Джеймс Оливер Кервуд

Старая дорога

Глава I

Клифтон Брант смотрел на себя как на крохотную частицу той пыли людской, что носится по миру.

Мир этот совсем сошел с ума в последнее время, а сам он, Клифтон Брант, среди пылинок — выродок. Поэтому и шагает по широкому шоссе, которое ведет из Брэнтфордтауна (Онтарио) к старому городу Квебеку на реке святого Лаврентия, — всего каких-нибудь семьсот миль, не считая того, что он сделает, отойдя от большой дороги в сторону и затем возвращаясь к ней.

Временем он в данный момент не дорожил. Люди, проезжавшие мимо с быстротой тридцати, сорока и пятидесяти миль в час и заставлявшие его глотать поднятую ими пыль, удивлялись — что он за человек? Было в нем что-то живописно-своеобразное, надолго запоминавшееся. Искатель приключений, в лучшем смысле слова, он никогда сам этого не подчеркивал и до всеобщего сведения не доводил. Но те, что миновали его сейчас, чувствовали это, когда оставляли его в облаке пыли позади. Уже издали они замечали его гибкую, одетую в хаки фигуру, свободно раскачивавшуюся на ходу, несмотря на довольно объемистый рюкзак за плечами, потом, когда они нагоняли его, вспыхивали живые серые глаза, приветливо махала рука — кивок, улыбка… «Кто бы это мог быть?»— спрашивали они друг друга.

— Безработный, должно быть. Хочет попытать счастья в соседнем городе, — высказывал кто-нибудь предположение.

— Из солдат, судя по походке, — добавлял другой.

— Просто один из тех идиотов, любителей пеших прогулок, что каждую субботу отправляются за город.

А оставшийся позади Клифтон Брант, глотая поднятую ими пыль, удивлялся — что может давать жизнь людям, которые проезжают ее на четырех колесах и красоты ее воспринимают со скоростью мили в минуту?

Золотое солнце садилось за башни и поросшие кленами холмы Брэнтфордтауна, когда он с главной дороги свернул на боковую. Это была скромная и невзрачная, понемногу спускавшаяся вниз дорога, выстланная мягким ковром пыли и извивавшаяся меж тенистых деревьев и кустарников, в которых птицы уже заводили свои вечерние песни.

Сильнее забилось сердце Клифтона, и судорога сжала горло: прошло уже больше двадцати лет с тех пор, как он шел последний раз этой дорогой. Шел босиком. Было ему тогда шестнадцать лет. Время пощадило дорожку, думал он. Такая же была на ней пыль и тогда; он невольно волновался, ища следы своих босых ног. И деревья те же — как будто не выросли за эти двадцать лет. Он узнавал кусты, у которых часто играл мальчиком, а вот и утес подле них. Утес сейчас не показался ему таким большим, каким он в детстве привык считать его.

Мягкая улыбка прошла у него по лицу, и в этой улыбке был весь пафос и вся радостная горечь воспоминаний о далеком прошлом и мыслей о годах, которые уходят бесследно, как сама жизнь.

Ему скоро сорок, а кажется, будто он вчера еще был мальчуганом. Нелепо вспоминать прошлое так живо, и вообще неразумно было возвращаться на эту невзрачную дорогу, к прошлому. Не думал он, что будет так больно, что здесь он почувствует себя таким бесконечно одиноким. Он остановился в нерешительности на вершине холма, который когда-то казался ему страшно высоким, потом пробрался через чащу кустарника, миновал изгородь. Там, чуть-чуть впереди — то место, которое он некогда считал своим домом.

Он не стыдился своих слез, не вытирал их, хотя за эти годы прошел через испепеляющие огни и видел многое такое, на что трудно смотреть человеку.

От старого дома остались одни развалины. Огонь уничтожил все внутри, а каменные стены завалились. Победно возвышалась лишь одна крайняя стена — та, у которой помещался большой камин. Клифтон родился холодной зимней ночью, когда ветер завывал в трубе камина. И перед этим же камином грезил о победах и приключениях в чудесном мире, без конца и края раскинувшемся вокруг.

Каким маленьким показался ему сейчас его дом! А представление сохранилось — будто он жил чуть ли не во дворце. Он усмехнулся, хотя на душе было невесело. Странная штука — воспоминания детства. Лучше не тревожить их, если хочешь сохранить спокойствие духа.

Плющ и виноград затянули каменный остов, густо разрослись кругом кусты, и уже утвердилась новая жизнь: ничуть не смущаясь его присутствием, прыгали лягушки; золотистый колибри мелькнул и зарылся в медово пахнувший цветок красного клевера, запела желтая малиновка, а ласточки суетились у старого камина, в котором ютились.

Вверху подле изгороди затараторила белка. Там, в дупле старого дуба, всегда жили белки, целыми семьями. «Как изменился дуб!»— подумал Клифтон. Он рисовался ему в воображении самым большим, какое только можно представить себе, деревом, а оказался обыкновенным дубом, меньше многих из тех, которые он миновал дорогой. Отец как-то повесил качели на ветку этого дуба, а мать часто играла с Клифтоном в его тени.

Он отвел глаза от дерева, и сердце вдруг встрепенулось. Недалеко от дуба лежал большой валун, из-под которого вытекал родник с холодной, как лед, водой. И у родника стоял, глядя на него, мальчик — мальчик и подле него — собака. Тот самый мальчик — поскольку Клифтон помнил себя, — который играл здесь и пил из этого родника четверть века назад.

До трогательности бледный и худой длинноногий субъект. И шляпа на нем была все та же — соломенная шляпа с истрепанными полями и проломленной тульей, и так же не в меру коротки были его штанишки, сделанные из той грубой синей материи, которую он помнит и сейчас так же хорошо, как помнит своего песика Бима, зарытого на опушке леса. Клифтону казалось, что и мальчик, и собака — призраки, вынырнувшие из прошлого. Потому что и собака-то была точно такая же, как старый верный Бим, — ублюдок с отвислыми ушами, выдающимися суставами, слишком большими лапами и узловатым хвостом-дубинкой.

Клифтон разглядел все это, пока подходил, улыбаясь. Мальчик не шевелился, но не спускал с него глаз, крепко сжимая в руке палку, а собака всем тощим телом прижималась к своему хозяину, как бы защищая его. Подойдя ближе, Клифтон заметил и другое: у собаки все ребра можно было пересчитать, а глаза блестели голодным блеском, и мальчик был худее, чем следовало бы. Курточка его висела клочьями, штанишки обтрепались внизу. В широко открытых, странно взрослых, но красивых голубых глазах было то же полуголодное, полузапуганное выражение, что и у собаки.

— Алло! Вы там… с собакой! Что, вода по-прежнему течет?

— Еще бы! — отозвался мальчик. — Все течет. Мы прочищаем, если засоряется, — я и Бим.

— Ты и кто?

— Бим. Собака моя, эта вот.

Клифтон удивленно глянул на него.

— Ты и Бим! Уж не зовут ли тебя Клиф?

Мальчуган удивленно глянул на него.

— Нет. Меня зовут Джо. Что это у вас в мешке?

— А откуда ты взял это имя — Бим — для своей собаки?

— Там вон, на дереве вырезано! Ножом, наверное. А любопытный у вас мешок!

Клифтон отвернулся на мгновение. Отсюда видно дерево, в ласковой тени которого он зарыл Бима. Все воскресенье после обеда проработал, вырезывая эпитафию другу. Мать помогала ему и утешала, когда он плакал. Ему было десять лет тогда — значит, тому уж двадцать восемь лет.

— Да, жизнь сна короче! — шепнул он про себя.

Мальчик осматривал мешок.

— Что там у вас в мешке? — снова спросил он. — На солдатский мешок смахивает.

— Солдатский и есть, — подтвердил Клифтон.

Голубые глаза расширились.

— Так вы солдат?

— Был солдатом.

— И… и людей убивали?

— Боюсь, что — да, Джо.

У мальчугана дыхание перехватило. Бим с опаской обнюхал незнакомца. Клифтон ласково потрепал его по голове.

— Алло, Бим, старина! Доволен, что я вернулся?

Пес лизнул ему руку и помахал хвостом.

— Почему — вернулся? Разве вы бывали здесь раньше?

— Еще бы! Я мальчиком жил в этой куче камней, Джо. Тогда это был дом. Я в нем и родился. И была у меня собака Бим. Она околела, и я зарыл ее там, под деревом, а на стволе вырезал ее имя.

Мальчуган бросил свою шляпу на землю подле рюкзака.

— Что у вас в мешке? — снова спросил он.

Клифтона осенило.

— Там у меня ужин, — сказал он. — Думаешь, домашние твои не рассердятся, если вы поужинаете со мной — ты и Бим? Как бы не втянуть тебя в беду? Бывало, стоило мне опоздать к ужину, как отец направлялся к тому кусту сирени, выламывал прут…

— У меня нет никого, — торопливо перебил его Джо, как бы отвергая заранее все возражения. — Мы остаемся. Нам даже лучше держаться подальше, если старик Тукер дома, — правда, Бим?

Бим одобрительно помахал хвостом, не сводя голодных глаз с мешка, который Клифтон медленно развязывал.

— Нет никого? Как так?

— Померли, должно быть. Тукеру меня отдала община. Старик сам не то чтоб очень злой, а вот миссис его — беда! Оба терпеть не могут Бима. Он в дом и не показывается — бродит по опушке, поджидая меня. Ну, я и тащу ему, что удается припрятать. Знатный котелок у вас, да-а?

Клифтон достал свою алюминиевую посуду — кастрюльку, кофейник, тарелки, кружки, ножи и вилки — и на минуту задержался, прежде чем развернуть другой сверток. Бим вдруг весь застыл и вытянул длинную шею, принюхиваясь.

— Мясо! — воскликнул мальчуган. — Бим почуял. Мясо или курятину — он за милю узнает. Берегитесь, не то утянет. Он — ой-ой, как охоч до мяса!

Клифтон вытянул две большие луковицы, кусок колбасы, полхлеба, разрезанного на сандвичи, четыре апельсина и банку повидла. Он рассчитывал, что этого запаса, вместе с полутора фунтами свежего перемолотого мяса, ему хватит на ужин и на завтрак.

Он улыбнулся Джо, глаза которого становились все круглее по мере появления каждого нового яства. Одной рукой мальчуган судорожно вцепился в загривок Биму.

— Берегите колбасу! — ахнул он. — Бим ужас как охоч!

Клифтон протянул ему веревочку.

— Привяжи-ка пока Бима, — посоветовал он. — Колбасу мы отдадим ему целиком, но пусть подождет и покушает одновременно с нами. Как подобает джентльмену. А теперь — позаботься о топливе, Джо. У нас будет пир горой!

Он поднялся и смотрел на то, как Джо тащил упиравшегося Бима к ближайшему дереву, и вдруг почувствовал, что в нем самом произошла изумительная перемена. Исчезло удручавшее его весь день сознание своего одиночества. Исчезло острое ноющее чувство, с каким он несколько минут назад смотрел на развалины того, что было некогда его домом. Тяжесть свалилась с души, и все вокруг представилось в новом, чудесном свете. Лягушки славословили великолепный закат; на старом дубе резвилась красная векша со своей подругой; из лесу несся глухой, знакомый шум жизни. Сердце его забилось сильнее. Он поднял голову и глубоко вдохнул прохладный вечерний воздух.

Потом перевел глаза на мальчика с собакой — и понял: эту перемену вызвали они.

Он начал собирать сухие ветки, тихонько насвистывая. Джо поспешил ему на помощь; глаза мальчугана так и горели, и голос вздрагивал — чудесное приключение! Бим же, испустив один горестный вопль, уселся на земле, выжидая, как истый стоик.

Тонкий столбик дыма потянулся к пылающему небу.

Почувствовав себя на товарищеской ноге с новым знакомым, мальчуган засыпал его инквизиторскими вопросами:

— Вас как зовут?

— Клифтон Брант. Можешь звать меня дядя Клиф.

— Есть у вас собака?

— А вот ты назвал свою по имени моей старой собаки, — значит, твой Бим принадлежит мне наполовину.

— У вас тут родные?

— У меня, как и у тебя, Джо, нет никого на свете.

— Вы останетесь здесь?

— Нет. Завтра уйду.

Голубая сойка простонала в ветвях дуба. Бим снова издал протяжный вой. Мальчуган на минуту забыл о чудесно пахнущих, шипевших на огне котлетах.

— Почему бы вам не остаться? Зачем вы уходите?

Клифтон рассмеялся и, нагнувшись, взял обеими руками мальчика за лицо.

— Я иду получить долг в миллион долларов, Джо, — сказал он. — Иду давно, и теперь уже почти у цели. Вот почему мне нельзя остаться. Понял?

Мальчик кивнул головой.

— Кажется, — сказал он. — Можно мне уже привести Бима?

Глава II

Пока они ужинали, солнце опустилось за кленовые холмы к западу от Брэнтфордтауна.

Клифтон был голоден, но не давал воли своему аппетиту, искоса наблюдая за мальчиком и собакой. Мальчик ел с такой жадностью, которая наводила на мысль о постоянной голодовке, а Бим глотал ломтики колбасы с какими-то всхлипываниями, исходившими, казалось, из самых недр его существа. Джо откровенно сознался, что старается припрятывать для Бима часть той пищи, которую сам получает у старика Тукера.

— Когда у нас молочная похлебка, Биму беда, потому что похлебку в кармане не унесешь, — пояснял он.

— А кто такой старик Тукер? Что он делает?

— Просто, Тукер. Не случалось видеть, чтобы он делал что-нибудь. Райлеев малый говорит: он водку индейцам в заповеднике сбывает. Сказал я как-то об этом старику — так он чуть дух из меня не вышиб… Вот, глядите…

Он нагнулся и завернул изодранную куртку. Худая белая спина была вся исполосована ремнем.

— Это за то, что мы с Бимом налетели на него в самой что ни на есть топкой части Бэмбл Халлоу: он там кипятил что-то на огне в чудном таком котле.

— Дьявол! — вырвалось у Клифтона.

Немного погодя мальчуган с глубоким вздохом откинулся назад и прижал руки к животу.

— Больше не лезет, — сказал он. — Да и Бим, кажется, тоже кончил. Помыть посуду?

Они вместе спустились к роднику и песком вычистили кастрюли. Когда они перебирались через изгородь, последние красные блики потухали на мягкой белой пыли дороги.

Мальчик тревожно поглядывал на своего спутника, шагая рядом с ним по дороге.

— Где же вы будете ночевать сегодня? — спросил он у Клифтона.

— На индейском кладбище, Джо.

— Я близехонько оттуда живу. У вас там есть кто? Покойник? На кладбище?

— Моя мать, Джо.

— Да разве вы индеец?

— Наполовину, Джо. Там и бабушка моя похоронена.

Наступило молчание. Сумерки быстро опускались, тени сгущались в кустарнике; в придорожной траве трещали кузнечики; древесные лягушки словно нехотя пророчили дождь.

Клифтон больше всего любил эту пору дня, но сейчас, в этой мирной обстановке, снова почувствовал себя невыразимо одиноким, и то же чувство заговорило, видимо, в мальчике. Худая ручонка уцепилась за его руку, и Клифтон накрыл ее своей ладонью. Некоторое время они молчали. Вдруг из-под ног у них стремительно метнулся заяц, и Бим сломя голову бросился за ним вслед.

Мальчуган крепче сжал пальцы.

— Мне жаль, что вы уходите завтра, — сказал он, и голос его прозвучал очень слабо, очень устало. — Если бы нам уйти с вами — мне и Биму.

— Я и сам рад бы…

Они подошли к холму, на котором, в роще елок и сосен, стояла церковь. У начала тропинки, сворачивавшей к старомодным воротам, Клифтон остановился.

— Да неужели же вы будете здесь спать? — прошептал Джо с расширившимися глазами. — Темень-то какая!

— Наш брат темноты не боится, Джо. Да, я буду спать на кладбище. Там красиво, Джо. И кругом — одни друзья…

— Ух! — содрогнулся мальчик. — Бим! Бим! Где ты?

— Беги-ка домой, — посоветовал ему Клифтон. — А завтра я, может быть, успею еще раз повидать тебя. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи!

Мальчуган отошел, и, по мере того как он удалялся, Клифтону казалось, что этот босоногий оборвыш, маленький бродяга с большой дороги, уносит с собой кусочек его самого. Джо несколько раз оглядывался, пока сумерки не поглотили его. Бим шел за ним по пятам.

Клифтон свернул на тропинку и открытыми настежь воротами прошел на кладбище. Он знал, что здесь перемен нельзя было ожидать. Это место не менялось. Он снял рюкзак, прислонился спиной к стене церкви и стал ждать появления луны.

Луна поднималась. Она выглядывала из-за деревьев в том месте, где они росли реже. В детстве, в его играх с матерью, луна всегда играла большую роль. Она была для них живым существом, которое они называли по-разному, смотря по тому — как она выглядела. Иной раз месяц напоминал старого джентльмена в туго накрахмаленном воротничке и с двойным подбородком; в другой раз — разбитного забавника, самоуверенно поглядывавшего кругом; но больше всего они любили месяц, когда у него бывал флюс; и вот такой-то месяц с флюсом, с головой набок и припухшей щекой, поднимался сейчас из-за деревьев. И всегда, когда у месяца бывал флюс, на широкой лоснящейся физиономии его расплывалась улыбка и весело подмигивали его глаза.

И мать говорила Клифу:

«Всегда, когда тебе будет плохо, когда не ладиться будет жизнь, — вспоминай Месяц с Флюсом: он тогда-то и улыбается и подмигивает нам, когда ему особенно скверно. Так поступает мужественный Старик Месяц, так поступают все мужественные люди».

Клифтон вспоминал и, вспоминая, трепетно следил за тем, как, освещаемое месяцем, преображалось все вокруг. Предметы принимали определенные очертания, и из мрака выступали деревья. Лунные лучи играли на поверхности старого колокола и скользили по церковным стенам. Вот они легли на чугунную решетку и надгробный камень Тэйнданеги — Жозефа Бранта — Могавка, самого славного из племени Ирокезов. Потом, по обе стороны его, один за другим возникали из мрака холмики, с которых века смели даже прах надгробных камней. Здесь были похоронены последние из Шести Племен, нашедшие убежище в дружественной им Канаде после того, как лежащая южнее родная их страна погибла для них навсегда, залитая потоками крови.

Это был народ его матери, его народ. Он всегда гордился этим. Его мать знала их трагическую историю и все легенды, передававшиеся из уст в уста.

Странное чувство успокоения охватило его, когда о» проходил меж могил. Словно он, после долгой и упорной борьбы, пробился наконец домой. И, когда он остановился у того места, где лежала его мать, был он радостно и приподнято взволнован. Много понадобилось ему лет, чтобы довести себя до этой минуты, и сейчас он сам удивлялся той тишине, которая спустилась ему в душу.

Немного погодя он разостлал на земле одеяло и, усевшись, вытащил трубку и закурил. Это вышло у него совершенно естественно: преобладало сознание, что он двадцать два года кружил по кругу и наконец вернулся к своему исходному пункту.

Но он был утомлен и вскоре не мог устоять перед желанием растянуться на одеяле; на сосновых иглах мягко было лежать. Он смотрел на звездное небо и случайно вспомнил, что древесные лягушки на этот раз ошиблись. Вспомнил Джо. Не пришлось ли ему внести на свой актив новую трепку? А старик Тукер — не кипятит ли он снова кое-что в чудном котле у Бэмбл Халлоу? Надо завтра проверить — он знает то место, где Тукеру всего удобнее было бы прятаться.

А потом, раздумывал он в полусне, он отправится за своим миллионом долларов…

Мудрая старая сова, сидевшая на густой верхушке сосны, под которой он лежал, заметила, когда он уснул. Она негромко прокричала несколько раз и потонула в лунном свете, торопясь на охоту. Проходил час за часом. Становилось прохладнее, и от земли поднимался густой туман. Месяц взбирался все выше, потом начал спускаться к западу. Сова вернулась и, усевшись на колокольне, победно крикнула. Мрак не надолго спустился на землю; кузнечики умолкли, на востоке загоралась заря.

Что-то шершавое и теплое коснулось щеки Клифтона. Он открыл глаза и увидел позлащенные солнцем верхушки деревьев. Пели птицы.

Потом свет от него заслонила косматая голова, и горячий язык Бима снова дружелюбно лизнул его.

Он сел.

— Доброе утро, Бим!

Глава III

Клифтон поднялся и потянулся. Бим приветливо ластился и махал хвостом. Клифтон проспал по крайней мере лишний час против обычного времени. Солнце уже высоко поднялось над горизонтом, птицы давно проснулись, а с дороги доносился грохот колес и чей-то голос, сзывавший стадо. Он ласково потрепал Бима по голове и оглянулся вокруг.

Взор его тотчас привлекла маленькая, скорчившаяся фигурка, прикорнувшая у подножия сосны. Он узнал Джо. Мальчуган уснул, прислонившись к дереву, потом голова его поникла к самым коленям. Истрепанная шляпа откатилась в сторону, а в руках он сжимал по горсточке темных игл, как будто перед сном цеплялся за них. Было что-то необычайно патетическое и трагичное во всей его позе — в сгорбленных плечах, изодранном платье, в загорелых худых ногах, в свисавшей на колени пряди густых белокурых волос.

Улыбка угасла на устах Клифтона, а глаза затуманились. Он подошел ближе и нагнулся. На шее мальчика проступил свежий черно-синий рубец, и один рукав курточки был разорван до самого плеча. С полминуты Клифтон стоял, тяжело дыша.

Потом он увидел и другое: подле мальчика, немного позади, лежал узелок: кусок старого мешка, перевязанный бечевкой, в которую была просунута палка, и тут же — возле узелка — самое древнее и забавное ружье, какое когда-либо видел Клифтон, а ведь он побывал на войне! Это было старинное шомпольное дробовое ружье. Треснувший приклад был перевязан проволокой, мушка совсем сбита на сторону, шомпол заменен ивовым прутом. Клифтон поднял ружье, и смертельное оружие ходуном заходило у него в руке; тут же стояли две четырехунциевые бутылки, до половины наполненные, одна — дробью, другая — порохом.

Улыбка снова заиграла на лице Клифтона.

Бим заворчал.

— Да я не собираюсь стянуть его, старый дуралей! Замолчи!

Он положил ружье наземь. В эту минуту мальчик пошевелился, открыл глаза, протер их тыльной стороной грязных рук. И увидел стоявшего перед ним Клифтона.

Он поднялся на ноги, и лицо его вдруг осветилось широкой приятельской улыбкой.

— Доброе утро!

— Доброе утро, Джо! Ты когда пришел?

— Не знаю, еще темно было. Бим нашел вас. Мы идем с вами!

— Вы… что такое?

— Идем с вами, — доверчиво повторил Джо. — Так и сказали вчера старику, и уж он отхлестал нас за это, а, Бим? Правда?

— По шее попало, да?

Джо кивнул головой.

— Скорей, — заторопился он. — Если бы Тукер нашел нас здесь…

— Уж не он ли идет по дороге? — высказал Клифтон предположение. — Он?

Мальчик вдруг замер и перевел на Клифтона голубые глаза, в которых был такой ужас, что Клифтон, хотя и не переставая улыбаться, медленно сжал кулаки.

— Это он! Это Тукер! Он идет за мной и за Бимом!

Мальчуган схватился за ружье, но Клифтон отодвинул его назад.

— Жди меня здесь, Джо, — приказал он.

— Он увидал нас! Он идет! — стонал мальчуган. — Вот он уже у ворот.

— Я пойду ему навстречу. А ты оставайся здесь.

Он шел к воротам не торопясь, чтобы выгадать время и успеть оглядеть Тукера. Уродливее человека ему не приходилось видеть. Начать с того, что он был отвратительно грязен — это было видно даже на расстоянии. А Клифтон не переваривал грязных людей. Отталкивающее лицо поросло красноватой щетиной, которая должна была изображать бороду, а одна щека отдулась благодаря большой порции жевательного табаку; неуклюжий, с маленькими свиными глазками, Тукер, как и следовало ожидать, держал в руке тяжелую, залоснившуюся от употребления палку, самое подходящее орудие для нападений в темноте из-за угла.

Клифтон умел улыбаться, когда хотелось убить. Он вынул из кармана свою единственную сигару и протянул ее Тукеру.

— Вы — Тукер, я полагаю?

— Да, Тукер. — Старик взял сигару, глянул на нее и бросил ее наземь. — Какого черта вы тут делаете с этим отродьем?

— Тихо, тихо, мистер Тукер. Я странствующий представитель закона. Кстати, мое имя Брант, и вчера в Брэнтфордтауне я случайно приобрел обратно старую землю Брантов, к которой относится и болотце, известное под названием Бэмбл Халлоу, а так как я намерен жить здесь, то мне хотелось бы оградить эти места от подозрений, и если бы не Джо, мой племянник…

— Ваш?..

— Племянник, Тукер. Если бы не он, я бы сейчас же отправил вас в тюрьму.

— Он наплел вам…

— Ничего подобного. Я, видите ли, дядюшка ему лишь со вчерашнего вечера, но я забираю его с собой в Монреаль… и дальше. — Он шагнул к старику, который испуганно отступил на несколько шагов. Клифтон опустил руку в карман и вынул оттуда самый невинный бумажник.

— Я дам вам, во-первых, двести новеньких долларов, какие никогда еще не попадали в ваши грязные лапищи; будь у вас уши почище, вы бы слышали, как они шуршат. Это за то, что вы так хорошо заботились о Джо.

Тукер значительно подмигнул, пряча деньги в карман, и в то же время, нагнувшись, подобрал сигару.

— Это вы правильно: сигара хорошая.

Он не ошибся: Тукер — трус и справиться с ним не трудно. Он из тех пресмыкающихся, что лучше видят в темноте.

— Во-вторых, дам вам совет: я сообщу кое-что властям в Брэнтфордтауне и попрошу на этот раз пощадить вас, но бросьте свои проделки. Купите лучше трех-четырех коров. Сейчас мы простимся с вами и вернемся примерно через год. И если к тому времени вы не научитесь умываться и жить по-честному — плохо будет ваше дело, Тукер!

На этот раз они шли навстречу солнцу. Некоторое время Джо молчал. На плече он нес свой узелок, в руках — знаменитое ружье. Глаза его сияли так, как не сияли раньше никогда, — ни ночью, ни днем.

Наконец он спросил, с оттенком благоговейного страха:

— Как вы это узнали?

— Что такое?

— Насчет Тукера?

Клифтон рассмеялся. В глазах у него тоже появилось новое выражение, какого не было накануне, при заходе солнца.

— Догадался по твоим словам о Бэмбл Халлоу. У меня самого, пожалуй, больше, чем у Тукера, шансов попасть в тюрьму.

— За то, что вы взяли меня с собой?

— Нет, не за это. Ты мой племянник, не забывай. Мне нужна семья, и вот я заполучил тебя и Бима. Однако, что у тебя в узелке? Давай посмотрим.

Они остановились, и Джо выложил на обочину дороги содержимое своего узелка: там была кое-какая одежда, изорванная и испачканная, кусок резиновой трубки, отвертка, гвозди, молоток и чучело совы.

Клифтон серьезно рассматривал имущество Джо.

— На что резина?

— Чтоб из рогатки стрелять.

— А отвертка?

— Отвертка и молоток — струменты.

— А сова?

— Она — на счастье. У кого сова есть — тот в темноте видит.

— О!

Мы идем по серьезному делу, Джо; и сейчас эти вещи нам пригодиться не могут. Давай спрячем их куда-нибудь. Вот за этим стволом, в изгороди, например.

Джо подхватил с земли свое ружье и так крепко сжал его ручонками, что они побелели.

— Только не это!

— Нет, ружье можешь взять с собой.

Они направились прямо в город; позавтракали в ресторане, где пахло кофе, свининой и жареным картофелем и где Бим вволю наелся в кухне. После этого Джо был обмундирован в костюмчик хаки, башмаки на толстых подошвах, бойскаутскую шапку, галстук и все прочее. Затем они вторично проделали тот же путь мимо индейского кладбища. Джо сразу показал себя привычным ходоком. Ему казалось, что тысячи автомобилей мелькают мимо них каждый час. Клифтону чаще прежнего любезно предлагали подвезти всю компанию; высокий мужчина, стройный мальчик и костлявая собака представляли необычайную комбинацию на большой дороге.

Было уже под вечер, когда, в двенадцати с лишним милях от города Гамильтона, их обогнал быстро шедший шикарный автомобиль. Сидевший сзади мужчина вдруг с удивлением обернулся. Но облако пыли закрыло от него дорогу, и он опустился на свое место, бормоча извинения.

— Если бы это не было невозможно, я сказал бы, что знаю этого человека! Поразительно, до чего он похож! Я поклясться бы готов, что знавал его два года назад на Янтсе-Кианге, где он, по поручению китайского правительства, занимался облесением района. Ему надо было посадить двадцать пять миллионов деревьев. Шесть месяцев спустя его убили туземцы в Гайпоонге, в Индо-Китае. Я словно увидел восставшего из мертвых человека, притом человека, к которому я был очень привязан.

— Пожалуйста, остановите машину! — воскликнула сидевшая рядом с ним девушка.

Смуглое лицо джентльмена слегка покраснело.

— О, нет, не надо! — запротестовал он. — Это нелепо. Мы вместе с ним прошли всю войну. А по окончании ее он начал странствовать. Говорил, что война что-то выела в нем, а что — он и сам не знает, но только не может нигде осесть и заняться по-старому лесоводством. Странное объяснение он давал, когда его спрашивали — почему он не возвращается домой?

— Какое же? — спросил кто-то.

— Будто он боится убить одного человека, когда вернется.

— У этого прохожего хорошие глаза, — помолчав, сказала девушка. — Он улыбнулся нам. А как звали вашего приятеля, полковник Денис?

— Брант, Клифтон Брант, — ответил полковник. — Он работал где-то в Верхнем Квебеке, в лесах, когда разразилась война. У отца его, кажется, были там участки. Сам он пользовался репутацией выдающегося лесовода.

Клифтон свернул в лес и, следуя по течению небольшого ручья, углубился в чащу. Отойдя довольно далеко от дороги, они набрели на небольшое озеро.

— Ужин и… ванна, — заявил он. — Ванна сначала, Джо. Вот тебе полотенце и мыло, да хорошенько выскреби Бима. Он почти так же грязен, как старик Тукер.

Он стоял настороже, пока Джо полоскался в воде, потом наступила его очередь, а там они вместе занялись приготовлением ужина, который на этот раз состоял из бифштекса («Двухгодовалый и молоком выпоенный бычок был», — утверждал мясник). Клифтон с удивлением заметил, что уже за один этот день лицо мальчугана стало менее измождено и исчез тревожный блеск в глазах.

— Вот где спать хорошо, — говорил Клифтон. — Нет ничего лучше свежего воздуха — от него и здоровье, и богатство, и мудрость, Джо. Запомни это. Если будешь жить на свежем воздухе и развивать в себе чувство юмора — проживешь припеваючи до самого конца. Надо уметь во всем находить забавную сторону. Иначе — человеку крышка. Ведь ты забавный малый, Джо, забавный и Бим, и я, и все люди…

Он развернул купленную в городе газету.

— А всего забавнее — женщины; все, кроме наших матерей. Вот тут нарисована одна — ноги ее миллион долларов стоят. А вот — ну, еще бы! Было бы смешно, если бы не было противно, — стриженая Венера и надпись: «Красивейшая девушка Америки»! Знаешь, Джо, будь на свете всего одна женщина — я не женился бы на ней, если бы она была стриженая. Я все равно, положим, не женился бы, но стриженые волосы служили бы гарантией, что даже в минуту слабости я устоял бы.

— Это ужасно, — пролепетал Джо.

— Да, ужасно — стриженые волосы и ноги в миллион долларов ценой. Вернемся, однако, к первой странице…

Джо ждал продолжения монолога, но вместо этого увидал, что в лице Клифтона произошла неожиданная перемена. Оно все застыло и напряглось, веселые искорки в глазах потухли. Он забыл о Джо, о Биме и, комкая газету в руке, поднялся на ноги. Поднялся и Джо, немного испуганный.

— Но бывают вещи и не забавные, — сказал Клифтон, не столько Джо, сколько самому себе. — Вот, например, я только что узнал из газеты, что человек, от которого я должен получить миллион долларов, в четверг отплывает из Монреаля в Европу. Сегодня вторник. Нам нельзя ночевать здесь, Джо. Нам надо спешить.

Джо опешил, так быстро стали развертываться затем события. Клифтон впервые хладнокровно остановил какой-то автомобиль и попросил, чтобы их подвезли. В Гамильтоне они пересели в другой автомобиль и помчались в Торонто. В шуме и грохоте залитого электрическим светом города Джо совсем растерялся. В одной руке он сжимал свое ружье, другой так вцепился в веревочку, на которой был привязан Бим, что она выдавила желобок у него на ладони. Клифтон обнял его за плечи, чтобы успокоить.

Они подъехали к колоссальной величины зданию, у которого, как неустанные пчелы, кружили сотни автомобилей; Клифтон выскочил из автомобиля и бегом потащил Джо за собой; они остановились у какого-то окошечка, миновали решетку и почти на ходу вскочили в поезд. Бим икал и дико ворочал глазами. Получив пятидолларовую бумажку, проводник взял его на свое попечение.

На другой день они приехали в Монреаль.

Клифтон раздобыл письменные принадлежности, написал письмо, и, справившись по телефону, в городе ли Бенедикт Эльдоз и получив от его экономки утвердительный ответ, сунул письмо в карман курточки Джо, и карман заколол булавкой.

— Я посылаю тебя к своему другу, — объяснил он. — Он позаботится о тебе и о Биме. Я проведаю вас сегодня или завтра. Вернее, сегодня! Вещи свои я пошлю с тобой. Ты не боишься, Джо?

— Кажется, не очень. А почему вы не едете с нами?

— Надо раньше покончить с одним делом.

— Насчет миллиона долларов?

— Ты угадал, Джо. Насчет миллиона долларов.

Он усадил мальчугана в такси и дал кучеру записанный на бумажке адрес.

Бледное личико Джо выглядывало из окошка, пока экипаж не завернул за угол.

В первый раз за последнее время Клифтон облегченно вздохнул. Теперь — что бы ни случилось — есть кому позаботиться о Джо. Бенедикт Эльдоз вместо него возьмет на себя эту обязанность. Чувство юмора понемногу возвращалось к нему, и он улыбался, представляя себе, как англичанин удивится, когда появится Джо с письмом.

Все тот же ли Эльдоз, чудаковатый и тощий и бесконечно милый малый, каким был, когда они вместе бродяжничали по Индии и Туркестану? Наверное, не изменился. И как же он поразится, узнавши, что старый его приятель, человек, который в Симле спас его душу и его свободу, жив — и здесь, в городе!

Шагая по улицам Монреаля, Клифтон думал о маленькой белокурой вдове, которая чуть было не «заполучила» Бенедикта, пока он поправлялся после лихорадки. Пожалуй, она до сих пор ненавидит его, Клифтона, за то, что он силой увез Эльдоза; может быть, она снова вышла замуж, может быть, умерла. Во всяком случае Эльдоз вечно будет благодарен ему за спасение. Забавный этот мир! И люди, двуногие эгоисты, никогда не устают разыгрывать свои банальные комедии и трагедии, глубоко убежденные в их значительности.

Вот и он сегодня затевает небольшую инсценировку. По возможности постарается ограничиться комической драмой вместо мрачной и надоевшей трагедии. Даже смерть такого человека, как Иван Хурд, председателя и главного акционера Хурд-Фуаской компании по производству бумаги, должна вызывать улыбку. По крайней мере он рассчитывает, что в этом будет доля всеоправдывающего юмора.

Было четыре часа по его часам, когда он подошел к тому перекрестку, на который до войны выходили здания компании. Сейчас старый дом был снесен, и его заменило громадное, массивное каменное здание с надписью по фронтону: «Здания Хурд-Фуа».

Он поднялся на лифте в помещение конторы. Было четверть пятого. Его встретило металлическое щелкание пишущих машинок. Целая армия служащих была собрана здесь. Он не спешил. Проходя мимо зеркала, подумал: узнает ли его Хурд? За время войны он внешне сильно изменился, за последующие десять лет — еще больше.

В половине пятого он спросил, можно ли видеть Ивана Хурда.

— Он занят. Не угодно ли подождать?

— Нет, — отозвался Клифтон. Он написал несколько слов на клочке бумаги. — Пожалуйста, передайте ему. Дело спешное.

Его пригласили в кабинет Ивана Хурда.

Он вошел и, когда дверь закрылась за ним, обернувшись, запер ее.

Даже и сейчас он не торопился, не пытался скрыть своих намерений. Он знал, что сидящий в конце комнаты за большим ореховым столом человек следит за ним, и мысленно представлял себе, каково будет его удивление, когда он, Клифтон, станет с ним лицом к лицу. Он беглым взглядом обвел большую комнату, всю отделанную орехом и красным деревом, с толстым розово-серым ковром на полу. В дальнем углу ее была маленькая, полуоткрытая дверь, за которой виднелась софа; Клифтон решил, что это комната, где Хурд отдыхает и что в ней нет никого.

Хурд повернулся лицом к посетителю. Крупный человек, он большими жирными руками держался за подлокотники кресла. Круглое, массивное лицо и такая же голова заставляли вспоминать о его немецких предках. Широкие плечи, при надлежащей тренировке, свидетельствовали бы о громадной силе. Светло-голубые глаза от гнева блеснули сталью, когда Клифтон небрежно бросил шляпу на стол, на котором стояла ваза с цветами. Во рту у Ивана Хурда торчала сигара. Возрастом он был всего на год-два старше Клифтона.

— Что вы делали там с дверью? — спросил он.

— Запирал ее, — ответил Клифтон.

Он опустился в кресло у стола; в руке у него был револьвер, который он направил на Хурда.

— Не вставайте и не издавайте ни одного звука, который мог бы привлечь чье-либо внимание. Это для вас единственный шанс прожить лишних полчаса. Я проделал двадцать тысяч миль, стараясь подавить в себе желание убить вас, и не стану портить все дело теперь, когда природа взяла свое.

Клифтон говорил тихо, но голос его зловеще вздрагивал.

— Кто вы такой и что вам нужно от меня?

Иван Хурд был не трус. Он нагнулся вперед, ожидая ответа. Лицо его понемногу бледнело.

— Вы меня не знаете?

— Нет!

— Никогда раньше не видали?

— Никогда не видел.

Клифтон упорно смотрел ему прямо в лицо — в жизни Ивана Хурда не было четверти минуты длинней.

— Вы, вероятно, сами верите, что говорите правду, — сказал Клифтон наконец. — Но… — он подождал мгновение и закончил: — Я — убитый в Гайпоонге и воскресший Клифтон Брант.

Глава IV

Клифтон слышал тикание небольших, слоновой кости, часов на письменном столе; слышал приглушенный шум и движение за дверью. Ему показалось даже, будто какой-то звук донесся из комнаты позади кабинета. Но это, несомненно, был обман слуха.

За эти минуты Хурд весь как-то осел, и стальной блеск в глазах потух, сменившись выражением ужаса. Он узнал якобы убитого в Гайпоонге человека.

Он пытался заговорить, но получился лишь хриплый шепот. Он беспомощно переводил взгляд с дула револьвера на лицо улыбавшегося Клифтона. Безумный? Только безумный мог так улыбаться в такую минуту — без злобы и ядовитости, но с чем-то более страшным в глазах.

— Чего вы хотите?

— Вас, — ответил Клифтон.

Свободной рукой он вынул из кармана часы.

— Через восемнадцать минут служащие разойдутся. Останется кто-нибудь?

— Мой секретарь.

— Позвоните ему и скажите, чтобы он ушел в пять часов и чтобы после этого часа вообще никто не оставался. И если вы допустите ошибку, Хурд, если голос ваш дрогнет, и вы чем-нибудь возбудите подозрение — я убью вас!

Иван Хурд колебался некоторое время, потом взял телефонную трубку и спокойным ровным голосом сделал распоряжение.

Клифтон одобрительно кивнул головой.

— Вы приятно удивляете меня. Противно убивать труса. Все равно, что червяка раздавить.

Хурд постарался подтянуться, раскуривая потухшую сигару. Он облизнул губы.

— Теперь нам никто не помешает. Поговорим о делах.

— О каких делах?

— О деньгах, разумеется. Ведь вам нужны деньги, Брант. Сколько?

Глаза Клифтона засмеялись.

— Ко всему в жизни примешивается что-нибудь забавное. От трагедии до комедии — один шаг. Помню, во Фландрии я видел, как граната разорвалась над человеком, ехавшим в запряженной осликом тележке. Я в ужасе закрыл глаза и чуть не лишился сознания, но, когда дым рассеялся, оказалось, что от ослика и тележки следов не осталось, а человек сидел на земле живехонький, без единой царапины, только черный, как в смоле вываренный. Это было смешно. Но сейчас еще смешнее. Мне не нужны ваши деньги. Этим зданием и всем, что в нем заключается, не покрыть вашего долга мне. И через девять минут вы будете в моих руках. Вообразите себе, какое комичное зрелище вы, при вашей толщине, будете представлять, после того как я разделаюсь с вами.

— Да вы с ума сошли!

— Возможно! Человек, оживший после того, как его зарезали в Гайпоонге, да чтобы был в здравом уме! А знаете вы, что вы должны мне? Вы убили моего отца, убили в то время, когда я там, на фронте, участвовал в боях, которые вам давали возможность сколачивать состояние в десятки миллионов. Вы жирели от денег, тогда как я терял все, что у меня было на свете.

Теперь я пришел рассчитаться с вами. Вы боялись этого дня. Я предупреждал вас. Получали вы мои открытки каждые шесть месяцев? Разумеется, получали. Вы знали, что вы вор и убийца, хотя для правосудия и неуязвимый, и вы боялись. Потому и постарались устранить меня. Говорят, гайпоонгские убийцы получили по восемьсот долларов на американские деньги. Вашему агенту Готлибу достался жирненький куш. До пяти часов остается одна минута. Как вы думаете, сколько вы должны мне?

Клифтон нагнулся вперед и положил палец на собачку револьвера. Хурд силился заговорить. На посеревшем лице выступил пот. Губы побелели, обвисли. И руки, и все тело его конвульсивно дрожали.

Маленькие слоновой кости часы серебристо прозвонили пять раз. Где-то хлопнула дверь; ни один звук не нарушал тишину.

Клифтон начал считать.

— Раз, два!

— Великий Боже, не стреляйте!

— Сколько вы должны мне?

— Сколько хотите!

— На колени, Хурд!

Жирная масса соскользнула со стула.

— Дарю вам пять минут жизни. Отвечайте на мои вопросы. Я хочу слышать правду из ваших уст. Если солжете, убью сразу. Преступными способами отняли вы у моего отца его лесные участки, пока я был на войне? Да?

Толстые губы шевельнулись:

— Да.

— Были вы причиной смерти моего отца?

— Косвенной… да…

— Наняли вы убийц в Гайпоонге, чтобы убить меня?

Тяжелая голова опустилась на грудь. Хриплый крик вырвался из груди. Хурд закрыл лицо руками. Это было признание.

Если бы в этот момент Клифтон отвел глаза от скорчившегося у ног его человека, он заметил бы, что маленькая дверь тихонько приоткрылась.

Но он не сводил глаз с Ивана Хурда. Вот она, месть! Все осевшее тело лесного короля, каждой своей линией, выражало полную безнадежность. Со свойственным его коренной нации стоицизмом он ждал конца. Он пойман и, сам никогда не давая пощады, не рассчитывал на пощаду. Мешок колышущегося, как студень, мяса, этот владелец миллионов — финансовая сила, влиятельный политик, уклонившийся от непосредственного участия в войне, — как страус прятал голову, до глубины души перепуганный черненьким дулом револьвера!

И тут Клифтон расхохотался звонким, веселым смехом, в котором был оттенок торжества. Иван Хурд поднял голову. Он видел, как противник взялся за обойму револьвера. Она выскочила, полетела на пол. Хурд поднял ее вялыми пальцами. Обойма была легкая. Обойма была пустая.

Револьвер не был заряжен.

Хурд поднялся, шатаясь, и хлопнулся в кресло.

Прерывистые вздохи, нечто вроде рыдания вырвалось у него из груди,

— Что, испугал я вас, Хурд?

Клифтон снимал пиджак.

— Беда с вашим братом, что нет у вас чувства юмора. Чуть дело дойдет до того, чтобы умереть или убить, вы бываете до нелепости примитивны. Я пришел за своим миллионом долларов и покажу вам, как можно получить его. Ни в виде звонкой монеты, ни в виде кредиток он мне не нужен, потому что я денег терпеть не могу. Но вы, своей шкурой, дадите мне удовлетворения на миллион. Убить голыми руками — в этом есть заслуга? Готовы вы?

Он обошел стол. Хурд смотрел на него, снова вцепившись в ручки кресла. Клифтон ударил его по лицу тыльной стороной руки.

Хурд с проклятием вскочил на ноги. Его напугали, унизили, а теперь бьют! И проделывает это человек с незаряженным оружием, легче, меньше его ростом, сложением мальчишка по сравнению с ним!

Хурд сбросил свой пиджак. Он оказался необычайно подвижен для человека его веса. Было что-то дьявольское в том порыве, с каким он бросился на Клифтона. Тот встретил его метким ударом в толстый живот.

Они сцепились и налетели на стол. Клифтон удивился, почувствовав, что у Хурда руки и плечи как деревянные, что в них есть сила, о существовании которой он и не подозревал. Проведи Хурд месяц в лесу, из него вышел бы великан.

Его собственное тело, тренированное ходьбой и жизнью на воздухе, легко приспособлялось к положениям, и, сообразив свою ошибку, он ударил Хурда. Услышал, как треснула челюсть. Они вместе повалились под стол. Даже в это мгновение Клифтон почувствовал комическую сторону положения: два взрослых человека катаются под столом на ковре. Стол сначала перевернулся на бок, потом лег на них, так что они барахтались под ним, как двое сцепившихся насекомых под упавшей на них щепкой.

Они продолжали бороться. Пальцы Хурда нащупывали шею Клифтона. Они выбрались из-под стола. Первым вскочил на ноги Клифтон. Улучив удобную минуту, он обеими руками схватил рубаху Хурда у воротника и одним движением сорвал с него воротник, рубаху и жилет. Тело Хурда обнажилось по пояс. Воротничок и галстук повисли на одном плече. Бриллиантовая булавка полетела на пол. Клифтон, слегка растрепанный и с синяком на лбу, смотрел на него, холодно посмеиваясь.

Хурд издал звук, напоминавший квакание большой лягушки. От бешенства глаза его налились кровью и вместе с тем позеленели. Он бросился вперед, протянув огромные ручищи, как клешни, к шее Клифтона, но тот быстрым движением ударил ему по ногам, и Хурд полетел через него. Мелькнули в воздухе толстые ноги, у одной болталась лопнувшая, белая с красным подвязка. Клифтон в мгновение был подле него и колотил по бычьей голове каждый раз, как она приподнималась от пола.

Хурд сам подсказал ему выход: унижение хуже физического уничтожения; приведенный в беспомощное состояние, униженный в собственных глазах, Хурд выпьет до дна чашу позора, и в душе его останется рана, которая до конца дней его будет гореть и саднить.

Ухватившись за эту мысль, Клифтон, в рукопашной с человеком, которого ненавидел и решил когда-нибудь убить, забыл законы борьбы и правила приличия.

А маленькая дверь — он мог бы это заметить — стояла уже настежь открытая.

Но он ничего не видел, он не помнил себя в безумной злобе, которую до сих пор сдерживал, маскируя ее улыбкой. Они катались по полу, переворачивая стулья, столы; Хурд тяжело всхлипывал; платье висело на нем клочьями. Они вскочили на ноги. И, наконец, Клифтон нанес решительный удар. Хурд не потерял сознания и, лежа на полу, заплывшими глазами с ненавистью смотрел на врага. Клифтон поднял перевернутое кресло и подтащил к нему Хурда. Понадобилось напряжение всех сил, чтобы поднять огромную тушу в кресло, но эффект получился потрясающий.

Хурд — эти двести фунтов бесформенного оплывшего мяса — не был ни страшен, ни даже противен, а только чудовищно смешон. Клифтону доставляло величайшее удовлетворение то обстоятельство, что Хурд, очевидно, прекрасно сознавал, что произошло, вполне отдавая себе отчет в том, какое он представляет собой неописуемое зрелище, и в то же время даже рукой пошевелить не мог.

Клифтон повернул к дверям. Пальцы плохо слушались его. Он отпер дверь и, выйдя, запер ее за собой. Тут же опустился на ближайший стул. У него кружилась голова. (Хурд ударил его по голове ножкой сломанного стула). «Как некстати», — подумал он.

Он слышал, что тут же, в комнате, стучит маятник часов, но стрелок рассмотреть не мог. Он видел, что лучи солнца врываются в раскрытое окно, но столы и стулья, отделявшие его от окна, расплывались в тумане.

Он закрыл глаза руками и ждал.

Минуты протекали. И вдруг его привело в себя нечто неожиданное, пугающее.

Взрыв хохота! Негромкий. Девичий смех, может быть — женский; определенно музыкальный и приятный. Клифтон вскочил на ноги. Изумительней всего было то, что смех слышался из кабинета Ивана Хурда.

Смех не повторился. Клифтон слушал, затаив дыхание, и немного погодя из-за двери кабинета лесного короля донесся к нему веселый голос; он отчетливо расслышал слова:

— О, мистер Хурд, какой вы смешной!

Глава V

Если бы в комнате Хурда раздался женский визг, это было бы естественно: женщины часто визжат, даже без особого повода, — из-за мыши, обрызганного платья и прочего, — но… смех\

Он шагнул к дверям. Первым его побуждением было войти в кабинет, но он одумался, учтя значение присутствия женщины в комнате Хурда. Он слышал, как она ходила по комнате… Потом смех повторился. Не громкий, отнюдь не истеричный, а мягкий, с оттенком юмора, своей непосредственностью напоминавший журчание воды по камешкам.

Положение принимало неожиданный оборот. Он заметил, что кабинет Хурда был крайней угловой комнатой. Попасть туда и выйти оттуда можно было только через главный ход. Разве кому-нибудь вздумалось бы карабкаться с улицы на седьмой этаж? Отсюда следовал вывод, заставивший Клифтона осторожно отойти от дверей: в комнате, примыкавшей к кабинету, все время скрывался свидетель его схватки с Иваном Хурдом. Особа эта была молода, судя по ее голосу. Она сидела у Хурда, когда последнему подали его записку, в которой он просил лесного короля уделить ему пять минут для важного сообщения. Хурд попросил свою гостью подождать в соседней комнате, откуда она слышала и видела все, от мелодраматичного начала до фарсового конца. Теперь она вошла и, увидев Хурда, не ужаснулась и не испугалась, а дала волю своему чувству юмора, для женщины совершенно необычайному!

Да, мир меняется, и меняется быстро. Многое он повидал за последние десять лет. Женщины стали иными. Большинство не отвечает уже идеалу вечно женственного. Они курят, вступают в прения в общественных местах, участвуют в политической борьбе и обязательно стригут волосы. Они с одинаковым успехом дают человеку в ухо и разражаются слезами. Плачут вообще меньше прежнего, а борются больше, и слезы у них зачастую являются не столько проявлением слабости, сколько дипломатическим приемом. Ничего нет удивительного, если у них развивается и не свойственное им раньше чувство юмора.

Вот почему незнакомая девушка смеялась над Хурдом, с тайным сочувствием думал Клифтон, спускаясь в лифте на улицу. Она вполне здраво отнеслась к происшедшему событию. Мир не перевернется вверх тормашками от того, что Иван Хурд на время выбудет из строя. Он смутно представлял ее себе маленьким мужественным существом. Непременно — маленьким! С высоким ростом не вязался бы такой смех. И волосы у нее не стриженые. У стриженых не бывает такого голоса.

Пока он спускался в лифте, у него кружилась голова, двоилось в глазах, и он, как подвыпивший человек, старался держаться особенно прямо. Прислужница при лифте проводила его усталыми глазами, когда он завернул в коридор. Лицо у него было бледное, как полотно; на лбу выступали капли пота. Девушка, хотя и стриженая, с участием глядела ему вслед.

— Этот парень не под мухой, — сказала она кому-то. — Он не пьян, а болей.

Выйдя на воздух, Клифтон глубоко вдохнул и несколько минут простоял, опершись о стену. Потом медленно пошел по улице. Было шесть часов, когда он зашел в невзрачное кафе и потребовал стакан крепкого чаю.

После этого он направился через мост к Мон-Руайялю. Обычное бодрое настроение начинало возвращаться. К нему присоединилось чувство освобождения. Идя на свидание с Иваном Хурдом, он боялся не за себя, боялся трагического исхода для него. Все закончилось счастливо; трудно было придумать наказание лучше. Хурд остался жив, но жить он будет, отравленный желчью этого часа.

Шагая в тени густых деревьев, которые превращали старую дорогу в зеленый коридор, он думал о том, как Бенедикт принял Джо и известие о его возвращении. Сюрприз большой, разумеется, — это возвращение с того света! Можно представить себе, как выпытывал Бенедикт мальчугана, до последней минуты сомневаясь, что убитый в Гайпоонге друг воскрес!

Старина Бенедикт! Неуклюжий, небрежный, милый и абсолютно не знающий страха! Так же, как и он сам, всегда опасающийся ввязаться в какую-нибудь историю с женщиной, не говоря уж о том, чтобы связать себя с женщиной. Приключение в Симле было, насколько известно Клифтону, единственным допущенным им отклонением. Клифтон сам удивлялся, почему этот случай нет-нет да и всплывет у него в памяти. При этом он отчетливо видит вдовушку — такой, какой часто видел ее во плоти шесть лет назад, — в ореоле коротких золотых кудрей, с яркими голубыми глазами и ротиком, который постоянно складывался в маленькое круглое О, что должно было выражать восторг или сугубое внимание. А роста она была такого, что как раз подходила Бенедикту под руку, когда он вытягивал руку.

Разумеется, она была недурна. На этот счет Бенедикт не ошибался в своем суждении. И, кажется, не уклонялась от истины, когда говорила, что ей двадцать шесть лет. Афганцы застрелили ее мужа спустя шесть месяцев после их свадьбы, когда ей был двадцать один год. Вполне естественно, что она искала себе другого и сильно принялась за Бенедикта. Наверное и заполучила бы его, если бы не стратегические маневры его, Клифтона. Возможно, что поступал он не совсем красиво, но, поскольку противником была вдовушка, притом стриженая, совесть никогда не беспокоила его.

Тут Клифтон вспомнил, что в голосе вдовушки была та же подкупающая мягкость, что у девушки, смеявшейся в кабинете Хурда. Именно смех ее и привлек прежде всего внимание Бенедикта. Такие голоса — опасная штука: могут прикрывать всякую дьявольщину.

Он не спеша подходил к стоявшему посреди большого сада мрачному старому каменному дому, в котором жил Эльдоз. Построенный полтораста с лишним лет назад каким-то предприимчивым Эльдозом дом с тех пор переходил в семье по английской линии от отца к сыну. Клифтон помнил, как расспрашивала об этом доме симлская вдовушка, которой мерещились там духи и прочее; Бенедикт краснел при ее расспросах, как довольный ребенок! Вдовушке пришелся бы по вкусу такой дом!

Клифтон подошел, наконец, к дому, отступившему в тень трехсотлетних деревьев, под которыми когда-то индейцы держали совет с белыми искателями приключений. Дом, точно так, как в другой вечер, лет десять назад, светился тускло — будто он до сих пор освещался не электричеством, а свечами. Такое впечатление создавалось благодаря малому размеру окон. У Клифтона сильнее забилось сердце, когда он подошел к дверям и взялся за большой, ручной работы, молоток. Волновало это возвращение из царства теней. К тому же он любил Бенедикта.

Не успел отзвучать стук молотка, как послышались шаги, которые он узнал бы из тысячи, — всегда ровные, неторопливые, независимо от того, что ожидало впереди и что следовало сзади. Дверь открылась, и в рамке ее появилась страшно тонкая, слегка сутуловатая, шести футов и трех дюймов вышины, фигура Бенедикта. Конечно, он не изменился. Редкие белокурые волосы не вылезли, усы по-прежнему кустиком росли у самого носа; все так же небрежно был завязан галстук; и пепел лежал на отвороте куртки, и руки, как всегда, торчали из чересчур коротких рукавов.

Они смотрели друг на друга.

— Клянусь Юпитером, сам старик, живехонек! — воскликнул Бенедикт.

Клифтон знал, что встреча будет в таком роде, без эмоциональных фейерверков. Они крепко пожали друг другу руки. Внутренний трепет отразился в глазах. Ведь каждый из них, не задумываясь, умер бы за другого. Несколько мгновений они молчали и не запирали дверей. Бледно-голубые глаза Бенедикта влажно блеснули. И то же ощутил Клифтон в своих глазах. Потом они рассмеялись.

— Как дела, Бонс?[1] — спросил он. Это прозвище он дал Бенедикту, когда в первый раз увидел его без одежды, с резко выдававшимся костяком.

Бенедикт запер двери и, обняв длинной рукой Клифтона за плечи, повел его через холл со сводчатым низким потолком в большую комнату, где по стенам была развешана всякая всячина, свезенная со всех концов света.

Как прошли следующие два часа, ни один из них не заметил. Никто их не прерывал. Джо уже спал. Бим обретался в гараже, и в старом доме было тихо. Об общем прошлом при этой первой встрече говорили мало. Клифтон рассказал о гайпоонгских событиях, и в глазах Бенедикта появился своеобразный огонек, когда он слушал о том, как удалось Клифтону избежать уготованной ему участи, и почему он этого не разглашал. Узнав о расправе с Иваном Хурдом, Бенедикт засмеялся своим прерывистым смешком; кто раз слышал красноречивый смешок Бенедикта, тот никогда не мог забыть его: это было какое-то мелодичное вибрирование всех заключавшихся в нем звучаний.

— Теперь я чувствую себя лучше, — закончил Клифтон. — Я долго трусил, что убью Хурда, когда вернусь. Сейчас с этим покончено, и я могу обосноваться на месте.

Бенедикт сознался, что за время их разлуки начал погрязать в рутине и обрастать мясом. Проболтался год в Англии, побывал в Египте и наконец приехал сюда — в место, которое он любил больше всех других спокойных мест, — в этот дом на высоком холме над Монреалем. Он любил Монреаль. Считал, что, наряду с Квебеком, это лучший город для того, чтобы грезить в нем о прошлом. Разумеется, если бы он знал, что Клифтон жив и пребывает в Китае или Тимбукту, он разыскал бы его…

Они заговорили о прежних днях. Клифтон откровенно сказал, что давно не был так счастлив, как сейчас. Не нужно ему больше никаких треволнений и сильных ощущений. Он рад, что вернулся домой, и вряд ли скоро снимется с места — разве что Бенедикт настоит.

Он взял в руки серебряный портсигар, на котором был след от пули, и веселые искорки вспыхнули у него в глазах.

— А симлскую вдовушку помнишь? — спросил он.

Бенедикт заметно смешался. Попробовал было рассмеяться, но смех не вышел. Клифтон был в восторге.

— Помнишь сцену с этим портсигаром? Я стоял за изгородью и все слыхал.

— Ах ты, негодяй!

— Никогда она не была так смела, как в тот день. Говорила, что хотела бы сохранить у себя этот портсигар, который спас тебе жизнь. И ты отдал бы его, если бы я не not явился на сцену! На волоске висело все, старина…

— Да, на волоске, — согласился Бенедикт.

— Любопытно, что с ней сталось? Умела расправляться с мужчинами, и я готов пари держать, что уже поймала себе мужа.

Бенедикт скрылся за облаком табачного дыма.

— Несомненно, старина. Она была не из тех, что отступают.

— Не жалеешь, что я вытащил тебя тогда?

— Я с каждым днем чувствую себя счастливее.

— Я так и думал. Женитьба не по тебе.

— Я не женился бы на лучшей в мире женщине.

— И я тоже.

Бенедикт приготовил себе стакан виски с содовой.

— Но ты должен все-таки сознаться, что она была мила, — заявил он.

— Милый чертенок! Желтые стриженые волосы, голубые глаза, рот, как у младенца. Так бы и оплела тебя, если бы я не вырвал тебя у нее. Лучше было бы мне лежать в Гайпоонге, если бы мне была уготована такая участь.

Раздался смешок Бенедикта.

— Что ты намерен делать теперь? — спросил он, сильно растягивая слова. — Купить ферму?

Клифтон медленно заходил взад и вперед по комнате.

— Я начну с того, на чем остановился. Вернусь в леса. Война научила меня ненавидеть не столько тех, с кем я сражался, сколько моих соотечественников, окопавшихся дома, трусов, стяжателей. Я видел кругом обман, плутовство, лицемерие, беспринципность и должен был признаться, что сам был просто глуп. Я странствовал по свету и чувствовал себя смешным. Теперь я вернулся и останусь здесь. Мне нужен покой. Моя единственная страсть — лес. Сначала я думаю пройтись по французской Канаде, где люди живут так же мирно, как жили двести лет назад. Отныне и до конца дней моих не надо мне никаких сильных ощущений, возбуждающих впечатлений. Я мечтаю о тихой Перибонке, о хвастливом реве Мистассини, о залитых солнцем долинах на берегу озера святого Иоанна, долинах, где женщины по-старому пекут хлеб на свежем воздухе, а мужчины правят лошадьми, а не автомобилями. Я хочу снова работать в лесу вместе с людьми из Метабетчуана и вдыхать запах бревен и мязги на длинной улице Чакутими. Я повторяю тебе, Бенедикт, мне раз и навсегда надоели перемены, волнения, неожиданности, потрясения. Я хочу мира, тишины…

Бенедикт неуклюже поднялся. В лице его появилось выражение, которое заставило Клифтона остановиться.

— Клифтон… старина… прости…

Клифтон обернулся.

Бенедикт схватил его под руку, как бы для того, чтобы поддержать; словно издалека донесся к Клифтону его смешок.

— Моя жена, старина…

В дверях остановилось, улыбаясь Клифтону, золотисто-белое видение…

Вдовушка из Симлы!

Глава VI

Она стояла в дверях, ничуть не старше, чем шесть лет назад, — те же золотистые волосы, те же глаза, тот же детски-круглый красивый ротик, то же белое платье, и то же было в ней неподдающееся определению нечто, которое, как раньше, делало ее опасной для мужчин.

Она улыбалась ему — глаза сияли, — рот от удовольствия превратился в кругленькое О… Она улыбалась, глядя на него, — соблазнительная, лживая, дерзкая, бесспорно красивая!

Она — жена Бенедикта!

Он не спускал с нее глаз, весь как-то обессилев. Это не обман чувств: перед ним была единственная на земле женщина, которой он боялся, женщина, которая пыталась похитить Бенедикта и таки добилась своего! Удар по голове, который нанес ему ножкой стула Иван Хурд, меньше ошеломил его. Он не находил слов.

А она смеялась… и потом — не успел он сообразить, отстраниться, защититься, как симлская вдовушка — он никак не мог называть ее иначе — была уже подле него, обвила, приподнявшись на цыпочки, его шею руками и… поцеловала его в губы!

Этот поцелуй, как взрыв, разрушил все, что он целые годы возводил. Поцелуй был теплый, дружеский, нежный. Прикосновение мягких губок дало совершенно новое для Клифтона ощущение, которое электрической искрой прошло по нем. Он беспомощно оглянулся, увидел стул и упал на него.

— Однако!.. — вырвалось у него.

Они стояли перед ним рука об руку, как провинившиеся ребята: одна — до смешного маленькая и хорошенькая, другой — до нелепости высокий и угловатый. И Бенедикт улыбался глупой, но счастливой улыбкой!

— О, я так рада, что вы живы! — воскликнула вдовушка и всплеснула руками. — Когда мы услыхали, что вас убили, я плакала целую неделю, — правда, любимый? — обратилась она к Бенедикту, с обожанием глядя на него.

Бенедикт, ухмыляясь, кивнул ей.

— Сегодня в десять часов утра исполнилось два года, три месяца и семнадцать дней, как мы женаты, — продолжала она.

Клифтон медленно поднялся. К собственному удивлению, он не испытывал ни малейшего смущения. Скорее было такое чувство, будто он состарился и внезапно потерял почву под ногами. Он сознавал только одно — что он до седых волос останется все таким же идиотом!

Симлская вдовушка победила его — и он протянул ей обе руки!

— Теперь, когда все кончено, я рад, — сказал он. — В конце концов, пожалуй, старику Бонсу в самом деле нужен такой ребенок, как вы, чтобы смотреть за ним. А я… когда я вижу, как вы до глупости влюблены друг в друга после двух лет, трех месяцев и семнадцати дней, я начинаю любить вас почти так же, как его!

В эту минуту раздался звонок телефона.

— Я подойду, — сказала вдовушка и оставила друзей наедине.

— Черт возьми, почему же ты сразу не сказал мне! — воскликнул Клифтон.

— Она не позволила. Когда Джо принес известие о том, что ты жив и будешь здесь сегодня, она решила сделать тебе сюрприз, пораньше услала детей спать…

— Кого?..

— Детей! — повторил Бенедикт. — У нас их двое — Клэретт и Бенедикт-младший. Джо будет третьим.

— Боже! — вздохнул Клифтон.

Симлская вдовушка вернулась.

— Бенедикт, тебя просит к телефону дама — в такое время! Кто она?

— Понятия не имею. Сейчас узнаем.

— Как же это произошло? — спросил Клифтон ласково улыбавшуюся ему вдовушку.

Жена Бенедикта виновато опустила глаза.

— Видите ли, я поехала за ним в Англию…

— Как… вы решились?

Она не поднимала глаз.

— Не застала его — и поехала за ним в Египет и туда опоздала, а так как я знала, что без него не могу быть счастлива, отправилась вслед за ним в Канаду. Тут мы сразу и обвенчались.

Клифтон со вздохом опустился в большое кресло Бенедикта.

— А я-то вернулся в Канаду, чтобы уйти от всяких неожиданностей и волнений. Думал тихо пожить…

Его прервало появление Бенедикта. На лице его было такое выражение, какое Клифтон часто видал на нем, когда они вместе слушали свист немецких снарядов.

— Полиция спешит сюда!

— Полиция?

— Так по крайней мере сказала девушка, которая вызывала меня. Не захотела себя назвать. Но, по-видимому, она хорошо осведомлена о том, что произошло у Хурда.

— У нее приятный голос?

— В самый раз, старина. Говорит, что Хурд знает, где ты, и уже выехал сюда с полицией; что тебе остается пять минут для того, чтобы выбраться отсюда. Просила тебя поблагодарить за то, как ты расправился с негодяем.

Бенедикт оглянулся на окно.

— За деревьями уже мелькают огни автомобиля. Остановился у ворот. Если ты хочешь все-таки прогуляться по французскому Квебеку, то тебе надо спешить, старина. Иван Хурд — сила в глазах здешней полиции. Он — член окружного парламента и глава самой влиятельной из когда-либо существовавших в Квебеке партий — реакционной. Он награбил миллионы и имеет неограниченную власть. В парламенте его зовут le Taureau — Бык. Он беспощаден к врагам, и поэтому мало кто решается выступать против него. В настоящее время он самый опасный человек в Канаде, для тебя в особенности!

— А несколько часов назад я убедился, что он жалкий трус.

— Люди его пошиба всегда оказываются трусами в критический момент. И Хурд не простит тебе, что ты вскрыл его подлинную сущность. Будь вы еще один на один, он, может быть, сохранил бы все в тайне. Но там была женщина, старина… — Бенедикт пожал плечами. — Кстати, у тебя есть свидетель по гайпоонгскому делу?

— Я потерял его из виду. Он исчез за месяц до того, как я уехал из Индокитая.

Бенедикт покачал головой.

— Помнишь, как мы удирали с тобой из хижины на Иравади? — спросил он. — Ведь мы не от страха, а по дипломатическим соображениям уходили…

Клифтон усмехнулся.

— Прощай, Бонс. Я пойду. Пришлю скоро весточку. Как ты думаешь, позволит тебе этот твой маленький командир позднее присоединиться ко мне для самой мирной прогулки по лесам?

— Позволит, если вы поторопитесь сейчас! — с дрожью в голосе воскликнула жена Бенедикта. — Скорее, они поднимаются по лестнице. Не впускай их, Бенедикт! Мы выйдем через погреб!

Она охватила рукой большой палец Клифтона, и он не успел оглянуться, как уже спешил вместе с ней через холл, вниз по узкой лестнице, в темноту, которая вдруг осветилась электрической лампочкой. Жена Бенедикта молча указала ему на мешок и, когда он подхватил его, они снова выбежали на лестницу. Наконец она отодвинула засов на узкой двери, и сияние звезд и луны заиграло на ее белом платье и золотых волосах.

Глаза ее странно горели. Сверху к ним доносились голоса. Бенедикт старался выиграть время.

В эту минуту чувство стыда шевельнулось у Клифтона в душе.

— Простите меня за то зло, которое я пытался причинить вам, — шепнул он. — Я не понимал. Я любил Бенедикта и думал, что вы… вы…

— Я знаю, — перебила она его, мягко пожимая ему руку. — Вы думали, что я сделаю его несчастным. Если бы так случилось — я бы умерла.

— Вы позаботитесь пока о Джо?

— Это дом Джо и ваш — когда бы вы ни вздумали вернуться сюда.

Он вскинул мешок на плечи.

Она как будто выросла в эту минуту, но улыбка по-прежнему дрожала у нее на устах.

Уже наполовину закрывши дверь, она прошептала:

— Я прощаю, и я жалею. Вам нужна жена, как была нужна бедному старому Бенедикту. Сейчас пошли другие женщины. Они умеют добиваться того, что им нужно, в особенности те, у кого стриженые волосы. И я надеюсь, что в один прекрасный день найдется другая симлская вдовушка, которая заполучит вас!..

Дверь закрылась; Клифтон пересек полосу света и свернул в тень под деревья, которые отделяли его от свободы, от большой дороги.

Глава VII

Держась в тени деревьев, Клифтон вышел на боковую улицу. У него не было определенной цели, и он по привычке повернул на восток. Ни разу не случалось ему за один вечер переживать столько неожиданного.

Он почти не думал о Хурде, о борьбе с ним, о возможных неприятностях. Смущала больше мысль о таинственной молодой особе, которая скрывалась в комнате, примыкавшей к кабинету Хурда, и о поцелуе симлской вдовушки.

Есть все-таки женщины, на которых стоит жениться, и жена Бенедикта — одна из них. Действительно ли она простила ему или этот поцелуй был лишь данью, принесенной в угоду Бенедикту?

А какой-то настойчивый чертенок продолжал задавать вопросы насчет той девушки, что была у Хурда. Звонила, конечно, она, потому что никто другой не мог знать о его столкновении с Хурдом. И она благодарила его за то, что он расправился с этим негодяем. Странно, если не сказать больше!

Кто она? Почему не показалась во время схватки, которая временами должна была приводить ее в ужас, поскольку трагический исход несколько раз был близок. А между тем смех ее — порука, что ни ужаса, ни страха она не испытывала. Какие могли быть у нее отношения с Хурдом? Что-то неприятное шевельнулось у Клифтона в душе. Рыцарское чувство запротестовало. Он почти непроизвольно отмахнулся от этого вопроса. Дурные женщины так не смеются, и на глаза им не набегают слезы так, как на детские голубые глаза жены Бенедикта.

Смелые они обе — Клэретт Эльдоз и девушка, которая смеялась над Хурдом, а потом предупредила его, Клифтона! Он готов бороться за ту и другую, если бы представился случай.

Он с удивлением заметил, что дошел до конца города. Время прошло быстро, и море электрического света осталось позади. Луна скрылась за лесистым гребнем Мон-Руайяля, и тихая канадская ночь спустилась на засыпающие домики, которые, уже и в предместье, не так теснились друг к другу, как в скученном городе, а теперь еще дальше разбрелись.

Клифтон выпрямился и глубоко вдохнул воздух. Он шел немощеной дорогой, под ногами была мягкая, пружинящая земля.

Все его тревоги рассеялись, он перестал задаваться вопросами и шел, не чувствуя усталости. Часы и мили оставались позади, и сияние Монреаля постепенно угасало, пока не остался лишь слабый отблеск, бледнеющий при свете звезд. В этот тихий предрассветный час, отойдя за пятнадцать миль от города, он вступал уже в округ Ассомисион, населенный французами.

Тут он попадал в условия быта, почти не изменившегося в течение трехсот лет; с каждым днем, с каждой милей он будет забираться все глубже в страну, которую любит, в свободную, беспредельно широко раскинувшуюся страну, где сказка уживается с трагичным, где народ, уже в двенадцатом поколении, остался не затронутым бешеным натиском цивилизации.

Он знал, что миновал лишь первую дверь в Старый Квебек, но даже здесь, на небольшом расстоянии от одного из крупных мировых городов, он чувствовал радостный подъем. Он проходил мимо уснувших ферм, у которых гумна выдвинулись к самой дороге, а домики прятались где-то позади.

Спящие деревни возникали, как тени, по сторонам, а вокруг теснились остатки тех лесов, что видели первых пионеров.

Поднявшись на холм, он взглядом окинул старую дорогу по обоим направлениям. Много лет назад он стоял на этом самом холме с отцом Арно из Сен-Лина и слушал, а тот воскрешал перед ним картины тех дней, когда эти лесистые холмы и зеленые луга были свидетелями того, как вписывалась в книгу истории нового мира первая, и одна из самых кровавых, страница. И сейчас ему казалось, что он слышит шаги и голоса тех, что пришли сюда несколько столетий назад, чтобы победить или умереть.

Клифтон стоял, задумавшись, как вдруг его вывел из себя лай собаки; он очнулся, увидел, что на востоке уже занимается заря, и стал спускаться с холма.

Вот когда он возвращается домой; сейчас нет в нем той печали, которая поднялась, когда в Брэнтфордтауне он бередил свои воспоминания детства; сейчас загорается надежда. Недалеко впереди — старый город Квебек, а за ним огромные леса и реки, которые ревут, как львы, вырываясь из неведомой, ни на какой карте точно не вычерченной Верхней Страны; и бесчисленные озера, замкнутые первобытно-мощными стенами; и народ, для которого люди, говорящие по-английски, — чужеземцы.

Там он найдет пути, продолженные его отцом и им, чуть ли не полвека назад, казалось ему.

Он подошел к потоку, название которого было ему знакомо, и, свернув с дороги в тень столетних вязов и дубов, так густо сплетавших свои вершины, что последние звезды скрылись из глаз, растянул на земле одеяло и лег. Аромат цветов носился по лесу. В полудремоте Клифтон думал о Хурде, о полиции, о том, спят ли Бенедикт и симлская вдовушка так же спокойно и крепко, как будет спать он сейчас, и проводит ли эту ночь таинственная девушка, предостерегшая его, у себя дома и в постели, как ей надлежало бы проводить. Последняя его мысль была о Джо и его собаке. Ему недоставало малыша. Он выпишет его, пожалуй, в Квебек.

Мир начал просыпаться вскоре после того, как он уснул. Петухи вытягивали шеи и кричали, хотя было еще темно. В маленьких, окрашенных в яркие цвета домиках поднимались фитили в притушенных лампах, и огоньки начинали отражаться в белоснежных голых полах, в начищенных металлических частях большой плиты, гордости каждого такого домика. Звенела молочная посуда в прохладных погребах, и собаки отвечали одна другой на полмили расстояния; птицы отряхивались в кустах, а как только показалась первая полоска зари, вороны, каркая, закружились над сенокосами. Издали донесся стук топора; перекликались голоса на мягком языке Новой Франции; послышалось пение с той стороны, где какой-то человек разводил огонь в большой печи, сложенной из кирпичей, которые были сделаны руками его деда сто лет назад. И, наконец, выглянуло солнце: розовый румянец — пурпурово-огненная полоса — день…

Клифтон открыл глаза и увидал сучковатые густолиственные ветки дуба над головой и услыхал жужжание пчел, которому аккомпанировал шепот ветерка в верхушках деревьев. Крылышки трудолюбивых работниц блестели на солнце, а рука его легла на кустик лесных фиалок, к которым он, засыпая, приник щекой. Серебристые анемоны и пурпурные триллиумы насыщали ароматом воздух, а красный дикий флокс — меда слаще — кивал ему, покачиваясь на длинном тонком стебле.

«Вот где должен царить мир, ничем не нарушаемый, — думал он, поднимаясь, — среди ландышей, златолистников, фиалок. Здесь нет ни Хурдов, ни полиции, ни борьбы, ни раздоров, фальшивыми нотами врывающихся в симфонию жизни». В таком месте он охотно поселился бы навсегда.

И в это самое время он услыхал звук, который заставил его насторожиться и пристально вглядеться в чащу леса. Странный и необычный звук! Клифтон поднялся и пошел в том направлении, откуда он доносился; звук становился все отчетливей: казалось, что впереди, в кустарнике, что-то молотят большим цепом.

Он поднялся на небольшой пригорок, вышел на лесную полянку и увидал, что из перелеска выкатились четверо мужчин, схватившихся, очевидно, не на жизнь, а на смерть.

Глава VIII

Мужчины дрались. Клифтону это сразу стало ясно. Он был настолько близко, что слышал их прерывистое дыхание. Вдруг раздался яростный крик, напомнивший Клифтону рев рассвирепевшего быка; на крик отозвался другой голос, резкий и визгливый. Он шел откуда-то из кустов, подле которых стоял Клифтон. Раздвинув ветки, Клифтон увидал скорчившуюся фигурку, такую необычную на вид, что он замер от удивления. Маленького роста, весь кожа да кости, человек сидел, опершись подбородком на руки, и смотрел на неравный бой. Клифтон успел уже заметить, что из дравшихся трое были заодно и нападали на четвертого.

Маленький зритель был одет в поношенную черную хламиду; лицо помертвелое, как у покойника, голый, выбритый, как у монаха, череп. Схватив в каждую руку по пруту, он вдруг стал размахивать ими, как размахивает дирижер своей палочкой, не переставая в то же время визгливо выбрасывать латинские слова и фразы и колотить ногами по земле, проводя в ней глубокие борозды.

Клифтон перевел взгляд на дерущихся. И кровь застыла у него в жилах. Происходило форменное убийство. Человек, отбивавшийся от остальных, был великан, с широким лунообразным лицом и огромными кулаками, которыми он размахивал, как молотами, но и противники немногим уступали ему.

Сообразив, что происходит, Клифтон быстро принял решение. Он знал, что здесь, у обитателей этих лесов, раз дело дошло до такой схватки, нечего ждать соблюдения правил, боксерских церемоний: кусают, душат, ломают ребра, выдавливают глаза — сила против силы, зуб за зуб, — а раз трое против одного…

Клифтон собирался уже броситься на помощь, как вдруг из копошившейся на земле кучи тел высвободился и вскочил на ноги гигант с лунообразным лицом. Он обвил рукой шею одного из своих врагов, и торжествующий рев его поднял эхо в лесу и вызвал в ответ целый залп ликующих латинских восклицаний. Но торжество было непродолжительно; рев разом пресекся, все четверо снова повалились наземь, и на этот раз лишь одни ступни одинокого борца замелькали поверх кучи тел. Сам он не показывался, хотя монахоподобный субъект и размахивал героически своими палочками, выкрикивая поощрения.

Зато и победители, расправляясь со своей жертвой, не скупились на проклятия и на местном наречии, и на французском языке, а в двух шагах от места боя заливалась, не щадя своего горлышка, желтогрудая малиновка.

Мгновение — и Клифтон выскочил, из-за кустов, за которыми скрывался, и бросился к дерущимся. Ноги опрокинутого великана еще били по воздуху, еще доносилось снизу глухое ворчание, в котором Клифтон узнавал его голос. Но вот один из французов, выбравшись из кучи, обхватил мелькавшие в воздухе ноги, отогнул их назад и с торжествующим воем вонзил зубы в бедро человека с лунообразным лицом, в то место, где лопнули панталоны и обнажилось белое тело.

Клифтон ударил, и француз выпустил свою жертву. Он поднялся, шатаясь, на ноги, но Клифтон ударил снова, и так удачно, что тот полетел наземь и больше не вставал. Тогда Клифтон вцепился в кирпично-красную голову, посаженную на широченные плечи, и оттащил их обладателя, так что человек с лунообразным лицом остался лишь один на один с третьим своим противником. Следующие несколько минут Клифтону было не до шуток, пока удачный удар под ложечку красноволосому субъекту не уложил и его рядом с товарищем. Оглянувшись, Клифтон увидал, что человек с лунообразным лицом, сидя верхом на третьем своем противнике, с изумлением смотрит на него.

Теперь, когда победа была обеспечена, с пригорка, подпрыгивая, как кузнечик, спустился человечек с лицом мертвеца и остановился на поле битвы, с краю.

— Клянусь Петром, подмога подоспела вовремя! — радостно затрещал он по-французски. — Для того, кто плотью немощен, хотя духом и силен, слаще манны небесной было видеть, мсье, как во благовремении явившийся Давид смял проклятого Голиафа и из рук филистимлян…

— Замолчи! — еще с трудом переводя дыхание, прикрикнул на него лунообразный. — Уж не хочешь ли ты сказать, что я не справился бы с этими тремя негодяями собственными руками, без помощи божеской или человеческой! Трое или двадцать противников — не все ли это равно для Гаспара Сент-Ива? Непрошеное вмешательство только расстроило мои планы!

— Та-та-та, — перебил его маленький человечек, весело потирая руки. — Чтоб мне никогда больше не нажраться, если я вру! Конец тебе приходил на этот раз, дорогой Гаспар! Только пятки твои еще и жили, когда подоспел этот друг наш. Поблагодари его, Гаспар, как подобает джентльмену!

— Вздор, говорю я!

— Еще минута, и ты остался бы без ушей, друг Гаспар! Они тебя живьем съели бы! Благодари скорей джентльмена, Гаспар!

Лунообразный поднялся с поверженного врага, но продолжал ворчать что-то себе под нос. Он был по пояс обнажен, весь в крови, испачкан грязью. Одно ухо у него было прокушено, один глаз заплыл, на шее остались следы душивших пальцев.

— Я — Гаспар, брат Антуанетты Сент-Ив, и если вы оказали мне услугу — в чем я сомневаюсь, — то я благодарю вас, — сказал он на таком французском языке, лучше которого Клифтону не доводилось слышать в Квебеке. — А этот мешок костей с бритой головой — брат Альфонсо, монах, удравший из монастыря траппистов, что в Мистассини, на берегу озера святого Иоанна. Если он воображает, будто я не могу поколотить этих трех негодяев или вообще любых трех человек в Квебеке, разом и без проволочек…

— Сожалею, что вмешался, — сказал, улыбаясь и протягивая руку, Клифтон. — Теперь я припоминаю, что им действительно приходилось плохо. Уверен, что в конце концов вы справились бы с ними.

Круглая, гладкая физиономия великана, на которую падала непослушная грива белокурых волос, затуманилась.

— Вы в самом деле так думаете? — с сомнением переспросил он. — Будто они были так уж слабы — эти вот, которых вы уложили?

— Как дети…

— Да он бессовестно лжет, — взвизгнул монашек.

И Сент-Ив вдруг неожиданно, упершись руками в бока и запрокинув голову, засмеялся раскатистым хохотом. Потом схватил руку Клифтона и тряс ее, сжимая так, что чуть кости ему не переломал.

— Родной брат не мог бы любить вас больше, чем люблю я! — воскликнул он. — Вы благородный человек, раз умеете солгать ради правого дела! Что может быть лучше? Меня прочили в священники, мсье, но я вольнодумен, свободолюбив и предпочитаю драться. Не стыжусь сознаться, что, если бы не вы, Антуанетта Сент-Ив не узнала бы своего брата. А что касается Анжелики Фаншон, самой красивой, после моей сестры, женщины в Квебеке, которая не хочет выходить за меня замуж, потому что я не люблю поросят и коров и жизни на ферме, — нет, взгляни она на меня, пока я был бы в таком виде, — сердце ее, наверное, отвернулось бы от меня навсегда! Благодарю вас еще раз, мсье!

Клифтон сразу почувствовал приязнь к этому человеку.

— Из-за чего началась ссора? — спросил он, когда они втроем направились к реке, на берегу которой Клифтон провел ночь.

— Из-за двух хорошеньких женщин и одного лжеца, друг, — проговорил Гаспар. — Лжец — этот самый Альфонсо, никчемушная трещотка костяная. Плетет такие небылицы, что повесить его мало. Вот мне и приходится, раз уж я странствую с ним, для поддержания своего достоинства драться с людьми, которые утверждают, будто он врун и лицемер.

— Да если же я правду говорил, — запротестовал монашек, — я в самом деле посадил как-то курицу на черепашьи яйца, и черепашки вылупились, а курица…

— Замолчи! — прорычал Гаспар. Он успел тем временем раздеться и бросился в воду.

— Дело тут в женщинах, а не в моих рассказах, — зашептал Альфонсо, лишь только его большой друг исчез под водой. — Только мы попадем в компанию посторонних, как он начинает бахвалиться, что, мол, нет в мире женщин красивей его сестры и его милой, которая не хочет выходить за него, пока он не бросит своих чудачеств и не засядет на ферме. И прошлой ночью, на вечеринке в деревне, было то же самое. Только там нашлись парни, которым его похвальба не понравилась. Они и пива к тому же перехватили. Вот он и вызвался разом побороть трех сильнейших в округе мужчин; сговориться о времени и месте было не трудно, тем более что Гаспар и между танцами девушек за талию обнимал. Вся беда началась из-за красивой сестры Гаспара и из-за его милой, что не хочет выходить за него!

Он помолчал немного, глядя на Сент-Ива, который барахтался в реке, как большая черепаха.

— А она в самом деле самая красивая и самая милая девушка во всем Квебеке, — задумчиво прошептал он. — В этом он прав. Я говорю о сестре его, об Антуанетте Сент-Ив! И как она обожает это отродье дьяволово, что, как петух, только и ищет, какую бы навозную кучу покорить!

Клифтон нагнулся над своим мешком, чтобы скрыть улыбку, но следующие слова расстриги заставили его прислушаться внимательней.

— А мы как раз направлялись домой из чудовищного города-вертепа, где Антуанетта Сент-Ив работает на некое исчадие ада по имени Иван Хурд. Однако, друг-чужак, вы до сих пор не назвали себя…

— Она… у нее голос… — начал Клифтон неожиданно для самого себя.

— Ну, разумеется, у нее есть голос, дружок. Как же иначе? И поет она, как поет малиновка, когда вьет себе гнездо. Нет, вы посмотрите на этого борова, — прервал он себя, указывая на выходившего из воды Гаспара. — И как это его можно любить? Как может любить его женщина?

— Да вы же сами любите его?

— Да.

— Так почему же вы не помогали ему во время драки?

Монашек сделал гримасу.

— Помогать ему в драке! Да вы первый, кто это сделал и не поплатился. Я попробовал было: раз, другой, третий — у меня и косточки-то все ходуном ходят от тех встрясок, которые он мне давал. Вот я и сижу, смотрю, святых призываю, да наших недругов латынью потчую. А все-таки мы всегда побеждаем, и один на один, и один против двоих. Ну, а уж трое на одного — это против всяких правил! Но все-таки я в четвертый раз уж не стал бы вмешиваться!

Сент-Ив вышел из воды и отправил Альфонсо собирать их вещи. Мускулистый, сильный, он сложен был на диво. Но большое лунообразное лицо с широко расставленными глазами и свежим, как у девушки, цветом лица, да буйная грива золотых волос совсем не вязались с амплуа трагического героя.

— Не обращайте внимания на болтовню брата Альфонсо, — говорил он, одеваясь, — он долго был монахом-траппистом, потом на него свалилось дерево, он немножко рехнулся и стал с тех пор странствовать, болтая без умолку, чтобы наверстать потерянное время. Я держу его при себе, потому что все-таки люблю его — вы заметили? У него искривлена спина — он повредил ее, когда спасал мою сестру, чуть было не утонувшую в Мистассипи. За это я все ему прощаю: и его болтовню, и его вранье — другого такого лжеца свет не видывал, — и так как никто ему не верит, то постоянно происходят недоразумения, как вы сами могли убедиться, мсье…

— Брант, Клифтон Брант, — подсказал Клифтон. — Я отправляюсь в издавна знакомые мне места, к озеру святого Иоанна, в Метабетчуан, к северным рекам!

Гаспар приостановился и вдруг протянул Клифтону обе руки.

— Я так и знал! — радостно крикнул он. — Я догадался по тому, как вы чуть-чуть коверкаете французские слова и как плюетесь! Никто на всем свете не умеет так плеваться, как метабетчуанцы! А вы два раза это проделали — раз за шесть шагов в ландыш попали, другой раз — через пень и прямо в воду! Мы с вами поладим. Я сам — с озера святого Иоанна и живем мы у северных рек. Sacre! Вот повезло!

Все это Клифтон слушал одним ухом: с тех пор как Альфонсо упомянул, что сестра великана служит у Хурда, мысли его унеслись далеко.

Судьба как будто преследует его по пятам. Сколько неожиданных событий и необычных совпадений!

Ему тотчас пришло в голову, что Антуанетта Сент-Ив могла быть свидетельницей его столкновения с Иваном Хурдом. В самом имени ее было что-то, волнующее его воображение. А судя по воинственным наклонностям брата-авантюриста, нет ничего невероятного в том, что сестра его не побоялась посмеяться над Иваном Хурдом.

Забравши вещи Гаспара и Альфонсо в том месте, где они ночевали в лесу, они втроем вышли на большую дорогу.

Клифтон несколько раз сдерживал вопрос, который готов был сорваться у него с языка, но наконец заметил вскользь:

— Странно, что сестра ваша служит у Ивана Хурда в Монреале. Сент-Ив так далеко от округа святого Иоанна и даже от старого Квебека.

Альфонсо успел только зубами щелкнуть, собираясь ответить, как Сент-Ив за спиной Клифтона поймал его за руку и так крутнул ее, что бедняга застонал. Клифтон перехватил сверкающий гневом предостерегающий взгляд, брошенный белокурым гигантом на беднягу-монаха, и с удивлением заметил, как изменилось выражение лица Сент-Ива.

Но минуту спустя он уже смеялся — солнце проглянуло снова.

— Тяжело, мсье. Сестра в Монреале, а милая — в райской долине Сен-Фелисьен, где и я, не будь я глупцом, жил бы, выращивая свиней, скот и породистых лошадей! Порой трудно бывает сказать, куда тянет сильней.

Альфонсо перебил его презрительным смешком, в то же время предусмотрительно отодвигаясь подальше.

— И как это самый сильный мужчина может из-за женщины дурака валять! — воскликнул он. — Отчего вы прямо не скажете вашему другу, Гаспар, что эта черноокая плутовка Анжелика, которую вы зовете своей милой, превратила ваше сердце в мармелад и заставляет вас, не помня себя, блуждать по большим дорогам не только потому, что вы не хотите стать фермером, а и потому, что ей мерещится фигура еще постатнее вашей — фигура Аякса Трапье, обладателя семисот десятин лугов, тысячи голов скота, самых быстрых в Сен-Фелисьене лошадей, а также пары ног, туловища и зубов, которых, думается мне, вы до смерти боитесь, Гаспар!

Румянец сбежал с лица Гаспара.

— Да, Аякс Трапье хочет купить ее своим богатством, — с горечью сказал он, — и за это я раздавлю его, как яичную скорлупу, когда мне это заблагорассудится.

Он приостановился, чтобы подтянуть ремень своего мешка, и в это время монах шепнул Клифтону:

— Я нарочно играю на этой его слабой струнке: хочу, чтобы он начал действовать. Нет другого способа заставить его вернуться к Анжелике, которая по-настоящему любит его и использует верзилу Трапье для своих целей. А если Сент-Ив вернется туда, взгреет Аякса и превратится в почтенного фермера — вот-то будет счастье! И какие детки пойдут!

К полудню они пришли в деревню, и вскоре Гаспар Сент-Ив, таинственно улыбаясь, исчез куда-то.

— Пока мы будем идти местами, где есть телефон и у него будет хоть грош в кармане, он будет звонить сестре, — объяснил Альфонсо, и в голосе его была мягкость, которой Клифтон не замечал до сих пор. — Они на редкость привязаны друг к другу. Их только двое и осталось из большой семьи. Предком их был Абраам Мартэн, один из сорока первых поселенцев, явившихся в Квебек, тот самый, которому поставлен памятник в сквере. Живи мы двести лет назад, Гаспар Сент-Ив ходил бы в камзоле с рукавами, обшитыми дорогими кружевами, и с рапирой, а не с мешком в руках, а сестра его была бы красивейшей леди страны. Они и сейчас еще наполовину живут наследием прошлого, не могут отделаться от духа того времени. Как дети, привязаны к старому дому на улице Нотр Дам, у каменной стены цитадели. О, если бы вы могли видеть Антуанетту Сент-Ив! Я сам умер бы от любви к ней, если бы сердце мое не зачерствело давно. Но она ни на одного мужчину, кроме своего брата, ласково и не посмотрит!

Он замолчал и, отойдя в угол, уселся там, поджидая прихода Гаспара Сент-Ива.

Клифтон задумался. Новые знакомые возбуждали в нем интерес. И он впервые после своего монреальского приключения открыто сознался самому себе, что его волнует мысль о женщине и что нет ничего неприятного в этом волнении. Одно ли лицо — сестра Гаспара и женщина, скрывавшаяся в комнате Хурда, — безразлично! Он хочет повидать Антуанетту Сент-Ив, сохранившую в себе дух старого Квебека!

Глава IX

Когда Сент-Ив вернулся, Клифтону бросилась в глаза происшедшая в нем перемена. Он был мрачен, ничего не говорил. Они молча пустились в путь.

Клифтон чувствовал, что, несмотря на спокойную внешность, человек этот горит, а когда он с Сент-Ива переводил глаза на расстригу, то видел судорожно сжатые кулаки и бледное, сосредоточенное лицо. Вместе с тем он понял, что эти люди смотрят на него лишь как на случайного попутчика и отнюдь не намерены открывать ему то, что тревожит их. И впервые за все это время шевельнулась у него мысль, что в них есть нечто большее, чем страсть к бродяжничеству, погоня за приключениями и любовь к свободной жизни на большой дороге.

В расстриге порой проявлялась несомненно тонкая наблюдательность и глубина мысли, а у Гаспара Сент-Ива в глазах бывало иногда выражение, которое наводило на мысль, что он — натура значительно более сложная, чем можно было предположить, судя по его поведению в день знакомства с Клифтоном.

День близился к концу, и желание узнать, какое отношение к Ивану Хурду имеют эти люди и сестра Сент-Ива, все больше мучило Клифтона. Он даже рискнул заметить: какое, мол, странное совпадение, что он сам знает Ивана Хурда и имеет все основания считать его своим врагом. Ответом на это было неловкое молчание. У Сент-Ива вокруг рта глубже залегли жесткие складки, а маленький расстрига, глядя прямо перед собой, сделал вид, будто ничего не слышал. Они не задали ему никакого вопроса, на что рассчитывал Клифтон; ни одним словом, ни одним взглядом не проявили интереса.

И с этого момента Клифтон почувствовал, что его приятели начинают чуждаться его; иногда присматриваются к нему с чуть заметной подозрительностью.

Не рассеялось это впечатление и вечером, когда они ужинали в деревне, которая попалась им на пути, и позже, когда с наступлением ночи улеглись спать под открытым небом. Холодно-вежливо прозвучал голос Сент-Ива, когда он пожелал ему спокойной ночи, а монашек завернулся в свое единственное одеяло, подтянул колени к самому подбородку и, слова не проронив, улегся на душистой траве.

На следующий день Клифтон собирался потребовать объяснения, но Сент-Ив и монах как бы угадали его намерение и старались не давать ему повода заговорить на эту тему.

Сент-Ив говорил о прошлом страны, о славных подвигах и романтических приключениях, свидетельницей которых была эта старая дорога. Но Клифтон все время ощущал, что в их отношениях — неведомо почему — образовалась трещина.

На ночь они остановились в деревенской гостинице, и Сент-Ив с расстригой исчезли тотчас после ужина. Клифтон холодно простился с ними, твердо решив под каким-нибудь предлогом отделиться от них. Он прошел в пивную, где уселся за столиком с кружкой пенящегося пива перед собой.

Дверь вдруг распахнулась, и в комнату вошел Сент-Ив, за которым следовал по пятам брат Альфонсо. Гаспар, весь красный, поспешил к Клифтону с протянутыми руками.

— Простите меня, друг, — заговорил он вполголоса. — Мне не следовало уходить так надолго, не объяснив вам, в чем дело. Но я только что говорил с сестрой, и она обещала приехать в Квебек к тому времени, как я приду туда, и скупить и приготовить для меня всю кровяную колбасу, какую только можно будет достать на большом рынке, между собором святой Марии и иезуитским колледжем. А лучше кровяной колбасы — и на вкус и для пищеварения — нет ничего на свете!

— Если не считать дикой черники с холмов Монморанси и форели из тамошних ручьев, не говоря уж об угрях в полноги толщиной, — вставил Альфонсо.

— И винограда, который мы получаем в это время года с острова Орлеана, — добавил Гаспар. — Все это она приготовит для нас, друг Клифтон, когда мы вместе — а вы должны идти вместе с нами — явимся в убогое жилище у старой цитадели, которое мы зовем нашим дворцом.

— Однако настроение ваше сильно изменилось, — заметил Клифтон.

— О, да! — согласился Сент-Ив. — Прошу у вас прощения за дурные мысли и дурные сны.

— Но я намеревался закончить свое путешествие в одиночку.

— Это немыслимо. Вы должны дать нам возможность загладить наше поведение. Согласны вы продолжать вместе путь до Квебека?

— Охотно.

Они подошли к Квебеку со стороны цитадели, которая, ощетинившись своими башнями и старыми пушками, смотрит сверху вниз на Нижний город. Они пересекли террасу, и Клифтон впервые после многих и многих лет вышел на широкую, шире всякой улицы, аллею и, подойдя к окаймлявшей ее с одной стороны решетке, увидел внизу тысячи огоньков-светлячков, разбросанных вдоль берега реки и между вековых стен Нижнего города.

Позади него поднимался гигантский, блестяще освещенный Chateau de Frontenac — достойный Гаргантюа дворец, который мог вмещать в себя до десяти тысяч воинов.

Клифтон припомнил день, когда он, юношей, уже смутно волнуемый новыми запросами и обаянием романтики, стоял с отцом на головокружительной высоте террасы Dufferin, и отец показывал ему, глубоко внизу, место, где высадился Шамплэн, дом, в котором жил Монкальм, и рассказывал о событиях, двести — триста лет назад разыгравшихся здесь и освятивших эти места, — извилистые улички, необыкновенные крыши, вычурные трубы.

Они подошли к фуникулеру, который, как большой паук, то взбирался вверх по каменной скале, заканчивавшейся террасой, то спускался вниз, — и, несколько минут спустя, вышли уже в Нижнем городе. Один-два поворота, и они остановились на улице Нотр Дам.

Тут брат Альфонсо простился с ними.

Гаспар Сент-Ив пошел вперед по уличке, такой узкой, что два человека, раскинул руки, заняли бы ее всю; кирпичные и каменные стены старинной кладки слабо освещались светом, падавшим из узких окон. Только впереди маячил желтый огонь фонаря из кованого железа, который подвешен был к старинному гербу, вделанному в стену.

Под этим гербом и остановился Сент-Ив, положив руку на щеколду сводчатой двери.

— Здесь, мсье!

Дверь не была заперта, и они вошли в небольшую прихожую, площадью не больше четырех квадратных футов; в нее открывалась другая дверь, с оправленными в свинец стеклами, завешанными с той стороны тонкой кружевной занавеской. Сент-Ив распахнул и эту вторую дверь. Клифтон вошел и попал в кусочек сердца старого Квебека и Новой Франции.

Комната была большая и низкая. Деревянная обшивка была своеобразной работы, и в каждой тускло поблескивающей балке и панели, несимметрично сшитых, чувствовалась рука мастера, работавшего над ней. Вытянув руку, Сент-Ив мог бы достать до потолка, тем не менее комната не показалась Клифтону ни душной, ни тесной. Она дышала покоем и комфортом. Ему чудилось, что он вдруг из мира борьбы и сумятицы перенесся в место, где никакие треволнения не могут коснуться его, где бури и превратности жизни исключены.

Он не успел рассмотреть обстановку подробно, а воспринял лишь общее впечатление: на всем лежала печать веков — на стенах, на узкой винтовой лестнице, на лампах под темными абажурами, на картинах и на тяжелых щипцах у большого камина. Он одним взглядом охватил все это. Заметил и две низкие сводчатые двери и оглянулся на своего спутника.

Но в эту минуту легкий шорох наверху лестницы заставил их обоих поднять глаза. И сердце Клифтона замерло на мгновение: залитая мягким светом, стояла на лестнице девушка, и по тому, как приветливо лучилось ее лицо, он угадал, что это Антуанетта Сент-Ив.

Позже он с благодарностью вспоминал, что она в эту минуту как будто и не видела его, вся занятая братом; он был рад этому, потому что чувствовал: с ним произошло необычайное, и это необычайное не могло не отразиться у него на лице, как, в другом месте и в другое время, та же тайна и откровение преобразили лицо Бенедикта Эльдоза, когда он, в Симле, заглянул поверх низкой изгороди и в первый раз увидал мягкие голубые глаза и золотой ореол волос симлской вдовушки.

Сент-Ив, перескакивая через три ступеньки, взбежал по лестнице, и сверху раздался счастливый, переливчатый смех и мягкий девичий голос.

У Клифтона перехватило дыхание, он с трудом овладел собой. Ничто никогда не волновало его так, как этот смех и голос Антуанетты Сент-Ив!..

Потому что он однажды уже слышал их! Это она, Антуанетта Сент-Ив, была свидетельницей его боя с Иваном Хурдом! Она смеялась над Хурдом! И она же, сестра Гаспара Сент-Ива, предупредила его, Клифтона, по телефону! И вот она идет к нему навстречу, она говорит: «Добро пожаловать»в тот маленький, укромный уголок старого мира, в котором она живет!

Глава X

Сент-Ив утверждал, что его сестра — самая прелестная девушка Квебека, а Клифтон, в этот изумительный час, когда женщина разом овладела его душой, решил, что краше ее нет женщины в мире. В ней словно воплотились вся красота и вся сказка, какие перевидели в свое время эти темные стены. А между тем он не сумел бы описать ее, если бы ему не пришлось больше увидеть ее. Он лишь успел заметить, что ростом она брату едва по плечо, что ее темные локоны мягко ложатся на шею и вдоль щек. Он заглянул ей в глаза, пристальные серые глаза, и обычная самоуверенность покинула его; глаза смотрели спокойно и ласково и чуть-чуть, подумал он, пренебрежительно. А губы улыбались.

— Моя сестра — мсье Клифтон Брант.

Головка с бархатной волной кудрей слегка наклонилась. Клифтон, всегда такой находчивый, растерялся. Кровь прилила ему к шее и к щекам, он проклинал себя за слабость.

— Я рада, что вы согласились прийти, мсье Брант! — сказала она на чистейшем французском языке и таким тоном, будто свидание было условленно заранее. — Я с самого утра с нетерпением жду вас. Добро пожаловать!

— Вы ждали меня? — переспросил он с удивлением.

Но раскатистый смех Сент-Ива перебил его.

— Сестра по телефону рассказала мне о вас и просила привести вас в Квебек, живым или мертвым, но при этом предупредила, чтобы я, ни наяву, ни во сне, не обмолвился ни единым словечком, которое могло бы навести вас на мысль, будто вас заманивают в западню…

— Гаспар! Я ни о какой западне не говорила!

— Не говорила, но я читал твои мысли!

Краска залила щеки девушки и, глядя на Клифтона, она вызывающе вскинула подбородок. Вдруг заиграли алмазами крошечные золотые точечки у нее в глазах — «как крошечные рябинки на лепестках лесных фиалок — следы поцелуев фей», — подумал Клифтон.

— Так брат не передал вам моего приглашения и то, что я поручила ему, мсье Брант? — спросила она.

— Кроме того, что вы передали мне через Бенедикта Эльдоза, и за что я вам очень обязан, я ничего больше не слыхал.

— Он не сказал вам, что для меня очень важно повидать вас на этой неделе?

— Скажи я ему это, Антуанетт, он захотел бы ехать поездом или автомобилем, и вся наша прогулка была бы испорчена, — перебил ее Сент-Ив.

Антуанетта Сент-Ив так вскинула головкой, оборачиваясь к брату, что кудри ее разлетелись и в них зажглись огоньки.

— За это, — сурово сказала она, — ты не получишь письмо, которое пришло на твое имя, письмо от Анжелики Фаншон.

Сент-Ив с отчаянием всплеснул руками.

— От Анжелики? Антуанетт, умоляю…

— Нет, нет, не получишь, по крайней мере до тех пор, пока не примешь ванну и не помучаешься немного. С твоими шутками, Гаспар, мы попадем когда-нибудь в беду…

Она повернулась к Клифтону и вдруг заговорила по-английски.

— Мне очень жаль, мистер Брант, Гаспару следовало сказать вам. Я виделась с миссис Эльдоз несколько часов спустя после вашего ухода и, когда услыхала от брата, что вы с ним вместе странствуете, была страшно изумлена, потому что нет в мире человека, которого бы мне так нужно было видеть, как вас. Я даже сказала брату, чтобы он объяснил вам, что это я была в комнате Ивана Хурда в тот день, когда вы… обеспокоили его.

Глаза ее весело заискрились, когда она вспомнила инцидент с Хурдом. Это вернуло Клифтону мужество. Он подумал, что дал вывести себя из равновесия очень миниатюрной особе, не крупнее, пожалуй, симлской вдовушки, хотя она и производит впечатление более высокой. При этом она так же мило женственна. Но Клифтон сразу почувствовал разницу между этими двумя женщинами. Симлская вдовушка, если бы ей пришлось бороться, добивалась бы своего слезами и лаской, а Антуанетта Сент-Ив — побеждала ли бы она или умирала — одинаково гордо вскидывала бы головку, и в глазах ее, хотя бы они наливались слезами, все горели бы те же ровные, с сероватым отблеском огни, что таятся в их бездонной глубине. Второе было Клифтону больше по душе.

— Я слышал ваш голос, — заговорил он. — И вернулся бы, если бы у меня не кружилась голова. Я был удивлен, как никогда, а сейчас я, как никогда, рад встрече с вами.

— Странно. Я боялась, что вам это будет неприятно. Вы такой женоненавистник…

— Вам это сказала Клэретт Эльдоз?

— …и так не переносите стриженых женщин, впрочем, это ко мне не совсем относится, и вьются у меня волосы от природы, прошу заметить…

— Это вы от нее слышали?

— Это и многое другое, так что мне кажется, будто мы с вами давно знакомы. Но… несмотря на все ваши недостатки, — по-видимому, безнадежно неисправимые, — вы — борец по натуре, я в этом убедилась воочию. Если бы не это, я бы, наверное, не заинтересовалась вами.

Сент-Ив мягко тронул сестру за плечо.

— Письмо Анжелики Фаншон?..

— После ванны и обеда, Гаспар.

— Но там могут быть важные известия…

— Думаю, что да.

— И не дашь?..

— Нет!

— Ну, если так, спешим, друг Клифтон. Эта милая сестрица моя упряма, как сам Сатана, — и с этими словами он нагнулся и с нежностью влюбленного поцеловал сестру в голову, в то место, где волосы разделялись пробором. И почти одновременно рука Антуанетты вытащила из-за корсажа письмо, которое она протянула брату.

— За этот поцелуй простится тебе сотня прегрешений, Гаспар, — мягко сказала она. — Надеюсь, письмо порадует тебя?

Поднимаясь по лестнице вслед за Сент-Ивом, Клифтон вспоминал, как при поцелуе брата озарилось нежностью лицо Антуанетты, словно солнце вдруг выглянуло из-за тихо прекрасного облака. Одного такого взгляда довольно, чтобы человек почувствовал, как хороша жизнь!

Клифтон одевался после ванны, когда в комнату вбежал Сент-Ив. Лицо его пылало. В руках он комкал письмо.

— Порадовало, как же! — воскликнул он. — Женская наглость, коварная лживость… чего только нет на этих двух страницах. Настоящему мужчине это… это…

— Что же там сказано? — попытался Клифтон остановить его.

— Сказано?! Ничего там обо мне не сказано. С начала и до конца оно полно Аяксом Трапье — какие у него лошади, да какой он чудесный человек, да как он катается с ней каждое воскресенье! Это оскорбление, мсье, и я жажду крови человека, который всему причиной! Чего ради она посвящает меня в дела этого мерзавца, который откупился от военной службы, который готов любой ценой добиваться ее…

— Покажите мне письмо, Гаспар!

Сент-Ив расправил на ладони смятое послание и протянул его Клифтону. Тот, читая, улыбался, а лицо Гаспара все темнело.

— Дело ясное, — ответил Клифтон, — брат Альфонсо во многом, кажется, прав, и в данном случае — тоже. Вы несообразительны, Сент-Ив: Анжелика Фаншон написала это письмо, потому что любит вас без памяти и прибегает к обыкновенному женскому приему, чтобы вернуть вас, пока не поздно. Вы поссорились с ней?

— Не сходимся во взглядах. Она считает, что я ни на что не годный бродяга, потому что люблю леса и реки больше, чем фермы, лошадей и свиней.

— А вы любите ее и не хотите уступить?

— Не хочу, чтобы меня обошла женщина и этот поп из Сен-Фелисьен, который уговаривает ее выйти за Аякса Трапье и наплодить двадцать штук детей.

— И что же вы намерены делать?

— Все кости переломать Аяксу Трапье!

— Прекрасно! Займемся этим при первой возможности. Я полагаю, что Анжелика все глаза себе выплачет, если узнает, что вы подвергаетесь опасности, но во всяком случае, кто бы ни победил в состязании — ничего, кроме хорошего, из этого не получится.

— Так вы думаете, что она любит меня?

— Я в этом уверен.

— Будь это так, я был бы согласен владеть фермой… при условии, если бы я мог пустить землю в залежь, и если бы ферма была расположена вблизи одной из больших рек, и если бы этот вонючий хорек, Аякс Трапье, запах которого оскорбляет мое обоняние, жил в соседнем округе…

— Вы просили ее выйти за вас?

— Для этого я должен был бы раньше обещать, что стану фермером. Но она знает, что я люблю ее.

— Почему же она так настаивает?

Сент-Ив помолчал, потом мягко засмеялся.

— Если бы не этот проклятый Аякс, я бы не сердился на нее. Это у нее в крови: ее дед поселился в долине Сен-Фелисьен полтораста лет назад, и с тех пор Фаншоны жили все время на этой земле. Она там — как принцесса. Но… — Сент-Ив пожал плечами, — вам расскажут сегодня, почему я почти нищий, а Сент-Ив слишком горд, чтобы брать вместе с женой и ее поместье. Если Анжелика Фаншон выйдет за Сент-Ива, она должна уйти с ним туда, где он своими руками сумеет создать ей семейный очаг.

Он направился к дверям. — Вы спуститесь вниз, когда будете готовы, мсье Клифтон?

Внизу Клифтон застал Антуанетту одну, за книгой. Когда он взглянул на нее сверху, цвет ее волос напомнил ему богатые тона каштанов, тронутых сильными морозами. Он не умел притворяться. Восхищение отразилось у него в глазах. Она немного наклонила голову, когда он подошел. Он видел длинные ресницы, чуть потемней волос, румянец на щеках, мягкую линию красных губ, и сердце у него билось так, что не давало дышать.

— Я к вашим услугам, — с трудом произнес он.

— Садитесь и не будьте таким официальным, — заговорила она. — Я понимаю, почему вы плохого мнения обо мне, и сама откровенно признаюсь, что не расположена к вам, но сейчас не надо осложнять наши отношения такими тривиальными соображениями. До тех пор по крайней мере, пока вы не узнаете, что заставило меня вызвать вас сюда.

— Я… плохого мнения о вас? Почему?

— Да потому, что я скрывалась в комнате мистера Хурда, конечно!

— И вы… не расположены ко мне? Почему?

— Потому что вы бессердечный, бездушный, сухой…

Клифтон вскочил с места, протестуя.

— Это все Клэретт Эльдоз! Чего только она вам ни наговорила! А вы поспешили довести об этом до моего сведения. Если так — откровенность за откровенность! Вы рассердитесь, но пеняйте на себя. Я сейчас там, наверху, считал минуты — так хотел снова увидеть вас. Я искал случая сказать вам, что с того часа, как я узнал, что вы служите у Ивана Хурда, внутренний голос говорил мне, что вы — та девушка, в голос которой я влюбился в тот день. Но я не думал, что мне, в целях самозащиты, придется открыть, какая катастрофическая вещь случилась со мной, когда я в первый раз увидел вас там, на лестнице. Вы сами вырвали у меня это признание, сказав, что я дурного мнения о вас. Так знайте, что никогда, с начала веков, не было в мире человека, который с такой радостью отдал бы жизнь свою за женщину, как я за вас, несмотря на то, что я и бессердечный, и бездушный, и сухой… Вот почему я повторяю: я к вашим услугам!

Он остановился, чтобы перевести дух.

Антуанетта Сент-Ив сначала вспыхнула, потом побледнела. Он, улыбаясь, смотрел ей прямо в лицо; но глаза говорили, что он не шутит. Клэретт Эльдоз говорила ей, что от этого человека можно всего ожидать, и была права. Антуанетта встала и подошла так близко к нему, что он мог бы коснуться ее. Но как холодно смотрели на него ее дивно-прекрасные глаза!

— За одним исключением, я ничего более дерзкого в жизни не слыхала! — со спокойным пренебрежением сказала она.

— И это исключение?.. — спросил Клифтон, не смущаясь.

— Один лишь человек мог позволить себе такую вещь — Иван Хурд!

— И за это я с легким сердцем разделаюсь с ним при первом удобном случае, — заявил он, низко склонясь. — Но я ваш раб, мадемуазель, а для того чтобы он лучше служил ей, раб должен любить свою госпожу!

Она ни на секунду не отвела глаза. Только выше вздернула подбородок. Такого движения было достаточно, чтобы любой мужчина почувствовал, что между ним и ею пропасть. Жест понравился Клифтону, хотя ранил его, как зазубренная стрела.

К счастью, в эту минуту хлопнула наружная дверь, и в прихожей раздался голос Гаспара, а вместе с ним и другой. Выражение удовольствия, мелькнувшее при звуке этого второго голоса на лице девушки, укололо Клифтона сильней, чем ее высокомерное движение. Он первый раз в жизни ревновал.

Он медленно обернулся, стараясь взять себя в руки и браня себя дураком, притом старым. Ведь ему уже под сорок, а Антуанетте Сент-Ив немногим более двадцати лет! Он плотно стиснул зубы, и жесткие складки обозначились у рта, когда он перевел глаза на спутника Гаспара — стройного бледного мужчину с седеющими висками. Гаспар отошел немного в сторону. Антуанетта смотрела на них сияющими глазами.

И оба они внезапно бросились один к другому с протянутыми руками:

— Денис! Полковник Джон Денис!

— Кэптен Брант!

Глава XI

Для Клифтона была полной неожиданностью встреча со старым другом, с которым они бок о бок переживали все ужасы войны во Фландрии. Полковник Денис спас его, вытащив полумертвым из-под неприятельского огня, и с тех пор дружба их крепла с каждым годом, несмотря на то, что жизнь разлучила их. Если бы он увидал Дениса на улице, он не был бы так поражен. Но встретить его здесь, как вероятного участника в той таинственной драме, в которую сам он оказывался впутанным, видеть, как радостно вспыхнули при его приходе глаза Антуанетты Сент-Ив!.. Сердце Клифтона бешено забилось.

Джон Денис не был захвачен врасплох. Он знал, что Клифтон здесь и пришел за тем, чтобы повидать его. Но пальцы его сжали руку Клифтона, как стальные, и голос его дрожал от искреннего волнения. Сент-Ив отошел в сторону, глаза Антуанетты заблестели тем мягким блеском, который часто предшествует слезам, когда она увидела, как у Джона Дениса дрожали губы.

Но Клифтон с болью заметил, как резко изменился человек, который славился своей храбростью на полях сражений. Он постарел на много лет. Плечи его сгорбились. В глазах затаилось страдание, и он, видимо, делал над собой усилие, чтобы скрыть свое возбуждение.

Оно прорвалось, однако, в словах:

— Благодарение небу! Нет во всем мире человека, который был бы мне так нужен, как нужны вы!

Странно прозвучали эти слова в устах такого человека, как полковник Денис! И странно было, что почти то же сказала ему Антуанетта Сент-Ив! Клифтон обернулся к ней и перехватил ее взгляд, от которого еще сильней забилось у него сердце. Но, заметив, что он поймал ее врасплох, она снова вскинула головку и, немного погодя, вышла из комнаты, извинившись перед гостями.

Гаспар также поспешил наверх.

Оставшись с Клифтоном наедине, полковник Денис вздохнул.

— Удивительно складывались события за последнюю неделю. Не стану пока посвящать вас в неприятные детали, чтобы не испортить вам обед Антуанетты. Но кое-что вас заинтересует. Вы помните, например, тот день, когда шли большой дорогой к Брэнтфордтауну в сопровождении мальчика и собаки? Вас обогнал автомобиль…

Клифтон кивнул головой с оттенком свойственного ему юмора.

— Нас много автомобилей обгоняло, Джон.

— Но в этом сидели мы с Антуанеттой. Я был так поражен сходством, что не сумел скрыть своего волнения, и Антуанетта заставила меня рассказать все, что я знаю о человеке, призрак которого мне померещился. Вы знаете, Клифтон, как осыпают цветами друзей после их смерти? Я расписал вас как самого сильного, самого порядочного, самого твердого борца и женоненавистника, от кончика ваших сапог до…

— Черт возьми!

— В чем дело?

— Ничего, продолжайте.

— И после этого, вообразите себе ее изумление, когда ей пришлось быть свидетельницей того, что произошло у Хурда. Вы ведь знаете, что она была там?

— Да, знаю. И мне любопытно, почему она не выдала себя, когда могла подумать, что я убью Хурда, почему не выбежала, не закричала, не ударилась в истерику, как сделало бы большинство женщин. Ну, в обморок бы упала! — это было бы тактично.

— Помнится, я задал ей такой же вопрос. И знаете, что она ответила мне? Будто с самого начала знала, что вы не убьете его! И хотела услышать правду о разорении и смерти вашего отца! Видите, это характерно для нее: она самая красивая, самая чистая, самая милая девушка в Квебеке, но она превращается в маленькую тигрицу, безжалостно-решительную, когда надо бороться с каким-нибудь злом или несправедливостью. Она не испугалась, когда вы дрались с Хурдом, не закричала и не упала в обморок, потому что верила, что правда на вашей стороне. Она вообще непоколебимо верит в Клифтона Бранта. Говорила она вам это?

— Напротив, она сердилась на меня, когда вы вошли.

Лицо Дениса в первый раз прояснилось, и веселые искорки вспыхнули в глазах.

— Я мог бы догадаться, судя по тому, как радостно она встретила меня. Что вы наделали?

— Сказал, что полюбил ее с того самого момента, как услыхал ее голос, и сейчас окончательно осознал это.

— Однако! И Антуанетта Сент-Ив стерпела такую дерзость?

— Нет, Джон. Думаю, что она враг мне на всю жизнь, но, повинуясь судьбе, я буду продолжать любить эту ненавидящую меня особу… разве только… вы?..

Джон покачал головой.

— Нет, Клифтон. Та часть моего сердца, которая должна бы вмещать любовь к женщине, давно умерла.

— Я так и думал. Глупая фантазия с моей стороны. Но вы не сказали мне — на что я вам нужен? Что угрожает вам обоим?

— Потом, потом… Я обещал…

— А полковник Денис всегда исполняет свои обещания, — раздался подле них мягкий голос. — Обед готов, и Гаспар голоден, как волк. Кэптен Брант, снизойдете ли вы до того, чтоб предложить мне руку? Обязуюсь касаться ее лишь кончиками пальцев…

Клифтон рассчитывал, что за обедом немного выяснится положение, но если трем его собеседникам и угрожала опасность, то они ни одним словом, ни одним намеком не упоминали о ней.

Клифтон осторожно коснулся скользкой для него темы: он спросил Антуанетту Сент-Ив — понравились ли ей Бенедикт Эльдоз и его жена?

— О, да! Я провела у них три дня. Влюбилась в Джо и Бима и, кажется, усыновлю их.

— Усыновите? — растерялся Клифтон.

— Да, усыновлю, — холодно повторила она. — Джо нужен женский присмотр, а у Клэретт Эльдоз довольно хлопот со своими малышами. Она самая милая женщина, какую я когда-либо видела. Мсье Эльдоз — счастливый человек, что у него такая жена! — Выпустив эту стрелу, она вызывающе глянула на Клифтона. — Разумеется, было оговорено, что если встретятся возражения с вашей стороны или вы пожелаете принять участие… Впрочем, мы успеем поговорить об этом завтра, кэптен Брант, по приезде Джо и Бима…

— Джо и Бим едут сюда? Но Джо… как он?..

— О, мы с ним друзья! — улыбнулась она, и глаза блеснули, — вначале он, правда, побаивался меня, и это совершенно естественно, если принять во внимание, что ему внушалось. Он, по-видимому, питает суеверный страх перед подстриженными волосами, и готов был бежать от меня, как от зачумленной. Но позже, когда я разъяснила ему некоторые тонкости, он стал очень мил. Не хотите ли еще чашечку кофе, кэптен Брант?

Когда обед подходил к концу, Джон Денис откровенно выразил желание тотчас уйти вместе с Клифтоном. Встали из-за стола, и Денис прошел вперед вместе с Гаспаром, как будто намеренно оставив Клифтона наедине с девушкой.

Клифтон никогда не мог забыть, какая она стояла перед ним в ту минуту, спокойная и красивая, с молчаливой мольбой в гордых глазах. Она протянула ему руку.

— Полковник Денис расскажет вам все, кэптен Брант, — сказала она. — И я всей душой надеюсь, что не ошиблась в вас, что вы поможете нам в час испытания. Почему я верю, что вы выведете нас из положения, как будто безнадежного, — это для меня самой загадка. А все-таки верю. Вы — борец!

— И вместе с тем бессердечный, бездушный, сухой человек…

— Простите меня! Это была нехорошая выходка с моей стороны.

— Так вы не презираете меня?

— За что?

— За дерзость, с какой я предложил вам свою жизнь, за еще большую дерзость, с какой я открыл вам тайну моего сердца — мою любовь к вам!

— Мсье!

Он нагнулся к ее руке, не глядя ей в глаза.

— Если то, что гнетет вас, может быть устранено ценой моей жизни — оно будет устранено, мадемуазель Сент-Ив! — мягко сказал он и вышел на темную узенькую уличку, лепившуюся у скалистой громады, с волнующим сознанием, что тонкие пальчики на одну секунду крепче прижались к его руке.

Глава XII

Четверть часа спустя Джон Денис и Клифтон Брант входили в частный кабинет первого в небольшом здании, занимаемом Лаврентьевской компанией бумаги и мязги. Клифтон с радостным восклицанием оглянулся вокруг. Это было равносильно возвращению домой. Та же комната, тот. же большой дубовый письменный стол, с которого он и Джон Денис взяли последние две сигары, выкуренные ими перед отъездом на войну, десять лет назад. Все те же картины и карточки висели по стенам, и атмосфера в этой старомодно обставленной комнате была по-прежнему непринужденная, атмосфера, создаваемая человеком, который ставил себе в жизни иные цели, кроме наживания долларов.

На старых местах висели портреты масляными красками Уильяма Дениса и Сесиля Стэндфорда, давно умерших основателей Лаврентьевской компании, и между ними — портрет Джона Дениса, дедушки полковника, который первый открыл неисчерпаемые лесные богатства бассейна Мистассини. Над дубовым столом на простой деревянной доске рукой Уильяма Дениса вырезано было ножом: «Честь дороже доллара».

Клифтон вслух прочел эти слова.

— Вы здесь не переменились! Чувствуется дух Лаврентьевской компании — этого пионера в своей области, спасителя квебекских лесов.

— А сейчас все это погибло, — сказал Джон Денис с оттенком отчаяния в голосе.

— В чем дело?

— Происходит то же, что с вашим отцом. Если ничего неожиданного не произойдет, Лаврентьевская компания вскоре окончит свои дни жалким банкротом. А это будет ударом в самое сердце для Антуанетты Сент-Ив и ее брата. Вам непонятно, откуда такая тесная связь? Но потерпите немного, вы все узнаете. Для них это не вопрос материальных убытков. О деньгах они думают так же мало, как и я. Антуанетте Сент-Ив грозит более серьезная опасность. Вы знаете Ивана Хурда? Не того Хурда, каким он был когда-то, нет, а нынешнего?

— Бенедикт Эльдоз говорил мне, что он очень богатый человек, политическая сила в провинции и чрезвычайно опасен для тех, кто пытается противостоять ему.

— Вы знаете, как Хурд погубил вашего отца. Но тогда Хурд был пигмеем, сейчас он — гигант. Не могу сказать, чтобы наши законодатели все были продажны и бесчестны. Возможно, что большинство даже обрадовалось бы падению Хурда, но те, что не с ним, боятся его. Он слишком силен и не останавливается не только перед мошенничеством и бесчестными поступками, но даже перед преступлением. Вот какого человека вы унизили в Монреале! Вот какого вы приобрели врага!

Джон Денис развернул на столе карту:

— Взгляните, — сказал он, — я перехожу к сути дела. Вот ваш старый друг — река Мистассини. Красным очерчены концессии Лаврентьевской компании — две тысячи квадратных миль; граница проходит в сорока милях на западе и на востоке, а по реке пятьдесят миль. Каждый поток, каждая речка, по которым мы можем спустить лес с наших участков, вливается в Мистассини. А Мистассини — единственный путь к озеру святого Иоанна и нашим фабрикам, которые еще три года назад выпускали ежегодно свыше ста тысяч тонн бумаги. Стоит преградить нам путь по Мистассини — и мы обескровлены, мы погибли!

— Я начинаю понимать, Джон. Старая система! Но отец пользовался для сплава, в сущности, небольшим ручьем, который только в половодье переполнялся водой, и Хурду не трудно было его обескровить. А Мистассини, величайшая из рек, текущих с севера…

— Может спустить пять миллионов бревен — не более того. И это количество нам необходимо для того, чтобы фабрики наши работали хотя бы на восемьдесят процентов своей пропускной способности. Сплавляя лес в период сплава день и ночь и занимая всю, до последнего дюйма, поверхность реки, мы и то можем дать фабрикам лишь восьмидесятипроцентную нагрузку. Конечно, пойди мы на некоторые сделки с совестью, мы могли бы получить новые концессии или по крайней мере гарантировать себе использование старых. Но мы политикой не занимаемся, и Иван Хурд медленно, но верно, приканчивает нас. Финал наступит ближайшей весной, в период сплава, и все, что имела Лаврентьевская компания, попадет в жадно протянутые руки Ивана Хурда и его шайки.

— Вы забываете об Антуанетте Сент-Ив, — напомнил Клифтон.

Денис указал пальцем на маленькое черное пятно, почти в центре лаврентьевских концессий, на берегу реки.

— Готье Сент-Ив, отец Антуанетты и Гаспара, более четверти века был правой рукой Уильяма Дениса в его культурной работе в лесах. Потеряв жену, когда Антуанетте было шесть лет, а Гаспару — четырнадцать, он умер от горя два года спустя. За несколько лет до его смерти, ввиду его заслуг, Компания выделила ему участок в двести квадратных миль, обозначенный здесь черным. Гаспар вырос, и выяснилось, что он, как и отец, страстно любит лес и не мыслит себе жизни вне леса. Он стал сам вести разработку их участка, сам работал наряду с дровосеками и сплавщиками; лес, готовый к переработке, он продавал Лаврентьевской компании; много это ему с сестрой не давало, потому что Гаспар любит деревья, пожалуй, даже больше, чем людей, и соглашается срубать лишь перестой или деревья, покалеченные и пострадавшие от огня. Он держится системы, благодаря которой можно надолго сберечь наш запас лесных материалов, системы, которой с самого начала, но не с такой педантичной строгостью, держалась и Лаврентьевская компания. Теперь вам понятно, каким образом Антуанетта Сент-Ив оказывается втянутой в борьбу не на жизнь, а на смерть с Иваном Хурдом? Но главная опасность для нее — не в этом. Я перейду потом к другой стороне вопроса. Пока дорисую вам общую картину положения. Вам не надоело еще?

— Я — весь внимание. Продолжайте…

— Если припомните, затея колонизировать лесные угодья исходила от Хурда и его приспешников. За ваше отсутствие они выработали целую систему и проводят ее организованно. Согласно нашему договору, в любое время границы наших участков могут быть передвинуты «в интересах колонизации». Между тем вам прекрасно известно — много ли шансов у колониста просуществовать в наших диких лесах, где он легально может вырубать лишь по пяти акров в год? Заметьте — легально. Зато правительство разрешает ему вырубать весь лес, пострадавший от огня. И вот эти поп bona fide колонисты, устроенные Хурдом и ему подобными, поджигают лес и, спустя сорок восемь часов, в их распоряжении обширная площадь, которую они могут разрабатывать самым легальным образом. Они — лесные пираты, и не только обогащают мошенников вроде Хурда, доставляя им дешевый материал для переработки на бумагу, но и причиняют неисчислимые убытки своими поджогами.

Все это вам известно, Клифтон. Мы впервые узнали, что Хурд и его шайка протягивают лапы к Лаврентьевской концессии, когда нам сообщили четыре года назад, что от нас изъято двести квадратных миль «для целей колонизации». Явились «колонисты», нанятый народ, начались пожары; затем приспешники Хурда скупили у этих «колонистов» лес, по цене ниже той, которую мы давали, — и в результате Хурд спустил по Мистассини двести тысяч бревен, урезав наш сплав ровно на такое количество.

Потом одновременно нам нанесен был другой, сильнейший удар: правительство отказалось возобновить с нами арендный договор на два крупных лесных участка, из которых один расположен по течению Мистассини, ниже наших, и продало эти участки Хурду, который поэтому ближайшей весной спустил по Мистассини уже полтора миллиона бревен, отчего мы могли спустить всего три с половиной вместо прежних пяти миллионов. Производство наших фабрик упало на 30 процентов, что лишило куска хлеба сотни рабочих.

Голос Джона Дениса дрогнул; он побледнел от волнения и заходил взад и вперед по комнате, не глядя на Клифтона.

— Мы, разумеется, приняли вызов и предпочли разорение попрошайничеству и бесчестью, — продолжал он, помолчав. — В результате, два года назад производство сократилось до пятидесяти процентов первоначального, и мы вынуждены были порвать наш контракт с одним нью-йоркским издателем, который для одного воскресного выпуска своей газеты использует семьдесят акров леса. Мы искали поддержки, но против той коалиции политических величин, которую составил Хурд, ничего нельзя было поделать. Оставалось только закрыть самую большую нашу фабрику и перейти на уменьшенную продукцию, довольствуясь двумя миллионами бревен в год. Мы так и поступили. Но… но тут-то и выяснилась вся мерзость… Я подхожу к тому, что угнетало меня все это время так, что я и физически, и морально стал никуда не годен. Повторяю, не материальные потери угнетают меня, но унижение, но гибель дела, созданного моим отцом, но… Антуанетта. Я отдал бы полжизни за то, чтобы верить, как она, в благополучный исход.

— Не ударяйтесь в сентиментализм, Джон. Хурд испортил вам нервы, но вы ведь не собираетесь выкидывать белый флаг, и опускаться на дно еще рано. Бодрее!

Джон хотел было ответить, как вдруг зазвонил телефон, стоявший на столе.

— В такое время! Только Антуанетта и Сент-Ив знают, что я здесь!

Он взял трубку. Клифтон видел, как постепенно менялось выражение его лица. Бледные щеки вспыхнули, и на лбу проступили капли пота. Закончив разговор, он обернулся к Клифтону. Он улыбался, но было что-то жесткое в этой улыбке.

— Антуанетта Сент-Ив, — объяснил он. — Иван Хурд в городе и только что говорил с ней. Будет у нее через полчаса. Вот он — взрыв, Клифтон! Хурд поставит ультиматум — у Антуанетты готов ответ. После этого начнется сущий ад!

Глава XIII

Переданное ему по телефону известие заметно повлияло на Джона Дениса: исчезла напряженность, которая все время чувствовалась в нем; глаза холодно и ясно, почти с улыбкой, смотрели на Клифтона.

— Довольно неожиданно, — сказал он. — Но я отчасти рад. Хурд ставит вопрос ребром. После сегодняшнего вечера все пути, кроме одного, будут отрезаны. Мне это по душе. Не люблю идти ощупью. Антуанетта постарается внести ясность в отношения. Однако мне надо вернуться к тому месту моего повествования, на котором меня прервал телефонный звонок. Вы поймете тогда, что происходит сейчас на улице Нотр Дам.

Он снова указал пальцем на маленькое черное пятнышко на карте.

— Когда мы расквитались с большинством наших кредиторов и сократили продукцию, Хурд недоумевал. У нас оставалось предприятие сравнительно небольшое, но здоровое. А нашими концессиями он мог воспользоваться, только в буквальном смысле слова приперев нас к стене. Он стал искать другие способы достижения своей цели и обратил внимание на субконцессию Сент-Ива. Он понял, что овладеть этим участком, расположенным в самом центре наших разработок, — значит схватить нас за горло.

Он предложил Гаспару Сент-Иву за его двести квадратных миль столько же, сколько предлагал нам за две тысячи. Целое состояние! Но предложение, разумеется, было отклонено. Тогда-то Хурд в первый раз и увидел Антуанетту Сент-Ив. Вы легко можете представить себе, что произошло. С этой минуты мерзавца охватила страсть, отодвинувшая на второй план все остальное. Он был настолько умен, что повел себя пристойно, если, впрочем, можно считать пристойным, что он сделал предложение к концу второй недели знакомства…

Клифтон усмехнулся.

— Должен вам заметить, Джон, что я не выжидал двух недель, чтобы сказать мадемуазель Сент-Ив то же самое, что сказал ей Иван Хурд.

— И я до сих пор удивляюсь, как вы уцелели. Очень уж хорошего мнения о вас, вероятно, Антуанетта. Положим, разница ей, конечно, ясна. Хурду же она определенно дала понять, что видит его насквозь и презирает.

Но Хурд не такой человек, чтобы отказываться от того, что он наметил. Он привык брать препятствия, как танк, который минует проволочные заграждения и окопы. Отказ Антуанетты лишь сильнее разжег его страсть. Он не рассчитывал на то, что она может полюбить его: видел, что она его ненавидит, но это только распаляло его желание. Он хочет обладать ею, и, я думаю, сейчас, на улице Нотр Дам, готов половину своего состояния сложить ради этого к ее ногам. Предлагал он вместе со своим именем и состоянием и другое: предлагал прекратить борьбу против Лаврентьевской компании, вернуть нам все отобранные участки. Это предложение было сделано через меня, в надежде, что я повлияю на Антуанетту. Когда он окончательно осознал, что она ни во что не ставит все, что он может предложить ей, он перестал маскировать свою подлинную сущность — сущность зверя джунглей. Он решил загнать ее в угол, как загнал нас, вынудить ее отдаться ему. И начал с того, что с этой целью провел одно из самых подлых гражданских законоположений нашей провинции.

Вы видели, как привязаны Антуанетта и ее брат к остаткам старины и древним реликвиям, сохранившимся с того времени, когда первые пионеры положили здесь начало Новому Свету? Их уж немного осталось. Антуанетта и Гаспар только и мечтают о том, чтобы ценою каких угодно жертв сберечь от разрушения последние. Хурд узнал об этом и придумал новую ловушку. Его агенты действовали исподтишка. Он скупил в Квебеке и в окрестностях на миллион долларов недвижимости, в том числе все, что имело историческое значение, мало того, благодаря своему влиянию, он добился того, что улицы Notre Dame, Petit Champlin и Cul de Sac были обречены на перепланировку. Дом Сент-Ива, вместе с другими, должен быть снесен! Конец мечтам, конец счастью Антуанетты Сент-Ив! И если она хочет спасти то, что так дорого ее сердцу, нет другого выхода, как только отдаться Хурду!

Он замолчал и встретился глазами с Клифтоном. Каждый из них понимал, что скрывается за холодным и спокойно-напряженным молчанием другого.

— Теперь, — спустя некоторое время закончил Денис, — вы понимаете, что дело идет не только о спасении Лаврентьевской компании, но о защите двухсотлетней старины, о жизни, счастье и чести прекрасной девушки! Мало того, меня пугает Гаспар Сент-Ив. Он — человек, который опоздал родиться. Честь для него — основа всего. И если Иван Хурд победит — он конченый человек, ничто не удержит руки Гаспара. Боится этого и его сестра. Вот почему брат Альфонсо всегда сопровождает Гаспара. Вы думаете, что расстались с ним у входа в уличку Нотр Дам? Но он раньше вас вошел в дом Сент-Ива. Он всегда в распоряжении Антуанетты Сент-Ив и следит за тем, чтобы Гаспар не встретился с Хурдом. Обеспокоена этим и милая девушка в долине Сен-Фелисьен — Анжелика Фаншон, — она даже дала слово, что выйдет за Аякса Трапье, если только Гаспар нападет на Ивана Хурда.

— Вот как! — перебил его Клифтон. — Мне многое проясняется сейчас, Джон. И я вижу лишь один выход.

— А именно?

— Я должен сам убить Ивана Хурда!

Он засмеялся с буйной и почти радостной непринужденностью.

Денис положил руку ему на плечо.

— Узнаю старого Клифтона! Давно мне хотелось слышать такой решительный и твердый голос! Оба мы знаем, что вы не убьете Ивана Хурда, разве необходимость заставит. Но все же во мне заговорила надежда с той минуты, как я узнал, что вы живы и вернулись. Вы — дитя лесов Канады, каким был и мой дед. При ваших знаниях, опыте в лесном деле, при ваших данных борца и уменье внушать людям любовь и уважение, — соединившись все вместе против Ивана Хурда, мы, может быть, и победим. Так мне думается сейчас, хотя недавно еще катастрофа и поражение казались неизбежными.

На Гаспара Сент-Ива при настоящих условиях нельзя рассчитывать как на руководителя лесными работами. И нет другого человека, который мог бы отразить решительный приступ. Сам я не гожусь для этого. Между тем Хурд готовит последний приступ на весну. То, что он затеял, под стать грабежу, убийству, разбою. Раскрыла его планы Антуанетта. Он уже начал проводить их в жизнь.

Благодаря его стараниям на наших разработках среди людей, годами работавших в лесу, начались раздоры. Из Соединенных Штатов и других мест он нагнал сюда целую орду людей из подонков, чуть ли не объявленных вне закона. Он начал строить плотины, чтобы помешать нам сплавлять бревна. Он хладнокровнейшим образом поджигает лес…

Этой зимой и ближайшей весной все разрешится. И… — Он остановился, как бы для того, чтобы сильнее оттенить следующие слова: — И Антуанетта Сент-Ив утверждает, что сейчас пришло время действовать не мужчинам, а женщинам. И в этом последнем этапе нашей борьбы с Иваном Хурдом мы будем проводить ее план. Вот почему она, а не я, вела переговоры с Иваном Хурдом, когда вы явились к нему. Он просил ее пройти в соседнюю комнату, пока примет вас. В результате Антуанетта просит вас сопровождать ее не на жизнь, а на смерть, в экспедиции, которая отбудет из Квебека в леса севера послезавтра утром. Согласны вы, Клифтон Брант? Готовы ли бороться рядом с нами?

— До последнего! — негромко ответил Клифтон. — До последнего!

Он взглянул на часы и протянул руку Денису.

— Если Иван Хурд был аккуратен, он уже четверть часа как беседует с мадемуазель Сент-Ив, — холодным, ровным голосом сказал он. — Я хочу отправиться туда, Джон, походить взад и вперед перед домом, пока не закончится их совещание, а затем встретиться с ним лицом к лицу при выходе из улицы Нотр Дам. Спокойной ночи!

— Спокойной ночи! — ответил Джон Денис.

Глава XIV

Клифтон не терял времени, спускаясь в Нижний город: пугала мысль о том, что происходило сейчас на улице Нотр Дам, и хотелось скорей начать действовать.

На террасе оркестр доигрывал свой последний номер. Клифтон на минуту остановился, прислушиваясь, и прислонился к перилам над головокружительной пропастью, отделявшей его от крыш Нижнего города. Возникло ощущение, будто он из земного существования перенесся в нечто нереальное и слишком прекрасное, чтобы оно могло быть долговечно. Звуки музыки плыли к нему, нежные, парящие между небом и землей. Полмира лежало глубоко внизу; огни его мягко светились на таком далеком расстоянии, что местами напоминали разбросанные по темной синеве звездочки.

Он видел извилистые улички, начинавшиеся у самой скалы; свет пятнами падал из узких окон, и от этого еще гуще казался мрак в промежутках. На реке сверкали двойными языками огни; некоторые из них не меняли положения, другие — передвигались.

Французское военное судно было пришвартовано в том самом месте, где триста девяносто лет назад причалило крошечное суденышко Картье, и фонари британского истребителя давали сигналы там, где впервые вступил на берег Нового Света Шамплэн. Чье-то пение неслось снизу, издалека, из таинственного полумрака. Пела женщина. А вверху сияли миллионы звезд, и никогда еще они не казались ему такими яркими, крупными, никогда не обещали так много.

Он начал спускаться с холма по лестнице «Casse-Cou»[2]; звуки музыки доносились все глуше, все слабее; и с каждым шагом все очевиднее выявлялось для него, что огромная перемена произошла в нем самом, что потому и мир не кажется ему уже серым, однообразно скучным, и жизнь волнует его по-новому.

Обрадованный, он рассмеялся. С раскаянием вспомнил Бенедикта и Клэретт Эльдоз и подумал, как пуст и ничтожен бывает человек, пока не приобщится таинству любви. А он любит Антуанетту Сент-Ив. Он без слов повторял это в глубине души. И не только любит — преклоняется перед ней. Он и не воображал, что может испытывать такое чувство. Но тут ему пришло в голову, что то же испытывал, наверное, и Бенедикт, и Клэретт Эльдоз, и Амелия де Репентиньи, прабабка Антуанетты Сент-Ив, о которой Антуанетта рассказывала за обедом, и многие и многие теперь и в давно прошедшие времена! Эта мысль вернула его на землю и, оглядевшись, он увидал, что идет по улице Нотр Дам.

Он прошел мимо дома Антуанетты, так же освещенного, как час назад; Хурд, по всей вероятности, там. Что, если войти туда? Он горел желанием снова стать лицом к лицу с Хурдом, как можно скорей оповестить его, что теперь уж между ними бой будет смертный. Он дошел до конца улички, и холодное спокойствие мало-помалу овладевало им. Он верил в свои силы, но сознавал, что надо быть осторожным и владеть собой.

Три-четыре раза прошел он мимо дома. Каждый раз он замечал в конце улицы темный силуэт, который таял во мраке при его приближении. Уж не брат ли Альфонсо тоже бдит и бодрствует, днем и ночью, на улице Нотр Дам?

Стук открывшейся и захлопнувшейся двери резко, как пистолетный выстрел, нарушил тишину — двери дома Сент-Ива.

Клифтон прижался к стене. Место выбрано удачное: стоит шагнуть вперед — свет упадет ему прямо на лицо, и Хурд не может не узнать его.

По шагам, да по тому, как хлопнула дверь, было ясно, что Хурд вне себя. Когда Хурд поравнялся с ним, Клифтон выступил из тени. Они встретились лицом к лицу.

Хурд имел страшный вид: глаза его пылали, толстые губы отвисли, дышал он прерывисто и тяжело. Увидав Клифтона, он быстро сунул руку в карман.

Клифтон холодно улыбнулся.

— Мы пока не в лесу, Хурд, — предостерегающе сказал он, — лучше не стреляйте. Предоставьте такого рода работу вашим наемникам, но, предупреждаю вас, получше выбирайте людей — не так, как в Гайпоонге!

Он не дал Хурду ответить и продолжал ледяным тоном:

— Я ждал вас. Хотел сказать вам, что я понял, какого дурака я свалял в Монреале, не убив вас. Теперь предупреждаю: я убью вас, не здесь и не сейчас, потому что хочу дать вам еще один шанс. Если вы им не воспользуетесь, все ваше влияние и политическое могущество вас не спасет. Я убью вас — где бы ни пришлось: в лесу, на улице, в вашем доме! — если только вы будете продолжать ваши козни против Лаврентьевской компании и Антуанетты Сент-Ив!

Хурд успел овладеть собой. Он оскалил зубы и засмеялся жестким смехом. В одну минуту он превратился в Taureau — в быка, готового ринуться на врагов.

— Дурак! — бросил он, расправляя массивную грудь. — Стрелять я, конечно, не стану. Я подожду. Я буду приканчивать вас понемногу, дюйм за дюймом. Я рад, что вы не попали в руки полиции, это было бы слишком благополучным для вас концом. — Суставы его пальцев хрустнули, так крепко он сжал руки. — Жалкий хвастунишка!

Он двинулся дальше, но Клифтон преградил ему дорогу.

— Вы не любопытны, Хурд? Вас не интересует, почему я собираюсь убить вас, если вы не откажетесь от злодейских замыслов, цель которых — заставить мадемуазель Сент-Ив отдаться вам?

Изумление отразилось на лице Хурда.

— Вам известно, что… что…

— Все, — ответил Клифтон. — И неудивительно, раз я собираюсь жениться на Антуанетте Сент-Ив! Теперь вам понятно, почему я с легким сердцем убью вас?

И с этими словами он повернулся и зашагал вниз по улице Нотр Дам. Последние слова вырвались у него почти против воли. Он рад был, что произнес их. Но по мере того, как он приближался к дому Антуанетты Сент-Ив, страх заползал ему в душу.

Остановившись у дверей, он колебался мгновение, затем постучал и вошел в маленькую прихожую. Постучал у второй двери. Послышались легкие шаги, потом все затихло.

— Стучит Клифтон Брант, мадемуазель, — сказал он успокаивающе.

Дверь медленно открылась.

После визита Ивана Хурда он рассчитывал найти Антуанетту с пылающими щеками и горящими глазами, как истую маленькую воительницу, какой он считал ее. Внешний вид Антуанетты поразил его: она была смертельно бледна, так что пышные вьющиеся волосы тяжело, как вылитые из металла, обрамляли бескровные щеки. В бездонной глубине глаз горел странный огонь. Трагически бледная, она была еще красивее, чем в ту минуту, когда Клифтон увидал ее впервые. Но сейчас в ее красоте было что-то пугающее. Его первым побуждением было скрыть от нее, что ему бросилась в глаза происшедшая в ней перемена. И он попытался вернуть краску на ее щеки, заразив ее своим безграничным оптимизмом и вернув ей веру в его силу.

Он сказал:

— Простите, мадемуазель. Уже поздно, но я не мог бы заснуть, не повидав вас еще раз. Я все узнал от Джона Дениса. Он очень расстроен, очень. И я вернулся, чтобы самому убедиться, что у вас все благополучно. Я встретил Хурда на улице. Мы мило поболтали с ним. Бессовестный негодяй и безнадежный осел, к тому же — очень типичный. Я и на фронте много встречал таких. В делах или под ружьем — они всюду одинаковы. И в обращении с ними применим лишь один метод. Я рад, что это еще свежо у меня в памяти. Прошу вас, не тревожьтесь, мадемуазель… Антуанетта.

Только на последнем слове слегка дрогнул его голос. Он заметил, что щеки девушки начинают розоветь.

— А вы уверены, кэптен Брант, что Джон Денис ни о чем не умолчал?

— Уверен, я только не слыхал подробностей того плана, который заставляет вас отправиться на север. А о Хурде не думайте, с этой ночи он — мой! Я так и сказал ему.

Он поклонился, собираясь уйти.

Она остановила его движением руки.

— Вы готовы убить Ивана Хурда?

— Если бы от этого зависела ваша жизнь и ваше счастье.

— Но это вовсе не нужно! — страстно выкрикнула она. — Я вовсе не его боюсь. Пусть разоряет нас, выгоняет из леса, сносит этот дом — жить все-таки можно. Пугает меня брат Гаспар — он близок к безумию. Если Хурд не остановится…

— Знаю, — успокоил ее Клифтон. — Денис говорил мне. Но теперь я отвечаю за вашего брата.

Она облегченно вздохнула. На его уверенные речи ответно засияли ее чудные глаза. Тяжесть свалилась у него с сердца. В эту минуту ни одной мрачной мысли не могло возникнуть у него. Весь мир казался ему полным надежды, лицо его дышало оптимизмом и верой в будущее, и ее лицо тоже начинало медленно зарумяниваться.

— Эта скотина напугала вас, да?

— Было очень неприятно.

— Но разговор был решительный?

— Да.

— Тогда все будет хорошо! Ложитесь, и пусть вам снятся сны, где будет только солнце и удача и, пожалуй, я…

Улыбка, которая светилась в его глазах, была заразительна. Она улыбнулась тоже. Ее блестящая головка близко склонилась к нему, когда она прощалась с ним.

— Я рада, что вы вернулись, — сказала она, и, уйдя от нее, он, не переставая, повторял эти слова: «Я рада, что вы вернулись», пока ему не начало казаться, что ничего другого он с начала мироздания не слыхал.

Глава XV

Было уже за полночь, когда Клифтон перестал бродить по городу и разыскал себе комнату. Но ложиться он еще не собирался. По дороге он купил газету и сигар. В гостинице ему пришлось давать объяснения насчет отсутствия у него багажа. Вещи его остались в доме на улице Нотр Дам. Было очевидно, что Гаспар и его сестра вначале смотрели на него как на их гостя. Однако, помнится, когда он уходил с Джоном Денисом, ни слова об этом не было сказано. Конечно, его поведение в отношении Антуанетты Сент-Ив должно было сильно поразить брата и сестру, больше, пожалуй, чем неожиданный визит Ивана Хурда. И предлагать ему свое гостеприимство после того, что было им сказано, стало для них немыслимым.

Но Клифтон ни о чем не жалел. Чувство счастья и ликующего восторга не давало ему уснуть. Он рад был, что высказал правду. Пусть Антуанетта Сент-Ив считает его дерзким, чересчур смелым — все равно. Все же лучше, что истина вскрылась сразу.

Он нашел в ящике стола почтовую бумагу и начал писать. Вся его душа, его любовь, его уверенность в будущем вылились в словах. Он не перечитал, когда закончил. Запечатал конверт и написал адрес.

Он понимал теперь то, что без слов говорили ему небеса, звезды, вся природа за долгие годы его странствований. Он искал — и нашел. Пусть узнает все Антуанетта Сент-Ив.

Он спустился вниз и отправил письмо. Потом долго ходил по комнате, представляя себе, как отнесется к письму Антуанетта. Удивится, конечно. Сочтет его не совсем нормальным; пожалуй, очень рассердится. Он представлял ее себе, всю в белом, в кружевах, с рассыпавшимися по плечам шелковистыми кудрями и с его письмом в руках. Что если она примет его слова за бред сумасшедшего? Ему стало не по себе.

Было три часа, когда он лег, не раздеваясь. Хотелось лишь подремать немного. Джо и Бим должны были приехать в половине восьмого утра. Антуанетта, верно, будет встречать их. Он тоже отправится на вокзал, потом повезет их завтракать. Он закрыл глаза, твердо решив проснуться в пять часов. Обычно он умел заводить себя, как будильник, на определенный час.

Но на этот раз что-то в механизме испортилось. Было десять часов, когда он взглянул на часы. Солнце поднялось уже высоко, и мальчишки-газетчики громко предлагали на улице утренний выпуск газеты.

Он вскочил испуганный. Лишь к одиннадцати часам попал он на улицу Нотр Дам. Совершенно естественно, что он хочет повидать Джо и Бима. Антуанетта, конечно, поймет и извинит.

Когда он стучал в дверь дома Сент-Ива, он чувствовал себя не совсем уверенно. Не было прежней собранности, и сердце билось не так ровно, как накануне вечером. Что это — страх? Он встряхнулся и, смеясь, отогнал эту мысль. Никто не выходил на стук. Он потянул дверь, она была заперта. Он стал стучать сильней — никакого ответа. Погулял с полчаса, вернулся снова — опять ничего. Разыскал телефон, но и по телефону ответа не добился. Странно, что даже служанка не подходит.

Было около полудня, когда он пришел к Джону Денису. Тот, видимо, ждал его и вздохнул облегченно, когда Клифтон вошел к нему в комнату.

— Я уж начал бояться, не случилось ли что-нибудь с вами, — встретил он Клифтона, — нервы мои никуда не годятся. Вот ваши вещи, а вот вам два письма — от Антуанетты и от Гаспара.

Клифтон постарался скрыть свое замешательство.

— Я проспал, — объяснил он, — и на улице Нотр Дам достучаться не мог.

— Они уехали. — Денис пожал плечами. — Никогда нельзя сказать заранее, как поступит Антуанетта Сент-Ив. Так и на этот раз: она уехала в Метабетчуан поездом, вместо того чтобы проделать приятное путешествие водой. Не знаю, что заставило ее сняться с места так неожиданно, но с ней ее брат, расстрига и мальчик с собакой. С собакой, понимаете? Не скажете ли вы мне что-нибудь, кроме того, что она говорит в записке, которую я получил утром?

— Я еще менее осведомлен, вероятно. Вы сказали, что у вас есть письма для меня?

Денис протянул ему два конверта, которые лежали перед ним на письменном столе.

Клифтон распечатал сначала маленький, залепленный восковой печатью конверт. Почерк был такой же прелестный, как сама Антуанетта Сент-Ив.

«Если бы не то, что мне нужна помощь человека Вашего возраста и с Вашим опытом, я бы предпочла не просить Вас следовать за нами в Метабетчуан, — писала она. — Но чудовищная дерзость смягчается благодаря Вашему возрасту. Я не успела прочесть всего Вашего письма и вряд ли когда-нибудь удосужусь — столько слов и такая бедность мысли! В Метабетчуане мы пробудем, вероятно, день-два, прежде чем отправимся дальше. Полковник Денис объяснит Вам, в чем дело.

Однако, желая Вам добра, я позволю себе посоветовать Вам обратиться к психиатру, хотя бы для того, чтобы он определил характер Вашего заболевания.

Желаю Вам поскорей поправиться.

Антуанетта Сент-Ив».

Клифтон, весь бледный, обернулся к Денису.

— Тут ничего не сказано, — пробормотал он и вскрыл письмо Гаспара.

Оно было коротко:

«Моя возлюбленная сестрица совсем закрутила нас с этим неожиданным отъездом. Пишу Вам лишь для того, чтобы напомнить Ваше обещание быть со мной, когда я переломаю кости Аяксу Трапье. Как только Вы прибудете в Метабетчуан, мы выработаем план действий».

У Клифтона отлегло от сердца.

— Я должен следовать за ними первым же поездом. Когда он отходит?

— Послезавтра.

Сердце Клифтона упало.

— Не раньше? Нет ли другого способа?

— Пешком, сотни миль пустынными местами. Впрочем, — спохватился Денис, — полчаса назад мне звонил Люсьен Жанно, один из летчиков, которые по поручению правительства наносят на карту северные лесные земли. Его база в Робервале, на озере святого Иоанна, и он сегодня летит туда… Если вам это улыбается…

— Улыбается! — чуть не закричал Клифтон. — Ради всего святого, устройте мне это, Джон. Будь у меня миллион долларов, я отдал бы его за то, чтобы быть на стареньком метабетчуанском вокзале, когда Антуанетта Сент-Ив выйдет из поезда. Где Жанно? Возьмет ли он меня?

Денис был уже у телефона. Ему удалось захватить Жанно в одном казенном учреждении. Да, Жанно с удовольствием возьмет с собой мсье Бранта. Отлет назначен на два часа.

Клифтон с радостным возгласом опустился в кресло.

— Не удивляйтесь моему волнению, — пояснил он. — Я рвусь на поле сражения. И я уверен, Джон, как никогда ни в чем не был уверен в жизни, — мы побьем Хурда. До двух часов вы должны рассказать мне еще многое, прежде всего — какой план действий предложила мадемуазель Сент-Ив?

Денис приготовился к объяснению; он разложил на столе карты, планы и начал с того, на чем остановился накануне вечером. Он прежде всего показал Клифтону расположение плотин, мостов, дорог, лагерей дровосеков и сплавщиков. Синим были помечены владения неприятеля. Клифтону сразу стала ясна трагичность положения. Они не только работали на одной реке с врагами, но во многих местах пользовались теми же дорогами и мостами.

— Мы не в одном сражении побывали вместе, Клифтон, — говорил Джон Денис, — и нам не трудно оценить положение. Для меня теперь ясно, что поражение или победа будут зависеть главным образом от превосходства живой силы, и превосходства не столько численного, как морального. Сейчас преимущество на стороне Хурда. Силы его организованы, машина смазана и работает без зацепок благодаря главным образом неограниченным денежным средствам. Наши же силы надломлены, рассеяны, подорваны его провокационными приемами.

Антуанетта Сент-Ив и считает, что важнее всего для нас сейчас приобрести в лесу друзей. И что эта задача больше по плечу женщинам, чем мужчинам. Поэтому она и решила отправиться на север, жить общей жизнью с теми, кто там работает, и их семьями; сеять семена правды там, где Хурд и его люди сеяли отраву. Не себялюбие руководит ею, Клифтон. Она любит тех людей, среди которых собирается жить; знает многих из них. Она любит лес. Она решила провести в лагерях всю зиму и всю весну, до окончания сплава. Я долго отговаривал ее, но уступил в конце концов, тем более что она обошлась бы и без моей санкции. Затея ее не безопасна. Хурд понял ее намерения и собрал в тех местах самую скверную, какую только можно было найти, шайку, которая зимой разнуздается еще больше. А Антуанетте придется постоянно сталкиваться с ней. Она непременно хочет побывать в хурдовских лагерях, перезнакомиться с его буянами, пристыдить их, что они ведут войну с женщиной. План смелый. Как вы полагаете? Может удаться. Может и провалиться. Если провалится или что-нибудь случится с ней, я и хочу, чтобы вы были готовы вступить в другого рода бой. Вам будут предоставлены самые широкие полномочия в лесу. Мадемуазель Сент-Ив согласилась на это с той оговоркой, что на нее лично ваше влияние простираться не будет, она это усиленно подчеркивала. — Денис засмеялся, пожимая худыми плечами. — Идите же, Клифтон, своим путем. Себя я признаю побежденным, и все бремя перекладываю на ваши плечи. Судьба Лаврентьевской компании и судьба Антуанетты Сент-Ив и ее брата в ваших руках. Задача предстоит вам трудная. Но… дело идет о счастье Антуанетты. Эта мысль должна вдохновлять вас.

— Будет вдохновлять, — подтвердил Клифтон.

Наскоро позавтракав, они около двух часов были на пристани, где их уже ждал Жанно, тонкий, с живыми глазами и приятной улыбкой француз. Он встретил Клифтона так приветливо, что они сразу почувствовали себя близкими.

В последнюю минуту Клифтон спохватился: побежал в соседнюю телеграфную контору и отправил Антуанетте Сент-Ив, пассажирке поезда на Метабетчуан, следующего содержания телеграмму, которую она должна была получить около половины четвертого:

«Побывал у психиатра. Уверяет, что я душевно здоров, но нуждаюсь в очень нежном внимании и заботах. Люблю.

Клифтон».

Спустя несколько минут полковник Денис смотрел, как гидроплан птицей взвился над водой, выровнялся и, держа путь на север, быстро скрылся из глаз.

Глава XVI

Клифтон летал в свое время над Бельгией и Эльзасом и некоторыми французскими провинциями; смотрел сверху вниз на шпицы Лондона и Парижа; дважды парил над Гайпоонгом и с английским летчиком побывал над Бомбеем, но ничто не производило на него такого впечатления, как этот старый город Квебек и окружающие его удивительной красоты места. Мысль его работала с такой же быстротой, с какой они неслись вперед, и думалось, что Картье и Шамплэн, и Роберваль, должно быть, внутренним зрением посмотрели сверху вниз на эту сказочную страну, прежде чем сделали ее колыбелью Нового Света.

В других местах Клифтон с интересом и любопытством присматривался к делам рук человеческих; здесь же все усилия человека казались ничтожными, торжествовала природа. Мелькнул мощный замок Фронтенак на краю обрыва, старинные укрепления, серые стены монастырей. С запада на восток прорезала леса могучая река святого Лаврентия; другая, поменьше, словно защищающая рука, обвила Квебек, покоящийся в колыбели, которую она образовала. Куда ни глянь — всюду искрились и голубели воды.

В рамке царственного багрянца поднимался из них остров Орлеан, а дивная река Монморанси терялась в лесах, раскинувшихся по земле, как огромные желтые ковры. Он видел десятки рек и озер и между ними — старинные города и селения, которые вдруг выглядывали из-за зеленой завесы или со дна укромной долины и тотчас скрывались снова. Жанно взял выше, и горизонт расширился, дали затянуло синей, неуловимой дымкой.

После нескольких первых минут, усвоив общее впечатление, Клифтон стал разбираться в деталях. Он снова увидел огромный замок Фронтенак — величиной уже с детскую игрушку. Квебек быстро расплывался черно-белым узором из теней и солнечных пятен. Остались позади и Левис, и Шарльбург, и Сен-Фуа. Вспыхнул золотом крест в Интиан-Лоррете. Все уже становилась река святого Лаврентия, все длиннее ленточки рек — Монморанси и Жак Картье.

— Увидим мы поезд? — в рупор спросил Клифтон летчика.

— По ту сторону озера Балискан я буду лететь вдоль железнодорожного пути. Мы минуем ваших друзей около четырех часов.

— Если бы они могли видеть нас! — воскликнул Клифтон.

Жанно ухмыльнулся. Денис рассказал ему достаточно, чтобы любопытство и воображение его заработало.

— Обещаю вам заинтересовать всех пассажиров, — сказал он.

Клифтон взглянул на часы. Было половина третьего. В три они пролетали над роскошной озерной страной, которая начинается за полосой густых, непрерывных и диких лесов бывших земель Губерта. Исходя от озера Крош и озера святой Анны как центра, Клифтон насчитал до сорока озер по радиусу в тридцать миль. С севера и запада горизонт замыкало озеро Балискан, как огромный изумруд, оправленное в суровый гранит и вечнозеленые леса. Еще полчаса — и гидроплан понесся над длинной, едва заметной ниточкой, перерезывавшей эту дикую страну. Это была железная дорога. Француз снизился настолько, что было видно, как сверкают на солнце стальные рельсы.

Немного погодя они миновали идущий товарный поезд; сверху он казался цепочкой игрушечных вагончиков, неподвижно стоявших на месте. Тут Жанно заговорил о вещах, интересных для Клифтона: о том, как быстро сводятся на нет громадные леса Квебека. Клифтон слушал его, но сам не спускал глаз с железнодорожного полотна.

— Беда не в том, что леса вырубаются, — говорил Жанно, широко поводя рукой, как бы охватывая тысячи квадратных миль, — это могло бы продолжаться бесконечно, если бы была организована правильная охрана лесов вместо «политического контроля». Политические деятели не умеют бороться с червем, выедающим почки, с жуком, сгрызающим кору, с грибковыми болезнями; и пока им будет предоставляться возможность заменять кадры лесных работников своими фаворитами — положение не изменится. Взгляните. Вот что вскрылось благодаря съемкам с гидропланов. То темное пятно там — это десять квадратных миль леса, выжженных в прошлом году. И от червя, и от грибка погибло за последнее время сосны и других хвойных деревьев не меньше чем на десять миллионов долларов. Если бы не искусство и техническая сноровка отдельных лиц и организаций…

— Я и еду на север ради того, чтобы бороться с таким положением вещей, — отвечал Клифтон. — Вы знаете Хурда?

Жанно выразительно пожал плечами.

— Хурда и его банду? Вот вам пример, как десять умных негодяев могут в парламенте заткнуть рты и отвести глаза в десять раз большему числу благонамеренных людей. Если бы что-нибудь разрушило политическое влияние Хурда, через пять лет у нас был бы налажен такой же уход за лесом, какой фермер оказывает своему полю, своему саду. Но для того чтобы у нас справились с Хурдом и ему подобными, надо, чтобы народ наш осознал, что вся жизнь его зависит от леса. Если бы не лес, у нас невозможно было бы ни земледелие, ни развитие промышленности, торговли, невозможна была бы никакая культурная жизнь. Вот что надо внушать народу, и тогда царству политических паразитов быстро придет конец.

В увлечении Жанно свернул с линии железной дороги. Теперь он вернулся к ней и вдруг протянул руку:

— Дымок! — крикнул он. — Вы, вероятно, не видите пока. Но мы различаем. Это поезд, миль на десять впереди.

В манерах француза внезапно произошла перемена. Он вытянул вперед голову, настороженно вглядываясь, и подозрительные складочки залегли в уголках его рта.

— Надеюсь, вы выдержите, если мы поныряем немного? — сказал он. — Это лучший способ вызвать их к окнам, а раз вы хотите видеть мадемуазель Антуанетту… Она знает, что вы со мной?

— Нет.

Он улыбнулся про себя. Что бы сказала мадемуазель Антуанетта Сент-Ив, если бы знала, что он в машине, которая скоро будет проделывать сальто-мортале над медленно ползущим поездом? Как будет она реагировать, когда он, добившись своего, встретит ее на вокзале в Метабетчуане? Ах, если бы Жанно был настолько искусен, что сумел бы начертать в воздухе его инициалы. По ту сторону океана он такие штуки видывал. Чертовски опасно, разумеется, но он готов рискнуть. Клифтон намекнул об этом французу. Тот пожал плечами и промолчал.

Через несколько минут они нагнали поезд, до смешного медленно, на их взгляд, двигавшийся. Жанно поднялся на тысячу с лишним футов, потом, описав круг над озером Кискисинк, по берегу которого проходила линия, снизился до половины и вернулся к поезду. Их уже заметили. Машинист приветствовал их свистками, а из открытых окон выглядывали пассажиры. Клифтон замахал рукой, платком, закричал, забывая, что шум мотора заглушает его голос. Ему, как мальчугану, хотелось скакать, махать руками, вопить.

С возгласом предупреждения Жанно взвился высоко над озером. Что произошло затем, было выше понимания Клифтона. Он был прежде всего человеком земли, и вдруг из земного существования был переброшен в какой-то кошмар, состоявший сплошь из ныряний, прыжков, кувырканий, от которых у него замерло сердце, перехватило дыхание, потемнело в глазах, — все органы, казалось, смешались в какую-то анестезированную кашу. Единственной разумной мыслью была мысль о том, что Жанно сошел с ума, и они летят вниз с высоты миллиона миль, переворачиваясь при этом по три-четыре раза в секунду.

Он видел поезд, множество поездов — то над собой, то внизу. Одни убегали, другие пятились назад, и ни один не шел так, как подобает идти поезду. Сколько прошло времени, пока он не почувствовал смягченный толчок, плеск воды и затем легкое и плавное покачивание, Клифтон не решился бы определить. Может быть, минут пять, пятнадцать, неделя. Как бы то ни было, безумный Жанно не погубил их, и гидроплан легко скользил по воде.

Наконец он услыхал голос Жанно:

— Взгляните, кэптен Брант. Все до одного пассажиры у окон. И клянусь, если это не Гаспар Сент-Ив и его сестра в окне третьего вагона…

Клифтон не мог еще прийти в себя, и раньше чем он успел разобрать, который вагон третий, поросшая лесом коса заставила гидроплан свернуть на середину озера, а спустя две-три минуты они уже снова были в воздухе, оставляя далеко позади себя тоненькую ниточку дыма.

Француз добродушно улыбался.

— Видели вы их, мсье?

Клифтон кисло усмехнулся.

— Видел, должно быть. Я за эти минуты перевидал все — с начала мироздания и до наших дней. Где это вы научились таким штукам?

— Там. На Сомме… у Вердена, Ипра…

Клифтон протянул Жанно руку. Рукопожатие было крепкое, многоговорящее.

— Я не знал, — сказал он. — Полковник Денис не предупредил меня.

Спустя полчаса гидроплан уже спускался на безмятежную поверхность озера святого Иоанна, в нескольких сотнях ярдов от метабетчуанского берега, и маленькая лодочка уже спешила к ним.

— Наш телеграфный провод идет вплоть до места слияния Мистассини с Красной рекой, — сказал Жанно на прощание. — Если бы вам когда-нибудь понадобилось — несчастный случай или нечто в этом роде, — вызовите меня из Роберваля. Я через час буду у вас.

Мотор его загудел, и он, улыбаясь, махнул рукой. Когда Клифтон вышел на берег, гидроплан уже крошечным пятнышком темнел на закатном небе.

Вскинул на плечи свой мешок, Клифтон пересек железнодорожное полотно, миновал маленькую старую лесопильню и обошел хорошо знакомые ему две-три улицы Метабетчуана. Завернув в склад братьев Прайс, он узнал от агента, что кое-кто уже ушел в «большие леса». Узнав, что фамилия агента Трамблэ, Клифтон подумал: все так же ли многочисленны в северной стране Трамблэ, или Гиньоны, всегда соперничавшие с ними по части численного превосходства, уже догоняют их?

Он, не колеблясь, справился о «бэби», и оказалось, что Филипп Трамблэ — отец двух близнецов, появившихся на свет три месяца назад, с ними детей у него четырнадцать, и все растут на славу. Со временем Филипп рассчитывает иметь семейку, которой можно будет гордиться. Он, кстати, решил усыновить двоих детей первого из убитых в этом году в лесу человек. Это должно принести счастье. Клифтону нравились его оптимизм и чувство юмора, а когда в склад забежала на минутку — повидать мужа — мадам Трамблэ, он залюбовался ее свежим, здоровым лицом, которое так и дышало счастьем.

Что за народ в этом старом Квебеке! Радуются рождению каждого нового ребенка; матери близнецов завидуют той, которая родила тройню. Вопрос: «Как ваш новый бэби?»— из десяти раз в девяти приходится кстати и бывает принят как дружеское проявление личного интереса!

Он воспользовался приглашением Филиппа Трамблэ поужинать у него. Все четырнадцать детей были такие же чистые, как выскобленные до блеска полы мадам Трамблэ, и глаза Филиппа гордо искрились, когда он рассказывал о том, как недавно у его отца собрались члены семейства Трамблэ: за столом в доме хватило места лишь для тех, кто был не моложе шестидесяти лет; остальным пришлось обедать под открытым небом. Четыре кабана, в двести фунтов каждый, пошли на угощение. А все это были близкие родственники! Дальше троюродных не было никого!

Клифтон пришел на вокзал за полчаса до прихода поезда. Он ни о чем уже думать не мог и не спускал глаз со стрелки часов. Никогда он не испытывал такого приятного волнения. Приехать в Метабетчуан раньше ее — это чего-нибудь да стоит! Какой триумф для него, когда она его увидит! Он решил встретиться с ней как ни в чем не бывало. Он даже сделает вид, будто не замечает, что она удивлена. А у Гаспара, у расстриги, у маленького Джо, наверное, глаза на лоб полезут!

Последние минуты он ликовал, как мальчуган. Антуанетта рада будет ему, он в этом уверен, несмотря на ядовитый тон ее письма. Он перечитал письмо еще раз, стараясь найти между строк нечто, смягчающее его суровость. Он представлял себе Антуанетту такой, какая она была, когда писала, — со смеющимися глазами и улыбкой на устах.

Тут он услыхал свисток. Небольшая кучка народа собралась на платформе, и он отошел назад. Когда поезд остановился, он оказался как раз против третьего вагона и с бьющимся сердцем смотрел на выходивших пассажиров. Первой вышла полная женщина с тремя ребятами, которые цеплялись за ее юбки; потом — старичок с корзиной яиц; трое дровосеков, с мешками и в высоких сапогах; наконец собака, которая устремилась в толпу, сильно натягивая ремень, на котором была привязана. Бим! Клифтон едва не вскрикнул, когда старый пес показался на платформе. Другой конец ремня мужественно держал в руках Джо. Вслед за ними показался огромный узел, потом Гаспар Сент-Ив, пыхтя и ворча на его объемистость, и вплотную к нему — брат Альфонсо, с пустыми руками и всегда готовым советом.

Клифтон, затаив дыхание, ждал появления Антуанетты. Она вышла вслед за братом и монахом и на секунду задержалась на ступеньке вагона — тоненькая, мальчикоподобная богиня в серой курточке и шароварах, в маленькой шотландской шапочке с пером сбоку. Клифтону хотелось броситься к ней, помочь ей, но он не в силах был сдвинуться с места.

Она была совсем не похожа на ту Антуанетту Сент-Ив, мягкую, всю в кружевах, какую он видел в доме на улице Нотр Дам. Сейчас, от кончика маленьких, хорошо обутых ножек и до золотистых кудрей, выбивавшихся из-под шапочки, она вся дышала какой-то новой силой, которой он не подозревал в ней до сих пор. Он никогда не думал, что серые шаровары да шапочка с пером, как будто бросавшие вызов всему свету, могли произвести такой эффект.

Он шагнул вперед, стараясь припомнить, что он намерен был сделать и сказать. Первым увидел его Гаспар и, не веря себе, уставился на него поверх своего узла. В эту минуту Бим с лаем бросился к Клифтону и так его толкнул, что шляпа свалилась у него с головы и откатилась к ногам старика с корзиной яиц. Джо последовал примеру собаки, и не успел Клифтон прийти в себя после их приветствий, как Сент-Ив, опустив наземь свой узел, уже тряс ему руки, совсем заслонив собою маленькую серую фигурку в шотландской шапочке.

И, чтобы испортить ему радость этой минуты, на которую он возлагал такие надежды, мадемуазель Сент-Ив взяла его шляпу из рук Джо, смахнула с нее пыль своим носовым платком и передала ее ему, проговорив совершенно равнодушным, без малейшего оттенка удивления, голосом:

— Немножко газолена, и от этого жирного пятна следа не останется, мсье.

И, не прибавив больше ни слова, она прошла мимо Клифтона к ожидавшей ее тележке.

Глава XVII

— Необычайно! Поразительно! — восклицал Сент-Ив. — Так это вы были в машине, управляемой этим сумасшедшим Люсьеном Жанно? А сестра моя, плутовка, молчала, когда все мы ломали себе голову — кто бы мог разделять с Жанно безумную забаву, смотреть на которую нельзя было без дрожи! Но мне следовало бы догадаться по ее бледности, по тому, как она дрожала, после того как все закончилось. Было мгновение, когда казалось, что Жанно прикончит вас.

— Если она была бледна и дрожала, то, очевидно, за Жанно, так как не знала, что я там, — сказал Клифтон.

Монашек залился смехом.

— Наша прелестная Антуанетта не так тупоумна, как ее братец, — сказал он, и Клифтону показалось, что лицо его больше прежнего похудело и осунулось. Он проводил глазами девушку, Джо и собаку и закончил:

— Думается мне, что она прекрасно догадалась, мсье, а что касается жирного пятна на вашей шляпе — газолен действительно вычистит его! — И с этими многозначительными словами он отошел от них и присоединился к Антуанетте.

Клифтон шел рядом с Сент-Ивом. Он больше не строил никаких планов. Его уверенность заколебалась. Он рассчитывал, что его спешный приезд в Метабетчуан произведет совсем иное впечатление на девушку, ради которой он решился на этот шаг. Он хотел этим доказать свою преданность ей, свою твердую решимость бороться за нее с такой же непоколебимой энергией, с какой он защищал бы свое собственное дело. Потерпев неудачу, он сразу почувствовал себя несчастным. Ему стало ясно, как смахивал его поступок на водевильный трюк. Жирное пятно на шляпе! Была минута, когда ему хотелось придушить Гаспара и Альфонсо, и в особенности Бима.

Антуанетта уже взобралась в допотопный экипаж. Джо уселся рядом с ней. Оба они смеялись, глядя на тощего Бима, вскочившего вслед за ними. Вот Антуанетта с улыбкой обернулась к брату Альфонсо: ее красивые зубки сверкнули, и задорное перо закачалось. Но когда Гаспар потащил Клифтона к экипажу, дружески пожимая ему руку, она встретила его холодным взглядом.

И тут же, как бы одумавшись, обратилась к брату:

— Пожалуйста, возьми Джо и Бима с собой, Гаспар. Я поеду с капитаном Брантом. Мне надо сказать ему кое-что.

У Клифтона сердце встрепенулось.

Он спустил вниз Джо и, кстати, справился у него — где его знаменитое ружье?

— Хотел бы я иметь сейчас при себе старое чучело совы — то, что приносит счастье, Джо, — сказал он достаточно громко, чтобы Антуанетта могла слышать. — Очень оно мне пригодилось бы сейчас.

Глаза девушки холодно смотрели на него.

Гаспар Сент-Ив поспешил объяснить:

— Когда мы бываем в этих местах, сестра не выносит гостиниц и душных комнат, мсье. Нас уже ждет ужин на берегу озера. Садитесь и…

Клифтон взобрался на сиденье. Девушка отодвинулась как можно дальше. Клифтон взглянул на расстояние между ними, потом на нее.

— Места для совы как раз хватило бы, если бы она была со мной, — мрачно проговорил он.

— Где ваши вещи? — крикнул ему вдогонку Гаспар.

— У братьев Прайс.

— Так вы можете захватить их дорогой.

— Капитану Бранту не понадобятся его вещи, брат, — сказала мадемуазель Антуанетта очень мило, но тоном, не допускавшим возражения, — я задержу его всего на несколько минут.

Большая черная лошадь тронула. Клифтон смотрел на девушку, но шапочка спускалась с этой стороны и закрывала от него ее глаза.

— Жаль, — вслух подумал он.

Она сидела очень прямо, крепче, чем нужно, сжимая вожжи маленькими руками.

— О чем вы жалеете? О том, что вы не вполне джентльмен?

— Нет, о том, что я не сижу с той стороны, где ваши волосы не прикрыты шапочкой. Отсюда я вижу лишь ваш подбородок и кончик носа, и выражение у них такое кровожадное, что я немного испуган. Можно мне пересесть?

— Если вам угодно.

Неожиданное согласие озадачило его, и он чувствовал себя преглупо, когда она остановила лошадь, чтоб дать ему возможность перейти. Несмотря на отчаянные усилия, какие он делал, чтобы не покраснеть, он чувствовал, что лицо его пылает, когда усаживался на новом месте, по другую сторону. Ее холодность и сострадательная улыбка на губах действовали на него удручающе. А была она чарующе хороша. Волосы ее горели в лучах заходящего солнца. Губы алели. Но в глазах, которые умели быть такими мягкими, была ледяная холодность и снисходительное презрение.

Она пустила лошадь рысью. Они миновали склад братьев Прайс, спустились с холма. Озеро святого Иоанна мягко поблескивало, освещенное заходящим августовским солнцем. Здесь, в этом зеленом раю, и в конце лета холмы и луга были зелены, как весной. Воздух был свежий, ароматный. Цвели цветы. Пели птицы. Небо было совсем бирюзовое. А прямо перед ними вилась дорога, которой исполнилось уже двести лет, дорога, которую проложили сначала индейцы, протоптали потом стада, которая заканчивалась далеко на севере, у девственных необитаемых лесов.

Покосившись на девушку, Клифтон заметил, что краска прилила ей к щекам, и глаза загорелись.

— Красиво, — рискнул он сказать. — И… это очень старая дорога.

— Не трудитесь, — оборвала она. — Мне это известно. — Она еще на полдюйма отодвинулась от него.

— Забудем, прошу вас, о живописной обстановке, кэптен Брант, и поговорим о другом. Вы, конечно, считаете себя очень умным человеком. Это свойственно людям, которые, как вы, любят эффектные выступления. Вы сделали себя смешным и… невыносимым. Вы могли бы, пожалуй, позабавить меня, если бы не избрали меня мишенью ваших эксцентричностей. Я употребляю мягкое выражение. Другие назвали бы это манией. Но я знаю, вы были на войне… Эти ужасные годы могли оставить след. Контузия, например, или…

Она приостановилась, подыскивая слово.

— Продолжайте, Немцы были снисходительней ко мне. Каждое ваше слово убивает меня. И все это — только за то, что я люблю даже пыль, которую поднимают ваши ноги!

— Любите? — Она бросила на него гневный взгляд. — Любите и… оскорбляете?

— Осторожней! — резко остановил он ее. — Вы правите в яму. Дайте сюда.

Она сердито передала ему вожжи. Она была удивительно хороша в своем негодовании. — Я… я руку дал бы на отсечение, я убил бы себя скорее, чем позволил бы себе сознательно оскорбить вас. Что я сделал?

— Что? — В голосе ее была нотка удивления и… отчаяния. — Кэптен Брант, вы потеряли всякое чувство приличия… О, я не нахожу слов.

Она резко повернулась к нему. Глаза ее метали молнии, щеки пылали.

— Вы начали — с первого же вечера — у меня в доме. Я простила. Я даже позволила вам повторить оскорбление позже, по уходе Хурда. Я думала, что вы сами опомнитесь и пожалеете.

— Я не стыжусь того, что люблю вас, и не жалею об этом, — мягко сказал Клифтон.

— И в ту же ночь, — продолжала она, не слушая его, и покраснела еще больше, — вы объявили Ивану Хурду, что намерены жениться на мне.

— И намерен, да поможет мне бог, — с отчаянием подтвердил Клифтон. — Это не оскорбление, Антуанетта. Если… если мне это не удастся, я не хочу жить на свете.

— О, если бы Гаспар был здесь! — почти прорыдала девушка. — Вы называете меня Антуанеттой. А телеграмма, которую вы прислали мне в поезд!.. А история с гидропланом, и теперь это… это… Вы или с ума сошли, или… не знаю. Вам бы пора знать, как вести себя. Ведь вы… почти могли бы быть мне отцом…

Удар попал в цель. Она взялась за вожжи, и он безвольно уступил их. Он понурил голову. И в эту минуту нежная душа Антуанетты Сент-Ив возмутилась тем, что она наделала. Она быстро вскинула глаза на его расстроенное лицо; и изменившимся голосом, в котором и следа не осталось горечи, воскликнула:

— О, простите меня! Это было дурно, неверно, неблагородно. Я не думала того, что сказала. Но, может быть, так было нужно. Вы говорили мне такие вещи… совсем неожиданно… А теперь вам надо идти. Прошу вас!

Она задержала лошадь.

Он медленно, как под бременем возраста, которым она попрекнула его, вылез из шарабана. Он взглянул на нее. Лицо его вдруг постарело, и в глазах появилось выражение усталости.

— Я люблю вас, Антуанетта, — почти шепотом сказал он. — Люблю, как Крепин Маролэ любил Аделаиду двести пятьдесят лет назад, и я готов сражаться за вас. Но… — Прежняя усмешка на миг заиграла у него на губах. — Но… я старше Крепина… за эти века… произошла ошибка…

Она ударила черную клячу концами вожжей. — Вы моложе, чем был когда-либо Крепин, — крикнула она, и глаза блеснули так мягко, что сердце его забилось по-новому, пока он провожал ее глазами. Она не обернулась ни разу и исчезла за поворотом…

Не доходя до городка, он услыхал пение и шумные голоса и вскоре поравнялся с Сент-Ивом и всей компанией. Сент-Ив нес в руках его мешок.

— Вот ваши вещи, — сказал он и, пропустив остальных вперед, добавил: — Она прогнала вас, мсье?

— То, что от меня осталось, — кивнул Клифтон.

Сент-Ив расхохотался и снял шляпу, подставляя голову под прохладный вечерний ветерок.

— Да, она у меня умеет быть маленьким тираном. И за это-то я и люблю ее. Я захватил ваши вещи, потому что знаю: она пожалеет о том, что наговорила. В чем дело, приятель?

Клифтон посмотрел Сент-Иву прямо в глаза.

— Я люблю вашу сестру. Она это знает и недовольна. Я люблю ее так, как не любил никто ни одну женщину с начала времен…

Лицо Гаспара нахмурилось.

— Это неверно, мсье, — заворчал он. — Это бессовестная ложь! Ни одна женщина не была так любима, как любима мною Анжелика Фаншон. И если вы повторите…

— Значит, вы поймете меня, Гаспар! Мне жизнь не в жизнь без нее.

— Пф! — фыркнул Сент-Ив. — Только-то? Я не стану жить без Анжелики. В этом разница, не правда ли? Угодно вам признать это или выберем другой способ: трава здесь мягка и…

Клифтон с изумлением смотрел на него.

— Да вы разве не слыхали? Я люблю вашу сестру! Вы не возмущены, не расстроены?

— Что же из того? Любите, конечно! Надо быть слепцом и глупцом, чтобы не любить ее… Для меня это не новость с сегодняшнего утра. В суете отъезда она забыла ваше письмо на кровати, я и прочел его. Она не знает, конечно. О, если бы я мог написать так Анжелике. Пять лет жизни отдал бы за это. Я исполнился еще большим уважением к вам. Только вы должны взять обратно свои слова насчет Анжелики.

— Я ни слова не говорил о ней.

— Вы дали понять, что она не настолько хороша и прекрасна, чтобы можно было любить ее так, как, по вашему мнению, вы любите мою сестру.

— Беру свои слова обратно. А теперь, дайте мне мой мешок.

— Я понесу его.

— Я иду в другую сторону.

— Вы идете в эту сторону, — и Гаспар быстро зашагал вперед, чтобы нагнать Альфонсо и Джо.

— Но она отослала меня… Она сердита…

— Она еще больше рассердится, если узнает, что вы поймали ее на слове.

— Еще немного — и она ударила бы меня.

— А потом выплакала бы себе все глаза. Уж я знаю, поверьте мне. Она в поезде перечитывала ваше письмо, закрываясь журналом. И я поклясться готов: она знала, что вы в гидроплане, и была мела белей, когда казалось, что вы вот-вот шею сломаете. Да, мудрец сумел бы сказать, кто из нас глуп: вы или мы оба…

Спустя некоторое время за поворотом дороги открылся небольшой, прятавшийся за деревьями лужок на берегу озера и на нем две палатки. От костра тянуло смолистым дымком, и у огня суетился, звеня сковородками и котелками, человек.

Сент-Ив просиял.

— Утка! Жареная утка с луком! — объявил он. — А во всей стране вы не найдете человека, который умел бы так зажарить утку, или рыбу, или оленя, как Наполеон Плант.

Клифтон отошел в сторону. Но никаких признаков Антуанетты или Джо и Бима не было.

— Они у озера, — сказал Сент-Ив и крикнул так, что за полмили должно было быть слышно. Девичий голос раздался в ответ, и на откосе замелькали силуэты Джо и Бима.

Гаспар крепко ухватил Клифтона за руку.

— Пойдем, друг!

Клифтон смотрел на стройную фигурку, которая шла от берега. Джо и Бим в одну минуту были подле него. Но, держа за руку одного, трепля по костлявой голове другого, он не сводил глаз с подходившей, и сердце трепетно билось в груди.

Она сняла шляпу, распустила локоны, и свежий ветерок играл ими, рассыпая их по плечам. Она не пыталась подобрать их. «Она — совсем ребенок, — думал Клифтон, — дивный, прекрасный ребенок». Его удивляло, что радостная улыбка не сбежала с ее уст и тогда, когда она увидела его, не угасло мягкое сияние, теплившееся в глазах. Он стоял неподвижно, слегка нахмурившись, не выпуская из рук руки Джо.

Она поздоровалась с Гаспаром и повернулась к нему.

— Как медленно вы шли, а я умираю с голоду! — сказала она. — Нельзя сказать, что вы оба знаменитые ходоки, мсье Клифтон. — Она быстро отвернулась.

Ошибся он? Или она в самом деле назвала его Клифтоном? И не мелькнуло ли в этот миг что-то совсем новое в ее лице?

Глава XVIII

Позже Антуанетта Сент-Ив сидела подле костра и щеткой расчесывала себе волосы, одну вьющуюся прядь за другой, а Джо сидел рядом на земле, поджавши ноги, и не спускал с нее глаз.

Она тихонько смеялась и говорила с ним, и только отдельные слова долетали до Клифтона. Глядя на них, он думал, что одна немногим старше другого. В минуту раздражения Антуанетта Сент-Ив сказала правду, хотя и просила у него извинения потом. Он стар. Он с горечью признался себе в этом, глядя на группу у костра. Вот она притянула к себе Джо и стала щеткой причесывать упорно торчавший хохол, потом нагнулась и поцеловала мальчика в кончик веснушчатого носика. Маленькая, и хрупкая, с рассыпавшимися по плечам кудрями и небольшим красным ротиком, она сама казалась совсем ребенком, неотразимо милым ребенком.

Клифтон слышал, как она сказала:

— Пора спать, Джо. Скажи дяде Клифтону спокойной ночи, поцелуй его. А когда ты уляжешься, я приду, укрою тебя.

Джо подошел к Клифтону и поднял мордочку.

— Она сказала, чтобы я поцеловал вас, — как бы оправдываясь, объяснил он.

Клифтон нагнулся к нему.

— Слушайся ее во всем, Джо, всегда. Все, что она говорит, хорошо.

Он проводил мальчика в большую палатку, где должны были спать мужчины. Когда он вернулся, Антуанетта сидела у огня одна и вполголоса напевала что-то. Она подняла на него глаза.

— Я смотрел на вас издали и думал, какой вы прелестный ребенок, — сказал он. — Вы не сердитесь на это заявление, чисто отеческое?

— Сержусь, и очень. Нехорошо попрекать меня. Я просила извинения за вырвавшиеся в сердитую минуту слова. Напоминать мне их — не по-рыцарски. Спокойной ночи, кэптен Брант! Я иду к себе.

— Мы должны раньше порешить, как быть с Джо и Бимом, — холодно возразил Клифтон. — Они мои. Я заплатил за них двести долларов и заберу их, если мы с вами не поладим. Скажите мне, прежде всего, на что вам Джо?

— Он нужен мне, по-настоящему нужен, кэптен Брант. Я люблю Джо, я хочу заботиться о нем. Это придает мне мужества… отвлекает мысли, помогает…

— Тогда вы должны вернуть мне понесенные расходы или компенсировать чем-нибудь, мадемуазель. Я предпочитаю последнее.

— Вы хотите… чтобы я заплатила вам?

— Вот именно.

— Сколько?

— Я продам Джо, с Бимом в придачу, за один из этих локонов, до которых иначе вы мне и кончиком пальцев не позволите коснуться, конечно. Вот моя цена.

Он понял, что поднес зажженный фитиль к взрывчатому веществу. Слова сорвались у него неожиданно для него самого. Тот самый маленький бесенок или божок — почем знать, — который непрестанно навлекал на него немилость Антуанетты Сент-Ив, проявил себя снова, и при данных обстоятельствах упорство его доставляло Клифтону какое-то удовлетворение с оттенком торжества. В серых глазах его собеседницы удивление сменилось огоньком, который он видел уже в них раньше.

Она отодвинулась от него. При свете костра глаза ее пылали.

— Есть у вас ножик? — запинаясь, спросила она.

Он достал из кармана нож и отогнул лезвие.

— Как бритва, острое, — сказал. — Будьте осторожны.

Сталь блеснула. Острый край лег на локон, который она отделила левой рукой.

— Стойте! — крикнул вдруг Клифтон. — Не надо! Пусть остается на месте и считается моим. Я буду думать по крайней мере, что кусочек вас принадлежит мне. А Джо и Бима я все равно отдаю вам… Мне легче палец свой отрезать, чем…

Готово! Он услышал скрип ножа. Больно полоснул его по сердцу ее презрительный взгляд, когда она бросила к его ногам нож и локон и, молча повернувшись, скрылась в своей палатке.

Раскрытый нож лежал у его ног. Отблески огня играли на локоне, упавшем на лезвие, которое отделило его. Он поднял их и, услыхав голос возвращавшегося Сент-Ива, положил нож в карман, а локон — в одно из отделений своего бумажника.

Сент-Иву он сказал, что ляжет на песке, и, взяв свой мешок, спустился на берег. Ночь была прохладная, темнее обыкновенного, но все же не настолько темная, чтобы не видно было, куда идти. Белый песок как будто сохранил в себе что-то от дневного освещения. Клифтон нашел между двумя утесами местечко для своего мешка, а сам отправился вдоль берега.

Пройдя с четверть мили, он заметил, что не один: неслышно ступая, брел за ним Бим. Он потрепал его по голове и сказал ему несколько слов. Много миль прошел он, и неуклюжая тень Бима все время не отставала от него. Запоздавшая луна выглянула из-за разорванных туч. Было уже за полночь, когда он вернулся к скалам, подле которых оставил свой мешок. Он разостлал одеяло и сел, прислонившись спиной к одному из валунов.

Теснясь и обгоняя друг друга, быстро мчались тучи пониже луны; на озере и вокруг него было так тихо, что Клифтон подумал: уж не перед бурей ли такое затишье? Что-то предвещавшее ее было в воздухе. И Бим был неспокоен, ерзал тревожно в своем углублении в песке и изредка скулил.

Бим же обратил его внимание на то, что кто-то приближается к ним по берегу озера. Из-за поредевших в одном месте туч выглянула луна и осветила медленно шагавшую У самой воды фигуру с опущенной на грудь головой. Это был брат Альфонсо. Он прошел, заложив руки за спину, и потонул во мраке. И было в нем нечто, говорившее не только о тоске одиночества, так что Клифтон не решился окликнуть его.

Немного погодя согбенная фигура прошла мимо уже в обратном направлении, и снова повернула, пройдя шагов сто. Так ходил монах взад и вперед перед скалами, пока не протоптал тропинку у самого края воды, и каждый раз все ниже как будто опускались его плечи. Напряженную тишину нарушил опять-таки Бим, хрипло залаяв. В первое мгновение монах будто и не слыхал ничего, но затем он повернулся лицом к скалам и увидал сидевшего под одной из них Клифтона.

Клифтон поднялся. Снова выбившийся в это время из-за сгущавшихся туч лунный луч осветил изможденное лицо с глазами, поразившими Клифтона, — так они горели даже в полумраке. Но голос монаха, когда он заговорил, звучал совершенно ровно и спокойно.

— Pardon, monsieur, если я помешал вам; ночь тревожная; мне не спится.

— И мне тоже, — отозвался Клифтон, — думается, будет буря. — Они взглянули друг другу в лицо, и монашек улыбнулся, хотя глаза продолжали гореть странным огнем.

— В такую ночь и в такой час человек может проверить собственные силы, — сказал он, положив руку на руку Клифтона, — я этим и занимался. И вы тоже. К чему же вы пришли, друг?

— К тому, что я глупец и человек калибра много меньшего, чем тот, какой приписывал себе. А вы?

— Давайте погуляем.

Они вместе спустились на берег, и немного погодя брат Альфонсо ответил на заданный Клифтоном вопрос.

— А я пришел к тому, что я всего лишь — человек, — шепотом сказанные слова прозвучали трагично.

Клифтон долго не находил слов и молча шагал рядом. Наконец сказал:

— Я завтра расстаюсь с Сент-Ивом, чтобы быстрее двинуться на север. Но я встречусь с Гаспаром Сент-Ивом в Фелисьене в тот день, когда он должен будет сразиться с Аяксом Трапье.

— Да, Сен-Фелисьен… Аякс Трапье… Но вы не рассчитывали ехать так скоро… Что-то заставляет вас торопиться, друг? То, что случилось под вечер на дороге и позже, у костра, вероятно? — голос его пресекся.

— Вы знаете?

— Я застал Антуанетту в слезах, и она рассказала мне. А… у костра… я видел сам. Вы бежите от Антуанетты Сент-Ив!

— Она будет рада этому.

— Слепец! — прошептал монашек как бы самому себе. — Слепец! А я-то как ясно вижу! Она могла бы ударить вас, а она дала вам то, о чем вы просили. Если бы она сделала это для меня, я всю жизнь славословил бы небо.

— Это была плата за Джо и Бима, — объяснил Клифтон, стараясь разглядеть в полумраке выражение лица собеседника.

— И с этим вместе отдала вам свое сердце, — не слушая, продолжал Альфонсо и тронул руку Клифтона холодной, как лед, рукой. — Я знаю Антуанетту Сент-Ив с детства, — тихо сказал он. — Она любит вас.

— Немыслимо! У меня нет на этот счет сомнений. И я даже охотно расстанусь с тем, что получил, если вам угодно взять это себе. — И, поискав в бумажнике, он вложил локон в руку брата Альфонсо.

Далеко на западе зарница прорезала небо, глухо прокатился гром, а вокруг на мгновение все замерло настолько, что даже ропот волн озера казался приглушенным. И в это мгновение Клифтон понял, что он угадал. Он почувствовал, как страстно сжала локон рука его спутника. Клифтон нащупал в темноте его плечо и осторожно положил на него руку.

— Вы тоже любите ее?! — мягко шепнул он.

— Больше жизни, — сказал тот голосом, который шел как будто издалека, оттуда, где нет ни страстей, ни жизни, ни тепла. — Я любил ее, еще ребенка — тогда, когда повредил себе спину в Мистассини, спасая ее. А сейчас люблю ее, женщину.

Он отвел руку Клифтона, и немного погодя, когда Клифтон окликнул его, ответа не последовало.

Снова вспыхнула молния, другая, третья. Они освещали тяжелые черные громады туч.

— Буря скоро разразится; пойдем в палатку Гаспара, — сказал он.

Отозвался только Бим. Клифтон прикинул расстояние и стал взбираться на берег, на свет фонаря, горевшего у палатки Гаспара. Крупная капля дождя упала ему на руку, другая — на лицо. Он побежал, прислушиваясь к далекому реву ветра и шуму дождя, одновременно надвигавшихся. Палатка Антуанетты тонула во мраке. Девушка, вероятно, спала.

Он вошел в палатку Гаспара, большую палатку, которая могла бы приютить с полдюжины человек. Фонарь был приспущен; при свете его Клифтон увидел крепко спавшего на перине Гаспара; тут же похрапывал повар. Джо свернулся калачиком на куче одеял подле них. Еще одна постель, предназначенная, вероятно, для брата Альфонсо, пустовала.

Дождь, как молотками, забарабанил по парусине — словно тысячи крошечных кулачков, ища защиты от ярости бури, добивались, чтобы их впустили. Затем разразился потоп. Клифтон постарался усесться поудобней, оперся спиной о какой-то ящик. Ему вспомнилась ночь вроде этой, которую он много лет назад провел в глинистой местности к востоку от озера святого Иоанна. Он чуть не утонул в грязи и воде. Он и сейчас еще чувствует вкус и запах глины, липким покрывалом обволакивавшей его. Даже глина и дожди Фландрии не могли бы сравниться со здешними.

Но сейчас дождь еще хуже. Он идет сплошной стеной. Палатка оседает под его тяжестью. Гремит гром, сверкают молнии. Удивительно, как могут люди спать!

Дождь сопровождался резким ветром, к шуму которого стал присоединяться все усиливавшийся рев, заставивший Клифтона подняться на ноги.

Он растолкал Сент-Ива и крикнул ему:

— Ураган! Хорошо, если он заденет нас лишь краем. Иначе палатка не выдержит. Вам надо пойти к вашей сестре.

Сент-Ив вскочил на ноги и сбросил с себя пижаму, но не успел он натянуть на себя белье и платье, как буря, в своем диком разгуле, ринулась на них. Клифтон видел, как Джо и повар вскочили, как подхлестанные; первым был на ногах Джо, испуганно таращивший глаза. Рев бури оглушал; казалось, что и земля, и воздух разлетаются на куски.

Одна стенка палатки треснула, как лопнувший шар. Последнее, что видел Клифтон, — это обнаженную фигуру Сент-Ива, сражавшегося со своим платьем. Но тут фонарь разлетелся вдребезги, и палатка рухнула, покрыв их своими мокрыми складками.

Клифтон успел громко крикнуть Джо, чтобы он не боялся и лежал смирно. Сам он свалился, как от удара дубинки, и лежал на спине, крепко сжимая в руке электрический фонарик. Тут же барахтался Гаспар, и проклятия его покрывали рев урагана.

— Я позабочусь об Антуанетте! — крикнул ему во весь голос Клифтон. — Оставайтесь здесь с Джо!

Он перевернулся навзничь и с трудом стал выбираться из-под палатки. Это удалось ему наконец. Буря умчалась дальше, рев ее постепенно замирал в восточном направлении. На смену ей снова пришел дождь. Он лил потоками. Стон стоял в воздухе. Стонало озеро. Весь мир, казалось, стонал.

Клифтон направлял свой фонарик в одну, в другую сторону, стараясь определить направление. Потом побежал и наткнулся на смятую палатку мадемуазель Сент-Ив. Из-под распластанной мокрой парусины слышался слабый голос: «Гаспар! Гаспар!»

— Я здесь! — отозвался Клифтон.

Он никогда не думал, чтобы парусина могла быть такой чертовкой. Он дергал ее, приподнимал, тащил — все безрезультатно. А голос Антуанетты, полный ужаса, по-прежнему призывал брата. Клифтону не приходило в голову вывести ее из заблуждения даже тогда, когда он добрался до нее и почувствовал, как две руки судорожно обхватили его шею. У него хватило присутствия духа, чтобы сдернуть с койки одеяло и завернуть в него стройное тело девушки, потом он взял ее на руки… В эту минуту вдали у дороги, в четверти мили расстояния, блеснул огонек. Там жили поселенцы.

— Мы пойдем туда, — прокричал он. — В той палатке все благополучно… Джо невредим, другие тоже…

Она все еще думала, что это Гаспар; дождь хлестал их; кругом все стонало; да и голова ее была завернута в одеяло.

Он близко-близко прижимал ее к себе, руки ее тесно обхватили его шею. Он чувствовал у себя на груди ее теплое, нежное, мокрое личико. Рот ее был так близко к его рту, что он поцеловал его, и было это так сладко и чудесно, что он поцеловал еще и еще раз.

— Не бойтесь, — сказал он не слишком громко.

Он вышел с ней на дорогу. Она прижималась личиком к его щеке. Он касался губами ее волос и целовал их, потом поцеловал глаза, один за другим.

— Милый Гаспар! — услыхал он ее слова.

Он задыхался. Антуанетта высвободила из-под одеяла руку и погладила его по щеке. Потом спросила о Джо, о брате Альфонсо и… о Клифтоне Бранте. При этом последнем имени рука ее чуть посильнее прижалась к его щеке. Он нагнулся, чтобы не проронить ни слова.

— Я надеюсь, что он не вернется, — говорила она. — А если вернется, ты должен отделаться от него, ради меня, Гаспар. Я ненавижу его!

Дождь утих было, но сейчас хлынул снова. Под шум его Клифтон мог говорить, не рискуя быть узнанным.

— Ты не увидишь его больше, — сказал он, — он уходит навсегда.

Он почувствовал, как она вся вдруг напряглась. С полминуты царило молчание, хотя он не сомневался, что она слышала. — Он негодяй, — добавил он и с горечью закончил: — Жаль, что он любит тебя.

Одеяло, дождь, завывание ветра, плеск воды под ногами — все помогало ему не выдавать себя. Он ускорял шаги и, нагнувшись к ее мокрым волосам, нежно ласкал их губами. Она чувствовала, сколько было в нем заботы, нежности, обаяния. Как не ценить такого брата! И ручка ее снова погладила его по щеке.

Домик поселенцев уже близко. Еще несколько минут — и всему конец. А там пойдут годы, в течение которых он будет вспоминать эту ночь. Как ошибся брат Альфонсо! Она презирает, ненавидит его. Но не в силах будет отнять у него этой минуты, когда он в темноте шлепал по грязи и по воде, держа ее в своих объятиях. Она узнает правду — завтра, сегодня, может быть… В ее глазах он будет немногим лучше Ивана Хурда…

Вот изгородь, калитка; он толкнул ее и, задыхаясь, почти захлебываясь от дождя, дошел до спасительного коттеджа. Дверь не была заперта, и, открыв ее, он громко крикнул, что разбудить обитателей домика.

Вошел он смело. С ним произошла удивительная перемена. Теперь, когда все кончено, он не станет прятаться. Было бы трусостью предоставить разоблачение Гаспару.

Комната была слабо освещена. Он остановился посредине со своей ношей на руках. Антуанетта с головы до ног завернута в одеяло. Вода потоками лила с них и быстро собиралась в лужицы у ног, на чисто выскобленном полу. Из соседней комнаты, широко раскрыв от удивления глаза, смотрели на них мужчина и женщина в длинных, до пят, ночных рубахах.

Клифтон молчал. Положение сейчас выяснится, и он предоставит девушке рассказать, что произошло. У стены стоял старый диван, на который он и опустил ее. Он прежде всего увидал ее маленькие голые ножки. Потом насквозь промокшее одеяло спустилось, открывая ее голову и плечи и одну белую, обнаженную и дрожавшую руку. Мокрые локоны ее плотно легли вдоль щек и по плечам. Клифтону хотелось упасть к ее ногам. Но он стоял неподвижно, и свет лампы падал прямо на него. Она улыбалась, стараясь отнестись юмористически к такому нелепому приключению. Но вдруг увидала его, и в глазах ее сразу отразился ужас и недоумение.

— Вы! — задыхаясь, крикнула она.

Она спрятала обнаженную руку. Пальцы ее вцепились в мокрое одеяло, натягивая его. Если бы взгляды могли убивать, Клифтон пал бы мертвым. Он в этом не сомневался.

Он попятился к дверям, слегка склонившись. Лицо его было мертвенно-бледно. Он сознавал, что для него все кончено. Глаза и губы, которые он так недавно целовал, проклинали его, хотя после первого вырвавшегося у нее восклицания Антуанетта Сент-Ив не произнесла больше 4 ни слова.

— Прощайте, мадемуазель, — сказал он.

Буря и мрак встретили его, когда он захлопнул за собой дверь. Очутившись снова на дороге, он вспомнил о брате Альфонсо и подумал, что теперь он сам узнал, каково человеку, в чьем сердце угасла надежда, чья душа умерла.

И все же он улыбался, ибо не было на земле или на небе силы, которая могла бы отнять у него воспоминание о теплом, нежном прикосновении этих губ.

Глава XIX

Ветер утих. Ливень перешел в теплый дождик. Потом небо стало светлеть, очищаться, запели петухи на фермах, забрезжил рассвет.

В лагере большая палатка вскоре была поднята и установлена, и Клифтон окончательно сговорился с Гаспаром Сент-Ив.

— Мадемуазель и вам придется пробыть в этих краях не меньше двух недель. Я буду действовать в районе Мистассини. Ровно через двадцать дней от сегодняшнего дня я встречусь с вами в Сен-Фелисьене и помогу вам свести счеты с Аяксом Трапье.

Его решительный тон не допускал возражений, и Сент-Ив заметил происшедшую в нем перемену.

— Пора приступать к делу, — добавил Клифтон в пояснение. — Если Жанно со своим гидропланом в Робервале, я к ночи буду в нашем главном штабе на берегу Мистассини.

Брат Альфонсо не появлялся, и Клифтон оставил для него запечатанное письмо. Потом поболтал немного с Джо, потрепал его по плечу, как взрослого, после чего поднял и поцеловал в веснушчатую мордочку.

— Скажешь мадемуазель Антуанетте, что я жалею… ужасно жалею, — шепнул он.

Еще не рассвело окончательно, когда он входил в Метабетчуан. Он разбудил Трамблэ, и они вдвоем разыскали человека, у которого был наемный автомобиль. Небо подернулось уже розовым, когда они выехали на дорогу, направлявшуюся на северо-запад.

Солнце поднималось, все оживало вокруг. Первобытная простота здешней жизни, красота только что омывшейся дождем природы — все это веяло на Клифтона таким миром и покоем, что их, он это чувствовал, не могли бы вытравить из души его никакие мучения, физические или моральные.

Здесь не было толпы. Домики поселенцев были разбросаны редко и отделялись друг от друга большими лугами, долинами и холмами; а селения, в одну линию вытянувшиеся у дороги, напоминали редкие старинные гравюры, вдруг ожившие. Порой казалось, что автомобиль, с его шумом и запахом газа, оскверняет эти места.

Клифтон не застал Жанно в Робервале, но в полдень отходила лодка в Перибонку, а в четыре часа в тот же день Самуэль Шапделэн вез его в тележке лугами, поросшими голубикой, и ужинал он уже в главном депо Компании, на берегу Мистассини.

Он сам удивлялся перемене, какая произошла с ним за этот день. Образ Антуанетты Сент-Ив и мысль о ней не покидали его ни на минуту, но в то же время, в области подсознательной, начиналась здоровая реакция. Он по крайней мере убеждал себя в этом. Линия поведения в будущем в отношении ее для него ясна. Он, вероятно, никогда больше не увидит мадемуазель Сент-Ив. Он не утешал себя сомнительными соображениями, а принимал как факт то, что благодаря своему образу действий упал в глазах Антуанетты очень низко; она, надо думать, презирает его не меньше даже, чем презирает Ивана Хурда.

Эта мысль причиняла ему боль, от которой он не пытался освободиться, и в то же время разжигала в нем потребность действовать, готовиться к приближающемуся моменту решительной схватки с Иваном Хурдом. Теперь он имел двоякую цель: он должен очистить себя в глазах презиравшей его девушки и в то же время отомстить за отца.

Боолдьюк, заведующий базой на Мистассини, приготовил к его приезду целую кучу карт, отчетов, информационных сведений. Они дополнили нарисованную в Квебеке Денисом картину, и Клифтон с Боолдьюком просидели далеко за полночь, разбираясь в них. Хурдовские ставленники еще с июля приступили к работе, и к настоящему времени у них было готово семнадцать лагерей. Глубокие складки залегли на топорном лице Эжена Боолдьюка, когда он на карте указывал Клифтону их расположение. А на прошлой неделе брат его, Делфис Боолдьюк, в самом лесу, как хорек, следивший за происходящим, обнаружил, что все эти лагеря соединены телефоном с главной базой Хурда. Дело невиданное. С какой целью?

— Компания не станет тратить деньги ради развлечения своих рабочих, — говорил Боолдьюк. — Лагеря рассчитаны на триста человек, и благодаря телефону в любое время дня или ночи эти триста человек могут быть двинуты, по желанию Хурда, в любое место. Вот для чего проведен телефон.

Мало того. Начиная с озера святого Иоанна, на протяжении шестидесяти миль, Хурду и им приходилось пользоваться одной и той же дорогой, и братья Боолдьюки пересчитали буквально всех, отправлявшихся на работу к Хурду. Прошло сто четырнадцать человек, а в лесах было свыше двухсот пятидесяти. Отсюда следовало, что Хурд, с какими-то темными намерениями, посылает людей через горы и окольными путями. Он собирает армию и скрывает ее силы от противника.

С этой целью границы его охраняются патрулями, и без письменного разрешения никто туда проникнуть не может. Делфису приходилось собирать сведения по ночам. Северным путем люди Хурда получили огромное количество материалов: тонны динамита, целые обозы продовольствия. Тридцать лошадей работают в лагерях и на дорогах, из них шесть упряжек, раньше занятых здесь.

По сравнению с тем, что делалось у Хурда, лагеря Лаврентьевского общества казались положительно вымершими. В лесу у них не больше сорока двух человек, считая лесничих и шестерых инженеров. Среди ста четырнадцати человек Хурда было по крайней мере сорок прежних рабочих лаврентьевских лагерей. А те, которые доставлялись через горы, были чужаки, частью французы, частью американцы из штатов Онтарио и Мэн. Народ бедовый.

Эжен не скрывал своей тревоги. Он сомневался, чтобы ко времени снегопада им удалось собрать и сотню людей, а у Хурда к тому времени будет до пятисот. В каком же положении застанет их весенний сплав?

Пожалуй, лучше просто сжечь все лагеря и отказаться от борьбы.

Ледяная невозмутимость, с какой Клифтон выслушал эти неутешительные сведения, еще больше взволновала Боолдьюка.

Когда он закончил, Клифтон написал Денису короткую записку, которая гласила:

«Не сомневаюсь, что сведения, сообщенные Эженом Боолдьюком, вполне уяснили мне положение. Интересно. В моем вкусе. Мы побьем Хурда».

Он протянул французу записку. Тот прочел ее и с минуту не находил слов. Потом с радостным восклицанием схватил Клифтона за руку.

— Мы в самом деле немного пали духом, но с вашей помощью… я знаю, мсье, мы действительно побьем Хурда.

На следующий день Клифтон и Эжен Боолдьюк отправились на север. В первом же лагере к ним присоединился Делфис Боолдьюк, человек с выдубленным лицом и жилистым телом. С каждым днем Клифтон все больше осваивался с положением. Он с самого начала стал жить общей жизнью с членами артелей, ел и спал вместе с ними, ни какими преимуществами не пользовался; дружеские отношения быстро устанавливались, и уже к концу первой недели соорганизовалось ядро, на которое можно было вполне положиться.

Разъясняя мотивы, руководившие хурдовской шайкой, он взывал не только к гордости и чувству собственного достоинства этих людей, но и к тому инстинкту борьбы, какой живет в душе каждого сжившегося с лесом человека. Его энтузиазм зажигал и их. Мысль, что Хурд может paссчитывать купить их и использовать для своих целей, вызывала возмущение.

На одном из собраний Клифтон обратил внимание на гиганта, с Гаспара Сент-Ива ростом, по имени Ромео Лесаж, и привлек его к ближайшему участию в организационной работе. По совету Лесажа, Клифтон написал полковнику Денису и потребовал, между прочим, немедленной присылки ста палок для бейсбола.

В следующие две недели Клифтон спал не более пяти-шести часов в сутки. Начинали прибывать новые люди. Из Роберваля получили копии первых договоров, подписанных Антуанеттой Сент-Ив. За договорами следовали люди — мужчины, женщины и дети. Детей было особенно много — по пять-шесть на каждого рабочего. У одного их было семеро. Боолдьюки были изумлены, Клифтон встревожен. Не такой это был год, чтобы дети и женщины могли быть в безопасности в лесу. Зима предстояла неспокойная; можно было ожидать и стычек, и всяких драматических осложнений.

В довершение всего, в начале сентября в главный штаб на Мистассини явились две молодые женщины, обе исключительно хорошенькие. Одна из них вручила Клифтону письмо:

«Дорогой сэр! Этой зимой нам нужны в лесу женщины и дети. Они будут вдохновлять мужчин. Где его жена и дети, там человек чувствует себя дома. Жены и дети будут нашими главными союзниками. Поэтому я беру преимущественно многосемейных.

Две молодые женщины, которые передадут вам это письмо, — мои добрые приятельницы. Они учительницы. Вы, конечно, обратили внимание на введенный мною в контракты пункт о том, что на центральных базах должны быть выстроены четыре школы, которые будут посещать все дети, каждый — три раза в неделю. Прошу вас тотчас озаботиться постройкой зданий, достаточно вместительных, чтобы там можно было устраивать и лекции, концерты и проч. Дайте также мисс Кламар и мисс Жервэ возможность перезнакомиться с детьми и с матерями, предоставив им верховых лошадей и на первое время проводника.

Искренне ваша А. Сент-Ив».

Клифтон дважды перечитал это холодное письмо. Потом взглянул на барышень Кламар и Жервэ. Антуанетта со вкусом выбирала своих подруг.

— Я — Анн Жервэ, — улыбнулась одна, и лучше зубок, чем те, которые сверкнули сейчас, Клифтон никогда не видал.

— А я — Катрин Кламар, — мелодичным голосом заявила другая.

Клифтон проводил их в домик, специально отстроенный для приезжающих. Девушки сняли шляпки, и Клифтон увидал два прелестных узла волос: один — черный, как смоль, другой — мягкого золотистого оттенка. Анн быстро повернулась к нему и перехватила его восхищенный взгляд.

Вернувшись в контору, Клифтон увидал, что большой Эжен Боолдыок жмется в кресле, а маленький обветренный человечек, стог над ним, потрясает руками и извергает целый поток угроз.

Это был брат Альфонсо.

При виде Клифтона лицо его мгновенно расплылось в улыбке, и он протянул обе руки. Он еще больше похудел; платье его обтрепалось, а волосы длинными прядями падали на уши.

— Сей нераскаявшийся грешник принял меня за бродягу! — крикнул он. — И я хорошенько отчитал его.

Клифтон схватил его за руку.

— Вы с ними приехали? С мадемуазель Жервэ и Кламар?

— С двумя хорошенькими барышнями, которых я видел из окна? Что вы! Что вы! Темноволосая, на мой взгляд, опасная особа; прежде чем пускаться с ней в дорогу, надо было бы запастись средством против чар черных ресниц и бездонных омутов, которые они иногда прикрывают… Знай мадемуазель Сент-Ив, что здесь есть такая черноглазая…

— Она сама прислала их, — и Клифтон протянул монаху письмо Антуанетты.

Альфонсо медленно, не скрывая своего удивления, прочел письмо и с полминуты стоял молча, глядя в окно.

— Возможно, что она и права, мсье, — сказал он наконец. — Мужчины одни, несомненно, ничего не поделают. Я это знаю, потому что провел десять дней в стане филистимлян, причем глаза и уши мои были день и ночь открыты. О, кажется, я понял! Антуанетта Сент-Ив предугадала то, о чем не подумал никто из нас. В лесу будут твориться беззакония в этом году, будут схватки, убийства, может быть. Кончится это официальным расследованием, причем с одной стороны будет Хурд с его политическим влиянием и его чужестранцами из Онтарио и Мэна, с другой — мы с детьми и женщинами, школами, лекциями и собраниями. Придется отдать должное нам, даже вопреки силе Ивана Хурда.

Худые руки брата Альфонсо дрожали, и румянец разгорался на впалых щеках. Эжен Боолдьюк поднялся на ноги, слушая его. У Клифтона сильно забилось сердце, когда истина открылась ему.

Молчание было нарушено шумом легких шагов и смехом. В дверях остановилась Анн Жервэ. Она испуганно отшатнулась при виде грязной, растрепанной фигуры, стоявшей рядом с Клифтоном.

Альфонсо спокойно посмотрел на нее.

— Я испугал вас, дитя, но мсье Брант объяснит вам, что я только что из леса. Вы — Анн или Катрин? — улыбнулся он, протягивая руку.

— Я — Анн, — тихо, с видимым облегчением ответила она. — Не пройдете ли вы к нам? У нас найдется мыло и полотенца.

— Охотно! Вы, конечно, извините меня, мсье Клифтон, — добавил он и, уходя, вполголоса проговорил:

— Не забывайте, мсье! Сегодня восемнадцатый день\

Глава XX

Настроение Клифтона за несколько последних часов заметно поднялось. И хотя он объяснял это новым освещением положения, которое дал Альфонсо, но должен был сознаться, что есть и другая причина: приезд Анн Жервэ. Она как будто принесла с собой что-то от Антуанетты. Так же она держала голову, так же стройна была ее фигура, и даже волосы, отличаясь цветом, все же напоминали волосы Антуанетты. А главное — в обеих было нечто, не поддающееся определению, чего лишена была Катрин, хотя она по-своему была красивее спокойной и реже встречающейся красотой.

Клифтон переоделся с особой тщательностью и отправился к девушкам. Видел он одну Анн, хотя и не сознавался в этом самому себе.

На ней была простая блузка с черным галстуком; головка с шелковистыми черными волосами, разделенными пробором и свернутыми узлом на затылке, напоминала голову мадонны.

Она была серьезна, пока они говорили о делах и обсуждали планы постройки школ. Но когда перед ужином они вдвоем с Клифтоном гуляли по берегу реки, в уголках глаз ее загорелся лукавый огонек. Она смотрела на Клифтона из-под полуопущенных длинных ресниц.

— Я полагаю, что и вы, подобно всем знающим ее, влюбились в Антуанетту Сент-Ив, — сказала она, слегка опираясь рукой на его руку.

— Я восхищаюсь ею, — ответил Клифтон.

Она мягко засмеялась.

— Я надеюсь, что она выйдет за полковника Дениса. Я уж несколько лет стараюсь привести к этому. Но кажется…

— Что кажется? — вырвалось поневоле у Клифтона.

— …что она любит другого, — закончила Анн.

У Клифтона сердце замерло.

— И драма в том, что именно этот человек и не любит ее, — продолжала девушка, глядя ему в глаза. — Не глупо ли это с его стороны? — Она не дала ему ответить и неожиданно спросила:

— А Гаспара Сент-Ива вы знаете?

— Прекрасно знаю, — ответил Клифтон. — Я должен встретиться с ним послезавтра.

— Где? — лежавшая на руке Клифтона рука оперлась чуть сильней.

— В Робервале, должно быть. Однако ужин, верно, готов.

Они повернули.

— Гаспар Сент-Ив — чудесный человек, — вернулась к прежней теме Анн.

Клифтон догадался, откуда ветер дует.

— Необычайно! — согласился он. — Вы любите его, мадемуазель?

Анн вся вспыхнула, щеки ее разгорелись. Длинные ресницы медленно прикрыли глаза.

— Что же? — спросила она. — Разве это позорно? Или прикажете сокрушаться и тосковать оттого, что он не любит меня? — Она неожиданно улыбнулась, и молочно-белые зубки сверкнули.

— Надежды никогда не надо терять! Надежды никогда не надо терять, — повторила она еще раз, когда они дошли до дверей столовой. — Запомните это, мсье Брант, если вы грезите об Антуанетте Сент-Ив.

И тут же она пылко воскликнула:

— Если бы не эта противная Анжелика Фаншон из Сен-Фелисьена, я могла бы выйти замуж за Гаспара Сент-Ива! Хотите помочь мне, мсье?

— От всего сердца!

— Так передайте ему письмо, которое я вручу вам завтра. Анжелика Фаншон слишком долго разыгрывает дурочку, она не стоит его; и я понять не могу, что заставляет этого глупого Гаспара оставаться верным ей!

— Я невысокого мнения о ней, судя по тому, что я слышал от Гаспара и от брата Альфонсо.

— О, можно подумать, что они бранят ее?

— Определенно. И я надеюсь, что ваше письмо откроет глаза Гаспару и приведет его к вам.

Но когда, встретившись через день с Гаспаром Сент-Ивом, Клифтон хотел отдать ему письмо девушки, письма не оказалось в кармане, куда он его положил. Брат Альфонсо, с которым они вместе проделали весь путь от берегов Мистассини до долины Сен-Фелисьен, загадочно улыбнулся при этом и высказал предположение, что письмо вывалилось из кармана, когда Клифтон снимал куртку.

Клифтон пробовал завести с Гаспаром разговор об Анн Жервэ, но тот только фыркнул презрительно. Можно ли сравнивать эту костлявую девушку, от одного взгляда которой дрожь пробирает, с прелестной Анжеликой Фаншон! Тем лучше, если письмо ее пропало. Он не имел ни малейшего желания получить его.

Глава XXI

Клифтона волновала не столько мысль о предстоящей дуэли, сколько потребность услышать об Антуанетте Сент-Ив. Анн Жервэ сильно разожгла едва тлевшую в его сердце искорку надежды, которую он мужественно старался потушить все эти три недели.

Его вывел из задумчивости голос Гаспара, говорившего о сестре.

— Она заметно изменилась после той ночи, когда нас захватил ураган, — с удивлением рассказывал он. — Может быть, она утомляется. Или слишком много, в промежутках между работой, остается одна. Она как-то притихла вся, и мне это не нравится.

— Спокойствие имеет свои достоинства, — успокоил его монах.

Клифтон почувствовал, что сердце у него сжалось. Она изменилась, говорит Сент-Ив, после той ночи. Гаспар, очевидно, не знает, что произошло, иначе он не потерпел бы присутствия Клифтона подле себя.

Оглядываясь назад, Клифтон начинал понимать, как постыдно он воспользовался ее положением, как глубоко она должна быть задета. Стиснув зубы и мысленно кляня себя, слушал он рассказ Гаспара об их работе.

Они были заняты дни и ночи; не осталось ни одного сельского домика, ни одной фермы, на протяжении от Синего Мыса до Сен-Фелисьена, где бы они не побывали. В Сен-Фелисьене Антуанетта и Джо пробыли пять дней. Сам он туда, разумеется, не поехал, но Анжелика помогала его сестре в ее работе.

И Гаспар продолжал лить кипящее масло на рану Клифтона, подробно описывая, как они проводили дни, вечера, праздники, и с каждым часом он все больше, по его словам, гордился сестрой. Он, как и Клифтон, верил теперь в конечную победу. Идея привлечь в лес женщин и детей, устроить школы — счастливая идея. Но непонятно, почему Антуанетта и Анжелика выписали Анн Жервэ. Она хорошая преподавательница, но ей не хватает красоты и личного обаяния.

Клифтон обрадовался, когда вдали замелькал двойной шпиц церкви Сен-Фелисьена. Он все больше жалел о том, что впутался в эту глупую историю. Антуанетта и без того презирает его, что бы она подумала, если бы знала, что сейчас он сопровождает ее брата на какую-то нелепую дуэль. Ему хотелось как можно скорей покончить с этим делом.

Когда они уже подъезжали к городку — Клифтон в самом мрачном, Гаспар и Альфонсо в самом оживленном и приподнятом настроении, — выяснилось, что последний заранее позаботился о ночлеге: их ждали на ферме, отстоявшей на одинаковом расстоянии и от фермы Фаншонов, и от дома Аякса Трапье. Оставив городок в стороне, они подъехали с задней стороны к домику Адриена Кламара.

Для Клифтона это была приятная неожиданность: высокий, стройный, голубоглазый Адриен Кламар был родным братом Катрин, приехавшей вместе с Анн Жервэ на берега Местассини. И он и его жена души не чаяли в Катрин, но поддержали Сент-Ива, когда брат Альфонсо упомянул о расхождении его с Клифтоном во взглядах на Анн Жервэ.

— Неприятная, несносная особа. Я жалею сестру, если им долго придется пробыть вместе.

Оставшись в тот вечер один у себя в комнате, Клифтон с удивлением спрашивал себя: неужто он так ошибся насчет личных качеств и внешности Анн? Засыпая на толстой пуховой перине, он видел прелестные, окаймленные длинными ресницами глаза — глаза Анн, — они умоляли его отстаивать и защищать ее.

Рано поутру его разбудил стук в дверь. К семи часам они уже позавтракали и втроем уселись в тележку, которой правил Адриан Кламар.

Брат Альфонсо объяснил, что мсье и мадам Фаншон отправляются к девяти часам к обедне, а Анжелика останется дома, так как он дал ей знать, что в десять часов у нее будет Антуанетта. Он же послал от имени Анжелики записку Аяксу Трапье, в которой Анжелика приглашала его заехать за ней в половине десятого.

— И старая лиса Ришелье лучше не придумал бы, а, Гаспар?

— Вы сокровище, Альфонсо.

— Пожалуй, вы измените это мнение, когда Аякс отколотит вас, как куль соломы. А он-то как влопается!

«Не больше моего», — подумал Клифтон сердито.

— Я позаботился и о том, чтобы мадемуазель Фаншон была свидетельницей боя. Он произойдет позади ее дома, на лужайке, на которую выходит большое, все заставленное цветами, окно. Из-за этих цветов мадемуазель Фаншон будет смотреть на то, как ее малютку Гаспара безжалостно разделает жестокий коневод.

Все шло по программе брата Альфонсо. Доехав до фермы Фаншонов, они переждали в ближайшем леске, пока старики уехали со двора; потом через заднюю дверь проникли в амбар. Там Гаспар начал готовиться к бою. Вынул все, что у него было в карманах, и аккуратно сложил стопочкой на перевернутой вверх дном бочке. Снял воротник и галстук и, наконец, стянул рубаху. Обнажив свой могучий торс, он стал глубоко вдыхать и выдыхать воздух, разводить и сводить руки.

В это время на дороге показалось облачко пыли, и Клифтон поспешил навстречу Аяксу Трапье. Пролетка остановилась, и Аякс Трапье выскочил из нее.

Ничего более великолепного Клифтон никогда в образе человеческом не видал. Аякс Трапье весь сиял и сверкал, блеском соперничал со своей лошадью и новеньким экипажем. Роста он был громадного, выше даже Гаспара Сент-Ива, но выскочил из пролетки очень ловко.

Великолепен был не только рост его, но и надменные черные усики, и гладкое холеное лицо, и даже галстук ослепительно-желтого цвета, и куртка в черные и белые шашечки. Солнце играло на огромной булавке, воткнутой в его галстук, на таких же огромных кольцах и двойной золотой цепочке, весом с полфунта, болтавшейся у него на животе. Он выгнул грудь, повернувшись к дому, и тут-то якобы впервые заметил Клифтона.

— Bonjour! — сказал он и, улыбнувшись, показал два ряда самых сильных, самых белых, самых крупных зубов, какие только Клифтону случалось видеть.

— Bonjour, — ответил Клифтон и добавил: — Pardon, monsieur, там, позади дома, есть джентльмен, который рад был бы повидать вас.

— А-а! — отозвался Аякс. — С удовольствием! — И он с важным видом направился к калитке, краем глаза поглядывая, нет ли у окна Анжелики Фаншон.

Таким образом брат Альфонсо добился своего: Гаспар Сент-Ив и Аякс Трапье встретились лицом к лицу на зеленой лужайке позади дома Анжелики Фаншон.

У Клифтона безумно забилось сердце, когда он взглянул на заставленное цветами окно и увидал выглядывавшее из-за зелени бледное лицо. Гаспар также бросил взгляд на окно и указал на него Аяксу Трапье. Тот широко осклабился и помахал девушке рукой. Клифтон удивился тому, что никакого объяснения не последовало, очевидно, противникам без слов было понятно, к чему должна привести их встреча. Трапье скрылся на несколько минут в амбар и вышел оттуда, по пояс обнаженный.

Дальнейший ход событий смутно припоминался потом Клифтону. Противники долго разжигали друг друга насмешками, прыгая по лужайке, как два взъерошенных петуха, и все сужая круги, которые они описывали, но наконец схватились. Руки, ноги, зубы — все пошло в ход. Меньше всего работали кулаки. Было очевидно, что каждый из противников хотел не столько убить, сколько изувечить, изуродовать на всю жизнь другого. Сопровождалось все это оглушительным ревом, воем. Спустя некоторое время Аякс явно стал одерживать верх. Он повалил Гаспара навзничь, вдавливая его лицом в землю, возил лицом по земле. К отчаянию чуть не рыдавшего брата Альфонсо, Гаспар, видимо, слабел, и Клифтон с ужасом посматривал на окно — как могла женщина оставаться безучастной свидетельницей гибели возлюбленного?

Но тут произошло чудо: Гаспар вывернулся самым неожиданным образом, и ноги его, как клещи, захватили шею врага. Он сжимал их все сильней и сильней, и крик Аякса вскоре перешел в хрипение. Брат Альфонсо захлебывался от восторга, а Аякс лежал лицом кверху, все еще задорно торчали черные усики, но глаза уже начали выкатываться из орбит. Клифтон хотел вмешаться, разжать ноги Гаспара, помешать ему убить соперника, но тут произошла новая неожиданность. Полусознательно шаря вокруг себя руками, Аякс вдруг охватил руками щиколотку Гаспара и старался притянуть ее к своим белым, оскаленным зубам. Клифтон затаил дыхание — неужели это ему удастся?

Удалось! Он не только притянул ногу Гаспара, но и отогнул носок и запустил зубы в белое тело.

Рева, подобного тому, какой издал Гаспар, Клифтон в жизни своей не слыхал, не мог даже предположить, чтобы такой рев мог исходить из горла человеческого. Ноги Гаспара разжались, и Аякс перевел дух. Победа, казалось, была ему обеспечена, но его погубило тщеславное желание проверить, какое впечатление производит его триумф на девушку у окна. Он покосился на окно, для чего ему пришлось слегка передвинуть ногу Гаспара. Это оказалось для него роковым. Гаспар сделал быстрый оборот, высвободил ногу и с силой отчаяния двинул ею наугад. Удар пришелся Аяксу в грудь и отбросил его далеко в сторону, как мешок с пшеницей. Он глухо стукнулся оземь и остался лежать на спине, раскинув ноги и руки, с закрытыми глазами, оскаленными зубами и блестевшими на солнце усами.

Брат Альфонсо наклонился над потерявшим сознание Аяксом, потом с непонятной быстротой метнулся к калитке и, минуту спустя, мчался уже по дороге, нахлестывая черного коня Трапье.

Неужто Аякс мертв? Клифтон со страхом нагнулся над ним; он дышал тяжело, с трудом вбирая воздух и щелкая зубами. Гаспар проковылял к своей жертве, затем повернулся и, торжествуя, уставился на окно. И вдруг, сорвавшись с места, как сумасшедший, с криком бросился в дом.

Клифтон — за ним. Они вбежали вместе в комнату с заставленным цветами окном и там, на стуле у окна, увидели привязанную веревкой к стулу молодую женщину. Она была бледна, сопела. Лоснящиеся волосы висели прямыми прядями; рыхлое полное тело едва умещалось на стуле. Если это — прекрасная Анжелика…

Гаспар так и ахнул. Он медленно обошел девушку, пытался заговорить и не мог… Наконец едва слышно прошептал:

— Это… не… Анжелика…

У девушки развязался наконец язык. С жалобами и слезами она рассказала, что какой-то незнакомый монах, под страхом вечного проклятия, заставил ее разыграть эту роль у окна, а для того чтоб она не убежала, привязал ее к стулу. Ей и в голову не приходило, что она должна изображать мадемуазель Анжелику. Она — здешняя кухарка, и монах сказал ей, что на лужайке будет петушиный бой.

Клифтон вдруг увидал письмо, соскользнувшее у девушки с колен.

— Вот письмо, которое вам послала со мной Анн Жервэ. Альфонсо, очевидно, вытащил его у меня из кармана. Прочтите!

Гаспар неловко вскрыл конверт и начал читать, вначале, по-видимому, не совсем понимая, что сказано в письме. Потом, чем-то, очевидно, пораженный, бросился, хромая, вон из комнаты.

Клифтон последовал его примеру, но в кухне немного задержался, чтобы успокоить бившуюся в истерике кухарку. Выйдя во двор, он увидал, что Аякс сидит, прислонившись к дереву, а Гаспар энергично трясет ему руку.

О Клифтоне Гаспар вспомнил лишь тогда, когда, почти совсем одетый, появился в дверях амбара. Он окликнул Клифтона и протянул ему письмо. Лицо его так и сияло вод слоем покрывавшей его грязи.

— Читайте! — кричал он. — Я бегу к роднику, хочу выкупаться.

Клифтон прочел те несколько строк, которые написала Анн Жервэ:

«Мой родной Гаспар (так она начинала), Антуанетта взяла с меня слово, что я не дам Вам знать, где я. Она боится, что Вашей с ней работе помешает, если я скажу Вам, что я жалею и люблю Вас больше прежнего, и решила уже сделать по-Вашему, и быть с Вами, и работать с Вами, и заботиться о Вас, с этого дня и до самой моей смерти. Мсье Брант расскажет Вам, что я делаю здесь. Он такой милый, и я жалею, что Антуанетта предубеждена против него. Я, право, думаю, Гаспар, что она притворяется и любит его».

Затем следовала подпись, которая заставила сердце Клифтона забиться.

Анн Жервэ, приехавшая на берега Мистассини, — вовсе не Анн Жервэ! Это — Анжелика Фаншон!

Глава XXII

Теплое волнующее чувство поднялось в душе Клифтона, когда он прочел последние строки письма.

Выскажи такое мнение, устно или письменно, кто-нибудь другой, Клифтон не придал бы этому значения, но то, что говорила это Анн, поколебало суровое решение, которое он принял. Она с самого начала внушила ему восхищение и вместе с тем исключительное доверие. (Даже зная, что она Анжелика Фаншон, он мысленно продолжал называть ее Анн.) И она-то выразила взволновавшие его сомнение и уверенность: сомнение в том, что Антуанетта Сент-Ив ненавидит его, и уверенность в том, что в глубине души она любит его.

Он ухватился за эту мысль. Словно после долгого пребывания в месте, где он задыхался, вышел вдруг на свежий воздух.

Гаспара он нашел у родника. Тот только что оделся и стоял, глядя на воду. Взяв из рук Клифтона письмо, он медленно перечел его еще раз, вдумываясь в каждое слово.

— Я этого не стою, — сказал он, не поднимая глаз. — Я был как безумный, и только сейчас рассудок вернулся ко мне. Еще недавно я горел желанием уничтожить Аякса на глазах Анжелики; теперь мое единственное желание — скрыть от нее и от моей сестры эту нелепую историю. Вы не станете говорить им?

— Нет. Но… Аякс, кухарка, Адриен и Альфонсо?

— Я сейчас выражу свои сожаления Аяксу. Он не мелочной, по правде говоря, да и для него лучше, если дело не будет предано огласке. Вдвоем мы уговорим девушку и Адриена. А если вы разыщите Альфонсо и убедите его молчать…

— Он удрал на лошади Трапье, очевидно, боясь вашего гнева за сыгранную с вами шутку.

— А вот и Аякс! — воскликнул Гаспар Сент-Ив. — Я предпочитаю говорить с ним с глазу на глаз. Прощайте, друг. Вы знаете, что у меня на сердце, расскажите об этом Анжелике — пусть она знает, что я приду к ней счастливейшим из людей, как только закончится моя с сестрой работа. Я бы поспешил к ней сейчас, но знаю, что это ей не понравилось бы…

Они пожали друг другу руки.

— А вы ничего… не передадите сестре моей, Клифтон?

— Мои наилучшие пожелания.

Гаспар Сент-Ив направился навстречу Аяксу Трапье. Клифтон видел, что тот замедлил шаг, вероятно, ожидая какой-нибудь неприязненной выходки. Но Гаспар дружески замахал ему рукой. Они сошлись, постояли несколько минут неподвижно, а затем, повернув, бок о бок направились к амбару Фаншонов. Гаспар два раза оборачивался и махал Клифтону рукой. В третий раз обернулся и Аякс… Он тоже махнул рукой. Клифтон улыбнулся. Голубка мира расправила крылышки.

Клифтон один вернулся в лес, нашел тележку и выехал на извилистую дорогу, довольный, что он в одиночестве возвращается обратно в леса Мистассини — к Анн Жервэ. На душе у него было покойно, он радовался тому, что с ним нет ни Сент-Ива, ни монашка. Хотелось остаться одному со своими мыслями, неуместными в их обществе. Здесь, среди сонного леса, на почти непроезжей дороге, устланной тонким слоем мягкой пыли, по которой, заражаясь его настроением, медленно шагала лошадь, он снова отдался мечтам, надеждам, снова строил воздушные замки, как строил их не так давно.

Голос Анн Жервэ мягко шептал ему слова, которые она написала: о том, что в сердце Антуанетты, возможно, нет ненависти к нему, что она любит его. Не то же ли самое, вспомнил он вдруг, говорил ему, в более решительных выражениях, брат Альфонсо, на берегу озера в ночь урагана?

Прошло немного времени, и он стал гнать от себя эти мысли. Какое безумие! Антуанетта презирает его. Он-то это знает. У других — одни догадки. А все-таки… мысль, высказанная Анн, снова и снова возвращалась к нему. Она провожала его, пела с птицами в придорожных кустах. Красила лесные цветы. Смягчала сияние солнца и углубляла синеву небес. Он поймал себя на том, что мурлыкал песенку, иногда заговаривал с лошадью. Он становился прежним Клифтоном. И то ощущение пустоты и одиночества, которое тяготило его последнее время, понемногу исчезало.

Он недоумевал, почему Анжелика Фаншон явилась в лес под чужим именем. Какая-то причина, очевидно, была. Замешана в этом Антуанетта, а может быть, и брат Альфонсо. Зачем он раззадоривал Гаспара, толкал его на драку с Трапье? Зачем разыграл всю эту комедию?

Он доехал уже почти до поворота на большую дорогу, когда впереди из-под кустов поднялась какая-то фигура.

Это был Альфонсо.

Он был покрыт пылью, потен, и тревожно поглядывал по сторонам. Потом улыбнулся, и хотя Клифтон не ответил ему и смотрел довольно недружелюбно, взобрался к нему на тележку.

Они молчали, пока не выехали на большую дорогу. Тут брат Альфонсо, словно внутренне с чем-то покончив, оглянулся вокруг и рассмеялся. Но смех был невеселый.

— Где наш друг Гаспар? — спросил он.

— Приносит извинения Аяксу Трапье и заключает с ним мировую. Оба они озабочены тем, чтобы об их безумствах не узнали мадемуазели Сент-Ив и Фаншон. Я взялся заручиться вашим обещанием, что вы сохраните все в тайне.

— Прекрасно, — кивнул Альфонсо. — Мне незачем говорить об этом Анжелике, а с Антуанеттой я, вероятно, никогда больше не увижусь.

Холодно и отчетливо произнесенные слова удивили Клифтона.

— Моя миссия приближается к концу, — странно ровным голосом продолжал расстрига, — с вами я могу поделиться кое-чем, мсье Клифтон, потому что у нас есть нечто общее — наша любовь к Антуанетте. Моя умрет вместе со мной. Ваша будет жить. Я не безумен, как думаете вы, да и Гаспар. Я вижу порой очень далеко, очень ясно, очень глубоко там, где другие не видят ничего.

Вот почему я довел дело до сегодняшней драки и посадил у окна ту девушку. Я знал, что Гаспар не успокоится, пока его распря с Аяксом не изживет себя, и что положить ей конец скорей всего может случай, при котором они оба окажутся смешны в собственных глазах.

Поэтому-то я и посоветовал Антуанетте дать место учительницы Анжелике. Мадемуазель Фаншон не подозревала о моем участии в этой затее и едва не выдала себя, встретившись со мной на Мистассини. Почему она приняла чужое имя — я не знаю. Имя Анн Жервэ — не плохое имя, но сама Анн Жервэ — костлявая старая дева из Квебека, которая отравила жизнь Гаспара своим обожанием. Как бы то ни было, этим Анжелика сыграла мне на руку. Мне остается покончить с одной задачей, а там…

— А там?…

— Мое дело будет сделано. И те, кого я люблю больше жизни, — поймут. И Антуанетта будет счастлива. А вы… я говорю все это вам, мсье, для того, чтобы вы могли повторить им, если они станут презирать меня. Ах, мсье, вот холодный источник там, в лесу… Вам не хочется пить?

— Нет, но я подожду вас. — Клифтон остановил лошадь под тенью дерева.

Клифтон смотрел, как сгорбленная пыльная фигурка, пробираясь сквозь кусты, перелезала через изгородь, отделявшую лес от дороги.

Прошло довольно много времени. Клифтон ждал. В той стороне, где исчез брат Альфонсо, пела малиновка. Белка пробежала по изгороди. Из леса доносилось мягкое жужжание пчел, треск кузнечиков. Солнце пробивалось меж ветвей, оставляя золотые озера и реки на влажной земле.

Монах ушел и больше не показывался.

Клифтон прислушивался — не раздастся ли шум шагов и треск раздвигаемых веток. На старом пне стучал дятел; белка беззастенчиво кричала с верхней перекладины изгороди; ниже по дороге перебирался лесной голубь, направляясь на свой ежедневный промысел на полоску клевера.

«Много же времени понадобилось Альфонсо!»— думал Клифтон. Он вылез из тележки, привязал лошадь к молоденькому тополю и, перескочив через изгородь, сразу увидел крошечный ручеек, который привел его к источнику, из которого вытекал.

Монаха там не было, и даже следов на мягком песке не осталось. Он, очевидно, и не приходил сюда. Клифтон позвал его, но лишь таинственный гул леса был ему ответом.

Он стоял молча, начиная понимать, в чем дело. Брат Альфонсо вовсе не собирался утолять жажду. Он ушел с тем, чтобы больше не возвращаться.

Все же Клифтон прождал у источника с полчаса, а затем вернулся к своей тележке и поехал в направлении на восток.

Было за полночь, когда он добрался до своей базы на берегу Мистассини. Полночи просидел он, не ложась. Десятки раз подходил к окну и смотрел на темный домик, где спали Анжелика Фаишон и Катрин Кламар. Будь там свет, какое-нибудь движение, он постучался бы даже в этот поздний час.

Девушка, которую он впервые узнал под именем Анн Жервэ, пробудила в душе его надежду; она предвидела, что Гаспар даст ему прочесть ее письмо; она нарочно написала эти строки об Антуанетте, и он с нетерпением ждал утра, чтобы узнать от нее, что именно хотела она дать ему понять и чего она ждет от него.

Он спал в эту ночь всего три-четыре часа и вышел из своей комнаты только тогда, когда в дверях их домика появились Анжелика и Катрин, обе в высоких сапогах, шароварах и блузках хаки, с маленькими рюкзаками за плечами.

Здороваясь с ним, Анжелика старалась казаться такой же веселой, как и Катрин Кламар, но чувствовалось в ней скрытое волнение. Она хотела поскорее узнать, как отнесся Гаспар к ее письму и что велел передать ей. Тотчас после завтрака Клифтон попросил ее уделить ему несколько минут наедине.

Они направились к реке, оставив Катрин с молодым инженером Винсентом, который должен был сопровождать их в этой первой поездке по лагерям.

— Мы должны были выехать уже часа два назад, — сказала Анжелика, — но Катрин несколько раз перечесывалась наново. Волосы у нее действительно роскошные. К тому же она без ума влюблена, и молодой Винсент — тоже, и каждый из них старается это скрыть от другого. Вчера Винсент случайно застал нас возле скал; мы распустили волосы, и Катрин сидела вся золотая, как маленькая богиня. Если бы не мое присутствие, Винсент, наверное, упал бы на колени; во всяком случае восхищения он скрыть не сумел; с тех пор Катрин половину свободного времени употребляет на то, чтобы ухаживать за своими волосами. Не глупо ли мужчине обращать внимание на такие пустяки?

— Может быть, и глупо. Но, помнится, и Гаспар Сент-Ив, при первой встрече со мной бредил волосами некоей сельской девицы — имя ее как будто Анжелика Фаншон — и чуть не вызвал меня на поединок, когда я позволил себе улыбнуться. Зато я никогда ни одного слова не слыхал от него о девушке, именуемой Анн Жервэ!

— Это было глупо с моей стороны, — прошептала Анжелика.

— Очень, — согласился Клифтон.

— Вы… передали письмо Гаспару?

— Когда я ему сказал, что у меня к нему письмо от Анн Жервэ, он отказался взять его!

— Что такое?

— Я заставил его прочесть.

Анжелика вздохнула с облегчением.

— И он?.. Вы дразните меня, мсье Брант? Если вы думаете, что так приятно… — глаза ее сверкнули.

— Дразню! — Клифтон мягко рассмеялся. — Я счастлив вашим счастьем, маленький друг! Мне кажется, что я совсем не знал Сент-Ива до той минуты, пока он не прочел ваше письмо. Вспыхнул огонь — и осветились подлинные глубины человека. Должно быть, он уже перестал надеяться, а получив ваше письмо, почувствовал себя богам подобным. Сказал он немного, но важно то, как сказал. Вот что он поручил мне передать вам: «Скажите ей, что я приду с ней счастливейшим из смертных, как только мы с сестрой покончим нашу работу. Я помчался бы сейчас, но, знаю, ей это не понравилось бы!». А потом он дал мне прочесть письмо… он дал мне прочесть письмо… — с ударением повторил Клифтон. — Вы говорили в нем обо мне. Благодарю вас за доброе мнение обо мне, мадемуазель Анжелика. И если вы в самом деле думаете то, что писали об отношении мадемуазель Антуанетты ко мне, — то я тоже буду счастлив, почти так же счастлив, как Гаспар Сент-Ив… Но если вы написали это, не подумав…

Он встретился взглядом с поднятыми на него прекрасными, мягко сиявшими глазами Анжелики.

— Я написала правду, — сказала она, и от этих трех слов в груди у него словно заработали три маленькие динамо-машины. — Сейчас я еще более уверена в этом. Вы в чем-то провинились, Клифтон, в чем-то ужасном, и Антуанетта хочет наказать вас, как я пыталась наказать Гаспара, и так же сама от этого страдает, как страдала я. Если бы это было не так — почему бы она стала плакать, тихонько плакать по ночам? Я дважды ловила ее на этом.

— Причина, наверное, какая-нибудь другая.

— А как она говорила о вас с Джо! Мне она повторяет, слишком часто повторяет, что терпеть вас не может, а Джо с глазу на глаз говорит, что нет лучше вас человека в мире и что он должен стараться походить на вас, когда вырастет. Сознаюсь, я как-то нарочно подслушала их разговор.

— Она слишком благородна, что восстанавливать Джо против меня…

— А раз как-то случилось мне заглянуть в ее шкатулочку — я искала пудру, чтобы припудрить нос, — и в шкатулочке увидала… письмо и телеграмму… на первом была ваша подпись, я поспешила закрыть шкатулочку! Так и я берегу письма Гаспара, уж не потому, конечно, что ненавижу его, а потому, что люблю!

— Антуанетта будет здесь дней через десять-двенадцать, — закончила она. — И тогда, если зрение у вас острое, а суждение верное — вы увидите сами.

Глава XXIII

Клифтон принялся за работу с энтузиазмом, которого не знал уже много лет. Анжелика Фаншон рассеяла тучи, которые так угнетали его. Раньше лишь чувство долга и суровая решимость заставляли его работать, теперь воодушевляло пылкое желание добиться успеха. Он грезил наяву и готов был померяться силами с дюжинами, с сотнями Хурдов.

На третий день после его возвращения из Сен-Фелисьена приехал из Роберваля полковник Денис. Его уверенность в победе была сейчас так сильна, что наводила на мысль о скале, которую никакому динамиту не взорвать. Они вместе объездили все лагеря, и за пять дней, проведенных в лесу, Денис, казалось, сбросил с плеч десять лет.

Одна из школ была наполовину готова, для других заготовлялся лес. Девушки вырабатывали программы, составляли списки и распределяли школьников по классам и, к удивлению Клифтона и Джона Дениса, пробудили в рабочих и их семьях большой интерес, занявшись обучением мужчин и женщин английскому языку, который так необходим работающим в лесах, где девяносто процентов разработок производятся английскими компаниями.

— Разве можно проиграть при таком общем настроении? — говорил Клифтон. — Раз у нас будет лес, никакой Хурд не может нам помешать сплавить его к фабрикам. Ваше дело настоять, чтобы к тому времени, как у нас все будет готово, правительство прислало сюда одного-двух своих блюдолизов для обследования. Дело, которое мы делаем, должно прийтись по душе премьеру. Он сам строитель и презирает Хурда. Да! — заканчивал он каждую из своих тирад. — Мы приготовим два миллиона бревен, и мы спустим их!

До самой середины сентября никаких известий от Антуанетты или Гаспара Сент-Ив не поступало. Но люди продолжали прибывать. К пятнадцатому в лесу было сто восемьдесят человек, и с ними сорок женщин и шестьдесят ребят.

Семнадцатого впервые в диких лесах севера прозвучал серебристый призыв школьного колокола.

Восемнадцатого от Антуанетты Сент-Ив пришло краткое и холодное сообщение, гласившее, что она приедет с братом двадцатого.

В этот день Делфис Боолдьюк привез сведения о деятельности Хурда. Он начал уже вырубать лес по течению потоков, впадающих в Мистассини ниже базы Лаврентьевцев. Такая спешка была понятна. Он хотел приготовить ко времени сплава такое количество бревен, какое только могла поднять Мистассини, и запрудить реку так, чтобы задержать лес Лаврентьевской компании до тех пор, пока вода спадет и невозможно будет сплавлять лес.

Но настроен был Делфис не мрачно. Он нашел, говорил он, способ побить карту Хурда. В сорока милях вверх от последней их разработки лежит спрятанное между гор большое озеро, хорошо ему знакомое. Соединяет его с Мистассини небольшой проток, скользящий между скал. Там не трудно устроить плотину и поднять уровень воды в озере футов на сорок.

Разумеется, работать пришлось бы втихомолку, чтобы Хурд не испортил дела. Но если бы плотину удалось соорудить, они спустили бы свой лес в Мистассини раньше хурдовского, а затем, не ожидая периода половодья, взорвали бы плотину, и неожиданно прорвавшаяся вода отнесла бы их бревна вниз ниже хурдовских, где они могли бы уже дожидаться весеннего половодья.

Идея эта поражала своей грандиозностью. Но если удастся осуществить ее, Хурд не только будет побит, но половина заготовленного им леса останется к концу половодья на суше, раз Денис прав, что Мистассини может спустить только пять миллионов бревен, не больше.

Клифтон вместе с Винсентом и Боолдьюком выехал вверх по Мистассини в тот самый день, когда Делфис привез последние известия о работе Хурда. Он оставил для Антуанетты коротенькую записку, в которой объяснял цель своей поездки и выражал сожаление, что не мог остаться, чтобы встретить ее.

В первом депо он обменялся несколькими словами с мадемуазель Фаншон.

— Вы, конечно, будете там ко времени их приезда? — спросил он.

— Конечно, не буду! — горячо воскликнула Анжелика. — Гаспар Сент-Ив должен сам разыскать меня, где бы я ни была!

— Но Антуанетта! — запротестовал Клифтон. — Надо же кому-нибудь встретить ее?

— Зачем же вы убегаете? На несколько дней, наверное, можно было бы отсрочить вашу поездку? Вы просто бежите.

Клифтон покраснел.

— Сознаюсь, боюсь немножко. И воспользовался предлогом, чтобы уехать. Это даст ей возможность без меня ознакомиться с тем, что сделано. Не хочется больше навязывать ей свою особу.

Анжелика мило рассмеялась; глаза и щеки ее радостно вспыхнули.

— Вы начинаете исправляться, мсье Клифтон, — похвалила она. — Да, женщины любят, чтобы их немножко боялись. Разумеется, она лишь от меня может узнать, что вы бежали. Но перед тем я постараюсь расписать вас хорошенько, Ей полезно будет послушать, какого мы с Катрин мнения о вас. Отправляйтесь же по вашим важным делам и возвращайтесь не раньше как через несколько дней.

И Клифтон уехал на север, счастливый и довольный.

То, что он нашел там, еще повысило его обостренное настроение и восприятие жизни. Делфис Боолдьюк был прав. Инженер Винсент с легкой дрожью в голосе, торжествуя, разъяснил, что озеро легко может быть использовано как мощный резервуар. Плотину можно построить почти исключительно из дерева и камня. В нужный момент три-четыре динамитных заряда совершенно уничтожат ее и выбросят в Мистассини пять миллионов кубических футов воды (это в том случае, если поверхность воды будет повышена всего на двадцать футов).

Расстояние между скалистыми берегами — не многим менее шестидесяти футов. Винсент брался построить плотину в десять дней, если бы в его распоряжение было предоставлено двадцать человек; но так как необходимое условие успеха — полная тайна, то он предпочитал ограничиться шестью вполне надежными людьми и удлинить срок до месяца.

На следующий день они пустились в обратный путь. Это был четверг, а Антуанетта еще в среду должна была прибыть в депо Номер Первый. Сердце Клифтона билось усиленно, когда он представлял себе, сколько радости ожидает его. Он не спешил. Часто высаживался на сушу, вместе с Винсентом и Боолдьюком изучая берега, но мысли его все время полны были Антуанеттой.

Последнюю ночь он долго лежал, не смыкая глаз. Кровь бурлила в нем. Воображение непрестанно рисовало все новые картины, и они не тревожили его, а наполняли верой в будущее, так что уснул он совсем счастливый.

В нижнее депо они попали на следующий день к вечеру. Клифтон был рад, что он успеет почиститься и переодеться и немного справиться с нервным возбуждением, вновь овладевшим им. Он вместе с Винсентом узкой тропкой поднимался от берега, чтобы незаметно пройти к себе.

Винсент быстро скользнул взглядом в сторону домика девушек, стоявшего немного на отлете, и вдруг радостно воскликнул:

— А вот и Катрин!

Клифтон увидал девушку. Зная, что они должны вернуться в этот день, она ждала Винсента и свои роскошные золотые волосы заплела в одну тяжелую косу, которую, как она знала, он обожал.

Винсент бросился ей навстречу, забыв о том, что грязен, небрит, и, входя к себе, Клифтон слышал счастливый голос Катрин, здоровавшейся с ним.

Он ждал с минуты на минуту Гаспара, но Гаспар не показывался. Он уже хотел одеваться, как к нему постучал Эжен Боолдьюк.

— Хотел дать вам время привести себя в порядок, — сказал он, входя.

— Сент-Ив здесь? — с бьющимся сердцем спросил Клифтон.

— Третьего дня приехал. И с ним сорок рабочих, да два десятка женщин и детей. А к концу недели еще с полсотни ожидается.

— Великолепно. А Сент-Ив где?

— Уехал с мадемуазель Фаншон в депо Номер Три.

— Она была здесь, когда Сент-Ивы приехали?

— Нет, здесь была только мадемуазель Кламар. За мадемуазель Фаншон Сент-Ив сам ездил. Ну и штуку она сыграла с ним, назвавшись Анн Жервэ!

«Что за человек! Почему он ни словом не упоминает об Антуанетте!»— Клифтон усердно принялся завязывать галстук.

— А как устроилась его сестра? Где она?

Эжен выглянул в окно.

— Вот она! Только что поужинала. Идет к себе.

Клифтон обернулся. В окне мелькнула все та же стройная прелестная фигурка, вздернутый подбородок; вспыхнули на солнце каштановые волосы, которые он так любил.

Что-то прорвалось в нем. Он выскочил за дверь и окликнул Антуанетту, раньше чем она успела скрыться за своей. Она не остановилась, не обернулась, пока не дошла до своего порога. Потом, как бы случайно, увидала Клифтона. Его волнение отражалось у него на лице, огнем зажигало глаза.

Он заговорил, и голос его дрожал.

— До чего я рад, что вы здесь! — воскликнул он. — Я считал дни и часы…

И вдруг увидел, что смотревшие на него прекрасные серые глаза были по-прежнему холодны — ни искорки радости, ни намека на тепло. Она взялась за ручку двери, стоя вполоборота к нему.

— Благодарю вас, мсье Брант, — сказала она спокойным ровным голосом, — я полагаю, что мое присутствие ничего не может прибавить ко всему тому достойному удивления, что уже достигнуто вами.

Щелкнула щеколда, и дверь приоткрылась. Что-то оборвалось в сердце Клифтона. Он не пытался больше говорить. Антуанетта колебалась несколько секунд, потом добавила:

— Возможно, я повидаю вас завтра, мсье. Но сейчас я устала. Кстати, я послала Джо в школу с мадемуазель Фаншон. При нем Бим и ружье, разумеется.

Она не подала ему руки. Ни тени дружелюбия не было в ровном холодном голосе. Дверь распахнулась шире, и она вошла. Клифтон не стал ждать, пока дверь закрылась, и вернулся к себе.

Сердце умерло в нем. Мозг отказывался работать. Смерти подобный ледяной холод сковал его. Немного погодя он велел подать себе поесть. И горько усмехнулся, узнав, что Винсент не приходил к ужину. Золотая Катрин заставила голодного человека забыть о его желудке. Любовь — чудесная вещь, если она взаимна.

Тщательнее обыкновенного, как для долгого путешествия, Клифтон уложил свой рюкзак. До полуночи совещался с Эженом; после десяти часов, когда Катрин ушла спать, к ним присоединился и Винсент. Клифтон объявил им, что уезжает в лагеря, расположенные вверх по реке, и впредь все время будет проводить там. Заведование депо Номер Первый всецело возлагалось на Боолдьюка, а Винсент должен возможно скорее доставить людей и материалы к озеру и приступить к выполнению своей задачи — постройке плотины; он же, Клифтон, позаботится о том, чтобы ко времени сплава было заготовлено два миллиона бревен.

На следующий день, еще до рассвета, Клифтон отплыл в челноке с поселенцем, живущим на одном из северных участков.

Через день он в депо Номер Третий разыскал Анжелику Фаншон.

Он вызвал ее из школы. Она была счастлива. Это видно было по ней. Она никогда не казалась Клифтону такой красивой. Но когда она увидела его, испуганное выражение появилось у нее на лице.

— Какой вы страшный, — проговорила она, глядя в его остановившиеся глаза. — О, я знаю, я знаю! Это моя вина! Я разыграла такую дурочку!

Теплые руки схватили его руку.

— В чем ваша вина, маленький друг? — спросил он, и выражение его лица стало чуть мягче.

— Я все испортила, Клифтон. Я знаю, она хотела вас видеть и не сумела скрыть своего разочарования, когда узнала, что вы уехали на север. И меня это так обрадовало, что я все так и выложила: как вы ее любите, как мысль о ней вдохновляет вас каждую минуту. Было бы прекрасно, если бы я на этом остановилась. Но я пошла дальше: я сказала, что знаю, уверена в том, что и она любит вас, и лишь ее гордыня заставляет ее скрывать это от вас. Ох, что тогда было! Посмотрели бы вы на нее! Она распалилась и заговорила о нашем с вами заговоре против нее, о злоупотреблении доверием, о том, чтобы я не смела впутываться в ее дела. О, как она бичевала вас, Клифтон, да и меня тоже! А потом расплакалась — «от обиды», сказала она. Но я знаю, что не от этого. Я чувствовала все время, что сердце ее разрывается в борьбе между ее гордостью и любовью к вам. Она оттого и плакала, что гордость почти сломлена, и она безумно рвется к вам!

Клифтон улыбнулся. Такой улыбки Анжелика никогда раньше не видела у него.

— Дитя, вы были удивительно добры ко мне, и я до конца дней своих буду бороться за ваше и Гаспара счастье. Но вы ошибаетесь. У меня сомнений больше нет. Я лишь хотел проведать вас. Теперь я знаю, что вы и Гаспар счастливы. Джо не говорите, что я был здесь. Прощайте!

— Прощайте, Клифтон! — Темные глаза загорелись, как звезды, когда, глядя ему вслед, она мягко крикнула ему вдогонку:

— И помните, Клифтон, где бы вы ни были: Антуанетта Сент-Ив горячо любит вас!

Глава XXIV

Он поднялся на север до самых крайних рубок и стал переходить из лагеря в лагерь, принимая непосредственное участие в работе, встречая новые партии, заражая своей энергией старых работников, наблюдая за устройством стоков и шлюзов, за вырубкой просек и строительства дорог. К десятому ноября работали уже триста двадцать пять человек.

За эти шесть недель он дважды видел Гаспара и один раз Анжелику Фаншон и старательно избегал возможности какой-нибудь встречи с Антуанеттой.

Настало время, когда, по словам Боолдьюка, все заработало, как хорошо смазанная машина, и Клифтон с уверенностью писал Денису в Квебек, что к половодью будет заготовлено два миллиона бревен.

Винсент закончил плотину, и трое надежных человек, вооруженных ружьями, постоянно охраняли ее, день и ночь. Клифтон был уверен, что Хурд и не подозревает об их предприятии.

Поведение врага вообще изумляло Эжена и Делфиса. Хурда, видимо, ничуть не смущала энергия, которую развивали лаврентьевцы. Делфис полагал, что Хурд изменил свои первоначальные планы и втихомолку приготовил нечто потрясающее, а потому и выжидал. Хурд постоянно сам был на берегах Мистассини и заготовлял лес в огромных количествах. Но никаких недоразумений между его людьми и лаврентьевцами не возникало.

Все это казалось подозрительным, и подозрения Клифтона усилились, когда он получил от Хурда письмо с поздравлениями по поводу «нововведений, проводимых им в лесу»и с уверениями в дружбе и соседской симпатии со стороны общества Хурд-Фуа, «вопреки раньше существовавшим разногласиям». Письмо явно было рассчитано на то, чтобы на него можно было сослаться впоследствии в доказательство дружелюбного отношения, которое было проявлено Хурд-Фуаской компанией.

Во второй половине ноября Хурд сделал два выступления: посетил вместе с каким-то ученого вида господином все четыре школы и обратился к Клифтону и Антуанетте за разрешением посылать в школы детей своих рабочих, за что он готов был нести часть расходов по содержанию школ.

Для обсуждения поставленного Хурдом вопроса Джон Денис, Антуанетта и Клифтон встретились в конторе Боолдьюка на Мистассини в десять часов утра первого сентября.

Прошло два с половиной месяца с последней встречи Клифтона и Антуанетты. Многие замечали, какая произошла за это время с ним перемена. Даже с Джо, когда он встречался с ним, ему трудно было поддерживать прежний товарищеский тон. Он совсем почти не смеялся, а молча делал свое дело. Жесткие складки залегли у него в углах рта, у глаз. В манере держать себя, во взгляде была суровость. Теперь он уже не мог бы встретить Хурда беспечной улыбкой.

Была в нем и другая перемена — все чувства как-то притупились. Мысль о встрече с Антуанеттой больше не пугала его. Он знал, что встреча будет неприятная, но считал, что причина достаточно серьезная, и это должно послужить оправданием.

Он поднялся, когда в контору вошли Джон Денис и Антуанетта, и поклонился без улыбки. Совсем бронзовый, с плотно сжатыми губами, он никогда не был так похож на индейца. Лицом он постарел на несколько лет.

Нечто близкое к ужасу пламенем вспыхнуло в глазах Антуанетты и тотчас погасло. Но она был бледна и крепко сжимала руки. Это вовсе не Клифтон Брант, этот человек! Не тот Клифтон, который опекал Джо и Бима, дрался за ее брата, любил весь мир… и так непростительно оскорбил ее! Это дикарь. Даже с Денисом он поздоровался холодно. Она заметила, что платье его вылиняло от непогоды, в двух-трех местах порвалось, что руки покрыты мозолями, — и отвернулась к окну, чтобы скрыть, как дрогнули у нее губы, скрыть от человека, который некогда любил ее.

Клифтон спешил покончить с делом, объясняя, что ему нужно как можно скорее вернуться в депо Номер Второй.

Он не соглашался с Денисом и Антуанеттой, которые видели в предложении Хурда шаг к примирению.

— Весной произойдет какая-то трагедия, я в этом уверен. Кто будет жертвой — не знаю, но надеюсь, что не вы, мадемуазель. К тому же вы оба забываете, что для вас Хурд опасен, он угрожает вам, но… для меня… он ведь убил моего отца. Вы можете пойти на мировую, но я решил довести до конца то, с чем приехал из Китая. Хурд мой должник и должен расквитаться со мной! Впрочем, с этим я подожду до конца сплава. А что касается его предложений — пускай бы посылал детей, если хватит места. Нам вреда от этого не будет, а детям — польза.

В половине десятого он поднялся.

— Вы ведь пообедаете с нами? — удивленно спросил Джон Денис.

— Я уезжаю немедленно!

Он пожал руку Денису и издали поклонился Антуанетте, не обратив внимания на ее движение к нему. Он не заметил, как бледны щеки девушки, или приписал это тому, что ей неприятно свидание с человеком, которого она не выносит. Не оборачиваясь, пошел он к своему челну.

Изумленный Денис повернулся к Антуанетте.

— Ради Бога, что случилось с Клифтоном Брантом?

Глаза ее наполнились слезами.

— Это вы наделали, Антуанетта!

— Боюсь, что — да, полковник Денис!

Голос ее прервался.

— Никогда не думал, что женщина могла бы сделать с ним что-нибудь подобное. Ему это далось так тяжело потому, что до вас Клифтон ни на одну женщину и не смотрел никогда. Может быть, так должно было быть, а все же… жаль!

— Да, жаль… — шепнула Антуанетта дрожащими губами. Но Денис не слышал — он в дверях махал Клифтону рукой.

Следующие три недели Клифтон провел в лесу. Бревна накапливались с поразительной быстротой. Раза два видел он Гаспара, на несколько дней приезжали к нему Джо и Бим. Ни с кем из девушек он не встречался и только через братьев Боолдьюков узнавал о приготовлениях, которые они делали к Рождеству и Новому году.

Праздничная неделя должна была стать памятной для обитателей лесов. В каждой школе устраивались развлечения, спектакли, зажигались елки, до потолка вышиной, все увешанные подарками и сияющие свечами. Клифтон вместе с Винсентом побывал в школе, которой ведала Катрин Кламар, после чего на две недели уехал в Квебек. Оттуда он послал поздравления с праздником всем трем девушкам, а Джо — пол-лодки подарков.

По возвращении на лесную базу, он застал письмо на свое имя от Антуанетты. Письмо было совсем не похоже на те, которые он получал раньше. Задора и высокомерия не было в нем и следа. Она очень просто благодарила его за память и поздравление и на нескольких страницах изливала ему свою тревогу по поводу исчезновения брата Альфонсо. В конце она говорила о его работе — «что бы она ни сделала для него, всего было бы мало по сравнению с тем, чем она ему обязана».

Клифтон улыбнулся, прочтя эти строки.

Он ответил, но и его письмо было совсем не похоже на прежние. Оно не было натянуто или официально, но ни проблеска души не чувствовалось в нем. Не упоминая о сражении с Гаспаром, он повторил ей свой последний разговор с братом Альфонсо. С тех пор он слышал, что Альфонсо бродит по лагерям Хурда, где, очевидно, и не подозревают, что он знаком с Сент-Ивом. В заключение он благодарил ее за снисходительную оценку его деятельности, но успех объяснял преимущественно ее участием, личным примером и инициативой. Он воспринял ее идеи и будет руководствоваться ими и в той новой и тяжелой задаче, какая предстоит ему в будущем: по окончании сплава он уезжает в Китай для выполнения порученных ему китайским правительством лесовосстановительных работ.

Зима прошла для Клифтона быстро. В лагерях кипела работа, занято было до четырехсот человек. Сотни саженей пиленого леса подвозились по снегу к водным путям, а так как прорыв плотины у верхнего озера должен был наполнить водой лишь Мистассини, то к берегам реки доставлялся и лес, срубленный на внутренних участках.

Была удивительная канадская зима — холодная и ясная; снег лежал плотным покровом. Клифтон встречал иногда Анжелику и Катрин и радовался тому, что они все больше привязывались к лесу. Винсент, сияя, посвятил Клифтона в свою тайну: золотая Катрин и он обвенчаются весной. Жить и работать они решили в лесу, который Катрин полюбила так же, как любит он.

Анжелика поехала в январе домой и должна была вернуться только в начале марта, так что у Антуанетты и Катрин прибавилось работы. В феврале Клифтон виделся как-то с Антуанеттой, но не выразил никакого желания поговорить с ней с глазу на глаз. В следующий раз, в марте, он увидел всех трех девушек вместе на вечеринке с пением и музыкой, которую они устроили в депо Номер Третий.

Антуанетта вспыхнула, когда он подошел к ней, но он холодно посмотрел на нее, говоря, что вечер был чудесный, и так же холодно поклонился, отходя. Она проводила его глазами, и вся кровь отлила у нее от лица.

Анжелика издали видела эту сцену и перехватила Клифтона, когда он собирался исчезнуть. В первый раз за время их знакомства глаза ее сердито сверкали, и кулачки сжимались, когда она отвела его в угол.

— Теперь вы глупите! — воскликнула она. — Вы! Антуанетта пела сегодня для вас! А вы опять убегаете! О! — Она топнула ножкой.

— Пела она прекрасно и была, как ангел, хороша. Но за весь вечер ни разу не посмотрела в мою сторону.

— Никогда не думала, чтобы мужчина мог быть таким дураком, когда дело идет о женщине! — объявила она. — Так вы убеждены, что Антуанетта Сент-Ив не любит вас?

— Убежден, что, будь она мужчиной, она бы охотно сразилась со мной.

— О небо, сжалься над ним! — воскликнула Анжелика. — Он безнадежен. Я ничего не могу поделать с ней, ничего не могу поделать с вами, а в то же время знаю, что у каждого из вас сердце болит по другому. Мне дурно делается иной раз, когда я подумаю, что сама так же вела себя раньше с Гаспаром. А вот и он! Расталкивает всех, разыскивая меня! Я иду. Но… Клифтон… Антуанетта уезжает в Квебек завтра утром!

Спустя несколько минут Клифтон был на пути в депо Номер Четвертый. Ночь была лунная, и сани быстро скользили по гладко прибитому снегу.

Потом он случайно узнал, что Антуанетта прибыла на базу на Мистассини и собирается через замерзшее озеро ехать санями в Роберваль. На следующий день — это был четверг — Клифтон проснулся со смешанным чувством отчаяния и облегчения в душе. Антуанетта Сент-Ив навсегда ушла из его жизни. Он может всецело посвятить себя работе.

Но вместе с ней для Клифтона ушел из леса свет, ушло солнце, ушла надежда и частица его собственной души. Чувство огромного одиночества пришло им на смену.

Глава XXV

Всю свою энергию Клифтон направил на приготовления к весеннему сплаву. Хурд тоже высоко нагромоздил заготовленный материал по берегам Мистассини и ее притоков.

Первого апреля братья Боолдьюки сообщили, что пограничная линия между участками Лаврентьевского общества и участками компании «Хурд-Фуа» охраняется патрулями день и ночь. По словам одного приятеля Делфиса, Хурда сильно позабавило, когда он узнал, что Клифтон санями подвозит заготовленный лес к Мистассини, вместо того чтобы дождаться половодья и спустить его в реку по ее притокам и ручьям.

— Хурд что-то затевает, — продолжал утверждать Делфис. — И на это твердо уповает.

После десятого апреля потеплело, задул теплый ветер и зажурчала вода. Джон Денис приехал на Мистассини и явился в депо Номер Четвертый.

Все полны были ожидания, даже в школы передавалась тревога. Тень надвигавшейся катастрофы нависла над лесом.

Пятнадцатого апреля Анжелика Фаншон вызвала Клифтона к телефону.

— Антуанетта в Робервале, едет сюда. Сейчас говорила со мной. Сказала, что во время сплава хочет быть здесь, с вами. Так и сказала — с вами. И спрашивала, здоровы ли вы и где вы. Довольны вы?

Клифтон ответил не сразу.

— Вы слышите меня? Довольны? Рады?

— Да, я рад.

Послышался серебристый смех.

— Хорошо. Я это хотела услышать от вас, чтобы передать Антуанетте. Быть может, мне удастся помочь. Прощайте.

Последнее время Клифтон спал не больше пяти часов в сутки. Он побывал с Винсентом на плотине. Вода в озере поднялась на двадцать футов. Проведен был телефонный провод якобы к стоянке инженеров, в трех верстах от озера. Винсент ждал, чтобы ему сообщили по телефону, когда надо будет взорвать плотину.

Вернувшись, Клифтон застал Антуанетту в депо Номер Второй, на границе хурдовских владений, в самом опасном месте. Анжелика и Катрин были с ней.

Лед взламывался. Это известие пробежало электрической искрой. Каждую весну жены боялись тех ужасных дней, когда мужья их рискуют жизнью, а в этом году страх и тревога были сильнее обычного. Но мужчин вдохновляло известие, переходившее из уст в уста, со стоянки на стоянку. Они словно готовились к бою. Риск возбуждал их.

Ночь на двадцатое апреля была теплая, безлунная. С неба тускло светили звезды. Никто, кроме Клифтона, братьев Боолдьюк, Лесажа, Гаспара и Винсента, не знал, что в эту ночь должен быть сделан крупный ход против Хурда.

Даже Денис, в депо Номер Второй, не знал точно времени. Вскоре после полуночи стук в дверь поднял трех девушек.

— Полковник Денис просит вас одеться и прийти в контору.

Они тотчас повиновались, взволнованные. Кудри Антуанетты рассыпались у нее по плечам. Коса Катрин распустилась, и она не пыталась заплести ее. Анжелика даже не стерла «крема красоты»с лица.

Денис ходил взад и вперед по конторе. Напряженное лицо расплылось в улыбку, когда он убедился, как поспешили девушки на его зов.

— Я не хотел тревожить вас, но вы ведь взяли с меня обещание известить вас, как только я сам узнаю, что настал решительный час.

Он взглянул на часы. Было четверть первого.

— Уже с девяти часов Клифтон Брант и триста человек спускают бревна в Мистассини! — Голос его дрогнул.

— Помоги им Боже! — шепнула Анжелика Фаншон.

Глаза Антуанетты Сент-Ив горели, как звезды.

Денис старался сохранять спокойствие.

— Через пятнадцать минут… ровно в половине первого… Винсент взорвет плотину…

Катрин Кламар с подавленным рыданием закрыла лицо руками.

— Не выйти ли нам на воздух? — предложил Денис. — Ночь тихая, и мы, вероятно, услышим.

Лагерь спал. В других домиках не было огней. Звезды тускло светили с неба. Журчание воды в реке и шепот леса сливались в одну мирную мелодию.

Девушки стояли, тесно прижавшись, затаив дыхание. Денис зажег спичку и закурил папироску. Крошечное пламя осветило напряженное лицо. Он успел взглянуть на часы.

— Двадцать семь минут первого! — тихо сказал он.

Катрин шагнула в сторону. Высоко закинув золотую головку, она слушала; глаза ее сияли, вся поза выражала гордую уверенность.

— О, Винсент, — шептала она. — Сделай это! Сделай!

Каждый звук разрастался в эту минуту — шепот реки, шум леса, биение их сердец, — но, все покрывая, докатился до них вдруг не то стон, не то приглушенный рев; звук этот рос, воздух и земля трепетали секунды две, пронесся, замер — и после еще тише показалась ночь…

— Готово! — крикнул Джон Денис.

— Я знала, что он это сделает! Я знала! — почти с рыданием, торжествуя, крикнула Катрин.

Они вернулись в освещенную комнату. Денис даже в эту минуту не мог не обратить внимания на бледность Антуанетты Сент-Ив, на выражение ее глаз. Такого лица он никогда не видел у нее раньше. Щеки ее горели и были мокры от слез. В лице ее была такая же горделивая уверенность, как в лице Катрин Кламар. Увидела это и Анжелика; ей захотелось крикнуть от радости, крикнуть так, чтобы Клифтон услыхал за много-много миль вверх по реке.

Денис снова взглянул на часы.

— Вы бы лучше шли спать, леди, — плотина прорвана, но вода не скоро дойдет сюда. Я сам подам вам пример.

Полчаса спустя огонь у него погас, но, глядя из своего окна, Антуанетта знала, что он не спит и все прислушивается, не зазвонит ли телефон.

— Заснуть невозможно, — сказала Катрин. — Заплету косу! — Она вдруг опустила щетку. — Винсент говорил мне, что все зависит от этой ночи!

— Да, все! — сказала Антуанетта. — А если…

— Да, — подхватила Анжелика, — если ночь принесет с собой неудачу, пусть хоть наши мужчины вернутся невредимыми к нам! Наши, я сказала, Антуанетта, ты слышала?

— Да, я слышала, — донеслось шепотом от окна.

В предрассветной тишине послышался вдруг стук копыт скачущей по лесной дороге лошади. Девушки бросились к окну и увидали мелькнувший мимо силуэт всадника. Топот замер у здания конторы. Хлопнула дверь. Полминуты спустя осветилось окно в комнате Дениса.

— Что-то случилось, — прерывающимся от страха голосом сказала Катрин. — Он ехал галопом… в темноте.

Первой, ощупью, до двери добралась Антуанетта.

Все три вошли к Денису, бледные, как полотно.

Денис стоял у телефона, спиной к ним. Голос его звучал по-военному отчетливо, повелительно.

— Говорит полковник Денис из депо Номер Второй. Где бы ни был кэптен Брант, разыщите его немедленно! Передайте ему, что дело идет о жизни и смерти! Что я должен говорить с ним как можно скорей. Разошлите за ним всех свободных людей! Торопитесь!

Не успел он договорить, как раздался гул, треск, толчок — второй, третий… земля, казалось, задрожала, бревенчатые стены заколебались. Ночь наполнилась грохотом, ревом, как будто небеса разверзались, леса вздымались, тысячи телег с громом проносились по мостовой, повыше облаков…

Одновременно со взрывом пронзительный крик раздался в комнате. Крикнул человек, который стоял в темном углу комнаты и впалыми, горящими глазами пожирал освещенную светом лампы Антуанетту Сент-Ив.

Это был Альфонсо-расстрига.

И не успела она шевельнуться, протянуть ему руки, как он с быстротой зверя метнулся к двери и исчез во мраке. Она бросилась вслед за ним, окликнула его. Покинутая лошадь заржала. Судорога, которая потрясла вселенную, заканчивалась последними трепетаниями. Антуанетта мгновение прислушивалась, затаив дыхание, потом обернулась и увидала иронически улыбающееся, смертельно бледное лицо Джона Дениса.

Глава XXVI

— В чем дело? — спросила она. — Это появление Альфонсо? Взрыв…

— Последний козырь Ивана Хурда, — все с той же улыбкой на бледных губах ответил Денис. — Он взорвал верхушку Песчаной горы вниз в реку, в самом узком месте, где Мистассини шириной не более двухсот футов. Альфонсо лишь сегодня ночью узнал, что мины были заложены три недели назад. Решено было произвести взрыв в половодье, когда поплывет наш лес, но каким-то образом Хурд проведал правду и устроил обвал в самый критический для нас момент. Если его план удастся, на реке в том месте получится совершенно небывалый затор бревен, наших бревен; они образуют чудовищную плотину, которая задержит воды озера надолго, и Хурд успеет спустить в реку чуть не весь свой лес. Ловко, правда?

Катрин ахнула.

— Вы хотите сказать, что он испортит дело Винсента?

— Отчасти. Если динамит Хурда удачно выполнил свою миссию, то наш лес образует в реке такие узлы, которые распутать будет страшно трудно даже в половодье. Брат Альфонсо часа через два вернется со сведениями о результате взрыва, а пока…

Звонок телефона перебил его.

— Прекрасно! Кэптен Брант только что прискакал в Депо Номер Четвертый? Я жду его у телефона… Да, это Денис, полковник Денис… из Депо Номер Второй! Это вы, Клифтон? Вы слышите меня?..

Девушки слушали, как Денис кратко и спокойно, без лишних слов, рассказывал о случившемся. Когда он закончил, послышался голос Клифтона. Они уловили слова: «динамит… половодье… спущенный лес… двадцать четыре мили… три-четыре часа… все». Денис повесил трубку.

— Что он сказал? — спросила Антуанетта.

Денис нервно поморщился.

— Он сказал, что воды резервуара как раз проходят Депо Номер Четвертый, и единственный способ для него быстро, за три-четыре часа, попасть к нам — это спуститься по воде в челне. Если ему удастся избежать бревен…

— И вы слушали это и не протестовали! — Бросилась к нему Антуанетта. — Ведь это же верная смерть! Я знаю… я видала давно когда-то людей, истертых в порошок! Этого не должно быть! Я не допущу, чтобы… чтобы Гаспар спускался таким путем и… я не допущу, чтобы Клифтон Брант шел на это!

Она, не договорив, схватила телефонную трубку и с отчаянием позвонила.

— Там ли еще кэптен Брант? Нельзя ли его найти? Пусть попробуют!

Прошло несколько минут, бесконечных минут. Снова послышался голос; Антуанетта молча выслушала то, что он говорил. Потом медленно повернулась к полковнику Денису.

— Поздно! Он жизнью рискует, чтобы попасть сюда и сделать то, на что у вас не хватает мужества!

Ни на кого не глядя, с побелевшими губами, она вышла из комнаты. Анжелика и Катрин вышли вслед за ней. Полковник Денис остался один, как прибитый. Потом в углах его рта зазмеилась улыбка.

«Счастливец Клифтон! Если бы он знал, что его здесь ожидает!»

В предрассветных сумерках Клифтон несся вниз по реке с Делфисом Боолдьюком у руля лодки. Десятки раз гибель казалась неминуемой, но каждый раз они ускользали. Дважды бревна едва не отбрасывали их в водопад, где от них ничего не осталось бы. Клифтон не столько чувствовал невероятное напряжение, сколько видел его отражение на лице Делфиса. Тот раньше никогда не казался ему таким бледным и костлявым.

Когда нос их лодки врезался в песчаную косу у депо Номер Третий, оба попытались рассмеяться, но смех вышел натянутым, ненастоящим. Вряд ли кто-нибудь мог бы догадаться, в каком аду они побывали среди этих миллионов бревен, которые мчались впереди их, нагоняли сзади, пролетали сбоку.

Клифтону было досадно, что голос не слушался его и чуть дрожал. Он не боялся, не нервничал, по крайней мере убеждал себя в этом.

Они наскоро поглотали кое-что, запили горячим кофе, пока конторщик вызывал Дениса к телефону. Известия были неутешительные. Обвал удался — в самом узком месте реки лежит огромная груда камней, а с каждой стороны между ней и берегом — по большому валуну, которые, как зубы чудовищного дракона, поджидают лес. Затор образуется неизбежно. Клифтон распорядился, чтобы в месте, где образовывается затор, Денис приготовил людей и динамит. Он и Делфис будут у них через полтора часа… если ничего не случится.

Два часа спустя они миновали опустевшее депо Номер Второй и поравнялись с группой людей, стоявших на высоком мысу перед Песчаной горой. Лодка их была избита, черпала воду. Лица их еще больше побледнели, заострились, смотреть на них было страшно; было ясно, что эти люди выдержали нечто, не поддающееся описанию. Те, что стояли на берегу, были оглушены, угнетены бедой; но на минуты позабыли о себе, глядя на двух измученных людей, вылезавших из лодки.

Клифтон окинул их взглядом, Делфис — тоже, и у него вырвался почти стон. Тут было человек тридцать-сорок, считая женщин и детей. Все сплавщики были заняты работой в верхнем течении, и здесь оставался лишь персонал кухонь, погонщики и другие.

Клифтон увидел и Антуанетту Сент-Ив, Анжелику Фаншон и Катрин Кламар — бледные, они стояли в нескольких шагах от него, когда он пожимал руку Денису, который поспешил к нему навстречу.

Они отошли от кучки людей, и улыбка впервые заиграла на губах Клифтона: он увидел, что сделал Иван Хурд. Работа была чистая. Клифтон переводил взгляд с вершины Песчаной горы на реку и обратно. На войне Хурд мог бы потягаться изобретательностью с немцами. Клифтон забыл о маленькой кучке людей — мужчин и женщин, — которые следили за тем, как он рассматривал дело рук Хурда. Но не забыл об Антуанетте Сент-Ив. Как она презирает его, должно быть, теперь, когда он побит, окончательно побит, погубил ее и дело Лаврентьевского общества, только потому, что не догадался последить за верхушкой Песчаной горы!

Они действительно побиты, это так же несомненно, как то, что солнце светит!

Вода ревела и бурлила, и в оставшемся свободным канале нагромождались кучи бревен. На них налетали, неся на себе новые бревна, воды, с яростью, все возраставшей, били, хлестали… Вдруг, на глазах у Клифтона и Дениса, в центре затора что-то вздыбилось и в пятнадцать секунд подняло гору бревен почти на шесть футов.

Боолдьюк вскрикнул и схватил Клифтона за руку. Это движение обнаружило, где центр затора. Клифтон взглянул на Делфиса. Они поняли друг друга и отошли в сторону от кучки людей-зрителей, в эту минуту они были только зрителями в глазах Клифтона.

— Да, все дело в этой куче камней, — сказал Боолдьюк, как бы отвечая на мысль Клифтона, — заряд динамита в нужном месте и…

Он остановился, выжидая, что скажет Клифтон.

— Позади миллионы лошадиных сил воды, — отозвался Клифтон. — Заряд динамита сдвинет центральный упор, и тогда вода и бревна, напирающие сзади, разнесут камни и…

— Да, но… — уронил Делфис.

— Человек не вернулся бы живым…

— Зато лес прошел бы…

— Да, лес прошел бы.

Боолдьюк рассмеялся, но уже не так жестко, как раньше в тот же день.

— Я не сделал бы этого ради Дениса, — сказал он. — Я не сделал бы этого ради какого бы то ни было человека или общества в мире! Но… я не могу вынести, чтобы Хурд побил нас таким образом!

Клифтон сказал почти спокойно:

— Если вы принесете динамит, Делфис, и скажете Денису, чтобы он и люди отошли подальше… особенно люди…

Никто не видел, как они вдруг крепко пожали друг другу руки.

Боолдьюк вернулся минуты через две; Клифтон продолжал, не отрываясь, смотреть на затор.

— Я сказал им, что мы хотим проделать маленький опыт, и предупредил, чтобы они отошли, — сказал Боолдьюк. — Патроны готовы, они с двухминутными запалами. Одного достаточно.

Они смотрели на яростно бурлящую воду и бревна, отделявшие их от главного затора. Вот где ловушка! При большой осторожности и счастье можно миновать ее, но вернуться назад, да еще в течение тех двух минут, пока будет гореть фитиль…

— Тотчас после взрыва вся масса двинется… Ясно, что нам надо будет спешить, мсье, как только мы вставим патрон!

Какая-то сила заставила Клифтона обернуться так, чтобы он мог видеть Антуанетту Сент-Ив. Она стояла с полковником Денисом немного впереди других. Клифтон снова повернулся к Боолдьюку.

— Идем?

— Да, прямо на тот клочок белой пены. Старайтесь добраться до затора. Если один из нас упадет, другой должен идти дальше.

Крик, такой пронзительный, что он был похож на вопль, раздался на берегу, когда они прыгнули в бурлящую стремнину. Клифтон услышал крик, ножом полоснувший его, услышал и свое имя, но потом все заглушил рев воды, грохот сталкивавшихся и кружившихся стволов. Он не видал Боолдьюка, не поднимал глаз, стараясь выбрать для ног упор понадежнее. Два раза расступалась под ним плавучая масса, и он уходил в воду по колено; раз провалился по пояс, но с молниеносной быстротой выбрался наверх, не дав ловушке захлопнуться над ним. На все ушло три четверти минуты. Он достиг затора. Вслед за ним добрался и Боолдьюк, землисто-серый, слегка прихрамывающий и весь мокрый.

Еще минута, и они нашли выемку в самом центре затора, почти непосредственно за кучей камней и песка, которая сдерживала его. Здесь явственно чувствовалось, с какой силой прорывалась вода по обе стороны. Они угадали верно. Если бы удалось поднять здесь рычаг — древесный таран в десять тысяч тонн унес бы весь хурдовский обвал, как клочок бумаги.

Делфис вынул из кармана непромокаемую коробку спичек. Клифтон держал запальные трубки, плотно сложив их вместе; когда они загорятся, он опустит их в глубокую расщелину скалы.

Только когда спичка загорелась в руках Боолдьюка, Клифтон заметил, что у него руки дрожат, и поднял глаза. Лицо Боолдьюка было искажено страданием.

Несколько искр, шипение, треск… запал скользнул в самую гущу деревьев, едкий дымок поднялся из щели.

Спустя полсекунды Клифтон с ловкостью кошки уже выбирался из впадины. Он поднялся на гребень и увидал толпу на берегу. Она подвинулась ближе к краю. Денис и Антуанетта в высоких сапогах. Она стояла у самой воды, волны, пенясь, набегали ей на ноги. Клифтона поразило, что все от нее отстали, даже Денис; даже Анжелика и Катрин; она стояла одна на выступающем камне, словно собиралась идти ему навстречу. Она протянула руки, когда он показался, и как будто звала его.

Дойдя до края неподвижного затора, он оглянулся на Боолдьюка. Делфис медлил, ужасно медлил. Голова и плечи его только-только показались из впадины. И вдруг ужас охватил Клифтона: он увидел, что Делфис с трудом ползет на четвереньках!

Он бросился назад. Крик вырвался у стоявших на берегу.

Делфис упал навзничь, с трудом приподнялся, шатаясь, как пьяный, и снова свалился бы, если бы подоспевший Клифтон не подхватил его. Делфис прошептал белыми губами:

— Нога… не действует… кажется, раздроблена…

Несколько драгоценных секунд он камнем висел на руках Клифтона. Тот обошел его спереди и подставил спину. Взвалил Делфиса к себе на плечо, как мешок с зерном. Перескакивая с бревна на бревно, он кинул взгляд вперед и понял, почему никто не спешит на помощь с берега. Проход между скалами и берегом очистился на несколько минут, и бревна летели, сталкивались, трещали; уже начинал образовываться затор, но все же ни одно живое существо не могло бы теперь пробраться через эту полосу.

Боолдьюк старался соскользнуть с его плеч.

— Идите один! — просил он. — Вам не удастся… со мной.

Клифтон крепко обхватил его. Но вдруг поскользнулся и упал. Падая, видел помертвелые лица людей на берегу и Антуанетту на самом краю камня. Он улыбнулся ей. Она увидела, должно быть, и, всплеснув руками, закрыла лицо. Он пытался подняться с Боолдьюком на плече, как вдруг раздались взрывы… один… другой, почти без промежутка.

Вся масса осела, взревела река, взлетела в воздух груда камней, бревен, от грома и треска дрогнули горы и земля.

Словно чья-то могучая рука подхватила Клифтона, отшвырнула его от Боолдьюка, отбросила назад, выбросила наверх, и когда он опомнился, бревен, на которых он только что стоял, и в помине не было, Делфис исчез, со всех сторон мчались освобожденные массы леса, а с берега несся крик, какого он никогда не слыхал, — крик толпы, объятой ужасом и пораженной.

И всего громче крикнул вдруг сам Клифтон.

Не потому, что смерть была неминуема, что он должен был погибнуть на глазах этой толпы, как погиб Делфис. То, что случилось, было страшнее зрелища смерти… мужчины.

Антуанетта Сент-Ив прыгнула со своего камня прямо в водоворот бревен, отделявший Клифтона от берега.

— Я иду! — услышал он ее голос. — Я иду!

Другая фигура прыгнула вслед за ней. Альфонсо! Он прыгнул неудачно, ствол дерева отбросил его на берег, несколько рук подхватило, оттащило.

Но до Антуанетты никто дотянуться не мог. Каким-то чудом интуиции она подвигалась по кружащим, переворачивающимся, покрытым пеной стволам. Один неверный шаг — и все было бы кончено. А она будто ничего не видела, ни о чем не думала — только о Клифтоне.

Крик замер у него на губах, когда он бросился к ней навстречу, не заботясь уже о том, что ожидает его, лишь бы подоспеть к ней до рокового момента. Надежды на спасение не было никакой. Ему это было ясно и ясно тем, кто стоял на берегу. Весь затор сдвигался. Сзади вода ревела; она шла стеной. Еще полминуты… двадцать секунд… меньше, может быть…

Они встретились на площадке из бревен, величиной с полплощади пола крошечной комнатки. Антуанетта стояла в облаке тумана и брызг, позлащенных утренним солнцем, и лицо и глаза ее сияли великим торжеством, торжеством, заставившим ее позабыть, что есть нечто, именуемое смертью. Оставалось несколько минут. Он протянул к ней руки и обнял ее. Она обвила его шею руками. И заговорила, в этот час ужаса и отчаяния.

— Я люблю тебя, — говорила она. — Я люблю тебя… люблю…

К его губам прижались ее губы — не холодные от страха, а горячие, более горячие, чем в ночь урагана!

— Я люблю тебя…

Смерть была кругом… под ними… над ними. Клифтон сжал ее в своих объятиях и перевел взгляд на берег. Надежды не было, площадка уходила у них из-под ног, и он прыгнул…

И в ту же минуту домчались сюда бурлящие воды. Свет погас, и хаос поглотил их. Но он не выпускал се из рук, сжимал так крепко, что и смерть не могла бы разлучить их. Мелькнула эта мысль: «Смерть не разлучит нас».

Глава XXVII

Было одно лишь сознание: не выпускать из рук той, которая отдала себя ему в минуту, когда он был близок к смерти.

Они были под водой, и он слышал рев воды и ровный стук бревен на поверхности и еще более страшный звук, когда местами бревна, нагромождаясь, опускались на дно и взрывали самое русло реки. Попади они в такое место, их разнесет на куски, как клочок сукна, поэтому он старался подняться наверх, где смерть могла быть более милосердной.

Он удивился, как быстро, без задержек, вынесла их вода наверх. Искра надежды вспыхнула в нем; нервы и мышцы напряглись. Левой рукой он держал Антуанетту, крепко прижимая ее голову к себе. Правую он освободил.

Свежий воздух пахнул ему в лицо, наполнил ему ноздри, легкие. Он откинул свободную руку, она ударилась обо что-то — еловое бревнышко, гладкое, дюймов шесть в диаметре и не больше четырех футов в длину, — перышко в потоке; но благодаря ему Клифтон все же мог поднять из воды свою и Антуанетты головы. Она задыхалась и ловила ртом воздух. Но была невредима. Глаза ее были широко раскрыты и смотрели на него. В первый раз мелькнула у него мысль, что они будут жить.

Зрение его прояснилось, сомнения рассеялись, и в бурлящей стремнине, где смерть подстерегала их, сердце его зажглось радостью. Впереди — жизнь, и жизнь с Антуанеттой!

Она любит его! Она пришла к нему в ту жуткую минуту, когда все было потеряно, чтобы погибнуть вместе с ним!

Нет, бревна не раздавят их! Волны не захлестнут! Чуть выдвинувшись из воды, он понял, как близки они были только что к гибели. Движением бревен под водой их выбросило в окно, образовавшееся посреди тесно сбившейся массы стволов, в крошечное, не более двадцати футов в поперечнике озерцо прозрачной воды, над которым нависли спутавшиеся бревна и стволы. А еловое бревнышко, которое помогло им выбраться, составляло часть штабеля, и его тащила цепь, прикрепленная к чему-то впереди.

Он быстро оценил положение. Такое «окно» могло просуществовать всего лишь несколько минут, какая-нибудь перемена течения, мель, подводный камень могли дать новый толчок — стволы сплотились бы и раздавили бы их.

Он начал продвигаться вдоль бревнышка, потом вдоль цепи, держа ее под рукой. Он загребал изо всех сил, и Антуанетта помогала ему, ухватившись свободной рукой за цепь. Минуты через две-три он добрался до края движущейся массы, взобрался на нее и, изнеможденный, упал, не выпуская из рук Антуанетты.

Минуты две они не двигались, не говорили и лежали, прислушиваясь к биению своих сердец. Но вот белое лицо, прижавшееся к груди Клифтона, приподнялось, две руки обвились вокруг его шеи, мягкие губы прижались к его губам и поцеловали. И нежный ротик не отпрянул назад, а нежно отвечал, когда Клифтон целовал и целовал его, как в ночь урагана…

Клифтон поднялся и поднял Антуанетту.

Песчаная гора осталась далеко позади. Уходил назад и порог, который они миновали. С обеих сторон тянулся густой лес. Течение здесь было спокойнее, но Клифтон знал, что на следующем пороге вода, которая мчит их, разъярится еще больше. И при той быстроте, с которой они несутся, они будут у опасного места минут через двенадцать, не позже.

Единственная надежда — берег!

Антуанетта снова взглянула на Клифтона. И увидела, что это уже не тот человек, который вышел, шатаясь, из лодки вместе с Делфисом Боолдьюком. Исчезли жесткие складки в углах рта. Глаза помолодели, и он стал прежним Клифтоном Брантом, тем Клифтоном Брантом, который, улыбаясь глазами, помахал рукой, когда они в автомобиле обогнали его на Брэнтфордтаунской дороге, который подружился с Джо и Бимом, и вечно смеялся всему на свете и шутил над всем, что казалось мрачным и темным. Да, он улыбался, и не осталось в нем и следа боязни и колебаний — только безграничная уверенность, которая раньше раздражала ее, раззадоривала ее гордость. Теперь она на коленях готова благодарить судьбу за то, что она дала его ей!

Она с радостным восклицанием взяла его лицо обеими руками.

— О, я полюбила тебя сразу — с первого же часа в комнате Хурда! И если ты презираешь меня за то, как я поступала и что говорила, то лучше мне умереть тут, сейчас, лишь бы ты держал меня так до конца. Я не боюсь!

В порыве безумной радости он целовал ее поднятое кверху лицо, глаза, губы, ее мокрые волосы.

— Идем на берег! — крикнул он. — Теперь это будет легко!

Но он знал, что обманывает и себя и ее. И Антуанетта Сент-Ив знала это, когда, стоя рука об руку, с переполненными счастьем сердцами, они смотрели в глаза опасности.

Он высчитывал время, знал, что терять нельзя ни секунды. Они побежали к краю плывущей массы, и Антуанетта не колебалась, не задавалась вопросом, когда стволы поредели и стали поддаваться под ногами. Пожатие его руки, сияющее выражение лица успокаивали ее, а когда он решился поднять глаза, чтобы бросить на нее быстрый взгляд, он увидел, что темные глаза улыбаются ему, бесстрашные и полные любви и веры.

— Мы будем идти, пока можно будет, — бодро говорил он, — а там прыгнем и поплывем к берегу.

Да полно, действительно ли им угрожает опасность, раз Клифтон говорит так весело, с полуулыбкой на губах!

Она в последний раз измерила расстояние до берега. Оно было не велико, не больше тридцати-сорока ярдов, но вода бурлила, как под мельничным колесом, и разрозненные стволы мчались со страшной быстротой и силой таранов. Неужто Клифтон думает, что пробраться не трудно?

Река осторожно овладевала ею — она погрузилась сначала по колено, потом по талию, по плечи… теперь быстрота, с какой проплывали мимо бревна, показалась еще большей. А Клифтон все улыбался и, улыбаясь, обхватил ее левой рукой, а правой начал отталкивать бревна.

Остается десять минут… пожалуй, восемь или семь! Единственный шанс на спасение — лавировать меж мчавшихся по течению бревен, предоставив волнам относить себя к берегу, и отвоевывать себе дорогу, дюйм за дюймом, фут за футом, все время защищая Антуанетту своим телом, на себя принимая удары.

И он это сделал! Избитый и истерзанный, он упал наконец на ствол свалившейся в реку березы и подтянулся на берег с Антуанеттой на руках. Улыбка сбежала с его лица, искаженного страдальческой гримасой. «Ребра переломаны, верно, или спина повреждена, на это похоже», — думал он. Попытался пошутить.

— Выдохся… на волосок были, девочка моя…

Ужас отразился на лице Антуанетты. Она подхватила его, положила его голову себе на грудь. Кровь залила ее изорванное мокрое платье. Она страшно закричала; он хотел ответить, успокоить, но все тяжелее опускался ей на руки и уже едва слышал ее рыдающий голос.

Еще некоторое время он видел ее глаза, чувствовал тепло ее губ на своих губах, а там мрак захлестнул его.

Мрак рассеялся, как ему показалось, скоро, и, по мере того как светлело, он начинал различать голоса — они шли сначала издалека, потом откуда-то совсем близко. Мысль его заработала. Да, они были на волосок, и, верно, бревна здорово его обработали, что он сплоховал в последний момент, когда ему надо было бы успокаивать, а не пугать Антуанетту своей беспомощностью.

Он окликнул Антуанетту, но не привстал — что-то не пускало.

Она отозвалась, обвила руками его голову, и было это так приятно, мысль, что она в безопасности, так радовала, что он только глубоко передохнул и не пытался подняться.

Свет и мрак чередовались некоторое время. Нежная рука гладила его по лицу, по волосам, и он не мог открыть глаза, позвать Антуанетту, как ему этого хотелось. Напряжение было ему не по силам — он снова погружался во мрак. Когда он вторично открыл глаза, он увидал бревенчатый потолок вместо верхушек деревьев и такие же стены вместо стволов. И вдруг догадался, что лежит в домике девушек, в лагере Номер Второй.

Это его удивило.

Вдруг в конце комнаты послышался шорох, легкие шаги, и Антуанетта опустилась на колени подле его кровати. Она вскрикнула, увидев, что он лежит с открытыми глазами, раздались снова шаги, и над ним наклонилось бритое лицо худощавого человека — доктор! Он начинал понимать…

Антуанетта склонила голову так низко, что волосы ее касались его лица. А когда подняла ее, то вся сияла счастьем и нежно лучилась.

— Вас избили бревна, и мы вызвали доктора. А теперь вам лучше, Клифтон, и вы мой, совсем мой!

Ее горящие глаза налились слезами, она тихонько поднялась и вышла из комнаты, а ее место у кровати занял доктор.

Клифтон заговорил.

— Который час?

— Около четырех пополудни.

— А затор прорвало сегодня утром?

— Да.

— И удачно?

Глаза доктора улыбнулись.

— Очень, судя по рассказам вашей жены.

— Моей?

— Да, красивой женщины, только что вышедшей отсюда. Впрочем, до одиннадцати часов сегодняшнего утра она была мадемуазель Сент-Ив. Вас обвенчали по ее желанию, хотя можно было бы и не торопиться: жизнь ваша не была в опасности, вы лишь потеряли сознание оттого, что выбились из сил. Правда, есть переломы, одно-два ребра, которые придется чинить. Но мадемуазель Антуанетта боялась, что вы умрете раньше, чем она получит право считать себя вашей женой. Об этом знают лишь пять человек, и если вы недовольны…

— Это правда? Не шутка? И не чудовищная ложь? Так позовите же ее ко мне… мою жену… — Голос его дрожал, как у ребенка.

Доктор поднялся. Дверь за ним закрылась. Минуту спустя она открылась и закрылась снова, так тихо, что Клифтон не слыхал. Щелкнул замок. Легкие шаги… шорох платья…

И, вся залитая солнцем, остановилась в нескольких шагах от него Антуанетта. Они взглянули друг другу в глаза. Клифтон протянул руки, говорить он не мог; Антуанетта бросилась к нему, прижалась головкой к его груди и заплакала счастливыми слезами; но была в них и печаль — так казалось Клифтону.

Позже, в сумерках, когда Антуанетта ушла и место ее занял Джон Денис, Клифтон узнал, что случилось.

— Доктор говорит, что вы подниметесь завтра, Клифтон! Представить себе не могу, что было бы со мной, если бы закончилось неблагополучно… для вас или для Антуанетты! Мы и так заплатили слишком дорогой ценой…

— Вы говорите о смерти Боолдьюка?

— Да. Мы спустили лес, побили Хурда. Но Делфис погиб.

— Я любил Делфиса. Как мало кого. Хурду придется расплатиться и за это.

— Хурд уже заплатил, — спокойно сказал Джон Денис.

Глаза их встретились.

— Что вы говорите?..

— Когда вы с Антуанеттой скрылись под водой, Альфонсо, как безумный, с плачем и хохотом, скрылся в лесу. Он вернулся к Ивану Хурду. Позже меня вызвали туда. Это случилось в комнате Хурда; было, должно быть, ужасно. У Альфонсо был нож, Хурд действовал голыми руками и тем, что попадало под руку. Он был буквально весь исполосован, а другой весь исколочен. Оба были мертвы. Но Альфонсо умер, очевидно, последним, потому что в руке он сжимал локон каштановых волос, очень похожих на волосы Антуанетты. Я плотнее зажал его руку, Клифтон. Пусть уносит их с собой в могилу!

Клифтон закрыл глаза рукой.

— Я расскажу Антуанетте когда-нибудь. Я хочу, чтобы она знала. Ей известно о гибели Хурда и Альфонсо?

— Да. Альфонсо хоронят завтра. Антуанетта и Гаспар сами выбрали место на опушке леса, там, где много лет назад Альфонсо спас тонувшую Антуанетту.

Стемнело совсем. Клифтон сидел на кровати, поддерживаемый подушками. И опять пришла к нему Антуанетта и села так, что он мог целовать ее волосы, целовать ее лицо, когда она чуть приподнимала его. Ночь обнимала маленькую хижину в лесу, а для них загоралась звезда счастья и надежды.

Примечания

1

Bones — кости.

2

Сверни шею.

Content

Джеймс Оливер Кервуд
Старая дорога

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Примечания