Робин Кук

Грань риска

…Имеет дьявол колдовскую власть приятный облик принимать.

Уильям Шекспир, «Гамлет»

Посвящается Джин, «путеводной звезде»

ПРОЛОГ

Суббота, 6 февраля 1692 года

Подгоняемая пронизывающим холодом, Мерси Григгс изо всех сил хлестнула по спине свою кобылу. Лошадь перешла на рысь, без усилий увлекая за собой повозку, легко скользившую по плотно укатанному снегу. В тщетной попытке защититься от обжигающего арктического воздуха, Мерси поглубже спрятала голову в высокий стоячий воротник своей котиковой шубы, а руки, сцепив между собой, засунула в муфту.

Стояла безветренная, ясная погода. С неба светило бледное зимнее солнце. Беспощадно прижатое временем года к южному горизонту светило с превеликим трудом озаряло заснеженный ландшафт, застывший в леденящих объятиях суровой зимы Новой Англии. Даже сейчас, в полдень, от голых стволов деревьев далеко к северу протягивались длинные фиолетовые тени.

Смешавшись с морозным туманом, над печными трубами разбросанных по округе фермерских домов застыли неподвижные клубы дыма, словно завороженные ледяной голубизной полярного неба.

Прошло почти полчаса, как она выехала из своего дома, стоящего у подножия Лич-Хилл, что на Ройал-Сайд. Путь ее пролегал к югу по Ипсуич-роуд. Миновав мосты, пересекавшие Фрост-Фиш-Ривер, Крейн-Ривер и Коу-Хаус-Ривер, Мерси оказалась в сельском предместье Салема — Нортфилде. До центра городка оставалось не больше полутора миль.

Но Мерси вовсе не собиралась в город. Проехав мимо фермы Джекобса, она увидела цель своего путешествия — дом процветающего купца и судовладельца Рональда Стюарта. Силой, оторвавшей Мерси от тепла родного очага в столь холодный день, оказалась соседская озабоченность, смешанная с немалой толикой любопытства. Как раз в последнее время дом Стюартов стал источником совершенно невероятных и интересных сплетен.

Остановив лошадь напротив дома, Мерси принялась разглядывать диковинное строение. Здание определенно говорило о том, что мистер Стюарт был весьма удачливым торговцем. Это был солидный дом с остроконечной готической крышей, обшитый коричневыми досками и крытый самой лучшей черепицей. В окнах вставлены заморские сверкающие, ограненные в виде бриллиантов стекла. Самой впечатляющей деталью фасада являлись фигурные подвески, обрамлявшие угловые окна двухэтажного дома. По виду этому зданию более пристало бы стоять в центре города, нежели в подобной сельской глуши.

Будучи уверенной, что мелодичный звон колокольчиков лошадиной сбруи громко возвестил о ее приезде, Мерси терпеливо ждала. Справа от двери уже стояла одна повозка с впряженной в нее лошадью. По-видимому, в доме уже находилось несколько гостей. Из ноздрей лошади, заботливо укрытой теплой попоной, вырывались облака пара, которые сразу же таяли в сухом морозном воздухе.

Новую гостью не заставили долго ждать. Дверь отворилась, и в ее проеме появилась двадцатисемилетняя зеленоглазая женщина с черными блестящими волосами, в которой Мерси узнала Элизабет Стюарт. В руках она ловко и привычно держала тяжелое кремневое ружье. С обеих сторон из-за ее спины выглядывали любопытные детские мордашки; все они вряд ли ожидали, что в такую погоду к ним кто-нибудь пожалует в гости, тем более в такой стоящий в гордом одиночестве дом.

— Меня зовут Мерси Григгс! — крикнула гостья. — Я жена доктора Вильяма Григгса. Я приехала поприветствовать вас и пожелать вам приятного дня.

— Я, в самом деле, очень тронута, — отозвалась Элизабет. — Входите, согрейтесь горячим сидром, избавьтесь от холода, который, видимо, проник до костей.

Прислонив ружье к внутренней стороне дверного косяка, Элизабет велела своему старшему сыну, девятилетнему Джонатану, накрыть лошадь Мерси теплой попоной и привязать к коновязи.

Миссис Григгс с превеликим удовольствием вошла в дом вслед за Элизабет и сразу оказалась в общем зале. Проходя мимо ружья, Мерси посмотрела на него широко открытыми от удивления глазами. Элизабет перехватила этот красноречивый взгляд.

— Я привыкла к оружию, выросла-то я в глуши Эндовера. А там надо было все время быть начеку, каждую минуту, того и гляди, могли нагрянуть индейцы, — объяснила она.

— Понятно, — озадаченно проговорила Мерси. Женщина, владеющая оружием, — это было за пределами ее понимания. Оказавшись на пороге кухни и окинув ее взглядом, Мерси заколебалась, стоит ли ей входить. Кухня больше напоминала школьный класс, нежели помещение дома. Вокруг стола собралось не меньше полудюжины ребятишек.

В очаге весело потрескивал огонь, излучая благодатное тепло. Вся кухня была окутана смесью вкусных пряных запахов, часть их исходила из котла со свининой, висевшего на крюке над огнем, часть — от остывающего кукурузного пудинга. Но самый вкусный аромат доносился из подовой печи, где румянились золотисто-коричневой корочкой хлебы.

— Надеюсь, что я, не приведи Бог, не мешаю вам, — промолвила Мерси.

— Господи, да, конечно же, нет, — ответила Элизабет, помогая Мерси снять шубу и усаживая ее на стул поближе к огню. — Напротив, я очень рада вашему приходу, вы дадите мне возможность отвлечься от этих маленьких шалунов. Но вы застали меня за выпечкой хлеба, и мне сейчас надо вытащить его из печки.

Ловким движением она подхватила хлебы на лопату с длинной ручкой и уверенно выложила один за другим восемь пышущих жаром хлебов на высокий стол, занимавший всю середину кухни.

Наблюдая, как работает Элизабет, Мерси не могла не признать, что та очень красива со своими выступающими скулами, сложением и гибким станом. Было также совершенно ясно, что Элизабет очень свободно чувствует себя на кухне, судя по тому, как легко справляется с хлебопечением, как сноровисто поддерживает огонь в очаге и как ловко поправляет крюк, на котором висел котел. В то же время Мерси чувствовала, что Элизабет носит какую-то личину, вызвавшую раздражение и беспокойство у миссис Григгс. В самом деле, в лице Элизабет не было и следа подобающих христианке кротости и скромности. Всем своим видом она излучала жизнерадостность и живость, что совсем не вязалось с представлениями Мерси о том, как должна вести себя женщина, воспитанная в пуританском духе, когда ее муж находится по делам в далекой Европе. Миссис Григгс начинала верить, что в слухах, которые ходили по всей округе, было нечто большее, чем пустая болтовня.

— Аромат вашего хлеба очень пикантен, но мне он незнаком, — сказала Мерси, принюхиваясь к разложенным на столе хлебам.

— Это ржаной хлеб, — объяснила Элизабет, положив в печь еще восемь круглых кусков необычного теста.

— Ржаной хлеб? — переспросила Мерси. Самые бедные из фермеров, живущих на заболоченных землях, были вынуждены есть ржаной хлеб.

— Я на нем выросла, — продолжала Элизабет. — И мне нравится его пряный вкус. Но вы можете спросить меня, зачем я пеку так много хлеба. Причина в том, что я хочу побудить всех есть зимой ржаной хлеб, чтобы экономить запасы пшеницы. Вы же помните, всю весну и все лето стояла очень дождливая погода, а сейчас ужасный холод. Так что не приходится ждать хорошего урожая.

— Это очень благородно с вашей стороны, — проговорила Мерси. — Но может быть, стоило бы обсудить этот предмет в городском собрании?

В ответ Элизабет от души расхохоталась. Мерси была потрясена и шокирована.

Заметив выражение лица Мерси, Элизабет поспешила объясниться:

— Мужи, которые придут в это собрание, не забивают себе голову такими практическими, земными вещами. Они гораздо больше интересуются разногласиями между фермерами и горожанами. К тому же дело ведь не только в плохом урожае. Мы, женщины, должны подумать о тех несчастных, которым приходится бежать с насиженных мест, спасаясь от набегов индейцев, а войне, которую затеяли с ними четыре года назад, не видно конца.

— Обязанности женщины в доме…— начала Мерси, но замолчала, остановленная дерзкой настойчивостью Элизабет.

— Я побуждала людей принимать у себя беженцев, — продолжала Элизабет, вытирая руки о закопченный передник. — После прошлогоднего набега на Каско в Мэне мы взяли к себе на воспитание двоих детей. Это было в мае.

Элизабет громко позвала детей, прервав их игру и заставив прийти на кухню, чтобы познакомить с супругой доктора.

Сначала Элизабет представила Мерси Ребекку Шифф, двенадцати лет, и Мэри Руте, девяти лет. Обе девочки осиротели после печального происшествия в Каско, но теперь они выглядели бодрыми и вполне довольными жизнью. Следующей была Джоанна, тринадцатилетняя дочь Рональда от первого брака. Потом настал черед собственных детей Элизабет: десятилетней Сары, девятилетнего Джонатана и трехлетнего Дэниела. И, наконец, Мерси познакомилась с Энн Путнам, двенадцати лет, одиннадцатилетней АбигайльУильямс и девятилетней Бетти Паррис, которые приехали в гости к Стюартам из деревни Салем.

После того, как дети послушно поздоровались с Мерси, им было разрешено вернуться к своим играм. Они ушли, но Мерси успела заметить, что они захватили с собой пару стаканов с водой и сырые яйца.

— Очень странно и удивительно видеть здесь сельских детей, — сказала Мерси.

— Это я попросила своих детей пригласить их, — ответила Элизабет. — Они вместе учатся в школе на Ройал-Сайд. Мне очень не хотелось, чтобы мои дети учились в городке Салем со всеми этими подонками, пустомелями и драчунами.

— Я понимаю вас, — кивнула Мерси.

— Я отправлю этих детей по домам с ржаным хлебом. — Элизабет лукаво улыбнулась. — Это будет лучше, чем просто предлагать их семьям печь черный хлеб.

Мерси кивнула, но промолчала, что несколько задело Элизабет.

— Не хотите попробовать? — спросила она.

— О нет, спасибо, — ответила Мерси. — Мой муж — врач. Он ни за что не станет есть черный хлеб, для него это слишком грубая пища.

Элизабет отвлеклась посмотреть, как выпекается следующая порция хлеба. Мерси, воспользовавшись этим, рассматривала кухню. Она увидела только что изготовленный, буквально из-под пресса, круг свежайшего сыра, на углу плиты стоял кувшин с сидром. Но тут взгляд ее упал на нечто более впечатляющее: на подоконнике стройным рядом были выстроены куклы, искусно сделанные из кусочков раскрашенного дерева и одетые в костюмы, сшитые из маленьких кусочков ткани. Костюмы самые разнообразные — купец, кузнец, добрая женушка, каретник и даже доктор. Врач был одет в строгий черный костюм с белым крахмальным кружевным воротником.

Мерси встала и подошла к окну. Она с любопытством взяла в руку фигурку врача. В грудь куклы была воткнута длинная толстая игла.

— Что это за фигуры? — спросила Мерси с едва скрытой тревогой в голосе.

— Это куклы, которых я делаю для осиротевших детишек, — ответила Элизабет, не прерывая своих дел. Она в это время смазывала маслом корочку свежего хлеба и опять сажала хлебы в печь. — Моя умершая мать, упокой, Господи, ее душу, научила меня делать таких куколок.

— А зачем в сердце этого бедняги воткнута игла? — спросила Мерси.

— Костюм еще не закончен, — объяснила Элизабет. — Я все время забываю, куда кладу иголки, а они так дороги сейчас.

Мерси поставила куклу на место и неосознанно брезгливо вытерла руки. Любая вещь, напоминавшая ей о магии и таинствах, вызывала в ее душе какое-то неудобство. Оставив в покое куклу, она обратила внимание на детей. Внимательно глядя на них, она поинтересовалась у Элизабет, чем занимаются ребятишки.

— Это забава, которой меня еще в детстве научила матушка, — ответила Элизабет, поставив в печь последний каравай хлеба. — Это способ заглянуть в будущее и узнать, что тебя ждет, по форме выпущенного в воду яичного белка.

— Скажите им, чтобы они немедленно прекратили это занятие! — с тревогой воскликнула Мерси.

Пораженная Элизабет широко открытыми глазами уставилась на гостью.

— Но почему? — спросила она.

— Это белая магия, — наставительно изрекла Мерси.

— Это безвредная забава, — ответила Элизабет. — Это просто безобидное занятие для детей, которых жестокий мороз держит взаперти и не позволяет гулять. Мы с сестрой все зимы напролет, помнится, проделывали это в детстве, стараясь узнать, чем будут заниматься наши мужья. — Элизабет рассмеялась. — Конечно, яйца так и не сказали мне, что я выйду замуж за судовладельца и перееду в Салем. Я была уверена, что закончу свои дни женушкой бедного фермера.

— Белая магия питает черную магию, — настаивала Мерси. — А черная магия ненавистна Богу. Это дело рук дьявола.

— То, что мы делали, не повредило ни мне, ни моей сестре, — упрямо произнесла Элизабет. — Моей матери это дело тоже никак не навредило.

— Ваша мать мертва. — Мерси была сурова и непреклонна.

— Да, но…

— Это колдовство, — продолжала Мерси. Кровь бросилась ей в голову, щеки пылали гневным румянцем. — Безвредного колдовства не бывает. И подумайте только, какие тяжелые времена мы сейчас переживаем: война, в минувшем году в Бостоне бушевала оспа. Как раз в прошлую субботу преподобный Паррис сказал нам в своей проповеди, что все эти ужасные беды обрушились на нас потому, что люди перестали исполнять Божий завет и допускают вольности по отношению к своему религиозному долгу.

— Я думаю, что вряд ли детские игры нарушают Божий завет, — проговорила Элизабет. — И мы не отступили от религиозного долга.

— Но заниматься магией — это и есть отступление от долга, — сказала Мерси. — Это похоже на неразборчивую терпимость квакеров.

Элизабет взмахнула рукой, словно отвергая это обвинение.

— В подобных делах я мало что понимаю. Но я не вижу ничего плохого в квакерах — это мирные трудолюбивые люди.

— Вам не следует высказывать такую крамолу. — Мерси начинала злиться. — Дьявол помутил разум квакеров — так говорит преподобный Инкрис Матер. Вам следует прочесть книгу преподобного Коттона Матера «Памятное предупреждение: о сношениях с колдунами и одержимыми нечистой силой». Мой муж купил ее, будучи по делам в Бостоне, я могу дать ее вам почитать. Преподобный Матер считает, что корень всех наших бед состоит в том, что дьявол возжелал вернуть землю Израиля Новой Англии краснокожим.

Обратив свое внимание на не в меру расшалившихся детей, Элизабет крикнула им, чтобы они вели себя тише; от них было слишком много шума. Правда, Элизабет вмешалась в игры детей не столько для того, чтобы одернуть их, сколько для того, чтобы прекратить проповедь Мерси. Однако Элизабет не преминула сказать, что будет очень признательна, если ей удастся прочитать ценную книгу.

— Кстати, о церковных делах, — заявила Мерси. — Не думает ли ваш супруг вступить в сельскую церковную общину? Он один из богатейших землевладельцев, и такой шаг люди бы очень одобрили.

— Не знаю, — ответила Элизабет. — Мы никогда не разговаривали с ним на эту тему.

— Мы очень нуждаемся в помощи, — сказала Мерси. — Семейство Портеров и их друзья отказались платить свою долю расходов преподобного Парриса. Когда возвращается ваш муж?

— Весной, — ответила Элизабет.

— Зачем он отправился в Европу? — спросила Мерси.

— Он занят постройкой каких-то новых невиданных кораблей — они называются фрегатами. Муж говорит, что эти суда могут обороняться от французских морских разбойников и карибских пиратов.

Коснувшись ладонями остывающих караваев хлеба, Элизабет позвала детей за обеденный стол. Когда они расселись по местам, она спросила их, не хотят ли они попробовать свежего теплого хлеба. Отведать редкого блюда захотели Энн Путнам, Абигайль Уильяме и Бетти Паррис. Собственные ее дети только недовольно повертели носами при таком предложении. Открыв дверь на лестницу, ведущую в погреб, в углу кухни, Элизабет послала Сару спуститься за маслом.

Мерси очень заинтересовалась люком, ведущим в погреб.

— Это придумал Рональд, — объяснила Элизабет. — Дверь устроена, как корабельный люк. Мы можем попасть из кухни в погреб, не выходя на улицу.

Когда дети получили по доброй порции тушеной свинины и по ломтю хлеба, Элизабет налила себе и Мерси по кружке горячего сидра. Чтобы отдохнуть от детской болтовни, они взяли кружки и вышли в гостиную.

— Что это?! — воскликнула Мерси.

Первое, что она увидела, был портрет Элизабет в полный рост, висевший над каминной полкой. Мерси поверг в суеверный ужас реализм изображения, особенно лучистые зеленые глаза. Она буквально приросла к полу и стояла неподвижно, пока Элизабет подбрасывала дрова в гаснущее пламя.

— У вас здесь очень открытое платье, — отметила Мерси. — К тому же на голове у вас ничего нет.

— Да, мне этот портрет поначалу доставлял много неудобства, — призналась Элизабет. Она поднесла к камину два стула и поставила их перед ярко запылавшим огнем. — Это была идея Рональда. Ему нравится, а я просто перестала его замечать.

— Это папистский портрет, — сказала Мерси с язвительной усмешкой.

Она поставила стул так, чтобы не видеть картину. Она сделала глоток и попыталась привести в порядок свои мысли. Визит ее проходил совсем не так, как она представляла себе по дороге сюда. Характер Элизабет совершенно выбил ее из колеи. Однако пора было переходить к делу, ради которого она, собственно, и приехала. Мерси откашлялась.

— До меня дошли некоторые слухи, — начала Мерси. — Я уверена, что под ними нет никакой реальной почвы. Но я слышала, что вы возымели фантазию купить земли в Нортфильде.

— Это не слухи, — твердо ответила Элизабет. — Это действительно будет сделано. Мы будем владеть землей по обе стороны Вулстон-Ривер. Дорога, которая ограничивает владения Рональда, простирается до деревни Салем-Виллидж.

— Но эту землю хочет купить семейство Путнам! — воскликнула Мерси с негодованием в голосе. — Для них это очень важно. Им очень нужен доступ к воде, необходимой им для их производства, особенно для железоплавильных мастерских. У них есть одно затруднение — пока нет соответствующих средств, и их не будет до следующего урожая. Они будут очень недовольны, если вы перейдете им дорогу, и постараются любыми путями воспрепятствовать сделке. Элизабет пожала плечами.

— У меня деньги есть сейчас, — сказала она. — Я хочу купить эту землю, мы сможем построить на ней новый дом и приютить там многих сирот. — Лицо Элизабет раскраснелось от волнения, глаза сверкали. — Дэниел Эндрю согласился спроектировать и построить дом. Это будет грандиозное здание из кирпича. Такие дома строят в самом Лондоне.

Мерси с трудом верила своим ушам. Гордость и алчность Элизабет не имели границ. Глоток сидра застрял в горле у Мерси.

— А вы знаете, что этот Дэниел Эндрю женат на Саре Портер? — спросила она.

— Да, — ответила Элизабет, — мы принимали их обоих у нас дома перед отъездом Рональда.

— Позволительно ли будет мне спросить, откуда вы берете такие громадные суммы денег?

— С тех пор как началась война, фирма Рональда процветает на военных поставках.

— Вы наживаетесь на несчастьях других, — наставительным тоном произнесла Мерси.

— Рональд предпочитает называть это по-другому. Он говорит, что поставляет стране жизненно необходимые на войне материалы.

Несколько секунд Мерси внимательно смотрела в ясные зеленые глаза Элизабет. Гостью вдвойне ужаснул тот факт, что Элизабет, казалось, не осознает своих преступных прегрешений. Она вызывающе ухмыльнулась и стала с довольным видом потягивать свой сидр.

— Да, об этом говорят, я слышала, — наконец произнесла Мерси, — но не могла поверить своим ушам. Вам нельзя заниматься таким делом в отсутствие мужа. Это не соответствует установленным Богом порядкам, и я должна предупредить вас: люди в деревне говорят о вас. Говорят, что вы переступили грань приличия и забыли, что вы дочь фермера.

— Я всегда буду дочерью своего отца, — ответила Элизабет, — теперь я еще и жена торговца.

Мерси не успела ничего ответить — с кухни донесся грохот и многоголосый крик. Обе женщины в ужасе вскочили и бросились на крик. Элизабет по дороге схватила мушкет.

Кухонный стол был опрокинут и лежал на боку. По полу разбросаны порожние деревянные миски. Энн Путнам металась по кухне, рвала на себе одежду, натыкалась на мебель и кричала, что ее кто-то кусает. Другие дети в диком страхе попрятались по углам.

Элизабет бросила ружье, кинулась к Энн и схватила ее за плечи.

— Что с тобой, девочка? Кто кусает тебя?

На какое-то мгновение Энн застыла, уставившись в одну точку. Глаза ее остекленели.

— Энн! — окликнула ее Элизабет. — Что случилось с тобой?

Рот девочки медленно открылся, и из него на всю длину высунулся язык. Тело девочки извивалось, словно ее поразила пляска святого Витта. Элизабет попыталась удержать ее, но девочка сопротивлялась с неожиданной для ее хрупкого тела силой. Вдруг Энн обеими руками схватилась за горло.

— Я не могу дышать, — прохрипела она. — Помогите! Я задыхаюсь.

— Давайте отнесем ее наверх! — крикнула Элизабет, обращаясь к Мерси.

Вдвоем они не то понесли, не то поволокли извивающуюся в страшных корчах девочку на второй этаж. Не успели они положить ее на кровать, как Энн начала биться в конвульсиях.

— У нее ужасный припадок, — сказала Мерси. — Думаю, что мне надо привезти сюда моего мужа — доктора.

— Прошу вас! — крикнула Элизабет. — Поспешите!

Спускаясь по лестнице, охваченная тревогой, Мерси печально покачала головой. Успокоившись немного, она перестала удивляться случившемуся: теперь она знала причину несчастья. Это было злое колдовство. Элизабет накликала на свой дом нечистую силу, она впустила в него дьявола.

Вторник, 12 июля 1692 года

Рональд Стюарт открыл дверь каюты и, выйдя на палубу, полной грудью вдохнул прохладный утренний воздух. На нем были надеты его лучшие бриджи и алый камзол, отороченный белоснежными крахмальными кружевами. По торжественному случаю на голове его красовался напудренный парик. Рональд был сам не свой от волнения. Только что они обогнули мыс Ногус, миновали Марблхед и взяли курс на Салем. Вот показался и причал.

— Давайте не будем до последнего момента убирать паруса, — сказал Рональд стоявшему у руля капитану Аллену. — Я хочу, чтобы люди в городе видели, с какой быстротой может идти наше судно.

— Слушаюсь, сэр! — крикнул в ответ капитан Аллен.

Всем своим большим мускулистым телом Рональд оперся на планширь. Морской ветер овевал его широкое загорелое лицо и играл светлыми, песочного цвета волосами. Он рассматривал знакомый пейзаж, и его переполняло счастье. Как хорошо возвращаться домой! Хотя, надо признать, к радости примешивалось какое-то беспокойство. Он не был дома шесть месяцев, задержавшись на два месяца против ожидаемого срока. Он не получил за все время ни одного письма. Казалось, Швеция расположена на самом краю света. Наверное, до Элизабет так и не дошли посланные им письма. Не было никакой гарантии, что их доставили ей, так как ни один корабль из Стокгольма не ушел за эти полгода в колонии. Не было оказий и до Лондона.

— Время, сэр! — прокричал капитан, когда они приблизились к берегу. — Иначе эта махина вылетит на сушу и остановится только на Эссекс-стрит.

— Командуйте, — отозвался Рональд.

Повинуясь приказу капитана, матросы по вантам кинулись на мачты, и через несколько минут огромные полотнища парусов были свернуты и привязаны к реям. Корабль замедлил свой бег. До причала оставалось не более сотни ярдов, когда Рональд заметил, что от берега отчалила маленькая шлюпка и быстро поплыла навстречу судну. Когда шлюпка приблизилась, Рональд узнал в человеке, стоявшем на ее носу, своего клерка Честера Проктера. Рональд весело помахал ему рукой, но Честер не ответил на приветствие.

— Спасибо за встречу! — крикнул Рональд, когда маленькое суденышко достигло пределов слышимости человеческого голоса.

Честер промолчал. Когда лодка поравнялась с кораблем, Рональд увидел, что худое лицо клерка вытянуто, а углы рта опущены книзу. Волнение Рональда сменилось тревогой. Случилось что-то нехорошее.

— Полагаю, что вам следует немедленно отправиться с нами на берег, — сказал Честер, когда шлюпка пришвартовалась к высокому борту фрегата.

Спустили трап, и, быстро переговорив с капитаном, Рональд перебрался в шлюпку. Как только он оказался на корме, шлюпка отчалила. Честер сел рядом с ним. Матросы взялись за весла.

— Что случилось? — спросил Рональд, со страхом ожидая ответа. Больше всего он боялся индейского набега на свой дом. Когда он уезжал, становища их видели возле Эндовера.

— В Салеме случилось ужасное происшествие, — сказал Честер. Он был подавлен и очень нервничал. — Провидение вовремя вернуло вас домой. Мы были очень расстроены и опасались, что вы вернетесь слишком поздно.

— Что-то с моими детьми? — с тревогой спросил Рональд.

— Нет, ваши дети здесь ни при чем. Они в безопасности и здоровы. Дело касается вашей доброй жены Элизабет. Она уже несколько месяцев в тюрьме.

— В чем ее обвиняют?

— В колдовстве, — ответил Честер. — Я прошу у вас прощения за то, что именно мне выпало принести вам эту злую весть. Она осуждена чрезвычайным судом и приговорена к смерти. Казнь назначена на следующий вторник.

— Но это же бред! — прорычал Рональд. — Моя жена не колдунья!

— Я знаю, — проговорил Честер. — Но весь город охвачен лихорадкой, уже идет настоящая охота на ведьм. Все это продолжается с февраля, перед судом предстало больше ста человек, и всем предъявлено это обвинение. Одна казнь уже состоялась. Повешена Бриджит Бишоп. Это случилось десятого июня.

— Я знал ее, — проговорил Рональд. — У этой женщины был огненный темперамент и вспыльчивый характер. Она без разрешения держала таверну на Ипсуич-роуд. Но колдовство? Мне это кажется совершенно невероятным. Какое же происшествие поселило в горожанах такой страх перед колдовством?

— Это произошло от непонятных «припадков», — ответил Честер. — Несколько женщин, большей частью молодых, оказались пораженными этим несчастьем самым прискорбным образом.

— Вы видели эти припадки своими собственными глазами? — спросил Рональд.

— О да, — ответил Честер. — Это видел весь город на слушаниях перед зданием магистрата. Подобное зрелище трудно вынести. Одержимые дико кричат и находятся явно не в своем уме. Они то слепнут, то глохнут, то немеют, иногда это случается с ними одновременно. Они трясутся, как квакеры, и вопят, что их кусают какие-то существа. Они высовывают языки, а потом втягивают их обратно в рот, словно стараются проглотить. Но самое худшее — это судороги, в которых они так изгибаются, что, кажется, у них вот-вот начнут ломаться суставы.

Мысли Рональда кружились в беспорядочном вихре. События приняли совершенно неожиданный оборот. Утреннее солнце светило не особенно жарко, но на лбу Рональда проступили капли пота. В ярости он сорвал с головы парик и швырнул его на дно лодки. Он изо всех сил старался придумать, что ему следовало сейчас предпринять.

— На берегу нас ждет карета, — сказал Честер, нарушив тяжелое молчание, когда они приблизились к пирсу. — Я думаю, что вы захотите сразу поехать в тюрьму.

— Да, — коротко ответил Рональд. Высадившись на берег, они быстро вышли на улицу, сели в карету, и Честер подобрал вожжи. Лошади с места взяли крупную рысь. Экипаж затрясся на булыжниках набережной. Мужчины молчали.

— Как случилось, что все вообразили, будто эти припадки причинены колдовством? — спросил Рональд, когда они выехали на Эссекс-стрит.

— Такое объяснение дал случившемуся доктор Григгс, — пояснил Честер. — Потом подтвердил преподобный Паррис из деревни, а уж после в это поверили все, даже члены магистрата.

— Почему все они так в этом уверены? — поинтересовался Рональд.

— Это стало очевидно во время слушаний, — ответил Честер. — Все люди могли видеть, как обвиняемые мучили одержимых, и как этим несчастным становилось легче, как только обвиняемые прикасались к ним.

— А их мучения начинались без такого прикосновения?

— Дело в том, что их причиняли призраки обвиняемых, — объяснил Честер. — Но видеть этих призраков могут только одержимые. Именно таким способом обвиняемые насылали порчу на страдалиц.

— И именно таким способом моя жена насылала порчу? — спросил Рональд.

— Именно таким, — ответил Честер. — На Энн Путнам, дочь Томаса Путнама из деревни Салем.

— Я знаю Томаса Путнама, — произнес Рональд. — Это маленький злой человек.

— Энн Путнам была первой одержимой, — после некоторого колебания проговорил Честер. — Это произошло в вашем доме. Первый припадок у нее случился на кухне вашего дома в начале февраля. Она страдает до нынешнего времени, как и ее мать, Энн-старшая.

— А мои дети? — спросил Рональд. — Они тоже страдают от этих мучений?

— Ваши дети уцелели, — ответил Честер.

— Благодарение Богу, — отозвался Рональд.

Они свернули на Призон-лейн. Оба молчали. Честер натянул вожжи и остановил карету у входа в тюрьму. Рональд велел ему ждать и вылез из экипажа.

Теряя остатки терпения, он разыскал надзирателя Уильяма Даунтона. Рональд нашел его в грязном кабинете, где тюремщик ел свежеиспеченный пшеничный хлеб. Даунтон был обрюзгшим, рыхлым и толстым мужчиной с всклокоченными, давно не мытыми волосами и красным бугристым носом. Рональд терпеть его не мог. Это был известный садист, который наслаждался зрелищем мучений своих подопечных.

Было видно, что Уильям не слишком обрадовался приходу Рональда. Поднявшись на ноги, он спрятался за креслом.

— Мы не пропускаем посетителей к осужденным, — промямлил он с набитым ртом. — Это приказ судьи Хейторна.

Едва владея собой, Рональд рванулся вперед, схватил Уильяма за ворот рубахи и притянул его к себе вплотную.

— Если ты плохо обращался с моей женой, — прорычал он, — то ответишь за это лично мне!

— Это не моя вина, — ответил Уильям. — Я человек подневольный и обязан выполнять приказы начальства.

— Веди меня к ней! — выпалил Рональд.

— Но… — только и успел вымолвить тюремщик.

Рука Рональда сомкнулась на его глотке. Уильям захрипел. Рональд ослабил хватку. Уильям, судорожно кашляя, достал ключи. Стюарт пропустил надзирателя вперед и последовал за ним.

— Я доложу об этом начальству, — сказал Уильям, отпирая толстую дубовую дверь.

Оказавшись за этой дверью, они прошли мимо нескольких камер. Все были заполнены до отказа. Заключенные смотрели на Рональда остекленевшими глазами. Некоторых он узнал, но не стал здороваться с ними. Тюрьма была окутана зловещей тяжелой тишиной. Все вокруг пропиталось густым неприятным запахом. Рональд достал платок и прикрыл нос — вонь была просто невыносимой.

Очутившись на верху длинной каменной лестницы, Уильям остановился и зажег прикрытую маленьким колпачком свечу. Тюремщик открыл еще одну массивную дубовую дверь, и они прошли в самую худшую часть тюрьмы. Стоял страшный удушливый смрад. Подвал состоял из двух больших помещений. Стены их были сложены из гранита, покрытого слоем сырой плесени. Многочисленные заключенные были все поголовно прикованы к стенам или к полу ручными или ножными кандалами, а иногда и теми и другими одновременно. Идя вслед за Уильямом, Рональд был вынужден перешагивать через распростертые на полу тела. Казалось, что в камеру невозможно впихнуть больше ни одного человека.

— Одну минуту, — сказал Рональд. Уильям, обернувшись, остановился.

Рональд опустился на корточки. В одной из заключенных он узнал очень набожную и благочестивую женщину.

— Ребекка Нерс? — спросил Рональд. — Во имя Господа, скажите мне, что вы тут делаете?

Ребекка через силу покачала головой.

— Это знает только Бог, — с трудом произнесла она. Рональд поднялся, ощущая слабость в ногах. Это какой-то бред. Наверное, город сошел с ума.

— Нам туда. — Уильям указал рукой в дальний угол подвала. — Давайте покончим с этим.

Рональд последовал за ним. Его гнев растворился в жалости. Уильям остановился, и Рональд взглянул себе под ноги. В тусклом свете свечи он с трудом узнал свою жену. Ее едва прикрывали какие-то грязные лохмотья. Она была прикована к полу огромными цепями, и у нее не хватало сил разгонять омерзительных насекомых, которыми кишело мрачное помещение.

Рональд взял свечу у тюремщика и склонился к жене. Несмотря на свое ужасное положение, она приветливо улыбнулась мужу.

— Я очень рада, что ты, наконец, вернулся, — проговорила она слабым голосом. — Теперь мне не придется беспокоиться за детей. С ними все хорошо?

Рональд с трудом проглотил слюну. Во рту у него сильно пересохло.

— Я приехал в тюрьму прямо с корабля, — сказал он. — Встреча с детьми мне еще предстоит.

— Пожалуйста, не медли. Они будут так счастливы, когда увидят тебя… Боюсь, что они очень обеспокоены.

— Я непременно поеду к ним, — пообещал Рональд. — Но сначала я должен сделать все, чтобы освободить тебя.

— Возможно, ты прав, — согласилась Элизабет. — Почему ты так задержался с возвращением?

— Постройка корабля и его оснащение потребовали гораздо больше времени, чем мы планировали, — ответил Рональд. — Новизна конструкции причинила нам множество трудностей.

— Я посылала тебе письма.

— Я не получил ни одного из них, — произнес Рональд.

— Что же делать, но, по крайней мере, теперь ты дома, — сказала Элизабет.

— Я скоро вернусь, — проговорил Рональд, поднимаясь. Его трясло от ужаса, и помимо воли он был не в состоянии составить отчетливый план действий. Он приблизился к Уильяму, они вместе покинули камеру и вернулись в кабинет.

— Я только выполняю свой долг, — смиренно произнес Уильям. Он не мог понять, что у Рональда на уме.

— Покажите мне бумаги, — потребовал Рональд. Уильям пожал плечами и, порывшись в хламе, которым был завален его стол, вручил Рональду приказ о заключении Элизабет в тюрьму и приговор. Стюарт прочел их и вернул тюремщику. Покопавшись в кошельке, он достал оттуда несколько монет.

— Я хочу, чтобы Элизабет перевели в более чистую камеру и лучше с ней обращались.

Уильям охотно принял деньги, на лице его появилось довольное выражение.

— Благодарю вас, добрый сэр, — проговорил он, и монеты исчезли в карманах его широких штанов. — Но я не могу перевести ее в другую камеру. Смертников мы всегда размещаем в подвале. Не могу я также снять с нее кандалы, так как в приказе особо оговорено, что кандалы препятствуют призраку покидать ее тело. Но я попробую улучшить условия, в которых она пребывает, принимая во внимание ваше доброе ко мне отношение.

— Делайте все, что в ваших силах, — заключил Рональд. Выйдя на улицу, Рональд в мгновение оказался в карете, хотя ноги его подкашивались.

— К дому члена магистрата Корвина, — велел он.

Честер тронул лошадей. Он хотел, было спросить об Элизабет, но не осмелился. Слишком уж явное смятение было написано на лице Рональда.

Они ехали молча. На углу Эссекс-стрит и Вашингтон-стрит Рональд вылез из кареты.

— Ждите, — бросил он.

Рональд постучал в парадную дверь. Когда она открылась, он с чувством громадного облегчения увидел в ее проеме высокую сухопарую фигуру своего старого друга Джонатана Корвина. Как только он узнал Рональда, брюзгливое выражение его лица сменилось выражением заботливого участия. Он немедленно пригласил Рональда в скромную гостиную, попросив жену оставить их одних для важного разговора. Женщина поднялась из-за прялки в углу комнаты и вышла.

— Мне очень жаль, — произнес Джонатан, когда они остались одни. — Эта новость — плохое приветствие для усталого путешественника.

— Умоляю вас, скажите, что мне делать? — слабым голосом спросил Рональд.

— Боюсь, я не смогу ничего ответить вам на это, — начал Джонатан. — Настало смутное время. В городе царит дух враждебности и злобы. И может быть, господствует невежественное и всеобщее заблуждение. Я сам уже не уверен в своей правоте, потому что даже моя теща высказывается против того, что мы делаем, а ведь она не ведьма, которая заставляет меня поставить под вопрос показания несчастных девушек и усомниться в их мотивах.

— В данный момент мотивы этих девушек не слишком меня занимают, — сказал Рональд. — Мне надо знать, что я могу сделать для своей возлюбленной жены, с которой обращаются крайне жестоко.

Джонатан глубоко вздохнул.

— Боюсь, здесь мало, что можно исправить. Ваша жена осуждена особым трибуналом, который занимался основными причинами случаев колдовства.

— Но вы же сами только что сказали, что сомневаетесь в истинности показаний обвиняющих, — напомнил Рональд.

— Да, — согласился Джонатан. — Но приговор вашей жене не зависел ни от показаний одержимых девушек, ни от демонстрации силы призраков. Суд над вашей женой был очень коротким, он продолжался даже меньше, чем разбирательство по делу Бриджит Бишоп. Вина вашей жены ни у кого не вызвала сомнений, так как улика против нее была реальной и убедительной. Ее вина не вызывает ни у кого никаких сомнений.

— Вы верите, что моя жена ведьма? — недоумевающе спросил Рональд.

— Я действительно в это верю, — ответил Джонатан. — Мне очень жаль. Это суровая правда, которую трудно вынести даже мужчине.

В течение какого-то мгновения Рональд пристально вглядывался в лицо своего друга, пытаясь в то же время осознать то новое и ужасное, что ему только что сообщили. Рональд всегда ценил и уважал мнение Джонатана.

— Не может быть, чтобы ничего нельзя было сделать, — произнес наконец Рональд. — Если бы только отсрочить казнь, чтобы я смог ознакомиться с делом и изучить факты.

Джонатан встал и положил руку на плечо Рональда.

— Как член местного магистрата, я бессилен что-либо сделать. Возможно, вам стоит поехать домой и отдать свое внимание детям.

— Так просто я не сдамся, — заявил Рональд.

— Тогда все, что я могу вам посоветовать — это поехать в Бостон и поговорить с Сэмюэлем Сьюваллом, — сказал Джонатан. — Я знаю, что вы дружны с ним и вместе учились в Гарвардском колледже. У него хорошие связи в правительстве Колонии, возможно, он что-нибудь сможет вам предложить. Он должен проявить интерес — ведь он член особого трибунала и говорил мне о своих сомнениях по поводу этого дела в целом, так же как Натаниэль Солтонсталл, который даже отказался участвовать в процессе.

Рональд поблагодарил Джонатана и поспешил к выходу. Он рассказал Честеру о своих намерениях и скоро получил в свое распоряжение оседланного коня. Через час он был готов к семнадцатимильному путешествию. Он поскакал через Кембридж, пересек Чарльз-Ривер по мосту Грейтбридж и по дороге на Роксбери подъехал к Бостону с юго-запада.

Пока Рональд передвигался вдоль узкого Шомутского перешейка, его беспокойство стремительно возрастало. Его мозг терзался вопросом, что ему останется делать, если Сэмюэль не сможет или не захочет помочь ему. Никаких мыслей по этому поводу у Рональда не было. Сэмюэль оставался его последней надеждой, его последним шансом.

Проезжая через укрепления городских ворот Бостона, Рональд невольно задержал взгляд на виселице, под перекладиной на веревке неподвижно висело тело недавно казненного преступника. Это зрелище послужило грубым напоминанием, и по спине Рональда пробежала дрожь страха. Он пришпорил коня.

Дневная сутолока Бостона — города с шестью тысячами населения и плотно застроенного — несколько замедлила продвижение Рональда. Был почти час, когда он подъехал к дому Сэмюэля в южной части города. Рональд спешился и привязал коня к частоколу палисада.

Рональд нашел Сэмюэля в гостиной. Тот курил трубку с длинным чубуком, наслаждаясь послеобеденным отдыхом. Про себя Рональд отметил, что его друг здорово располнел за последние несколько лет и мало напоминал того лихого парня, с которым он, учась в колледже, катался зимой на коньках по льду Чарльз-Ривер.

Сэмюэль обрадовался приезду Рональда, но приветствие его было несколько натянутым. Он угадал причину прихода Рональда до того, как тот заговорил о деле Элизабет и ее муках. В ответ на вопрос Рональда Сэмюэль повторил то, что Рональд уже слышал от Корвина. Сэмюэль сказал, что вина Элизабет неоспорима из-за неопровержимой улики, в реальности которой невозможно сомневаться. Эту улику нашел в доме Рональда шериф Корвин.

Плечи Рональда безнадежно поникли. Он глубоко вздохнул и дал волю слезам. Он был совершенно уничтожен. В надежде успокоиться он попросил хозяина принести ему кружку пива. Когда Сэмюэль вернулся с пивом, Рональд сумел несколько собраться с духом. Сделав большой глоток, он попросил Сэмюэля рассказать, что же это за улика, которую использовали против его жены.

— Я не хочу этого говорить, — произнес Сэмюэль.

— Но почему? — удивился Рональд. Он заметил смущение в выражении глаз друга, и его любопытство возросло. Почему-то ему не пришло в голову спросить у Джонатана о природе загадочной улики. — В конце концов, я имею полное право это знать.

— Это правда, — произнес Сэмюэль. Однако он колебался.

— Я прошу вас, — настаивал Рональд. — Я верю, что это поможет мне понять существо злосчастного дела.

— Возможно, самое лучшее решение — направиться к моему доброму другу, преподобному Коттону Матеру, — проговорил Сэмюэль, вставая. — Он более опытен в делах, в которых замешаны невидимые силы. Уж он-то знает, как помочь вам.

— Я преклоняюсь перед вашим благоразумием. — Рональд тоже поднялся со стула.

Они сели в карету Сэмюэля и направились к Старой Северной церкви. Служанка сказала им, что преподобный Матер у себя дома, на углу Миддл-стрит и Принс-стрит. Это было недалеко, и они пошли пешком, оставив коня и карету на площади перед церковью.

На стук Сэмюэля открыла пышущая здоровьем юная девушка, которая провела их в гостиную. Навстречу им торопливо, излучая приветливость, вышел преподобный Матер. Сэмюэль объяснил ему суть их визита.

— Я понял это, — ответил преподобный Матер. Жестом он предложил своим гостям сесть.

Рональд во все глаза рассматривал священнослужителя. Он встречал его и раньше. Преподобный был моложе и его самого, и Сэмюэля. Он закончил Гарвардский колледж в 1678 году, то есть на семь лет позже, чем они. Несмотря на свою молодость, он отличался теми же признаками, которые Рональд уже заметил в Сюмюэле, — он обрюзг и располнел. У него был длинный массивный красный нос и бледное одутловатое лицо. Однако глаза искрились умом и пламенной решимостью.

— Я с любовной заботой отношусь к вашему горю, — заверил Рональда преподобный Матер. — Пути Господни неподвластны нам, простым смертным. Не говоря уж о ваших муках, я очень обеспокоен событиями в городке и деревне Салем. Простой народ охвачен мятежным и неспокойным духом, и я боюсь, что события выходят из-под нашей власти.

— В данный момент я больше обеспокоен судьбой моей жены, — сказал Рональд. Он пришел сюда не для того, чтобы слушать проповеди.

— Так и должно быть, — поддержал его преподобный Матер. — Но я полагаю очень важным, чтобы вы поняли, что мы духовенство и светская власть должны думать об общине в целом. Я всегда ожидал, что рано или поздно в нашу среду проникнет дьявол, и единственное утешение в этом демоническом деле то, что теперь — и именно благодаря вашей жене — мы знаем, где искать дьявола.

— Я хочу знать, какую улику использовали против моей жены, — проговорил Рональд.

— Я покажу ее вам, — произнес преподобный Матер. — С условием, что вы сохраните в тайне то, что увидите, так как мы опасаемся, что доведение до всеобщего сведения природы этого свидетельства наверняка в еще большей степени разожжет недовольство и смятение в Салеме.

— Но как быть, если я решу подать прошение о помиловании? — спросил Рональд.

— Когда вы увидите это, у вас пропадет всякое желание подавать прошение, — ответил преподобный Матер. — Поверьте мне. Так вы даете мне слово?

— Я даю вам слово, — согласился Рональд. — Но оставляю за собой право подать апелляцию.

Они встали одновременно. Преподобный Матер подвел их к ступеням каменной лестницы. Он зажег маленькую свечу, и они начали спускаться в подвал.

— Я подробно обсуждал этот вопрос со своим отцом, Инкрисом Матером, — сказал, полуобернувшись, преподобный Матер. — Мы пришли к выводу, что эта улика имеет необычайно важное значение для будущих поколений, как материальное доказательство существования потустороннего невидимого мира. Мы пришли к согласию, что эта вещь должна находиться в Гарвардском колледже. Как вам известно, мой отец — президент этого учебного заведения.

Рональд не отвечал. В этот момент его ум не был готов иметь дело с такими академическими материями.

— Мы оба — я и мой отец — также согласны в том, что для приговоров по Салемскому процессу достаточным основанием являются доказательства действия призраков, — продолжал преподобный Матер. Они достигли подножия лестницы, и Рональд и Сэмюэль ждали, пока преподобный Матер зажигал настенные светильники. Переходя от светильника к светильнику, он продолжал говорить:

— Мы оба очень озабочены тем, что даже эти менее тяжкие свидетельства могут увлечь невинных людей в водоворот зла.

Рональд начал было протестовать. Его терпение лопнуло, он не желал больше слушать эти продиктованные искренней заботой речи. Но Сэмюэль остановил его, положив руку на плечо.

— Свидетельством против Элизабет служит вполне материальная улика, о которой мы можем только мечтать в любом судебном разбирательстве, — сказал преподобный Матер и жестом пригласил Рональда и Сэмюэля подойти к большому, запертому на замок шкафу. — Но эта улика обладает страшной воспламеняющей силой. Я проявил благоразумную осторожность и после суда над Элизабет перевез это свидетельство сюда. Я никогда не видел более убедительного доказательства могущества дьявола и его способности причинять зло.

— Ваше преподобие, — не выдержал, наконец, Рональд, — мне надо как можно быстрее попасть в Салем. Как только вы покажете мне эту вещь, я сразу уеду.

— Терпение, добрый человек, — проговорил преподобный Матер, доставая из кармана ключ. — Природа этого свидетельства такова, что вам надо приготовиться, прежде чем смотреть на него. Это ужасающее зрелище. Именно по этой причине я настоял, чтобы суд над вашей женой происходил при закрытых дверях, а члены жюри поклялись, что никогда не разгласят этой тайны. Эта предосторожность не была направлена на то, чтобы совершить беззаконие по отношению к вашей жене, а только на то, чтобы предотвратить вспышку истерии среди населения, которая сыграла бы на руку дьяволу.

— Я готов, — с раздражением произнес Рональд.

— Господь Искупитель да пребудет с тобой, — сказал преподобный Матер, вставляя ключ в замочную скважину. — Крепись, сын мой.

Преподобный Матер отпер шкаф. Потом он обеими руками распахнул дверцы и, сделав шаг назад, уступил место Рональду.

Рональд заглянул в шкаф. Дыхание его пресеклось, глаза вылезли из орбит. Охваченный ужасом и страхом, он непроизвольно прикрыл рот рукой. Судорожно глотнув, он попытался что-то сказать, но голос не повиновался ему. Он с трудом откашлялся.

— Довольно, — только и сумел произнести он, отводя взгляд от страшной картины.

Преподобный Матер закрыл створки шкафа и запер его на ключ.

— И это действительно сотворила Элизабет? — слабым голосом спросил Рональд.

— Вне всяких сомнений, — ответил Сэмюэль. — Мало того, что эта вещь была найдена в вашем доме шерифом Джорджем Корвином, сама Элизабет признала это без принуждения и по своей воле.

— Боже милостивый, — сказал Рональд, — несомненно, это работа дьявола. Но сердце подсказывает мне, что жена моя не ведьма.

— Очень тяжело мужу поверить в то, что жена его колдунья и находится в сговоре с дьяволом, — произнес Сэмюэль. — Но это свидетельство вместе с показаниями одержимых девушек, которые заявили, что призрак Элизабет подвергал их мучениям, представляют собой убедительное доказательство. Мне очень жаль, мой дорогой друг, но ваша жена Элизабет действительно ведьма.

— Боже, как мне больно!.. — простонал Рональд. Сэмюэль и Коттон Матер обменялись понимающими сочувствующими взглядами. Сэмюэль направился к лестнице.

— Давайте вернемся в гостиную, — предложил преподобный Матер. — Я полагаю, что все мы заслужили по кружке эля.

Когда они с кружками уселись за столом в гостиной, преподобный Матер заговорил:

— Это время великих испытаний для всех нас. Но никто из нас не смеет уклоняться от сопротивления нечистой силе. Теперь нам доподлинно известно, что дьявол выбрал полем своего поприща Салем, и мы с Божьей помощью должны изгнать из своей среды слуг дьявола и его присных. Этим мы защитим невинных и благочестивых, которым дьявол отвратителен.

— Мне очень жаль, — проговорил Рональд, — но тут я ничем не смогу вам помочь. Я в смятении и очень подавлен. Я все-таки не могу поверить в то, что Элизабет — ведьма. Мне нужно время. Я уверен, что можно отсрочить исполнение приговора хотя бы на один месяц.

— Такую отсрочку может жаловать только губернатор Фипс, — сообщил Сэмюэль. — Но вы даром потратите время, если подадите обычное прошение. Он даст отсрочку, только если в нем будут содержаться убедительные основания.

В комнате повисла гнетущая тишина. Сквозь открытое окно доносился уличный шум.

— Возможно, я смогу дать такое обоснование, — внезапно произнес преподобный Матер.

Лицо Рональда просияло, освещенное лучом надежды. На лице Сэмюэля появилось выражение растерянности.

— Полагаю, что смогу обосновать прошение об отсрочке казни, которое вы подадите губернатору, — повторил преподобный Матер. — Но необходимо соблюсти одно условие: Элизабет должна беспрекословно согласиться сотрудничать с нами. Ей придется по своей воле отринуть от себя Князя Тьмы.

— Я уверен, что она согласится на такое сотрудничество, — проговорил Рональд. — Что от нее потребуется?

— Прежде всего, она перед лицом всей христианской общины должна в здании салемского магистрата признаться во всем, — сказал преподобный Матер. — В своем признании она должна отречься от связи с дьяволом. Во-вторых, она должна назвать имена тех, кто, подобно ей, подписал соглашение с нечистой силой. Это будет очень большим вкладом в наше дело. Тот факт, что мучения одержимых женщин в Салеме продолжаются, говорит о том, что в городе еще очень много слуг дьявола. Рональд вскочил на ноги.

— Сегодня же днем я получу ее согласие, — взволнованно пообещал он. — Прошу вас немедленно увидеться с губернатором Фипсом.

— Я дождусь ответа Элизабет, — возразил преподобный Матер. — Не подобает беспокоить губернатора без достаточных на то оснований.

— И вы получите ее слово, — заверил Рональд. — Самое позднее — завтра утром.

— Да поможет вам Бог, — заключил преподобный Матер.

Сэмюэль едва поспевал за Рональдом, когда они возвращались к карете, стоявшей перед Старой Северной церковью.

— Вы сэкономите почти час, если воспользуетесь паромной переправой на Нодл-Айленд, — сказал Сэмюэль.

— Значит, я ею воспользуюсь, — ответил Рональд. Сэмюэль сказал правду — обратный путь до Салема оказался намного короче дороги в Бостон. Был разгар дня, когда Рональд натянул поводья коня, свернул на Призон-лейн и остановился у ворот салемской тюрьмы. Он едва не загнал коня, на ноздрях благородного животного пузырились хлопья пены.

Рональд устал почти так же и был весь покрыт дорожной пылью. Со лба на щеки, оставляя влажные вертикальные полоски, стекали струйки пота. Он был опустошен, голоден и испытывал сильную жажду. Но собственные страдания сейчас совершенно не волновали его. Надежда, которую внушил ему Коттон Матер, придавала Рональду исполинскую силу и нечеловеческую выносливость.

Ворвавшись в кабинет надзирателя, Рональд, к великому своему смятению, нашел его пустым. Он изо всех сил забарабанил кулаками в массивную дубовую дверь, ведущую в подвал. Она слегка приоткрылась, и в узкой щели показалось одутловатое лицо Уильяма Даунтона.

— Мне надо увидеть мою жену, — едва сдерживая дыхание, проговорил Рональд.

— Сейчас заключенные принимают пищу, — ответил Уильям, — приходите через час.

Ударом ноги Рональд едва не сорвал дверь с петель. Уильям, дрожа, отпрянул назад. При этом из ведра, которое он держал в руках, выплеснулось немного жидкой овсяной похлебки.

— Я должен увидеть ее сейчас! — крикнул Рональд.

— Я обо всем доложу в магистрат, — жалобно запричитал Уильям. Однако поставил ведро на пол и повел Рональда в подвал.

Через минуту Рональд уже сидел рядом с Элизабет. Он нежно притронулся к ее плечу. Она открыла глаза, сразу спросив его, как чувствуют себя дети.

— Я еще не был дома, — ответил Рональд. — Но я принес хорошие новости. Я виделся с Сэмюэлем Сьюваллом и преподобным Коттоном Матером. Они полагают, что мы можем добиться отсрочки.

— Слава Богу, — промолвила Элизабет. Ее глаза сверкнули в свете свечи.

— Но ты должна признаться, — продолжал Рональд, — и назвать других, тех, кто вместе с тобой состоял в сговоре с дьяволом.

— Признаться в чем? — спросила Элизабет.

— В колдовстве, — раздраженно ответил Рональд. Усталость и боль прорвали выдержку, которая тонкой оболочкой покрывала бушующие в его душе страсти.

— Я не могу ни в чем признаться, — сказала Элизабет.

— Но почему? — резко спросил Рональд.

— Потому что я не ведьма, — просто ответила Элизабет. Какое-то мгновение Рональд, стиснув в ярости кулаки, не мигая, смотрел в глаза жены.

— Я не могу оговорить себя, — прервала, наконец, Элизабет напряженное молчание. — Я не признаюсь в колдовстве.

В измотанной и подавленной душе Рональда вспыхнул гнев. Он с силой ударил по своей ладони кулаком.

— Ты признаешься! Я приказываю тебе признаться! — прорычал он, приблизившись к ее лицу вплотную.

— Дорогой супруг, — спокойно произнесла Элизабет, не обратив ни малейшего внимания на вспышку гнева Рональда, — тебе говорили об улике, которую они использовали против меня?

Рональд встал и бросил растерянный взгляд на Уильяма, который стоял рядом, прислушиваясь к их разговору, и велел ему отойти подальше. Тот взял свое ведро и продолжил раздачу похлебки.

— Я видел эту улику, — подтвердил Рональд, когда Уильям отошел на достаточное расстояние. — Она находится в доме преподобного Матера.

— Должно быть, я повинна в том, что нарушила в чем-то Божью волю, — сказала Элизабет. — Я могла бы признаться в этом, если бы знала, в чем именно я согрешила. Но я не ведьма, и я совершенно точно знаю, что не подвергала мучениям тех молодых женщин, которые свидетельствовали против меня.

— Признайся хотя бы для того, чтобы получить отсрочку исполнения приговора, — умолял Рональд. — Я хочу спасти твою жизнь.

— Я не могу спасти свою жизнь, одновременно погубив свою душу, — упорствовала Элизабет. — Если я оговорю себя, то этим послужу на пользу дьявола. Я же уверена в том, что не знаю ни одной ведьмы и не могу оклеветать невинного человека, даже ради спасения своей жизни.

— Ты должна признаться! — закричал Рональд. — Если ты не признаешься, я отрекусь от тебя.

— Ты сделаешь так, как подскажет тебе твоя совесть, — проговорила Элизабет. — Я не стану признаваться в колдовстве.

— Я прошу тебя, — сменил тактику Рональд, — ради наших детей.

— Будем уповать на Господа, — твердо ответила Элизабет.

— Он покинул нас, — простонал Рональд. По его запыленным щекам потекли слезы, которые он не пытался сдерживать.

Элизабет с трудом подняла свои закованные в кандалы руки и положила их на плечи Рональду.

— Мужайся, мой любимый супруг. Пути Господни неисповедимы.

Не владея более собой, Рональд вскочил на ноги и бросился вон из тюрьмы.

Вторник, 19 июля 1692 года

Рональд в тревоге переминался с ноги на ногу, стоя на обочине Призон-лейн, невдалеке от тюремных ворот. Лоб его под широкополой шляпой был влажен от выступившего обильного пота. Стоял жаркий туманный, сырой день. Гнетущая атмосфера становилась еще более удушливой от той противоестественной тишины, которая опустилась на городок, несмотря на толпу народа, ожидавшую казни. Притихли даже морские чайки. Все ждали, когда из тюремных ворот выедет повозка. Мысли Рональда были окутаны ломкой пеленой смятения, в душе его царили страх, скорбь и растерянность. Он никак не мог понять, что именно содеяли они с Элизабет, чтобы накликать на свои головы такую беду. По приказу магистрата со вчерашнего дня ему запретили доступ в тюрьму. Вчера он последний раз пытался склонить Элизабет к покорности. Но все было тщетно, никакие мольбы, никакие хитрости и угрозы не смогли поколебать ее решимость. Нет, она не станет ни в чем признаваться…

С крытого тюремного двора послышался скрежет железных ободьев о гранитные камни, которыми был вымощен двор. Почти сразу же в воротах тюрьмы показалась арестантская повозка. У заднего борта ее, тесно сбившись в кучку и прижавшись друг к другу, стояли пять женщин. Все они были закованы в кандалы. За повозкой бодро вышагивал Уильям Даунтон. Он широко улыбался в предвкушении того момента, когда передаст свои полномочия палачу.

В толпе зрителей раздались шум и веселые выкрики, придавшие действию вид гнусного фарса. В этом взрыве всеобщего веселья дети затеяли свои обычные игры, а взрослые бодро похлопывали друг друга по плечам и спинам. Как и большинство дней, когда совершались публичные казни, этот день обещал стать днем веселья и пирушек. Рональд, так же как члены семей и друзья других осужденных, испытывал в этот момент совершенно противоположные чувства.

Предупрежденный преподобным Матером, Рональд не удивился и ни на что не понадеялся, не увидев в первой пятерке осужденных Элизабет. Священник сказал ему, что Элизабет будет казнена последней, после того как толпа насытится кровью первых пяти жертв. Это делалось для того, чтобы ослабить то воздействие, которое могло оказать на толпу лицезрение той, имя которой было окружено всякими слухами и связано с некой таинственной уликой.

Когда повозка поравнялась с Рональдом, он поднял глаза и всмотрелся в лица осужденных. Они были безучастны и казались сломленными жестоким обращением и ожидавшей их участью. Он узнал только двух — Ребекку Нерс и Сару Гуд. Обе — жительницы Салема. Другие осужденные были родом из близлежащих городков. Глядя на Ребекку Нерс и зная о ее благочестивости, Рональд вспомнил суровое предупреждение преподобного Матера о том, что дело о колдовстве в Салеме вот-вот может выйти из-под контроля.

Повозка достигла Эссекс-стрит и повернула на запад. Толпа двинулась следом. Единственным верховым в этой толпе был преподобный Коттон Матер, который, казалось, еще больше возвышался над толпой, так как привстал на стременах.

Прошло почти полчаса, прежде чем Рональд вновь услышал скрежет металла по брусчатке тюремного двора. Через мгновение в воротах появилась вторая повозка. В задней части ее, склонив голову, сидела Элизабет. Из-за тяжести цепей, которыми были скованы ее руки и ноги, она не могла встать. Когда повозка проезжала мимо Рональда, Элизабет не подняла глаз, чтобы посмотреть на мужа, а он не окликнул ее, да и что они могли сказать друг другу. Все уже было сказано.

Рональд шел вслед за повозкой, все происходящее казалось ему кошмарным сновидением. Он чувствовал, что раздваивается. А нужно ли ему присутствовать здесь? Ему хотелось бежать, спрятаться от мира, но в то же время он чувствовал, что должен остаться с Элизабет до конца.

Пересекши городской мост у западной окраины городка Салем, повозка свернула с главной дороги и начала подниматься на Висельный холм. Петлявшая среди зарослей терновника дорога, добравшись до вершины, заканчивалась неприветливой каменистой площадкой, по окружности которой росло несколько дубов и акаций. Повозку, в которой везли Элизабет, поставили рядом с другой, уже пустой.

Вытерев пот со лба, Рональд обогнул повозки и вышел на площадку. Горожане шумной толпой окружили один из высоких раскидистых дубов. Над толпой возвышался сидящий верхом на коне Коттон Матер. Осужденные стояли у подножия дерева. Палач в глухом черном капюшоне, доставленный накануне из Бостона, перекидывал через толстый сук веревку. Один конец ее он привязал к древесному стволу, другой же, выполненный в виде скользящей петли, надел на шею Сары Гуд, которая, с трудом сохраняя равновесие, стояла на верхней перекладине лестницы, прислоненной к дубу.

Рональд разглядел, как к осужденной приблизился преподобный Нойс, священник Салемской городской церкви. В руке он сжимал Библию.

— Покайся, ведьма! — закричал преподобный.

— Я не больше ведьма, чем ты колдун! — крикнула в ответ осужденная. Она начала поносить священника, но Рональд не мог разобрать слов, так как в толпе поднялся ропот, люди стали кричать палачу, чтобы он делал свое дело. Тот послушно столкнул Сару Гуд с лестницы.

Пока Сара Гуд билась в конвульсиях, отчаянно пытаясь освободиться от петли, перехлестнувшей ее горло, толпа громко скандировала: «Умри, ведьма!» Лицо несчастной побагровело и начало чугунно чернеть. Когда Сара перестала двигаться, палач проделал то же с остальными осужденными.

С каждой последующей жертвой возбуждение толпы все больше и больше иссякало. Когда пятая женщина повисла в петле, а казненных до этого уже срезали с веревок, толпа утратила интерес к экзекуции. Хотя некоторые зеваки протиснулись к братской могиле, куда сваливали тела казненных, большинство направились в город, где веселье должно было продолжиться.

Как раз в этот момент Элизабет передали в руки палача. Ему пришлось помочь ей взойти на лестницу. Сама она была не в состоянии сделать это из-за тяжелых цепей.

Рональд судорожно сглотнул. Ноги его подкашивались, ему хотелось кричать от подступившей к горлу ярости, молить о пощаде. Но он не сдвинулся с места. Тело и душа не повиновались ему более.

Увидев Рональда, преподобный Матер подъехал к нему.

— Такова воля Божья, — проговорил он, стараясь успокоить коня, которому передалось смятение Рональда.

Тот не отрывал глаз от Элизабет. Он рванулся вперед, желая убить палача.

— Помните, что совершила Элизабет, помните, что она сделала! — гремел преподобный Матер. — Вам надлежит благодарить Господа за то, что смертью вашей жены он спас наш Сион. Помните, что вы видели свидетельство своими собственными глазами.

Не помня себя, Рональд кивнул, тщетно стараясь сдержать слезы. Да, он видел это злосчастное свидетельство. Ясно, что это дело рук дьявола.

— Но за что? — внезапно громко воскликнул Рональд. — За что, Элизабет?

На короткое мгновение их взгляды встретились. Губы ее разжались, словно она собиралась что-то сказать, но она не успела произнести ни звука — палач столкнул ее с лестницы. На этот раз он не так закрепил веревку, как в предыдущих случаях. С шеи Элизабет она свободной петлей свисала вниз. Сорвавшись с лестницы, Элизабет пролетела несколько футов, пока натянувшаяся веревка не остановила ее падение последним смертельным рывком. Смерть была милостива к Элизабет, она умерла мгновенно. Не было конвульсий, лицо ее не почернело и не исказилось от мук.

Закрыв лицо руками, Рональд зарыдал.

1

Вторник, 12 июля 1994 года

Выходя через турникет станции метро «Гарвард-сквер» в Кембридже, Кимберли Стюарт взглянула на часы. До семи оставалось всего несколько минут. Сообразив, что успеет вовремя, а если и опоздает, то очень ненамного, она все же решила поспешить. Протолкавшись сквозь толпу, клубившуюся около газетного киоска посередине площади, она почти бегом преодолела несколько десятков метров по Массачусетс-авеню и свернула на Холиок-стрит.

Переводя дух, Кимберли несколько минут постояла перед клубом «Заварной пудинг», разглядывая здание, в котором он располагался. Об этом привилегированном гарвардском клубе она знала только то, что здесь ежегодно вручались премии актерам и актрисам. Дом сложен из красного кирпича, оконные проемы окаймлены белой кладкой, как в большинстве зданий Гарварда. Внутри она ни разу не была, хотя тут находился общедоступный ресторан под названием «Верхом на пудинге». Что ж, теперь она побывает здесь.

Немного отдышавшись, Ким открыла дверь, вошла и увидела несколько внушительных лестничных маршей. Пока искала распорядителя, снова успела запыхаться. Надо привести себя в порядок, решила она и спросила у женщины-распорядительницы, где находится дамская комната.

Пока Ким боролась со своими черными, цвета воронова крыла, волосами, которые не желали ей подчиняться, она уговаривала себя, что нет абсолютно никаких причин нервничать. В конце концов, Стентон Льюис — ее близкий родственник, можно сказать, член семьи. Проблема заключалась в том, что раньше он никогда не звонил ей в последний момент и не говорил, что ей просто необходимо быть сегодня на обеде и что это — ее присутствие — не терпит никакого отлагательства.

Оставив тщетные попытки призвать к порядку волосы, Ким совершенно успокоилась и вновь предстала перед распорядительницей, сообщив ей, что она пришла на встречу с господином и госпожой Стентон Льюис.

— Почти все участники вашего вечера уже здесь, — ответила ей женщина.

Пока Ким шла вслед за распорядительницей через зал ресторана, она снова разволновалась. Ей не нравилось само слово «вечер». Она лихорадочно соображала, кто еще будет среди приглашенных.

Распорядительница провела Ким на обрамленную ажурной решеткой террасу, заполненную посетителями. В углу за столиком, накрытым на четверых, сидели Стентон и его жена Кэндис.

— Прошу прощения за опоздание, — сказала Ким, подойдя к столу.

— Ты нисколько не опоздала, — заверил Стентон.

Он поднялся и с картинным радушием обнял Ким. Объятие было таким крепким, что она едва не опрокинулась на спину. Она даже слегка покраснела, испытав сильное смущение, ей казалось, что все присутствующие внимательно смотрят исключительно на них. Как только ей удалось освободиться от медвежьей хватки Стентона, она быстро уселась на услужливо подставленный распорядительницей стул и постаралась поплотнее вжаться в него.

В присутствии Стентона Ким обычно испытывала неловкость. Хотя они приходились друг другу двоюродными братом и сестрой, Ким всегда рассматривала его как свою полную противоположность. В то время, как себя она считала немного застенчивой, временами даже неуклюжей, Стентон в ее глазах был эталоном уверенности в себе, прожженным, агрессивно-напористым урбанистом. Стентон был высок, прям и сложен, как первоклассный лыжник. Он представлял собой образчик современного предпринимателя. Даже его жена Кэндис, несмотря на ее скромную улыбку, заставляла Ким чувствовать себя социально неполноценной.

Ким опасливо оглянулась по сторонам, нечаянно толкнув при этом распорядительницу, которая как раз в этот момент пыталась положить салфетку ей на колени. Обе одновременно начали смущенно извиняться.

— Сестричка, расслабься, — проговорил Стентон, как только распорядительница отошла. Он потянулся через стол и налил Ким бокал белого вина. — Ты, как всегда, напряжена, словно гитарная струна.

— Когда ты говоришь «расслабься», я начинаю нервничать еще больше, — возразила Ким, отхлебнув немного вина.

— Странная ты девушка, — игриво заметил Стентон. — Я никогда не смогу понять, почему ты так застенчива, особенно сейчас, когда сидишь с близкими родственниками в зале, где полно людей, которых ты видишь первый и последний раз в жизни. Дай своим волосам спокойно улечься, они же у тебя дыбом стоят.

— Мои волосы меня никогда не слушаются. Они сами знают, что и когда им делать, — пошутила Ким. Она начала понемногу успокаиваться. — То, что ты не можешь понять, почему я так напряжена, вполне объяснимо. Ты так уверен в себе, тебе трудно представить, что существуют люди, которые в себе не уверены.

— Почему бы тебе не дать мне возможность это понять? — спросил Стентон. — Я требую, чтобы ты объяснила мне прямо сейчас, почему ты постоянно испытываешь неловкость. Мой Бог, женщина, да у тебя руки дрожат.

Ким поставила стакан на стол и положила руки на колени.

— Чаще всего я нервничаю оттого, что теряюсь и плохо представляю себе, как я должна поступить, — пояснила она. — Вот, например, когда ты позвонил мне сегодня вечером, я совершенно растерялась, у меня почти не осталось времени на то, чтобы принять душ, я с большим трудом сообразила, что мне надеть. И если тебе это интересно, могу сказать, что меня положительно сводят с ума мои патлы.

Ким попыталась поправить волосы.

— У тебя совершенно потрясающий наряд, — заверила Кэндис.

— В этом нет никакого сомнения, — подтвердил Стентон. — Кимберли, ты воплощенная женственность.

Ким рассмеялась.

— Я достаточно умна, чтобы понимать, что комплимент, на который напрашиваешься, всегда бывает фальшивым.

— Ты городишь чушь, — сказал Стентон. — Вся ирония этой дискуссии заключается в том, что ты — сексуально привлекательная женщина, к тому же замечательно красивая, несмотря на то, что ведешь себя так, словно уверена в обратном. Впрочем, это придает тебе особое очарование. Сколько тебе сейчас лет? Двадцать пять?

— Двадцать семь, — ответила Ким, отпив еще немного вина.

— Тебе двадцать семь, и ты хорошеешь с каждым годом, — продолжал Стентон. Он ехидно улыбнулся. — За такие скулы другие женщины отдадут полжизни, у тебя кожа гладкая, как у младенца, у тебя фигура, как у балерины. Взгляд твоих изумрудных глаз способен расшевелить греческую статую.

— Правда же состоит совсем в другом, — возразила Ким. — В строении моего лица нет ничего исключительного, кроме того, что у меня скулы выступают, как у лисы. Моя кожа отличается тем, что совершенно не воспринимает загара. А, сказав, что у меня фигура, как у балерины, ты назвал меня тощей и угловатой.

— Ты несправедлива к себе, — вмешалась Кэндис.

— Думаю, нам надо сменить тему, — проговорила Ким. — От таких разговоров я никогда не расслаблюсь. Наоборот, вы заставляете меня чувствовать себя еще более неловко.

— Я приношу извинения за свои искренние и правдивые комплименты, — парировал Стентон, на лице его вновь появилась ехидная улыбка. — Так какую тему разговора ты предпочитаешь?

— Как насчет того, чтобы объяснить, зачем вдруг потребовалось мое присутствие на этом великосветском обеде? — спросила Ким.

Стентон придвинулся поближе к Ким.

— Мне нужна твоя помощь.

— Моя? — переспросила Ким. Она принужденно рассмеялась. — Великому финансисту потребовалась моя помощь. Это что — шутка?

— Вовсе нет, — ответил Стентон. — Через несколько месяцев начнет работать моя биотехнологическая компания со скромным названием «Дженетрикс».

— Вряд ли я стану твоим инвестором, — пошутила Ким. — Тебе досталась неподходящая родственница.

Теперь рассмеялся Стентон.

— Я не собираюсь вымогать у тебя деньги, — заверил он. — Нет, дело совсем другого рода. Совершенно случайно я сегодня разговаривал по телефону с тетей Джойс и…

— Хватит! — нервно прервала его Ким. — Что на этот раз поведала тебе моя мать?

— В разговоре она обмолвилась, что недавно ты рассталась со своим другом, — ответил Стентон.

Ким побледнела. Ее вновь охватило чувство неловкости.

— Моей матери следовало бы научиться держать язык за зубами, — раздраженно заметила она.

— Джойс не распространялась насчет душераздирающих подробностей, — поспешил добавить Стентон.

— Это не имеет значения, — огрызнулась Ким. — Она рассказывает всем подряд о наших личных отношениях с Киннардом в течение последних десяти лет.

— Она сказала лишь то, что Киннард тебе не пара. Мне пришлось с этим согласиться — зачем он тебе нужен, если вечно где-то болтается, проводит время с друзьями, катается на лыжах и ловит в горах форель.

— Такие вещи я и считаю подробностями! — простонала Ким. — К тому же это сильное преувеличение. О рыбалке я впервые слышу от тебя, а на лыжах он катается один раз в год.

— Честно говоря, все эти подробности очень мало меня занимали, и я слушал их в пол уха, пока тетя Джойс не спросила, смогу ли я найти для тебя кого-нибудь более подходящего.

— Боже милостивый! — воскликнула Ким с нарастающим раздражением. — Это невероятно. Она что, действительно попросила тебя свести меня с кем-нибудь?

— Знаешь, сватовство — это не мое амплуа. — На его лице появилась самодовольная улыбка. — Но я предпринял мозговую атаку, и не успела тетя Джойс повесить трубку, как я уже знал, с кем тебя познакомлю.

— Не вздумай сказать, что именно для этого ты и пригласил меня сюда, — с тревогой в голосе произнесла Ким, она ощутила сердцебиение. — Я бы ни за что не пришла, если бы хоть на минуту…

— Успокойся, — прервал ее Стентон. — Перестань трястись, и все будет хорошо. Положись на меня.

— Все это слишком быстро, — возразила Ким.

— Быстро не бывает слишком. Мой девиз — нынешний день завтра станет днем вчерашним.

— Стентон, ты невозможен. Я не готова знакомиться с кем бы то ни было. К тому же я сейчас ужасно выгляжу, я не в форме.

— Я же сказал тебе, что ты потрясающе выглядишь, — настаивал Стентон. — Поверь мне, увидев тебя, Эдвард Армстронг просто рассыплется на куски. Один взгляд твоих изумрудных глаз — и его ноги станут ватными.

— Это очень забавно, — жалобно простонала Ким.

— Должен признаться тебе кое в чем. В этом деле я преследую свои эгоистические цели, — сообщил Стентон. — Я пытаюсь вовлечь Эдварда в работу своих биотехнологических компаний с тех пор, как стал предпринимателем, но у меня ничего не получалось. Теперь я собираюсь запустить «Дженетрикс». Сейчас для этого самый подходящий момент, завтра будет поздно, я не могу упускать время. Идея заключается в том, чтобы связать его знакомством с тобой, Ким. Тогда, возможно, он станет послушным и согласится войти в научно-консультативный совет «Дженетрикс». Если в проспекте компании будет красоваться его имя, то мне предложат несколько лишних миллионов, которые я смогу вложить в первоначальный капитал. По ходу дела я смогу сделать миллионером и его самого.

Ким не знала, что сказать в ответ, и, чтобы выиграть время, сделала вид, будто дегустирует вино из своего бокала. Она страшно разволновалась, смутилась, чувствуя, что ее просто используют, но ничем не выказала раздражения. Она всегда терялась в конфликтных ситуациях. Стентон, как обычно, изумил ее — он в корыстных целях собирался манипулировать ею и даже не считал нужным скрывать это.

— Но может быть, Эдвард Армстронг не хочет становиться миллионером, — произнесла она после долгого молчания.

— Чепуха! — парировал Стентон. — Каждый человек хочет стать миллионером.

— Я знаю, тебе трудно это понять, — проговорила Ким, — но не все думают так же, как ты.

— Эдвард — очень милый джентльмен, — вставила слово Кэндис.

— Это звучит весьма подозрительно. Вроде того, что слепая женщина приходит на свидание с неким типом, которого ей описывают как прекрасного человека.

Стентон усмехнулся.

— Знаешь, сестренка, может, тебе и стоит сходить к психотерапевту, но в чувстве юмора тебе не откажешь.

— Я сейчас объясню, что хотела сказать, — начала Кэндис. — Эдвард очень значительный и серьезный человек. Человек с положением в обществе. И я думаю, это важный момент. Поначалу мне очень не понравилась идея Стентона насчет вашего знакомства, но потом я подумала, для тебя будет совсем неплохо завести роман с цивилизованным человеком. В конце концов, твои отношения с Киннардом были слишком бурными. Мне кажется, что ты заслуживаешь лучшего.

Ким не верила своим ушам. Очевидно, Кэндис только сейчас узнала о существовании Киннарда, но Ким не стала возражать.

— В моих проблемах с Киннардом моя вина не меньше, чем его, — сказала она.

Ким оглянулась на дверь. Сердце ее бешено колотилось. Сейчас ей просто надо встать и уйти. Но она не смогла. Что за проклятая натура! Она не могла ничего сделать, хотя в этот момент ее единственным желанием было немедленно покинуть чету Стентонов.

— Эдвард не просто значительный человек, — подал голос Стентон, — он гений.

— О, это великолепно! — саркастически воскликнула Ким. — Мало того, что мистер Армстронг найдет меня непривлекательной, ему еще будет со мной смертельно скучно. Я не особенно блещу умом, когда мне приходится разговаривать с гениями.

— Положись на меня, — продолжал уговаривать Стентон. — Все будет в полном порядке. По сути своей вы с ним очень похожи. Эдвард — доктор медицины. Мы с ним вместе учились на медицинском факультете в Гарварде. Будучи студентами младших курсов, мы вместе ставили опыты в лаборатории, пока на третьем курсе он не ударился в биохимию.

— Он практикующий врач? — спросила Ким.

— Ну, нет, его стихия — исследовательская работа, — пояснил Стентон. — Его конек — биохимия мозга, сейчас это очень многообещающая область науки. И именно в ней Эдвард — восходящая звезда. Эту знаменитость Гарварду удалось умыкнуть из Стэнфорда. Помяни черта, и он тут как тут. Вон он идет.

Ким обернулась и увидела высокого широкоплечего мужчину, в облике которого, однако, проглядывало что-то мальчишеское. Человек направлялся к их столику. Со слов Стентона Ким знала, что они вместе учились, значит, ему около сорока, хотя выглядел он гораздо моложе. У Эдварда были прямые, песочного цвета, волосы, обрамлявшие широкое гладкое загорелое лицо. На этом лице не было и следов бледности, которая в представлении Ким являлась неотъемлемой чертой ученого-теоретика. Мужчина слегка сутулился, словно боялся удариться головой о невидимую балку.

Стентон моментально вскочил на ноги, бросился к Эдварду, по-медвежьи обнял его, как обнял Ким несколько минут назад, и даже несколько раз похлопал приятеля по плечу (и почему это мужчины считают своим долгом хлопать друг друга по плечу в знак расположения?).

На какой-то миг Ким даже стало жаль Эдварда. Она заметила, что тот испытывает точно такую же неловкость, как и она, от столь демонстративного проявления симпатии и расположения.

Стентон коротко представил их, и Эдвард, прежде чем сесть, пожал руки Кэндис и Ким. Она отметила, что ладони у него влажные, а рукопожатие робкое, в точности такое же, как ее собственное. Эдвард немного заикался от волнения и время от времени нервно поправлял волосы, откидывая их со лба.

— Мне страшно неудобно, что я заставил вас ждать, — произнес он. У него были явные нелады со звуком «т».

— Два сапога пара, — прокомментировал Стентон. — Моя женственная, талантливая, сексапильная кузина сказала то же самое, придя сюда пять секунд назад.

Ким почувствовала, как ее лицо неудержимо заливается краской. Видно, этот вечер будет тянуться бесконечно. Стентон есть Стентон.

— Расслабься, Эд, — продолжал Стентон, наливая ему вина, — я же сказал «около семи», так что ты пришел как раз вовремя.

— Но вы все уже здесь, и вам пришлось меня ждать, — возразил Эдвард. Он улыбнулся застенчивой улыбкой и поднял бокал, словно собираясь произнести тост.

— Прекрасная идея. — Стентон тотчас же понял намек и поднял свой бокал. — Позвольте мне предложить тост. Прежде всего, я хочу провозгласить здравицу в честь моей дорогой двоюродной сестры Кимберли Стюарт. Она, без преувеличения можно сказать, самая лучшая медицинская сестра отделения послеоперационной интенсивной терапии Массачусетского госпиталя. — Пока все поднимали бокалы, Стентон пристально смотрел в глаза Эдварду. — Если у тебя когда-нибудь предстательная железа вырастет до размеров средней дыни, молись Богу, чтобы Кимберли оказалась в пределах досягаемости. О том, как она ставит мочевые катетеры, ходят легенды.

— Стентон, перестань, — запротестовала Ким.

— Хорошо, хорошо. — Успокаивая аудиторию, Стентон протянул вперед левую руку. — Позвольте мне вернуться к тосту в честь Кимберли Стюарт. Я был бы последним негодяем, если бы не довел до сведения присутствующих, что предок Кимберли был среди тех, кто высадился с «Мэйфла-уэра». Но это по отцовской линии. По материнской она может проследить свой род только до Гражданской войны. Могу добавить, что к этой, второстепенной, генеалогической линии принадлежу я.

— Стентон, это лишнее, — вмешалась Ким. Она чувствовала, что умирает от стыда за кузена.

— Но это еще не все, — провозгласил Стентон хорошо поставленным голосом, голосом прожженного застольного оратора. — Первый из родственников Кимберли, закончивший наш добрый старый Гарвард, сделал это в тысяча шестьсот семьдесят первом году. Это был сэр Рональд Стюарт, основатель компании «Маритим лимитед» и первый в династии Стюартов. Но самое интересное то, что прапрабабушка Кимберли в восьмом колене была осуждена на салемском процессе и повешена как ведьма. Если после всего сказанного Кимберли не Американка с большой буквы, то я не знаю, кого еще можно так назвать.

— Стентон, ты просто невыносим! — резко бросила Ким. На какой-то момент злость заглушила ее смущение. — Это чисто семейное дело, и не стоит болтать вот так, во всеуслышание.

— Черт возьми, а почему бы и нет? — со смехом спросил Стентон. — У Стюартов до сих пор бытует предрассудок, очень, на мой взгляд, смешной, что это событие — несмываемое пятно в семейной истории, позорящее их доброе имя.

— Не важно, находишь ты это смешным или нет, но люди имеют право на чувства, — горячо возразила Ким. — К тому же этим больше всех озабочена моя мать, а она твоя тетя, и ее девичья фамилия Льюис. Отца это вообще не интересует, я ни разу не слышала, чтобы он упоминал этот факт.

— Как бы то ни было, — Стентон махнул рукой, — лично я нахожу историю обворожительной. Я бы на твоем месте был просто счастлив. Это все равно, что иметь родственников среди экипажа «Мэйфлауэра» или среди тех, кто находился в одной лодке с Вашингтоном, когда он форсировал Делавэр.

— Мне кажется, нам надо сменить тему разговора, — взмолилась Ким.

— Согласен, — спокойно произнес Стентон. Он, единственный из всех, продолжал стоять с поднятым бокалом. Тост затягивался. — Нам пора обратиться к личности Эдварда Армстронга. В его лице мы имеем дело с самым работящим, самым продуктивным, самым преданным своему делу, самым интеллигентным нейрохимиком в мире, да что там, в мире, во всей Вселенной! Я хочу выпить за человека, который, родившись на улицах Бруклина, сумел закончить школу, университет, а теперь находится на самом верху избранной им карьеры. Выпьем за человека, который, на мой взгляд, должен уже сейчас лететь в Стокгольм за Нобелевской премией, которой его следует немедленно удостоить за работы, связанные с нейромедиаторами, памятью и квантовой механикой.

Стентон протянул вперед руку с бокалом, и все последовали его примеру. Присутствующие чокнулись и выпили. Поставив бокал на стол, Ким украдкой взглянула на Эдварда и поняла, что он так же раним и застенчив, как и она.

Стентон с размаху поставил на стол свой пустой бокал и сразу же снова наполнил его. Налив вина остальным, он засунул бутылку в ведерко со льдом.

— Вот, дорогие мои, вы и познакомились, — констатировал он. — Я от души надеюсь, что вы полюбите друг друга, поженитесь и нарожаете кучу очаровательных детишек. Я, со своей стороны, прошу лишь о том, чтобы Эдвард, вступив в столь плодотворный союз, согласился войти в научно-консультативный совет компании «Дженетрикс».

Стентон весело рассмеялся, хотя никто из присутствующих не спешил разделить с ним его радость.

— Черт возьми, куда запропастилась официантка? Давайте есть! — воскликнул он, отсмеявшись.

Выйдя из ресторана, маленькая группа остановилась.

— Мы можем завернуть за угол, пойти к Герреллу и поесть мороженого, — предложил Стентон.

— Я больше ничего не хочу, — отказалась Ким.

— Я тоже, — поддержал ее Эдвард.

— А я не ем десерта, — добавила Кэндис.

— Тогда могу развезти желающих по домам, — продолжил Стентон. — Моя машина припаркована тут неподалеку.

— Лучше поеду на метро, — отказалась Ким.

— А мне всего несколько минут идти пешком, — сказал Эдвард.

— Тогда мы вас покидаем, — заявил Стентон.

Договорившись с Эдвардом о следующей встрече, Стентон взял Кэндис под руку, и они пошли к машине, стоявшей на Холиок-стрит.

— Я провожу вас до метро? — спросил Эдвард.

— Буду очень рада, — ответила Ким.

Идя рядом с Эдвардом, Ким чувствовала, что он хочет что-то сказать. Когда они дошли до угла, он заговорил.

— Это был такой приятный вечер, — произнес он, споткнувшись на звуке «п». — Он снова слегка заикался. — Может, мы прогуляемся по Гарвард-сквер, прежде чем вы поедете домой?

— С удовольствием, — ответила Ким. — Это будет чудесно.

Рука об руку они пошли по направлению к тому сложному переплетению Массачусетс-авеню, Гарвард-стрит и еще нескольких улиц, которое называлось Гарвардской площадью. Назвать это пространство площадью можно было лишь с большой натяжкой — это было нагромождение причудливо изогнутых фасадов, обрамлявших разнообразные по форме открытые пространства. Теплыми летними ночами площадь преображалась и становилась похожа на средневековую ярмарку, по которой бродили жонглеры, музыканты, поэты, фокусники и акробаты.

Стояла мягкая теплая ночь, воздух был шелковистым, казалось, его можно пощупать руками. Высоко в небе носились, весело чирикая, козодои. Несмотря на зарево от многочисленных огней, освещавших площадь, в темном небе можно было разглядеть несколько звезд. Ким и Эдвард прошли по площади, задерживаясь на несколько минут около выступавших там бродячих артистов. У обоих после вечера остался неприятный осадок, но теперь им было хорошо вдвоем.

— Я очень рада, что вырвалась сегодня из дома, — призналась Ким.

— Я тоже, — поддержал ее Эдвард.

Они присели на низенький каменный бордюр. Слева от них какая-то женщина пела печальную балладу, справа группа темпераментных перуанских индейцев играла на свирелях туземные мелодии.

— У Стентона своеобразный характер, — сказала Ким.

— Я не знаю, — отозвался Эдвард, — кто из нас был больше смущен тем, как он себя вел, — вы или я.

Ким рассмеялась. Она чувствовала себя одинаково неловко и когда Стентон произносил тост в ее честь, и когда он произносил тост в честь Эдварда.

— В Стентоне поражает то, что он откровенно манипулирует людьми, но одновременно бывает мил и обаятелен, — проговорила Ким.

— Очень любопытно, как он ухитряется с этим справляться, — согласился Эдвард. — Я бы не смог научиться этому и за миллион лет. Кстати, я всегда был полной противоположностью Стентона. Я страшно ему завидовал и мечтал стать хотя бы наполовину таким напористым, как он. Но я всегда отличался застенчивостью, а временами становился занудным педантом, который теряется на людях.

— Со мной то же самое, — призналась Ким. — Я всегда хотела быть более уверенной в себе, общаясь с людьми. Но так и не смогла. Сколько я себя помню, с самого детства была очень робкой. Когда попадаю в малознакомую компанию, никогда не могу вовремя найти нужные слова для ответа. Через пять минут я знаю, что надо сказать, но бывает уже поздно открывать рот.

— Как сказал Стентон, мы — два сапога пара, — произнес Эдвард. — Вся беда заключается в том, что Стентон прекрасно знает нашу слабость и точно знает, чем можно зацепить нас за живое. Я просто тихо умирал каждый раз, когда он нес чушь насчет того, что мне давно пора дать Нобелевскую премию.

— От имени нашей семьи я приношу вам искренние извинения, — сказала Ким. — Но, по крайней мере, Стентон делает все это не со зла.

— Кем он вам приходится? — спросил Эдвард.

— Он мой двоюродный брат, — ответила Ким. — Моя мать — родная сестра отца Стентона.

— В свою очередь, я тоже должен извиниться, — продолжал Эдвард. — Мне не следует плохо отзываться о Стентоне. Мы вместе учились на медицинском факультете. Я помогал ему в лаборатории, а он мне — на вечеринках. Мы с ним прекрасно дополняли друг друга, с тех пор и дружим.

— Как получилось, что при такой дружбе он не втянул вас в свои предпринимательские дела? — спросила Ким.

— Я никогда не интересовался этим, — ответил Эдвард. — Я обожаю академическую обстановку, познание ради самого познания. Это не значит, что я против прикладной науки, нет. Но прикладные вещи не требуют такой самоотверженности. В некоторых отношениях наука и промышленность взирают друг на друга с опаской. Особенно это касается необходимости соблюдать секретность в прикладных научных изысканиях в интересах промышленных компаний. Свободное общение — это живая кровь науки, секретность — отрава для нее.

— Стентон говорит, что может сделать вас миллионером, — проговорила Ким.

Эдвард рассмеялся:

— Ну и как это отразится на моей жизни? Я и так делаю то, что хочу: провожу научные исследования и обучаю студентов. Если в мою жизнь впрыснуть миллион долларов, то в ней начнутся всякие сложности и отклонения. Я счастлив тем, что у меня есть.

— Я пыталась внушить эту мысль Стентону, — сообщила Ким. — Но он не захотел меня слушать. Он такой твердолобый…

— Однако он очень мил и обаятелен, — возразил Эдвард. — Конечно, он преувеличивал, когда говорил обо мне в своем нескончаемом тосте. Но вы? Ваша семья действительно поселилась в Америке в семнадцатом веке?

— Да, это на самом деле так, — ответила Ким.

— Это зачаровывает, — признал Эдвард, — и впечатляет. Я был бы счастлив проследить свою генеалогию хотя бы на пару поколений, да и то думаю, что ничего хорошего я бы там не нашел.

— Мне кажется, способность получить, несмотря ни на что, образование и сделать блестящую карьеру впечатляет еще больше, — сказала Ким. — Вы всего добились сами. Я же просто по рождению Стюарт. Это не потребовало от меня никаких усилий.

— А то, что касается истории о салемском колдовстве? — спросил Эдвард. — Это тоже правда?

— Да, — ответила Ким. — Но мне не хотелось бы об этом говорить.

— Простите. — Эдвард снова начал заикаться. — Пожалуйста, извините меня. Я не понимаю, почему для вас это так важно, но мне не следовало задавать вам подобный вопрос.

Ким покачала головой.

— Простите и меня, что я причинила вам неудобство. Я думаю, что принимать на себя ответственность за салемское колдовство — глупость с моей стороны, и, честно говоря, я даже не понимаю, почему испытываю неловкость, когда поднимается эта тема. Наверное, в этом виновата моя мать. Она с детства вдолбила мне в голову, что об этом неудобно говорить. Она думает о том эпизоде как о пятне позора на репутации семьи.

— Но это же было больше трехсот лет назад, — поразился Эдвард.

— Вы правы. — Ким пожала плечами. — Это бессмысленно.

— А что вы знаете об этом деле? — спросил Эдвард.

— Я знаю только суть дела, как мне кажется, — ответила Ким. — Столько же, сколько любой американец.

— Это прозвучит забавно, но я знаю об этом деле несколько больше, чем многие другие, — признался Эдвард. — В издательстве Гарвардского университета была опубликована книга двух талантливых историков под названием «Салемские одержимые». Один из моих аспирантов настоятельно рекомендовал ее прочесть. Книга даже удостоилась какой-то премии. Я прочитал ее, и она меня заинтриговала. Я мог бы дать ее вам почитать.

— Это было бы очень мило с вашей стороны, — просто из вежливости ответила Ким.

— Я серьезно, — настаивал Эдвард. — Она вам понравится и, может быть, заставит вас изменить свое отношение к этому событию. Социальные, политические и религиозные аспекты дела захватывают. Я узнал из книги гораздо больше, чем ожидал. Например, известно ли вам, что через несколько лет после процесса некоторые присяжные и даже судьи публично покаялись и попросили прощения за свои решения, поскольку поняли, что осудили на смерть невинных людей?

— В самом деле? — отозвалась Ким, все еще стараясь держать себя в руках и сохранять корректность и вежливость.

— Но меня поразил не столько сам факт, что были повешены невинные, — продолжал Эдвард. — Вы знаете, иногда прочтение одной книги вынуждает браться за следующую. Так вот, я прочитал следующую книгу, которая называется «Яды прошлого». В ней содержались любопытные теории, которые особенно интересны для нейрохимика, каковым я являюсь. В книге содержится предположение о том, что, по крайней мере, некоторые из молодых женщин, которые страдали «припадками» и ответственны за обвинения в колдовстве, на самом деле были не околдованы, а отравлены. Предполагаемый яд — алкалоид спорыньи, один из эрготаминов, который содержится в плесени, называемой Clavicepspurpurea.Claviceps — это грибок, паразитирующий на злаках, особенно на ржи.

Несмотря на показное безразличие Ким, рассказ Эдварда заинтересовал ее.

— Отравление спорыньей? — переспросила она. — А как оно проявляется?

— О-о-о! — Эдвард округлил глаза. — Вы помните песню «Битлз» «Люси и небо в алмазах»? Вот это примерно то же самое, так как спорынья содержит амид лизергиновой кислоты — главный действующий компонент ЛСД.

— Вы хотите сказать, что отравленные переживали галлюцинации, которые ошибочно принимали за реальность? — спросила Ким.

— В этом-то и заключается идея, — ответил Эдвард. — Отравление спорыньей, по-научному выражаясь — эрготизм, может вызвать гангрену, которая быстро ведет к смерти, но может проявиться конвульсиями и галлюцинациями. В Салеме проявились конвульсивный и галлюциногенный эффекты, с большей выраженностью галлюциногенного.

— Какая своеобразная теория, — отозвалась Ким. — Пожалуй, она заинтересует и мою мать. Может быть, она станет по-другому относиться к моей прапрабабушке, когда узнает о подобном объяснении. При таких обстоятельствах прапрабабушку трудно будет в чем-либо обвинить.

— В этом и заключается моя мысль, — продолжал Эдвард. — В то же время это еще не вся история. Спорынья была той спичкой, которая зажгла огонь, но в огненный ураган эпидемия превратилась уже по своим собственным законам. Из того, что я прочитал, мне стало ясно, что многие люди, может быть, неосознанно, но использовали сложившееся положение для своей общественной и экономической выгоды.

— Вы определенно возбудили мое любопытство, — проговорила Ким. — Мне даже стыдно, что я проявляла так мало интереса раньше и не читала о салемских процессах ничего, кроме того, что проходят в школе. Это вдвойне стыдно, ведь собственность моей казненной прапрабабушки до сих пор находится во владении нашей семьи. В самом деле, из-за споров о наследстве между моим отцом и дедом мы с братом только в этом году унаследовали ее.

— Вот это да! — вырвалось у Эдварда. — Вы хотите сказать, ваша семья сохраняла свои владения на протяжении трехсот лет?

— Ну, мы сохранили далеко не все, — ответила Ким. — Раньше наши владения включали в себя то, что сейчас называется Беверли, Дэнверс и Пибоди, не считая Салема. В Салеме нам теперь принадлежит лишь небольшая часть прежнего поместья. Но и сейчас это достаточно изрядный кусок земли не меньше нескольких акров, я, к сожалению, не помню точно, сколько именно.

— Однако это необычно, — восхитился Эдвард. — Например, я унаследовал от своего отца его зубные протезы и мастерок каменщика. Сама мысль о том, что можно ходить по земле, которую триста лет назад топтали твои предки, сводит меня с ума. Я всегда думал, что подобное могут испытывать только члены королевских фамилий Европы.

— Я не только могу ходить по этой земле. Я даже могу поселиться в доме, — похвалилась Ким. — Старый дом стоит до сих пор.

— Ну, это уже розыгрыш, — удивился Эдвард. — Я не настолько легковерен, чтобы поверить еще и в это.

— Я и не думала вас разыгрывать, — возразила Ким. — И не так уж это необычно. В Салеме вообще полно домов семнадцатого века, включая и те, которые принадлежали казненным ведьмам, например, дом Ребекки Нерс.

— Я не имел ни малейшего представления об этом, — признался Эдвард.

— Вам надо как-нибудь съездить в Салем, — предложила Ким.

— В каком состоянии сейчас дом? — спросил Эдвард.

— Думаю, что во вполне приличном, — ответила Ким. — Я очень давно там не была, кажется, с тех пор прошла целая вечность, я тогда была еще маленьким ребенком. Но для дома, выстроенного в тысяча шестьсот семидесятом году, он выглядел очень пристойно. Потом этот дом купил Рональд Стюарт. Это его жена, Элизабет, была казнена по обвинению в колдовстве.

— Я помню имя Рональда из тоста Стентона, — сказал Эдвард. — Он был первым из клана Стюартов, кто закончил Гарвард.

— Этого я не знала, — призналась Ким.

— Что вы с братом собираетесь делать со своей собственностью в Салеме?

— Пока ничего, — ответила Ким. — По крайней мере, до тех пор, пока Брайан не вернется из Англии, где он сейчас, продолжая семейную традицию, изучает судостроение. Примерно через год он приедет, тогда мы и решим, что нам делать с поместьем. К сожалению, это наследство обойдется нам в копеечку — очень высоки налоги и очень дорого стоит содержать такой старый дом в порядке.

— В этом старом доме жил ваш дед? — спросил Эдвард.

— Боже мой, конечно же, нет, — ответила Ким. — В этом доме уже много лет никто не живет. Рональд Стюарт впоследствии купил землю, построил на ней новый дом и переехал с семьей туда. В старом доме жили только наемные работники и слуги. За много лет новый дом понемногу ветшал и неоднократно ремонтировался и перестраивался. Последний раз его реконструировали в начале нашего столетия. Вот в этом-то доме и жил мой дед. А вообще это место лучше обходить стороной — огромный старый пустырь, продуваемый насквозь всеми ветрами.

— Бьюсь об заклад, что ваш старый дом имеет большую историческую ценность, — предположил Эдвард.

— Салемский институт «Пибоди-Эссекс» и Общество охраны памятников старины Новой Англии проявляли заинтересованность и хотели купить у нас старый дом, — рассказывала Ким, — но моя мать воспротивилась. Ей очень не нравится эта идея. Она боится, что там найдут какие-то новые свидетельства причастности моей прапрабабушки к колдовству.

— Это плохо, — произнес Эдвард. Он снова начал заикаться.

Ким взглянула на него. Он явно нервничал, хотя притворялся, что внимательно следит за игрой перуанцев.

— Что-то не так? — спросила Ким. Она ощутила, что Эдвард испытывает какую-то неловкость.

— Нет, — с видимым трудом произнес он. Эдвард несколько мгновений колебался, потом решился: — Мне очень неловко, я понимаю, что не следует просить об этом, и если вам моя просьба покажется неуместной, просто скажите «нет». Я все пойму и нисколько не обижусь. Я осознаю, что с моей стороны этот вопрос и просьба могут показаться бестактностью.

— В чем состоит просьба? — спросила Ким. Она уже поняла, что последует за этой преамбулой.

— Я много читал об этом деле, я уже говорил вам об этом, — начал Эдвард, подбирая слова, — но я хочу спросить, не могу ли я посмотреть ваш старый дом. Мне в самом деле очень хочется это сделать. Еще раз извините, понимаю, что не должен был просить об этом.

— Я буду рада показать вам дом и участок, — с облегчением произнесла Ким. — В эту субботу я как раз свободна. Мы можем поехать туда, если вас устраивает. До этого я успею взять ключи у нашего адвоката.

— Это не слишком затруднит вас? — спросил Эдвард.

— Вовсе нет, — ответила Ким.

— Суббота меня вполне устроит, — согласился Эдвард. — В качестве ответной любезности позвольте мне пригласить вас пообедать со мной в пятницу вечером.

Ким улыбнулась:

— Принимается. Ну, а теперь я, пожалуй, пойду домой. Завтра я должна быть в госпитале в семь тридцать. Это ужасно рано.

Они поднялись с бордюра и направились к входу в подземку.

— Где вы живете? — спросил Эдвард.

— На Бикон-хилл, — ответила Ким.

— Я слышал, это красивый район.

— Мне удобно добираться оттуда в госпиталь. К тому же у меня очень хорошая квартирка. Жалко, что в сентябре мне придется съехать оттуда. Подруга, с которой я живу, выходит замуж, а квартира снята на ее имя.

— У меня примерно те же проблемы, — пожаловался Эдвард. — Я живу в роскошных апартаментах на третьем этаже частного дома. Но у владельцев вот-вот должен родиться ребенок, и им станет тесно. Так что к первому сентября мне придется освободить помещение.

— Очень прискорбно это слышать, — посочувствовала Ким.

— Ничего страшного нет, — возразил Эдвард. — Я уже давно собирался сменить квартиру, да все почему-то откладывал.

— А где вы живете?

— Недалеко отсюда. Пешком можно дойти за несколько минут. — Он слегка поколебался. — Если хотите, можем зайти ко мне.

— Может быть, но в другой раз. Мне и, правда, надо завтра очень рано встать.

Они подошли к входу в метро. Ким повернула голову и заглянула в светло-голубые глаза Эдварда. Ей понравилось то, что она там увидела. Там было понимание.

— Хочу поздравить вас с тем, что вы решились попросить меня показать вам дом. Понимаю, вам было нелегко. Для меня это было бы так же трудно. Скорее всего, я бы просто не смогла обратиться к кому-нибудь с подобной просьбой.

Эдвард вспыхнул до корней волос. Потом усмехнулся.

— Да, я, конечно, не Стентон Льюис, — сказал он. — Правда состоит в том, что я бываю невероятно неловким и неуклюжим.

— Думаю, в этом мы недалеко ушли друг от друга, — согласилась Ким. — Но считаю, что вы гораздо лучше приспособлены для жизни в нашем обществе, чем представляете себе.

— Если я и смогу поверить в подобное, в этом будет большая ваша заслуга, — произнес Эдвард. — Как только вас увидел, сразу почувствовал себя очень свободно. А это говорит о многом.

— Наши чувства взаимны, — заключила Ким.

Они взялись за руки и постояли так несколько мгновений. Потом Ким повернулась и торопливо спустилась в метро.

2

Суббота, 16 июля 1994 года

Эдвард, припарковав машину на Бикон-стрит, напротив Административного совета Бостона, вбежал в вестибюль дома, где жила Ким. Позвонив, он с содроганием внутренне приготовился к встрече с привратницей. С нравом этих женщин он познакомился на своем горьком опыте.

— Простите, что заставила ждать. — Ким появилась в дверях. На ней были шорты цвета хаки и простенькая белая футболка. Пышные темные волосы стянуты в конский хвост.

— А я прошу прощения за опоздание, — сказал Эдвард. Они оба, как и договорились, были одеты по-походному. — Мне пришлось заскочить в лабораторию.

На мгновение они уставились друг на друга, а потом расхохотались.

— Мы неисправимы, — произнесла, наконец, Ким.

— Я ничего не могу с собой поделать, — усмехнулся Эдвард. — Я постоянно извиняюсь. Даже когда ни в чем не виноват. Это очень смешно, но знаете, что я вам скажу? Я даже не догадывался об этой своей особенности, пока вы не обратили на нее внимание вчера за обедом.

— Я заметила только потому, что сама все время делаю то же самое, — проговорила Ким. — Когда вчера вы высадили меня из машины около дома, я думала об этом. Видимо, причина в обостренном чувстве ответственности.

— Вероятно, вы правы, — согласился Эдвард. — Когда я был подростком, то постоянно чувствовал угрызения совести по поводу того, что что-то делалось неправильно, или если кто-то расстраивался.

— Наше сходство просто пугающе, — с улыбкой проворковала Ким.

Они сели в «сааб» и, выехав из города, направились на север. Стояло яркое ясное утро, и хотя было еще рано, солнце уже успело проявить свою летнюю силу.

Ким опустила стекло со своей стороны и беспечно высунула руку наружу.

— Все это похоже на мини-каникулы, — произнесла она.

— Особенно для меня, — отозвался Эдвард. — Мне стыдно это говорить, но я почти каждый день бываю в лаборатории.

— И по выходным тоже? — удивилась Ким.

— Семь дней в неделю, — признался Эдвард. — Воскресенье я могу отличить от других дней только по тому, что на работе бывает очень мало народу. Мне кажется, что я жутко скучный человек!

— Я бы назвала это увлеченностью, — поправила его Ким. — Еще я хочу отметить, что вы очень внимательны. Вы каждый день присылали мне очень славные цветы. Я не привыкла к такой галантности и определенно не заслуживаю ее.

— О, это такие пустяки, — отмахнулся Эдвард.

Ким почувствовала, что ему неловко. Он несколько раз подряд откинул со лба несуществующую прядь.

— Для меня это совсем не пустяки, — заверила Ким. — Я хочу еще раз поблагодарить вас.

— У вас не было проблем с получением ключей от старого дома? — спросил Эдвард с очевидной целью сменить тему разговора.

Ким отрицательно покачала головой.

— Ни малейших. Просто я вчера после работы зашла к своим адвокатам.

Проехав по дороге номер девяносто три, они свернули на шоссе номер сто двадцать восемь. Машины на дороге встречались редко.

— Я получил громадное удовольствие от нашего вчерашнего обеда, — сказал Эдвард.

— Я тоже, — согласилась Ким. — Спасибо вам за него. Но когда я сегодня вспоминала вчерашний вечер, мне стало просто неловко. Я трещала как сорока, не давая вам слова вставить. Я слишком много говорила о себе и о своей семье.

— Кажется, вы опять начали извиняться, — напомнил ей Эдвард.

В виде шутливого наказания Ким шлепнула себя пониже спины.

— Боюсь, что я безнадежный случай, — рассмеялась она.

— Да и, кроме того, — улыбнулся Эдвард, — это мне следовало бы извиниться. В вашей многословности есть и моя вина — это я бомбардировал вас бестактными личными вопросами, которые едва ли вмещались в рамки допустимых приличий.

— Я нисколько на вас не обижена, — возразила Ким. — Я лишь надеюсь, что не очень испугала вас упоминанием о приступах внутреннего беспокойства, которые начались у меня, когда я поступила в колледж.

— Все подвержены этим приступам, — засмеялся Эдвард, — особенно те из нас, кто, подобно врачам, работает в навязанном принудительном режиме. У меня такое беспокойство наступало перед каждым экзаменом, хотя никогда не было проблем с оценками.

— Мои приступы, как мне кажется, что-то худшее, чем просто волнение, — продолжала Ким. — Какое-то время, правда, недолго, у меня даже случались проблемы с вождением автомобиля. Я страшно боялась, что такой приступ может начаться, когда я попаду в пробку.

— Вы не принимали никаких лекарств? — спросил он.

— Очень недолго принимала ксанакс.

— А прозак не пробовали? — спросил Эдвард. Ким повернула голову и внимательно посмотрела на Эдварда.

— Никогда! — твердо заявила она. — Да и зачем бы я стала его принимать?

— Просто вы сказали, что у вас беспокойство смешано с застенчивостью. Прозак помогает как от одного, так и от другого.

— Мне никогда не рекомендовали его принимать, — сказала Ким. — И даже если бы рекомендовали, я не стала бы этого делать. Я не принимаю лекарств в связи с такими мелочами, как застенчивость. Мне кажется, что таблетки, да и вообще лекарства, следует применять в случае серьезных заболеваний, а не для того, чтобы сглаживать повседневные недомогания.

— Прошу прощения, — произнес Эдвард, — я не хотел вас обидеть.

— Я нисколько не обиделась. Но это мое глубокое убеждение. Я работаю сестрой и вижу, что люди принимают слишком много лекарств по множеству совершенно ничтожных поводов, и таких людей много, фармацевтические компании сумели убедить их, что от каждого недомогания существует таблетка.

— В целом я согласен с вами, — сказал Эдвард. — Но я нейрохимик и в силу этого ясно вижу биохимический аспект поведения и настроения. Поэтому мне пришлось пересмотреть свое отношение к применению чисто психотропных препаратов. Я бы даже сказал — чистых психотропных препаратов.

— Что вы имеете в виду под чистыми препаратами? — спросила Ким.

— Препараты, которые или не обладают побочным эффектом, или обладают им в ничтожной степени.

— У всех лекарств есть побочные эффекты, — упрямо заявила Ким.

— Полагаю, что вы опять-таки правы, — согласился Эдвард. — Но некоторые побочные эффекты настолько незначительны, что риск приема таких препаратов вполне допустим, если сравнить его с возможной пользой для здоровья.

— Это очень мудреный довод, — засомневалась Ким.

— О, я, кстати, кое о чем вспомнил! — воскликнул Эдвард. — О книгах, которые обещал дать вам почитать.

Он потянулся к заднему сиденью, взял оттуда две книги и положил их на колени Ким. Она полистала их и шутливо пожаловалась на то, что в них совсем нет картинок. Эдвард рассмеялся.

— Я постарался найти вашу прапрабабушку в одной из них, где описываются судебные процессы в Салеме, — проговорил Эдвард. — Но в указателе не нашел Элизабет Стюарт. Вы уверены, что ее действительно казнили? Эти авторы очень дотошны и добросовестны.

— Насколько я знаю — это правда, — ответила Ким. Она просмотрела указатель в «Салемских одержимых». Раздел на букву «с» начинался со «свидетельства о призраке» и заканчивался на «Стафтоне, Вильямс». Никаких упоминаний о Стюарт.

Через полчаса они прибыли в Салем. Дорога пролегала мимо «Дома ведьмы». У Эдварда вспыхнул необыкновенный интерес, он немедленно свернул на обочину и остановил машину.

— Как называется это место? — спросил он.

— «Дом ведьмы», — ответила Ким. — Это место притягивает туристов как магнит. Местный аттракцион.

— Это подлинный семнадцатый век? — спросил Эдвард. — Или новодел, каких полно в Диснейленде?

— Подлинник. И стоит он на своем месте, на том, где его построили триста лет назад. Рядом есть еще один подлинный дом тех времен. Он принадлежит Пибоди-Эссексскому институту, но его перевезли из другого места.

— Класс! — воскликнул Эдвард.

Дом выглядел как картинка из иллюстрированной книги по истории для детей. Особенно необычно и красиво было то, что второй этаж выступал по периметру за пределы первого, а стекла имели форму бриллиантов.

— Слово «класс» выдало вас с головой, — рассмеялась Ким. — Здесь больше уместно слово «божественно».

— Ладно, — послушно согласился Эдвард. — Это божественно.

— Дом удивительно похож на тот, который я собираюсь вам показать во владениях Стюартов, — сообщила Ким. — А этот дом нельзя, строго говоря, называть «Домом ведьмы», потому что ведьмы тут никогда не жили. Он принадлежал Джонатану Корвину, одному из членов магистрата, который участвовал в предварительных слушаниях по делу.

— Я помню эту фамилию из «Салемских одержимых», — сказал Эдвард. — История наполняется реальной жизнью, когда воочию видишь место, где разворачивались исторические события далекого прошлого. — Он повернулся к Ким. — Далеко отсюда до владения Стюартов?

— Нет, самое большее десять минут езды.

— Вы сегодня завтракали?

— Немного сока и фрукты.

— Может быть, мы остановимся где-нибудь, выпьем кофе и перекусим?

— Это заманчивое предложение, — согласилась Ким. Было еще рано, до наплыва туристов оставалось порядочно времени, поэтому Эдвард без труда нашел место для парковки у здания администрации общины Салем. Напротив находилось кафе. Они взяли с собой кофе и завтрак навынос и послонялись немного по центру городка, заглянув в Музей ведьм и посетив несколько других туристских достопримечательностей. Прогуливаясь по пешеходному участку Эссекс-стрит, они обратили внимание, что в огромном количестве магазинчиков, и с не менее огромного количества лотков продаются многочисленные «ведьмины» сувениры.

— Процессы над ведьмами породили целую индустрию, — прокомментировал этот факт Эдвард. — Боюсь, что это очень назойливо.

— Но отнюдь не делает само событие тривиальным, — возразила Ким. — Скорее, выглядит неким заветом, который оставили эти процессы. Все находят давно прошедшие события захватывающими.

Войдя в Центр обслуживания посетителей Национального парка, Ким обнаружила там целую библиотеку книг и памфлетов, касающихся судебных процессов по делам ведьм.

— Я никогда не думала, что на эту тему существует так много доступной литературы, — удивилась она.

Покопавшись в книгах, она купила несколько штук. Ким объяснила Эдварду, что если она начинает чем-нибудь интересоваться, то в своем интересе, как правило, перегибает палку.

Вернувшись в машину, они снова проехали мимо «Дома ведьмы» по Норт-стрит, потом свернули направо на Орн-роуд. Когда они проезжали мимо кладбища «Гринлаун», Ким заметила, что это тоже была часть земельных владений Стюартов.

Ким велела Эдварду свернуть на грунтовую дорогу. Продвигаясь по ней, он с трудом справлялся с рулем. Объехать все рытвины и ухабы он был просто не в состоянии.

— Вы уверены, что мы едем правильно? — спросил он.

— Абсолютно, — обнадежила его Ким.

После нескольких рывков и поворотов они, наконец, подъехали к окованным железом воротам, подвешенным к массивным столбам, сложенным из грубообработанных гранитных блоков. Высокий железный забор, увенчанный заостренными металлическими кольями, с обеих сторон от ворот скрывался в густом лесу.

— Это то самое место? — поинтересовался Эдвард.

— Да, — ответила Ким, выходя из машины.

— Очень внушительно! — крикнул он Ким, пока та с трудом пыталась сдвинуть с места тяжелый заржавленный засов, запиравший ворота. — Это место трудно назвать гостеприимным.

— Помешательство той эпохи! — крикнула ему в ответ Ким. — Люди состоятельные хотели выглядеть как бароны.

Сдвинув, наконец, засов, она отперла ворота и распахнула их. Они раскрылись с жутким скрежетом.

Ким вернулась в машину, и они въехали в ворота. После еще нескольких крутых поворотов дорога закончилась просторной зеленой лужайкой. Эдвард остановил машину.

— Бог мой! — воскликнул он. — Теперь я понимаю, почему вы употребили слово «бароны».

Над огромным полем господствовал исполинский многоэтажный каменный дом, украшенный башнями, зубцами и навесными бойницами. Крыша из шифера была покрыта причудливыми украшениями и слуховыми окнами. Из всех частей крыши, как сорная трава, торчали дымовые трубы.

— Интересное смешение стилей, — заметил Эдвард. — Отчасти это средневековая крепость, отчасти замок эпохи Тюдоров, а отчасти — французское шато. Очень забавно.

— В нашей семье это сооружение всегда называли замком, — пояснила Ким.

— Теперь я понимаю почему, — догадался Эдвард. — Когда вы описывали это место как огромный пустырь, продуваемый всеми ветрами, я не представлял себе, что дом может выглядеть именно так. Я представлял его себе совершенно по-другому. Место такому дому скорее где-нибудь в Ньюпорте.

— На Северной набережной Бостона до сих пор сохранилось несколько таких огромных домов-замков, — сообщила Ким. — Конечно, некоторые из них уже обветшали. Другие преобразованы в кондоминиумы. Но теперь рынок полностью насыщен. Поэтому я и говорила вам, что для нас с братом этот дом — обуза.

— А где находится старый дом? — спросил Эдвард. Ким показала рукой направо. На расстоянии Эдвард с трудом различил спрятавшееся в березняке темно-коричневое строение.

— А что это за каменное здание слева? — спросил он.

— Когда-то это была мельница, — ответила Ким. — Но пару сотен лет назад ее переделали в конюшню.

Эдвард рассмеялся.

— Просто удивительно, как естественно вы все это воспринимаете. Для меня все, что старше пятидесяти лет, — уже неописуемая древность.

Эдвард тронул машину, но тотчас снова остановился. Путь ему преградила стена из камней, заросших густой травой.

— Что это? — спросил он, указывая рукой на стену.

— Наше старое фамильное захоронение.

— Кроме шуток? — удивился Эдвард. — Мы можем его осмотреть?

— Конечно, — ответила Ким.

Они вышли из машины и перелезли через стену. Войти в ворота не было никакой возможности, так как они заросли одичавшими кустами ежевики.

— Такое впечатление, что многие надгробные камни разбиты, — заметил Эдвард, — причем совсем недавно. — Он поднял с земли осколок мрамора.

— Вандализм, — коротко констатировала Ким. — С этим мало, что можно поделать, поскольку здесь никто не живет.

— Какой стыд! — возмутился Эдвард. Он посмотрел на дату. 1843. На камне значилось имя Натаниэла Стюарта.

— В нашей семье умерших хоронили на этой земле до середины прошлого столетия, — пояснила Ким.

Они медленно пошли по поросшему травой кладбищу. Чем дальше они шли, тем проще становились надгробия, тем древнее они выглядели.

— Рональд Стюарт тоже похоронен здесь? — спросил Эдвард.

— Да, — ответила Ким. Она подвела его к скромному круглому могильному камню, на котором едва намечался рельеф черепа со скрещенными костями, на камне была надпись: «Здесь захоронено тело Рональда Стюарта, сына Джона и Лидии Стюарт. Почил на 81 лето жизни 1 октября 1734 года».

— Восемьдесят один, — удивился Эдвард, — здоровый был мужчина. Он, должно быть, обладал незаурядным умом и держался подальше от докторов. В те времена, когда уповали только на кровопускания и примитивные лекарства, соприкосновение с докторами было почти столь же смертельным, как соприкосновение с болезнями, которые они брались лечить.

Рядом с Рональдом покоилась Ребекка Стюарт. На камне было написано, что она была женой Рональда.

— Думаю, что он впоследствии женился повторно, — сказала Ким.

— Элизабет тоже похоронена здесь? — спросил Эдвард.

— Не знаю, — ответила Ким. — Мне никто ни разу не показывал ее могилу.

— А вы уверены, что Элизабет вообще существовала?

— Думаю, что существовала, но поклясться не могу.

— Давайте поищем, может быть, нам удастся найти ее могилу, — предложил Эдвард. — Она должна быть похоронена на фамильном кладбище.

Несколько минут они искали молча. Ким пошла в одну сторону, Эдвард — в другую.

— Эдвард! — позвала его Ким.

— Вы нашли ее? — спросил Эдвард.

— Можно сказать, да, — ответила она.

Эдвард присоединился к Ким. Она рассматривала надгробие, похожее по форме на могильный камень Рональда. В этой могиле покоился Джонатан Стюарт, о котором на камне было написано, что он сын Рональда и Элизабет Стюарт.

— По крайней мере, мы теперь знаем, что она доподлинно существовала, — констатировала Ким.

Они продолжали поиски в течение еще получаса, но найти могилу Элизабет не удалось. Наконец, они прекратили бесплодные попытки, сдались и пошли назад к машине. Несколько минут спустя они уже были у входа в старый дом. Оба вышли из машины.

— Да, вы не шутили, когда говорили, что этот дом похож на «Дом ведьмы», — проговорил Эдвард. — Такая же массивная центральная дымовая труба, такая же высокая крутая двускатная крыша, такая же дощатая окантовка стен и такие же стекла в окнах, похожие на бриллианты. И что самое любопытное — второй этаж выступает за периметр первого. Интересно, зачем строители в те времена так делали?

— Не думаю, что кто-нибудь знает точно, — ответила Ким. — Одно из зданий в институте «Пибоди-Эссекс» построено точно так же.

— Орнамент под выступами выглядит более живописно, чем в «Доме ведьмы», — заметил Эдвард.

— У тех, кто их делал, было хорошее художественное чутье.

— Очаровательный домик, — сказал Эдвард, — в нем гораздо больше вкуса, чем в замке.

Рассматривая архитектурные детали, они медленно обошли старинную постройку со всех сторон. У задней стены дома стояло маленькое, такое же старое каменное здание. Он спросил, что это может быть.

— Мне говорили, что раньше здесь держали скот, — ответила Ким.

— Мини-хлев, — определил Эдвард.

Они вернулись к парадной двери, и Ким достала связку ключей. Она перепробовала несколько из них, пока, наконец, ей удалось отпереть замок. Дверь открылась с таким же скрежетом, как и ворота.

— Очень похоже на дом с привидениями, — констатировал Эдвард.

— Не говорите так, — запротестовала Ким.

— Только не уверяйте, что вы верите в призраков.

— Я скажу, что уважаю их, — произнесла Ким со смехом. — Вы войдете первым.

Эдвард шагнул в небольшую прихожую. Прямо перед ним начиналась высокая лестница, ведущая наверх. По бокам прихожей располагались двери. Правая вела на кухню, левая — в гостиную.

— Куда мы пойдем сначала?

— Куда захотите. Вы мой гость.

— Тогда мы сначала обследуем гостиную, — выбрал Эдвард.

Над всем помещением господствовал огромный камин шириной в шесть футов. В комнате была в беспорядке расставлена колониальная мебель, разбросаны садовые инструменты и прочее мелкое имущество. Самой интересной деталью убранства являлась старинная кровать под балдахином. Сохранились даже расшитые шерстяными нитками старинные занавеси.

Эдвард подошел к камину и заглянул в дымоход.

— Камин в рабочем состоянии, — удивился он. Потом взглянул на стену над каминной полкой. Отступив на шаг, он снова посмотрел на этот участок стены.

— Вы видите здесь едва заметный прямоугольник? — спросил он.

Ким подошла к нему, встала рядом и внимательно всмотрелась в это место на стене.

— Да, вижу. Такое впечатление, что здесь висела картина.

— Мне тоже так кажется, — согласился Эдвард. Смочив слюной кончик пальца, он попытался стереть границу. Ему это не удалось. — Должно быть, картина висела здесь очень много лет, и копоть по периметру рамки успела основательно въесться в стену.

Они вышли из гостиной и поднялись по лестнице. Добравшись до верха, обнаружили кабинет, расположенный над прихожей. Кроме кабинета, на втором этаже помещались спальни, расположенные над кухней и гостиной. В каждой спальне имелся свой камин. Единственными предметами, которые там находились, были несколько кроватей и прялка.

Они вернулись на первый этаж и вошли в кухню. И Ким, и Эдвард были поражены размерами очага — более десяти футов. Слева к стене была приставлена кочерга, тут же можно было увидеть старинные горшки, сковороды и котлы.

— Вы представляете себе, каково было готовить здесь? — спросил Эдвард. Он заглянул в печь. — Интересно, как они ухитрялись поддерживать здесь нужную температуру? Ведь это очень важно при выпечке хлеба.

Через дверь они прошли в пристройку, и Эдвард очень удивился, обнаружив там еще одну кухню.

— Думаю, что это летняя кухня, — предположила Ким. — Наверное, на таком огне, как в той кухне, было очень жарко готовить в теплую летнюю погоду.

— Разумно, — похвалил Эдвард предусмотрительных предков.

Когда они вернулись в дом, Эдвард остановился посреди кухни, задумчиво покусывая нижнюю губу. Ким с интересом ожидала, что он скажет. Было совершенно ясно, что он что-то обдумывает.

— О чем вы думаете? — не выдержала она.

— Вы никогда не думали о том, чтобы жить здесь? — спросил он, наконец.

— Нет, мне это никогда не приходило в голову, — ответила Ким. — Для меня это все равно, что жить за городом в палатке.

— Я не имею в виду жить в этом доме именно в такой средневековой обстановке, — возразил Эдвард. — Не составит никакого труда здесь кое-что переделать.

— Вы хотите сказать, что дом можно обновить и реконструировать? Мне было бы стыдно разрушать такую историческую ценность.

— В этом я более чем согласен с вами, — поддержал ее Эдвард. — Но и не надо ничего разрушать. В пристройке можно оборудовать современную кухню и нормальную ванную, это же всего-навсего пристройка. Вам не придется нарушать планировку главной части дома.

— Вы действительно так думаете? — спросила Ким. Она оглядела интерьер еще раз. Несомненно, это был очаровательный и очень милый дом, и будет неплохим вызовом ее способностям попытаться украсить и подновить его, при этом, не повредив исторической ценности.

— Я уж не говорю о том, — продолжал Эдвард, — что вам все равно придется покинуть квартиру, в которой вы сейчас живете. Это же просто стыдно, что такой великолепный дом пустует. Рано или поздно вандалы доберутся и сюда, вот тогда и в самом деле произойдут необратимые разрушения.

Ким и Эдвард снова обошли дом, раздумывая о том, как сделать его пригодным для жилья. Энтузиазм Эдварда нарастал, и Ким чувствовала, что и ей все больше приходится по душе эта идея.

— Это потрясающая возможность вступить во владение своим наследством, — подзадоривал ее Эдвард. — Я бы сделал это, не задумываясь.

— Мне надо подумать. Утро вечера мудренее, — после некоторой паузы произнесла, наконец, Ким. — Очень заманчиво, но мне надо переговорить с братом. Как-никак, но мы совладельцы.

— Меня лично смущает только одно обстоятельство. — Эдвард оглядел кухню в третий раз. — Я не могу понять, где они хранили провизию.

— Думаю, что в погребе, — ответила Ким.

— Мне кажется, что его здесь нет. Я специально приглядывался, когда мы обходили дом по улице, но так и не нашел никаких признаков входа. Да и лестницы вниз здесь нет.

Ким обогнула длинный, стоявший на козлах стол и откинула в сторону стоптанный войлочный коврик.

— Вход в погреб через этот люк, — пояснила она. Ким взялась рукой за отверстие в полу и откинула дверку люка. Открылся вход в погреб. Ким положила створку на пол. Вниз, в темноту, вела деревянная лестница. — Я очень хорошо помню этот погреб. Однажды, когда мы были детьми, брат пригрозил мне, что запрет меня в погреб. Ему очень нравился этот люк.

— Милый у вас братец, — заметил Эдвард. — Нет ничего удивительного, что у вас появилась боязнь оказаться в ловушке. Такие угрозы могут устрашить любого.

Эдвард наклонился над люком и попытался рассмотреть, что находится в погребе, но смог увидеть только очень маленький участок пола.

— На самом деле он не собирался меня там запирать, он шутил и поддразнивал меня. Нам запрещали находиться на кухне, поэтому и без того я уже была испугана. Вы же понимаете, что дети обожают дразнить друг друга.

— У меня в машине есть фонарик. Сейчас я пойду, принесу его.

Вернувшись с фонариком, Эдвард спустился по лестнице в погреб. Стоя там, он посмотрел наверх и спросил у Ким, не хочет ли она спуститься.

— Это обязательно? — спросила она полушутя. Ким сошла вниз по ступенькам и встала рядом с Эдвардом.

— Холодно, сыро и пахнет плесенью, — констатировал Эдвард.

— Меткое замечание, — съязвила Ким. — И что мы собираемся тут делать?

Погреб был невелик. По площади он точно соответствовал кухне, под которой находился. Стены выложены плоскими камнями, скрепленными глиной. Пол земляной. У задней стены видно несколько ларей, выложенных камнем и отделанных деревом. Эдвард посветил в них фонариком. Ким инстинктивно держалась поближе к Эдварду.

— Вы были правы, — сказал он. — Здесь хранили провизию.

— И что же здесь хранили? — спросила Ким.

— Ну, яблоки, кукурузу, пшеницу, рожь и все в этом роде, — перечислял Эдвард. — Кроме того, здесь помещались, наверное, молочные продукты. А вот колбасы и окорока висели в пристройке.

— Это действительно интересно, — согласилась Ким без всякого, впрочем, энтузиазма. — Вы еще не насмотрелись?

Эдвард заглянул в один из ларей и поскреб пальцем земляное дно. Отколупнув кусочек земли, он покатал его между пальцами.

— Земля влажная, — задумчиво произнес он. — Я, конечно, не ботаник, но рискну предположить, что в такой почве созданы прекрасные условия для размножения Clavicepspurpurea.

Ким была заинтригована.

— А это можно доказать? — спросила она. Эдвард пожал плечами.

— Скорее всего, да. Зависит от того, удастся ли в этой земле найти споры Claviceps. Если мы сможем взять образцы, я найду ботаника, у меня есть друг, который занимается этим, и он сделает необходимые анализы.

— Мы можем найти какие-нибудь емкости в замке, — предложила Ким.

— Пойдемте, — откликнулся Эдвард.

Выйдя из старого дома, они направились к замку. Погода была прекрасная, и они пошли пешком. В траве, доходившей им до колен, стрекотали кузнечики, в воздухе летали разноцветные бабочки.

— Там впереди, между деревьями, проглядывает вода, — отметил Эдвард.

— Это Дензерс-Ривер, — ответила Ким. — Было время, когда поле продолжалось до самого берега.

Чем ближе подходили они к замку, тем больший восторг испытывал Эдвард, созерцая здание.

— Этот замок даже огромнее, чем показался мне с первого взгляда, — восхищался он. — Мой Бог, он даже обнесен бутафорским рвом.

— Мне говорили, он выстроен по образцу замка Шамбор во Франции, — пояснила Ким. — По форме он напоминает латинское U. В одном крыле покои для гостей, а в другом помещения для слуг.

Они прошли по мосту, перекинутому через сухой ров. Пока Эдвард восхищался готическим оформлением входа, Ким мучилась, подбирая нужный ключ. На связке их было около дюжины. Наконец, ключ был найден и дверь открыта. Они прошли через отделанный дубом парадный холл и, ми— новав арку, оказались в большом зале. Зал был впечатляющих размеров, с огромными готическими очагами по обе стороны. В дальней стене, в обрамлении двух гигантских, как в соборе, окон, находился проем, в котором виднелась широкая лестница. Сквозь тонированное стекло окна, которое венчало лестницу, в помещение проникал бледно-желтый свет.

Эдвард издал нечто среднее между смехом и стоном.

— Это невероятно! — крикнул он в полном восторге. — Я и предположить не мог, что здесь все так сохранилось.

— Здесь все осталось, как было, — сказала Ким.

— Когда умер ваш дед? — спросил Эдвард. — Вся обстановка выглядит так, словно хозяева уехали отсюда в двадцатые годы нашего века и до сих пор не вернулись.

— Мой дед умер прошлой весной, — ответила Ким, — но он был очень эксцентричным человеком, особенно же его чудачества усилились после смерти сорок лет назад его жены. Я сомневаюсь, что он менял что-нибудь в этом доме. Здесь все осталось так, как было при его родителях. Этот дом строил его отец, мой прадед.

Эдвард возбужденно расхаживал по залу, не в силах оторвать взгляд от роскошной мебели, картин в позолоченных рамах и красивых безделушек. В одном углу стояли даже доспехи средневекового рыцаря. Указывая на них, он спросил, подлинные ли они.

Ким пожала плечами:

— Не имею ни малейшего представления. Эдвард подошел к окну и пощупал ткань занавеси.

— Никогда в жизни не видел такой богатой драпировки. Здесь же, наверное, целая миля ткани.

— Это очень старинные занавеси. Дамасский шелк.

— Могу я осмотреть весь дом? — спросил Эдвард.

— Вы мой гость, — ответила Ким, сделав церемонный жест. Из большого зала Эдвард прошел в обитую темным деревом библиотеку. У этого помещения имелся мезонин, куда можно было попасть по окованной железом винтовой лестнице. У высоких полок стояла стремянка, которая перемещалась вдоль стеллажей на миниатюрных рельсах. Все книги были в кожаных переплетах.

— Именно такой, по моим представлениям, и должна быть библиотека, — заметил Эдвард. — Здесь можно серьезно заниматься.

Из библиотеки Эдвард перешел в официальную столовую. Как и главный зал, это было вытянутое в длину помещение. У каждой продольной стены находилось по камину. В отличие от главного зала из стен столовой во множестве торчали флагштоки с геральдическими полотнищами.

— Этот дом имеет почти такую же историческую ценность, как старый замок, — проговорил Эдвард. — Здесь же настоящий музей.

— Исторические ценности собраны в винном погребе и на чердаке, — возразила Ким. — И там и там полно старых бумаг.

— Газет? — уточнил Эдвард.

— Там есть и газеты, но в основном это переписка и документы.

— Давайте взглянем, — предложил Эдвард.

По главной лестнице они взошли на третий этаж, так как почти все помещения внизу имели двухэтажную высоту. Оттуда они поднялись наверх еще на два этажа, прежде чем попасть на чердак. Ким с трудом отперла замок. Нога человека не ступала сюда уже много лет.

Чердачное помещение было просто громадным, так как в плане оно занимало всю U-образную проекцию здания. Потолок чердака походил на своды храма, так как повторял своими очертаниями крышу. Из площади чердака следовало вычесть площадь башен. Каждая из них была на этаж выше основного здания, и в каждой из них имелся свой чердак с конической формы потолком. На чердаке было светло. Солнце светило в многочисленные слуховые окна.

Ким и Эдвард вошли в центральную часть помещения. По обе стороны его громоздились шкафы с папками, старинные бюро, сундуки и ящики. Ким остановилась посередине и показала Эдварду, что все это было заполнено бухгалтерскими гроссбухами, альбомами, папками, документами, письмами, фотографиями, книгами, газетами и старыми журналами. Настоящая находка для любителя сокровищ, таящихся в старых памятных документах.

— Тем, что здесь лежит, можно загрузить несколько железнодорожных вагонов, — заметил Эдвард. — И к каким временам восходят все эти документы?

— К временам Рональда Стюарта, — ответила Ким. — Он является основателем компании. Здесь находится большинство материалов, касающихся ее деятельности, но не все. Здесь также есть личная переписка. Мы с братом часто лазали сюда, когда были детьми. Мы играли в игру: кто разыщет самую старую дату на письме или на документе. Но дело в том, что нам запрещали появляться здесь, и дедушка приходил в ярость, если заставал нас на чердаке.

— В винном погребе столько же бумаг? — спросил Эдвард.

— Столько же, если не больше, — ответила Ким. — Пойдемте, покажу. На винный погреб вообще стоит взглянуть. Он очень колоритен, как и весь дом.

Прежним путем они вернулись в столовую. Открыв тяжелую дубовую дверь, подвешенную на кованых железных петлях, они по гранитной лестнице спустились в винный погреб. Эдвард сразу понял, что хотела сказать Ким, назвав погреб колоритным. Подвал напоминал средневековый донжон. Каменные стены, на которых крепились светильники, напоминавшие по форме факелы. В стенах выемки для бочек, похожие на камеры для заключенных. Каждая такая камера отделялась от центрального помещения кованой решеткой, запиравшейся тяжелым железным брусом.

— У того, кто это строил, было своеобразное чувство юмора, — сказал Эдвард, когда они прошлись по погребу. — Единственное, чего здесь не хватает, — это орудий пыток.

— Нам с братом это место тоже не очень нравилось, — согласилась с ним Ким. — Дедушке не приходилось запрещать нам бывать здесь. Мы и сами боялись сюда спускаться.

— И все эти сундуки, ящики и прочие емкости заполнены бумагами? — спросил Эдвард. — Так же, как на чердаке?

— Все до последней коробки, — ответила Ким. Эдвард остановился и, потянув на себя решетчатую дверь, открыл одну из камер. Бутылочные полки были в большинстве своем пусты. Вместо них можно было видеть бюро, шкафчики и сундуки. Эдвард разыскал на полке бутылку.

— Боже милостивый, — сказал он. — Разлито в 1896 году! Это же очень ценное вино.

Ким с сомнением фыркнула.

— Вот уж вряд ли, — возразила она. — Пробка, наверное, давно сгнила. За этим погребом никто не следит уже лет пятьдесят.

Эдвард положил на место запыленную бутылку и выдвинул ящик бюро. Наугад он вытащил оттуда листок бумаги. Это оказалась таможенная декларация девятнадцатого века. Вытащил другую — счет за погрузочно-разгрузочные работы, произведенные в восемнадцатом веке.

— Такое впечатление, что здесь все свалено в полном беспорядке, — сказал он.

— К сожалению, так и есть, — согласилась Ким. — Каждый раз, когда в имении строили новый дом, а это происходило довольно часто, пока не создали этот архитектурный монстр, все бумаги перетаскивали на новое место. За несколько столетий все, естественно, пришло в полнейший беспорядок.

В подтверждение своих слов Ким открыла шкафчик и достала оттуда еще один документ. Это оказался счет за погрузочно-разгрузочные работы. Она передала бумагу Эдварду и посоветовала взглянуть на дату.

— Будь я проклят! — воскликнул он. — Тысяча шестьсот восемьдесят девятый год, за три года до этого безумия с ведьмами.

— Вот и доказательство моей правоты, — заметила Ким. — Мы просмотрели три документа и побывали в трех столетиях.

— Мне кажется, это подпись Рональда, — произнес Эдвард. Он показал документ Ким, и она согласилась.

— Мне сейчас пришла в голову одна мысль, — проговорила Ким. — Вам удалось заинтересовать меня делом о ведьмах и особенно моей прапрабабушкой Элизабет. Может, с помощью этих документов мне удастся что-нибудь узнать о ней.

— Вы хотите выяснить, почему она не похоронена на семейном кладбище? — спросил Эдвард.

— Да, конечно, но не только, — ответила Ким. — Меня все больше и больше охватывает любопытство: почему имя и личность Элизабет на протяжении стольких лет окутаны непроницаемой тайной. Неизвестно даже, была ли она действительно казнена. Как вы уже говорили, ее имени нет в списках осужденных, она не упоминается в тех книгах, которые вы мне дали. Все это очень таинственно.

Эдвард оглядел погреб, в котором они находились.

— Учитывая количество материала, это будет не слишком легко, — предположил он. — Кроме того, поиски могут обернуться бесполезной тратой времени, потому что в большинстве своем здесь свалены деловые бумаги.

— Но зато, какой будет вызов, — возразила она. Ким уже загорелась новой идеей. Она вновь начала рыться на полке шкафа, откуда ей удалось достать счет семнадцатого века, в надежде, что сейчас она найдет еще какое-нибудь письменное свидетельство из тех времен. — Думаю, эти поиски даже доставят мне удовольствие. Это будет открытием себя и своих корней. Как вы выразились — воссоединением со своим наследством?

Пока Ким копалась в бумагах на полке, Эдвард вышел из отсека и начал осматривать другие участки обширного погреба. Подойдя к дальней стене, он осветил ее фонариком. Лампочки почти во всех стенных светильниках были разбиты, и Эдвард, не выключая фонаря, просунул голову в самый дальний отсек. Луч осветил нагромождение бюро, сундуков и ящиков. Эдвард пошарил лучом по стенкам и вдруг в самом дальнем углу отсека увидел прислоненную к стене картину, написанную маслом.

Вспомнив о многочисленных картинах, висевших в зале, Эдвард подивился, почему именно эта подверглась такому остракизму. Он с трудом подобрался поближе к картине. Оторвав от стены, он поставил ее вертикально и осветил фонариком пыльную поверхность. С полотна смотрела молодая женщина.

Освобождая картину из позорного заточения, Эдвард поднял ее над головой и вынес из «камеры». Выйдя в центральный холл, он прислонил картину к стене и еще раз посмотрел на нее. Это действительно был портрет молодой женщины. Декольтированное платье говорило о почтенном возрасте картины, выполненной в довольно примитивной манере. Кончиками пальцев он стер пыль с маленькой оловянной таблички на раме и посветил на нее фонариком. Потом взял в руки портрет и отнес его в отсек, где Ким продолжала рыться в бумагах.

— Взгляните-ка, — предложил Эдвард. Он прислонил портрет к бюро и осветил табличку.

Ким повернулась и посмотрела на картину. Ей передалось волнение Эдварда. Проследив глазами направление луча фонаря, она прочитала имя, написанное на оловянной табличке.

— Святые небеса! — воскликнула она. — Это же Элизабет!

Трепеща от радости открытия, Ким и Эдвард вынесли картину наверх, в большой зал, где было достаточно света, поставили ее к стене и, отойдя на несколько шагов, принялись внимательно рассматривать.

— Что особенно поражает в картине, так это то, что женщина очень похожа на вас, у нее точно такие же зеленые глаза.

— Да, цвет глаз такой же, но Элизабет значительно красивее меня, и определенно она была более одаренной и незаурядной личностью.

— Красота зависит от того, кто ее оценивает, — заметил Эдвард. — Лично я с вами не согласен.

Ким внимательно изучала лицо своей печально знаменитой предшественницы.

— Некоторое сходство, конечно, есть, — признала она, наконец, — у нас очень похожие волосы и примерно одинаковый овал лица.

— Вы выглядите, как родные сестры, — согласился с ней Эдвард. — Это очень хороший портрет. Но какого дьявола его спрятали в самый дальний угол винного погреба? Картина даст сто очков вперед всей той мазне, которой увешаны стены замка.

— Это действительно странно, — проговорила Ким. — Дедушка наверняка знал о портрете, это не простая забывчивость. Он был очень эксцентричным человеком, и чувства других людей, а в особенности чувства моей матери, его интересовали мало. Они вообще не выносили друг друга.

— По размеру это полотно соответствует следу картины, висевшей над камином. Давайте ради интереса попробуем отнести портрет туда и примерить, — предложил Эдвард.

Он уже поднял картину и собрался, было идти, когда Ким напомнила ему, что они пришли в замок за емкостями для образцов почвы. Эдвард поставил картину на пол. Они пошли на кухню. Ким нашла три пластмассовые банки на буфетной полке.

Захватив на обратном пути картину, они направились к старому дому. Ким настояла на том, чтобы самой нести портрет. Рамка была узкая, и ей не было тяжело.

— У меня очень странное, но радостное чувство оттого, что мы нашли картину, — говорила по дороге Ким. — Словно нашелся давно пропавший родственник.

— Должен признать, что это очень удачное совпадение, — согласился Эдвард. — Тем более, что Элизабет стала причиной нашего похода в замок.

Ким вдруг остановилась. Она держала картину прямо перед собой, внимательно вглядываясь в лицо Элизабет.

— Что случилось? — спросил Эдвард.

— Когда думала о том, что мы с ней очень похожи, я вдруг вспомнила, что с ней произошло, — ответила Ким. — Сегодня даже представить невозможно, что кого-то можно обвинить в колдовстве, судить и повесить.

Мысленно Ким попыталась вообразить, что перед ее лицом болтается свисающая с дерева петля. Сейчас ей придется умереть. Она содрогнулась. Она даже подпрыгнула, представив себе, что веревка коснулась ее шеи.

— Что с вами? — встревоженно спросил Эдвард. Он положил ей руку на плечо.

Ким тряхнула головой и сделала глубокий вдох.

— Я только что представила себе ужасную вещь — попыталась вообразить, что меня приговорили к повешению.

— Возьмите емкости, а я понесу картину, — предложил Эдвард.

Они поменялись ношами и пошли дальше.

— Должно быть, вы перегрелись, — предположил Эдвард, чтобы разрядить атмосферу, — или проголодались. У вас слишком разыгралось воображение.

— Находка картины действительно сильно на меня подействовала, — призналась Ким. — Мне кажется, что через века Элизабет пытается что-то сказать мне, чтобы восстановить свое доброе имя.

Пока они продирались сквозь высокую траву, Эдвард внимательно рассматривал Ким.

— Вы шутите? — спросил он, наконец.

— Нет, — ответила Ким. — Вы сказали, что это совпадение. Но я уверена, что это нечто большее, чем простое совпадение. Я хочу сказать, что я просто поражена тем, что произошло. Это не может быть чистой случайностью. Находка должна иметь какое-то значение.

— Это внезапный приступ суеверия или вы всегда такая? — спросил Эдвард.

— Не знаю, — ответила Ким. — Я просто стараюсь понять.

— Вы верите в экстрасенсорику или биоэнергетику? — поинтересовался Эдвард.

— Я никогда об этом не задумывалась, — призналась Ким. — А вы?

Эдвард рассмеялся:

— Вы ведете себя как психиатр, возвращая мне мои же вопросы. Нет, я не верю ни во что сверхъестественное. Я ученый. Я верю только в то, что можно разумно объяснить и проверить экспериментально. Я не религиозен и не суверен. Я могу показаться вам циничным, но скажу, что, на мой взгляд, эти вещи — религиозность и суеверие — идут рука об руку.

— Я тоже не слишком религиозна, — проговорила Ким. — Но у меня есть какая-то смутная вера в сверхъестественное, в потусторонние силы.

Они подошли к старому дому. Ким открыла перед Эдвардом дверь, и он внес картину в гостиную. Как они и предполагали, она в точности соответствовала светлому прямоугольнику над каминной полкой.

— По крайней мере, мы оказались правы в своих предположениях насчет того, где раньше она висела, — сказал Эдвард. Он оставил портрет на каминной полке.

— А я послежу, чтобы он тут и остался, — вырвалось у Ким. — Элизабет имеет полное право вернуться домой.

— Это значит, вы решили-таки поселиться здесь?

— Может быть, да, — ответила Ким. — Но сначала мне надо посоветоваться со своей семьей и, прежде всего, с братом.

— Лично я думаю, что это было бы великолепно.

Эдвард взял пластмассовые банки и сказал Ким, что пойдет в подвал и соберет там пробы почвы. На пороге гостиной он остановился.

— Если я найду в них Clavicepspurpurea, — произнес он с кривой усмешкой, — то это лишит историю салемских процессов части сверхъестественного покрова.

Ким не ответила. В притяжении портрета Элизабет было что-то магнетическое. Ким была погружена в свои мысли. Эдвард пожал плечами. Потом он прошел на кухню и спустился в прохладную и сырую тьму подвала.

3

Понедельник, 18 июля 1994 года

Как и всегда, лаборатория Эдварда Армстронга в Гарвардском медицинском комплексе на Лонгфелло-авеню являла собой сцену лихорадочной деятельности. Впечатление бедлама усиливали снующие между футуристическими монстрами наисовременнейшего оборудования фигуры в белых халатах. Однако такое обманчивое впечатление могло возникнуть лишь у непосвященного. Для знающих людей эта суета служила верным признаком того, что именно здесь и именно сейчас делается самая современная наука.

Центром, сердцем этого святилища являлся Эдвард, и хотя он был не единственным работающим здесь ученым, все называли лабораторный комплекс личным поместьем Армстронга. Репутация гения, блистательного специалиста по органическому синтезу и выдающиеся способности нейробиолога позволяли Эдварду выколачивать дополнительные ставки для своих сотрудников, получать под свою опеку множество студентов, аспирантов и докторантов. Эти же качества позволяли ему вести напряженную работу, несмотря на тесноту, ограниченность бюджета и насыщенный рабочий график. Следствием всего этого было то, что Эдвард имел в своем распоряжении самых лучших сотрудников и самых способных студентов.

Другие профессора называли Эдварда ненасытным обжорой и сущим наказанием. У него не только было больше всего студентов-дипломников, он еще и настоял на введении летнего курса лекций по основам химии для старшекурсников. Он стал единственным профессором, который решился на чтение лекций в летнее время. Он сам объяснял это тем, что молодым перспективным мозгам нужна пища для ума, и чем раньше, тем лучше.

Вернувшись с очередной лекции, Эдвард прошел в свои владения через боковую дверь лаборатории. Это выглядело так, словно служитель зоопарка вошел в клетку к своим питомцам с кормом. Его тотчас же окружила плотная толпа дипломников. Каждый из них работал над какой-либо частной проблемой, все же вместе они трудились ради достижения основной цели Эдварда: выяснения механизмов краткосрочной и долговременной памяти. У каждого была проблема или вопрос, с которыми они и спешили обратиться. Отвечая в ритме стаккато на все вопросы, Эдвард сразу же отсылал студентов на рабочие места.

Ответив на последний вопрос, Эдвард направился к своему столу. У него не было кабинета, он считал это прихотью и неоправданной тратой дефицитной площади. Ему достаточно было угла, в котором стояли рабочий стол, пара стульев, компьютер и несколько полок с папками. Там его уже ждала Элеонор Янгмен, молодой доктор наук, работавшая с Эдвардом последние четыре года.

— К вам посетитель, — сказала она. — Он ожидает вас в комнате секретаря отдела.

Эдвард бросил на стол папку с лекционным материалом и, сняв твидовый пиджак, надел белый халат.

— У меня нет времени на посетителей, — раздраженно бросил он.

— Боюсь, что на этого посетителя вам придется его найти, — возразила Элеонор.

Эдвард метнул на свою помощницу выразительный взгляд. На ее лице появилась улыбка — предвестница взрыва веселого смеха. Это была уверенная в себе яркая блондинка из Окснарда, что в благословенной Калифорнии. Глядя на нее, можно было подумать, что она в жизни не интересуется ничем, кроме виндсерфинга. На самом же деле она в нежном двадцатитрехлетнем возрасте получила в университете Беркли степень доктора биохимии. Эдвард считал ее неоценимой сотрудницей не только из-за ее ума, но и из-за преданности делу. Она боготворила Эдварда и убеждала его в том, что только ему по плечу совершить прорыв в понимании механизма действия нейротрансмиттеров и их роли в формировании эмоций и памяти.

— Господи, кто этот посетитель? — спросил Эдвард.

— Стентон Льюис, — ответила Элеонор. — Он каждый раз, когда приходит, начинает превозносить меня до небес. На этот раз предложил мне основать новый химический журнал под названием «Химические соединения». В каждом номере на обложке должна быть помещена структурная модель «молекулы месяца». Я никогда не могу понять, шутит он или говорит серьезно.

— Он шутит, — заверил Эдвард. — Это он так флиртует с вами.

Эдвард быстро просмотрел почту. Ничего сногсшибательного.

— В лаборатории все в порядке? — спросил он.

— Боюсь, что нет, — ответила она. — Забарахлила новая система для капиллярного электрофореза, которую мы использовали для мицеллярной электрокинетической хроматографии. Вызвать техников из ремонтного отдела?

— Сначала я сам взгляну, — распорядился он. — Пришлите туда Стентона. Я совмещу два дела.

Эдвард прицепил на лацкан халата радиационный дозиметр и направился в отдел хроматографии. Усевшись перед аппаратом, он включил управляющий его работой компьютер. Прибор действительно не работал. Во всяком случае, команды, заложенные в меню, почему-то не исполнялись.

Поглощенный этим занятием, Эдвард не заметил, как появился Стентон. Чтобы привлечь к себе внимание друга, Стентону пришлось хлопнуть того по плечу.

— Привет, старина! — воскликнул Стентон. — Я приготовил тебе совершенно замечательный сюрприз.

Он протянул Эдварду блестящую брошюру в гладкой пластиковой обложке.

— Что это? — спросил Эдвард, беря в руки буклет.

— Это то, чего ты так давно ждешь, — проспект фирмы «Дженетрикс», — ответил Стентон.

— Ты слишком много на себя берешь. — Эдвард выдавил из себя улыбку и покачал головой.

Отложив в сторону проспект, Эдвард вновь занялся компьютером хроматографа.

— Как протекает роман с медицинской сестрой Ким? — спросил Стентон.

Эдвард резко крутанулся на вертящемся стуле.

— Это не слишком уместный вопрос.

— Бог ты мой, — широко улыбнулся Стентон, — какие мы чувствительные. Видно, вы хорошо поладили, иначе ты бы так не реагировал.

— Мне кажется, ты спешишь с выводами. — Эдвард начал заикаться.

— Перестань манерничать! — отрезал Стентон. — Я слишком хорошо тебя знаю. Каким ты был, таким и остался. Ты совершенно не изменился со студенческих лет. Во всем, что касается науки и лаборатории, ты Наполеон. Но как только дело касается женщин, становишься раскисшей лапшой. Я этого не понимаю. Но как бы то ни было, давай объяснимся. Вы поладили?

— Ким прекрасная девушка, — ответил Эдвард. — В прошлую пятницу мы с ней пообедали.

— Отлично, — весело заключил Стентон, — для тебя это так же прекрасно, как для другого — переспать с девушкой.

— Перестань говорить пошлости.

— И в самом деле. — Стентон продолжал от души веселиться. — Идея заключалась в том, чтобы привязать тебя ко мне, и кажется, мне это удалось. В качестве отступного ты должен будешь прочитать проспект.

Стентон взял брошюру, с которой Эдвард столь непочтительно обошелся, и снова вручил ее другу.

Эдвард застонал. Он понял, что попал в ловушку.

— Ладно, — сдался он. — Я прочитаю эту чертову книжицу.

— Вот и хорошо, — обрадовался Стентон. — Тебе все равно придется хоть немного знать о компании, потому что я хочу предложить тебе семьдесят пять тысяч долларов в год и пакет акций за то, что ты согласишься войти в научно-консультативный совет.

— У меня нет времени посещать всякие дурацкие заседания, — заупрямился Эдвард.

— А кто просит тебя посещать заседания? — обиделся Стентон. — Я хочу только, чтобы твое имя было среди имен членов совета.

— Но зачем тебе это нужно? — Эдвард начинал злиться. — Молекулярная биология и биотехнологии вне пределов моей компетенции.

— Господи Иисусе! — Настала очередь Стентона стонать. — Ну, как можно быть таким наивным? Ты знаменитость. Не имеет никакого значения, что ты ни черта не понимаешь в молекулярной биологии. Дело только в твоем имени.

— Я бы не сказал, что ни черта не понимаю в молекулярной биологии. — Эдвард был несколько уязвлен, в тоне его проскользнули нотки раздражения.

— Не обижайся на меня, — произнес Стентон примирительно. Он показал пальцем на прибор, с которым возился Эдвард. — А это что еще за чертовщина? — поинтересовался он.

— Это система для капиллярного электрофореза, — ответил Эдвард.

— И что она делает?

— Это новая технология разделения веществ, — ответил Эдвард. — Она служит для разделения и идентификации химических соединений.

Стентон ощупал пальцами литой пластмассовый корпус прибора.

— А что в нем нового?

— Сам принцип, в общем-то, не нов, — начал объяснять Эдвард. — Прибор предназначен для старого доброго электрофореза, но малый диаметр капилляров делает ненужной систему отвода тепла, так как тепло прекрасно рассеивается и так.

Стентон шутливо поднял руки вверх в знак капитуляции.

— Достаточно. Я сдаюсь. Ты подавляешь меня своей эрудицией. Скажи мне только, эта штука работает?

— Прекрасно работает. — Эдвард посмотрел на прибор. — По крайней мере, обычно он прекрасно работает. Но сейчас барахлит.

— Его заклинило? — спросил Стентон.

Эдвард бросил на приятеля уничтожающий взгляд.

— Я просто стараюсь быть полезным, — отшутился Стентон.

Эдвард поднял крышку аппарата и посмотрел на карусель. Одна из пробирок для проб сместилась со своего места и препятствовала нормальному вращению карусели.

— Какой приятный сюрприз, — рассмеялся он. — Правильный диагноз — основа адекватного лечения и верного подбора лекарств. — Он поправил пробирку. Карусель немедленно продвинулась вперед на одну ячейку. Эдвард закрыл крышку.

— Так я могу надеяться на тебя? Ты прочтешь брошюру? — спросил Стентон. — Заодно обдумай свои предложения.

— Меня очень беспокоит, что ты собираешься платить мне деньги ни за что, — продолжал сопротивляться Эдвард.

— Но почему? — искренне удивился Стентон. — Ведь могут же чемпионы мира предлагать свое имя для рекламы продукции фирм спортивной обуви. Почему ученый не может сделать то же?

— Я подумаю о твоем предложении, — пообещал Эдвард.

— Это все, о чем я тебя прошу, — облегченно вздохнул Стентон. — Позвони мне, когда прочитаешь брошюру. Я тебе точно говорю: ты на этом сделаешь неплохие деньги.

— Ты приехал сюда на машине? — вдруг спросил Эдвард.

— Нет, прилетел на «конкорде», — шутливо ответил Стентон. — Конечно, я приехал на машине. Ты очень неуклюже пытаешься уклониться от темы.

— Ты не подбросишь меня до гарвардского кампуса? — спросил Эдвард.

Пять минут спустя он уже сидел на месте пассажира в «Мерседесе-500» Стентона.

Некоторое время они ехали молча.

— Разреши мне задать тебе один вопрос, — сказал, наконец, Эдвард. — В тот раз за ужином ты упомянул об одном из предков Ким, об Элизабет Стюарт. Ты точно знаешь, что ее повесили как ведьму, или это просто семейное предание, к которому за много лет так привыкли, что стали считать его правдой?

— Я не могу в этом поклясться, — ответил Стентон. — Я просто повторил то, что слышал от родственников.

— Я не смог найти ее имени ни в одном списке подсудимых, а их довольно много.

— Я слышал историю от своей тетушки, — пояснил Стентон. — Она говорит, что Стюарты держат это в секрете с незапамятных времен. Во всяком случае, они считают, что данное событие не способно улучшить их репутацию, и поэтому предпочитают о нем не распространяться.

— Ладно, допустим, что это действительно имело место, — предположил Эдвард. — Но какого черта надо сегодня все скрывать? Это случилось так давно. Ну, я понимаю, если бы прошло одно-два поколения, но ведь это произошло триста лет назад!

Стентон пожал плечами.

— Наверное, меня надо побить, — проговорил он. — Меня все это не очень волнует, но, может быть, мне не следовало об этом говорить. Если бы меня слышала в тот момент моя тетушка, она бы мне голову оторвала.

— Даже Ким очень неохотно говорила об этом вначале.

— Это из-за ее матери, моей тетки, — сказал Стентон. — Она всегда очень блюла репутацию семьи и вообще слишком озабочена всем этим социальным хламом. Она хочет быть совершенно безупречной леди.

— Ким показала мне ваше фамильное имение, — сообщил Эдвард. — Мы даже побывали в доме, где, как говорят, жила Элизабет.

Стентон воззрился на Эдварда.

— Ну, ты даешь! — Он восхищенно покачал головой. — Ты быстр, как тигр.

— Все было очень невинно, — начал оправдываться Эдвард. — Не давай волю своему животному воображению. Это удивительный дом, и, кажется, он пробудил в Ким интерес к Элизабет.

— Думаю, что ее матери это вряд ли понравится, — заметил Стентон.

— Может быть, я смогу снять с семьи ответственность за то, что произошло триста лет назад, — предположил Эдвард. Он открыл портфель, лежащий у него на коленях, и достал оттуда банку, которую они с Ким привезли из Салема. Он объяснил Стентону, зачем они это сделали и что содержится в банке.

— Должно быть, ты действительно влюблен, — сказал Стентон. — В противном случае ты бы не стал влезать во все эти хлопоты.

— Моя идея заключается в следующем: если я смогу доказать, что в основе салемского сумасшествия лежало отравление спорыньей, то это снимет черное пятно с людей, так или иначе связанных с теми процессами, особенно со Стюартов.

— Я все же настаиваю, что ты влюблен. Твои теоретические обоснования выглядят довольно бледно. Я же знаю, что по моей просьбе ты не пошевелишься, даже если я пообещаю тебе за это все сокровища мира.

Эдвард вздохнул.

— Ладно, дело вот в чем. Должен признать, что, как нейрохимик, я очень заинтересовался возможностью того, что все это салемское несчастье вызвано обыкновенным галлюциногеном.

— Вот это я понимаю, — отозвался Стентон. — Салемские процессы интересны всему человечеству. Тут не надо быть нейрохимиком.

— Предприниматель в роли философа, — заметил Эдвард со смехом. — Еще пять минут назад я счел бы это парадоксом. Объясни мне, чем же так интересны для всех салемские процессы?

— Это дело дьявольски привлекает, — сказал Стентон. — Людей буквально завораживают подобные вещи. Как, например, египетские пирамиды. Это для людей нечто большее, чем просто груды камней. Их склонны рассматривать, как окна в сверхъестественное.

— Не уверен, что я с тобой согласен. — Эдвард убрал в портфель пробы. — Как ученый, я просто хочу найти научное объяснение факта.

— Ты упрям как бык, — заключил Стентон.

Он высадил Эдварда на Дивинити-авеню в Кембридже. Прежде чем он успел захлопнуть дверцу, Стентон еще раз напомнил ему о проспекте «Дженетрикс».

Эдвард пересек Дивинити-авеню и вошел в здание Гарвардских биологических лабораторий. В секретариате он справился о том, как разыскать лабораторию Кевина Скрэнтона. Он нашел своего худощавого бородатого друга в его кабинете погруженным в дела. Когда-то они трудились вместе, пока Эдвард не вернулся в Гарвард на преподавательскую работу.

Первые десять минут они вспоминали старые времена, потом Эдвард перешел к тому делу, ради которого приехал. Он достал три емкости и поставил их на стол Кевина.

— Я хочу, чтобы ты поискал в этих образцах Clavicepspurpurea, — попросил он.

Кевин взял одну баночку и открыл крышку.

— Зачем тебе это? — спросил он, разминая пальцами комочек земли и выдавливая из него влагу.

— Ни за что не угадаешь, — ответил Эдвард.

Потом он рассказал Кевину, при каких обстоятельствах были добыты образцы, и какое отношение они имеют к салемским процессам. Он не стал упоминать фамилию Стюартов, вспомнив, что своей удачей был обязан Ким.

— Звучит захватывающе, — прокомментировал Кевин, выслушав рассказ Эдварда. Он встал и положил маленький кусочек почвы на предметное стекло микроскопа.

— Думаю, из этого может получиться удачная маленькая статья в «Сайенс» или «Нейчур», — сказал Эдвард. — Если, конечно, нам удастся найти споры Claviceps.

Кевин положил предметное стекло под объектив микроскопа и начал рассматривать образец.

— Естественно, здесь полно всяких спор, но в этом нет ничего удивительного.

— Как нам лучше всего убедиться, есть там споры Claviceps или нет? — спросил Эдвард.

— Существует несколько способов, — ответил Кевин. — Когда ты хочешь получить ответ?

— Чем раньше, тем лучше.

— Анализ ДНК займет некоторое время, — задумчиво проговорил Кевин. — В каждой пробе наверняка по нескольку тысяч разных видов спор. Самым доказательным исходом будет такой, при котором нам удастся вырастить на среде Claviceps. Проблема заключается в том, что это не очень легко. Но я попробую.

Эдвард поднялся.

— Каков бы ни был результат, я буду тебе очень признателен.

Улучив минутку, Ким подняла руку в перчатке и откинула со лба прядь волос. Был обычный рабочий день в отделении послеоперационной интенсивной терапии. Работка сегодня и в самом деле получилась довольно интенсивной. Ким страшно устала и с нетерпением ждала, когда пройдут двадцать минут, оставшиеся до конца смены. К несчастью, расслабиться не удалось. Как раз в этот момент из операционной поступил больной, которого привез Киннард Монихен.

Все сестры, работавшие в отделении, включая Ким, обступили больного, чтобы переложить его на койку. Киннард вместе с анестезиологом добросовестно им помогали.

Работая, Ким и Киннард избегали встречаться взглядами. Ким остро чувствовала его присутствие, особенно когда, перекладывая больного, они оказались рядом. Киннард был высоким жилистым мужчиной двадцати восьми лет с резкими чертами лица. Он легко передвигался и был больше похож на тренирующегося боксера, нежели на врача, работающего с тяжелобольными в отделении интенсивной терапии.

Когда больного уложили на место, Ким пошла к центральному посту. В этот момент она почувствовала, что кто-то взял ее за руку. Обернувшись, она встретилась с напряженным взглядом темных глаз Киннарда.

— Ты все еще сердишься? — спросил он.

«Нет у него других забот, как отдаться романтическим чувствам посреди реанимационного отделения», — подумала Ким.

Она ощутила прилив беспокойства и отвернулась. В ее душе бушевали противоречивые эмоции.

— Только не делай вид, будто не хочешь со мной разговаривать, — усмехнулся Киннард. — Не слишком ли затянулась твоя обида?

— Я тебя предупреждала, — произнесла Ким, когда к ней вернулся голос. — Я же говорила тебе, что все изменится, если ты отправишься на рыбалку, вместо того чтобы поехать со мной в «Виноградник Марты».

— Мы никогда не строили определенных планов насчет «Виноградника», — горячился Киннард. — Да и потом, я не предполагал, что доктор Марки пригласит меня на рыбалку.

— Если мы с тобой не строили никаких планов, то, как же получилось, что я оформила отпуск? И зачем я звонила друзьям своих родственников и договаривалась с ними насчет коттеджа?

— Мы с тобой говорили об этом только один раз, — оправдывался Киннард.

— Нет, два, — возразила Ким. — Во второй раз я сказала тебе о коттедже.

— Слушай, — заговорил Киннард, — для меня было очень важно поехать на эту рыбалку. Доктор Марки человек номер два в нашем отделении. Между нами произошло маленькое недоразумение, но для такой злости вовсе нет никаких причин.

— Еще хуже то, что ты не испытываешь ни малейшего раскаяния, — сердилась Ким. Лицо ее раскраснелось.

— Я не собираюсь извиняться, если не чувствую себя виноватым, — огрызнулся Киннард.

— Вот и отлично, — закончила разговор Ким, направившись к посту.

Киннард снова взял ее за руку.

— Мне очень жаль, что ты так расстроилась, — сказал он. — Но я думал, что прошло уже достаточно времени, и ты успокоилась. Давай поговорим об этом в субботу. Я не дежурю, мы можем вместе поужинать, а потом пойти куда-нибудь развеяться.

— Мне очень жаль, но у меня уже есть планы на субботу, — желчно проговорила Ким. Это было неправдой, и она почувствовала, как к горлу подкатил комок. Она ненавидела конфликты и знала, что всегда в них проигрывает. Каждый раз, когда ей приходилось конфликтовать, отдувалась за все ее вегетативная нервная система.

У Киннарда открылся рот.

— Понятно, — бросил он. Глаза его сузились.

Ким судорожно сглотнула. Она поняла, что задела его за живое.

— Ну что ж, это игры, в которые играют вдвоем, — произнес Киннард. — Я имею в виду встречи мужчин и женщин. В этом мое преимущество.

— Кто же на этот раз? — спросила Ким. Она пожалела о вопросе, не успев закрыть рот.

Киннард зло усмехнулся и отошел.

Чувствуя, что скисает, Ким бросилась в раздевалку, ей надо было побыть одной, ее трясло. Она несколько раз глубоко вздохнула, постояла пару минут и, овладев собой, решила вернуться к работе. Не успела она сделать первый шаг, как дверь распахнулась и в раздевалку буквально влетела Марша Кингсли, девушка, с которой Ким делила квартиру.

— Я случайно слышала ваш милый разговор, — призналась Марша. Это была маленькая порывистая женщина с копной темно-рыжих волос, которые она во время работы стягивала в пучок. Марша и Ким не только вместе снимали квартиру, но и вместе работали в отделении послеоперационной интенсивной терапии. — Он просто болван, — заявила Марша. Она лучше чем кто бы то ни было знала историю отношений Ким с Киннардом. — Не давай этому эгоисту злить себя.

Внезапное появление Марши обезоружило Ким, она больше не могла сдерживать слезы.

— Я ненавижу конфликты, — всхлипывала Ким.

— Я думаю, что ты вела себя с ним образцово, — подбодрила ее Марша, протягивая ей кусок бинта.

— Он даже не извинился. — Ким вытерла глаза.

— Он просто бесчувственный чурбан, — произнесла Марша.

— Я не понимаю, в чем была не права, — пожаловалась Ким. — Я всегда думала, у нас прекрасные отношения.

— Да все ты делала правильно, — возразила Марша. — Остальное — его проблемы. Он слишком эгоистичен. Ты только сравни его и Эдварда. Эдвард каждый день посылал тебе такие красивые цветы.

— Мне не нужны цветы каждый день, — заметила Ким.

— Конечно, не нужны, — поддержала ее Марша. — Но главное — чувства. Киннард твои чувства совершенно не щадит. Ты заслуживаешь гораздо лучшего отношения.

— Ну, не знаю, не мне судить — Ким высморкалась. — Одно я знаю точно. Мне надо изменить свою жизнь Я хочу переехать в Салем. Хочу поселиться в доме в нашем семейном имении. Мы с братом унаследовали этот дом.

— Чудесная идея! — воскликнула Марша. — Тебе действительно стоит поменять обстановку, особенно учитывая, что Киннард живет на Бикон-хилл.

— Вот такие у меня мысли, — подытожила Ким. — Сразу после работы я собираюсь туда. Давай поедем вместе? Я люблю компанию, а потом, ты можешь подсказать мне что-нибудь насчет переделки дома.

— Прости, но я сегодня не могу, — ответила Марша. — У меня гости.

Закончив работу, Ким вышла из госпиталя, села в машину и выехала из города. Движение было небольшим, и она скоро пересекла мост Тобин-бридж. Первую остановку она сделала у родительского дома на Марблхедском перешейке.

— Есть кто-нибудь? — крикнула Ким, войдя в холл дома, выстроенного в стиле французского шато. Дом стоял в очень живописном месте и выходил фасадом на океан. Внешне он походил на салемский замок, хотя был меньше и оформлен с большим вкусом.

— Я в солярии, девочка, — донесся издалека голос Джойс. Поднявшись по главной лестнице на второй этаж, Ким прошла по длинному центральному коридору и оказалась в комнате, где ее мать проводила большую часть времени. Это действительно был солярий — с тремя стеклянными стенами. С юга дом окаймляла лужайка, на восток открывался захватывающий вид бескрайнего океана.

— Ты даже не сняла форму, — заметила Джойс. В ее тоне проскользнули нотки осуждения, которые могла почувствовать только дочь.

— Я прямо с работы, — начала оправдываться Ким. — Выехала пораньше, чтобы не попасть в пробку.

— Надеюсь, ты не натащила из своего госпиталя микробов, — закапризничала Джойс. — Не хватало только мне еще раз заболеть.

— Я не имею дела с инфекционными больными, — возразила Ким. — Думаю, в нашем отделении существенно меньше бактерий, чем здесь.

— Ну, не скажи, — недовольно проговорила Джойс. Эти две женщины редко сходились во мнениях. Лицом и волосами Ким удалась в отца. У матери было широкое лицо с глубоко посаженными глазами, нос орлиный, с горбинкой. Волосы, когда-то черные, теперь изрядно поседели. Мать никогда не пользовалась косметикой. Кожа бледная, как мрамор, хотя на дворе разгар лета.

— Я вижу, ты еще в халате, — заметила Ким. Она сидела на диване напротив матери, устроившейся в кресле-качалке.

— Мне совершенно незачем переодеваться, — ответила Джойс. — К тому же я неважно себя чувствую.

— Это надо понимать так, что папы опять нет дома. — Ким хорошо знала состояние семейных взаимоотношений.

— Твой отец вчера вечером уехал ненадолго по делам в Лондон.

— Очень жаль.

— Это не имеет никакого значения. Когда он здесь, он точно так же игнорирует мое присутствие, — посетовала Джойс. — Ты хотела его видеть?

— Да, надеялась, — ответила Ким.

— Он приедет в четверг. Если захочет, — с горечью добавила Джойс.

Ким уловила в тоне матери нотки жалости к себе.

— Он уехал с Грейс Тейтерс? — спросила Ким. Грейс была личной помощницей отца, одной из многих в длинной череде личных помощниц.

— Конечно, Грейс поехала с ним, — не скрывая злости, процедила сквозь зубы Джойс. — Джон ведь без нее не способен завязать шнурки на ботинках.

— Если это так тебя раздражает, то зачем ты это терпишь, мама? — спросила Ким.

— По сути дела, у меня нет выбора, — ответила Джойс.

Ким прикусила язык. У нее сразу испортилось настроение. С одной стороны, она очень жалела мать из-за того, что ей приходилось переживать, с другой — испытывала раздражение и злилась на нее за то, что она с упоением играла роль жертвы. У отца постоянно случались романы на стороне, которые он более или менее тщательно скрывал. Сколько Ким помнила, он всегда был таким.

Меняя тему разговора, Ким спросила мать об Элизабет Стюарт.

От неожиданности Джойс вздрогнула, с носа упали и повисли на цепочке очки, которые до этого едва держались на его кончике.

— Что за странный вопрос! — воскликнула Джойс. — Зачем тебе что-то о ней знать?

— Я случайно нашла ее портрет в винном погребе дедушки, — ответила Ким. — Меня он просто поразил, тем более что у нас с ней одинаковый цвет глаз. Потом до меня дошло, что я очень мало, почти ничего о ней не знаю. Ее действительно повесили за колдовство?

— Я бы не хотела говорить об этом, — отрезала Джойс.

— Но, мама, почему?

— Это запретная тема.

— Тебе бы следовало напомнить об этом твоему племяннику Стентону, — огрызнулась Ким. — Он поднял эту тему на ужине совсем недавно.

— Я и в самом деле напомню ему об этом, с его стороны это непростительно, он должен уметь держать язык за зубами.

— Но почему это запретная тема? Ведь прошло столько лет.

— Здесь нечем гордиться, — ответила Джойс. — Это было очень прискорбное событие.

— Вчера я прочитала кое-что о салемских процессах над ведьмами, — продолжала Ким. — Существует масса литературы. Но нигде не упоминается имя Элизабет Стюарт. Я начинаю сомневаться, была ли она причастна к этому делу.

— Насколько я понимаю, была, — сказала Джойс. — Но давай оставим тему. Скажи только, как тебе удалось найти портрет?

— В замке, — ответила Ким. — В субботу я была в имении. Мне пришло в голову переехать в старый дом и жить там.

— Господи, да зачем тебе это нужно? Этот дом так мал!

— Из него можно сделать конфетку. И уж, во всяком случае, он больше, чем квартирка, в которой я живу сейчас. К тому же я хочу уехать из Бостона.

— Будет изрядно трудно привести дом в жилое состояние.

— Вот как раз об этом я и собиралась поговорить с папой. Ну и, конечно, его нет. Я хочу сказать, что его никогда не бывает, когда он мне нужен.

— Он совершенно ничего не смыслит в этих делах, — заверила Джойс. — Тебе надо поговорить с Джорджем Харрисом и Марком Стивенсом. Это подрядчик и архитектор, которые занимались реконструкцией нашего дома. Они предложат проект, лучше которого тебе вряд ли удастся найти. Работают они вместе, и очень удачно то, что их контора находится в Салеме. Кроме того, есть еще один человек, с которым тебе надо поговорить, — это твой брат Брайан.

— Не подлежит никакому сомнению, — согласилась Ким.

— Позвони брату отсюда, — сказала Джойс. — Пока ты будешь звонить, я поищу телефон архитекторов.

Джойс встала с кресла и вышла из комнаты. Мать не переставала удивлять Ким. То она кажется расслабленной, едва ли не парализованной, то буквально в следующий момент взрывается бешеной энергией и готова помочь каждому в его делах. Интуитивно Ким понимала, в чем дело: матери просто нечего делать. В отличие от своих знакомых она никогда не занималась общественной деятельностью.

Сделав заказ, Ким посмотрела на часы и попыталась сосчитать, который теперь час в Лондоне. В принципе ее это не очень волновало: брат страдал бессонницей, работал по ночам, а днем урывками, как ночное животное, периодически дремал.

Брайан ответил на первый же звонок. Они обменялись приветствиями, и Ким сразу же изложила ему суть своей идеи. Брайану она очень понравилась, и он всячески стал убеждать Ким последовать ее замыслу. По его мнению, будет лучше, если кто-нибудь из них станет постоянно жить в имении. Единственный вопрос, который задал Брайан, касался замка и некоторых деталей обстановки.

— Я не собираюсь трогать замок, — успокоила его Ким. — Замком мы займемся, когда ты вернешься.

— Вот и отлично, — сказал Брайан на прощание.

— Где отец? — успела спросить Ким.

— Живет в отеле «Ритц».

— Вместе с Грейс?

— Можно и не спрашивать, — ответил Брайан. — Они вернутся домой в четверг.

Когда Ким прощалась, в комнате вновь появилась Джойс и, не говоря ни слова, вручила Ким клочок бумаги с нацарапанным на нем телефоном. Как только Ким положила трубку, мать велела ей набрать номер.

Ким послушно набрала.

— Кого я должна спросить?

— Марка Стивенса, — ответила Джойс. — Он ждет твоего звонка. Я связалась с ним по другому телефону, пока ты разговаривала с Брайаном.

Ким почувствовала легкое раздражение от такого бурного вмешательства в ее личные дела, но промолчала. Она понимала, что Джойс искренне стремится ей помочь. Ким до сих пор помнила, как, учась в средней школе, она с трудом сумела уговорить мать не писать за нее сочинений.

Разговор с Марком Стивенсом был коротким. Узнав от Джойс, что Ким находится сейчас неподалеку, он предложил встретиться прямо в имении через полчаса. Он хотел увидеть постройку, чтобы давать рекомендации с полным знанием дела. Ким согласилась на его предложение.

— Если уж ты решила переделать дом, то, по крайней мере, будешь в надежных руках, — с довольным видом проговорила Джойс, когда Ким повесила трубку.

Ким встала.

— Пожалуй, я поеду.

Несмотря на отчаянные попытки подавить в себе раздражение, она не могла скрыть недовольства поведением матери. Вмешательство в ее дела и невозможность ничего сохранить в тайне вызывали у нее неприятное чувство. Она с мстительным упреком напомнила матери о том, что та попросила Стентона познакомить ее с кем-нибудь после разрыва с Киннардом.

— Я просто хотела, чтобы ты развеялась, — парировала Джойс.

— В этом нет никакой нужды, мама, — настаивала Ким.

— Но мне очень этого хочется, — упрямо возразила Джойс. Они шли по большому холлу.

— Когда будешь разговаривать с отцом о старом доме, — сказала Джойс, — я не советую тебе поднимать вопрос об Элизабет. Это лишь вызовет его раздражение.

— А почему, собственно, это должно вызвать его раздражение? — с вызовом спросила Ким.

— Не порти себе настроение, — посоветовала Джойс. — Я просто хочу сохранить мир в семье.

— Но это же смешно, — продолжала Ким. — Я тебя не понимаю.

— Я знаю только, что Элизабет родом из бедной семьи фермера, откуда-то из-под Эндовера. Она даже официально не принадлежала к церкви.

— Можно подумать, что сегодня это имеет какое-то значение, — проговорила Ким. — Ирония судьбы заключается в том, что через месяц после вынесения приговора некоторые члены жюри и судьи выразили свое сожаление, потому что поняли, что осудили на смерть невинных. А теперь, триста лет спустя, мы сидим здесь и отказываемся даже вспоминать о своих предках. В этом нет никакого смысла. И почему ее имя отсутствует во всех книгах?

— Думаю, потому, что семья была против, — ответила Джойс. — Мне кажется, что члены семьи не думали, что она была невиновна. Вот поэтому нам не стоит афишировать свою причастность к этим событиям.

— Я считаю, что все это полная ерунда, — заключила Ким. Она села в машину и поехала прочь от Марблхедского перешейка. Въехав в сам Марблхед, она сбросила скорость. Поглощенная чувством неловкости и досадой, она слишком сильно давила на педаль газа. Подъехав к «Дому ведьмы» в Салеме, Ким сумела облечь в слова свои мысли и поняла, что ее интерес к личности Элизабет и салемским процессам, несмотря на предупреждения матери, а может быть, как раз благодаря им, сильно возрос.

Подъехав к имению, Ким увидела, что на обочине припаркован «шевроле». Когда она, с ключами в руке, вылезла из машины и пошла к воротам, дверцы «шевроле» распахнулись и оттуда вышли двое. Один коренастый и мускулистый, как профессиональный штангист, а второй такой толстый, что даже минимальное усилие — выход из автомобиля — вызвало у него одышку.

Толстяк отрекомендовался Марком Стивенсом, а силач — Джорджем Харрисом. Ким пожала руку обоим мужчинам.

Она отперла ворота, вернулась в свою машину и заехала во двор в сопровождении «шевроле». Все вышли из машин.

— Сказочное место, — изумился Марк. Он был просто очарован видом здания.

— Вам нравится? — спросила Ким. Его ответ она знала наперед и радовалась ему.

— Я просто влюбился в этот дом, — признался Марк.

Первое, что они сделали, это обошли дом, чтобы оценить его снаружи. Ким объяснила, что хотела бы устроить новую кухню и ванную в пристройке, чтобы ничего не менять в главной части дома.

— Вам понадобятся отопление и кондиционеры, — предупредил Марк, — но это мы установим без проблем.

Обойдя дом, они вошли внутрь. Ким показала им весь дом, включая подвал. Особенное впечатление на мужчин произвела несущая конструкция дома.

— Солидное, хорошо построенное здание, — восхищался Марк.

— Какие работы потребуются, чтобы обновить дом? — спросила Ким.

— С этим не будет никаких проблем, — заверил ее Марк. Он посмотрел на Джорджа, и тот согласно кивнул.

— Думаю, это будет фантастический маленький домик, — проговорил Джордж, — просто потрясающий домик.

— Можно будет сделать это, не нарушив историческую ценность дома? — спросила Ким.

— Вне всяких сомнений, — сказал Марк. — Мы упрячем все трубы и проводку в пристройке и подвале. Они будут совершенно незаметны.

— Для подведения коммуникаций мы выроем глубокую траншею, — добавил Джордж. — Они пройдут под фундаментом, и нам не придется его даже трогать. Единственное, что бы я порекомендовал, это залить бетоном земляной пол подвала.

— Сможете ли вы закончить работу к первому сентября? — Марк взглянул на Джорджа. Тот кивнул и заверил, что с этим не будет никаких трудностей, так как они собираются использовать вполне обычные методы работы.

— У меня есть одно предложение, — сказал Марк. — Основную ванную комнату мы, как вы и хотите, разместим в пристройке, а еще одну — душевую кабину — оборудуем на втором этаже между двумя спальнями. При этом мы ничего не повредим. Думаю, это будет очень удобно.

— Звучит заманчиво, — согласилась Ким. — Когда вы сможете приступить к работе?

— Немедленно, — ответил Джордж. — В самом деле, если работу надо закончить к первому сентября, то начинать ее надо завтра же.

— Мы много работали для вашего отца, — сказал Марк. — Мы сделаем эту работу так же, как делаем ее для других. Мы представим вам счет оплаты затраченного времени, материалов и включим в него нашу прибыль.

— Я хочу, чтобы вы это делали. — В голосе Ким зазвучала несвойственная ей решимость. — Ваш энтузиазм превзошел все мои самые лучшие ожидания. Что нам надо сделать, чтобы начать работу?

— Будем считать, что мы уже заключили устное соглашение, — предложил Марк. — Позже мы составим письменный контракт, который и подпишем.

— Отлично. — Ким протянула руку и обменялась с мужчинами рукопожатиями.

— Мы ненадолго задержимся, — предупредил Марк. — Нам необходимо выполнить кое-какие замеры.

— Будьте моими гостями, — пригласила Ким. — Что касается строительных материалов, то их можно хранить в гараже главного здания. Гараж открыт.

— А как быть с воротами? — спросил Джордж.

— Если вы начинаете реконструкцию немедленно, то мы оставим открытыми и их, — ответила Ким.

Пока мужчины, достав рулетку, занимались замерами, Ким вышла на улицу. Отойдя на пятьдесят футов и посмотрев на дом, она призналась сама себе, что дом действительно замечательно красив. Она тут же представила, с каким удовольствием займется украшением и обстановкой, обдумывая, в какой цвет лучше всего выкрасить спальни. Эти подробности взволновали ее, и хотя волнение было приятным, оно тотчас заставило ее вспомнить об Элизабет. Ким стало интересно, какие чувства испытывала Элизабет, когда впервые, приехав сюда, увидела этот дом, в котором ей предстояло жить. Интересно, она так же волновалась?

Вернувшись в дом, Ким сказала Марку и Джорджу, что если она понадобится им, то они найдут ее на втором этаже главного здания.

— Думаю, что у нас еще много работы, — сообщил ей Марк. — Лучше мы поговорим завтра. Вы не дадите мне ваш телефон?

Ким продиктовала им свой рабочий и домашний телефоны. Выйдя из дома, она села в машину и поехала к замку. Думы об Элизабет побудили ее сейчас же, не откладывая, заняться архивом.

Ким вошла в дом и оставила входную дверь приоткрытой, на случай, если Марк и Джордж вздумают ее искать. Войдя, она некоторое время решала, куда ей пойти — на чердак или в погреб. Вспомнив, что именно в погребе они нашли счет за погрузочно-разгрузочные работы, она решила направиться туда.

Пройдя большой зал и столовую, Ким открыла массивную дубовую дверь. Спускаясь по гранитным ступенькам в погреб, она услышала, как тяжелая дверь с глухим стуком захлопнулась за ней.

Ким остановилась. Она вдруг поняла, что одно дело — быть тут с Эдвардом и совершенно другое — оказаться в одиночестве в огромном старом доме. Дом, приспосабливаясь к дневной жаре, стонал и скрипел. Оглянувшись, Ким с суеверным страхом посмотрела на дверь, ей показалось, что в ней сработал невидимый замок, и она оказалась запертой в подвале.

— Ты становишься просто смешной, — произнесла Ким вслух. Однако она никак не могла избавиться от страха. Не выдержав, она снова поднялась наверх и нажала на дверь. Как и следовало ожидать, створка легко открылась. Ким закрыла дверь.

Ругая себя за слишком живое воображение, Ким спустилась в глубины винного погреба, напевая при этом свою любимую мелодию. Однако ее равнодушие было только маской. Несмотря на попытки доказать себе обратное, окружающая обстановка продолжала пугать ее. Массивный дом, казалось, давил на нее всей своей тяжестью и сгущал атмосферу в подвале. Как она успела удостовериться, в доме отнюдь не царила абсолютная тишина.

Ким заставила себя не обращать внимания на все эти мелочи. Продолжая мурлыкать песенку, она спустилась в погреб и пошла в тот отсек, где была найдена бумага из семнадцатого века. В субботу она перебрала ящик, где был найден документ, а теперь решила порыться в папках всего шкафа.

Ей не понадобилось много времени, чтобы понять, насколько трудна будет ревизия архива Стюартов. Ведь пока она решила разобраться только с одним шкафом, а их бесчисленное множество. Каждый отсек был доверху набит бумагами, и их приходилось тщательно отделять друг от друга по одной. Почти все написаны от руки, и некоторые очень трудны для чтения. На многих документах не было даты. Что еще хуже, света от факелоподобных светильников было явно недостаточно. Ким решила, что в следующий приезд надо позаботиться о дополнительном освещении.

Просмотрев только один ящик, Ким сдалась. Большинство документов, на которых стояла дата, относилось ко второй половине восемнадцатого века. Надеясь найти в этом кавардаке хотя бы видимость порядка, она заглянула в другие ящики в поисках старых по виду бумаг. Первая находка ожидала ее в верхнем ящике ближайшего к холлу бюро.

Вначале ее внимание привлекли счета, подобные тому, который они нашли с Эдвардом. Эти счета тоже относились к семнадцатому веку и были датированы более ранними числами. Потом она нашла целую пачку счетов, аккуратно перевязанных бечевкой. Все документы были рукописными, но отличались четким и понятным почерком. Во всех бумагах речь шла о мехах, древесине, рыбе, роме, сахаре и пшенице. В середине этой связки Ким нашла конверт. Письмо, адресованное Рональду Стюарту. Адрес был написан совсем другим почерком — неуклюжим и малоразборчивым.

Ким вынесла конверт в холл, где было светлее. Вытащив из конверта письмо, она развернула листок. Письмо было датировано двадцать первым июня тысяча шестьсот семьдесят девятого года. Читать его оказалось довольно трудно.

Сэр!

Прошло несколько дней с тех пор, как к нам пришло Ваше письмо. Я обсудил со своей семьей Ваше предложение касательно нашей возлюбленной дочери Элизабет, девушки смелой и достойной. Если на то будет воля Господа, то Вы получите в жены нашу дочь при условии, что Вы предоставите мне работу и поможете перевезти семью в Салем, поскольку здесь, в Эндовере, не стало житья от индейских набегов, кои причиняют нам многие беспокойства.

Ваш смиренный слуга Джеймс Фланаган.

Ким не спеша, сложила письмо и спрятала его обратно в конверт. Она была раздосадована, даже несколько шокирована. Она никогда не считала себя феминисткой, но письмо настолько обидело ее, что сейчас она, не задумываясь, стала бы ею. Элизабет оказалась вещью, выставленной на продажу. Симпатия Ким к своей прапрабабушке, которая и до того росла, теперь быстро и безраздельно завладела ее душой.

Вернувшись в погреб, Ким положила письмо на бюро и стала с еще большим вниманием обследовать его ящики. Потеряв всякое чувство времени и не обращая более никакого внимания на окружающую обстановку, она тщательно просматривала связки бумаг. Она нашла множество счетов семнадцатого века, но письма ей больше не попадались. Она бесстрашно принялась за следующий ящик и в этот момент услышала над головой звук шагов. Ошибки быть не могло, звуки не были плодом ее воображения.

От ужаса Ким застыла на месте. Страх, который она испытала, впервые спустившись сегодня в погреб, охватил ее с новой силой. Однако теперь этот страх питался не только призрачными звуками огромного пустого здания. Теперь страх был безотчетным и усиливался от того, что она преступила запретную черту и вторглась в заветное и страшное прошлое.

Как следствие, у нее разыгралось воображение, и, слушая приближавшиеся шаги над головой, она представила себе ужасный призрак. Ей даже пришло в голову, что это идет ее покойный дед, пришедший вершить месть за ее беззастенчивую и предосудительную попытку проникнуть в страшную тайну.

Шаги стихли, потом усилились вместе со скрипами и стонами, переполнявшими дом. Ким раздирали два противоречивых желания: немедленно очертя голову бежать из погреба или надежно спрятаться среди сундуков и бюро. Не в силах ни на что решиться, она крадучись подошла к двери отсека и, заглянув за притолоку, оглядела длинный коридор, ведущий к гранитной лестнице. В этот момент она услышала, как со скрипом открывается дверь погреба. Двери она не видела, но как кто-то открывает ее, слышала явственно.

Парализованная страхом, Ким беспомощно наблюдала, как в проеме лестницы появились ноги человека, уверенно спускавшегося в погреб. На полпути человек остановился и, нагнувшись, видимый только как силуэт на фоне падавшего со спины света, заглянул в погреб.

— Ким! — позвал Эдвард. — Вы здесь?

Услышав его голос, Ким, прежде всего, испустила глубокий вздох облегчения. До этого она даже не замечала, что стоит, задержав дыхание. Ухватившись за стенку, не надеясь, что ее удержат ставшие ватными ноги, она крикнула что-то в ответ, чтобы дать знать Эдварду, где она находится. Через несколько секунд в дверном проеме появилась его рослая фигура.

— Как вы меня напугали, — призналась Ким, пытаясь сохранить спокойствие. Теперь, когда она наверняка знала, что это Эдвард, ей было стыдно за охвативший ее страх.

— Простите меня, — произнес Эдвард, запинаясь, — я вовсе не хотел вас напугать.

— Почему вы не окликнули меня раньше? — спросила Ким.

— Я окликал, — ответил Эдвард. — Первый раз, когда вошел, потом еще раз, когда был в большом зале. Видимо, в винном погребе прекрасная звукоизоляция.

— Да, видимо, так, — согласилась Ким. — Однако что вы тут делаете? Я вас не ждала.

— Я пытался сегодня дозвониться вам, — ответил он. — Марша сказала мне, что вы поехали сюда, желая заняться старым домом. Я решил тоже приехать сюда, поскольку чувствую некоторую ответственность, ведь это я порекомендовал вам поселиться здесь.

— Да, это решено, — сказала Ким. Пульс ее все еще частил.

— Я действительно прошу у вас прощения за то, что напугал вас.

— Ничего страшного, — успокоила его Ким. — Мне надо было давать меньше воли своему расходившемуся глупому воображению. Я услышала ваши шаги и вообразила, что это привидение.

Эдвард скорчил страшную рожу и изобразил руками нечто вроде крыльев. Ким шутливо толкнула его в плечо и заявила, что выглядит он совсем не смешно.

Оба почувствовали облегчение. Некоторое напряжение, возникшее между ними, исчезло.

— Итак, вы начали розыски Элизабет Стюарт и самостоятельное следствие по ее делу. — Эдвард выразительно посмотрел на выдвинутый ящик бюро. — Что-нибудь удалось найти?

— Да, удалось. — Ким шагнула к бюро и подала Эдварду письмо Джеймса Фланагана Рональду.

Эдвард осторожно достал письмо из конверта, поднес его ближе к свету. Для прочтения ему потребовалось ровно столько же времени, сколько и Ким.

— Индейские набеги на Эндовер! — прокомментировал Эдвард. — Вы можете вообразить себе нечто подобное? Да, действительно, жизнь в те стародавние времена несколько отличалась от нашей.

Эдвард прочитал письмо и вернул его Ким.

— Захватывающе, — прокомментировал он.

— Вас не расстроило это письмо? — спросила Ким.

— Нет, не сказал бы, — ответил Эдвард. — А что, в нем есть что-то такое, что должно было меня расстроить?

— Во всяком случае, меня оно огорчило, — сказала Ким. — У бедняжки Элизабет еще более трагическая судьба, чем я себе представляла. Ее отец использовал свою дочь, как дешевый предмет, обделывая свои дела. Это очень прискорбно.

— Мне кажется, вы делаете слишком поспешные выводы, — возразил Эдвард. — Права свободного выбора, как мы его понимаем, в семнадцатом веке попросту не существовало. Жизнь была грубее и стоила гораздо дешевле. Людям приходилось держаться вместе, чтобы элементарно выжить. Личные интересы ценились не слишком высоко.

— Но это вовсе не значит, что можно превращать жизнь дочери в разменную монету, — не соглашалась Ким. — Все это звучит так, словно отец рассматривал Элизабет как корову или какой-то предмет обстановки.

— Думаю, что вы приписали этому письму более глубокий смысл, чем тот, который в нем содержится на деле, — упрямо повторил Эдвард свое утверждение. — Тот факт, что у Джеймса и Рональда состоялась сделка, еще не говорит о том, что никто не спрашивал Элизабет, хочет она выходить замуж на Рональда или нет. К тому же следует принять в расчет следующее: сама мысль о том, что она может стать опорой всей своей семьи, должна была быть приятна Элизабет.

— Ну, может, это и так, — неохотно согласилась Ким. — Но вся беда в одном: мне известно, что произошло с ней в дальнейшем.

— Но вы ведь все еще не знаете точно, была она повешена или нет, — напомнил ей Эдвард.

— Это все верно, — проговорила Ким. — Но из этого письма, по крайней мере, становится ясно, что, выйдя замуж за Рональда, Элизабет поставила себя в очень уязвимое положение, и это сделало обвинение против нее довольно легким делом. Из того, что я прочитала, мне стало ясно: в те пуританские времена было не принято менять свой социальный статус. А если люди все же это делали, то считалось, что они нарушают Божью волю. Под эту категорию, несомненно, подпадает и Элизабет, которая из дочери бедного фермера неожиданно превратилась в жену преуспевающего торговца.

— Между уязвимостью и судебным обвинением есть большая разница, — пробовал убедить ее Эдвард. — Так как я не встречал имени Элизабет ни в одной из прочитанных мной книг, я все еще сомневаюсь, судили ли ее вообще.

— Моя мать думает, что ее имя не упоминается ни в одном списке, потому что наша семья пустилась во все тяжкие, лишь бы имя Элизабет не упоминалось публично в связи с процессами. Она даже предполагает, что семья сделала это из-за того, что считала Элизабет виновной.

— Неожиданный поворот дела, — признал Эдвард. — В каком-то отношении это имеет смысл. В семнадцатом веке люди искренне верили в колдовство. Может быть, Элизабет действительно занималась им.

— Подождите секунду, — прервала его Ким. — Значит, вы полагаете, что Элизабет на самом деле была ведьмой? Я же думаю, что она виновна лишь в чем-то вроде смены своего социального статуса, но определенно она не считала себя колдуньей.

— Может быть, она занималась магией, — не унимался Эдвард. — В те времена существовала белая и черная магия. Разница в том, что белой магией занимались с благими намерениями: с ее помощью, например, пытались лечить людей или животных. Черной магией, напротив, — со злым умыслом и называли колдовством или ведьмовством. Очевидно, тогда было время, когда во мнениях, что считать белой магией, а что черной, существовал разнобой.

— Ну хорошо, может, вы попали в самую точку, — нехотя призналась Ким. Она на мгновение задумалась, но потом решительно покачала головой. — Этого я не могу принять. Моя интуиция говорит мне совершенно противоположное. Я чувствую, что Элизабет ни в чем не виновна и ужасная трагедия обрушилась на нее по воле какого-то коварного поворота судьбы. Каков бы ни был этот поворот, но, видимо, он страшен. И то, как обращаются с ее памятью, еще более усиливает несправедливость по отношению к ней. — Ким окинула взглядом шкафы, бюро и коробки. — Вопрос заключается в следующем: возможно ли найти объяснение, в чем бы оно ни состояло, в этом море документов?

— Я бы сказал, что находка этого письма — хороший знак, — проговорил Эдвард. — Если есть одно письмо, возможно, существуют и другие. Если вы собираетесь найти ответ, то, скорее всего, он содержится в частной переписке.

— Хорошо бы, конечно, если бы эти бумаги находились хоть в каком-нибудь хронологическом порядке, — посетовала Ким.

— Что насчет старого дома? — спросил Эдвард. — Вы приняли решение поселиться в нем?

— Да, — ответила Ким. — Пойдемте, я вам все расскажу. Оставив автомобиль Эдварда у замка, они поехали к дому в машине Ким. Охваченная энтузиазмом, Ким устроила Эдварду настоящую экскурсию, рассказав, что решила последовать его предложениям разместить удобства в пристройке. Самой важной частью новой информации было то, что она согласилась на предложения архитекторов устроить ванную между спальнями.

— Это будет просто замечательный дом! — воскликнул Эдвард, когда они покинули строение. — Я даже как-то ревную вас к нему.

— Я очень волнуюсь, — призналась Ким. — Я с нетерпением жду, когда можно будет начать украшать интерьеры. Чтобы заняться этим, я возьму очередной отпуск и, может быть, даже отпуск за свой счет в сентябре, чтобы посвятить себя этому делу.

— Вы все собираетесь делать сами? — спросил Эдвард.

— От начала до конца, — ответила Ким.

— Это восхитительно, — поразился Эдвард. — Я на такие подвиги не способен.

Они сели в машину Ким, глядя на дом через ветровое стекло. Заводя мотор, Ким некоторое время колебалась.

— Вообще-то я всегда мечтала быть художником по интерьеру, — произнесла Ким с сожалением.

— Вы не шутите? — спросил Эдвард.

— Это была упущенная возможность, — сказала Ким. — Ребенком и подростком я с удовольствием занималась разными видами искусства. Особенно увлекло меня это в средней школе. Я была тогда очень прихотливой артистической личностью и с трудом приспосабливалась к работе в коллективе.

— Я, признаться, тоже никогда не отличался склонностью работать в группе, — проговорил Эдвард. — Почему же вы не стали художником по интерьеру?

— Родители отговорили меня от этого, — ответила Ким. — Особенно усердствовал отец.

— Я ничего не понимаю. В пятницу, за ужином, вы сказали, что никогда не были особенно близки с отцом.

— Мы не были близки, но он оказал на меня огромное влияние, — пояснила Ким. — В том, что мы так и не сблизились, моя вина. Поэтому я тратила массу усилий, чтобы доставить ему удовольствие. Хотя бы даже тем, что пошла в медицинские сестры. Он хотел, чтобы я стала медицинской сестрой или учительницей, ведь это «приличные» профессии. Наверное, он считает профессию декоратора неприличной.

— Да, отец может оказать на ребенка нешуточное воздействие, — выразил согласие Эдвард. — У меня тоже был такой порыв — угодить отцу. Когда я вспоминаю об этом, мне начинает казаться, что в то время на меня нашло какое-то умопомрачение. Мне надо было просто-напросто проигнорировать его мнение. Проблема заключалась в том, что он смеялся надо мной, потому что я заикался и не проявлял интереса к спорту. Я был для него сплошным разочарованием, так, во всяком случае, мне кажется.

Они подъехали к замку, и Ким поставила свою машину рядом с автомобилем Эдварда. Он начал было вылезать из машины, но потом передумал и снова уселся на сиденье.

— Вы что-нибудь ели? — спросил он. Ким отрицательно покачала головой.

— И я тоже голоден. Почему бы нам не поехать в Салем и не поискать там приличный ресторан?

— И правда, — согласилась Ким.

Они выехали из имения и направились в город. Ким заговорила первая.

— Я отношу свою неуверенность в себе при общении, которая проявилась во время учебы в колледже, на счет родителей. Причина была именно в них. В моих с ними отношениях, — сказала она. — С вами было то же самое?

— Именно так, — ответил Эдвард.

— Просто удивительно, как важна в жизни правильная самооценка, — рассуждала Ким, — и немного страшно сознавать, что в детстве любая малость может непоправимо ее подорвать.

— В зрелом возрасте тоже, — не согласился с ней Эдвард. — А уж если подорвано самоуважение, то неизбежно нарушается поведение. Проблема заключается в том, что процесс может стать неуправляемым, автономным и повлечь за собой биохимические изменения, которые сами по себе уже будут работать в направлении снижения самооценки. Таким образом, замыкается порочный круг.

— Сейчас мы опять заговорим о прозаке? — догадалась Ким.

— Косвенно. — Эдвард не принял издевки. — У некоторых больных прозак может исправить положение.

— Стали бы вы, учась в колледже, принимать прозак, если бы он тогда был вам доступен? — спросила Ким.

— Возможно, — признался Эдвард. — Думаю, мой жизненный опыт тогда был бы другим.

Ким украдкой искоса взглянула на Эдварда. Тот улыбался. Она почувствовала, что он только что сказал ей нечто очень личное и сокровенное.

— Если не хотите, можете не отвечать на мой вопрос, который мне, пожалуй, не следует вам задавать. Но я все же спрошу. Вы сами принимали когда-нибудь прозак?

— Я охотно отвечу на ваш вопрос, — проговорил Эдвард. — Я какое-то время принимал его пару лет назад. Тогда умер мой отец, и у меня началась небольшая депрессия. Я не ожидал, что моя реакция на его смерть будет такой тяжелой, учитывая наши с ним непростые отношения. Один коллега посоветовал принимать прозак, и я последовал его совету.

— Прозак помог ликвидировать депрессию?

— Помог. Я в этом убежден, — ответил Эдвард. — Это произошло не сразу, но со временем. Однако самое интересное, на фоне приема прозака у меня появилась несвойственная мне напористость. Я не рассчитывал, что она проявится в результате лечения, поэтому такой необычный эффект нельзя считать эффектом плацебо. Несмотря на его неожиданность, этот эффект тоже пришелся мне по вкусу.

— А были ли какие-нибудь побочные эффекты? — спросила Ким.

— Очень легкие. Но в них не было ничего ужасного. В сравнении с депрессией это ничего не значащая мелочь, на которую не стоило обращать никакого внимания.

— Интересно, — искренне проговорила Ким.

— Надеюсь, мое признание в том, что я принимал психотропные лекарства, не встревожило вас, что вполне возможно, учитывая ваш фармакологический пуританизм.

— Не говорите глупостей, — рассердилась Ким. — Как раз наоборот, я уважаю вашу прямоту. Кроме того, кто я такая, чтобы судить вас? Я никогда не принимала прозак, но, учась в колледже, я лечилась у психотерапевта. Так что мы квиты.

Эдвард рассмеялся.

— Ну, приехали! — воскликнул он. — Значит, мы оба психи!

Они нашли маленький скромный ресторанчик, где подавали свежую рыбу. Все места в зале были заняты, и им пришлось сидеть за стойкой бара. Они ели печеную рыбу и пили ледяное пиво. На десерт заказали старинный индейский пудинг и мороженое.

После шумной атмосферы ресторана на обратном пути в имение они наслаждались тишиной в машине. Въезжая в ворота, Ким заметила, что Эдвард явно нервничает. Он ерзал на месте и часто откидывал со лба волосы.

— Что с вами? — спросила Ким.

— Все в порядке, — ответил он заикаясь.

Ким остановилась рядом с машиной Эдварда, притормозила, но не стала выключать двигатель. Она ждала, понимая, что у него что-то на уме.

— Вы не хотите заехать ко мне на обратном пути? — наконец выпалил он.

Это приглашение поставило Ким в затруднительное положение. Она понимала, какого труда и мужества потребовали от Эдварда эти слова, и не хотела, чтобы он чувствовал себя отвергнутым. В то же время она знала, что завтра ей придется заниматься тяжелыми больными и надо быть в хорошей физической форме. Наконец ее профессионализм победил.

— Мне очень жаль. Но сегодня уже слишком поздно, я очень устала, а завтра мне надо вставать в шесть часов. Потом, я учусь в вечерней школе, и сегодня мне еще надо сделать домашнее задание, — добавила она, пытаясь смягчить свой отказ.

— Но еще рано, только начало десятого, — настаивал он. Ким удивилась такой настойчивости и почувствовала неловкость.

— Мне кажется, что мы взяли слишком быстрый для меня темп, — сказала она. — Мне с вами очень легко и приятно, но я не хочу форсировать события.

— Да, конечно, — согласился Эдвард. — Совершенно очевидно, что я с вами тоже очень хорошо себя чувствую.

— Мне очень нравится ваше общество, — продолжала Ким. — На этой неделе я свободна в пятницу и субботу, так что если это не помешает вашей работе, то…

— Может, мы пообедаем в четверг? — спросил Эдвард. — И вы не будете в этот вечер делать уроки?

Ким рассмеялась.

— Я с удовольствием пообедаю с вами. Думаю, что к тому времени я наверняка справлюсь со своими домашними заданиями.

4

Пятница, 22 июля 1994 года

Ким несколько раз моргнула и окончательно открыла глаза. В первый момент она никак не могла сообразить, где находится. Незнакомые оконные занавески скупо пропускали и без того не слишком яркий утренний свет. Повернув голову и увидев спящего рядом Эдварда, она сразу все вспомнила.

Инстинктивно Ким закрылась до подбородка простыней. На новом месте она чувствовала себя неловко и неуютно.

«Какая же ты лицемерка!» — мысленно сказала она себе.

Прошло всего несколько дней с тех пор, как она говорила Эдварду, что не хочет торопить события, и вот, пожалуйста, она просыпается в его постели. Еще никогда отношения с мужчинами не заканчивались у нее такой скорой интимной близостью.

Решив одеться, пока Эдвард не проснулся, Ким попыталась осторожно выскользнуть из постели. Попытка не удалась. Отвратительный маленький белый терьер Эдварда по кличке Буфер громко зарычал и оскалил зубы. Сидя у изножья кровати, он явно стерег каждое движение гостьи.

Эдвард проснулся, сел, пинком отпихнул собаку от кровати и со стоном снова повалился на подушку.

— Который час? — пробурчал он, не открывая глаз.

— Начало седьмого.

— Почему ты так рано проснулась? — спросил он.

— Я уже привыкла, — ответила Ким. — Я всегда просыпаюсь в это время.

— Но ведь мы легли почти в час.

— Это не имеет значения, — сказала Ким. — Прости, пожалуйста, мне просто не надо было у тебя оставаться.

Эдвард открыл глаза и внимательно посмотрел на Ким.

— Тебе неудобно здесь? — спросил он. Ким кивнула.

— Мне очень жаль, что так произошло, не надо было тебя уговаривать остаться.

— Это не твоя вина, — возразила Ким.

— Но ты же хотела уйти, значит, это моя вина, — настаивал Эдвард.

Они обменялись короткими взглядами и одновременно улыбнулись.

— Мы, кажется, начинаем повторяться, — не погасив улыбки, произнесла Ким. — Мы снова начали наперегонки извиняться.

— Это было бы очень смешно, когда бы не было так грустно, — проговорил Эдвард. — Я надеялся, что хоть теперь-то нам удастся сдвинуться с мертвой точки.

Ким повернулась к нему и обвила его руками. Некоторое время они молчали, наслаждаясь объятием. Молчание нарушил Эдвард.

— Ты все еще испытываешь неудобство?

— Нет, — ответила Ким. — Мы просто поговорили о нем, и оно исчезло.

Когда Эдвард отправился в душ, Ким позвонила Марше, которая вот-вот должна была уйти на работу. Марша очень обрадовалась, услышав ее голос, но все же мягко упрекнула Ким за то, что та не позвонила ей накануне вечером и не предупредила, что не придет ночевать.

— Да, мне, конечно, следовало позвонить, — признала Ким.

— Отсюда я могу заключить, что вечер прошел удачно, — скромно заметила Марша.

— Все прекрасно, — согласилась Ким. — Просто когда я спохватилась, было уже так поздно, что я не стала звонить. Ты, наверное, уже спала, а мне не хотелось тебя будить. Кстати, ты не забыла накормить Шебу? — добавила она, меняя тему. Марша сразу все поняла, она слишком хорошо знала свою подругу.

— Твоя ненаглядная кошечка пообедала с большим аппетитом, — сообщила Марша. — Да, чуть не забыла, есть еще одна новость. Вчера вечером звонил твой отец. Просил при случае перезвонить ему.

— Мой отец? — переспросила Ким. — Он же мне никогда не звонит.

— Мне ты можешь не рассказывать об этом. Мы живем с тобой несколько лет, и я ни разу не разговаривала с ним по телефону.

Выйдя из душа, Эдвард удивил Ким предложением пойти позавтракать на Гарвард-сквер. Она думала, что он сразу очертя голову бросится в лабораторию.

— У меня в запасе еще два часа, — объяснил Эдвард. — Лаборатория подождет. К тому же за последний год это был самый приятный для меня вечер, и я хочу его продлить.

Радостно улыбнувшись, Ким обвила руками шею Эдварда и тесно приникла к нему. Чтобы дотянуться до его лица, ей пришлось привстать на цыпочки. Он вернул ей ласку с избытком.

Они сели в машину Ким: ее надо было срочно убирать, поскольку Ким оставила ее накануне в неположенном месте. На Гарвард-сквер Эдвард повел ее в студенческую забегаловку, где они позавтракали яичницей с беконом и выпили по чашке кофе.

— Какие у тебя планы на сегодня? — спросил Эдвард. В столовой стоял невыносимый шум — экзаменационная сессия была в полном разгаре, и ему приходилось кричать.

— Поеду в Салем, там началась реконструкция коттеджа. Я хочу посмотреть, что делается, — сказала Ким. Она назвала старый дом коттеджем, чтобы подчеркнуть, что речь идет не о замке.

— Когда ты рассчитываешь вернуться?

— Пораньше, во второй половине дня, — ответила Ким.

— Может быть, мы встретимся в Харвест-баре в восемь?

— Договорились, — согласилась Ким.

После завтрака Эдвард попросил Ким подбросить его к зданию Гарвардских биологических лабораторий.

— Может, я отвезу тебя домой, чтобы ты взял свою машину? — предложила Ким.

— Нет, спасибо, — отказался Эдвард. — В кампусе я сейчас не найду свободного места для парковки. Я доеду на университетском автобусе. Я часто так делаю. Очень выгодно жить недалеко от работы.

Ким высадила его на углу Киркленд-стрит и Дивинити-авеню. Он стоял у обочины и махал ей до тех пор, пока она не скрылась из виду. Он понимал, что любит, и любим, и ему нравилось ощущение собственной влюбленности. Повернувшись, он зашагал по Дивинити-авеню. Ему хотелось петь. Особенное наслаждение доставляло то, что ему начало казаться, будто Ким испытывает по отношению к нему такие же чувства. Все, что ему оставалось, — это надеяться, что связь их продлится не один день. Он вспомнил о цветах, которые посылал ей каждый день, и подумал, не переусердствовал ли он с этим, но проблема заключалась в том, что в любви Эдвард был сущим младенцем, поэтому ему не удалось прийти ни к какому выводу.

Войдя в биологический корпус, Эдвард посмотрел на часы. Было уже около восьми. Поднимаясь по лестнице, он беспокоился, что ему придется ждать прихода Скрэнтона. Но опасения его оказались напрасны. Кевин был на месте.

— Я очень рад, что ты пришел, — сказал Кевин. — Я как раз собирался тебе звонить.

— Ты нашел Clavicepspurpurea? — с надеждой в голосе спросил Эдвард.

— Нет, — ответил Кевин, — не Claviceps.

— Вот черт! — ругнулся Эдвард. От отчаяния он буквально рухнул на стул. В груди появилось неприятное ощущение разочарования и пустоты. Он так рассчитывал на положительный результат, он так надеялся сделать приятное Ким. Он хотел преподнести ей Claviceps как дар науки, чтобы снять с Элизабет напрасное и несправедливое обвинение.

— Не смотри таким букой, — проговорил Кевин. — Там не оказалось Claviceps, но зато там выросла куча другой плесени. Один из ее видов морфологически напоминает Clavicepspurpurea, но это неизвестный доселе науке вид.

— Ты шутишь, — недоверчиво произнес Эдвард. Лицо его несколько просветлело. По крайней мере, они сделали открытие.

— Конечно, это не бог весть как удивительно, — продолжал Кевин. При этих словах лицо Эдварда снова потемнело. — В настоящее время известно около пяти тысяч видов грибков. Многие специалисты полагают, что на самом деле в природе существует от ста тысяч до четверти миллиона их видов.

— Другими словами, ты хочешь сказать, что это не такое уж фундаментальное открытие? — спросил Эдвард с кислой миной.

— Я не хочу выносить никаких оценочных суждений, — возразил Кевин. — Но в этой плесени ты, возможно, найдешь что-нибудь интересное. Это аскомицет, который так же, как Claviceps, образует плотные колонии.

Кевин протянул руку над столом и высыпал в ладонь Эдварда несколько маленьких ядрышек. Эдвард попробовал их на ощупь кончиком указательного пальца. По плотности и размерам предметы эти напоминали рисовые зерна.

— Ты мне лучше скажи, что это такое — плотные колонии? — поинтересовался Эдвард.

— Так называются вегетативные покоящиеся споры определенных видов грибков, — ответил Кевин. — Они отличаются от простых одноклеточных спор тем, что являются многоклеточными, содержат грибные волокна, или гифы, а также запасы питательных веществ.

— Почему ты думаешь, что они представляют для меня интерес? — спросил Эдвард. Вдруг ему пришло в голову, что эти штучки похожи на зернышки, встречающиеся в ржаном хлебе. Он принюхался. Эти зернышки запаха не имели.

— Потому что именно колонии спор Claviceps содержат биоактивные алкалоиды, вызывающие эрготизм, — ответил Кевин.

— О! — воскликнул Эдвард. В нем вновь пробудился интерес к зернышкам на ладони. — И каковы же шансы, что в этих маленьких жучках содержатся те же алкалоиды, что и в Claviceps?

— Ну, это, я полагаю, вопрос одного дня, — ответил Кевин. — Лично я думаю, что шансы достаточно высоки. Не так уж много на свете грибков, которые образуют такие колонии спор. Очевидно, этот новый вид родственен грибкам рода Clavicepspurpurea.

— Почему бы нам не попробовать их? — задумчиво произнес Эдвард.

— Что ты хочешь этим сказать? — забеспокоился Кевин. Он подозрительно уставился на Эдварда.

— Почему бы нам не изготовить этакий отвар из этих штучек и не попробовать его на вкус? — настаивал на своем Эдвард.

— Я надеюсь, ты пошутил? — поинтересовался Кевин.

— Я нисколько не шучу, — возразил Эдвард. — Мне интересно знать, производит ли этот гипотетический алкалоид галлюциногенный эффект. Самый лучший способ узнать это — попробовать принять его внутрь.

— Ты определенно спятил! — воскликнул Кевин. — Микотоксины могут оказаться весьма мощными, это подтвердит любой, кто травился грибами. Токсикологи каждый год открывают все новые и новые яды. Ты идешь на огромный неоправданный риск.

— Где твоя страсть к приключениям? — спросил Эдвард, поддразнивая друга. Он встал. — Можно я использую твою лабораторию для этого маленького эксперимента?

— Не уверен, что хочу в нем участвовать, — упорствовал Кевин. — Ты что, серьезно хочешь это сделать?

— Конечно, серьезно, — ответил Эдвард.

Кевин повел Эдварда в лабораторию и спросил, что ему нужно из оборудования. Эдвард потребовал ступку, пестик, дистиллированную воду, слабую кислоту для осаждения алкалоидов, фильтровальную бумагу, литровый цилиндр и миллилитровую пипетку.

— Это сумасшествие, — недоумевал Кевин, подбирая необходимые Эдварду материалы.

Эдвард приступил к работе. Для начала он измельчил в ступке несколько зернышек. Полученную массу он залил водой, чтобы экстрагировать алкалоид. Когда он добавил к полученному раствору немного слабой кислоты, из него выпал осадок в виде небольшого количества белой массы. Процедив раствор через фильтровальную бумагу, Эдвард получил несколько кристалликов преципитата — белого осадка. Кевин следил за его действиями с недоверчиво-удивленным видом.

— Только не говори мне, что ты собираешься это съесть, — произнес он с нарастающей тревогой.

— Ну что ты, конечно, нет, — успокоил его Эдвард, — не настолько же я глуп.

— Я думал, ты хочешь меня одурачить, — признался Кевин.

— Слушай, — сказал Эдвард, — меня интересует галлюциногенный эффект. Если полученное вещество обладает этим эффектом, то в микроскопических количествах. По весу это будет выражаться в микрограммах. — Эдвард налил литр дистиллированной воды в мерный цилиндр, подцепил на кончик шпателя мизерную щепотку осадка и бросил ее в воду. Сделав это, он закупорил цилиндр и энергично встряхнул его несколько раз. — Мы можем работать с этим веществом полгода и не знать, обладает оно галлюциногенным эффектом или нет, — рассуждал Эдвард. — Для окончательного ответа нам нужен человеческий мозг. Мой доступен здесь и сейчас. Когда дело касается науки, я становлюсь человеком действия.

— А как насчет возможной нефротоксичности? Я хочу сказать, не испортишь ли ты себе почки? — спросил Кевин.

Эдвард состроил презрительную мину.

— В такой-то дозировке? Черт возьми, конечно, нет. Эта доза не составляет и десятой доли токсической дозы ботулинического яда самого мощного из известных токсинов. Кроме того, в этот микрограмм будет входить не только неизвестное нам вещество, но и целая смесь известных, так что риск становится еще меньше, так как концентрация интересующего нас алкалоида становится пренебрежимо малой.

Эдвард попросил Кевина дать ему миллилитровую пипетку. Тот подчинился с явной неохотой.

— Ты точно не хочешь ко мне присоединиться? — спросил Эдвард. — Не упусти случая поучаствовать в интересном научном открытии. — Он рассмеялся и наполнил пипетку раствором.

— Спасибо за предложение, — язвительно ответил Кевин. — Я и мои почечные канальцы стараемся не докучать друг другу.

— Твое здоровье. — Эдвард выпустил содержимое пипетки на язык. Набрав в рот воды, он прополоскал его и проглотил воду.

— Ну что? — поинтересовался Кевин после минутного молчания.

— Чуть-чуть горчит. — Эдвард почмокал губами и несколько раз открыл и закрыл рот, чтобы лучше ощутить вкус.

— Что-нибудь еще чувствуешь? — не отставал Кевин.

— Начинается легкое головокружение, — ответил Эдвард.

— Черт, мне кажется, головокружение у тебя было до того, как ты выпил эту гадость, — пробурчал Кевин.

— Признаю, что этот эксперимент проводится без должного научного контроля, — усмехнулся Эдвард. — Все, что я сейчас ощущаю, может быть обыкновенным эффектом плацебо.

— Я действительно не хочу больше в этом участвовать, — сказал Кевин. — Я настаиваю, чтобы ты сегодня же сдал на анализ мочу и проверил содержание в крови связанного азота.

— О-о-о! — воскликнул Эдвард. — Что-то начинает происходить!

— Боже мой! — отозвался Кевин. — Что именно?

— Перед глазами перемещаются бесформенные, похожие на амеб, цветные пятна. Картина, как в калейдоскопе.

— О Господи! — воскликнул Кевин. Он вгляделся в лицо друга. Было похоже, что тот пребывает в трансе.

— Теперь слышу звуки — как будто кто-то играет на синтезаторе. Во рту небольшая сухость. Появилось новое ощущение: по рукам побежали мурашки, появились парестезии — как будто меня кусают блохи или кто-то пощипывает за руки. Это очень странное ощущение.

— Позвать кого-нибудь? — тревожно спросил Кевин.

Внезапно Эдвард протянул вперед руки и схватил пораженного Кевина за запястья. Хватка Эдварда оказалась неожиданно сильной.

— Такое ощущение, что комната ходит ходуном. Появилось легкое удушье.

— Пора, кажется, позвать на помощь, — всполошился Кевин. Его собственное сердце колотилось как сумасшедшее. Он оглянулся на телефон, но Эдвард не разжимал хватки, не давая Кевину сдвинуться с места.

— Все хорошо, — успокоил Эдвард. — Я больше не вижу цветных пятен, все проходит.

Эдвард закрыл глаза и продолжал неподвижно стоять, все еще держа Кевина за руки.

Через некоторое время Эдвард открыл глаза и глубоко вздохнул.

— Уф! — произнес он. И только тут понял, что стоит, вцепившись в Кевина. Он разжал руки, перевел дух и одернул пиджак. — Мне кажется, мы получили ответ на вопрос, — констатировал он.

— Это был полнейший идиотизм, — ругался Кевин. — Ты страшно напугал меня своим чудачеством. Я уже был готов вызвать «скорую».

— Успокойся, — сказал ему Эдвард. — Все было не так уж плохо. Не стоит волноваться из-за психоделического эффекта продолжительностью каких-то шестьдесят секунд.

Кевин взглянул на часы:

— Это продолжалось не шестьдесят секунд, а добрых двадцать минут.

Эдвард посмотрел на стенные часы.

— Любопытно, — отметил он. — Значит, чувство времени тоже страдает.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Кевин.

— Отлично, — уверенно ответил Эдвард. — И даже лучше, чем отлично. Я чувствую… — Он помолчал, подыскивая подходящие слова. — Я чувствую себя необычайно энергичным, как будто только что хорошо отдохнул. У меня такое ощущение, будто я стал ясновидящим, настолько обострены все чувства. Испытываю нечто вроде небольшой эйфории, но это, возможно, испытываю потому, что получен хороший результат: мы только что удостоверились, что этот грибок может вызывать галлюцинации.

— Давай поаккуратнее обращаться с местоимением «мы», — поправил Кевин, — это ты удостоверился, а не я. Я отказываюсь брать на себя ответственность за это безумие.

— Интересно, в этом грибке содержатся те же алкалоиды, что и в Claviceps? — поинтересовался Эдвард. — Я не почувствовал ни малейших признаков нарушения периферического кровообращения, а ведь это весьма частый симптом эрготизма.

— Пообещай мне, по крайней мере, что ты сегодня сдашь общий анализ мочи и крови на содержание связанного азота или креатинина, — попросил Кевин. — Может, тебе и все равно, но я волнуюсь.

— Если мои анализы позволят тебе сегодня спокойно уснуть, то я их сдам — для твоего успокоения, — пообещал Эдвард. — Кстати, ты можешь дать мне еще колоний?

— Могу, потому что я знаю, на какой среде надо выращивать эти грибки, — ответил Кевин. — Но сколько там будет колоний, я предсказать не могу. Грибки не слишком часто балуют нас их образованием.

— Ну, постарайся, сделай, что возможно, — попросил Эдвард. — Помни, что мы можем написать прелестную маленькую статью на эту тему.

Спеша на автобусную остановку, Эдвард продолжал радоваться результату, так неожиданно свалившемуся ему на голову. Он не мог дождаться момента, когда расскажет Ким о том, что теория отравления, лежавшего в основе салемских припадков, получила новое подтверждение.

Не меньше, чем ходом реконструкции имения, Ким была взволнована неожиданным звонком отца. Ей было очень любопытно, зачем она так срочно ему понадобилась. Уверенная, что в этот час он еще не уехал в свой бостонский офис, она свернула на Марблхед.

Войдя в дом, она прошла прямо на кухню. Как Ким и ожидала, Джон сидел за столом, склонившись над чашкой кофе и кипой утренних газет. Это был крупный мужчина, который, по отзывам знавших его в прежние годы людей, учась в Гарварде, слыл неплохим спортсменом. Его голову венчала шапка густых волос, таких же темных и блестящих, как у Ким. Годы оставили в его шевелюре умеренную седину, которая придавала ему вид благородного отца семейства.

— Доброе утро, Кимми, — сказал он, не отрываясь от газеты.

Ким подошла к «эспрессо» и, налив себе кофе, добавила к нему взбитых сливок.

— Как ведет себя машина? — спросил он. Громко зашуршала бумага. Отец перевернул газетный лист. — Надеюсь, что ты, как я тебе советовал, регулярно проходишь техосмотр?

Ким не ответила. Она уже привыкла к тому, что отец обращается с ней как с маленькой девочкой, ей это не очень нравилось и вызывало глухое чувство протеста. Он вечно давал ей советы на тему «Как содержать в надлежащем порядке свою жизнь». Чем старше она становилась, тем больше крепло ее убеждение в том, что он не имеет права давать кому бы то ни было советы, в особенности учитывая, во что он превратил свою жизнь и свой собственный брак.

— Мне сказали, что ты вчера звонил мне, — проговорила она, устраиваясь с чашкой кофе в нише окна, выходящего на океан.

Джон отложил газету.

— Да, действительно, я звонил. Джойс передала мне, что ты стала интересоваться личностью Элизабет Стюарт и задала ей какие-то вопросы. Это меня несколько удивило, и я решил позвонить, чтобы узнать, почему ты решила расстроить свою мать таким экстравагантным способом.

— Я нисколько не хотела ее расстроить, — возразила Ким. — Я просто заинтересовалась личностью Элизабет и задала несколько вопросов, чтобы узнать основные факты ее биографии. Например, мне хочется знать, действительно ли Элизабет была повешена за колдовство или это просто слух и семейное предание.

— Она действительно была повешена, — ответил Джон. — В этом я могу тебя заверить. Могу тебя также заверить в том, что наша семья сделала все возможное, чтобы скрыть этот факт. Поэтому, думаю, тебе лучше оставить это дело в покое.

— Но зачем делать из этого такой секрет триста лет спустя после всех событий? — не сдавалась Ким. — В этом же нет никакого смысла.

— Нет никакой разницы — имеет это для тебя смысл или нет! — отрезал Джон. — Это было унижением тогда, остается унижением и сейчас.

— Отец, ты хочешь сказать, что тебя очень тревожит этот вопрос? — удивилась Ким. — Или ты хочешь сказать, что то давнее дело очень тебя унижает?

— Ну, не особенно, конечно, — вынужден был признать Джон. — Это больше беспокоит твою мать, что не должно тебя удивлять. Не лезь к ней с расспросами, ей и без этого проблем хватает.

Ким прикусила язык. В этой ситуации трудно было удержаться от того, чтобы не лягнуть, как следует отца. Вместо этого Ким сообщила, что она не только заинтересовалась Элизабет, но и прониклась к ней симпатией.

— На каком же основании? — раздраженно поинтересовался Джон.

— Я нашла ее портрет, спрятанный в самом дальнем углу дедушкиного винного погреба, — пояснила Ким. — Глядя на него, я убедилась, что она и в самом деле существовала. У нее даже глаза такого же цвета, как у меня. Потом я вспомнила, что с ней произошло в дальнейшем. Она определенно не заслужила участи быть повешенной. В такой ситуации трудно не проникнуться к человеку симпатией.

— Я знал об этом портрете, — признался Джон. — Скажи на милость, что ты делала в погребе?

— Ничего особенного, я просто осмотрела его. То, что я нашла портрет, — простое совпадение, потому что недавно я прочитала несколько книг о салемских процессах. То, что я узнала, только усилило мою симпатию к Элизабет. Через короткое время после этих судилищ судьи выражали сожаление и раскаяние. Даже тогда было ясно, что на смерть послали невинных людей.

— Не все были невинны, — заявил Джон.

— Мама утверждает то же самое. Что такого сделала Элизабет, что ты отказываешься считать ее невиновной?

— Теперь ты хочешь припереть к стенке меня. Я не знаю всех подробностей, но отец рассказывал мне, что Элизабет была причастна к колдовству.

— Как именно? — настаивала на своем Ким.

— Я уже сказал, что не знаю подробностей, моя юная леди, — начал злиться Джон. — Ты и так задаешь слишком много вопросов.

«А теперь ступай в свою комнату», — мысленно закончила Ким его фразу. Интересно, отец когда-нибудь поймет, что она уже давно повзрослела? Когда же он начнет вести себя с ней, как со взрослым человеком?

— Послушай меня, Кимми. — Голос его звучал умиротворяюще и по-отечески ласково. — В твоих же интересах не копаться в прошлом, особенно в том, что касается этого дела. Это копание приведет только к новым неприятностям.

— При всем моем к тебе уважении, папа, — проговорила Ким, — я хочу спросить, каким образом это знание может повредить моему благополучию?

Джон задохнулся от благородного негодования.

— Позволь уж, я скажу, что думаю по этому поводу, — продолжала Ким с нехарактерной для нее напористостью, — я верю, что причастность Элизабет к салемскому происшествию могла рассматриваться как унижение в те времена, когда все это случилось. Я могу поверить в то, что тогда это могло повредить делу, так как ее муж, Рональд, основал компанию «Маритим лимитед», которая обеспечивала поколения семьи Стюарт и продолжает делать это до сих пор. Но то, что причастность Элизабет до сих пор ложится пятном на нашу семью, абсурдно и оскорбительно для ее памяти. В конце концов, она наша прапрабабушка. Не будь ее, мы бы не сидели сейчас здесь. Один этот факт заставляет меня удивляться тому, что даже упоминание ее имени вызывает у вас такой негативный рефлекс. Это же смешно.

— Если ты не можешь понять это с высоты своего эгоистичного восприятия, — раздраженно произнес Джон, — то подумай хотя бы о матери. Эти события унижают Джойс, и не важно, по какой причине. Прими все как факт. Если ты хочешь найти свидетельства, оправдывающие Элизабет, ищи их, но не вмешивай в это дело мать.

Ким поднесла к губам остывший кофе и сделала глоток. Она сдалась. С отцом совершенно невозможно разговаривать. Подобные попытки почти всегда были бесплодны. С ним можно было иметь дело только в одном случае — когда беседа носила односторонний характер, если отец говорил, что надо делать и как именно. Очевидно, он по недоразумению путал обязанности отца и инструктора.

— Мама также рассказала мне, что ты решила переделать дом в имении, — добавил Джон, восприняв молчание Ким, как признак того, что она согласилась с его мнением об Элизабет и последует его советам. — Что именно ты решила там сделать?

Ким поведала отцу о своем решении обновить старый дом и жить в нем. Пока она рассказывала, Джон продолжал просматривать газеты. Когда дочь закончила, отец спросил, что она собирается делать с замком и его обстановкой.

— Я ничего не собираюсь менять в замке, — ответила Ким. — Во всяком случае, до возвращения Брайана.

— Хорошо. — Джон перевернул страницу «Уолл-стрит джорнэл».

— Кстати, о маме, где она? — спросила Ким.

— Наверху, — ответил Джон. — Она неважно себя чувствует и не хочет никого видеть.

Когда несколько минут спустя Ким покидала дом, она испытывала грустное, тревожное чувство — смесь жалости, гнева и отвращения. Садясь в машину, она говорила себе, что ненавидит брак своих родителей. Заводя мотор, она поклялась себе, что уж ее-то никогда не заманят в такую ловушку.

Ким выехала с подъездной дорожки и направилась в Салем. Во время поездки она напомнила себе, что, несмотря на отвращение к тем отношениям, которые были между ее родителями, она сама чуть было не повторила ту же ошибку. По этой-то причине она так бурно отреагировала на поездки Киннарда, который делал, что хотел, на словах высказывая желание связать с ней свою жизнь.

Внезапно Ким улыбнулась. Ее мрачные мысли рассеялись, когда она вспомнила о цветах, которые каждый день присылал ей Эдвард. С одной стороны, ее это смущало, с другой же — это было свидетельством его внимания и заботы. В одном она была совершенно твердо уверена: Эдвард никогда не будет бабником. В ее представлении бабником мог быть такой напористый и агрессивный тип, как ее отец, или, например, Киннард.

Как бы ни расстроил Ким разговор с отцом, он оказал на нее воздействие, противоположное тому, на которое отец рассчитывал: интерес Ким к личности Элизабет только возрос. Проезжая через городок Салем, Ким заехала на общественную стоянку.

Оставив машину, Ким пошла в институт «Пибоди-Эссекс», культурно-историческую ассоциацию, располагавшуюся в нескольких старых отремонтированных домах в центре города. Кроме многих других функций, институт служил хранилищем документов о Салеме и его пригородах, были среди этих документов и свидетельства о процессах.

Служительница на входе взяла с Ким плату за посещение и направила ее в библиотеку, до входа в которую надо было подняться всего на несколько ступенек. Ким поднялась по этим ступенькам и, открыв тяжелую филенчатую дверь, оказалась в библиотеке. Зал был оформлен в стиле начала девятнадцатого века: высокие потолки, лепные карнизы и стены, обитые темным деревом. В центральном зале сохранились мраморные камины, канделябры, темные дубовые столы и капитанские кресла. В зале стояла чуткая библиотечная тишина, и ощущался запах книжной пыли.

Дружелюбная библиотекарша по имени Грейс Михен сразу же пришла на помощь Ким. Грейс оказалась милой старушкой с седыми волосами и добрым лицом. В ответ на вопрос Ким она показала ей, как искать требовавшиеся той документы, касающиеся салемских процессов: обвинения, доносы, постановления об аресте, взятые под присягой показания, клятвы судей, протоколы предварительных слушаний, постановления о заключении под стражу и приговоры. Все это было аккуратно обозначено в каталогах, состоявших из старомодных карточек, разложенных по ящикам.

Ким была приятно удивлена обилием столь легкодоступного материала. Неудивительно, что о салемских процессах написано так много книг. Этот институт просто рай для исследователей.

Как только библиотекарь оставила Ким одну, та немедленно атаковала картотеку. Неимоверно волнуясь, она искала имя Элизабет Стюарт. Ким была уверена, что, так или иначе, оно должно быть где-то упомянуто. Но скоро ее постигло разочарование. В бумагах не было имени Элизабет Стюарт. Там даже не упоминалась фамилия Стюарт.

Вернувшись к столу библиотекаря, Ким прямо спросила женщину об Элизабет Стюарт.

— Это имя мне незнакомо, — ответила Грейс. — Вы знаете, каким образом она была причастна к процессам?

— Я уверена, что она была одной из обвиняемых, — ответила Ким. — По приговору она была повешена.

— Этого не могло быть, — без колебаний заявила Грейс. — Я специалист по документам, касающимся процессов. Я ни разу не встречала там имя Элизабет Стюарт. Она не проходила по делу даже как свидетельница. Этим вопросом занималось так много людей, что пропустить ее имя в списке из двадцати казненных было бы просто невозможно. Кто сказал вам, что она была в числе обвиняемых?

— Это слишком долгая история, — уклонилась от прямого ответа Ким.

— Очевидно, вам сказали неправду, — заверила Грейс. — Ошибки быть не могло.

— Понятно. — Ким не стала спорить. Она поблагодарила Грейс и вернулась к каталогу.

Оставив попытки найти то, что ее интересовало в документах о процессе, она обратила свое внимание на другой важный источник, хранившийся в институте: генеалогическую информацию о семьях графства Эссекс.

На этот раз Ким почерпнула массу сведений о Стюартах. Действительно, они занимали почти целиком каталожный ящик. Просматривая каталог, Ким убедилась, что существует два клана Стюартов: тот, из которого происходит она сама, и другой, имеющий более короткую историю.

Через полчаса Ким нашла краткое упоминание об Элизабет Стюарт. Она родилась четвертого мая 1665 года от Джеймса и Элайши Фланаган, а умерла девятнадцатого июля 1692 года. Причина смерти в справке не указана. Быстро произведя вычитание, Ким убедилась, что Элизабет умерла в возрасте двадцати семи лет!

Ким подняла голову и невидящим взглядом уставилась в окно. Она почувствовала, что ее спина покрылась мурашками. Ким было двадцать семь лет, и родилась она тоже в мае. Правда, не четвертого, а шестого, но все равно очень близко. Вспомнив об их чисто физическом сходстве и о том, что она собирается переехать в дом, где жила Элизабет, Ким удивилась такому обилию совпадений. Может быть, все эти совпадения не случайны?

— Простите, — обратилась к ней Грейс Михен, возвращая Ким к реальности. — Я принесла вам список лиц, которые были повешены по обвинению в колдовстве. Там приводятся даты казни с упоминанием дня недели, города, откуда были родом осужденные, их вероисповедания, если об этом есть сведения, и их возраста. Как вы видите, здесь нет фамилии Стюарт, хотя список этот исчерпывающий.

Ким еще раз поблагодарила старушку и взяла листок бумаги. После того, как библиотекарь отошла, Ким послушно просмотрела список и уже хотела отложить его в сторону, как вдруг ее внимание привлекла дата: вторник, 19 июля 1692 года. В этот день были казнены пять человек. Посмотрев еще раз на дату смерти Элизабет, Ким убедилась, что даты смерти и казни совпадали. Ким понимала, что это совпадение не доказывает, что Элизабет тоже была повешена. Но даже если это и совпадение, оно настораживает.

Потом Ким поняла еще кое-что. Подумав о прошедшем вторнике, она вспомнила, что это тоже было девятнадцатое число. Посмотрев еще раз на список, который дала ей Грейс, она поняла, что календарные даты 1692 года совпадали с датами 1994 года. Было ли это еще одним совпадением, которое предстояло обдумать Ким?

Вернувшись к генеалогическим сведениям, Ким поискала Рональда Стюарта и обнаружила, что Элизабет не была его первой женой. В 1677 году Рональд женился на Ханне Хатчинсон, от которой в 1678 году у него родилась дочь Джоанна. Но в январе 1679 года Ханна умерла; причина смерти в картотеке не указана. В возрасте тридцати одного года, в 1682 году, Рональд женился на Элизабет Фланаган, от которой в 1682 году у него родилась дочь Сара. В 1683 году у них родился сын Джонатан, а в 1689-м — Дэниел. После смерти Элизабет Рональд женился на младшей сестре Элизабет, Ребекке Фланаган, от которой у него в 1693 году родилась дочь, нареченная Рейчел.

Ким отложила бумаги и снова уставилась в окно, пытаясь привести в порядок свои мысли. В голове ее тревожно звенели колокольчики: ее беспокоил характер Рональда. Снова заглянув в генеалогию, она удостоверилась, что Рональд женился на Элизабет всего лишь через два года после смерти Ханны, а на Ребекке он женился в том же году, когда скончалась Элизабет!

Ким почувствовала какую-то неловкость. Зная амурные наклонности своего отца, она подумала, что, возможно, Рональд страдал тем же пороком и потакал ему с намного, более катастрофическими последствиями для своих жен. Ким пришло в голову, что у Рональда был роман с Элизабет, когда он был женат на Ханне, и роман с Ребеккой во время брака с Элизабет. Как бы то ни было, нельзя отрицать, что Элизабет умерла при весьма странных обстоятельствах. Ким стало интересно, при каких обстоятельствах умерла Ханна.

Ким покачала головой и тихо посмеялась над собой. Она, должно быть, насмотрелась «мыльных опер», поэтому ее воображение совершает такие мелодраматические броски.

Просмотрев еще раз генеалогическое древо Стюартов, Ким узнала, что она сама происходит от сына Рональда и Элизабет Джонатана. Во-вторых, она узнала, что на протяжении последующих трехсот лет ни одну женщину в роду Стюартов не называли Элизабет. При смене такого количества поколений это не могло быть простой случайностью. Ким недоумевала по поводу того позора, который навлекла на свою голову Элизабет, одновременно росло желание узнать, в чем состоял этот позор.

Спускаясь по ступенькам института, Ким собиралась сесть в машину и ехать в имение. Но, оказавшись на последней ступеньке, она заколебалась и передумала. Вспомнив о подозрениях, которые возбудил у нее характер Рональда, о подозрениях, что он вел со своими женами нечестную игру, она приняла другое решение. Вернувшись в институт, она спросила, как ей добраться до здания суда графства Эссекс.

Суд располагался на Федерал-стрит, недалеко от «Дома ведьмы», в помпезном дворце, выстроенном в духе Позднего Возрождения. Дом стоял на мощном фундаменте и был обрамлен массивными дорическими колоннами. Ким вошла внутрь и спросила, как ей пройти в отдел протоколов судебных дел.

Ким пришла на авось, не имея ни малейшего представления, найдет она здесь что-нибудь или нет. Во-первых, она не знала, сохранились ли в течение столь долгого времени эти протоколы, и если да, то допускают ли к ним широкую публику. Как бы то ни было, она представилась и, добравшись до соответствующего кабинета, попросила разрешения взглянуть на протоколы всех судебных дел, касающихся Рональда Стюарта, родившегося в 1653 году.

Клерком оказалась сонная женщина неопределенного возраста. Если ее и удивила просьба Ким, то она не выдала этого ни единым жестом. В ответ она нажала на клавишу компьютерного терминала. Посмотрев на экран, она, ни слова не говоря, вышла из комнаты. Ким подумала, что желающие узнать подробности эры салемских процессов буквально заездили местных слуг закона и смертельно им надоели.

Переминаясь с ноги на ногу, Ким взглянула на часы. Уже половина одиннадцатого, а она еще не показывалась в имении.

Женщина-клерк вернулась с большим пакетом из манильской бумаги и вручила его Ким.

— Эти документы нельзя выносить из помещения, — предупредила женщина, указывая рукой на стоявшие вдоль стен пластмассовые столики и стулья, — если хотите, можете сесть вон там.

Ким отыскала свободное место и высыпала на стол содержимое пакета. Документов оказалось великое множество. Все они были написаны крупным разборчивым почерком.

Приступая к разбору документов, Ким думала, что все они касаются гражданских исков Рональда к своим должникам. Но с самого начала она нашла нечто более интересное — ссылки на дело о праве наследования, в котором в качестве одной из сторон тяжбы выступал Рональд.

Ким внимательно прочитала документ. Это было решение в пользу Рональда дела о наследстве, возбужденного против него Джекобом Чивером. Из документа Ким поняла, что Джекоб являлся сыном Ханны от предыдущего брака, и что Ханна была значительно старше Рональда. Джекоб свидетельствовал, что Рональд обманным путем заставил его мать изменить текст завещания и тем лишил его, истца, законно причитающейся ему доли наследства. Очевидно, судьи не согласились с его доводами. В результате Рональд унаследовал от Ханны несколько тысяч фунтов стерлингов, сумму по тем временам довольно значительную.

К удивлению Ким, жизнь в те былинные времена не так отличалась от современной, как она раньше себе представляла. Она заблуждалась, думая, что юридические аспекты в те времена были значительно проще, чем теперь. Чтение последнего документа рассеяло эти иллюзии. Ким снова задумалась о характере Рональда.

Следующий документ оказался еще более любопытным. Это был контракт, заключенный одиннадцатого февраля 1681 года между Рональдом Стюартом и Элизабет Фланаган. Он был составлен и подписан до заключения брака в виде временного добрачного соглашения. Речь в контракте шла не о конкретных вещах или деньгах, вовсе нет. Он предоставлял Элизабет право заключать от своего имени контракты и распоряжаться собственностью после ее вступления в брак.

Ким прочла документ целиком. В конце его Рональд собственноручно приписал объяснение. Она узнала четкий разборчивый почерк, которым были заполнены многочисленные счета, найденные ею в замке. Рональд писал: «Намерение мое заключается в том, чтобы в случае, если интересы моих торговых дел потребуют моего длительного отсутствия в городе Салем и повлекут невозможность личного моего участия в делах „Маритим лимитед“, обрученная со мной Элизабет Фланаган могла на законном основании вести наши общие дела от своего имени».

Дойдя до конца документа, Ким перечитала его заново, чтобы убедиться, что она правильно поняла. Содержание контракта поразило ее. Тот факт, что подобный документ был необходим, чтобы удостоверить право Элизабет подписывать договоры, напомнил ей, что в те пуританские времена роль женщины в обществе была совершенно иной, чем теперь. Ее законные права были значительно урезаны по сравнению с правами мужчин. Документ подтверждал те сведения, которые Ким почерпнула из письма Джеймса Фланагана, где оговаривались условия вступления Элизабет в брак.

Отложив в сторону добрачное соглашение, Ким вернулась к остальным бумагам из пакета. Бегло просмотрев пачку документов, касающихся взыскивания долгов, она натолкнулась на по-настоящему интересный документ. Это было прошение Рональда Стюарта об удовлетворении иска о восполнении утраченного. На прошении стояла дата — 26 июля 1692 года, то есть со дня смерти Элизабет прошла ровно одна неделя.

Ким понятия не имела, что такое возмещение утраченного, но смысл стал ей ясен после прочтения самого документа. Рональд писал: «Именем Господа я смиренно прошу Высокий Суд немедленно вернуть в мое распоряжение решающее свидетельство, изъятое в моем доме шерифом Джорджем Корвином и использованное против моей возлюбленной жены Элизабет во время суда, учиненного над ней по обвинению в колдовстве в Особом трибунале 20 июня 1692 года».

На обороте прошения была наложена резолюция, датированная третьим августа того же года. Член магистрата Джон Хэторн отклонил прошение. Резолюция гласила: «Рональду Стюарту, подавшему прошение на имя суда, равно как и на имя его превосходительства губернатора Колонии, дан ответ, что по поводу вышеуказанного свидетельства известно, что, по распоряжению властей, вышеупомянутое свидетельство передано из-под юрисдикции графства Эссекс под юрисдикцию властей графства Суффолк».

В каком-то смысле Ким была довольна. Она нашла косвенное документальное подтверждение того, что Элизабет была приговорена судом к смерти. В то же время она была несколько растеряна, так и не поняв, что же это за свидетельство. Его природа нигде не раскрывалась. Ким еще раз прочитала прошение и резолюцию, надеясь, что пропустила подробности при первом чтении. Но нет, никаких упоминаний о природе свидетельства там не содержалось. Его никто не описывал.

Несколько минут Ким неподвижно сидела за столом, стараясь представить себе, что же это могло быть за свидетельство. Единственное, вокруг чего вращалось ее воображение, это предметы оккультных ритуалов. Так подействовали намеки, сделанные отцом в сегодняшнем разговоре. Вдруг ей в голову пришла идея. Она выписала на листок бумаги дату слушаний в Особом трибунале и подошла к клерку.

— Я бы хотела ознакомиться с протоколами Особого трибунала за 20 июня 1692 года, — сказала она.

Женщина рассмеялась ей в лицо. Потом она вслух повторила просьбу Ким и снова рассмеялась. Растерявшись, Ким спросила, что, собственно, такого смешного она сказала.

— Вы просите показать вам то, что хотели бы увидеть любой Том, Дик или Гарри, — ответила клерк. У нее был такой выговор, словно она только вчера приехала из глухой мэнской деревушки. — Вся беда в том, что таких протоколов не существует. Хотелось бы, чтобы они были, но их нет. Протоколов заседаний Особого трибунала по делу о ведьмах не существует. Все, что у нас есть, — это разрозненные свидетельства и тексты присяги. Но сами протоколы исчезли.

— Как жаль, — произнесла Ким. — Но возможно, вы все же поможете мне. Вероятно, вы знаете, что такое «окончательное свидетельство»?

— Я не юрист, — ответила женщина. — Но подождите. Я сейчас наведу справки.

Женщина скрылась в своем кабинете. Через несколько секунд она снова появилась в сопровождении еще одной пожилой тучной женщины. На ее коротком широком носу с трудом балансировали огромных размеров очки.

— Вас интересует, что такое «окончательное свидетельство»? — спросила эта женщина. — Термин говорит сам за себя. Таким термином обозначают неопровержимую улику. Такая улика не может быть оспорена в суде, и толковать такую улику можно только однозначно.

— Я так и думала. — Ким поблагодарила женщин и вернулась к своему столику. Воспользовавшись ксероксом, стоявшим в углу, она пересняла копию прошения Рональда и резолюции. Потом вложила документы в конверт и вернула его клерку.

Теперь, наконец, Ким имела возможность направиться в имение. Она чувствовала себя немного виноватой — обещала Стивенсу, что приедет утром, а сейчас уже почти полдень. Миновав последний поворот и выехав из-за деревьев на прямую дорогу, ведущую к имению, она увидела несколько грузовиков и фургонов, стоящих у ворот. Виднелась траншея и кучи свежевыкопанной земли. Вокруг не видно ни одной живой души, никого не было даже в траншее.

Ким остановилась и вышла из машины. Полуденная жара и пыль действовали одуряюще, в воздухе стоял дурманящий запах свежевскопанной земли. Ким захлопнула дверцу машины и, приложив ко лбу ладонь козырьком, чтобы заслонить глаза от солнца, осмотрела траншею, проложенную по полю к воротам. В этот момент дверь дома открылась, и оттуда вышел Джордж Харрис. Лицо его блестело от пота.

— Очень рад, что вы смогли приехать, — обрадовался он. — Я все утро пытаюсь вам дозвониться.

— Что-нибудь случилось? — поинтересовалась Ким.

— Ну, как сказать… — уклончиво ответил Джордж. — Давайте я вам лучше все покажу.

Джордж повел Ким к тому месту, где стоял экскаватор.

— Нам пришлось приостановить работу, — сказал Джордж.

— Почему?

Джордж не ответил. Он лишь предложил Ким заглянуть в траншею.

Боясь ступить на край глубокой ямы из опасения соскользнуть в нее, Ким наклонилась и заглянула в траншею. Она поразилась ее глубине, которая, по ее впечатлению, была никак не меньше восьми футов. Из влажных стен траншеи, как миниатюрные метлы, торчали корни. Джордж обратил ее внимание на то место, где траншея внезапно обрывалась, примерно в пятидесяти футах от коттеджа. Недалеко от дна Ким увидела выступающий в яму искореженный конец какого-то деревянного ящика.

— Вот из-за этого нам пришлось остановиться, — пояснил Джордж.

— Что это?

— Боюсь, это гроб.

— Боже мой! — воскликнула Ким.

— Мы нашли и надгробный камень, — сообщил Джордж. — Это настоящая древность.

Они подошли к концу траншеи. На противоположной стороне ее за отвалом земли в траве лежало надгробие из белого мрамора.

— Этот камень не лежал на гробе. Его просто бросили рядом, и со временем его занесло землей. — Джордж наклонился и счистил сухую землю с камня.

Ким судорожно глотнула воздуха.

— Мой Бог, это же Элизабет, — только и смогла она произнести. Она покачала головой. Слишком много совпадений.

— Это ваша родственница? — спросил Джордж.

— Да, — ответила Ким. Она осмотрела надгробие — такое же, как могильный камень самого Рональда. На нем были написаны только даты рождения и смерти.

— Вы знали, что ее могила находится здесь? — спросил Джордж. В его тоне не было обвинения, только некоторое любопытство.

— Не имела ни малейшего понятия, — ответила Ким. — Только недавно я узнала, что ее не похоронили на семейном кладбище.

— Что нам делать? — спросил Джордж. — Вам надо получить разрешение на перенос захоронения и разрушение могилы.

— Можно будет обойти могилу и оставить все как есть?

— Думаю, да. Мы просто расширим траншею в этом месте. Считаете, нам стоит поискать, нет ли здесь других захоронений?

— Не думаю. У Элизабет была особая судьба.

— Вы не обиделись на меня? Вы немного побледнели, вам плохо?

— Спасибо, со мной все в порядке. Я просто поражена. Найдя могилу этой женщины, я испытываю какой-то суеверный страх.

— Мы тоже, — признался Джордж. — Особенно машинист экскаватора. Пойду, вытащу его из дома. Нам надо закончить траншею, прежде чем мы приступим к заливке подвала.

Джордж исчез в доме. Ким вернулась к краю траншеи и стала внимательно рассматривать угол гроба Элизабет. Дерево оказалось в удивительно хорошем состоянии, если учесть, что гроб закопали в землю больше трехсот лет назад. В том месте, где гроб был задет зубом ковша экскаватора, древесину даже не тронула гниль.

Ким не имела понятия, что ей делать с этой неожиданной находкой. Сначала портрет, потом могила. Становилось все труднее расценивать это, как случайные совпадения.

Внимание Ким было привлечено шумом приближающегося автомобиля. Снова прикрыв глаза рукой, она посмотрела на машину, поднимавшую клубы пыли на грунтовой дороге, проложенной через поле. Она не узнавала машину, пока та не подъехала вплотную. Только тогда Ким поняла, что это машина Киннарда.

Ощутив внезапную скованность, Ким подошла и заглянула в окно с правой стороны.

— Вот это сюрприз. Оказывается, ты бываешь не только на дежурствах? Почему ты не в госпитале?

Киннард рассмеялся:

— Иногда меня выпускают из клетки.

— Что ты делаешь в Салеме? Как ты узнал, что я здесь?

— Марша сообщила, — ответил Киннард. — Я сегодня видел ее в отделении интенсивной терапии. Я сказал ей, что собираюсь в Салем присмотреть себе квартирку. Меня переводят на август и сентябрь в Салемский госпиталь. Не важно, что меня поселят в госпитале. Помнишь, что ты говорила мне о моей командировке туда?

— Наверное, я успела об этом забыть, — произнесла Ким язвительно.

— Да, с тех пор как я говорил тебе об этом, прошло уже несколько месяцев.

— Ну, значит, так оно и есть, раз ты утверждаешь. — У Ким не было никакого желания затевать с ним спор. Она и так чувствовала себя достаточно неловко.

— Ты хорошо выглядишь, — заметил Киннард. — Свидания с доктором Армстронгом пошли тебе на пользу.

— Откуда ты взял, что я с ним встречаюсь? — спросила Ким.

— Больничные сплетни, — ответил он. — Как только ты остановила свой выбор на такой научной знаменитости, слухи об этом переполнили землю. Самое смешное, что я его прекрасно знаю. Я работал в его лаборатории, когда после второго курса мне в голову стукнула идея заниматься исследовательской деятельностью.

Ким почувствовала, что вспыхнула до корней волос. Она предпочла бы никак не реагировать на его слова, но ничего не могла с собой поделать. Киннард, это было совершенно очевидно, старался ее расстроить и, как обычно, преуспел в этом деле.

— В науке Эдварду равных нет, — продолжал Киннард, — но боюсь, что он немного зануда, даже с некоторыми странностями. Ну, может быть, это не совсем справедливо. Скажем, он несколько эксцентричен.

— Я нахожу его внимательным и значительным человеком, — возразила Ким.

— Могу себе вообразить… — Киннард округлил глаза. — Я слышал о том, что он каждый день присылал тебе цветы. Лично я думаю, что это абсурд. Надо быть совершенно неуверенным в себе человеком, чтобы доходить до таких крайностей.

Лицо Ким еще больше покраснело. Должно быть, это Марша сказала ему про цветы. Что мать, что подруга. С ними у нее ни от кого никогда не будет тайн.

— По меньшей мере, Эдвард Армстронг не будет раздражать тебя лыжными походами. С его координацией движений подъем по лестнице уже можно считать подвигом.

— Ты очень инфантилен, — произнесла Ким ледяным тоном, обретя голос. — Честно говоря, тебе это не идет. Я думала, что ты более зрелая личность.

— Какое это теперь имеет значение? — цинично рассмеялся Киннард. — Я, как выражаются в романах, спустился на зеленеющие пастбища. Теперь у меня роман с молоденькой цветущей пастушкой. Я наслаждаюсь.

— Я очень за тебя рада, — проговорила Ким саркастически.

Вытянувшись и подавшись вперед, Киннард сквозь ветровое стекло смотрел, как начал работать экскаватор.

— Марша сказала мне, что ты собираешься переехать в этот дом. И старина Армстронг будет жить здесь вместе с тобой?

Ким собралась, было ответить отрицательно, но передумала.

— Мы обдумываем такую возможность, но окончательно еще не решили.

— Ну что ж, радуйся жизни, — язвительно заметил Киннард. — Счастливо оставаться!

Он резко сдал назад, развернулся и нажал на акселератор. Выбросив из-под колес тучу земли, щебня и пыли, машина сорвалась с места и понеслась по полю, исчезнув вскоре среди деревьев.

Сначала Ким закрыла лицо руками, чтобы взметнувшиеся камешки не попали ей в глаза. Потом, когда опасность миновала, она следила взглядом за машиной Киннарда, пока та не исчезла из виду. Ким прекрасно понимала, что единственной целью его приезда было позлить и спровоцировать ее, и все же она ничего не могла с собой поделать. В этот момент она почувствовала себя совершенно измочаленной. И только вернувшись к траншее, которую за это время успели расширить, и, взглянув на гроб Элизабет, она немного успокоилась. Сравнив свои проблемы с бедами Элизабет, обрушившимися на нее в таком же возрасте, Ким посчитала свои эмоции просто ничтожными.

Окончательно успокоившись, Ким занялась делами. День летел быстро. Большую его часть она провела с Марком Стивенсом, обсуждая детали оформления кухни и ванной. Для Ким это стало величайшим наслаждением. Впервые в жизни она сама занималась обустройством своего жилища. При этом она не переставала удивляться той легкости, с какой ее в свое время отговорили от единственно верного выбора карьеры.

К половине восьмого мужчины были совершенно измотаны, Ким же словно обрела второе дыхание. Прежде, чем она успела сообщить им, что собирается вернуться в город, они признались, что у них уже двоится в глазах. Провожая Ким к машине, Марк и Джордж заверили ее, что все будет сделано максимально быстро.

Приехав в Кембридж, Ким не стала искать место для стоянки, направившись прямиком на Чарльз-стрит, где располагалась общественная парковка, и, оставив машину там, пошла в «Харвест-бар». Была пятница, и бар заполнили люди, в основном счастливые парочки.

Эдварда в этом людском месиве она нашла не сразу. Протолкавшись через толпу, окружавшую бар, она увидела Эдварда, задумчиво нянчившего в руке бокал шардонне за столиком в глубине помещения. Заметив ее, он вскочил и выдвинул из-под столика свободный стул. Лицо его осветилось радостью.

Когда Эдвард пододвинул ей стул, она про себя отметила, что Киннард никогда бы этого не сделал.

— Кажется, ты не станешь возражать против бокала белого вина? — спросил он.

Ким кивнула. Она мгновенно определила, что Эдвард либо очень взволнован, либо сильно чего-то стесняется. Сегодня он необычайно сильно заикался. Она внимательно наблюдала за ним, пока он подзывал официантку и заказывал два бокала вина. Потом он посмотрел на нее.

— Как прошел день? — спросил он.

— Я была очень занята, — ответила она. — А ты?

— У меня сегодня был великий день! — взволнованно воскликнул Эдвард. — У меня для тебя отличные новости. Из проб почвы из ларей, где Элизабет хранила провизию, удалось добыть плесень, обладающую галлюциногенным эффектом. Я думаю, мы нашли тот механизм, который запустил маховик салемских процессов. Единственное, чего мы пока не знаем, — ответа на вопрос: был ли это эрготизм или что-то иное, совершенно новое?

После этого Эдвард рассказал, что произошло позже в лаборатории Кевина Скрэнтона.

Ответом Ким было откровенное недоверие.

— Ты принял внутрь сильнодействующее средство, даже не зная, что это такое? — спросила она. — Но это же очень опасно.

— Ты словно сговорилась с Кевином. Он сказал мне то же самое. Я словно окружен любящими эрзац-родителями. Нет, это было совершенно безопасно. Доза слишком мала, чтобы представлять опасность для здоровья. Но, даже будучи столь малой, она проявила галлюциногенные свойства, характерные для этого нового вида грибка.

— В моих глазах это выглядит безрассудством, — настаивала Ким.

— Это не было безрассудством, — возразил Эдвард. — Чтобы доставить радость Кевину, я сегодня сдал мочу на общий анализ и кровь на креатинин. Оба анализа оказались совершенно нормальными. Я абсолютно здоров, поверь мне. Я даже более чем здоров. Я просто в экстазе. Поначалу я надеялся, что этот новый неизвестный грибок продуцирует ту же смесь алкалоидов, что и Claviceps, и можно будет доказать, что виной всему был эрготизм. Но теперь я склоняюсь к мысли, что у этого грибка имеются собственные алкалоиды.

— Что такое алкалоиды? — поинтересовалась Ким. — Я слышала этот термин раньше, но не смогу сказать, что это такое, даже ради спасения своей жизни.

— Алкалоиды — большая группа азотсодержащих соединений, которые находятся в тканях растений, — пояснил Эдвард. — Тебе знакомо это название, потому что многие из этих соединений являются распространенными средствами, к ним относятся кофеин, морфин и никотин. Как ты понимаешь, большинство из них фармакологически активны.

— А почему ты так разволновался, найдя новый алкалоид, если они так распространены в природе? — спросила Ким.

— Потому что мне удалось доказать, что, какова бы ни была природа алкалоида, содержащегося в этих грибках, он обладает психотропной активностью, — ответил Эдвард. — Открытие нового галлюциногена может открыть дверь, да что там дверь, ворота к пониманию механизмов работы головного мозга. Эти вещества, все без исключения, напоминают по структуре собственно нейротрансмиттеры мозга и имитируют их действие.

— А когда ты точно узнаешь, удалось ли тебе на самом деле открыть новый алкалоид? — спросила Ким.

— Очень скоро, — ответил Эдвард. — А теперь расскажи, что ты сегодня делала?

Ким глубоко вздохнула и начала свою исповедь. Она рассказала все в строгой хронологической последовательности, начиная с разговора с отцом и кончая обсуждением устройства новой кухни и ванной в коттедже.

— Вот это да! — восхитился Эдвард. — У тебя действительно был сегодня очень насыщенный день. Я поражен находкой могилы Элизабет. Так ты говоришь, что гроб прекрасно сохранился?

— Насколько я могла заметить — да. Он захоронен очень глубоко, на глубине примерно восьми футов. Один конец выступает в траншею. Он поврежден ковшом экскаватора.

— Тебя расстроила эта находка? — спросил Эдзард.

— В какой-то степени да, — проговорила Ким с коротким безрадостным смешком. — То, что могилу нашли так быстро после портрета, вызывает у меня какое-то странное чувство. Мне все время кажется, что Элизабет что-то хочет мне сказать.

— Ха-ха, — произнес Эдвард, — кажется, у нас рецидив суеверия.

Несмотря на всю свою серьезность, Ким не могла сдержаться и рассмеялась.

— Ты вот что мне скажи, — поддразнил ее Эдвард, — боишься ли ты черных кошек, перебегающих дорогу, опасаешься ли проходить под лестницами и пользуешься ли числом тринадцать?

Ким заколебалась, прежде чем ответить. Она действительно была немного суеверна, хотя никогда не придавала этому большого значения.

— Итак, вы суеверны, мисс, — объявил Эдвард. — Задумайся! Живи ты в семнадцатом веке, у тебя был бы очень большой шанс быть осужденной за колдовство. Тебя могли бы счесть ведьмой, потому что церковь считает суеверия формой колдовства, еретического оккультизма.

— Наверное, ты прав, умник, — улыбнулась Ким, — а я действительно суеверна. Но в том, что касается Элизабет, слишком много совпадений. Сегодня я узнала, что календарь 1692 года совпадает с календарем нынешнего, 1994-го. Я узнала, что Элизабет умерла в теперешнем моем возрасте. И если этого тебе недостаточно, могу сказать, что наши дни рождения отстоят друг от друга всего на два дня. Значит, мы родились под одним астрологическим знаком.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Эдвард.

— Ты можешь объяснить все эти совпадения?

— Конечно. Это чистая случайность. Это старое расхожее клише — если набрать достаточное количество обезьян и достаточное количество пишущих машинок, то, в конце концов, может получиться «Гамлет».

— Ох, я сдаюсь, — снова улыбнулась Ким, отхлебнув вина из бокала.

— Прошу прощения, — пожал плечами Эдвард, — но я все-таки естествоиспытатель.

— Я тебе сейчас еще кое-что расскажу, — продолжала Ким. — Я сегодня выяснила для себя кое-что. Оказывается, в прошлом жизнь была вовсе не так проста, как мне казалось. Рональд был женат трижды. Его первая жена умерла, оставив ему приличное состояние, которое безуспешно пытался оспаривать ее сын от предыдущего брака. Через пару лет Рональд женился на Элизабет. После ее смерти он в том же году женился на ее младшей сестре.

— Ну и что? — спросил Эдвард.

— Тебе не кажется это немного подозрительным?

— Нет, — ответил Эдвард. — Помни, что в те времена жизнь была грубее и тяжелее. Рональду надо было думать о воспитании детей. А браки с сестрами умерших жен — обычное явление.

— Ну, я не очень в этом уверена. Для меня в этом деле остается масса вопросов, на которые я пока не нахожу ответов.

Появилась официантка и прервала их разговор, чтобы сообщить, что их столик готов. Ким была приятно удивлена, она не думала, что они поужинают здесь же. Это было очень кстати, за день Ким успела основательно проголодаться.

Вслед за официанткой они прошли на террасу, где под деревьями, увешанными гирляндами маленьких лампочек, расположился мило сервированный столик. Стояла прекрасная погода, радующая прохладой после невыносимой дневной жары. Не было ни малейшего ветерка, и свеча на столе горела ровным неподвижным пламенем.

Пока они ждали еду, Ким показала Эдварду копию, снятую с прошения Рональда. Эдвард прочитал ее с большим интересом. Закончив чтение, он поздравил Ким с находкой, добавив, что ей удалось найти доказательства причастности Элизабет к колдовству. Ким, в свою очередь, рассказала Эдварду, что отец высказал предположение о вовлеченности Элизабет в оккультные дела.

— Я тебе говорил об этом, — напомнил Эдвард.

— Так ты думаешь, что это окончательное свидетельство каким-то образом связано с оккультизмом?

— Думаю, не может быть никаких сомнений, — убежденно произнес Эдвард.

— Я тоже так думаю, — согласилась Ким. — Но может быть, у тебя есть какие-нибудь идеи на этот счет?

— Я не очень хорошо знаю предметы, которыми пользовались ведьмы при совершении ритуальных действий, — сказал Эдвард.

— Может быть, это была книга? — предположила Ким. — Или записка.

— Хорошая мысль, — заметил Эдвард. — Возможно, это был рисунок, какое-нибудь изображение.

— Может быть, кукла?

— Тоже хорошая идея, — одобрил Эдвард. Он помолчал. — Я знаю, что это может быть!

— Что? — встрепенулась Ким.

— Метла! — со смехом воскликнул Эдвард.

— Да ну тебя. — Ким не смогла сдержать улыбки. — Я же серьезно.

Эдвард извинился. Потом он пустился в объяснения того, чем на самом деле являлось ведьмино помело, и как оно появилось в средние века. Тогда рукоятку метлы смазывали отваром галлюциногенов, и когда голая ведьма садилась на палку, дьявольское снадобье всасывалось через слизистую оболочку интимных мест женщины. Ну а дальше в этих колдовских ритуалах основную роль играли психотические видения — это называется психоделическим эффектом.

— Хватит, хватит, — умоляюще произнесла Ким, — идею я поняла.

Принесли еду. Они не проронили ни слова, пока официант расставлял тарелки. Первым молчание нарушил Эдвард.

— Проблема заключается в том, что уликой может оказаться любой предмет из очень длинного ряда, и мы никогда не узнаем, что именно это было, пока не получим описание улики. А если заглянуть в судейские протоколы?

— Я подумала об этом, — сказала Ким. — Но мне объяснили, что протоколы заседаний Особого трибунала не сохранились.

— Очень плохо, — посетовал Эдвард. — Думаю, это снова отбросит тебя к безнадежным поискам информации в бумагах, сваленных в замке.

— Да, — согласилась Ким без энтузиазма. — К тому же нет никаких гарантий, что и там есть какие-то ценные свидетельства.

Они принялись за еду. Разговор стал более приземленным. Когда они покончили с десертом, Эдвард вернулся к теме и заговорил о могиле Элизабет.

— Интересно, в каком состоянии ее останки? — подумал он вслух.

— Я не видела тела, — ответила Ким. Вопрос шокировал ее. — Гроб не вскрыт. Ковш только задел край и слегка поцарапал его.

— Может быть, нам стоит его вскрыть? — предложил Эдвард. — Мне бы хотелось взять пробы, если, конечно, там осталось из чего их брать. Если бы удалось получить из этих проб какой-либо из алкалоидов, продуцируемых вновь открытым грибком, то мы докажем, что салемским дьяволом был обыкновенный плесневый грибок.

— Я не ожидала, что ты предложишь такую вещь, — поразилась Ким. — Мне совсем не хочется тревожить прах Элизабет.

— Мы опять становимся суеверными, — сказал Эдвард. — Это то же самое, что содрогаться при упоминании о патологоанатомическом вскрытии.

— Совсем разные вещи, — парировала Ким. — Ведь Элизабет уже похоронили.

— Есть такое понятие, как эксгумация, — возразил Эдвард.

— Возможно, ты и прав, — неохотно признала Ким.

— Давай завтра съездим туда, — предложил Эдвард. — Взглянем на гроб вместе.

— Для эксгумации тела надо иметь разрешение, — напомнила Ким.

— Экскаватор уже сделал самую главную часть работы. Давай посмотрим завтра и на месте решим, что делать.

Принесли счет, и Эдвард расплатился. Ким поблагодарила и заявила, что в следующий раз угощать будет она.

— Ну, это мы еще посмотрим, — рассмеялся Эдвард.

Когда они вышли из ресторана, наступил неловкий момент. Эдвард предложил ей поехать к нему, но она отказалась, напомнив, что очень неловко чувствовала себя сегодня утром. Попрепиравшись, они, наконец, сошлись на том, что поедут к Эдварду и там продолжат обсуждение вопроса.

Сидя на диване в гостиной Эдварда, Ким спросила, не помнит ли он студента по имени Киннард Монихен, который проходил практику в его лаборатории лет пять назад.

— Киннард Монихен. — Эдвард, вспоминая, прикрыл глаза. — У меня было так много студентов за эти годы. Хотя припоминаю. Он потом ушел в резидентуру по хирургии.

— Да, это он, — подтвердила Ким. — Больше ты ничего не сможешь о нем вспомнить?

— Я был очень разочарован, когда он ушел в практическую медицину. Он очень умный парень, я рассчитывал, что он станет теоретиком-исследователем. Способности у него к этому были. А почему ты спрашиваешь?

— Мы с ним встречались несколько лет, — ответила Ким. Она хотела, было рассказать Эдварду о приезде Киннарда в имение, но вовремя остановилась. Впрочем, Эдвард прервал ее сам.

— Вы с Киннардом были любовниками? — спросил он.

— Можно сказать и так, — поколебавшись, проговорила Ким. Она сразу заметила, что поведение Эдварда разительно изменилось. Он явно расстроился. Он стал каким-то суетливым, голос его дрожал, он снова начал заикаться. Ким потребовалось почти полчаса, чтобы утешить Эдварда и убедить его, что с Киннардом покончено навсегда. Она даже извинилась, что вообще упомянула его имя.

Желая сменить неприятную тему, Ким спросила Эдварда, нашел ли он квартиру. Эдвард признался, что еще не занимался этим вопросом, все как-то руки не доходили. В ответ Ким заметила, что сентябрь неумолимо приближается.

Время летело, но ни Ким, ни Эдвард не стали выяснять, где Ким проведет ночь. По молчаливому согласию решение было принято. Она осталась. Лежа в постели рядом с Эдвардом, Ким вспомнила, что она сказала Киннарду о возможном переезде Эдварда в имение вместе с ней. Она упомянула об этом только затем, чтобы подразнить Киннарда, но теперь, в ночной тишине, принялась всерьез обдумывать эту возможность. У нее были неоспоримые плюсы. Отношения с Эдвардом развивались очень и очень успешно. Кроме того, коттедж расположен в таком глухом месте. Пожалуй, ей будет там одиноко.

5

Суббота, 23 июля 1994 года

Ким пробуждалась постепенно. Не открыв еще глаз, услышала голос Эдварда. Сначала она решила, что это часть ее сновидения, но немного погодя поняла, что голос доносится из соседней комнаты.

Ей стоило большого труда открыть глаза. Сначала она удостоверилась, что Эдварда рядом нет. Потом взглянула на часы. Было пять сорок пять утра.

Уронив голову на подушку и чувствуя, что происходит что-то неприятное, Ким попыталась разобрать слова и понять, о чем он говорит, но это ей не удалось. Из соседней комнаты голос Эдварда звучал невнятно, по тембру можно было понять, что он взволнован.

Через несколько минут Эдвард вернулся. На нем был купальный халат. На цыпочках, стараясь не шуметь, он направился в ванную. Тут Ким и сообщила ему, что уже не спит. Изменив направление, он подошел к кровати и присел на ее краешек.

— У меня грандиозные новости, — прошептал Эдвард.

— Говори нормально, — сказала Ким. — Я ведь уже не сплю.

— Я только что разговаривал с Элеонор, — поведал ей Эдвард.

— Без пятнадцати шесть утра? — поинтересовалась Ким. — Кто такая эта Элеонор?

— Моя ассистентка, — ответил Эдвард. — В лаборатории это моя правая рука.

— Мне кажется, сейчас немного рано вести деловые разговоры, — произнесла Ким. Против воли она вспомнила о Грейс. Ту тоже считали ассистенткой ее папочки.

— Она безнадежная полуночница, — пояснил Эдвард. — Вчера вечером Кевин прислал еще несколько вегетативных колоний нового грибка. Элеонор осталась на работе, чтобы изготовить препараты, а потом исследовала первые пробы на масс-спектрометре. Эти алкалоиды не похожи на алкалоиды, содержащиеся в Clavicepspurpurea. Кажется, в пробах содержатся три абсолютно новых алкалоида.

— Я очень за вас рада, — простонала Ким. Было слишком рано, чтобы она сумела выдавить из себя что-нибудь более пространное.

— Самое потрясающее во всем этом то, что я точно знаю, что, по крайней мере, один из них является психоактивным веществом, — продолжал Эдвард. — Черт, а ведь все три могут оказаться таковыми. — Он возбужденно потер руки, словно прямо в этот момент был готов приступить к делу. — Ты не представляешь, насколько это может быть важно, — продолжал Эдвард. — На их основе можно получить новое лекарство или целое поколение новых лекарств. Если даже они окажутся бесполезными в клинике, их можно использовать в научных исследованиях.

— Я счастлива, — пробормотала Ким. Ее единственным желанием было пойти в ванную и почистить зубы.

— Это просто удивительно, как часто нелепая вроде бы случайность приводит к открытию нового лекарства, — с воодушевлением говорил между тем Эдвард. — Представляешь, лекарство, открытое благодаря тому, что в Салеме триста лет назад проходили процессы ведьм. Это потрясающе, это намного интереснее, чем история открытия прозака.

— Это тоже была случайность? — спросила Ким.

— Да еще какая, — засмеялся Эдвард. — Были предприняты исследования для выяснения воздействия антигистаминных препаратов на выделение в нервных окончаниях одного из нейротрансмиттеров — норадреналина. Ну и что ты думаешь, руководитель исследований провел массу экспериментов с каким-то веществом, пока не выяснил, что это не столько антигистаминный препарат, который в основном действует как ингибитор, то есть подавляет выделение гистамина, а препарат, подавляющий выделение серотонина, причем в двести раз сильнее, чем выделение норадреналина.

— Это просто поразительно! — сказала Ким. На самом деле она почти не слушала Эдварда. Без утренней чашки кофе ее мозг отказывался переваривать подобные премудрости.

— Просто сил нет, как хочется начать работать с этими алкалоидами, — взволнованно произнес Эдвард.

— Ты передумал ехать в Салем? — спросила Ким.

— Нет, — без колебаний ответил Эдвард. — Мне надо увидеть могилу. Поедем! Как только ты окончательно проснешься, так и тронемся.

Сквозь одеяло он шутливо потрепал Ким за ногу.

Приняв душ, высушив волосы и сделав макияж, Ким вместе с Эдвардом вышла из дома. Они снова позавтракали на Гарвард-сквер, незатейливо, но вкусно. После еды зашли в книжный магазин. За завтраком они говорили о пуританизме. Поняв, что слишком мало знают об этом общественном явлении, они купили несколько книг на эту тему. Время близилось к половине десятого, когда они, наконец, отправились на восточное побережье.

Машину вела Ким, так как они опять не решились оставить ее на стоянке возле его дома, пользоваться которой позволялось только жильцам. Движение было небольшим, и уже около десяти они прибыли в Салем. Снова, как и в прошлую субботу, они проехали мимо «Дома ведьмы».

Эдвард взглянул в окно и схватил Ким за руку.

— Ты когда-нибудь была в «Доме ведьмы»? — спросил он.

— Очень, очень давно. А что? Тебе интересно там побывать?

— Можешь смеяться, но действительно интересно. Давай потратим на него несколько минут!

— Почему бы и нет?

Она свернула на Федерал-стрит и остановилась около здания суда. Вернувшись пешком к «Дому ведьмы», они узнали, что придется подождать. Музей открывался в десять часов. Они были не единственными потенциальными экскурсантами. У входа уже ждали несколько семей и влюбленных парочек.

— Просто удивительно, какой притягательной силой обладают салемские процессы ведьм, — прокомментировала эту картину Ким. — Интересно, люди задумываются, что их так привлекает в этих событиях?

— Твой двоюродный брат Стентон объясняет это притягательностью всякой мерзости вообще.

— Это вполне в духе Стентона.

— Он говорит, что притягательность этих вещей состоит в том, что они как бы приоткрывают окно в сверхъестественное, — добавил Эдвард. — И я согласился с ним. Люди в большинстве своем несколько суеверны, и истории о ведьмах будоражат их воображение.

— Я с тобой согласна, — кивнула Ким. — Но боюсь, что в этой притягательности есть нечто извращенное. Ключом является то, что людей, замешанных в этих событиях, казнили. Думаю, вовсе не случайность то, что в мире было гораздо больше ведьм, чем добрых волшебниц. Это необъективно по отношению к нашему полу. Так сказать, перекос.

— Не очень-то поднимай свою феминистскую планку, — пошутил Эдвард. — Я думаю, что женщин чаще обвиняли в колдовстве в силу особой роли женщин в тогдашней жизни. Очевидно, что женщина чаще, чем мужчина, ассоциируется с рождением и смертью, здоровьем и болезнью, а такие аспекты в прежние времена были насквозь пронизаны суеверием и невежеством. Других, более рациональных объяснений этим явлениям тогда просто не знали.

— Мне кажется, что мы оба отчасти правы, — сказала Ким. — Я согласна с тобой, но я была потрясена, совсем немного соприкоснувшись с документами той эпохи, униженным правовым положением женщин во времена Элизабет. Мужчины были напуганы жизнью и вымещали свой страх на женщинах. Это и вызывало женоненавистничество.

В этот момент двери «Дома ведьмы» открылись. Толпу приветствовала женщина, одетая в костюм семнадцатого века. Тут только Ким и Эдвард сообразили, что по дому их поведет профессиональный гид, и что это будет просто платная экскурсия. Все столпились в гостиной дома и ждали начала объяснений.

— Я думал, нам разрешат одним побродить по дому, — прошептал Эдвард.

— Я тоже, — согласилась Ким.

Они слушали, как молодая женщина описывала обстановку помещения, выделив в особенности ящик, где хранилась Библия, непременный атрибут каждого пуританского дома.

— Я, кажется, теряю остатки интереса, — шепнул Эдвард. — Может быть, мы уйдем отсюда?

— Это будет просто прекрасно, — согласно прошептала в ответ Ким.

Они покинули здание. Выйдя на улицу, Эдвард обернулся и еще раз посмотрел на дом.

— Я хотел увидеть, насколько этот дом внутри напоминает интерьер твоего коттеджа, — проговорил Эдвард. — И знаешь, это удивительно. Кажется, что эти дома построены по одному плану.

— Ну, как ты сам только что сказал, индивидуальность в те времена не поощрялась, — заметила Ким.

Они сели в машину и поехали к имению. Первое, что бросилось в глаза Эдварду, траншея для подвода коммуникаций. Он поразился ее длине. Траншея тянулась от замка и почти уже достигала коттеджа. Подойдя к краю, Эдвард и Ким увидели, что продолжением траншеи является туннель, уходящий под фундамент коттеджа.

— Вот гроб. — Ким указала рукой на его край, торчащий из стенки траншеи, которая в этом месте была несколько расширена.

— Какая удача, — сказал Эдвард. — Кажется, это изголовье гроба. И насчет глубины ты не ошиблась. Тут действительно около восьми футов, если не больше.

— Траншея такая глубокая только возле коттеджа, в поле она гораздо мельче, — пояснила Ким. — Ты не хочешь взглянуть на надгробие?

— Я хочу поближе подойти к гробу, — ответил Эдвард. Как только он достиг мелкого участка, то спрыгнул в траншею и пошел назад, все глубже и глубже погружаясь в землю.

Ким с беспокойством наблюдала за его действиями. Она, кажется, начала догадываться, что у него на уме.

— Ты не боишься, что куда-нибудь провалишься? — крикнула Ким нервно. Она видела, что стоило ей подойти поближе к краю траншеи, вниз начинали сыпаться кусочки земли и камни.

Эдвард не отвечал. Склонившись над поврежденной крышкой гроба, он внимательно ее изучал. Отколупнув от крышки немного земли, он помял ее пальцами.

— Это вдохновляет, — произнес он. — Здесь очень сухо и прохладно.

Он просунул пальцы в щель между передней стенкой гроба и его боковиной. Коротким резким движением оторвал от гроба его переднюю стенку.

— Боже мой! — пробормотала Ким.

— Принеси, пожалуйста, из машины фонарик, — попросил Эдвард. Он тем временем заглядывал во внутреннюю часть гроба.

Ким подчинилась, хотя в ней все восставало против происходящего. Она и раньше не хотела, чтобы тревожили останки Элизабет, теперь же сама мысль об этом приводила ее в ужас. Подойдя к краю траншеи, она бросила фонарик Эдварду.

Эдвард посветил в отверстие.

— Нам повезло, — заметил он. — В холодном сухом воздухе труп мумифицировался. Даже саван уцелел.

— Может, этого хватит? — взмолилась Ким. Но с равным успехом она могла обращаться к растущим поблизости деревьям. Эдвард не слушал ее. Она в страхе наблюдала, как он, отложив в сторону фонарь, просунул руки в отверстие гроба. — Эдвард! Что ты делаешь?!

— Я хочу немного приподнять тело, — объяснил он. Он ухватился за голову трупа и начал тянуть. Тело не сдвинулось с места. Тогда Эдвард уперся ногой в стенку траншеи и потянул сильнее. К их изумлению, голова отделилась от туловища, и Эдвард отлетел к противоположной стенке траншеи. Мгновение он сидел с головой Элизабет на коленях, на его собственную голову посыпались земля и щебень. Голова Элизабет была мумифицирована.

Ким ощутила слабость в ногах. Ей пришлось отвернуться, она была не в силах наблюдать эту сцену.

— Вот это да! — воскликнул Эдвард, поднимаясь на ноги. Он посмотрел на голову Элизабет. — Должно быть, когда ее вешали, у нее произошел перелом в шейном отделе позвоночника. Это удивительно, ведь в те времена техника повешения не предусматривала перелома, жертва умирала от удушья.

Эдвард положил на землю голову и приставил переднюю стенку гроба к боковинам, придав гробу первоначальный вид. Камнем он прибил стенку на место. Закончив с этим, он подобрал голову и пошел по траншее к тому месту, где можно было легко выбраться на поверхность.

— Я надеюсь, ты не собираешься и дальше подобным образом забавляться? — спросила Ким, когда он подошел к ней. — Я хочу, чтобы ты положил голову на место.

— Я положу, — пообещал Эдвард. — Вот только возьму оттуда пробы. Пойдем в дом и поищем какую-нибудь коробку.

В отчаянии Ким зашагала вперед, показывая дорогу. Она удивлялась себе. Как она могла позволить ему втравить себя в это безобразие?! Эдвард, почувствовав ее отношение к происходящему, быстренько сам нашел подходящий ящик с плотно закрывающейся крышкой и отнес его в машину. Он вернулся и с энтузиазмом заявил:

— Пошли осматривать дом!

— Я хочу, чтобы ты положил голову на место, — повторила Ким.

— Я положу, — снова пообещал Эдвард.

Чтобы разрядить обстановку, он по своей инициативе отправился в пристройку и начал шумно восхищаться производимыми там работами. Ким последовала за ним. Постепенно она отвлеклась. Работа продвигалась очень быстрыми темпами. Строители даже успели залить бетоном пол в подвале.

— Как хорошо, что я успел в тот раз отобрать пробы почвы, — порадовался Эдвард.

Когда они поднялись на второй этаж посмотреть, как продвигаются дела с ванными, Ким услышала, что к дому подъехала машина. Выглянув в окно, она почувствовала, как сердце уходит в пятки, — приехал отец.

— Только не это, — простонала она. Ею моментально овладело беспокойство, ладони стали холодными и влажными.

Эдвард сразу почувствовал, что с ней что-то неладно.

— Ты очень смущена тем, что я здесь? — спросил он.

— Да нет же, черт возьми! — ответила Ким. — Это все из-за могилы Элизабет. Пожалуйста, не откладывай в долгий ящик своих дел с головой. Меньше всего я хочу извиняться перед ним за то, что влезла сюда со своим инновационным проектом.

Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Джон стоял на краю траншеи и разглядывал гроб Элизабет. Ким представила мужчин друг другу. Джон был вежлив, но краток. Сразу после представлений он отвел Ким в сторонку.

— Это большое несчастье, что Джордж Харрис натолкнулся на гроб, — проговорил он. — Я сказал ему, чтобы он оставил могилу в покое, и надеюсь, ты поступишь так же и не будешь ее трогать. Я не хочу, чтобы твоя мать что-либо об этом знала. Для нее это будет потрясением. Она проболеет целый месяц.

— Я никому об этом не стану рассказывать, да и зачем мне это нужно? — ответила Ким.

— Честно говоря, я очень удивлен, что Элизабет похоронена здесь, — признался Джон. — Мне говорили, что ее зарыли в общей могиле где-то к западу от центра Салема. А кто этот человек? Он что-нибудь знает о могиле?

— Эдвард для меня не просто человек, — пояснила Ким. — Да, он знает о могиле, и, более того, он знает об Элизабет.

— Я думал, мы договорились, что ты никому не будешь рассказывать об Элизабет, — недовольно произнес Джон.

— Это не я рассказала ему о ней, а Стентон, — заметила Ким.

— Черт бы побрал родню твоей матери! — пробормотал Джон и направился к терпеливо ожидавшему его Эдварду.

— История Элизабет Стюарт не подлежит широкому разглашению, это сугубо частная информация, — предупредил Джон Эдварда. — Я надеюсь, вы примете это к сведению.

— Я понимаю, — уклончиво ответил Эдвард. Интересно, какова была бы реакция Джона, если бы он узнал о голове в багажнике?

Удовлетворившись этими объяснениями, Джон соблаговолил, склонившись на просьбы Ким, осмотреть коттедж. Осмотр был весьма кратким. Выйдя на улицу, он немного помедлил, прежде чем сесть в машину. Глядя в глаза Эдварду, он произнес:

— Ким чудесная, умная девушка. Она очень добрая и умеет любить.

— Я тоже так думаю, — согласился Эдвард.

После этих слов Джон сел в автомобиль и отбыл. Ким следила за его машиной, пока та не скрылась за деревьями.

— Он обладает сверхъестественной способностью выводить меня из себя, — пожаловалась Ким. — Он даже не понимает, насколько унизительно, когда тебя называют с подобными интонациями девушкой и обращаются как с подростком.

— Ну, по крайней мере, он тебя хвалил, — успокоил ее Эдвард.

— Пусть он хвалит свою бабушку! — огрызнулась Ким. — Этими комплиментами он набивал цену себе. Таким способом он хочет показать, что это его заслуга, что я стала такой. Но он не имеет к этому никакого отношения. Он никогда не приходил, когда был мне нужен. Он никогда не мог понять, что быть мужем и отцом — это не только обеспечивать семью пищей и одеждой.

Эдвард обнял Ким за плечи.

— Все это не стоит того, чтобы так изводить себя. Не принимай близко к сердцу.

Ким порывисто приникла к Эдварду.

— Прошлой ночью мне пришла в голову одна идея. Что, если ты вместе со мной первого сентября переедешь в коттедж?

Эдвард от неожиданности поперхнулся. Он снова начал заикаться.

— Очень великодушно с твоей стороны, — промямлил он.

— Я думаю, это просто превосходная идея, — продолжала Ким. — Здесь с избытком хватит места для нас двоих, а тебе, так или иначе, нужно где-то жить.

— Большое тебе спасибо, — заикаясь, произнес Эдвард. — Я прямо не знаю, что сказать. Может, мы потом обсудим этот вопрос.

— Обсудим потом? — не веря своим ушам, переспросила Ким. Меньше всего она ожидала отказа. Ей домой до сих пор ежедневно продолжали приносить цветы от Эдварда.

— Я просто опасаюсь, что твое приглашение импульсивно, — объяснил Эдвард. — Я полагаю, поразмыслив, ты передумаешь, а потом не будешь знать, как от меня отделаться.

— Так вот почему ты заупрямился? Ладно, мы еще поговорим, но знай: я не намерена менять свое решение. — Она приподнялась на цыпочки и обняла его за шею.

Позже, когда они устали обсуждать планы обновления дома, Ким попросила Эдварда составить ей компанию в поисках документов семнадцатого века в бумагах, хранящихся в замке. Она объяснила это тем, что его ценные мысли, касающиеся природы неизвестной улики, придали ее идеям новый импульс. Эдвард не возражал и заверил, что с удовольствием останется с ней.

Придя в замок, Ким предложила заняться бумагами, сваленными на чердаке, и поначалу Эдвард не стал противиться. Но, поднявшись на чердак, они попали в настоящую парилку. Они распахнули настежь слуховые окна, но и это не помогло, на чердаке стояла удушающая жара. Эдвард быстро потерял к делу всякий интерес.

— Мне кажется, поиски не доставляют тебе никакого удовольствия, — заметила Ким.

Эдвард, вытащив из бюро ящик с документами, устроился возле открытого окна, но вместо того чтобы просматривать бумаги, пустым взглядом уставился на улицу.

— Я не могу сосредоточиться на поисках, потому что все время думаю о новых алкалоидах, — признался Эдвард. — Мне хочется прямо сейчас поехать в лабораторию и взяться за дело.

— Бери мою машину и поезжай, — предложила Ким. — Я вернусь попозже, на поезде.

— Отличная идея, — отозвался Эдвард. — Но на поезде поеду я.

После короткого препирательства победил Эдвард, который сообщил Ким, что после трех часов поезда уже не ходят и ей просто не на чем будет добраться до дома. Они пошли к коттеджу и сели в машину. На полдороге к станции Ким напомнила Эдварду, что в багажнике лежит голова Элизабет.

— Нет проблем, — ответил Эдвард. — Я возьму ее с собой.

— В поезд? — ужаснулась Ким.

— А почему бы и нет? — ответил Эдвард. — Она же в коробке.

— Я хочу, чтобы ты вернул ее на место как можно быстрее, — настаивала Ким. — Они засыплют траншею, как только подведут коммуникации.

— Я все сделаю очень быстро, — заверил ее Эдвард. — Я надеюсь, что в пробах окажется что-нибудь интересное. Если же там ничего не найдем, то я постараюсь добраться до ее печени.

— Мы теперь полезем в гроб только за тем, чтобы положить на место голову, — воспротивилась Ким. — Тем более, что в это дело сунул нос мой отец. Что еще хуже, он прекрасно знаком с подрядчиками.

Ким высадила Эдварда около лестницы, ведущей на платформу. Эдвард достал из багажника коробку.

— Может быть, мы сегодня вместе поужинаем? — предложил он.

— Думаю, что сегодня я не смогу, — ответила Ким. — Мне надо быть дома, накопилась масса дел: нужно постирать, к тому же мне завтра на дежурство, придется очень рано вставать и целый день быть в форме.

— Может быть, мы хотя бы созвонимся? — сказал Эдвард.

— Обязательно, — согласилась Ким.

Насколько Эдвард был счастлив, общаясь с Ким, настолько же ему было приятно вернуться в свою лабораторию. В особенности же обрадовало его присутствие Элеонор, которую он не рассчитывал встретить. Но она сходила домой, приняла душ, поспала несколько часов и вернулась. Эдварду она пояснила, что результаты слишком взволновали ее, чтобы оставаться в стороне от столь интересной работы.

Для начала она показала Эдварду данные масс-спектрометрии, по которым было ясно, что они имеют дело с тремя совершенно новыми алкалоидами. После утреннего разговора по телефону Элеонор занималась исследованием полученных результатов и пришла к выводу, что ни одно из известных соединений не могло дать подобной спектрометрической картины.

— Мы не получили новых колоний? — спросил Эдвард.

— Немного получили, — ответила Элеонор. — Кевин Скрэнтон обещал прислать еще, но он не знает, когда именно. Я решила не трогать те, что у нас есть, не посоветовавшись с вами. Как вы собираетесь разделять алкалоиды? Органическими растворителями?

— Давайте воспользуемся капиллярным электрофорезом, — предложил Эдвард. — Ну а если понадобится, то и мицеллярной электрокинетической капиллярной хроматографией.

— Приготовить сырую пробу, как для масс-спектрометрии? — спросила Элеонор.

— Нет, — сказал Эдвард, — давайте экстрагируем алкалоиды дистиллированной водой и осадим слабой кислотой. Я так поступил в биологической лаборатории у Кевина, метод прекрасно сработал. Мы получим, таким образом, более чистые пробы, и нам будет легче определить структуру алкалоидов.

Элеонор отправилась к своему рабочему месту, но Эдвард удержал ее за руку.

— Прежде чем вы займетесь экстракцией, я бы хотел, чтобы вы сделали еще кое-что.

Не прибавив ни слова, он открыл привезенную с собой коробку и вытащил оттуда мумифицированную голову Элизабет. Элеонор в ужасе отпрянула.

— Надо же предупреждать! — воскликнула она.

— Я как-то не подумал об этом, — засмеялся Эдвард. Он критическим взглядом окинул голову. Вид у нее, конечно, был совершенно мрачный и отталкивающий. Кожа темнокоричневого цвета, напоминавшая по виду черное дерево, высохла до того, что была видна ее текстура, и, натянувшись на костных выступах черепа, обнажала зубы в страшной ухмылке. Волосы были сухими и похожими на свалявшуюся шерсть.

— Что это? — спросила Элеонор, — древнеегипетская мумия?

Эдвард рассказал Элеонор всю захватывающую историю. Заодно он объяснил и причину, заставившую его привезти голову в лабораторию: ему хотелось посмотреть, нет ли в полости черепа материала, который можно было бы взять на пробы.

— Дайте подумать, — произнесла Элеонор. — Вы хотите прокрутить эти пробы на масс-спектрометре?

— Именно так, — ответил Эдвард. — Будет очень элегантно с научной точки зрения, если нам удастся обнаружить в таких пробах пики, соответствующие вновь открытым алкалоидам. Это станет окончательным доказательством того, что эта женщина принимала внутрь найденную нами плесень.

Пока Элеонор ходила в отдел биологии клетки за анатомическими инструментами для препарирования, Эдвард встретился со студентами и ассистентами, которые с самого утра ожидали его появления на работе. Ответив на все вопросы, он отослал их на рабочие места продолжать опыты. Пока он занимался организационными проблемами, вернулась Элеонор.

— Преподаватель анатомии сказал мне, что сначала надо снять крышку черепа. — С этими словами Элеонор показала Эдварду электрическую вибропилу.

Эдвард принялся за работу. Он сделал на лбу надрез и отделил скальп от костей свода черепа, обнажив теменные кости. Потом он взял пилу и отрезал крышку черепа. Внутри полости черепа мало что осталось. Головной мозг съежился до размеров маленького комочка, уместившегося в задней черепной ямке.

— Что вы об этом думаете? — спросил он. Потыкав массу острием скальпеля, Эдвард убедился в ее твердости.

— Отрежьте кусочек, и я попробую его в чем-нибудь растворить, — предложила Элеонор.

Эдвард так и сделал.

Отрезав кусочек, они стали испытывать различные растворители. Не вполне уверенные, с чем именно имеют дело, Эдвард и Элеонор решили пропустить полученные пробы через масс-спектрометр. Со второй попытки удача им улыбнулась. Несколько пиков в точности соответствовали пикам новых алкалоидов, которые Элеонор обнаружила накануне ночью в сырых экстрактах.

— Разве не всемогуща наука? — ликовал Эдвард.

— Воистину велика, — согласилась с ним Элеонор.

Эдвард подошел к своему столу и набрал номер квартиры Ким. Как он и ожидал, трубку «снял» автоответчик. После сигнала Эдвард сообщил, что дьявол, погубивший Элизабет Стюарт, получил научное объяснение.

Повесив трубку, Эдвард вернулся к Элеонор. В таком прекрасном настроении он давно не был.

— Ну, все, хватит играть в эти детские игры, — заключил он. — Теперь займемся настоящей наукой. Давайте решим, сможем ли мы разделить эти новые алкалоиды и посмотреть, с чем, собственно говоря, мы имеем дело.

— Этого не может быть! — в отчаянии воскликнула Ким, бедром задвигая на место очередной ящик. Ей было жарко, она наглоталась пыли и была совершенно подавлена. Высадив Эдварда на железнодорожной станции, Ким вернулась в замок и подвергла генеральной инспекции все крыло для слуг на чердаке, занимаясь поисками четыре часа кряду. Она не только не нашла ничего существенного, ей вообще не попался ни один документ семнадцатого века.

— Кажется, это будет не очень легкой задачей, — сказала себе Ким. Она окинула взглядом бесконечные ряды полок, сундуков, коробок и бюро, протянувшиеся, насколько хватало глаз до того места, где чердачный коридор делал поворот направо. Она была просто обескуражена обилием материала. На чердаке его было еще больше, чем в винном погребе. И так же, как в погребе, он не был упорядочен ни тематически, ни хронологически. Лежавшие рядом листы могли относиться к разным столетиям. То же самое касалось тем, бумаги были перемешаны в самом хаотическом беспорядке: торговые документы, деловые отчеты, рецепты блюд, официальные правительственные послания и личная переписка. Единственный способ разобраться в этом множестве — читать все подряд, страницу за страницей.

Столкнувшись со столь суровой реальностью, Ким начала понимать, насколько ей повезло, что она нашла письмо Джеймса Фланагана Рональду Стюарту, датированное 1679 годом. Эта находка ввела Ким в заблуждение, она вообразила, что поиски будут если и не очень приятными, то, во всяком случае, не очень трудными.

Наконец голод, усталость и разочарование на время поколебали решимость Ким во что бы то ни стало найти основную улику, использованную против Элизабет. Чувствуя, что умрет, если не примет душ, Ким покинула чердак и вышла на улицу, где царила послеполуденная жара. Она села в машину и направилась в Бостон.

6

Понедельник, 25 июля 1994 года

Проспав около четырех часов, Эдвард проснулся, как от толчка. Было пять часов утра. Когда у него шли интересные эксперименты, потребность в сне резко снижалась. Теперь же он был взволнован и возбужден, как никогда раньше. Во всяком случае, ничего подобного он не помнил. Его научная интуиция говорила ему, что сейчас он натолкнулся на что-то по-настоящему великое, а научная интуиция его никогда не подводила.

Эдвард так стремительно выскочил из постели, что Буфер разразился неистовым лаем. Бедный пес вообразил, что произошло какое-то великое несчастье, может, даже катастрофа. Чтобы привести собаку в чувство, Эдварду пришлось ее слегка шлепнуть.

Выполнив утренний ритуал, то есть, погуляв с Буфером, Эдвард помчался в лабораторию. Когда он пришел на работу, не было и семи. Элеонор была уже на месте.

— Меня мучает бессонница, — призналась она. Ее длинные белокурые волосы, обычно аккуратно уложенные, слегка растрепались.

— Меня тоже, — бросил Эдвард.

В субботу они проработали до часа ночи, в воскресенье провели в лаборатории целый день. В предвкушении успеха Эдвард отказался даже от воскресной встречи с Ким. Когда он объяснил ей, насколько они с Элеонор близки к цели, она поняла его.

Наконец, к полуночи в воскресенье Эдварду и Элеонор удалось довести до совершенства технику разделения. Трудность заключалась в том, что у двух алкалоидов оказались очень близкими физические свойства. Но теперь все трудности были позади, и все, что им сейчас было нужно, так это побольше материала. Словно услышав их молитвы, позвонил Кевин Скрэнтон и сообщил, что он собирается послать им еще несколько колоний нужных грибков утром в понедельник.

— Я хочу, чтобы все было готово к прибытию материала, к девяти часам, — распорядился Эдвард.

— Слушаюсь, — ответила Элеонор, щелкнув каблуками и шутливо отдав честь. Эдвард попытался хлопнуть ее по голове, но она оказалась проворнее и уклонилась.

Они лихорадочно трудились уже около часа, когда Элеонор тронула Эдварда за руку.

— Вы что, намеренно игнорируете свою паству? — спросила она, лукаво глядя на него через плечо.

Эдвард выпрямился и, оглянувшись, увидел толпу студентов, тщетно ожидавших, когда он, наконец, соблаговолит заметить их присутствие. Он совершенно ушел в работу и не замечал никого вокруг. Толпа увеличивалась по мере того, как к ней присоединялись все новые и новые студенты. Все они, как всегда, ждали своей очереди, чтобы задать вечные вопросы и получить так нужные им советы.

— Слушайте! — Эдвард повысил голос. — Сегодня можете заниматься чем угодно по своему усмотрению. Я не могу оторваться. Я занят проблемой, которая не может ждать.

Толпа, немного пороптав, постепенно рассосалась. Эдвард не обратил ни малейшего внимания на реакцию студентов. Он снова погрузился в работу, а о его способности концентрировать внимание ходили легенды.

Через несколько минут Элеонор снова потрепала его по руке.

— Мне очень неприятно вас беспокоить, но как быть с девятичасовой лекцией?

— Вот черт! — выругался Эдвард. — Я совершенно о ней забыл. Найдите Ральфа Смита, и пусть он прочтет эту чертову лекцию.

Ральф Смит был старшим ассистентом Эдварда.

Через некоторое время появился Ральф — высокий бородатый худощавый молодой человек с широким румяным лицом.

— Я хочу, чтобы вы взяли на себя труд читать курс лекций по основам биохимии, — сказал Эдвард.

— На какой срок? — спросил Ральф. Он явно был не в восторге от такой перспективы.

— Позже оповещу вас об этом, — ответил Эдвард. После ухода Ральфа Эдвард обратился к Элеонор:

— Ненавижу подобное пассивно-агрессивное поведение. Чушь какая-то! Я впервые в жизни обратился к человеку с просьбой почитать за меня курс основ биохимии.

— Это все потому, что никто, кроме вас, не обладает склонностью к чтению лекций старшекурсникам, — внесла ясность Элеонор.

Вскоре после девяти принесли обещанные Скрэнтоном колонии. Они были сложены в маленькую стеклянную колбочку. Эдвард отвинтил колпачок и высыпал на фильтровальную бумагу маленькие темные зернышки, так осторожно и аккуратно, словно это были золотые песчинки.

— Какие противные маленькие штучки, — произнесла Элеонор. — Похоже на мышиное дерьмо.

— Мне больше по душе сравнивать их с зернышками в ржаном хлебе, — возразил Эдвард. — Это более исторически обоснованная метафора.

— Вы готовы приступить? — спросила Элеонор.

— Поехали, — ответил Эдвард.

Незадолго до полудня Эдварду и Элеонор удалось получить маленькие количества каждого из алкалоидов. Пробы лежали на дне трех конических центрифужных пробирок, помеченных буквами А, В и С. На первый взгляд все три алкалоида были совершенно одинаковы — белый порошок.

— Что дальше? — поинтересовалась Элеонор, рассматривая одну из пробирок.

— Нам надо выяснить, какой из этих алкалоидов обладает психотропной активностью, — ответил Эдвард. — Когда мы отыщем его, то сосредоточим на нем все свои усилия.

— Что мы будем использовать для опытов? — спросила Элеонор. — Мне кажется, лучше всего подойдет Aplasiafasciata. Можно использовать препараты ее нервных ганглиев. По импульсации мы сможем определить, насколько данный алкалоид нейроактивен.

— Нет, это не слишком хорошая модель. — Эдвард отрицательно покачал головой. — Мне хочется выяснить, какой из них является галлюциногеном, и мне нужен быстрый результат. Для этого нам необходим человеческий мозг.

— Но мы не можем воспользоваться для этой цели услугами платных добровольцев! — испуганно воскликнула Элеонор. — Это абсолютно неэтично.

— Вы правы, — согласился Эдвард. — Но я не намерен пользоваться услугами платных добровольцев. Думаю, что для этого хватит и нас двоих.

— Боюсь, что мне не слишком хочется участвовать в подобном эксперименте, — с сомнением в голосе произнесла Элеонор. Она поняла, куда клонит Эдвард.

— Простите! — раздался голос секретарши отдела Синди. — Мне очень неловко прерывать ваш разговор, доктор Армстронг, но в приемной находится доктор Стентон Льюис, он хочет переговорить с вами.

— Передайте ему, что я занят, — сказал Эдвард. Но не успела Синди выйти, как он окликнул ее. — Подождите, Синди. Я передумал. Пришлите его, пожалуйста, сюда.

— Мне не нравится блеск в ваших глазах, — проговорила Элеонор, пока они ожидали прихода Стентона.

— Это совершенно невинный и целомудренный блеск, — улыбнулся Эдвард. — Конечно, если мистер Льюис захочет стать генеральным инвестором нашего исследования, я не буду его отговаривать. Однако, кроме шуток, я хочу заинтересовать его и объясню, чем мы тут занимаемся.

Стентон ворвался в лабораторию и особенно обрадовался, что застал Эдварда в обществе Элеонор.

— Вы мои самые любимые люди на свете, — заявил он, — но я люблю вас разными половинами мозга.

Он рассмеялся, полагая, что это была шутка экстракласса. Однако Элеонор обошла его в остроумии, заметив, что не знала о том, что Стентон сменил сексуальную ориентацию.

— Что вы хотите этим сказать? — озадаченно спросил Стентон.

— Я уверена, что во мне вас привлекает интеллект, значит, для Эдварда остается только ваша подкорка.

Эдвард сдавленно хихикнул. Пикировка была сильной стороной Стентона. Эдвард ни разу не видел, чтобы кто-нибудь превзошел его в этом искусстве. Стентон расхохотался и заявил, что ум Элеонор настолько ослепил его, что заслонил собой все остальные ее прелести. Затем Стентон повернулся к Эдварду:

— Ну ладно, шутки в сторону. Подурачились и хватит. Как дела с проспектом «Дженетрикс»?

— У меня не было времени его просмотреть, — признался Эдвард.

— Ты же обещал, — насупился Стентон. — Я, пожалуй, скажу своей кузине, чтобы она перестала встречаться с тобой, ведь тебе совсем нельзя доверять. Ты очень ненадежный человек.

— Что это за кузина? — спросила Элеонор, шутливо ткнув Эдварда в бок.

Лицо Эдварда вспыхнуло. Будучи в лаборатории, в своих владениях, он практически никогда не заикался. Но теперь этот недуг обрушился на него с необычайной силой. Он не хотел обсуждать свои отношения с Ким.

— У меня вообще не было времени для чтения, — произнес он с превеликим трудом. — Сегодня ночью произошло нечто, что может сильно заинтересовать тебя.

— Лучшее — враг хорошего, — поддразнил Эдварда Стентон. Он хлопнул Эдварда по плечу и заверил, что пошутил относительно Ким. — Я никогда не стану вмешиваться и разлучать пару влюбленных голубков. От тетушки я слышал, что старик Стюарт был немало удивлен, обнаружив вас вдвоем в Салеме. Надеюсь, он не застал вас на месте преступления, а, старый проказник?

Эдвард нервно закашлялся, встал и начал с запозданием предлагать Стентону стул. Потом он постарался сменить тему разговора и пустился в пространный рассказ о том, как были открыты новые грибки и новые алкалоиды. Он сообщил Стентону, что один из них обладает психотропной активностью, и даже объяснил, как ему удалось это выяснить. Более того, он вручил Стентону три пробирки, добавив, что им с Элеонор удалось закончить выделение в химически чистом виде трех новых соединений.

— Вот так история, — прокомментировал Стентон. Он положил пробирки на стол. — Но почему ты считаешь, что это должно меня как-то особенно заинтересовать? Я сугубый практик. Меня не очень волнует всякая эзотерическая экзотика, на которой паразитируют такие чистые теоретики, как ты.

— Я думаю, что эти алкалоиды могут иметь практическую отдачу, — пояснил Эдвард. — Мы находимся на пороге открытия новой группы психотропных средств, которые, по меньшей мере, можно будет использовать в исследовательских целях.

Стентон выпрямился на стуле. Нарочитая небрежность, с которой он себя вел, испарилась.

— Новые лекарства? — переспросил он. — Это звучит действительно заманчиво. Каковы, на твой взгляд, шансы на то, что они смогут найти клиническое применение?

— Думаю, шансы очень велики, — ответил Эдвард. — Особенно если учесть, что можно модифицировать молекулы полученных веществ. При этом могут образоваться такие соединения, которые невозможно получить в результате доступных на сегодняшний день химических синтезов. Ты понимаешь, после психоделического эпизода, когда я принял грубый экстракт алкалоидов, я почувствовал небывалый прилив энергии. Мой ум был необычайно ясен. Я уверен, что эти средства окажутся чем-то большим, чем простые галлюциногены.

— Мой Бог! — воскликнул Стентон. Предпринимательский интерес заставил сильнее обычного забиться его сердце. — В этом проглядывает что-то грандиозное.

— Именно об этом мы и думаем, — заверил Эдвард.

— Я имею в виду, что вам необходима солидная финансовая поддержка, — уточнил Стентон.

— Наши интересы заключаются, прежде всего, в том, чтобы выяснить, какое значение для науки может иметь новая группа психотропных препаратов, — сказал Эдвард. — Сейчас весь научный мир живет в предчувствии прорыва в нашем понимании механизмов функционирования головного мозга. Кто знает, может быть, наши препараты позволят совершить этот прорыв. Если это действительно так и будет, то нам надо позаботиться о финансировании их широкомасштабного производства. Все нейробиологи мира начнут заказывать эти препараты.

— Все это прекрасно и благородно, — проговорил Стентон. — Я очень рад, что вас вдохновляют столь высокие цели. Но почему бы вам не поймать двух зайцев сразу? Вы можете сделать довольно солидные деньги на этом деле.

— Меня совершенно не прельщает перспектива стать миллионером. Я никогда об этом не думал, — пояснил Эдвард. — Хочу заявить об этом сразу.

— Миллионером? — переспросил Стентон с саркастической усмешкой. — Если это новое семейство лекарств докажет свою эффективность при лечении депрессии, тревоги или того и другого вместе, то должен тебе заметить, что эти молекулы потянут на миллиард долларов.

Эдвард начал было объяснять Стентону, что у них разные представления о человеческих ценностях, но внезапно лицо его обмякло, и он остановился на полуслове. Он спросил у Стентона, не ослышался ли он, действительно ли тот произнес слово «миллиард».

— Да, и повторяю еще раз — такая молекула будет стоить не меньше миллиарда долларов, — настаивал Стентон. — Я нисколько не преувеличиваю. Опыт либриума и валиума, а в последнее время прозака доказал, что общество проявляет ненасытный аппетит по отношению к эффективным психотропным лекарствам.

Эдвард повернулся к окну и невидящим взором уставился на центральную площадь городка медицинского факультета. Когда он заговорил, его голос был бесцветным и невыразительным, словно Эдвард пребывал в трансе.

— Что ты можешь посоветовать, чтобы нам быстрее продвинуться в наших исследованиях?

— Совет будет не слишком сложным, — ответил Стентон. — Все, что от вас требуется, — это основать компанию и запатентовать лекарство. Это делается очень просто. Но до этого вы должны держать свои исследования в строжайшем секрете.

— Они и так держатся в секрете, — сообщил Эдвард. Он все еще пребывал в какой-то прострации. — Прошло всего несколько дней с тех пор, как мы поняли, что имеем дело с новыми веществами. Единственные, кто знает об этом, — я и Элеонор.

Он ничего не сказал о Ким, боясь спровоцировать Стентона на новую пошлость.

— Чем меньше людей будут об этом знать, тем лучше, — наставительно произнес Стентон. — Со своей стороны могу заверить вас, что, как только появятся обнадеживающие результаты, я смогу взять на себя труд и расходы по образованию компании.

Эдвард помассировал переносицу, глубоко вздохнул, и, казалось, наконец, пробудился от транса.

— Я думаю, что мы опережаем события, нельзя бежать впереди паровоза. До формирования окончательной идеи нам с Элеонор предстоит изрядно потрудиться.

— Каким будет ваш следующий шаг? — поинтересовался Стентон.

— Мне очень приятно, что ты об этом спросил, — произнес Эдвард. Он поднялся из-за стола и стремительно подошел к стеклянному шкафу. — Мы с Элеонор обсуждали этот вопрос как раз перед твоим приходом. Во-первых, надо определить, какое из выделенных нами соединений обладает психотропной активностью.

Эдвард достал из шкафа три мерных цилиндра и вернулся к своему столу. В цилиндры он всыпал по мизерной щепотке порошка из каждой пробирки. Во все цилиндры он налил по литру дистиллированной воды. Резко встряхивая цилиндры, он растворил порошки алкалоидов в воде.

— И как ты собираешься это делать? — спросил Стентон. Со слов Эдварда и по его действиям он начал догадываться о его намерениях.

Эдвард достал из ящика стола три миллилитровые пипетки.

— Никто не хочет присоединиться ко мне? — спросил Эдвард.

Ни Стентон, ни Элеонор не сдвинулись с места и не произнесли ни слова.

— Эх вы, цыплятки, — со смехом проговорил.Эдвард. — Да не волнуйтесь, я пошутил. Просто я хочу, чтобы на всякий случай вы побыли со мной. Пробовать это зелье — мой жребий.

Стентон посмотрел на Элеонор.

— Я не понимаю, этот парень окончательно рехнулся или как?

Элеонор взглянула на Эдварда. Она знала, что он не тупица и не твердолобый осел. Ей никогда раньше не приходилось встречать такого умного человека, особенно если речь шла о нейробиологии и биохимии.

— Вы абсолютно убеждены, что это безопасно? — спросила она.

— Так же безопасно, как выпить бульон из кубиков. В лучшем случае на один миллилитр приходится несколько миллионных долей грамма. Кроме того, экстракт довольно грубый, поэтому вредных последствий просто не может быть. Думаю, что это даже доставит мне некоторое удовольствие. Все же это довольно чистые пробы.

— Отлично! — сказала Элеонор. — Дайте и мне одну пипетку.

— Вы хорошо подумали? — поинтересовался Эдвард. — Здесь не может быть никакого принуждения. Лично я не против того, чтобы попробовать все три порошка.

— Я хорошо подумала. — Элеонор взяла пипетку.

— А ты, Стентон? — спросил Эдвард. — У тебя появился реальный шанс поучаствовать в настоящем научном эксперименте. Если ты все еще хочешь, чтобы я прочитал твой чертов проспект, то доставь мне удовольствие.

— Ну, если вы оба считаете, что это безопасно, то я, пожалуй, присоединюсь, — неохотно проговорил Стентон. — Но ты все равно прочти мои проспекты, а то я буду вынужден познакомить тебя со своими дружками-бандитами с северной окраины.

С этими словами Стентон взял пипетку.

— Каждый выбирает яд по своему вкусу, — объявил Эдвард, протягивая руку к цилиндрам.

— Возьми свои слова обратно, или я откажусь! — воскликнул Стентон.

Эдвард рассмеялся. Смущение Стентона доставляло ему несказанную радость. Слишком часто все бывало наоборот.

Стентон уступил право выбора Элеонор, а потом взял один из двух оставшихся цилиндров.

— Фармакологическая русская рулетка, — пробормотал он.

Элеонор рассмеялась и сообщила Стентону, что он слишком умен, чтобы быть счастливым.

— Но я оказался недостаточно умным, чтобы отказаться от ваших дурацких опытов, — огрызнулся Стентон.

— Пропустим леди вперед, — предложил Эдвард.

Элеонор набрала в пипетку миллилитр жидкости и вылила ее себе на язык. Эдвард посоветовал ей запить раствор стаканом воды.

Двое мужчин пристально наблюдали за ней. Все сидели в напряженном молчании. Наконец, Элеонор пожала плечами.

— Ничего не чувствую. Разве только немного участился пульс.

— Это от страха, — высказал предположение Стентон.

— Стентон, теперь твоя очередь, — сказал Эдвард. Стентон наполнил свою пипетку.

— Я вынужден идти на преступление, чтобы заполучить тебя в научно-консультативный совет, — пожаловался он Эдварду. Вылив жидкость на язык, он запил ее стаканом воды. — Какая горечь! Но я ничего не чувствую.

— Надо выждать немного, — пояснил Эдвард. — Прими во внимание скорость кровотока и всасывания.

Он набрал в пипетку миллилитр доставшегося ему раствора. Эдвард начал беспокоиться, что в грубом экстракте, который он приготовил в лаборатории Кевина, содержалось какое-то водорастворимое соединение, вызвавшее у него психоделические явления, которое они с Элеонор потеряли в процессе очистки.

— У меня слегка закружилась голова, — вдруг подал голос Стентон.

— Хорошо, — отозвался Эдвард. Его сомнения рассеялись. Он вспомнил, что у него тоже сначала появилось легкое головокружение. — Ты ничего больше не чувствуешь?

Стентон внезапно напрягся, на лице появилась гримаса страха, глаза стали бешено вращаться.

— Что ты видишь? — спросил Эдвард.

— Цвета! — закричал Стентон. — Я вижу перемещающиеся цветные пятна.

Он начал было подробно перечислять, какие именно цвета он видит, как вдруг замолчал и испустил крик, полный страха. Вскочив на ноги, он начал неистово тереть свои руки.

— В чем дело? — спросил Эдвард.

— Меня кусают насекомые, — пожаловался Стентон. Он продолжал бешено стряхивать с себя невидимых насекомых, пока не начал задыхаться.

— Что случилось теперь? — продолжал спрашивать Эдвард.

— Мне сдавило грудь, — простонал Стентон. — Я не могу глотнуть.

Эдвард схватил Стентона за руку. Элеонор протянула руку к телефону, чтобы вызвать «скорую помощь», но Эдвард поспешил заверить ее, что все в полном порядке. Через мгновение Стентон действительно успокоился. Он закрыл глаза, по лицу его блуждала довольная улыбка. Эдвард взял его под руку и усадил на стул.

На вопросы Стентон отвечал теперь медленно и неохотно. Говорил, что он занят и не хочет, чтобы его беспокоили. Когда Эдвард спросил его, чем именно он занят, тот односложно ответил: «Дела».

Через двадцать минут Стентон перестал улыбаться. Казалось, следующие несколько минут он проспал. Потом медленно, словно нехотя, открыл глаза.

Он попытался сглотнуть, но слюны не было.

— Во рту у меня сухо, как в пустыне Гоби, — пожаловался он. — Дайте мне попить.

Эдвард налил воды и протянул Стентону стакан. Тот одним глотком осушил его и потребовал еще.

— Могу сказать, что эти несколько минут доставили мне некоторое удовольствие. Вообще все было довольно занятно.

— Это продолжалось больше двадцати минут, — заметил Эдвард.

— Ты серьезно? — поинтересовался Стентон.

— А как ты вообще себя чувствуешь? — спросил Эдвард.

— На меня снизошло небывалое спокойствие, — сказал Стентон.

— Ты не ощущаешь себя ясновидящим? — продолжал свой допрос Эдвард.

— Да, пожалуй, это подходящее слово для описания того, что я чувствую, — ответил Стентон. — Я могу сейчас с необычайной ясностью вспомнить любой эпизод из своей жизни.

— Я чувствовал то же самое, — согласился Эдвард. — А ощущал ли ты удушье?

— Какое еще удушье? — удивленно спросил Стентон.

— Ты жаловался на то, что давишься, — напомнил Эдвард. — Еще ты говорил, что тебя кусают какие-то насекомые.

— Этого я не помню, — признался Стентон.

— Это, впрочем, не имеет никакого значения, — подытожил Эдвард. — Самое главное, мы теперь знаем, что соединение В определенно обладает галлюциногенным эффектом. Давайте теперь испробуем последнее.

Эдвард принял свою дозу. Как и в случае с Элеонор, несколько минут они ожидали эффекта. Но ничего не произошло.

— Раз, два, три — это, верно, будешь ты. — Эдвард показал пальцем на Стентона. — Теперь мы знаем, с каким алкалоидом нам надо работать.

— Может, нам просто разлить это зелье по бутылкам и продавать его таким, какое оно есть, — пошутил Стентон. — Бунтарскому поколению шестидесятых оно наверняка пришлось бы по вкусу. Я чувствую себя сейчас просто великолепно. Мне кажется, я пребываю даже в какой-то эйфории. Может, конечно, это связано с тем, что я избавился от опасности, поскольку, несмотря на твои уверения, мне все же было довольно страшно. Признаюсь.

— Мне кажется, я тоже испытывал эйфорию, — проговорил Эдвард. — Так как мы оба чувствовали одно и то же, то, скорее всего, это все-таки связано со свойствами алкалоида. Как бы то ни было, я воодушевлен результатами. Я считаю, что мы получили психоделическое средство, обладающее, кроме того, успокаивающими и амнестическими свойствами.

— А как ты объяснишь ясновидение? — поинтересовался Стентон.

— Мне кажется, что это отражение общего усиления деятельности мозга, — ответил Эдвард. — В этом плане средство может оказаться полезным как антидепрессивное лекарство.

— В моих ушах это звучит как музыка, — сказал Стентон. — Что ты собираешься предпринять с этим соединением, каким будет следующий шаг?

— Сначала мы выясним его химическое строение, — пояснил Эдвард. — Это значит, что мы установим его химическую формулу и выясним физические свойства. Выяснив формулу, мы приступим к синтезу вещества, чтобы не зависеть от экстракции его из плесени. Потом мы займемся его физиологическими эффектами и токсичностью.

— Токсичностью? — переспросил, побледнев, Стентон.

— Ты принял минимальнейшую дозу, — успокоил его Эдвард, — так что можешь не переживать. Ты ничем не заболеешь.

— А как вы собираетесь анализировать физиологические эффекты соединения? — спросил Стентон.

— Это будет многоуровневый подход, — ответил Эдвард. — Ты должен помнить, что большинство соединений, обладающих психоделическими свойствами, действуют подобно медиаторам центральной нервной системы, вызывая возбуждение или торможение деятельности клеток головного мозга. Например, ЛСД по своим эффектам напоминает серотонин. Мы начнем исследования с одиночного нейрона, потом перейдем к исследованию синаптосом, для чего нам придется измельчить и отцентрифугировать при определенной скорости вращения ткань живого мозга. На последнем этапе нам надо будет исследовать действие соединения на клеточных ансамблях, для чего мы воспользуемся нервными ганглиями низших животных.

— Будете ли вы проводить опыты на живых животных? — спросил Стентон.

— Со временем обязательно, скорее всего, на мышах и крысах. Может быть, и на обезьянах. Но это вопрос довольно далекого будущего. Нам предстоит еще выяснить молекулярные механизмы действия соединения. Надо будет определить рецепторы, связывающие препарат на мембране нейрона, и выяснить природу внутриклеточного мессенджера.

— Складывается впечатление, что здесь работы не на один год, — разочарованно произнес Стентон.

— Да, нам предстоит громадная работа, — подтвердил Эдвард. Он улыбнулся Элеонор, которая в ответ согласно кивнула. — Это очень волнующе. Такой шанс выпадает один раз в жизни.

— Ладно, держите меня в курсе, — заключил Стентон. Он поднялся. Испытывая свое равновесие, прошелся по лаборатории. — Должен сказать, что я великолепно себя чувствую.

Стентон дошел до двери, но потом вернулся. Эдвард и Элеонор уже были вовсю поглощены работой.

— Помни, что ты обещал мне прочитать этот чертов проспект, и я не слезу с тебя, пока ты этого не сделаешь, и наплевать мне на твою занятость.

— Я обязательно его прочту, — отмахнулся Эдвард. — Правда, не знаю когда.

Стентон приложил к виску указательный палец и, состроив гримасу отчаяния, сделал вид, что нажимает на курок.

— Ким, тебе звонят по городскому телефону! — крикнул из коридора дежурный охранник.

— Оставь сообщение! — крикнула в ответ Ким. Вместе с еще одной сестрой она в это время была занята с крайне тяжелым больным.

— Иди к телефону, — сказала ей сестра. — Я справлюсь.

— Ты уверена? — спросила Ким. Сестра утвердительно кивнула.

Проложив себе дорогу среди множества каталок, Ким подошла к телефону на центральном посту хирургического реанимационного отделения. Она взяла трубку, думая, что звонят либо из лаборатории, либо из отделения переливания крови. Она сегодня обращалась с заявками в оба эти места.

— Простите, я надеюсь, что не очень помешал вам, — раздался в трубке незнакомый голос.

— С кем я говорю? — спросила Ким.

— Это Джордж Харрис, ваш подрядчик из Салема. Вы мне звонили? Я получил телефонограмму.

— Ради Бога, простите. — Ким совершенно запамятовала, что несколько часов назад звонила в Салем. — Я вас не узнала.

— Я прошу меня извинить, что так задержался со звонком, — произнес Джордж, — но я все время был на объекте. Чем могу быть полезен?

— Я хотела узнать, когда вы начнете засыпать траншею, — поинтересовалась Ким. Этот вопрос уже второй день не давал ей покоя. Она даже представить себе не могла, что будет делать, если траншею засыплют до того, как голова Элизабет вернется к месту своего вечного упокоения.

— Скорее всего, завтра утром, — ответил Джордж.

— Так быстро! — воскликнула Ким.

— Как и договорились, мы уже укладываем трубы. А что, у вас возникли какие-то проблемы?

— Нет, — быстро ответила Ким. — Я просто хотела узнать. И вообще, как продвигается работа?

— Без происшествий, — сообщил Джордж. Закончив разговор и повесив трубку, Ким немедленно позвонила Эдварду. Слушая длинные гудки, она начала волноваться еще больше.

Застать Эдварда по телефону было нелегкой задачей. Сначала секретарша наотрез отказалась его искать, предложив оставить сообщение. Ким настаивала, и, наконец, ей удалось убедить секретаршу позвать Эдварда к телефону.

— Какая радость, что ты позвонила, — сказал он, подойдя к трубке. — У меня для тебя просто прекрасные новости. Мы не только разделили алкалоиды, но и определили, какой из них обладает психотропной активностью.

— Я счастлива за тебя, — проговорила Ким. — Но, понимаешь, возникла проблема. Нам надо как можно быстрее вернуть на место голову Элизабет.

— Мы отвезем ее туда в конце недели.

— Это слишком поздно. Я только что разговаривала с подрядчиком, и он сказал мне, что завтра они начнут засыпать траншею.

— Вот так номер! — воскликнул Эдвард. — События развиваются с головокружительной быстротой. Как жаль, мне совершенно не хочется сбиваться с темпа. Они не могут подождать с этим и засыпать траншею в конце недели?

— Об этом я не спросила, — ответила Ким. — И не хочу спрашивать. Надо привести в обоснование какие-то аргументы, а это, значит, придется говорить про гроб. Подрядчик знаком с моим отцом, они постоянно общаются, а я не хочу, чтобы отцу даже намеком дали понять, что гроб вскрывали.

— Черт бы все это побрал! — выругался Эдвард. Повисла неловкая пауза.

— Ты обещал, что вернешь голову на место очень быстро, — произнесла, наконец, Ким.

— Это отнимет столько времени… — Помолчав немного, Эдвард добавил: — Почему бы тебе самой не отвезти туда голову?

— Не знаю, смогу ли я, — ответила Ким. — Я смотреть-то на нее не хочу, не то, что трогать.

— Тебе не придется ее трогать, — заверил Эдвард. — Надо будет только отодвинуть переднюю стенку и вставить в гроб коробку. Ее не надо даже открывать.

— Эдвард, ты же обещал, — настаивала Ким.

— Ну, прошу тебя, — взмолился Эдвард. — Сделай это сама. Я настолько занят, что просто не могу оторваться. Как раз сейчас мы начали расшифровку химической структуры.

— Ладно, — сдалась Ким.

Когда близкие люди о чем-то ее просили, она редко отваживалась сказать «нет». И дело не в том, что ей не хотелось ехать в Салем. Она понимала: надо почаще напоминать о себе строителям. Может, будет и не так уж страшно самой засунуть коробку в фоб.

— Как ты передашь мне коробку? — спросила она.

— Я максимально тебе все облегчу, — пообещал он. — Я пришлю ее с посыльным перед окончанием твоей рабочей смены. Как тебе такой вариант?

— Пожалуй, он меня устроит, — согласилась Ким.

— Перед окончанием работы позвони мне в лабораторию, я буду здесь до полуночи, а может быть, и позже.

Ким вернулась к работе, но мысли ее витали далеко от госпиталя. Тревога, которую она ощутила, узнав, что завтра начнут засыпать траншею, так и не улеглась. Зная себя, Ким была уверена, что беспокойство не покинет ее до тех пор, пока она не положит голову обратно в гроб.

Переходя от койки к койке и работая с пациентами, Ким испытывала по отношению к Эдварду глухое раздражение, прежде всего из-за того, что позволила ему вообще вскрывать гроб и трогать останки Элизабет. Чем больше она размышляла о том, что ей придется укладывать голову в гроб, тем меньше ей нравилась эта затея. Хотя идея оставить голову в картонной коробке и казалась ей разумной, она все же считала, что могилу по возможности надо привести в такое состояние, в каком она была до того, как ее разрушили. Это означало, что ей придется вскрыть коробку и взять голову Элизабет в руки, а этого ей хотелось меньше всего на свете.

Служебные обязанности постепенно оттеснили тяжкие думы Ким о голове Элизабет куда-то на задний план. Больные были тяжелые, работы много, и часы пролетели незаметно. Она занималась затромбированным венозным катетером, когда до ее руки дотронулся охранник.

— Тебе принесли пакет. — Вахтер показал рукой на посыльного, который застенчиво переминался у входа с ноги на ногу. — Надо подойти и расписаться в получении.

Ким подошла ближе и посмотрела на посыльного. Парень был явно подавлен обстановкой реанимационного отделения. Он держал в руке перевязанную шнурком коробку из-под компьютера. Через мгновение Ким вспомнила, что должно лежать в коробке, и у нее неистово забилось сердце.

— Его хотели остановить на наружной проходной, — сказал дежурный, — но он настаивал на том, что получил инструкции вручить посылку тебе лично.

— Сейчас я все сделаю. — Ким пошла к двери. Дежурный шел за ней по пятам. К ее ужасу, в этот момент и без того щекотливая ситуация осложнилась еще больше. Из-за стола поднялся Киннард, который только что делал записи в истории болезни и во все глаза смотрел на посыльного. Они не встречались со времени их достопамятной стычки в имении.

— Что это нам принесли? — спросил Киннард.

Ким торопливо взяла у посыльного извещение и расписалась.

— Это персональная посылка, — объяснил тот.

— Я вижу, — сказал Киннард. — Более того, я еще вижу, что ее принесли из лаборатории доктора Эдварда Армстронга. Вопрос заключается в том, что же может находиться внутри?

— В извещении это не сказано, — ответил посыльный.

— Дай сюда коробку, — резко произнесла Ким. Она протянула руки, чтобы отобрать коробку у Киннарда, который успел уже наложить на нее руки. Он резко отступил на шаг.

На лице Киннарда играла высокомерная улыбка.

— Эдвард Армстронг — один из многочисленных воздыхателей мисс Стюарт, — сообщил он дежурному. — Там внутри, наверное, лежат леденцы. Это очень умно — положить леденцы в коробку из-под компьютера.

— Первый раз в отделение послеоперационной интенсивной терапии приносят персональную посылку, — сообщил дежурный.

— Отдай мне коробку! — еще раз потребовала Ким. Ее лицо вспыхнуло. Она живо представила, как коробка падает на пол и оттуда выкатывается голова Элизабет.

Киннард поднес коробку к уху и встряхнул ее. Ким явственно услышала, как голова, перекатываясь, бьется о стенки коробки.

— Нет, это не леденцы, — заключил Киннард. — Наверное, это шоколадный футбольный мяч. — Он изобразил на лице притворную растерянность. — Как ты думаешь? — Он поднес коробку к уху дежурного и снова встряхнул ее.

Помертвев, Ким обежала вокруг стола и попыталась завладеть посылкой. Но Киннард поднял коробку высоко над головой, и Ким не могла до нее дотянуться.

В это время к столу незаметно с другой стороны подошла Марша Кингсли. Как и все в отделении, она видела происходящую сцену, но в отличие от прочих решила прийти на помощь подруге. Подойдя сзади к Киннарду, она повисла у него на руке и заставила его опустить коробку. Он не стал сопротивляться. Марша протянула руку и взяла посылку.

Чувствуя, что Ким чуть не плачет, Марша увела ее в раздевалку. Уходя, они слышали, как хохочут Киннард и дежурный.

— У некоторых людей очень нездоровое чувство юмора, — проговорила Марша. — Кое-кому не мешает врезать по ирландской заднице.

— Спасибо за помощь, — поблагодарила Ким. Теперь, когда коробка, наконец, была у нее в руках, она несколько успокоилась. Ее трясло от пережитого волнения.

— Не понимаю, что происходит с этим человеком, — заметила Марша. — Ведет себя как глупый бычок. Ты не заслуживаешь такого обращения.

— Он чувствует себя уязвленным, потому что я встречаюсь с Эдвардом, — пояснила Ким.

— И ты его еще защищаешь! — возмутилась Марша. — Черт, не стоит тебе принимать на себя роль покинутой возлюбленной Киннарда. Не вздумай этого делать, он того не стоит.

— С кем он сейчас встречается? — спросила Ким.

— С новенькой блондинкой из регистратуры, — ответила Марша.

— О Боже! — саркастически воскликнула Ким.

— Это он все потерял, — настаивала Марша. — Говорят, она вообще работает всеобщей утешительницей.

— Зато ее тело никогда не подведет, — с горечью произнесла Ким.

— Тебе-то что за печаль? — спросила Марша беззаботно.

— Ты права, — согласилась Ким, тяжело вздохнув. — Просто я ненавижу ссоры и склоки.

— Ну, ты неплохо расквиталась с Киннардом, — сказала Марша. — Ты сравни, как к тебе относится Эдвард, и подумай, что ты потеряла. Во всяком случае, Эдвард не воспринимает тебя как нечто само собой разумеющееся.

— Ты права, — еще раз повторила Ким.

После работы Ким вынесла компьютерную коробку на улицу и положила ее в багажник своей машины. Потом она некоторое время колебалась, размышляя, что делать дальше. До того, как всплыла проблема с головой Элизабет, она думала после работы заглянуть в здание законодательного собрания штата. Сначала она решила отложить этот визит на завтра. Потом подумала, что вполне успеет сделать и то и другое, тем более что в коттедж ей надо приехать, когда рабочие разъедутся по домам.

Оставив машину на стоянке госпиталя, Ким пошла по Бикон-Хилл к увенчанному позолоченным куполом зданию законодательного собрания штата Массачусетс. После тяжелой работы в замкнутом помещении она наслаждалась пребыванием на улице. Был теплый, но не жаркий летний день. С моря дул легкий ветерок, и в воздухе стоял приятный слабый запах океана. Проходя по старой базарной площади, она слышала жалобные крики морских чаек.

Обратившись в справочную законодательного собрания, Ким узнала, что ей надо идти в архив штата Массачусетс. Придя в архив и дождавшись своей очереди, Ким столкнулась с полным мужчиной-клерком. Его звали Уильям Макдональд. Ким показала ему копии прошения Рональда и отрицательную резолюцию члена магистрата Хэторна на это прошение.

— Очень интересно, — проговорил Уильям. — Люблю эти старые документы. Где вы их нашли?

— В суде графства Эссекс, — ответила Ким.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Уильям.

— Член магистрата Хэторн написал, что мистеру Стюарту надлежит обратиться к губернатору, так как улика, которую он хочет получить, передана в графство Суффолк. Мне хотелось бы узнать содержание ответа губернатора. Что меня больше всего интересует — в чем, собственно, заключается это свидетельство, эта таинственная улика. По каким-то причинам она не описана ни в одном документе — ни в прошении, ни в резолюции.

— Должно быть, речь идет о губернаторе Фипсе, — предположил Уильям. Он улыбнулся. — Я большой любитель исторической старины. Давайте посмотрим, может, нам удастся найти в компьютере данные на Рональда Стюарта.

Уильям нажал на клавиши своего терминала. Ким не могла видеть экран, ей пришлось ограничиться наблюдением за лицом Уильяма. К своему разочарованию, она видела, что каждый раз, нажимая на клавишу входа, Уильям отрицательно качал головой.

— Никаких сведений о Рональде Стюарте. — Он еще раз посмотрел на резолюцию и почесал в затылке. — Прямо даже не знаю, что еще можно сделать. Я попытался найти Рональда Стюарта в данных, касающихся губернатора Фипса, но ничего не получилось. Вся беда заключается в том, что не все прошения семнадцатого века сохранились, а те, что сохранились, часто не внесены в каталоги. В архивах настоящая прорва этих прошений и петиций. Тогда между людьми были постоянные раздоры и несогласие, вот они и писали бесконечные кляузы друг на друга. Впрочем, и сегодня они делают то же самое.

— А что, если воспользоваться датой? — спросила Ким. — Третье августа тысяча шестьсот девяносто второго года. Может, это окажется полезным?

— Боюсь, что нет, — ответил Уильям. — Прошу прощения, мне действительно очень жаль, что я ничем не смог вам помочь.

Ким поблагодарила клерка и вышла на улицу. Она была несколько разочарована и растеряна. После того, как с такой легкостью нашла в Салеме прошение, она вообразила, что в Бостоне с еще большей легкостью найдет бумаги, где будет описана природа окончательной улики, заключительного свидетельства, использованного против Элизабет.

«И почему Рональд Стюарт не описал это проклятое свидетельство?» — думала Ким, идя по Бикон-Хилл. Потом ей в голову пришла идея, что неспроста Рональд не стал этого делать. Может быть, именно в этом и заключался намек на разгадку, послание, которое ей предстояло расшифровать.

Ким вздохнула. Чем больше она размышляла о таинственной улике, тем больше разгоралось ее любопытство. Действительно, в такие вот моменты Ким начинало казаться, что сквозь тьму веков Элизабет пытается что-то сказать ей.

Ким дошла до Кембридж-стрит и свернула к общественной стоянке. Еще одна проблема из-за неудачи, постигшей ее в архиве штата: теперь она снова отброшена к несметному количеству документов, которое ей предстояло переворошить в замке. Перспектива не из радостных. Хотя ясно было, что если она и найдет что-нибудь, то именно в замке.

Сев в машину, Ким поехала на север, в Салем. Путешествие ее тоже не порадовало. Потеряв время в собрании штата, она попала на дорогу в самый разгар движения.

Застряв в пробке на Сторроу-драйв и пытаясь проскочить через перекресток на Леверетт, Ким вспомнила о блондинке, с которой теперь встречается Киннард. Она понимала, что это не должно никоим образом ее тревожить, но ничего не могла с собой поделать. Эти мысли заставляли ее еще больше радоваться тому, что в коттедже она будет жить вместе с Эдвардом. Ей было очень приятно думать, что об этом узнают Киннард и ее любезный папочка.

Потом Ким вспомнила о голове Элизабет, лежавшей в багажнике. Чем больше она думала об отказе Эдварда поехать с ней сегодня в Салем, тем больше удивлялась этому обстоятельству. Он же обещал ей, что сам положит на место голову, к тому же он видел, как противно было Ким даже смотреть на эти мумифицированные останки. Очень странное поведение, особенно если принять во внимание его заботливость. Все это, вместе взятое, не могло не тревожить Ким.

— В чем дело? — сердито закричал Эдвард. — Я что, должен все время водить вас за руку?

В этот момент он разговаривал с Джайей Даваром, блестящим докторантом-индусом из Бангалора. Джайа приехал в Массачусетс защищать докторскую диссертацию лишь первого июля и еще нуждался в направляющем руководстве.

— Я надеялся, что вы порекомендуете мне список дополнительной литературы по моей теме, — сказал Джайа.

— Могу порекомендовать вам целую библиотеку, — с раздражением произнес Эдвард. — Вон она за углом, в сотне ярдов отсюда. — Он махнул рукой в направлении медицинской университетской библиотеки. — В жизни каждого человека наступает момент, когда пуповину отрезают, и он начинает жить самостоятельно. Постарайтесь поработать хоть немного сами.

Джайа поклонился и вышел.

Эдвард вновь обратил свое внимание на мелкие кристаллы, которые он начал выращивать.

— Может, я возьму на себя заботы о новом алкалоиде, — после некоторого колебания предложила Элеонор. — Вы будете смотреть мне через плечо, и служить путеводной звездой.

— Вы хотите лишить меня удовольствия участвовать в открытии? — спросил Эдвард. Пользуясь бинокулярным микроскопом, он наблюдал, как в углублении предметного стекла, на стенках этого углубления, в перенасыщенном растворе росли, формируясь, кристаллы.

— Я просто очень озабочена тем, как вы сумеете справиться со своими преподавательскими обязанностями, — пояснила Элеонор. — Вокруг так много людей, нуждающихся в вашем руководстве. Я слышала, что старшекурсники очень недовольны вашим отсутствием.

— Ральф прекрасно знает материал! — отрезал Эдвард. — Со временем он будет читать лекции лучше.

— Ральф терпеть не может преподавательскую работу и не любит читать лекции, — настаивала Элеонор.

— Мне очень нравится то, что вы говорите, — признался Эдвард, — но я не могу допустить, чтобы эта редкая возможность выскользнула у меня из рук. Мы уже кое-чего добились с нашим алкалоидом. Я это интуитивно чувствую. Не часто бывает, что тебе в подол падает молекула ценой в один миллиард долларов.

— У нас пока нет ни малейшего представления о том, выйдет из этой молекулы что-нибудь путное или нет, — возразила Элеонор. — В этом отношении молекула имеет пока чисто гипотетическое значение.

— Чем усерднее мы будем работать, тем быстрее получим ответ на эти вопросы, — заключил Эдвард. — А студенты пока перебьются и без меня. Кто знает, может быть, это пойдет им только на пользу.

По мере приближения к имению тревога Ким возрастала. Она ни на минуту не могла забыть, что в багажнике лежит голова Элизабет. Чем дольше находилась Ким в непосредственной близости от зловещей коробки, тем больше охватывали ее дурные предчувствия, вызванные недавно происшедшими событиями. Наткнувшись на могилу Элизабет так быстро, Ким не могла теперь отделаться от впечатления, что сумасшествие ведьмовских процессов 1692 года отбросило свою зловещую тень и на нынешнее время.

Проехав через открытые ворога, Ким испугалась, что строители еще не покинули имение. Выехав из леса, она поняла, что ее опасения подтвердились. Перед коттеджем стояли две машины. Ким это вовсе не обрадовало. Она рассчитывала, что к этому времени все уже разъедутся.

Она остановилась рядом с машинами и вышла из своего автомобиля. В тот же миг из парадной двери коттеджа появились Джордж Харрис и Марк Стивенс. Хотя она при виде их нахмурилась, они не скрывали своей радости от встречи.

— Какой приятный сюрприз! — воскликнул Марк. — Мы надеялись позже связаться с вами по телефону, а вы, словно прочитав наши мысли, пожаловали сюда сами. Тем лучше, у нас к вам много вопросов.

Следующие полчаса Марк и Джордж вводили Ким в курс процесса реконструкции. Поразительные темпы строительства радикально изменили к лучшему настроение Ким. К ее удовольствию, Марк продемонстрировал ей образцы гранитной плитки, которой они собирались облицевать кухню и ванные комнаты. При том интересе, который Ким проявляла к обустройству дома, при ее чувстве цвета ей не составляло никакого труда принимать решения. Она произвела впечатление на Марка и Джорджа! Да что там! Ким произвела впечатление даже на саму себя. Она-то знала, что способность принимать самостоятельные решения пришла к ней после многих лет целеустремленного труда по преодолению неуверенности в себе и своих силах. Когда она поступала в колледж, то была не в состоянии сама выбрать цвет покрывала для своей кровати.

Покончив с вопросами, касающимися интерьера, они вышли на улицу и обошли вокруг здания. Осматривая дом снаружи, Ким сказала подрядчикам, что хочет, чтобы в пристройке они сделали точно такие же, похожие на бриллианты, стекла в маленьких створных окнах, как и в главном здании.

— Да, в те времена было обычным делать такие окна и вставлять в них дутые стекла, — пояснил Джордж. — Но это обойдется вам довольно дорого.

— Мне очень хочется, чтобы там были именно такие окна, — без колебаний заключила Ким.

Она также настояла на том, чтобы шиферную кровлю отремонтировали, а не заменили, как предлагали подрядчидки. Марк согласился, что так будет лучше. Ким даже высказала пожелание снять с крыши сарая асфальтовые плитки и заменить их шиферными.

Обойдя постройку, они приблизились к траншее с заложенными в нее коммуникациями. Ким заглянула в траншею и увидела, что на дне ее уже проложены канализационные и водопроводные трубы, электрический, телефонный и телевизионный кабели. Ким облегченно вздохнула, увидев, что угол гроба по-прежнему выступает из стенки траншеи.

— А как дела с этой канавой? — спросила Ким.

— Завтра мы ее засыплем, — ответил Джордж.

Ким представила себе, что могло бы быть, не позвони она сегодня утром Джорджу, какая жуткая дилемма встала бы перед ней.

— Все действительно будет готово к первому сентября? — поинтересовалась Ким, стараясь отвлечься от неприятных мыслей.

Марк посмотрел на Джорджа.

— Если не возникнет никаких непредвиденных обстоятельств, то мы уложимся вовремя, — ответил Джордж. — Завтра я закажу новые створные окна. Если они не прибудут вовремя, мы всегда сможем установить пока временные окна.

После того как подрядчик и архитектор сели в свои солидные машины и отбыли, Ким пошла в дом, искать молоток. Найдя его, она вернулась к машине, открыла багажник и достала оттуда картонную коробку.

Идя вдоль траншеи в поисках места, где она могла бы спуститься в нее, Ким не переставала удивляться своей нервозности. Она вела себя как ночной вор, поминутно вздрагивая и оглядываясь при звуках проезжавших в отдалении автомобилей.

Когда она спустилась в траншею и пошла к тому месту, где из стенки торчал гроб, ее охватил панический приступ клаустрофобии. Ей стало совсем худо. Снизу ей казалось, что откосы наверху сходятся и могут в любой момент обвалиться и засыпать ее.

Дойдя до гроба, Ким дрожащими руками принялась за работу. Пользуясь заостренным раздвоенным концом молотка, она отогнула переднюю стенку гроба. После этого ей пришлось заняться коробкой.

Теперь, когда выполнение неприятной обязанности стало неотвратимостью, Ким вновь засомневалась, стоит ли вытаскивать голову из коробки. Однако сомневалась недолго — решительным жестом она развязала шнурок. Голова лежала в коробке лицом вверх, покачиваясь на подушке сухих свалявшихся волос. Элизабет будто смотрела на Ким полузакрытыми глазами в глубоких страшных провалах глазниц. Чтобы уменьшить неприятное ощущение, вызванное этим зрелищем, Ким попыталась представить на месте головы милое личико, запечатленное на портрете, который Ким реставрировала и раму которого подновила, прежде чем повесить его на старое место над камином. Ей совершенно не улыбалась идея трогать руками мертвую голову, не говоря уж о том, что невозможно было представить, как потом привести могилу в надлежащий вид. Попытка мысленно приукрасить голову не удалась, слишком велика была разница.

Ким, наконец, решилась. Задержав дыхание, она взялась руками за голову и вытащила ее из коробки. Прикосновение к мумии заставило ее задрожать, словно она прикоснулась к самой смерти. Ким вновь задумалась о том, что могло произойти триста лет назад. Чем заслужила Элизабет столь страшную участь?

Осторожно, стараясь не коснуться протянутых по дну траншеи труб и проводов, Ким вставила голову в гроб и протолкнула ее вглубь. Она почувствовала, как ее руки коснулись ткани и чего-то твердого, но у нее не хватило духа заглянуть внутрь и посмотреть, что именно это было. Она торопливо приставила стенку гроба к его боковинам и прибила ее молотком.

Забрав с собой бечевку и коробку, Ким чуть ли не бегом поспешила вон из траншеи. Она не могла успокоиться до тех пор, пока не положила все эти вещи обратно в багажник. Сделав все, она перевела дух. Наконец-то она избавилась от этого наказания.

Она вернулась к траншее и снова посмотрела на гроб, желая убедиться, что не оставила там никаких улик. Ким, правда, разглядела свои следы на земле, но решила, что это не имеет значения.

Уперев руки в бока, Ким оторвала взгляд от гроба и посмотрела на живописное здание коттеджа. Она попыталась представить, что за жизнь протекала за этими стенами в то далекое темное время ведьмовских процессов, когда бедная Элизабет, сама не зная этого, глотала ядовитые зернышки, лишавшие человека разума. Прочитав уже довольно много книг о приговорах по делам ведьм, Ким узнала массу интересного. В большинстве своем те молодые женщины, которые, подобно Элизабет, были отравлены, становились «одержимыми», то есть теми, кто на суде свидетельствовал против ведьм.

Ким снова посмотрела на гроб. Она была в растерянности. Молодые одержимые женщины сами ведьмами не считались, а с Элизабет получилось по-другому. Исключение составляла только некая Мэри Уоррен, которая была одновременно и обвиняемой, и одержимой. Однако после судебного разбирательства ее оправдали и отпустили на свободу. Так почему же с Элизабет поступили иначе? Почему ее не посчитали одной из одержимых? Может быть, потому, что, будучи одержимой, она отказалась оговорить других? Может быть, она действительно занималась колдовством, как намекнул об этом отец?

Ким вздохнула и покачала головой. У нее не было ответов на эти вопросы. Все упиралось в таинственное окончательное свидетельство и в то, чем это свидетельство могло быть. Ким посмотрела на очертания замка и представила себе бесконечные ряды шкафов, сундуков и ящиков.

Она взглянула на часы. До наступления темноты оставалось еще несколько часов. Повинуясь неожиданному порыву, Ким села в машину и поехала к замку. Ее настолько захватила тайна Элизабет, что она теперь каждую свободную минуту была готова просматривать старые документы.

Войдя в замок через парадную дверь, Ким начала насвистывать, чтобы составить самой себе компанию. Перед центральной лестницей она остановилась в некотором сомнении. Она понимала, что чердак намного предпочтительнее, чем винный погреб, но в прошлый раз она провела на чердаке несколько часов и не нашла ни одного документа семнадцатого века.

Резко повернувшись, Ким прошла через столовую ко входу в винный погреб. Открыв тяжелую дубовую дверь, она включила настенные светильники и спустилась вниз по гранитным ступеням. Проходя по главному коридору, она поочередно заглядывала в боковые отсеки. Поняв, что в хранении материала не было никакого порядка, она решила выработать какой-нибудь разумный план поиска, своего рода стратегию.

По наитию она решила начать с самых дальних закоулков, постепенно систематизируя имеющиеся документы тематически и хронологически.

Пройдя один из отсеков, Ким, повинуясь какому-то безотчетному чувству, вернулась назад и внимательно осмотрела его. Что-то в обстановке показалось ей необычным. Шкафы, бюро, сундуки, ящики… Все также, но присутствовало что-то еще, чего не было в других отсеках. На крышке одного из бюро стоял небольшой деревянный ящик, показавшийся Ким странно знакомым. Она определенно где-то его уже видела. Это же ящик, где в каждом пуританском доме хранилась Библия. Об этом рассказывала девушка-гид в «Доме ведьмы». Ким подошла к ящику и провела пальцами две параллельные полосы по его запыленной крышке. Ящик был деревянным, неполированным, но удивительно гладким. Не было сомнений, что он очень старинный. Взявшись руками за боковые стороны крышки, закрепленной на петлях, Ким открыла ящик.

Почти повторяя по форме ящик, внутри лежала потрепанная Библия в толстом кожаном переплете. Вытащив книгу из ящика, Ким увидела, что под ней лежат какие-то конверты и листы бумаги. Она отнесла Библию в холл, где освещение было лучше. Открыв переплет и перевернув форзац, Ким обнаружила дату. Библия напечатана в Лондоне в 1635 году. Она перелистала книгу в надежде, что между страницами могут оказаться какие-нибудь бумаги, но тщетно: там ничего не было.

Ким уже собиралась отнести Библию обратно в ящик, когда, перевернув последнюю чистую страницу, обнаружила на ней надпись: «Эта книга подарена Рональду Стюарту в 1663 году». Почерк был знакомым — четким, ровным, красивым — и принадлежал самому Рональду Стюарту. Рональд сделал эту надпись, будучи еще мальчиком.

Открыв последний форзац, Ким обнаружила за ним несколько незаполненных печатным текстом страниц, озаглавленных набранным типографским способом заголовком «Для памяти». На этих страницах рукой Рональда было сделано довольно много записей. Он отмечал здесь свадьбы, рождения и смерти, случавшиеся в его семье. Водя по строчкам указательным пальцем, Ким внимательно читала все даты, пока не натолкнулась на запись, гласившую, что Рональд женился на Ребекке Фланаган в субботу первого октября 1692 года.

Ким была потрясена. Это означало, что Рональд спустя всего десять недель после смерти Элизабет женился на ее сестре! Ким показалось это слишком скоропалительным. Она опять задумалась над поведением Рональда и не могла удержаться от мысли о причастности Рональда к казни Элизабет. Слишком уж поспешной казалась эта женитьба! Наверняка Ребекка и Рональд были любовниками еще до смерти Элизабет.

Утвердившись в этой мысли после такой находки, Ким вернулась к ящику и вынула оттуда конверты и бумаги. Она открыла конверты, надеясь обнаружить там личную переписку, но ее ждало разочарование. Все это были деловые письма, относящиеся к периоду с 1810 по 1837 год.

Ким занялась неупакованными в конверт бумагами. Она просматривала их лист за листом, очень тщательно. Хотя эти бумаги относились к более старым временам, в них не удавалось обнаружить ничего интересного до тех пор, пока Ким не натолкнулась на сложенные втрое плотные листы. Развернув многостраничный документ, на котором еще сохранились следы восковой печати, Ким обнаружила акт передачи в собственность огромного участка земли, который в документе именовался Нортфильдским владением.

На второй странице акта Ким нашла карту. Ей нетрудно было опознать эту территорию. Кроме нынешних владений Стюартов, участок включал в себя земли, где теперь находились Кернвудский сельский клуб и Гринлаунское кладбище, далее участок простирался на противоположный берег Ден-верс-Ривер, которая в те времена называлась Вулстон-Ривер. Граница владений заканчивалась в Беверли. На северо-западе участок достигал Пибоди и Денверса, который тогда назывался деревней Салем.

Перевернув еще одну страницу, Ким нашла самую интересную часть акта. За покупателя на документе расписалась Элизабет Фланаган Стюарт. Под росписью стояла дата 3 февраля 1692 года.

Ким приняла к сведению тот факт, что покупателем выступала Элизабет, а не Рональд. Это показалось ей странным, хотя она вспомнила добрачный документ, дававший Элизабет право заключать сделки от своего собственного имени, который Ким нашла в суде графства Эссекс. Но почему Элизабет оказалась покупательницей такого огромного участка земли, который наверняка стоил целое состояние?

За последней страницей документа следовал маленький лист бумаги, заполненный совершенно другим, незнакомым почерком. Ким узнала подпись. Документ был подписан членом магистрата Джонатаном Корвином, бывшим владельцем «Дома ведьмы».

Поднеся бумагу ближе к свету, Ким прочитала, что это была резолюция Джонатана Корвина, отклоняющая петицию Томаса Путнама, требовавшего признания сделки недействительной на том основании, что подпись Элизабет не имеет юридической силы.

В заключение своей резолюции член магистрата Корвин писал: «Законность подписи на вышеупомянутом контракте покоится на договоре, заключенном Рональдом Стюартом и Элизабет Фланаган 11 февраля 1681 года».

— Боже мой, — пробормотала Ким. У нее было такое впечатление, что она сквозь маленькое потайное окошко заглянула в семнадцатый век. Из прочитанных ею книг она знала имя Томаса Путнама. Он был одним из главных действующих лиц той междоусобной борьбы, которая велась в Салеме до ведьмовской лихорадки, многие историки склонялись к мысли, что именно он являлся той скрытой пружиной, которая привела в действие весь дьявольский механизм процессов. Большинство обвинений было предъявлено одержимыми женой и дочерью Путнама. Очевидно, он не знал о существовании добрачного договора между Рональдом и Элизабет, когда писал свою петицию.

Ким медленно перелистывала акт и резолюцию. То, что она узнала, могло сыграть важную роль в понимании случившегося с Элизабет. Очевидно, Томас Путнам был весьма раздосадован тем, что землю купила Элизабет, и, учитывая его зловещую роль в процессах по делам ведьм, его враждебность достигла очень высокой степени. Возможно, именно эта враждебность ввергла Элизабет в эпицентр трагедии.

Некоторое время Ким обдумывала возможность того, что свидетельство, использованное в суде против Элизабет, могло каким-то образом быть связано с Томасом Путнамом и покупкой Нортфильдского имения. В конце концов, такое приобретение, сделанное женщиной, в те пуританские времена считалось возмутительным происшествием, нарушением общепринятых норм поведения женщины. Возможно, этим свидетельством было что-то такое, что расценили как доказательство мужеподобности Элизабет, а это в силу своей неестественности могло повлечь за собой обвинение в колдовстве. Но, как ни старалась Ким, ничего путного ей так и не пришло в голову.

Ким положила акт и резолюцию на Библию и стала рыться в других бумагах, лежавших в ящике. К своему восторгу, она нашла там еще один документ семнадцатого века. Но, начав его читать, Ким была несколько разочарована. Это был контракт, заключенный между Рональдом Стюартом и Олафом Сагерхольмом из Гётеборга, что в Швеции. Контракт предписывал Олафу построить новый быстроходный корабль фрегат. Судно должно было иметь 128 футов в длину и 34 фута 6 дюймов в ширину. При загрузке в 276 ластов [1] осадка должна составлять 19 футов 3 дюйма . Под контрактом стояла дата 12 декабря 1691 года.

Ким положила обратно Библию и оба найденных сегодня документа, и отнесла ящик на стол, стоявший у подножия лестницы, ведущей в столовую. Она решила, что в этом ящике она будет хранить все документы, имеющие отношение к Рональду и Элизабет. Потом она пошла в отсек, где было найдено письмо Джеймса Фланагана, и присоединила его к двум сегодняшним документам.

Покончив с этим, Ким вернулась в отсек, где нашла Библию, и стала просматривать бумаги, лежавшие в бюро, на котором раньше стоял ящик. После нескольких часов напряженной работы она встала и потянулась. Сегодня она не нашла больше ничего интересного. Взглянув на часы, Ким поняла, что время приближается к восьми и что пора ехать домой.

Только поднимаясь по лестнице, она осознала, насколько устала сегодня. На работе она была загружена сверх меры, а поиски в замке утомили ее еще больше, хотя просмотр бумаг и не требовал никаких физических усилий.

Поездка в Бостон оказалась легче, чем из Бостона в Салем. Движение было небольшим. Машин на дорогах прибавилось, только когда она въехала в город. Доехав до Сторроу-драйв, откуда до дома было рукой подать, Ким передумала и свернула на Фенуэй. Она внезапно решила не звонить Эдварду, а навестить его в лаборатории. Возвращение головы Элизабет в гроб прошло без всяких осложнений, и теперь Ким испытывала чувство вины за то, что так расстраивалась и досадовала, предвкушая, как все это произойдет.

Пройдя мимо охранников на проходной медицинского факультета с помощью удостоверения сотрудника Массачусетского госпиталя, Ким взбежала вверх по лестнице. Однажды, после их совместного завтрака, Ким ненадолго заходила в его лабораторию, дорогу она знала. В кабинете секретаря было темно, поэтому Ким постучала в дверь из матового стекла, которая, как она знала, вела прямо в лабораторию.

Ответа не последовало, тогда Ким постучала громче. Она попробовала открыть дверь, но та оказалась запертой. Постучав третий раз, Ким увидела, что к двери кто-то подошел.

Дверь открылась, и Ким лицом к лицу столкнулась с привлекательной стройной блондинкой, чья прекрасная фигура угадывалась даже сквозь слишком широкий для нее лабораторный халат.

— Что вам нужно? — равнодушно спросила Элеонор, оглядывая Ким с ног до головы.

— Мне нужен доктор Эдвард Армстронг, — ответила Ким.

— Он сейчас не принимает посетителей, — отрезала Элеонор. — Администрация факультета работает завтра с утра. — Элеонор собралась закрыть дверь.

— Думаю, что меня он захочет увидеть, — после некоторого колебания проговорила Ким. По правде говоря, она не была в этом совершенно уверена, более того, ей показалось, что сюда вряд ли стоит даже звонить.

— В самом деле? — смеясь, спросила Элеонор. — Как вас зовут? Вы студентка?

— Нет, я не студентка, — ответила Ким. Вопрос прозвучал абсолютно абсурдно, так как на Ким все еще была форма медицинской сестры. — Меня зовут Кимберли Стюарт.

Элеонор, ничего не сказав, закрыла дверь перед носом Ким. Та продолжала ждать. Страшно жалея, что пришла, она нервно переминалась с ноги на ногу. Дверь снова открылась.

— Ким! — воскликнул удивленный Эдвард. — Господи, что ты здесь делаешь?

Ким объяснила ему, что решила приехать повидать его, а не просто отделаться телефонным звонком. При этом она всячески извинялась за то, что оторвала его от работы.

— Ничего страшного, — уверил ее Эдвард, — это не имеет никакого значения, хотя я действительно занят выше головы. Ну, заходи же.

Он отступил, уступая ей дорогу.

Ким вошла и последовала за Эдвардом в его закуток.

— Кто открыл мне дверь? — поинтересовалась Ким.

— Элеонор, — ответил Эдвард через плечо.

— Она была не слишком любезна, — сказала Ким, не зная, стоило ли ей об этом упоминать.

— Элеонор? — переспросил Эдвард. — Ты, должно быть, ошиблась. Она всегда бывает очень вежлива с посетителями. Единственный медведь на всю лабораторию — это я. Но мы оба несколько устали, может быть, поэтому… Элеонор без перерыва работает здесь с пятницы. Мы уже замотались. Я не выхожу отсюда с субботнего утра. Мы очень мало спим.

Они подошли к столу Эдварда. Он был в возбужденном состоянии, словно перед этим хватил дюжину чашек кофе. Он жевал резинку, и его нижняя челюсть при этом нервически подергивалась. Сняв со стула стопку журналов и швырнув их в угол, Эдвард предложил Ким сесть на освободившееся таким образом место. Сам он уселся за стол.

Ким уставилась на Эдварда изучающим взглядом. Под его светло-голубыми глазами обозначились темные круги. На щеках и подбородке проступила двухдневная щетина.

— К чему вся эта лихорадочная деятельность? — спросила Ким.

— Все из-за нового алкалоида, — ответил Эдвард. — Мы уже начинаем кое-что о нем узнавать, и это очень нас обнадеживает.

— Я очень рада это слышать, — заверила Ким. — Но к чему все же такая спешка? Вас что, подгоняют какие-то жесткие сроки?

— Это волнение от предвкушения открытия, — пояснил Эдвард. — Алкалоид может оказаться чудодейственным лекарством. Если человек никогда не занимался наукой, он не сможет в полной мере оценить тот трепет, который охватывает исследователя, когда он чувствует близость подобного открытия. Это ни с чем не сравнимое чувство, а мы теперь испытываем его почти каждый час. Все наши догадки пока подтверждаются. Это просто невероятно.

— Ты можешь рассказать, что вам удалось узнать? — спросила Ким. — Или это тайна?

Эдвард подался вперед и понизил голос. Ким оглянулась по сторонам, но никого не увидела. Не видно было даже Элеонор.

— Нам удалось обнаружить активное при приеме внутрь психотропное соединение, которое проникает через гемато-энцефалический барьер, как горячий нож сквозь масло. Это соединение настолько активно, что действует в микрограммовых концентрациях.

— Ты думаешь, что именно это соединение поражало людей, из-за которых заварилась вся эта каша в Салеме? — предположила Ким. Она была настолько захвачена мыслями об Элизабет, что это было первое, что пришло ей в голову.

— Без всякого сомнения, — подтвердил Эдвард. — Это соединение и есть воплощение салемского дьявола.

— Но ведь люди, которые употребили внутрь зараженные зернышки, были отравлены, — проговорила Ким. — Они становились одержимыми ужасными припадками. Почему же вас так взволновало такое отвратительное соединение?

— Оно вызывает галлюцинации, в этом тоже нет никакого сомнения. Но мы мыслим более широко и думаем о будущем, — пояснил Эдвард. — Мы имеем все основания предполагать, что оно успокаивает, придает энергию и силу, и может даже усиливать память.

— Как вам удалось так быстро все это узнать? — спросила Ким.

Эдвард застенчиво усмехнулся.

— Пока мы ничего не можем утверждать с полной определенностью, — признал он. — Многие исследователи сочтут нашу работу некорректной и малонаучной. Единственное, что нам пока удалось сделать, это вывести общую идею того, чем должен оказаться выделенный нами алкалоид. Надо признать, что назвать нашу работу контролируемым экспериментом нельзя даже с большой натяжкой. Тем не менее, результаты очень впечатляющие, можно даже сказать, пугающие. Например, мы обнаружили, что препарат успокаивает находящихся в состоянии стресса крыс более эффективно, чем имипрамин, а этот препарат является эталоном антидепрессивной активности.

— Так вы думаете, что это галлюциноген с антидепрессивной активностью? — спросила Ким.

— Не говоря уже о прочем, — ответил Эдвард.

— А есть какие-нибудь побочные эффекты? — поинтересовалась Ким. Она все еще не понимала, чем так взволнован Эдвард.

— Нас не очень волновали возможные галлюцинации у крыс. — Эдвард снова улыбнулся. — Но если серьезно, мы не видели никаких важных побочных эффектов, кроме галлюцинаций. Мы ввели нескольким мышам огромные дозы этого соединения, и они, несмотря на это, счастливы, как свиньи в хлеву. Мы ввели еще большие дозы в культуру нервных клеток, и с клетками не произошло ничего катастрофического. Соединение не проявляет никакой токсичности. Это просто невероятно.

Продолжая слушать Эдварда, Ким все больше и больше расстраивалась из-за того, что он так и не спросил ее, как она съездила в Салем, и как прошло дело с захоронением головы Элизабет. Наконец, Ким взяла инициативу на себя и сама рассказала Эдварду о поездке, когда в повествовании Эдварда наметилась пауза.

— Ну и хорошо, — просто произнес он, выслушав ее рассказ о том, как она положила голову на место. — Я рад, что все так хорошо кончилось.

Ким только собралась рассказать, как она чувствовала себя во время этого эпизода, но тут в лабораторию буквально влетела Элеонор и завладела вниманием Эдварда, показав ему компьютерную распечатку. Элеонор, казалось, не замечала присутствия Ким, а Эдвард не удосужился представить их друг другу. Ким наблюдала, как они оживленно обмениваются мнениями по поводу полученной информации. Было совершенно ясно, что Эдвард очень доволен этими данными. Наконец, Эдвард выдал Элеонор какие-то ценные указания и напутствия, ласково хлопнул ее по спине. Элеонор исчезла так же быстро, как появилась.

— Итак, о чем мы говорили? — Эдвард обернулся к Ким.

— Получили еще какие-то хорошие новости? — спросила Ким, показывая на распечатку, принесенную Элеонор.

— Более, чем хорошие, — ответил Эдвард. — Мы начали определять структуру соединения, и Элеонор только сейчас удалось подтвердить наше предварительное впечатление о том, что это молекула, состоящая из четырех циклов с многочисленными боковыми цепями.

— Каким образом вы смогли все это выяснить? — Против ее воли его слова произвели на Ким впечатление.

— Ты и в самом деле хочешь это знать? — поинтересовался он.

— При условии, что ты все-таки пощадишь мою бедную голову, — предупредила Ким.

— Первым шагом было получение с помощью стандартной хроматографии представления о молекулярном весе, — начал объяснять Эдвард. — Это легко. Потом мы расщепили молекулу специфическими реагентами, которые разрывают только определенные типы химических связей. Затем мы попытались исследовать на хроматографе хотя бы некоторые из полученных осколков. Для этой же цели мы воспользовались также электрофорезом и масс-спектрометрией.

— Это уже выше моего понимания, — призналась Ким. — Я слышала эти термины, но не представляю себе процессы, происходящие при этом.

— Все это не так уж сложно. — Эдвард встал. — Основные положения совсем нетрудны для понимания. Очень трудно, как правило, бывает анализировать полученные результаты. Пошли, я покажу тебе нашу аппаратуру.

Он взял Ким за руку и буквально оторвал ее от стула.

Эдвард с энтузиазмом тащил упиравшуюся Ким по лаборатории, показал ей масс-спектрометр, обладающий высокой разрешающей способностью жидкостный хроматограф и оборудование для капиллярного электрофореза. Попутно он с воодушевлением объяснял, как именно используется все это оборудование для разделения фрагментов молекул и их идентификации. Единственное, что Ким поняла, это то, что Эдвард — прирожденный учитель.

Открыв боковую дверь, Эдвард жестом позвал Ким за собой. Ким заглянула внутрь. В середине комнаты стоял большой цилиндр высотой в четыре фута и толщиной около двух. Кабели и провода опутывали его, как змеи голову Медузы.

— Это прибор для выполнения ядерного магнитного резонанса, — пояснил Эдвард гордо. — Самое главное оборудование для тех целей, которые мы сейчас перед собой ставим. Нам мало знать, сколько атомов углерода, водорода, кислорода и азота содержится в данном соединении. Нам надо знать их трехмерную ориентацию, для чего и нужен этот прибор.

— Впечатляет, — бросила Ким, просто не зная, что еще может сказать.

— Давай я покажу тебе еще одну машину, — предложил Эдвард, не понимая, какая сумятица творится сейчас в голове Ким. Он повел ее к другой двери и снова таким же жестом пригласил за собой.

Ким заглянула и туда. В этой комнате было скопление сложной электронной аппаратуры, провода и катодные трубки.

— Интересно, — произнесла она.

— Ты знаешь, что это? — спросил он.

— Думаю, что нет, — ответила Ким. Ей не хотелось, чтобы Эдвард понял, как мало она понимает в том, чем он занимается.

— Это прибор для измерения дифракции рентгеновских лучей, — пояснил Эдвард с той же гордостью, с какой он показывал ей прибор для ЯМР. — Этот аппарат дополняет возможности установки для ЯМР. Мы используем его в данном случае потому, что наш алкалоид легко кристаллизуется в виде соли.

— Ну, я смотрю, ты и твоя работа просто созданы друг для друга, — пошутила Ким.

— Эта работа, конечно, очень сильно меня стимулирует, — проговорил Эдвард. — Сейчас мы используем все, чем располагаем в нашем арсенале, и данные сыплются, как из рога изобилия. Мы выясним структуру вещества в рекордно короткие сроки, особенно если учесть, что все наши приборы обеспечиваются очень высококачественным программным продуктом.

— Удачи тебе, — пожелала Ким.

Из всего рассказанного ей Эдвардом она извлекла только основную идею, но ощутила тот искренний энтузиазм и восторг, которые испытывал он. Она буквально чувствовала вкус этого восторга.

— Так что еще произошло в Салеме? — вдруг спросил он. — Как проходит реконструкция?

Ким моментально пришла в замешательство от вопроса Эдварда. Видя, с каким жаром он отдается своей работе, она не ожидала, что он поинтересуется ее ничтожным проектом перестройки дома. Она едва не начала извиняться.

— Реконструкция идет нормально, — ответила Ким. — Домик обещает быть очень милым.

— Ты уехала с работы довольно давно, — заметил Эдвард. — Ты снова занималась бумагами в архиве Стюартов?

— Да, я провела там пару часов, — призналась Ким.

— Ты нашла что-нибудь еще об Элизабет? — спросил он. — Я сам все больше и больше начинаю интересоваться ею. Я чувствую себя перед ней в неоплатном долгу. Ведь только благодаря этой женщине был открыт новый алкалоид.

— Да, я кое-что узнала. — Ким рассказала Эдварду о том, что произошло в законодательном собрании штата до поездки в Салем, где ей не удалось найти больше никаких прошений, касающихся таинственного заключительного свидетельства. Потом она поведала ему о Нортфильдском акте с подписью Элизабет и о том, как эта сделка рассердила Томаса Путнама.

— Возможно, это самая важная часть информации, которую ты нашла на сегодняшний день, — заключил Эдвард. — Из того, что читал, я понял, что Томас Путнам — это не тот человек, которого можно безнаказанно злить.

— У меня возникло точно такое же впечатление, — согласилась Ким. — Его дочь Энн — одна из первых девочек, ставших одержимыми. Она оговорила очень многих женщин, обвинив их в колдовстве и связях с нечистой силой. Вся проблема заключается в том, что я никак не могу связать спор из-за поместья с заключительным свидетельством.

— Может быть, эти Путнамы сами что-то сфабриковали, поскольку были настроены так злобно, — предположил Эдвард.

— Это верная мысль. Но она все равно не отвечает на вопрос о природе улики. Кроме того, если улика была сфабрикована, то каким образом она могла стать неопровержимой? Я все-таки думаю, что такой уликой могло быть только что-то такое, что сделала сама Элизабет.

— Может быть, это и так, — проговорил Эдвард. — Но единственное упоминание об улике и намек на ее материальность содержатся только в прошении Рональда, где утверждается, что она была изъята из его дома. Мне кажется, это нечто, без всякого сомнения, связанное с колдовством.

— Кстати, о Рональде, — вспомнила Ким. — Я узнала о нем кое-что такое, что снова возбудило мои подозрения по его поводу. Он женился следующим браком всего десять недель спустя после смерти Элизабет. Это слишком малый период, чтобы пережить такое горе. Мне кажется, Рональд и Ребекка могли быть любовниками.

— Это возможно, — согласился Эдвард без всякого энтузиазма. — Я все же продолжаю думать, что мы просто не представляем себе, насколько трудна была в те времена жизнь. Рональду надо было думать о воспитании четверых детей и о развитии своего молодого бизнеса. В принципе у него не было другого выбора. Я думаю, что он просто не мог позволить себе роскошь слишком долго горевать.

Ким кивнула, но в глубине души она не была уверена, что согласна с таким пониманием вопроса. В то же время, думала она, не влияет ли на ее подозрительное отношение к Рональду поведение собственного отца.

Так же стремительно, как в прошлый раз, появилась Элеонор. Она опять вовлекла Эдварда в понятный только им одним разговор, впрочем, весьма оживленный. Когда Элеонор ушла, Ким, извинившись, встала.

— Я, пожалуй, поеду.

— Я провожу тебя до машины, — предложил Эдвард.

Пока они спускались по лестнице и пересекали квадратный двор, Ким обдумывала происшедшие в Эдварде изменения. По сравнению с тем, каким он был раньше, Эдвард стал более нервозным. Благодаря знакомству с ним она многое стала понимать. Вот и сейчас она видела, что он хочет что-то сказать, но она не стала поощрять его, зная по опыту, что это не поможет.

Когда они подошли к машине, он, наконец, заговорил.

— Я много думал о твоем предложении жить вместе в твоем коттедже, — произнес он, пиная камешки носком ботинка. Ким нетерпеливо ждала, не уверенная в том, что же он скажет. Он выдержал паузу. Потом выпалил: — Если ты все еще относишься к этому положительно, то я согласен!

— Конечно, я думаю об этом положительно, — облегченно выдохнула Ким. Она встала на цыпочки и крепко его обняла.

— В конце недели мы можем встретиться и обсудить, что нам нужно из мебели, — предложил Эдвард. — Хотя я не знаю, захочешь ли ты взять что-нибудь из моей квартиры.

— Это было бы прекрасно, — согласилась Ким. — Мы обязательно встретимся и все обсудим.

Расставание прошло с некоторой долей неловкости. Ким села в машину. Она опустила стекло, и Эдвард заглянул внутрь.

— Прошу прощения, что я так увлечен этим алкалоидом, — сказал Эдвард.

— Я все понимаю, — заверила Ким. — Я же вижу, как ты взволнован. Я восхищаюсь твоей одержимостью.

Они распрощались, и Ким поехала к Бикон-Хилл, чувствуя себя намного более счастливой, чем полчаса назад.

7

Пятница, 29 июля 1994 года

По мере того, как неделя подходила к концу, возбуждение Эдварда продолжало нарастать. Количество данных о новом алкалоиде увеличивалось экспоненциально. Ни он, ни Элеонор не спали больше четырех-пяти часов в сутки. Они жили в лаборатории и работали так, как никогда в жизни.

Эдвард настаивал на том, чтобы самому выполнять всю работу. Это означало, что он дублировал Элеонор, чтобы быть на сто процентов уверенным, что они не совершают никаких ошибок. В свою очередь, Элеонор проверяла все его результаты.

Занятый сверх всякой меры алкалоидом, Эдвард не имел физической возможности делать что-либо еще. Игнорируя советы Элеонор, а возможно, благодаря им, Эдвард, несмотря на ропот старшекурсников, отказался от чтения лекций. Не осталось у него времени и на стадо его аспирантов и выпускников, работы которых остановились, так как молодые ученые лишились его руководства и не получали от него ни советов, ни помощи.

Эдварда это совершенно не беспокоило. Подобно художнику, охваченному лихорадкой творчества, он был буквально очарован новым препаратом, и его не трогало то, что происходит вокруг. К его неистовому восторгу, структура соединения атом за атомом открывала свой окутанный мраком времен остов.

Ранним утром в среду, проявив чудесные способности к качественному органическому анализу, Эдвард полностью охарактеризовал молекулу как соединение, ядро которого образовывали четыре кольца. В среду днем ему удалось определить как структуру всех боковых цепей, так и места их соединения с полкциклическим ядром. Шутя, Эдвард охарактеризовал молекулу как яблоко, из которого в разные стороны выползли черви.

Эти боковые цепи буквально зачаровывали Эдварда. Их было пять. Одна из цепей содержала четыре цикла и напоминала по структуре молекулу ЛСД. Другая содержала только два кольца и была похожа на лекарство, называемое скополамин. Еще три цепи были похожи по химической структуре на распространенные внутримозговые нейромедиаторы: норад-реналин, допамин и серотонин.

В ранние утренние часы в четверг Эдвард и Элеонор были вознаграждены трехмерным изображением всей молекулы, появившимся на экране компьютера. Этим достижением они были обязаны великолепному программному продукту, наисовременнейшему суперкомпьютеру и, самое главное, многим часам жарких споров, в которых каждый выступал для оппонента «адвокатом дьявола».

Загипнотизированные изображением, Эдвард и Элеонор молча наблюдали, как суперкомпьютер медленно вращает на экране молекулу. Она отливала ослепительными цветами, электронные облака были окрашены кобальтовым синим. Атомы углерода были красными, кислорода — зелеными, а азота — желтыми.

Помассировав себе пальцы, словно он был пианистом, собиравшимся виртуозно исполнить бетховенскую сонату на сценическом рояле «Стейнвэй», Эдвард уселся за свой терминал, подключенный к чудо-компьютеру. Призвав на помощь все свои знания, опыт и химическую интуицию, он заработал с клавиатурой компьютера. Эдвард оперировал молекулой, отщепляя от нее те боковые цепи, которые были ответственны за галлюциногенное действие: цепь, похожую на ЛСД, и цепь, похожую на скополамин.

К его превеликой радости, Эдварду удалось удалить эти цепи, кроме двух маленьких фрагментов ЛСД-подобной цепи, практически не изменив трехмерную структуру соединения и распределение в его молекуле электрических зарядов. Он понимал, что изменение этих параметров преобразит все основные свойства молекулы, а самое главное, лишит ее психотропного эффекта.

С цепью, похожей на скополамин, случилась другая история: Эдварду удалось легко отсечь от этой боковой цепи небольшой фрагмент, оставив на месте довольно значительный кусок. Когда он попытался удалить больше, молекула приняла совершенно другую трехмерную конфигурацию.

После того, как Эдвард максимально укоротил скополаминовую цепь, он перенес основные данные о полученной в результате его манипуляций молекуле в свой лабораторный компьютер. Картинка лишилась части своей зрелищности и красочности, но в каком-то отношении стала еще более интересной. Теперь Эдвард и Элеонор занимались тем, что пытались с помощью компьютера задать формулу синтетического препарата на основе имеющегося природного соединения.

Целью действий Эдварда было лишить соединение галлюциногенных и парасимпатолитических свойств. Именно эти свойства вызывали сухость во рту, расширение зрачков и частичную потерю памяти — то есть те признаки, которые проявились и у него самого, и у Стентона.

Здесь-то во всем блеске и проявились способности Эдварда как специалиста в области органического синтеза. В течение долгого, поистине марафонского пути, с раннего утра четверга до поздней ночи того же дня, Эдварду удалось расписать процедуру получения нужного психотропного агента с помощью имевшихся в его распоряжении реактивов. К утру пятницы он получил первую пробирку необходимого препарата.

— Ну и что вы об этом думаете? — спросил Эдвард у Элеонор, когда они вдвоем как зачарованные смотрели на пробирку. Они устали до полного изнеможения, но никто не собирался спать.

— Я думаю, что это был образчик химической виртуозности, — искренне ответила Элеонор.

— Я не напрашивался на комплимент. — Эдвард широко зевнул. — Я спрашиваю, как вы думаете, что нам делать теперь?

— Я, как консервативно настроенный член нашей команды, считаю, что нам надо исследовать токсичность соединения.

— Давайте так и поступим, — согласился Эдвард. Он поднялся на ноги и протянул руку Элеонор. Они снова приступили к работе.

Окрыленные своими достижениями и охваченные нетерпеливым желанием получить немедленный результат, они забыли о нормальном порядке проведения научного исследования. Разобравшись с натуральным алкалоидом, они не позаботились о том, чтобы провести контролируемую, тщательную проверку, а сразу перешли к общим исследованиям, которые могли дать им возможность судить о силе воздействия препарата.

Сначала они добавляли растворы различной концентрации к культурам некоторых тканей, включая почечную и нервную. Применяя чрезвычайно большие дозы, они, к своей несказанной радости, не обнаружили какого-либо повреждающего эффекта. Они поместили культуры в инкубатор, чтобы время от времени контролировать их состояние.

Затем они приготовили препарат нервного узла Aplasiafasciata и ввели микроэлектроды в спонтанно разряжающиеся нервные клетки. Соединив электроды с усилителем, они вывели картину спонтанной активности этих клеток на экран осциллографа. После этого стали медленно добавлять раствор нового соединения к жидкости, омывающей нервные узлы. Наблюдая нейронный ответ, они убедились, что лекарство действительно обладало биологической активностью, при этом оно не подавляло и не усиливало спонтанную активность нейронов. Вместо этого оно стабилизировало ритм разрядов. Волнение ученых нарастало. Элеонор начала скармливать препарат группе крыс с искусственно индуцированным стрессом, а Эдвард стал обрабатывать новым соединением препараты синаптоса. Первой результата добилась Элеонор. Она убедилась, что лекарство обладает еще более сильным успокаивающим действием, чем натуральный алкалоид.

Эдвард дожидался своих результатов несколько дольше. Он нашел, что лекарство воздействовало на уровень активности всех трех нейромедиаторов, хотя и в разной степени. Активность серотонина угнеталась в большей мере, чем активность норадреналина. А активность этого последнего подавлялась в большей степени, чем допамина. Совершенной неожиданностью для Эдварда явилось то, что полученный препарат образовывал слабые ковалентные связи с глютаматом и гамма-аминомасляной кислотой, двумя главными тормозными медиаторами головного мозга.

— Это просто фантастика! — воскликнул он, подбросив в воздух распечатки, на которых было записано это открытие. Листы рассыпались по всей комнате. — Эти данные говорят о том, что мощь лекарства просто феноменальна. Я готов побиться об заклад, что препарат обладает как антидепрессивным, так и анксиолитическим действием и способен произвести революцию в психофармакологии. Его открытие со временем будет приравнено к открытию пенициллина.

— Но нам надо побеспокоиться о том, чтобы убрать галлюциногенную активность, — предостерегла Элеонор.

— Я сильно сомневаюсь, что такая активность осталась, — возразил Эдвард. — Особенно после того, как мы обрубили боковую ЛСД-подобную цепь. Но я согласен, что надо убедиться на сто процентов.

— Давайте еще раз проверим его действие на культуру тканей, — предложила Элеонор. Она понимала, что Эдвард захочет попробовать действие препарата на себе, поскольку это единственный способ проверить, осталась ли у него галлюциногенная активность.

Они извлекли из термостата культуры тканей и начали рассматривать их под микроскопом при малом увеличении. Культуры выглядели совершенно нормальными.

— Лекарство не проявляет никакой токсичности, — радостно констатировал Эдвард. — В культурах нет никаких следов повреждения клеток, даже в тех из них, которые были подвергнуты воздействию сверхвысоких доз.

— Я бы не поверила в это, если бы не видела своими глазами, — поддержала его Элеонор.

Они вернулись к рабочему столу Эдварда и приготовили несколько разведений препарата с возрастающей концентрацией. В маточном растворе вещество содержалось в количествах, приблизительно равных тем, которые принял Стентон в виде сырой плесени. Эдвард принял препарат первым, и ничего не произошло. После него раствор выпила Элеонор, и снова ничего не случилось.

Воодушевленные отрицательным результатом, Эдвард и Элеонор постепенно довели дозировку до одного миллиграмма. Им было известно, что психоделическое действие ЛСД начинает проявляться при дозировке в 0,05 миллиграмма.

— Ну и как? — спросил Эдвард полчаса спустя.

— Насколько я могу судить, галлюциногенный эффект отсутствует, — ответила Элеонор.

— Но эффект воздействия препарата определенно есть, — заметил Эдвард.

— Более, чем определенный, — отозвалась Элеонор. — Я бы описала свое ощущение как спокойное довольство. Как бы то ни было, мне очень нравится это ощущение.

— А я еще чувствую, что очень обострилась моя способность к мышлению, — добавил Эдвард. — Это совершенно точно результат действия препарата, потому что всего двадцать минут назад я был совершеннейшей квашней, и моя способность к концентрации внимания равнялась нулю. Теперь же чувствую такой прилив энергии, словно полноценно проспал всю ночь.

— А у меня такое чувство, что моя долговременная память пробудилась от спячки, — сказала Элеонор. — Я внезапно смогла вспомнить свой домашний телефон того времени, когда мне было шесть лет. Как раз когда мои родители переехали на западное побережье.

— А как у вас с восприятием? — поинтересовался Эдвард. — У меня обострились все чувства, особенно обоняние.

— Я как-то не задумывалась об этом, пока вы не сказали, — призналась Элеонор. Она повернула голову и принюхалась. — Я никогда не думала, что у нас в лаборатории такая отвратительная смесь запахов.

— Я чувствую кое-что еще, — продолжал Эдвард. — Вряд ли я бы смог определить это ощущение, если бы когда-то не прошел курс лечения прозаком. Я чувствую себя очень напористым. Я мог бы сейчас, оказавшись среди незнакомых мне людей, заниматься совершенно спокойно своими делами, не обращая на них никакого внимания. Разница заключается в том, что при лечении прозаком этот эффект наступил на третьем месяце курса.

— Этого я, пожалуй, не чувствую, — проговорила Элеонор, — но вот во рту у меня слегка пересохло. А у вас?

— Да, кажется, и у меня тоже, — признал Эдвард. Потом он посмотрел прямо в голубые глаза Элеонор. — У вас немного расширены зрачки. Если это так, то, значит, мы не смогли полностью удалить скополаминовую цепь. Проверьте-ка свое ближнее зрение.

Элеонор взяла флакон из-под какого-то реактива и без труда прочитала мелкую надпись на этикетке.

— Никаких проблем.

— Никаких неприятных ощущений в сердце, нет затруднений при дыхании? — продолжал допытываться Эдвард.

— Я чувствую себя просто великолепно, — заверила Элеонор.

— Простите, пожалуйста, — произнес чей-то голос. Элеонор и Эдвард обернулись и увидели, что к ним приближается докторантка второго года, француженка Надин Фош.

— Не работает аппарат ЯМР, — сообщила она.

— Возможно, вам лучше обратиться с этим вопросом к Ральфу, — улыбнулся Эдвард. — Я был бы рад вам помочь, но, к сожалению, в данный момент я очень занят. Кроме того, Ральф знает аппарат лучше, чем я, особенно в том, что касается его устройства.

Надин поблагодарила его и отправилась искать Ральфа.

— Вы вели себя очень интеллигентно, — заметила Элеонор.

— Я действительно ощущаю себя сейчас очень интеллигентным человеком, — согласился Эдвард. — К тому же она весьма симпатичная женщина.

— Может быть, для вас настало время вернуться к исполнению своих кафедральных обязанностей? — сказала Элеонор. — Мы и так проделали фантастическую работу.

— То, что мы сделали, — это цветочки, — возразил Эдвард. — Это очень любезно, что вы напомнили мне о моих преподавательских и административных обязанностях, но я думаю, что учебный процесс в течение нескольких недель может протекать без особого ущерба и без моего в нем участия. В этом я могу вас уверить. Я не собираюсь упустить волнующую возможность участия в открытии этого нового лекарства. А пока я попрошу вас прокрутить на компьютере возможности создания семейства таких соединений. Для этого попытайтесь заместить в нашем препарате боковые цепи.

Когда Элеонор ушла к своему компьютеру, Эдвард набрал номер телефона Стентона Льюиса.

— Ты очень занят сегодня? — спросил Эдвард своего старого приятеля.

— Я каждый день очень занят, — ответил Стентон. — Что это ты там задумал? Кстати, ты прочел проспект?

— Ты не хочешь пообедать сегодня со мной и с Ким? — продолжал Эдвард, не отвечая на вопрос. — Есть кое-что, о чем ты должен услышать.

— Ах ты, старый мошенник, — рассмеялся Стентон. — Кажется, нас ожидает объявление о помолвке?

— Я думаю, что это лучше обсудить при личной встрече, — уклонился от прямого ответа Эдвард. — Так как насчет обеда? Я угощаю всю компанию!

— Произошло что-то очень серьезное, — призадумался Стентон. — У меня зарезервированы места в бистро «Анаго» на Мейн-стрит в Кембридже. За мной оставлено два места, но я позабочусь, чтобы их стало четыре. Назначаем встречу на восемь часов. Если у меня возникнут какие-нибудь проблемы, перезвоню.

— Вот и отлично.

Прежде чем Стентон успел задать какой-нибудь пошлый вопрос, Эдвард повесил трубку. После этого набрал рабочий телефон Ким.

— Ты занята? — спросил Эдвард, когда она подошла к телефону.

— И не спрашивай, — вздохнула Ким.

— Я договорился об обеде со Стентоном и его женой, — взволнованно проговорил Эдвард. — Мы условились на восемь часов, если у Стентона не возникнут какие-нибудь неотложные дела. Прошу прощения, что я столь краток. Надеюсь, ты не обиделась?

— Ты не работаешь сегодня вечером? — удивленно спросила Ким.

— Я взял однодневный отпуск, — отшутился Эдвард.

— А завтра? Мы едем в Салем?

— Мы еще успеем поговорить об этом. Так как насчет обеда?

— Я с удовольствием поем в твоей компании, — согласилась Ким.

— Мне так приятно слышать это из твоих уст, — сказал Эдвард. — А я с удовольствием поем в твоей компании. Но мне надо поговорить со Стентоном, и поэтому пришлось устроить маленькую вечеринку. На этой неделе у меня было слишком мало развлечений.

— Ты, кажется, очень весел, — заметила Ким. — Есть хорошие новости?

— Да, и весьма, — оживился Эдвард. — Именно по этой причине для меня очень важна сегодняшняя встреча со Стентоном. А после обеда мы сможем провести с тобой какое-то время вдвоем, только ты и я. Мы погуляем по площади, как в тот самый первый вечер, ладно?

— Ты меня уговорил, — ответила Ким.

Ким и Эдвард пришли в ресторан первыми, и официантка, она же совладелица заведения, провела их к уютному столику, стоящему в нише возле окна, из которого открывался вид на Мейн-стрит и многочисленные пиццерии и индийские рестораны. Мимо на полной скорости, звеня колокольчиками и завывая сиренами, промчалась машина с пожарной командой.

— Готов поклясться, что кембриджская пожарная команда при полной амуниции отправилась выпить по чашечке кофе, — пошутил Эдвард. Он рассмеялся, глядя вслед пронесшемуся грузовику с пожарными. — Они вечно разъезжают тут взад и вперед. Вряд ли у нас каждый день происходит так много пожаров.

Ким искоса взглянула на Эдварда. Он был в необычайно приподнятом настроении. Ким ни разу еще не видела его таким разговорчивым и оживленным. Несмотря на свой усталый вид, он производил впечатление человека, только что выпившего несколько чашек крепкого кофе. Эдвард даже заказал бутылку вина.

— Кажется, как-то раз ты говорил, что всегда оставляешь на усмотрение Стентона заказ обеда, — напомнила Ким.

Прежде, чем Эдвард успел ответить, появился Стентон. Следуя своему обычаю, он ворвался в ресторан с таким видом, словно был его владельцем. Он даже галантно поцеловал руку хозяйке заведения. Та выдержала эту процедуру с плохо скрываемым раздражением и нетерпением.

— Привет, ребятки, — приветствовал он Ким и Эдварда, пытаясь одновременно усадить Кэндис на стул. Стол был довольно узким, и обе пары сидели очень близко. — У вас произошло что-то новенькое? Мне придется разориться на бутылку «Дом Периньон»?

Ким посмотрела на Эдварда, ожидая объяснений.

— Я уже заказал вино, — сообщил Эдвард, — и очень неплохое.

— Ты заказал вино? — переспросил Стентон. — Но здесь не подают рислинг.

Усаживаясь на стул, Стентон от души расхохотался.

— Я заказал итальянское белое вино, — произнес Эдвард. — Холодное сухое вино идеально подходит для такой жаркой погоды.

Ким удивленно подняла брови. Такой Эдвард был ей совершенно незнаком.

— Ну, так что? — спросил Стентон. Облокотившись на стол, он заинтересованно подался вперед.

— Вы собираетесь пожениться?

Ким залилась краской. С некоторым смущением она подумала, что, видимо, Эдвард проболтался, что они решили вместе поселиться в коттедже. Это не было страшной тайной, но все же она предпочла бы сама поставить в известность свою семью.

— Я был бы счастлив сообщить об этом, — проговорил, смеясь, Эдвард. — Но моя новость не столь радостна.

Ким моргнула от неожиданности и посмотрела на Эдварда. Ей очень понравилась прямота, с которой тот ответил на неуместное замечание Стентона.

Пришла официантка с вином. Стентон внимательно изучил этикетку, прежде чем позволил откупорить бутылку.

— Старик, я просто поражен, — обратился он к Эдварду. — Ты сделал неплохой выбор.

Когда вино было разлито, Стентон собрался произнести тост, но Эдвард остановил его.

— Моя очередь первая. — Он протянул вперед руку с бокалом, чтобы чокнуться со Стентоном. — Я хочу выпить за самого умного в мире капиталиста, ввязавшегося в медицинское предприятие.

— А мне-то казалось, что ты этого в упор не замечаешь, — со смехом произнес Стентон. Все выпили.

— Хочу тебя кое о чем спросить, — сказал Эдвард Стентону. — Ты серьезно говорил тогда, что новое эффективное психотропное лекарство может стать молекулой стоимостью в миллиард долларов?

— Абсолютно серьезно, — ответил Стентон. Он мгновенно перестал дурачиться. — Так вот почему ты здесь. У тебя появилась какая-то новая информация о соединении, которое отправило меня в страну грез?

Кэндис и Ким очень заинтересовались, в какую это страну грез летал Стентон. Узнав, они были просто потрясены.

— Это было не так уж плохо, — заверил Стентон. — Я даже получил удовольствие.

— Я собрал за последнее время массу информации, — сообщил Эдвард. — Все, что мы узнали, просто удивительно. Мы изменили молекулу лекарства и лишили его галлюциногенного эффекта. Мы создали препарат нового поколения, которое придет на смену поколению прозака и ксанакса. Это будет совершенное лекарство. Оно не токсично, прекрасно действует при приеме внутрь, имеет меньше побочных эффектов и, вероятно, более широкую область применения. У этой молекулы уникальное химическое строение. Изменяя его боковые цепи, мы можем продуцировать психотропные препараты с новыми свойствами. Эти возможности практически неисчерпаемы.

— Давай говорить конкретно, — прервал его Стентон. — Как, по-твоему, на что способно это лекарство?

— Мы полагаем, что оно оказывает общее положительное воздействие на настроение, — начал перечислять Эдвард. — Оно обладает антидепрессивными и анксиолитическими свойствами, то есть способно уменьшать тревогу и беспокойство. Оно обладает тонизирующим действием, делает человека неутомимым, успокаивает, приносит внутреннее удовлетворение, обостряет чувства, делает ясным мышление, повышает долговременную память.

— Боже мой! — воскликнул Стентон. — А чего же оно не делает? Оно похоже на сому из «Прекрасного нового мира» [2].

— Это, пожалуй, подходящая аналогия, — заметил Эдвард.

— Один вопрос. — Стентон понизил голос и подался вперед. — А как насчет сексуальных способностей?

— Возможно, оно повышает потенцию. — Эдвард пожал плечами. — Так как лекарство обостряет чувственное восприятие, то и секс должен стать более эмоционально насыщенным.

Стентон воздел руки кверху.

— Черт возьми! — воскликнул он. — Здесь речь уже идет не о молекуле в миллиард долларов. Такая молекула потянет уже миллиардов на пять.

— Ты это серьезно? — изумился Эдвард.

— Ну, не пять, но два — это точно.

Официантка своим появлением прервала их разговор. Они сделали заказ. Когда официантка ушла, первым молчание нарушил Эдвард.

— Мы еще ничего не доказали. Еще не проведены контрольные опыты.

— Но ты уже уверен в успехе? — спросил Стентон.

— Больше чем уверен, — ответил Эдвард.

— Кто знает об этом? — поинтересовался Стентон.

— Только я, моя ближайшая сотрудница и те, кто сидит сейчас за столом.

— Ты четко представляешь себе механизм действия препарата? — задал вопрос Стентон.

— У меня есть весьма смутная гипотеза на этот счет, — объяснил Эдвард. — Оказалось, что наше соединение стабилизирует концентрации в нервной ткани основных нейро-трансмиттеров головного мозга и поэтому действует на многих уровнях. Оно воздействует как на одиночные нейроны, так и на нейронные сети, как гормоны головного мозга.

— Откуда взялось это соединение? — поинтересовалась Кэндис.

Эдвард вкратце пересказал историю о прапрабабушке Ким, салемских процессах и идее связать бредовые обвинения одержимых с отравлением неизвестной плесенью.

— Когда Ким спросила, можно ли доказать теорию отравления, мне пришло в голову взять несколько проб почвы, — сказал Эдвард.

— Я не заслуживаю в этом деле даже мимолетного упоминания, — скромно заметила Ким.

— Вы обе этого заслуживаете, — возразил Эдвард. — Ты и Элизабет.

— Какая ирония судьбы, — задумчиво проговорила Кэндис, — найти полезное лекарство в каком-то комочке грязи.

— Нет, в самом деле, — подхватил Эдвард. — Многие важнейшие лекарства были найдены в грязи. Например, цефалоспорины или циклоспорин. Но в данном случае ирония заключается в том, что это соединение пришло к нам прямиком от дьявола.

— Не говори так, — попросила Ким. — От таких слов у меня по спине мурашки бегут.

Эдвард издевательски рассмеялся. Указывая на Ким пальцем, он объявил, что временами она подвержена припадкам суеверия.

— Между прочим, мне тоже не нравятся подобные ассоциации, — признался Стентон. — Я бы лучше сказал, что это соединение послано нам самим небом.

— Лично меня ассоциации с ведьмовскими процессами нисколько не шокируют, — возразил Эдвард. — Они мне даже нравятся. Хотя наша находка не сможет оправдать двадцати казненных по невежеству людей, но она поможет достойно отнестись к их памяти и постигнуть смысл их жертвы.

— Казнены были двадцать один человек, — поправила Ким. Она объяснила присутствующим, что историки просмотрели смерть Элизабет.

— Меня вряд ли взволновало бы, даже если бы история открытия соединения восходила к временам Всемирного потопа, — проговорил Стентон. — Похоже, что вы совершили очень важное открытие. Что вы собираетесь делать дальше?

— Именно по этой причине я и хотел тебя увидеть, — ответил Эдвард. — Как ты считаешь, что мы должны делать дальше?

— Я уже говорил тебе, что надо делать, — сказал Стентон. — Мы должны организовать компанию и запатентовать ваше и родственные ему соединения.

— Ты действительно думаешь, что это может принести нам миллиард долларов? — вновь поинтересовался Эдвард.

— Я знаю, что говорю, — парировал Стентон. — В этом-то я кое-что понимаю.

— Ну, тогда давай сделаем это, — согласился Эдвард. — Давай создадим компанию, то есть начнем заниматься делом вплотную.

— Мне кажется, что ты говоришь серьезно. — Стентон пристально посмотрел в глаза Эдварду.

— Клянусь Богом, я абсолютно серьезен, — подтвердил Эдвард.

— Отлично, но для начала нам нужно несколько имен, — продолжал Стентон. Из внутреннего кармана пиджака он достал маленький блокнот и авторучку. — Нам нужно название лекарства и имя для самой компании. Может быть, следует назвать лекарство «сомой», как в том достопамятном романе.

— Лекарство, которое называется «сома», уже существует, — возразил Эдвард. — Как насчет того, чтобы назвать его «омни», учитывая, что оно способно действовать во многих областях клинической медицины.

— «Омни» не звучит как название лекарства, — сказал Стентон. — Это слово больше подходит для названия компании: «Омни фармасьютикал». Вот как мы могли бы назвать нашу компанию.

— Мне нравится такое название, — поддержал Эдвард.

— А что, если лекарство мы назовем «ультра»? — предложил Стентон. — Мне кажется, что такое название хорошо прозвучит в рекламе.

— Звучит действительно хорошо, — согласился Эдвард.

Мужчины посмотрели на женщин, ожидая, как те отреагируют на их разговор. Кэндис, как оказалось, не слушала Стентона, и ему пришлось повторить ей названия. После этого она нашла их восхитительными. Ким слушала разговор мужчин, но у нее не оказалось своего мнения, она не слишком задумывалась над содержанием дискуссии. В поведении Эдварда не чувствовалось никакого смущения, хотя он вторгся в область бизнеса, совершенно ему незнакомую.

— Как много денег ты сможешь изыскать? — спросил Эдвард.

— Как, по-твоему, сколько времени еще пройдет, прежде чем вы сможете выставить на рынок это новое лекарство? — ответил Стентон вопросом на вопрос.

— На это я вряд ли смогу сейчас ответить, — задумался Эдвард. — Более того, у меня нет никакой уверенности, что это соединение станет лекарством и когда-нибудь попадет на рынок.

— Это я понимаю, — согласился Стентон. — Я просто интересуюсь, на что надо рассчитывать в лучшем случае. Я знаю, что средний срок от открытия нового потенциального лекарства до его утверждения министерством лекарственных препаратов и пищевых продуктов и начала коммерческого производства составляет двенадцать лет. Эти работы и само утверждение стоят около двухсот миллионов долларов.

— Мне не нужно двенадцати лет, — сказал Эдвард. — И двухсот миллионов, чтобы довести молекулу до ума, мне тоже не нужно.

— Так ясно же, что чем короче период изыскательских работ и чем меньше мы затратим на это, тем больше денег мы заработаем сами.

— Это и мне понятно, — произнес Эдвард. — Если честно, то мне вовсе не хочется терять мои деньги.

— Как ты думаешь, сколько денег тебе потребуется? — спросил Стентон.

— Мне нужна первоклассная лаборатория. — Эдвард начал размышлять вслух.

— Чем тебя не устраивает лаборатория, которая есть у тебя сейчас? — поинтересовался Стентон.

— Эта лаборатория принадлежит Гарвардскому университету, — ответил Эдвард. — Я не должен заниматься проектом «Ультра» в гарвардской лаборатории, ибо это противоречит некоторым пунктам договора, который я подписал при моем вступлении в должность.

— Это создаст нам какие-то проблемы? — спросил Стентон.

— Не думаю, — возразил Эдвард. — Договор касается открытий, сделанных в рабочее время и с использованием оборудования, принадлежащего Гарварду. Я могу оспорить это и сказать, что открыл «ультра» в свое свободное время, и в принципе это будет правдой, хотя предварительное разделение и некоторые синтезы я делал во время работы. Как бы то ни было, но мои исходные позиции таковы, что я не очень опасаюсь мелких юридических нарушений. В конце концов, я не продавался в рабство Гарвардскому университету.

— Что ты можешь сказать о периоде исследовательской работы? — продолжал расспросы Стентон. — Насколько ты сможешь его укоротить?

— Намного, — заверил Эдвард. — Самое потрясающее в «ультра» — его нетоксичность. Это меня очень впечатлило. Он невероятно безвреден. Думаю, что один только этот факт заставит Комитет по лекарствам и пищевым продуктам ускорить свое решение, так как именно токсичность соединений является главным камнем преткновения при утверждении некоего соединения как лекарственного препарата.

— Ты хочешь сказать, что в данном случае принятие решения можно ускорить на несколько лет? — уточнил Стентон.

— Без всяких сомнений, — ответил Эдвард. — Исследования на животных можно будет провести очень быстро; если не выявится токсичность соединения, тогда клиническую часть испытаний тоже можно будет провести очень быстро, объединив второй и третий этапы этих исследований по стандартной методике Комитета по лекарствам и пищевым продуктам. В случаях низкой токсичности эти исследования проводятся по укороченной программе.

— Укороченная программа предусмотрена для лекарств, предназначенных для лечения угрожающих жизни состояний, — пояснила Ким. Работая в отделении интенсивной терапии, она кое-что слышала об испытаниях новых лекарственных препаратов.

— Если «ультра» окажется эффективным при депрессии, а я думаю, что так оно и будет, — продолжал Эдвард, — то я уверен, мы можем подогнать нашу программу под испытания лекарства, предназначенного для лечения серьезного заболевания.

— Кстати, как насчет Западной Европы и Азии? — спросил Стентон. — Для того, чтобы продавать там лекарство, не обязательно иметь сертификат Комитета по лекарствам и пищевым продуктам.

— Верно, — подтвердил Эдвард. — Соединенные Штаты не исчерпывают собой фармацевтический рынок.

— Вот что я тебе скажу, — заявил Стентон. — Я могу легко изыскать четыре-пять миллионов, не уменьшив ни на йоту своих прибылей, так как такие деньги найдутся в моих личных ресурсах. Этого не слишком мало?

— Просто фантастика! — обрадовался Эдвард. — Когда мы можем начать?

— Завтра, — ответил Стентон. — Я начну изыскивать деньги, заниматься организацией и юридическим оформлением корпорации, а также примусь за подготовку патентов.

— Ты думаешь, нам удастся запатентовать ядро молекулы? — спросил Эдвард. — Я бы хотел, чтобы мы запатентовали все лекарства, в формуле которых будет содержаться это основное ядро.

— Этого я пока не могу сказать, но узнаю, — пообещал Стентон.

— Пока ты будешь заниматься финансовыми и юридическими вопросами, — предложил Эдвард, — я примусь за организацию лаборатории. Первый вопрос: где ее разместить? Я бы хотел, чтобы она находилась где-то поблизости, так как я буду проводить там очень много времени.

— Кембридж — очень удобное место, — сказал Стентон.

— Мне бы хотелось разместить ее подальше от Гарварда, — сообщил Эдвард.

— Что ты скажешь о Кендалл-сквер? — спросил Стентон. — Это довольно далеко от Гарварда, но очень близко от твоей квартиры.

Эдвард повернулся к Ким, и их глаза встретились. Ким моментально догадалась, о чем он думает, и кивнула головой в знак согласия. Этот обмен сигналами остался незамеченным четой Льюисов.

— Я переезжаю из Кембриджа в конце августа, — проговорил Эдвард. — В Салем.

— Эдвард будет жить там вместе со мной. — Ким знала, что эта новость моментально достигнет ушей ее матери. — Я сейчас занимаюсь ремонтом старого дома в нашем семейном имении.

— Это же прекрасно! — воскликнула Кэндис.

— Ах ты, старый плут! — Стентон хлопнул Эдварда по плечу.

— Впервые в жизни моя личная жизнь так же хороша, как и профессиональная, — признался Эдвард.

— Почему бы нам не разместить компанию где-нибудь на северном берегу? — спросил Стентон. — Черт возьми, и арендная плата там намного ниже, чем в городе!

— Стентон, ты сейчас подал мне грандиозную идею! — воскликнул Эдвард. Он посмотрел на Ким. — Что ты скажешь о конюшне на старой мельнице? Из этого здания могла бы получиться хорошая лаборатория. Дом стоит чрезвычайно уединенно. Это очень подходит для выполнения таких работ, как наша.

— Не знаю… — запнулась Ким. Это предложение застало ее врасплох.

— Я договорюсь о плате, которую «Омни» будет вносить за аренду этого помещения у тебя и твоего брата, — загорелся Эдвард. — Ты же сама говорила, что содержать имение очень накладно. Думаю, что арендная плата станет кое-какой материальной поддержкой.

— Это неплохая идея, — заявил Стентон. — Арендную плату можно списать в убыток, значит, эта сумма не будет облагаться налогом. Хорошее предложение, старина.

— Что ты скажешь? — спросил Эдвард.

— Мне надо посоветоваться с братом, — ответила Ким.

— Естественно, — согласился Эдвард. — Но когда? Чем быстрее ты это сделаешь, тем лучше.

Ким взглянула на часы и прикинула: сейчас в Лондоне половина третьего утра, Брайан только принялся за работу.

— Я могу позвонить ему в любой вечер. Даже сейчас.

— Вот это по мне, — одобрил Стентон. — Люблю решительных людей.

Он достал из кармана сотовый телефон и протянул его Ким.

— «Омни» оплатит звонок.

Ким встала.

— Куда ты собралась? — спросил ее Эдвард.

— Мне неловко звонить брату при всех, — пояснила Ким.

— Это вполне понятно, — согласился Стентон. — Пройди в дамскую комнату.

— Нет, я просто отойду в сторонку, — возразила Ким. Когда Ким отошла, Кэндис поздравила Эдварда с благополучным продолжением их с Ким отношений.

— Нам очень нравится находиться в обществе друг друга, — признался Эдвард.

— Много ли персонала потребуется в твоей лаборатории? — поинтересовался Стентон. — Затраты на зарплату съедают капитал, как ничто другое.

— Я сведу численность персонала к минимуму, — пообещал Эдвард. — Мне нужен биолог для опытов на животных, иммунолог для проведения исследований клеточных реакций, кристаллограф, специалист по молекулярному моделированию, биофизик, разбирающийся в ядерном магнитном резонансе, фармаколог, плюс я и Элеонор.

— Господи Иисусе! — воскликнул Стентон. — Ты что, черт тебя возьми, собрался основать новый университет?

— Уверяю тебя — это минимум того, что требуется для проведения той работы, которую мы затеяли, — спокойно ответил Эдвард.

— Зачем тебе Элеонор? — спросил Стентон.

— Она моя ассистентка. Это человек, с которым я работаю с самого начала осуществления проекта, это моя ближайшая сотрудница, и ее участие играет решающую роль.

— Когда ты сможешь приступить к сбору своей команды? — продолжал Стентон.

— Как только у тебя появятся реальные деньги, — заверил Эдвард. — Нам будут нужны первоклассные специалисты, а это недешево стоит. Я оторву их от надежных академических должностей и престижных постов для работы в частном бизнесе.

— Именно этого я и боюсь, — предостерег Стентон. — Очень многие компании всплывают кверху брюхом от тех кровопусканий, которые устраивают им слишком высокие должностные оклады сотрудников.

— Я буду иметь в виду это обстоятельство, — обещал Эдвард. — Когда ты сможешь предоставить деньги в мое распоряжение?

— Я могу получить миллион долларов к началу наступающей недели, — ответил Стентон.

Принесли первое блюдо обеда. Зная, что Кэндис и Стентон не страдают отсутствием аппетита, Эдвард предложил им приступить к еде. Но не успели они взять в руки вилки, как вернулась Ким. Она села на свое место и отдала Стентону его телефон.

— Я принесла хорошую новость, — сообщила она. — Мой брат просто в восторге от того, что мы получим арендную плату за старую мельницу. Но он также требует, чтобы вся реконструкция этого здания была осуществлена за счет «Омни».

— Это нам подойдет, — согласился Эдвард. Он поднял свой бокал и приготовился произнести следующий тост. Ему хотелось растормошить Стентона, который погрузился в глубокую задумчивость. — За «Омни» и «ультра», — провозгласил он. Все выпили.

— Я думаю, с основанием компании мы поступим следующим образом. — Стентон поставил на стол свой бокал. — Наш основной капитал будет составлять четыре с половиной миллиона долларов. На эту сумму мы выпустим акции по десять долларов за штуку. Из четырехсот пятидесяти тысяч акций мы возьмем по сто пятьдесят тысяч. Оставшиеся сто пятьдесят тысяч пойдут на будущее финансирование и на привлечение ценных кадров, которым мы сможем дать часть этих акций, сделав их участниками предприятия и предложив им дивиденды. Если «ультра» оправдает возложенные на него надежды, то каждая акция, в конце концов, будет стоить сумасшедшие деньги.

— Я хочу выпить за это. — Эдвард еще раз поднял свой бокал. Все чокнулись и выпили. Эдвард просто наслаждался, он выбрал вино, которое пришлось ему очень по вкусу, и радовался своему выбору. Он никогда в жизни не пил такого вкусного белого вина. Эдвард с удовольствием вдыхал ванильный букет и ощущал на языке слабый абрикосовый привкус.

Когда обед закончился и все его участники распрощались друг с другом, Ким и Эдвард уселись в автомобиль Эдварда, оставленный на стоянке перед рестораном.

— Если ты не возражаешь, то я бы хотел отменить нашу прогулку по площади, — проговорил Эдвард.

— Да? — спросила Ким. Она почувствовала легкое разочарование и была несколько удивлена, впрочем, весь сегодняшний вечер состоял из одних сюрпризов. Она вообще не ожидала, что Эдвард сможет освободить вечер, кроме того, его поведение никак не укладывалось в привычные для него рамки с того самого момента, как он заехал за ней на своей машине.

— Мне нужно позвонить в несколько мест, — сказал Эдвард, объясняя свой отказ от прогулки.

— Уже одиннадцатый час, — напомнила ему Ким. — Не слишком ли поздно звонить сейчас людям?

— На западном побережье еще не поздно, — возразил Эдвард. — Мне нужно позвонить кое-кому в Калифорнийском и Стэнфордском университетах. Я бы хотел видеть этих людей в «Омни».

— Могу догадываться, как ты взволнован своим участием в деловом предприятии, — прокомментировала Ким его действия.

— Я просто в экстазе, — радостно провозгласил Эдвард. — Моя интуиция подсказала мне, что мы наткнулись на очень важное открытие, обнаружив три неизвестных ранее алкалоида. Но я не предполагал, что оно окажется таким грандиозным.

— А ты не боишься за судьбу договора, который ты подписал с Гарвардским университетом? — спросила Ким. — Я слышала, что в подобных ситуациях в этом городе случались серьезные проблемы. Во всяком случае, в восьмидесятых годах из-за этого возникали некоторые коллизии между наукой и промышленностью.

— Эти проблемы я поручу заботам адвокатов, — отмахнулся Эдвард.

— Не знаю. — Его слова явно не убедили Ким. — Дело не в том, будут этим заниматься адвокаты или нет, а в том, что это предприятие может неблагоприятно отразиться на твоей научной карьере.

Зная, насколько Эдвард влюблен в преподавание, Ким опасалась, что предпринимательский восторг просто затуманил его способность к критическому восприятию действительности.

— Да, такой риск существует, — признал Эдвард. — Но я иду на него сознательно. Возможности, которые обещает «ультра», выпадают один раз в жизни. Это неповторимый шанс оставить в этом мире заметный след и к тому же заработать реальные деньги.

— Помнится, ты говорил мне, что тебя не интересует перспектива становиться миллионером, — настаивала Ким.

— Раньше не интересовала, — проговорил Эдвард. — Но я никогда не думал, что у меня появится возможность стать миллиардером. Я просто не осознавал, что ставки столь высоки.

Ким не поняла, в чем принципиальная разница между миллионером и миллиардером, но предпочла промолчать. Это был вопрос этики, и она не хотела обсуждать его в данный момент.

— Прости меня, что я предложил переоборудовать старую конюшню в лабораторию, не обсудив это с тобой. Обычно я тщательно взвешиваю свои слова, но разговор со Стентоном очень меня разволновал, — признался Эдвард.

— Я принимаю твои извинения, — ответила Ким. — Да и потом, моего брата очень заинтриговала идея. Аренда поможет нам платить налоги на собственность, а они просто астрономические.

— Самое главное — конюшни находятся далеко от коттеджа, и мы не будем замечать присутствия лаборатории, — сказал Эдвард.

Они свернули с Мемориал-драйв и направились в спальный район Кембриджа. Эдвард въехал на свою стоянку и выключил мотор. Потом, что-то вспомнив, ударил себя по лбу ладонью.

— Вот дурак! — воскликнул он. — Надо было сначала заехать к тебе, чтобы ты взяла с собой свои вещи.

— Ты хочешь, чтобы я сегодня осталась у тебя?

— Конечно, — ответил он. — Ты не хочешь?

— Ты был так занят последнее время, — заметила Ким. — Я не ждала, что ты предложишь мне остаться.

— Если ты останешься, то мы завтра сможем прямо с утра поехать в Салем, — предложил Эдвард. — Как встанем, так и отправимся.

— Ты, в самом деле, намереваешься туда поехать? — с сомнением произнесла Ким. — Мне казалось, что ты не хочешь тратить на это время: у тебя его и так не хватает.

— Теперь, когда мы решили разместить там «Омни», я очень хочу туда поехать, — пояснил Эдвард. Он повернул ключ зажигания и выехал со стоянки. — Сейчас отправимся к тебе, возьмешь что-нибудь переодеться. Если, конечно, ты захочешь у меня остаться, на что я очень надеюсь.

На его лице, скрытом в полумраке, появилась широкая улыбка.

— Я останусь у тебя, — пообещала Ким.

Сама не зная почему, она чувствовала какую-то нерешительность и внутреннее беспокойство.

8

Суббота, 30 июля 1994 года

Благими намерениями устлана дорога в ад. Проснувшись утром, они далеко не сразу отправились в Салем. Вместо этого Эдвард уйму времени провисел на телефоне. Сначала он позвонил подрядчику и архитектору Ким, чтобы договориться о расширении фронта работ и включении лаборатории в сметную стоимость. Строители с готовностью согласились и предложили встретиться в имении ближе к полудню и обговорить детали. Затем Эдвард связался с несколькими фирмами — производителями медицинского и лабораторного оборудования и договорился о встрече с ними там же, в имении, в то же время, что и со строителями.

Эдвард позвонил Стентону, чтобы удостовериться в том, что деньги будут изысканы, и еще нескольким людям, которым он предложил работу в штате «Омни». Когда Ким и Эдвард садились в машину, шел одиннадцатый час.

Когда Эдвард остановил машину у старых конюшен, там уже собралась небольшая толпа ожидавших его людей. Все они прекрасно знали друг друга, поэтому Эдвард, не тратя времени на представления, жестом руки пригласил всех собраться у двери старого здания, запертой на висячий амбарный замок.

Конюшня представляла собой длинное каменное одноэтажное строение с рядом редких, высоко расположенных окон. Дом стоял на крутом откосе, сбегавшем к реке, поэтому на стороне, противоположной фасаду, здание было двухэтажным. На первом этаже каждому стойлу соответствовали отдельные ворота.

Ким перебрала множество ключей, прежде чем ей удалось открыть массивный замок. Когда дверь была открыта, все вошли на первый этаж фасада, который был вторым этажом для тыльной стороны.

Интерьер здания представлял собой огромный зал со сводчатым потолком. Задняя стена разделялась закрытыми щитами выходами. В одном из концов зала были свалены охапки сена.

— Во всяком случае, здесь не придется много ломать, — обрадовался Джордж.

— Просто превосходный вариант, — поддержал его Эдвард. — Мне всегда казалось, что лаборатория должна помещаться в одном большом зале, чтобы все могли видеть друг друга.

Ведущая на нижний этаж лестница была сколочена из грубо обработанных дубовых досок, скрепленных между собой шпонами дюймового диаметра. На первом этаже размещались стойла и помещения, где хранился фураж.

Ким следовала по пятам за группой и вникала в планы превращения хлева в первоклассную биологическую и фармакологическую лабораторию. Внизу предполагалось разместить виварий, где должны будут содержаться макаки-резус, мыши, крысы и кролики. Здесь же расположатся термостаты для инкубации животных тканей и бактериальных культур и аппаратура. Наконец, решили разместить здесь же, в двух специально защищенных помещениях, приборы для ядерного магнитного резонанса и рентгеноструктурного анализа.

Наверху предполагалось оборудовать собственно лабораторию. В отдельной комнате, снабженной мощным кондиционером, решили расположить главный компьютер. На каждом рабочем месте будет стоять отдельный терминал этой компьютерной сети. Для питания мощной электронной техники требовалось установить целую электрическую подстанцию.

— Вот такое помещение, — заключил Эдвард, когда они закончили обход конюшен. Он обернулся к подрядчику и архитектору: — У вас по ходу обсуждения возникли какие-нибудь проблемы?

— Нет, — ответил Марк, — помещение подходит для ваших целей. Но я бы предложил устроить у входа приемную и комнату для гостей.

— Мы не собираемся принимать здесь многочисленных визитеров, — возразил Эдвард. — Но, пожалуй, вы правы. Внесите в проект приемную. Что еще?

— Думаю, что у нас не будет проблем с разрешением, — вставил слово Джордж.

— Проблем не будет только в том случае, если мы ни словом не обмолвимся о животных, — предупредил Марк. — Мой вам совет — вообще не упоминайте о виварии. Это может стать причиной осложнений, на преодоление которых уйдет масса времени.

— Я буду просто счастлив, если вы возьмете на себя решение гражданских и правовых проблем. В этих делах у вас и ваших людей гораздо больше опыта, — предложил Эдвард. — Дело в том, что я хочу как можно быстрее воплотить в жизнь этот проект, поэтому целиком и полностью полагаюсь на вас. Чтобы ускорить решение всех этих проблем, я выплачу вам десять процентов сверх ваших затрат на материалы, заработную плату и сверхурочные работы.

На лицах Марка и Джорджа появились восторженные и благодарные улыбки.

— Когда вы можете начать? — спросил Эдвард.

— Немедленно, — в один голос ответили Марк и Джордж.

— Я надеюсь, что мой маленький заказ не пострадает от столь важной и сложной работы? — поинтересовалась Ким. Она в первый раз с момента своего появления здесь раскрыла рот.

— По этому поводу не беспокойтесь, — ответил Джордж. — Это даже ускорит реконструкцию коттеджа. Сюда приедет целая команда высококвалифицированных специалистов разных профилей. Если для каких-то мелких дел в коттедже понадобится сварщик или электрик, он всегда будет под рукой.

Эдвард, подрядчик, архитектор и специалисты по лабораторному оборудованию погрузились в обсуждение деталей устройства новой лаборатории. Почувствовав себя лишней, Ким вышла на улицу. Она взглянула на подернутое маревом, но жаркое полуденное солнце. Ей незачем было присутствовать при обсуждении, ничего умного сказать она все равно бы не смогла и поэтому решила пойти посмотреть, что творится в коттедже.

Подойдя к дому, она увидела, что траншея засыпана, могильную плиту рабочие установили над местом захоронения Элизабет. Камень был положен плашмя в траву. Как нашли, так и положили.

Ким вошла в коттедж. По сравнению с конюшней он показался ей маленьким и невзрачным. Однако работы шли полным ходом, особенно в кухне и в ванной. Впервые она смогла представить себе, как они будут выглядеть после завершения реконструкции.

Обойдя коттедж, Ким вернулась в конюшню. Эдвард и компания продолжали обсуждать свои проблемы, и по всему видно было, что этой импровизированной конференции еще очень далеко до конца. Ким оторвала Эдварда от дела, чтобы сообщить ему, что будет находиться в замке. Эдвард пожелал ей удачи и вернулся к разговору о месте будущего расположения аппарата для ЯМР.

Вступив в сумрачный, затененный замок, Ким почувствовала, что попала в другой мир. Замок изо всех сил старался приноровиться к царившей на улице жаре и поскрипывал и постанывал всеми своими стыками. Ким вдруг поняла, что отсюда не слышно пения птиц и криков чаек, которые на улице доносились до ее ушей вполне отчетливо.

Посоветовавшись сама с собой, она начала подниматься вверх по главной лестнице. Хотя в прошлый раз ей удалось найти ценные документы семнадцатого века в винном погребе, она решила на этот раз попытать счастья на чердаке, тем более, что находиться там было несравненно приятнее.

Она начала с того, что раскрыла настежь все слуховые окна, чтобы впустить в душное помещение прохладный морской бриз. Открыв последнее окно, она увидела большую стопку переплетенных в плотную материю толстых книг. Они были сложены у стены возле окна.

Взяв одну из книг, Ким бросила взгляд на корешок. Белым по черному на корешке было написано: «Морская ведьма». Заинтригованная, Ким открыла книгу. Сначала она решила, что это чей-то дневник, потому что сделанные от руки записи были помечены числами и содержали подробное описание погоды. Тут она поняла, что это не дневник, а скорее судовой журнал.

Открыв первую страницу, Ким узнала, что этот журнал вели с 1791 по 1802 год. Ким положила книгу в стопку и посмотрела на корешки других журналов. Семь из них имели на корешках надпись «Морская ведьма» и относились к периоду, начинавшемуся в 1737 году. Первый, самый старый, судовой журнал заканчивался 1749 годом.

«Интересно, нет ли здесь судовых журналов семнадцатого века?» — подумала Ким и начала осматривать другие стопки. В маленькой нише у окна она увидела переплетенный в кожу том без надписи на корешке. Она взяла его в руки.

От книги пахло такой же седой стариной, как и от Библии, найденной в винном погребе. Она раскрыла книгу и взглянула на титульный лист, фолиант оказался судовым журналом брига «Индевер» с 1679 по 1703 год. Осторожно перелистывая пожелтевшие страницы, Ким дошла до 1692 года.

Первая запись этого года относилась к двадцать четвертому января. В тот день стояла холодная ясная погода и дул западный ветер. Далее было написано, что бриг отплыл в Ливерпуль, имея на борту груз китового жира, древесины, корабельных припасов, мехов, поташа и сушеной трески и макрели.

Внезапно у Ким пересохло во рту. Она увидела знакомое имя. В следующей фразе было сказано, что на борту находится именитый пассажир — Рональд Стюарт, эсквайр, владелец судна. Ким торопливо начала читать дальше. Из прочитанного она узнала, что Рональд направлялся в Швецию, чтобы лично проследить за постройкой своего нового корабля, который должен был носить имя «Морской дух».

Ким быстро просмотрела все записи, касающиеся этого путешествия. Имя Рональда больше не встречалось. Только в самом конце было упомянуто, что после опасного плавания Рональд Стюарт высадился в Ливерпуле.

Охваченная волнением, Ким закрыла судовой журнал и спустилась в винный погреб. Открыв ящик с Библией, она достала договор и посмотрела на дату, когда он был составлен. Она была права! Элизабет поставила под договором свою подпись потому, что Рональд в это время был в плавании.

Даже такой маленький успех принес Ким удовлетворение. Она положила договор в ящик и собиралась уже присовокупить к своей маленькой коллекции судовой журнал семнадцатого века, когда из-под последней страницы его выпали три конверта, связанные тонкой ленточкой.

Ким дрожащими руками подобрала с пола тонкую пачку. Верхнее письмо было адресовано Рональду Стюарту. Развязав ленточку, она убедилась, что, и остальные письма были предназначены для Рональда. Волнение ее нарастало. Она вскрыла конверты и извлекла оттуда письма, датированные 23 октября, 29 октября и 11 ноября 1692 года.

Первое было от Сэмюэля Сьювалла.

Бостон

Мой дорогой друг!

Я могу понять, в каком смятенном состоянии находится сейчас Ваш дух, хотя, уповая на Господа, я надеюсь, что недавняя женитьба облегчит Ваши душевные переживания. Я также могу понять Ваше стремление сохранить в тайне связь Вашей несчастной супруги с Князем Тьмы. Но, поверьте мне и последуйте моему доброму совету: смирите свой дух и не подавайте прошение на имя губернатора о возмещении имущественного ущерба, касающееся возвращения Вам свидетельства, кое было использовано против Вашей бывшей супруги при обвинении ее в связях с нечистой силой. Обратитесь лучше к преподобному Коттону Матеру, в подвале которого Вы лицезрели дьявольское творение Вашей жены. Насколько мне стало известно, официальным хранителем этого свидетельства стал по его просьбе навечно преподобный Матер.

Остаюсь Вашим другом, Сэмюэль Сьювалл.

Расстроившись, что, найдя упоминание о пресловутом свидетельстве, она снова не увидела его описания, Ким обратилась к следующему письму. Оно было написано рукой Коттона Матера.

Суббота, 29 октября

Бостон

Сэр!

Я получил Ваше последнее письмо, в коем Вы упоминаете о том, что мы с Вами одновременно заканчивали курс обучения в Гарвардском колледже, что дает мне основание надеяться, что Ваша бывшая принадлежность к сему достославному заведению — это весьма благоприятное обстоятельство и Вы разумом и душой поддержите то, что мы с моим почтенным отцом решили определить местом пребывания деяний Элизабет. Если Вы дадите себе труд припомнить, что я говорил Вам во время нашей встречи в моем доме в июле, то поймете, в сколь смятенное состояние придет дух добрых граждан Салема, если они убедятся в существовании рядом с ними дьявола, который столь явно присутствует в деяниях и адских творениях Элизабет. Очень жаль, что мое горячее участие и добрые советы пропали даром, хотя я весьма старался соблюдать всяческую осторожность в привлечении свидетельства существования злого духа, ибо понимаю, что Отец Лжи может принять вид невинного человека и сделать так, что невинный человек будет осужден и погибнет его доброе имя, несмотря на всю добросовестность наших судей, кои известны своей справедливостью, мудростью и мягкосердечием. Я полностью разделяю Ваше достойное всяческого уважения желание защитить свою семью от поношения, но я твердо убежден, что свидетельство против Элизабет следует сохранить во благо грядущих поколений, дабы споспешествовать их борьбе с силами зла. При этом свидетельство может оказать им помощь тем, что это объективная улика, говорящая об истинной связи и сговоре с дьяволом, а не о простой ворожбе. Я много обсуждал этот вопрос со своим отцом, его высокопреподобием Инкрисом Матером, который в настоящее время является президентом Гарвардскогоколледжа. Мы с ним единодушно решили, что свидетельство должно храниться в колледже во имя образования и обучения будущих поколений, чья бдительность столь важна в деле пресечения происков дьявола на Новых Землях Господних.

Ваш слуга и брат во Христе, Коттон Матер.

Ким была не вполне уверена, что полностью поняла содержание письма, но смысл она уловила. Еще больше расстроившись от пустых упоминаний о свидетельстве, она обратилась к третьему письму. Посмотрев на подпись, увидела, что это письмо было от Инкриса Матера.

11 ноября 1692 года

Кембридж

Сэр!

Я полностью сочувствую Вашему желанию, чтобы вышеупомянутое и пресловутое свидетельство было возвращено Вам, как Ваша неотъемлемая собственность, но младшие преподаватели Уильям Брэттл и Джон Леверетт сообщили мне, что сие свидетельство было воспринято студентами с подобающим интересом и возбудило среди них страстные и весьма полезные для ума дебаты. Это убедило нас, что принадлежавшее Элизабет свидетельство должно быть, по воле Бога, оставлено в Гарварде в качестве важного вклада в установление объективных критериев трактовки Церковного Закона о колдовстве и деяниях дьявола, да будет на века проклято его имя. Я умоляю Вас почувствовать важность данного свидетельства и согласиться с тем, чтобы оно осталось в нашем собрании. Если наступит такое время, когда досточтимые учредители Гарвардской корпорации задумают основать факультет права в колледже, то означенное пресловутое свидетельство будет тотчас направлено туда.

Остаюсь Вашим покорным слугой, Инкрис Матер.

— Черт бы их побрал! — выругалась Ким, прочитав третье письмо. Она не верила своим глазам: найти столько упоминаний о свидетельстве против Элизабет и до сих пор не иметь понятия, в чем же оно состояло. Подумав, что могла что-то пропустить, Ким заново перечитала письма. Старые синтаксис и орфография несколько затрудняли чтение, но, проштудировав письма от начала до конца по второму разу, Ким поняла, что ничего важного не упустила.

Письма подогрели ее воображение. Она попыталась представить себе, каким могло быть неопровержимое свидетельство вины Элизабет. Посвятив прошедшую неделю чтению литературы о салемских процессах, она почему-то была уверена, что это должна была быть какая-то книга. В те дни, когда шли процессы, Книга дьявола упоминалась очень часто. Считалось, что ведьма вступает в сговор с дьяволом, расписываясь в этой книге.

Ким снова просмотрела письма. Она заметила, что свидетельство называется в них «деянием Элизабет». Может быть, Элизабет изготовила книгу в тщательно выделанном кожаном переплете? Ким рассмеялась от такой мысли. Она поняла, что чересчур напрягла свое воображение, но ничего другого она не могла себе представить.

Еще раз взглянув на письмо Инкриса Матера, Ким вспомнила, что свидетельство «возбудило страстные и полезные для ума дебаты» среди студентов. Ким решила, что такое упоминание не только подтверждает ее догадку о том, что это книга, но переносит акцент с обложки предполагаемой книги на ее содержание.

Правда, тут же Ким пришло в голову, что, возможно, свидетельство было чем-то вроде куклы. Как раз на прошлой неделе она читала, что кукла, утыканная булавками, послужила главной уликой против Бриджит Бишоп, первой из женщин, казненных по приговору суда в Салеме.

Ким глубоко вздохнула. Она понимала, что ее размышления о возможной природе свидетельства не принесут никакой пользы. В конце концов, это могла быть любая вещь, имевшая отношение к колдовскому ритуалу. Хватит распалять свое воображение, надо придерживаться фактов, которыми она располагает, а в трех найденных письмах содержался один очень важный факт, а именно: свидетельство существовало на самом деле и в 1692 году было передано Гарвардскому университету. Ким стало интересно, сможет ли она сейчас найти в этом учебном заведении проклятое свидетельство и не посмеются ли над ней, если она начнет наводить справки.

— А, вот ты где, — раздался сверху голос Эдварда. — Ну, как, сегодня тебе повезло?

— Как это ни странно — да, — откликнулась Ким. — Спускайся и взгляни сам.

Эдвард спустился по лестнице в погреб и взял у Ким письма.

— Боже милосердный! — воскликнул он, прочитав подписи. — Все трое — весьма известные в те времена пуритане. Какая находка!

— Прочти их, — попросила Ким. — Они очень интересны, но оказались бесполезными и только расстроили меня.

Эдвард облокотился на бюро и поднес письма ближе к настенному светильнику. Он прочел письма в той же последовательности, что и Ким.

— Это просто какое-то чудо, — проговорил он, закончив чтение. — Мне очень нравится их стиль и орфография. В те времена образование уделяло большое внимание риторике, и эти письма лишнее тому доказательство. Некоторые обороты вообще выше моего понимания.

— Нет, с оборотами у меня не было никаких проблем. Мне доставляют массу хлопот непомерно длинные предложения.

— Тебе еще повезло, что письма написаны не по-латыни, — заметил Эдвард. — В те дни обязательным условием поступления в Гарвард было умение говорить и писать по-латыни. Да, кстати о Гарварде. Думаю, что университет заинтересуется письмами, особенно письмом от Инкриса Матера.

— Пожалуй, этим надо воспользоваться. Я как раз думала о том, что следует съездить в Гарвард и поинтересоваться свидетельством, которое должно было храниться у них. Я очень боялась, что меня поднимут на смех. Но теперь я предложу им сделку.

— Они не поднимут тебя на смех, — возразил Эдвард. — Кому-нибудь в Уайденнеровской библиотеке эта история покажется достойной внимания и очень интригующей. Они, конечно, не упустят возможности заполучить письмо. Может быть, даже захотят его купить.

— Скажи, после того как прочел письма, ты не можешь подсказать мне, что это может быть за свидетельство? Тебе никакие идеи не пришли в голову?

— Пожалуй, нет, — ответил Эдвард. — Но я понимаю, почему тебя они расстроили. Становится просто забавным, насколько часто они упоминают это свидетельство, тщательно избегая конкретных описаний.

— Мне кажется, что письмо Инкриса Матера позволяет предположить, что свидетельство было книгой, — сказала Ким. — Особенно в той его части, где он пишет, что оно возбудило дебаты среди студентов.

— Может быть, это и так, — согласился Эдвард.

— Постой-ка, — вдруг произнесла Ким. — Мне только что пришла в голову еще одна идея. Раньше я как-то не думала об этом. Почему Рональд так настойчиво старался получить свидетельство? Может это дать нам ключ к разгадке? Это о чем-нибудь говорит?

— Думаю, что он стремился сохранить доброе имя своей семьи. — Эдвард пожал плечами. — В таких случаях, когда один из членов семьи бывал уличен в колдовстве, страдали и все остальные ее члены.

— Может быть, свидетельство бросало тень на него самого? — спросила Ким. — А если Рональд имел что-то общее с предметом, который послужил основанием для обвинения Элизабет, и стремился получить эту вещь, чтобы уничтожить ее?

— Останови свое воображение, — предостерег Эдвард. Он отступил на шаг назад, словно опасаясь нападения Ким. — Ты слишком склонна к мистике, у тебя действительно слишком сильно разыгралась фантазия.

— Рональд женился на сестре Элизабет всего через десять недель после ее смерти, — с жаром возразила Ким.

— Мне кажется, что ты кое о чем забываешь, — пытался урезонить ее Эдвард. — После анализа, которому я подверг останки Элизабет, выяснилось, что она постоянно сама отравлялась грибковой плесенью. Возможно, у нее были приступы галлюцинаций, психоделические эпизоды, что не имеет никакого отношения к Рональду. Хотя, конечно, у него тоже могли быть такие приступы, если он ел хлеб из того же зерна. Я все-таки думаю, что речь идет о чем-то таком, что Элизабет сделала под влиянием галлюциногенов плесени. Это могли быть книга, картина, кукла или что-нибудь еще, имеющее отношение к колдовскому ритуалу.

— Пожалуй, я возвращаюсь к поискам. Мне надо продолжить их, и, надеюсь, я найду описание свидетельства.

— Ну а я закончил все свои дела, — сообщил Эдвард. — Пока все, что касается лаборатории, идет очень гладко. Мне пришлось заменить тебя в переговорах с твоим подрядчиком. Он хочет начать сегодня прокладку траншеи, но очень беспокоится, не найдут ли они еще какие-нибудь могилы. Захоронение Элизабет его здорово напугало. Вот ведь характер!

— Ты хочешь вернуться в Бостон? — спросила Ким.

— Да, — признался Эдвард. — Теперь, когда «Омни» становится реальностью, мне надо переговорить со многими людьми. Но я могу поехать в город поездом, как в прошлый раз. Думаю, что если тебе хочется остаться здесь и поработать с бумагами, то так и поступи.

— Если ты не против, я так и сделаю, — заключила Ким. Последние находки вдохновили ее на новые поиски.

9

Пятница, 12 августа 1994 года

Наступил август — жаркий, туманный и влажный. В июле дождей почти не было, сушь продолжалась и в августе. Трава на газонах перед окнами Ким превратилась из зеленой в рыжую.

Но на работе август внезапно принес Ким некоторое облегчение. Киннард уехал в командировку в Салемский госпиталь, и ей больше не приходилось каждый день сталкиваться с ним в реанимации. Кроме того, ей удалось договориться с главной сестрой о месячном отпуске на сентябрь. Причем она могла приплюсовать к этому времени своей очередной отпуск и воспользоваться правом на личный отпуск без сохранения содержания. Главная сестра не была обрадована такими перспективами, но в просьбе не отказала, так как не хотела терять столь опытного работника.

В начале месяца Ким смогла посвятить себе и своим личным проблемам массу времени, так как Эдвард постоянно был занят. Он практически исчез. Он мотался по стране с секретной миссией, набирая людей в «Омни фармасьютикал». Но он не забывал Ким. Несмотря на напряженный график, каждый вечер, около десяти часов, звонил пожелать ей спокойной ночи. Он также каждый день продолжал посылать ей цветы, хотя букеты стали скромнее. Теперь он присылал по одной розе, и Ким считала, что этого вполне достаточно.

Ким было, чем заполнить свое свободное время, на скуку она не жаловалась. Вечерами она продолжала пополнять свое образование, читая книги о салемских процессах и пуританской культуре. Она также поставила себе за правило каждый день бывать в имении. Строительство шло удивительно быстрыми темпами. В лаборатории трудилось намного больше строителей, чем на реконструкции коттеджа. Тем не менее, и в нем работа продвигалась на славу. Строители уже начали покраску стен, хотя отделочные работы внутри еще не были закончены.

Для Ким ирония судьбы, связанная со стройкой, заключалась в том, что отец был в восторге от ее решения организовать в имении огромную первоклассную лабораторию. Ким не смогла признаться отцу в том, что вопрос о лаборатории решился без ее участия, и что это вообще не ее идея.

Каждый раз, приезжая в имение, Ким проводила добрую толику времени в пыльных хранилищах старых бумаг, писем и книг. Результаты были обескураживающими. Хотя ее очень долго воодушевляла находка трех важных писем, за последующие двадцать шесть часов поисков она не нашла ничего, что могло бы сравниться по ценности с письмами. Наконец, в четверг, 11-го, она решила исполнить давно задуманное, захватила с собой в Бостон письма, набралась мужества и поехала в Гарвард.

Выйдя 12 августа с работы, Ким дошла до пересечения Чарльз-стрит и Кембридж-стрит и спустилась в подземку. Имея печальный опыт посещения законодательного собрания штата, которое, как она теперь понимала, было абсолютно безнадежным предприятием, потому что Рональд не подавал прошение губернатору, Ким не надеялась найти полезные для себя сведения и в Гарварде. Она не только думала, что шансы сохранности свидетельства равны нулю, она боялась, что в Гарварде ее посчитают чокнутой, услышав просьбу. Какой нормальный человек придет с требованием найти нечто такое, что не описано ни в одном доступном источнике?

Ожидая поезда на станции, Ким несколько раз порывалась уйти домой, но каждый раз напоминала себе, что это единственный шанс что-то узнать. В конце концов, она убедила себя настолько, что уже страстно желала быстрее попасть в Гарвард, невзирая на возможную реакцию тамошних библиотекарей.

Покинув подземку, Ким очутилась в обычной сутолоке и шуме Гарвард-сквер. Но как только она пересекла Массачусетс-авеню и оказалась в кампусе, шум движения и гомон толпы моментально утихли. Она шла по спокойным, тихим тенистым аллеям мимо увитых плющом красных кирпичных стен университетских корпусов; ей было интересно, так ли выглядел кампус в семнадцатом веке, когда по его аллеям ходил Рональд Стюарт. Но ни одно из зданий не казалось столь старинным.

Вспомнив слова Эдварда об Уайденеровской библиотеке, Ким решила сначала попытать счастья там. Она поднялась по широкой каменной лестнице и прошла в дверь между массивными колоннами. Она очень нервничала, и ей приходилось постоянно подбадривать себя, чтобы не повернуть обратно. В справочной она в весьма туманных выражениях спросила, как ей найти тех, кто занимается древностями в этом учреждении. Ее послали в кабинет Мэри Кастленд.

Мэри Кастленд оказалась энергичной дамой около сорока лет, весьма стильно одетой в темно-синий костюм, белую блузку с цветным шейным платком. Она совершенно не соответствовала представлению Ким о том, каким должен быть библиотекарь. Официально должность Мэри именовалась так: куратор отдела редких книг и манускриптов. К радости Ким, она оказалась обходительной и сердечной женщиной и сразу поинтересовалась, чем она может быть ей полезна.

Ким достала письма, отдала их Мэри и упомянула о том, что она является прямым потомком адресата. Начала было объяснять, ради чего пришла, но Мэри перебила ее:

— Простите! — Госпожа Кастленд явно была поражена. — Но это же собственноручное письмо Инкриса Матера!

Произнося эту фразу, Мэри благоговейно взялась пальцами за самый краешек письма.

— Как раз об этом я и начала говорить, — пояснила Ким.

— Позвольте, я позову сюда Кэтрин Стерберг, — попросила Мэри. Она положила письма на толстый блокнот и набрала номер телефона. Пока ждала соединения, пояснила, что Кэтрин — специалист по материалам семнадцатого века и ее особенно интересуют свидетельства о жизни Инкриса Матера.

Закончив разговор, Мэри спросила Ким, где та раздобыла эти письма. Ким снова начала объяснять, но в это время появилась Кэтрин. Это была пожилая седовласая женщина. На кончике ее носа помещались очки для чтения, которые, казалось, составляли с ее лицом единое целое. Мэри представила женщин друг другу и подала письма Кэтрин.

Кэтрин кончиками пальцев отодвинула письма подальше и стала их читать. Ким подивилась такому бережному обращению со старинными документами.

— Что вы об этом думаете? — спросила Мэри Кэтрин, когда та закончила чтение.

— Это, несомненно, подлинники, — ответила Кэтрин. — Это можно сказать по синтаксису и орфографии. Просто захватывающе. В письме упоминаются и Уильям Брэттл, и Джон Леверетт. А что это за свидетельство, которое обсуждается в письме?

— В этом-то и заключается мой вопрос, — проговорила Ким. — Именно поэтому я и пришла сюда. Я попыталась что-либо узнать о своей прапрабабушке Элизабет Стюарт и наткнулась на эту головоломку. Я очень надеялась, что Гарвард поможет разрешить ее, ведь это свидетельство, каким бы оно ни было, оставалось именно здесь.

— Что связывает ваш вопрос с процессом по делу ведьм? — спросила Мэри.

Ким объяснила, что Элизабет была схвачена в ходе судебного разбирательства по делу ведьм и это свидетельство — неизвестно в чем заключавшееся — послужило причиной ее осуждения на смерть.

— Я и сама могла бы по датам догадаться, что речь идет о знаменитом салемском процессе, — заметила Кэтрин.

— Когда Матер во второй раз упоминает свидетельство, он называет его «принадлежащим Элизабет», — подчеркнула Мэри. — Это очень любопытная фраза. Она предполагает, что это нечто было либо изготовлено руками Элизабет, либо было приобретено ею за счет денег или каких-то других усилий или затрат.

Ким кивнула. Потом она начала рассказывать, что, как ей кажется, это была книга или какое-то написанное произведение, хотя, признала она, это мог быть любой предмет, так или иначе связанный с колдовскими ритуалами.

— Может быть, это кукла, — предположила Мэри.

— Я тоже думала об этом, — согласилась Ким.

Библиотекари посоветовались между собой, как им быстрее разобраться в материалах огромной библиотеки. После короткой дискуссии Мэри уселась за свой компьютерный терминал и набрала имя ЭЛИЗАБЕТ СТЮАРТ.

Минуту все молчали. Единственное, что нарушало покой, это мелькание курсора на пустом экране, компьютер перебирал обширную базу данных. Монитор ожил, и на нем появился длинный список. Но вспыхнувшая у Ким надежда быстро угасла. Все перечисленные в списке Элизабет Стюарт жили в девятнадцатом и двадцатом веках и не имели никакого отношения к Ким.

Мэри набрала РОНАЛЬД СТЮАРТ, но с тем же плачевным результатом: ни одного Рональда Стюарта из семнадцатого века. Пытаясь найти косвенные ссылки, Мэри набрала имя Инкриса Матера. Но никаких сведений о Рональде Стюарте не было найдено и при этой попытке. Никаких упоминаний о семье Стюартов.

— Я нисколько не удивлена, — сказала Ким. — Я ни на что не надеялась, идя сюда. Прошу простить меня за беспокойство, которое я вам причинила.

— Как раз напротив, — успокоила ее Кэтрин. — Я страшно довольна, что вы показали нам это письмо. Мы определенно будем счастливы снять с него копию для наших архивов, если вы, конечно, не станете возражать.

— Естественно, не стану, — заверила ее Ким. — Более того, когда я закончу свои поиски, то с удовольствием подарю это письмо библиотеке.

— Это будет очень щедрый подарок, — восхитилась Мэри.

— Со своей стороны я, как архивист, поищу в своих расширенных хранилищах имя Элизабет Стюарт, — пообещала Кэтрин. — Каким бы ни был этот предмет, упоминания о нем обязательно должны найтись, так как письмо Инкриса Матера подтверждает факт его передачи Гарварду. Дебаты о свидетельствах существования духов во время салемских процессов был очень горячими, и по этому поводу существует обширная литература. Думаю, что речь идет как раз о том предмете, на который Матер намекает в своем письме. Есть шансы, что я смогу что-нибудь найти.

— Я буду очень вам признательна за такие усилия, — промолвила Ким. Она оставила женщинам свои рабочий и домашний телефоны.

Библиотекари обменялись многозначительными взглядами. Потом Мэри заговорила:

— Не хочу выглядеть пессимисткой, но мы должны предупредить вас, что шансы найти свидетельство, которое вас интересует, минимальны. При этом не имеет значения, что именно оно собой представляло. Дело в том, что двадцать четвертого января тысяча семьсот шестьдесят четвертого года в Гарварде произошла ужасная трагедия. В тот период в старый Гарвард-Холл были перенесены заседания Верховного суда, потому что в Бостоне свирепствовала оспа. Было холодно, и в помещении библиотеки постоянно топили камин. По несчастью, от искры произошло возгорание, и здание сгорело дотла вместе со своим бесценным содержимым. Сгорели портреты президентов колледжа и благотворителей, финансировавших его, была уничтожена и библиотека, в которой хранилось пять тысяч томов. Я много могу рассказать об этом эпизоде, так как это самое большое несчастье за всю историю библиотеки. Мы потеряли не только книги, погибли чучела редких животных и птиц, самое удивительное собрание колледжа — то, что называют кунсткамерой, — тоже погибло в огне.

— Похоже, что именно в этой кунсткамере хранили предметы, связанные с оккультизмом и колдовством, — предположила Ким.

— Это определенно так, — подтвердила Мэри. — Скорее всего, то, что вы ищете, как раз и находилось в этой коллекции раритетов. Но мы этого никогда не узнаем, потому что каталоги тоже погибли в пламени пожара.

— Но это не значит, что я не смогу найти никаких упоминаний об интересующем нас предмете, — поспешила добавить Кэтрин. — Я приложу все усилия.

Спускаясь по ступенькам библиотеки, Ким напомнила себе, что она, собственно говоря, и не рассчитывала на положительный результат, так что у нее нет никаких причин расстраиваться. По крайней мере, над ней никто не посмеялся, и библиотекари проявили к письмам неподдельный интерес. Ким была уверена, что они будут добросовестно искать упоминания о ее прапрабабушке Элизабет.

Ким на метро доехала до Чарльз-стрит и забрала свою машину из гаража госпиталя. Сначала она решила поехать домой и переодеться, но поездка в Гарвард заняла у нее больше времени, чем она рассчитывала. Поэтому она сразу двинулась в аэропорт, встречать Эдварда, который должен был в этот день прилететь с западного побережья.

Эдвард приземлился точно по расписанию, и, так как у него не было багажа, они прошли мимо секции выдачи и направились прямо на автостоянку аэропорта.

— Дела идут как нельзя лучше. — Эдвард был в приподнятом настроении. — Из всех, кому я предложил работать в «Омни», отказался только один человек. Остальные восприняли предложение с восторгом. Они тоже считают, что «ультра» может сорвать банк.

— Как много ты рассказал им про ваше предприятие? — спросила Ким.

— До получения согласия я не раскрывал почти ничего, — ответил Эдвард. — Да мне и не надо было этого делать. Стоило мне обрисовать дело в самых общих чертах, как они загорались идеей, так что не требовали больших дивидендов. Мне все обошлось в сорок тысяч вложенных в дело акций.

Ким не вполне поняла, о чем он говорит, но не стала ни о чем спрашивать. Они подошли к машине. Эдвард бросил свой чемодан в багажник. Они выехали со стоянки.

— Как продвигаются дела в имении? — поинтересовался Эдвард.

— Хорошо, — ответила Ким без всякого выражения.

— У тебя, кажется, плохое настроение?

— Пожалуй, что так. Я сегодня набралась храбрости и поехала в Гарвард наводить справки о свидетельстве против Элизабет.

— Только не говори мне, что они испортили тебе настроение, — сказал Эдвард.

— Они, наоборот, были очень любезны и всячески старались помочь, — возразила Ким. — Но проблема заключается в том, что они не смогли ничем меня порадовать. Оказывается, в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году в Гарварде был большой пожар, который поглотил библиотеку и собрание редкостей, которое они назвали кунсткамерой. Что еще хуже, сгорел и каталог этой коллекции, поэтому никто не имеет ни малейшего представления, из чего именно состояло собрание раритетов. Боюсь, что свидетельство против Элизабет в буквальном смысле растаяло в дыму.

— Понятно, теперь тебе придется продолжать свои поиски в замке, — проговорил Эдвард.

— Естественно, — призналась Ким. — Но вся беда в том, что я растеряла почти весь свой энтузиазм.

— Это еще почему? — спросил Эдвард. — Находка писем от Сьювалла и Матеров должна была только раздразнить твой аппетит.

— Так оно поначалу и случилось, — согласилась она. — Но все на свете проходит, и заряд, который мне придали эти письма, начинает иссякать. С тех пор я провела в хранилище больше тридцати часов и не нашла ни одного документа семнадцатого века, а перебрала я их почти шестнадцать тысяч.

— Я же говорил тебе, что это не слишком легкая задача, — напомнил ей Эдвард.

Ким промолчала. В этот момент она меньше всего нуждалась во фразах типа «Я же говорил тебе…».

Когда они приехали домой к Эдварду, он, не потрудившись снять пиджак, бросился звонить Стентону. Ким в пол уха слушала рассказ Эдварда о том, насколько успешно идет вербовка специалистов для «Омни фармасыотикал».

Эдвард повесил трубку.

— Хорошие новости сыплются отовсюду как из рога изобилия, — сообщил он. — У Стентона уже есть на счетах «Омни» большая часть из обещанных четырех с половиной миллионов. Он приступил к патентованию. Мы, кажется, набираем скорость.

— Я очень за тебя рада. — Ким изобразила радостную улыбку, не сумев при этом сдержать тяжелого вздоха.

10

Пятница, 26 августа 1994 года

Летели последние дни августа. Строительные работы в имении шли полным ходом, особенно в лаборатории, где Эдвард проводил почти все свое время. Ежедневно прибывало оборудование, что вносило в работу некоторый диссонанс, так как сложные приборы надо было распаковывать, разносить по местам, устанавливать и при необходимости экранировать.

Эдвард метался как белка в колесе, по ходу дела выступая во множестве ипостасей. То он был архитектором, в следующую минуту становясь инженером-электронщиком, чтобы еще через минуту превратиться в подрядчика. Короче, ему в одиночку приходилось следить за надлежащим оборудованием и оснащением его любимой лаборатории. Он тратил на обустройство уйму времени, что не могло не сказаться на его основной работе в Гарварде.

Конфликт разразился в результате действий одного из докторантов Эдварда. Из-за занятости в имении доктор Армстронг начал пренебрегать своими научными и преподавательскими обязанностями, и докторант имел наглость пожаловаться гарвардскому начальству на то, что Эдварда совершенно невозможно найти на работе. Услышав об этом, Эдвард пришел в ярость и исключил непокорного.

Но проблема этим исчерпана не была. Докторант почувствовал себя задетым и повторно обратился в администрацию. Руководство сумело связаться с Эдвардом, но тот отказался принести извинения и принять обратно в лабораторию мятежного докторанта. В результате отношения Эдварда с администрацией обострились до крайности.

Ко всем головным болям Эдварда добавилась еще одна. До отдела лицензирования Гарварда дошли слухи о его причастности к компании «Омни». Отдел был обеспокоен известием о попытке запатентовать новый класс молекул. В результате отдел лицензирования засыпал Эдварда запросами, которые тот предпочел проигнорировать.

Гарвардский университет попал в довольно щекотливую ситуацию. С одной стороны, администрация не хотела терять Эдварда восходящую и самую яркую звезду современной биохимии. С другой — университет должен был пресечь неблагоприятное развитие событий, чтобы не нарушать академические принципы и не создавать прецедентов.

Образовавшаяся напряженность бесила Эдварда вкупе с волнениями по поводу организации «Омни», необходимостью выдать на-гора «ультра» и ежедневно надзирать за ходом строительства лаборатории.

Ким прекрасно видела, что над головой Эдзарда сгущаются тучи, и старалась компенсировать его тревоги и хоть немного скрасить его жизнь. Теперь она почти каждый вечер оставалась в квартире Эдварда, взяв на себя домашние дела, хотя он не просил ее об этом. Она готовила обеды, кормила собаку и временами даже занималась уборкой и стиркой.

К сожалению, Эдвард обращал весьма мало внимания на усилия Ким, а если и обращал, то с существенным опозданием. Как только она стала часто оставаться у Эдварда, он перестал дарить ей цветы. Сам факт она могла объяснить, но вместе с цветами исчезло и его внимание к ней. А с этим она примириться не могла.

Выйдя с работы в пятницу, Ким обдумала сложившуюся ситуацию. Ко всем прочим неприятностям добавилась еще одна: они с Эдвардом так и не решили вопрос переезда, хотя оба должны были уже через пять дней освободить свои квартиры. Ким опасалась приставать к Эдварду с этим делом, пока он был так занят. Она ждала, когда у него появится хотя бы один свободный день. Но такой день так и не наступил.

Ким зашла в продовольственный магазин и купила продукты на обед. Она выбрала такие деликатесы, которые должны были наверняка прийтись Эдварду по вкусу. Она даже раскошелилась на бутылку вина.

Придя домой к Эдварду, Ким достала из почтового ящика журналы и газеты и навела в квартире порядок. Накормила собаку. Эдвард должен был прийти домой к семи часам. Ким приготовила обед и стала ждать.

Пробило семь часов. Ким сняла с огня кастрюлю с рисом. В половине восьмого она накрыла салат пластиковой крышкой и поставила его в холодильник. В восемь часов явился Эдвард.

— Чтоб оно все провалилось! — Он начал ругаться, не успев захлопнуть входную дверь. — Беру назад все комплименты, которые я наговорил о твоих подрядчиках. Эти парни просто ослы. Днем я был готов пришибить этого распрекрасного Марка. Он обещал, что сегодня приедут электрики, но они так и не появились.

Ким попыталась отвлечь его, рассказав, что у них сегодня на обед. В ответ он прохрюкал что-то нечленораздельное и скрылся в ванной. Ким сунула рис в микроволновую печь.

— Эту чертову лабораторию можно было бы запустить очень быстро, если бы эти идиоты умели согласовывать свои действия, — прокричал Эдвард, перекрывая шум текущей воды.

Ким налила в бокалы вино и отнесла их в спальню, куда? Эдвард направился, вымыв руки. Взяв один бокал, Эдвард сделал глоток.

— Единственное, чего я хочу, это приступить к контрольным испытаниям «ультра», — проговорил он. — У меня создается впечатление, что все хотят мне помешать и все время суют палки в колеса.

— Мне надо тебе кое-что сказать. Конечно, сейчас не самое лучшее время для этого… — Ким поколебалась несколько секунд, — но боюсь, что подходящего времени я не дождусь никогда. У нас с тобой не организован переезд, a первое сентября уже на носу. Я собираюсь поговорить с тобой на эту тему уже почти две недели.

Эдвард взорвался. Размахнувшись, он швырнул бокал с вином в камин, где тот со звоном разлетелся на мелкие осколки.

— Не хватало еще, чтобы и ты давила мне на психику! — заорал он.

Он всей своей массой навис над Ким. Глаза его бешено расширились, на висках набухли вены, под кожей лица начали кататься желваки. Он сжимал и разжимал кулаки.

— Прости, пожалуйста! — в страхе выпалила Ким. Какое-то мгновение она была не в силах пошевелиться, парализованная ужасом. Она еще не знала Эдварда с такой стороны. Он был силен и при его росте мог сделать с ней все, что ему заблагорассудится.

Придя в себя, Ким бросилась из комнаты. Скрывшись на кухне, она стала размышлять, что ей делать дальше. Когда шок прошел, она решила ехать домой. Она пошла к выходу, но остановилась. На ее пути стоял Эдвард. К великой радости Ким, он совершенно преобразился. Вместо гнева и ярости на его лице были написаны смущение и раскаяние. В глазах выражение печали.

— Мне очень жаль, — сказал он. Эдвард заикался и с трудом произносил слова. — Сам не понимаю, что на меня вдруг нашло. Постоянное давление обстоятельств, хотя оно не может быть извинением. Я очень смущен и растерян. Прости меня.

Ким была тронута его искренностью. Она шагнула ему навстречу, и они обнялись. Пройдя в гостиную, они сели на диван.

— Обстановка ужасно меня подавляет, — пожаловался он. — Гарвард выражает мне свое недовольство и, что называется, катит на меня бочку, а я горю нетерпением снова заняться «ультра». Элеонор продолжает работу и получает обнадеживающие результаты. Но я меньше всего хочу выливать на тебя свое недовольство.

— Я сама уже дошла до ручки, — призналась Ким. — Переезд всегда действует мне на нервы. Да, кроме того, Элизабет не выходит у меня из головы. Я стала просто одержимой. Это какое-то навязчивое состояние.

— А я оставил тебя без всякой поддержки. И об этом я тоже очень сожалею. Давай будем более внимательными друг к другу, договорились?

— Прекрасная идея. И как это она пришла тебе в голову? — улыбнулась Ким.

— Мне следовало бы самому вспомнить о переезде, — повинился Эдвард. — Это ведь касается не только тебя, и ты не можешь и не должна заниматься всем в одиночку. Когда ты хочешь переехать?

— Мы должны освободить наши квартиры к первому сентября, — напомнила Ким.

— Отлично, итак, мы переезжаем тридцать первого августа, — решил Эдвард.

Среда, 31 августа 1994 года

Ким проснулась на рассвете, и сразу же началась суматоха переезда. В семь тридцать к ее дому подъехал грузовик, куда загрузили ее вещи. Потом фургон отправился к дому Эдварда за его имуществом. Когда в контейнер погрузили последнее кресло, он оказался заполненным до отказа.

В имение Ким и Эдвард ехали каждый на своей машине, прихватив с собой животных. Когда они прибыли на место, произошла первая встреча Шебы и Буфера. Так как оба были примерно одной весовой категории, схватка закончилась вничью. После этого звери разошлись и больше не обращали друг на друга никакого внимания.

Когда они начали вносить вещи в коттедж, Эдвард удивил Ким предложением поселиться в разных спальнях.

— Почему? — изумилась Ким.

— Потому что сейчас я не в себе, — пустился в объяснения Эдвард. — Я не могу спокойно спать, когда происходят всякие вещи, которые действуют мне на нервы. Если мы будем спать отдельно, то, когда я не смогу заснуть, я просто включу свет и почитаю, чтобы успокоиться.

— Но этим ты меня не побеспокоишь, — попробовала настаивать Ким.

— Последние несколько ночей ты провела у себя дома, — проговорил Эдвард. — Скажи, ты спала лучше, чем у меня?

— Нет, — ответила Ким.

— Ну, значит, мы с тобой разные люди, — заключил Эдвард. — Лично я спал лучше. Я стану чувствовать себя спокойнее, если буду знать, что не мешаю тебе спать. Но как бы то ни было, это явление временное. Вот откроется лаборатория, все успокоится, и мы переедем в одну спальню. Ты меня понимаешь?

— Наверное, да, — ответила Ким, стараясь скрыть разочарование.

Разгрузка мебельного фургона продвигалась намного быстрее, чем погрузка, и скоро коттедж оказался заполненным коробками и беспорядочно расставленной мебелью. После того, как все вещи были внесены в дом, Ким расписалась в квитанции, грузчики сложили свои приспособления в кузов, сели в кабину и уехали.

Не успел фургон скрыться из виду, как Ким заметила, что из-за деревьев показался «мерседес», который на большой скорости приближался к дому. Ким сразу же узнала машину. Это был автомобиль Стентона. Идя открывать дверь, Ким крикнула Эдварду, что к нему пожаловали гости.

— Где Эдвард? — Стентон не стал тратить время на приветствия.

— Он наверху. — Ким показала рукой через плечо. Стентон проскочил мимо нее и крикнул Эдварду, чтобы тот спускался вниз. Стентон остановился в холле, уперев руки в бока и притопывая правой ногой. Он был явно чем-то возбужден.

Ким последовала за Стентоном. Зная неустойчивое состояние психики Эдварда, она опасалась, что Стентон сейчас окончательно выбьет его из седла. Стентону никогда не было дела до чувств окружающих его людей.

— Спускайся сюда, Эдвард! — еще раз крикнул Стентон. — Нам надо потолковать.

На верху лестницы появился Эдвард.

— Что случилось? — спросил он, медленно спускаясь вниз.

— Ничего особенного, — с сарказмом отозвался Стентон. — Кроме того, что ты сжигаешь наш капитал, как в паровозной топке. Ты вышел из-под контроля. Эта лаборатория уже обошлась в немыслимую сумму. Что ты здесь творишь? Инкрустируешь сортиры бриллиантами?

— О чем это ты? — воинственно спросил Эдвард.

— Обо всем! — выкрикнул Стентон. — Я начинаю думать, что ты привык работать на Пентагон. Все, что ты заказываешь, стоит необычайно дорого.

— Чтобы ставить первоклассные опыты, необходимо первоклассное оборудование, — парировал Эдвард. — Я совершенно ясно тебе об этом говорил, когда речь шла о проекте «Омни». Уж не думаешь ли ты, что эта лаборатория стоит, как какой-нибудь паршивый гараж?

Ким наблюдала за перепалкой мужчин. Чем дольше они спорили, тем меньше она волновалась. Эдвард был разозлен, но не терял над собой контроля.

— Ладно, — сдался Стентон, — давай пока оставим в покое стоимость лаборатории. Вместо этого ты должен представить мне график утверждения «ультра» Комитетом по лекарствам и пищевым продуктам. Я должен это знать, чтобы прикинуть, когда, наконец, деньги начнут поступать на счета, а не утекать неизвестно куда.

Эдвард в отчаянии воздел руки к небу.

— Мы еще не успели открыть лабораторию, а ты уже заговорил о сроках. Мы обсуждали вопрос о комитете в ресторане, перед тем, как согласились заняться основанием компании. Ты что, все забыл?

— Слушай, умная твоя задница! — в запальчивости крикнул Стентон. — Бремя поддержания всей операции на плаву легло на мои плечи. Оно оказалось не слишком легким, если принять во внимание скорость, с какой ты растранжириваешь первоначальный капитал. — Стентон повернулся к Ким, которая стояла, прижавшись к стене в прихожей. — Ким, скажи этому толстокожему бегемоту, что финансовая ответственность — это первое требование, которое предъявляется к любой начинающей компании.

— Не впутывай ее в это дело! — прорычал Эдвард.

Очевидно, Стентон понял, что зашел чересчур далеко и слишком сильно уязвил Эдварда. Тон его сразу стал более умиротворяющим.

— Давайте успокоимся. — Он поднял руки в умоляющем жесте. — Ты должен признать мое требование разумным. Мне надо иметь хотя бы примерное представление о том, что ты собираешься делать в этой вымощенной золотом лаборатории, чтобы постараться прикинуть необходимые финансовые потребности.

Эдвард шумно выдохнул воздух и несколько расслабился.

— Интересоваться тем, что мы будем делать в лаборатории, и врываться сюда и спрашивать, когда комитет утвердит новое лекарство, это совсем разные вещи, — проговорил он.

— Прошу прощения, что не смог соблюсти политес, — произнес Стентон. — Но доложи мне, пожалуйста, свой план атаки.

— Со всей возможной быстротой мы займемся выяснением всех свойств нового препарата «ультра», — начал Эдвард. — Сначала нам надо полностью понять его химические свойства — такие как растворимость в различных растворителях и его поведение в присутствии других активных соединений. Затем мы проведем контролируемые биологические исследования с целью выяснить и понять механизмы метаболизма и выделения из организма, нам надо, кроме того, определить, насколько токсично это соединение. Токсикологические исследования надо провести на отдельных клетках и группах клеток ин виво и ин витро — на целостном интактном организме. Нам придется начать с вирусов и бактерий, а закончить высшими животными. Нам предстоит, кроме этого, сформулировать правила качественного и количественного определения препарата в жидких средах организма. На молекулярном уровне нужно найти сайты связывания и механизм действия. Свойства лекарства надо проверить при различных температурах и значениях водородного показателя — рН. Все протоколы перечисленных исследований надо будет приложить к заявке на регистрацию нового лекарственного средства, которую мы подадим в Комитет по лекарствам и пищевым продуктам. Все это следует проделать до начала проведения клинических испытаний.

— Мой Бог… — простонал Стентон. — От твоих слов у меня закружилась голова. Здесь работы на десятилетия, если не больше.

— Ну, не десятилетия, — возразил Эдвард, — но это займет несколько лет. Я тебе уже об этом говорил. В то же время я сказал тебе, что мы сможем потратить на это меньше, чем стандартные десять — двенадцать лет.

— Мы сможем уложиться хотя бы лет в шесть? — поинтересовался Стентон.

— Я не могу пока ничего обещать, сначала надо приступить к работе и получить первые данные, — ответил Эдвард. — Могу только сказать, что это займет больше, чем три года, но меньше, чем двенадцать лет.

— Значит, есть шанс, что можно закончить все за три года? — с надеждой спросил Стентон.

— Три года — это больше похоже на чудо, — признал Эдвард. — Но в принципе возможно. Однако надо принять в расчет еще один немаловажный фактор: большие расходы требуются для полноценного оснащения лаборатории, но, когда оснащение закончено, расходы резко снизятся.

— Я бы очень хотел на это надеяться, — проговорил Стентон. — Но не могу. Скоро мы начнем выплачивать огромные оклады сотрудникам, которых ты нанял для программы «Ультра».

— Слушай, мне пришлось пообещать большую зарплату, потому что мне нужны самые лучшие специалисты, — сообщил Эдвард. — Кроме того, я предпочел расплачиваться с ними заработной платой, а не пакетом акций. Я не хочу терять дивиденды.

— Дивиденды не будут ни черта стоить, если мы обанкротимся, — проворчал Стентон.

— Но мы же вырвались вперед в этой гонке, — возразил Эдвард. — Большинство биотехнологических компаний и фармацевтических групп были основаны не для производства конкретного лекарства. А у нас такое, и очень перспективное, лекарство есть.

— Все это я знаю. Но я очень нервничаю, — признался Стентон. — Мне еще ни разу не приходилось вкладывать все свои деньги в одну компанию и наблюдать, как они стремительно тают.

— На этот раз ты очень мудро вложил свои деньги, — заверил Эдвард. — Мы оба станем миллиардерами. «Ультра» стоит того, я в этом уверен на сто процентов. Пошли, покажу тебе лабораторию. Это и тебе придаст уверенности.

Ким облегченно вздохнула, видя, как оба направились к лаборатории, мирно беседуя. Стентон даже приобнял Эдварда за плечи.

Когда они ушли, Ким оглядела комнату. К ее удивлению, ее совершенно не трогал беспорядок, который причинил дому переезд. Внезапно наступившая тишина породила у Ким острое ощущение присутствия в доме Элизабет. К Ким вернулось чувство, что Элизабет пытается что-то сообщить ей через столетия, которые пролегли между ними. Но как она ни прислушивалась, не могла расслышать ни единого внятного слова. И все равно Ким была убеждена, что какая-то частица Элизабет присутствует в самой сердцевине ее существа. И то, что теперь стало домом Ким, было в каком-то смысле и домом Элизабет.

Такие мысли не доставили Ким никакого удовольствия, более того, она почувствовала себя не вполне уютно. В неявном сообщении Элизабет ей чудились неудовольствие и нетерпеливая мольба о помощи.

Занявшись самой неотложной, на ее взгляд, задачей, Ким поспешно распаковала отреставрированный недавно портрет Элизабет и повесила его над камином. Стены гостиной перекрасили, и силуэт портрета исчез. Ким пришлось наугад определить высоту, на которой должна была висеть картина. Почему-то Ким была убеждена, что место картины там, где она находилась триста лет назад.

Она отошла на несколько шагов и посмотрела на картину, висящую над каминной полкой. Ее поразила жизненная сила, исходившая от живописного полотна. Раньше, при лучшем освещении, Ким казалось, что портрет исполнен слишком примитивно. Теперь же, когда картина висела в полутьме гостиной, эффект стал совершенно иным. Сквозь сумеречный свет зеленые глаза Элизабет смотрели пронизывающим, горящим взглядом.

Прошло несколько минут. Словно загипнотизированная, Ким приросла к полу посередине гостиной. Рассматривая картину, она чувствовала себя так, словно смотрелась в зеркало. Глядя в глаза Элизабет, Ким сильнее, чем когда-либо, чувствовала, что Элизабет действительно изо всех сил старается что-то сказать ей, сказать что-то очень важное, сказать сквозь столетия. Но в гостиной стояла звенящая тишина.

Мистическое чувство, внушенное Ким картиной, погнало ее в замок. Несмотря на то, что коттедж был заставлен нераспакованными ящиками и коробками, невзирая на иссушающую досаду от бесплодных поисков среди старых бумаг, Ким вдруг почувствовала неодолимое желание вернуться к этим поискам. Вернуться, не откладывая дела ни на одну минуту. Портрет Элизабет вновь зажег в ней неуемное желание узнать все, что возможно, о ее таинственной прапрабабушке.

Словно ведомая сверхъестественной силой, Ким поднялась по лестнице на чердак. Оказавшись там, она ни минуты не колебалась в выборе места поисков. Она не стала также тратить время на открывание окон. Ким прямиком направилась к предмету, который напомнил ей по форме старинный матросский сундук. Открыв крышку, обнаружила под ней обычную, уже ставшую привычной картину — беспорядочную свалку бумаг, конвертов и толстых книг.

Первая книга оказалась инвентарной описью корабельных запасов. Датирована она была 1862 годом. Прямо под этим гроссбухом Ким нашла большой, примитивно переплетенный блокнот, к которому было привязано письмо. Ким шумно глотнула воздух. Письмо было адресовано Рональду Стюарту.

Ким наклонилась и вынула блокнот из сундука. Развязав бечевку, она вскрыла конверт и достала оттуда письмо. Вспомнив, как бережно обращалась архивариус с письмом Матера, Ким постаралась сделать то же самое. Старая пересохшая бумага никак не хотела разворачиваться. Наконец Ким удалось раскрыть письмо. Оно оказалось короткой запиской. Ким посмотрела на дату, и ее предвкушение открытия несколько рассеялось. Письмо оказалось из восемнадцатого века.

16 апреля 1726 вода

Бостон

Дражайший отец!

Отвечая на Ваш запрос, я полагаю своим долгом сказать, что в интересах нашей семьи и нашего дела нам следует воздержаться от перенесения праха матери на наше семейное кладбище, ибо получение требуемого разрешения может вызвать волнения и смятение умов в городе Салем и снова вызвать интерес к старым делам, интерес, который Вы столь искусно и с таким трудом сумели погасить.

Ваш любящий сын Джонатан.

Ким аккуратно сложила записку и вложила ее обратно в конверт. Даже тридцать четыре года спустя после печально известных процессов Рональд и его сын были озабочены возможными неприятностями для семьи, несмотря на то, что были принесены официальные извинения, а губернатор колоний объявил по этому поводу день траура.

Теперь Ким обратила внимание на блокнот, переплет которого стал крошиться от времени. При попытке открыть тисненый матерчатый переплет она невольно оторвала его от книги. Сердце ее неистово забилось. На титульном листе было написано: «Книга Элизабет Фланаган. Декабрь 1678 года».

Ким перелистала книгу и, к вящей своей радости, убедилась, что это дневник Элизабет! Несмотря на то, что записи были краткими и следовали с большими временными пропусками, волнение ее не уменьшилось.

Боясь, что книга рассыплется, Ким сжала ее обеими руками и поспешила к слуховому окну, где было светлее. Начав листать с конца, Ким обнаружила там множество чистых страниц. Найдя последнюю запись, она заметила, что дневник обрывался слишком рано, еще до наступления интересующих ее событий. Дата последней записи — 26 февраля 1692 года.

Этому холоду, кажется, не будет конца. Сегодня разразился сильный снегопад. Вулстон-Ривер замерзла, и лед вполне может выдержать человека. Теперь можно пешком добраться до Ройал-Сайд. Я очень подавлена. Болезнь ослабила мой дух припадками и судорогами, что мне описали Сара и Джонатан. Эти припадки так похожи на те, которым стали подвержены бедняжки Ребекка, Мэри и Джоанна. Такие же припадки были у Энн Путнам, когда она приезжала к нам погостить.

Чем же прогневила я всемогущего Бога, что он насылает такие мучения на своего верного и покорного слугу? Я не помню ничего о своих припадках, хотя перед тем, как они приступают ко мне, вижу какие-то цвета, а потом в ушах моих начинают звучать какие-то звуки, не принадлежащие нашему миру. Потом же я проваливаюсь в небытие, словно падаю в обморок. Когда я внезапно прихожу в себя, то обнаруживаю себя лежащей на полу, а мои дети, Сара и Джонатан, которые, хвала Господу, пока здоровы, рассказывают, что в беспамятстве я металась по полу и выкрикивала нечленораздельные звуки. Как я хочу, чтобы Рональд оказался сейчас здесь, но его нет, он плавает где-то в северных морях. Эти несчастья начались с приобретения Нортфильдского участка и жестокой ссоры с семьей Томаса Путнама. Доктор Григгс сильно озадачен, он пытается очистить меня, но это не приносит мне никакой пользы. Какая жестокая зима и как много у всех нас хлопот и трудов. Я очень боюсь за маленького невинного Иова, потому что может случиться, что Господь захочет призвать меня к себе, а я не успею выполнить своего предначертания. Я очень стремилась сделать во имя Божие дело снабжения нашей общины ржаным хлебом, чтобы сохранить наши запасы, так как была плохая погода и пшеница уродилась плохо. Я старалась помочь беженцам с севера, которые искали у нас спасения от набегов индейцев. Я уговорила людей принять их, как братьев, к своим очагам, как членов своих семей, как и поступилая сама с Ребеккой Шифф и Мэри Руте. Я научила старших детей мастерить куклы, чтобы скрасить муки маленьких сироток, которых Господь поручил нашему попечению. Я молю Бога о скорейшем возвращении Рональда. Может быть, он сумеет положить конец нашим несчастьям, пока меня не покинули окончательно жизненные силы.

Ким прикрыла глаза и глубоко вздохнула. Она была потрясена. Теперь Элизабет и вправду разговаривала с ней. Ким чувствовала сквозь века муки этой женщины, которая была ее прародительницей, силу характера и обаяние ее незаурядной личности: заботливой, страстной, благородной, напористой и мужественной. Как бы хотела Ким обладать такими же чертами!

Ким открыла глаза и заново перечитала некоторые куски записи. Она обратила внимание на отрывок об изготовлении кукол и подумала, что свидетельством против Элизабет все-таки, скорее всего, послужила не книга, а именно кукла.

Боясь, что она могла что-то пропустить, Ким снова перечла всю запись от начала до конца. Самое сильное впечатление на нее произвела трагическая ирония судьбы: из самых благородных побуждений Элизабет распространяла по округе ядовитую плесень. Может быть, неизвестное свидетельство как раз и доказывало ответственность Элизабет за массовые отравления.

Несколько минут Ким невидящим взглядом смотрела в окно, обдумывая эту новую возможность. Однако все старания ни к чему не привели. Ким так и не придумала, что могло послужить доказательством вины Элизабет. В те времена не существовало способов связать между собой плесень и припадки.

Ким снова занялась дневником. Она осторожно переворачивала страницы и вчитывалась в другие записи. Большинство их было очень краткими. В таких записях было всего по нескольку предложений сжатого описания погоды.

Ким закрыла дневник и открыла его на первой странице. Самая первая запись была датирована 5 декабря 1678 года. Почерк был крупнее и не столь тверд, каким он стал четырнадцать лет спустя. Этот день был описан как холодный и снежный. Из этой же записи явствовало, что в то время Элизабет было тринадцать лет.

Ким закрыла книгу. Ей захотелось продлить удовольствие. Прижав дневник к груди, словно это было бесценное сокровище, Ким вернулась в коттедж. Выдвинув стол и стул на середину гостиной, она удобно уселась за стол, положив на него дневник Элизабет. Сидя перед портретом, она начала наугад просматривать страницы. Под датой 7 января 1682 года запись была необычайно длинной.

Элизабет отмечала, что погода очень теплая для этого времени года. В тот день было облачно. Как о рядовом факте Элизабет писала, что в тот день она вышла замуж за Рональда Стюарта. За этой краткой фразой следовало длинное описание того, как они ехали в город Салем в блестящей карете. Потом Элизабет писала о восторге, который она испытала, переехав в новый дом.

Ким улыбнулась. Читая довольно длинное описание комнат дома и их обстановки, она поняла, что Элизабет передавала свои ощущения от переезда в тот самый дом, в который Ким переехала сегодня. Это было просто чудесным совпадением, что именно сегодня ей удалось найти дневник Элизабет. Ким даже показалось, что трехсотлетний промежуток времени, разделявший ее и Элизабет, вдруг стал очень коротким.

Ким быстро вычла одну дату из другой и поняла, что в момент замужества Элизабет исполнилось всего семнадцать лет. Теперь Ким могла представить себя выходящей замуж в семнадцать лет, особенно учитывая те эмоциональные проблемы, которые возникли у нее во время первых лет обучения в колледже.

Перелистав еще несколько страниц, Ким узнала, что Элизабет забеременела через несколько месяцев после свадьбы. Ким глубоко вздохнула. Что бы стала делать она сама с ребенком в таком возрасте, как Элизабет? Это было пугающее допущение, но Элизабет справилась с этим делом просто восхитительно. Ким понимала, что Элизабет были недоступны средства контроля рождаемости, да и вообще она была практически не властна над своей судьбой.

Ким начала перелистывать страницы дневника в обратном порядке. Ей хотелось найти записи, предшествовавшие дню свадьбы Элизабет и Рональда. Ее внимание привлек еще один довольно длинный кусок текста, датированный 10 октября 1681 года. Элизабет писала, что в тот день стояла теплая солнечная погода и ее отец, вернувшись из Салема, сообщил, что один человек посватался к ней. Далее Элизабет писала:

Узнав о таком странном повороте событий, я вначале пала духом, потому что совсем ничего не знала об этом джентльмене, хотя отец очень хорошо о нем отзывался. Отец говорит, что этот джентльмен увидел меня в сентябре, когда приезжал к нам покупать древесину на мачты и рангоут для своих кораблей. Отец говорит, решать мне, но я должна принять во внимание, что если я соглашусь, то мы все переедем в Салем, где он будет работать в компании этого джентльмена, а моя милая сестрица Ребекка пойдет в школу.

Перевернув несколько страниц, Ким нашла продолжение:

Я сказала отцу, что приму предложение о замужестве. Да и как могу я поступить иначе? Господь свидетель, как мы жили здесь, на тощей земле Эндовера, постоянно подвергаясь опасности нападения со стороны краснокожих дикарей. Наши соседи сильно пострадали от всего этого. Многие были даже жестоко убиты, а некоторые уведены в плен. Я постаралась объяснить все это Уильяму Патерсону, но он ничего не понял и, боюсь, сильно разозлился на меня.

Ким прервала чтение и посмотрела на портрет Элизабет. Она была очень тронута, поняв, что узнает мысли самоотверженной семнадцатилетней девочки, которая сумела отказаться от первой девичьей любви и решила испытать судьбу, стараясь принести пользу своей семье. Ким вздохнула, поняв, что вряд ли сможет вспомнить, когда она в последний раз совершила что-нибудь совершенно бескорыстное.

Вернувшись к дневнику, Ким поискала запись о первой встрече Элизабет с Рональдом. Она произошла 22 октября 1681 года. Был ясный солнечный день. С деревьев начали опадать листья.

Сегодня к нам в дом пришел мистер Рональд Стюарт, который предложил мне стать его женой. Он старше, чем я думала раньше. У него уже есть юная дочь от первой жены, умершей от оспы. Он кажется мне добрым человеком, сильным духом и телом, хотя он может быть и вспыльчивым. Он очень разозлился, узнав, что два дня назад индейцы напали на наших соседей, живущих к северу от нас. Он настаивает, чтобы мы немедленно переехали в Салем, невзирая на наши предыдущие планы.

Ким почувствовала укол совести, вспомнив свои недавние подозрения по поводу причин смерти первой жены Рональда. Эта причина оказалась такой обычной и прозаической! Прочитав дневник до 1690 года, Ким постоянно сталкивалась со страхом перед оспой и индейскими набегами. Элизабет писала, что оспа — сущий бич Бостона и что постоянные индейские набеги не редкость всего в пятидесяти милях к северу от Салема.

Охваченная каким-то благоговением, Ким покачала головой. Читая об этих несчастьях, она вспомнила слова Эдварда о том, насколько непрочной была нить жизни в семнадцатом веке. Это было очень трудное и тревожное время.

Хлопнула входная дверь, и Ким вернулась к реальности. Из экскурсии по почти законченной лаборатории возвратились Эдвард и Стентон. Эдвард нес кальку с чертежами поэтажного плана.

— А здесь все такой же беспорядок, — недовольным тоном пробурчал Эдвард. Он поискал глазами место, куда можно было бы положить чертежи. — Чем ты тут занималась, Ким?

— Ты знаешь, мне так повезло! Это прямо какое-то чудо! — взволнованно воскликнула Ким. Она вскочила со стула и с торжественным видом вручила Эдварду книгу. — Я нашла дневник Элизабет!

— Здесь, в коттедже? — удивленно спросил Эдвард.

— Нет, в замке, — ответила Ким.

— Мне кажется, нам надо сначала навести в доме порядок, а потом можешь заниматься своей охотой за старыми бумагами, — заметил Эдвард. — У тебя для этих дел впереди целый месяц. Занимайся, сколько хочешь.

— Да ты только посмотри! Это очарует даже тебя, — проговорила Ким, не обращая внимания на колкие замечания Эдварда. Она взяла дневник, осторожно открыла его на последней записи и вернула Эдварду. — На, прочти вот это.

Эдвард положил чертежи на стол, за которым до этого сидела Ким. Пока он читал, лицо его постепенно разгладилось и, утратив выражение раздражения, стало удивленно-заинтересованным.

— Ты права, — произнес он взволнованно, передавая дневник Стентону.

Ким велела им поаккуратнее обращаться со старинным блокнотом.

— Из этого получится великолепное введение к статье о естественных причинах салемских процессов, которую я собираюсь написать для «Сайенс» или «Нейчур», — сообщил Эдвард. — Это будет прекрасное введение. Она даже упоминает здесь о ржаном хлебе. И описания галлюцинации очень к месту. Я сопоставлю эту дневниковую запись с результатами масс-спектрометрии проб ее головного мозга и поставлю этим точку в столь прискорбном деле. Это будет красивая статья.

— Ты не станешь писать никаких красивых статей про свою плесень, пока мы не проясним вопрос с патентом, — возразил Стентон. — У нас нет возможности обеспечивать развлечения тебе и твоим ученым коллегам.

— Конечно, пока я не буду писать статью, — обиделся Эдвард. — За кого ты меня принимаешь? За младенца?

— Ты первый заговорил о статье, а не я, — парировал Стентон.

Ким отобрала дневник у Стентона и показала Эдварду то место, где Элизабет писала, как она обучала других делать кукол.

— Как ты думаешь, это может оказаться важным? — спросила она.

— Ты говоришь о недостающем свидетельстве? — поинтересовался Эдвард.

Она кивнула.

— Трудно сказать, — сказал он. — Конечно, это подозрительно и наводит на некоторые размышления… Знаешь, я страшно проголодался. А ты, Стентон? Ты не хочешь что-нибудь съесть?

— Я всегда хочу что-нибудь съесть, — отозвался Стентон.

— Как насчет поесть, Ким? — проговорил Эдвард. — Надо побросать что-нибудь в топку. Нам со Стентоном еще предстоит переделать уйму дел.

— Я не думала о приеме гостей и ничего не готовила, — созналась Ким. Она сегодня еще не заглядывала в кухню.

— Ну, что ж делать, — вздохнул Эдвард, начав разворачивать чертежи. — Мы не очень капризны.

— Говори только за себя, — не согласился с ним Стентон.

— Пожалуй, я приготовлю спагетти. — Ким прикинула в уме, что ей для этого нужно. Единственной комнатой, в которой все находилось в относительном порядке, была столовая. До реконструкции там находилась кухня. Во всяком случае, там стояли стол и стулья. И даже буфет.

— Спагетти — это просто прекрасно! — восторгался Эдвард. Он попросил Стентона придержать синьки и начал укладывать на их углы тяжелые книги.

Испытывая неизъяснимое облегчение от того, что день прошел, Ким улеглась на чистые хрустящие простыни. Она целый день работала, не покладая рук, и освободилась только полчаса назад. Дел еще оставалось непочатый край, но все же относительный порядок она навела. Когда Стентон наконец уехал, Эдвард присоединился к ней и трудился на равных.

Ким взяла с ночного столика дневник Элизабет. Она была преисполнена желания продолжить чтение, но, как только откинулась на подушку, ее начали отвлекать таинственные ночные звуки. Это была целая симфония, которую исполняли ночные насекомые и лягушки в окрестных лесах, болотах и лугах. Дом неохотно, со скрипом, отдавал тепло, накопленное им за весь жаркий день. В створках окон тонко завывал ветер, дувший с Денверс-Ривер.

Успокоившись окончательно, Ким поняла, что небольшая тревога, овладевшая ее душой, когда она въехала сегодня в свой дом, продолжает снедать ее. В течение дня, занятая делами, Ким просто забыла о ней. Тревога словно отодвинулась на задний план, а теперь снова властно заявила о себе. Ким осознавала, что причин для беспокойства у нее может быть несколько, но одна была совершенно очевидной: неожиданное требование Эдварда, чтобы они спали врозь. Хотя теперь она понимала его больше, чем в тот момент, когда он ей об этом сказал, она, тем не менее, испытывала разочарование.

Отложив дневник Элизабет, Ким улеглась в постель. Шеба открыла глаза и бросила на Ким укоризненный взгляд. Хозяйка своим неосторожным движением помешала кошке спать. Ким сунула ноги в домашние тапочки и направилась в спальню Эдварда. Дверь была приоткрыта, в комнате горел свет. Ким открыла дверь. На пороге ее рычанием встретил оскаливший зубы Буфер. Ким в ответ тоже показала зубы, она уже научилась пугать неприветливую собачонку.

— Что-нибудь случилось? — спросил Эдвард. Он лежал в постели, обложенный планами лаборатории.

— Я просто по тебе соскучилась, — пожаловалась Ким. — Ты уверен, это правильно, что мы спим врозь? Мне очень одиноко, я уже не говорю о более романтичных вещах.

Эдвард окинул ее взглядом. Отложив чертежи, он знаком показал Ким на освободившийся край постели.

— Прости меня. Это я во всем виноват. Я принимаю на себя всю ответственность. Но все же я думаю, что пока нам надо спать отдельно. Я сейчас чувствую себя до предела натянутой струной, которая того и гляди лопнет. Я даже сорвался сегодня, разговаривая со Стентоном. Ты же сама это видела.

Ким кивнула, внимательно разглядывая лежавшие на коленях руки. Эдвард привстал и приподнял ее голову за подбородок.

— У тебя все в порядке? — спросил он.

Ким снова кивнула, хотя в душе у нее свирепствовала буря эмоций. Она сказала ему, что очень устала.

— Да, сегодня был долгий трудный день, — согласился Эдвард.

— Да и потом, я чувствую какое-то беспокойство и неловкость, — призналась, наконец, Ким.

— С чем это связано? — спросил он.

— Я сама не очень хорошо разобралась. Мне кажется, что это связано с тем, что случилось с Элизабет, и с тем, что я нахожусь в ее доме. Я не могу забыть того, что некоторые мои гены перешли ко мне от Элизабет. Может быть, поэтому я постоянно чувствую ее присутствие.

— Ты просто вымоталась, — напомнил ей Эдвард. — Когда человек устает, его воображение может выкидывать весьма причудливые фортели. Потом, это новое для тебя место, что всегда несколько подавляет. В конце концов, все мы рабы своих привычек.

— Но я думаю, это только часть причины, — заметила Ким, — но не вся причина.

— Ну вот, — насмешливо протянул Эдвард, — уж не собираешься ли ты сказать, что веришь в призраков?

— Я никогда раньше в них не верила, а теперь и сама не знаю.

— Ты шутишь?

Ким рассмеялась над его серьезным тоном.

— Конечно, я шучу. Я не верю в привидения, но я изменила свое отношение к сверхъестественному. Когда я вспоминаю, при каких обстоятельствах я нашла дневник Элизабет, меня охватывает дрожь. Я вешала на место портрет Элизабет, когда какая-то сила буквально толкнула меня в спину: «Иди в замок!» А когда я пришла на чердак, то мне не пришлось долго искать. Я нашла дневник в первом же сундуке, который попался мне на глаза.

— Меня самого охватывает чувство чего-то сверхъестественного, когда я попадаю в Салем, — согласился Эдвард. — Все это связано с преданиями о колдовской чепухе. Но если ты хочешь верить, что некая мистическая сила отвела тебя в замок, то просто прекрасно. Только не заставляй и меня подписываться под этим.

— Но как ты можешь объяснить то, что произошло? — требовательно спросила Ким. — До сегодняшнего дня я провела в замке больше тридцати часов и не нашла за это время ничего даже отдаленно похожего на дневник Элизабет. А сегодня среди шестнадцати тысяч документов я без всякого труда нахожу это бесценное свидетельство ее жизни. Какая сила заставила меня заглянуть именно в этот сундук?

— Отлично! — примирительным тоном воскликнул Эдвард. — Я не буду тебя ни от чего отговаривать. Считай, что я на твоей стороне. Успокойся.

— Прости меня, — произнесла Ким. — Я не собиралась тебе все это рассказывать и снова пережевывать одно и то же. Я пришла сюда признаться, что очень скучаю по тебе.

После продолжительного прощального поцелуя Ким оставила Эдварда наедине с его чертежами и вышла из спальни. Закрыв дверь, Ким поняла, что холл залит ярким серебристым лунным светом, который облил и ее своим таинственным сиянием. С того места, где она стояла, была видна громада замка, четким силуэтом выделявшаяся на фоне ночного неба. Она вздрогнула. Эта картина напомнила ей сцены из фильмов о Дракуле, которые так пугали ее в детстве.

Спустившись по темной узкой лестнице, которая делала поворот на полные сто восемьдесят градусов, Ким на ощупь пробралась между ящиками и пустыми коробками, которыми был заставлен холл. Войдя в гостиную, она посмотрела на портрет Элизабет. Даже в темноте Ким видела зеленые глаза своей прародительницы, словно светившиеся внутренним светом.

— Что же ты пытаешься мне сказать? — прошептала Ким, пристально вглядываясь в картину. В этот момент к ней вернулось ощущение того, что Элизабет страстно хочет передать ей какое-то послание. В ту же секунду Ким осенило, что, каким бы ни было это послание, она не найдет его в дневнике Элизабет. Дневник был только приманкой, которая должна была побудить Ким к дальнейшим поискам.

Внезапно в углу произошло какое-то движение. Ким едва не закричала от ужаса, сердце было готово выпрыгнуть из груди. Она закрыла лицо руками, но в этот момент с облегчением увидела, что это ее кошка вспрыгнула на стоявший в гостиной стол.

Несколько мгновений Ким стояла, держась за стенку и приходя в себя после пережитого страха, приложив руку к сердцу. Она поразилась тому, как сильно была испугана. Это происшествие показало, насколько натянуты ее нервы.

11

Начало сентября 1994 года

Отстроенная, снабженная реактивами лаборатория в первую неделю сентября приступила к работе. Ким чувствовала себя счастливой. Хотя она была теперь свободна от работы и могла бы спокойно расписываться в квитанциях о получении сотен посылок и бандеролей, которые поступали на адрес имения, ее, к великой радости, освободили от этой докучливой обязанности. Человеком, который совершил этот человеколюбивый поступок, стала Элеонор Янгмен.

Элеонор первой официально приступила к работе в новой лаборатории. Несколько недель назад она подала в администрацию Гарвардского университета заявление с просьбой освободить ее от должности научного сотрудника, но около двух недель ушло на передачу дел, свертывание задействованных программ и на переезд в Салем.

Отношения между Ким и Элеонор улучшились, но ненамного. Они были теплыми, но несколько скованными. Ким понимала, что враждебность к ней со стороны Элеонор порождена ревностью. С самой первой встречи Ким почувствовала, что преклонение Элеонор перед Эдвардом заключало в себе стремление к более тесным отношениям. Ким тогда поразилась, что Эдвард не замечает столь очевидного. Ее это несколько беспокоило, так как перед глазами у нее был пример отца с его отношениями с так называемыми помощницами.

После Элеонор в лабораторию стали прибывать животные. Их привезли в середине недели под покровом ночи. Разгрузку и размещение животных, которые помещались в немаркированных ящиках, контролировали Эдвард и Элеонор, Ким предпочла наблюдать эту картину из окна спальни. Она не могла отчетливо видеть, что там происходило, но ей было достаточно и того, что она могла разглядеть. Ей не нравилась сама мысль о проведении опытов на животных, хотя умом она понимала их необходимость.

Следуя мудрому совету подрядчика и архитектора, Эдвард вел хитрую политику, считая, что чем меньше община будет знать о том, что делается в лаборатории, тем лучше. Ему совершенно не были нужны сложности в отношениях с представителями закона и Общества по охране прав животных. Такой политике очень способствовало уединенное расположение имения. Окруженное густым лесом, обнесенное высоким забором, оно было изолировано от других построек Салема.

В конце первой недели сентября в лабораторию стали прибывать остальные ее сотрудники. С помощью Эдварда и Элеонор они снимали комнаты в меблированных квартирах, которые во множестве были разбросаны по округе. В соглашениях с сотрудниками оговаривалось, что они приезжают одни, так как по условиям контракта интересы дела могли потребовать их круглосуточного пребывания на рабочих местах. Приманкой служило то, что, как только их акции будут вложены в дело, все сотрудники автоматически станут миллионерами.

Первым из прибывших иногородних сотрудников стал Курт Нейман. Он приехал утром. Ким находилась еще в коттедже и собиралась пойти в замок, когда услышала треск мотоциклетного мотора. Подойдя к окну, она увидела, что у входной двери притормозил мотоцикл. Мужчина, судя по виду, ее ровесник, слез с мотоцикла и откинул забрало шлема. Чемодан был привязан к заднему сиденью.

— Я могу чем-нибудь помочь вам? — спросила Ким, высунувшись в окно. Она решила, что это почтальон, который заблудился в имении и не нашел дорогу в лабораторию.

— Простите меня, — произнес мужчина с легким немецким акцентом. — Может быть, вы поможете мне найти дорогу в лабораторию «Омни»?

— Вы, должно быть, доктор Нейман, — предположила Ким. — Подождите минутку. Я сейчас выйду к вам.

Эдвард упомянул об акценте, когда говорил, что сегодня должен приехать Курт. Но она не ожидала, что прославленный исследователь прикатит на мотоцикле.

Ким быстро убрала валявшиеся на столе книги, разбросанные по комнате газеты, мельком глянула на себя в зеркало и вышла, намереваясь пригласить Курта Неймана в дом.

Курт снял с головы шлем и положил его на согнутую в локте руку, как средневековый рыцарь. Но он смотрел вовсе не на Ким. Взгляд его был направлен на лабораторию, откуда мчалась машина Эдварда. Тот увидел, что приехал Нейман. Эдвард затормозил машину, выскочил и, подбежав к Курту, заключил его в объятия. Эта сцена походила на встречу двух братьев, которые считали друг друга пропавшими без вести много лет назад.

Мужчины заговорили о красном «БМВ» Курта, когда Эдвард обратил внимание, что в дверях стоит Ким. Он представил ее Нейману.

Они пожали другу другу руки. Курт был высоким, дюйма на два выше, чем Эдвард, блондином с небесно-голубыми глазами.

— Курт родом из Мюнхена, — сказал Эдвард. — Проходил стажировку в Стэнфорде и Лос-Анджелесском университете. Многие ученые, и я в том числе, считают, что это самый талантливый в стране специалист по лекарственной реактивности.

— Довольно, Эдвард! — Курт вспыхнул до корней волос.

— Я просто счастлив, что украл его у компании «Мерк», — продолжал Эдвард. — Они так хотели, чтобы он работал у них, что пообещали специально для него построить целую лабораторию.

Ким с большой симпатией наблюдала, как бедный Курт не знает куда деваться, слушая панегирик, который пел ему Эдвард, и вспомнила, как она сама краснела от слов Стентона в ресторане, когда впервые встретилась с Эдвардом. Несмотря на свои внушительные габариты, Курт выглядел очень застенчивым, хотя был потрясающе красив и явно хорошо воспитан. Он избегал встречаться взглядом с Ким.

— Ну ладно, хватит болтать, — прервал себя Эдвард. — Давай, Курт. Следуй за мной на своей смертоубийственной машине. Я хочу показать тебе лабораторию.

Ким посмотрела, как маленький кортеж пересек поле, направляясь к зданию лаборатории, и вернулась в дом, чтобы завершить кое-какие дела, прежде чем отправиться в замок.

Когда в этот же день Ким и Эдвард заканчивали легкий обед, прибыл еще один исследователь. Эдвард первым услышал шум подъехавшей машины. Оторвавшись от еды, он вышел на улицу. Через несколько минут он вернулся, ведя за собой высокого худощавого мускулистого мужчину. Он был смугл и красив и показался Ким больше похожим на горнолыжника, чем на ученого.

Эдвард представил их другу другу. Человека звали Франсуа Леру. К совершеннейшему изумлению Ким, он сделал движение, словно собрался поцеловать ей руку. Однако поцелуя не последовало. Она почувствовала только легкое дуновение его дыхания на своей коже.

Так же как и при появлении Курта, Эдвард разразился хвалебной тирадой, в которой наговорил Франсуа кучу комплиментов. Однако в отличие от Курта вновь прибывший не испытывал ни малейшего смущения, слушая оду Эдварда. Пока тот говорил, Франсуа рассматривал Ким таким пронзительным взглядом, что она смутилась.

— Истина заключается в том, что Франсуа — гений, — вещал тем временем Эдвард. — Он биофизик из Франции, из Лиона. Стажировку проходил в Чикагском университете. От своих коллег он отличается тем, что является специалистом одновременно и в ЯМР, и в рентгеноструктурном анализе. Он соединил преимущества обеих методик, которые обычно конкурируют друг с другом.

Ким заметила, что в этом месте рассказа Эдварда Франсуа едва заметно улыбнулся. Он наклонился к Ким, словно хотел сказать, что все, что говорит Эдвард, — чистая правда, но еще не вся правда. Ким отвернулась. На ее вкус, Франсуа был слишком сложной и утонченной личностью.

— На Франсуа ляжет обязанность избавить нас от потери массы времени при исследовании свойств «ультра», — продолжал Эдвард. — Мы должны быть просто счастливы, что он работает с нами. Для Франции это несомненная потеря, а для нас — бесценное приобретение.

Через несколько минут Эдвард повел Франсуа в лабораторию. Он горел нетерпением показать тому оснащение и познакомить с Куртом. Из окна Ким видела, как они сели в машину Эдварда. Ей было непонятно, каким образом удастся сработаться вместе таким разным людям.

Последние два сотрудника из основного исследовательского состава прибыли в субботу 10 сентября. Они приехали поездом из Бостона. Эдвард и Ким, словно члены организационного комитета, поехали на станцию встречать их. Они стояли на платформе и смотрели, как приближается состав.

Эдвард первым заметил прибывших и призывно помахал им рукой. Пока они приближались, Ким шутливо спросила Эдварда, не выбирает ли он сотрудников по их физической привлекательности.

— Какого черта ты об этом спрашиваешь? — поинтересовался Эдвард.

— Все твои люди очень хорошо смотрятся, — ответила Ким.

— Не замечал, — буркнул Эдвард.

Хозяева и гости встретились. Эдвард представил им Ким. Она обменялась рукопожатиями с Глорией Эррера и Дэвидом Хиршем.

Глория, точно так же как и Элеонор, не подходила под стереотип ученой дамы, который сложился в представлении Ким. Но на этом сходство Глории и Элеонор заканчивалось. По сравнению с атласно-белой кожей Элеонор кожа Глории была просто оливковой, что дополнялось иссиня-черными, как у Ким, волосами и темными глазами, пронизывающими собеседника, как и взгляд Франсуа. В отличие от холодной, сдержанной Элеонор Глория привлекала теплотой и общительностью.

Дэвид Хирш напоминал Франсуа. Дэвид тоже был высоким и стройным и походил на лыжника. Он тоже был темноволосым, правда, не таким чернявым, как Франсуа. Вел он себя по-городскому раскованно, но был очень приятен в общении и не так высокомерен, как Франсуа, к тому же отличался отменным чувством юмора. Улыбка его была просто обворожительной.

По дороге в имение Эдвард расхваливал Глорию и Дэвида в тех же превосходных выражениях, что и Курта и Франсуа. Глория и Дэвид, правда, в один голос уверяли Ким, что Эдвард безбожно преувеличивает. Затем они сменили пластинку и заговорили об Эдварде. Единственным неоспоримым фактом, который Ким узнала наверняка, был тот, что Глория — фармаколог, а Дэвид — иммунолог.

В имении Ким сошла у коттеджа, а машина, из которой продолжал доноситься веселый смех, покатила к лаборатории. Ким была очень рада за Эдварда. У нее почему-то создалась уверенность, что Глория и Дэвид привнесут в лабораторию что-то очень доброе и сердечное.

На следующий день, 11 сентября, Эдвард и пятеро его товарищей решили отметить открытие лаборатории. На это торжество они пригласили и Ким. Была откупорена бутылка шампанского, присутствующие чокнулись за процветание «Омни» и несколько минут спустя приступили к работе.

В течение следующих нескольких дней Ким часто навещала лабораторию, чтобы оказать сотрудникам моральную поддержку и помочь в разрешении тех проблем, где она могла оказаться полезной. Она расценивала свое положение как нечто среднее между положением хозяйки и лендлорда. К середине недели ее посещения стали значительно более редкими. В конце недели она почти перестала ходить в лабораторию, поскольку каждый раз, когда она приходила туда, ей казалось, что своими посещениями она мешает людям спокойно работать.

Эдвард отнесся к этому равнодушно и ничем ей не помог. В предыдущую пятницу он прямо заявил ей, что предпочел бы, чтобы Ким не слишком часто приходила в лабораторию, так как ее посещения нарушают рабочий ритм. Ким постаралась не принимать это заявление лично на свой счет, так как понимала, под каким психологическим прессом находятся сотрудники, которые должны в кратчайшие сроки выдать окончательный результат исследований.

Кроме того, Ким была очень довольна и своей собственной деятельностью. Она привыкла к жизни в собственном доме и наслаждалась своим положением. Она все еще ощущала себя в тисках присутствия Элизабет, но это присутствие уже не причиняло ей такого беспокойства, как в первую ночь. Потакая своему интересу к оформлению интерьеров, Ким приобрела множество книг по обивке стен, покрытию полов, драпировке и колониальной мебели. Она накупила кучу образцов, которые разбросала по дому в тех местах, где предполагала использовать те или иные материалы. С той же целью Ким постоянно пропадала в магазинах антиквариата в поисках старинной мебели в колониальном стиле.

Много времени проводила Ким и в замке — либо на чердаке, либо в винном погребе. Находка дневника Элизабет подтолкнула ее к продолжению поисков. Отчаяния, вызванного бесплодностью предыдущих изысканий, как будто и не было.

В первых числах сентября, во время первого посещения замка после бесценной находки, Ким посчастливилось найти еще одно важное письмо. Оно находилось в том же матросском сундуке, что и дневник. Это было письмо Джонатана Корвина, члена магистрата, хозяина нынешнего «Дома ведьмы», адресованное Рональду Стюарту.

20 июля 1692 года

Салем

Дорогой Рональд!

Я нахожу весьма благоразумным обратить Ваше внимание на то, что извлечение Вами тела Элизабет из места его захоронения на Висельном холме было замечено Роджером Симмонсом, который также стал свидетелем того, как сын Ребекки Нерс извлек тело своей матери из той же могилы, что и Вы. Я прошу Вас, моего друга, не предавать широкой огласке Ваши действия в наше столь неспокойное время, если Вы не хотите навлечь еще большее несчастье на себя и свою семью, так как перезахоронение останков казненных многими расценивается как козни дьявола. Я также нисколько не настроен привлекать к этому делу общественного внимания по тем же причинам, а именно: чтобы не навлечь на Вашу голову несправедливых обвинений. Я говорил с вышеупомянутым Роджером Симмонсом, и он поклялся мне, что никому не расскажет о Вашем деянии, за исключением членов магистрата, понеже они спросят его об этом. Да пребудет с Вами Господь.

Ваш слуга и друг Джонатан Корвин.

После этой находки в течение двух недель Ким не удавалось найти ничего, что касалось бы Рональда и Элизабет. Но это нисколько не умерило ее энтузиазма, и она продолжала проводить в замке много времени. Осознав, хоть и не сразу, что почти все документы на чердаке и в винном погребе имеют историческую ценность, Ким решила отныне сортировать просмотренные бумаги, а не просто искать документы семнадцатого века.

На чердаке и в погребе она выделила специальные места хранения документов, время создания которых она разделила на полувековые промежутки. В каждом таком хранилище она разделила документы на деловые, государственные и личные. Это была монументальная задача, но решение ее давало Ким чувство удовлетворения, даже если ей не удавалось ничего присовокупить к коллекции, касающейся ее предков из семнадцатого столетия.

Вот так, в полном душевном комфорте и согласии с собой, провела Ким первую половину сентября, деля свое время между украшением и обустройством дома и приведением в порядок семейного архива. К середине месяца она совершенно перестала ходить в лабораторию и не встречала никого из работавших там исследователей. Более того, она все реже и реже видела Эдварда, который приходил домой все позже и позже, а уходил на работу все раньше и раньше.

12

Понедельник, 19 сентября 1994 года

Стоял чудесный осенний день. Яркое теплое солнце быстро подняло температуру почти до восьмидесяти градусов [3].

К полному восторгу Ким, окрестные леса стали постепенно одеваться в великолепный осенний наряд, а прилегающие к имению поля покрылись красно-золотым покрывалом.

Ким вообще перестала видеть Эдварда. Сегодня он встал намного раньше, чем она успела проснуться, и ушел, не позавтракав. Это она могла сказать точно, потому что в раковине не оказалось грязной посуды. Ким нисколько не удивилась, когда несколько дней назад Эдвард объявил ей, что сотрудники лаборатории теперь решили есть прямо на рабочем месте, чтобы не терять времени. Он также рассказал Ким, что им удалось добиться просто замечательных успехов.

Все утро Ким провела в коттедже, занимаясь его украшением. После тяжких сомнений, когда Ким промучилась неделю, размышляя, какую ткань купить на покрывала и занавески для спальни, она, наконец, сделала этот трудный выбор и теперь была очень довольна собой. Держа в руках клочок бумаги, на котором записала номера материи по каталогу, она позвонила подруге из Центра отделки интерьера в Бостоне и сделала заказ.

На завтрак Ким насладилась салатом и холодным чаем. После этого отправилась в замок приводить в порядок архив. Придя туда, она, как всегда, несколько минут решала, куда ей пойти на этот раз. Решила, что на чердак. Уж очень хороша была сегодня погода. Ким подумала, что в погребе она станет заниматься разборкой, когда испортится погода и пойдут дожди.

Ким прошла в самый конец чердачного помещения и принялась за работу. Сегодня ей предстояло рассортировать содержимое нескольких шкафов. Для сортировки она использовала каталожные ящики на колесиках, в которые Эдвард при переезде паковал свои книги. Ким начала разбирать документы. В большинстве своем это были деловые бумаги, относящиеся к началу девятнадцатого века.

Ким привыкла читать рукописные страницы, легко разбираясь в чужих старомодных почерках. Чтобы определить вид документа, ей теперь достаточно было взглянуть на его название, если оно было. Если же нет, то вполне хватало прочтения первого абзаца. Ближе к вечеру она занялась последним на сегодня секретером. Перебирая судовые контракты в предпоследнем ящике, она вдруг наткнулась на письмо, адресованное Рональду Стюарту.

Ким уже очень долго не удавалось найти ничего, касающегося ее предков из семнадцатого века. Находка была сюрпризом, и Ким даже вздрогнула от неожиданности. Она посмотрела на письмо, не веря своим глазам. Взяла его кончиками пальцев, как брала Мэри Кастленд письмо Матера. Подпись очень ее заинтересовала и породила некоторые надежды. Письмо было от Сэмюэля Сьювалла.

8 января 1697 года

Бостон

Мой дорогой друг!

Вам, несомненно, известно, что высокочтимый наместник губернатора колоний, Совет и Ассамблея Его Величества провинции Массачусетского залива особым указом повелели Верховному Суду назначить четырнадцатое января, четверг, днем строгого поста, во искупление тех прегрешений, которые были допущены в отношении невинных людей, коим были приписаны преступления и кои были оговорены в связях с Сатаной и его присными в Салеме. Следуя их благочестивому примеру и сознавая свою ответственность, поскольку я участвовал в заседаниях Особого Трибунала, я желаю публично принять на себя вину и покаяться в содеянном, что и будет мною сделано в Старой южной церкви. Но что касается Вас, мой друг, то, к великому моему сожалению, я не знаю, чем мог бы я облегчить Ваше положение. В том, что Элизабет была вовлечена в сети Сил Зла, у меня нет никакого сомнения. Единственное, чего я не знаю, это была ли Элизабет одержимой или состояла в сговоре с дьяволом. Мне не хотелось бы высказывать по этому поводу своего мнения, так как время показало, что мои суждения подвержены ошибкам. На Ваш вопрос относительно записей протоколов Особого Трибунала вообще и протоколов, касающихся суда над Элизабет, в частности, могу засвидетельствовать, что вышеозначенные материалы находятся в ведении преподобного Коттона Матера, который поклялся, что они никогда не попадут в злые руки, дабы не могли повредить репутации наших судей и членов магистрата, которые пытались изо всех сил добросовестно служить закону, хотя во многих случаях и впали в заблуждение. Полагаю также, что я не вправе спрашивать или даже желать знать, не собирается ли преподобный Матер сжечь вышеупомянутые материалы. Как бы то ни было, я думаю, что надо последовать предложению члена магистрата Джонатана Корвина и передать Вам все протоколы дела Элизабет, включая сюда донос, постановление о взятии под стражу, обвинительное заключение и протоколы судебных слушаний. Я думаю, что Вам следует взять этиматериалы и поступить с ними так, чтобы грядущие поколения Вашей семьи не страдали от выставления напоказ участия и роли Элизабет в трагедии, разыгравшейся в Салеме.

Ваш друг и брат во Христе Сэмюэль Сьювалл.

— Господи, наконец-то! — воскликнул Эдвард. — Оказывается, иногда тебя бывает чертовски трудно найти.

Оторвавшись от письма, Ким посмотрела наверх и увидела Эдварда, который стоял у нее за спиной, нависая над ней всей своей массой. Ей захотелось спрятаться поглубже за дверцу секретера с бумагами.

— Что-нибудь случилось? — нервно спросила Ким.

— Да, — ответил Эдвард. — Я ищу тебя уже битых полчаса. Так и подумал, что ты здесь. Я поднялся на чердак и покричал тебе, но ты не откликнулась. Тогда я спустился в погреб. Поняв, что тебя нет, я снова вернулся сюда. Это же смешно, если ты собираешься сидеть здесь так подолгу, то хотя бы поставь телефон.

Ким вскочила на ноги.

— Прости, пожалуйста, — произнесла она. — Но я не слышала, как ты меня звал.

— Это очевидно, — сказал Эдвард. — Слушай, тут возникла одна проблема. Стентон опять взбесился из-за денег и сейчас едет в Салем разбираться с нами. Мы не хотим тратить время на встречу с ним, особенно в лаборатории, где он, ясное дело, начнет выяснять, чем именно занимается каждый из нас. Что еще хуже — все страшно устали и находятся на пределе, того и гляди произойдет взрыв. У нас уже случаются ссоры по самым нелепым поводам — кому досталось больше места и у кого лучше холодильник. Я начинаю чувствовать себя нянькой в младшей группе скаутов. Короче говоря, я хочу принять его в коттедже. Это позволит избавить сотрудников от нервирующего их окружения. Чтобы сэкономить время, мы можем одновременно поесть. Ты сможешь собрать что-нибудь на обед?

Сначала Ким решила, что Эдвард пошутил. Когда же она поняла, что ему не до шуток, то взглянула на часы.

— Уже шестой час, — напомнила она ему.

— Если бы ты так надежно не спряталась тут, сейчас было бы только половина пятого, — возразил Эдвард.

— Я не смогу приготовить полноценный обед на восемь персон в такое время. — Ким начала раздражаться.

— А почему бы и нет? — поинтересовался Эдвард. — Ради Бога, только не надо никаких кулинарных изысков. Если это окажется полуфабрикат пиццы, я буду очень доволен. Мы все время так питаемся, и ничего, до сих пор живы. Приготовь что-нибудь, чтобы им просто набить брюхо. Прошу тебя, Ким. Мне очень нужна твоя помощь. Я просто схожу с ума.

— Ладно, — согласилась Ким против своей воли. Она видела, что Эдвард сильно подавлен и измотан. — Я приготовлю кое-что получше, чем пицца, но предупреждаю: это будет блюдо не для гурманов.

Ким собрала вещи, прихватила письмо Сьювалла и вслед за Эдвардом пошла к выходу с чердака.

Спускаясь по лестнице, Ким отдала Эдварду письмо и объяснила, что она в нем нашла. Он, не читая, вернул письмо Ким.

— Сейчас у меня нет времени на Сэмюэля Сьювалла.

— Это очень важно, — продолжала настаивать Ким. — В этом письме содержится объяснение того, как удалось Рональду вычеркнуть имя Элизабет из всех исторических документов, касающихся салемских процессов. Он сделал это не один. Ему помогли Джонатан Корвин и Коттон Матер.

— Позже я обязательно почитаю это письмо, — отмахнулся от нее Эдвард.

— Здесь есть один кусок, который может тебя заинтересовать, — не отступала Ким. Они в это время дошли до подножия главной лестницы. Эдвард остановился около витражного окна. Желтоватый свет придавал его лицу сильную бледность. Ким подумала, что Эдвард выглядит просто больным.

— Ладно, — нетерпеливо кивнул он. — Покажи мне то место, которое может меня заинтересовать.

Ким дала ему письмо и обратила внимание на последнее предложение, где было сказано об участии и роли Элизабет в салемской трагедии.

Эдвард прочитал фразу и вопросительно посмотрел на Ким.

— Ну и?.. — спросил он. — Все это мы и так знаем.

— Мы-то знаем, — согласилась с ним Ким. — А они? Я хочу сказать, они могли догадаться о плесени?

Эдвард еще раз перечитал последнее предложение.

— Нет, не могли, — уверенно заключил он. — Уровень науки того времени не позволил бы им догадаться. Это просто невозможно.

— Тогда как объяснить эту фразу? — спросила Ким. — В начале письма Сьювалл признает, что в отношении многих осужденных была допущена ошибка. Но он отказывается признать это в отношении Элизабет. Они все знали то, чего не знаем мы.

— Мы снова упираемся в таинственное свидетельство. — Эдвард отдал письмо Ким. — Это интересное письмо, но для моих целей оно совершенно бесполезно. Честно говоря, у меня сейчас действительно нет времени на эти дела.

Они продолжили спускаться.

— Прости меня, но я сейчас на самом деле очень занят, — повторил Эдвард. — На психику давит Стентон, да еще эта верблюжья колючка в заднице — Гарвард. Еще немного такого давления — и я попаду в психушку.

— Стоит ли это дело таких усилий? — спросила Ким. Эдвард недоверчиво посмотрел на нее.

— Конечно, стоит, — раздраженно проговорил он. — Наука требует жертв. Мы все это прекрасно знаем.

— Все это больше напоминает экономику, чем науку, — усомнилась Ким.

Эдвард промолчал.

Выйдя на улицу, он направился к своей машине.

— Мы приедем в коттедж ровно в половине восьмого, — уточнил он, усаживаясь за руль. Он включил двигатель и, выбросив из-под колес массу песка и мелких камешков, на большой скорости поехал к лаборатории.

Ким села в свою машину и забарабанила пальцами по рулевому колесу, задумавшись о том, что можно приготовить на обед. Теперь, когда Эдвард ушел, она испытывала только раздражение и разочарование от того, что согласилась взвалить на себя это ненужное ей и обременительное дело. Мало у нее хлопот, так еще этот обед!

Ким проанализировала свое поведение и осталась очень недовольна. Проявив такую податливость, она продемонстрировала готовность к поистине детской политике умиротворения, чем много лет назад так возмущался ее отец. Однако понять свои промахи и не допускать их — это совсем не одно и то же. Так же как и в отношении отца, ей хотелось как-то ублажить Эдварда, доставить ему удовольствие, так как она не хотела, чтобы он переживал унижение и перестал уважать самого себя. Кроме того, уговаривала себя Ким, Эдвард находился в тяжелых обстоятельствах и нуждался в ней и ее помощи.

Ким завела мотор и поехала в город покупать продукты для обеда. По дороге она обдумывала свое положение. Да, она не хочет потерять Эдварда, но в последние несколько недель ей начало казаться, что чем больше она старается угодить ему и чем старательнее добивается взаимопонимания, тем капризнее и требовательнее он становится.

Придя к таким неутешительным выводам, Ким решила приготовить простенький обед из зажаренных в гриле стейков, салата и горячего рулета. Из напитков она решила купить вино и пиво. На десерт пойдут свежие фрукты и мороженое. К шести сорока пяти стейки были порезаны, салат приготовлен, а рулет оставалось только засунуть в печь СВЧ.

Зайдя в ванную, Ким быстро приняла душ, потом поднялась к себе и переоделась. Вернувшись на кухню, достала салфетки и столовые приборы. Она накрывала стол в гостиной, когда перед домом остановился «мерседес» Стентона.

— Привет, сестричка, — сказал он, входя и чмокая ее в щечку.

Ответив на приветствие, Ким спросила у Стентона, не хочет ли он стаканчик вина.

— Почему бы и нет? — Стентон вслед за Ким прошел на кухню. — У тебя только это вино? — спросил он, глядя, как она открывает бутылку.

— Боюсь, что да.

— Тогда я, пожалуй, выпью пива.

Ким вернулась к приготовлению обеда, а Стентон, усевшись на стул, взирал на ее суету у стола. Он не предложил свою помощь, да Ким в ней и не нуждалась. У нее почти все было уже готово.

— Я смотрю, вы с Буфером прекрасно поладили, — заговорил, наконец, Стентон. Пес путался у Ким под ногами, не отставая от нее ни на шаг. — Это впечатляет. Буфер — просто потрясающе противный сукин сын.

— Я поладила с Буфером? — переспросила Ким с явным циничным намеком. — Не обращай внимания, это шутка. Он находится здесь отнюдь не из преданности мне. Он обожает стейки. А так он обычно отирается с Эдвардом в лаборатории.

Ким проверила температуру в духовке и поставила туда рулет.

— Как тебе нравится жить в коттедже? — спросил Стентон.

— Мне хорошо здесь, — вздохнула Ким. — В общем, хорошо. Но на меня плохо действует обстановка в лаборатории. Со всей этой гонкой Эдвард вот-вот сорвется.

— Это-то я знаю, — отозвался Стентон.

— Ему очень докучает Гарвард, университет постоянно создает ему всякие трудности, — продолжала Ким. Она не стала добавлять, что Стентон ведет себя точно так же.

— Я предупреждал его о Гарварде с самого начала нашего предприятия, — напомнил Стентон. — По прошлому опыту я знаю, что в таких случаях, когда появляется перспектива хороших доходов и высоких заработков, Гарвард не отходит в сторону, уступая место молча. В наше время университеты стали очень болезненно реагировать на подобные ситуации. Гарвард в этом деле не исключение.

— Мне очень не нравится, что он губит свою академическую карьеру, — пожаловалась Ким. — До этого предприятия с «ультра» он был просто влюблен в преподавание.

Ким начала заправлять салат. Стентон молча наблюдал за ее работой и заговорил, только встретив ее взгляд.

— Как у тебя дела с Эдвардом? Я не хочу выглядеть любопытным, но, поработав с ним, я понял, что характер у него довольно тяжелый. С ним не всегда приятно иметь дело.

— Он стал таким в последнее время из-за всех этих стрессов, — попыталась защитить Эдварда Ким. — Переезд сюда прошел не так гладко, как я ожидала. Но я же не могла знать об «Омни» и «ультра». Я уже говорила тебе, что сейчас Эдвард находится под двойным давлением.

— Не он один, — заметил Стентон.

Открылась входная дверь, и в дом ввалилась команда сотрудников лаборатории, ведомая Эдвардом. Ким вышла поприветствовать их, чтобы несколько уменьшить напряженность, но это не слишком удалось ей. Все были сильно раздражены, даже Глория и Дэвид. Создавалось впечатление, что никто из них не горел желанием приходить сюда на обед. Эдварду пришлось, чуть ли не силой загонять их в гостиную.

Хуже всех вела себя Элеонор. Ознакомившись с меню, она сообщила, что не ест красного мяса.

— Что вы обычно едите? — спросил у нее Эдвард.

— Рыбу или курятину, — ответила она.

Эдвард посмотрел на Ким и вопросительно выгнул дугой брови, словно говоря: «Ну и что мы будем делать?»

— Я могу купить рыбу. — Ким достала ключи от машины. Садясь за руль, она подумала о том, что поведение Элеонор недопустимо грубо. Однако сейчас ей очень хотелось уйти из дома, и она была рада такому повороту событий. В коттедже царила очень напряженная атмосфера.

Недалеко от имения находился маленький рынок, на котором торговали свежей рыбой, и Ким купила там несколько кусков лососевого филе на случай, если кто-нибудь еще, кроме Элеонор, предпочтет рыбу. На обратном пути Ким трепетала при мысли о том, какую обстановку найдет она в доме по возвращении.

Войдя в коттедж, она была приятно удивлена. Обстановка явно разрядилась. Хотя до веселья было далеко, но все же ситуация стала менее напряженной. В ее отсутствие гости раскупорили вино и пиво и основательно к ним приложились. Этого Ким не ожидала и была очень рада, что купила достаточно выпивки.

Все находились в гостиной и сидели вокруг стола. Элизабет молча взирала с портрета на это сборище. Ким кивнула тем, кто обратил внимание на ее появление, и проследовала на кухню. Она вымыла рыбу, положила ее вместе с мясом в гриль.

Налив себе стакан вина, Ким вернулась в гостиную. Тем временем, получив молчаливое разрешение присутствующих, Стентон встал, подошел к камину и, стоя под портретом, приготовился произнести речь.

— Я могу четко предсказать вам, что мы скоро растранжирим все деньги первоначального капитала, если будем с такой быстротой их тратить, — начал он. — Очевидно, что ситуацию, в которую мы попали, не назовешь благоприятной. Поэтому мне нужно, чтобы каждый из вас определил тот рубеж, подойдя к которому он сможет предложить способ поступления капитала на счета компании. У нас три возможных варианта выхода из создавшегося положения: предложить нашу продукцию обществу, что, мне кажется, сейчас не сработает, потому что пока нам просто нечего продать…

— У нас есть что продать, — перебил его Эдвард. — У нас в руках самое перспективное после изобретения антибиотиков лекарство. Мы получили его в руки благодаря вот этой миссис. — Эдвард показал бутылкой пива на портрет Элизабет. — Хочу выпить за женщину, которая со временем, возможно, станет самой знаменитой салемской ведьмой.

Все, кроме Ким, подняли кверху свои бутылки и бокалы. Даже Стентон не сразу, но присоединился к тосту. Помолчав немного, все с удовольствием выпили.

Ким не знала куда деваться. Ей даже показалось, что у Элизабет изменилось выражение лица. Ее покоробила бестактность Эдварда. Тост показался ей верхом пошлости. Ким подумала о том, как бы отнеслась Элизабет к вторжению в дом людей, которые хотят получить личную выгоду от открытия, обязанного своим происхождением ее несчастьям и преждевременной смерти.

— He стану отрицать, потенциально мы располагаем этим продуктом, — продолжил Стентон, поставив пиво на стол. — Мы все это знаем. Но пока мы не можем выкинуть этот продукт на рынок. Поверьте мне, при нынешней экономической ситуации мы не можем предложить обществу наш препарат. Единственное, что мы можем сделать, это обратиться к частным компаниям. Тогда мы не потеряем контрольного пакета акций. Последней из альтернатив может быть привлечение капиталов других инвесторов, которые согласятся войти в наше предприятие на правах учредителей. Конечно, этот подход потребует от нас жертв и сокращений ожидаемых дивидендов. В этом случае нам предстоит разбавить и без того жидкий капитал, который мы имеем сейчас.

Среди сотрудников поднялся ропот недовольства.

— Я не хочу терять ни одной акции, — заявил Эдвард, — когда «ультра» поступит на рынок, они станут очень дорогими. Почему бы нам просто не взять деньги взаймы?

— У нас нет никаких побочных поступлений в обеспечение такого заимствования, — ответил Стентон. — Заем такой суммы денег, которая нам нужна, без побочных доходов вызовет повышенный интерес к фирме, так как деньги пойдут не из обычных источников. А коль скоро это будет так, то люди, с которыми нам придется иметь дело, не позволят нам сохранять никаких коммерческих тайн, если дела пойдут неважно. Ты уловил мою мысль, Эдвард?

— В общих чертах и по смыслу — да, — проговорил Эдвард. — Но надо исследовать все возможности. Давайте изыскивать любой вариант, чтобы избежать потери дивидендов. Это было бы очень обидно, ведь «ультра» — это верняк.

— Ты так же уверен в этом, как тогда, когда мы приступили к делу? — поинтересовался Стентон.

— И еще сильнее! — Эдвард не колебался. — С каждым днем я все больше в этом убеждаюсь. Дела идут хорошо, и если они пойдут так и дальше, то через шесть, ну, самое позднее через девять месяцев мы сможем подать заявку на разрешение клинических испытаний, и это вместо обычных трех — трех с половиной лет.

— Чем быстрее вы будете продвигаться вперед, тем лучше будет наше финансовое положение, — одобрил Стентон. — Если вы прибавите темп, то оно улучшится в еще большей степени.

Элеонор рассмеялась — коротко и вызывающе.

— Мы и так работаем с максимально возможной скоростью, — заметил Франсуа.

— Это правда, — поддержал его Курт. — Большинство из нас спит меньше шести часов в сутки.

— Есть только одна вещь, к выполнению которой я еще не приступал, — пояснял Эдвард. — Я все еще не связывался со своими знакомыми из Комитета по лекарствам и пищевым продуктам. Я хочу сначала сделать «ультра» по меньшей мере, пригодным для клинических испытаний, то есть закончить основополагающую работу. Со временем мы попытаемся применить его при тяжелой депрессии у больных СПИДом и запущенным раком.

— Нам поможет все, что поможет сэкономить время, — заявил Стентон. — Фактор времени невозможно переоценить, поверьте мне.

— Мне кажется, что мы получили некоторые обнадеживающие данные, — заверил Эдвард.

— Вы получили новые данные о механизме действия «ультра»? — спросил Стентон.

Эдвард попросил Дэвида и Глорию рассказать о своем открытии.

— Как раз сегодня утром мы нашли в головном мозге крыс низкий уровень ферментативной активности белка, который метаболизирует «ультра», — вступила в разговор Глория.

— По-вашему, это должно меня чрезвычайно взволновать? — саркастически поинтересовался Стентон.

— Да, должно, — парировал Эдвард, — если ты, конечно, помнишь хоть что-то из того, что в твою голову пытались впихнуть за четыре года сидения на медицинском факультете.

— Это означает, что «ультра» скорее всего, является для мозга естественной, то есть «своей», молекулой или, по крайней мере, она структурно очень близка к таковым, — продолжала Глория. — Дополнительным аргументом в пользу такой точки зрения является устойчивость связывания «ультра» мембранами нейронов. Мы начинаем думать, что положение здесь похоже на взаимоотношения морфиноподобных препаратов и эндорфинов головного мозга.

— Другими словами, можно сказать, что «ультра» является естественным мозговым медиатором или гормоном, — уточнил Эдвард.

— Но концентрируется он в головном мозге неравномерно, — проговорила Глория. — Ауторадиографические исследования позволяют сказать, что максимальные концентрации препарата отмечаются в стволе головного мозга, в среднем мозге и лимбической системе.

— А, лимбическая система, — протянул Стентон. В глазах его появилось живое выражение. — Это я помню. Это часть мозга, которая связана с животным началом внутри нас, там зарождаются основные побуждения — ярость, голод и секс. Гляди-ка, Эдвард, оказывается, я не совсем впустую проводил время на медицинском факультете.

— Глория, расскажите ему, как мы теперь представляем себе действие препарата, — произнес Эдвард, проигнорировав замечание Стентона.

— Мы полагаем, он служит буфером в регуляции действия внутримозговых нейротрансмиттеров, — продолжила объяснение Глория. — Это вроде того, как химические буферные соединения поддерживают рН среды на относительно стабильном уровне.

— Другими словами, — опять уточнил Эдвард, — «ультра» или какая-то иная молекула, отличающаяся по структуре от молекулы «ультра», своим действием стабилизирует эмоциональный фон. Во всяком случае, такой была ее первоначальная функция. В задачу такой молекулы входило успокоить хлещущие через край эмоции после вторжения саблезубого тигра в пещеру первобытного человека. Не важна в таком случае природа эмоций — это могли быть страх, гнев или что-то другое, но «ультра» демпфировала эти эмоции, смягчала их, подавляя излишний выброс внутримозговых нейротрансмиттеров, что делало животное или первобытного человека готовым к встрече с новым экстремальным положением.

— Что ты имеешь в виду под «первоначальной функцией»? — спросил Стентон.

— Нашими последними работами установлено, что эта функция развивалась в головном мозге параллельно его эволюционному развитию, — ответил Эдвард. — Теперь мы имеем все основания полагать, что задача соединений, подобных «ультра», трансформировалась от простой стабилизации эмоций до подчинения эмоций сознательному контролю.

Глаза Стентона снова загорелись.

— Секундочку. — Он старался понять значение сказанного. — Ты утверждаешь, что если человек, страдающий депрессией, начнет принимать «ультра», то для выздоровления ему достаточно будет захотеть не страдать депрессией?

— Да, именно в этом заключается наша рабочая гипотеза, — подтвердил Эдвард. — Естественное соединение с такой функцией присутствует в головном мозге в минимальных количествах, но играет огромную роль в моделировании эмоций и настроения.

— Бог ты мой! — воскликнул Стентон. — Ведь «ультра» может стать молекулой века!

— Вот почему мы работаем без сна и отдыха, — подхватил Эдвард.

— А чем вы заняты сейчас? — поинтересовался Стентон.

— Всем на свете, — проговорил Эдвард. — Сейчас мы всесторонне исследуем структуру и свойства молекулы. Теперь, когда мы знаем, что в мозгу она связывается с рецептором, нам предстоит выяснить природу связывающего ее белка. Мы хотим выяснить структуру этого белка или нескольких белков, так как считаем, что в разных условиях в связях с рецепторами бывают задействованы различные боковые цепи молекулы «ультра».

— Как вы думаете, когда мы сможем приступить к маркетингу в Европе и Японии? — поинтересовался Стентон.

— Мы сможем ответить на этот вопрос, когда начнутся клинические испытания, — пояснил Эдвард. — А этого не случится, пока мы не получим разрешения Комитета по лекарствам.

— Нам надо каким-то образом ускорить этот процесс, — горячился Стентон. — Это же идиотизм! У нас в руках молекула ценой в миллиард долларов, а мы того и гляди станем банкротами.

— Минутку, — громко произнес вдруг Эдвард, привлекая к себе всеобщее внимание. — Черт, почему эта мысль не пришла мне в голову раньше? Я только что придумал, как нам сэкономить время. Я начну сам принимать «ультра».

На несколько минут в помещении воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на каминной полке и криками чаек за окном.

— Ты считаешь, что это будет мудро? — поинтересовался Стентон.

— Черт возьми, конечно, да! — пылко воскликнул Эдвард. — И в самом деле, почему мне не пришло это в голову раньше? Мы уже закатили исследование токсичности соединения. Я могу принимать «ультра» без малейшего волнения.

— Это верно, мы не обнаружили никакого токсического воздействия, — подтвердила Глория.

— Культуры тканей в присутствии «ультра» чувствуют себя превосходно, — добавил Дэвид. — Особенно культуры нервных клеток.

— Идея принимать экспериментальное лекарство мне не кажется хорошей, — в первый раз подала голос Ким. Она присутствовала при разговоре, стоя в дверях холла.

— Я лично считаю эту идею блестящей. — Эдвард бросил на нее сердитый взгляд.

— Сколько времени мы сможем в таком случае сэкономить? — поинтересовался Стентон.

— Черт возьми, мы сможем получить ответы на все вопросы еще до начала официальных клинических испытаний, — ответил Эдвард. — Вы представляете себе, насколько просто будет нам оформлять протоколы испытаний.

— Я тоже буду его принимать, — сказала Глория.

— И я, — присоединилась к ним Элеонор.

Один за другим и прочие исследователи одобрили идею, и высказали желание участвовать в эксперименте.

— Мы можем варьировать дозы, — предложила Глория. — Если шесть человек станут принимать лекарство, то на таком материале можно будет сделать статистически обоснованные выводы, подтверждающие результаты.

— Мы можем распределить дозы слепым методом, — добавил Франсуа. — В этой ситуации никто из нас не будет знать, большую или маленькую дозу он принимает.

— Насколько соответствует закону прием незарегистрированного лекарственного средства? — спросила Ким.

— Какому еще закону? — рассмеялся Эдвард. — По закону о наблюдательной комиссии учреждения? Но у нас есть «Омни», и мы сами составляем эту наблюдательную комиссию. Так что мы не нарушим никакой закон.

Все сотрудники дружным смехом поддержали Эдварда.

— Мне кажется, что эти опыты должны регламентироваться какими-то государственными законами и постановлениями, — настаивала на своем Ким.

— Да, такие постановления существуют, но они касаются только тех учреждений, которые проводят исследования на государственные деньги. Мы же таковых не получаем.

— Но ведь должны же быть какие-то правила, запрещающие использование людьми лекарств до их испытания на животных, — упрямо продолжала Ким. — Даже простая интуиция подсказывает, что такой прием лекарств может оказаться очень опасным. Нельзя быть такими твердолобыми. Вы же помните катастрофу с талидомидом. Разве все это нисколько вас не беспокоит?

— Здесь не может быть никаких сравнений с той злосчастной ситуацией, — возразил Эдвард. — Тогда и речи не было о том, что талидомид является природным соединением, к тому же с самого начала было ясно: он очень токсичен. Но, Ким, мы же не требуем, чтобы и ты принимала «ультра». Ты у нас будешь контролем.

Все снова рассмеялись. Ким вспыхнула от стыда и, покинув гостиную, вышла на кухню. Ее поразило, как быстро изменилась атмосфера в ученой компании. От враждебной напряженности все перешли к безудержному и легкомысленному веселью. Ким с огорчением подумала, что это, по-видимому, проявление групповой истерии, спровоцированной переутомлением в сочетании с большими ожиданиями.

На кухне Ким вынула из духовки рулет. Из гостиной по-прежнему доносились взрывы веселого смеха и громкие голоса. Разговор шел о том, что на несколько миллиардов из тех, что они получат в будущем, будет построен научный центр.

Выкладывая рулет на блюдо, Ким спиной почувствовала, как на кухню кто-то вошел.

— Я решил предложить вам свою помощь, — сказал Франсуа.

Ким обернулась, посмотрела на вошедшего и окинула взглядом кухню, сделав вид, что ищет, чем бы загрузить Франсуа. На самом деле этот человек раздражал ее своей навязчивостью, к тому же она еще не пришла в себя после эпизода в гостиной.

— Да нет, я, пожалуй, справлюсь сама, — отказалась Ким, — но за предложение благодарю.

— Я налью себе бокал? — спросил он, взяв в руку бутыль с вином.

— Конечно.

— Когда у нас на работе все успокоится, я хотел бы осмотреть окрестности, — проговорил Франсуа, наливая себе вино. — Вы не откажетесь сводить меня на экскурсию? Я слышал, что Марблхед замечательно красив.

Ким опасливо бросила на Франсуа быстрый взгляд. Как она и ожидала, он очень пристально ее рассматривал. Поймав ее взгляд, он криво усмехнулся, утвердив Ким во мнении, что за ней начали ухаживать. Ей стало интересно, что сказал ему Эдвард об их взаимоотношениях.

— Может, к тому времени сюда приедет и ваша семья, — предположила Ким.

— Может быть, — согласился Франсуа.

Закончив приготовления ко сну, Ким нарочно оставила приоткрытой дверь спальни, чтобы видеть ванную, которая находилась между ее спальней и комнатой Эдварда. Она решила не засыпать, пока не вернется Эдвард, чтобы поговорить с ним. Плохо, что она не могла даже представить себе, когда это произойдет.

Удобно облокотившись на подушки, Ким взяла с ночного столика дневник Элизабет, нашла то место, где остановилась в прошлый раз, и продолжала чтение. В общем-то, дневник не оправдал тех надежд, которые она на него прежде возлагала: кроме последней записи, все остальные не содержали ничего интересного. Во всех остальных местах Элизабет просто описывала погоду и какие-то мелкие события, вместо того чтобы писать о своих мыслях, что заинтересовало бы Ким в гораздо большей степени.

Несмотря на все старания бодрствовать как можно дольше, сон взял свое, и Ким, не выключив свет, уснула. Разбудил ее звук спускаемой в туалете воды. Открыв глаза, она увидела, что Эдвард в ванной.

Ким протерла заспанные глаза и попыталась, взглянув на часы, сообразить, сколько сейчас времени.

Был второй час ночи. Не без усилия она надела халат и тапочки. Почувствовав, что окончательно проснулась, Ким пошла в ванную. Склонившись над раковиной, Эдвард старательно чистил зубы.

Ким уселась на закрытый крышкой унитаз и обхватила руками колени, прижав их к подбородку. Эдвард вопросительно посмотрел на нее, но ничего не сказал, пока не дочистил зубы.

— Почему ты не спишь в такой час? — спросил он. Эдвард выглядел озабоченным, но раздражения в его голосе не было.

— Мне надо поговорить с тобой, — ответила Ким. — Я хотела спросить: ты что, на самом деле собрался принимать «ультра»?

— Конечно, на самом деле, — подтвердил он. — Мы все хотим начать принимать его с завтрашнего утра. Мы разработали слепой метод, чтобы никто не знал, какую дозу принимает. Это была идея Франсуа.

— Ты и, правда, считаешь, что вы поступаете мудро?

— Это самая мудрая идея из всех, которые когда-либо приходили мне в голову, — заверил Эдвард. — Этот шаг позволит нам резко ускорить процесс доведения лекарства до состояния коммерческого продукта. И Стентон, наконец, слезет с моей шеи и перестанет меня подгонять.

— Но ведь это, должно быть, рискованно, — настаивала Ким.

— Конечно, риск присутствует, — согласился Эдвард. — Риск в таком деле всегда есть, но я уверен, что степень его вполне приемлема. «Ультра» — нетоксичный препарат, это мы уже установили наверняка.

— Меня очень нервирует твое решение, — призналась Ким.

— Хочу заверить тебя, — продолжал Эдвард, — что я отнюдь не претендую на роль мученика, я всего лишь очень мирный и тихий человек. Я никогда не стал бы делать это сам и не позволил бы другим, если бы не был на сто процентов уверен в безопасности наших действий. Кроме того, если вспомнить историю, то мы оказываемся в неплохой компании. Многие великие медики прошлого проверяли на себе действие лекарств.

Ким высоко подняла брови. Его объяснения не убедили ее.

— Возьми и просто доверься мне, — убеждал Эдвард. Он энергично ополоснул лицо и насухо вытер его полотенцем.

— У меня есть еще один вопрос. Что ты сказал своим сотрудникам обо мне?

Эдвард опустил полотенце и недоумевающе воззрился на нее.

— О чем ты говоришь? Почему я, собственно, должен распространяться в лаборатории о наших с тобой отношениях и что-то говорить о тебе?

— Я имею в виду, что ты сказал о наших отношениях?

— Ну, я точно не помню… — Эдвард пожал плечами. — Наверное, я сказал, что ты моя подруга.

— Это означает, что я твоя любовница или просто друг? — настаивала Ким.

— Что происходит? — нетерпеливо спросил Эдвард. — Я не открывал никаких личных тайн, если тебя интересует именно это. Я не вдавался в интимные детали, которые касаются только нас двоих. Да и потом, что это за допрос с пристрастием во втором часу ночи?

— Прости, если тебе показалось, что это допрос, — проговорила Ким, — но пойми меня правильно, я вовсе не собираюсь тебя допрашивать. Мне просто любопытно, что ты им сказал. Ведь мы с тобой не женаты, а вы наверняка говорили о своих семьях.

Ким хотела, было рассказать ему о сегодняшнем столкновении с Франсуа, но передумала. Для такого разговора Эдвард был слишком взвинчен от усталости и переживаний, связанных с «ультра». Кроме того, Ким не хотелось, чтобы между Франсуа и Эдвардом пробежала черная кошка, так как была не вполне уверена, что со стороны Франсуа присутствовали какие-то неприличные намерения. Они могли быть и совершенно невинными.

— Надеюсь, я не очень тебя расстроила. — Ким встала. — Я понимаю, насколько ты устал. Спокойной ночи. — Она вышла из ванной и пошла спать.

— Подожди, — окликнул ее Эдвард. Он поспешил вслед за ней. — Я опять слишком бурно на все отреагировал. Я должен был бы вместо этого поблагодарить тебя за прекрасный обед, который ты с таким блеском сумела организовать. Он был великолепным и произвел на всех очень приятное впечатление. Это была для нас замечательная разрядка, в которой все мы так нуждались.

— Мне очень приятно слышать это от тебя, — сказала Ким. — Я старалась вам помочь. Я же понимаю, под каким прессингом вы находитесь.

— Ну, теперь нам удалось на некоторое время умилостивить Стентона, — заключил Эдвард. — Теперь я могу сосредоточиться на «ультра» и Гарвардском университете.

13

Конец сентября 1994 года

Благодарность Эдварда за прекрасно организованный обед вселила в Ким надежду, что теперь-то их отношения улучшатся. Но надежде не суждено было сбыться. Наоборот, после обеда в тот достопамятный понедельник дела пошли еще хуже. Ким вообще перестала видеть Эдварда. Он возвращался домой так поздно, что она уже спала. Уходил же задолго до того, как она просыпалась. Он не делал никаких попыток поговорить с ней, хотя она несколько раз оставляла ему записки с просьбой об этом.

Даже у Буфера стал еще больше портиться характер. Он неожиданно прибежал вечером в среду в коттедж, когда Ким готовила на кухне ужин. Выглядел пес очень голодным. Ким насыпала ему в плошку собачьего корма и собралась поставить плошку на пол. Но в ответ Буфер оскалил зубы и начал неистово лаять. Ким выбросила содержимое плошки.

Не контактируя ни с кем из сотрудников лаборатории, Ким начала чувствовать свою отчужденность. К ней вернулось то ощущение, которое беспокоило ее в первое время после переезда в коттедж. Она даже начала тяготиться своим одиночеством. К своему удивлению и против всяких ожиданий, ей захотелось скорее выйти на работу. А когда она в конце августа уходила в отпуск, ей казалось, что будет трудно снова приступить к работе.

В четверг Ким поняла, что у нее началась депрессия и появившаяся тревога ее непосредственный результат. Ее состояние доставляло ей массу неприятностей. Она страдала депрессией, учась на втором курсе колледжа, и это оставило в душе незаживающий шрам. Боясь, что самочувствие еще больше ухудшится, Ким позвонила своему психотерапевту Элис Макмюррей, у которой не была уже несколько лет. Элис с готовностью согласилась принять Ким в своем кабинете в Массачусетском госпитале на следующий день, в первой половине.

Утром в четверг Ким проснулась в несколько приподнятом настроении по сравнению с предыдущими днями. Она поняла, что это связано с ее планами выбраться в город. Не имея права на стоянку у госпиталя, Ким решила поехать поездом.

В Бостон Ким приехала в начале двенадцатого. Времени оставалось еще вагон, и она решила пройтись пешком от Северного вокзала до госпиталя. Стоял чудесный осенний день, сквозь облака иногда проглядывало солнце. В отличие от Салема листья на деревьях в Бостоне только-только начали желтеть.

Настроение Ким еще улучшилось, когда она, оказавшись в знакомой обстановке госпиталя, встретила нескольких коллег, которые поддразнили ее по поводу загара. Кабинет Элис находился в отдельном корпусе. В приемной никого не было.

Спустя несколько секунд открылась дверь кабинета, и оттуда вышла Элис.

— Привет, — поприветствовала она Ким. — Пошли. — Элис покосилась на стол секретаря. — Все ушли на ленч, если это тебя интересует, — добавила она.

Кабинет Элис выглядел простым, но удобным. В середине его, на восточном ковре, стояли кофейный столик и четыре кресла. У стены разместился небольшой письменный стол. У окна помещалась пальма в кадке. На стенах были развешаны репродукции картин импрессионистов и помещенные в рамки сертификаты, дипломы и лицензии.

Элис была полной общительной женщиной. От нее исходило какое-то магнетическое излучение. Как она сама признавалась Ким, всю жизнь ей приходилось бороться с лишним весом. Эта борьба сделала Элис хорошим психотерапевтом, так как научила ее с пониманием относиться к проблемам других людей.

— Итак, чем я могу помочь тебе? — спросила Элис, когда они уселись в кресла.

Ким принялась рассказывать о своей нынешней жизненной ситуации. Она старалась быть предельно честной и призналась: ее разочарование вызвано тем, что все пошло не так, как она ожидала. Все складывается вопреки ее расчетам и предположениям. Излагая свои проблемы, Ким поняла, что берет на себя вину за то, как идет ее жизнь. Уловила это и Элис.

— Все это звучит как старая знакомая история, — заметила Элис без тени осуждения в голосе. Потом она поинтересовалась личностью и профессией Эдварда.

Ким описала Эдварда. Присутствие Элис помогло ей понять, что она всеми силами защищает его.

— Как ты думаешь, существует ли какое-нибудь сходство между твоими отношениями с отцом и твоими отношениями с Эдвардом? — спросила Элис.

Немного подумав, Ким признала, что ее поведение на недавнем обеде может служить основанием для такой аналогии.

— Мне кажется, что даже при поверхностном взгляде их схожесть просто бросается в глаза, — заключила Элис. — Я припоминаю, что такую же фрустрацию у тебя вызывали попытки ублажить отца. Оба они кажутся целиком погруженными в свои профессиональные интересы, которые отодвигают на задний план их личную жизнь в их же собственных глазах.

— У Эдварда это временное явление, — возразила Ким.

— Ты в этом уверена? — спросила Элис. Перед тем как ответить, Ким помолчала.

— Полагаю, никогда нельзя быть уверенным, что знаешь, о чем думает другой человек.

— Это очень верно сказано, — проговорила Элис. — Кто знает, Эдвард ведь мог и измениться. Как бы то ни было, все это звучит так, словно Эдвард нуждается в твоей поддержке и получает ее. Это нормальное положение вещей. Но вся беда в том, что твои потребности остаются неудовлетворенными.

— Да, об этом я умолчала, — признала Ким.

— Тебе надо подумать, что хорошо для тебя, и действовать соответствующим образом, — посоветовала Элис. — Я понимаю, это легко сказать, но трудно сделать. Твоя самооценка подвергается чудовищному испытанию из-за страха потерять его любовь. В любом случае тебе необходимо крепко об этом подумать.

— Ты хочешь сказать, что мне не следует жить с Эдвардом? — спросила Ким.

— Как раз этого я не хочу сказать, — ответила Элис. — Не мне об этом говорить и судить. Решить этот вопрос можешь только ты. Как мы уже говорили с тобой раньше, тебе стоит подумать об истоках своей зависимости.

— Ты думаешь, что я опять впала в зависимость?

— Я просто хочу, чтобы ты подумала о такой возможности в данной ситуации. Ты же понимаешь, что люди, которые в детстве подвергались плохому обращению, имеют тенденцию воссоздавать в своей последующей жизни те ситуации, в которых с ними плохо обращались в детстве.

— Но ты же знаешь, что я не подвергалась плохому и жестокому обращению, — возразила Ким.

— В общепринятом смысле этого слова — нет. С тобой обращались нормально, — согласилась Элис. — Но у тебя, тем не менее, не сложились отношения с отцом. Они были плохими. Дурное обращение с детьми может принимать самые разнообразные формы. Это происходит от того, что силы детей и родителей просто несопоставимы.

— Я поняла, что ты имеешь в виду, — заверила Ким. Элис подалась вперед и положила руки на колени Ким.

Она ласково улыбнулась своей пациентке.

— Мне показалось, что у тебя возникли проблемы, которые нам надо обсудить более подробно. К сожалению, наши полчаса истекли. Я бы хотела разобраться глубже, но это невозможно при столь кратком свидании. Надеюсь, я все же смогла за это время убедить тебя подумать о своих собственных нуждах.

Ким поднялась. Взглянув на часы, она поразилась, как быстро пролетело время. Она от души поблагодарила Элис.

— У тебя есть чувство тревоги? — спросила та. — Я могу дать тебе ксанакс, если ты думаешь, что он тебе поможет.

— Спасибо, но я в полном порядке. — Ким отрицательно покачала головой. — Да потом, у меня осталась пара упаковок из тех, что ты мне дала когда-то.

— Позвони, если тебе потребуется настоящая консультация, — напутствовала ее Элис.

Ким заверила врача, что в будущем воспользуется этим предложением, и вышла из кабинета. Идя к вокзалу, Ким обдумывала содержание сеанса. Ей даже показалось, что именно сейчас, когда консультация закончилась, ей надо, чтобы она началась снова. Элис дала ей пищу для размышлений, и у Ким сразу возникла к ней масса вопросов. Поэтому Ким и хотелось вернуться в кабинет психотерапевта.

В поезде по дороге домой Ким решила, не откладывая поговорить с Эдвардом. Она понимала, что это будет для нее нелегкой задачей, поскольку она страшно не любила таких столкновений и боялась их. Кроме того, учитывая тот прессинг, под которым сейчас находился Эдвард, он вряд ли будет в настроении обсуждать эмоционально насыщенную проблему о том, стоит ли им продолжать совместную жизнь. Несмотря на это, Ким предполагала, что разговор необходим сейчас, пока все не стало еще хуже.

Подъезжая к имению, она посмотрела на здание лаборатории и пожалела о том, что у нее не хватает напористости пойти туда и немедленно вызвать Эдварда для важного разговора. Но она понимала, что никогда на это не решится. Более того, она знала, что не заговорит с ним на эту тему, даже если он сам придет днем в коттедж, если, конечно, не почувствует, что он готов к беседе. Со смирением Ким подумала, что ей опять приходится ждать решения Эдварда.

Но в четверг вечером Ким не встретилась с ним. Не видела она его ни в пятницу, ни в субботу. По некоторым признакам она поняла, что он побывал в эти дни дома между полуночью и ранними утренними часами. Чувствуя, что необходимость разговора с ним продолжает нависать над ней как туча, Ким начинала все больше и больше ощущать внутреннее беспокойство.

Воскресное утро она провела на чердаке в замке, сортируя документы. Механическая бездумная работа отвлекла ее от мрачных мыслей о житейской ситуации, и ей стало немного легче. В четверть первого желудок напомнил, что пора позавтракать, и она пошла в коттедж выпить кофе и съесть тарелку овсяных хлопьев с молоком.

Выйдя на улицу из затхлой атмосферы замка, Ким остановилась на декоративном подъемном мосту и залюбовалась великолепием окружавшей имение осенней природы. Чудесны были цвета деревьев, обещая через несколько дней выплеснуть еще большую красоту. Высоко в небе громадными кругами лениво парили чайки.

Обводя глазами имение, Ким боковым зрением уловила нечто у ворот, где была видна дорога. На ней, прячась в тени деревьев, стоял автомобиль.

Ким разобрало любопытство: зачем в столь необычном месте припаркована машина? Она двинулась к ней через поле. Осторожно приблизившись, Ким с удивлением увидела в машине Киннарда Монихена.

Заметив Ким, Киннард высунулся из машины и сделал то, на что, как казалось Ким, он не был способен вообще. Он покраснел.

— Прости, — произнес он застенчиво. — Я не хочу, чтобы ты подумала, будто я стою тут, как шпион, и подсматриваю за тобой. Нет, я просто пытаюсь собраться с духом и въехать во двор.

— Почему это так для тебя трудно? — спросила Ким.

— Наверное, потому, что в последнее время, стоит нам встретиться, я веду себя, как осел, — ответил Киннард.

— Мне кажется, все это было очень и очень давно, — проговорила Ким.

— Да, мне тоже так кажется, — согласился Киннард. — Но я надеюсь, что не очень тебе помешал.

— Ты мне нисколько не мешаешь.

— Командировка моя в здешний госпиталь заканчивается, — сообщил Киннард. — Два месяца пролетели как один день. Через неделю возвращаюсь в наш госпиталь.

— Я тоже.

Она пояснила, что на сентябрь брала отпуск.

— Я несколько раз проезжал мимо имения, но не заехал. Нагрянуть внезапно как-то неудобно, а в телефонном справочнике нет номера этого дома.

— А я каждый раз, оказываясь около госпиталя, думала, как проходит твоя командировка.

— Ты закончила реконструкцию? — поинтересовался Киннард.

— Да, — ответила Ким.

— Ну и как?

— Ты можешь сам решить как, если, конечно, захочешь посмотреть.

— Очень захочу, — обрадовался он. — Садись, я подвезу тебя до дома.

Они подъехали к коттеджу, и Киннард остановил машину. Ким показала ему дом. Он был заинтересован и восхищенно рассыпал комплименты.

— Мне очень нравится, что ты сумела сделать дом комфортабельным и в то же время сохранить его колониальный дух и стиль, — похвалил Киннард.

Они были наверху, и Ким как раз рассказывала, как ей удалось разместить между спальнями ванные комнаты, не испортив исторический колорит здания. Выглянув в окно, Ким не поверила своим глазам. По полю к дому шел Эдвард в сопровождении Буфера.

Ким была близка к панике. Она не могла предположить, какова будет реакция Эдварда на появление Киннарда. Эдвард стал таким сварливым, да к тому же они не встречались с понедельника.

— Нам лучше спуститься вниз, — нервно произнесла Ким.

— Что-то случилось? — спросил Киннард.

Ким не ответила. Она ругала себя за то, что не подумала о возможности прихода Эдварда, и прикидывала, как бы сама повела себя в такой ситуации.

— Эдвард идет, — пояснила Ким, уводя Киннарда в гостиную.

— Это очень плохо? — спросил Киннард. Он явно был в замешательстве.

— Конечно, нет… — Ким попыталась выдавить из себя улыбку, но голос ее при этом дрожал, а в животе появилось сосущее чувство пустоты.

Отворилась входная дверь, и в дом вошел Эдвард. Буфер сразу кинулся на кухню проверить, не уронил ли кто-нибудь случайно для него на пол какой-нибудь еды.

— А, ты здесь! — воскликнул Эдвард, заметив Ким.

— У нас гости, — сообщила Ким, нервно сцепив перед собой пальцы.

— Да? — удивился Эдвард, входя в гостиную.

Ким представила мужчин друг другу. Киннард шагнул вперед и протянул руку, но Эдвард не двигался, он размышлял, что-то вспоминая.

— Ну, конечно же, — произнес он, щелкнув пальцами. Он порывисто шагнул навстречу Киннарду и с энтузиазмом пожал протянутую руку. — Я вас помню. Вы работали у меня в лаборатории. Вы тот самый парень, который потом ушел в Массачусетский госпиталь заниматься хирургией.

— У вас хорошая память, — заметил Киннард.

— Черт возьми, я даже помню тему вашей работы, — продолжал Эдвард. Он вкратце рассказал, чем именно занимался у него Киннард целый год.

— Вы вгоняете меня в краску. Сам я этого не помню, — признался Киннард.

— Как насчет пива? — спросил Эдвард. — Кажется, у нас в холодильнике завалялся «Сэм Адамс».

Киннард нервно посмотрел на Ким, потом на Эдварда.

— Может, мне лучше уйти? — спросил он.

— Чепуха! — отрезал Эдвард. — Если у вас есть время, оставайтесь. Я уверен, Ким не повредит компания. Мне сейчас надо будет вернуться к работе. Я пришел сюда только затем, чтобы спросить кое-что у Ким.

Ким была поражена не меньше Киннарда. Эдвард вел себя прекрасно. Она зря боялась. Он не раздражался, не устроил скандала. Напротив, был в прекрасном расположении духа.

— Я не знаю, как это лучше сформулировать, — начал Эдвард, обращаясь к Ким. — Ну, словом, я хочу, чтобы сотрудники лаборатории жили в замке. Это будет намного удобнее, если они будут ночевать в имении, потому что многие наши опыты требуют круглосуточного присутствия и ежечасного контроля получаемых данных. Замок, кроме того, пустует, там много обставленных комнат, так что просто смешно, что им приходится ютиться по частным квартирам. «Омни» оплатит все.

— Ну, я не знаю… — замялась Ким.

— Соглашайся, — настаивал Эдвард. — Это не продлится долго. Пройдет совсем немного времени, сюда приедут их семьи, и они обзаведутся собственными домами.

— Но в замке столько фамильных ценностей, — продолжала возражать Ким.

— Это не проблема, — парировал Эдвард. — Ты видела этих людей. Они не станут ничего трогать. Слушай, я лично гарантирую, что они не создадут тебе никаких трудностей. Если же это случится, то мы их просто выставим отсюда.

— Мне надо обдумать это, — упрямилась Ким.

— О чем тут думать? — упорствовал Эдвард. — Для меня эти люди как члены семьи. Кроме того, они будут там просто спать с часу до пяти утра, как это делаю я. Ты даже не будешь замечать, что они здесь. Они смогут жить в комнатах для гостей и для слуг. — Эдвард подмигнул Киннарду и добавил: — Лучше поселить мужчин отдельно от женщин. Я терпеть не могу семейных конфликтов.

— А они согласятся поселиться в комнатах для слуг и гостей? — поинтересовалась Ким. Она с трудом сопротивлялась дружеской напористости Эдварда.

— Они будут просто в восторге, — заверил ее Эдвард. — Я тебе не могу передать, как они будут довольны. Спасибо тебе, сладость моя.

Эдвард обнял Ким и поцеловал ее в лоб.

— Киннард! — произнес Эдвард, оторвавшись от Ким. — Не ведите себя как чужой человек. Мы же прекрасно друг друга знаем. Ким нужно общество. К великому сожалению, все ближайшее время я буду очень загружен. Так что…

Эдвард свистнул, чем заставил Ким вздрогнуть от неожиданности. На свист из кухни выбежал Буфер.

— Ребята, увидимся позже. — Эдвард помахал им рукой. Через секунду хлопнула входная дверь.

Какое-то мгновение Ким и Киннард ошарашенно смотрели друг на друга, не проронив ни слова.

— Я что, согласилась? — растерянно спросила Ким.

— Да, все произошло очень быстро и неожиданно. Каков натиск!

Ким подошла к окну. Эдвард и Буфер топали через поле. Эдвард подобрал палку и бросил ее вперед. Буфер кинулся подбирать ее.

— Он стал более дружелюбным с тех пор, как я работал под его началом, — сказал Киннард. — Ты оказываешь на него благотворное влияние. Он всегда был очень скованным и серьезным. Ужасный педант.

— На него оказывали в последнее время сильное давление. — Ким все еще смотрела в окно. В поле Эдвард забавлялся игрой с Буфером.

— Его поведение всегда было трудно предсказать, — продолжал Киннард.

Ким обернулась к нему. Она покачала головой и нервно потерла лоб.

— Зачем я на это согласилась? — спросила Ким. — Не очень-то мне нравится, что в замке будут жить люди Эдварда.

— Сколько их? — поинтересовался Киннард.

— Пятеро.

— Замок пустует?

— Там никто не живет, если ты это имеешь в виду, — ответила Ким. — Но нельзя сказать, что он пустует. Хочешь посмотреть?

— Конечно.

Пять минут спустя Киннард стоял в центре огромного зала. На его лице было написано, что он не верит своим глазам.

— Теперь я понимаю твою озабоченность, — согласился он. — Это же настоящий музей. Обстановка просто поражает воображение. Я никогда в жизни не видел такой богатой драпировки. Сколько же на нее пошло ткани!

— Эта драпировка изготовлена в двадцатые годы, — пояснила Ким. — Мне говорили, на нее ушло несколько тысяч ярдов.

— Елки-палки, здесь ее не меньше полумили! — восхищенно проговорил Киннард.

— Мы с братом унаследовали этот замок от дедушки. У нас нет ни малейшего представления, что с ним делать. И я не знаю, как мои отец и брат отнесутся к тому, что здесь будут жить посторонние люди.

— Давай посмотрим, где они будут жить, — предложил Киннард.

Они осмотрели оба крыла. В каждом оказалось по четыре спальни с изолированными друг от друга выходами на улицу.

— У каждой спальни своя лестница и свой вход. Им не придется заходить в дом, чтобы туда попасть, — констатировал Киннард.

— Это большая удача, — согласилась с ним Ким. Они стояли в этот момент в одной из спален для слуг. — Может быть, все будет не так уж плохо. Трое мужчин будут жить в этом крыле, а две женщины — в крыле для гостей.

Киннард заглянул в ванную.

— Ага, — произнес он. — Ким, иди сюда! Она подошла.

— Что случилось?

— В бачке нет воды. — Киннард показал на унитаз. Он потянулся к раковине и открыл кран. Воды не было. — Наверное, забились трубы, — предположил Киннард.

Они проверили другие туалеты в крыле для слуг. Воды не оказалось нигде. Перейдя в крыло для гостей, они убедились, что там вода была.

— Придется вызывать водопроводчика, — вздохнула Ким.

— Может, все намного проще. Возможно, вода просто перекрыта, — предположил Киннард.

Покинув крыло для гостей, они спустились в центральную часть дома.

— Пибоди-Эссексскому институту может очень приглянуться этот дом, — произнес Киннард.

— Они бы с удовольствием наложили лапу на содержимое чердака и винного погреба, — уточнила Ким. — Они буквально забиты старыми бумагами, письмами и документами. Их там порядочно накопилось за триста лет.

— Вот бы посмотреть, — выдохнул Киннард. — Ты не возражаешь?

— Нисколько, — ответила Ким. По лестнице они поднялись на чердак. Ким открыла дверь и жестом пригласила Киннарда войти за ней. — Добро пожаловать в архивы Стюартов.

Киннард вошел в центральный проход, оглядывая кипы старых бумаг. Он молча качал головой. Зрелище подавило его.

— Мальчишкой я любил собирать марки, — промолвил он, наконец. — Я каждый день мечтал найти такое место, как это. Здесь столько можно открыть!

— В погребе лежит еще столько же. — Ким нравилось наблюдать восторг Киннарда.

— Я бы мог, не вылезая, провести здесь целый месяц, — сказал он.

— Вот я так и сделала — провела здесь целый месяц, — проговорила Ким. — Я искала упоминания о моей прародительнице, Элизабет Стюарт, которая была арестована в 1692 году по обвинению в колдовстве во время охоты на ведьм в Салеме.

— Ты не шутишь? — спросил Киннард. — Это дело кажется мне очень захватывающим. Ты же помнишь, что в колледже моим любимым предметом была история Америки.

— Прости, я забыла.

— Пока я был тут в командировке, я облазил все места, связанные с салемскими ведьмами, — продолжал Киннард. — Ко мне в гости приезжала моя мамочка, и мы ездили вместе с ней.

— А почему ты не пригласил блондинку из приемного отделения? — спросила Ким. Она прикусила язык, но было поздно.

— Не смог. Она заболела и уехала домой, в Огайо. А как твои дела? Я вижу, твои отношения с доктором Армстронгом развиваются великолепно.

— Всякое бывает, — туманно ответила Ким.

— Каким образом твоя прапрабабушка оказалась вовлеченной в салемское колдовство? — спросил Киннард.

— Она проходила по делу как ведьма, и ее казнили, — пояснила Ким.

— Как получилось, что ты никогда мне об этом не рассказывала?

— Это была страшная тайна, — смеясь, ответила Ким. — Нет, серьезно, моя мать запретила говорить об этом кому бы то ни было. Но теперь все изменилось. Докопаться до самой сути происшедшего с Элизабет стало моим долгом, если хочешь, можешь назвать это крестным путем.

— И.как успехи на этом поприще?

— Кое-какие успехи налицо, — заверила Ким. — Но здесь очень много материала, и поиски заняли и еще займут намного больше времени, чем я могла предположить.

Киннард взялся за ручку ящика бюро и вопросительно посмотрел на Ким.

— Можно?

— Ты мой гость.

Подобно большинству ящиков на чердаке, этот оказался доверху набит бумагами, конвертами и книжками. Киннард порылся в них, но не нашел на конвертах ни единой марки. Наконец он достал из ящика какой-то конверт и вынул оттуда письмо.

— Неудивительно, что на конверте нет марки, — сказал он. — Марки изобрели только в конце девятнадцатого века, а это письмо датировано 1698 годом!

Ким выхватила у него из рук конверт. Письмо было адресовано Рональду.

— Какой ты везунчик! — воскликнула Ким. — В поисках такого вот письма я гнула тут спину целый месяц, а ты пришел и тут же отыскал клад.

— Рад был тебе помочь, — галантно отозвался Киннард. Он передал ей и письмо.

Ким прочла его вслух.

12 октября 1698 года

Кембридж

Дражайший отец!

Я глубоко признателен Вам за присланные Вами десять шиллингов, в которых я испытывал крайнюю нужду в это трудное время привыкания к положению учащегося в колледже. Я со всем смирением хочу довести также до Вашего сведения, что я выполнил то предприятие, о коем мы с Вами так много говорили до моего поступления в колледж. После долгих и трудных поисков мне удалось установить местоположение свидетельства, которое было использовано против моей дорогой безвременно ушедшей от нас матушки. Оно находится в покоях одного уважаемого преподавателя, который исследует варварскую природу вышеупомянутого свидетельства. Я очень беспокоился, смогу ли я пробраться к этому свидетельству, но в четверг, после полудня, когда все ушли в трапезную обедать, я прошел, наконец, в заветные покои и изменил имя, которое было на нем проставлено, на имя несуществующей Рейчел Бингхем, как мы с Вами и договаривались ранее. С той же целью я внес это имя в каталог, хранящийся в Гарвард-Холле. Я надеюсь, дорогой отец, что теперь уважаемое имя Стюартов окончательно очистится от унижения и возможных поношений со стороны невежд, и это будет для Вас величайшим утешением. В отношении моих занятий могу сообщить Вам, что, к большой моей радости, я добился в них хороших успехов. Сотоварищи мои — здоровые и добросердечные люди. Если не считать утомления от учебы, о чем Вы меня предупреждали заранее, то у меня все хорошо, и я доволен жизнью.

Остаюсь Вашим любящим сыном Джонатаном.

— Будь оно все проклято! — в сердцах воскликнула Ким, закончив чтение.

— В чем дело? — спросил Киннард.

— Опять это свидетельство. — Ким указала Киннарду место в письме. — Это относится к свидетельству, на основании которого Элизабет был вынесен смертный приговор. В суде графства Эссекс я нашла упоминание о том, что это свидетельство сыграло роль неопровержимой окончательной улики, так называемого заключительного свидетельства. В других местах я тоже находила упоминания о нем. Но ни в одном документе я не нашла его описания. Я предприняла все эти поиски, чтобы узнать, что это было за свидетельство.

— А ты сама как думаешь, что это могло бы быть? — спросил Киннард.

— Думаю, что это имеет какое-то отношение к оккультному ритуалу, — ответила Ким. — Могу предположить, что речь идет либо о кукле, либо о книге.

— Судя по письму, это может быть скорее кукла, чем книга, — предположил Киннард. — Я не знаю, какую книгу можно определить словом «безобразная». Готическую новеллу придумали только в девятнадцатом веке.

— Может, речь идет о книге, в которой описываются способы приготовлений колдовских зелий, куда входили части человеческого тела, — задумалась Ким.

— Об этом я не подумал, — признался Киннард.

— Элизабет в своем дневнике писала об изготовлении кукол, — сказала Ким. — На куклах было построено обвинение, выдвинутое против Бриджит Бишоп. Я думаю, что кукла может быть безобразной из-за того, что она уродлива, или из-за того, что на ней подчеркнуты половые признаки каким-то циничным и вызывающим способом. Я думаю, что с точки зрения пуританской морали все, что связано с сексом, должно считаться безобразным и отталкивающим.

— Это неправильная точка зрения, будто пуритане были помешаны на сексе, — проговорил Киннард. — Из курса истории я помню, что они считали грехи, связанные с добрачными отношениями и с вожделением плоти, гораздо меньшими по сравнению с грехом лжи или себялюбия. Эти последние расценивались как нарушения Священного Завета Господа.

— Это означает, что со времен Элизабет система ценностей была пересмотрена, — с циничной усмешкой заметила Ким. — То, что пуритане считали ужасным грехом, в нынешнем обществе принимается за норму и даже одобряется. Самое главное — выиграть слушание в суде.

— Так ты надеешься разгадать эту загадку, просмотрев все эти бумаги? — Киннард широким жестом обвел пространство чердака.

— Да, здесь и еще в погребе, — ответила Ким. — Я отвозила письмо Инкриса Матера в Гарвард и показывала его тамошним специалистам, потому что в письме он сообщает, что это свидетельство передано в собрание Гарвардского колледжа. Но мне не повезло. Библиотекари сообщили, что в документах семнадцатого века не упоминается имя Элизабет Стюарт.

— Но в письме Джонатана сказано, что надо искать Рейчел Бингхем, — заметил Киннард.

— Теперь-то и я это понимаю, — согласилась Ким. — Но это все равно не поможет. Зимой 1764 года случился большой пожар, в котором сгорели и Гарвард-Холл, и его библиотека. Причем в огне погибли не только книги, но и кунсткамера, и все каталоги, и указатели. Никто даже толком не знает, сколько и чего пропало. Мне кажется, Гарвард мне не поможет.

— Жалко, — произнес Киннард.

— Спасибо за сочувствие, — поблагодарила Ким.

— По крайней мере, со всеми этими документами у тебя есть шанс что-нибудь найти, — подбодрил ее Киннард.

— Это моя единственная надежда. — Ким показала ему, как она раскладывает материалы по годам и по содержанию. Она даже повела Киннарда туда, где работала сегодня.

— Н-да, задачка, — протянул он. Потом посмотрел на часы. — Боюсь, мне надо ехать. Сегодня я смотрю своих больных.

Ким проводила его до машины, он предложил довезти ее до коттеджа, но она отказалась, объяснив, что хочет провести на чердаке еще несколько часов и более тщательно поискать в том ящике, где он нашел письмо Джонатана.

— Может, я не должен об этом спрашивать, — сказал Киннард, — но что именно Эдвард и его команда делают здесь?

— Ты прав, — ответила Ким, — об этом не следует спрашивать. Я не могу ничего тебе сказать, потому что пообещала хранить эту тайну. Но все знают, что здесь происходит разработка нового лекарственного средства. Для этого Эдвард построил лабораторию в старой конюшне.

— А он не дурак, — заметил Киннард. — Для исследовательской лаборатории здесь просто сказочное место.

Киннард уже собрался сесть за руль, когда Ким остановила его.

— Я хочу тебя кое о чем спросить. Это противоречит закону, если люди принимают лекарство, которое еще не доведено до стадии клинических испытаний?

— Правилами Комитета по лекарствам и пищевым продуктам запрещено вводить такие препараты добровольцам, — пояснил Киннард. — Но если препарат принимают сами исследователи, то в таком случае комитет и не может им это запретить. Но я также не могу себе представить, что он санкционирует такие действия. И когда они попытаются протолкнуть заявку на испытания лекарства, у них могут возникнуть проблемы.

— Это плохо, — отозвалась Ким. — Я надеялась, что их действия противозаконны.

— Мне не надо быть ученой звездой первой величины, чтобы догадаться, почему ты так говоришь, — заметил Киннард.

— Я тебе ничего не сказала, — произнесла Ким. — И ты очень меня обяжешь, если сделаешь то же самое и ничего не станешь спрашивать и говорить.

— А кому, собственно, я могу об этом говорить? Они что, все его принимают? — спросил он после минутного колебания.

— Я действительно не хочу отвечать на этот вопрос, — бросила Ким.

— Если это так, то может возникнуть серьезная этическая проблема, — предупредил Киннард. — Если в группе есть подчиненные и младшие члены, то может встать вопрос о принуждении.

— Не думаю, что здесь имеет место принуждение, — возразила Ким. — Возможно, речь идет о групповой истерии, но в открытую никто никого ни к чему не принуждает.

— Как бы то ни было, могу сказать, что прием неизвестного, неиспытанного лекарства — это не самое мудрое решение, — проговорил Киннард. — Очень велик риск непредсказуемых и неожиданных побочных эффектов. Существующие правила ориентированы именно на такой случай.

— Я была очень рада тебя видеть. — Ким сменила тему разговора. — Это очень хорошо, что мы с тобой по-прежнему друзья.

— Я не смог бы это так хорошо выразить, — улыбнулся Киннард.

Машина тронулась. Ким махала ему рукой, пока он не скрылся за деревьями. Ей было грустно смотреть, как Киннард уезжает. Его неожиданный визит принес ей долгожданное облегчение.

Вернувшись в замок, Ким поднялась на чердак. Она все еще наслаждалась теплом посещения Киннарда, когда поняла, что ее поразило поведение Эдварда во время его неожиданного появления в коттедже. Она отчетливо помнила, как ревниво отреагировал Эдвард на упоминание о Киннарде, когда они только начали встречаться. На этом фоне его реакция сегодня на визит Киннарда выглядела еще более удивительной. Ким даже подумала, не последует ли запоздалая реакция, и не устроит ли Эдвард по этому поводу скандал.

Ближе к вечеру Ким почувствовала, что готова сдаться и прекратить поиски. Она встала и потянулась, разминая затекшие мышцы. К ее великому огорчению, ей ничего не удалось найти в ящике, на который она возлагала такие надежды. В близлежащих шкафах, ящиках и сундуках тоже не оказалось ничего интересного. Находка Киннарда на этом фоне выглядела еще более впечатляющей.

Выйдя из замка, она через поле направилась в коттедж. Солнце клонилось к западу. Вот и осень, а там и зима не за горами. По дороге она вяло подумала, что бы ей приготовить на обед.

Приблизившись к коттеджу, Ким отчетливо услышала возбужденные голоса. Обернувшись, она увидела, что Эдвард и его команда вырвались из заточения в лаборатории и шествовали через поле, шумно переговариваясь.

Ким была заинтригована. Она остановилась и ждала, когда веселая компания приблизится. Даже с довольно дальнего расстояния она ощущала их веселье и бьющую через край энергию. Они вели себя как школьники, отпущенные на каникулы. Она слышала смех и веселые выкрики. Мужчины, за исключением Эдварда, гоняли по полю футбольный мяч.

Первой мыслью Ким было, что группа только что совершила фундаментальное открытие. Чем ближе они подходили, тем больше она убеждалась в этом. Она ни разу не видела их в таком радужном расположении духа и в таком приподнятом настроении. Когда они подошли еще ближе, на расстояние голоса, Эдвард опроверг ее заблуждение.

— Посмотри, что ты сделала с моей командой! — крикнул он. — Я только сказал, что ты разрешила им жить в замке, и они пришли в неистовство.

Когда группа приблизилась, веселье достигло своего апогея.

— Гип-гип ура! — трижды прокричали они и разразились хохотом.

Ким невольно улыбнулась в ответ. Их веселость была заразительной. Они вели себя как студенты колледжа в загородном походе.

— Они действительно тронуты твоим гостеприимством, — объяснил Эдвард. — Они понимают, что с твоей стороны это настоящая любезность. Курту в последнее время приходилось спать на полу в лаборатории.

— Мне очень нравится ваш наряд, — сделал Курт комплимент Ким.

Ким покосилась на свою кожаную куртку и джинсы — ничего особенного.

— Благодарю вас, — сказала она.

— Мы хотим обещать вам полную сохранность обстановки замка, — произнес Франсуа. — Мы понимаем, что это фамильные ценности, и будем обращаться с ними с надлежащим почтением.

К Ким подошла Элеонор и совершенно неожиданно заключила ее в объятия.

— Я очень тронута вашим бескорыстным вкладом в наше общее дело. — Элеонор стиснула в порыве благодарности руку Ким и посмотрела ей в глаза. — Огромное вам спасибо.

Ким кивнула в ответ. Она просто не знала, что сказать. Она была совершенно ошарашена и сбита с толку.

— Кстати, — Курт, обойдя Элеонор, подошел к Ким, — я очень давно хочу спросить: не беспокоит ли вас грохот моего мотоцикла? Если да, то я буду ставить его за воротами имения.

— Я вообще ни разу не слышала никакого шума, — заверила Ким.

— Ким! — позвал ее Эдвард, подойдя с другой стороны. — Если это удобно, то группа хотела бы, не откладывая, направиться в замок, чтобы ты показала, в каких комнатах они будут ночевать.

— Конечно, — ответила Ким.

— Вот и отлично, — обрадовался Эдвард. Развернувшись, Ким повела компанию к замку. Дэвид и

Глория догнали ее и пошли рядом. Вопросы так и сыпались.

Их интересовало, когда был построен замок и жила ли Ким в нем раньше.

Когда они вошли в дом, охам и ахам, казалось, не будет конца. Особенное восхищение вызвал центральный двусветный зал столовой с геральдическими флагами на стенах.

Сначала она показала им крыло для гостей, предложив, чтобы здесь жили женщины. Элеонор и Глория были очень довольны и сразу выбрали себе по комнате на втором этаже.

Комнаты были смежными.

— Мы сможем будить друг друга, — заметила Элеонор, — если кто-нибудь из нас проспит.

Ким показала, что каждая спальня снабжена отдельным входом и лестницей.

— Это здорово, — отметил Франсуа. — Мы сможем заходить к себе в спальни, минуя главные помещения дома.

Они перешли в крыло для слуг. Ким объяснила, что воды пока нет, но завтра утром она обязательно вызовет водопроводчика. Потом показала им ванную в центральной части дома, где каждый мог основательно и с удовольствием помыться.

Мужчины разобрали комнаты без всякой склоки, хотя по качеству все они значительно отличались друг от друга. Такое согласие произвело на Ким очень хорошее впечатление.

— Сюда можно провести телефон, — предложила Ким.

— Не утруждайте себя, — возразил Дэвид. — Мы очень благодарны вам за предложение, но это совершенно ненужная роскошь. Мы будем приходить сюда только спать, а спим мы очень немного. Поэтому того телефона, который есть в лаборатории, нам вполне хватит.

После того, как обход замка был завершен, все вышли на улицу через крыло для слуг, обошли дом и оказались перед парадным входом. Началось обсуждение проблемы с ключами, и решили оставить двери спален открытыми, пока Ким не закажет соответствующие ключи. Она обещала, что сделает это, как только представится возможность.

После заключительного обмена любезностями, поцелуев, объятий и заверений во всяческой благодарности сотрудники лаборатории разъехались за своими вещами, а Ким и Эдвард направились в коттедж.

Эдвард был в прекрасном настроении и снова и снова благодарил Ким за ее щедрость и благородство.

— Ты действительно внесла огромный вклад в изменение к лучшему всей обстановки в лаборатории, — сказал Эдвард. — Как ты сама видишь, они просто в экстазе. А для нашей работы важен не только настрой ума, но и душевный комфорт, и хорошее настроение. Так что ты оказала очень полезное воздействие на всю нашу работу.

— Я очень рада, что могу внести в нее какой-то положительный вклад. — Ким чувствовала себя виноватой за то, что вначале была против всего проекта как такового.

Они подошли к коттеджу. Ким была очень удивлена, когда Эдвард последовал за ней и тоже вошел в дом. Она думала, что он, как всегда, пойдет прямо в лабораторию.

— Это здорово, что приезжал этот парень, Монихен, — заметил Эдвард.

У Ким от неожиданности отвисла челюсть. Ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы закрыть рот.

— Знаешь, я бы выпил пива, — произнес Эдвард. — А ты? На какое-то мгновение она потеряла дар речи и могла только изумленно качать головой. Идя за Эдвардом на кухню, она размышляла, не набраться ли ей мужества и не поговорить ли прямо сейчас об их отношениях. Она никогда раньше не видела его в таком великолепном расположении духа.

Эдвард подошел к холодильнику. Ким села на стул. Только она собралась заговорить, как Эдвард, вскрыв банку, снова поразил ее в самое сердце.

— Я хочу извиниться перед тобой за то, что последний месяц вел себя как неуклюжий медведь, — проговорил он. Отхлебнув пива, он рыгнул и извинился. — Последние два дня я много думал об этом и понял, что я очень тяжелый человек, невнимательный и неотзывчивый. Не хочу сказать, что это оправдание освобождает меня от ответственности, но дело в том, что я испытываю громадное давление со стороны Стентона, Гарварда и своих сотрудников. Даже я сам на себя давлю. Но мне нельзя допустить, чтобы эти обстоятельства встали между нами и послужили причиной ссор. Я еще раз прошу тебя простить меня.

Ким была буквально опрокинута признаниями Эдварда. Это был совершенно неожиданный поворот событий.

— Я вижу, что ты очень расстроена, — продолжал Эдвард. — Я не требую, чтобы ты ответила мне немедленно, если не хочешь или не можешь этого сделать. Я могу также представить себе, что в душе у тебя крепнет желание расквитаться со мной за все.

— Тем не менее, я тоже хочу с тобой поговорить, — решилась Ким. — Я очень хочу поговорить с тобой, особенно после того, как я после многолетнего перерыва побывала на приеме у своего психотерапевта в Бостоне.

— Я одобряю этот поступок, — заметил Эдвард.

— Это посещение заставило меня крепко задуматься над нашими с тобой отношениями, — сказала Ким. Она посмотрела на свои руки. — Я подумала, что наша с тобой совместная жизнь в настоящее время — не лучшее решение для нас обоих.

Эдвард поставил пиво на стол и взял Ким за руку.

— Я понимаю, как ты должна себя сейчас чувствовать. И твои чувства вполне объяснимы в свете моего поведения в последнее время. Но я вижу и осознаю свои ошибки и думаю, что смогу их исправить и реабилитировать себя в твоих глазах.

Ким собралась, было ответить, но Эдвард перебил ее:

— Единственное, о чем я тебя прошу, это сохранить нынешнее статус-кво в течение еще нескольких недель. Ты будешь жить в своей комнате, а я в своей, — добавил он. — Если в конце этого испытательного срока ты решишь, что нам не следует быть вместе, то я перееду в замок к остальным.

Ким понравилось то, что предложил Эдвард. Она была тронута его раскаянием и его сопереживанием. Его мысли показались ей разумными.

— Ладно, — произнесла она, наконец.

— Чудесно! — воскликнул Эдвард. Он подбежал к ней и крепко обнял.

Ким слегка отстранилась. Она не могла так быстро менять свои эмоции.

— Давай отметим это дело, — предложил Эдвард. — Поедем, пообедаем вдвоем, только ты и я.

— Я же понимаю, что у тебя совсем нет времени, — отозвалась Ким. — Но мне нравится твое предложение.

— Чепуха! — решительно заявил Эдвард. — У меня есть свободное время! Поехали в подвальчик, где мы с тобой обедали в первый приезд сюда. Ты помнишь рыбу?

Ким кивнула. Эдвард допил пиво.

Когда они выезжали из имения, и Ким посмотрела на замок, она вспомнила о сотрудниках лаборатории и сказала Эдварду, что они поразили ее своей жизнерадостностью.

— Ты не можешь себе представить, насколько они рады, — проговорил Эдвард. — Дела в лаборатории пошли отлично, и теперь, кажется, нам ничто не сможет помешать довести их до конца.

— Вы уже начали принимать «ультра»? — спросила Ким.

— Конечно, начали, еще во вторник.

Ким испытала жгучее желание поведать Эдварду о мнении Киннарда по этому поводу, но сдержалась, так как понимала, что Эдвард будет недоволен тем, что работа лаборатории обсуждалась с посторонними людьми.

— Мы уже выяснили много интересного, — воодушевленно заговорил Эдвард. — Уровень «ультра» в тканях не достигает критического, потому что все мы отмечаем одинаковые положительные сдвиги, несмотря на то, что принимаем совершенно различные дозы.

— Связана ли эйфория, которую вы все испытываете, с приемом лекарства? — спросила Ким.

— Уверен, что да, — ответил Эдвард. — Прямо или косвенно. В течение первых суток после начала приема препарата все мы почувствовали раскованность, способность к концентрации внимания, уверенность в себе и даже, — Эдвард какое-то время подыскивал подходящее слово, — самодовольство, — наконец нашелся он. — То есть мы испытывали чувства, очень далекие от тревоги, переутомления и напряженности, которые ощущали до начала приема «ультра».

— Как насчет побочных эффектов?

— Единственный побочный эффект, который мы все отметили, это первоначальная сухость во рту, — пояснил Эдвард. — У двоих отмечалась небольшая склонность к запорам. У меня у единственного отмечалось нарушение ближнего зрения. Но оно продолжалось только двадцать четыре часа, а потом прошло. Кроме того, такие нарушения бывали у меня и раньше при интенсивной нагрузке на глаза.

— Может быть, теперь, когда вы все это выяснили, вам стоит прекратить прием препарата? — спросила Ким.

— Я так не думаю, — возразил ей Эдвард. — Не теперь, когда мы получили такой потрясающий результат. Более того, я даже принес тебе «ультра» на случай, если и ты захочешь попробовать.

Эдвард сунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда флакон с капсулами. Он протянул флакон Ким. Та отшатнулась.

— Нет, спасибо, — бросила она.

— Ради Бога, хотя бы возьми флакон.

Ким неохотно позволила Эдварду вложить флакон ей в руку.

— Ты только подумай, — продолжал Эдвард. — Помнишь, когда-то давно мы с тобой спорили по этому поводу. Мы тогда говорили о чувстве социального отчуждения. Помнишь? Так вот, «ультра» прекрасно помогает избавляться от этого чувства. Я принимаю его меньше недели, но он помогает мне самовыразиться. Я стал тем, кем хотел быть всегда. Я думаю, тебе тоже стоит попробовать. Что ты теряешь?

— Меня очень волнует и тревожит сама идея формирования личностных черт с помощью лекарств, — пояснила Ким. — Личность развивается на основании опыта, а не с помощью химических веществ.

— Мы с тобой уже говорили когда-то на эту тему, — засмеялся Эдвард. — Как химик, я не могу с тобой согласиться. Делай, как знаешь, но могу заверить тебя, что если ты примешь лекарство, то почувствуешь удивительную уверенность в себе. Это я тебе гарантирую. Но и это еще не все. Мы полагаем, что препарат улучшает долговременную память, снижает утомляемость и снимает чувство внутреннего беспокойства и тревоги. Последний из этих эффектов я испытал на себе не далее как сегодня утром. Мне позвонили из Гарварда и сказали, что по моему делу начато служебное расследование. Меня это известие взбесило, но ярость душила меня всего несколько мгновений. «Ультра» сгладил мою готовность к гневным реакциям, я смог справиться с собой, взять себя в руки, успокоиться и принять адекватное решение.

— Я очень рада, что препарат оказался для тебя столь полезным, — произнесла Ким. — Но я все же не хочу его принимать.

Она попыталась вернуть флакон Эдварду, но он оттолкнул ее руку.

— Держи его у себя. Единственное, о чем я прошу, это подумать серьезно о моем предложении. Одна капсула в день — и ты удивишься, ты просто не узнаешь себя.

Поняв бесплодность попыток убедить Эдварда, Ким бросила флакон в сумочку.

Позже, уже, будучи в ресторане, Ким отлучилась в дамскую комнату, встала перед зеркалом и вдруг бросила взгляд на флакон с «ультра», лежавший в ее косметичке. Она вынула флакон из сумочки и открыла крышку. Двумя пальцами достала из него маленькую голубую капсулу и долго рассматривала ее. Удивительно, неужели в ней содержится все то, о чем рассказывал ей Эдвард? Неужели эта капсула столь всемогуща? Ким не могла в это поверить.

Глядя на себя в зеркало, она раздумывала о том, что действительно очень бы хотела быть более напористой и не такой робкой и боязливой. Кроме того, она не могла не признать, что было бы очень соблазнительно с такой легкостью избавиться от небольшой, но изматывающей внутренней тревоги. Она снова посмотрела на капсулу, отрицательно покачала головой. Какое-то мгновение колебалась, но, положив флакон обратно в сумочку, все-таки утвердилась в своем решении, что лекарство — это ответ не в ее духе.

Вернувшись в зал, Ким напомнила себе, что всегда с подозрением относилась к легким и быстрым решениям, за много лет у нее развилось и окрепло мнение, что самый лучший способ разобраться с проблемой стар как мир: взгляд в себя, немного боли и максимум душевных усилий.

Поздно ночью, когда Ким читала, удобно устроившись в постели, она услышала, как внизу с грохотом захлопнулась входная дверь. От этого стука она даже подскочила. Взглянув на часы, она увидела, что было около одиннадцати.

— Эдвард? — нервно крикнула она.

— Да, это я, — ответил Эдвард, взлетая на второй этаж через две ступеньки. Он заглянул в спальню Ким. — Я тебя не испугал? — спросил он.

— Ты так рано вернулся, — удивилась Ким, — что-нибудь случилось?

— Нет, все нормально, даже можно сказать, лучше некуда, — ответил Эдвард. — Я чувствую себя очень энергичным, несмотря на то, что с пяти утра на ногах.

Он пошел в ванную и начал чистить зубы. При этом он ухитрялся весело болтать, рассказывая о забавных инцидентах, которые произошли сегодня в лаборатории. По его рассказам выходило, что сотрудники лаборатории только тем и заняты, что беззлобно подшучивают друг над другом.

Пока Эдвард болтал, Ким думала, насколько разительно ее настроение отличается от настроения большинства обитателей имения. Несмотря на изменение отношения к ней Эдварда, она все же чувствовала себя несколько тревожно, испытывая смутное беспокойство и легкую подавленность.

Закончив свои дела в ванной, Эдвард вошел в спальню Ким и присел на краешек ее кровати. Буфер последовал за ним и, к огорчению и ревности Шебы, даже попытался вспрыгнуть на постель.

— Не смей туда лезть, шалопай, — остановил его Эдвард. Он шлепнул пса, поднял его и посадил себе на колени.

— Ты сейчас собираешься спать? — спросила Ким.

— Да, — ответил Эдвард. — Мне сегодня вставать в половине четвертого, а не в пять, как обычно. У меня идет непрерывный опыт, а аспирантов, которые обычно делали за меня всю грязную работу, здесь нет.

— Но тебе осталось спать совсем мало, — забеспокоилась Ким.

— Этого вполне достаточно. — Эдвард вдруг резко изменил тему разговора. — Скажи, сколько денег ты унаследовала вместе с имением?

Ким от неожиданности несколько раз моргнула. Теперь Эдвард удивлял ее всякий раз, как только открывал рот.

— Можешь мне не отвечать, если не считаешь нужным, — продолжал Эдвард, заметив колебания Ким. — Причина в том, что я хочу, чтобы ты получила свои дивиденды от доходов «Омни». Я не намерен продавать имеющиеся акции, но для тебя сделаю исключение. Ты получишь фантастические прибыли, если заинтересуешься этим делом и вложишь деньги в «Омни».

— То, что у меня есть, уже давно вложено, — умудрилась проговорить Ким.

Эдвард поставил Буфера на пол и поднял руки вверх.

— Пойми меня правильно: я не собираюсь разыгрывать из себя продавца. Я просто пытаюсь сделать так, чтобы ты получила доход за то, что так хорошо отнеслась к «Омни» и позволила построить лабораторию в своем имении.

— Я очень благодарна тебе за это предложение.

— Даже если ты не захочешь вкладывать деньги, ты все равно получишь пакет акций в качестве подарка, — сказал Эдвард. Он через одеяло потрепал ее по ноге и встал. — Ну, все, я пошел спать. Мне нужно четыре часа глубокого спокойного сна. Знаешь, с тех пор как я начал принимать «ультра», я стал так крепко спать, что четырех часов теперь вполне достаточно и даже, пожалуй, много. Я никогда не предполагал, что спать — это так приятно.

Пружинистым шагом Эдвард направился в ванную и снова принялся чистить зубы.

— Не слишком ли ты увлекся? — окликнула его Ким. Эдвард снова сунул голову в ее спальню.

— О чем это ты? — спросил он, выпячивая нижнюю губу, чтобы не растерять пасту.

— Ты ведь только что почистил зубы, — напомнила ему Ким. Эдвард посмотрел на свою зубную щетку так, словно его уличили бог знает в каком преступлении. Потом покачал головой и весело рассмеялся.

— Я становлюсь настоящим рассеянным профессором, — заключил он.

Эдвард вернулся в ванную прополоскать рот.

Ким посмотрела на Буфера. Собака стояла около ночного столика и явно выпрашивала остатки бисквита, который Ким принесла себе с кухни.

— Твой пес очень проголодался, — крикнула Ким Эдварду, который уже успел сбежать в свою спальню. — Ты сегодня его кормил?

Эдвард появился в дверях.

— Честно говоря, не помню, — ответил он и снова исчез. Возмущенная Ким надела халат и спустилась на кухню.

Буфер следовал за ней по пятам, словно понимал человеческий язык и сообразил, что сейчас его будут кормить. Ким достала собачий корм и высыпала его на тарелку. Вне себя от возбуждения, Буфер скулил, рычал и лаял одновременно. Было совершенно ясно, что его не кормили, может быть, даже не один день.

Боясь быть укушенной, Ким заперла собаку в ванной, чтобы спокойно поставить плошку на пол. Стоило ей открыть дверь, как Буфер пронесся мимо нее, как огромный белый шар. Он проголодался и так поспешно глотал еду, что казалось, вот-вот подавится.

Поднявшись наверх, Ким обнаружила, что в комнате Эдварда все еще горит свет. Она решила сделать ему замечание из-за Буфера. Но когда вошла в спальню, увидела, что Эдвард уже крепко спит. Видно, как только он упал на кровать, сразу уснул, не успев даже повернуть выключатель.

Ким подошла к кровати и прислушалась к его хриплому дыханию. Зная, что он принимает «ультра», она не удивилась столь крепкому сну. Он, должно быть, очень переутомился. Ким выключила свет и пошла к себе в спальню.

14

Понедельник, 26 сентября 1994 года

Когда Ким, проснувшись, открыла глаза, она очень удивилась, увидев, что уже девять часов. Намного позже, чем она обычно просыпалась в течение последнего месяца. Выбравшись из постели, она заглянула в комнату Эдварда, но его уже давно не было дома. Пустая спальня была аккуратно прибрана. У Эдварда был похвальный обычай заправлять по утрам кровать.

По пути в ванную, прежде чем принять душ, Ким позвонила водопроводчику Альберту Брюэру, который работал и в коттедже, и в лаборатории. Свой номер телефона она записала на автоответчик Альберта.

Он позвонил через полчаса, и не успела Ким закончить завтрак, как он появился в дверях. В его грузовичке они вместе поехали в замок.

— Я, кажется, уже знаю, в чем проблема, — заявил Альберт. — Я сталкивался с ней еще тогда, когда был жив ваш дедушка. Ржавые трубы. Они здесь сделаны из обычной стали и насквозь проржавели.

Альберт провел Ким по всем ванным комнатам крыла для слуг и показал, что под панелями были действительно совершенно ржавые водопроводные трубы.

— Это можно исправить? — спросила Ким.

— Конечно, можно, — ответил Альберт. — Но придется немного попотеть. Мне и моему парню здесь работы примерно на неделю.

— Сделайте это, — попросила Ким. — Понимаете, теперь тут живут несколько человек.

— Но в таком случае я могу пустить воду в ванные третьего этажа. Там трубы сохранились прекраснейшим образом. На третьем этаже никто никогда не жил.

После ухода водопроводчика Ким пошла в лабораторию, сообщить сотрудникам о ванных на третьем этаже. Прошло много времени с тех пор, как она последний раз ходила туда, да она и сегодня не собиралась наносить им визит. Не очень-то ей там бывали рады.

— Ким! — взволнованно крикнул Дэвид. Он первый увидел, что она вошла в дверь лаборатории. — Какой чудесный сюрприз! — Дэвид оповестил остальных о ее приходе. Все, включая Эдварда, бросили работу и вышли поприветствовать ее.

Ким залилась краской. Она не любила оказываться в центре всеобщего внимания.

— У нас есть свежий кофе и булочки, — сообщила Элеонор. — Хотите?

Ким отказалась, поблагодарив ее и сославшись на то, что недавно позавтракала. Она извинилась за вторжение и коротко сообщила мужчинам, что водопроводная проблема решена.

Мужчины были довольны и заявили, что ванные на третьем этаже — это совсем неплохо. Они даже пытались отговорить ее от какого бы то ни было ремонта.

— Мне не хочется, чтобы в замке оставались ржавые трубы, — пояснила Ким. — Все же их надо отремонтировать.

Ким собралась уходить, но ее не пустили. Сотрудники решили показать ей, чем занимаются.

Первым был Дэвид. Он провел Ким к своему рабочему месту и показал ей в микроскоп препарат брюшного ганглия моллюска, который по-латыни звучно называется Aplasiafasciata. Потом он продемонстрировал распечатки с иллюстрацией того, как «ультра» модифицирует спонтанную разрядную активность определенных нейронов этого ганглия. Ким не успела даже сообразить, что, собственно говоря, она держит в руках, как Дэвид выхватил распечатку у нее из рук и потащил ее к термостату, где выращивали культуры тканей. Там он объяснил ей, каким образом оценивается токсическое действие лекарств на культуру тканей.

Затем наступила очередь Глории и Курта. Они повели ее в виварий. Там Ким показали жалких зверюшек — воспитанных в стрессогенных условиях крыс и обезьян. В результате целенаправленного воспитания у животных сформировалось непреходящее чувство тревоги. После этого исследователи показали ей таких же животных, которые получали в качестве лечения или «ультра», или имипрамин.

Ким изо всех сил старалась показать свою заинтересованность, хотя опыты на животных всегда вызывали у нее тягостные ощущения.

У Глории и Курта ее перехватил Франсуа и повел в защищенную свинцовыми стенами комнату, где стоял аппарат ЯМР. Он очень старался объяснить ей, как ему удалось расшифровать структуру белка, связывающего «ультра». К сожалению, Ким мало, что поняла из его монолога. Она просто кивала головой и вежливо улыбалась, когда в его рассказе возникали паузы.

Элеонор подвела Ким к своему компьютерному терминалу. Она долго объясняла, как пытается моделировать средства, напоминающие по структуре «ультра», в надежде получить соединения с ультраподобной биологической активностью.

Обойдя лабораторию, Ким убедилась, что сотрудники не только дружески обошлись с ней, но что они были вежливы и предупредительны в обращении друг с другом. Хотя они проявляли настойчивость и стремление показать ей то, чем были заняты, тем не менее, терпеливо дожидались своей очереди.

— Все это было в высшей степени интересно, — проговорила Ким, когда Элеонор закончила свою пространную лекцию. — Спасибо вам, что вы уделили мне столько своего драгоценного времени.

Ким попятилась к дверям.

— Постойте, — окликнул ее Франсуа.

Он бросился к своему рабочему месту и вернулся с пачкой цветных фотографий с изображениями результатов сканирования молекул белка.

— Знаете, в них есть что-то, — Ким мгновение помолчала, подыскивая подходящее слово, — драматическое, — сказала она, наконец.

— Не правда ли? — подхватил идею Франсуа. Он по-петушиному склонил голову набок, рассматривая фотографии под другим углом. — От них веет модернизмом.

— О чем они рассказывают вам? — поинтересовалась Ким. Она очень хотела поскорее уйти отсюда, но, чувствуя, что на нее все смотрят, сочла своим долгом задать какой-нибудь вопрос.

— Разные цвета соответствуют разным концентрациям радиоактивного «ультра», — ответил Франсуа. — Красный — это наибольшая концентрация. Из этих фотографий становится ясно, что лекарство больше всего концентрируется в верхних отделах ствола мозга, в среднем мозге и лимбиче-ской системе.

— Я помню, как на обеде Стентон отозвался о лимбической системе, — произнесла Ким.

— Да, в самом деле, я тоже припоминаю, — согласился Франсуа. — Он пояснил, что эта часть отвечает за животные инстинкты, свойственные пресмыкающимся. То есть она занимается вегетативными функциями, настроением, эмоциями и даже способностью воспринимать запахи.

— Эта же часть мозга отвечает за половые функции, — добавил Дэвид.

— А что вы хотите сказать словами «свойственные пресмыкающимся»? — спросила Ким. Это слово вызывало у нее дрожь омерзения. Она не переваривала змей.

— Я хотел сказать, что эта часть мозга человека очень напоминает по своему строению мозг пресмыкающегося, — продолжал Франсуа. — Конечно, это очень сильное упрощение, но оно имеет свои достоинства. Хотя у человека и пресмыкающихся одни и те же отдаленные предки, нельзя утверждать, что головной мозг человека — это мозг рептилии, прикрытый сверху парой полушарий большого мозга. Все рассмеялись такому сравнению. Ким невольно последовала общему примеру. Ей трудно было не поддаться обаянию общего настроя.

— Если касаться только основных инстинктов, — вмешался Эдвард, — то в этом отношении человек очень и очень похож на пресмыкающихся. Разница заключается в том, что наши инстинктивные устремления регулируются высшими отделами мозга, что делает нас способными к общению и цивилизованному образу жизни. Если все это перевести на более понятный язык, то можно сказать, что кора головного мозга связана с примитивными его отделами телеграфными проводами, с помощью которых кора подавляет поведение, свойственное рептилиям.

Ким снова посмотрела на часы.

— Мне действительно пора уходить. Иначе я опоздаю на бостонский поезд.

Принеся свои извинения, Ким, наконец, смогла освободиться из столь дружеских, но весьма навязчивых объятий. Сотрудники в один голос убеждали ее не забывать их и почаще бывать в лаборатории. Эдвард вышел к дверям проводить Ким.

— Ты и правда собралась в Бостон? — спросил он.

— Конечно, — ответила Ким. — Вчера я решила снова съездить в Гарвард попытать счастья. Я нашла еще одно письмо, где упоминается пресловутое свидетельство. Там есть и нить, за которую можно потянуть, чтобы распутать весь клубок.

— Желаю удачи, — напутствовал ее Эдвард. — Радости тебе.

Он поцеловал ее и вернулся в лабораторию, даже не поинтересовавшись, что именно удалось Ким найти в последнем письме.

Ким шла к коттеджу, испытывая странную пустоту от слишком сердечных излияний сотрудников лаборатории.

Может, с ней самой что-то не в порядке? Когда они вели себя отчужденно и высокомерно, ей это не нравилось. Теперь они общаются с ней по-дружески и на равных, а она опять недовольна. Может быть, ей вообще невозможно угодить?

Чем больше Ким размышляла о своей реакции на эту перемену, тем яснее осознавала, что ее недовольство вызвано их новоприобретенной одинаковостью. Когда она увидела их впервые, они поражали каждый своей неповторимой индивидуальностью, эксцентричностью и даже причудами. Теперь же все они слились в одну дружелюбную, но совершенно аморфную массу, начисто лишенную всякой индивидуальности.

Переодеваясь для поездки в Бостон, она не могла отделаться от мыслей о том, что происходит в имении. Она осознала, что чувство неудобства, то самое внутреннее беспокойство, которое погнало ее к Элис, продолжало усиливаться.

Зайдя в гостиную, Ким остановилась под портретом Элизабет и вгляделась в женственное, но исполненное силы лицо своей прапрабабушки. Оно отличалось какой-то безмятежностью и отсутствием признаков тревоги и неуверенности. Ким подумала о том, испытывала ли когда-нибудь Элизабет чувство такой беспомощности, как она.

Ким села в машину и поехала на станцию. Всю дорогу Элизабет не выходила у нее из головы. Внезапно она подумала, что между внутренним миром Элизабет и ее собственным существует удивительное сходство, несмотря на трехсотлетнюю пропасть, разделявшую их. Элизабет жила в постоянной опасности индейского набега, а она, Ким, живет с ощущением совершающегося рядом преступления, жертвой которого она может стать в любую минуту. В те далекие времена люди находились под дамокловым мечом таинственной и страшной оспы. Теперь ее место занял не менее ужасный СПИД. Во времена Элизабет общество задыхалось в тисках воинствующего пуританского материализма. Теперь же стабильность времен «холодной войны» сменилась наступлением дробящего общество национализма и угрожающего цивилизации религиозного фундаментализма. В те далекие времена роль женщины была приниженной, а положение ее неустойчивым. В этом отношении ничего не изменилось за последние триста лет.

— Чем больше меняются вещи в этом мире, тем больше они остаются теми же, — вслух произнесла Ким.

Интересно, подумала Ким, имеют ли все эти подобия и параллели какое-нибудь отношение к тому посланию, которое, по мнению Ким, Элизабет силится передать ей через столетия? Она с содроганием подумала о том, не ожидает ли и ее судьба Элизабет. Может быть, именно об этом та изо всех сил старается предупредить Ким? Может быть, это действительно предупреждение?

Настроение Ким стремительно портилось. Она попыталась сознательным усилием прекратить эту навязчивую умственную жвачку. Ей это удавалось до тех пор, пока она не села в поезд. Все мысли и переживания вновь вернулись.

— О Господи, — простонала Ким, чем вызвала немалое замешательство у сидящей рядом женщины, которая с подозрением взглянула на нее.

Ким стала смотреть в окно. Она ругала себя за то, что так неосмотрительно выпустила на волю свое буйное воображение. В конце концов, разница между жизнью Элизабет и Ким была существенно большей, чем любое сходство между ними. Особенно это касалось возможности распорядиться своей судьбой. У Элизабет такой возможности практически не было вообще. В юности ее принудили выйти замуж за незнакомого человека. Она не могла решать, сколько детей ей рожать. Ким была абсолютно свободна в выборе мужа и могла сама решать, сколько и когда иметь детей.

Когда поезд подошел к Северному вокзалу Бостона, такой ход мыслей почти успокоил Ким. Но тут она стала размышлять, а действительно ли она так свободна, как ей кажется. Проанализировав те важнейшие решения, которые ей приходилось принимать в жизни, она пришла к неутешительным выводам. Вместо того чтобы стать художником или дизайнером, она сделалась медицинской сестрой. Потом она вспомнила, что вступила в близкие отношения с человеком, которые становились до боли похожими на ее отношения с отцом. Кроме того, на ее шею в имении свалилась эта совершенно ненужная ей лаборатория, а в замке поселились пятеро незнакомцев. И все это абсолютно не согласовано с ее пожеланиями и вовсе ей чуждо.

Поезд остановился. Не замечая ничего вокруг, Ким машинально зашагала на станцию метро. Она поняла, в чем заключается проблема. Она почти физически услышала в своем сознании голос Элис, который говорил, что таковы особенности ее личности. У нее явно неадекватная, заниженная самооценка; она слишком уступчива и податлива; она слишком много думает о нуждах других людей, забывая при этом о своих собственных. Все это сильно ограничивает ее свободу.

«Какая ирония судьбы», — подумала Ким. Личность Элизабет имела черты, которые прекрасно гармонировали бы с современными жизненными требованиями, — напористость и решительность. В те же времена именно эти черты послужили причиной ее безвременной смерти. А вот ее собственные мягкость и склонность к подчинению чужой воле сделали бы ее идеальной женщиной в те давние времена, но сейчас были совершенно бесполезны.

В ней снова поднялась волна решимости раскрыть загадку Элизабет. Размышляя об этом, Ким незаметно доехала до Гарвард-сквер.

Через пятнадцать минут она сидела в кабинете Мэри Кастленд и ждала, когда та дочитает письмо Джонатана.

— Этот ваш дом — настоящая сокровищница замечательных памятников истории, — проговорила Мэри, прервав чтение. — Этому письму цены нет. — Она немедленно позвонила Кэтрин Стерберг и предложила ей прочесть письмо.

— Какая прелесть! — воскликнула, прочитав, Кэтрин. Обе женщины пояснили Ким, что письмо относится к тому периоду существования Гарварда, о котором сохранились очень скудные материалы. Они попросили разрешения снять с письма копию и тотчас получили его от Ким.

— Итак, нам надо искать упоминание о Рейчел Бингхем. — Мэри уселась за свой компьютер.

— Я очень надеюсь, что мы ее найдем, — произнесла Ким. Мэри ввела в компьютер нужное имя, а Ким и Кэтрин напряженно смотрели на монитор компьютера, охваченные напряженным волнением. Не сознавая, что делает, Ким скрестила пальцы на счастье.

На экране появились имена двух Рейчел Бингхем. Но обе жили в девятнадцатом веке и не имели никакого отношения к Элизабет Стюарт. Мэри попробовала несколько других вариантов, но все безуспешно. Нужной Рейчел Бингхем она не нашла.

— Мне очень жаль, — проговорила Мэри. — Вы, конечно, понимаете, что даже если бы мы нашли упоминание о Рейчел, нам вряд ли удалось бы преодолеть проблемы, вызванные пожаром 1764 года.

— Я все понимаю, — заверила Ким. — На самом деле я не очень надеялась, что мы что-нибудь найдем, но я уже говорила вам в прошлый раз, что считаю своим долгом хвататься за любую ниточку, которая может привести к успеху.

— Я попробую еще поискать в моих источниках, — пообещала Кэтрин.

Ким поблагодарила обеих женщин и отправилась домой. На метро она приехала на Северный вокзал и стала ждать поезда до Салема. Стоя на платформе, она решила удвоить свои усилия и посвятить поискам все свободное время в течение ближайших двух дней, так как после выхода на работу у нее будет гораздо меньше возможностей для того, чтобы перелопатить эту неимоверно огромную гору документов.

Приехав в имение, Ким решила направиться прямо в замок, но, как только она выехала из-за деревьев, увидела, что у коттеджа стоит машина салемской полиции. Любопытствуя, что бы это могло значить, Ким поехала к дому.

Приблизившись, она увидела, что посреди покрытой травой лужайки, примерно в пятидесяти ярдах от коттеджа, Эдвард и Элеонор беседуют с двумя полицейскими. Руки Элеонор лежали на плечах Эдварда.

Ким остановилась у патрульного автомобиля и вышла из машины. Маленькая группа, поглощенная своим делом, не обратила никакого внимания на ее появление.

Подойдя ближе, Ким увидела, что внимание всех четверых приковано к какому-то предмету, лежавшему в траве.

Когда Ким увидела этот предмет, у нее перехватило дыхание. Это лежал Буфер. Бедный пес был мертв. Особенно отталкивающим это зрелище становилось от того, что из задних ног собаки были выдраны огромные куски мяса. В глубине ран виднелись окровавленные кости.

Ким стало жалко Эдварда. Она бросила ему сочувственный взгляд. Он поприветствовал ее с похвальным самообладанием, откуда Ким заключила, что от первого шока он оправился. На его щеках виднелись следы высохших слез. Каким бы противным ни был пес, Эдвард был к нему искренне привязан.

— Наверное, стоит показать труп судебно-медицинскому эксперту, — сказал Эдвард. — Возможно, удастся обнаружить следы зубов и определить, что за животное загрызло бедного пса.

— Я не знаю, как отнесутся судмедэксперты к вызову осмотреть труп собаки, — ответил один из полицейских, Билли Селви.

— Но вы же сами говорили, что это уже третий случай за последние несколько ночей, — настаивал Эдвард. — Мне кажется, ваш долг — выяснить, что за животное занимается этим. Лично я думаю, это либо собака, либо енот.

На Ким произвела впечатление способность Эдварда здраво мыслить, несмотря на постигшее его несчастье. Он оправился от потрясения настолько, что мог обсуждать технические детали опознания неизвестного животного по оттискам зубов.

— Когда вы последний раз видели собаку живой? — спросил Билли.

— Вчера ночью, — ответил Эдвард. — Обычно он спит со мной, но, может быть, на этот раз я его выпустил, не помню точно. Иногда собака гуляла по улице всю ночь. Мне никогда это не казалось проблемой — имение очень велико, и пес никому не мог доставить никакого беспокойства.

— Я кормила собачку вчера ночью, около половины двенадцатого, — вмешалась Ким. — Буфер начал есть, и я оставила его одного на кухне.

— Во всяком случае, я не видел его, когда проснулся, — припомнил Эдвард. — Но мне и в голову не пришло забеспокоиться. Я подумал, он убежал в лабораторию.

— Скажите, этот пес не насолил никому из вас? — спросил Билли.

Ким и Эдвард в один голос ответили «нет».

— Никто из вас не слышал сегодня ночью чего-нибудь необычного? — продолжал Билли.

— Я ничего не слышал, — заверил Эдвард. — Я очень крепко сплю, особенно если поздно ложусь.

— Я тоже ничего не слышала, — добавила Ким.

— На станции болтают, что это проделки какого-то бешеного зверя, — сообщил другой полицейский, которого звали Гарри Коннерс. — У вас есть в доме еще какие-нибудь животные?

— У меня есть кошка, — ответила Ким.

— Мы очень вам советуем не отпускать ее далеко от себя в ближайшие несколько дней, — сказал Билли.

Полицейские спрятали в карманы блокноты и ручки, попрощались и пошли к машине.

— А что делать с трупом? — крикнул им вдогонку Эдвард. — Вы не хотите отвезти его к эксперту?

Полицейские взглянули друг на друга. Каждый надеялся, что ответит его товарищ. Наконец Билли крикнул, что они, пожалуй, лучше оставят труп на месте.

Эдвард вполне дружелюбно помахал им на прощание рукой.

— Я дал им такой великолепный совет, и что же они сделали? — недоумевал он. — Развернулись и уехали.

— Ну ладно, я пошла на работу, — первый раз за все время подала голос Элеонор. Она посмотрела на Ким. — Не забудьте, вы обещали прийти к нам в лабораторию.

— Я обязательно приду, — согласилась Ким. Она была удивлена приветливостью Элеонор, хотя ассистентка Эдварда и казалась вполне искренней.

Элеонор повернулась и пошла в лабораторию. Эдвард стоял и смотрел на труп Буфера. Ким отвела глаза в сторону. Зрелище было жутким и тошнотворным.

— Мне очень жалко Буфера. — Ким положила руку на плечо Эдварда.

— Ему хорошо жилось, — бодро отозвался Эдвард. — Пожалуй, я вычленю его задние лапы и пошлю их одному знакомому патологоанатому, с которым мы вместе учились в университете. Может быть, он сумеет определить вид животного, которое следует искать.

Ким едва не стало плохо от его слов. Она меньше всего ожидала, что Эдвард захочет окончательно изуродовать труп несчастного пса.

— У меня в багажнике лежит ветошь. Пожалуй, я заверну труп в нее, — решил Эдвард.

Не зная, что делать, Ким осталась возле трупа собаки, пока Эдвард ходил к машине. Она была потрясена жестокой судьбой Буфера, и ее очень удивляло то, что Эдвард столь спокойно отнесся к его гибели. Буфера завернули в одеяло, и Ким пошла проводить Эдварда до лаборатории.

Когда они подошли к ее дверям, в голову Ким пришла испугавшая ее мысль. Она остановила Эдварда.

— Знаешь, о чем я подумала? А что, если смерть Буфера и надругательство над ним — это результат колдовства?

Эдвард внимательно посмотрел на нее, потом откинул голову и искренне расхохотался. В течение нескольких минут он не мог остановиться, настолько его насмешило предположение Ким. В конце концов, Ким и сама рассмеялась вслед за ним, смутившись от собственных слов.

— Ну, подожди смеяться, — попросила Ким. — Где-то я читала, что в обрядах черной магии присутствуют жертвоприношения животных.

— Твое мелодраматическое воображение просто очаровательно, — умудрился выдавить Эдвард между приступами смеха. Когда он, наконец, сумел овладеть собой, то извинился, что посмеялся над Ким, тут же поблагодарив ее за комическую разрядку драматичной ситуации.

— Скажи мне, ты что, всерьез думаешь, что спустя триста лет дьявол решил вернуться в Салем и с помощью колдовства расправиться со мной и «Омни»?

— Нет, я просто связала убийство собаки с колдовством, — ответила Ким. — Я не слишком много значения придаю колдовству. Я вовсе не хотела утверждать, что верю в нечистую силу, но ведь многие верят в нее.

Эдвард положил Буфера на землю и обнял Ким.

— Мне кажется, ты слишком много времени проводишь в замке, тебя просто поглотила гора старых бумаг. Когда с «Омни» все по-настоящему прояснится, мы с тобой поедем в отпуск. Куда-нибудь в теплое место, где можно погреть кости на солнышке. Что ты думаешь по этому поводу?

— Звучит заманчиво. — Ким не могла понять, как Эдвард собирается распределять свое время.

У нее не было никакого желания наблюдать, как он будет расчленять труп собаки, и она осталась ждать его на пороге лаборатории. Эдвард вернулся через несколько минут с останками пса, завернутыми в ту же тряпку, и лопатой. У входа в лабораторию он вырыл неглубокую яму, в которой и похоронил Буфера. Потом он сказал, что забыл взять кое-что в лаборатории, и попросил Ким подождать его. Он снова исчез в здании.

Выйдя, он показал ожидавшей его Ким флакон с каким-то химическим реактивом. Игривым жестом он поставил флакон у изголовья могилы.

— Что это? — спросила Ким.

— Это химический буфер, который называется ТРИС, — пояснил Эдвард. — Буфер для Буфера.

Эдвард рассмеялся своей шутке столь же неудержимо, как предположению Ким о колдовстве.

— Мне нравится, что стойко ты переносишь свое несчастье, — заметила Ким.

— Я уверен, все это благодаря «ультра», — проговорил Эдвард, довольно улыбаясь своему каламбуру. — Когда я узнал, что произошло, то в первую минуту был просто в шоке. Буфер для меня был как член семьи. Но страшная скорбь, которую я испытал, скоро прошла. Я не хочу сказать, что мне не жалко погибшего пса, нет, но я не ощущаю той страшной пустоты, которая обычно сопутствует горю. Я сейчас способен понять, что смерть — просто завершение жизни. В конце концов, Буферу хорошо жилось на этом свете, и у него был не самый лучший характер.

— Он был верным псом, — проговорила Ким. Она не стала распространяться о своих истинных чувствах по отношению к Буферу.

— Вот еще одна причина, по которой тебе следует попробовать попринимать «ультра». Дай ему шанс, — предложил Эдвард. — Я гарантирую, что «ультра» подарит тебе необычайное спокойствие. Кто знает, может быть, препарат настолько прояснит твой разум, что ты раскроешь тайну Элизабет.

— Я думаю, что только ценой огромного труда можно решить эту задачу, — возразила Ким.

Эдвард чмокнул ее в щечку, сердечно поблагодарил за моральную поддержку и исчез в лаборатории. Ким повернулась и пошла по направлению к замку. Она прошла несколько шагов, как вдруг вспомнила о Шебе и заволновалась о судьбе кошки. Она вспомнила, что ночью, перед тем как накормить Буфера, выпустила Шебу на улицу, а утром кошки нигде не было видно.

Сменив направление, Ким поспешила в коттедж. Чем ближе подходила она к дому, тем больше ускоряла шаг. Гибель Буфера усилила чувство какого-то внутреннего неудобства. Она не могла себе представить, как пусто станет на душе, если Шеба разделит печальную судьбу Буфера.

Войдя в дом, Ким позвала Шебу. Она взбежала по ступенькам наверх и вошла в спальню. Из груди Ким вырвался вздох облегчения. Кошка мирно спала, свернувшись меховым клубочком на ее кровати. Ким бросилась к ней и взяла на руки. Шеба бросила на Ким один из своих неподражаемо укоризненных взглядов: «Зачем ты мне мешаешь спать?»

Поиграв несколько минут с кошкой, Ким подошла к письменному столу и достала из ящика пузырек с капсулами «ультра». Она извлекла из флакона голубоватую капсулу и понянчила ее в ладонях, внимательно рассматривая. Ким так нуждалась в утешении, ей так тяжело и одиноко. Она говорила себе, что просто примет один раз лекарство и посмотрит, что из этого получится. Способность Эдварда столь легко перенести смерть Буфера была очень веским аргументом в пользу приема неведомых таблеток. Ким отправилась на кухню за стаканом воды.

Но все же она не стала принимать капсулу. Вместо этого она начала размышлять, почему реакцией Эдварда на драму было полное равнодушие. Она где-то читала, да и интуиция подсказывала ей, что время от времени человек должен переживать чувство несчастья, должен уметь переносить горе. Это необходимая человеческая эмоция. Она посчитала, что блокировать процесс печали нельзя, это может в будущем потребовать слишком высокую цену в качестве расплаты за временное облегчение.

Подумав об этом, Ким положила капсулу обратно во флакон и решила немедленно рискнуть и отправиться в лабораторию. Боясь снова попасть в слишком тесные и слишком восторженные объятия членов команды Эдварда, Ким проскользнула в лабораторию, как мышь.

Ей повезло, на верхнем этаже находились только Эдвард и Дэвид, да и то в разных концах огромного помещения. Эдвард удивился, что никто не заметил, как Ким вошла. Когда он увидел Ким, то собрался, было бурно ее встретить, но она приложила палец к губам и этим жестом велела ему соблюдать тишину и не привлекать ничьего внимания. Взяв за руку, она вывела его на улицу.

Когда они оказались за дверями, Эдвард улыбнулся и спросил:

— Что за бес в тебя вселился?

— Я просто хочу с тобой поговорить, — объяснила ему Ким. — Мне в голову пришла одна мысль, которую ты можешь внести в протокол клинических испытаний «ультра».

Ким рассказала Эдварду, что она думает по поводу печали, и включила в список необходимых неприятных переживаний тревогу и меланхолию. Она считает, что в умеренных количествах эти эмоции могут подвигнуть человека на духовный рост, благоприятные изменения в поведении и стимулировать творческую активность. Иными словами, эмоционально болезненные чувства могут сыграть положительную роль в формировании полезных мотиваций. Под конец она сказала:

— Я очень беспокоюсь, что способность «ультра» моделировать эти неприятные и болезненные чувства может иметь скрытую от глаз оборотную сторону и в будущем обернется неожиданными побочными эффектами, которые невозможно предвидеть.

Эдвард улыбнулся и медленно наклонил голову.

— Я одобряю твою озабоченность, — согласился он. — Это очень интересные мысли, но я не разделяю твою точку зрения. Видишь ли, она основана на ошибочном предположении. А именно: ты считаешь, что мышление и чувства каким-то таинственным способом отделены от телесной части нашего организма. Эта старая гипотеза отвергнута современным опытом, который показывает, что и тело, и дух одновременно вовлечены в проявления эмоций и настроений. Эмоции детерминированы биологически, это доказано применением таких лекарств, как прозак, который изменяет количество нейротрансмиттеров в головном мозге. Эти опыты революционизировали наше понимание функционирования головного мозга.

— Такое мышление дегуманизирует науку, — пожаловалась Ким.

— Ну, давай я попробую объяснить тебе это по-другому, — проговорил Эдвард. — Что ты можешь сказать о боли? Как ты думаешь, при болях надо вводить человеку лекарства?

— Боль — это совсем другое, — ответила Ким, но она прекрасно видела ту философскую ловушку, которую расставил для нее Эдвард.

— Я так не думаю, — возразил он. — Боль — это тоже биологически обусловленный феномен. Так как и физическая, и психическая боль имеют биологическую подоплеку, то и лечить их надо одинаковыми средствами. А именно лекарствами, которые избирательно действуют на вовлеченные в процесс в каждом конкретном случае участки головного мозга.

Ким растерялась. Она хотела спросить Эдварда, где был бы наш мир, если бы какой-нибудь умник догадался посадить Моцарта и Бетховена на антидепрессивные таблетки, чтобы избавить их от тревоги и печалей. Но она не сказала ничего. Ученый в Эдварде заслонил человека.

Эдвард стиснул Ким в дружеском объятии и еще раз поблагодарил за то, что она так живо интересуется его работой. Он погладил ее по голове.

— Если захочешь, мы еще вернемся к этому разговору, — заключил он. — Но теперь мне надо идти в лабораторию. Дело не ждет.

Ким извинилась, что оторвала его от работы, и пошла к коттеджу.

15

Четверг, 29 сентября 1994 года

В течение нескольких следующих дней Ким не раз испытывала соблазн начать принимать «ультра». Постепенно усиливающаяся тревога и нарастающее беспокойство, наконец, привели ее к бессоннице. Но каждый раз, когда она уже была готова проглотить капсулу со снадобьем, какая-то сила удерживала ее от этого шага.

Ким пыталась использовать свою тревогу как стимул к полезной деятельности. Ежедневно она проводила в замке по десять часов и уходила домой только тогда, когда рукописные строчки старинных писем и документов начинали сливаться у нее перед глазами. К сожалению, ее титанические усилия ни к чему не приводили. Отчаявшись найти еще что-либо, касающееся Элизабет, она стала надеяться, что ей удастся обнаружить хотя бы какой-нибудь документ семнадцатого века, — просто для того, чтобы не потерять окончательно надежду.

Присутствие в замке водопроводчиков стало очень полезным, рабочие отвлекли ее от мрачных мыслей и нисколько ей не докучали. Во всяком случае, делая перерыв в поисках, Ким знала, что ей будет с кем поговорить. Она с удовольствием наблюдала, как они работают. Особенно ее заинтересовало, как они соединяют трубы с помощью паяльной лампы.

Единственным признаком того, что в замке ночевали сотрудники лаборатории, были следы грязи, которую они приносили с собой с улицы. Комочки земли лежали у входов во флигели. Хотя в самом факте не было ничего неожиданного, Ким удивило количество грязи. Ее было слишком много.

Эдвард продолжал пребывать в бодром, счастливом и приветливом состоянии. При этом он был по-прежнему очень напорист и настойчив. Он даже сделал жест, который напомнил ей о первых днях их знакомства, — прислал букет цветов, к которому была приколота записка: «В знак любви и признательности».

Единственный сбой в его поведении произошел утром в четверг, когда Ким как раз собиралась отправиться в замок. Эдвард ворвался в переднюю в весьма дурном расположении духа, можно сказать, просто в ярости. Не контролируя себя, он швырнул на телефонный столик свою записную книжку, чем поверг Ким в ужас,

— У тебя что-нибудь случилось? — спросила она.

— Вот уж действительно, черт возьми, случилось! Ничего хорошего не произошло, — сказал он. — Мне приходится идти сюда, чтобы воспользоваться телефоном. Стоит мне в лаборатории подойти к аппарату, как эти придурки толпой следуют за мной и слушают каждое мое слово. Это выводит меня из себя.

— А почему бы тебе не воспользоваться телефоном в приемной? Там же никого не бывает, — предложила Ким.

— Пробовал. Они и там подслушивают.

— Сквозь стены? — поинтересовалась Ким.

— Мне надо позвонить начальнику проклятого лицензионного отдела университета, — пожаловался Эдвард, проигнорировав замечание Ким. — Этот кретин затеял против меня настоящую вендетту.

Эдвард открыл книжку и начал искать номер телефона.

— Может быть, он просто пытается хорошо исполнять свои обязанности? — спросила Ким, зная, что нарывается на неприятности.

— Ты думаешь, что его работа заключается в том, чтобы травить меня? — закричал Эдвард. — Это просто невероятно! Вот бы никогда не подумал, что этот толстокожий идиот может выкинуть такой трюк. Ведь хватило же ума!

Ким почувствовала, что у нее от страха сильно забилось сердце. Она сразу вспомнила, как он швырял в камин бокал. Она боялась заговорить и стояла молча.

— Ну ладно, — сказал Эдвард. Голос его звучал совершенно спокойно. Он улыбался. — Такова жизнь. Бывают взлеты, бывают и падения.

Он сел и набрал номер.

Ким позволила себе немного расслабиться, но не сводила глаз с Эдварда. Она слышала, как он вполне корректно разговаривал с человеком, которого только что поносил последними словами. Повесив трубку, Эдвард отметил, что его собеседник все-таки способен прислушиваться к доводам разума.

— Уж коли я пришел, — заявил Эдвард, — пойду, приберу наверху. Ты мне, кстати, говорила об этом вчера. — Эдвард встал и пошел к лестнице.

— Ты уже убирал у себя сегодня. Я заглядывала к тебе утром. Там полный порядок.

Эдвард остановился и в растерянности поморгал.

— Я уже все сделал? — спросил он. Потом добавил: — Это же прекрасно, значит, я могу сразу отправляться в лабораторию.

— Эдвард! — Ким окликнула его, когда он был уже в дверях. — Ты здоров? В последнее время ты постоянно забываешь какие-то мелочи.

— Это правда! — Эдвард рассмеялся. — Я стал немного забывчив. Но я никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо. Я просто перегружен работой. Но в конце туннеля уже забрезжил свет, скоро все мы станем сказочно богаты. Это, между прочим, касается и тебя. Я говорил со Стентоном о том, чтобы выделить тебе часть акций, и он согласился. Так что ты получишь немалую часть прибыли.

— Я трепещу от восторга, — фыркнула Ким.

Она подошла к окну и стала наблюдать, как Эдвард идет в лабораторию. Она смотрела долго, мучительно пытаясь разобраться в его поведении. Он очень сердечно относился к ней, но оставался непредсказуемым.

Порывистым движением Ким достала из сумочки ключи от машины и решила ехать в город. Ей нужно было поговорить с профессионалом, с чьим мнением можно было бы считаться. Как хорошо, что у Киннарда еще не кончилась командировка. Она узнала в справочной телефон хирургии и позвонила на пейджер отделения.

Полчаса спустя она ждала его в кафе, грея руки, обхватив чашку чаю. Он появился в назначенное время. Приехал прямо из госпиталя, так как был одет в хирургическую форму.

— Надеюсь, я тебе не очень помешала? — спросила Ким, когда он сел напротив нее.

— Я очень рад тебя видеть, — заверил Киннард.

— Мне надо кое о чем тебя спросить. Может забывчивость быть побочным эффектом приема психотропного препарата?

— Несомненно, может, — ответил он. — Но с оговоркой, что на свете существует масса факторов, которые могут влиять на кратковременную память. Это неспецифичный симптом. Твой вопрос надо понимать так, что у Эдварда возникли расстройства памяти?

— Я могу рассчитывать на твое участие? — спросила она.

— Я уже говорил тебе об этом. Что, Эдвард и его команда продолжают принимать препарат?

Ким кивнула.

— Психи! — разозлился Киннард. — В конце концов, они нарвутся на крупные неприятности. Ты не заметила еще каких-нибудь эффектов?

Ким коротко рассмеялась.

— Ты мне не поверишь, — проговорила она, — но реакция на прием лекарства просто поразительная. Пока они его не принимали, постоянно ругались, и настроение у них было неважное. А теперь все прекрасно и удивительно. Они ведут себя так, словно пришли на бал, хотя работают как бешеные.

— Это можно расценивать как хороший эффект, — заключил Киннард.

— В каком-то смысле — да, — признала Ким. — Но когда с ними побудешь некоторое время, появляется какое-то странное ощущение. Они страшно похожи друг на друга, и с ними скучно, несмотря на их жизнерадостность и трудолюбие.

— Это звучит как цитата из «Прекрасного нового мира», — усмехнулся Киннард.

— Не смейся, — взмолилась Ким. — Мне в голову пришло то же самое сравнение. Но это слишком высокая философия, а меня тревожат более земные вещи. Меня беспокоит забывчивость Эдварда, касающаяся всяких глупых досадных мелочей. И забывчивость эта постепенно усиливается. Я не знаю, правда, происходит ли это с другими членами группы.

— Что ты собираешься делать? — спросил Киннард.

— Не знаю, — ответила Ким. — Я надеялась, ты сможешь либо подтвердить мои опасения, либо рассеять их. Но ты не сделал ни того, ни другого.

— С определенностью тебе никто в мире этого не скажет, — признал Киннард. — Но постарайся подумать вот о чем: способность к восприятию в очень большой степени подвержена влияниям надежд и ожиданий. Вот почему в медицинских исследованиях воздействия препарата применяется двойной слепой метод. Возможно, тебя мучают нехорошие предчувствия неблагоприятных последствий приема препарата, и ты видишь изменения в слишком черном свете. Такая возможность не исключена. Я знаю, что Эдвард очень умен, и мне кажется, что он ни при каких обстоятельствах не перейдет грань оправданного риска.

— В твоих словах есть рациональное зерно, — согласилась Ким. — Это верно, я сама не понимаю, что, собственно говоря, вижу. Может, все это плод моего воображения. Но я так не думаю.

Киннард посмотрел на стенные часы и извинился. Ему надо срочно идти, скоро операция.

— Прости, что я так спешу, но я пробуду здесь еще несколько дней, и мы сможем поговорить более подробно. Если не успеем, то встретимся в реанимации в Бостоне.

Прощаясь, Киннард крепко пожал ей руку, она поблагодарила его за то, что он ее выслушал.

Вернувшись в имение, Ким направилась прямо в замок. Она поговорила с водопроводчиками, которые заверили ее, что работа продвигается успешно, но для полного ее завершения им потребуется еще несколько дней. Они также предложили проверить состояние водопровода в крыле для гостей. Ким предоставила решение им самим.

Перед тем, как спуститься в винный погреб, Ким окинула взглядом вход в крыло для слуг. Она была поражена. Пол покрывали комья грязи, листья и сучья. В углу около двери валялся пустой пакет от китайского супа-полуфабриката.

Ругнувшись от души, Ким пошла в туалет, взяла ведро и швабру и вымыла лестничную клетку. Они наследили до самого входа в спальни.

Все вымыв, Ким пошла к входной двери и положила перед ней коврик. Она решила, было оставить там угрожающую записку, но передумала, ей показалось, что наличие коврика само по себе будет достаточным напоминанием.

Наконец, Ким спустилась в прохладную глубину подвала и принялась за работу. Хотя за последние дни ей не удалось найти ни одного документа семнадцатого века, сортировка бумаг сама по себе отвлекала ее от мрачных мыслей. Вот и на этот раз, занявшись разбором архива, она постепенно начала успокаиваться.

В час дня Ким сделала перерыв. Она вернулась в коттедж, выпустила Шебу погулять и поела. Прежде чем вернуться в замок, она загнала кошку в дом. В замке она несколько минут поболтала с водопроводчиками, полюбовалась, как ловко Альберт с помощью паяльной лампы посадил заплату на трубу, и направилась работать, на этот раз на чердак.

Ким уже почти отчаялась найти что-либо стоящее, когда внезапно наткнулась на целую кипу документов, относящихся к интересующему ее времени. С бьющимся сердцем она подтащила эти бумаги поближе к слуховому окну.

То, что письма были деловыми, ее нисколько не удивило. Некоторые из них были написаны рукой Рональда, чей почерк она уже хорошо знала. Вдруг у Ким перехватило дыхание. Из стопки таможенных деклараций и счетов на оплату погрузки она извлекла частное письмо, отправленное Рональду Томасом Гудменом.

17 августа 1692 года

Город Салем

Сэр!

Многие силы зла, подобно чуме, поразили наш богобоязненный город. Весьма прискорбно, что мне пришлось оказаться вовлеченным помимо моей воли в эти злодеяния. У меня начинает болеть душа, когда я осознаю, что Вы плохо думаете обо мне и о том долге, который мне, как члену городского собрания, пришлось исполнить. Ваше предвзятое ко мне отношение выразилось в том, что Вы отказались говорить со мной, хотя я желал коснуться вещей, кои могли представить интерес для нас обоих. Действительно, верно, что я добросовестно и с именем Божьим на устах свидетельствовал против Вашей покойной жены во время слушаний и самого суда. Если помните, когда Вы уезжали, Вы просили меня не оставлять помощью супругу Вашу, если появится нужда в такой помощи. Памятуя о Вашей просьбе, я и пришел к Вам один раз, чтобы предложить свою помощь Вашей супруге, поелику она будет вней нуждаться. В тот поистине судьбоносный день я нашел двери Вашего дома приоткрытыми, хотя в поле дул очень холодный ветер. На кухне стоял стол, на котором нетронутыми находились блюда и напитки, словно обед только что прерван. Но все остальное в доме было перевернуто вверх дном и разбито, а на полу там и сям виднелись капли крови. Мне стало страшно — не случился ли индейский набег и не пострадали ли Ваши домочадцы. Но Ваших собственных детей и девочек-сироток я нашел в целости и сохранности наверху, куда они забились в диком страхе. Они поведали мне, что Ваша добрая жена, с которой случился страшный припадок, убежала в хлев. Припадок случился с ней во время еды, она потеряла человеческий облик и, как я уже сказал, убежала на скотный двор, под навес для скота. Трепеща, я отправился в хлев и, заглянув в темноту, окликнул Вашу супругу. Она выбежала с совершенно дикими глазами, чем немало меня напугала. Ее руки и платье были забрызганы кровью, и при ней было ее произведение. Я не рискнул оставаться долее с ней, дабы не подвергать себя риску. Ваша скотина была также невероятно напугана, однако все животные уцелели. Все это истинная правда, да поможет мне Бог.

Остаюсь Ваш друг и сосед, Томас Гудмен.

— Бедные люди, — пробормотала Ким.

Это письмо в отличие от всех других, которые она до сих пор находила в семейном архиве, внушило ей почти такой же ужас, как и те книги о салемской трагедии, что она прочитала. Ким почувствовала острую жалость ко всем, кто оказался так или иначе причастен к этому делу. Она чувствовала, как Томаса раздирают надвое чувство дружбы и религиозный долг, того, что он считал истиной. Ким почти физически ощущала его боль и растерянность. Она всем сердцем сочувствовала Элизабет, которая ядовитой плесенью была доведена до такой степени помешательства, что смертельно напугала собственных детей. Ким легко было представить, что бесхитростный ум семнадцатого века не мог приписать такое ужасающее и необъяснимое поведение ничему иному, кроме как колдовству.

Размышляя об этом, Ким вдруг осознала, что в письме было что-то еще, очень встревожившее ее. Это было что-то новое — упоминание о крови и намек на возможное насилие. Ким не могла даже вообразить, что делала Элизабет в хлеву со скотиной, хотя и понимала, что это может быть очень важным.

Ким снова заглянула в письмо. Перечитала предложение, в котором Томас писал, что вся скотина уцелела, несмотря на то, что Элизабет была вся в крови. Это непонятно, если только Элизабет не причинила себе какое-то увечье. Сама мысль о членовредительстве повергла Ким в ужас. Она содрогнулась. Она укрепилась в этой мысли, вспомнив, что Томас писал о каплях крови на полу кухни. Однако в этой же фразе он писал о перевернутых и разбитых вещах, так что рана могла быть нанесена непреднамеренно.

Ким вздохнула. Она совсем запуталась, но одно ей было совершенно ясно: отравление этим грибком могло спровоцировать человека на вспышку насилия. Ким решила немедленно сообщить об этом Эдварду и всем сотрудникам.

Зажав в руке письмо, Ким вышла из замка и почти бегом кинулась в лабораторию. Запыхавшись, она влетела в помещение. Войдя туда, Ким поразилась: она попала в самый разгар праздника.

Все сотрудники весело приветствовали Ким, приглашая ее к одному из лабораторных столов, где они собрались тесным кружком, откупорив бутылку шампанского. Она попыталась отказаться от наполненной мензурки, но ее и слушать не хотели. Ей снова, в который раз, показалось, что она попала в компанию беспечных школьников.

Как только представилась возможность, Ким отозвала Эдварда в сторонку, чтобы спросить его, что, собственно, происходит.

— Элеонор, Глория и Франсуа только что совершили химико-аналитическое чудо, — объяснил Эдвард. — Они определили структуру одного из белков, связывающих «ультра». Это огромный прорыв вперед, что позволит нам модифицировать молекулу «ультра» и, если потребуется, сделать это так, чтобы модифицированное соединение связывалось с тем же самым белком.

— Я очень рада за вас, — искренне проговорила Ким. — Но я хочу показать тебе кое-что. Ты просто обязан это увидеть.

Она дала ему письмо.

Он быстро пробежал его глазами. Подняв взгляд на Ким, подмигнул ей.

— Прими мои поздравления. Это твоя самая удачная находка. — Посмотрев в сторону группы сотрудников, он крикнул: — Эй, ребята, послушайте-ка, Ким нашла самое блестящее доказательство того, что Элизабет была действительно отравлена плесенью. Это письмо подойдет для публикации в «Сайенс» еще больше, чем запись из дневника Элизабет.

Исследователи заинтересованно сгрудились вокруг Эдварда и Ким. Эдвард отдал им письмо и попросил прочитать.

— Здорово, — сказала Элеонор, передавая письмо Дэвиду. — Здесь даже упоминается, что она ела как раз перед припадком. Это очень четко доказывает, насколько быстро действует алкалоид. Она, наверное, успела откусить только маленький кусочек хлеба.

— Хорошо, что вам удалось удалить галлюциногенную цепь, — произнес Дэвид. — Я бы не хотел в одно прекрасное утро проснуться в обществе коров.

Все, кроме Ким, рассмеялись. Она посмотрела на Эдварда и, подождав, пока он закончит смеяться, спросила, не беспокоит ли его упоминание о насилии, которое содержится в этом письме.

Эдвард снова взял в руки письмо и прочел его более внимательно.

— А ты права, — согласился он с Ким, закончив повторное чтение. — Думаю, нам не следует использовать это письмо для статьи. Оно может вызвать ненужные нам кривотолки. Несколько лет назад нечто подобное случилось после телевизионного ток-шоу, где было сказано, что прозак может спровоцировать у больного вспышку склонности к насилию. Эту проблему удалось решить после проведения тщательных статистических исследований. Оказалось, произошло простое недоразумение. Мне не хочется, чтобы то же самое случилось с «ультра».

— Если природный алкалоид вызывал склонность к насилию, то это наверняка связано с галлюциногенной цепью, — предположила Глория. — Об этом можно написать в статье.

— Здесь нельзя ни за что ручаться, — предостерег Эдвард. — Кто знает, что может взбрести в голову какому-нибудь чокнутому журналисту? Я не хочу никаких, даже малейших, намеков, которые могут вызвать призрак насилия.

— Но может быть, пункт о возможной склонности к насилию стоит внести в протокол клинических испытаний? — предложила Ким. — И если такой вопрос возникнет, вам будет, чем ответить.

— А знаете, это чертовски хорошая идея, — поддержала ее Глория.

Несколько минут группа оживленно и дружелюбно обсуждала предложение Ким. Воодушевленная тем, что к ее мнению прислушиваются, Ким предложила им также внести в протокол возможные провалы кратковременной памяти, сообщив, что она наблюдала их в поведении Эдварда.

Эдвард добродушно посмеялся, поддержанный другими членами своей команды.

— Что из того, что я один раз дважды почистил зубы? — спросил он, еще больше развеселив окружающих.

— Мне кажется, пункт о нарушениях кратковременной памяти так же важен, как и пункт о насилии, — согласился с Ким Курт. — Дэвид тоже стал необычайно забывчив. Я это заметил, когда мы поселились в замке в соседних комнатах.

— Уж кто бы говорил, — усмехнулся Дэвид и рассказал всем, что накануне Курт второй раз позвонил своей подруге, поскольку забыл, что уже звонил ей за несколько минут до того.

— Я думаю, ей это даже понравилось, — заметила Глория.

Курт шутливо ударил Дэвида по плечу.

— Ты это говоришь только потому, что сам сделал то же позавчера, когда звонил жене, — напомнил он.

Ким посмотрела, как Дэвид и Курт шутливо боксировали, и вдруг заметила, что кисти рук Курта покрыты порезами и ссадинами. Рефлекс медицинской сестры сработал мгновенно. Ким предложила Курту осмотреть порезы.

— Не стоит, — отказался он. — Это совсем не так страшно, как кажется. Меня эти царапины нисколько не беспокоят.

— Вы упали с мотоцикла?

— Надеюсь, что нет, — рассмеялся Курт. — Я не помню, где я порезался и поцарапался.

— Это производственная травма. — Дэвид показал свои руки, которые отличались от рук Курта только тем, что царапины и порезы не были столь глубокими. — Это означает только, что на работе мы сдираем кожу на пальцах до костей.

— Все это связано с тем, что мы работаем по девятнадцать часов в сутки, — вмешался Франсуа. — Удивительно, что мы еще можем вообще что-то делать.

— Мне кажется, что нарушения кратковременной памяти — это действительно побочный эффект приема «ультра», — настаивала Ким. — У вас у всех есть это нарушение.

— У меня нет, — проговорила Глория.

— У меня тоже, — поддержала ее Элеонор. — Мой ум и память никогда не были такими ясными, какими они стали после начала приема «ультра».

— Полностью присоединяюсь, — сказала Глория. — Франсуа прав. Мы просто слишком много работаем.

— Секундочку, Глория, — напомнила вдруг Элеонор. — А ты ведь все-таки стала забывчивой. Вчера утром ты оставила свой халат в ванной, а потом устроила истерику, не найдя его у кровати.

— Не было у меня никакой истерики, — спокойно возразила Глория. — Да и потом, это не имеет никакого отношения к «ультра». Я и раньше забывала о подобных мелочах, например, о том, куда деваю мои вещи.

— Как бы то ни было, — проговорил Эдвард, — Ким совершенно права. Провалы в кратковременной памяти надо отнести за счет приема «ультра», и они должны быть внесены в клинические протоколы. Но этот факт отнюдь не столь трагичен, чтобы лишить нас сна и покоя. Даже если он подтвердится, то будет относиться к рангу вполне оправданного риска в свете способности данного препарата улучшать ментальную функцию.

— Я согласна, — сказала Глория, — Эйнштейн тоже забывал о всяких житейских мелочах, когда формулировал свою теорию относительности. Мозг сам решает, какие приоритеты держать в процессоре, а какие могут и подождать. Не так уж важно, в конце концов, сколько раз за утро вы чистите зубы.

Громко хлопнула входная дверь. Этот звук привлек всеобщее внимание, так как гости были редким явлением в лаборатории. Все взоры повернулись к двери. Она открылась, и на пороге возник Стентон собственной персоной.

Его появление было встречено ликованием и троекратным «ура». От растерянности Стентон застыл в дверях.

— Что здесь происходит? — спросил он. — Сегодня нерабочий день?

Элеонор поднесла ему мензурку с шампанским.

— Позвольте предложить небольшой тост, — торжественно провозгласил Эдвард, подняв свой «бокал». — Мы хотим выпить за твой поганый характер, который заставил нас принимать «ультра». Теперь мы каждый день наслаждаемся плодами такого решения.

Все дружно рассмеялись и выпили, включая Стентона.

— Это действительно прекрасно, — продолжал Эдвард. — Мы научились брать друг у друга кровь на анализ и регулярно сдавать мочу.

— Все, кроме Франсуа, — поддразнила француза Глория. — Он почти всегда забывает.

— У нас были кое-какие проблемы, некоторые из наших людей упорствовали, — признал Эдвард, — но мы нашли выход из положения. Мы заклеили крышку унитаза скотчем и написали сверху: «Храни ее как зеницу ока».

Раздался новый взрыв хохота. Дэвиду и Глории пришлось даже поставить мензурки на стол, чтобы не расплескать шампанское.

— У вас очень счастливая группа, — заметил Стентон.

— У нас есть для этого все основания, — заверил Эдвард.

Он поведал Стентону хорошую новость об открытии структуры связывающего «ультра» белка. Эдвард частично смог обнадежить Стентона в успехе, сославшись на то, что «ультра» обостряет психическую активность и улучшает мышление.

Воспользовавшись появлением Стентона, Ким извинилась и покинула лабораторию. Она нисколько не жалела, что приходила сюда. Ей казалось, что она исполнила свой долг, предложив включить пункты о склонности к насилию и о нарушениях кратковременной памяти в протоколы клинических испытаний «ультра».

Ким решила вернуться в замок. Первое, что она хотела сделать, это положить письмо Томаса Гудмена в ящик с Библией, где находились все материалы, касающиеся Элизабет. Подходя к замку, она увидела, как из-за деревьев выехал полицейский джип. Очевидно, водитель увидел ее, потому что машина, свернув с дороги, направилась прямо к ней.

Ким остановилась и стала ждать. Машина подъехала, и из нее вышли те же полицейские.

Билли подошел к Ким и в знак приветствия приложил два пальца к полям головного убора.

— Надеюсь, мы не очень обеспокоили вас?

— Еще что-нибудь случилось? — поинтересовалась Ким.

— Мы хотели спросить, не было ли у вас каких-то новых неприятностей после гибели собаки? — спросил Билли. — В округе творится какая-то эпидемия вандализма, словно День всех святых наступил месяцем раньше.

— На День всех святых в Салеме обычно творится что-то невообразимое, — добавил Гарри, — мы, полицейские, ненавидим этот праздник.

— В чем выражается этот вандализм? — удивилась Ким.

— Обычная ерунда, — ответил Билли. — Перевернутые мусорные ящики, разбросанный по лужайкам мусор. Продолжают пропадать кошки и собаки. Мы нашли несколько трупов в районе Гринлаунского кладбища.

— Мы очень встревожены. Возможно, в округе завелось какое-то бешеное животное, — предположил Гарри. — Так что держите свою кошечку дома, а то имение у вас большое и все поросло лесом.

— Мы думаем, что местные ребятишки тоже присоединились к этому делу, пошли, так сказать, по проторенной дорожке, — проговорил Билли. — Они подражают действиям этого животного. Уж очень много безобразий творится, одному зверю не под силу. Я хочу сказать, много ли мусорных ящиков может опрокинуть за одну ночь один енот? — Он засмеялся.

— Я очень благодарна вам за этот визит и за предупреждение, — сказала Ким. — У нас не было никаких неприятностей после гибели пса, а я позабочусь, чтобы моя кошка больше не появлялась на улице.

— Если у вас случится что-нибудь подозрительное, немедленно дайте нам знать, — попросил Гарри. — Мы хотим раскопать это дело, пока все не зашло слишком далеко.

Ким посмотрела, как полицейская машина развернулась и поехала к выходу из имения. Она уже собиралась войти в замок, когда услышала, что ее окликает Стентон. Обернувшись, она увидела, как он выходит из лаборатории.

— Какого дьявола здесь делает полиция? — спросил он, подходя ближе.

Ким рассказала ему о подозрениях полиции, что по Округе бродит бешеное животное.

— Вечно у них что-то случается, — проворчал Стентон. — Слушай, я хочу поговорить с тобой об Эдварде. У тебя найдется минутка?

— Найдется, — ответила Ким, теряясь в догадках, о чем хочет побеседовать с ней Стентон. — Где?

— Прямо здесь. Лучшего места не придумаешь, — ответил Стентон. — С чего же начать? — Минуту он напряженно раздумывал, потом посмотрел Ким в глаза. — Знаешь, в последнее время я немного сбит с толку тем, как ведет себя Эдвард. Другие тоже не лучше… Каждый раз, когда я заглядываю в лабораторию, они меня страшно удивляют. Пару недель назад там было грустно и тихо, как в морге. Теперь меня ужасает их безудержное веселье. У них такая обстановка, словно они празднуют уход в отпуск, но ведь они работают как звери, еще больше, чем раньше. Я не могу сразу оценить их искрометные тонкие шутки — настолько они все остроумны и талантливы. Когда я оказываюсь в лаборатории, то чувствую себя непроходимым тупицей. — Стентон рассмеялся, потом продолжил: — Эдвард стал таким раскованным и напористым, что временами напоминает мне меня.

Ким прикрыла рукой рот. Ее рассмешила самокритичная проницательность Стентона.

— Это совсем не смешно, — пожаловался тот. — Еще немного, и Эдвард захочет стать предпринимателем и капиталистом. Он хочет заняться проблемами бизнеса, а я, к сожалению, не могу поговорить с ним с глазу на глаз. Сейчас мы столкнулись с ним, как два барана, в вопросе, откуда взять еще денег. Способный ученый стал настолько жадным, что не хочет пожертвовать ни одного цента из возможных дивидендов. За одну ночь он претерпел невиданную метаморфозу — из ученого аскета превратился в ненасытного капиталиста.

— Зачем ты мне об этом рассказываешь? — поинтересовалась Ким. — Я не имею никакого отношения к «Омни» и не собираюсь иметь.

— Я просто надеюсь, что ты сможешь поговорить с Эдвардом, — попросил Стентон. — Понимаешь, я не могу, находясь в здравом уме, занимать деньги из сомнительных и грязных источников, а потом отмывать их через иностранные банки. Угораздило же меня сболтнуть об этом! Такой ход таит в себе большой риск, и я говорю не о финансовом риске. Это угроза жизни и репутации. Овчинка просто не стоит выделки, финансовая сторона дела должна быть предоставлена мне, и только мне, так же как научными проблемами должен заниматься только Эдвард.

— Тебе не показалось, что Эдвард стал слишком забывчив? — спросила Ким.

— Нисколько, черт возьми! — воскликнул Стентон. — Его ум остер как бритва. Просто он сущий младенец в финансовых делах.

— Я же замечаю, что он очень рассеян в житейских мелочах. Его сотрудники сегодня признали, что и они тоже стали весьма забывчивыми.

— У Эдварда я не заметил никакой рассеянности, — заявил Стентон. — Но мне показалось, у него какие-то параноидальные симптомы. Всего несколько минут назад нам пришлось выйти на улицу, чтобы поговорить. Он боялся, что нас подслушают.

— Подслушает кто? — поинтересовалась Ким.

— Его сотрудники, как я полагаю, — пожал плечами Стентон. — Он не говорил, а я не спрашивал.

— Сегодня утром он пришел домой звонить по телефону, заявив, будто не может сделать это из лаборатории, потому что там его разговор подслушают, — подхватила Ким. — Он боится, что у стен тоже есть уши.

— Ну, это уж точно какая-то паранойя, — констатировал Стентон. — Но в его защиту могу сказать, что, возможно, это я научил его излишней бдительности своими напоминаниями о необходимости сохранения тайны.

— Стентон, все это начинает меня очень тревожить, — призналась Ким.

— Не говори так, — жалобно произнес Стентон. — Я рассказал тебе все это, чтобы уменьшить свое беспокойство, а ты…

— Я очень обеспокоена тем, что забывчивость и паранойя могут быть побочными эффектами действия «ультра».

— Я не хочу этого слышать. — Стентон закрыл уши руками.

— Они должны немедленно прекратить прием лекарства, — настаивала Ким. — И ты прекрасно это понимаешь. Ты должен их остановить.

— Я? — поразился Стентон. — Я минуту назад говорил тебе, что могу отвечать только за финансы. Я не желаю вмешиваться в научную сторону изысканий, тем более что они заверили меня, что прием лекарства поможет быстрее оценить его свойства. К тому же, может быть, эта забывчивость и явления паранойи — следствие слишком напряженного труда. Эдвард знает, что делает. В своем деле он дока.

— Предлагаю тебе сделку, — проговорила Ким. — Ты постараешься убедить Эдварда прекратить прием «ультра», я же попытаюсь убедить его не вмешиваться в финансовые дела компании.

Лицо Стентона приняло такое выражение, словно он получил удар ножом в спину.

— Это очень забавно! — воскликнул он. — Я вынужден торговаться с собственной двоюродной сестрой.

— Мне эта сделка кажется совершенно разумной, — возразила Ким. — Мы просто поможем друг другу.

— Не могу ничего тебе обещать, — отрезал Стентон.

— Я тоже, — заявила Ким.

— Когда ты поговоришь с ним? — спросил Стентон.

— Сегодня вечером, а ты?

— Я сейчас же вернусь в лабораторию, чтобы не откладывать разговор на потом, — ответил Стентон.

— Итак, сделка состоялась? — уточнила Ким.

— Кажется, да, — неохотно согласился Стентон. Он протянул Ким руку, и она пожала ее.

Ким смотрела, как Стентон возвращается в лабораторию. Куда девалась его пружинистая уверенная походка? Он шел, волоча ноги, как старик, руки его висели как плети, будто в каждой он тащил по тяжеленному чемодану. Ким почувствовала острую жалость, она понимала, как расстроен Стентон. Ведь он, нарушая свои принципы, вложил в «Омни» весь наличный капитал.

Поднявшись на чердак, Ким подошла к слуховому окну, выходившему на лабораторию, как раз в тот момент, когда Стентон входил в здание. Она не рассчитывала, что он добьется успеха и уговорит Эдварда прекратить прием «ультра», но, во всяком случае, ее совесть будет чиста. Она предприняла все, что было в ее силах.

В этот вечер Ким сделала над собой усилие и дождалась возвращения Эдварда, хотя он появился дома только во втором часу ночи. Она читала, когда услышала, как хлопнула входная дверь и на лестнице послышались тяжелые шаги Эдварда.

— Вот это да! — воскликнул он, заглядывая в спальню Ким. — Должно быть, книжка чертовски интересна, если ты до сих пор не спишь.

— Я нисколько не устала и не хочу спать, — сказала Ким. — Входи.

— Я страшно вымотался, — признался Эдвард. Он вошел в комнату и, широко зевнув, рассеянно погладил Шебу. — Мне бы сейчас только до кровати добраться. После полуночи во мне словно срабатывает часовой механизм. Это просто удивительно, как быстро я засыпаю, стоит мне устать. Если я сяду, то, скорее всего, через пару минут усну, но стоит мне лечь, тут уж ничто меня не удержит, я отрубаюсь в момент.

— Я это заметила, — согласилась Ким. — Ночью в воскресенье ты даже не успел выключить свет.

— Мне надо было бы обидеться на такие слова, — проговорил Эдвард. Он блаженно улыбался. — Но я не стану этого делать. Я же понимаю, что они продиктованы заботой обо мне.

— Ты собираешься рассказать мне, о чем вы говорили? — спросила Ким.

— А ты будто не знаешь, — язвительно заметил Эдвард. — У Стентона вдруг пробудилась трогательная забота о моем здоровье. Я понял, что ты стоишь за его спиной, как только он открыл рот. Сочувствие чужим проблемам не в его характере, раньше я такого за ним не замечал.

— Он рассказал тебе о нашей сделке? — спросила Ким.

— О какой еще сделке? — удивился Эдвард.

— Он согласился попробовать уговорить тебя прекратить прием лекарства в обмен на то, что я попробую убедить тебя оставить финансовую сторону «Омни» на попечение Стентона.

— И ты, Брут, — шутливо промолвил Эдвард. — Как это — прекрасно. Два самых близких мне человека сговариваются за моей спиной.

— Ты же сам признал, что нами движет забота о твоих интересах.

— Мне кажется, я сам могу решить, что для меня лучше, — дружелюбно произнес Эдвард.

— Но ты очень изменился. Даже Стентон отметил, что ты изменился настолько, что стал похож на него.

Эдвард от души расхохотался.

— Как здорово! — воскликнул он. — Я всегда мечтал стать таким раскованным и незакомплексованным, как Стентон. Жаль, что мой отец слишком рано умер. Сейчас он был бы мной доволен.

— Это не так забавно, как ты хочешь представить! — возмутилась Ким.

— Я нисколько не шучу, — парировал Эдвард. — Я просто наслаждаюсь тем, что я теперь напорист, а не робок и застенчив.

— Но это же очень опасно — принимать непроверенное лекарство, — настаивала Ким. — Кроме того, тебя разве не беспокоит этическая сторона вопроса: ты приобретаешь определенные черты характера, принимая химическое соединение, а не на основе своего жизненного опыта? Это фальшивка, и она очень похожа на надувательство.

Эдвард присел на край кровати Ким.

— Если я сейчас усну, тебе придется вызывать подъемный кран, чтобы перетащить меня в мою постель, — усмехнулся и зевнул, прикрыв кулаком рот. — Слушай, прелесть моя. «Ультра» не непроверенный препарат, он просто не полностью проверен. Но он не токсичен, а это очень важно. Я буду принимать его до тех пор, пока не появятся серьезные побочные эффекты, в чем я искренне сомневаюсь. Что касается второго пункта, мне совершенно ясно, что нежелательные черты характера, в моем случае это застенчивость, только усиливаются в результате приобретения жизненного опыта. Прозак при длительном лечении, а теперь «ультра» — причем намного быстрее — открыли во мне реального, настоящего меня, человека, чья личность была подавлена серией неудачных жизненных опытов, которые сделали меня совершенно неуклюжим и неловким созданием. Моя теперешняя личность — это не продукт действия «ультра» и это не фальшивка. Моя теперешняя личность смогла выступить на первый план, несмотря на наличие нейронных сетей, которые привыкли отвечать на различные жизненные коллизии однозначной реакцией избегания и застенчивости.

Эдвард улыбнулся и ободряюще похлопал Ким по ноге через одеяло.

— Смею тебя заверить, что я никогда в жизни так хорошо себя не чувствовал. Верь мне. Единственное, чем я сейчас озабочен, это тем, что мне надо принимать «ультра» до тех пор, пока нынешние нейронные ответы не сформируются в устойчивую сеть, и когда я прекращу прием этого лекарства, я останусь таким, каков сейчас, а не стану снова застенчивым, неловким слюнтяем, вернувшись в свое прежнее «я».

— Ты говоришь очень убедительно и разумно, — вынуждена была признать Ким.

— Я говорю правду, — настаивал Эдвард. — И я хочу остаться таким. И, наверное, я бы стал таким сам, если бы мой папаша не был редкостным занудой.

— Но что ты скажешь о забывчивости и параноидальной подозрительности? — спросила Ким.

— Какая еще паранойя? — удивился Эдвард.

Ким напомнила ему, как он прибежал домой звонить по телефону и выходил на улицу из лаборатории, чтобы поговорить со Стентоном.

— Это не паранойя! — возмутился Эдвард. — Эти типы в лаборатории, мои драгоценные сотрудники, стали завзятыми сплетниками, каких мне никогда еще не приходилось встречать. Я просто пытаюсь оградить от них и их языков свою личную жизнь.

— Но и Стентону, и мне это показалось паранойей, — заметила Ким.

— Могу заверить тебя, это не так, — улыбнулся Эдвард. Легкое раздражение, которое он испытал, когда его назвали параноиком, быстро прошло. — Насчет забывчивости — это я согласен, но паранойей тут и не пахнет.

— Но почему бы не прекратить прием препарата сейчас и не возобновить его позже, когда работа будет доведена до клинической стадии?

— Какая ты упрямая, тебя, оказывается, совсем нелегко в чем-то убедить, — посетовал Эдвард. — И, к сожалению, сейчас я слишком измотан и не могу больше продолжать этот спор. У меня просто закрываются глаза, ты уж прости. Мы можем возобновить разговор утром, хотя это продолжение нашего давнишнего беспредметного спора. Но сейчас я иду спать.

Эдвард наклонился, поцеловал Ким в щеку и нетвердой походкой вышел из ее спальни. Она слышала, как он несколько минут ходил по своей комнате, а потом до ее слуха донесся его храп. Он уснул моментально.

Пораженная тем, что человек может так быстро уснуть, Ким выбралась из постели. Надев халат, она пересекла холл и вошла в спальню Эдварда. Одежда была в беспорядке разбросана по всей комнате. Эдвард в нижнем белье лежал поверх покрывала, не укрытый одеялом. Свет, как и в воскресенье, он не выключил.

Ким погасила свет. Стоя рядом с кроватью, она поразилась громкости его храпа. Когда она спала с ним, то не слышала ничего подобного. Ким вернулась к себе. Она выключила свет и попыталась уснуть. Но ничего не получилось. Она не могла отключиться и слышала храп Эдварда так отчетливо, словно он находился в одной с ней комнате.

Полчаса спустя Ким вышла в ванную. Она нашла флакон с ксанаксом, который хранился у нее уже несколько лет, и приняла одну бело-розовую продолговатую пилюлю. Ей не очень хотелось принимать лекарство, но она поняла, что, если не сделает этого, ей гарантирована бессонница.

Выйдя из ванной, Ким прикрыла дверь в спальню Эдварда и свою дверь. Устроившись в постели, она продолжала слышать храп, но теперь он звучал приглушенно. Через пятнадцать минут ее начала обволакивать благодатная дремота. Еще несколько минут и она крепко уснула.

16

Пятница, 30 сентября 1994 года

Около трех часов ночи на темных улицах Салема уже не встретишь ни одной машины, и Дэйв Хэлперн чувствовал себя властелином мира. С полуночи он бесцельно курсировал по улицам на своем красном «шеви-камаро» 1989 года. Он уже дважды побывал на Марблхеде, съездил в Денвере и даже посетил Беверли.

Дэйву исполнялось семнадцать лет, и в этом году он заканчивал среднюю школу Салема. По вечерам, после уроков, он подрабатывал в местном «Макдональдсе», платили там прилично, и он смог купить машину, в которую и влюбился по самые уши. Став обладателем машины, он удостоился внимания многих, но особенно ему нравилась благосклонность Кристины Макелрой. Кристина училась на втором курсе колледжа и являлась обладательницей потрясающего тела.

Дэйв посмотрел на тускло светящийся в полумраке циферблат часов на приборном щитке. Наступало его время. Свернув на Дирборн, улицу, где жила Кристина, Дэйв погасил огни, выключил мотор и по инерции бесшумно подкатил к ее дому. Машина остановилась около кленового крыльца.

Ему не пришлось долго ждать. Кристина появилась из-за живой изгороди, окружавшей обшитый досками дом, подбежала к машине и, дрожа от волнения, прыгнула на сиденье. В полумраке блестели белки ее глаз и зубы.

Она скользнула по виниловому покрытию сиденья и плотно прижалась к Дэйву затянутым в колготки бедром.

Напустив на себя безразличный вид, словно полуночное свидание для него дело вполне привычное, Дэйв никак не прореагировал на такое проявление чувств. Он просто, не говоря ни слова, включил мотор. Однако его выдавали руки — они дрожали, и ключи предательски зазвенели. Боясь выдать себя, он украдкой посмотрел на Кристину. Она снисходительно улыбалась, и Дэйв испугался: вдруг она понимает, что он нервничает?

Доехав до угла, Дэйв включил дальний свет. Сразу озарился ночной ландшафт, стали видны летающие по воздуху опадающие с деревьев листья. Обозначились резкие черные тени.

— Все в порядке? Никаких проблем? — спросил Дэйв, внимательно глядя на дорогу.

— Это была какая-то паника, — ответила Кристина. — Не могу понять, чего я боялась, выходя из дома. Мои родители спят без задних ног. Я могла бы спокойно выйти через дверь, так нет, меня понесло вылезать в окно.

Они ехали по улице, в домах по обе ее стороны не светилось ни единого огонька.

— Куда мы едем? — беззаботно спросила Кристина.

— Скоро увидишь, — ответил Дэйв. — Через секунду будем на месте.

В это время они проезжали мимо огромного старого Гринлаунского кладбища. Кристина, прижавшись к Дэйву, старалась рассмотреть ряды могильных камней за оградой.

Дэйв затормозил, и Кристина выпрямилась на сиденье.

— Туда мы не пойдем, — решительно проговорила она. Дэйв улыбнулся, показав свои ослепительно белые зубы.

— Почему нет? — Произнося эти слова, он повернул руль влево, и машина въехала на территорию кладбища. Дэйв быстро включил ближний свет и погасил скорость. Автомобиль теперь передвигался со скоростью пешехода. Из-за ковра опавших листьев дорога просматривалась плохо.

— Боже мой! — то и дело повторяла Кристина, вертя головой и осматривая участки, которые они проезжали. Неясные очертания надгробий вызывали у нее суеверный ужас.

На некоторых из камней, как только на их полированную поверхность падал свет, мерцали какие-то сверхъестественные блики.

Кристина инстинктивно еще теснее прижалась к Дэйву, схватившись одной рукой за его ногу. Дэйв самодовольно улыбался от чувства собственного превосходства.

Они остановились у тихого спокойного пруда, по берегам которого росли плакучие ивы. Дэйв выключил двигатель и запер двери.

— Лишняя осторожность не повредит, — заметил он.

— Может, приоткроем окна? — предложила Кристина. — А то здесь станет жарко, как в печке.

Дэйв принял предложение, но высказал надежду, что комаров будет не слишком много.

Два подростка с некоторой неловкостью посмотрели друг на друга. Потом Дэйв несмело потянулся к Кристине, и они неумело поцеловались. Соприкосновение двух юных существ немедленно воспламенило в их жилах огонь страсти, и они слились в объятии, полном неудержимого желания. Их руки слегка неуклюже скользили по телам друг друга. От жаркого дыхания затуманились окна.

Несмотря на юность и охватившую их любовную лихорадку, Дэйв и Кристина одновременно уловили, что машину кто-то раскачивает. Они оторвались друг от друга и взглянули в запотевшее ветровое стекло. Оба оцепенели от ужаса. На ветровое стекло из темноты бросился бледный белесый призрак, который, обрушившись на переднее стекло, скатился к левой стороне машины.

— Какого черта! — закричал Дэйв, лихорадочно стараясь натянуть на себя брюки, пояс которых болтался где-то возле колен.

Кристина в это время с криком пыталась освободиться от противной грязной руки, которая мертвой хваткой вцепилась ей в волосы. Призрак ухитрился просунуть руку через приоткрытое окно.

— Вот черт! — воскликнул Дэйв, бросив заниматься своими штанами. С его стороны в окно просунулась еще одна рука и, вцепившись ему в горло, вырвала клок из воротника его футболки. Дэйв почувствовал, как по его спине потекла струйка крови.

В панике Дэйв включил мотор своего «камаро». Дернув на себя переключатель скоростей, он резко подал машину назад. Автомобиль тяжело перевалил через каменный бордюр. Кристина пронзительно взвизгнула, ударившись головой о крышу машины. Автомобиль бампером стукнулся о могильный камень, который, не выдержав удара, упал на землю.

Дэйв переключил скорость еще раз, нажал на педаль газа и бросил машину вперед. Он изо всех сил старался справиться с вырывающимся из рук рулевым колесом. Кристина стукнулась о дверцу, затем рикошетом упала на колени Дэйву. Он успел отбросить ее в сторону и увернулся от очередного надгробия.

Включив фары, Дэйв резко развернулся и умудрился выехать на центральную аллею кладбища. Кристина пришла в себя и заплакала.

— Черт возьми, кто бы это мог быть? — крикнул Дэйв.

— Их было двое, — сквозь слезы произнесла девушка. Они выехали с кладбища, и Дэйв, стесывая об асфальт резину, понесся по направлению к городу. Плач Кристины превратился в хныканье, прерываемое временами короткими всхлипываниями. Повернув к себе зеркало заднего вида, она осмотрела свои волосы.

— Он мне попортил всю стрижку. — Она снова безудержно зарыдала.

— В чем они были одеты? — вдруг спросил Дэйв сердито.

— Какая разница? — плача, ответила Кристина.

— На них были белые одежды или что-то в этом роде, они выглядели как призраки.

Дэйв развернул зеркало к себе и посмотрел, не преследуют ли их. Он потер шею и, не веря своим глазам, увидел на ладони кровь.

— Нам не надо было туда ехать, — ныла Кристина. — Я с самого начала это знала.

— Перестань, — бросил Дэйв. — Ничего ты не знала.

— Знала, — настаивала она. — Просто ты меня не спросил, я и промолчала.

— Вот овца! — рассердился Дэйв.

— Кто бы они ни были, они какие-то психи, — сказала Кристина.

— Наверное, ты права, — согласился Дэйв. — Может, они сбежали из Денверского госпиталя. Но как они ухитрились добраться до Гринлаунского кладбища?

Кристина поднесла руки ко рту и промямлила:

— Меня сейчас вырвет.

Дэйв надавил на тормоз и свернул к обочине. Кристина открыла дверь и, перегнувшись вперед, наклонилась над дорогой. Ее стошнило. Дэйв молча молился, чтобы она не испачкала машину.

Девушка откинулась на спинку сиденья. Запрокинув голову, она закрыла глаза.

— Я хочу домой, — всхлипнула она.

— Через секунду будем там, — пообещал Дэйв. Он отъехал от тротуара. В носу стоял кислый запах рвоты. Дэйв очень тревожился за свою машину.

— Мы не должны никому рассказывать об этом, — предупредила Кристина. — Если мои родители узнают, меня засадят дома на полгода.

— Ладно, — согласился Дэйв.

— Ты обещаешь никому не рассказывать? — спросила девушка.

— Обещаю, не волнуйся.

Дэйв погасил огни и свернул на улицу, где жила Кристина. Он остановился, не доезжая нескольких домов до ее крыльца. Он очень надеялся, что у нее не возникнет желания его поцеловать, и вздохнул с облегчением, когда девушка опрометью выскочила из машины.

— Помни, ты обещал.

— Не волнуйся, — заверил Дэйв.

Он видел, как она перебежала лужайку и скрылась за кустами.

У первого же уличного фонаря Дэйв остановился и осмотрел машину. Сзади на бампере виднелась вмятина, этим местом он соприкоснулся с могильным камнем. Но вмятина была не очень большая, ничего страшного. Обойдя машину слева, Дэйв открыл переднюю дверь со стороны пассажира и принюхался. Слава Богу, ничем не пахнет. Закрыв дверь, он обошел машину спереди и только теперь увидел, что исчез левый дворник.

Дэйв выругался сквозь зубы. Ну и ночка, и самое обидное, что с девчонкой ничего не вышло. Сев в машину, он подумал, не разбудить ли ему лучшего друга Джорджа. Дэйву не терпелось рассказать, что произошло. Такое он видел только в старых ужастиках. По дороге к Джорджу Дэйв думал, что потеря дворника — это к лучшему. Если бы он остался на месте, то, пожалуй, Джордж бы ему не поверил.

Ким приняла ксанакс около половины второго ночи и проспала несколько дольше, чем обычно. Проснувшись, она чувствовала какую-то вялость: действие лекарства еще не кончилось. Ей не нравилось подобное ощущение, но она понимала, что это не слишком большая цена за полноценный ночной сон.

Ким провела первую половину дня, приводя в порядок свою хирургическую форму к понедельнику, когда ей надо было выходить на работу. Как это ни было удивительно для нее самой, она прямо-таки рвалась в госпиталь. И не только потому, что испытывала беспокойство по поводу лаборатории и того, что там творилось. За последние две недели ее стали тяготить одиночество и та уединенная затворническая жизнь, которую она вела в Салеме. Особенно одиночество стало донимать ее после того, как она закончила оформление коттеджа.

Однако основной проблемой оставался Эдвард, хотя с того времени, как он начал принимать «ультра», он все время находился в превосходном расположении духа. Совместная жизнь с ним отличалась от того, чего Ким ожидала, хотя когда она начинала размышлять, то не могла понять, а к чему, собственно, она стремилась, когда, подчиняясь непонятному импульсу, пригласила его жить с ней в Салеме. Определенно можно сказать одно: она ожидала, что будет чаще видеть его и делить с ним жизнь в большей степени, чем это произошло на самом деле. И уж она точно не ожидала, что ей придется нервничать из-за того, что он станет принимать экспериментальное лекарство. Как бы то ни было, Ким попала в очень занятную ситуацию.

Приведя форму в порядок, она отправилась в замок. У входа в здание она столкнулась с Альбертом. Она надеялась, что вся работа будет закончена в этот день, но Альберт предупредил, что ему потребуется еще два дня, так как в гостевом флигеле тоже обнаружились неисправности. Он попросил разрешения оставить инструменты в замке на выходные дни. Ким не стала возражать.

Она спустилась вниз и осмотрела вход в крыло для слуг. К ее разочарованию и возмущению, весь пол был опять заляпан грязью. Она вышла за дверь и посмотрела на коврик. Он был в девственно-чистом состоянии. Его попросту не заметили, и никто не думал им пользоваться.

Чертыхаясь, Ким снова взялась за швабру, горько укоряя себя, что вчера не сказала о беспорядке сотрудникам лаборатории.

Ким пересекла дворик и осмотрела вход в крыло для гостей. Там было немного чище, поскольку лестница была покрыта ковром, Ким пришлось достать для уборки старый пылесос. Закончив с этим малоприятным занятием, она решила на этот раз, не откладывая в долгий ящик, поговорить с учеными.

Убрав пылесос, она заставила себя пойти в лабораторию, но по дороге передумала. Ким решила подождать подходящего случая, а не ходить туда специально. Ирония судьбы заключалась в том, что в начале месяца ей не хотелось посещать лабораторию, потому что ее довольно холодно принимали, а теперь она не хотела туда идти в предвкушении слишком уж бурных проявлений радости.

Кончилось все тем, что Ким поднялась по лестнице на чердак и принялась за работу. Находка накануне письма Томаса Гудмена подогрела ее энтузиазм. Время летело быстро, и она не успела заметить, как наступил час обеда.

Возвращаясь в коттедж, Ким проходила мимо лаборатории. Поколебавшись некоторое время, она решила и на этот раз не заходить туда. Она понимала, что просто тянет время, но ничего не могла с собой поделать. Она даже решила поговорить с Эдвардом насчет грязи в замке, а уж он пусть сам разбирается со своими сотрудниками.

После обеда Ким вернулась на чердак, где проработала без перерыва до самого вечера. Единственным документом, относящимся к интересующему ее периоду, оказалась ведомость оценки успеваемости Джонатана Стюарта. Прочитав ее, Ким убедилась, что Джонатан был весьма средним студентом. Согласно цветисто выраженному мнению одного из преподавателей, Джонатан проявлял больше склонности к плаванию в пруду и катанию на коньках по льду Чарльз-Ривер (в зависимости от сезона), нежели к логике, риторике или этике.

Вечером, когда Ким наслаждалась зажаренной на гриле свежей рыбой и зеленым салатом, она увидела пикап службы, развозящей по заказу пиццу, который въехал на территорию имения и направился к зданию лаборатории. Она подивилась тому, что Эдвард и его сотрудники существуют так долго на однообразной примитивной пище. Дважды в день к лаборатории подъезжали такие вот машины, подвозящие пиццу, зажаренных кур или китайские супы. В самом начале месяца Ким предлагала Эдварду готовить для него обед, но он отказался, решив питаться вместе со всеми.

С одной стороны, Ким была поражена такой преданностью делу, но какое-то чувство подсказывало ей, что они ведут себя как ненормальные фанатики.

Около одиннадцати Ким вышла погулять с Шебой. Она стояла на крыльце, пока кошка бродила по травке. Наблюдая за Шебой, Ким время от времени поглядывала на окна лаборатории, в которых был виден свет. При этом она думала о том, сколько еще времени ученые смогут выдерживать свой сумасшедший график.

Когда Шеба, по мнению Ким, нагулялась, она унесла кошку домой. Животное не выразило по этому поводу особого восторга, но Ким, памятуя о предупреждениях полицейских, сочла за благо не оставлять кошку на улице на ночь.

Поднявшись наверх, Ким стала готовиться ко сну. В течение часа она читала, но это не помогло ей отключиться от проблем. Хуже того: чем дольше лежала она в постели, тем больше усиливалось ее беспокойство. Встав с кровати, она пошла в ванную и приняла таблетку ксанакса. Она не хотела этого делать, но решила, что вот когда она выйдет на работу, то успокоится и ей больше не придется глотать таблетки.

17

Суббота, 1 октября 1994 года

Ким медленно поднималась из глубин небытия после вечерней дозы ксанакса. Она снова удивилась, что так долго проспала. Было почти девять.

Приняв душ и одевшись, Ким вывела Шебу во двор. Чувствуя свою вину перед кошкой, которая не могла теперь гулять самостоятельно, Ким решила проявить терпение и не мешать кошке. Шеба захотела обойти дом, Ким последовала за ней.

Обогнув здание, Ким увидела безобразное зрелище. Она уперла руки в бока и разразилась проклятиями. Вандалы или неизвестные животные, о которых предупреждали ее полицейские, добрались и до ее двора. Оба мусорных контейнера были перевернуты и опустошены. По всему двору был разбросан мусор.

На минуту забыв о Шебе, она поставила на место ящики, с яростью обнаружив, что верхние их края повреждены, видимо, когда с контейнеров срывали крышки.

— Черт побери! — кричала Ким, перетаскивая контейнеры ближе к дому. Приглядевшись к ним получше, она поняла, что их придется заменить, так как теперь надежно они не закрывались.

Ким схватила Шебу, прежде, чем та успела улизнуть в лес, и отнесла кошку в дом. Потом она вспомнила, что полицейские просили ее сообщить, если в ее доме произойдет что-нибудь в этом роде. Она позвонила в участок. К ее удивлению, дежурный настойчиво попросил ее быть дома: сейчас они пришлют кого-нибудь.

Надев резиновые перчатки, Ким вышла на улицу и битых полчаса собирала разбросанный кругом мусор. За неимением другой емкости она сложила его в сломанные контейнеры. Она уже заканчивала, когда из Салема прибыла патрульная полицейская машина.

На этот раз полицейский приехал один. Это был серьезный парень примерно одних лет с Ким. Его звали Том Мэйлик. Он попросил Ким показать ему место преступления. Ким решила, что он придает происшествию слишком большое значение. Тем не менее, провела его за дом и показала искореженные контейнеры. Ей пришлось объяснить офицеру, что она только что все убрала.

— Было бы лучше, если бы вы оставили все, как было, и ничего не трогали до моего приезда, — заметил Том.

— Простите, — проговорила Ким, хотя и не могла понять, какое это имеет значение.

— У вас произошло то же самое, что в последнее время случается по всей округе, — пояснил Том. Он присел около контейнеров на корточки и тщательно их осмотрел. Потом изучил крышки.

Ким молча наблюдала за его действиями. Ей уже начинало все это немного надоедать. Полицейский встал.

— Это сделало животное или несколько животных, — заключил он. — Дети здесь ни при чем. У краев крышек видны следы зубов. Хотите посмотреть?

— Да, — ответила Ким.

Том поднял одну из крышек и показал ей ровные параллельные бороздки.

— Думаю, что вам следует купить более надежные контейнеры, — посоветовал Том.

— Да, я и сама решила их поменять, — согласилась Ким. — Надо поискать что-нибудь подходящее.

— Съездите в Берлингтон, там продается много такого товара.

— Я смотрю, это перерастает в настоящую проблему города, — пошутила Ким.

— Вы зря смеетесь, — сказал Том. — Город бурлит. Вы не видели сегодня местные новости?

— Нет.

— До сегодняшнего дня мы находили только трупы животных — собак и кошек, — продолжал Том. — А сегодня утром мы нашли убитого человека.

— Какой ужас!.. — простонала Ким. У нее перехватило дыхание. — Кто же это был?

— Местный бродяга, которого хорошо знали все в городе, — ответил Том. — Джон Маллинс. Его труп нашли неподалеку отсюда, в Кернвуд-Бридж. Самое ужасное, что он был частично съеден.

Во рту Ким пересохло, она представила себе лежащего в траве объеденного Буфера.

— У Джона в крови было безбожно много алкоголя, — проговорил Том, — так что, может быть, он умер раньше, чем до него добралось животное, но мы узнаем об этом, когда будет готово заключение судебных медиков. Мы отправили тело в Бостон. Может быть, по следам зубов на костях они смогут установить, с каким животным мы имеем дело.

— Как жутко все это звучит. — Ким содрогнулась. — Я и не думала, что все так серьезно.

— Сначала мы думали, что это енот, — продолжал Том. — Но теперь, когда погиб человек и судя по масштабу вандализма, мы считаем, что это, несомненно, более крупное животное, наверное, медведь, за последние годы в Нью-Гэмпшире увеличилось поголовье медведей. Ну, а в нашем Салеме, где публика обожает всякие колдовские штучки… В общем, говорят, что все это происки дьявола, ну и всякую подобную чушь, ведут себя так, словно на дворе опять 1692 год. Плохо, что таких людей слушают. Да и нам работы прибавилось.

После строгого внушения и предупреждений о необходимости соблюдать всяческую осторожность, так как в лесу на территории имения наверняка может укрыться медведь, Том уехал.

Прежде, чем ехать в Берлингтон, Ким вошла в дом и позвонила в скобяной магазин в Салеме, услугами которого она пользовалась в течение последнего месяца. Вопреки тому, что сказал ей Том, в магазине ей сообщили, что у них есть в продаже любые мыслимые модели контейнеров, так как они только что получили товар с недавно пришедшего судна.

Довольная, что нашелся повод съездить в город, Ким наскоро поела и двинулась в путь. Прежде всего, она направилась в скобяной магазин. Продавец заверил ее, что она очень мудро поступила, обратившись прямо к ним. Да что говорить, за тот час, что прошел после разговора с ней по телефону, они уже успели продать немало мусорных контейнеров.

— Это животное, кажется, и правда бесчинствует в округе, — заметила Ким.

— И не говорите, — поддержал ее продавец. — Та же проблема и в Беверли. Все только и судачат, что это за зверь. Есть даже чудаки, которые заключают пари на огромные суммы. Но для нас такой поворот дела очень выгоден. Мы не только продали, чуть ли не тонну мусорных контейнеров, наша спортивная секция не успевает продавать патроны и ружья.

Пока Ким стояла в очереди в кассу, чтобы оплатить покупки, она слышала, как другие посетители обсуждают ту же тему. В воздухе носилось почти осязаемое волнение.

Из магазина Ким вышла с неприятным осадком в душе. Она была очень обеспокоена тем, что если сейчас разразится истерия по поводу загадочной твари, по чьей вине даже погиб человек, то в возникшей кутерьме могут пострадать невинные. Она с содроганием подумала о готовых нажать на спусковой крючок людях, прячущихся за занавесками и ждущих, когда во дворе начнут переворачивать их мусорные контейнеры. Так как этим частенько занимаются и дети, фарс может обернуться кровавой трагедией.

Вернувшись домой, Ким переложила мусор из старых поврежденных контейнеров в новые с хитроумными компрессионными крышками. Старые она поставила под навес и решила сбрасывать туда опавшие листья. Работая, Ким ностальгически вспоминала жизнь в большом городе, которая была несравненно проще, чем в деревне. Там приходится опасаться только грабителей, а здесь еще и медведей.

Закончив возиться с мусором, Ким через поле пошла в лабораторию. Не то чтобы она жаждала туда идти, но, учитывая поворот событий с погромами в частных владениях и с находкой объеденного мертвеца, она чувствовала себя обязанной оповестить об этом сотрудников лаборатории.

Прежде чем войти, она осмотрела бункеры, в которых стояли мусорные контейнеры лаборатории. Там были два промышленных стальных ящика для отходов, которые меняли с помощью подъемных кранов и возили на специальных грузовиках. Крышки оказались очень тяжелыми. Ким с трудом удалось приподнять одну из них. Она заглянула в ящик. Содержимое, судя по всему, было нетронутым.

У входной двери Ким заколебалась, раздумывая, какое оправдание может она придумать тому, что отрывает от работы гениальных исследователей. Она смогла сообразить только, что сейчас время ленча. Кроме того, она подняла свой боевой дух тем, что ей необходимо напомнить, чтобы не оставляли грязь на лестницах.

Ким прошла через приемную и вошла в лабораторный зал. Ее ожидал очередной сюрприз. В прошлый раз она попала на праздник, теперь же шел импровизированный митинг, на котором, видимо, обсуждалось нечто важное. Никакой праздничной атмосферы, никакого веселья, словно их никогда и не было. Обстановка была торжественной, как на похоронах.

— Мне очень жаль, что я прерываю ваше собрание, — сказала Ким.

— Все в порядке, — заявил Эдвард. — Ты что-то хочешь сказать?

Ким рассказала им о происшествии с мусорными ящиками и о визите полицейского. Потом спросила, не слышали ли они или не видели чего-то необычного сегодня ночью.

Все выжидательно посмотрели друг на друга. Потом дружно отрицательно покачали головами.

— Я сплю так крепко, что меня вряд ли разбудит даже землетрясение, — заявил Курт.

— Ты сам храпишь, как хорошее землетрясение, — пошутил Дэвид. — Но ты прав, я тоже сплю очень крепко.

Ким вгляделась в лица присутствующих. Сумрачное настроение, царившее здесь в тот момент, когда она появилась, начало потихоньку рассеиваться. Потом она передала им мнение полиции, что это проделки какого-то взбесившего зверя, скорее всего медведя, но что под этой маркой вполне могут резвиться дети. Она также добавила, что город охватило волнение, близкое к групповой истерии.

— Только в Салеме любое самое пустячное событие может быть раздуто сверх всякой меры, — произнес с усмешкой Эдвард. — Этот город никогда не оправится от шока тысяча шестьсот девяносто второго года.

— Некоторые опасения вполне оправданны, — возразила Ким. — Дело сегодня утром приняло очень дурной оборот. Совсем недалеко отсюда был найден объеденный труп мужчины.

Глория побледнела как полотно.

— Это выглядит как чудовищный гротеск! — воскликнула она.

— Они установили, как именно умер этот человек? — спросил Эдвард.

— Нет, не установили, — ответила Ким. — Они послали тело в Бостон на судебно-медицинскую экспертизу. Вопрос заключается в том, умер ли он до того, как животное обгрызло его останки, или он скончался от укусов.

— В первом случае животное повинно только в трупоедстве, — констатировал Эдвард.

— Конечно, — согласилась Ким. — Но я посчитала своим долгом предупредить вас. Я знаю, что вы возвращаетесь в замок в очень поздние часы. Может быть, стоит ездить даже короткое расстояние до замка на автомобиле, пока не уляжется суматоха. И остерегайтесь групп подростков, а также бешеных животных.

— Спасибо за предупреждение, — сказал Эдвард.

— И еще одно, — добавила Ким. Она с трудом заставила себя это сказать. — В замке возникла небольшая проблема. Все входы во флигели и лестницы заляпаны грязью. Я очень прошу вас вытирать ноги.

— Нам очень стыдно, и мы просим прощения, — проговорил Франсуа. — Мы возвращаемся затемно и уходим до рассвета. Но впредь мы будем аккуратнее.

— Я в этом уверена, — заверила Ким. — Вот и все, о чем я хотела с вами поговорить. Простите еще раз, что побеспокоила.

— Ничего страшного, — ответил за всех Эдвард. Он проводил ее до выхода. — Ты тоже будь осторожна, — напутствовал он ее. — И следи за Шебой.

Проводив Ким, Эдвард вернулся к своим сотрудникам. Он по очереди посмотрел им в глаза, вид у всех был крайне озабоченный.

— Погибший человек все меняет, — произнесла Глория.

— Я согласна, — поддержала ее Элеонор. Несколько минут стояла напряженная тишина. Все обдумывали сложившееся положение. Наконец заговорил Дэвид:

— Думаю, мы столкнулись с фактами, которые заставляют нас предположить, что за некоторые происшествия в округе несем ответственность мы.

— Я все-таки думаю, сама эта идея совершенно абсурдна, — возразил Эдвард. — Она не выдерживает разумной критики.

— А как тогда объяснить то, что произошло с моей рубашкой? — спросил Курт. Он достал из шкафа футболку, которую засунул туда, когда неожиданно появилась Ким.

Рубашка была разорвана и покрыта пятнами. — Я сделал анализ пятен, — сообщил Курт. — Это кровь.

— Но это же твоя кровь, — проговорил Эдвард.

— Правильно, но все же, — настаивал Курт, — как это произошло? Я хочу сказать, что ничего не помню.

— Очень трудно также объяснить, откуда у нас на теле появляются порезы, ссадины и синяки, которые мы обнаруживаем, просыпаясь по утрам, — добавил Франсуа. — У меня в спальне весь пол усеян какими-то палками, сучьями и листьями.

— Видимо, мы сомнамбулы или кто-то в этом роде, — заключил Дэвид. — Я понимаю, что нам не хочется признаваться в этом даже самим себе.

— Ну, положим, я не сомнамбула, — заявил Эдвард. Он гневно взглянул на своих собеседников. — Я не вполне уверен, что это не изощренная шутка кого-то из вас. После того, что вы тут вытворяли…

— Это не шутка, — возразил Курт, сворачивая свою рваную рубашку.

— Мы не наблюдали ничего подобного у экспериментальных животных, получающих препарат. Мы даже не могли предположить по их поведению, что возможна такая сомнамбулическая реакция, — воинственно заявил Эдвард. — Все, что вы говорите, не имеет научного смысла. Должны были быть какие-то признаки. Именно для этого и выполняются опыты на животных.

— Я согласна, — поддержала его Элеонор. — Я не нахожу в своей комнате никакой грязи, и на мне нет порезов, ссадин или синяков.

— Я не страдаю галлюцинациями, однако у меня на теле есть и ссадины, и порезы, — сказал Дэвид. Он поднял руки и показал повреждения на коже кистей. — Курт правильно говорит, это не шутки.

— У меня тоже нет порезов, но я каждое утро просыпаюсь с грязными руками, — подлила масла в огонь Глория. — А что творится с моими ногтями! Они все поломаны.

— Что-то здесь не так, несмотря на благоприятные результаты опытов на животных, — настаивал Дэвид. — Я понимаю, что никто не захочет признать очевидное, но я смогу! Это результат приема «ультра».

На щеках Эдварда обозначились желваки, руки сжались в кулаки.

— Мне самому потребовалось целых два дня, чтобы признаться себе, что со мной происходит что-то неладное, — продолжил Дэвид. — Но теперь мне совершенно ясно: по ночам я гуляю по улице, а утром ничего об этом не помню. Я не помню, что я делал, и что со мной происходило, я только вижу, что, просыпаясь по утрам, я весь покрыт грязью. Уверяю вас, со мной в жизни никогда ничего подобного не случалось.

— Ты хочешь сказать, что это вовсе не животное терроризирует всю округу? — робко поинтересовалась Глория.

— Будьте взрослыми людьми, — жалобно произнес Эдвард. — Не давайте разыгрываться своему воображению.

— Я хочу сказать только, что по ночам я где-то брожу, а утром совершенно не помню, что я делал и где был.

Всю группу захлестнула волна страха. До исследователей дошла неприятная реальность сложившегося положения. Однако сразу стало заметно, что среди сотрудников произошел раскол. Эдвард и Элеонор больше опасались за судьбу нового лекарства, другие члены группы — за свое здоровье.

— Нам надо трезво обдумать создавшееся положение, — заключил Эдвард.

— Несомненно, — согласился Дэвид.

— Лекарство показало себя с наилучшей стороны, — продолжал Эдвард. — Мы прекрасно отреагировали на его прием, мы не можем сказать ничего плохого о его воздействии на нас. Мы можем твердо утверждать, что это соединение является естественным веществом или очень близко по структуре к таковому. Видимо, оно исходно присутствует в ткани головного мозга. Обезьяны не проявили ни малейшей склонности к сомнамбулизму во время приема препарата. Лично мне очень нравится мое самочувствие с тех пор, как я стал получать «ультра».

Все немедленно согласились с этим.

— Больше того, я искренне думаю, что именно благодаря «ультра» мы сохранили способность логично рассуждать, несмотря на тяжелую ситуацию, — продолжал Эдвард.

— Возможно, ты прав, — согласилась Глория. — Всего несколько минут назад я была просто вне себя от беспокойства, а теперь настолько взяла себя в руки, что способна спокойно оценить положение.

— Об этом-то я и говорю, — обрадовался Эдвард. — Это совершенно фантастическое лекарство.

— Однако проблема остается, — настаивал Дэвид. — Если мы действительно начали страдать сомнамбулизмом, это означает, что у лекарства есть побочное действие, которого мы, возможно, не могли предвидеть. Во всяком случае, препарат оказывает на наш мозг совершенно уникальное воздействие.

— Я сейчас принесу сделанные мной радиоавтографы головного мозга, — предложил Франсуа. Он спустился в свое уединенное помещение и, быстро вернувшись, разложил на столе сканограммы мозга обезьян, которые получали меченный радиоактивными изотопами «ультра», — Хочу показать всем вам то, что мне удалось обнаружить сегодня утром. У меня еще не было времени хорошенько обдумать полученные результаты, и, наверное, я бы ничего не заметил, если бы компьютер не нарисовал такую вот картину на основе цифровых данных. Если внимательно присмотреться к этим изображениям, то можно заметить, что до определенного момента концентрация «ультра» в заднем и среднем мозге, а также в лимбической системе медленно возрастает по мере продолжения введения препарата. Но по достижении определенного уровня концентрация начинает резко возрастать, зависимость теряет линейный характер.

Все склонились над фотографиями.

— Может быть, перегиб кривой наблюдается в том месте, где концентрация «ультра», став критической, блокирует ферментативную систему, которая метаболизирует препарат, — предположила Глория.

— Думаю, что ты права, — согласился с ней Франсуа.

— Все это означает, что нам надо посмотреть ключи к таблице, где зашифрованы дозы, которые получает каждый из нас, — решила Глория.

Все посмотрели на Эдварда.

— Это звучит разумно, — согласился тот.

Он подошел к своему столу, отпер ящик и достал оттуда маленький ящичек, в котором находились карточки с закодированными номерами доз.

Сразу стало ясно, что наибольшую дозу получает Курт, на втором месте после него находится Дэвид. На другом конце шкалы находились получавшие самые низкие дозы Элеонор и Эдвард.

После долгой дискуссии, в ходе которой каждый приводил свои «за» и «против», им удалось прийти к рациональному объяснению того, что произошло. Исследователи сделали вывод, что, достигнув определенной концентрации в головном мозге, «ультра» блокирует нормальный обмен се-ротонина в ткани мозга и вызывает снижение его концентрации, что и служит причиной нарушения фазовой структуры сна и выгоняет их по ночам на улицу.

Глория предположила, что, когда концентрация «ультра» становится еще выше, то есть когда кривая накопления лекарства резко устремляется вверх, оно начинает блокировать передачу импульсации с нижележащих, рептилианских отделов головного мозга на вышележащие, так сказать, человеческие отделы. Сон, как и другие вегетативные функции, регулируется у человека этим низшим мозгом пресмыкающихся, где в наибольшей степени происходит накопление «ультра».

Несколько минут группа обдумывала эту гипотезу. Несмотря на то, что эмоциональная атмосфера несколько улучшилась, высказанная возможность снова вызвала у ученых тревогу.

— Если это верно, — сказал Дэвид, — то, что должно произойти, когда мы просыпаемся в условиях такой блокады?

— В таком случае мы испытываем ретроэволюцию, — предположил Курт. — Мы будем отданы на волю своих рептилианских мозговых центров. Мы превращаемся в кровожадных хищных пресмыкающихся!

Ужасный смысл произнесенных слов вызвал всеобщее оцепенение.

— Минуту внимания! — крикнул Эдвард, стремясь вселить в себя и других бодрость духа. — Мы делаем слишком поспешные выводы, не основанные на фактах. Все это голые предположения. Мы не видели никаких подобных проблем у обезьян, которые получали «ультра», хотя все мы согласны с тем, что у обезьян имеются такие же, правда, несколько меньшего размера, полушария мозга, что и у людей, во всяком случае, у большинства людей.

Все, кроме Глории, улыбками оценили юмор Эдварда.

— Если даже с «ультра» возникли проблемы, — напомнил всем Эдвард, — мы все же должны принять во внимание положительные эффекты его действия. Мы же видим, как благотворно это лекарство воздействует на наши эмоции, остроту восприятия и даже на долговременную память. Возможно, мы принимаем слишком большую дозу лекарства и нам надо просто ее уменьшить. Наверное, нам надо принимать такую же дозу, как Элеонор, потому что она испытывает только положительное действие «ультра».

— Я не изменю своего решения, — твердо заявила Глория. — С этой минуты я прекращаю прием препарата. Мне страшно подумать о самой возможности того, что во мне сидит какой-то примитивный зверь и управляет мной без моего ведома, заставляя бродить по ночам.

— Это очень образно сказано, — заметил Эдвард. — Ты можешь прекратить прием лекарства. Здесь не должно быть никаких возражений. Никого нельзя неволить в таких вопросах и принуждать делать что-то против воли. Каждый из вас может решить, будет он дальше принимать препарат или нет. Но вот что я хочу вам всем предложить. Чтобы иметь гарантию безопасности, нам следует начать с половины той дозы, которую принимает Элеонор, принять эту дозу за верхний предел и постепенно, по одной стомиллионной миллиграмма за один шаг, уменьшать дозу.

— Это кажется мне разумным и безопасным, — согласился Дэвид.

— Мне тоже, — поддержал его Курт.

— И мне, — произнес Франсуа.

— Хорошо, — подытожил Эдвард. — Я совершенно уверен: если проблема заключается в том, что мы установили сейчас в результате обсуждения, то побочный эффект зависит от дозы. А принятое нами решение ограничивает риск продолжения опыта и делает его вполне приемлемым и допустимым.

— Я не собираюсь рисковать даже так, — заявила Глория.

— Никаких проблем, это твое дело, — согласился Эдвард.

— Вас не раздражает мое решение? — спросила Глория.

— Ни в малейшей степени, — ответил Эдвард.

— Я смогу быть контролером, — проговорила Глория, — и по ночам следить за вашим поведением.

— Превосходная идея, — одобрил Эдвард.

— У меня есть предложение, — сказал Франсуа. — Мне кажется, всем нам надо принять помеченный радиоактивным изотопом «ультра», чтобы я смог просканировать у нас головной мозг и картировать связывание «ультра» в мозге. Конечной оптимальной дозой должна стать такая, которая позволит достигнуть оптимальной концентрации «ультра» в головном мозге без дальнейшего ее нарастания.

— Я согласна с этой идеей, — поддержала его Глория.

— И еще одно, — добавил Эдвард. — Я уверен, что вам не надо об этом напоминать, ведь все мы профессионалы. Но все же я хочу еще раз просить вас сохранить все это в строжайшей тайне. Не стоит рассказывать ни о чем даже членам ваших семей.

— Об этом ты бы мог нас и не предупреждать, — обиделся Дэвид. — Меньше всего мы хотим скомпрометировать «ультра» и лишиться перспективы. Конечно, мы будем испытывать болезни роста, но «ультра» обещает действительно стать лекарством века.

Ким решила часть утра посвятить работе в замке, но, войдя в коттедж и взглянув на часы, поняла, что пора обедать. Она уже принялась за еду, когда зазвонил телефон. К ее удивлению, это оказалась Кэтрин Стерберг, архивариус из Гарварда, проявившая неподдельный интерес к личности Инкриса Матера.

— У меня есть для вас новость, которая, возможно, покажется вам хорошей, — сообщила Кэтрин. — Я только что нашла упоминание о том, что сделала Рейчел Бингхем!

— Это просто здорово! — воскликнула Ким. — Я уже не надеялась получить от Гарварда какую-то помощь.

— Мы делаем все, что в наших силах, — заверила Кэтрин.

— Как вам посчастливилось что-то найти? — поинтересовалась Ким.

— Это самое занятное, — ответила Кэтрин. — Вернувшись к себе после встречи с вами, я вновь перечитала письмо Инкриса Матера, копию которого вы нам оставили. В нем он упоминает о юридическом факультете, и я вошла в банк данных, касающихся библиотеки юридического факультета, и поискала там в списке имен. Почему это имя не упоминается в нашей основной базе данных, я не знаю, но постараюсь выяснить. Приятная новость заключается в том, что, скорее всего, пресловутое свидетельство пережило пожар тысяча семьсот шестьдесят четвертого года.

— А я думала, что все сгорело, — сказала Ким.

— Почти все, — поправила ее Кэтрин. — К счастью для нас, более двухсот книг из почти пяти тысяч томов находилось во время пожара на руках у читателей. Просто книгу, которую вы сейчас ищете, кто-то читал во время катастрофы. Как бы то ни было, упоминание о свидетельстве было передано на юридический факультет из библиотеки Гарвард-Холла в тысяча восемьсот восемнадцатом году, то есть через год после восстановления юридического факультета.

— Вы нашли саму книгу? — взволнованно спросила Ким.

— Нет. На это у меня пока не было времени, — пояснила Кэтрин. — Кроме того, мне кажется, будет лучше, если вы сами придете за книгой сюда. Да, я хочу посоветовать вам позвонить Элен Арнольд. Это архивариус юридического факультета. Утром в понедельник я предупрежу ее о вашем возможном звонке или визит

— В понедельник я приеду к ней после работы, — заинтересовалась Ким. — Я освобождаюсь в три часа.

— Я уверена, что вы успеете, — заверила Кэтрин. — Я дам знать об этом Элен.

Ким поблагодарила Кэтрин и повесила трубку.

Она была просто в восторге. Ким уже оставила всякую надежду на то, что книга Элизабет пережила бостонский пожар. Ким стало интересно, почему Кэтрин так уверена, что это именно книга. Неужели в справке было все это сказано?

Ким подняла трубку и набрала номер Кэтрин. Но, к сожалению, она не смогла ее застать. Секретарь сообщила, что Кэтрин уехала на обед и ее не будет до понедельника.

Ким повесила трубку. Она была несколько разочарована, но неудача не смогла надолго испортить ее радужного настроения. Мысль о том, что уже днем в понедельник она, наконец, узнает, что же за улика была использована против Элизабет, наполняла ее чувством радостного удовлетворения. И не важно, что это окажется, — книга или что-то другое.

Несмотря на обнадеживающую новость, Ким все же решила пойти поработать в замок. Она с небывалым доселе энтузиазмом набросилась на горы старых бумаг.

Незадолго до наступления вечера она сделала перерыв и попыталась прикинуть, сколько еще времени ей потребуется, чтобы рассортировать оставшиеся документы. Пересчитав все неразобранные ящики, сундуки и шкафы и приняв во внимание, что в погребе их осталось еще столько же, она решила, что если будет работать по восемь часов в день, то управится за неделю.

Осознав этот факт, она частично лишилась своего первоначального энтузиазма. Теперь, когда она снова выйдет на работу, ей будет труднее выкраивать время на поиски. Она уже собралась, было прекратить их, решив, что на сегодня хватит, но в последний момент, вспомнив об удаче Киннарда, наугад открыла первый попавшийся ящик и сразу вытащила оттуда письмо, адресованное Рональду!

Сидя на сундуке у окна, Ким дрожащими руками извлекла письмо из конверта. Это было еще одно послание от Сэмюэля Сьювалла. Посмотрев на дату, Ким поняла, что письмо было отправлено за несколько дней до казни Элизабет.

15 июля 1692 года

Бостон

Сэр!

Сегодня после приятного ужина в обществе Его Высокопреподобия Коттона Матера мы с ним обсудили плачевное состояние Вашей жены, в связи с которым мы были весьма озабочены тем, что будет с Вами и Вашими детьми. Его преподобие Матер милостиво высказал предложение принять Вашу заблудшую жену к себе в дом и исцелить ее, как он уже успешно исцелил самую одержимую из всех девицу Гудвин, если только Элизабет покается в грехах и признается в своем сговоре с Князем Лжи в ходе публичного судебного заседания. Преподобный Матер полностью убежден, что Элизабет, вооружившись свидетельством и нужными аргументами, как беспристрастный свидетель сможет помочь преодолеть заблуждения нашего трудного времени. Если Его Высокопреподобие не преуспеет в своем предприятии, то он не сможет ничего сделать для изменения приговора. Прислушайтесь к моим словам и поймите, что нельзя терять ни минуты. Преподобный Матер настроен очень решительно и всей душой верит, что Ваша жена может обучить нас, как сразиться с невидимым миром, угрожающим нашей общине. Бог да благословит Вас в Ваших начинаниях, а я остаюсь Вашим преданным другом

Сэмюэлем Сьюваллом.

Несколько минут Ким смотрела в окно невидящим взглядом. Утром небо было синим и безоблачным, а теперь на западе нависли тяжелые серые тучи. С того места, где она сидела, можно было видеть ярко-желтые листья берез, окружавших коттедж. Вид старого дома и найденное письмо перенесли Ким на триста лет назад. Она снова ощутила ужас непоправимо надвигавшейся казни Элизабет. Хотя только что прочитанное письмо было адресовано Рональду, а не написано им самим, она почувствовала, что это ответ на послание, которое Рональд написал в последней отчаянной попытке спасти жизнь своей жены.

Глаза Ким наполнились слезами. Ей тяжело было даже представить себе, как, должно быть, страдал Рональд. Ей стало стыдно за те подозрения, которые она испытывала по отношению к нему, когда только начала узнавать правду об Элизабет.

Наконец, Ким встала. Вложив письмо обратно в конверт, она спустилась в винный погреб и положила его вместе с другими документами в ящик с Библией. Сделав это, она вышла из замка и направилась в коттедж.

Пройдя полпути, Ким замедлила шаг. Оглянувшись на лабораторию, она остановилась. Посмотрела на часы. Было около четырех. Ей в голову вдруг пришла идея заняться улучшением питания сотрудников. Сегодня утром все они были какие-то грустные, должно быть, им смертельно надоела пицца. Ким подумала, что вполне могла бы устроить такой же мясо-рыбный обед, какой она так удачно организовала около двух недель назад.

Приняв решение, Ким пошла в лабораторию. Проходя через приемную, она почувствовала, что ее охватывают мрачные предчувствия: никогда нельзя было заранее знать, приходя сюда, какой прием тебя ждет. Войдя в лабораторный зал, Ким прикрыла за собой дверь. Никто не выбежал ее встречать.

Ким направилась к рабочему месту Эдварда. Когда она проходила мимо Дэвида, он приветливо поздоровался с ней, но без той игривости и живости, как несколько дней назад. Ким обменялась приветствиями и с Глорией, которая, едва кивнув, снова сосредоточилась на своей работе. Хотя Дэвид и Глория были, пожалуй, единственными людьми, которые в момент своего появления в имении сразу повели себя как нормальные люди, это изменение в их поведении не очень понравилось Ким.

Эдвард был так поглощен своим делом, что Ким пришлось пару раз хлопнуть его по плечу, чтобы привлечь его внимание. Она заметила, что он занят изготовлением новых капсул «ультра».

— Какие-то проблемы? — спросил он. По улыбке и поведению Ким поняла, что он действительно рад ее видеть.

— Я хотела сделать тебе и твоим сотрудникам одно предложение, — проговорила Ким. — Как насчет того, чтобы повторить такой же обед, как пару недель назад? Я с удовольствием съезжу в город и куплю продукты.

— Это очень мило с твоей стороны, — откликнулся Эдвард. — Но сегодня ничего не получится. У нас совершенно нет времени, и мы уже заказали пиццу.

— Я могу пообещать, что все это займет не так уж много времени, — настаивала Ким.

— Я же говорю — нет! — прошипел Эдвард сквозь стиснутые зубы. Ким отшатнулась. Но Эдвард уже успел взять себя в руки и снова приветливо улыбался. — Сегодня сойдет и пицца.

— Ну, смотрите, дело ваше. — Ким чувствовала в душе странную смесь растерянности и понимания. Все происходило так, словно Эдвард в течение нескольких секунд балансировал на грани какой-то сумасшедшей выходки. Он совершенно не владел собой.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она после некоторого колебания.

— Да! — рявкнул он, но через долю секунды снова взял себя в руки и улыбнулся. — Мы все тут слегка перегружены работой и очень заняты. У нас произошел небольшой сбой, но теперь все снова под контролем.

Ким отступила еще на несколько шагов.

— Ну ладно, если в течение ближайшего часа надумаете, то сообщите, я еще успею съездить в магазин. Я буду в коттедже. В случае чего просто позвони.

— Мы, в самом деле, очень заняты, — примирительно произнес Эдвард. — Так что иди и ешь. А за предложение большое спасибо. Я передам всем, что ты помнишь о нас.

Уходя, Ким обратила внимание, что сотрудники даже не подняли голов, чтобы попрощаться с ней. Они попросту не заметили ее прихода. Выйдя на улицу, она вздохнула и покачала головой. Ким была поражена переменчивостью атмосферы в лаборатории и подивилась тому, как живут эти люди. Ей не дано понять этого, она слишком далека от ученых.

Когда она пообедала, было еще достаточно светло, чтобы вернуться в замок и еще поработать, но Ким не смогла заставить себя пойти туда. Вместо этого она стала бездумно смотреть телевизор, удобно расположившись на диване. Она надеялась, что те легкие пустяки, которые сыпались на нее с экрана, помогут выбросить из головы мысли о лаборатории и ее сотрудниках, но чем больше она задумывалась над своими отношениями с Эдвардом и другими, тем большее беспокойство ее охватывало.

Ким попыталась читать, но не смогла сосредоточиться. Она стала думать о том, что ее ждет, когда она приедет на юридический факультет Гарварда. Чем больше росло ее волнение, и чем дольше тянулся вечер, тем упорнее думала она о Киннарде. Ей стало интересно, с кем он сейчас и что делает. Еще интереснее ей было знать, думает ли он о ней.

Ким проснулась внезапно, словно от какого-то толчка, несмотря на то, что на ночь приняла ксанакс, чтобы успокоить свои скачущие мысли. В спальне стоял непроглядный мрак. Бросив взгляд на часы, Ким убедилась, что проспала совсем недолго. Откинувшись на подушку, она напряженно вслушивалась в ночную тишину, недоумевая, какие звуки могли ее разбудить так внезапно.

Потом она услышала несколько глухих ударов, по звуку решила, что кто-то изо всех сил бьет по дощатой стене дома контейнерами для мусора. Ким оцепенела, представив себе, как огромный черный медведь или взбесившийся енот пытается добраться до содержимого контейнеров, куда она выбросила сегодня куриную кожу и кости.

Ким зажгла ночник, надела халат и тапочки и ласково погладила Шебу. Как хорошо, что она не выпускает кошку на улицу.

Удары продолжали сыпаться. Ким опрометью кинулась в комнату Эдварда. Включив свет, она увидела, что его спальня пуста. Решив, что он в лаборатории, и опасаясь за него, она решила позвонить ему и предупредить о возможной опасности. Но после десятого звонка к телефону так никто и не подошел. Она сдалась и повесила трубку.

Ким вытащила фонарик из ящика ночного столика и спустилась по лестнице на первый этаж. Она намеревалась посветить фонариком из окна кухни, откуда были видны контейнеры, и спугнуть светом неведомое животное, которое пыталось проникнуть в мусорные баки.

Когда она спустилась до поворота лестницы и увидела холл, кровь застыла в ее жилах от ужаса. Входная дверь была открыта настежь.

В первый момент оцепеневшая Ким не могла сдвинуться с места. Ее парализовала мысль о том, что какой-то зверь проник в дом и сейчас во тьме начнет охотиться за ней.

Ким напряженно вслушивалась, но в тишине до ее слуха доносилось только кваканье припозднившихся в этом году древесных лягушек. По дому гулял холодный ветер, касаясь своим ледяным языком босых ног Ким. На улице накрапывал дождь.

В доме стояла мертвая тишина, поэтому Ким надеялась, что зверя в нем нет. Шаг за шагом она продолжала медленно спускаться по лестнице, напряженно прислушиваясь после каждого шага, не слышно ли сопения страшного зверя. Но в доме было по-прежнему тихо.

Ким на цыпочках дошла до выхода и осторожно взялась за ручку двери. Бросив отчаянный взгляд в темноту столовой и гостиной, она начала медленно закрывать дверь. Ким замирала от страха, боясь делать резкие движения, чтобы не спровоцировать нападение. Дверь была почти закрыта, когда Ким последний раз выглянула на улицу. Тут у нее перехватило дыхание.

В двадцати футах от дома, на вымощенной пешеходной дорожке, ведущей к подъезду, сидела Шеба. Блаженствуя, несмотря на мелкий дождь, кошка спокойно вылизывала себе лапку и умывалась, потирая головку.

Сначала Ким не поверила своим глазам — ведь она только что видела, как Шеба спала на ее кровати. Видимо, кошка почувствовала, что дверь открыта, и воспользовалась предоставившейся возможностью улизнуть, пока Ким звонила Эдварду.

Чтобы избавиться от тяжелой сонливости и рассеять туман в голове, Ким несколько раз глубоко вздохнула. Боясь привлечь внимание неведомого чудовища, которое, возможно, пряталось где-то в тени, она не стала подзывать кошку, сомневаясь к тому же, что та послушно придет на ее зов.

Осознав, что выбора у нее нет, Ким выскользнула за дверь. Быстро осмотревшись по сторонам, она подбежала к кошке, подняла ее с земли, выпрямилась и, оглянувшись, увидела, как захлопывается дверь.

Не веря своим глазам, охваченная отчаянием, Ким бросилась к дому, но было поздно. Раздался тупой удар двери о косяк и металлический щелчок сработавшего замка.

Ким попыталась открыть дверь, покрутив ручку, но безуспешно. Как и следовало ожидать, дверь оказалась запертой. Она стала бить в дверь плечом, но все напрасно.

Съежившись от холодного дождя, Ким всмотрелась во мрак ночи. Дрожа от страха и холода, Ким ужасалась своему отчаянному положению. Она, что называется, влипла. В халате, пижаме, с рассерженной кошкой в одной руке и бесполезным фонариком в другой, одна-одинешенька перед лицом какого-то чудовища, которое прячется в окрестном кустарнике.

Шеба пыталась освободиться и жалобно мяукала. Ким шикнула на нее. Пройдя вдоль дома, Ким осмотрела окна подвала, но все они были плотно закрыты. Она знала, что все окна, кроме того, еще и заперты. Обойдя дом, она прикинула расстояние до лаборатории, где уже были погашены огни. Замок был дальше, но она знала наверняка, что двери там не заперты. А вот можно ли попасть в лабораторию, она не знала.

Вдруг Ким услышала страшный звук. По гравийной дорожке сбоку от дома двигалось какое-то крупное животное.

Поняв, что ей нельзя оставаться на месте, она обежала дом слева, убегая от медведя или другого существа, которое направлялось к ее новым мусорным контейнерам.

В отчаянии Ким подергала дверь кухни. Дверь не поддавалась, да, впрочем, Ким прекрасно знала, что она заперта. Несколько раз Ким ударила в дверь кухни плечом, но безрезультатно. Единственное, чего она добилась, это жалобного мяуканья своей любимой кошки.

Отойдя от дома, Ким решила спрятаться в сарае. Прижав кошку к груди и держа фонарик как дубинку, она стремительно, насколько позволяли шлепанцы, бросилась к укрытию. Добежав до сарая, она откинула крючок двери, открыла ее и нырнула в темноту.

Ким плотно прикрыла за собой дверь. Справа от нее было маленькое запыленное оконце, через которое открывался вид на кусочек двора позади коттеджа. Местность освещалась ярким светом из окна ее спальни и мистическими огоньками, горевшими на мрачных очертаниях низких клубящихся туч.

Внезапно в поле ее зрения попала какая-то фигура, неуклюже бредущая вокруг дома тем же путем, каким только что шла Ким. Это был человек, а не зверь, но вел себя этот человек весьма странным образом. Он поминутно останавливался и принюхивался, как это обычно делают звери. К ее ужасу, он медленно, но верно приближался к ее убежищу и, наконец, уставился на дверь сарая. В темноте она не могла разглядеть черты его лица, виден был только неясный силуэт.

Ужас ее усилился и перешел в панический страх, когда Ким увидела, как человек неуверенной походкой двинулся к двери ее убежища, все время принюхиваясь, словно он ориентировался только по запаху. Ким затаила дыхание и молила Бога, чтобы кошка не начала мяукать. Когда фигура незнакомца была на расстоянии десяти футов от сарая, Ким спряталась в дальний угол, забившись в тесное пространство между садовыми инструментами и старыми велосипедами.

Теперь она уже различала звуки тяжелых шагов по гравию. Они слышались все ближе и ближе. Но вот человек остановился. Жуткая пауза. Ким перестала дышать.

Дверь отворилась от сильного резкого удара. Не владея больше собой, Ким дико закричала, Шеба ответила ей громким мяуканьем. Кошка вырвалась у нее из рук и куда-то спряталась. Человек громко зарычал.

Ким обеими руками схватила фонарик и зажгла его, направив луч света в лицо страшному незнакомцу. Тот заслонился от неожиданно яркого света, закрыв лицо руками.

Ким перестала кричать и обмякла от внезапно наступившего облегчения. Ее страх прошел. Это был Эдвард!

— Слава Богу, — произнесла она, опуская фонарик.

Выбравшись из своего укрытия за велосипедами, газонокосилками и старыми мусорными контейнерами, Ким бросилась навстречу Эдварду и обвила руками его шею. Луч фонарика беспорядочно запрыгал по деревьям.

Первое мгновение Эдвард не двигался, глядя на Ким пустым взором.

— Я так рада видеть тебя, — проговорила она, откидываясь назад и стараясь заглянуть в его темные глазницы. — Я никогда в жизни так не пугалась.

Эдвард не отвечал.

— Эдвард! — Ким повернула голову в сторону, чтобы лучше его слышать. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Эдвард с шумом выдохнул воздух.

— Я чувствую себя прекрасно, — произнес он, наконец. Он был страшно зол. — И не собираюсь тебя благодарить. Какого черта ты делаешь в сарае посреди ночи в халате и зачем пугаешь меня до беспамятства?

Ким начала униженно и горячо извиняться, запинаясь на каждом слове и понимая, как она, должно быть, напугала его. Она объяснила ему, что произошло. Когда Ким закончила свой рассказ, она увидела, что Эдвард улыбается.

— Это совсем не смешно, — добавила она. Но теперь, почувствовав себя в безопасности, тоже позволила себе улыбнуться.

— Не могу поверить, что ты можешь рискнуть жизнью ради этой старой ленивой кошки, — сказал он. — Пошли! Хватит мерзнуть на дожде.

Ким вернулась в сарай и, светя фонариком, нашла Шебу. Кошка спряталась в углу за старым садовым инструментом. Ким выманила ее на открытое место и взяла на руки. Потом они с Эдвардом пошли в дом.

— Я так замерзла, — пожаловалась Ким. — Давай заварим горячего травяного чая. Ты выпьешь?

— Нет, я просто немного посижу с тобой, — ответил Эдвард. Пока Ким кипятила воду, Эдвард рассказывал, что приключилось с ним.

— Я собирался всю ночь работать. Но в половине второго был вынужден признаться себе, что не в состоянии это сделать. Мой организм настолько привык отключаться в час, что глаза уже закрывались помимо моей воли. Единственное, что я смог сделать, это дойти от лаборатории до коттеджа и не рухнуть при этом на лужайке. Добравшись до дома, я открыл дверь, но тут до меня дошло, что я несу с собой мешок с остатками нашего обеда, который должен был выбросить в мусорный ящик еще в лаборатории. Тогда я вышел из дома и пошел к мусорным контейнерам. Кажется, при этом я оставил открытой дверь, чего мне, конечно, не следовало делать, чтобы в дом не залетали комары. Как бы то ни было, я никак не мог открыть эти проклятые контейнеры. Крышки ни в какую не хотели сниматься, как я ни старался. Чем больше я возился с ними, тем в большее замешательство приходил. Я даже пару раз стукнул их об стенку.

— Это новые контейнеры, — пояснила Ким.

— Надеюсь, к ним прилагаются инструкции по пользованию, — произнес Эдвард.

— Они очень легко открываются. Когда будет светло, ты сам в этом убедишься.

— Наконец, я сдался, — продолжал Эдвард. — Когда я обошел дом и вернулся к подъезду, то обнаружил, что дверь закрыта. Мне также показалось, что я чувствую запах твоих духов. После того, как я начал принимать «ультра», у меня появилось совершенно замечательное обоняние. Я пошел по следу, ориентируясь на запах, обошел вокруг дома и вышел к сараю. Вот так.

Ким налила себе кружку горячего чая.

— Ты точно не хочешь? — спросила она Эдварда.

— Я просто не в состоянии, — отказался он. — Для меня даже сидеть — и то настоящая пытка. Пойду спать. У меня такое чувство, что мое тело весит по меньшей мере пять тонн, а веки и того больше.

Эдвард встал со стула и пошатнулся. Ким бросилась к нему и поддержала его под руки.

— Все в порядке, — сказал Эдвард. — Когда я в таком состоянии, мне требуется несколько секунд, чтобы привыкнуть к положению «стоя».

Убирая чай и мед, Ким слышала, как он с трудом взбирается вверх по лестнице. Захватив с собой кружку, она последовала за ним. Добравшись до второго этажа, Ким заглянула в спальню Эдварда. Он храпел на кровати, не сняв одежду.

Ким вошла в спальню, с большим трудом сняла с Эдварда брюки и рубашку и бережно накрыла его одеялом. Выключила свет. Она завидовала его потрясающей способности быстро засыпать. Почему она так мучается от бессонницы?

18

Воскресенье, 2 октября 1994 года

В промозглый предрассветный туман начали проникать первые лучи солнца. В этот час на полдороге по пути на работу на мокрой лужайке встретились сотрудники лаборатории. Все пребывали в мрачном состоянии духа. Войдя в помещение, они налили себе по чашке утреннего кофе.

Эдвард был намного более суров, чем другие, а ведь его настроение несколько улучшилось по сравнению с тем, каким оно было полчаса назад, когда он встал. Проснувшись, он был потрясен тем, что на полу в спальне валялся полуобглоданный скелет курицы, которая, видимо, была найдена на помойке. Труп курицы был густо посыпан молотым кофе. Потом он обратил внимание на грязь у себя под ногтями, как будто он всю ночь рылся в земле. Войдя в ванную, он посмотрел на себя в зеркало и убедился, что его лицо и нижняя рубашка были до невозможности перемазаны черт знает чем.

Все взяли кофе и сошлись в той части лаборатории, где они всегда устраивали собрания.

Первым заговорил Франсуа:

— Хотя моя доза «ультра» уменьшилась более чем вдвое, я, тем не менее, сегодня ночью опять побывал на улице. — Голос его звучал довольно уныло. — Проснувшись, обнаружил, что я такой же грязный, как всегда в последнее время. Должно быть, я просто ползал по грязи. Мне пришлось выстирать простыни! Посмотрите только на мои руки. — Он поднял руки, выставив на всеобщее обозрение ладони. Они были покрыты мелкими ссадинами и порезами. — Моя пижама была настолько грязна, что мне пришлось ее просто выбросить.

— Я тоже всю ночь болтался на улице, — признался Курт.

— Боюсь, что и я тоже, — произнес Дэвид.

— Как вы думаете, велика ли вероятность того, что мы выходили за пределы имения? — спросил Франсуа.

— Мы не можем это узнать, — сказал Дэвид. — Но это очень тревожная мысль. Не имеем ли мы отношения к тому убитому бродяге?

— Не надо даже говорить об этом! — крикнула Глория. — Это же за пределами мыслимого.

— Самая непосредственная угроза сейчас исходит от полиции и местных жителей, — предупредил Франсуа. — Если весь городок поднят на ноги, как утверждает Ким, то каждый из нас может столкнуться с теми или другими, если мы выходим за забор.

— Это действительно очень тревожно, — согласился Дэвид, — потому что невозможно предсказать, как мы отреагируем на такую встречу.

— Если в этот момент нами управляет рептилианская часть нашего мозга, то результат такой встречи нетрудно себе представить, — возразил Курт. — Начнет действовать инстинкт самосохранения в чистом виде. Мы, несомненно, начнем драться. Не думаю, что мы дадим себя в обиду. Мы применим насилие.

— Это надо прекратить, — заключил Франсуа.

— Но я определенно никуда не выходила, — проговорила Элеонор. — Так что этот эффект зависит только от дозы.

— С этим я согласен, — поддержал Эдвард. — Давайте продолжим прием, но доведем дозу до одной четвертой от того количества лекарства, которое принимала Элеонор.

— Боюсь, что это не исправит положения, — вдруг подала голос Глория.

Все повернулись в ее сторону.

— Я вчера вообще не принимала «ультра», но боюсь, что его действие продолжается. И мне кажется, я ночью опять была на улице. Сегодня я решила не спать, чтобы посмотреть, что будут делать остальные. Но не смогла оставаться в бодрствующем состоянии, как ни старалась.

— Я тоже стал неудержимо засыпать, когда начал принимать «ультра», — заговорил Курт. — Я думал, это происходит от того, что мы слишком напряженно работаем. Но может быть, это все-таки связано с приемом препарата.

Все согласились с Куртом. Каждый мог констатировать, что, просыпаясь по утрам, чувствовал себя великолепно отдохнувшим, как после полноценного ночного сна.

— Сегодня утром я проснулся совершенно свежим и отдохнувшим, — сообщил Франсуа. — Это особенно удивительно, если принять во внимание, что я всю ночь шатался по улицам и мок под дождем.

Несколько минут все молчали, обдумывая слова Глории о том, что, несмотря на то, что она прекратила принимать препарат, явления сомнамбулизма у нее продолжали иметь место.

Затянувшееся молчание прервал Эдвард:

— Наши исследования показывают, что в организме «ультра» разрушается с еще большей скоростью, чем прозак. Опыт Глории показывает лишь то, что концентрация препарата в ее промежуточном мозге все еще превышает порог, выше которого наблюдается этот злосчастный побочный эффект. Следовательно, мы должны уменьшить дозу в еще большей степени, может быть, раз в сто.

Франсуа вновь показал всем свои руки.

— Эти порезы меня кое-чему научили. Я больше не хочу рисковать. Очевидно, что я брожу по ночам по улицам, совершенно не отдавая себе отчета в своих действиях. Я не хочу, чтобы меня пристрелили или охотились за мной, как за зверем. Я прекращаю прием препарата.

— Я склонен сделать то же самое, — поддержал его Дэвид.

— Это разумно, — согласился с товарищами Курт.

— Ладно, все вы, по-видимому, правы, — неохотно, но вынужден был признать Эдвард. — Было бы совершенно бессовестно рисковать собственной безопасностью и безопасностью других людей. Учась в колледже, мы все думали, что мы — животные, но, вероятно, мы переросли уже эту потребность.

Все улыбнулись шутке Эдварда.

— Давайте прекратим на время прием препарата и посмотрим, что из этого получится, — примиряюще произнес Эдвард. — Когда лекарство будет полностью выведено из наших организмов, мы сможем начать его прием в гораздо меньших дозах.

— Я не собираюсь принимать лекарство, пока мы не сможем на животных имитировать сомнамбулический эффект, — возразила Глория. — Мне кажется, лекарство должно быть теперь всесторонне изучено, прежде, чем мы будем иметь право испытывать его на людях.

— Мы уважаем твое мнение, — проговорил Эдвард. — Как я всегда утверждал, прием препарата — дело сугубо добровольное. Если вы помните, я с самого начала настаивал на том, чтобы препарат принимал только я один.

— Что мы можем сделать пока, чтобы обеспечить свою и чужую безопасность? — спросил Франсуа.

— Вероятно, нам стоит во сне контролировать нашу энцефалограмму? — предложила Глория. — Мы можем запрограммировать компьютер таким образом, чтобы он будил нас, если картина ЭЭГ не будет соответствовать картине нормального сна.

— Блестящая идея! — воскликнул Эдвард. — В понедельник я закажу необходимое оборудование.

— А как нам быть сегодня? — спросил Франсуа. Все погрузились в раздумья.

— Будем надеяться, что сегодня не возникнет никаких проблем, — сказал через несколько секунд Эдвард. — Все-таки Глория получала вторую по величине дозу, и относительно ее веса у нее в крови была чрезвычайно высокая концентрация «ультра». Думаю, нам всем надо сравнить концентрации препарата у нас в крови с ее концентрацией. Если наши окажутся ниже, то, скорее всего, все обойдется. Пожалуй, единственный, кто находится в зоне риска, — это Курт.

— Благодарю покорно, — отозвался тот со смехом. — В таком случае полагаю, что меня надо на ночь запереть в клетку с обезьянами.

— А что, это неплохая идея, — заявил Дэвид. Курт, шутя, отвесил Дэвиду подзатыльник.

— Нам надо спать по очереди, — предложил Франсуа. — Тогда мы можем контролировать друг друга.

— Спать по очереди — это прекрасная идея, — одобрил Эдвард. — К тому же если мы сегодня возьмем кровь на содержание «ультра», то сможем вывести соответствие между концентрацией и поведением.

— Знаете, все может еще повернуться к лучшему, — успокоила Глория. — Прекратив прием «ультра», мы сможем проследить за динамикой его концентрации в крови и в моче и соотнести показатели с остаточными психическими эффектами препарата. Все почувствуют «депрессивную» симптоматику, если для данного лекарства существует феномен «рикошета». Опыты на обезьянах показали, что симптомов отмены препарата не существует, но это надо подтвердить на людях.

— Да, мы можем и должны извлечь максимальную пользу из создавшегося положения, — согласился Эдвард. — Кроме того, нам еще предстоит уйма работы. И я думаю, вам всем понятно, что этот разговор должен сохраняться в строгой тайне, пока нам не удастся выяснить причины того, что произошло, и устранить проблему.

Ким посмотрела на часы и несколько раз моргнула, прогоняя сон. Она не верила своим глазам. Было уже почти десять часов. Так долго она не спала даже тогда, когда училась в колледже.

Присев на краю кровати, она вдруг припомнила страшный эпизод прошедшей ночи. Это происшествие в сарае страшно ее напугало. Вернувшись в дом после ночной прогулки, Ким была настолько взвинчена, что очень долго не могла уснуть. Она пыталась сделать это в течение почти двух часов, потом сдалась и приняла еще одну таблетку ксанакса. Понемногу ей удалось успокоиться, но тут она начала размышлять о письме Томаса Гудмена, где описывалось бегство Элизабет в сарай. Несомненно, она была в тот момент под воздействием ядовитой плесени. Ким чувствовала, что это было еще одно знаменательное совпадение, когда, охваченная паникой, она бросилась искать убежища в том же сарае.

Ким приняла душ, оделась и принялась за завтрак, надеясь, что ей удастся ожить до такой степени, чтобы хорошо провести наступающий день. Попытка удалась ей только частично. После приема двойной дозы успокаивающего она чувствовала себя довольно вялой. Оставалось и чувство тревоги. Сильное недовольство тем, что произошло, в соединении с общим возбуждением и чувством дискомфорта превзошло мощное воздействие лекарства. Ей нужно было чем-то отвлечься от мрачных дум, а работа в замке по сортировке документов не давала нужного успокоения. Ким требовалось обычное человеческое общение, и тут она пожалела, что уехала из большого современного города.

Ким села за телефон и начала обзванивать своих друзей и подруг в Бостоне. Но ей не везло. Везде она нарывалась на равнодушные голоса автоответчиков. В некоторых случаях она оставляла свой номер телефона, не рассчитывая, впрочем, что ей позвонят раньше вечера. Ее друзья были очень активными людьми, а в осеннее воскресенье в Бостоне есть чем заняться.

Чувствуя неодолимую потребность уехать из имения, Ким набрала номер телефона Киннарда. Она почти надеялась, что он не ответит, так как понятия не имела, что ему сказать. Но у везения свои законы. После второго звонка он снял трубку.

Они обменялись вежливыми, ничего не значащими фразами. Ким нервничала. Она пыталась это скрыть, но у нее плохо получалось.

— У тебя все в порядке? — спросил Киннард, немного помолчав. — Ты говоришь каким-то странным голосом.

Ким лихорадочно размышляла, что ответить, но так ничего и не придумала. Она была растеряна, смущена и взволнована.

— То, что ты не можешь ничего сказать, уже говорит о многом, — произнес Киннард. — Я могу чем-нибудь тебе помочь? У тебя что-то случилось?

Чтобы взять себя в руки, Ким сделала глубокий вдох.

— Ты можешь мне помочь, — проговорила она. — Мне надо вырваться из Салема. Я позвонила своим подругам, но никого из них нет дома. Я хотела развеяться и остаться в Бостоне — мне ведь завтра на работу.

— Почему бы тебе не переночевать у меня? — спросил Киннард. — Мне только придется вынести из комнаты для гостей мой велотренажер и восемь тысяч номеров «Медицинского журнала Новой Англии» — и она в полном твоем распоряжении. Кроме того, я сегодня полностью свободен. Так что мы можем хорошо провести воскресенье.

— Ты и правда думаешь, что это будет хорошо?

— Я буду держать себя в рамках, если тебя беспокоит именно эта сторона вопроса, — рассмеялся Киннард.

Ким подумала, что, пожалуй, ее больше беспокоит собственное поведение, но промолчала.

— Поехали, — подбодрил ее Киннард. — Кажется, тебе не повредит вырваться в Бостон из твоей сельской глуши на один день и один вечер.

— Хорошо, — согласилась Ким с внезапной решимостью.

— Великолепно! — воскликнул Киннард. — В котором часу ты будешь здесь?

— Тебя устроит в час? — спросила она.

— Вполне, — ответил он.

Ким повесила трубку. Она не была уверена, что поступает правильно, но не чувствовала себя виноватой. Поднявшись наверх, собрала вещи, не забыв прихватить с собой операционный костюм. На кухне она оставила корм для Шебы и поменяла наполнитель кошачьего «туалета» у черного хода.

Положив вещи в машину, Ким поехала в лабораторию. Перед тем как войти в здание, она постояла на улице, раздумывая, стоит ли сказать, что она едет к Киннарду. Она решила не говорить, но и не скрывать ничего, если Эдвард вдруг спросит сам.

Атмосфера в лаборатории была еще более напряженной, чем в ее предыдущее посещение. Все были поглощены работой и едва отреагировали на появление Ким.

Она нисколько не возражала против такого поворота дела. Так ей даже больше нравилось. Меньше всего она хотела, какой-нибудь пространной лекции о смысле некоего таинственного эксперимента.

Эдварда она нашла у принтера. Компьютер выдавал какие-то данные на бумагу. Он улыбнулся, увидев ее, но улыбка была мимолетной. В следующую секунду он снова погрузился в данные, которые появлялись на листах распечатки.

— Я уезжаю в Бостон на целый день, — внятно и твердо произнесла Ким.

— Хорошо, — бросил Эдвард.

— Я останусь там на ночь, — продолжала Ким, — если хочешь, я дам тебе телефон.

— Такой необходимости нет, — ответил Эдвард. — Если возникнут проблемы — звони сюда, я все время буду на месте.

Ким попрощалась и пошла к выходу. Эдвард окликнул ее. Она остановилась.

— Мне действительно очень жаль, что я так занят, — добавил он. — Как бы мне хотелось быть посвободнее… Но у нас опять неотложные проблемы.

— Я понимаю, — заверила Ким. Она взглянула в лицо Эдварда. На нем мелькнуло выражение неловкости, какого она давно у него не замечала.

Ким поспешила из лаборатории и села в машину. Из имения она выехала, думая о странностях в поведении Эдварда и о происшедших с ним изменениях. На лице его, словно изображение на проявляемой фотографии, снова проступило старое застенчивое выражение, которое так притянуло ее к нему после их первой встречи.

Ей не потребовалось много времени, чтобы сбросить напряжение, и чем дальше к югу она продвигалась, тем лучше себя чувствовала. Погода располагала к благодушию. Стояло теплое бабье лето. С неба особенным пронзительным осенним светом сияло солнце. Деревья по сторонам шоссе были одеты в прихотливо раскрашенную листву. Небо ослепительно синело, как огромный океан.

По воскресеньям в городе нетрудно найти место для парковки, и Ким поставила машину, чуть ли не напротив дома Киннарда на Реверс-стрит. Она очень нервничала, нажимая кнопку звонка, но Киннард моментально рассеял ее опасения. Он сразу помог ей перенести вещи в комнату для гостей, которую, надо сказать, убрал на совесть.

Киннард повел Ким на познавательную пешеходную экскурсию по Бостону, и она на несколько благословенных часов забыла об «Омни», «ультра» и Элизабет. В Норт-Энде они пообедали, после того, как выпили по эспрессо в итальянском кафе.

В промежутке они заскочили в подвальчик Филенс за покупками. Оба оказались опытными покупателями и старыми завсегдатаями этого заведения. Ким в течение нескольких минут, удивляясь себе, приобрела прекрасную юбку, сшитую в мастерской Сакса на Пятой авеню.

Из магазина они отправились в бостонские сады и гуляли там, наслаждаясь видом деревьев, одетых в великолепные осенние одежды. Некоторое время они посидели на скамейке около пруда, наблюдая, как по водной глади скользят прогулочные лодки, сделанные в форме лебедей.

— Вероятно, мне не стоит этого говорить, но вид у тебя очень усталый, — произнес Киннард.

— Это неудивительно, — откликнулась Ким. — Я очень плохо сплю. Жизнь в Салеме мало напоминает идиллию.

— Ты хочешь мне что-то рассказать? — спросил Киннард.

— Не сейчас, — ответила Ким. — Так много всего произошло, что я не знаю, с чего начать.

— Я очень рад, что ты приехала ко мне, — заверил Киннард.

— Я хочу, чтобы ты понял, ночевать я буду в комнате для гостей, — быстро проговорила Ким.

— Эй, расслабься. — Киннард поднял руки, словно для самозащиты. — Я все понимаю, ты забыла, что мы друзья?

— Прости. Я не хотела тебя обидеть. Но знаешь, я сегодня впервые за несколько последних недель по-настоящему расслабилась. — Она горячо пожала Киннарду руку. — Спасибо тебе за дружбу.

Выйдя из парка, они прошлись по Ньюбери-стрит, разглядывая витрины. Потом Ким решила заняться своим любимым бостонским времяпрепровождением. Они зашли в книжный магазин Уотерстоуна и стали рыться в книгах. Ким купила роман Дика Фрэнсиса в бумажной обложке, а Киннард приобрел путеводитель по Сицилии, сообщив, что давно мечтает там побывать.

Вечером они забрели в индийский ресторан и устроили себе роскошный ужин. Единственной проблемой оказалось то, что в ресторане не подавали спиртного. Но они решили, что острые блюда лучше всего запивать пивом, предпочтительно холодным.

Из ресторана они вернулись на Бикон-Хилл. Сидя на диване в доме Киннарда, выпили по бокалу холодного белого вина. Ким почувствовала, что у нее слипаются глаза.

Она настояла, чтобы они вернулись домой пораньше, так как собиралась завтра встать на рассвете, чтобы не опоздать на работу. Скользнув под хрустящие прохладные простыни, она подумала, что сегодня ей совершенно не нужен ксанакс. Это было последнее, о чем она успела подумать. Через секунду Ким провалилась в глубокий освежающий сон.

19

Понедельник, 3 октября 1994 года

Ким успела почти начисто забыть, как тяжело выдержать нормальный рабочий день в отделении интенсивной терапии. Девушка поняла, что за время отпуска она как морально, так и физически совершенно вышла из должной формы. Но когда день подходил к концу, была вынуждена признать, что все-таки такой интенсивный труд — это непонятное непосвященным наслаждение: бодрящий вызов, чувство удовлетворенности тем, что ты можешь помочь людям в крайне тяжелой для них ситуации, небывалое ощущение товарищества среди людей, занятых одним важным делом.

В отделении несколько раз появлялся Киннард — он привозил больных после хирургических операций. Всякий раз Ким старалась оказаться возле его больного. Она еще раз поблагодарила его за крепкий сон, какого не помнила уже в течение нескольких недель. Он заверил, что будет рад предоставить ей комнату, когда ей будет нужно, хоть сегодня, тем более что эту ночь он дежурит и проведет ее в госпитале.

Ким бы с удовольствием осталась у него. После вынужденной изоляции в имении она наслаждалась пребыванием в Бостоне, ее обуяла страшная ностальгия по тем временам, когда она жила здесь. Но она прекрасно понимала, что вечером ей надо будет вернуться в Салем. У нее уже не осталось иллюзий, что рядом будет Эдвард, но она все еще чувствовала себя обязанной находиться в коттедже.

После окончания смены Ким направилась на угол Чарльз-стрит и Кембридж-стрит, спустилась в метро и села на красную линию в направлении Гарвард-сквер. Поезда в это время ходили часто, и уже через двадцать минут Ким шла по Массачусетс-авеню к зданию юридического факультета Гарвардского университета.

От быстрой ходьбы она разгорячилась и вспотела. Стоял второй жаркий день бабьего лета. В отличие от первого погода была пасмурная. Ни ветерка, над городом висел колпак удушающего зноя. Не осень, а настоящее лето. Синоптики даже обещали грозы на ближайшие дни.

У первого проходящего мимо студента Ким узнала, как пройти на юридический факультет, и без труда нашла нужное здание. Войдя внутрь, она испытала истинное облегчение. Кондиционеры работали отлично.

Первый же человек, которого она встретила, любезно показал ей дорогу к кабинету Элен Арнольд. Ким назвала свое имя секретарю и стала ждать. Не успела она сесть, как из кабинета вышла высокая, стройная и необычайно привлекательная чернокожая женщина и жестом пригласила Ким войти.

— Меня зовут Элен Арнольд, и у меня есть для вас приятная новость, — энергично сообщила ей женщина. Она провела Ким в кабинет и пригласила сесть.

Ким была поражена наружностью хозяйки кабинета. Она не ожидала, что библиотекарь юридического факультета может так выглядеть. На голове Элен высилась весьма экстравагантная прическа, очень яркое, невероятно пестрое шелковое платье было схвачено у пояса золотой цепью.

— Сегодня рано утром я разговаривала с мисс Стерберг, между прочим, это чудесная женщина, и она рассказала мне о вашем интересе к делу Рейчел Бингхем.

Ким едва успела кивнуть, Элен говорила со скоростью станкового пулемета.

— Вы нашли этот предмет? — спросила Ким, с трудом дождавшись паузы в монологе Элен.

— И да, и нет, — ответила та. Она одарила Ким очаровательной теплой улыбкой. — Хорошая новость состоит в том, что я подтвердила предположение Кэтрин Стерберг: интересующий вас предмет пережил пожар 1764 года. В этом я абсолютно уверена. Запомните эти слова. Совершенно очевидно, что этот предмет хранился в покоях одного из преподавателей, который жил в городе, а не в Гарвард-Холле. Разве это не приятная новость?

— Я очень рада, — сказала Ким. — Нет, в самом деле, я очень взволнована тем, что этот предмет не погиб в огне. Но ваш ответ на мой вопрос прозвучал двойственно. Почему вы сказали: «И да, и нет»?

— Я имела в виду, что, хотя мне не удалось найти саму книгу, я нашла упоминание о том факте, что этот предмет был передан юридическому факультету для помещения его в библиотеку правовой литературы. Я также узнала, что возникли какие-то проблемы с тем, как именно классифицировать данный предмет, хотя из принесенного вами письма Инкриса Матера следует, что он имел какое-то отношение к Закону церкви. Между прочим, я считаю это письмо сказочной находкой и очень ценю ваше предложение подарить его Гарварду. Очень благородно с вашей стороны.

— Это самое меньшее, чем я могу отплатить за все те хлопоты, которые я вам причинила, — проговорила Ким. — Но что можно сказать о «произведении» Рейчел Бингхем? Кто-нибудь знает, что это такое?

— Такой человек есть, — ответила Элен. — Я покопалась в своих источниках и узнала, что это «произведение» было передано из библиотеки права на богословский факультет в тысяча восемьсот двадцать пятом году, сразу после того, как был построен Дивинити-Холл. Не знаю, зачем была осуществлена такая передача, может быть, это было связано с трудностями при составлении каталогов здесь, на юридическом факультете.

— Господи! — воскликнула Ким. — Какое путешествие совершила эта многострадальная книга.

— Я позвонила своей коллеге из библиотеки богословского факультета. Надеюсь, вы не против.

— Конечно, нет, — обрадовалась Ким. Она была очень довольна, что Элен взяла на себя инициативу.

— Имя моей коллеги — Гертруда Хавермайер, — сообщила Элен. — Это настоящая боевая секира, но у нее очень доброе сердце. Она обещала, что займется этим делом.

Элен вырвала из блокнота листок бумаги и написала на нем имя Гертруды и номер ее телефона. Потом достала из ящика стола карту гарвардского кампуса и очертила кружком здание богословского факультета.

Через несколько минут Ким уже шла по кампусу в нужном направлении. Она прошла мимо физической лаборатории, обогнула здание музея и вышла на Дивинити-авеню. Оттуда было рукой подать до места, где обитала грозная Гертруда Хавермайер.

— Так вот та причина, по которой я потратила весь сегодняшний день впустую, — произнесла Гертруда, когда Ким представилась. Она стояла за своим столом напротив Ким, воинственно уперев руки в бока. Как и предупреждала Элен Арнольд, Гертруда Хавермайер обладала суровым, бескомпромиссным характером. С другой стороны, ее внешность « опровергала ее внешнюю браваду. Это была маленькая седовласая женщина, смотревшая на Ким сквозь трифокальные очки в проволочной оправе добрыми глазами.

— Мне очень жаль, что я побеспокоила вас, — виновато проговорила Ким.

— Как только мне позвонила Элен Арнольд, у меня не было уже ни минуты на мою основную работу, — пожаловалась Гертруда. — Этот вопрос отнял несколько часов.

— Я от души надеюсь, что ваши усилия не пропали даром, — робко заметила Ким.

— В старом журнале движения книг за тот период я нашла расписку, — продолжала Гертруда. — Итак, Элен оказалась права. «Произведение» Рейчел Бингхем действительно было передано с юридического факультета и прибыло сюда, на богословский факультет. Но на этом все везение кончилось, потому что я не смогла найти никаких упоминаний об этой книге ни в компьютере, ни в старом картотечном каталоге, ни в еще более старом картотечном каталоге, который мы храним в подвале.

У Ким упало сердце.

— Мне очень жаль, что вы потратили так много сил и ничего не нашли.

— Ну, положим, я на этом не успокоилась, — возразила Гертруда. — Я никогда не опускаю руки до последней возможности. Если уж я за что-нибудь берусь, то вцепляюсь в это дело мертвой хваткой. Так что я решила просмотреть старый рукописный каталог, который заполнялся еще при первичной организации библиотеки. Это дело страшно трудоемкое и могло бы выбить из колеи кого угодно, но только не меня. Но по чистой случайности, я просто не знаю, чем еще можно это объяснить, разве только моим упрямством, я нашла другое упоминание об этом предмете. Я до сих пор не могу понять, каким образом получилось так, что он не попал в главный библиотечный указатель.

Ким воспрянула. Следуя за паровым катком логики Гертруды, Ким чувствовала себя в полной эмоциональной безопасности. Она словно ехала за катком на мотороллере. Это было легко и приятно.

— Так этот предмет здесь? — спросила она.

— О святые небеса! Конечно, нет! — воскликнула Гертруда возмущенно. — Если бы он был здесь, его обязательно внесли бы в компьютерный каталог. У нас тут порядки, как на военном корабле. Нет, в той справке, которую мне удалось раскопать, указано, что предмет был отослан на медицинский факультет в тысяча восемьсот двадцать шестом году, пробыв здесь всего около года. Очевидно, никто не знал, где надо хранить подобный материал. Все это очень таинственно, потому что нигде не написано, что, собственно, он собой представляет.

— Боже мой, — простонала Ким. Она была расстроена. — Сколько поисков этой книги, или что это еще может быть, и все впустую. Начинает напоминать какую-то злую шутку судьбы.

— Перестаньте хныкать, — осадила ее Гертруда. — Я за вас постаралась на славу. Я даже позвонила в Каунтвейскую медицинскую библиотеку и поговорила с Джоном Модцэвиеном. Он заведует там отделом редких книг и рукописей. Я рассказала ему вашу историю, и он обещал заняться этим делом.

Поблагодарив Гертруду, Ким вернулась на Гарвард-сквер и, сев на красной линии в поезд, поехала в Бостон.

Был час пик. Мест не было, ей пришлось стоять всю дорогу. Когда поезд прогрохотал по Лонгфелло-бридж, Ким начала всерьез подумывать о том, чтобы бросить свои разыскания, касающиеся дела Элизабет. Это начинало напоминать погоню за миражом, охоту на призрака. Каждый раз, когда ей казалось, что разгадка у нее в руках, случалось что-то непредвиденное и оказывалось, что она шла по ложному следу.

В гараже госпиталя Ким села в свою машину и завела мотор. Потом она подумала, что по дороге в Салем обязательно попадет в пробку. На Левереттской развязке она неминуемо проторчит не менее получаса.

Изменив свое намерение, Ким развернула машину в противоположную от Салема сторону и направилась в Каунтвейскую медицинскую библиотеку, решив, что лучше она пойдет по следу, подсказанному Гертрудой, чем будет терять время в уличной пробке.

Джон Молдавией оказался типичным библиотекарем. Это был спокойный, мягкий человек с интеллигентной речью. Его любовь к книгам не знала границ. Это было заметно по тому, как он брал их в руки. В его жестах и выражении лица появлялось какое-то благоговение.

Ким представилась и упомянула имя Гертруды Хавермайер. Джон в ответ немедленно начал что-то искать в ворохе бумаг, сваленных на его столе.

— У меня есть для вас кое-что. Куда, черт возьми, я это задевал?

Ким следила, как он роется в своих бумагах. У него было худое лицо, на котором резко выделялись большие очки в темной оправе. Тонкие усики были настолько аккуратно подстрижены, что казалось, Джон рисует их косметическим карандашом, каким подводят брови.

— «Произведение» Рейчел Бингхем находится в вашей библиотеке? — рискнула спросить Ким.

— Нет, здесь его уже нет, — ответил Джон. Его лицо прояснилось. — Уф, кажется, нашел. — Он с торжественным видом поднял со стола листок бумаги.

Ким молча вздохнула. Как много надежд возлагала она на путь, подсказанный несгибаемой Гертрудой!

— Я просмотрел записи библиотеки медицинского факультета за тысяча восемьсот двадцать шестой год, — сообщил Джон, — и нашел вот эту справку о предмете, который вас интересует.

— Дайте мне угадать, что там написано, — попросила Ким. — Его куда-то отослали.

Джон удивленно взглянул на Ким поверх листа бумаги, который он держал у глаз.

— Как вы догадались? — спросил он.

— Такие уж правила у этой игры. — Ким коротко и невесело рассмеялась. — Так куда его послали на этот раз?

— На кафедру анатомии, — ответил Джон. — Естественно, сейчас эта кафедра гордо именуется кафедрой клеточной биологии.

Ким недоверчиво тряхнула головой.

— Ради Бога, объясните мне, зачем его туда послали? — Вопрос прозвучал риторически.

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил Джон. — Запись, которую я нашел, выглядит очень странно. Она похожа на наспех сделанную от руки запись на карточке, которую обычно прилагают к книге, рукописи или рисунку. Я снял для вас копию. — Он протянул лист бумаги Ким.

Ким взяла его в руки. Почерк был неудобочитаем. Чтобы лучше видеть, она подошла к окну. Запись гласила: «Кунштюк Рейчел Бингхем, учиненный в 1691 году». Прочитав слово «кунштюк», Ким вспомнила о Мэри Кастленд, говорившей о «кунсткамере», которая сгорела в тысяча семьсот шестьдесят четвертом году, и где хранилось «произведение» Рейчел Бингхем. Подумав о письме Джонатана к отцу, Ким начала подозревать, что надпись, которую она сейчас держит в руках, сделал именно Джонатан. Она мысленно представила себе, как Джонатан, прокравшись в покои преподавателя, торопливо, чтобы его не застали на месте преступления, царапает на карточке вымышленное имя Рейчел Бингхем. Наверное, если бы его застали за этим занятием, то немедленно отчислили бы из колледжа.

— Я позвонил заведующему кафедрой, — прервал Джон раздумья Ким. — Он отослал меня к другому джентльмену, Карлу Небольсину, куратору анатомического музея Уоррена. Итак, я позвонил этому джентльмену. Он сообщил мне, что, если я хочу посмотреть экспозицию музея, мне надо только дойти до административного корпуса.

— Вы хотите сказать, что в его экспозиции этот предмет есть? — недоверчиво спросила Ким.

— Это совершенно очевидно, — заверил ее Джон. — Анатомический музей Уоррена находится на пятом этаже корпуса А. Корпус стоит перпендикулярно нашему зданию, перед фасадом библиотеки. Вы хотите пойти туда прямо сейчас?

— Ну, конечно же, — нетерпеливо проговорила Ким. Сердце ее забилось при одной мысли о том, что сейчас она увидит свидетельство, использованное против Элизабет.

Джон взялся за телефон.

— Сейчас мы посмотрим, на месте ли мистер Небольсин. Когда я разговаривал с ним, он был на месте, но у него несколько кабинетов, потому что, строго говоря, он отвечает за целый ряд маленьких музеев и коллекций, разбросанных по территории Гарварда.

Джон коротко поговорил по телефону. В середине его он показал Ким большой палец.

— Вам повезло. Он у себя и примет вас, если вы подойдете прямо сейчас.

— Я уже иду! — выпалила Ким.

Она поблагодарила Джона и через несколько минут входила в массивное классическое здание корпуса А, украшенное дорической колоннадой. В дверях ее остановил охранник, но удостоверение Массачусетского госпиталя послужило ей пропуском.

Ким поднялась на пятый этаж. Налево от входа простирался длинный коридор, где, собственно, и располагался музей. Он состоял из многих расставленных вдоль стен ящиков, передние стенки которых были выполнены из стекла. В ящиках лежали примитивные хирургические инструменту прошлых веков, которые заставили бы содрогнуться даже стоика; там же можно было увидеть старые фотографии и анатомические препараты, демонстрирующие те или иные патологические проявления. Среди таких препаратов было много черепов. В одном из них было отверстие, начинавшееся в темени и открывавшееся в глазнице.

— Очень интересный случай, — раздался рядом чей-то голос. Ким обернулась и увидела мужчину, слишком, по ее мнению, молодого для должности смотрителя музея. — Вы, должно быть, Кимберли Стюарт? Меня зовут Карл Небольсин.

Они пожали друг другу руки.

— Видите этот штырь? — спросил Карл, показывая Ким стальную палку длиной около пяти футов. — Это трамбовочный стержень. Такими раньше забивали в породу порох и глину при производстве взрывных работ. Так вот, получилось так, что этот штырь вошел в голову владельца этого черепа. Но самое поразительное, что этот человек поправился, он выжил.

— Он выздоровел? — удивленно спросила Ким.

— Можно сказать и так, правда, в его личности наступили необратимые изменения, но скажите, кто бы мог перенести такую травму без последствий? — проговорил Карл.

Ким бегло осмотрела и другие экспонаты. В дальнем углу лежали старые книги. Ким рассеянно полистала их.

— Насколько я понимаю, вас интересует экспонат, относящийся к Рейчел Бингхем? — спросил Карл.

— Он здесь?

— Нет.

Ким показалось, что она ослышалась или неправильно поняла сказанное.

— Этот экспонат внизу, в хранилище, — пояснил Карл. — На него не слишком много заявок, да и наши площади не позволяют нам выставить все, что у нас есть. Вы хотите на него взглянуть?

— Очень хочу! — Ким с облегчением вздохнула.

На лифте они спустились в подвал и пошли по каким-то лабиринтам. Ким подумала, что самостоятельно она, пожалуй, отсюда не выберется. Карл отпер тяжелую стальную дверь. Войдя в небольшое помещение, он зажег свет: под потолком висели пять голых электрических лампочек.

Вся комната была заставлена старинными цилиндрами с заспиртованными анатомическими препаратами.

— Прошу прощения за беспорядок, — произнес Карл. — Здесь очень грязно. Сюда почти никто не заходит. Посетители здесь большая редкость.

Ким последовала за Карлом, лавируя между деревянными шкафами. Проходя мимо них, Ким успевала разглядеть какие-то диковинные инструменты, старые книги и склянки с заспиртованными органами. Наконец Карл остановился. Они пришли. Ким встала за его спиной. Карл отступил в сторону и указал ей на шкаф, стоявший перед ним.

Увидев, что находится в шкафу, Ким отпрянула от отвращения. Она не была подготовлена к подобному зрелищу. В стеклянный сосуд, заполненный коричневатой консервирующей жидкостью, был втиснут страшный уродец — человеческий плод четырех-пяти месяцев. Это было настоящее чудовище.

Не обращая внимания на реакцию Ким, Карл открыл шкаф. Схватившись руками за тяжелый сосуд, он придвинул его ближе к свету. От сотрясения уродец стал покачиваться, исполняя страшный в своей гротескности танец. Оторвавшиеся от плода кусочки ткани медленно, как снежные хлопья, оседали на дно склянки.

С ужасом глядя на аненцефала, Ким прикрыла рукой рот, чтобы не закричать. У младенца отсутствовал головной мозг, череп его по этой причине был совершенно плоским. Мало этого, у него была волчья пасть — нёбо было расщеплено, и полость рта посредством страшной щели сообщалась с полостью носа. Черты лица были еще больше искажены тем, что оно прижималось к стеклянной стенке цилиндра. За огромными выпученными лягушачьими глазами простиралась совершенно плоская голова, покрытая густыми черными волосами. Короткие, как обрубки, верхние конечности, плода заканчивались лопатообразными кистями, пальцы были очень короткими и частично сросшимися между собой. Кистти походили на свиное расщепленное копыто. Нижняя часть спины плавно переходила в длинный русалочий хвост.

— Может, мне перенести сосуд поближе к свету? — спросил Карл.

— Нет! — непроизвольно вырвалось у Ким. Возможно, она закричала слишком громко. Успокоившись, она объяснила Карлу, что ей и так все прекрасно видно.

Ким отчетливо представила себе, как могло сознание человека семнадцатого века отреагировать на такое поистине зверское уродство. Это несчастное создание просто должны были принять за воплощенного дьявола. Действительно, на средневековых гравюрах, которые Ким видела в книгах, дьявола изображали именно так.

— Может, вы хотите, чтобы я повернул сосуд другим боком, чтобы вы посмотрели с противоположной стороны? — настаивал Карл.

— Спасибо, не надо. — Ким непроизвольно попятилась от отвратительного экспоната. Теперь она поняла, почему юридический и богословский факультеты не знали, что делать с этим монстром. Она вспомнила неразборчиво написанную пометку с карточки, которую показал ей Джон Молдэвиен. Там было написано не «кунштюк, учиненный Рейчел Бингхем в 1691 году». Там было слово «зачатый», а не учиненный!

Вспомнила Ким и запись в дневнике Элизабет, где та тревожилась об участи невинного Иова. Речь шла вовсе не о библейском персонаже. Элизабет уже знала о своей беременности и собиралась назвать свое еще не родившееся дитя Иовом. Какое трагическое совпадение, подумалось Ким.

Уходя, Ким поблагодарила Карла и, спотыкаясь, побрела к своей машине. Из головы не выходила мысль о двойной трагедии Элизабет, которая зачала ребенка, не зная того, что в теле ее накапливается отрава грибка, разъедающего рожь в амбаре. В тот день, когда у Элизабет произошел выкидыш, ни у кого не могло возникнуть сомнений в ее связи с нечистой силой, ибо ведь только у пособницы дьявола может родиться такой монстр. Все сразу вспомнили, что «припадки» впервые случились в ее доме, а потом перекинулись на те дома, в которые Элизабет передавала ржаной хлеб, чтобы спасти детей от голода. Упорство Элизабет, не ко времени случившееся противостояние с Путнамом и ее замужество, повлекшее за собой изменение социального положения, все это, вместе взятое, сослужило ей плохую службу.

Добравшись до машины, Ким села за руль и включила зажигание. Теперь ей было совершенно ясно, почему Элизабет обвинили в колдовстве и как именно ее осудили.

Ким пребывала в каком-то трансе. Она начала понимать, почему Элизабет отказалась признаться в колдовстве даже ради своего спасения, на чем, несомненно, настаивал Рональд. Конечно, Элизабет отдавала себе отчет в том, что она не ведьма. Но уверенность эта была подорвана тем, что все вокруг ополчились против нее: друзья, члены магистрата и даже духовенство. В отсутствие мужа некому было поддержать Элизабет в трудную минуту. Будучи совершенно одинокой, она подумала, что совершила какое-то страшное прегрешение против Господа. Как еще можно объяснить то, что она родила такое демоническое создание? Возможно, Элизабет искренне считала, что она заслужила свой жребий.

На Сторроу-драйв Ким попала в пробку и двигалась вперед с черепашьей скоростью. За прошедшие часы погода не стала лучше. Стояла нестерпимая духота. Ким начала бояться, что она просто задохнется, сидя в машине.

Наконец, миновав светофор у Левереттской развязки, Ким вырвалась из скопления машин на свободную дорогу. Выехав из города, она, дав автомобилю полную волю, понеслась к северу по федеральному шоссе номер девяносто три. Душа Ким тоже почувствовала освобождение. Неясная тревога улеглась. Теперь, пережив потрясение от встречи с монстром, которого родила Элизабет, Ким поняла, что именно хотела передать ей сквозь тьму веков ее прапрабабушка: надо полагаться только на саму себя и верить только самой себе. Нельзя терять уверенность в своей правоте исключительно из-за того, что окружающие думают и действуют по-другому. Элизабет поддалась этому искушению и погубила себя. Ей нельзя было позволить власти вмешиваться в свою жизнь. Правда, Элизабет была лишена выбора, но у Ким такой выбор есть.

Воспоминания Ким совершили прихотливый скачок. Она подумала о скучных разговорах, которые вела с Элис Макмюррей, когда они в деталях разбирали низкую самооценку Ким. Она вспомнила теории, которые развивала Элис, чтобы объяснить источник такого положения вещей: эмоциональная отчужденность отца, ее, Ким, желание угодить ему, пассивность матери, привыкшей к амурным похождениям мужа. Эти дискуссии оставляли холодным сердце Ким. Сейчас все эти разговоры казались ей плоскими и ненужными. В них всегда речь шла не о ней, а о других людях. Никакой сеанс психотерапии не потряс ее так сильно, как лицезрение «окончательного свидетельства» по делу Элизабет.

Теперь все стало на свои места. Ким поняла, что совершенно не важно, вызвана ли ее заниженная самооценка положением в семье, или ее застенчивостью, или сочетанием первого и второго. Реальность состояла в том, что, прокладывая свой жизненный курс, Ким руководствовалась не своими интересами и склонностями, а чужими. Взять хотя бы выбор профессии. Да и сейчас она ведет себя точно так же.

Ким ударила по тормозам. Совершенно неожиданно на самом свободном участке трассы возникла пробка. Снова Ким продвигалась вперед в час по чайной ложке. Снова в машине стало нестерпимо жарко и душно. На западе над горизонтом всей своей тяжестью нависала огромная черная грозовая туча.

Подвигаясь по одному дюйму в минуту, Ким вдруг обрела решимость. Она просто обязана изменить свою жизнь. Она позволяла отцу управлять собой, хотя между ними практически никогда не было родственных отношений. А потом она позволила Эдварду делать то же самое. Эдвард жил с ней, но это было одно название. На самом деле он пользовался ею, не давая ничего взамен. Лаборатории «Омни» нечего делать в ее имении, и исследователи больше не будут жить в ее фамильном доме.

Пробка рассосалась, и Ким, нажав на акселератор, поклялась себе, что не допустит дальнейшего существования статус-кво. Как только приедет домой, сразу же поговорит с Эдвардом.

Зная, что склонна проявлять слабость в столкновениях и предпочитает откладывать неприятные вещи на потом, Ким убеждала себя, что поговорить с Эдвардом надо сейчас, потому что лекарство, которое они испытывают, скорее всего тератогенно, то есть вызывает уродства у младенцев. Ким знала, что тератогенность — это очень важная характеристика, имеющая значение при оценке пригодности лекарства для клинического применения. При этом лекарство противопоказано не только беременным. Тератогенные препараты могут спровоцировать развитие рака.

В имение Ким приехала около семи часов вечера. На небе громоздились тяжелые темные тучи, и казалось, что сейчас намного позднее. Подъезжая к лаборатории, Ким заметила, как на горизонте засверкали первые молнии. В окнах лаборатории зажглись огни.

Ким остановила машину, но вышла из нее не сразу. Несмотря на свою решимость, она долго сомневалась, стоит ли ей заходить в здание. Внезапно ей пришла в голову масса оправданий, позволяющих с чистой совестью отложить этот нежелательный для нее визит. Но она не поддалась искушению. Ким открыла дверцу машины и вышла.

— Ты пойдешь и все сделаешь, даже если тебя за это убьют, — произнесла она вслух.

Разгладив складки на своей форме и причесавшись, она вошла в лабораторию.

Закрыв за собой внутреннюю дверь, Ким поняла, что атмосфера здесь снова изменилась. Она совершенно отчетливо поняла, что Дэвид и Глория видели, как она пришла, и, кажется, Элеонор тоже. Но никто из них не поздоровался, сделав вид, будто не заметили ее. Они ее попросту проигнорировали. Не слышалось ни смеха, ни разговоров. Обстановка была накаленной.

Такое откровенно враждебное отношение встревожило и обеспокоило Ким, однако она заставила себя идти искать Эдварда. Она нашла его в темном углу возле компьютера. Бледно-зеленый флюоресцирующий монитор отбрасывал на лицо Эдварда мистический свет.

Ким подошла к нему и встала рядом. Ей не хотелось отрывать его от дела. Она посмотрела на его руки — он печатал — и заметила, что пальцы сильно дрожат. Прислушавшись, Ким поняла, что он очень часто дышит.

Прошло несколько томительных минут. Он не обращал на нее ни малейшего внимания.

— Эдвард, послушай, — сказала она дрожащим голосом. — Мне надо с тобой поговорить.

— Потом. — Эдвард даже не взглянул на нее.

— Я должна сказать тебе что-то очень важное, — поколебавшись, произнесла Ким.

Эдвард в бешенстве вскочил на ноги, смертельно напугав Ким. От этого движения эргономическое кресло на колесиках откатилось назад и с грохотом врезалось в шкаф с реактивами. Эдвард приблизил свое лицо к лицу Ким настолько, что она явственно могла различить красные прожилки в его воспаленных глазах.

— Я же сказал «потом», — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Он пылал негодованием. Как она посмела перечить ему?!

Ким отступила назад и споткнулась о низкую скамейку. Взмахнув руками в поисках опоры, она столкнула на пол колбу, стоявшую на столе. Звон разбивающегося стекла ударил по ее и без того взвинченным нервам. Она растерялась.

Оцепенев, Ким наблюдала за поведением Эдварда, стараясь понять, что он сделает дальше. Он опять был на грани потери контроля над собой, как тогда, в Кембридже, когда швырнул бокал в камин. Она подумала, что в лаборатории что-то произошло, и произошло совсем недавно. Это что-то вызвало раздоры между членами группы. Что бы ни случилось, но, видимо, это до предела взвинтило нервы всем, особенно Эдварду.

Первой реакцией Ким была жалость к Эдварду. Она же знала, как много приходится ему работать. Но она вовремя остановила себя. Ким поняла, что такие мысли непременно возродят ее старые привычки. Она заставила себя вспомнить о предостережении Элизабет. Хотя бы раз она должна постоять за себя и подумать о своих нуждах и о своей пользе.

В то же время Ким понимала, что надо трезво оценивать ситуацию. Она знала, что ничего не добьется, если будет и дальше провоцировать Эдварда. Его поведение ясно давало понять, что сейчас он просто не способен, в силу своего настроения, обсуждать их дальнейшие отношения.

— Прости, что я оторвала тебя от дела, — продолжала Ким, когда убедилась, что Эдвард в какой-то степени вновь овладел своими эмоциями. — Теперь я понимаю, что пришла не вовремя. Я буду в коттедже. Мне действительно надо серьезно с тобой поговорить. Так что как только освободишься, приходи.

Ким повернулась и, сопровождаемая его злым взглядом, пошла к выходу. Пройдя несколько шагов, она остановилась и вернулась.

— Сегодня я выяснила нечто, о чем и ты должен знать, — сказала Ким. — У меня есть основания полагать, что «ультра» обладает тератогенным действием.

— Мы испытаем препарат на беременных мышах и крысах, — мрачно ответил Эдвард. — А пока у нас есть более важные проблемы.

Тут Ким заметила, что на левой стороне головы Эдварда сорвана кожа. На его руках были такие же порезы, какие она видела у Курта.

Ким непроизвольно шагнула вперед и стала рассматривать рану на голове.

— Ты сильно поранился, — заметила она.

— Ничего страшного. — Эдвард оттолкнул ее руку. Он отвернулся, сходил за креслом, поставил его на место, сел за компьютер и продолжил работу, перестав обращать внимание на Ким.

Ким вышла из лаборатории, совершенно потрясенная результатами своего визита. Поведение и настроение Эдварда были непредсказуемы. Выйдя на улицу, она увидела, что уже сильно стемнело. Ветер стих. Листья на деревьях были совершенно неподвижны. Только птицы как сумасшедшие метались у самой земли в поисках укрытия от надвигавшейся грозы.

Ким поспешила к машине. Посмотрев на зловещие тучи, она увидела сверкавшие в отдалении молнии. Грома пока не было слышно. Чтобы доехать до коттеджа, Ким пришлось включить ближний свет.

Приехав домой, Ким первым делом отправилась в гостиную. Она по-новому взглянула на портрет Элизабет, преисполнившись симпатией, восхищением и благодарностью. Глядя в течение нескольких минут на это сильное, невероятно женственное лицо с ярко-зелеными глазами, Ким начала успокаиваться. Образ прапрабабушки вселил в нее силу и решимость. Ким поняла, что, несмотря на неудачу в лаборатории, она никогда больше не станет прежней пассивной и податливой женщиной. Она обязательно дождется Эдварда и поговорит с ним обо всем.

Оторвавшись от портрета, Ким обошла коттедж, их общее с Элизабет владение. Ее недавнего одиночества как не бывало. Она не могла удержаться от мысли о том, как хорошо могло быть здесь, в этом романтическом доме, окажись на месте Эдварда Киннард.

Стоя посреди столовой, Ким печально подумала о том, насколько редко использовался по прямому назначению обеденный стол. А ведь во времена Элизабет здесь была кухня. Весь сентябрь полетел псу под хвост. Ким ругала себя за то, что позволила Эдварду увлечь себя авантюрой с этим проклятым лекарством.

Охваченная внезапной вспышкой гнева, Ким сделала еще один шаг вперед. Впервые она призналась себе в том, что ей отвратительна пробудившаяся в Эдварде жадность, так же как его истинное лицо, с которого «ультра» сорвал личину. Она всегда считала, что не может быть лекарственного самопознания, лекарственной напористости и настойчивости и лекарственного счастья. Все это фальшь. Концепция косметической психофармакологии вызывала у нее тошноту.

Разобравшись со своими истинными чувствами к Эдварду, она вновь стала думать о Киннарде. Теперь, когда с глаз ее спала пелена, она поняла, что должна взять на себя часть вины за возникшие в их отношениях трудности. С той же беспощадностью, которую она проявила к жадности и алчности Эдварда, она обвинила себя в том, что, боясь быть отвергнутой, совершенно неправильно отнеслась к мальчишеским увлечениям Киннарда.

Ким глубоко вздохнула. Она была физически и морально измотана. В то же время она никогда еще не чувствовала такого внутреннего спокойствия и умиротворения. Впервые на протяжении последних нескольких месяцев она не ощущала смутного грызущего чувства тревоги и беспокойства, которые донимали ее все это время. Она прекрасно понимала, что ее жизнь устроена плохо, и теперь знала, что ее надо изменить, и знала, что именно она собирается менять.

Ким долго и с удовольствием принимала ванну. Она не могла позволить себе такой роскоши уже несколько месяцев. После ванны она надела свободный спортивный костюм и принялась готовить ужин.

После еды она подошла к окну и некоторое время смотрела на здание лаборатории. Интересно, о чем думает сейчас Эдвард и когда она сегодня его увидит?

Ким отвела взгляд от лаборатории и стала рассматривать черные силуэты деревьев. Они были неподвижны, словно их вмуровали в стекло. По-прежнему на улице не было ни ветерка. Гроза, явно надвигавшаяся в тот момент, когда Ким вернулась в имение, застряла где-то на западе. Но тут Ким увидела направленную к земле стремительно развернувшуюся, прихотливо изломанную молнию. На этот раз она услышала отдаленные раскаты грома.

Вернувшись в гостиную, Ким снова посмотрела на портрет Элизабет и подумала о выкинутом ею страшном монстре, который плавал сейчас в банке с формалином. Она вновь содрогнулась от отвращения. Неудивительно, что в те времена люди верили в колдовство, магию и ведьм. Ведь у них не было других объяснений для подобных кошмаров.

Подойдя поближе к полотну, Ким принялась изучать черты лица Элизабет. Упорство этой женщины проглядывало в линии нижней челюсти, в форме губ, в прямом бесстрашном взгляде. Ким стало интересно, являлась ли эта черта следствием темперамента или глубинного характера, была ли она такой от рождения, или ее научила жизнь, было ли это ее естеством, или так воспитали ее отец и муж.

Ким подумала о той напористости и настойчивости, которые, как она надеялась, она приобрела благодаря примеру Элизабет, и тут ее охватили сомнения, надолго ли хватит у нее решимости поддерживать в себе твердость духа. То, что она решилась пойти сегодня в лабораторию, это только начало трудного и тернистого пути. Во всяком случае, еще вчера она была бы не способна даже на этот первый шаг.

Вечер продолжался, бежала минута за минутой, а Ким продолжала думать о своей жизни. Ей пришло в голову, что, пожалуй, стоит поменять профессию. Интересно, хватит ли у нее мужества пойти на такой риск? Она понимала, что при ее наследстве экономическими соображениями она не сможет оправдать свою пассивность. Это была такая заманчивая и такая пугающая перспектива, в особенности, если она займется искусством.

Одним из неожиданных последствий работы Ким в трехсотлетних деловых архивах ее семьи было формирование убеждения в том, что ее семья практически ничего не внесла в жизнь общества. Огромный безвкусный замок и горы хранящейся там никому не нужной бумаги — вот и все наследство, оставленное предками. Среди них не было художников, музыкантов или писателей. На все свои огромные деньги они так и не удосужились собрать коллекцию картин и основать галерею, создать филармоническое общество или открыть библиотеку. Да они и не могли внести никакого вклада в культуру, потому что предпринимательство — это культура в себе и для себя. И только.

К девяти часам вечера Ким была уже за гранью усталости и смертельно хотела спать. За полчаса до этого она собралась было пойти в лабораторию, но потом отбросила эту мысль. Если бы Эдвард освободился и хотел поговорить, то он бы уже пришел. Ким написала записку и приклеила ее к зеркалу в ванной: «Я встану в пять часов. Тогда мы сможем поговорить».

Немного погуляв с кошкой, Ким легла спать. Ей не надо было ни читать, ни принимать таблеток. Не успела она коснуться головой подушки, как ее объял крепкий сон.

20

Вторник, 4 октября 1994 года

Оглушительный удар грома в мгновение ока вырвал Ким из цепких объятий глубокого сна. Дом все еще сотрясался от страшного шума, когда она, наконец, сообразила, что, выпрямившись от испуга, сидит в постели. Шеба, напуганная природным катаклизмом, моментально забилась под кровать.

Не успел еще отгреметь гром, как хлынул дождь и подул порывистый сильный ветер. Долго сдерживаемая ярость природы обрушилась на землю со всем неистовством и первобытной необузданностью. Капли дождя, как камни, барабанили по шиферной крыше над головой Ким. Она слышала, как дождь неистово бился о стекла выходящего на запад окна.

Ким выскочила из постели и бросилась закрывать окно. Сильный ветер направлял струи дождя прямо к ней в спальню. Она уже почти справилась с хитроумным механизмом створного окна, когда неожиданно сверкнувшая молния ударила в громоотвод одной из башенок замка. Все здание мгновенно озарилось призрачно-ярким голубым светом.

В то мгновение, когда поле между замком и коттеджем было ярко освещено, Ким заметила на нем весьма примечательную фигуру. Это был полуодетый, похожий на привидение человек, бежавший по траве. Ким не могла быть полностью в этом уверена, освещение было кратковременным, но ей показалось, что это Элеонор.

Ким вздрогнула, когда совсем рядом раздался еще один удар грома, последовавший за вспышкой молнии. В ушах звенело. До боли в глазах Ким вглядывалась в темноту. За пеленой дождя ничего не было видно. Она надеялась, что сейчас снова сверкнет молния, но их больше не было.

Насмерть перепуганная увиденным, Ким бегом бросилась в спальню Эдварда. Она была убеждена, что это не галлюцинация: по двору действительно бегал какой-то человек. Была ли это Элеонор или нет, несущественно. Нельзя же допустить, чтобы по улице в такую грозу носился полуголый человек, тем более, что в любой момент могло появиться страшное животное, наводившее ужас на всю округу.

Надо было обо всем сказать Эдварду. Ким была очень удивлена, увидев, что дверь в его спальню заперта. Обычно он беспечно оставлял ее открытой. Ким постучала. Не получив ответа, она постучала громче. Ответа все равно не было. Ким осмотрела замок на старой двери. Она оказалась незапертой. Ким вошла в спальню.

Первое, что она услышала, остановившись на пороге, было шумное дыхание Эдварда. Ким несколько раз громко окликнула его, но он даже не шевельнулся.

Сверкнула молния, и комната на мгновение ярко осветилась. Эдвард в нижнем белье лежал на кровати, широко раскинув руки. Одна штанина осталась на ноге, остальная часть брюк, вывернутая наизнанку, свисала с постели до пола.

После вспышки молнии Ким напряглась в ожидании удара грома, и ожидания ее не обманули. Грянул такой грохот, что ей показалось, будто земля под домом раскололась.

Включив в холле свет, Ким подбежала к кровати Эдварда. Она снова попыталась докричаться до него. Без толку. Она осторожно потрясла его за плечо. Он не только не проснулся, даже дыхание его не изменилось. Она начала изо всех сил трясти его. Ее усилия пропали даром. Она встревожилась. Все это походило на настоящую кому.

Ким повернула рычажок реостата лампы на ночном столике на максимальную мощность. Эдвард являл собой картину полнейшего спокойствия. Лицо было расслаблено, рот приоткрыт. Ким положила обе руки ему на плечи и начала снова трясти, громко окликая по имени.

Сначала изменился ритм его дыхания. Потом он открыл глаза.

— Эдвард! Ты проснулся? — громко спросила Ким.

Казалось, Эдвард совершенно сбит с толку и дезориентирован. Потом он остановил взгляд на Ким. Ее руки все еще лежали у него на плечах.

Ким заметила, что зрачки глаз Эдварда внезапно расширились, как у кота, готового к прыжку. Потом глаза его сузились в щелки, а верхняя губа, обнажая зубы, оттянулась кверху. Он стал похож на оскалившегося хищника. Спокойное до этого момента лицо Эдварда исказилось гримасой необузданной ярости.

Пораженная этой страшной неожиданной метаморфозой, Ким отпустила его плечи и отпрянула. Она была просто ошеломлена. Она не думала, что пробуждение может вызвать у него такой приступ гнева. Эдвард, издав горловой звук, похожий на звериное рычание, сел. Потом, не мигая, уставился на нее.

Ким кинулась к двери, понимая, что сейчас он бросится на нее. Она услышала, как он грохнулся на пол, видимо, запутавшись в не полностью снятых брюках. Ким захлопнула за собой дверь его спальни и заперла ее на задвижку.

Очертя голову Ким бросилась бежать на кухню, к телефону. Она понимала, что с Эдвардом происходит что-то страшное. Это была не просто злость от того, что его не вовремя разбудили. Нет, это было какое-то умопомешательство.

Ким набрала 911, но, пока шло соединение, в спальне наверху раздался страшный грохот. Дверь разлетелась в щепки. Секунду спустя она услышала на лестнице рык Эдварда. Он спускался вниз. Шаги приближались.

Потеряв голову от страха, Ким отбросила телефонную трубку и, забыв обо всем, бросилась к черному ходу. Добежав до двери, она обернулась. Эдвард в ярости ломал обеденный стол, оказавшийся на его пути. Мирный ученый превратился в одержимого.

Ким ударом ноги распахнула дверь и выбежала под дождь. Вода лилась с неба неудержимым потоком. Но единственное, о чем могла сейчас думать Ким, это где искать помощи. Таким местом мог быть замок. Она обогнула дом и опрометью, несмотря на кромешную тьму, со всех ног кинулась к замку.

Ужасающих размеров молния расколола небо, залив светом мокрую землю. На фоне неба обозначился резкий черный силуэт замка. Незамедлительно последовал удар грома, эхом отдавшийся от прихотливо изломанного фасада мощного строения. Ким бежала, не останавливаясь. Вселяя в нее надежду на спасение, в некоторых окнах служебного флигеля горел свет.

Добежав до засыпанной гравием площадки перед замком, Ким сбавила скорость. Хотя паника защитила ее от чувства холода и сырости, камни слишком больно кололи ее босые ноги, чтобы можно было этого не заметить. Перейдя на быстрый шаг, она пошла к боковому входу, но, приблизившись к подъемному мосту, увидела, что ворота главного входа приоткрыты. Это было очень кстати.

Тяжело дыша, Ким вбежала в замок. Через холл она пробежала в большой зал, тускло освещенный светом окрестных городов, отраженным от низких грозовых туч.

Ким решила пробежать через столовую и кухню в комнаты флигеля, но в этот момент нос к носу столкнулась с Элеонор. Мокрая белая кружевная ночная рубашка приклеилась к телу женщины, как вторая кожа.

Ким на мгновение остановилась и застыла, как парализованная: теперь она знала, что не ошиблась, она действительно видела, как Элеонор бежала по траве под дождем. Ким хотела, было предупредить ее об Эдварде, но слова застряли у нее в горле, когда она в неверном свете разглядела лицо молодой женщины. В нем было такое же нечеловеческое, звериное выражение, как у пробудившегося Эдварда. Что еще хуже, рот Элеонор был вымазан кровью, словно она только что грызла сырое мясо.

Столкновение с Элеонор задержало Ким, и она не успела скрыться от Эдварда. Тяжело хватая ртом воздух, он ввалился в помещение и несколько секунд топтался на месте, высматривая Ким в полумраке. Волосы его слиплись от влаги и мокрыми косицами висели по обе стороны головы. На нем были футболка и боксерские трусы. Всю одежду покрывала грязь.

Ким повернулась к нему лицом. От вида его звериной морды у нее перехватило дыхание. Нельзя было сказать, что черты лица как-то особенно изменились, нет. Просто оно не выражало ничего, кроме слепой ярости.

Эдвард крадучись направился к Ким, но вдруг остановился. Он обнаружил в комнате присутствие своей сотрудницы. На время забыв о Ким, он так же крадучись направился к Элеонор. Оказавшись от нее на расстоянии вытянутой руки, он откинул голову и начал принюхиваться. Элеонор делала то же самое. При этом они медленно кружили друг вокруг друга.

Ким содрогнулась. Это была сцена из ночного кошмара: в джунглях встретились два диких зверя и обнюхивают друг друга, чтобы проверить, кто из них хищник, а кто жертва.

Ким медленно пятилась назад, пока Эдвард и Элеонор отвлеклись. Увидев, что проход в столовую свободен, она рванулась туда. Ее резкое движение привлекло внимание двух зверей. Подчиняясь древнему охотничьему инстинкту, они бросились в погоню.

Пробегая через столовую, Ким выдвигала стулья из-под стола и разбрасывала их на пути преследователей, надеясь этим замедлить их продвижение. Эта военная хитрость сработала даже лучше, чем она ожидала. Растерявшиеся от вида неведомо откуда появившихся препятствий и неспособные отклониться от своего маршрута, Эдвард и Элеонор с разбегу налетали на подставленные стулья. Преследователи падали с дикими, нечеловеческими криками. Однако эта уловка не могла задержать их надолго. Вбегая во флигель для слуг, Ким оглянулась и увидела, что они уже успели встать и, отбросив с дороги стулья, кинулись за ней, не обращая внимания на синяки и шишки.

Не останавливаясь, Ким начала громко звать на помощь. Она достигла лестницы и, не переставая кричать, взбежала на второй этаж. Ни минуты не колеблясь, она вломилась в комнату, которую, как она знала, занимал Франсуа. Он лежал в постели и мирно спал при включенном свете.

Ким бросилась к нему, окликая по имени. Она начала лихорадочно трясти его, но он и не думал просыпаться. Ким стала кричать во весь голос и вновь принялась трясти Франсуа изо всех сил. То, что произошло дальше, повергло ее в настоящий столбняк. Даже охваченная дикой паникой, Ким вдруг вспомнила, что так же точно она не могла разбудить и Эдварда. Она попятилась к двери, но было поздно. Глаза Франсуа медленно открылись. Так же, как было с Эдвардом, лицо Франсуа претерпело метаморфозу от полной безмятежности до неудержимой ярости. Он точно так же сузил глаза и, оскалив зубы, издал низкий звериный рык. Через мгновение это было безумное, охваченное слепой яростью животное.

Она бросилась бежать, но Эдвард и Элеонор уже были здесь и преградили ей путь к бегству. Не колеблясь ни секунды, Ким через боковую дверь выскочила в кастелянскую, а оттуда выбежала в холл. Поднявшись по другой лестнице, она снова попала на второй этаж, где находились обитаемые комнаты.

Застыв на пороге, Ким даже не успела снять руку с дверной скобы. В коридоре, полуодетые и покрытые с ног до головы грязью, стояли Курт и Дэвид. С их голов струями стекала вода. Видимо, они только что побывали на улице. На полу перед ними лежала расчлененная кошка, а их губы были испачканы свежей кровью.

Ким захлопнула дверь. Она слышала, как остальные поднимаются по лестнице. Оглянувшись, она открыла боковую дверь, ведущую в центральную часть дома. Слава Богу, она хоть знала, как их обойти!

На спринтерской скорости Ким пробежала анфиладу хозяйских комнат. В силу своего расположения комнаты эти были освещены так же, как большой зал. Ким удалось не наскочить на столы, стулья с высокими прямыми спинками и диваны. Пролетев эти комнаты на одном дыхании, Ким чуть не врезалась в дверь, ведущую в крыло для гостей. Схватившись за ручку двери, Ким рывком распахнула ее. В холле было темно. Но она знала, что там нет никакой мебели, поэтому она спокойно продолжала бежать.

В следующий момент она налетела на какой-то стол, которого не должно было здесь быть. Она сильно ударилась животом о край стола, потеряла равновесие и упала с невероятным грохотом. Секунду она лежала неподвижно, прислушиваясь к себе и пытаясь понять, не причинила ли она себе серьезных увечий. Живот сильно болел, а колено онемело и ничего не чувствовало. На руку ей что-то капнуло, и она поняла, что это кровь.

Ким ощупью обследовала место, куда она попала. И поняла, на что она налетела. Это были инструменты водопроводчика и верстак. Вот откуда здесь взялся стол! Водопроводчик и его сын перенесли свои инструменты в гостевое крыло, чтобы проверить состояние труб и при необходимости их отремонтировать.

Ким прислушалась. Вдалеке, на стороне служебного флигеля, слышался шум открываемых и закрываемых дверей. Эти звуки, которые производили звероподобные твари — Ким была противна сама мысль о том, чтобы назвать этих существ людьми, — подсказали ей, что преследователи ищут ее наугад. Они не последовали за ней единственно возможным путем, потому что в своих поисках руководствовались не разумом, а слепыми инстинктами и простейшими рефлексами.

Ким поднялась на ноги. Онемение в колене сменилось острой болью. Она потрогала больное место и почувствовала, что сустав уже начал опухать.

Глаза Ким привыкли к темноте. Она была уже в состоянии рассмотреть верстак и некоторые из инструментов. Увидев на верстаке трубу, она схватила ее, думая использовать как оружие. Но труба оказалась из пластмассы. Ким отбросила ее в сторону. Вместо трубы она решила при необходимости воспользоваться молотком, который она тоже нашла на верстаке. В следующую минуту она отложила в сторону и молоток, потому что увидела ацетиленовую горелку для сварки. Рядом с горелкой лежала кремневая зажигалка. Если эти твари действуют, подчиняясь звериным инстинктам, то они должны бояться огня.

Взяв в руку горелку, Ким, превозмогая боль в колене, вышла на лестницу, ведущую в крыло для гостей. Перегнувшись через перила, она посмотрела вниз. В холле первого этажа горел свет. Ким снова прислушалась. Тот шум, который она слышала раньше, продолжал раздаваться в противоположном конце дома.

Ким начала спускаться вниз, но, сделав несколько шагов, была вынуждена остановиться. Двумя лестничными маршами ниже, на первом этаже, Ким заметила Глорию. Та расхаживала взад и вперед, как кошка перед мышиной норкой. На беду Ким, Глория увидела ее и, издав воинственный клич, бросилась за ней вверх по лестнице.

Уходя от преследования, Ким со всей возможной в ее положении быстротой вновь пересекла холл. На этот раз она сумела обойти верстак. Пробравшись в центральную часть дома, она, хромая, поднялась по главной лестнице наверх. Позади она услышала сильный треск и дикий вой. Видимо, Глория в темноте налетела на верстак.

Держась стенки, чтобы ее нельзя было увидеть снизу, Ким спустилась по главной лестнице. Спустившись с нее, она медленно стала продвигаться к большому залу. Дойдя до входа, она, притаившись, заглянула туда. Облегченно вздохнула, убедившись, что там никого нет.

Чтобы попасть в холл центрального входа, Ким надо было преодолеть еще один лестничный пролет и большой зал. Достигнув его, Ким, как могла быстро, захромала к выходу, но, не дойдя до цели буквально двести футов, была вынуждена остановиться. К ужасу своему, она увидела, что, блокируя ей выход, в центральном холле появилась Элеонор. Она расхаживала точно так же, как Глория, но в отличие от нее пока не заметила Ким.

Ким быстро свернула в сторону, чтобы оказаться вне поля зрения Элеонор. И тут услышала, что кто-то спускается по главной лестнице и через несколько секунд будет здесь.

Времени на размышления не оставалось. Припадая на ушибленную ногу, Ким снова пересекла зал и спряталась в дамском туалете под главной лестницей. Стараясь не шуметь, она заперла дверь на задвижку. Чьи-то шаги уже раздавались у нее над головой.

Напряженно прислушиваясь к звуку шагов, Ким постаралась сдержать рвущееся из легких дыхание. Звук смолк. Существо ступило на мягкий толстый ковер, который устилал пол большого зала.

Ким была страшно напугана. Только теперь, воспользовавшись предоставленной ей передышкой, она смогла по-настоящему оценить опасность положения. Осознав ее, она ужаснулась. Кроме всего прочего, ее сильно донимала боль в колене, она промокла до нитки, замерзла, ее колотила сильная дрожь.

Ким поняла, что, видимо, каждую ночь Эдвард и его сотрудники впадают в такое первобытное состояние. Если это так, и если они поняли, что это действительно происходит с ними по ночам, то не приходится удивляться тому, что в лаборатории царит столь похоронное настроение. Ким стало страшно при одной мысли, что за все недавние происшествия в округе ответственны именно сотрудники лаборатории, а не мифическое животное или юные вандалы.

Ким передернуло от отвращения. Совершенно ясно, что причина всего этого кошмара — «ультра». Принимая это лекарство, исследователи становились, по странной иронии судьбы, такими же одержимыми, как те женщины, на которых «ведьмы» насылали «порчу» в 1692 году.

Эти размышления вселили в Ким надежду. Если она правильно оценила ситуацию, то к утру все эти звери опять превратятся в нормальных людей, как в старых готических фильмах ужасов. Надо отсидеться здесь до утра, и все будет в полном порядке.

Ким наклонилась и положила на пол ацетиленовую горелку и зажигалку. Порыскав в темноте по туалету, она нашла полотенце и кое-как вытерлась. Ее ночная рубашка промокла насквозь. Чтобы хоть немного сберечь тепло, Ким набросила на плечи полотенце. Обхватив себя руками, чтобы унять дрожь, она присела на краешек унитаза. Из-за боли в колене ей было трудно стоять.

Время тянулось страшно медленно. Ким совершенно не представляла себе, который теперь час. В доме было тихо. Но вдруг раздался звон разбитого стекла. Ким вскочила. Зря она тешила себя надеждой, что эти звери перестали ее искать. Она услышала грохот открываемых дверей и разбиваемых шкафов.

Несколько минут спустя Ким оцепенела, вновь услышав над головой звук шагов. Кто-то медленно и с частыми остановками спускался по лестнице. Ким решила больше не садиться. Случайный приступ дрожи мог стать причиной стука пластмассовой крышки о фаянсовый корпус унитаза. Она боялась, что резкий звук привлечет внимание преследователей.

Постепенно Ким поняла, что она все время слышит какой-то новый звук, который раньше не доходил до ее сознания. Кто-то, стоя у дверей туалета, принюхиваясь, громко втягивал воздух носом, как Эдвард два дня назад. Она вспомнила рассказ Эдварда о том, что прием «ультра» невероятно обострил его способность к чувственному восприятию. У Ким пересохло во рту. Если в ту ночь Эдвард учуял слабый запах ее духов, то он может и сегодня по запаху определить, где она прячется.

Пока Ким изо всех сил стремилась унять дрожь, существо спустилось с лестницы и оказалось у дверей туалета.

Сопение усилилось. Тварь за дверью принюхивалась уже совершенно целенаправленно. Потом кто-то снаружи схватился за дверную ручку и начал ее с шумом трясти, стараясь открыть дверь. Ким затаила дыхание.

Минута шла за минутой. По звукам Ким удалось понять, что за дверью туалета собралась целая группа новоявленных дикарей.

Ким страшно перепугалась, когда кто-то из них несколько раз с силой ударил кулаком по хлипкой двери. Дверь пока выдерживала натиск, но было ясно, что серьезного штурма она не выдержит.

Охваченная паникой, Ким, присев на корточки, начала лихорадочно шарить по полу руками в поисках ацетиленовой горелки. Она долго не могла ее найти, и у нее заныло сердце. Наконец, пальцы наткнулись на горелку. Зажигалка лежала рядом.

Не успела Ким подняться, держа в руках сварочный аппарат и зажигалку, как на дверь вновь обрушились неистовые удары. По тому, как часто они сыпались, Ким поняла, что в дверь ломится целая группа.

Дрожащими пальцами Ким попыталась зажечь зажигалку. Она нажала на кнопку, и из-под кремня яркой россыпью вылетел сноп искр. Взяв горелку в правую руку, Ким повернула на ней вентиль. Из сопла с шипением вырвалась струя горючего газа. Вытянув вперед руку с горелкой, Ким поднесла к соплу зажигалку и нажала на кнопку. Раздался негромкий хлопок. Газ вспыхнул.

Едва Ким успела это сделать, как дверь треснула, не выдержав натиска. В полотне двери появлялись все новые и новые трещины. Они становились шире. В синеватом свете горелки Ким с ужасом увидела, как в эти трещины просовываются окровавленные руки. В этот момент дверь разлетелась на куски.

Ким увидела толпу сотрудников лаборатории, похожих в этот момент на стаю голодных зверей. Все они разом попытались ворваться в туалет. На пороге началась свалка — из клубка сплетенных тел то и дело показывались чьи-то руки и ноги. Преследователи только мешали друг другу.

Держа горелку в вытянутой вперед руке, Ким направила пламя на участников свалки. При горении пламя ровно гудело. В свете его стали видны искаженные яростью человекоподобные морды. Ближе всех к Ким находились Эдвард и Курт. Она направила на них свое оружие и увидела, как ярость сменилась страхом.

Гонимые инстинктивным ужасом перед огнем, исследователи-монстры кинулись наутек. Сведенные в щелочки глаза, не отрываясь, следили за огнем, вырывавшимся из носика горелки.

Воодушевленная такой реакцией, Ким вышла из своего убежища, держа перед собой горелку на вытянутых руках. Вся орда отпрянула назад. Ким попробовала продвинуться вперед. Те отступили группой, пройдя под массивной люстрой.

Отступив еще на несколько шагов, чудовища разбежались в разные стороны. Это не понравилось Ким. Она бы предпочла, чтобы они держались все вместе. Но с этим она ничего не могла поделать, к несчастью, они не желали подчиниться ее воле. Она лишь могла удерживать их на безопасном для себя расстоянии. Ким была уже почти в вестибюле, когда они окружили ее. Ей приходилось, поворачиваясь из стороны в сторону, описывать горелкой гигантские круги, чтобы удержать их от нападения.

Приступ панического страха, который эти твари испытали при появлении огня, начал проходить. Они привыкли к виду пламени и не слишком его боялись, особенно если горелка не была направлена прямо на них. Когда Ким дошла до середины вестибюля, многие из них недопустимо осмелели, особенно Эдвард.

Когда Ким отгоняла кого-то из преследователей, он рванулся вперед и схватил ее за ночную рубашку. Ким стремительно повернулась и направила огонь на его руку. Он дико вскрикнул и отбежал в сторону.

Следующим на нее бросился Курт. Ким обожгла ему лоб. Волосы Курта затрещали от жара. Он взвыл и схватился за обожженную голову.

Отбиваясь от наседавших врагов, Ким в очередной раз повернулась и увидела, что до спасительного выхода осталось не более двадцати футов. Но ее подстерегала другая опасность. Поскольку ей приходилось постоянно проделывать пируэты, у нее начала кружиться голова. Она постаралась избавиться от головокружения, изменив направление вращения, но эта уловка не подействовала. Она не могла больше удерживать преследователей на безопасном расстоянии.

Глория ухитрилась подобраться очень близко к Ким и схватила ее за руку.

Ким вырвалась, но, поскольку она и так уже плохо сохраняла равновесие, этот рывок лишил ее точки опоры, и она упала на пол. Падая, Ким ударилась рукой о край стоявшего здесь стола и выпустила из непроизвольно разжавшейся кисти горелку. Сварочный аппарат с силой грохнулся об пол под острым углом и заскользил по мраморным плитам. Он остановил свое скольжение у дальней стены прямо под складками гигантской шелковой занавеси.

Подхватив здоровой рукой ушибленную кисть, Ким села. К ней со всех сторон, готовые к убийству, подбирались люди-монстры. Издав дикий вой, они разом кинулись на нее, как кидается волчья стая на раненого оленя.

Ким громко закричала и схватилась с ними в последней неравной битве. Внезапно раздался громкий гул, и зал осветился ослепительным жарким светом. Твари перестали царапаться и кусаться, застыв на месте. Ким выбралась из-под навалившихся на нее чудовищ. Прислонившись спиной к банкетке, она со стороны посмотрела на нападавших. Они обалдело глядели куда-то поверх головы Ким. На их лицах плясали золотистые блики.

Повернув голову, Ким увидела, что по стене с чудовищной скоростью распространяется волна бушующего пламени. Газовая горелка воспламенила шелковые занавеси, и они вспыхнули так, словно были смочены бензином.

Твари издали такой вой, что Ким показалось, будто разверзся ад. Она увидела неописуемый ужас в их широко открытых глазах. Первым кинулся бежать Эдвард. Остальные последовали за ним. Но побежали они не к выходу. Охваченные животным страхом, они кинулись вверх по центральной лестнице.

— Нет, нет! — закричала Ким вслед убегавшим. Но они не слышали и не понимали ее. Гигантское пламя гудело с каким-то засасывающим звуком, словно на стене открылась черная дыра, втягивавшая в себя все, что попадало на ее поверхность.

Здоровой рукой Ким попыталась заслониться от нестерпимого жара. Поднявшись на ноги, она из последних сил заковыляла к выходу. Пламя стремительно сжирало кислород. Становилось труднее дышать.

Сзади раздался взрыв. Его волна еще раз повалила Ким на пол. Она вскрикнула от острой боли в раненой руке. Ким поняла, что взорвалась емкость с ацетиленом сварочного аппарата. Осознавая, что надо спасать свою жизнь, она, превозмогая боль, страх и слабость, поднялась на ноги и рванулась вперед.

Миновав дверь, Ким выбралас, наконец, на улицу. Там дул порывистый ветер, а дождь лил как из ведра. Припадая на больную ногу, скрипя зубами от боли в руке и в колене, Ким пересекла покрытую гравием площадку перед входом в замок. Она повернулась и, заслонив лицо от жара пламени, посмотрела на здание. Старый замок полыхал, как сухая солома. Языки пламени вырывались уже из слуховых окон чердака.

Пламя пожара освещало все вокруг. После всего пережитого Ким казалось, что она видит воплощение ада. Она тряхнула головой от отвращения. Воистину дьявол вернулся в Салем!

ЭПИЛОГ

Суббота, 5 ноября 1994 года

— Куда поедем сначала? — спросил Киннард, когда машина въехала в ворота имения Стюартов.

— Даже не знаю, — нерешительно ответила Ким, бережно поддерживая перевязанную левую руку.

— Решай, — поторопил ее Киннард. — Сейчас, как только выедем из леса, будет развилка.

Ким поняла, что Киннард прав. Сквозь прозрачную стену оголенных деревьев уже хорошо было видно поле. Она посмотрела на Киннарда. Лучи бледного предзимнего солнца с трудом пробивались сквозь кроны деревьев и бликами отражались в его темных глазах. Он хорошо поддержал ее в трудный период, и она была очень благодарна ему за это. Вот и теперь он с готовностью согласился привезти ее сюда. С той страшной ночи прошел целый месяц. И Ким впервые решилась приехать в замок.

— Ну, так что? — спросил Киннард. Он притормозил машину.

— Поехали в замок, — ответила Ким. — Вернее, к тому, что от него осталось.

Киннард нажал на газ и свернул в нужном направлении. Впереди показались обугленные развалины. От замка остались лишь каменные стены и печные трубы.

Киннард подъехал к подъемному мосту, который теперь вел к пустому, почерневшему от копоти дверному проему. Киннард выключил зажигание.

— Да, это намного хуже, чем я ожидал, — произнес он, глядя на пепелище сквозь ветровое стекло. Он внимательно посмотрел на Ким, чувствуя, что она нервничает. — Если ты не хочешь этого видеть, то, пожалуй, и не надо. Мы можем уехать отсюда прямо сейчас.

— Нет, я хочу, — возразила Ким. — Время от времени мне необходимо это видеть.

Она открыла дверь и вышла из машины. Киннард последовал за ней. Вдвоем они обошли развалины. Они даже не попытались войти внутрь. Между каменными стенами лежали груды пепла. Уцелело только несколько балок в перекрытии на самом верху разрушенного огнем здания.

— Трудно поверить, что кто-то мог уцелеть в этом аду. Замок горел очень быстро, — проговорила Ким.

— Двое из шестерых — это не так уж много, — заметил Киннард. — Да и те еще лежат в повязках.

— Трагедия в трагедии, — задумчиво произнесла Ким. — Как у Элизабет. Должно быть, она чувствовала то же самое, когда выкинула свой изуродованный плод.

Они взошли на холм, откуда открывался вид на пепелище. Киннарда передернуло от отвращения.

— Подходящий конец для всего этого кошмара, — сказал он. — Властям тяжело было поверить во все это, пока отпечатки зубов одного из погибших в огне не сравнили с отпечатками зубов на костях несчастного бродяги. Они оказались идентичными. Хоть это должно служить тебе утешением. Ведь они не поверили ни одному слову из того, что ты им рассказывала.

— Мне кажется, они не верили мне до тех пор, пока в госпитале у Эдварда не произошел такой же припадок, и он не превратился на глазах у всех в дикое животное, — добавила Ким. — Это было настоящее превращение. Все, кто его видел, пришли к выводу, что все это происходило в состоянии, похожем на гипнотический сон, и ни Глория, ни Эдвард ничего не могут вспомнить из того, что с ними происходило. Если бы не эти два ключевых пункта, мне бы никто никогда не поверил.

— Я не сомневался в твоих словах, — возразил Киннард.

— Ты — да, — согласилась Ким. — Я тебе верю. Но ведь я тебе доверила и многое другое.

— Конечно, я же знал, что они принимают неапробированное лекарство, — согласился Киннард.

— Я сразу сказала об этом окружному прокурору, — проговорила Ким, — но на него это не произвело ни малейшего впечатления.

Киннард взглянул на руины. Это было впечатляющее зрелище.

— Старое здание, верно, сгорело в один момент.

— Пламя распространялось со скоростью взрыва, — произнесла Ким.

Киннард снова покачал головой. На этот раз в его глазах отразились восхищение и какая-то благодарность судьбе.

— Как это здорово, что тебе удалось выбраться. Представляю, какой там творился ужас.

— Пламя было практически неуправляемым, — пояснила Ким. — Это тоже страшно, еще страшнее, чем вид ополоумевших тварей. Все было настолько ужасно, что и представить себе невозможно, не увидев такого наяву. Ты не можешь себе вообразить, каково это — знакомые тебе люди в таком звероподобном состоянии. Но из всего происшествия я сделала один положительный вывод: любой прием лекарств подобного рода, когда атлеты принимают анаболики или нерешительные люди психотропные препараты, чтобы улучшить свой характер, — это то же, что договор Фауста с дьяволом.

— Медикам это известно уже много лет, — согласился Киннард. — Прием лекарств — всегда риск. Даже если речь идет об антибиотиках.

— Я надеюсь, люди будут помнить об этом, начиная принимать лекарства, чтобы избавиться от личностных недостатков, например, от застенчивости, — сказала Ким. — Но эти лекарства заполоняют все, исследователей, которые их изобретают, ничто не может остановить. И если люди сомневаются в том, что медикаменты будут применяться в весьма сомнительных целях, то им достаточно посмотреть на то, что творится вокруг с тех пор, как в продаже появились эти проклятые лекарства.

— Проблема заключается в том, что мы создали культуру, которая учит, что от каждого недомогания существует таблетка.

— Именно поэтому мы не гарантированы от того, что и дальше не будет происходить нечто, подобное тому, что я пережила. Это неизбежно при такой потребности в психотропных препаратах.

— Если такому суждено случиться, то уверен, дельцы от ведьмовского туризма в Салеме просто молят Бога, чтобы это опять произошло здесь, — рассмеялся Киннард. — То, что тут случилось с твоим участием, — это просто подарок для местного бизнеса.

Ким подняла с земли палку и бросила ее в развалины. Металлические детали убранства сплавились и деформировались от жара.

— В доме находились документальные свидетельства о двенадцати поколениях семьи Стюартов, — проговорила Ким. — Все это сгорело.

— Очень жаль, — отозвался Киннард. — Тебе это было тяжело пережить.

— Не очень, — возразила Ким. — Все это был дешевый мусор, подделки, за исключением, пожалуй, нескольких предметов мебели. Здесь не было даже ни одной старинной картины, кроме портрета Элизабет, а он-то как раз уцелел. Единственное, о чем я жалею, так это о тех письмах и документах о жизни Элизабет, которые мне удалось найти. Все они теперь утрачены, кроме двух, копии с которых были сняты в Гарварде. Эти копии — единственное, но косвенное свидетельство причастности Элизабет к сеилемской трагедии, и они вряд ли убедят в чем-то историков.

Некоторое время они постояли, молча созерцая пепелище. Наконец Киннард предложил ехать. Ким согласно кивнула. Они сели в машину и подъехали к лаборатории.

Ким отперла входную дверь. Они прошли через приемную и вошли в помещение самой лаборатории. Киннард был поражен: совершенно пустое помещение — голые стены и пол.

— А где же все? — спросил он. — Я думал, здесь была лаборатория.

— Была, — согласилась Ким. — Я сказала Стентону, чтобы он все забрал. Я пригрозила раздать все оборудование заинтересованным в этом людям, если он этого не сделает.

Киннард пробежался по пустому залу, сделав вид, что ведет мяч по баскетбольной площадке. Звуки его шагов отдавались гулким эхом в огромном пустом помещении.

— Здесь можно сделать прекрасный гимнастический зал, — произнес Киннард.

— Я бы предпочла видеть здесь художественную студию, — возразила Ким.

— Ты серьезно? — удивился Киннард.

— Думаю, что да, — ответила Ким.

Покинув лабораторию, они поехали в коттедж. Киннард был очень доволен, убедившись, что дом не ограблен, подобно лаборатории.

— Было бы просто стыдно разрушать это, — сказал он. — Ты устроила здесь восхитительный дом.

— Мне тоже тут нравится, — призналась Ким.

Они прошли в гостиную. Киннард, приглядываясь к обстановке, прошелся по комнате.

— Ты думаешь, что когда-нибудь снова захочешь тут жить? — поинтересовался он.

— Думаю, что да, — ответила Ким. — Когда-нибудь. А что ты об этом думаешь? Ты сам мог бы жить в таком месте?

— Конечно! — воскликнул Киннард. — Знаешь, после командировки мне предложили постоянное место хирурга здесь, в Салеме. И я сейчас серьезно обдумываю это предложение. А жить здесь в таком случае — идеальный вариант. Правда, было бы довольно одиноко.

Ким заглянула в лицо Киннарду. Тот вызывающе вскинул брови.

— Это надо понимать как предложение? — спросила Ким.

— Можно, — уклончиво ответил Киннард. Ким несколько секунд раздумывала.

— Давай подождем до окончания лыжного сезона, а там посмотрим, — произнесла она.

— Мне нравится твое новое чувство юмора, — улыбнулся Киннард. — Теперь ты можешь подшучивать над вещами, действительно для тебя важными. Ты, в самом деле, изменилась.

— Надеюсь, что это так, — согласилась она. — Мне давно уже пора было измениться. — Ким посмотрела на портрет Элизабет. — Я должна быть благодарна этой женщине за то, что она подтолкнула меня к решению и вселила в меня мужество, чтобы выполнить его. Это так непросто — ломать укоренившиеся стереотипы. Я от души надеюсь, что сумею остаться такой, какой стала, и что ты сможешь жить со мной такой, какая я теперь.

— Такой ты нравишься мне гораздо больше, чем раньше, — заверил он. — Когда я теперь общаюсь с тобой, у меня нет ощущения, что я вот-вот наступлю на яичную скорлупу. Теперь у меня нет необходимости спрашивать себя, как ты отреагируешь на то или иное мое слово.

— Это удивительно, что из такого страшного события родилось хоть что-то хорошее. Самое смешное, что я только теперь набралась мужества сказать отцу, что я в действительности о нем думаю.

— Что же здесь смешного? — спросил Киннард. — Это нормально, уж коль ты научилась говорить людям то, что думаешь.

— Смешное заключается не в том, что я это сделала, — пояснила Ким. — Очень уж забавным получился результат. Сначала он страшно обиделся и целую неделю отказывался говорить со мной по телефону. Потом позвонил, и теперь у нас с ним великолепные отношения.

— Это же прекрасно, Ким, прямо как у нас, — сказал Киннард.

— Угу, — согласилась Ким. — Прямо как у нас.

Она приникла к нему и ласково обвила здоровой рукой его шею. Он ответил ей жарким объятием.

Пятница, 19 мая 1995 года

Остановившись перед входом в новое кирпичное здание, куда она собиралась войти, Ким окинула внимательным взглядом его фасад. Над входной дверью в кирпичную стену была врезана мраморная плита, на которой было высечено: «ОМНИ ФАРМАСЬЮТИКАЛ». Она до сих пор не могла понять, как относиться к тому факту, что компания продолжает функционировать, несмотря на все произошедшее. С другой стороны, было совершенно ясно, что, угрохав на это предприятие практически весь свой капитал, Стентон не даст «Омни» умереть естественной смертью.

Ким открыла дверь и вошла в здание. Подойдя к дежурному, она назвалась. Ждать ей пришлось недолго. В приемную вышла очень милая старомодно одетая женщина и проводила ее к дверям одной из лабораторий компании.

— Вы сможете потом самостоятельно найти выход из здания? — спросила женщина.

Ким поблагодарила ее за предложенную помощь и заверила, что без труда отыщет выход. Женщина ушла, а Ким повернула ручку двери и вошла в лабораторию.

Из рассказов Стентона Ким знала, что ее ждет. Дверь, в которую она только что вошла, вела не в собственно лабораторию, а в своеобразный «предбанник». От лаборатории его отделяла стена. Начиная с высоты примерно одного метра стена была стеклянной. Около стены стояло несколько стульев, а также столик с селектором для связи, а лаборатория отделялась от «предбанника» бронзовой дверью, при взгляде на которую сразу вспоминались двери в хранилища швейцарских банков.

За стеклянной стеной была видна биомедицинская лаборатория, очень похожая на ту, которая в свое время располагалась в бывшей конюшне имения Стюартов.

Следуя инструкциям Стентона, Ким села на один из стульев и нажала красную кнопку вызова на селекторе. Внутри помещения, за лабораторными столами, она увидела две человеческие фигуры в белых халатах. Люди были поглощены работой. Заметив Ким, они встали и подошли к разделительной стене.

При виде этих людей Ким ощутила острую жалость. Она бы никогда в жизни не узнала их, случись им встретиться на улице. Это были Эдвард и Глория. Оба были страшно обезображены полученными ожогами. На их головах совершенно отсутствовали волосы. В будущем их наверняка ждет не одна косметическая операция. Передвигались они весьма неуклюже. В руках несли внутривенные капельные системы, соединенные с пластиковыми катетерами. Системы были сконструированы таким образом, что в любой момент можно было экстренно ввести в вену нужный препарат. Кисти их рук были начисто лишены пальцев.

Они заговорили. Видимо, огонь не пощадил их голосовые связки. Произнося слова, они издавали хриплые клокочущие звуки. Они поблагодарили Ким за визит и сказали, что, к сожалению, не могут провести ее по лаборатории и показать ей оборудование, сконструированное специально для таких инвалидов, как они.

Возникла неловкая пауза. Потом Ким спросила, как у них дела со здоровьем.

— Если учесть масштабы того, что с нами случилось, неплохо, — ответил Эдвард. — Самая страшная проблема заключается в том, что у нас до сих пор случаются припадки, хотя в нашем мозгу уже давно не осталось и следов «ультра».

— Эти припадки случаются с вами по-прежнему во сне? — поинтересовалась Ким.

— Нет, не во сне, — сказал Эдвард. — Теперь они возникают у нас спонтанно в любое время, неожиданно, как эпилептические припадки. Хорошо хотя бы то, что они не слишком длительны и даже без лечения не продолжаются больше получаса.

— Мне очень жаль, — сочувственно произнесла Ким. Душа ее была полна грусти. Она встретилась с людьми, жизнь которых непоправимо искалечена.

— Такие уж мы жалкие создания, — заключил Эдвард.

— В этом наша вина, — добавила Глория. — Мы-то уж должны были понимать, что принимать новые лекарства можно только после полного и всестороннего изучения всех их токсических свойств.

— Не думаю, что это что-то изменило бы, — возразил Эдвард. — На животных мы так и не получили того эффекта, который наблюдался у нас. В самом деле, тем, что принимали лекарство сами, мы спасли сотни добровольцев от участи, которая оказалась уготована нам.

— Но были же и другие побочные эффекты, — напомнила Ким.

— Да, — признал Эдвард. — Надо было обратить самое пристальное внимание на нарушение кратковременной памяти. Испытания показали, что препарат блокирует нормальное функционирование нейронных сетей в коре головного мозга.

— Ваши дальнейшие исследования пролили свет на то, что произошло с вами? — спросила Ким.

— Изучая друг друга во время припадков, мы подтвердили тот вывод, к которому пришли и раньше, когда заподозрили, что это мы бесчинствуем по ночам. Теперь, как я уже говорила, мы подтвердили это документально, — пояснила Глория. — «Ультра», накапливаясь в ткани мозга до определенного порогового уровня, блокирует корковый контроль лимбической системы и низших центров головного мозга — они становятся неуправляемыми.

— Но почему приступы повторяются теперь, когда лекарство выведено из организма? — удивленно спросила Ким.

— Вот в этом-то и заключается весь вопрос! — воскликнул Эдвард. — Это мы и стараемся сейчас выяснить. Мы полагаем, что механизм тот же, что и при формировании «дурных воспоминаний» после приема галлюциногенов. Мы изучаем данный феномен, чтобы исправить создавшееся положение и лишить лекарство этого неприятного и нежелательного действия.

— Какое-то время дилантин предотвращал развитие приступов, — сказала Глория. — Но потом у нас развилась толерантность, и он перестал нам помогать. Но тот факт, что на эти припадки можно воздействовать, внушает определенный оптимизм. Может быть, удастся найти подходящее средство.

— Знаете, я страшно удивлена тем, что «Омни» продолжает работать. — Ким решила сменить тему разговора.

— Мы тоже, — проговорил Эдвард. — Удивлены и обрадованы. В противном случае мы не располагали бы этой лабораторией. Стентон решил не сдаваться, и его усилия были вознаграждены. Один из алкалоидов, содержащихся в открытом нами грибке, обещает стать хорошим антидепрессантом. Он смог найти деньги для проведения исследований.

— Но я надеюсь, что вы больше не разрабатываете «ультра»? — спросила Ким.

— Почему? — изумился Эдвард. — Разрабатываем, и еще как! Наше исследование получило новый импульс. Теперь мы выясняем суть механизма, с помощью которого «ультра» блокирует мезо-лимбико-церебральные пути.

— Понятно, — кивнула Ким. Она хотела было пожелать им успеха, но у нее просто не повернулся язык. После того, что пережила из-за «ультра», она была не способна на такое пожелание.

Ким собралась, было попрощаться и пообещать, что она еще придет навестить их, как вдруг увидела, что глаза Эдварда остекленели. Затем лицо его претерпело такую же метаморфозу, как в ту достопамятную страшную ночь, когда она имела неосторожность разбудить его. Через секунду его лицо превратилось в маску необузданной ярости.

Без всякого предупреждения он кинулся на Ким, но налетел на стеклянную перегородку. Ким в ужасе отпрянула назад. Глория быстро открыла капельницу.

Через мгновение Эдвард бессильно привалился к стене, потом обмяк, как воздушный шарик, из которого медленно выпустили воздух. Глория осторожно и умело опустила его на пол.

— Мне очень жаль, что это произошло у вас на глазах, — произнесла Глория, бережно укладывая голову Эдварда на пол. — Я надеюсь, он не очень вас напугал.

— Нет, нет, все в порядке, — поспешила успокоить Ким, хотя сердце ее бешено заколотилось от страха, и она дрожала всем телом.

Она опасливо подошла к стеклу и посмотрела на лежавшего на полу Эдварда.

— Он придет в себя? — спросила она.

— Не волнуйтесь, мы уже привыкли к этому, — ответила Глория. — Теперь вы понимаете, почему мы ходим с капельницами. Мы испытали самые разнообразные транквилизаторы и очень довольны тем, как действует этот.

— А что будет, если приступ разовьется у вас одновременно? — поинтересовалась Ким.

— Мы уже размышляли об этом, — сказала Глория. — К сожалению, мы так и не придумали ничего путного. Но пока, к счастью, подобного не случалось. Будем надеяться на лучшее. Мы можем делать только то, что можем.

— Я восхищена вашим мужеством, — заключила Ким.

— Думаю, у нас просто нет другого выбора, — возразила Глория.

Попрощавшись, Ким вышла из «предбанника». Она была сама не своя. Войдя в лифт, она почувствовала, что у нее подкашиваются ноги. Она даже испугалась, что у нее снова начнутся ночные кошмары, которые посещали ее в первые недели после той страшной ночи.

Выйдя на улицу и подставив лицо теплому весеннему ветерку, Ким немного успокоилась и почувствовала себя лучше. Но ее не покидал страшный образ Эдварда, всем телом кидающегося на толстую стеклянную перегородку тюрьмы, в которую он заточил себя сам.

Подойдя к машине, Ким оглянулась и еще раз посмотрела на здание «Омни». Она подумала о том, какими лекарствами облагодетельствует мир эта компания в самом ближайшем будущем, и содрогнулась. Она с еще большей осторожностью будет теперь относиться к лекарствам, ко всем лекарствам без исключения!

Ким открыла дверцу машины и села за руль, но мотор завела не сразу. Ее преследовало лицо Эдварда, на глазах превратившегося в страшный призрак. Она никогда не сможет этого забыть.

Выехав со стоянки, Ким, себе на удивление, направилась не в Бостон, как она намеревалась сделать, а, подчиняясь непонятному импульсу, поехала на север. После обескураживающего посещения «Омни» она чувствовала неодолимую потребность побывать в имении, где не была с тех пор, как приезжала туда вместе с Киннардом в ноябре прошлого года.

Движение на трассе было небольшим, и уже через полчаса Ким отпирала ворота. Подъехав к коттеджу, она вышла из машины. Ей сразу стало легче. Она чувствовала себя так, словно вернулась в родной дом после тяжелого и опасного путешествия.

Поискав нужный ключ, Ким отперла дверь и вошла в дом. Войдя в полумрак гостиной, Ким посмотрела на портрет Элизабет. Ярко-зеленые глаза и решительная линия нижней челюсти были теми же, что и всегда. Но сейчас Ким увидела в портрете то, чего не видела раньше. Ей показалось, что сегодня Элизабет улыбается.

Ким прикрыла глаза, потом открыла их и снова посмотрела на лицо своей прапрабабушки. Улыбка не исчезла. Было такое впечатление, что Элизабет радуется тому, что из страшных событий, в конце концов, получилось хоть что-то хорошее, и ее страдания не пропали даром.

Пораженная этим эффектом, Ким подошла ближе к портрету и поняла, что художник добился этого воздействия, несколько смазав рисунок уголков рта Элизабет. Теперь улыбнулась сама Ким, она приписала Элизабет свои чувства.

Повернувшись, Ким взглянула на мир глазами Элизабет, смотревшей с портрета. В этот момент Ким твердо решила снова переехать в коттедж. Эмоциональная травма, порожденная событиями той ужасной ночи, беспокоила ее все меньше и меньше, и она решила вернуться домой и жить в тени памяти об Элизабет. Вспомнив, что ей сейчас столько же лет, сколько было Элизабет, когда ее так несправедливо убили, Ким поклялась прожить остаток жизни за них обеих. Только так могла она отблагодарить Элизабет за то, что та помогла ей, наконец, найти верный путь к себе.

Примечания

1

1 ласт как весовая единица равен приблизительно 4000 фунтов . — Примеч. ред .

2

Роман О. Хаксли. — Примеч. ред.

3

По Фаренгейту. — Примеч. ред.

Content

Робин Кук
Грань риска

ПРОЛОГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЭПИЛОГ

Примечания