все еще покупаете места для объявлений?

– Покупаем, поскольку это требует не больше одной извилины.

– Всегда приятно поговорить с человеком, который любит свою работу.

– К счастью, я гораздо больше люблю деньги.

Мы продолжали разговаривать в таком же духе еще минуты две, потом я спросил Алекса, нет ли у него сегодняшнего утреннего номера газеты «Беобахтер». Мне было интересно, есть ли там объявление Фогельмана.

– А в чем дело? – спросил он, – Не могу поверить, что даже люди твоей профессии в конце концов осознали, что живут в двадцатом веке.

– Это объявление появляется по крайней мере дважды в неделю уже в течение нескольких месяцев, – объяснил я. – Сколько бы это могло стоить?

– Для такого срока могла быть скидка. Послушай, я знаю кое-кого в редакции «Беобахтер». Может быть, мне удастся выяснить то, что тебя интересует.

– Я был бы тебе очень признателен.

– Может быть, ты хочешь сам дать объявление?

– К сожалению, Алекс, это относится к делу, которое я расследую.

– Понял. Шпионишь за конкурентами, да?

– Что-то в этом роде.

Остаток дня я провел, читая отчеты Гестапо о Штрейхере и его коллегах из редакции «Штюрмер»: о связи гауляйтера с Анни Зайц, о других его связях, которые он поддерживал втайне от своей жены Кунигунды; о связи его сына Лотара с английской девушкой благородного происхождения по имени Митфорд; о том, что редактор еженедельника «Штюрмер» Эрнст Химер – гомосексуалист; о незаконной деятельности карикатуриста из «Штюрмера» Филиппа Рупрехта после войны в Аргентине и о том, как в число сотрудников «Штюрмера» вошел человек по имени Фриц Бранд, на самом деле еврей по имени Йонас Волк.

Впечатляющее чтение, полное непристойных подробностей, без сомнения, вполне в стиле самого «Штюрмера», но, прочитав все эти документы, я не смог в них найти ничего, что помогло бы мне установить связь между Штрейхером и убийствами.

Зиверс позвонил около пяти часов и сообщил, что объявления, которые давал Фогельман, стоили ему ежемесячно что-то около трех или четырех сотен марок.

– И когда же он начал так тратиться?

– С начала июля. Только он совсем не тратится, Берни.

– Не говори мне, что его объявления публикуются бесплатно.

– Нет, его счета оплачивают другие.

– Да? И кто же?

– Это очень забавно, Берни. Можешь ли ты придумать причину, по которой «Издательство Ланге» стало бы оплачивать объявления частного сыщика?

– Ты в этом уверен?

– Абсолютно.

– Это очень интересно, Алекс. Я твой должник.

– Обещай мне, что, как только тебе придет в голову мысль опубликовать объявление, ты обратишься ко мне. Хорошо?

– Будь уверен.

Я положил трубку и открыл записную книжку-календарь. Прошла уже целая неделя с тех пор, как истекли тридцать дней, в течение которых фрау Гертруда Ланге платила мне как частному сыщику. Взглянув на часы, я подумал, что еще успею проскочить в западную часть Берлина до часа пик.

В особняке на Гербертштрассе вовсю работали художники, и служанка фрау Ланге, открывшая мне дверь, принялась громко возмущаться, что в доме нет покоя: кто-то постоянно приходит или уходит. Она сбилась с ног. Однако по ее виду это было незаметно. Она еще больше потолстела.

– Вам придется подождать в прихожей, а я пойду узнаю, сможет ли она вас принять. Здесь все переделывается. Учтите, ничего нельзя трогать.

Она вздрогнула, когда весь дом потряс грохот, словно упало что-то тяжелое, и, бормоча какие-то слова о людях в грязной спецодежде, разрушающих дом, отправилась искать свою хозяйку, а я остался топтаться в прихожей на мраморном полу.

По-видимому, ремонт в этом доме – обычное дело. Вероятно, они делали его каждый год – вместо весенней уборки. Я провел рукой по бронзовой коже лосося, изогнувшегося в прыжке в центре огромного круглого стола. Если бы он не был покрыт пылью, мои пальцы, наверное, смогли бы почувствовать, какая гладкая у него кожа. Повернувшись, я увидел; что Черный Котелок ввалилась в прихожую. Я скорчил недовольную мину. Она ответила мне тем же, а затем взглянула на мои ноги.

– Посмотрите, что ваши ботинки сделали с моим чистым полом! – Она указала на несколько черных отметин, оставленных моими подошвами. Я театрально разахался.

– А вдруг вам удастся убедить ее заменить еще и мрамор на полу?! – съязвил я. Можно было не сомневаться, что она выругалась про себя, прежде чем пригласила меня следовать за собой.

Мы прошли по коридору, стены которого были выкрашены двойным слоем краски очень мрачного оттенка, и оказались у двустворчатой двери, ведущей в кабинет-гостиную фрау Ланге. Ее подбородки и собака дожидались меня в том же шезлонге, только теперь он был обтянут тканью такой кричащей расцветки, что вам невольно хотелось положить туда какой-нибудь камень, чтобы сосредоточить на нем свой взгляд. Богатство не является гарантией хорошего вкуса, зато благодаря ему отсутствие вкуса сильнее бросается в глаза.

– У вас что, телефона нет? – пробасила фрау Ланге сквозь сигаретный дым, словно гудок парохода в тумане. Я услышал, как она хихикнула, добавив: – Мне кажется, вы когда-то были сборщиком налогов или кем-то в этом роде. – Затем, осознав, что она сморозила, фрау Ланге схватилась за один из своих свисающих подбородков. – О Боже, я ведь вам не заплатила, правда? – Она снова засмеялась и встала. – Ради Бога, простите меня.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – сказал я, наблюдая, как она подошла к столу и вытащила чековую книжку.

– И даже не поблагодарила вас за то, что вы так быстро провернули это дело. Но зато я рассказала всем своим друзьям, какой вы хороший сыщик. – Она протянула мне чек. – Я добавила сюда небольшую сумму в качестве премии. Не могу вам сказать, какое я почувствовала облегчение, избавившись от этого ужасного человека. В своем письме, господин Гюнтер, вы пишете, что он, кажется, повесился. Избавил других от хлопот! Ха-ха-ха! – Она снова громко рассмеялась.

Мне она напоминала непрофессиональную актрису, которая слишком переигрывает, и потому ее поведение кажется искусственным. Зубы ее также были искусственными.

– Зависит от того, как на это посмотреть, – ответил я.

Я вовсе не собирался сообщать ей о своих подозрениях, что Гейдрих велел убить Клауса Херинга, чтобы добиться моего возвращения в Крипо. Клиенты не очень любят различные неувязки в деле. Да мне они и самому не нравятся.

Наконец она вспомнила, что расследование ее дела стоило Бруно Штальэкеру жизни. Она оборвала свой смех и, придав лицу серьезное выражение, принялась выражать соболезнования. В дело опять пошла чековая книжка. Сначала я хотел сказать что-нибудь возвышенное об опасностях, с которыми связана наша профессия, но потом вспомнил о вдове Бруно и не стал мешать фрау Ланге заполнять чек.

– Очень великодушно с вашей стороны. Я передам это его жене и членам семьи, – заверил я ее.

– Будьте так добры. И если я могу еще что-нибудь для них сделать, пожалуйста, сообщите мне.

Я пообещал.

– Прошу вас еще об одной услуге, господин Гюнтер, – обратилась она ко мне. – У вас осталось несколько писем, которые я вам передала. Мой сын спрашивает, нельзя ли их тоже вернуть ему.

– Да, конечно. Я совсем забыл.

Интересно, что означали ее слова? Что те письма, которые все еще лежали в папке у меня в кабинете, были единственными, которые сохранились? Или она имела в виду, что остальные письма уже у Рейнхарда Ланге? Как в таком случае они к нему попали? Я ведь не смог найти никаких писем в квартире Херинга. Куда они делись?

– Я вам сам их заброшу, – заметил я. – Слава Богу, что он вернул остальные письма.

– Замечательно, не правда ли? – спросила она.

Значит, так оно и было. Он все-таки заполучил их назад.

Я пошел к двери.

– Пожалуй, мне пора воспользоваться денежками, фрау Ланге. – Я помахал двумя чеками в воздухе, а затем убрал их в бумажник. – Спасибо за вашу щедрость.

– Не стоит благодарности.

Я нахмурился, как будто вспомнил о чем-то.

– Есть одна вещь, которая меня удивляет, – сказал я. – Как раз хотел вас об этом спросить. Почему ваше издательство заинтересовалось сыскным агентством Рольфа Фогельмана?

– Рольфа Фогельмана? – повторила она в некотором смущении.

– Да. Знаете, я совершенно случайно узнал, что «Издательство Ланге» оплачивает объявления, которые Рольф Фогельман публикует в газете с июля этого года. Мне просто интересно, почему вы обратились ко мне, хотя вам было бы удобнее воспользоваться его услугами?

Фрау Ланге прищурилась, обдумывая ответ, а затем покачала головой.

– Боюсь, я ничего об этом не знаю.

Я пожал плечами и позволил себе слегка улыбнуться.

– Ну что ж, как я уже говорил, это меня просто заинтриговало, не более того. Ничего особенного в этом нет. Вы подписываете все счета своего издательства, фрау Ланге? Я имею в виду, может быть, ваш сын по своей инициативе начал оплачивать эти объявления, не ставя вас в известность? Как тогда, когда он купил тот журнал, о котором вы мне говорили. Как же он называется? Ах да, «Урания».

Фрау Ланге была ошеломлена – ее лицо начало приобретать багровый оттенок. Прежде чем ответить, она сглотнула.

– Рейнхард имеет право подписывать счета на определенную сумму, которая, как предполагается, должна покрывать его расходы в качестве одного из директоров издательства. Тем не менее, я не в состоянии объяснить вам, с чем это связано, господин Гюнтер.

– Ну, может быть, ему надоела астрология? Может быть, он решил стать частным сыщиком? Хотя, по правде говоря, фрау Ланге, бывают времена, когда гороскоп помогает раскрыть правду не хуже, чем другие способы.

– Обещаю вам спросить Рейнхарда об этом, как только увижу его. Я у вас в долгу за вашу информацию. Не могли бы вы мне сказать, откуда она у вас?

– Информация? Простите, но я строго придерживаюсь правила никогда не разглашать свои источники. Надеюсь, вы понимаете.

Она отрывисто кивнула и пожелала мне доброго вечера. В прихожей Черный Котелок все еще пылала гневом по поводу запачканного пола.

– Знаете, что бы я вам посоветовал?

– Что? – сердито спросила она.

– Думаю, вам следует позвонить сыну фрау Ланге в редакцию его журнала. Может быть, он сообщит вам какое-нибудь магическое заклинание, от которого эти следы на полу исчезнут.

Глава 17

Пятница, 21 октября

Когда я впервые обратился с этим предложением к Хильдегард Штайнингер, она восприняла его, мягко говоря, без энтузиазма.

– Давайте назовем вещи своими именами. Вы хотите выдать себя за моего мужа?

– Вы правильно поняли.

– Во-первых, мой муж умер. А во-вторых, господин комиссар, вы на него совершенно не похожи.

– Во-первых, я полагаю, тот человек не знает, что настоящий господин Штайнингер умер, а во-вторых, я думаю, что он, так же как и я, понятия не имеет о том, как выглядел ваш муж.

– Ну хорошо, а кто такой этот Рольф Фогельман?

– При решении данной задачи нас интересует только схема действий, некий «общий знаменатель», если можно так выразиться. «Общим знаменателем» является тот факт, что к услугам Фогельмана, как выяснилось, прибегали родители двух других пропавших девушек.

– Двух других жертв, вы хотели сказать, – поправила она меня. – Я знаю, что исчезло еще несколько девушек, которые были найдены потом мертвыми. Об этих убийствах не прочитаешь в газетах, но о них все говорят.

– Да, двух других жертв, – согласился я.

– Но, конечно, это только совпадение. Послушайте, сознаюсь, что я и сама подумывала об этом: заплатить какому-нибудь детективу, чтобы он поискал мою дочь. В конце концов, вы ведь до сих пор не нашли и следа ее, правда?

– Да, правда. Но тут может быть нечто большее, чем просто совпадение. Как раз это я и хочу выяснить.

– Предположим, что мы к нему обратимся. И что это нам даст?

– Вполне возможно, он совсем не тот человек, который, нам нужен. Поэтому я не могу сказать, каков будет результат решения данного уравнения.

– Это дело кажется мне весьма сомнительным, – сказала она. – Я имею в виду, каким образом он связался с теми двумя семьями?

– А он с ними и не связывался. Они сами обратились к нему, увидев его объявление в газете.

– Не говорит ли это о том, что если он и является «общим знаменателем», то не по своей воле?

– Не знаю, может быть, он просто хочет, чтобы у других складывалось именно такое впечатление. И все-таки я хотел бы узнать о нём побольше, даже если потом это мне и не пригодится. – Она положила ногу на ногу и зажгла сигарету. – Вы поможете мне в этом деле?

– Сначала ответьте на один вопрос, комиссар. Только я хочу услышать от вас честный ответ. Я устала от недомолвок. Как по-вашему, Эммелин еще жива?

Я вздохнул и покачал головой.

– Думаю, что она мертва.

– Спасибо. – Мгновение мы оба молчали. – То, о чем вы меня просите, опасно?

– Нет, полагаю, что нет.

– Тогда я согласна.

И вот теперь мы сидим в приемной агентства Фогельмана на Нюрнбергерштрассе под пристальным взглядом его секретарши весьма почтенного вида. Хильдегард Штайнингер с блеском играла роль обеспокоенной жены. Она держала меня за руку и время от времени улыбалась мне улыбкой, какую обычно предназначают любимому мужу. Она даже надела свое обручальное кольцо. Впрочем, и я тоже. Непривычно чувствовать его у себя на пальце после стольких лет одинокой жизни. Оно стало мне немного мало, и, чтобы надеть его, пришлось даже намылить палец.

Слышно было, как за стеной играли на пианино.

– У нас через стенку – музыкальная школа, – объяснила секретарша Фогельмана. Она сочувственно улыбнулась и добавила: – Вам не придется ждать долго.

Через пять минут нас пригласили в кабинет Фогельмана.

По своему опыту я знаю, что в среде частных сыщиков наиболее распространены следующие недуги: плоскостопие, расширение вен, болезни позвоночника, алкоголизм и, прости меня, Господи, венерические заболевания, но ни одно из них, кроме, пожалуй, триппера, не должно отталкивать потенциального клиента. Однако есть заболевание, которое, хотя и считается незначительным, обязано тем не менее заставить клиента задуматься, если он его засечет, – это близорукость. Если вы собираетесь платить человеку пятьдесят марок в день за поиски вашей пропавшей бабушки, вы по крайней мере должны быть уверены, что тот, кого вы нанимаете, достаточно хорошо видит, чтобы найти хотя бы свою затерявшуюся запонку. Поэтому очки со стеклами толщиной с бутылочное стекло, которые носил Рольф Фогельман, могли насторожить его клиента.

С другой стороны, непривлекательность, вызванная каким-нибудь физическим недостатком, сама по себе не может быть препятствием для карьеры сыщика, поэтому Фогельман, неприглядный тип в целом, вполне мог добыть себе на жизнь какие-то крохи. Я сказал «крохи» – а я подбираю слова очень тщательно, – потому что Фогельман с шапкой непокорных рыжих вьющихся волос, широким носом, больше напоминающим клюв, и мощной плоской грудью был похож на нелепого петушка доисторической породы, явно обреченной на вымирание.

Подтянув брюки почти до подмышек, Фогельман вышел из-за стола и направился широким шагом бывшего полицейского, чтобы пожать нам руки. Он ставил свои большие ступни так, будто только что слез с велосипеда.

– Рольф Фогельман, рад познакомиться с вами обоими, – произнес он с сильным берлинским акцентом высоким, срывающимся голосом, словно ему не хватало дыхания.

– Штайнингер, – представился я. – А это моя жена, Хильдегард.

Он указал на два кресла, стоявших перед большим письменным столом, и, когда пошел вслед за нами по ковру, я услышал, как поскрипывают его ботинки. В кабинете было мало мебели. Стойка для шляп, столик на колесиках с напитками, длинный, весьма потертый диван и за ним – стол у стены с двумя лампами и несколькими стопками книг.

– Очень мило с вашей стороны, что вы нас так быстро приняли, – любезно сказала Хильдегард.

Фогельман сел и посмотрел на нас. Хотя он находился в метре от меня, я почувствовал запах прокисшего йогурта из его рта.

– Видите ли, когда ваш муж сообщил, что у вас пропала дочь, естественно, я понял, что дело не терпит отлагательств. – Он провел ладонью по листу своего блокнота и вытащил карандаш. – Какого числа она пропала?

– В четверг, двадцать второго сентября, – сказал я. – Она уехала в школу танцев в Потсдам. В тот вечер она ушла из дому – мы живем в Штеглице, – в половине восьмого. Занятия начинаются в восемь, но она там не появилась.

Хильдегард дотронулась до моей руки, и я успокаивающе сжал ее.

Фогельман кивнул.

– Уже почти месяц, – произнес он задумчиво. – А что полиция?

– Полиция? – с горечью произнес я. – Полиция ничего не делает. Мы ничего не знаем. В газетах ничего не прочитаешь. И тем не менее все вокруг говорят, что пропали и другие девушки одних лет с Эммелин. – Я сделал паузу. – И что они убиты.

– Да, дело обстоит именно так, – признал он, подтягивая узел своего дешевого шерстяного галстука. – Согласно официальной версии, прессе запрещено освещать эти исчезновения и убийства – полиция стремится избежать паники. Кроме того, полиция опасается, что это может подтолкнуть каких-нибудь придурков начать совершать похожие убийства. Но настоящая причина кроется в том, что полиция не хочет, чтобы все еще раз убедились в ее абсолютной неспособности поймать преступника.

Я почувствовал, как рука Хильдегард с силой сжала мою.

– Господин Фогельман, – сказала она, – труднее всего переносить неизвестность. Что с ней случилось? Если бы мы только знали, жива она или...

– Понимаю, фрау Штайнингер. – Он посмотрел на меня. – Следует ли расценивать ваши слова так, что вы хотите, чтобы я попытался найти ее?

– Пожалуйста, господин Фогельман, – попросил я. – Мы увидели ваше объявление в «Беобахтер», и, поверьте, вы – наша последняя надежда. Мы устали просто сидеть и ждать, что будет дальше. Правда, дорога"?

– Да-да, мы устали.

– У вас есть фотография дочери?

Хильдегард открыла сумочку и протянула ему такую же фотографию, какую она раньше отдала Дойбелю.

Фогельман довольно безразлично посмотрел на нее.

– Хорошенькая. Как она добиралась до Потсдама?

– Поездом.

– И вам кажется, что она пропала где-то по пути от Штеглица до танцевальной школы, верно?

Я кивнул.

– У нее были какие-нибудь проблемы дома?

– Нет, – твердо сказала Хильдегард.

– А в школе?

Мы оба покачали головой, и Фогельман записал что-то в своем блокноте.

– Она дружила с мальчиками?

Я искоса взглянул на Хильдегард.

– Не думаю. Я просмотрела вещи в ее комнате и не нашла ничего, указывающего на то, что она встречается с мальчиками, – сообщила она.

Фогельман мрачно кивнул и затем вдруг сильно закашлялся. Он извинился за приступ кашля, держа носовой платок у рта. Лицо его стало таким же красным, как и волосы.

– Прошло четыре недели с момента ее исчезновения, и вы, конечно, связались со всеми родственниками и переговорили с ее школьными подругами, чтобы убедиться, что она не живет у кого-нибудь из них? – Он вытер платком рот.

– Естественно, – сдержанно сказала Хильдегард.

– Мы искали ее повсюду, – подтвердил я. – Я проверил каждый метр ее пути и ничего не нашел.

Это была истинная правда.

– Как она была одета в тот день?

Хильдегард описала одежду Эммелин.

– У нее были деньги?

– Несколько марок. Ее сбережения остались нетронутыми.

– Ну что ж, я тут порасспрашиваю, может, удастся что-нибудь выяснить. Оставьте мне свой адрес.

Я продиктовал ему адрес и номер телефона. Закончив писать, он встал, страдальчески выгнул спину и прошелся по комнате, засунув руки глубоко в карманы, – удивительно похожий на неуклюжего школьника. Только теперь я догадался, что ему не больше сорока.

– Ждите от меня известий. Я свяжусь с вами через пару дней или, может быть, раньше, если мне удастся что-нибудь выяснить.

Мы встали, собираясь уходить.

– Как вы думаете, есть ли надежда, что она жива? – спросила Хильдегард.

Фогельман меланхолически пожал плечами.

– Должен признаться, что очень маленькая. Но я сделаю все возможное.

– А с чего вы начнете? – полюбопытствовал я.

Он снова подтянул узел своего галстука, при этом воротник его рубашки уперся в кадык. Я невольно задержал дыхание, когда он вновь обернулся ко мне.

– Ну, начну с того, что размножу фотографии вашей дочери, раздам их разным людям. Вы знаете, в нашем городе очень много беглецов. Есть дети, которых совсем не привлекает «Гитлерюгенд» и тому подобные вещи. Я начну действовать в этом направлении, господин Штайнингер. – Он положил руку мне на плечо и проводил нас до двери.

– Спасибо, – поблагодарила Хильдегард. – Вы очень добры, господин Фогельман.

Я улыбнулся и вежливо кивнул. Он наклонил голову, и в тот момент, когда я пропускал Хильдегард в дверь, я заметил, что он смотрит на ее ноги. Трудно упрекнуть его за это. В своем бежевом шерстяном болеро, фуляровой блузке в горошек и юбке из бургундской шерсти она выглядела так, как будто на нее ушла вся годовая сумма военных репараций. Мне было приятно выступать в роли ее мужа.

Я пожал руку Фогельману и догнал Хильдегард, думая о том, что если бы я на самом деле был ее мужем, то повез бы ее домой, чтобы раздеть и заняться любовью.

Пока мы выходили из агентства Фогельмана и шли по улице, я предавался грезам о любви в элегантном обрамлении из шелка и кружев. Сексуальная привлекательность Хильдегард складывалась из множества неуловимых нюансов, а не просто из упругой груди и ягодиц, которые рисовало мое разгоряченное воображение. Но я знал, что мои грезы о роли счастливого мужа абсолютно не соответствовали действительности: настоящий господин Штайнингер, будь он жив, без сомнения, отвез бы свою красавицу жену домой, и в мыслях не имея предложить ей что-нибудь более возбуждающее, чем чашечка горячего кофе, а потом отправился бы на службу в свой банк. Просто все дело в том, что человек, который просыпается по утрам один в своей постели, думает конечно же о женщине, а тот, кто просыпается рядом с женой, – о завтраке.

– Ну, и что вам дал этот визит? – спросила фрау Штайнингер, когда мы ехали в машине обратно в Штеглиц. – Я думаю, он на самом деле лучше, чем выглядит. И он отнесся к нам сочувственно. И уж конечно, он ничуть не хуже ваших людей, комиссар. Не могу понять, зачем нам это было нужно.

Она продолжала говорить в таком же духе еще минуту-другую, я не мешал ей.

– И вы считаете совершенно нормальным, что он не задал нам никаких совершенно очевидных вопросов? – удалось мне наконец вставить.

Она вздохнула:

– Например?

– Ни разу не упомянул, например, о вознаграждении за свои услуги.

– Осмелюсь предположить, если бы он подумал, что нам его услуги не по карману, он бы сказал об этом прямо. И кроме того, не думайте, что я буду оплачивать ваш маленький эксперимент.

Я успокоил ее – за все заплатит Крипо.

Увидев броский темно-желтый фургон, в котором продавали сигареты, я подъехал к нему и вышел из машины. Купил пару блоков и бросил один в «бардачок». Вытащил сигарету для нее, другую – для себя, дал прикурить ей, а потом закурил сам.

– И вам не показалось странным, что он не поинтересовался, сколько лет Эммелин, в какую она ходила школу, как звали ее учителя танцев, где я работаю и тому подобным?

Она выпустила дым из ноздрей, как разъяренный бык.

– Нет, не показалось. По крайней мере, до тех пор, пока вы об этом не заговорили. – Она ударилась о приборную доску и чертыхнулась. – Ну и что изменилось, если бы он спросил, в какую школу ходит Эммелин? И что вы стали бы делать, если бы он навел справки и выяснил, что мой настоящий муж умер? Хотела бы я знать.

– А он и не стал бы этого делать.

– Вы что-то чересчур уверены в этом. Откуда вы знаете?

– Потому что знаю, как работают частные сыщики. Они не любят идти по следам полиции и задавать те же самые вопросы. Обычно они подходят к делу с другого конца. Покрутятся немного вокруг и потом действуют.

– Значит, вы считаете этого Рольфа Фогельмана подозрительной личностью?

– Да, считаю. Достаточно подозрительным, чтобы заставить человека, обратившегося к нему, не спускать глаз со своего имущества.

Она снова чертыхнулась, на этот раз гораздо громче.

– Это уже во второй раз, – сказал я. – Что с вами случилось?

– Почему со мной должно что-то случиться? Ничего не случилось. Одиноким женщинам обычно совершенно безразлично, что их адреса и номера телефонов сообщают тем, кого полиция считает подозрительными. Благодаря этому жизнь становится такой интересной! Моя дочь пропала, возможно, ее убили, и теперь мне придется сидеть и трястись, что этот ужасный человек как-нибудь вечерком завалится ко мне поболтать о ней.

Она была в такой ярости, что почти высосала весь табак из сигареты. Но, несмотря на это, когда мы подъехали к ее дому на Лепсиусштрассе, на сей раз она пригласила меня к себе.

Сидя на диване, я слышал, как она мочится в туалете. Совсем на нее не похоже, чтобы она не обращала внимания на такое. Наверное, ей безразлично, слышно мне или нет. Мне показалось, что она даже не потрудилась закрыть за собой дверь в туалете.

Войдя в комнату, она повелительным тоном потребовала у меня сигарету. Наклонившись вперед, я протянул ей сигарету, и она выхватила ее у меня из рук. Потом сама прикурила с помощью настольной зажигалки и принялась выпускать дым, как солдат в окопах. Я с интересом наблюдал, как она ходит взад-вперед, вся – воплощение родительской тревоги. Я достал себе сигарету и вытащил книжечку со спичками из кармана жилета. Хильдегард свирепо посмотрела на меня, когда я наклонился над пламенем.

– А я думала, что сыщики могут зажигать спички о свои ногти.

– Так делают только неряхи, которым жаль пять марок на маникюр, – сказал я, зевая.

Я догадался, что она чего-то от меня хочет, но имел об этом не больше представления, чем о том, какую мягкую мебель предпочитает Гитлер. Я еще раз внимательно посмотрел на нее.

Высокого роста – выше среднего, – немного за тридцать, но колени и ступни вывернуты внутрь, совсем как у пятнадцатилетней девочки. Грудь довольно плоская, а уж о ягодицах вообще говорить не приходилось. Нос немного широковат, губы слишком толстые, а васильковые глаза чересчур близко посажены, и если не принимать во внимание ее характер, то в ней, конечно, ничего особенного. Однако, без сомнения, эта длинноногая женщина была красива, только ее красота чем-то напоминала красоту быстроногих кобылок из Хоппегартена. Возможно, ее также трудно держать в узде, как и этих кобылок, и если уж вам удалось забраться в седло, то не остается ничего другого, как надеяться, что она не унесет вас дальше финишного столба.

– Неужели вы не видите, что я боюсь? – сказал она, топнув ногой по натертому до блеска полу. – Я не хочу оставаться одна в доме!

– А где же ваш сын Пауль?

– Он вернулся в свой интернат. Кроме того, ему всего десять, и я не могу рассчитывать, что он придет мне на помощь. А вы что, надеетесь на это?

Она шлепнулась на диван рядом со мной.

– Ну что ж, я могу переночевать несколько раз в его комнате, – предложил я. – Если вы действительно так напуганы.

– Вы правда будете ночевать здесь? – радостно спросила она.

– Конечно, – подтвердил я и в душе поздравил себя. – Это доставит мне удовольствие.

– Я не хочу, чтобы это доставляло вам удовольствие, – возразила она, слегка улыбнувшись. – Я хочу, чтобы вы рассматривали это как свою обязанность.

На мгновение я почти забыл, почему я оказался здесь. Мне даже показалось, что и она об этом забыла. Но, увидев слезы в ее глазах, я понял, что она действительно очень напугана.

Глава 18

Среда, 26 октября

– Я что-то не пойму, – спросил Корш, – что с этим Штрейхером и его компанией? Мы ими по-прежнему занимаемся или нет?

– Занимаемся, – сказал я. – Но пока Гестапо, которое ведет за ними наблюдение, не подкинет нам что-нибудь интересное, мы мало что можем сделать в этом направлении.

– А чем мы должны заниматься, пока вы присматриваете за вдовой? – спросил Беккер, готовый расплыться в улыбке, которую я, однако, счел не слишком неуместной. – Ну, кроме того, что читать отчеты Гестапо?

Я решил не реагировать на шутки. Иначе это могло бы показаться подозрительным.

– Корш, я хочу, чтобы вы занимались следствием, которое ведет Гестапо. Кстати, как дела у вашего человека, который следит за Фогельманом? – поинтересовался я.

Он покачал головой.

– Ничего особенного. Этот Фогельман почти не выходит из своего агентства. Что-то не похож он на сыщика, если вас интересует мое мнение.

– Да, совсем не похож, – согласился я. – Что касается вас, Беккер, то я хочу, чтобы вы подыскали мне девушку. – Он усмехнулся и посмотрел на носки своих ботинок. – Для вас это не составит труда.

– Какую девушку вы хотите, комиссар?

– Примерно пятнадцати – шестнадцати лет, блондинку, голубоглазую, члена Союза немецких девушек и... – сказал я, чтобы окончательно добить его, – предпочтительно девственницу.

– Последнее условие несколько осложняет дело, комиссар.

– У нее должны быть стальные нервы.

– Вы что, хотите сделать из нее приманку, комиссар?

– На тигра лучше всего охотиться именно таким способом.

– Однако иногда во время такой охоты козел, которого используют в качестве приманки, погибает, комиссар, – заметил Корш.

– Как я уже говорил, эта девушка должна быть очень смелой. И я хочу, чтобы она знала как можно больше. Если она готова рискнуть своей жизнью, ей следует знать, для чего это делается.

– Где же мы поместим приманку, комиссар? – спросил Беккер.

– А уж это придумайте вы. Подберите несколько мест, где наш убийца сможет ее легко заметить, а также где мы сможем наблюдать за ней, не выдавая себя. – Корш нахмурился. – Что вас беспокоит?

В знак неодобрения он медленно покачал головой.

– Мне это не нравится, комиссар. Использовать девушку как приманку – это бесчеловечно.

– А что, по-вашему, нам можно использовать? Кусок сыра?

– Главная улица, – сказал Беккер, размышляя вслух. – Что-нибудь вроде Гогенцоллерндам, где много машин, чтобы у него было больше шансов увидеть ее.

– Нет, правда, комиссар, не кажется ли вам, что это несколько рискованное предприятие? – настаивал Корш.

– Конечно, рискованное. Но что мы знаем об этом ублюдке? Только то, что он водит машину, носит форму и говорит с австрийским или баварским акцентом. Дальше можно предполагать все что угодно. Мне не нужно напоминать вам обоим, что время, отведенное нам на расследование, истекает. Гейдрих дал мне меньше месяца, чтобы найти убийцу. Поэтому мы должны пойти навстречу убийце и сделать это быстро. Единственный выход для нас – взять инициативу в свои руки и выбрать для него следующую жертву.

– Но мы можем прождать понапрасну, – сказал Корш.

– А я и не утверждаю, что это беспроигрышный вариант. Охотясь на тигра, можно загнуть на дереве, и тигр убежит.

– А как быть с девушкой? – продолжал Корш. – Надеюсь, вы не собираетесь держать ее на улице день и ночь?

– Она может «работать» днем, – сказал Беккер. – Днем или ранним вечером. Но, конечно, не в темноте, чтобы мы были уверены, что он увидит ее, а мы – его.

– Вы уловили мою идею.

– А как привязать сюда Фогельмана?

– Не знаю. Он кажется мне подозрительным, вот и все. Может быть, я ошибаюсь, но хочу все тщательно проверить.

Беккер улыбнулся:

– Полицейский должен время от времени доверять своей интуиции.

Я узнал свои собственные банальные поучения.

– В конце концов мы сделаем из вас сыщика, – заверил я его.

* * *

Она слушала свои пластинки фирмы «Гигли» с упорством человека, поставившего своей целью лишиться слуха. Желания заводить и поддерживать разговор у нее было не больше, чем у железнодорожного кондуктора. Теперь я уже понял, что Хильдегард Штайнингер была более чем самодостаточна и, как мне казалось, предпочитала таких мужчин, у которых самолюбия не больше, чем у чистого листа писчей бумаги. И все-таки, несмотря на все ее недостатки, она меня очень привлекала. С моей точки зрения, она слишком много внимания уделяла цвету своих золотистых волос, длине ногтей и белизне зубов, которые она постоянно чистила. Она была слишком пуста, а уж эгоистична без всякой меры. Если бы ей пришлось выбирать, доставить ли удовольствие себе или кому-нибудь другому, она конечно же предпочла бы первое и при этом была бы уверена, что, доставляя удовольствие себе, делает счастливым весь мир. То, что одно вытекает из другого, с ее точки зрения, так же очевидно, как и то, что нога дернется, если ударить молоточком под коленной чашечкой.

Я уже шестой день находился в ее доме, и, как обычно, она приготовила на обед нечто совершенно несъедобное.

– Знаете, вы можете не есть это, – сказала она. – Я всегда была плохой кухаркой.

– Я ведь не гость, которого пригласили на званый обед, – ответил я и съел почти все подчистую, но не из вежливости, а потому, что был просто голоден, к тому же еще со времен войны я взял за правило не быть слишком разборчивым в еде.

Наконец она закрыла патефон и зевнула.

– Я иду спать, – предупредила она.

Я отложил книгу, которую читал, и сказал, что и сам отправляюсь на боковую.

В спальне Пауля, перед тем как выключить свет, я несколько минут изучал карту Испании, прикрепленную к стене, на которой Пауль отмечал победный путь легиона «Кондор». Похоже, что в эти дни все немецкие мальчишки мечтали стать боевыми летчиками. Я уже укладывался в постель, когда в дверь постучали.

– Можно войти? – спросила она, появляясь совершенно обнаженной в дверном проеме. Несколько мгновений она стояла там, освещенная светом из прихожей, – прекрасная богиня, которая хочет, чтобы я оценил, насколько пропорционально она сложена. Чувствуя, как все во мне напряглось, я смотрел, как она грациозно приближается ко мне.

У нее была небольшая голова и узкая спина, а ноги такие длинные, что казалось, она создана гениальным скульптором. Хильдегард шла, прикрывшись одной рукой, и этот застенчивый жест возбудил меня сильнее всего. Какое-то время я просто любовался округлыми очертаниями ее грудей. Размерами и своей идеальной формой они напоминали персик с маленькими, почти незаметными сосками.

Потом я наклонился вперед, отвел руку скромницы и, сжав крепко ее гладкие бедра, впился поцелуем в курчавившиеся глянцевитые волоски. Поднимаясь, чтобы поцеловать ее в губы, я почувствовал, как она решительно толкнула меня назад, что заставило меня поморщиться – слишком грубое движение, в котором не было ни деликатности, ни нежности, поэтому я решил не церемониться с ней и, бросив ее на кровать лицом вниз, подтянул ее прохладные ягодицы поближе к себе, заставив ее принять такую позу, которая была удобна мне. Когда я вошел в нее, она коротко вскрикнула, и, пока мы разыгрывали свою шумную пантомиму, ее длинные ноги возбужденно подрагивали, не спеша приближая развязку.

Мы спали до тех пор, пока первые лучи солнца не начали пробиваться сквозь тонкие занавески. Проснувшись раньше ее, я был поражен холодным выражением ее лица, оно осталось таким же, когда она, открыв глаза, нашла мой пенис. Затем, повернувшись на спину, вытянулась на кровати и раздвинула свои ноги так, что я мог видеть, где зарождается жизнь, и потом я снова ласкал и целовал ее, перед тем как продемонстрировать все, на что я способен, вжимая себя в ее тело с такой силой, что в какое-то мгновение мне показалось – только моя голова и плечи принадлежат мне.

Наконец, когда в нас обоих ничего не осталось, она обхватила меня руками и плакала так долго, что мне почудилось, она вот-вот растает.

Глава 19

Суббота, 29 октября

– А я думал, что вам эта идея понравится.

– Я не уверен, что она мне не понравится. Просто нужно ее обмозговать.

– Вы ведь не хотите, чтобы она просто бесцельно болталась где-нибудь. Он сразу учует, что здесь что-то не так, и не подойдет к ней. Все должно выглядеть правдоподобно.

Я кивнул без особой уверенности, что он прав, и попытался улыбнуться малышке из Союза немецких девушек, которую нашел Беккер. Она была необыкновенно красива, и я не знаю, что больше всего в ней привлекло Беккера – ее храбрость или ее грудь.

– Ну, комиссар, вам же известно, – сказал он, – что эти девчонки постоянно торчат у стендов еженедельника «Штюрмер» на улицах. Они любят пощекотать себе нервы, читая истории о том, как еврейские доктора лишают девственности своих загипнотизированных немецких пациенток. Взгляните на это дело с такой точки зрения: во-первых, она не будет скучать, во-вторых, если Штрейхер и его люди замешаны в этом деле, они, конечно, скорее заметят ее у одного из стендов «Штюрмера», чем где-нибудь в другом месте.

Я тупо уставился на выкрашенный красной краской искусно сделанный стенд, который был изготовлен, вероятно, одним из читателей-поклонников газеты. На стенде крикливые лозунги: «Немецкие женщины! Евреи – это ваша гибель». Под стеклом три разворота текста. Уже то, что мы попросили девушку выступить в роли приманки, было само по себе плохо, а тут еще Беккер хотел, чтобы она забивала себе голову подобной ерундой.

– Наверное, вы правы, Беккер.

– Вы знаете, что я прав. Посмотрите на нее. Она все это уже читала. И готов поклясться, что ей это нравится.

– Как ее зовут?

– Ульрика.

Я подошел к стенду «Штюрмера», у которого стояла она, безмятежно что-то напевая.

– Ты знаешь, что тебе придется делать, Ульрика? – спросил я. Стоя рядом с ней, я смотрел не на нее, а на карикатуру Фипса, изображавшую еврея-урода, нос у него был величиной в овечью морду. Человек не может быть таким, подумал я.

– Да, комиссар, – звонко сказала она.

– Вокруг полно полицейских. Ты их не видишь, но они все наблюдают за тобой. Ты поняла? – Я увидел, как ее отражение на стекле кивнуло. – Ты очень храбрая девочка.

Услышав это, она снова запела, только немного громче, и я узнал песню «Гитлерюгенда»:

Наш флаг вьется перед нашими глазами,

Наш флаг означает, что настали годы единства,

Наш флаг ведет нас в вечность,

Наш флаг значит больше, чем наша жизнь.

Я вернулся к тому месту, где стоял Беккер, и сел в машину.

– Девочка что надо, правда, комиссар?

– Да, вы правы. Только держите свои лапы подальше от нее, слышите?

Беккер был сама невинность.

– Что вы, комиссар, неужели вы думаете, что я ее трону? – Он забрался на сиденье шофера и завел мотор.

– Если вас на самом деле интересует мое мнение, я думаю, вы способны трахнуть даже свою прабабушку. – Я оглянулся сначала через левое, а потом через правое свое плечо. – Где ваши люди?

– Вон там, на втором этаже, сержант Хингсен, а на улице еще парочка полицейских. Один приводит в порядок кладбище, оно начинается с угла улицы, а другой вон там моет окна. Если наш убийца появится, он от нас не ускользнет.

– А родителям девушки известно?

– Да.

– Отчаянные у нее родители, если дали на это свое согласие.

– А они его и не давали. Если говорить точнее, комиссар, Ульрика заявила им, что она добровольно идет на это во имя фюрера и Родины. И если они попытаются остановить её, это будет непатриотично с их стороны. Так что у них не было особого выбора. Очень волевая девица.

– Могу себе представить.

– И к тому же хорошая пловчиха, наша олимпийская надежда, как сказал ее учитель.

– Ну, будем надеяться, что, если она попадет в беду, пойдет дождь и она спасется вплавь.

* * *

Я услышал звонок в дверь и подошел к окну. Открыв его, высунулся наружу, чтобы посмотреть, кто звонит. Даже с высоты четвертого этажа я узнал рыжую голову Фогельмана.

– Очень красиво – торчать в окне, как какая-нибудь деревенская рыбачка, – скривилась Хильдегард.

– Как бы там ни было, но рыбку-то я поймал. Это Фогельман. И он пришел со своим дружком.

– Тогда лучше спуститься и открыть им дверь.

Я вышел на лестничную площадку, повернул рычаг, прикрепленный к цепи, открывающей дверь, и стал наблюдать, как двое мужчин поднимаются по лестнице. Никто из них не произнес ни слова.

Фогельман вошел в квартиру Хильдегард со скромным, как у владельца похоронного бюро, выражением лица, за что я поблагодарил Бога – значит, его рот, из которого обычно исходило зловоние, по крайней мере на какое-то время будет закрыт. Человек, пришедший с Фогельманом, был на голову ниже его, на вид лет тридцати пяти, волосы светлые, глаза голубые, всем своим обликом он напоминал профессора университета. Фогельман представил своего спутника как доктора Отто Рана и пообещал попозже рассказать о нем поподробнее. Затем громко вздохнул и покачал головой.

– Боюсь, мне не удастся найти вашу Эммелин, – возвестил он наконец. – Я опросил всех, кого можно было опросить, и осмотрел все, что можно было осмотреть. Никакого результата. Это меня очень расстроило. – Он помолчал и добавил: – Конечно, я понимаю, что мое огорчение – ничто по сравнению с вашим горем. И тем не менее я думал, что смогу найти по крайней мере, какой-нибудь ее след. Если бы у меня было хоть что-нибудь, хоть какая-нибудь зацепка, я бы считал, что имею право просить у вас позволения продолжить следствие. Но у меня нет никакой надежды, я боюсь, это будет бесполезной тратой вашего времени и денег.

Я медленно кивнул, выражая покорность судьбе.

– Спасибо вам за вашу искренность, господин Фогельман.

– По крайней мере, мы можем сказать, что испробовали все возможное, господин Штайнингер, – сказал Фогельман. – Я не преувеличиваю, когда говорю, что испробовал все обычные способы расследования. – Он замолчал, чтобы прочистить горло, и, извинившись, приложив платок ко рту. – Я не уверен, стоит ли предлагать вам это, господин и госпожа Штайнингер, и, пожалуйста, не считайте меня шутником, но когда обычные методы оказываются неэффективными, не будет никакого вреда, если мы обратимся к необычным.

– А мне казалось, что именно поэтому мы и обратились в первую очередь к вам, – сухо заметила Хильдегард. – Мы ожидали, что обычными, как вы их назвали, методами будет работать полиция.

Фогельман неловко улыбнулся.

– Я неточно выразился, – извиняясь, сказал он. – Вероятно, мне нужно было сказать – естественные и сверхъестественные методы.

Спутник Фогельмана, Отто Ран, пришел к нему на помощь:

– Господин Фогельман тактично, насколько это возможно при данных обстоятельствах, пытается предложить рассмотреть возможность вашего обращения к ясновидящему, который помог бы вам найти дочь.

У него была речь образованного человека, и говорил он с такой скоростью, с какой говорят только во Франкфурте.

– Ясновидящему? – спросил я. – Вы имеете в виду человека, занимающегося спиритизмом? – Я пожал плечами. – Мы в такие вещи не верим.

Мне хотелось послушать, как Ран будет убеждать нас клюнуть на эту приманку.

Он терпеливо улыбнулся.

– В наши дни это уже больше не вопрос веры. Спиритизм сейчас больше чем наука. После войны в этой области были сделаны потрясающие открытия, особенно в последнее десятилетие.

– Но разве занятия спиритизмом не запрещены законом? – кротко поинтересовался я. – Где-то я читал, что граф Хелдорф запретил профессиональное гадание в Берлине не далее как в 1934 году.

Тон Рана оставался по-прежнему мягким – мне не удалось сбить его с выбранного направления.

– А вы очень хорошо информированы, господин Штайнингер. Да, вы правы, полицей-президент запретил заниматься гаданием. Однако с тех пор конфликтная ситуация разрешилась к обоюдному удовлетворению сторон, и специалисты, практикующие в области психологических наук и стоящие на правильных расовых позициях, объединились в секции свободных профессий в рамках Немецкого трудового фронта. Психологические науки получили такую дурную славу только благодаря представителям смешанных рас, евреям и цыганам. Да что говорить, в наши дни даже сам фюрер прибегает к услугам профессионального астролога. Так что, как видите, со времен Нострадамуса многое изменилось.

Фогельман кивнул и негромко усмехнулся.

Так вот почему Рейнхард Ланге оплачивает объявления Фогельмана, подумал я. Чтобы заманивать клиентов для этих шарлатанов. И организовано это все довольно остроумно.

Сыщику, которого вы наняли, не удается найти пропавшего человека, после чего, благодаря медитации Отто Рана, вы вступаете в контакт с высшими силами. Все заканчивается, вероятно, тем, что вы выкладываете кругленькую сумму, причем гораздо большую, чем заплатили сыщику, и узнаете то, что и без того уже очевидно: дорогой вам человек пребывает среди ангелов.

Да, ничего не скажешь, подумал я, спектакль разыгран безупречно. Я уже предвкушал, как вышвырну этих двоих из дома. Иногда можно простить человека, который гнет свою линию, но не того, кто наживается на горе и страдании других. Это все равно что стащить у калеки подушку с ножного протеза.

– Петер, – заговорила с осторожностью Хильдегард, – мне кажется, что мы ничего не потеряем, если...

– Нет, думаю, что нет.

– Я рад, что вы так думаете, – сказал Фогельман. – Всегда сомневаешься, стоит ли рекомендовать такую вещь, но думаю, что в этом случае у нас просто нет или почти нет выбора.

– Сколько это будет стоить?

– Речь идет о жизни Эммелин, – перебила меня Хильдегард. – Как ты можешь говорить о деньгах?

– Цена вполне разумная, – поспешил заверить Ран. – Я совершенно убежден, что вы будете довольны. Но давайте поговорим об этом позже. Самое главное – вы увидите того, кто сможет вам помочь. Есть человек, великий и талантливый человек, который обладает огромной психической силой. Вероятно, он сможет вам помочь. Этот человек – последний представитель старинного рода немецких волхвов, у него наследственная память ясновидца, явление совершенно исключительное в наши дни.

– Наверное, он волшебник, – выдохнула Хильдегард.

– Совершенно верно, – подтвердил Фогельман.

– Тогда я устрою вашу встречу, – сказал Ран. – Мне удалось узнать, что он свободен в будущий четверг. Вы сможете прийти к нему вечером?

– Да, сможем.

Ран вытащил записную книжку и начал что-то писать. Закончив, он выдернул лист и протянул мне.

– Вот адрес. Давайте договоримся на восемь часов. Если я вам до этого не позвоню.

Я кивнул.

– Превосходно.

Фогельман встал, собираясь уходить, но Ран наклонился и стал искать что-то в своем портфеле. Он протянул Хильдегард журнал.

– Может быть, вас это тоже заинтересует, – сказал он.

Я проводил их и, вернувшись, обнаружил, что она поглощена чтением журнала. Даже не глядя на обложку, я догадался, что это «Урания» Рейнхарда Ланге. И, еще не обменявшись с Хильдегард ни единым словом, я понял, что она убеждена в искренности Отто Рана.

Глава 20

Вторник, 1 ноября

Бюро регистрации дало справку, что Отто Ран ранее проживал в Михельштадте близ Франкфурта, а теперь сменил адрес: Тиргартенштрассе, 8-а. Западный Берлин, 35.

Однако в полицейском архиве сведения о нем отсутствовали.

Не было о нем сведений и в отделе ВС-2, который занимается лицами, находящимися в розыске. Я как раз собирался уходить, когда начальник этого отдела, штурмбаннфюрер СС Баум, позвал меня в свой кабинет.

– Комиссар, если я правильно вас понял, вы расспрашивали этого офицера о человеке по имени Отто Ран? Из какого вы отдела?

– Из отдела по расследованию убийств. Этот человек мог бы оказать помощь следствию.

– То есть вы не подозреваете его в совершении какого-либо преступления?

Чувствуя, что этот штурмбаннфюрер знает что-то об Отто Ране, я решил не раскрывать карт.

– Ну что вы, конечно нет. Как я уже сказал, он может вывести нас на очень важного свидетеля. А почему вы спрашиваете? Вы знаете кого-нибудь под этим именем?

– Вообще-то знаю, – сказал он. – Даже знаком с ним. Есть некий Отто Ран, служащий в СС.

* * *

Старый отель «Принц-Альбрехт-штрассе» представлял собой ничем не примечательное четырехэтажное здание со стрельчатыми окнами и ложными коринфскими колоннами, с двумя длинными внушительными балконами на втором этаже. Фасад венчали огромные, богато украшенные часы. В нем было семьдесят комнат, что означало, что он никогда не входил в число больших отелей, таких как «Бристоль» или «Адлон»; может быть, поэтому он и перешел теперь во владение СС. «СС-Хаус» – так его теперь называли – располагался рядом со штаб-квартирой Гестапо, в доме 8, и являлся также штаб-квартирой Генриха Гиммлера, рейхсфюрера СС.

В отделе кадров на втором этаже я предъявил документы и объяснил цель своего визита.

– СД поручило мне представить заключение о благонадежности одного члена СС, подходит ли его кандидатура для работы в аппарате генерала Гейдриха.

Дежурный капрал СС напрягся при упоминании имени Гейдриха.

– Чем могу служить? – спросил он с готовностью.

– Я хочу посмотреть личное дело этого человека. Его имя Отто Ран.

Капрал попросил меня подождать, а сам ушел в соседнюю комнату, чтобы найти нужный ящик. Через несколько минут он вернулся с личным делом в руках.

– Вот, пожалуйста, – сказал он. – Боюсь, мне придется попросить вас просмотреть эту папку здесь. Личные дела разрешается выносить из этого кабинета только по распоряжению самого рейхсфюрера.

– Естественно, я знаю об этом, – заявил я холодно. – Мне нужно только взглянуть на него. Это всего лишь формальная проверка.

Я отошел в дальний конец комнаты за кафедру и начал просматривать содержимое папки. Там было кое-что интересное.

«Штурмбаннфюрер СС Отто Ран родился 18 февраля 1904 г. в городе Михельштадт в Оденвальде; изучал филологию в Гейдельбергском университете, закончил его в 1928 г.; вступил в СС в марте 1936 г.; повышение по службе в СС – унтершарфюрер, апрель 1936 г.; назначение на должность в дивизии СС „Мертвая голова“ в Верхней Баварии; концентрационный лагерь Дахау, сентябрь 1937 г.; переведен в Бюро по расовым вопросам и переселению, декабрь 1938 г.; общественный деятель и автор публикаций „Крестовый поход против Грааля“ (1933) и „Слуги Люцифера“ (1937)».

* * *

Далее шло несколько страниц, содержавших сведения о здоровье Отто Рана, и его характеристика, вместе с заключением некого группенфюрера СС Теодора Айке. Он отзывался о Ране как о человеке «добросовестном, но с некоторой долей эксцентричности». Насколько мне было известно, эти слова могли означать все что угодно – от способности к убийству до пристрастия носить длинные волосы. Я положил личное дело капралу на стол и покинул здание. Отто Ран. Чем больше я узнавал о нем, тем меньше считал его просто изощренным мошенником. Это был человек, которого интересовали не только деньги. Человек, которого вполне можно было назвать фанатиком. По пути назад в Штеглиц я проехал мимо дома Рана на Тиргартенштрассе и подумал, что меня не очень бы удивило, если бы я увидел, как из парадной двери вылетает Великая Блудница, сидящая на Звере Багряном, о которых упоминается в Апокалипсисе.

* * *

Уже совсем стемнело, когда мы подъехали к Каспар-Тайс-штрассе, что тянется к югу от Курфюрстендам по самому Грюневальду, тихой улице, застроенной виллами, которым не хватало совсем немного, чтобы выглядеть роскошными. Здесь жили в основном доктора и дантисты. Дом номер 33 стоял рядом с больницей, это был скромный коттедж на углу Паульсборнерштрассе, напротив большого цветочного магазина, где посетители больницы покупали цветы.

Что-то напыщенное проглядывало в странном облике дома, куда пригласил нас Отто Ран. Цоколь и первый этаж из кирпича были выкрашены в коричневый цвет, а второй и третий – в кремовый. Левое крыло дома представляло из себя семиугольную башню, в центре располагалась деревянная лоджия, увенчанная балконом, а в правом крыле над двумя круглыми окнами нависал покрытый мхом деревянный фронтон.

– Надеюсь, ты прихватила с собой зубок чеснока, чтобы отгонять нечистую силу? – обратился я к Хильдегард, припарковывая машину. Я видел, что ей не очень нравится это место, но она упорно молчала, продолжая внушать себе, что все идет как надо.

Мы подошли к кованым железным воротам, украшенным знаками зодиака, и я с удивлением заметил двух эсэсовцев, куривших под одной из множества елей, росших перед домом. Интересно, как они здесь оказались? Однако в следующее мгновение у меня возник вопрос посерьезнее: что делают здесь не только эти эсэсовцы, но и сотрудники партийного аппарата, чьи машины стояли у тротуара?

* * *

Дверь открыл Отто Ран. Он с сочувственной миной приветствовал нас и проводил в гардероб, где помог нам снять пальто.

– Прежде чем мы войдем, – сказал он, – я должен объяснить, что на сеансе будут присутствовать еще несколько человек. Благодаря своему дару ясновидения господин Вайстор[7]стал в Германии легендой. Думаю, я уже говорил вам, что многие лидеры партии с пониманием относятся к деятельности господина Вайстора – кстати, это его дом, – так что кроме господина Фогельмана и меня сегодня здесь будет еще один гость, вероятно, известный вам.

У Хильдегард чуть не отвалилась челюсть.

– Неужели сам фюрер? – спросила она.

– Нет, не он. Но кое-кто, очень близкий к нему. Он попросил, чтобы к нему относились так же, как и ко всем остальным, что поможет создать атмосферу, благоприятствующую установлению контакта. Поэтому я вас и предупреждаю, чтобы вы не слишком удивлялись, так как человек, которого я имею в виду, – это рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер. Вы, несомненно, видели на улице его охрану и, наверное, задали себе вопрос, почему здесь люди из СС. Рейсхфюрер оказывает нам покровительство в нашей работе и посетил уже много сеансов.

Выйдя из гардероба, мы прошли через звуконепроницаемую дверь, обитую зеленой кожей, и очутились в большой, просто обставленной комнате в форме буквы "Г". В одном ее конце на толстом зеленом ковре стоял круглый стол, а в другом, около дивана с двумя креслами, расположилась группа людей, человек десять, не больше. Стены там, где их не закрывали панели из светлого дуба, были окрашены в белый цвет, зеленые занавеси опущены. В облике этой комнаты чувствовалось что-то типично немецкое, другими словами, теплоты и дружелюбия в ней было не больше, чем у швейцарского армейского ножа.

Ран принес нам выпить и представил Хильдегард и меня гостям. Я сразу же заметил рыжеволосую голову Фогельмана, кивнул ему и стал искать глазами Гиммлера. Поскольку все гости были в штатском, трудно было узнать рейхсфюрера СС в человеке, одетом в темный двубортный костюм. Он оказался выше, чем я ожидал, и моложе – на вид ему не больше тридцати семи – тридцати восьми. Он производил впечатление человека с мягкими манерами, и, если не считать огромных золотых часов «Ролекс», его можно было бы скорее принять за директора школы, чем за главу германской секретной полиции. И что же в этих швейцарских часах так привлекает людей, обладающих властью? Но и для этого человека во власти какие-то там ручные часы оказались все-таки менее привлекательными, чем Хильдегард Штайнингер, и скоро они оба оживленно беседовали.

– Господин Вайстор сейчас выйдет, – объяснил Ран. – Прежде чем соприкоснуться с миром духов, он обычно предается медитации в тишине. Позвольте мне представить вас Рейнхарду Ланге. Он владелец того журнала, который я оставил вашей жене.

– Да, помню, «Урания».

Так вот он какой! Низенький, пухленький, с ямочкой на двойном подбородке, нижняя губа обиженно выпячена; всем своим видом он, казалось, просил, чтобы его либо шлепнули, либо поцеловали. У него были довольно большие залысины, но в ушах проглядывало что-то детское. Бровей почти нет, глаза полузакрыты, даже прищурены, все это признаки человека слабого и капризного, таким, наверное, был император Нерон. Возможно, он не был ни тем, ни другим, но сильный запах одеколона, исходивший от него, самодовольный вид и слегка театральная манера речи только подтверждали мое первое впечатление. Моя работа научила меня быстро и точно схватывать характер, и мне хватило пятиминутного разговора с Ланге, чтобы убедиться, что я прав. Этот человек – всего лишь жалкий, бездарный гомик.

Я извинился и вышел в туалет, который, как я заметил, располагался за гардеробом. Я уже решил, что после сеанса вернусь в дом Вайстора и посмотрю, нет ли чего-нибудь интересненького и в других комнатах. Поскольку в доме, по-видимому, не было собаки, нужно только позаботиться о том, чтобы суметь проникнуть в него. Я запер за собой дверь и стал вытаскивать защелку окна. Она подавалась с трудом, и мне удалось открыть ее только тогда, когда кто-то уже стучал в дверь. Это был Ран.

– Господин Штайнингер? Вы здесь?

– Одну минуточку.

– Мы вот-вот начнем.

– Уже иду, – сказал я. Приоткрыв окно сантиметра на два, я спустил воду и вернулся к остальным гостям.

В комнате появился еще один человек – должно быть, сам Вайстор. На вид около шестидесяти пяти лет, одет в костюм-тройку из светло-коричневой фланели, в руках он держал тросточку с набалдашником из слоновой кости, украшенным причудливой резьбой. На пальце кольцо с такими же узорами. Внешне он напоминал постаревшего Гиммлера: маленькие усики, щеки, как у хомяка, вялый рот и скошенный подбородок; но он был крупнее, и если рейхсфюрер напоминал близорукую крысу, то в Вайсторе было что-то от бобра. Это впечатление усиливалось большой щелью между двумя его передними зубами.

– Вы, должно быть, господин Штайнингер, – сказал он, пожимая мне руку. – Разрешите представиться, я – Карл Мария Вайстор. Я рад, что уже имел удовольствие познакомиться с вашей очаровательной супругой.

Он говорил очень официально, с венским акцентом.

– По крайней мере, в данном случае вам очень повезло. Будем надеяться, что я смогу помочь вам прежде, чем закончится вечер. Отто рассказал мне о вашей пропавшей дочери Эммелин и что ни полиция, ни наш дорогой друг Рольф Фогельман не смогли ее найти. Как я уже сказал вашей супруге, я уверен, что духи наших далеких германских предков не покинут нас и расскажут нам о том, что с ней случилось, как раньше они рассказывали нам о других вещах.

Он повернулся и указал на стол.

– Начнем? Господин Штайнингер, вы и ваша жена сядете по обе стороны от меня. Все возьмутся за руки. Это увеличит силу нашего сознания. Господин Штайнингер, старайтесь не отпускать руки, что бы вы ни услышали и ни увидели, поскольку это может привести к разрыву контакта. Вы хорошо меня поняли?

Мы кивнули и заняли наши места. Когда все расселись, я заметил; что Гиммлер ухитрился сесть рядом с Хильдегард и оказывает ей всяческие знаки внимания. Я вдруг подумал, как бы повеселились Гейдрих и Небе, расскажи я им, что провел вечер, держа за руку Генриха Гиммлера. Я чуть было не рассмеялся и, чтобы скрыть улыбку, отвернулся от Вайстора и оказался лицом к лицу с высоким учтивым господином, похожим на Зигфрида, – в вечернем костюме, с такими мягкими и вкрадчивыми манерами, которые приобретаешь, только если искупаешься в крови дракона.

– Меня зовут Киндерман, – представился он. – Доктор Ланц Киндерман к вашим услугам, господин Штайнингер. – И взглянул на мою руку так, словно это была не рука, а грязное посудное полотенце.

– Вы, кажется, знаменитый психотерапевт? – спросил я.

Он улыбнулся.

– Сомневаюсь, что меня можно назвать знаменитым, – возразил он, но в его голосе я уловил удовлетворение. – Тем не менее благодарю вас за комплимент.

– Вы австриец?

– Да. А почему вы спрашиваете?

– Хочу знать хоть что-нибудь о человеке, которого держу за руку, – ответил я и крепко схватился за него.

– Сейчас я попрошу нашего друга Отто выключить свет, – сказал Вайстор. – Но прежде я хотел бы, чтобы мы все закрыли глаза и глубоко вздохнули. Это нужно для того, чтобы расслабиться. Только если мы все расслабимся, духи будут чувствовать себя уютно и в награду расскажут нам все, что смогут увидеть.

Вам будет легче, если вы станете думать о чем-нибудь умиротворяющем, например о цветах или облаках. – Он сделал паузу, в тишине было слышно только дыхание людей, сидящих вокруг стола, и тиканье часов на камине. Потом Фогельман прочистил горло, и Вайстор заговорил снова: – Попытайтесь мысленно полностью слиться с теми, кто сидит с вами рядом, так, чтобы мы смогли чувствовать силу нашего круга. Когда Отто выключит свет, я войду в транс и позволю духу овладеть моим телом. Он будет управлять моей речью и всеми функциями моего тела, поэтому я буду очень уязвим. Не издавайте резких звуков и не перебивайте меня. Если хотите обратиться к духу, говорите тихо или пусть Отто говорит за вас. – Он еще помолчал. – Отто, свет, пожалуйста.

Я услышал, как Ран встал, словно только что очнувшись после глубокого сна, и, еле передвигая ноги, пошел по ковру.

– С этого момента Вайстор заговорит только тогда, когда дух войдет в его тело, – сообщил он. – Вы будете слышать мой голос, я буду говорить с ним во время транса.

Он выключил свет, и через несколько секунд я услышал, как он вернулся на свое место в круге.

Я пристально всматривался в темноту, туда, где сидел Вайстор, но, как ни старался, не видел ничего, кроме странных расплывчатых фигур, которые появляются перед глазами, когда вдруг резко наступает темнота. Я обнаружил, что слова Вайстора об облаках и цветах напомнили мне об автоматическом маузере, спрятанном у меня под пиджаком, в обойме которого в полном боевом порядке лежат девятимиллиметровые патроны.

Первое, что я почувствовал, дыхание Вайстора изменилось – он начал дышать медленнее и глубже. Через некоторое время оно стало почти неуловимым, и, если бы его рука не сжимала мою, хотя и гораздо слабее, чем прежде, я мог бы подумать, что он исчез.

Наконец он заговорил, но это был голос, от которого у меня мурашки побежали по коже и волосы на голове зашевелились.

– В меня вселился мудрый король из очень, очень далекого прошлого, – произнес он, и вдруг его рука с силой сжала мою. – Из того времени, когда три Солнца сияли на северном небосклоне. – Вайстор вздохнул долгим тягостным вздохом. – Он потерпел жестокое поражение от Шарлеманя и его христианского войска.

– Вы были саксонцем? – тихо спросил Ран.

– Да, саксонцем. Франки называли их язычниками и за это предавали ужасной, мучительной смерти. – Казалось, он колеблется. – Это очень трудно пересказать. Он говорит, что за кровь нужно платить. Он говорит, что германские язычники опять стали сильными, и они должны отомстить франкам и их религии во имя старых богов. – Затем он издал хрюкающий звук, как будто его ударили, и снова замолчал.

– Не беспокойтесь, – пробормотал Ран. – Духи уходят иногда довольно грубо.

Через несколько минут Вайстор снова заговорил.

– Кто ты? – спросил он мягко. – Девушка? Не скажешь ли нам свое имя, дитя? Нет? Ну, давай же...

– Не пугайся, – сказал Ран. – Пожалуйста, подойди к нам.

– Ее зовут Эммелин, – сообщил Вайстор. Я услышал, как Хильдегард судорожно вздохнула.

– Твое имя Эммелин Штайнингер? – спросил Ран. – Если это так, то здесь твоя мать и твой отец. Они хотят поговорить с тобой, дитя.

– Она говорит, что она не дитя, – прошептал Вайстор. – И что один из этих двоих людей не является ее настоящим родителем.

Я напрягся. А что, если это все по-настоящему и Вайстор действительно обладает даром ясновидения?

– Я – ее мачеха, – сказала Хильдегард с дрожью в голосе, и я подумал: неужели она не поняла, что Вайстор должен был сказать: «Вы оба не являетесь ее настоящими родителями»?

– Она говорит, что скучает по своим урокам танцев. Но особенно она скучает по вам обоим.

– Мы тоже по тебе скучаем, дорогая.

– Где ты, Эммелин? – спросил я.

Последовало долгое молчание, и я повторил вопрос.

– Они убили ее, – произнес Вайстор, запинаясь. – И где-то спрятали.

– Эммелин, ты должна попытаться помочь нам, – сказал Ран. – Ты можешь сказать нам, где они тебя положили?

– Да, она скажет. Она говорит, что за окном есть холм. У подножия холма есть маленький водопад. Что это? На вершине холма стоит крест или что-то очень высокое, вроде башни.

– Кройцберг? – спросил я.

– Это Кройцберг? – переспросил Ран.

– Она не знает названия, – прошептал Вайстор. – Где это? О, это ужасно. Она говорит, что лежит в ящике. Извини, Эммелин, я не уверен, что понял тебя правильно. Не в ящике? Бочке? Да, в бочке. Прогнившая вонючая бочка в погребе, где свалены старые гнилые бочки.

– Похоже на пивоварню, – сказал Киндерман.

– Не имеешь ли ты в виду пивоварню Шультхайса? – спросил Ран.

– Она думает, может быть, это и так, хотя здесь и не бывает много людей. Некоторые бочки старые и дырявые. Она может смотреть сквозь одну из дыр. Нет, моя дорогая, в ней не стали был держать пиво, я согласен.

Хильдегард что-то прошептала, но я не услышал что.

– Мужайтесь, дорогая, – сказал Ран. – Мужайтесь. – Затем громче: – Кто тебя убил, Эммелин? И почему?

Вайстор глухо застонал.

– Она не знает их имен, но думает, что это был обряд крови. Как ты узнала это. Эммелин? Это одна из множества вещей, о которых узнаешь, когда умираешь. Понимаю. Они убили ее так, как убивают своих животных, и смешали ее кровь с вином и хлебом. Она думает, что это, наверное, связано с каким-то религиозным ритуалом, но она никогда не видела таких ритуалов.

– Эммелин, – раздался чей-то голос, который, как мне показалось, принадлежал Гиммлеру, – те, кто убил тебя, были евреи? Те, кто взял твою кровь, были евреи?

Снова долгое молчание.

– Она не знает, – сообщил Вайстор. – Они не говорили, кто они. Они не похожи на те изображения, которые она видела. Что-что, дорогая? Она говорит: может быть, это были они, но она не хочет никому зла, несмотря на то что они сделали с ней. Она говорит, что если это были евреи, то очень плохие евреи, и не все евреи одобрили бы их поступок. Она ничего больше не хочет говорить об этом. Она только просит, чтобы кто-нибудь пришел и забрал ее из этой грязной бочки. Да, я уверен, что кто-нибудь позаботится об этом, Эммелин. Не беспокойся.

– Скажите ей, что я лично прослежу, чтобы это было сделано сегодня же, – сказал Гиммлер. – Даю слово этому ребенку.

– Что ты сказала? Хорошо. Эммелин говорит, что благодарит вас за ваше желание помочь ей. И просит передать ее матери и отцу, что очень любит их и просит не Печалиться о ней. Ничто не вернет ее назад. Вы должны продолжать жить и не думать больше о том, что случилось с ней. Попытайтесь быть счастливыми. Теперь Эммелин должна уйти.

– Прощай, Эммелин, – всхлипнула Хильдегард.

– Прощай, – подхватил я.

Снова наступило молчание, я слышал только, как кровь стучит у> меня в висках. Хорошо, что темнота скрывала мое лицо, на котором была написана ярость, и я смог вновь принять выражение спокойной скорби и отрешенности. Если бы свет включили сразу же после того, когда Вайстор кончил говорить, а не спустя две или три минуты, то я бы, наверное, перестрелял всех, кто сидел за столом: Вайстора, Рана, Фогельмана, Ланге. О чёрт, я бы уничтожил всю эту гнусную компанию, только чтобы насладиться зрелищем их смерти! Я вставлял бы в рот каждому из них ствол моего маузера и смотрел, как их черепа разлетаются на куски. Гиммлеру я выстрелил бы в ноздрю. А Киндерману пустил бы пулю в углубление третьего глаза.

Когда зажегся свет, я все еще тяжело дышал, но это можно было принять за проявление горя. Лицо Хильдегард было мокрым от слез, и Гиммлер обнял ее за плечи. Встретив мои взгляд, он мрачно кивнул.

Последним поднялся со своего места Вайстор. Он покачнулся, словно готов был упасть, и Ран поддержал его за локоть. Вайстор улыбнулся и благодарно похлопал своего друга по руке.

– Я вижу по вашему лицу, милая дама, что ваша дочь приходила.

Она кивнула.

– Я хочу поблагодарить вас, господин Вайстор. Спасибо вам большое за помощь. – Она громко шмыгнула носом и достала платок.

– Карл, вы были сегодня просто великолепны, – сказал Гиммлер. – Замечательный сеанс.

Все, кто сидел за столом, включая и меня, дружно поддержали Гиммлера. Гиммлер все еще качал головой и удивлялся.

– Да-да, замечательный, – повторял он. – Можете быть уверены, что я сам свяжусь с соответствующими органами и прикажу немедленно вызвать наряд полиции, чтобы обыскать пивоварню Шультхайса и найти тело этого несчастного ребенка. – Гиммлер теперь смотрел прямо на меня, и я молча кивнул в ответ. – И ни минуты не сомневаюсь, что они найдут ее там. Я полностью уверен, что мы слышали голос девочки. Она говорила с Карлом, чтобы ваша душа могла наконец успокоиться. Я думаю, самое лучшее для вас сейчас – это пойти домой и ждать звонка из полиции.

– Да, конечно.

Я обошел вокруг стола, взял Хильдегард за руку и освободил ее из объятий рейхсфюрера. Затем мы пожали всем руки, приняли соболезнования и в сопровождении Рана направились к двери.

– Что тут можно сказать? – рассуждал Ран с важностью. – Разумеется, я очень сожалею, что Эммелин перешла в мир иной. Но, как сказал сам рейхсфюрер, это счастье, что вы теперь все знаете.

– Да. – Хильдегард шмыгнула носом. – Лучше все знать.

Ран сузил глаза и со страдальческим выражением на лице сжал мою руку ниже локтя.

– Я думаю, вы согласитесь, что для вас же будет лучше ничего не говорить полицейским о событиях сегодняшнего вечера, когда они придут к вам и скажут, что действительно нашли ее. Боюсь, если выяснится, что вы знали, где находится тело вашей дочери, до того, как полиция его найдет, ваша жизнь может сильно осложниться. Вы ведь понимаете: полиция не очень-то разбирается в делах такого рода и вам могут задать вопросы, на которые трудно будет ответить. – Он пожал плечами. – Я хочу предупредить вас: у нас у всех возникают вопросы, когда дело касается мира иного. Это действительно загадка, и притом такая, которую мы на этом этапе не в силах разгадать.

– Да, я знаю, как полиция может осложнить жизнь. Будьте уверены, я ничего не скажу о сегодняшнем вечере, и моя жена тоже, – пообещал я.

– Господин Штайнингер, я знал, что вы все поймете. – Он открыл входную дверь. – Пожалуйста, без колебаний обращайтесь к нам, если вам когда-нибудь захочется поговорить с вашей дочерью. Но я бы не стал торопиться. Нехорошо, когда духов вызывают слишком часто.

Мы снова попрощались и пошли к машине.

– Увези меня отсюда, Берни, – прошептала Хильдегард, когда я открывал ей дверь. И пока я заводил мотор, она снова расплакалась. Но на этот раз от потрясения и ужаса.

– Не хочется верить, что люди могут быть такими, такими... бесчеловечными! – воскликнула она.

– Мне жаль, что тебе пришлось пройти через все это. Мне действительно очень жаль. Я сделал бы все, чтобы избавить тебя от этого зловещего спектакля. Но это был единственный путь.

Я доехал до конца улицы и оказался на Бисмаркплац, тихой площади, где пересекаются две пригородные улицы, с небольшим островком травы в центре. Только теперь я понял, как близко мы были от дома фрау Ланге на Гербертштрассе.

Я заметил автомобиль Корша и припарковал свой сзади.

– Берни! Ты думаешь, полиция найдет ее там?

– Думаю, что найдет.

– Но как он мог так играть, зная, где она? Откуда он узнал все про нее? Что она любит танцы?

– Потому что именно он или кто-то из них уложил ее туда. Возможно, прежде чем убить, они разговаривали с Эммелин, задавали ей разные вопросы. Так, на всякий случай.

Она высморкалась и взглянула на меня.

– Почему мы остановились?

– Потому что я собираюсь вернуться и кое-что выяснить. Посмотрим, удастся ли мне разгадать, что за грязную игру они затеяли. Перед нами стоит машина одного из моих людей. Его зовут Корш, он отвезет тебя домой.

Она кивнула.

– Пожалуйста, будь осторожен, Берни, – попросила она, задыхаясь, и низко опустила голову.

– С тобой все в порядке, Хильдегард?

Она ощупью искала ручку двери.

– Кажется, меня сейчас вырвет. – Она распахнула наконец дверцу и выпала на тротуар. Рвота брызнула фонтаном в канаву и на руку, которой она оперлась о мостовую. Я выпрыгнул из машины и кинулся к ней, но Корш опередил меня. Он поддерживал Хильдегард за плечи до тех пор, пока ее дыхание не выровнялось.

– Господи, – ужаснулся он, – что здесь происходит?

Я присел на корточки рядом с ней, вытер с лица Хильдегард пот и обтер ей губы. Она взяла у меня платок и позволила Коршу усадить ее.

– Это длинная история, – сказал я. – И боюсь, что с ней еще придется долго разбираться. Я хочу, чтобы ты отвез ее домой, а потом подождал меня в Алексе. Вызови туда же Беккера. Похоже, что у нас сегодня будет ночка не из легких.

– Извините, теперь я в порядке. – Хильдегард бодро улыбнулась. Мы с Коршем помогли ей подняться и, поддерживая за талию, отвели к машине Корша.

– Будьте осторожны, комиссар.

Он сел за руль и включил мотор. Я велел ему не беспокоиться.

* * *

Когда они уехали, я еще с полчаса подождал в своей машине, а потом пешком отправился по Каспар-Тайс-штрассе. Ветер все усиливался, и порою он с таким шумом обрушивался на верхушки деревьев, что, будь я настроен более мистически, пожалуй, подумал бы, что этот ветер как-то связан с происшедшим в доме Вайстора, возможно, мы нарушили покой духов или что-нибудь в этом роде. Как бы то ни было, у меня возникло ощущение опасности, и, конечно, вой ветра и затянутое облаками небо только усугубило его, но, когда я вновь увидел этот напыщенный дом, мне стало совсем не по себе.

Теперь на тротуаре у дома не было никаких машин, но я все-таки приближался к саду, соблюдая меры предосторожности: а вдруг те два эсэсовца все еще торчат там? Убедившись, что дом не охраняется, я на цыпочках пробрался к незапертому окну в туалете. Я ступал очень осторожно, так как в окне туалета горел свет и отчетливо слышалось, как кто-то тужится, сидя на унитазе. Распластавшись по стене, я ждал, как мне показалось, целую вечность. Минут через десять – пятнадцать наконец послышался шум спускаемой воды, и свет погас.

Прошло несколько минут, прежде чем я решил, что уже можно идти. Я подошел к окну и поднял раму. Попав в туалет, я тут же пожалел, что у меня не было с собой противогаза – вони хватило бы на целую проктологическую клинику. Я полагаю, именно такие моменты имеют в виду полицейские, когда говорят, что у них вонючая работа. Даже за те деньги, что мне платят, стоять в туалете, где только что опорожнили кишечник в каких-то чудовищных размерах, удовольствие точно ниже среднего.

Ужасный запах заставил меня покинуть туалет быстрее, чем этого требовали соображения безопасности, и я чуть было не попался на глаза самому Вайстору, который, еле передвигая ноги, прошел мимо открытой двери туалета через прихожую в комнату напротив.

– Ну и ветер сегодня! – произнес кто-то, и я узнал голос Отто Рана.

– Да, – кашлянул Вайстор, – зато он помог создать соответствующую атмосферу, не так ли? Такая перемена погоды особенно обрадует Гиммлера. Не сомневаюсь, что он найдет в этом какой-нибудь сверхъестественный вагнеровский смысл.

– Вы очень удачно выступили сегодня. Карл, – похвалил Ран. – Даже рейхсфюрер отметил это.

– Но выглядите вы усталым, – сказал третий голос, который, как я догадался, принадлежал Киндерману. – Давайте-ка я вас осмотрю.

Я наклонился и посмотрел в щель между дверью туалета и косяком. Вайстор снял пиджак, повесил его на спинку стула и тяжело опустился на стул, а Киндерман взял его руку и стал считать пульс. Вайстор выглядел вялым и бледным, как будто он действительно вступал в контакт с духами. Казалось, он читал мои мысли.

– Притворяться почти так же утомительно, как и делать все по-настоящему, – пожаловался он.

– Наверное, мне нужно сделать вам укол, – сказал Киндерман. – Немного морфия, чтобы вам лучше спалось. – Не дожидаясь ответа, он достал из своей медицинской сумки небольшой пузырек и шприц для подкожных инъекций и начал готовить иглу. – Нельзя, чтобы вы выглядели усталым на предстоящем Суде Чести.

– Вы мне очень понадобитесь там, Ланц. – Вайстор закатал рукав и обнажил руку, на которой было столько синяков и следов от уколов, что она казалось покрытой татуировкой. – Я не смогу обойтись там без кокаина. Он великолепно прочищает мозги. А мне нужно быть настолько трансцендентально настроенным, чтобы рейхсфюрер СС воспринял все, что я буду говорить, как абсолютную истину.

– Вы знаете, в какой-то момент я подумал, что вы собираетесь выступить с разоблачением евреев прямо сегодня вечером, – сказал Ран. – Здорово вы морочили ему голову всей этой чепухой насчет того, что девчонка не желает никому зла. Да, сейчас он более или менее поверил во все это.

– Всему свое время, мой дорогой Отто, – сказала Вайстор. – Всему свое время. Подумай только, какой будет эффект, когда я выступлю с разоблачением евреев в Вевельсбурге. Доказательства их участия в преступлениях приобретут силу духовного откровения, и мы наконец избавим рейхсфюрера от его глупого убеждения, что надо уважать права собственности и соблюдать законы. Евреи получат то, что они заслужили, и не найдется ни одного полицейского, который помешал бы этому. – Увидев, что шприц готов, он кивнул и стал бесстрастно наблюдать, как Киндерман делает ему укол. Когда поршень дошел до конца, он удовлетворенно вздохнул. – А сейчас, господа, помогите старику дойти до постели.

Я наблюдал, как они взяли его под руки и повели наверх по скрипучим ступенькам.

Мне вдруг пришло в голову, что, если Киндерман и Ран захотят уехать, они зайдут в гардероб, чтобы надеть пальто. Поэтому я выбрался оттуда и проскользнул в Г-образную комнату, где проходил мнимый сеанс, спрятавшись там за толстой портьерой – на тот случай, если кто-нибудь войдет. Но, спустившись сверху, они остановились в прихожей и стали разговаривать. Я не услышал и половины из того, что они говорили, но суть их разговора сводилась, по-видимому, к тому, что от Рейнхарда Ланге нет уже почти никакой пользы. Киндерман сделал слабую попытку оправдать своего любовника, но, похоже, он не очень старался.

Тяжело, было дышать вонью в туалете, но то, что последовало за их беседой, было во сто крат омерзительней. Я не мог видеть, что там происходит, и не услышал ни одного слова. Но по звуку безошибочно определил, что двое мужчин занимаются любовью. Меня затошнило. Когда они наконец завершили свое гнусное дело и ушли, гогоча, как пара школьников-недоумков, я почувствовал такую слабость, что мне пришлось открыть окно, чтобы глотнуть свежего воздуха.

В соседнем кабинете я прежде всего налил себе большой стакан бренди из запасов Вайстора, которое подкрепило меня лучше, чем глоток берлинского воздуха. Потом задернул шторы и настолько расслабился, что включил настольную лампу и хорошенько осмотрелся, прежде чем начать изучение содержимого ящиков и шкафов.

А посмотреть было на что. Вкус у Вайстора был не менее эксцентричен, чем у сумасшедшего короля Людвига. Повсюду странного вида календари, изображения гербов и обелисков, а также Мерлина, Меча в камне, Грааля и рыцарей-храмовников, фотографии замков, Гитлера, Гиммлера и, наконец, самого Вайстора в форме старшего офицера СС.

Карл Вайстор был эсэсовцем. Я чуть не произнес это вслух. И не каким-нибудь унтер-офицером, как Отто Ран, а, судя по знакам различия на воротнике, по крайней мере бригадиром. И еще кое-что. Почему-то я не заметил этого раньше – физическое сходство Вайстора и Юлиуса Штрейхера. Правда, Вайстор был лет на десять старше Штрейхера, но тем не менее описание, данное еврейской девушкой Сарой Хирш, могло в одинаковой степени относиться и к тому, и к другому: крепкое телосложение, редкие волосы и маленькие усики, сильный южный акцент: Австрийский или баварский, как она сказала. Да, Вайстор был родом из Вены. Интересно, а мог ли Отто Ран быть водителем той машины?

Все, казалось, совпадало с тем, что я уже знал, подслушанный разговор подтверждал возникшие у меня раньше подозрения, что мотивом убийств было стремление опорочить берлинских евреев. Однако преступники преследовали, по-видимому, еще одну цель – привлечь на свою сторону Гиммлера. Если я правильно понял, вторым мотивом было стремление убедить рейхсфюрера СС в исключительных способностях Вайстора, обеспечив ему таким образом продвижение по служебной лестнице в СС, возможно даже, в ущерб самому Гейдриху.

Здесь было над чем подумать. Теперь мне нужно одно – доказательства, и такие весомые, чтобы Гиммлер поверил, что его персональный Распутин – убийца. Тем более если возникнет необходимость доказывать, что шеф полиции рейха стал доверчивой жертвой изощренной мистификации.

Я начал рыться в письменном столе Вайстора, думая про себя, что, даже если мне и удастся найти достаточно улик, изобличающих Вайстора и его замыслы, я все равно не буду близким другом человека, который вот-вот станет самым могущественным в Германии. Неприятная перспектива.

Оказалось, что Вайстор был очень педантичным человеком, и я обнаружил пачки писем – копии его писем и те, что он получал. Сев за стол, я начал читать их наугад. Однако здесь меня ждало разочарование – ни в одном письме я не нашел неопровержимых доказательств вины Вайстора. Вайстор и его сообщники развили в себе настоящий талант к иносказанию, и, похоже, работа в системе безопасности и разведки этому очень помогла. Письма подтверждали все, что я знал, но изложено это было так осторожно – кроме того, в письмах встречалось несколько кодовых названий, – что толковать их содержание Можно было как угодно.

* * *

"К.-М. Вилигут Вайстор

Каспар-Тайс-штрассе, 33, Берлин

унтершарфюреру СС Отто Рану Тиргартенштрассе, 8-а, Берлин

8 июля 1938

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Дорогой Отто,

все происходит так, как я и подозревал. Рейхсфюрер информирует меня о запрете, наложенном на прессу евреем Гейдрихом, относительно проекта «Крист». Без освещения в прессе мы не сможем законным образом узнать, кто будет затронут в результате осуществления этого проекта. Для того чтобы мы могли предложить свою духовную поддержку тем, кого коснется проект, и таким образом достичь нашей цели, необходимо срочно изыскать другое средство, которое помогло бы законным способом обеспечить наше участие.

Есть ли у вас какие-либо предложения?

Хайль Гитлер,

Вайстор".

* * *

"Отто Ран

Тиргартенштрассе, 8-а, Берлин

бригадефюреру СС К.-М. Вайстору Берлин, Грюневальд

10 июля 1938

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Дорогой бригадефюрер,

я обдумал ваше письмо и полагаю, что при содействии гауптштурмфюрера СС Киндермана и штурмбаннфюрера СС Андерса нашел правильное решение.

Андерс хорошо разбирается в делах полиции и уверен, что в ситуации, предусмотренной проектом «Крист», для обычного гражданина будет вполне логичным обратиться к частному сыскному агенту, учитывая существующие возможности полиции.

Таким образом, предлагается использовать юридические и финансовые возможности нашего хорошего знакомого Рейнхарда Ланге: он откроет небольшое частное сыскное агентство и будет публиковать его рекламу в газетах. Мы уверены, что заинтересованные лица обратятся в это агентство, которое по истечении определенного времени заявит, что исчерпало свои сыскные возможности, и каким-нибудь удобным способом попробует подключить нас к решению вопроса.

Обычно эти люди руководствуются денежными соображениями, поэтому наш детектив, при соответствующем вознаграждении, будет верить в то, во что ему захочется верить, а именно, что мы группа чудаков. В случае каких-либо претензий с его стороны, я уверен, достаточно будет напомнить ему о личном интересе рейхсфюрера в этом вопросе, чтобы гарантировать его молчание.

Я подготовил список подходящих кандидатур и, с вашего разрешения, хотел бы связаться с ними как можно скорее.

Хайль Гитлер,

Ваш Отто Ран".

* * *

"К.-М. Вилигут Вайстор

Каспар-Тайс-штрассе, 33, Берлин

унтершарфюреру СС Отто Рану Тиргартенштрассе, 8-а, Берлин

30 июля 1938

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Дорогой Отто,

я узнал от Андерса, что полиция задержала одного еврея по подозрению в совершении определенных преступлений. Почему никому из нас не пришло в голову, что полиция, при всех своих недостатках, тоже обвинит кого-нибудь в этих преступлениях, возможно даже, еврея? В нужное нам время такой арест был бы весьма кстати, но именно сейчас, пока мы не продемонстрировали наши способности рейхсфюреру и не могли соответственно повлиять на него, это всего лишь досадная помеха.

Однако я полагаю, что мы можем использовать этот поворот событий во благо. Еще одна акция по проекту «Крист», пока этот еврей содержится в полиции, может не только поспособствовать его освобождению, но и выставить Гейдриха в чрезвычайно невыгодном свете. Пожалуйста, позаботьтесь об этом.

Хайль Гитлер,

Вайстор".

* * *

"Штурмбаннфюрер СС Рихард Андерс, орден Рыцарей-храмовников,

Берлин, Люменклуб, Байройтерштрассе, 22, Западный Берлин

бригадефюреру СС К.-М. Вайстору Берлин, Грюневальд

27 августа 1938

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Дорогой бригадефюрер,

по моим сведениям, в штаб-квартире полиции на Александрплац действительно получили анонимный телефонный звонок. Более того, из беседы с адъютантом рейхсфюрера Карлом Вольфом стало ясно, что именно, он, а не рейхсфюрер позвонил в полицию. Ему не нравится вводить в заблуждение полицию, но он признает, что не видит другого пути помочь следствию и сохранить анонимность рейхсфюрера.

На Гиммлера это произвело впечатление.

Хайль Гитлер,

Ваш Рихард Андерс".

* * *

"Гауптштурмфюрер СС, доктор Ланц Киндерман

на Клайнен-Ванзее, Западный Берлин

Карлу Марии Вилигуту

Каспар-Тайс-штрассе, 33, Западный Берлин

29 сентября

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО

Мой дорогой Карл,

прежде всего о серьезном. Наш друг Рейнхард Ланге начинает вызывать у меня озабоченность. Оставив в стороне мои чувства к нему, я полагаю должным сообщить Вам, что он начинает сомневаться в необходимости своего участия в проекте «Крист». И то, что мы делаем по поддержанию нашего древнего языческого наследия, не кажется ему больше пусть неприятной, но необходимой задачей. Ни минуты не сомневаясь в его преданности делу, я чувствую, что он больше не может быть той частью проекта «Крист», которая в силу необходимости должна осуществляться в клинике.

Тем не менее я продолжаю наслаждаться нашим древним духовным наследием и с нетерпением жду того дня, когда мы сможем продолжить общение с предками посредством вашего врожденного ясновидения. Хайль Гитлер,

как всегда. Ваш Ланц".

* * *

"Комендант

бригадефюрер Зигфрид Тауберт,

Школа СС, Вевельсбург, близ Падерборна,

Вестфалия

бригадефюреру СС Вайстору

Каспар-Тайс-штрассе, 33, Берлин, Грюневальд

3 октября 1938

СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО: заседание Суда Чести 6-8 ноября 1938

Господин бригадефюрер,

данным письмом подтверждаю, что следующее заседание Суда Чести состоится здесь, в Вевельсбурге, в вышеуказанные дни. Как всегда, будут предприняты строжайшие меры безопасности и при входе в здание во время заседания, кроме обычных методов выяснения личности, будет требоваться пароль. В соответствии с Вашим собственным предложением, это будет слово «ГОСЛАР».

По мнению рейхсфюрера, обязательно присутствие следующих офицеров и штатских лиц:

рейхсфюрер СС Гиммлер

обергруппенфюрер СС Гейдрих

обергруппенфюрер СС Хайсмейер

обергруппенфюрер СС Небе

обергруппенфюрер СС Далюеге

обергруппенфюрер СС Дарре

группенфюрер СС Поль

бригадефюрер СС Тауберт

бригадефюрер СС Бергер

бригадефюрер СС Айке

бригадефюрер СС Вайстор

оберфюрер СС Вольф

штурмбаннфюрер СС Андерс

штурмбаннфюрер СС фон Ойенхаузен

гауптштурмфюрер СС Киндерман

оберштурмбаннфюрер СС Дибич

оберштурмбаннфюрер СС фон Кнобельсдорф

оберштурмбаннфюрер СС Клейн

оберштурмбаннфюрер СС Лаш

унтершарфюрер СС Ран

ландбаумайстер Бартельс

профессор Вильгельм Тодт

Хайль Гитлер,

Тауберт".

* * *

Писем было еще много, но я уже и без того очень рисковал, оставаясь так долго в этом доме. Более того, наверное, впервые с тех пор, как я покинул окопы в 1918 году, мне стало по-настоящему страшно.

Глава 21

Пятница, 4 ноября

По дороге от дома Вайстора до Алекса я пытался сделать кое-какие выводы из того, что мне удалось узнать.

Теперь стала понятна роль Фогельмана в этом деле и в какой-то степени роль Рейнхарда Ланге. Возможно, девушек убивали именно в клинике Киндермана. Нет лучшего места для убийства, чем больница, куда всегда кого-то привозят или увозят ногами вперед. И его письмо Вайстору определенно указывало на это.

Действия Вайстора отличались какой-то пугающей изощренностью. После убийства девушек, которых заманивали в западню исключительно из-за их арийской внешности, трупы прятали так тщательно, что их практически было невозможно найти, особенно если учесть, что у позиции никогда не хватает людей на выполнение такой рутинной работы, как поиск пропавших людей. Когда в полиции поняли, что на улицах Берлина орудует маньяк, там были больше обеспокоены тем, чтобы дело не получило огласку и чтобы не стала всем очевидна неспособность полиции поймать этого убийцу – по крайней мере, до того момента, пока не подвернется подходящий козел отпущения, вроде Йозефа Кана.

Но какова тогда роль Гейдриха и Небе? Является ли их обязательное присутствие на эсэсовском Суде Чести простым следствием их высокого положения? Ведь в СС, как и в любой другой организации, были свои группировки. Например, Далюег, начальник Орпо, как и его коллега Артур Небе, был так же враждебно настроен по отношению к Гиммлеру и Гейдриху, как и они к нему. И совершенно очевидно, что Вайстор и его группировка терпеть не могли «этого еврея Гейдриха». Гейдрих – еврей! Один их тех трюков контрпропаганды, когда именно чудовищная нелепость какого-либо утверждения убеждает лучше всего. Я слышал об этом и раньше, как и большинство полицейских в Алексе, и так же, как и они, знал, откуда пошел этот слушок: от адмирала Канариса, главы Абвера, германской военной разведки, который был самым ярым и, пожалуй, самым влиятельным противником Гейдриха.

А может, существовала еще какая-нибудь причина, по которой Гейдрих через несколько дней собирается в Вевельсбург? Я всегда старался держаться подальше от всех интриг, но ни минуты не сомневался, что ему доставило бы удовольствие подставить Гиммлера. Для него это – все равно как получить в подарок торт с толстым слоем крема. А самым приятным для Гейдриха был бы, конечно, арест Вайстора и других членов антигейдриховской оппозиции в СС.

Однако, чтобы доказать это, мне нужны были еще какие-нибудь материалы, кроме бумаг Вайстора. Что-нибудь более красноречивое и недвусмысленное, что смогло бы убедить самого рейхсфюрера.

Именно тогда я вспомнил о Рейнхарде Ланге. Это было самое уязвимое место на пятнистом теле заговора Вайстора, и, конечно, чтобы отсечь его, не нужен чистый и острый скальпель, хватит грубого и грязного ногтя. У меня ведь еще оставались два его письма Ланцу Киндерману.

Приехав в Алекс, я сразу же подошел к столу дежурного и увидел, что меня ждут Корш и Беккер вместе с Ильманом и сержантом Гольнером.

– Еще один звонок?

– Да, комиссар, – сказал Гольнер.

– Хорошо. Поехали.

Внешне пивоварня Шультхайса в Кройцберге больше походила на школу – унылое здание из красного кирпича с множеством башен и башенок, рядом располагался внушительных размеров сад. Если бы не стойкий запах, который и сейчас, в два часа ночи, щекотал наши ноздри, то можно было бы подумать, что в комнатах рядами стоят школьные парты, а не пивные бочки. Мы остановились около сторожки, похожей на палатку.

– Полиция! – прокричал Беккер сторожу, похоже, большому любителю пива – у него был такой живот, что при всем своем желании он вряд ли смог бы дотянуться руками до карманов своего комбинезона.

– Где вы держите старые пивные бочки?

– Какие вы имеете в виду? Пустые?

– Не совсем. Я имею в виду те, которые требуют небольшого ремонта.

Сторож прикоснулся пальцами ко лбу, как будто отдавал честь.

– Так точно, господин, Я вас понял. Сюда, пожалуйста.

Мы вылезли из машины и последовали за ним по дороге, по которой только что приехали. Вскоре мы вошли в зеленую низкую дверь в стене пивоварни и зашагали по узкому проходу.

– Вы разве не запираете эту дверь? – спросил я.

– Незачем, – ответил сторож, – здесь нечего красть. Пиво хранится в другом помещении.

Это был старый погреб с вековой грязью на потолке и полу. Голая электрическая лампочка на стене придавала мраку, царившему в погребе, желтоватый оттенок.

– Это здесь, – сказал сторож. – Я думаю, как раз то, что вы ищете. Сюда складывают бочки, которые нужно чинить. Только чинят их редко. Некоторые лежат здесь уже десять лет.

– Черт! – выругался Корш. – Должно быть, их здесь не меньше сотни.

– Как минимум, – засмеялся наш провожатый.

– Ну, тогда лучше поскорее начать, – предложил я.

– А что вы все-таки ищете?

– Открывалку для бутылок, – огрызнулся Беккер. – А теперь, будь другом, катись отсюда.

Сторож усмехнулся, что-то пробормотал и, тяжело переваливаясь, зашагал прочь, к удовольствию Беккера.

Нашел ее Ильман. Он даже не стал снимать крышку.

– Здесь. Вот эта бочка. Ее двигали. Недавно. И крышка отличается по цвету. – Он поднял крышку, глубоко вздохнул и направил луч фонаря внутрь. – Да, она здесь.

Я подошел туда, где он стоял, и два раза заглянул внутрь: один раз за себя, второй – за Хильдегард. Я видел много фотографий Эммелин у нее дома и сразу же узнал ее.

– Достаньте ее оттуда как можно быстрее, профессор.

Ильман как-то странно посмотрел на меня, затем кивнул. Возможно, что-то в моем тоне заставило его догадаться о моей не только профессиональной заинтересованности в этом деле. Он жестом подозвал полицейского фотографа.

– Беккер, – сказал я.

– Да, комиссар?

– Поедете со мной.

* * *

По дороге к дому Рейнхарда Ланге мы заехали ко мне за его письмами. Я налил нам обоим по большому стакану шнапса и рассказал о том, что произошло в этот вечер.

– Ланге – слабое звено. Я слышал, как они сами об этом говорили. Более того, он – гомик.

Я осушил свой стакан и, наполнив его снова, глубоко вздохнул, чтобы усилить действие спиртного. Я чувствовал, как горели мои губы, пока я, не проглатывая, держал жидкость во рту. Меня слегка передернуло, когда я отправил шнапс в желудок.

– Я хочу, чтобы вы поработали с ним по линии полиции нравов.

– Да? Очень круто?

– Чтоб он у нас поплясал.

Беккер оскалился и допил свой стакан.

– Значит, раскрутить его на полную катушку? Понял. – Он расстегнул пиджак и, вытащив оттуда короткую резиновую дубинку, с энтузиазмом постучал ею по своей ладони. – Я поглажу его вот этим.

– Ну, надеюсь, что с этой штучкой вы обращаетесь более умело, чем с «парабеллумом». Ланге мне нужен живым. Напуганным до смерти, но живым. Чтобы мог отвечать на вопросы. Понятно?

– Не беспокойтесь, – сказал он. – Я знаю, как обращаться с этой вещицей. Только сдерну с него кожу, вот и все. Кости мы не будем ломать, пока вы не прикажете.

– Я вижу, вам это нравится, да? Стращать людей так, чтобы они напускали себе в штаны?

Беккер засмеялся.

– А вам нет?

* * *

Дом Ланге на Лютцовуферштрассе, обращенный фасадом на канал Ландвер, находился совсем близко от зоопарка, откуда было хорошо слышно, как родственники Гитлера жалуются на свои жилищные условия. Элегантное трехэтажное здание в стиле императора Вильгельма, окрашенное в оранжевый цвет с большим квадратным эркером на втором этаже. Беккер с таким усердием принялся звонить в дверь, как будто ему за это платили отдельно. Затем, когда ему надоело, он стал бить в дверь молотком. Наконец в прихожей зажегся свет, и мы услышали, как отодвигается засов.

Дверь открылась на цепочке, и я увидел бледное и нервное лицо Ланге, выглянувшее из-за двери.

– Полиция, – сказал Беккер. – Откройте.

– Что происходит? – Ланге судорожно сглотнул, – Что вам надо?

Беккер отошел от двери на шаг.

– Поберегитесь, – предупредил он, а затем ударил по двери сапогом. Я слышал, как Ланге взвизгнул, когда Беккер ударил еще раз. После третьего раза дверь с треском распахнулась, и мы увидели, как Ланге в пижаме взбегает вверх по лестнице.

Беккер побежал за ним.

– Не застрелите его, Бога ради! – крикнул я Беккеру.

– Помогите! – закричал Ланге, когда Беккер схватил его за голую лодыжку и потащил вниз. Извиваясь и дрыгая ногами, Ланге пытался освободиться от захвата Беккера, но все было напрасно, и его толстый зад пересчитал все ступеньки лестницы. Когда он оказался внизу, Беккер схватил его за лицо и оттянул к ушам обе щеки.

– Эй ты, козел, когда я говорю «открой дверь», ты должен открыть ее, понял? – Затем он двинул Ланге головой о ступеньку. – Ты понял меня, голубой? – Ланге принялся громко протестовать, но Беккер схватил его за волосы и дважды наотмашь ударил по лицу. – Я тебя спрашиваю, ты понял, голубой?

– Да! – взвыл он.

– Хватит, – остановил я Беккера, оттаскивая его за плечо. Он встал, тяжело дыша, и ухмыльнулся.

– Вы же хотели, чтобы он поплясал, комиссар.

– Я скажу вам, когда ему понадобится добавка:

Ланге утер кровоточащую губу и посмотрел на руку, запачканную кровью. В его глазах стояли слезы, но он еще сохранял какие-то остатки собственного достоинства.

– Послушайте! – закричал он. – Что все это, черт возьми, значит? Почему вы врываетесь сюда таким образом?

– Объясните ему, – приказал я.

Беккер схватил Ланге за воротник шелкового халата и стянул его вокруг толстой шеи.

– Тебе светит розовый треугольник, мой толстячок. Розовый треугольник с полосой, если твои письма к дружку-педерасту Киндерману попадут куда следует.

Ланге с трудом оттянул руку Беккера от своего горла и с ненавистью взглянул на него.

– Я не знаю, о чем вы говорите, – прошипел он. – Розовый треугольник? Что это значит? Объясните, Бога ради!

– Статья 175 Уголовного кодекса Германии, – сказал я.

Беккер процитировал наизусть:

– "Любой мужчина, допускающий преступные непристойные действия в отношении другого мужчины или позволяющий себе участвовать в таких действиях, подвергается наказанию в виде тюремного заключения". – Он игриво похлопал его пальцами по щеке. – Это означает, что ты арестован, жирный педик.

– Но это абсурд. Я никогда никому не писал никаких писем. И я не гомосексуалист.

– Если ты не гомосексуалист, – ухмыльнулся Беккер, – тогда я мочусь не через член. – Он достал из кармана два письма, которые я ему дал, и угрожающе помахал ими перед лицом Ланге. – А эти письма ты что, писал Деду Морозу?

Ланге попытался схватить письма, но промахнулся.

– Какие плохие манеры! – И Беккер снова ударил его по щеке, на этот раз сильнее.

– Где вы их взяли?

– Я ему дал.

Ланге бросил на меня взгляд, затем еще один.

– Постойте-ка, – сказал он, – я знаю вас. Вы – Штайнингер. Вы были там в тот вечер в... – Он запнулся и не стал договаривать, где он видел меня.

– Совершенно верно, я присутствовал на вечеринке у Вайстора. И кое-что знаю о том, что там происходит. А вы поможете мне узнать остальное.

– Кто бы вы ни были, вы зря теряете время. Я вам ничего не скажу.

Я кивнул Беккеру, и он снова начал избивать его. Я бесстрастно наблюдал, как он снова ударил его дубинкой по коленям и лодыжкам, а затем нанес один легкий удар в ухо, ненавидя себя за то, что стал следовать лучшим традициям Гестапо, и за то, что ощущал в своей душе нечеловеческую жестокость. Я велел ему прекратить.

Ожидая, пока Ланге перестанет всхлипывать, я немного прошелся взад-вперед, заглядывая в комнаты. В отличие от внешнего вида, в интерьере дома не было абсолютно ничего традиционного. Мебель, ковры и картины – всего было в изобилии, и все очень дорогое и современное, таким домом можно любоваться, но жить в нем неудобно.

Увидев, что Ланге взял себя в руки, я сказал:

– Ничего себе домик! Не в моем вкусе, но, вероятно, я несколько старомоден. Знаете, я один из тех неуклюжих людей с опухшими суставами, которые, четким геометрическим формам предпочитают личный комфорт. Держу пари, однако, что вам здесь действительно удобно. Как вы думаете, Беккер, ему понравится наш «бак» в Алексе?

– Камера? А что, в ней много четких геометрических линий, комиссар. Одни железные прутья на окнах чего стоят!

– Не говоря уж о той богемной публике, которая там собирается. Благодаря ей ночная жизнь Берлина знаменита на весь мир. Насильники, убийцы, воры, пьяницы – там полно пьяниц, они блюют, где придется.

– Вы правы, комиссар, это действительно ужасно.

– Вы знаете, Беккер, мне кажется, мы не можем отправить туда такого человека, как господин Ланге. Думаю, ему там совсем не понравится, правда?

– Какие же вы негодяи!

– Уверен, он там и ночи не протянет, комиссар. Особенно, если мы выберем ему из его гардероба что-нибудь этакое. Что-нибудь артистическое, подходящее для такого чувствительного человека, как господин Ланге. Возможно, даже немного косметики, а, комиссар? С губной помадой и румянами он будет выглядеть просто великолепно. – И Беккер громко заржал – просто садист какой-то.

– Я думаю, вам лучше поговорить со мной, господин Ланге, – сказал я.

– Вам не удастся запугать меня, негодяи. Слышите? Не удастся.

– Это очень печально. Поскольку, в отличие от криминальассистента Беккера, мне не доставляет удовольствия мысль оптом, что кому-то придется, страдать. Но боюсь, у меня нет выбора. Я хотел сделать, как лучше, но, откровенно говоря, у меня просто нет на это времени.

Мы поволокли его наверх, в спальню, где Беккер, порывшись в огромном платяном шкафу Ланге, подобрал для него одежду. Когда он нашел румяна и помаду, Ланге громко зарычал и метнулся ко мне.

– Нет! – закричал он. – Я этого не надену.

Я схватил его руку и завернул ее за спину.

– Вы сопливый трус, черт вас дери, Ланге. Но вы это наденете, или мы повесим вас вниз головой и перережем горло, как поступили ваши друзья со всеми этими девушками. А потом мы, может быть, возьмем да засунем ваш труп в пивную бочку или старый чемодан и посмотрим, как будет чувствовать себя ваша мать, когда ей придется опознавать труп спустя шесть недель.

Я надел ему наручники, а Беккер принялся наносить ему на лицо косметику. Когда он закончил, то в сравнении с Ланге Оскар Уайльд выглядел бы скромным и незаметным учеником драпировщика из Ганновера.

– Поехали, – прорычал Я. – Отвезем эту шлюху в ее отель.

Мы нисколько не преувеличивали, когда описывали ночной «бак» в Алексе. Наверное, в любом большом городе в полицейском участке есть такая камера. Но поскольку Алекс – полицейский участок очень большого города, следовательно, и «бак» здесь очень большой. Он просто огромен, как средних размеров кинотеатр, только вот кресел здесь нет. Нет здесь ни лавок, ни окон, ни вентиляции. А есть только грязный пол, грязные параши, грязные решетки, грязные люди и вши. Гестапо держит там многих своих арестантов, для которых не хватило места на Принц-Альбрехт-штрассе. Орпо отправляет туда на ночь пьяных, там они дерутся, блюют и отсыпаются. Крипо использует это место так же, как Гестапо использует канал: это сливная яма для человеческих отбросов. Ужасное место для человеческого существа! Даже для такого, как Рейнхард Ланге. Мне пришлось постоянно напоминать себе о том, что сделали он и его друзья, об Эммелин Штайнингер, лежащей в бочке, словно гнилая картошка. Некоторые из заключенных засвистели и стали посылать воздушные поцелуи, завидев, как мы тащим его вниз, а Ланге побелел от страха.

– Господи, вы ведь не оставите меня здесь?! – взмолился он, вцепившись в мою руку.

– Тогда колись. Расскажи о Вайсторе, Ране и Киндермане. Подпишешь заявление – и получишь прекрасную камеру на одного.

– Я не могу, не могу. Вы не знаете, что они со мной сделают.

– Нет, но я знаю, что сделают с тобой эти, – сказал я и кивнул на людей за решеткой.

Дежурный сержант открыл огромную тяжелую решетчатую дверь и отступил на шаг, Беккер втолкнул Ланге внутрь.

Когда я вернулся в Штеглиц, его крики все еще звенели у меня в ушах.

* * *

Хильдегард спала на диване, ее волосы разметались по подушке, как спинной плавник экзотической золотой рыбы. Я присел рядом, провел рукой по гладким шелковистым волосам, поцеловал в лоб и уловил запах алкоголя. Ее веки дрогнули, она открыла глаза, печальные и заплаканные. Потом протянула руку, коснулась моей щеки и, обняв меня за шею, привлекла к себе, чтобы поцеловать.

– Мне надо поговорить с тобой, – сказал я, отстраняясь.

Она прижала свой палец к моим губам.

– Я знаю, что она мертва. Я уже выплакалась. В колодце больше нет воды.

Она печально улыбнулась, и я нежно поцеловал ее веки, погладил ладонью душистые волосы и, уткнувшись носом в ухо, припал губами к ее шее. Ее руки все крепче и крепче сжимали меня.

– У тебя ведь тоже был ужасный вечер, – тихо проговорила она, – не так ли, дорогой?

– Ужасный, – подтвердил я.

– Я боялась за тебя, когда ты вернулся в тот страшный дом.

– Не будем об этом.

– Отнеси меня на кровать, Берни.

Она обняла меня за шею, я поднял ее на руки и, как беспомощного ребенка, отнес в спальню. Посадив на край кровати, начал расстегивать блузку. Когда я снял блузку, Хильдегард вздохнула и откинулась на покрывало. Она немного пьяна, подумал я, расстегивая молнию на юбке. Я осторожно стащил юбку через ноги, на которых были надеты чулки. Затем снял с нее комбинацию и стал целовать ее маленькие груди, живот и бедра. Но ее трусики никак не поддавались: то ли слишком узки, то ли врезались между ягодицами. Я попросил ее приподняться.

– Сорви их, – сказал она.

– Что?

– Сорви их с меня. Сделай мне больно, Берни! Пользуйся мной. – Она говорила, задыхаясь, ее бедра смыкались и размыкались, как челюсти огромного жука-богомола.

– Хильдегард...

Она сильно ударила меня рукой по лицу.

– Послушай, черт тебя дери! Делай мне больно, когда я говорю.

Я схватил ее за руку, когда она попыталась ударить меня еще раз.

– На сегодня с меня хватит. – Я схватил ее за другую руку. – Прекрати.

– Пожалуйста, ты должен...

Я замотал головой, но она обхватила мою талию ногами и с такой силой сжала их, что у меня заболели почки.

– Прекрати, пожалуйста.

– Ударь меня, ты, глупый уродливый ублюдок! Разве я не говорила тебе, что ты еще и глупец? Типичный твердолобый полицейский. Если бы ты был настоящим мужчиной, ты бы изнасиловал меня. Да куда тебе!

– Если тебе хочется страданий, мы можем поехать в морг. – Я развел ее бедра, затем оттолкнул от себя. – Но только не в постели. Здесь нужна любовь.

Она перестала извиваться и на минуту, как мне показалось, осознала, что я прав. Потом, улыбнувшись, приподнялась и плюнула мне в лицо.

После этого мне ничего не оставалось, как уйти.

* * *

Я ощущал внутри холодную и безысходную тоску. Такой же холодной и одинокой была и моя холостяцкая квартира на Фазаненштрассе. Вернувшись туда, я тут же выпил целую бутылку бренди, чтобы избавиться от тоски. Кто-то однажды сказал, что счастье отрицает весь предыдущий опыт, это отказ от желаний и устранение боли. Бренди немного помогло мне заглушить боль. Но, прежде чем я заснул прямо в кресле, не снимая пальто, я понял, как много мне нужно было бы забыть и отринуть.

Глава 22

Воскресенье, 6 ноября

Способность выжить, особенно в наши тяжелые времена, можно считать большим достижением. И дается это нелегко. Жизнь в нацистской Германии требует от человека напряжения всех его сил. Но, сумев выжить, начинаешь понимать, что нужно найти хоть какой-то смысл в своем существовании. В самом деле, зачем тебе здоровье и безопасность, если жизнь твоя лишена смысла?

Нельзя сказать, чтобы я очень жалел себя. Как и большинство людей, я искренне верил, что всегда есть кто-то, кому еще хуже. Однако сейчас я знал наверняка, кому еще хуже. Евреям. Их уже и так преследовали, но если Вайстору удастся добиться своего, их страдания неизмеримо возрастут. Что можно будет тогда сказать о них и обо всех нас? И когда Германия избавится от этой напасти?

В конце концов, говорил я себе, это не моя забота, евреи сами навлекли на себя гнев людей. Но, даже если это и так, какая нам радость от их боли? Стало ли нам лучше от того, что им хуже? Стал ли я чувствовать себя свободнее от того, что их преследуют?

Чем больше я думал об этом, тем больше понимал, что необходимо не только прекратить убийства, но и помешать Вайстору, иначе на головы евреев обрушится ад. Я все острее чувствовал, что если не сделаю этого, то пострадает мое человеческое достоинство.

Я не рыцарь в сверкающих доспехах. Я всего лишь потрепанный невзгодами человек в мятом пальто, стоящий на углу улицы с очень смутным представлением о том, что обычно называют моралью. Конечно, я не очень разборчив в средствах, когда дело касается моего кармана, к тому же переделывать молодых головорезов в праведников я умею не лучше, чем петь в церковном хоре. Но в одном я уверен: я больше не буду смотреть в другую сторону, пока воры грабят магазин.

Я бросил на стол перед собой пачку писем.

– Мы нашли это, когда обыскали ваш дом, – сказал я. Усталый и растрепанный Рейнхард Ланге взглянул на них без особого интереса. – Может быть, вы потрудитесь объяснить мне, как они попали к вам?

– Они мои. – Он пожал плечами. – Я не отрицаю этого. – Вздохнул и опустил голову на руки. – Послушайте, я уже подписал заявление. Что вы еще от меня хотите? Я ведь помог вам, не так ли?

– Мы почти закончили, Рейнхард. Осталось пара мелочей, которые я хотел бы выяснить. Кто убил Клауса Херинга?

– Я не знаю, о чем вы говорите.

– У вас короткая память. Он шантажировал вашу мать письмами, похищенными у вашего любовника, который оказался его начальником. Я полагаю, он считал, что деньги лучше требовать с нее. Короче говоря, ваша мать наняла частного сыщика, чтобы выяснить, кто вымогал у нее деньги. Этим сыщиком был я. Это произошло еще до того, как я вернулся в Алекс. Она очень умная женщина, ваша мать. Жаль, что вы не унаследовали хотя бы часть ее ума. Как бы там ни было, а она допускала мысль, что вы и тот, кто шантажировал ее, могли состоять в интимных отношениях. Поэтому, когда я узнал имя шантажиста, она захотела, чтобы вы уже сами наняли частного сыщика – этого мерзкого типа Рольфа Фогельмана, точнее, нанял его Отто Ран на ваши деньги. По случайному совпадению, когда Ран занимался поисками сыщика, он даже написал мне. Я не имел удовольствия обсудить с ним это предложение, поэтому очень долго не мог вспомнить его имя. Однако дело обстоит именно так.

Когда ваша мать рассказала вам, что Херинг шантажировал ее, вы, естественно, обсудили это дело с Киндерманом, и он посоветовал вам справиться с проблемой своими силами. Вам и Отто Рану. В конце концов, что значит еще одно мокрое дело, когда их было уже столько до этого?

– Я никогда никого не убивал. Говорю вам.

– Но все же участвовали в убийстве Херинга, не так ли? Я думаю, вы вели машину. Возможно, даже помогали Киндерману подвешивать на веревку труп Херинга, чтобы имитировать самоубийство.

– Вы ошибаетесь.

– На них была форма СС, верно?

Он угрюмо кивнул.

– Как вы это узнали?

– Я нашел эсэсовский значок, врезавшийся в ладонь Херинга, который носят на фуражке. Думаю, он сопротивлялся. Скажите, а тот человек в машине тоже сопротивлялся? Человек с повязкой на глазу? Тот, который наблюдал за квартирой Херинга. Зачем его убили? Чтобы он не опознал вас?

– Нет...

– Все было шито-крыто. Вы зарезали его и представили дело так, чтобы все поверили: это Херинг убил его, а потом сам повесился – в порыве раскаяния. И не забыли, конечно, прихватить письма. Так кто же убил человека в машине? Это была ваша идея?

– Нет, я даже не хотел в этом участвовать.

Я схватил его за отвороты пиджака, оторвал от кресла и начал хлестать по щекам.

– Ну, хватит. Я уже наслушался твоего нытья. Скажи мне, кто убил его, или я пристрелю тебя.

– Это сделал Ланц. Вместе с Раном. Отто держал его руки, когда Киндерман всадил в него нож. Это было ужасно. Ужасно.

Я отпихнул его назад в кресло. Он наклонился к столу и зарыдал, закрывшись рукой.

– Знаете, Рейнхард, влипли вы по-крупному, – произнес я, зажигая сигарету. – Раз вы там были, значит, вы соучастник преступления. А кроме того, вы знали об убийствах всех этих девушек.

– Говорю вам, – всхлипнул он, – они бы убили меня. Я никогда не пошел бы на это, но я боялся.

– Это не объясняет, как вы вообще оказались замешаны в этом деле.

Я взял заявление Ланге и просмотрел его.

– Не думайте, что я сам не задавал себе этот вопрос.

– Ну и каков же ответ?

– Это Киндерман убедил меня. Человек, которым я восхищался. Человек, в которого я верил. Он убедил меня, что все, что мы делаем, делается во благо Германии, что это наш долг.

– Суду это не понравится, Рейнхард. Киндерман совсем не похож на Еву, совратившую Адама.

– Но это правда, говорю вам.

– Может быть, и так, но мы уже не носим фиговые листочки. Если хотите защищаться, придумайте что-нибудь поубедительнее. Это совет юриста, можете на него положиться. И еще, по-моему, вам теперь понадобятся все хорошие советы, которые вам удастся получить. Насколько я понимаю, вы единственный, кому требуется адвокат.

– Что вы хотите этим сказать?

– Скажу вам прямо, Рейнхард. В вашем заявлении достаточно улик, чтобы отправить вас прямиком в концлагерь. Но что касается остальных, то не уверен. Все они из СС, знакомы с рейхсфюрером. Вайстор – личный друг Гиммлера, и, знаете, я очень боюсь, Рейнхард, что вы станете козлом отпущения. Всех остальных, дабы не поднимать скандала, тихо уберут из СС, но не более того. А вот на вас, единственном, отыграются.

– Этого не может быть!

Я кивнул.

– Если бы у меня было еще что-нибудь, кроме вашего заявления... Что-нибудь, что помогло бы снять с вас обвинение в убийстве. Разумеется, вам придется отвечать по статье 175. Но вы могли бы отделаться пятью годами в концлагере вместо гарантированного смертного приговора. У вас был бы шанс. – Я помедлил. – Ну так как, Рейнхард?

– Хорошо, – сказал он через минуту. – Я могу вам кое-что рассказать.

– Говорите.

Он заколебался, не зная, верить мне или нет. Да что уж там, я и сам в себе сомневался.

– Ланц – австриец из Зальцбурга, – заговорил наконец он.

– Это мне известно.

– Он изучал медицину в Вене. После получения степени – а он занимался психическими заболеваниями – его пригласили на работу в Зальцбургскую психиатрическую лечебницу. Там он и встретил Вайстора. Или Вилигута, как он называл себя тогда.

– Он тоже был врачом?

– О Господи, да нет же! Он был пациентом. Профессиональный военный австрийской армии. Но он последний представитель старинной династии германских волхвов, чьи корни уходят в доисторические временна. Вайстору по наследству передалось ясновидение, это позволяет ему описывать жизнь и религиозные ритуалы древних германских язычников.

– Как кстати!

– Язычников, которые поклонялись германскому богу Кристу, их религию позднее украли евреи и представили в виде учения Христа.

– Они заявили об этой краже?

Я закурил еще одну сигарету.

– Вы сами хотели все знать, – оскорбился Ланге.

– Нет-нет. Пожалуйста, продолжайте. Я слушаю.

– Вайстор изучал руны, одним из главных элементов которых является свастика. Фактически в рунах и символах Солнца отражены формы кристаллов, например пирамидальная форма. Отсюда же происходит и слово «хрусталь».

– Что вы говорите!

– В начале двадцатых у Вайстора появились симптомы параноидальной шизофрении. Ему казалось, что его преследуют католики, евреи и масоны. Это началось после смерти его сына, что означало конец династии волхвов по линии Вилигута. Он обвинил в этом свою жену и со временем стал очень агрессивен. В конце концов Вайстор попытался задушить ее и впоследствии был признан невменяемым. Уже в лечебнице он несколько раз покушался на жизнь соседей по палате. Но постепенно, после лечения наркотиками, его сознание пришло в норму.

– И его врачом был Киндерман?

– Да, до того как Вайстора выписали, в 1932 году.

– Не понял. Киндерман знал, что Вайстор – опасный сумасшедший, и выписал его?

– У Ланца антифрейдистский подход к психотерапии, в работах Юнга он видел материал для изучения истории и культуры расы. Целью его исследований было изучение духовных уровней человеческого подсознания, которые помогали бы реконструировать древние культуры. Вот почему он начал работать с Вайстором. Ланц видел в нем ключ к своему собственному направлению в юнговской психотерапии, которое, как он надеется, с благословения Гиммлера даст ему возможность основать научно-исследовательский институт, наподобие Института Геринга. Это еще один психотерапевтический...

– Да, я знаю.

– Ну вот. Сначала исследования проводились всерьез. Но затем он понял, что Вайстор – шарлатан и использует свое так называемое наследственное ясновидение лишь для того, чтобы убедить Гиммлера в высоком статусе своих предков. Но к тому времени было уже слишком поздно. А Ланц во что бы то ни стало хотел получить свои институт.

– Но для чего ему институт? У него же уже есть клиника.

– Ему этого мало. Он хочет стоять в одном ряду с Фрейдом и Юнгом.

– А как насчет Отто Рана?

– Не более чем безжалостный фанатик. Одно время был охранником в Дахау. – Он остановился, грызя ногти. – Не дадите ли сигарету?

Я бросил ему пачку и смотрел, как он закуривает, рука его дрожала, будто в лихорадке. Глядя, с какой жадностью он курит, можно было подумать, что это не сигарета, а чистый белок.

– Ну так что же?

Ланге тряхнул головой.

– История болезни Вайстора, в которой говорится о его сумасшествии, все еще у Киндермана. Ланц считает, что это его полис, гарантирующий преданность Вайстора. Понимаете, Гиммлер не выносит психических больных. Ну, в связи со всякой чепухой о здоровье нации. Так что, если бы он об этом узнал...

– ...тогда игра действительно была бы закончена.

* * *

– Каков же план ваших действий, комиссар?

– Гиммлер, Гейдрих, Небе – все они уехали на эсэсовский Суд Чести в Вевельсбург.

– А где находится этот чертов Вевельсбург? – спросил Беккер.

– Совсем недалеко от Падерборна, – сказал Корш.

– Я собираюсь последовать за ними. Посмотреть, не удастся ли мне разоблачить Вайстора и его грязные делишки в присутствии Гиммлера. На эту прогулку я возьму с собой Ланге в качестве свидетеля.

Корш встал и подошел к двери.

– Хорошо, комиссар. Я пойду за машиной.

– Думаю, вам не придется этого делать. Я хочу, чтобы вы оба остались здесь. Может выйти не совсем так, как я планирую. Не забывайте, что этот тип, Вайстор, – лучший друг Гиммлера. Я сомневаюсь, что рейхсфюрер с благодарностью выслушает мои откровения. Более того, он может их просто проигнорировать. В этом случае будет лучше, если под ударом окажусь только я. В конце концов, что он мне может сделать? Ну, выкинет из полиции, а я ведь и так здесь только для того, чтобы распутать это дело, когда закончу, вернусь к своему прежнему занятию. А у вас двоих впереди карьера. Не такая уж соблазнительная, это верно, – усмехнулся я, – но все-таки будет жаль, если вы попадете к Гиммлеру в немилость.

Корш и Беккер переглянулись. Затем Корш сказал:

– Перестаньте, комиссар, не порите ерунды. Ваша затея опасна. Мы знаем это, и вы тоже.

– И не только это, – подхватил Беккер. – Как вы доберетесь туда с арестованным? Кто поведет машину?

– Действительно, комиссар. До Вевельсбурга больше трехсот километров.

– Я возьму служебную машину.

– А если Ланге попробует выкинуть по пути какой-нибудь фортель?

– Он будет в наручниках, я не думаю, что с ним возникнут проблемы. – Я взял шляпу и пальто. – Извините, парни, но придется вам сделать, как я решил.

Я направился к двери.

– Комиссар! – окликнул меня Корш. Он протянул руку. Я пожал ее. Затем пожал руку Беккеру и отправился за своим арестованным.

* * *

Клиника Киндермана выглядела такой же чистой и ухоженной, как и тогда, когда я впервые побывал здесь в конце августа. Только сейчас стояла полная тишина: ни грачей на деревьях, ни лодки на озере. Лишь шум ветра и опавшие листья, которые стремительно неслись по тропинке, словно саранча.

Я подтолкнул Ланге к входной двери.

– Мне стыдно входить сюда в наручниках, как будто я настоящий преступник. Меня здесь хорошо знают, – сказал он.

– А вы и есть самый настоящий преступник. Хотите, чтобы я обвязал вам голову полотенцем? – Я еще раз подтолкнул его. – Послушайте, только по своей доброте я не заставляю вас входить сюда вообще без штанов.

– А как насчет моих гражданских прав?

– Ах ты, черт возьми! Вы что, забыли, где живете последние пять лет? Это нацистская Германия, а не древние Афины. А теперь заткните свой поганый рот.

В коридоре нас встретила медсестра. Она хотела было поздороваться с Ланге, но увидела наручники. Я помахал своим удостоверением перед ее испуганным лицом.

– Полиция. У меня ордер на обыск кабинета Киндермана. – Это соответствовало правде. Я сам его себе выписал. Но медсестра была явно из той же компании, что и Ланге.

– Туда нельзя входить, – всполошилась она. – Я должна...

– Мадам, несколько недель назад германским войскам хватило такой же маленькой свастики, как у меня на удостоверении, чтобы войти в Судеты. Так что будьте уверены, она позволит мне залезть к вашему доброму доктору в трусы, если я этого захочу.

Я пихнул Ланге вперед.

– Давайте, Рейнхард, показывайте дорогу.

Кабинет Киндермана находился в задней части клиники. По сравнению с городской квартирой это было небольшое помещение, но для приемной доктора более чем достаточное. Там стояла длинная низкая кушетка, письменный стол из орехового дерева; несколько картин в современном стиле, на которых, похоже, были изображены обезьяньи мозги, а также книги в дорогих кожаных переплетах, чем, наверное, и объяснялся недостаток кожи в стране.

– Сядьте так, чтобы я видел вас, Рейнхард, – приказал я ему. – И не делайте резких движений. Я легко пугаюсь и, чтобы скрыть смущение, прихожу в бешенство. Как эти докторишки называют такое поведение?

Около окна стоял большой шкаф с выдвижными ящиками. Я открыл его и начал просматривать папки с бумагами.

– Компенсаторное поведение, – припомнил я. Два слова, но, по-моему, хорошо отражают суть. – И кого только не лечил ваш друг Киндерман! В этом шкафу имен не меньше, чем в списке гостей на большом приеме в рейхсканцелярии. Постойте-ка, а это, похоже, ваши бумаги. – Я вытащил папку и бросил ему на колени. – Не хотите посмотреть, что там про вас написано, Рейнхард? Возможно, это объяснит, как вы попали в одну компанию с этими ублюдками.

Он уставился на папку с бумагами.

– Все очень просто, – тихо сказал он. – Как я уже объяснял, я заинтересовался психологией, когда подружился с доктором Киндерманом. – Он вызывающе посмотрел на меня.

– Я расскажу вам, как вы вляпались, – усмехнулся я. – Вам было скучно. С вашими деньгами вы просто не знали, чем заняться. Так всегда бывает с такими, как вы, кто родился богатым. Вы никогда не знали цену деньгам. А они знали, Рейнхард, и они сделали из вас дурачка.

– Глупости, Понтер. Вы несете чепуху.

– Ну да? Тогда почитайте то, что там, в папке. И все узнаете.

– Пациент не должен видеть свою историю болезни. Даже открывать эту папку неэтично по отношению к доктору.

– Мне кажется, вы повидали гораздо больше, чем записки вашего доктора, Рейнхард. А Киндерман свою этику перенял у святой инквизиции.

Я повернулся к шкафу и продолжал молча листать бумаги, пока не натолкнулся еще на одно знакомое имя. На имя той женщины, которую я безуспешно искал два месяца. Женщины, которая когда-то была мне дорога. Наверное, я даже был влюблен в нее. Да, и такое иногда случается в моей работе. Человек исчезает без следа. Мир продолжает жить своей жизнью, а ты вдруг узнаешь нечто, что в свое время помогло бы раскрыть тайну. Кроме обычного раздражения, которое появляется, когда узнаешь, как далеко от цели ты был, приходится еще учиться жить с этим. Моя работа не очень-то подходит для тех, кто предпочитает оставаться чистеньким. У частного детектива в руках больше оборванных нитей, чем у ткача. И все-таки, как и любой другой человек, я испытываю удовлетворение, если мне удается связать оборванные концы. Однако то, что я встретил имя женщины, о которой говорил мне Артур Небе однажды ночью несколько недель назад среди руин Рейхстага, означало для меня нечто большее, чем просто удовлетворение от того, что решение этой загадки все-таки нашлось, хотя и слишком поздно. Иногда находка бывает подобна откровению.

– Сволочь, – сказал Ланге, перелистывая страницы своей истории болезни.

– Я как раз подумал то же самое.

– "Невротическое женоподобие", – процитировал он. – У меня. Да как он мог подумать такое обо мне?

Я выдвинул другой ящик, вполуха слушая, о чем он говорит.

– А вы сказали, что он ваш друг.

– Как он мог утверждать такие вещи? Я этому не верю.

– Ну-ну, Рейнхард. Вы же знаете, если плаваешь с акулами, нужно быть готовым к тому, что когда-нибудь они возьмут да и откусят тебе яйца.

– Я убью его! – возмутился он и швырнул папку через весь кабинет.

– Только после меня. – Я нашел наконец папку с историей болезни Вайстора и с грохотом задвинул ящик на место. – Так. Вот она. Теперь можно отсюда убираться.

Я протянул было руку к дверной ручке, но тут из-за двери показался пистолет, а вслед за ним – Ланц Киндерман.

– Не скажете ли вы мне, что здесь, черт возьми, происходит?

Я отступил в комнату.

– Ба, какой приятный сюрприз! – произнес я. – А мы как раз беседовали о вас. Думали, что вы уехали на ваши уроки Библии в Вевельсбург. Кстати, на вашем месте я бы обращался с этим оружием поосторожнее. Мои сотрудники держат это место под наблюдением. И они, знаете ли, очень преданные люди. У нас в полиции сейчас так принято. И мне не хочется думать о том, как они поступят, когда узнают, что со мной что-то случилось.

Киндерман взглянул на застывшего Ланге, затем на папки у меня под мышкой.

– Не знаю, какую игру вы затеяли, господин Штайнингер, если это, конечно, ваше настоящее имя, но думаю, вам лучше положить папки на стол и поднять руки вверх.

Я положил папки на письменный стол и едва успел заикнуться насчет ордера, как Рейнхард уже перехватил инициативу, если можно так назвать безрассудство, с которым человек бросается на пистолет 45-го калибра, направленный прямо на него. Его ругательства тотчас же утонули в грохоте выстрела, превратившего его шею в кровавое месиво. Издавая жуткие булькающие звуки, Ланге завертелся на месте, словно танцующий дервиш, и, судорожно хватаясь за шею руками, скованными наручниками, и оставляя на обоях кровавые брызги, свалился на пол.

Кисти Киндермана явно были больше приспособлены держать скрипку, чем пистолет 45-го калибра, а чтобы снова взвести его тяжелый курок, нужно иметь пальцы плотника. Поэтому у меня оказалось достаточно времени, чтобы схватить с письменного стола бюст Данте и разбить его вдребезги о голову Киндермана.

Киндерман рухнул без сознания, а я поискал глазами Ланге. Он прожил минуту или две и умер, не сказал больше ни слова, зажимая окровавленной рукой то, что осталось от его шеи.

Я снял с него наручники и надел их на стонавшего Киндермана, И тут, видимо услышав звук выстрела, в кабинет вбежали две медсестры и в ужасе уставились на картину, открывшуюся их взору. Я вытер руки о галстук Киндермана и подошел к письменному столу.

– Отвечаю заранее: ваш шеф только что застрелил своего друга-гомика. – Я поднял телефонную трубку. – Оператор, дайте мне штаб полиции, Александрплац, пожалуйста.

Ожидая связи, я видел, как одна из медсестер пощупала пульс у Ланге, а другая помогла Киндерману добраться до кушетки.

– Он мертв, – сообщила первая медсестра. Затем обе они с подозрением уставились на меня.

– Говорит комиссар Гюнтер, – сказал я телефонисту в Алексе. – Соедините меня с криминальассистентом Коршем, или Беккером из комиссии по расследованию убийств, и как можно быстрее, пожалуйста.

Через какое-то время в трубке послышался голос Беккера.

– Я в клинике Киндермана, – объяснил я. – Мы зашли за историей болезни Вайстора, и Ланге ухитрился нарваться на пулю. Он потерял самообладание, а вместе с ним и кусок собственной шеи. У Киндермана оказалась с собой пушка.

– Хотите, чтобы я выслал труповозку?

– В общем, да. Только меня здесь уже не будет. Я буду придерживаться первоначального плана, только теперь вместо Ланге беру с собой Киндермана.

– Хорошо, комиссар. Я займусь остальным. Да, комиссар, звонила фрау Штайнингер.

– Просила что-нибудь передать?

– Нет.

– Совсем ничего?

– Нет, комиссар. Но, если позволите, я понял, что ей нужно.

– Ну давай, говори.

– Я полагаю, она хочет...

– Ладно, не трудись.

– Ну, вы и сами знаете таких, комиссар.

– Не совсем, Беккер, не совсем. Но по дороге непременно подумаю об этом. Можешь быть уверен.

* * *

Я выехал из Берлина и, следуя желтым полосам дорожной разметки, направился на запад, к Потсдаму, и далее – в Ганновер.

У Лехнина от берлинской кольцевой дороги отходит автострада, оставляя на севере древний город Бранденбург, а за Цизаром, старинной резиденцией епископов Бранденбургских, дорога идет строго на запад.

Скоро я заметил, что Киндерман выпрямился на заднем сиденье моего «мерседеса».

– Куда мы едем? – спросил он слабым голосом.

Я взглянул на него через плечо и подумал, что, сидя со скованными за спиной руками, он, пожалуй, не решится на такую глупость, как ударить меня своей головой. Особенно сейчас, когда она у него забинтована – медсестры настояли на этом, прежде чем позволить мне увезти его.

– Разве вы не узнаете дорогу? – удивился я. – Мы едем в маленький городок к югу от Падерборна. В Вевельсбург. Уверен, что вам он знаком. Не думаю, чтобы из-за меня вы захотели пропустить ваш эсэсовский Суд Чести.

Краем глаза я увидел, как он улыбнулся и поудобнее устроился на заднем сиденье.

– Меня это устраивает.

– Господин доктор, знаете, ведь вы поставили меня в неудобное положение. Взяли и застрелили моего главного свидетеля. Он должен был разыграть целое представление для Гиммлера. Хорошо, что он еще в Алексе сделал письменное заявление. Теперь, конечно, вам придется взять его роль на себя.

Он рассмеялся:

– Почему вы считаете, что я возьму на себя эту роль?

– Мне бы не хотелось думать о том, что может случиться, если вы разочаруете меня.

– Глядя на вас, я бы сказал, что вы привыкли к разочарованиям.

– Возможно. Но я сомневаюсь, что мое разочарование может сравниться с разочарованием Гиммлера.

– Рейхсфюрер моей жизни не угрожает, уверяю вас.

– На вашем месте, гауптштурмфюрер, я бы не слишком надеялся на свое звание и форму. Вы вылетите из СС так же быстро, как Эрнст Рём и все эти люди – из СА.

– Я довольно хорошо знал Рема, – сказал он ровным голосом. – Мы были добрыми друзьями. Может, вам интересно знать, Гиммлеру этот факт хорошо известен, а также и то, что могут означать такие отношения.

– Вы хотите сказать, он знает, что вы гомосексуалист?

– Конечно. И уж если я пережил «ночь длинных ножей», то полагаю, что справлюсь с теми неприятностями, которые вы мне сулите. Вы так не думаете?

– Думаю, рейхсфюрер будет рад почитать письма Ланге. Просто для того, чтобы еще раз убедиться, все ли ему известно. Кроме того, для нас, полицейских, чрезвычайно важно найти доказательства некоторым фактам. Я даже готов предположить, что ему известно, например, о невменяемости Вайстора.

– То, что считалось невменяемостью десять лет назад, теперь рассматривается как излечимая форма нервного расстройства. Психотерапия за короткое время прошла большой путь. Неужели вы всерьез думаете, что Вайстор – единственный из высших чинов СС, который лечился у меня? Я консультирую в специальном ортопедическом госпитале в Хоэнлихене около концлагеря Равенсбрюк. В этом госпитале многие штабные офицеры СС лечатся от того, что называют психическим расстройством. Вы меня удивляете. Как полицейский, вы должны бы знать, насколько рейх преуспел в распространении подобного рода удобной лжи. А сейчас вы торопитесь устроить большой фейерверк для рейхсфюрера с парой отсыревших хлопушек. Он будет разочарован.

– Мне нравится слушать вас, Киндерман. Всегда люблю смотреть на профессиональную работу другого. Держу пари, вы отлично справляетесь с богатыми вдовушками, которые обращаются в вашу модную клинику со своими менструальными депрессиями. Скажите мне, скольким из них вы прописывали кокаин?

– Гидрохлорид кокаина всегда использовался в качестве стимулирующего средства в случаях глубокой депрессии.

– А как вам удается не допускать привыкания?

– Это верно, риск есть всегда. Необходимо следить, чтобы не появились признаки наркотической зависимости. Это моя работа. – Он помедлил. – А почему вы об этом спросили?

– Просто любопытно, господин доктор. Это уже моя работа.

К северу от Магдебурга, около Хоэнварте, мы пересекли Эльбу у моста, за которым виднелись огни почти законченной дамбы Ротензее – она должна связать Эльбу с Миттельландским каналом, уровень которого на 20 метров выше. Вскоре мы въехали в Нижнюю Саксонию и у Хельмштедта остановились передохнуть и заправиться.

Уже темнело, и на моих часах было почти семь. Приковав Киндермана к ручке двери, я позволил ему справить нужду и сделал то же самое на некотором расстоянии от машины. Затем впихнул запасное колесо на заднее сиденье рядом с Киндерманом и приковал его к этому колесу за левое запястье, оставив другую руку свободной. «Мерседес» – большая машина, и Киндерман сидел достаточно далеко от меня – можно не беспокоиться о своей безопасности. И все же я вытащил «вальтер» из кобуры, показал ему и положил рядом с собой на сиденье.

– Так вам будет удобнее, – сказал я. – Попробуйте только сунуться, и получите вот это.

Я завел мотор и тронулся с места.

– К чему такая спешка? – раздраженно спросил Киндерман. – Я не могу понять, зачем вы это делаете. Могли бы продемонстрировать свои доказательства в понедельник, когда все вернутся в Берлин. Я действительно не понимаю, зачем проделывать такой путь.

– К тому времени будет слишком поздно, Киндерман. Слишком поздно, чтобы остановить погром, который ваш друг Вайстор готовит специально для берлинских евреев. Проект «Крист» – так, кажется, он называется.

– А, вам известно и об этом. Вы время даром не теряли. Только не говорите мне, что вы любите евреев.

– Скажем так, мне не очень нравится суд Линча и закон толпы. Поэтому я и стал полицейским.

– Чтобы защищать справедливость?

– Можете называть это и так.

– Вы сами себя обманываете. Правит сила. Человеческая воля. А чтобы создать коллективную волю, ее надо сконцентрировать в одной точке. Мы делаем то же самое, что делает ребенок, когда играет с увеличительным стеклом – он собирает солнечный свет в одну точку на листке бумаги и поджигает его. Мы просто используем энергию, которая уже существует. Справедливость – прекрасная вещь, если бы не люди. Господин... Послушайте, как ваше имя?

– Мое имя Гюнтер. И не утруждайте себя партийной пропагандой.

– Это не пропаганда, Гюнтер, это – факты. Вы – анахронизм, знаете ли вы об этом? Вы отстали от времени.

– Судя по тому, что я знаю из истории, справедливость никогда не была в моде, Киндерман. И если я отстал от времени, если не шагаю в ногу с народом, как вы это утверждаете, меня это только радует. Разница между нами в том, что вы хотите использовать его волю, а я обуздать ее.

– Вы – самый худший тип идеалиста: вы наивны. Вы действительно думаете, что можете остановить то, что случится с евреями? Вы опоздали. Газеты уже сообщили о ритуальном убийстве, совершенном евреями в Берлине. Я сомневаюсь, что Гиммлер и Гейдрих смогли бы предотвратить происходящее, даже если бы захотели.

– Возможно, я не смогу это остановить, – сказал я, – но, может быть, смогу оттянуть на какое-то время.

– Даже если вам удастся убедить Гиммлера задуматься над вашими доказательствами, неужели вы думаете, что ему захочется публично признать свою глупость? Сомневаюсь, что вы добьетесь справедливости от рейхсфюрера СС. Он просто положит все под сукно, а потом об этом забудут. Забудут и евреи. Попомните мои слова. У людей в этой стране очень короткая память.

– Только не у меня. Я ничего не забываю. И я чертовски упрям. Возьмите, например, одну из ваших пациенток. – Из папок, которые я взял с собой из кабинета Киндермана, я вытащил одну и бросил ее на заднее сиденье. – Видите ли, до недавнего времени я был частным сыщиком. И что вы думаете? Хотя вы и кусок дерьма, но, как ни странно, у нас есть кое-что общее. Ваша пациентка оказалась моей клиенткой.

Он включил внутренний свет и взял папку.

– Да, я помню ее.

– Два года назад она исчезла. Так случилось, что время от времени она бывала рядом с вашей клиникой – парковала там свою машину. Скажите, доктор, что там ваш друг Юнг говорит по поводу совпадений?

– Полагаю, вы имеете в виду... э... значимое совпадение. Это принцип, который он называет синхронностью: событие, совпадающее по времени с другим, может стать очень существенным благодаря бессознательному значению, связывающему данное физическое событие с состоянием психики. Это довольно трудно объяснить так, чтобы вы поняли. Но я что-то не понимаю, как это совпадение могло стать значимым.

– Еще бы! У вас же нет моего бессознательного знания. Впрочем, может быть, это и не важно.

Он долго молчал. К северу от Брауншвейга мы пересекли Миттельландский канал, где заканчивается шоссе, и я направил машину на юго-запад, к Хильдесхайму и Хамельну.

– Уже недалеко, – бросил я через плечо. Ответа не последовало. Я съехал с главной дороги и двинулся вниз по узкой тропе, которая вела в перелесок.

Тут я остановил машину и осмотрелся. Киндерман дремал. Трясущейся рукой я зажег сигарету и вышел из машины. Дул сильный ветер, молнии серебряными зигзагами прочеркивали грохочущее черное небо, их ломаные очертания напоминали линии жизни на ладони. Быть может, это были линии жизни Киндермана.

Через, минуту-другую я наклонился к переднему сиденью и взял свой пистолет. Затем открыл заднюю дверь и потряс Киндермана за плечо.

– Выходите, – приказал я и протянул ему ключ от наручников, – разомнем-ка еще раз ноги.

Я указал ему на дорожку впереди, освещенную фарами «мерседеса». Мы дошли до конца освещенного пространства и остановились.

– Так, достаточно, – сказал я. Он повернулся лицом ко мне. – Синхронность. Мне нравится это слово. Оно выражает то, что долгое время не давало мне покоя. Я независимый человек, Киндерман. А моя работа заставляет меня еще больше ценить эту независимость. Я, к примеру, никогда бы не стал писать никому номер моего домашнего телефона на своей визитной карточке. Только если бы этот человек что-то для меня значил. Поэтому, когда я спросил мать Рейнхарда Ланге, почему она обратилась ко мне, а не к кому-то другому, а она показала мне мою карточку, которую извлекла из кармана пиджака Рейнхарда, прежде чем отправить его в чистку, я, конечно, задумался. Ведь сын объяснил ей, что взял мою визитку с вашего стола. Мне стало интересно, была ли у него на это причина. Возможно, что и нет. Теперь, я полагаю, мы никогда этого не узнаем. Но как бы то ни было, это означает, что моя клиентка заходила в ваш кабинет в тот самый день, когда она исчезла навсегда. Разве это не синхронность?

– Послушайте, Гюнтер. С вашей клиенткой приключился несчастный случай. Она стала наркоманкой.

– Как это случилось?

– Я лечил ее от депрессии. Она потеряла любимого человека. И принимала больше кокаина, чем требовалось. Впрочем, по ее виду это было совершенно незаметно. Когда я понял, что она становится наркоманкой, было уже слишком поздно.

– Что же с ней произошло?

– Однажды она пришла ко мне в клинику очень расстроенная и сказала, что по соседству со своим домом нашла работу, очень хорошую работу, и чувствует, если я ей немного помогу, она сможет ее получить. Сначала я отказался. Но она очень настаивала, и я в конце концов согласился. На некоторое время я оставил ее одну. Думаю, она очень давно не принимала наркотиков, и ее обычная доза оказалась для нее слишком велика. Должно быть, она захлебнулась рвотными массами.

Я ничего не сказал. Не подходящая обстановка. Месть совсем не сладка. Ее истинный вкус – горечь, а потом, вероятнее всего, жалость.

– Что вы собираетесь делать? – нервно спросил он. – Ведь не убьете же вы меня? Послушайте, это и вправду был несчастный случай. Разве вы можете убить за это?

– Нет, – сказал я. – Не могу. За это не могу. – Я увидел, как он с облегчением вздохнул и шагнул мне навстречу. – В цивилизованном обществе не полагается хладнокровно убивать людей.

Только мы жили в гитлеровской Германии, где царило еще большее варварство, чем во времена язычников, перед которыми так преклонялись Вайстор и Гиммлер.

– Но за убийство всех тех несчастных девушек кому-то придется это сделать.

Я направил пистолет ему в голову и выстрелил, сначала один раз, потом еще несколько.

Со стороны узкой извилистой дороги Вевельсбург выглядел как типичное вестфальское селение со множеством изображений Девы Марии на стенах, у обочин дорог и домиками, наполовину каменными, наполовину деревянными, словно сошедшими со страниц волшебных сказок, перед которыми лежали там и сям детали сельскохозяйственных машин.

Я был уверен, что здесь вполне можно встретить что-нибудь сверхъестественное, поэтому не очень удивился, когда, остановившись, чтобы спросить, как проехать к школе СС, увидел крылатых грифов и рунические символы, вырезанные или написанные золотом на черных створках и переплетах окон. Мне показалось, что я очутился в мире ведьм и колдунов, и я был почти готов к встрече с уродиной, появившейся в проеме двери, окутанной клубами дыма и запахом жарящейся телятины.

Девушке было не больше двадцати пяти, и если бы не огромная раковая опухоль, поглотившая половину ее лица, она выглядела бы даже привлекательной. Я замешкался на какое-то мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы она разозлилась.

– Ну? Чего уставился? – спросила она, при этом ее раздутый рот сложился в гримасу, обнажившую потемневшие зубы и что-то еще более темное и неприятное. – Ты знаешь, который час? Что тебе нужно?

– Простите за беспокойство, – извинился я, стараясь смотреть на ту часть лица, которую не обезобразила болезнь, – но я немного заблудился и надеялся, что вы покажете мне дорогу к школе СС.

– В Вевельсбурге нет никаких школ, – отрезала она, с подозрением разглядывая меня.

– Школа СС, – повторил я растерянно. – Мне сказали, что она где-то здесь...

– А, это! – резко оборвала она меня и, повернувшись, указала на дорогу, ведущую к подножию холма. – Вон туда. Сначала повернешь направо, потом – налево. Вскоре после этого увидишь огороженную с одной стороны узкую дорогу, которая поднимается вверх по склону. – Злобно смеясь, она добавила: – Школа, как ты ее назвал, там, наверху. – С этими словами она захлопнула дверь.

Хорошо жить в деревне, подумал я, направляясь к «мерседесу». У сельских жителей гораздо больше времени на простые радости.

Я нашел эту огороженную дорогу и, поднявшись на машине вверх по склону, въехал на мощенную булыжником площадку.

Теперь я понял, почему эта девушка с почерневшим ртом так забавлялась. То, что открылось моим глазам, было так же похоже на школу, как зоопарк на ярмарку домашних животных или собор на зал для приемов. Гиммлеровская школа на самом деле представляла собой внушительных размеров замок с башнями, увенчанными куполами, одна из которых угрожающе нависла над площадью, словно гигантская каска прусского солдата.

Я подъехал к маленькой церквушке, невдалеке от которой стояло несколько армейских грузовиков и штабных машин. Они располагались у входа, как мне показалось, в караульное помещение замка, находившееся в его восточном крыле. На мгновение молния осветила небо, и я увидел весь замок в черно-белом освещении.

Это место, в котором было что-то от фильмов ужасов, явно не предназначалось для непрошеных гостей. Так называемая школа напоминала дом Дракулы, Франкенштейна, Орлака и всех оборотней, вместе взятых. В таком месте лучше появляться, вооружившись пистолетом, заряженным девятимиллиметровыми головками чеснока.

Почти наверняка в Вевельсбургском замке было достаточно живых и вполне реальных монстров, и не стоило беспокоиться о воображаемых, я нисколько не сомневался, что Гиммлер мог дать любому доктору Х сто очков вперед.

Но можно ли доверять Гейдриху? Я задумался об этом. В конце концов я решил, что надо ставить на его непомерные амбиции, и, поскольку я предоставлял ему средство уничтожения противника в лице Вайстора, у меня нет иного выхода, как отдать имеющиеся у меня доказательства в собственные руки этого убийцы.

Часы на башне пробили полночь, когда я пересек площадь и проехал по перекинутому через пустой ров мосту к воротам замка.

Из каменной будки появился эсэсовец, взглянул на мои документы и махнул рукой, чтобы я проезжал.

Перед деревянными воротами я остановился и два раза посигналил. Во всем замке горел свет, так что вряд ли я разбудил кого-нибудь – живого или мертвого. В воротах открылась небольшая дверь, и навстречу мне вышел эсэсовский капрал. Тщательно изучив мои документы при свете фонаря, он пропустил меня в сводчатый проход, где я снова повторил свои действия и предъявил документы, только на этот раз молодому лейтенанту, очевидно, начальнику караула.

Есть только один способ договориться с эсэсовскими офицерами, которые выглядят так, как будто сошли с одного конвейера, где их обеспечили нужным оттенком голубых глаз и светлыми волосами, – это превзойти их в наглости. Поэтому я вспомнил только что убитого мною человека и смерил лейтенанта таким надменным взглядом, перед которым не устоял бы даже принц Гогенцоллерн.

– Я – комиссар Гюнтер! – рявкнул я. – По чрезвычайно срочному делу, затрагивающему безопасность рейха. Об этом следует немедленно поставить в известность генерала Гейдриха. Сейчас же доложите ему о моем прибытии. Насколько срочно я ему нужен, вы можете судить по тому, что он даже сообщил мне пароль для прохода в замок во время заседаний Суда Чести. – Я произнес пароль и увидел, что наглость лейтенанта померкла под натиском моей.

– Позвольте особо подчеркнуть деликатность моей миссии, лейтенант, – сказал я уже тихим голосом. – Крайне важно, чтобы в данный момент только генерал Гейдрих или его адъютант знали о моем присутствии здесь, в замке. Весьма вероятно, что на заседание проникли коммунистические шпионы. Вы понимаете?

Лейтенант коротко кивнул и нырнул в свою комнату к телефону. Я в ожидании прошелся по краю мощеного двора под холодным ночным небом.

Изнутри замок казался меньше, чем снаружи. Он имел три крытых крыла, соединенных тремя башнями, две из которых были увенчаны куполами, а на третьей, с зазубренным верхом, красовался эсэсовский флаг, громко хлопающий на сильном ветру.

Лейтенант вернулся и, к моему удивлению, встал по стойке «смирно», щелкнув каблуками. Вероятно, то, что ему сказал Гейдрих или его адъютант, подействовало сильнее, чем мой начальственный тон.

– Комиссар Гюнтер, – с уважением произнес он, – генерал заканчивает ужин и просит вас подождать в гостиной. Это в западной башне. Прошу вас следовать за мной. Капрал позаботится о вашей машине.

– Спасибо, лейтенант, – поблагодарил я. – Но сначала я бы хотел взять с собой некоторые важные документы, которые я оставил на переднем сиденье.

Захватив папку с историей болезни Вайстора, письменным признанием Ланге и его письмами к Киндерману, я проследовал за лейтенантом через мощеный двор к западному крылу. Откуда-то слева слышалось пение. Пели мужчины.

– Похоже на вечеринку, – заметил я холодно.

Мой сопровождающий что-то невнятно промычал. Еще бы, любая вечеринка лучше, чем ночной караул в ноябре. Мы прошли через тяжелые дубовые двери и попали в огромный зал.

Во всех немецких замках полно готической мишуры, тевтонские вояки кичились тем, что жили в таких местах; каждый арийский задира инквизитор окружал себя множеством символов беспощадной тирании. Помимо тяжелых ковров, гобеленов и скучных картин, здесь скопилось столько доспехов, мушкетов и развешанного по стенам холодного оружия, что можно было бы с успехом воевать с королем Густавом Адольфом и всей шведской армией.

Однако гостиная, в которую мы поднялись по деревянной винтовой лестнице, была обставлена просто, из нее открывался прекрасный вид на небольшой аэродром с зажженными посадочными огнями в двух километрах от замка.

– Налейте себе что-нибудь выпить, – сказал лейтенант, открывая бар. – Если вам понадобится еще что-то, позвоните в колокольчик. – Затем он снова щелкнул каблуками и удалился.

Я налил себе большую порцию бренди и немедленно выпил. Долгое путешествие утомило меня. Налив себе еще, я тяжело уселся в кресло и закрыл глаза. Передо мной до сих пор стояло испуганное лицо Киндермана, когда первая пуля вошла ему между глаз. Вайстору будет сильно недоставать его, а главное – его сумки с наркотиками. Да я бы и сам охотно проглотил сейчас целую горсть таблеток.

Я отхлебнул еще бренди и минут через десять почувствовал, что клюю носом.

Я заснул, и в кошмарном сне передо мной мелькали люди, похожие на зверей, проповедники смерти, судьи, облаченные в красные мантии, и все грешники, все изгнанные из рая.

Глава 23

Понедельник, 7 ноября

Когда я закончил рассказывать Гейдриху свою историю, обычно бледное лицо генерала горело от возбуждения.

– Поздравляю вас, Гюнтер. Это даже больше, чем я ожидал. И вы правильно рассчитали время. Вы согласны со мной, Небе?

– Разумеется, генерал.

– Вам это может показаться странным, Гюнтер, – сказал Гейдрих, – но мы с рейхсфюрером Гиммлером в настоящее время выступаем за организацию охраны собственности евреев силами полиции, в целях поддержания общественного порядка и развития торговли. Если толпа взбунтуется и выйдет на улицы, то разгромит не только еврейские магазины, но и магазины, принадлежащие немцам. Не говоря уж о том, какой ущерб понесут от этого немецкие страховые компании. Геринг будет вне себя от ярости. И кто будет виноват? Подобные события сведут на нет всякое экономическое планирование.

Но если Вайстору удастся убедить Гиммлера в виновности евреев, тогда он, конечно, откажется от мысли охранять имущество евреев силами полиции, и мне придется одному защищать эту идею. Поэтому нам следует действовать очень осторожно. Гиммлер – глупец, но очень опасный глупец. Чтобы разоблачить Вайстора, нам нужны неопровержимые доказательства, и сделать это мы должны в присутствии как можно большего числа свидетелей. – Он помолчал мгновение. – А, Небе?

Рейхскриминальдиректор потер свой длинный нос и задумчиво кивнул.

– Если нам это удастся, мы вообще не должны упоминать о том, что Гиммлер сам замешан в этом деле, генерал, – сказал он. – Я полностью за то, чтобы разоблачить Вайстора при свидетелях. Не хочу, чтобы этому грязному ублюдку удалось выйти сухим из воды. Но мы не должны ставить Гиммлера в неловкое положение в присутствии старших офицеров СС. Он простит нам, что мы уничтожили Вайстора, но никогда не простит, если мы выставим на посмешище его самого.

– Вы правы, – согласился Гейдрих. На мгновение он задумался. – Это ведь шестая секция Зипо, правда? – Небе кивнул. – Какая ближайшая к Вевельсбургу станция железной дороги?

– Билефельд, – ответил Небе.

– Хорошо. Я хочу, чтобы вы немедленно связались с ними. Прикажите им прислать сюда к рассвету роту полицейских. – Он хитро улыбнулся. – Будут защищать меня, если Вайстору удастся доказать, что я еврей. Мне не нравится это место. В Вевельсбурге у Вайстора очень много друзей. Он даже участвует в некоторых нелепых свадебных церемониях членов СС, которые здесь устраиваются. Поэтому мы должны продемонстрировать свою силу.

– Комендант замка, Тауберт, служил в Зипо, прежде чем занять этот пост, – сообщил Небе. – Я абсолютно уверен, что ему можно доверять.

– Отлично. Но не говорите ему ничего о Вайсторе. Придерживайтесь первоначальной версии Гюнтера о том, что сюда проникли члены Компартии Германии, и пусть он держит людей в полной боевой готовности. Да, нужно дать комиссару хорошенько выспаться. Бог свидетель, он это заслужил.

– Рядом со мной есть свободная комната, генерал. Кажется, это комната Генриха I Саксонского. – Небе ухмыльнулся.

– Просто какое-то сумасшествие! – засмеялся Гейдрих. – А меня поместили в комнату короля Артура и Грааля. Но кто знает? Может быть, сегодня мне удастся победить по крайней мере фею Моргану.

Комната Суда располагалась на первом этаже, в западном крыле. Поскольку дверь в соседнюю комнату осталась приоткрытой, я прекрасно видел и слышал все, что там происходило.

Стены большой, метров сорок в длину, комнаты были обшиты панелями, высокий потолок украшали дубовые балки и похожие на горгульи резные деревянные чудовища. Полированный деревянный пол не был прикрыт никакими коврами. Посреди комнаты стоял длинный дубовый стол, со всех четырех сторон окруженный кожаными стульями с высокими спинками. На каждом из них был прикреплен серебряный диск с именем, как я догадался, офицера СС, который должен занять это место. Все присутствующие были в черной форме. Открытие заседания Суда сопровождалось особыми церемониями – мне показалось, что я стал свидетелем собрания Большой масонской ложи.

В качестве первого пункта повестки дня на рассмотрение рейхсфюрера был вынесен план реставрации заброшенной северной башни замка. Его представил ландбаумайстер Бартельс, толстый, похожий на сову человек, сидевший между Вайстором и Раном. Вайстор, по-видимому, очень нервничал – ему, несомненно, недоставало привычной инъекции кокаина.

Когда рейхсфюрер спросил его мнение об этом плане, Вайстор, запинаясь, забормотал:

– Учитывая... э-э... учитывая... э-э... культовое значение... э-э... замка и... э-э... его магическое значение в любом... э-э... в любом предстоящем столкновении между... э-э... Востоком и Западом... э-э...

Но тут вмешался Гейдрих, и сразу же стало ясно, совсем не для того, чтобы помочь бригадефюреру.

– Рейхсфюрер, – холодно произнес он, – поскольку мы присутствуем на заседании Суда и с огромным восхищением слушаем бригадефюрера, я полагаю, было бы несправедливо по отношению ко всем нам позволить этому человеку продолжать речь, не ознакомив присутствующих с очень серьезными обвинениями, выдвигаемыми в его адрес и в адрес его коллеги, унтершарфюрера Рана.

– С какими там еще обвинениями? – недовольно спросил Гиммлер. – Я не слышал ни о каких обвинениях против Вайстора или о том, что против него ведется следствие.

– Потому что против него не ведется никакого следствия. Тем не менее в ходе расследования, не имевшего никакого отношения к Вайстору, выяснилось, что он играл главную роль в отвратительном заговоре, в результате которого были преднамеренно убиты семь невинных немецких школьниц.

– Рейхсфюрер! – взвился Вайстор. – Я протестую. Это чудовищно.

– Совершенно с вами согласен, – сказал Гейдрих. – И чудовище – это вы.

Вайстор вскочил на ноги, дрожа всем телом.

– Врешь, жиденыш! – прошипел он.

Гейдрих небрежно улыбнулся.

– Комиссар, – громко позвал он, – пройдите сюда, пожалуйста.

Я медленно вошел в комнату, волнуясь, словно актер перед прослушиванием. Когда я вошел, все головы повернулись в мою сторону, глаза пятидесяти самых могущественных людей Германии впились в меня, и я подумал: лучше бы меня здесь не было! У Вайстора отвисла челюсть, а Гиммлер наполовину приподнялся из-за стола.

– Что все это значит? – прорычал он.

– Некоторые из вас, вероятно, знают этого господина под именем Штайнингера, – спокойно сказал Гейдрих, – отца одной из убитых девушек. Но он не имеет к господину Штайнингеру никакого отношения. Он работает у меня. Скажите им, кто вы на самом деле, Гюнтер.

– Криминалькомиссар Бернхард Гюнтер, комиссия по расследованию убийств, Берлин, Александрплац.

– И расскажите, пожалуйста, этим офицерам, зачем вы сюда явились.

– Для того чтобы арестовать неких Карла Мария Вайстора, известного также под именами Карл Мария Вилигут и Ярл Видар, Отто Рана и Рихарда Андерса по обвинению в убийстве семерых девушек в Берлине за период с 23 мая по 29 сентября 1938 года.

– Лжец! – закричал Ран, вскакивая на ноги, вместе с другим офицером, который, как я догадался, был Андерсом.

– Сядьте, – приказал Гиммлер. – Я полагаю, вы можете это доказать, комиссар? – Он смотрел на меня с такой ненавистью, как будто я был самим Карлом Марксом.

– Да, уверен, что смогу, рейхсфюрер.

– Надеюсь, это не один из ваших обычных трюков, Гейдрих? – сказал Гиммлер.

– Трюков, рейхсфюрер? – спросил тот с невинным видом. – Если вам нужны трюки, то эти два мерзавца могут показать вам любой трюк. Они пытались представить себя ясновидящими и убедить легковерных, что это духи сообщают им, где находятся тела девушек, которых они сами же убивали и прятали. И если бы не комиссар Гюнтер, эти сумасшедшие продемонстрировали бы тот же самый трюк собравшимся здесь офицерам.

– Рейхсфюрер, – пролепетал Вайстор, – это же чистейший абсурд!

– Где же ваши доказательства, о которых вы говорили, Гейдрих?

– Я назвал их сумасшедшими. И это действительно так. Никому из присутствующих здесь не могла бы прийти в голову такая безумная идея. Впрочем, для психических больных как раз очень характерно верить в правоту того, что они делают.

Он вытащил из-под стопки бумаг папку с историей болезни Вайстора и положил ее перед Гиммлером.

– Вот история болезни Карла Мария Вилигута, известного также как Карл Мария Вайстор, которая до недавнего времени хранилась у его врача, гауптштурмфюрера Ланца Киндермана...

– Нет! – заорал Вайстор и попытался схватить папку.

– Взять его! – закричал Гиммлер.

Тут же два офицера, стоявшие рядом с Вайстором, схватили его за руки. Ран потянулся к кобуре, но я оказался проворнее и взвел маузер, направив пистолет в его голову.

– Только тронь кобуру, и я тут же проветрю твои мозги, – пригрозил я и забрал у него оружие.

Гейдрих, не обращая никакого внимания на всю эту суматоху, продолжал говорить. Он играл свою роль безукоризненно: холоден, как североморский лосось, и так же увертлив.

– В ноябре 1924 года после попытки убить свою жену Вилигут был помещен в психиатрическую клинику Зальцбурга. Врачи признали его невменяемым, и он до 1932 года находился в клинике под наблюдением доктора Киндермана. Выписавшись оттуда, он сменил свою фамилию на фамилию Вайстор, а все остальное вы, без сомнения, знаете и без меня, рейхсфюрер.

Гиммлер минуту-другую изучал содержимое папки. Наконец он вздохнул и спросил:

– Это правда. Карл?

Вайстор, которого держали два офицера СС, покачал головой.

– Клянусь честью благородного человека и офицера, это ложь.

– Закатайте ему рукав на левой руке, – сказал я. – Этот человек – наркоман. В течение многих лет Киндерман колол ему кокаин и морфий.

Гиммлер кивнул офицерам, державшим Вайстора, и, когда они обнажили его руку в ужасных черных и синих пятнах, я добавил:

– Если это вас еще не убедило, могу зачитать заявление Рейнхарда Ланге, которое занимает двадцать страниц.

Гиммлер продолжал кивать. Он обошел стул и, встав перед своим бригадефюрером, легендой СС, влепил ему пощечину, а затем еще одну.

– Уберите его с моих глаз, – приказал он. – Пусть пока посидит под домашним арестом, до следующих распоряжений. Ран, Андерс, вы тоже арестованы. – Еще мгновение, и его голос сорвался бы на истерический крик. – Убирайтесь вон. Вы больше не члены СС. Все трое. Верните свои кольца с мертвой головой, кинжалы и сабли. Позже я решу, что с вами делать.

Артур Небе вызвал охрану, которая ждала в полной боевой готовности, и, когда она появилась, велел ей отвести троих арестованных в их комнаты.

Почти все офицеры СС, сидевшие за столом, от изумления не могли вымолвить ни слова. Только Гейдрих оставался спокойным, на его лице – ни следа удовлетворения, которое он, несомненно, испытывал при виде падения своих врагов, оно казалось вылепленным из воска.

Когда охранники увели Вайстора, Рана и Андерса, все уставились на Гиммлера. А он, к сожалению, не сводил глаз с меня, и, убирая свой пистолет в кобуру, я чувствовал, что это драматическое представление еще не кончено. В течение нескольких показавшихся мне бесконечными секунд он просто смотрел на меня, несомненно думая о том, что в доме Вайстора я стал свидетелем его, рейхсфюрера СС и главы немецкой полиции, легковерия и глупости. Свидетелем того, что его непогрешимость оказалась мифом. Для человека, который мнил себя нацистским Папой при антихристе Гитлере, такое трудно пережить. Он подошел ко мне так близко, что я почувствовал запах одеколона, исходившего от его тщательно выбритой физиономии педанта, и, щурясь от ярости, с перекошенным от злобы ртом, он с силой ударил меня ногой в голень.

Я охнул от боли, но продолжал стоять прямо, почти навытяжку.

– Вы все испортили, – прошипел он, трясясь. – Все! Слышите?

– Я выполнял свой долг, – огрызнулся я и подумал, что сейчас он снова меня ударит, но тут вмешался Гейдрих:

– Я это подтверждаю. И, учитывая сложившуюся ситуацию, наверное, будет лучше, если мы отложим заседание Суда на час-другой, чтобы дать рейхсфюреру возможность восстановить спокойствие. То, что на нашем Суде была разоблачена коварная измена людей, столь близких к рейхсфюреру, несомненно, оказалось для него страшным ударом. И, конечно, для всех нас тоже.

Послышались возгласы согласия, и Гиммлеру, кажется, удалось овладеть собой. Слегка покраснев, по-видимому от раздражения, он дернулся и отрывисто кивнул.

– Вы совершенно правы, Гейдрих, – пробормотал он. – Ужасный удар. Да-да, ужасный. Прошу простить меня, комиссар. Да, вы просто выполняли свой долг. И выполнили его с честью. – Сказав это, он повернулся на своих совсем не маленьких каблуках и поспешно вышел из комнаты, сопровождаемый несколькими офицерами.

На лице Гейдриха в уголках рта медленно появилась кривая усмешка. Затем он посмотрел на меня и показал глазами на другую дверь. Артур Небе пошел за нами, предоставив офицерам, оставшимся в комнате, возможность оживленно обсудить сцену, свидетелями которой они стали.

– Не много наберется людей, удостоившихся того, чтобы Генрих Гиммлер лично попросил у них прощения, – сказал Гейдрих, когда мы втроем уединились в библиотеке замка.

Морщась, я потер свою голень.

– Непременно отмечу сегодня это историческое событие в своем дневнике, – сообщил я. – Всю жизнь об этом мечтал.

– А кстати, вы так и не сказали, что же случилось с Киндерманом?

– Будем считать, что он убит при попытке к бегству, – сообщил я. – Уверен, что только вы сможете догадаться, что я имею виду.

– Как жаль! Он бы нам еще пригодился.

– Этот убийца получил то, что заслужил. Кто-то должен был понести наказание. Не думаю, что эти три ублюдка получат то, что им причитается. Эсэсовское братство и все такое прочее, так ведь? – Я замолчал и закурил сигарету. – Что с ними будет?

– Можете не сомневаться, из СС их вышвырнут. Вы сами это слышали из уст Гиммлера.

– Ах, какое несчастье для них! – Я повернулся к Небе: – Продолжайте, Артур. Светит ли Вайстору гильотина или хотя бы суд?

– Мне эта история нравится не больше, чем тебе, – мрачно сказал он. – Но Вайстор слишком близок к Гиммлеру. Он чересчур много знает.

Гейдрих поджал губы.

– С другой стороны. Ран – простой функционер национал-социалистической организации. Не думаю, что рейхсфюрер будет возражать, если он попадет в какую-нибудь аварию.

Я с горечью покачал головой.

– Ну что ж, по крайней мере, их дьявольский план провалился.

В конце концов, мы предотвратили еще один погром, хоть на какое-то время.

При этих словах вид у Гейдриха стал очень смущенным. Небе встал и, подойдя к окну библиотеки, уставился в него.

– О Боже! – заорал я. – Что, погромы все-таки состоятся? – Гейдрих заметно вздрогнул. – Послушайте, всем же известно, что евреи не имеют никакого отношения к этим убийствам.

– Да, – преувеличенно громко произнес он. – Вне всякого сомнения. И никто их не будет в этом обвинять, даю вам слово. Могу заверить вас, что...

– Расскажите ему, – сказал Небе. – Он заслуживает того, чтобы знать правду.

Гейдрих подумал какое-то мгновение, затем встал, взял книгу с одной из полок и небрежно перелистал ее.

– Да, вы правы, Небе. Думаю, он действительно этого заслуживает.

– Рассказать мне – что?

– Перед тем как собраться на Суд сегодня утром, мы получили телеграмму, – сообщил Гейдрих. – По случайному совпадению молодой еврейский фанатик совершил покушение на немецкого дипломата в Париже. Очевидно, он сделал это в знак протеста против притеснения польских евреев в Германии. Фюрер послал во Францию своего личного врача, но что этот дипломат выживет, шансов практически нет.

– В результате этого Геббельс уже доказывает Гитлеру, что если дипломат умрет, то следует разрешить немецкому народу проявить свое стихийное возмущение действиями евреев по всему рейху.

– А вы все думаете иначе, не так ли?

– Я никогда не одобрял беззаконие, – сказал Гейдрих.

– Так, значит, Вайстор все-таки получит свой погром. Какие же вы негодяи!

– Это нельзя назвать погромом, – настаивал Гейдрих. – Грабежи будут запрещены. Люди просто разрушат то, что принадлежит евреям. Полиция проследит, чтобы дело не дошло до разбоя. И конечно, будет запрещено все, что каким-то образом угрожает жизни и имуществу немцев.

– Можно ли управлять толпой?

– Готовятся специальные директивы. Нарушившие их будут немедленно задержаны.

– Директивы? – Я запустил пачкой от сигарет в книжный шкаф. – Для толпы? Очень умно.

– Каждый полицейский руководитель в Германии получит телеграмму с инструкциями.

Неожиданно я почувствовал страшную усталость. Мне захотелось оказаться дома, подальше от всего. Даже простое обсуждение подобных вещей вызывало у меня такое ощущение, будто я выкупался в грязи, будто сам совершил нечестный поступок. Я проиграл. Но, что было еще хуже, у меня, по-видимому, с самого начала не было никаких шансов на выигрыш.

Совпадение, сказал Гейдрих. Неужели же это то, что Юнг называл значимым совпадением? Нет, не может этого быть. Для меня больше ничего не имело значения.

Глава 24

Четверг, 10 ноября

«Стихийное проявление гнева немецкого народа» – так прокомментировало радио эти события.

Меня тоже охватил гнев, но гнев отнюдь не стихийный. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз. Я слышал в ночном мраке звон разбиваемого стекла, непристойную ругань и вдыхал запах дыма горящих зданий. Я не мог выйти на улицу – мне было стыдно. Но, когда наступило утро и яркий солнечный свет стал пробиваться сквозь занавески, я почувствовал, что должен выйти и сам все увидеть.

Не думаю, что когда-нибудь смогу забыть картину, представившуюся моим глазам.

Начиная с 1933 года, разбитые окна в магазинах евреев стали неотъемлемой частью берлинского пейзажа, они сделались такими же символами нацизма, как сапоги и свастика. Однако сейчас дело приняло характер систематического уничтожения всего того, что принадлежало евреям, это был уже не просто случайный вандализм нескольких пьяных головорезов из СА. Прошлую ночь можно было без преувеличения назвать Вальпургиевой ночью разбоя.

Везде валялись осколки стекла, словно фрагменты гигантской ледяной мозаики, которую в порыве ярости швырнул об землю какой-то вспыльчивый принц Хрустального Королевства.

Всего в нескольких метрах от двери моего дома располагались два магазина готовой одежды. В зеркальной витрине одного из них над головой манекена змеилась огромная трещина, отливая серебром на солнце, а на витрине другого – гигантский паук, казалось, раскинул свою острую как бритва паутину, намереваясь набросить ее на манекен.

Дойдя до угла Фазаненштрассе и Курфюрстендам, я наткнулся на огромное зеркало, расколовшееся на тысячи осколков. Наступая на них, я видел бесчисленное множество своих отражений и слышал, как они хрустят у меня под ногами.

Таким, как Вайстор и Ран, верящим в символическую связь между древним германским богом Кристом и хрусталем, от которого он получил свое название, это зрелище, должно быть, казалось необыкновенно впечатляющим. Такое количество разбитых стекол – настоящий праздник для стекольщиков, и многие люди вокруг высказывали эту мысль.

На северном конце Фазаненштрассе, недалеко от станции городской железной дороги, еще дымились почерневшие руины синагоги. От нее остались только обгоревшие стены и обуглившиеся балки. Я не ясновидец, но я уверен – всякий честный человек, увидевший это зрелище, думал то же, что и я: сколько еще зданий постигнет такая участь, прежде чем Гитлер избавит нас от своего присутствия?

На соседней улице я увидел, как из двух грузовиков вывалились штурмовики и начали проверять своими сапогами прочность еще не разбитых оконных стекол. Благоразумно решив не попадаться им на глаза, я уже было повернулся, чтобы идти назад, как вдруг услышал чей-то голос, который показался мне знакомым.

– Убирайтесь отсюда, еврейские ублюдки! – кричал какой-то юноша.

Это был четырнадцатилетний сын Бруно Штальэкера Генрих, одетый в форму моторизованных частей «Гитлерюгенда». Я заметил его в тот самый момент, когда он швырнул большой камень в окно магазина и, довольный, рассмеялся:

– Чертовы евреи!

Оглянувшись на своих друзей, чтобы увидеть их одобрение, он заметил меня.

В моей голове вертелось множество вещей, которые я сказал бы ему, будь я его отцом, но, очутившись рядом с ним, я только улыбнулся. Мне захотелось просто потрепать его по щеке.

– Привет, Генрих.

Его красивые голубые глаза посмотрели на меня с угрюмым подозрением.

– Полагаю, вы думаете, что можете меня поучать, – сказал он. – Только потому, что были другом моего отца.

– Я? Да мне плевать на то, что ты делаешь.

– Да? Что же вы тогда хотите?

Я пожал плечами и предложил ему сигарету. Он взял одну, я дал ему прикурить, а затем закурил сам. Потом бросил ему спичечный коробок.

– Вот, – сказал я, – они тебе сегодня еще пригодятся. Может, захочется поджечь еврейскую больницу.

– Значит, все-таки собираетесь читать мне нотации.

– Совсем наоборот. Подошел, чтобы сказать тебе: я нашел людей, которые убили твоего отца.

– Правда?

Некоторые из друзей Генриха, занятые грабежом магазина готовой одежды, закричали, чтобы он помог им.

– Сейчас иду! – крикнул он в ответ. Потом спросил меня: – Где они? Люди, которые убили моего отца.

– Один из них мертв. Я сам его застрелил.

– Прекрасно. Прекрасно...

– А что будет с другими двумя, не знаю. Это зависит не от меня.

– А от кого?

– От руководства СС. Оно будет решать, предать ли их военно-полевому суду или нет. – Я наблюдал, как его красивое лицо исказилось от удивления. – Разве я тебе не сказал? Да, люди, которые так трусливо убили твоего отца, – офицеры СС. Понимаешь, им пришлось убить его, потому что он, наверное, пытался остановить их, когда они нарушали закон. Это были плохие люди, Генрих, а твой отец всегда не жалел сил, чтобы избавить общество от плохих людей. Он был чертовски хорошим полицейским. – Я помахал рукой в сторону разбитых окон. – Интересно, что бы он об этом подумал?

Генрих стоял в растерянности и, когда до него дошел смысл сказанного мной, с трудом выдавил из себя:

– Так это... так это не евреи убили его?

– Евреи? О Боже, откуда ты это взял? – засмеялся я. – Евреи не имеют к этому никакого отношения. Знаешь, не надо верить всему, что печатает «Штюрмер».

Когда мы закончили разговор, Генрих с гораздо меньшим рвением присоединился к своим друзьям. Увидев это, я мрачно улыбнулся, подумав, что пропаганда имеет два конца.

* * *

Хильдегард я не видел больше недели. Вернувшись из Вевельсбурга, дважды пытался дозвониться до нее, но оба раза ее не было дома, или, может быть, она просто не брала трубку. В конце концов я решил съездить к ней сам.

Проезжая по Кайзералле на юг, через Вильмерсдорф и Фриденау, я видел многочисленные следы разрушений, следы стихийного выражения людского гнева: сорванные вывески магазинов с еврейскими фамилиями, антисемитские лозунги; и везде стояли полицейские, не предпринимая никаких усилий, чтобы остановить разграбление магазина или защитить от побоев его владельца. Недалеко от Вагхойзелерштрассе я проехал мимо еще одной пылающей синагоги, рядом с ней стояли пожарные и следили, чтобы пламя не перекинулось на соседние дома.

Я выбрал не самый лучший день, чтобы решать свои проблемы.

Поставив машину недалеко от ее дома на Лепсиусштрассе, я открыл входную дверь ключом, который она мне дала, и поднялся на третий этаж. Постучал молоточком в ее дверь. Я мог бы открыть эту дверь своим ключом, но что-то мне подсказывало, что ей это может не понравиться, учитывая обстоятельства нашей последней встречи.

Вскоре я услышал шаги, дверь открыл молодой майор СС – живое воплощение расовой теории, которую изучала в своем классе Ирма Ханке: светло-русые волосы, голубые глаза и челюсть, казалось отлитая из бетона. Мундир расстегнут, узел галстука ослабел – не похоже, чтобы он заявился сюда продавать журнал, издаваемый СС.

– Кто это, дорогой? – услышал я голос Хильдегард. Я смотрел, как она приближается к двери, роясь в своей сумочке. Она подняла голову только тогда, когда оказалась совсем близко от меня.

На ней был черный костюм из твида, серебристая креповая блузка и черная шляпка, украшенная перьями, которые колыхались у нее над головой, словно дым над горящим зданием. Этот ее образ надолго запечатлелся в моей памяти. Увидев меня, она остановилась, ее безукоризненно подкрашенный рот слегка приоткрылся – она пыталась сообразить, что ей сказать.

Мне не надо было ничего объяснять. Вот что значит быть сыщиком: я застал их на месте преступления. Меня совсем не интересовало, почему она предпочла его мне. Вероятно, он лучше, чем я, лупил ее по щекам, ведь ему помогал его опыт эсэсовца и все прочее. Какова бы ни была причина, но они прекрасно смотрелись вдвоем, и именно это Хильдегард и хотела подчеркнуть, демонстративно взяв его под руку.

Я медленно кивнул и подумал, стоит ли мне говорить о том, что поймал убийц ее падчерицы, и так как она об этом не спросила, я философски улыбнулся, продолжая кивать, и протянул ей ее ключи.

Уже спустившись на половину лестницы, я услышал, как она крикнула мне вдогонку:

– Прости меня, Берни! Прости!

* * *

Я зашагал в южном направлении – к Ботаническому саду. Небо было бледно-голубым, и ветер гнал по воздуху миллионы листьев, унося их в отдаленные уголки города, подальше от ветвей, на которых они родились. Там и сям люди с каменными лицами сосредоточенно пытались внести порядок в этот поток, сжигая мертвые листья ясеня, дуба, вяза, бука, платана, клена, каштана, липы и плакучей ивы, и едкий серый дым висел в воздухе, как последний вздох погибших душ. Но листья все падали и падали, и казалось, что чадящие кучи никогда не иссякнут. Я стоял и смотрел на раскаленные угли костров, вдыхал горячий запах отжившей листвы, и мне казалось, что я ощущаю на губах привкус подступающего конца.

Послесловие автора

Отто Ран и Карл Мария Вайстор были уволены из рядов СС в отставку в феврале 1939 года. Ран, опытный путешественник, погиб в результате несчастного случая недалеко от Куфштайна, в горах, меньше чем через месяц после отставки. Обстоятельства его смерти так никогда и не были выяснены до конца. Вайстор вернулся в город Гослар, где до конца войны проживал под наблюдением СС. Он умер в 1946 году.

13 февраля 1940 года началось открытое заседание партийного трибунала, состоящего из шести гауляйтеров, целью которого было рассмотреть поведение Юлиуса Штрейхера. Партийный трибунал пришел к заключению, что Штрейхер «не подходит для руководства людьми», и гауляйтер Франконии удалился от государственных дел.

Во время погрома 9 и 10 ноября 1938 года, получившего название «Хрустальная ночь», погибло 100 евреев, было сожжено 177 синагог и разрушено 7 тысяч еврейских магазинов. Было подсчитано, что количество разбитого в эту ночь стекла равнялось половине годового производства оконного стекла в Бельгии, откуда его первоначально поставляли в Германию. Нанесенный ущерб оценивался в сотни миллионов долларов. Те страховые премии, которые кое-где были выплачены евреям, вскоре были конфискованы в качестве компенсации за убийство в Париже немецкого дипломата фон Рата. Эта компенсация составила 250 миллионов долларов.

Примечания

1

Перевод В. Рынкевича.

2

Шар-пей – редкая китайская порода собак.

3

Хайле Селассие I (1892 – 1975) – император Эфиопии в 1930-1974 гг.

4

Немецкие сорта сосисок крупного размера.

5

Способ действия (лат.).

6

Полицейский архив.

7

В переводе с немецкого «белый безумец» и «признанный глупец».

Content

Филип Керр
Бледный преступник

Часть первая

Глава 1 Пятница, 26 августа

Глава 2 Понедельник, 29 августа

Глава 3 Среда, 31 августа

Глава 4 Понедельник, 5 сентября

Глава 5 Вторник, 6 сентября

Глава 6 Пятница, 9 сентября

Глава 7 Воскресенье, 11 сентября

Глава 8 Понедельник, 12 сентября

Глава 9 Пятница, 16 сентября

Глава 10 Понедельник, 19 сентября

Глава 11 Четверг, 22 сентября

Глава 12 Суббота, 24 сентября

Глава 13 Воскресенье, 25 сентября

Глава 14 Понедельник, 26 сентября

Вторник, 27 сентября

Среда, 28 сентября

Четверг, 29 сентября

Пятница, 30 сентября

Часть вторая

Глава 15 Понедельник, 17 октября

Глава 16 Вторник, 18 октября

Глава 17 Пятница, 21 октября

Глава 18 Среда, 26 октября

Глава 19 Суббота, 29 октября

Глава 20 Вторник, 1 ноября

Глава 21 Пятница, 4 ноября

Глава 22 Воскресенье, 6 ноября

Глава 23 Понедельник, 7 ноября

Глава 24 Четверг, 10 ноября

Послесловие автора

Примечания