Андрей Курков

Пуля нашла героя

География одиночного выстрела — 3

Глава 1

Время, как и пуля, имеет вид округлый, лишенный геометрически острых углов. Оно прозрачно и естественно, и кружит, как и пуля, вокруг земного шара; перекатываясь через его поверхности то прозрачным воздухом дня, то густой патиной ночи.

Но скорость у времени неспешная. Времени некуда спешить. Оно идет себе и идет. И только пуля, многократно обгоняя время и одновременно летя слаженно с этим временем, но намного быстрее, только пуля спешит, чтобы остановиться. Чтобы пронзить заветную мечту свою — тело героя — и остаться в нем, застыв и впитав в себя последнее тепло остывающей крови, укутаться в нее, стать искусственным желтком загустевшего мертвого яйца, в которое превращается любое тело, ступившее за грань жизни.

А ночи после войны темнее стали, темнее и безлюднее. Редко где промелькнет огонек папиросы вышедшего во двор покурить от бессонницы человека. Пуля на такой огонек — как мотылек. Только всякий раз зря! Словно и не курят по ночам настоящие герои!

И кто он — этот настоящий герой, на поиски которого обрек ее, пулю, тот давний ангел-дезертир? Ему-то самому что: ладонь вперед выставил, сказал пару слов и дальше пошел. А ей — и в дождь, и в снег, и в слякоть, в любую непогоду, проще говоря, лети и ищи! И если б полна страна была героев, то успокоилась бы уже пуля. А так, то ли все герои были другими пулями убиты, то ли не было их вовсе. А значит, какова бы причина ни была, а полет продолжается. И только время остается позади. Прошлое время. А будущее, оно, конечно, все впереди. Только зачем пуле будущее? Она ведь не к жизни стремится! Не к полету, как героилетчики.

А утро уже наползает рассветными лучами на все еще дремлющую землю. И петухи кричат, как заведенные. Крики их врываются в небесное пространство над селами и городками и ускоряют движение воздушной пыли, которая и видна становится только в первых лучах поднимающегося солнца, когда оно свежее и не такое яркое, еще не раскаленное до состояния доменной печи.

На поле выезжает первый трактор, и, как естественное продолжение петушиного крика, урчит его мотор, дополняя звуковую картину пробуждающейся земли. Скрипят ворота, и у колодцев позвякивают жестяные ведра. Режет небесную податливую ткань летчик на крылатой машине.

А под ним, между самолетом и поверхностью уже пробудившейся и шевелящейся своими мелкими частицами земли, летит пуля. И вниз ей не хочется от неверия в возможность своей маленькой победы. И вверх ее не влечет — билась она уже не раз о борта самолетов, пытаясь пробиться через железную скорлупу машины и добраться до спрятавшегося там человека.

Военный самолет вдруг совершил фигуру высшего пилотажа, именуемую «бочкой», и сам чуть не ударил пулю крылом. Еле увернулась она и помчалась прочь от этой машины, пониже к земле опустилась. Там спокойнее. Там, внизу, и жизнь беззащитной кажется. Одна беда — трудно в беззащитности этой жизни героя отыскать.

Глава 2

Зима в Новых Палестинах выдалась суровой и холодной. По ночам за стенками человеческих коровников завывали вьюги, и новопалестиняне, даже если удавалось им при этом вьюжном вое заснуть, все равно вздрагивали испуганно во сне и неоднократно просыпались от собственного вздрагивания.

Лаже днем без особой надобности старались не выходить наружу. Может, живи они где в низинке, так и вьюга выла бы потише, и не так ударялся бы ветер в деревянные стены их жилищ. Но там, на вершине холма, ближе к небу, ветер имел столько простора и силы, что вполне мог и развалить некоторые, а то и все постройки Новых Палестин чего новопалестиняне и боялись пуще всего.

Ангел пытаясь согреться после сна, присел у ближней печки. Рядом сидели и о чем-то думали, согреваясь, крестьянки и крестьяне с бывшими красноармейцами. Время от времени кто-нибудь из них тяжело вздыхал, и тут же, как по команде, вздыхать начинали и другие, сидевшие вокруг печки.

Запас дров таял на глазах, и поэтому горбун-счетовод распорядился топить печи потихоньку, но постоянно, вместо того чтобы один раз и на целый день.

Ангел сидел и думал о своих друзьях-собеседниках, которых уже две недели не видел. Да, минуло уже две недели со дня его последней встречи с Захаромпечником и одноруким Петром. Так хотелось снова пойти туда, поговорить с ними о чем-то, покушать вкусного копченого мяса. Ангел, думая об этом, тяжело вздохнул. Тут же рядом раздались такие же тяжелые вздохи. Прислушался ангел к вьюге за стенами, и показалось ему, что потише стал ее вой. Встал, подошел к двери, приложил к ней ухо. Потом приоткрыл дверь и глянул наружу одним глазком. А там белым-бело, и воздух — морозный и острый как нож — царапнул холодом щеку. Закрыл ангел дверь, а сам задумался. Потом одолжил у одного крестьянина кожух и вышел из человеческого коровника.

Сразу лицо холодом обожгло, но холод этот только взбодрил ангела. Пошел ангел вниз, к домику Захара. Под ногами снег скрипит, да и сам воздух, казалось, тоже скрипит вокруг.

Дошел. Постучал в окошко. Только уселись они втроем за стол, только мяса нарезали, как снова вьюга началась.

— Ну ничего, — сказал Захар. — У нас переждешь. Тут-то, поди, теплее, чем у тебя там в коровнике?

— Теплее, — согласился ангел.

За окном бесилась вьюга, а ангел с Петром и Захаром ели мясо и говорили. Мясо было жестче обычного, из запасов. Свежего Захару из-за погоды не привозили, но печь коптильную он топил исправно, ведь его запас дров был побольше, да и, привыкший к теплу, отвыкнуть от этого, может быть излишнего, тепла он не хотел и не мог.

За окном быстро стемнело, и Захар зажег свечу.

— Слышь, ангел, — спрашивал Петр, — зачем зима нужна? А? Чего от нее хорошего?

«А действительно, зачем? — задумался ангел. — Будь от нее какая польза, так и в Раю бы она была, но там ведь вечное лето!» — Не знаю, — признался ангел после размышлений.

— А я знаю, — сказал Захар. — Эт чтобы от зла людей удерживать.

— Да как же она удерживает? — спросил Петр.

— А холодом и удерживает, — говорил Захар. — Хочет человек какое зло сделать, а не делает, потому что ему выходить на холод или в метель страшно.

Подумал ангел над словами печника, и показалось ему, что прав печник. А кроме того, легко объяснялось теперь отсутствие зимы в Раю — там ведь никто никому зла не делает, а стало быть, удерживать некого. А значит, и зима не нужна.

Говорили они еще долго, а потом спать улеглись.

А утром разбудил их стук в окно.

— Эй, Захар, у тебя ангела нет? — спрашивал кто-то. Поднялись и Захар, и ангел. Подошли к окну. Попытались рассмотреть — кто это там ангела ищет, но ничего не увидели сквозь заиндевевшие морозные узоры. Однако тихо было на дворе, значит ночная вьюга к тому времени окончилась.

Отпер Захар двери. В сени ввалился красный с мороза горбун-счетовод.

— У тебя ангел-то? — отдышавшись, снова спросил он.

— Ну, У меня, — ответил Захар. — А тебе он зачем?

— Да там Архипка-Степан умирает, просил его — хочет перед смертью с ангелом поговорить.

— О Господи, — вырвалось у Захара. — Чего ж это он помирает? Случилось что?

— Нет, — ответил горбун. — Сам решил помереть. От тоски, сказал.

Ангел быстро надел одолженный предыдущим утром кожух и вышел во двор. Горбун за ним.

— Я счас тоже подойду! — крикнул им вслед Захар. В самом углу человеческого коровника, того же, где и ангел жил, лежал на лавке АрхипкаСтепан, накрытый несколькими шинелями и кожухами. Вокруг него сидели на лавках и на корточках новопалестиняне, сидели и молчали, горестно поглядывая на Архипку.

Ангел подошел несмело, стал у изголовья и поймал на себе тусклый, но радостный взгляд умирающего.

— Пришел… — тихо произнес Архипка-Степан. — Присядь тута.

Ангел присел на ту же лавку.

— Слыхал? Я умирать решил, — сказал Архипка-Степан слабеющим голосом.

— Зачем? — спросил ангел.

— Да тоскливо стало. Без толку живу, — признался Архипка-Степан. — Уже столько лет маюсь, вот и решил — хватит! Я тебя вот что спросить хотел: как там, в Раю? А?

— Хорошо там, — прошептал ангел. — Тепло. Хлеб вкусный — белая паляница.

Архипка-Степан облизнул свои пересохшие губы.

— А меня туда впустят?

Ангел задумался. Казалось ему, что должны впустить Архипку в Рай, ведь ничего плохого он никому не сделал, да и наоборот: сам же привел сюда людей, к лучшей жизни стремившихся, вместе с ними строил эту жизнь. Правда, потом действительно затосковал и вроде как ничего больше не делал, только лежал на лавке или сидел на траве летом и тосковал.

— Слышь, впустят? — повторил свой вопрос Архипка-Степан.

— Наверно, — ангел кивнул.

Архипка-Степан улыбнулся. Лицо его было иссиня-желтым, и улыбка эта словно натянула на его лице ссохшуюся от тоски кожу. Ангел, глядевший на АрхипкуСтепана, даже испугался, подумав, что не выдержит ссохшаяся кожа и лопнет.

— Может, молочка попьешь? — спросила жалобным голосом одна крестьянка, наклонившись над умирающим.

Архипка-Степан мотнул головой, отказываясь, потом закрыл глаза.

К вечеру он действительно умер. Из второго человеческого коровника приходили с ним взглядом попрощаться. Молчали. Бабы тихонько выли по углам, сами себе закрывая рты, чтобы не могли вырваться наружу их страдания.

Горбун-счетовод ушел к себе на лавку, достал из-под матраца толстую амбарную тетрадь и карандаш. Долго пролистывал ее, пока не нашел «Список населения Новых Палестин». Потом отыскал в этом списке Архипку-Степана и вычеркнул его аккуратно. После этого пролистал тетрадь дальше и на чистой странице вывел крупными круглыми буквами: «Список умерших жителей Новых Палестин», а под ним вывел карандашом жирную единицу и записал под этим номером Архипку-Степана, после чего тетрадь закрыл и снова спрятал под матрац.

Всю ночь лежал умерший на своей лавке, а утром горбун-счетовод провел собрание, на котором решили хоронить Архипку-Степана весной, а пока вынести его на мороз, который и сохранит умершего до дня похорон. Под конец собрания горбун предложил Демиду Полуботкину спеть у лавки умершего народную грустную песню. Хоть и хотел Демид отказаться, но не посмел. Да и у него самого настроение было тяжелое и тоскливое. И запел он «Вы жертвою пали в борьбе роковой…» Все сразу встали и головы склонили. И ангел встал. Огляделся и остановил свой взгляд на сыне счетовода, Васе-горбунке, прижавшемся к своему отцу. Поискал взглядом ангел его мать, но так и не нашел, хотя ведь и лицо ,ее помнил очень смутно, а может быть, и не помнил уже вовсе.

После песни Архипку-Степана вынесли и положили возле зимней кухни, как раз между ее стеной и колодой, на которой рубили дрова, а иногда и мясо.

Морозный воздух был прозрачен и колюч, а на горизонте уже темнелась приближающаяся вьюга.

Глава 3

Дверь в кабинет начальника тюрьмы без стука распахнулась, и вошел Юрец. Прошел к столу, кивнув на ходу малолетнему сыну Крученого Володе. Сел на прибитый к полу табурет.

Крученый уставился в глаза Юрцу выжидательно.

— Ну что, гражданин Юрецкий, — наконец заговорил начальник тюрьмы, не дождавшись ответа на свой вопросительный взгляд. — Новости есть?

— Есть то они есть, — с хитроватой ухмылкой на лице сказал Юрец. — Да только платить надо…

Крученый нагнулся и из нижнего ящика своего стола вытащил батон колбасы и несколько пачек папирос. Выложил все на стол, глянул в глаза заключенному Юрецкому и, к собственному удивлению, не увидел в них радости. Озадаченный, Крученый прищурился.

— Вас что, это не устраивает? — спросил он.

— Нет, не устраивает, — спокойно ответил Юрец.

— А что же вы хотите?

Юрец выдержал паузу длиной минуты полторы-две. Потом тяжело вздохнул.

— Гражданин начальник, — заговорил он. — Я же шкурой рискую, таская к вам эти новости, а вы меня все в четырехместной держите!..

— Но на ваш трудосчет уже положено шесть тысяч рублей, это что, по-вашему мало?

— А на кой они мне, если меня накроют вдруг? — резонно спросил Юрец.

— Ну так что ж вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы разрешили пришить артиста…

— Артиста? Это того, что с попугаем сидит? — Ну да.

— А на хер тебе это надо? — не сдержал удивления Крученый.

Юрец покосился на мальчика, сидевшего за партой в углу кабинета.

— Да ты не бойся, он не продаст! — тоже посмотрев на сына, сказал начальник тюрьмы.

— Ну это, — произнес уже менее уверенно Юрец. — В общем, если его убрать, то я бы в его камеру перешел… И мы б с попкой… Короче, это мне надо…

— А что у тебя за новости такие?

— Подготовка группового побега. — Юрец улыбнулся, зная, сколько стоят такие новости.

Крученый, задумавшись, уставился на батон колбасы, лежавший на столе. Потом, видимо, надоела ему эта колбаса, и он спрятал ее обратно в ящик стола. Папиросы Юрец, испугавшись, что и их начальник спрячет назад, перехватил и рассовал по карманам ватника.

— Дело в том, что об артисте этом в ЦК беспокоятся. Как-то письмо было, чтобы помягче режим ему устроить… Так что пришить его нельзя…

— Ну а если в другой какой лагерь или тюрьму перевести? — предложил Юрец.

— Это трудно, — ответил Крученый. — Нужна причина, да и управление запрашивать надо…

— Папа, да выпусти ты его!.. — прозвучал вдруг в кабинете детский голос, и от неожиданности Крученый и Юрец резко обернулись к мальчишке.

— Еще раз встрянешь в разговор, будешь не здесь, а дома сидеть! — грозно рявкнул отец. Юрец задумался.

— А может, выгнать его из тюрьмы, а попугая оставить? — предложил он.

— Да ты охренел! Как из тюрьмы выгнать?!

— Ну, освободить досрочно за примерное поведение… — продолжал Юрец. — А у меня тут побег на тринадцать человек… — добавил он, постучав указательным пальцем по виску. — Думай, начальник! Проворонишь побег — сам сядешь!..

Крученый думал. Думал серьезно и глубоко. Допущенный побег — это действительно конец карьере, а предотвращенный — возможное повышение и уж точно какая-нибудь награда…

— Ну не за поведение, а за плохое здоровье освободи, раз из ЦК писали… — сказал Юрец.

— За плохое здоровье освобождать — в тюрьме никого не останется! — ухмыльнулся начальник.

— Почему? Ты останешься! — сдерзил Юрец. Крученый промолчал.

— Ладно, — наконец ответил он. — Я подумаю. Потом достал лист бумаги и карандаш, придвинул к Юрцу.

— Давай, про побег пиши! — сказал.

— Когда подумаешь, тогда и напишу! — решительно заявил Юрец. — Я ж не писатель, чтоб без повода писать…

— Хрен с тобой, — рассердился Крученый. — Иди пошляйся по тюрьме и через полчасика зайдешь!

Юрец развязной походкой, мурлыкая какую-то мелодию, вышел из кабинета.

* * *

В тот же день в камеру к Марку и Кузьме пришел тюремный врач — седой низенький старичок в заплатанном белом халате.

— Ну здравствуйте, — обратился он к Марку. — Расскажите, на что жалуетесь!

Для Марка этот вопрос прозвучал так неожиданно, что он просто опешил. А потом, испугавшись, что драгоценное время, отпущенное на жалобы, уйдет безвозвратно, уселся на нарах поудобнее и стал жаловаться старичку-врачу на свое здоровье. Рассказал ему все подробно, и про осколочное ранение легкого, и про пять лет с черной повязкой на глазах, и про хромую ногу, ноющую на каждый сырой день.

Старичок кивал и записывал что-то в синюю толстую тетрадь.

— Это все? — спросил он Марка, когда тот закончил.

— Да, — тяжело дыша, ответил артист. — А что, мало?

— Да нет, голубчик вы мой, совсем наоборот! Многовато! — сказал старичок.

— И как вы только живете со всем этим! Ну а птичка ваша не болеет?

— Вроде нет, — ответил Марк. — Начальник тюрьмы сукна обещал, так что я что-нибудь для Кузьмы к зиме сошью…

— Ага, — понимающе кивнул старичок. — Ну ладно, позвольте откланяться!

И тюремный врач как-то излишне вежливо выпятился из камеры, тихонько прихлопнув за собой тяжелую дверь и звякнув задвижкой.

А буквально через полчаса в камеру заглянул Юрец. Глаза у него светились. Он подошел к нарам, улыбаясь открыто и широко. Бросил добрый взгляд на Кузьму. Потом уставился в упор на Марка и сказал:

— Слышь, артист, кажется, тебя на свободу выпустят… по здоровью…

— Что?! — вырвалось у Марка. — Как, когда?! Скоро?

— Да ты не суетись, а то еще помрешь с радости! — попробовал утихомирить Иванова Юрец. — Это, может быть, и не точно… Я так, краем уха слышал, когда мимо кабинета начальника проходил…

— Спасибо, Юрец! Спасибо! — причитал Марк. Руки его дрожали.

Юрец бросил взгляд на стопку книжек, лежавшую на полу под нарами.

— Да, ты, если вправду выпустят, книги не забудь отдать в библиотеку, а то знаешь, многие так иногда радуются, что забывают. Выходят за ворота, а их тут же обратно на три года — за кражу книг…

Марк испуганно глянул на книги. Кивнул.

— Я сейчас… я только надзирателя подожду и…

— Да я пошутил, дурик! — засмеялся Юрец. — Ладно, пока, а то я в гости тут иду, в сорок пятую… Там у Кныша день рождения…

Снова закрылась дверь, и ерзнула язычком в крепкий чугунный паз внешняя задвижка.

Марк собрал книги в аккуратную стопочку, положил их на нары. Потом сел рядом и, потирая руки, стал думать о свободе. О том, как вовремя она приходила. Как раз лето, тепло, птицы поют!

От радостных мыслей внезапно разыгрался у Марка аппетит, и чтобы утолить его, развернул он кусок честно заработанного сала, поднес ко рту и впился в него зубами. Откусил, прожевал и тут заметил на большом куске рядом со следами зубов — полоски крови. Опять кровоточила десна, но это особенно не беспокоило Марка.

Глава 4

На письме от Клары стоял мартовский штемпель. Банов медлил распечатывать конверт. Думал о весне. Смотрел по сторонам.

Кремлевский Мечтатель Эква-Пырись тоже сидел тут, у этого вечного костра. Сидел и беззвучно шевелил губами. Был он сегодня тих и нерадостен — первый раз за месяцы не получил он ни одной бандероли, ни одной посылки.

Весна чувствовалась и на Подкремлевских лугах. Тут и там виднелись проталины. Никогда не замерзавший кружок земли вокруг костра зеленел свежей травою. Банов тяжело вздохнул и вскрыл конверт. Знакомый мелкий почерк заплясал перед глазами, и сразу вздох облегчения вырвался из легких бывшего директора школы. Он еще не начал читать письма, но что-то подсказывало ему: Клара все поняла, и это письмо, хоть и начинается традиционным «Уважаемый Эква-Пырись!», но на самом деле предназначено для него.

«Уважаемый Эква-Пырись! — читал Банов. — Большое спасибо за письмо. Я очень рада, что все у вас хорошо, что вы здоровы и обдумываете новые научные работы. Я много думала о вас и о ваших статьях и ходила в школу в Даевом переулке. Об этом напишу позже и подробнее. Несколько месяцев назад пришлось мне пережить тяжелое время. В квартиру несколько раз приходила милиция и другие люди. Разыскивали моего знакомого директора школы. Сказали, что он скорее всего украл самолет в Тушино и улетел за границу. Сделали обыск, забрали все его книги и бумаги, а потом приходили еще раз, спрашивали — не было ли от него писем или записок. После всего этого получила я еще одну печальную новость из Якутска. Вкладываю эту бумагу в конверт. Думаю, что вы поймете мои чувства.

Но в такие дни, когда тяжело на душе, я всегда беру в руки ваши книги и, читая их, забываюсь, перестаю переживать и беспокоиться.

Пишите мне, пожалуйста, с уважением, Клара Ройд».

— Все поняла, — прошептал обрадованный Банов.

И тут же заглянул в конверт, разыскивая упомянутую в письме бумажку.

Увидел серый квадратик с отпечатанным на машинке текстом. Размером с поздравительную открытку.

Взял в руки.

«Уважаемая товарищ Ройд. Уведомляем вас, что ваш, сын Роберт Ройд трагически погиб во время учебного перехода суворовцев через учебные Альпы. Тело его похоронено на спецкладбище №159 в Якутской области. Дальнейшие бумаги на погибшего Р. Ройда вы можете оформить в 9-м военкомате г. Москвы по предъявлению этого письменного сообщения».

Радость Банова сменилась внезапным холодом, и он, опустив серую «открытку» на колени, застегнул верхний крючок шинели и поднял воротник, хотя ни снега, ни ветра не было и день обещал быть солнечным.

«Роберт погиб, — думал он и ощущал настоящую физическую дрожь. — Бедная Клара…» Взгляд его остановился на костре, огонь в котором поддерживался стариком уже многие годы.

«Вечный огонь, — думал Банов. — Вечный огонь, как память по Роберту…» — Ну, что там пишут? — раздался голос Кремлевского Мечтателя. — Что-то интересненькое?

Банов обернулся к старику. В глазах бывшего директора школы блестели слезы.

Кремлевский Мечтатель заметил состояние своего секретаря и, приподнявшись, протянул свою короткую ручку и взял только что прочитанное письмо Клары.

Пододвинулся к костру и беззвучно зашевелил губами, читая строчки письма.

Банов безучастным взглядом следил за стариком.

Лицо Кремлевского Мечтателя сначала светилось живым интересом, но постепенно интерес этот потух и сменился озабоченностью. Прочитал он и серое извещение о смерти Роберта.

— Да-а… — протянул он. — Надо же… в тяжелые минуты читает мои работы… Надо ей обязательно написать, обязательно и сейчас же!

Банов вздохнул, положил себе на колени доску для писем, достал бумагу и карандаш и приготовился писать ответ Кларе.

— Нет, Василь Васильевич, я на это письмо сам отвечу! — твердо заявил старик. — Дайте-ка мне все это! — и он показал пальцем на приготовленные к работе письменные принадлежности.

Никогда еще Банов не видел, чтобы старик так долго и старательно чтонибудь делал.

Исписав страницу своим бисерным почерком, Эква-Пырись перечитал ее и, недовольно мотнув головой, скомкал бумагу и бросил в костер. Снова написал. Остался вроде бы доволен и все писал и писал дальше, пока не пришел солдат Вася с трехэтажным обеденным судком. Только тогда поставил старик точку в письме, расписался размашисто и самолично адрес Клары надписал на конверте. Заклеил конверт и бережно положил вместе с письменной доской на снег.

Обедали молча.

Солдат все пытался разговорить Кремлевского Мечтателя. Расспрашивал об эмиграции, о жизни за границей. Но старик отмахивался, отделываясь короткими, словно выстрелы, словами, ничего не объяснявшими и не отвечавшими на поставленные солдатом вопросы.

В конце концов солдат замолчал и так просидел, пока не был обед закончен, а кисель допит.

— Голубчик! — сказал тогда солдату Кремлевский Мечтатель. — У меня к тебе очень важная просьба есть…

Вася, удрученный неполучившимся разговором, мгновенно ожил.

— Помнишь, я тебе про конспирацию рассказывал?

— Так точно!

— Хорошо помнишь?

— Да.

— Хочу тебе поручить одно письмо доставить наверх и отправить его через любой почтовый ящик. Но так, чтобы никто это письмо у тебя не отобрал и прочитать не мог, — говорил старик. — Ясно?

— Так точно! — обрадованно шпарил солдат.

— Что ты будешь делать, если возникнет опасность?

— Съем письмо вместе с конвертом, — ответил солдат.

— Правильно. — Кремлевский Мечтатель улыбнулся, взял с письменной доски запечатанный конверт и передал его солдату.

Солдат спрятал письмо за пазуху шинели. Собрал железные миски, вставил их одна на другую в рамку судка и, все еще радостно улыбаясь, попрощался с Бановым и стариком.

— Ну вот, славный молодой человек растет! — провожая солдата взглядом, проговорил Кремлевский Мечтатель и потер ладонь о ладонь, то ли согреваясь, то ли просто в знак хорошего настроения.

Глава 5

Смерть с детства приучает людей к своему присутствию.

Пылинка. Зима. Паутина, покачивающая под ветерком мертвых мух и живого паука. Кость, валяющаяся на дороге. Высохшие деревья и скошенная трава.

Многообразная, она не преследует человека, а мягко и неслышимо ступая, сопровождает его повсюду, нарочно оставляя свои следы там, где их трудно не увидеть.

Несмышленый, сделавший свои первые шаги малыш останавливается перед выпавшим из гнезда птенцом. Он смотрит на этого уже посиневшего птенца, но еще не видит в нем смерть.

Гордых и сильных смерть начинает сопровождать много позже. Ей нравится, когда гордые и сильные думают о ней, но для этого надо о себе напоминать. И вот умирает любимый пес. Потом любимый конь.

Потом лучший друг, и тогда даже самый гордый и самый смелый задумается о своей смерти.

Но не только смерть повсюду сопровождает человека. Рядом с ней, только всегда чуть-чуть впереди, невидимо и неслышно движется другое прозрачное Нечто, называемое Любовью. Движется, не оставляя видимых следов, растворившись в воздухе и пытаясь вместе с этим воздухом попасть в легкие, а потом и в кровь человека. И тогда человек, вдохнувший Любовь, при смерти лучшего друга думает об умершем друге, а не о возможной собственной смерти. Думает не о себе, а о других умерших, жалея их и продолжая любить. И даже умирая не думает о себе.

Небывалая жара, обрушившаяся на Краснореченск и его окрестности, уже давно высушила траву. Река Красная обмелела, обнажив краснозем своего русла. Не слышно было птичьего пения. Даже ветер был обжигающе сухой.

Но, несмотря на жестокости природы, город жил и работал в полную силу. Город выполнял и перевыполнял планы, днем накаляясь под солнечными лучами, а ночью отдыхая от зноя, охлаждаясь и мечтая о дожде.

Город рос, пуская трубы-корни во все стороны, как могучий дуб.

Город жил и работал, вдыхая и выдыхая время.

Павел Добрынин сидел в своем кабинете и ждал сумерек. Рабочий день давно кончился. Пожалуй, только вооруженная охрана оставалась на спиртозаводе к этому времени — четверо ровесников Добрынина, четверо отставников, немало повидавших и повоевавших на своем веку. Они уже привыкли к свету в окнах кабинета народного контролера. Они привыкли к его постоянному ежевечернему присутствию. Иногда они заходили, вежливо постучав. Пили чай и говорили. Они знали, что Добрынин — такой же, как они: суровый, закаленный и не знающий сомнений человек.

Но в этот вечер они не зашли, и Добрынин был этому рад.

В кабинете он себя чувствовал лучше, чем дома, в квартире, где до сих пор стояла незастеленная кровать Дмитрия Ваплахова. Он иногда и ночевал в кабинете — на этот случай в нижних ящиках книжного шкафа лежали два одеяла. Здесь же, в кабинете, лежал старый вещмешок Добрынина, в котором до сих пор хранились два надкушенных сухаря из далекого довоенного прошлого и револьвер, подаренный товарищем Твериным. И книги свои Добрынин перенес понемногу на завод, и теперь занимали они большую часть книжного шкафа.

Сумерки медленно опустились на Краснореченск, и тогда Добрынин вышел в коридор. Из кладовой уборщицы взял ведро, налил в него воды.

— Вернешься? — окликнул его на проходной один из ВОХРы.

Добрынин остановился, опустил ведро с водой на пол.

— Может, — сказал он, подумав.

Было тихо и нежарко.

Минут через пятнадцать Добрынин подошел к аллее Славы.

Собственно, самой аллеи еще не было — ее только недавно начали разбивать в центре Краснореченска на месте снесенных старых домов.

Пока что здесь стояли четыре метровых березки, образующие квадрат, в середине которого был похоронен Дмитрий Ваплахов. Березки были чахлые, замученные солнцем.

Добрынин полил их, потом присел на корточки у могилы друга.

В городе было тихо, как ночью на сельском кладбище.

Директор спиртозавода Лимонов сказал недавно Добрынину, что здесь поставят красивый большой памятник. Уже одну новую улицу назвали именем Дмитрия Ваплахова. На этой улице пока стояли только два дома.

«Хорошо, что здесь посадили березки, — в который уже раз подумал народный контролер. — Все-таки душою он был русским, очень русским».

Послышались шаги, и Добрынин обернулся.

Увидел женщину с букетом цветов. Лица не разглядел из-за темноты. Она подошла к могиле, поклонилась, постояла пару минут молча, склонив голову. Потом опустила цветы на холмик и ушла.

Добрынин проводил ее взглядом.

«Может быть, это мать спасенного ребенка?» — подумал он.

Посмотрел на цветы.

Снова тишина вечернего города окружала его. И подумал Добрынин: хорошо бы услышать собачий вой и почувствовать, как мороз пробирает кожу, почувствовать не страх, а как бы внезапно вынырнувшее и застывшее перед ним на короткое время прошлое, заполненное теми собаками и людьми, которые уже или умерли, или так же, как он, состарились. «Хотя это еще не старость, — думал Добрынин. — Это еще не старость, это просто усталость от беспрерывного труда».

Он поднялся на ноги, взял пустое ведро и осмотрелся вокруг.

«Куда идти?» — подумал он.

От этой аллеи Славы до их с Дмитрием квартиры было рукой подать — пять минут. И Добрынин нехотя решил пойти домой.

Перед тем как войти в квартиру, он проверил прибитый к двери почтовый ящик. Вытащил оттуда письмо, потом открыл дверь.

В квартире было душновато. Включил свет на кухне, распахнул окно и присел за стол, держа полученное письмо в руках.

«Балабинск-18, Красноармейская, 5, кв. 7, Дмитрию Ваплахову».

Добрынин прочитал несколько раз этот адрес на конверте. Почерк был аккуратный и округлый.

Посмотрел на обратный адрес — и тут же горестно скривились его губы.

Как ждал Дмитрий этого письма, как ждал он хоть маленькой записочки от Тани Селивановой! И вот дошло. Дошло через два месяца после его гибели!

Добрынин вертел письмо в руках, застывшим взглядом осматривая его со всех сторон.

Вспыхнув, перегорела кухонная лампочка, и темнота хлынула с улицы в квартиру.

На ощупь, с письмом в руке, Добрынин вышел в коридор, постоял, прильнув боком к стене. Постоял недолго, потом прошел в комнату и зажег там свет. Сел на свою кровать. Тяжело вздохнул.

Письмо дрожало в руках.

Немного еще помедлив, Добрынин вскрыл конверт и вытащил оттуда сложенный вчетверо тетрадный листок, исписанный таким аккуратным округлым почерком.

«Дорогой Дмитрий!

Большое Вам спасибо за два письма и фотокарточку. Ваша фотокарточка теперь в рамке стоит на моей тумбочке в общежитии. На фотокарточке Вы совсем не отличаетесь от живого, и я часто вспоминаю, как Вы с Вашим товарищем поили меня чаем.

Наша бригада два дня назад получила переходящее Красное знамя за ударный труд. Трудимся мы уже не там, где была школа, а в новом светлом здании. Но начальница у нас все та же — Сазонова. Она не захотела возвращаться директором в школу.

Ну вот, мне надо ложиться спать, чтобы утром свежей прийти на работу. Поэтому заканчиваю письмо. Передавайте привет вашему товарищу. Пишите больше о себе и о своем труде.

С уважением и целую,

Таня Селиванова».

Дочитав, Добрынин выключил свет и, не раздеваясь, завалился спать.

Утром проснулся — еще не было шести. Умылся и уселся на кухне за стол писать письмо Тане Селивановой. Уселся решительно и основательно.

Вроде бы и не выспался он ночью, но такая в нем вдруг твердость возникла, что он сам удивился. Смотрел на ручку, которая совсем не дрожала в его руке. Окунул перо в чернильницу и, придвинув листок бумаги поближе, стал выводить:

«Дорогая уважаемая Таня Селиванова, товарищ Таня! Пишет тебе друг и соратник Дмитрия Ваплахова, с которым мы вместе жили и работали больше двадцати лет. И вот недавно он погиб… — Тут Добрынин оторвал перо от бумаги, раздумывая, описывать его трагическую гибель или же не надо. Понял он вдруг, что если станет описывать, то обязательно напишет о заводе, а этого делать нельзя, ведь не зря город Краснореченск засекречен и в народе называется Балабинском-18. И тогда Добрынин продолжил письмо так: — …геройски и трагически, спасая жизнь ребенка. Ребенок остался жить, а мой друг Дмитрий Ваплахов погиб. Он очень ждал твоего письма, а оно только сегодня пришло. Я, как его самый близкий друг, знаю, что про тебя он очень много думал. И, извини товарищ Таня, думаю, что он тебя любил. Похоронили его на аллее Славы в центре города. Если можешь, приезжай. Покажу могилу. Но город наш засекреченный. Я попробую помочь тебе приехать сюда. Дмитрий так много думал о тебе. Paботай теперь за себя и за него. И я буду работать за двоих.

Напиши о своем труде больше. С уважением, самый близкий друг Дмитрия

Павел Добрынин».

После этого письма народный контролер написал еще одно короткое. В Сарск, майору Соколову. Он просил майора помочь Тане Селивановой приехать в Балабинск18. Написал и о смерти Ваплахова, и о том, как ему теперь здесь одному живется. Но письмо все равно получилось очень коротким, и подумал тогда Добрынин, что в коротком письме всегда меньше уважения и любви, чем в длинном. Однако ничего добавлять не стал и по дороге на завод отправил оба письма.

Через неделю пришел ответ из Сарска от Соколова. Ответ был еще короче, чем письмо Добрынина:

«Дорогой Павел!

Про смерть товарища Ваплахова я знаю. Выражаю соболезнования.

Держись! Тане Селивановой попробую помочь. Жму руку, полковник Соколов».

«Вот как! — подумал, прочитав письмо, народный контролер. — Полковник, а я его в письме майором назвал. Хорошо, что не обиделся!» А жара продолжалась, и продолжал Добрынин по вечерам поливать бедные чахленькие березки, посаженные на могиле друга. И каждый раз видел он все новые и новые букеты цветов. И радовался этому — значит, не забывали люди Дмитрия, не забывали краснореченцы своего героя. И березки благодаря заботе народного контролера потихоньку-помаленьку стали расти, новые листочки проклевывались из свежих почек.

Лето близилось к концу, но жара не спадала.

Глава 6

Прошло два месяца, а Марка все не освобождали. Он давно уже сдал книги в библиотеку, а новые не брал, боясь, что не успеет их прочитать. Однако время шло, и все продолжалось по-старому. По-прежнему почти каждый день Юрец приводил кого-нибудь из друзей послушать попугая. По-прежнему друзья оставляли в уплату всякие съедобные мелочи, но только теперь Юрец отрезал себе большую часть «гонораров», а иногда и полностью забирал принесенное.

Кузьма за два месяца освоил еще десятка два зэковских стихов, а Марк начинал их понимать и, естественно, стал понимать зэковские разговоры между собой. После этого его время от времени посещала неизвестно когда и где услышанная фраза: «У каждого человека столько культур, сколько языков он знает». Фраза звучала странно, но смысл ее был понятен.

И вот как-то утром после завтрака в камеру зашел знакомый надзиратель, любивший поделиться с Марком мыслями о только что прочитанных книгах. Вот и в этот раз Марк ожидал от надзирателя устной рецензии на новый роман украинского писателя Вадима Собко «Залог мира». Но надзиратель был хмур и, видимо, в мыслях своих был в это утро далек от литературы.

— Забирают тебя, Маркуша, — сказал он упавшим голосом. — Мне только что сказали. Я хотел вступиться, но чуть не получил…

Мурашки пробежали по спине артиста.

— Куда забирают? — испуганно спросил Марк.

— На свободу… — с трудом выдавил из себя надзиратель.

— На свободу? — полушепотом повторил Марк, не понимая причину такого мрачного настроения своего надзирателя. — Это же хорошо…

— Хорошо? — теперь уже полушепотом повторил с недоумением надзиратель. — Тебе хорошо… а я с кем останусь?..

Испуг Уже прошел, и к Марку вернулась светлая вера в скорое светлое будущее.

Надзиратель тем временем вытащил из кармана гимнастерки бумажку и протянул ее Марку.

— Что это? Твой адрес? — спросил Марк, разворачивая маленький четырехугольничек.

— Адрес тюрьмы, — ответил надзиратель. — Если снова возьмут, попроси, чтобы тебя снова сюда прислали… Начальник говорил, что у тебя друзья в ЦК, неужто не устроят?..

Марк пообещал.

— Ну ладно, — тяжело вздохнул надзиратель. — Собирай вещи и жди.

Надзиратель ушел. Марк осмотрелся.

— Какие вещи? — спросил он сам себя, заглядывая под нары.

Все вещи, находившиеся в камере, принадлежали тюрьме, и Марк не хотел брать чужого.

Кузьма с интересом наблюдал за хозяином, расхаживавшим по камере широкими шагами свободного человека.

Наконец дверь снова открылась. В проеме стояли двое надзирателей и начальник тюрьмы Крученый.

— Вы готовы? — спросил начальник тюрьмы.

— Да, — ответил Марк, поправляя на носу очки с толстыми стеклами.

— Тогда пойдемте!

Марк взял клетку с Кузьмой и подошел к двери.

— Птицу оставьте! — строго проговорил Крученый.

— Как? — вырвалось у Марка. — Как оставить? Где?

— Здесь оставьте, — спокойно продолжал начальник тюрьмы. — Амнистия распространяется только на вас. По состоянию здоровья. Птица на здоровье не жаловалась и, значит, остается досиживать срок.

Марк сделал несколько шагов назад и остановился посередине камеры, крепко сжимая в правой руке кольцо клетки.

— Выходите! — требовательно прогремел Крученый.

— Нет, разрешите мне тоже тогда…

— Что тоже?

— Тоже досидеть свой срок… я ведь без птицы — никто… так просто, паразит…

— Совсем болен, — покачал головой Крученый. — Еще каюкнется тут в тюрьме… А ну, отберите у него птицу и выведите за ворота! — приказал начальник надзирателям. — И туда же ему чемодан его вынесете! Все, исполняйте!

И Крученый простучал по коридору тюрьмы тяжелыми подошвами сапог.

Надзиратели навалились на артиста, отобрали клетку, а его самого, завернув руки за спину, провели коридорами и отпустили только за тяжелыми железными воротами, отделявшими свободу от тюрьмы.

Там Марк опустился на землю, ослабевший от внутренней борьбы. Уселся прямо под воротами на прогретом солнцем булыжнике. В глазах собирались слезы.

За спиной на мгновение снова открылась дверца, и возле Марка мягко опустился его чемоданчик с обычным гастрольным набором вещей.

«Нет, я отсюда один не уйду, — упрямо думал Марк. — Я здесь буду сидеть, пока не освободят Кузьму…» Под вечер из ворот тюрьмы вышел Крученый с сыном. Увидев сидевшего на булыжнике артиста, Крученый остановился, посмотрел на бывшего подопечного с некоторой симпатией и даже с сочувствием.

— Ехали бы вы домой, товарищ Иванов!

— Я буду сидеть здесь, пока вы не освободите попугая! — как-то по-птичьи резко выпалил Марк. Лицо начальника тюрьмы изменилось.

— Па, выпусти птичку! — попросил тут папу Володя.

— Не встревай! — рявкнул на сына Крученый. Потом обернулся к Марку. — Скажите, если я ее освобожу, вы ее выпустите из клетки?

— Что? — Марк не понял странный вопрос. — Что вы говорите?

— Я говорю, товарищ Иванов, что вы в душе надзиратель! Вы же всю жизнь попугая в клетке держите! Вы даже в камере его полетать не выпускали, хотя камера по сравнению с вашей клеткой!.. И вы мне говорите: освободите! Да я и без вас бы освободил птицу и выпустил бы ее на волю, если б не была она осуждена советским судом за серьезное преступление. Ясно?

Марк вздохнул тяжело и уставился на булыжник.

— Мой вам добрый совет — уезжайте домой! — сказал напоследок Крученый и потащил за руку своего сына прочь.

А мальчишка все оглядывался и с интересом и сочувствием смотрел на оставшегося сидеть под воротами тюрьмы дядю.

— А я отсюда без Кузьмы не уйду! — разглядывая булыжник мостовой, проговорил упрямо Марк.

Однако уже на следующий день голодного и простудившегося ночью артиста связали и в таком состоянии погрузили в поезд, шедший в Москву.

Надзиратели, «провожавшие» его на вокзале, поручили проводнику кормить пассажира из рук и освободить его от веревок только в ближнем Подмосковье.

Лежать на нижней полке со связанными руками и ногами было неудобно. С трудом Марк поворачивался иногда с боку на бок. Хотелось поглядеть в окошко, но соседей в купе не было, и некого было попросить приподнять его хотя бы на минутку, чтобы смог он выловить своим больным взглядом из проносящихся мимо пейзажей какую-нибудь красивую картинку, какой-нибудь очаровательный кусочек своей великой Родины.

А как только вспоминал он об оставленном в тюрьме попугае — сами собою лились из его глаз слезы, и щипали щеки. И кожа щек уже чесалась, но руки были связаны, и болели перетянутые тугой веревкой кисти.

Открылась дверь в купе, и проводник, молодой паренек в синей форме и в фуражке, спросил:

— Чай пить будете?

— Сволочи! — вырвалось вдруг у Марка, и снова из его глаз полились слезы.

Марк рыдал, а обиженный им проводник ушел в тамбур и нервно закурил «Беломорканал». Это была его первая самостоятельная поездка проводником без наставника, и поездка эта обещала быть трудной.

Глава 7

Время шло быстро. Уже начали приходить на Подкремлевские луга письма с майскими штемпелями. Уже птицы голосили вовсю, заполняя своими криками и пением цветущие природные окрестности.

Солнце светило ярко, как прожектор. Воздух был чист и свеж.

И даже на щеках у Эква-Пырися появился неожиданный румянец, а на носу выступили едва заметные точечки веснушек.

Настроение у обоих жителей Подкремлевских лугов было отменным. Неделю назад получил старик посылку от одного крестьянина из Грузии, а в той посылке было килограммов пять апельсинов, только не простых фруктов, а накачанных чачей. Старик первым заметил это — тонкий у старика нюх оказался. Но, будучи по природе добрым и общительным, сразу рассказал он обо всем Банову, и три дня после получения посылки ели они эти апельсины и там же у костра под вечер засыпали. Хорошо, что не простудились.

После того как апельсины закончились, появился у Кремлевского Мечтателя какой-то особый блеск в глазах. Стал он что-то говорить о карточных фокусах и все обещал Банову показать эти самые фокусы, как только солдат Вася колоду карт раздобудет.

Но Вася наотрез отказался принести сверху карты. Впрямую заявил, что игры в карты не уважает и считает социально вредными. Нечего было на это ответить старику, , и он только вздохнул тяжело и на Банова посмотрел с сожалением.

Однако разговор этот имел необычные последствия. Уже на следующий день солдат Вася принес им коробку с домино и стал навязчиво предлагать сыграть в козла. Тут уже старик отказался, сославшись на множество неотвеченных писем.

Так и осталась эта коробка с костяшками домино лежать у костра.

А дни шли, приходили письма и посылки. Болели у Банова глаза из-за сотен и тысяч малограмотных трудночитаемых писем. Горел костер, и, гремя судком, подходил к нему три раза в день солдат Вася, присаживался, желал Банову и ЭкваПырисю приятного аппетита, рассказывал о чем-нибудь и время от времени с особой тоской косился на лежавшую рядом на траве коробку домино, так и не тронутую до сих пор.

Глава 8

Зимней ночью, когда, уже наговорившись о разном и наспорясь о любви, заснули Захар и Петр, за окном дома заскрипел снег под чьими-то ногами, потом кто-то ругнулся, споткнувшись на пороге. И уже после этого в дверь забарабанили нетерпеливо и с силой.

Захар встал и, не зажигая лампы, пошел к двери, даже и не думая о том, кто это мог так вот посреди зимней ночи заявиться. Отпер дверь и только тогда попробовал разглядеть в темноте, кто это зашел и даже его, хозяина, с прохода оттолкнул.

А зашли двое, зашли и прошли в комнату.

— Кто тут?, — спросил Захар.

— Кто-кто, лампу зажги да и увидишь! — произнес вроде бы знакомый, но немного забытый голос.

Захар чиркнул спичкой, зажег керосиновую лампу, после чего снова к потолку ее привесил.

Свет тускловато опустился и осветил лица пришедших. Захар сразу узнал беглого бригадира строителей в его вечно грязном ватнике и еще одного строителя, с которым раньше никогда не разговаривал, однако лицо его помнил.

— Ну че, — заговорил бригадир, пошатываясь. — Поглядел, теперь мяса давай!

Захар окончательно проснулся и теперь уже жалел, что так, не подумавши, отпер дверь. Оба строителя были пьяны, и, казалось, долго на ногах им не устоять, а значит никуда они отсюда до утра не пойдут.

— Ну, ты чего? — бригадир начинал злиться, и на его лице, красном и одутловатом, появилось недовольное выражение.

Захар нехотя пошел в коптильню. Лязгнула, открываясь, тяжелая железная дверь-заслонка. В темноте протянул Захар руку, и сразу пальцы наткнулись на висевший на крюке теплый окорок. Взял его Захар обеими руками и снял с крюка. Выходить из коптильни не хотелось, было там приятно и тепло. Окорок этот он еще днем повесил разогреться да размягчиться, был он еще из осенних запасов. Собирался Захар его утром на холм отнести, чтобы всех он за завтраком порадовал, но неожиданный приход беглых строителей разрушал его планы.

— Ну, ты! — донесся до него голос пьяного бригадира. — Шевелись!

Вернулся Захар в комнату не с целым окороком, а только с маленькой его частью — вовремя вспомнил он, что есть у него в коптильне хорошо наточенное стальное лезвие, которым он всегда коптившееся мясо протыкал. Так что отрезал ломоть свинины, а остальное снова на крюк повесил.

— Кружки есть? — снова спросил бригадир, ставя на стол литровую бутыль.

Захар поставил на столешницу две кружки.

— Я не буду, — сказал он.

— А на хрен ты здеся нужен! — буркнул бригадир, разливая самогон по кружкам. — Ну, Степа, давай!

Выпили строители, закусили, еще раз выпили. Мясо доели.

— Еще неси! — сказал, не оборачиваясь, бригадир. Но никто ему не ответил. Тогда он оглянулся и увидел, что вдвоем они бодрствовали, а Захар лежал на лавке и то ли спал, то ли спящим притворялся. Петр точно спал — его размеренное похрапывание ежеминутно нарушало тишину.

Беглый бригадир поднялся, уже стоя допил самогон из кружки и пошел к лежавшему Захару.

— Ну ты, сволочь! Мясо гони! Ишь, пригрелся паразитом!

— Не дам больше! — отвечал Захар, не вставая. — Это всем на завтрак, да и то один окорок остался.

Бригадир обернулся к своему собутыльнику, едва сидевшему за столом, и сказал:

— Ты слышал, Степа? Он нам мяса жалеет!

Потом наклонился и стащил Захара с лавки на пол. Стал бить ногами, приговаривая: «Мяса жалко? Да?» Проснулся Петр, слез с печки и тут же тоже получил от бригадира. Упал. Бригадир, видимо устав их бить, вернулся за стол и снова налил самогона в кружки. Выпили они со строителем Степой, оба крякнули.

У печки застонал Петр. А Захар уже поднялся на ноги и смотрел на непрошеных гостей, праздно развалившихся за его столом.

— Сволочь! — заметив, что хозяин очухался, рыкнул бригадир. — Мяса давай! Шо мы, по морозу ночью в такую даль топали за так, шоб ты нас так встречал?

— Не дам я вам ничего, — твердо сказал Захар. — Убирайтесь!

Бригадир медленно поднялся с табурета и пошел к Захару. Но на полпути обернулся и крикнул:

— Степа, подмоги, их-то двое тут!

Степа тоже поднялся, пошатываясь. Сперва вдвоем били Захара. Потом Петра, когда тот пришел в себя и попытался оттолкнуть пьяных строителей от неподвижно лежавшего коптильщика. Петра били долго, а когда он тоже залег на полу неподвижно — вынесли его на порог и с порога на снег сбросили. Сами же вернулись в комнату. Бригадир разлил остатки самогонки по кружкам — по полглотка вышло. Степа уже взял кружку в руку, но тут его бригадир остановил.

— Погодь! — сказал он протрезвевшим от злости голосом. — Давай с этим разберемся! Бери его за ноги!

Строитель послушно поднял Захара за ноги, а сам бригадир под руки хозяина подхватил и попятился в сторону сеней, однако там повернул не к выходу, а к железной двери-заслонке, ведущей в большую коптильню. Опустив Захара на пол, бригадир открыл тяжелую дверь.

— Темно тута, — сказал Степа полупьяно-полуиспуганно. — Так и лоб расшибить можна!

— Бросай! — скомандовал ему остановившийся внутри коптильни бригадир.

Глухо ударилось тело о каменный пол. Бригадир осторожно поводил руками в темноте, сделал пару шагов вперед, снова поводил и тут нащупал теплую стенку и торчащий из нее большой крюк для подвешивания располовиненных туш.

— Ага! — сказал он довольно. — Степа, ты где?

— Тут… — прозвучал рядом шепот строителя.

— Бери его за ноги!

Пока Степа поудобнее прихватывал ноги Захара, бригадир ногами пытался определить, где лежала голова хозяина коптильни.

Подтащив Захара к стене, они приподняли его, поставили, придерживая, рядом, потом дружно, под команды бригадира, приподняли его и что было сил бросили вперед, на невидимую стенку, из которой торчал большой железный крюк.

— А-а-а… — прозвучал в теплой темноте стон-выдох Захара.

— Пошли! — рявкнул на Степу бригадир, и они ощупью вышли из коптильни.

Бригадир задвинул тяжелую дверь-заслонку. Строитель, уже, казалось, тоже протрезвевший, хотел было сразу в сени, на порог и деру дать, но бригадир схватил его за плечо и толкнул в комнату. Сам тоже зашел, остановился перед печью, снял маленькую заслонку и увидел там только тлеющий жар. Рядом аккуратно лежали дрова. Бригадир стал их просовывать в печь и укладывать там поверх жара так, чтобы посильнее взялись они огнем. Вскоре пламя зашипело, поднимаясь. Уже не осталось у печки дров, и тогда бригадир закрыл заслонку и обернулся к стоявшему за его спиной побледневшему строителю.

— Теперь могем идти! — сказал ему и направился в сени.

Перед самым рассветом из человеческого коровника по нужде вышел один бывший красноармеец. Свежий морозец сразу прогнал из его головы сон. Он оглянулся по одинаково серым полупрозрачным, словно покрытым туманом, сторонам. И тут нос его учуял приятный сладкодымный запах. Принюхался красноармеец, и в животе у него заурчало от воспоминания о вкусной жирной пище. А тут еще проснулся от этого растворенного в воздухе запаха его мозг, и понял он, что только из одного места может попадать в воздух этот запах — из дома-коптильни Захара. Обошел красноармеец человеческий коровник, вышел на склон, с которого даже в этот предрассветный час виден был дым, летевший из трубы стоявшего на берегу замерзшей речки домика прямо в низкое промороженное зимою небо.

Оглянулся красноармеец на спящий человеческий коровник да и пошел вниз по склону, хрустя свежим чистым снежком. И чем ближе подходил, тем чаще слюну сглатывал. Наконец поднялся на порог. Постучал. Видел же он, что за окном, закрашенным морозными узорами, тускловатый свет горит. Никто не ответил на стук, и тогда красноармеец толкнул дверь легонечко, и она открылась. Прошел в сени.

— Эй, Захар! — крикнул.

А в ответ снова ничего не услышал.

Заглянул в комнату, увидел на столе пустую бутыль и две кружки. Покачал головой.

«Что ж это они только вдвоем да вдвоем!» — подумал скорее с недоумением, чем с завистью или обидой.

Потом решил, что пошли Захар с одноруким Петром погулять по морозцу после выпивки.

Вернулся в сени, выглянул мельком на двор, однако никого там не увидел и не услышал. А становилось ему уже холодно, ведь до ветру выскакивал, а значит и не оделся как следует, просто на белье шинель накинул, а на ноги — сапоги без портянок.

«Ну ладно, — решил наконец красноармеец. — Раз их нет, от них не убудет!» Отпер тяжелую дверь-заслонку. Из коптильни ему в лицо сразу жар ударил обжигающий. Отскочил напуганный красноармеец. Переждал чуток, потом снова подошел к уже открытой двери-заслонке. Снова кожей лица жар ощутил, но с еще большей силой ощутил он в себе голод и, просунув лицо в коптильню, задержал его там на мгновение, проверяя свою стойкость. Было, конечно, там жарко, как в огне, но красноармеец не собирался отступать. Он открыл входные двери, впуская со двора холод, и теперь стоял как бы между холодом и жаром, все время придвигаясь поближе к открытой двери-заслонке. Наконец показалось ему, что сможет он туда пробраться. И тогда вытащил он из шинельного кармана нож-самоделку, зажал его поудобнее в руке и, набрав полную грудь прохладного воздуха, бросился в коптильню. Там уже вслепую, подгоняемый обжигающим жаром и боязнью быть пойманным вернувшимися хозяевами, нащупал он висевшее с крюка мясо и, найдя кусок поудобнее, с длинной костью, выкрутил его из сустава и потом уже своим ножом обрезал нащупанные сухожилия. Выскочил с этим куском на спасительный холод и поспешил, на ходу вгрызаясь зубами в горячее копченое мясо, вверх, на вершину холма.

До позднего зимнего рассвета было еще далеко, но свет в окошках человеческих коровников уже зажегся. Захлопали наверху двери, доярки, громко разговаривая, спешили по снегу в коровий коровник. Проснулись Новые Палестины, и жизненный шум, возникший от этого, разбудил заснувшего на снегу и чудом не замерзшего Петра. Открыл он глаза и увидел перед собой красный снег. Дотронулся рукой до разбитых губ и вдруг встревоженно оглянулся на дом, увидел настежь открытую дверь. Встал на ноги. Шатаясь, поднялся на порог, зайдя в сени, закрыл за собою дверь и удивился, как холодно было в доме. В комнате подошел к печи, снял заслонку. Там уже догорали последние головешки. Вернулся в сени, принес оттуда охапку дров, проследил, как взялись они в печи сильным шипящим пламенем. Вспомнил о Захаре, оглянулся по сторонам. Но Захара нигде не было, а самого Петра снова покидали силы, и он, опустившись на пол у печки, там же и заснул, ощущая кожею движение возвращающегося в дом тепла.

Глава 9

Время шло, а Таня Селиванова все не приезжала. С наступлением осени пошли дожди, и природа, одуревшая от летнего солнцепека, наконец ожила. Трава и листья на деревьях налились зеленью.

В Краснореченск снова приехал ОРСовский поезд-универмаг, и каждый вечер вокруг его вагонов-отделов толпились люди. Больше всего людей было у вагона с надписью «Одежда».

Добрынин тоже подходил туда пару раз. Купил себе ботинки на зиму и в вагоне «Консервы» купил несколько банок сгущенного молока.

Жил он снова у себя в квартире, ???? ? ?????? ? ???????? ??? ??????: ?? ?????? ??????. ? ??????? ? ???? ?????? ?????? ?????? (c)дна кровать — вторую, на которой спал Ваплахов, забрали школьники. Дело было в том, что Краснореченская средняя школа решила организовать музей Дмитрия Ваплахова, и уже несколько раз приходили к Добрынину пионеры и комсомольцы, просили передать им личные вещи Ваплахова. Потом стали приходить юнкоры с блокнотами, и сидели они на кухне с народным контролером допоздна. Добрынин поил их чаем и рассказывал о своем погибшем друге, а они строчили мелким почерком эти рассказы в блокноты, составляя, таким образом, героическую биографию. Несколько раз сам Добрынин ходил в школу, чтобы выступить перед детьми, и теперь на улице его часто окликали школьники, здоровались, подбегали, чтобы пожать ему руку.

Время шло. Дожди продолжались, и продолжалась жизнь, заполненная трудом и мыслями.

Если вечер выдавался тихий, Добрынин садился на кухне. Садился и читал. Или чьи-нибудь стихи из своей большой уже библиотеки, или третий том книги про Ленина.

В этот вечер он раскрыл книгу про Ленина. Так много было связано в его жизни с этим именем. С именем Ленина, или, как его называли на Севере — ЭкваПырисем. И сам он свою жизнь сравнивал с его жизнью, и свои мысли-с его мыслями. И радовался, замечая, как похожи были их мысли, но потом понимал, что его, Добрынина, мысли — это то, чему он научился от Ленина. И все равно радовался, но радовался скромно и тихо.

Дождь перестал, но воздух был пропитан влагой. Добрынин закрыл окно и перевел взгляд на шелестящие страницы книги. Полистал, отыскивая последний прочитанный им рассказ. Нашел и с трепетом перевернул страницу. Следующий рассказ назывался «Ленин и море». Добрынин никогда в своей жизни моря не видел и тем с большим интересом принялся за чтение.

«В редкие моменты отдыха Ленин любил приезжать на море, в маленький городок на южном берегу Крыма. Приезжал он туда без друзей и соратников и очень часто даже не предупреждал их о своем отъезде. Бывало, приедет, поселится у какой-нибудь татарки под именем Николаева или Петрова, а потом ходит-гуляет по набережной или на скамейке сидит и на море смотрит. А море каждый день разное. Ходил так Ленин, по набережной гулял и однажды, сидя в кофейне, разговорился с одним местным рыбаком. Рыбака звали Митрич, было ему уже лет семьдесят. Понравился Митричу искренний интерес собеседника к рыбацкому делу, и пообещал он Ленина с собой в море взять.

Условились они встретиться с рассветом.

Море с утра было спокойное, гладкое.

Ленин пришел первым, а потом и Митрич подошел. Лодка у Митрича была небольшая, весельная.

Выгребли они на середину моря и закинули удочки.

Митрич был рыбаком опытным, и поэтому у него сразу клев начался, хотя вроде бы и удочки одинаковыми были, и наживка.

— Почему это так, голубчик? — спрашивает удивленный Ленин. — И у тебя червяк на крючке, и у меня, а клюет только у тебя.

Усмехнулся на эти слова Митрич.

— Меня, говорит, рыба уже знает. Я, видно, и сам за все годы рыбой пропах. А ты для нее человек новый, откуда ей знать, что у тебя на уме?

Так и вышло у них. Поймал старик десять рыбин больших и ведро мелюзги, а Ленин ничего не поймал.

Вернулись они после обеда. Там же на берегу какой-то рыботорговец купил всю рыбу у Митрича за червонец. Обрадовался Митрич и решил приятного собеседника в кофейню пригласить.

Снова пришли они в кофейню на набережную, где накануне познакомились.

Только теперь уже Митрич заказывал официанту. Заказал он каждому по кофе и по заварному пирожному.

Сидели они и снова о море говорили.

Вдруг слышит Ленин: мальчишка-газетчик по набережной бежит и кричит на ходу: «Правда„! Кому „Правду“!“ Извинился Ленин, вышел и купил газету.

Полистал, почитал «Правду» и понял, что пора назад в Кремль. Понял, что много еще дел впереди. Но перед тем, как идти к татарке свои вещи собирать, вернулся он в кофейню и крепко пожал на прощанье руку Митричу. «Спасибо за науку!» —сказал и в Москву уехал».

Закрыл Добрынин книгу и задумался. Мысленно искал какой-нибудь смысл прочитанного, но что-то мешало этому поиску. Что-то отвлекало Добрынина, и он, не удержав под контролем разума поток мыслей, отпустил его. И сразу все стало ясно. Отдых — это слово, как магнит, перетянуло к себе такие, казалось, правильные целенаправленные мысли.

«…Ленин отдыхал, а я нет… и никогда на море я не был… пирожных не ел…» — мысли Добрынина вышли полностью из-под контроля разума и плясали теперь в голове народного контролера дико и разнузданно.

Стыдно стало Добрынину за них, да и за себя. И он напрягся, пытаясь подумать о чем-нибудь другом, чтобы отвлечься от отдыха и пирожных, попробовал подумать о труде; но отдых снова перетянул мысли к себе. И тогда Добрынин задумался об урку-ёмце.

И все стало на свои места. И проявился у рассказа смысл, смысл-совет, смысл как руководство к действию.

«Надо показывать искренний интерес к тому, чем занимаются люди!» — сказал сам себе Добрынин.

А за окном шуршал листьями деревьев прохладный осенний дождь.

Было темно и тихо.

Глава 10

С переселением в бывшую камеру-одиночку Марка Иванова тюремная жизнь Юрца заметно улучшилась. Теперь вся плата за выступления попугая перед зэками доставалась ему одному, и он уже думал о том, чтобы научить попугая новым зэковским стихам. Припас для этого тетрадку со свеженькими творениями тюремных поэтов. Однако специально не спешил — свобода Юрцу не грозила еще лет восемь, хотя планы он на свободу уже имел. И даже знал, чем там, на этой свободе, займется. А займется он тем же самым, чем собирался заниматься до заключения: будет обучать попугая стихам и водить его по зэковским «малинам» чтобы веселить всех уголовных жителей большой страны: от шестерок до воров в законе. Воры — народ щедрый, а если им что-то понравится, наградят от души. Ну а уж попугай им точно понравится — в этом у Юрца сомнений не было. Он даже придумал сам себе новую кличку — «Попугайщик». Был уверен, что приживется она мгновенно и заменит надоевшую ему, неприятную нынешнюю кличку, принесенную в тюрьму с воли, — «ЮрецТонкий конец». Нравилось ему, что в новой кличке явно слышится слово «пугать», оно даже громче слышится, чем «попугай»!

Пытаясь научить попугая новому репертуару, Юрец столкнулся с непредвиденными трудностями. Оказалось, что попугай не умеет читать! Это Юрец понял после зря потраченных двух часов, на протяжении которых он, зажав в правой руке лапы попугая, тыкал его бестолковой сине-зеленой головой в раскрытую в нужном месте тетрадь. Попугай смиренно закрывал глаза и терпеливо ждал, когда экзекуция закончится. Намучившись и наматерившись, Юрец сунул попугая Кузьму обратно в клетку, и тут вспомнил он, что Марк Иванов, этот артист ублюдочный, стихи попугаю вслух читал! Вот как, значит, его учить надо, — понял Юрец и огорчился. Читать он не любил ни вслух, ни молча. Но, конечно, раз уж от этого не уйти, так уж лучше отложить это дело на какое-нибудь будущее, и чем более дальнее, тем лучше.

Наступила осень, но особенно это в тюрьме не почувствовалось. Зарешеченное окошко находилось высоковато, да и не было у Юрца интереса выглядывать наружу в поисках природы — определителя времени года.

Дверь в его камеру никогда не закрывалась — сохранил за ним начальник тюрьмы Крученый право на свободное шлянье по учреждению. Но осень, не та, что на воле, а другая, сентиментально-душевная, держала Юрца в камере. Словно бы чувствовал он, что отдохнуть ему надо немного. Потосковать о чем-нибудь. Вот и сидел, то на птицу придурковатую глядел злобно, то о неизвестной женщинеблондинке мечтал, для того чтобы мужчиной себя ощутить.

Однажды вечером, когда как раз он о женщине-блондинке мечтал, в дверь постучали. И Юрец сразу сел на нары, выпрямив спину, и выжидательно уставился на дверь.

Зашел Крученый. Лицо озабочено, глаза красные.

«Чего это он не спит, гад?» — подумал Юрец, а сам улыбнулся приветливо начальнику тюрьмы — все одно легче, чем «здрасте» говорить.

— Ну? — спросил, зайдя, начальник.

— Ничего, — сказал Юрец. — Я приболел тут, так почти никуда не ходил, никого не видел.

— Приболел? Может, в санчасть тебя? — Крученый подошел ближе.

— Да не, простуда…

— Тверин умер, слышал?..

Юрец отрицательно мотнул головой.

— Не слышал… — констатировал Крученый. — Большие перемены будут…

Юрец напрягся. От перемен, особенно больших, он ничего хорошего не ждал.

Крученый застегнул на своей гимнастерке две верхних пуговицы, потянул жилистую шею, потом снова схватился руками за воротник и верхнюю пуговку расстегнул.

— Жмет, подлая, — пробормотал он. Присел рядом с Юрцом на нары.

— Ты на волю хочешь? — спросил он, ехидно глядя прямо в маленькие звериные зрачки Юрца. — Хочешь?

Юрец осторожничал. Видел он, что Крученый находится в каком-то странном состоянии, и дерзить или говорить резко с ним сейчас было опасно.

— Ну, может, хочу, — проговорил Юрец. — Маму повидать бы…

— Врешь, — оборвал его начальник тюрьмы. — Нет у тебя мамы…

— Ну нет, — согласился Юрец, понуро опустив голову, играя теперь на жалость.

Но как и у Юрца, у Крученого жалости не было.

— Короче, хочешь на волю? — спросил снова Крученый.

— Хочу…

— Ну и иди на хер, — сорвался на грубость начальник тюрьмы. —А Завтра амнистию объявляют…

— Честно? — обрадовался внезапно Юрец.

— Честное тюремное, — мрачно сказал Крученый. Юрец скривил тонкие лисьи губы. Не понимал он: шутит Крученый или правду говорит.

— А может, останешься? — с улыбочкой спрашивал начальник тюрьмы. — Камера у тебя хорошая, жратва даром, дверь открыта…

Почувствовал вдруг Юрец, что эта амнистия от самого Крученого зависит, и поэтому тот наглеет так. Понял Юрец, что если не будет сейчас настаивать, доказывать, что хочется ему на волю, то останется здесь и дальше, до конца длинного срока.

— Я ж хочу выйти и завязать, — заговорил он миролюбиво.

— А что ж ты делать умеешь? — поинтересовался Крученый.

— Да вот хочу, как тот артист, с попугаем выступать! Тоже артистом стану… — и, увидев ехидство на припухлом краснокожем лице Крученого, спросил осторожно: — А птицу по амнистии выпустят?

— А амнистии все равно, зверь ты или птица. Выпускают по статьям, а не по морде. Выпустят птицу, ее статья подходит…

Юрец уже был почти полностью уверен, что все, о чем говорит Крученый, правда. А значит, совсем скоро он вместе с попугаем окажется на свободе. Найдут себе какую-нибудь хавыру для начала, а потом пристроятся получше. По «малинам» ездить будут на гастроли. Водка, мясо, пиво, женщина-блондинка… Все станет настоящим, и не надо будет об этом мечтать, ведь никто не мечтает о том, что у него уже есть!

Крученый посидел, еще про что-то говорил, жаловался, что почти один в тюрьме останется. Юрец еле сдержался, чтобы не посоветовать ему перебраться в эту камеру-одиночку в связи с его, Юрца, отбытием. Но, слава зэковскому богу, промолчал, и ушел Крученый из камеры в таком же настроении, как и пришел, не хуже.

А через три дня амнистия подтвердилась, и объявили Юрцу, что выпускают его через неделю, когда все его волчьи бумаги будут подготовлены тюремной канцелярией.

Услышав про канцелярию, Юрец сплюнул. Знал он эту канцелярию: две бабы на одну печатную машинку — мать и дочка-полоумок, жена и дочь малорослого надзирателя Икоткина, которого зэки меж собой называли Исукин. Пока эти две дуры все бумажки отпечатают, может не одна неделя пройти.

Но прошла неделя, и справку об освобождении принесли Юрцу прямо в камеру. Вместе с чемоданом и перевязанной бечевкой пачкой денег, заработанных без мозолей, но хитростью, ушами и языком.

Юрец почувствовал весь шик момента и стал специально медленно собираться. Долго завязывал и перевязывал шнурки на старых лаковых туфлях, вызывая недовольство надзирателя. Потом проверял под нарами — не оставил ли чего. Потом просил деланно надзирателя: если что найдет оставленное им, Юрцом, чтобы Крученому передал, а тот чтобы хранил до следующего раза.

Наконец железная дверь тюрьмы закрылась, и Юрец первым делом посмотрел на полуденное небо, на солнце, покрасневшее сгоряча, пытаясь разогреть эту уже пожелтевшую листьями осень. Потом опустил Юрец глаза и увидел перед собой трех среднего возраста мужчин в костюмах с галстуками, а за ними — черную машину, в каких начальство возят. От неожиданности и недопонимания опустил Юрец клетку с попугаем и чемодан с шестью тысячами рублей на булыжник.

А мужчины стали медленно подходить к нему. И только один из них, светловолосый, лет тридцати, высокий, на голову выше Юрца, только он слегка улыбался. А остальные подходили молча, с обеих сторон, словно бы отрезая ему путь к побегу.

«И это воля? — пронеслась в голове у Юрца загнанная, харкающая, кровью мысль. — Это — воля?!» — Гражданин Хайлуев? — спросил вежливо светловолосый.

— Да, — с хрипотцой, неожиданно возникшей в горле, ответил только что вышедший на свободу.

— Юрий Григорьевич?

— Да.

— Садитесь в машину, — улыбаясь сладко, как афишная женщина, приглашающая с заборов хранить деньги в сберегательной кассе, произнес светловолосый.

Юрец бросил два быстрых взгляда по сторонам. Но бежать не хотелось. А потом: как бежать — с чемоданом и клеткой или налегке? Без них он бы еще и удрал, наверное. Но это ломало все планы на будущее. А с клеткой ему не убежать.

И, понурив голову, взял Юрец в руки клетку и чемодан и зашагал к машине. А по бокам шли эти двое молчаливых. Один из них открыл ему дверцу и перехватил из его рук чемодан, пока он впервые в своей жизни садился осторожно в черный начальственного вида автомобиль.

Глава 11

После тяжелого дня лег Банов на подстилку из сухой травы в своем шалаше и заснул. Уже засыпая, чувствовал, как пальцы болят — не меньше пяти десятков писем написал он в тот день от имени Эква-Пырися.

Где-то рядом за сложенной из веток стенкой шалаша ухал филин.

Старик Эква-Пырись сидел у костра и задумчиво сжигал прочитанные письма — те, которые он почему-то считал «личной перепиской».

Последнее время настроение старика стало быстро изменчивым. Он то вспыхивал, сердился ни с того ни с сего, то так же резко и неожиданно успокаивался и умиротворялся. Стал больше интереса к письмам проявлять. Брал ворох бумаг, исписанных разными почерками, тех, что уже прочитал Банов, и, посчитав их пустыми и бесполезными, складывал в одну стопку. Перечитывал самолично, потом несколько из этих писем забирал из стопки и ночью, когда Банов спал, сжигал их.

Снова заухал филин рядом с шалашом Банова. Кремлевский Мечтатель оглянулся, посмотрел на не видимую в ветвях деревьев птицу и сказал: «Мда-а».

Банов засыпал. После трудного дня ему всегда легко засыпалось. Иногда он только ложился и уже засыпал, не успевая сознательно выбрать удобную для сна позу.

Чистейший еловый воздух щекотал ноздри, пробирался в легкие и там уже «плавал» из правого легкого в левое и назад, понимая значение собственных движений для жизнедеятельности человеческого организма.

Пробирался он и выше, в мозг, где становился частью сна, сна, уже полностью охватившего Банова.

Там, в этом сне, солнечным летним утром, вдыхая полной грудью этот мятный еловый воздух, шел Банов на опушку, давно уже знакомую, шагах, может, в пятидесяти от шалаша Эква-Пырися. Шел и смотрел на только предыдущим вечером достроенный деревянный дом. Смотрел и гордился, что вот он сам, бывший пулеметчик и директор школы, сам, своими руками без чьей-либо помощи, построил этот уютный небольшой деревянный дом.

Обошел Банов дом во сне несколько раз, полюбовался им. Правда, окна были еще не застеклены, ручек на дверях не хватало, но уже договорился он с солдатом Васей, что принесет солдат сюда вниз несколько стекол, а ручки и прочую мелочь вышлет с главпочтамта посылкой по адресу: «Москва, Кремль, Эква-Пырисю». Так оно намного надежнее.

Зашел внутрь. Потопал ногами по деревянному настилу пола — хороший глухой звук издал пол под ногами Банова — крепкие доски, сороковки!

Наклонился, проверил щели под рамами, ладонь подставил, проверяя, есть ли сквозняк там. Но сквозняка не было, ведь законопатил Банов все щели разорванными на тряпки «подарочными» костюмами Эква-Пырися. И вот тут уже Банов втихомолку порадовался, что все эти костюмы, присланные Кремлевскому Мечтателю, были такого огромного размера. Все, конечно, кроме того, который они купили вместе с Кларой и прислали ему и который, собственно, носил старик до сих пор.

Осмотрев внимательно дом и закрыв входную дверь, постоял Банов с минуту на порожке сосновом, на небо посмотрел, на солнце.

Благостное настроение на душе у него возникло.

Но вспомнил тут он, что сидит сейчас старик один у костра. Сидит, наверно, и его, Банова, ждет. Уже, должно быть, и почту принесли. И Вася-солдат, должно быть, со своим судком подходит, посвистывая на ходу.

Вернулся Банов к костру и, действительно, два холщовых мешка с почтой увидел. Взял тот, что с письмами был, и, удостоверившись, что Вася завтрак еще не принес, вытащил связанные бечевкой пачки писем, разложил их на траве перед собой и заметил, что среди пачек этих одна бумажка как бы отдельно лежит. Взял, развернул, прочитал:

«Телеграмма. Уважаемый Эква-Пырись. Приезжаю воскресенье встречайте. Клара Ройд».

Прочитал. Сразу пот холодный на лбу выступил. «Как приезжает, на чем? Когда?» — посыпались на Банова мысленные вопросы.

И потому, что не мог он на них ответить, и понять он не мог — как это она может сюда, на Подкремлевские луга приехать, задрожал Банов во сне, задрожал и проснулся в ужасе. И действительно, на лбу его холодный пот был, и голова немного болела, словно от простуды. И насморк в носу откуда-то возник.

Ругнулся Банов шепотом, встал с подстилки, выглянул из шалаша.

Тихо было вокруг. Едва проглядывала за деревьями огненная точка костра.

Придавил Банов указательным пальцем правую ноздрю, наклонился немного и высморкался, что было силы и воздуха в легких.

Тут же, видно, испуганный этим непонятным шумом, захлопал крыльями, взлетая, филин. Захлопал крыльями и заухал на лету, удаляясь от этого странного места.

Банов подождал возобновления тишины и, когда она наступила, высморкал и правую ноздрю.

Вернулся после этого в шалаш, лег на спину и задумался о Кларе Ройд и об этом удивительном солнечном сне, только что увиденном.

Глава 12

Рано утром в субботу, когда Добрынин еще крепко спал, в дверь настойчиво постучали.

— Кто там? — не вставая, хрипло крикнул народный контролер.

— Телеграмма! Пришлось подняться.

«Приезжаю, встречайте субботу 17 октября Таня Селиванова».

Добрынин пошел на кухню, поставил чайник на плиту и снова перечитал телеграмму.

До него постепенно дошло, что приезжает Таня сегодня, в эту самую субботу.

«Ладно, — спросонок решил Добрынин, — Выпью чаю и пойду встречать…» На кухне было прохладно. Настенные часы показывали восемь, но кукушка не вылетала. Эти часы он купил недавно, купил, чтобы напоминали они ему о служебной квартире в Москве, о Марии Игнатьевне. Но что-то было с ними не в порядке, надо было отдать в ремонт, но никак не находил для этого Добрынин времени.

Он сидел на кухне за столом, сидел в одних черных трусах и майке и ждал, когда закипит вода.

Окончательно проснувшись, он еще раз внимательно посмотрел на телеграмму. Посмотрел и понял, что в телеграмме не указано ни места встречи, ни времени приезда.

Пока пил чай, обжигая кипятком губы, решил, что встречать начнет Таню с утра на улице у своего дома. Адрес она знала, иначе б не прислала телеграмму.

Побрившись и одевшись аккуратно, Добрынин вышел на улицу и стал медленно прогуливаться вперед и назад, стараясь не отходить далеко.

На улице было сухо и даже солнечно. Листья уже пожелтели и частично опали.

Добрынин рукой проверил, хорошо ли завязан галстук. Он только недавно научился его завязывать и теперь каждый раз нервничал, проверяя на ощупь аккуратность узла. Если б не Лимонов, директор спиртозавода, не купил бы он ни галстука, ни этого темно-синего костюма. Но Лимонов вызвал его как-то и сказал: «Ты, Павел, так часто выступаешь, ну там перед детьми… и работа у тебя ответственная, а одеваешься, как при военном коммунизме».

Денег у Добрынина к тому времени накопилось много, вот он взял и купил костюм, когда поезд-универмаг снова приехал в город на пару дней.

Провел рукой по щекам, проверяя их выбритость. Кожа на щеках была гладкой, но дрябловатой. Добрынин горестно подумал о своем возрасте, но уже через мгновение шикнул на себя мысленно: «Что я, баба что ли, чтоб о возрасте думать?» Гулял он под своим домом долго, аж пока около полудня не показался на пустой улице военный «газик».

Что-то екнуло в сердце у народного контролера. Что-то подсказало ему, что это Таня Селиванова едет.

Остановился он, подождал. И действительно, через минуту из «газика» выскочил молоденький офицер и подал руку сидевшей там женщине. Добрынин сразу узнал ее. Она почти не изменилась: те же короткие рыжие волосы, та же сильная спортивная фигура.

Одета Таня была в зеленое пальто. Увидев Добрынина, она сразу подошла, радостно пожала ему руку.

— Здравствуйте, товарищ Добрынин, — сказала она. Молодой офицер тоже подошел к Павлу.

— Ну вот, — сказал он улыбаясь. — Доставил в целости и сохранности, как полковник Соколов приказал. Добрынин посмотрел на юношу.

— Передайте привет полковнику Соколову, привет и большое спасибо за помощь! — сказал Добрынин. — Замечательный он человек, вы на него равняйтесь, товарищ офицер!

Офицер кивнул, потом отдал честь и пошел к машине.

— Ой! — Таня всплеснула руками. — А вещи! И побежала следом за офицером. Вернулась с добротным фанерным чемоданом, обшитым брезентом.

— Ну, пойдемте пока ко мне, отдохнете с дороги! — пригласил ее к парадному Добрынин.

Некоторое время спустя они вдвоем подходили к Краснореченской средней школе. Остановились перед центральным входом.

Там, слева от дверей под вывеской школы висела еще одна красная табличка под стеклом: «Музей Дмитрия Ваплахова».

Остановившись перед этой табличкой, Таня Селиванова постояла минутку молча, склонив голову.

Сначала зашла к директору школы, товарищу Зимовцу. Товарищ Зимовец, а звали его Алексей Алексеевич, имел очень сонный вид.

— Извините, — сказал он. — Я не ожидал вас… Пришлось здесь заночевать вчера. Очень много работы. Да вы садитесь!

— Спасибо, — чуть стеснительно произнесла Таня. — Нам бы музей посмотреть… Я здесь первый раз…

Добрынин подошел к Зимовцу и что-то прошептал ему на ухо.

Директор изменился в лице и посмотрел на Таню с большим уважением.

— Вот, возьмите ключ, посмотрите, а потом здесь чаю выпьем. Я пока уберу немного… — и он показал рукой на заваленный бумагами стол.

Музей располагался на первом этаже в большой комнате рядом со школьной столовой.

Добрынин открыл двери, и они зашли внутрь. Таня сделала два шага, остановилась и осмотрелась. Добрынин остановился за ее спиной, не желая ее беспокоить и отвлекать от возможных мыслей.

На стенах висели десятки фотографий и документов. Отдельно в дальнем левом углу под стеклом лежала одежда и личные вещи Дмитрия. В дальнем правом углу стояла его кровать.

Таня медленно прошла вдоль ряда фотографий. Добрынин следовал за ней.

На фотографиях была запечатлена история спиртозавода, портреты ударников, в том числе Дмитрия и самого Добрынина. Там же была фотография спасенного мальчика.

Подошли к личным вещам Ваплахова.

— Вот этот пиджак и кепку он купил в Сарске с первой зарплаты, — сказал Добрынин. Таня обернулась и кивнула.

— Вы ведь его давно знали, — сказала она.

— Да, — ответил Добрынин. — Мы с ним на Севере подружились. Он мне там жизнь спас… Сейчас юнкоры школы его биографию пишут. Говорят, что потом ее в газетах напечатают.

Таня кивнула.

Подошла к кровати.

— Он на ней спал? — тихо, почти не шевеля губами, спросила Таня.

— Да, — сказал Добрынин.

Таня снова кивнула.

Пошли дальше, и вдруг Таня остановилась перед лежавшими под стеклом двумя надкушенными сухарями. Остановилась и перевела удивленный взгляд на Добрынина.

— Это не его, — немного смутившись, объяснил Павел. — Это мои… Один из них как-то товарищ Тверин надкусил, а второй… второй я уже не помню кто, милиционер, кажется, в Кремле. Вот школьники упросили меня их в музей отдать. История, говорят.

После посещения музея поднялись на второй этаж, выпили чаю с директором школы.

— Заходите еще, — сказал на прощание товарищ Зимовец. — Обязательно заходите.

Пообедали они в городской столовой.

Потом Добрынин отвел Таню на аллею Славы, к могиле Дмитрия Ваплахова. По дороге они купили в магазине искусственных бумажных цветов.

Таня Селиванова аккуратно разложила их на холмике и тут уже не сдержалась, заплакала.

Добрынин отошел в сторону, чтобы не мешать.

На душе у него тоже было тяжело, и так ясно вдруг припомнился тот трагический день, когда погиб Дмитрий.

А осеннее солнце безразлично светило. Было прохладно и чуть ветрено.

Ближе к вечеру Добрынин привел Таню на окраину города, на улицу Дмитрия Ваплахова.

Она с печальным интересом осмотрела два новых, уже заселенных дома и третий, еще недостроенный.

— Там дальше по улице построят магазин и детский сад, — показывая рукой в вечереющую даль, говорил Тане Добрынин. — Я видел план города. Через семь лет здесь пустят трамвай.

Таня слушала народного контролера, но одновременно думала о другом. Думала о Дмитрии Ваплахове, о его любви к ней, о его трагической смерти. Только сейчас она начинала понимать, как могла бы измениться ее жизнь, если б не погиб этот симпатичный седой мужчина. Только сейчас она осознавала, что жизнь — это не только ударный труд, не только подруги и собрания, но и любовь, настоящая горячая любовь, для которой, как для кипящей стали, нет никаких преград. И вот эта любовь была так близко, была рядом, и не досталась Тане. Она не досталась никому, но это не уменьшало запавшую Тане Селивановой в душу горечь. Эта любовь сгорела, никого не согрев.

Снова слезы покатились по щекам девушки.

Назад они шли молча.

— Ты, Таня, здесь ночуй, а я на завод пойду, — сказал Добрынин. — У меня там в кабинете раскладушка есть и два одеяла. Там, на кухне, крупа и картошка, свари себе чего-нибудь поесть. А утром я приду. Если холодно будет — там в шкафу шинель возьми.

Таня кивнула и отошла к окну. Посмотрела на безлюдную улицу.

Добрынин воспользовался моментом и быстренько вытащил из-под подушки чистую майку. Положил ее в свой рабочий портфель.

По дороге на завод Добрынин немного злился на себя. Причина была мелкой, но все-таки честный до щепетильности народный контролер переживал. Зачем он соврал Тане про раскладушку? Разве была в этом серьезная необходимость? Одно дело, если б надо было обмануть безвредно по-ленински, но с какой-нибудь полезной целью. А тут! Ведь не спрашивала она об этом!

На проходной перекинулся словами с одним из ВОХРы.

Тот был немного удивлен, ведь Добрынин уже недели две не ночевал на заводе.

Добрынин объяснил ему, в чем дело, рассказал про Таню, и вохровец все понял.

Когда утром Добрынин вернулся домой, к своему удивлению, кроме Тани застал он трех знакомых юнкоров. Вместе с Таней они сидели на кухне за столом, что-то записывали.

Увидев Добрынина, мальчики поздоровались, встали из-за стола.

— Сидите, сидите! — остановил их Добрынин. — Что это вы так рано?

— Нам директор про товарища Селиванову сказал, вот мы и прибежали, — объяснил один из юнкоров. — Боялись, что товарищ Селиванова уедет сегодня.

— А-а, — закивал Добрынин. — Ну правильно. Юнкоры вскоре ушли.

— Как спалось? — спросил Добрынин.

— Хорошо. Спасибо, — сказала Таня. — Я, товарищ Добрынин, не спала. Я всю ночь думала. И вот решила, если можно, взять себе фамилию Дмитрия… в память о нем. Можно? Вы ведь самый близкий его друг…

Добрынин озадаченно глянул на Таню, потом задумался. «Вот, — думал он, — товарищ Калинин взял, помнится, фамилию Тверин, но это же по просьбе жителей Твери. А тут совсем другое…» — Надо с директором завода поговорить, — неопределенно ответил народный контролер. — Наверно, это можно, но я не знаю как. Ты когда назад поедешь?

— Меня до четверга отпустили, — сказала Таня. — А можно с директором сегодня поговорить? Можно? Добрынин пожал плечами.

— Наверно, можно, — сказал он помедлив.

Однако поговорить с директором им в этот день не удалось. Ни дома, ни на заводе его не было.

Усталые, находившись пешком по городу, Таня и Добрынин вернулись в квартиру.

Таня сварила картошки, и они сели ужинать, но вдруг в дверь постучали. Пришел корреспондент «Балабинской правды». Он признался, что о Тане узнал от юнкоров и очень хотел написать о ней.

Его пригласили к столу. Сваренную для двоих картошку разделили на троих.

Корреспондент больше спрашивал, чем ел. А когда он услышал, что у Тани с собой есть письма Ваплахова, вскочил из-за стола. Глаза его горели.

— Покажите мне их, пожалуйста! — попросил он.

Таня принесла ему оба письма.

Корреспондент жадно перечитывал их.

Добрынину этот человек показался неприятным. Он уже встречался с ним пару раз на заводе, но никогда он не был таким навязчивым, как в это воскресенье.

— Вы разрешите мне их взять… для газеты? — попросил корреспондент.

— Нет, — удивительно твердо произнесла Таня.

«Молодец! — подумал про нее Добрынин. — Так с ним и надо».

Корреспондент выглядел растерянным. Казалось, он первый раз в своей жизни услышал это короткое, но такое емкое слово.

— Но хоть переписать из писем… можно… только пару строк?

— Перепишите, — сказала Таня.

За столом сразу стало тихо.

Корреспондент спешил, карандаш в его руке дрожал. Добрынин доел картошку и думал о Тане. Думал хорошо и одобрительно. Ему понравилась мысль девушки об изменении фамилии. Это правильно, думал народный контролер, ведь детей у Мити не было, а значит фамилия его как бы пропадет в мире, ведь больше ни у кого нет такой. Сколько там этих урку-емцев было, в ЦК… если это правда…

На следующий день с утра Добрынин с Таней пошли к директору спиртозавода Лимонову. Им пришлось подождать около часа — товарищ Лимонов проводил еженедельную летучку. Стоять под дверьми директорского кабинета не хотелось, и Добрынин провел Таню по цехам, рассказывая о заводе. Показал ей заводской музей. Таня смотрела и слушала рассеянно.

Рассказывая, Добрынин боялся, что Таня попросит показать ей место гибели Дмитрия. Но она не попросила. Может быть, она вообще не слушала, думая о чем-то другом.

А некоторое время спустя они уже сидели в директорском кабинете.

Лимонов сначала немного нервничал. Сразу после знакомства стал оправдываться перед Таней, объясняя, почему на могиле до сих пор нет памятника. Но потом увидел он, что никаких притензий к нему нет, и расслабился. А когда услышал о желании Тани взять фамилию Дмитрия — посмотрел ей в глаза, потом в глаза Добрынину. Понял, что дело это серьезное, но опять же, при полном своем одобрении желания этой симпатичной рыжеволосой девушки, как поступить не знал. Во время раздумий взгляд его упал на черный телефон, напрямую связывавший директора с секретарем горкома. Сразу появилась в товарище Лимонове решительность. Он снял трубку, сделал два глубоких вдоха и набрал короткий, из двух цифр, номер.

— Товарища Куняева товарищ Лимонов, — сказал он кому-то.

Через несколько секунд лицо его изменилось — появилась в нем отточенная серьезность и сосредоточенность. Он вкратце изложил товарищу Куняеву ситуацию, потом долго слушал, кивая.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я буду в кабинете ждать звонка. Спасибо.

И аккуратно положил черную трубку.

— Может быть, — сказал товарищ Лимонов, поигрывая пальцами по поверхности стола. — Это, оказывается, дело паспортного отдела и милиции. Товарищ Куняев сейчас все разузнает и перезвонит. А вы пока о себе расскажите! — обратился он к Тане.

Таня нервничала. Рассказывала сбивчиво, и поэтому жизнь ее казалась какойто непонятной. Тут Добрынин ее выручил. Рассказал, как они с Дмитрием с ней познакомились. О зашитых папиросах и записках рассказал. А потом, посмеиваясь, признался, что сам взял с нее пример, когда товарищу Тверину в подарок шинель посылал.

— Ну и что товарищ Тверин? — заинтересовался, усмехнувшись, Лимонов.

И тут зазвонил черный телефон. Усмешка на лице директора завода уступила место серьезному выражению.

Он снял трубку и только слушал и слушал, ничего не говоря.

Таня снова вся напряглась. Добрынин тоже напрягся, за нее переживая.

— Ну хорошо, — наконец выдохнул в трубку товарищ Лимонов. — Значит, пусть подойдут к начальнику паспортного стола Карасеву к четырем часам. Ясно. Хорошо, потом сообщу.

— Слышали? — спросил Лимонов, поглядывая то на Таню, то на народного контролера.

Добрынин кивнул, а Таня продолжала вопросительно смотреть на директора.

— В общем, начальник паспортного отдела Карасев ждет вас сегодня к четырем, — повторил Лимонов. — Наверно, он объяснит, как это делается. — И Лимонов пожал плечами.

Товарищ Карасев оказался грузным и довольно высоким человеком.

Встретил он Добрынина и Таню вежливо, усадил на стулья. Внимательно выслушал Таню. А потом сказал:

— Я, как товарищ Куняев просил, все узнал. Как простой гражданин вы, товарищ Селиванова, можете поменять фамилию только путем вступления в брак. Ясно?

Таня, услышав это, открыла рот да так ничего и не сказала. В глазах появились слезы.

— Так значит нельзя мне… — прошептала дрожащим голосом.

Тут Карасев как-то странно пожал плечами.

— Я же не сказал, что нельзя. «Нельзя» можно было и по телефону сказать!

Добрынин слушал этого большого человека и пытался вспомнить, о чем ему этот нынешний разговор напоминает. Что-то было знакомое то ли в словах, то ли в интонациях Карасева.

— Так как же мне? — снова шепотом проговорила Таня, вцепившись отчаянным взглядом в начальника паспортного отдела.

— Вы очень хотите? — спросил он совершенно спокойным голосом.

Она чуть не заплакала.

— Да! — вырвалось у нее с горечью.

— Есть только один выход, — Карасев заговорил чуть тише. — Вы должны вступить в брак с товарищем Ваплаховым…

Глаза Тани широко раскрылись.

— Как?! Что вы говорите…

Карасев, видно, тоже чувствовал себя не совсем удобно в этом разговоре.

— Вы поймите, — снова заговорил он. — Никто не имеет права изменить вашу фамилию без серьезной причины. Я говорил с ЗАГСом. Они готовы в виде исключения и только по рекомендации горкома зарегистрировать ваш брак при, конечно, некоторых условиях. И тогда вы официально получите фамилию товарища Ваплахова… Если только вы согласны.

— Но как же это, он же умер! — непонимающе прошептала Таня.

— Он геройски погиб, — поправил ее Карасев. — Это каждому в городе известно. Вы его любили?

— Конечно!

— И он, наверно, хотел на вас жениться? — мягко спрашивал Карасев. Таня кивнула.

— Ну вот, — вздохнув, сказал он. — Конечно, это будет не обычная регистрация брака… В общем, ясно, что без гостей и свадьбы. Там же подготовят справку о его гибели и подтверждение вашего вдовства. Понимаете?

Таня в очередной раз кивнула.

— Ну вот и хорошо, — вздохнул с облегчением Карасев. Добрынину тоже все было понятно. Он даже порадовался в душе, порадовался за Таню. Настойчивая девушка, такая своего добьется, и в труде, и в жизни.

— Значит, давайте теперь решим вот что, — сказал после недолгой паузы Карасев. — Вы, товарищ Добрынин, как близкий друг товарища Ваплахова, будете его доверенным лицом. , — А что делать надо? — деловито спросил народный контролер.

— Подпишитесь от имени Ваплахова во время регистрации брака на всех положенных документах. Вот и все, — развел неожиданно руками Карасев. — Теперь жду вас завтра в загсе в час. Улицу Бемьяна Дебного знаете? Молочный киоск9 Молочный киоск Добрынин знал.

— Второй дом от киоска. Первый этаж, — четко, словно диктовал, произнес Карасев.

Вечером они снова подошли к могиле урку-емца. На холмике лежали кем-то принесенные свежие цветы. Мимо проходили люди, оглядывались на Добрынина и Таню. Как раз закончилась первая смена.

— Он ведь хотел на мне жениться? — тихо спросила Таня у Добрынина.

— Хотел, — подтвердил Добрынин. На следующий день они нашли ЗАГС. До часа оставалось еще минут двадцать.

— Может, пройдемся еще немного? — предложил Добрынин взволнованной Тане.

Она хотела что-то сказать, но тут дверь ЗАГСа открылась, и на улицу выглянул товарищ Карасев.

— Заходите, — сказал он, раскрывая дверь пошире. В вестибюле под стенами стояли ряды стульев. В двух дальних углах, словно ветвистые серебряные деревья, блестели две вешалки. На одной из них висело огромное пальто синего цвета и бежевая фетровая шляпа.

— Можете раздеться, — предложил Карасев. — Сейчас товарищ Куняев приедет.

Минут через пять на улице остановилась машина. Вместе с Куняевым неожиданно приехал директор спиртозавода Лимонов.

Теперь уже и Добрынин занервничал. Но тут Карасев подошел к Тане и спросил:

— У вас есть доказательства того, что товарищ Ваплахов вас любил?

Таня растерялась. Она посмотрела по сторонам, словно ища поддержки.

— Вы не волнуйтесь. Письма, может быть, у вас есть? Подарки с подписью?

Дрожащей рукой Таня вытащила из маленькой сумочки оба письма и протянула их Карасеву.

— Там еще подписанная фотография, — сказала она дрожащим голосом.

Карасев толстыми пальцами вытащил из одного конверта фотокарточку, прочитал надпись с обратной стороны и, удовлетворенно кивнув, отошел к причесывавшемуся возле вешалки товарищу Куняеву.

Через пару минут он вернулся.

— Все хорошо, — сказал он Тане. — Все очень хорошо. Одна просьба: после заключения брака… могли бы вы эти письма и фотографию передать в музей?

Таня бросила вопросительный взгляд на Добрынина, но Добрынин этого не заметил.

Карасев ждал ответа, и тогда Таня сказала:

— Можно, я письма передам, а фото оставлю?

— Ну хорошо, — кивнул Карасев. — Теперь пойдемте! Добрынин, Таня, Карасев и Куняев с Лимоновым зашли в просторный зал торжественных событий. На полу лежал огромный восточный ковер. На стенах висели красные вымпелы, картины из рабочей жизни и гобелены с изображениями молодоженов разных национальностей и республик в удивительно красочных одеждах. За огромным столом, накрытым красным бархатом, сидела худенькая маленькая женщина в очках, в скромном сером платье. Из-за того, что стол находился в самом конце зала, женщина казалась еще меньше.

Четверо мужчин и одна женщина подошли к столу.

— Ну вот, товарищ Паняева, — сказал работнице загса Карасев. — Давайте это дело доведем до конца, и все.

Женщина в сером платье сняла с остренького носа очки, протерла их тряпочкой. Снова надела и внимательно посмотрела на Таню Селиванову.

Таня под ее взглядом покраснела и сделала шаг назад.

— Как по обряду? — спросила Паняева у Карасева.

— Ну да, — ответил тот.

— Станьте сюда, — сказала Паняева Тане, указывая на место справа перед столом.

Паняева нервно посмотрела на мужчин.

— А как же… от молодого кто? — забормотала она.

— Вот товарищ Добрынин, доверенное лицо. — Карасев жестом показал на народного контролера.

— Пожалуйста, станьте сюда! — попросила Добрынина маленькая женщина.

Добрынин подошел и стал слева перед столом.

— Гражданка Селиванова, — заговорила дребезжащим голосом Паняева. — Вы согласны стать полноправной женой гражданина Ваплахова?

— Да, — еле слышно прошептала Таня.

— А вы, товарищ Ваплахов, согласны стать полноправным мужем гражданки Селивановой?

Добрынин сделал шаг назад и оглянулся испуганно на Карасева.

Карасев быстро подошел, зашептал контролеру на ухо:

«Вы же доверенное лицо! Вы должны говорить от его имени. Говорите „да„!“ Добрынин повернулся к женщине и сказал: «Да“.

— Поздравляю вас от всей души и объявляю вас мужем и женой! — чуть ли не радостно проговорила Паняева. — Поцелуйтесь… — и тут она осеклась и бросила испуганный взгляд на Карасева.

— Не надо, — сказал Карасев спокойно. — Не надо целоваться.

— Товарищ Ваплахов, распишитесь здесь! — попросила женщина.

Добрынин наклонился над столом, расписался.

— А теперь вы, гражданка Селиванова! Таня тоже наклонилась и расписалась в предложенном документе.

Женщина вопросительно посмотрела на Карасева.

— Все? — спросил он, поймав ее взгляд.

— Да, — ответила она.

Карасев подошел к столу с ее стороны.

— А где подписи свидетелей? — спросил строгим голосом.

— А разве надо?

— Конечно, надо!

— А кто же может расписаться? — спросила Паняева.

— А вот специально для этого приехали товарищ Куняев и товарищ Лимонов.

Паняева побледнела. Казалось, она вот-вот упадет в обморок.

Но ничего страшного не произошло.

Сначала к столу подошел товарищ Куняев, поставил свою длинную подпись в соответственной графе документа. За ним следом и товарищ Лимонов расписался.

— Вот теперь все, — удовлетворенно улыбнулся Карасев.

— Поздравляю вас, — сказал подошедший к Тане секретарь горкома. — Вы очень мужественная женщина!

Таня пожала ему руку.

У секретаря горкома были добрые голубые глаза, и смотрел он ими на Таню как на собственную дочь, с любовью и надеждой.

— Спасибо, — прошептала Таня.

Потом ее поздравил товарищ Лимонов, а Карасев вручил ей «Свидетельство о браке», в котором было черным по белому написано, что зовут ее теперь Татьяна Зиновьевна Ваплахова. Кроме свидетельства Карасев дал ей еще несколько бумаг, в том числе справку о гибели мужа и подтверждение вдовства.

На улице Таня и Добрынин попрощались с Куняевым, Лимоновым и Карасевым. И пошли пешком на аллею Славы.

Добрынин хотел что-нибудь сказать Тане, но сам был так ошеломлен происшедшим, что путался в мыслях и словах, а потому молчал. Таня тоже испытывала волнение. Ее недавняя мечта исполнилась, но произошло это немного странно, хотя лежали теперь в сумочке настоящие документы с подписями и печатями, и написано было в этих документах, что она, Таня Ваплахова, является вдовой Дмитрия Ваплахова, геройски погибшего, спасая жизнь ребенка. Хотелось сдержанно радоваться, но слезы стояли в глазах, и губы болели, будто обветренные.

На Краснореченск опускался ранний октябрьский вечер. Пунцовое солнце лениво ложилось на горизонт.

Глава 13

Осень в Ялте была удивительно теплой и скорее напоминала зауральское лето. Спокойное море отливало небесной синевой и звало куда-то за неведомый дальний горизонт.

Первые дни Юрец, приходя на набережную, все пытался высмотреть другой, противоположный берег моря. Видел он море в первый раз в своей жизни и по наивности и простоте полагал, что море — это слишком широкая река или на худой случай большущее озеро. Видно, удивлялся он морю вслух, потому что однажды остановился возле него старик в толстовке и легких парусиновых штанах с грязной, казалось, хромавшей на все четыре лапы, болонкой, остановился и стал Юрцу объяснять про физическую географию морей и океанов. Юрец слушал внимательно: не из интереса к этой самой физической географии, а потому, что дни тянулись скучно и однообразно. Но последние слова старика, назвавшегося товарищем Курчавым, вызвали у Юрца некоторые мысли.

— Я ведь в институте прикладной географии работал, — говорил старик. — Так мы там могли организовать так, что любой кусок земли, любой район или область могли стать или морем или островом…

— А чего? — спросил на это Юрец.

— Ну как вам объяснить, товарищ; это не для практической пользы, а для показания возможностей человека при социализме… — ответил старик.

Потом вежливо раскланялся и пошел дальше со своей хромой на все лапы болонкой по пустынной широкой набережной.

В принципе Юрец был доволен тем, что попал сюда. Трое встречавших его у ворот тюрьмы оказались не такими уж страшными типами. Привезли они его в какуюто контору, где долго диктовали ему заявление о приеме на работу, но в конце концов один из них, главный, тот, что был выше других да и самого Юрца на голову, написал заявление за него. Дело было в том, что в тюрьме Юрец забыл некоторые письменные буквы и вместо них писал «о», так что написанное им заявление имело такой волжский акцент, что понять его было невозможно. А кончилось тем, что Юрец просто расписался под написанной за него бумагой, в которой он просил принять его на работу на должность ассистента (этого слова Юрец вообще никогда в жизни не слышал!) филологической лаборатории Института русского языка и литературы им. А. С. Пушкина. Конечно, Юрец боялся работы и в принципе работать не собирался, но, к его пущей радости, оказалось, что работать ему и не надо, а платят ему за то, что он хозяин попугая, представляющего «огромный интерес для советской филологической науки», как сказал белобрысый ученый.

Иногда Юрец вздыхал, вспоминая о своих планах на будущее. Но планы все равно оставались планами, так как этот ученый, а звали его Костах Саплухов, хотя он просил всех называть его Костей, обещал Юрцу и попугаю полную свободу, как только попугай закончит рассказывать все выученные за свою длинную жизнь стихотворения. Конечно, Юрца огорчало огромное количество этих чертовых стихов, умещавшихся в маленькой сине-зеленой головке попугая, но он терпеливо ждал, когда птица выдохнется, и тогда начнутся его долгожданные гастроли по «малинам» первой в мире страны построенного социализма.

А пока он жил в отдельном номере Ялтинского дома творчества писателей, питался в их столовой и, надо сказать, еда там отличалась от тюремных паек, даже если брать в расчет частые батоны вареной колбасы из ящика письменного стола начальника тюрьмы Крученого. В свободное время (а другого у него просто не было) он бродил по городу, смотрел на море и ни о чем, кроме женщин, не думал. Но .женщин он в городе не видел. Не в том смысле, что их там вообще не было. Были там, конечно, женщины, и старые и не очень, но еще не видел он ни разу ни одной блондинки, и так уж сложилось у него в голове, что неблондинок он как бы и женщинами не считал.

В соседнем с ним номере жил и работал этот ученый Костах Саплухов. Собственно, и попугай жил у него в номере, что даже нравилось Юрцу, так как не надо было ему самолично кормить птицу. У ученого в номере на письменном столе стоял большущий магнитофон для записи звуков. Называлась эта громоздкая машина «Днепр-11-А». Когда Юрец наконец понял возможности магнитофона, возникла у него мысль о краже этой штуки, и, как бы ненароком натолкнувшись на него, проверил Юрец его вес и понял, что в одиночку ему магнитофон не украсть. Но так как чувство коллективизма ему было чуждо и он никогда не работал в паре с коллегами по воровскому ремеслу, то пришлось ему отказаться от этой заманчивой идеи.

Этажом выше жила секретарша Саплухова. В номере у нее стояла письменная машинка, и каждый вечер ее стрекот вызывал на лице Юрца, выходившего покурить на балкон, кривоватую мину. Она каждый вечер перепечатывала с магнитофонных бобин надиктованные попугаем стихи и под утро приносила ученому работу в двух экземплярах. Надо сказать, что во многих номерах Дома творчества были печатные машинки, но шумели они в основном по утрам, когда Юрец уходил в город. Ясное дело, что жили и работали там настоящие писатели, но ничего против них Юрец не чувствовал, так как режим работы у них был нормальный: с утра до обеда они чтото писали, а с обеда до утра — пили коньяк или водку и иногда, выйдя на балкон читали по очереди свои стихи. Читали громко, пьяными голосами, с завываниями и устными восклицательными знаками.

Пару раз эти писатели звали его в гости, должно быть думая, что и он писатель или поэт. Но Юрец вежливо отказывался, боясь, что писатели, заметив, что он безграмотный и не очень культурный, изобьют его до смерти.

Так проходили теплые осенние дни. Тихо и спокойно было в Ялте. По гладкому морю плавали туда-сюда маленькие белые теплоходы, и иногда металлический голос, доносившийся с причала, упрашивал уважаемых товарищей отдыхающих принять участие в морской прогулке на теплоходе «Олег Кошевой» или на теплоходе «Зоя Космодемьянская». Юрец плавать не умел и поэтому к самой воде не подходил и морскими прогулками не интересовался.

Как-то за завтраком (а ели они втроем за одним столом: Юрец, Саплухов и его секретарша) к ним подсел лысоватый мужчина лет пятидесяти в белых штанах и желтой бобочке, с животиком и по-детски ярко-красным румянцем на пухленьких щечках.

— Вы же товарищ Саплухов? — сказал он с улыбочкой, сразу повернувшись к ученому-филологу.

— Да, — сказал тот.

— Читал о вас и о лаборатории в «Вопросах литературы», — сказал лысоватый.

— Извините, не представился. Член Союза писателей Грибанин Василий Кузьмич.

— Ну меня вы знаете, — не без гордости сказал Саплухов. — А это мой секретарь Нина Петровна и ассистент Юрий Григорьевич, — представил он остальных сидевших за столом.

Грибанин кивнул секретарше, а потом и Юрцу.

— Если позволите, я с вами есть буду, а то, знаете, скучно одному, — говорил он. — Я тут уже второй год живу.

— Здесь? Второй год? — удивился Саплухов.

— Да-да… Роман пишу, такой, знаете, биографический роман о жизни первого наркома здравоохранения, о Семашко. Слышали о нем?

— Конечно, — сказал Саплухов. — Даже читал, помню, что-то из его очерков.

— Вот о нем и пишу. Большущий роман получается. Даже не думал, что так много материала обнаружится о его жизни и деятельности.

Официантка в белом подкатила к столу тележку и стала расставлять тарелки с гречневой кашей и котлетками.

— Валечка, я теперь здесь буду сидеть, хорошо? — ласково проговорил писатель Грибанин.

— Хорошо, — сказала, вздохнув, Валечка. — Вы, Василий Кузьмич, каждую неделю пересаживаетесь, невозможно упомнить!

С этого момента три раза в день за столом разговаривали о неизвестном Юрцу Семашко. Несколько раз прошлись подробно от его трудного детства в купеческой семье до наркомовских высот и тихой благородной смерти в кремлевской больнице. Похоже было, однако, что секретарша Саплухова проявляла больше интереса к этой исторической личности, чем ее ученый начальник, и, видимо, этого было достаточно Грибанину, чтобы тараторите без конца, почти захлебываясь, глядя не моргая на внимательную Нину Петровну и лишь изредка бросая контрольные взгляды на Саплухова, чтобы лишний раз ему улыбнуться.

Юрец, больше следя за Грибаниным, чем слушая его, понял, что писателю нравится тело саплуховской секретарши. В этом, конечно, удивительного ничего не было, ведь Нина Петровна имела добротную фигуру силовой физкультурницы и лицом была приятна и веснушчата. Догадки Юрца стали находить подтверждение по вечерам, когда стрекотанье ее печатной машинки вдруг затихало на часполтора и вместо него доносилось до тонкого настороженного уха Юрца какое-то ерзанье, поскрипывание. А уже около полуночи, когда Юрец курил на балконе последнюю перед сном папиросу, думая о женщине-блондинке, он видел, как Нина Петровна с этим самым Грибаниным пробирались по узкой парковой аллейке вниз, к витиеватой улочке, ведущей к морю. Вот этого Юрец понять никак не мог. Ну хорошо, думал он, пожарились перед сном, попотели, как в бане, но зачем после этого на ночь глядя идти не меньше километра по темному городу к морю? Дурь какая-то писательская, — думал он и все больше убеждался, что писателей надо сторониться, потому что неизвестно, что у них такое на уме.

Наблюдение этого писательско-секретарского романа уже начинало выводить Юрца из себя. Не то чтобы он был против. Совсем нет. Просто стало ему невыносимо одиноко без женщины-блондинки, и обходиться одними мыслями о ней он уже никак не мог. Надо было что-то делать. И он открыл свой чемодан. Пересчитал пачку заработанных в тюрьме денег. Было там что-то около пяти с половиной тысяч, ведь по приезде в Ялту пришлось ему купить себе модной летней одежды, да и еще кепку с козырьком купил у армянина на базаре за двадцать рублей. В общем, денег было много. Отсчитав триста рублей, решил Юрец пойти в ресторан на набережной. Там было несколько ресторанов, но Юрец присмотрел один, из которого по вечерам громче доносилась музыка и пьяные выкрики клиентов. «Там, где больше шума, — там больше и женщин», — разумно заключил он.

Одевшись в летний бело-голубой полосатый костюм и водрузив на голову кепку, Юрец пощупал деньги, лежавшие во внутреннем кармане пиджака, и, глубоко вздохнув, вышел из своего номера.

В ресторане «Волна» в папиросном дыму плавали официантки в коротких, открывающих коленки, оранжевых юбочках. Разносили вино, водку, цветасто украшенные «резными» овощами блюда. Играл оркестр, и музыка то и дело срывалась на фальшивой ноте и опадала, словно музыкант, ошибившись, переставал с испуга играть на секунду, но потом снова дотрагивался смычком до скрипки или пальцами до клавиш снежно-белого рояля.

— Здравствуйте, — возникла перед Юрцом из дымного тумана толстенькая маленькая женщина с завивкой. — Вам столик на одного или, может, подсадить? — услужливо спросила она и воровато подмигнула.

— На одного, — выпалил Юрец, застигнутый врасплох. Женщина музыкально развернулась и, махнув ручкой, призвала клиента следовать за ней. Они прошли, лавируя между столиками и большими пальмовыми лапами-листьями, высовывавшимися из пропитанного папиросным дымом воздуха. Остановились в самом углу: там, среди пальм, стоял маленький столик на двоих.

— Нравится? — спросила женщина.

Юрец кивнул.

— Присаживайтесь, а я сейчас официанточку пришлю! Не успел Юрец как следует развалиться на удобном стуле, отодвинувшись на полметра от стола и закинув ногу на ногу, как возле него остановилась миленькая рыжеволосая официантка.

— Меню, — чирикнула она, подавая Юрцу толстую красную папку.

Он смотрел на странные, ничего ему не говорящие названия пищи, а она терпеливо стояла рядом, зажав в правой ручке карандаш, а во второй блокнот.

— Это мясо? — спросил Юрец, тыкая на какое-то мудреное слово, в котором, однако, чувствовалось что-то мясное.

— Да, — наклонившись, сказала официантка. — Мясо молодого оленя, вымоченное в молоке. Юрец удивленно покачал головой.

— Будете?

— Да. Одну порцию, — добавил Юрец на всякий случай. — А вино какое?

— А вот, пожалуйста, — она услужливо перевернула страницу и показала на бесконечный список алкогольных напитков.

Снова растерявшись, Юрец оторвал взгляд от всех этих «совиньонов», посмотрел на официантку просяще и сказал:

— Водки триста грамм?

— Пожалуйста, — улыбнулась девушка. — Какой? «Кубанской», «Лимонной», «Перцовки», «Русской»…

— «Русской», — перебил невыносимое перечисление Юрец. — И поскорее!

Девушка исчезла, успев настоятельно порекомендовать рыбное ассорти и овощной салат.

Глаза Юрца постепенно привыкали к странно сочному ресторанному воздуху. Проступали уже силуэты сидевших за соседними столиками, а минут пять спустя смог Юрец различить и музыкантов, старавшихся в противоположном углу зала.

Увидел, как плыла к нему с подносом в руках официанточка с рыжими волосами. Сама все расставила, сама ему стопочку хрустальную водкой наполнила.

— Может, минералочки принести? Чтобы запивать? — спросила она.

— Я не запиваю, я закусываю, — мягко, ощущая что-то отцовское, объяснил Юрец.

А правая рука уже брала стопку и опрокидывала ее в рот. Потом схватила вилку и, покружившись над столиком, опустила ее на кусок красной рыбы. Во рту возникла приятная разновкусица: соленое с горьким и что-то сладенькое.

Юрец налил себе вторую. Еще раз изучил столик. Понял, что главного мясного блюда еще нет, а значит, надо закусывать салатами. Графинчик, в котором официантка принесла водку, показался вдруг Юрцу маловатым.

«Но ничего, — подумал он, сам себя утешая. — Еще не вечер!» — А сейчас для наших братьев с солнечного Кавказа — лезгинка! — донеслось со стороны оркестрика.

И тут же эта кавказская музыка стала резать кинжалами сочный ресторанный воздух, и кто-то в такт этим кинжалам выкрикивал «асса! асса! асса!» А внутри у Юрца разливалось приятное тепло, и даже ощущение удовольствия возникло: он потер руки и ощутил на ладонях пот. «Жарко тут», — подумал и снова наполнил стопку. Но в этот раз подержал ее с минуту у рта, вдыхая такие приятные водочные пары и бросая проницательные взгляды по сторонам, выискивая среди этих празднующих неизвестно что штымпов женщину-блондинку.

Но ее тут не было.

И тогда Юрец выпил, снова закусил рыбой, забросал красную рыбу двумя колечками свежего огурца и все это стал пережевывать вместе, ощущая, как трудно челюстям бороться с плотностью добротной ресторанной пищи.

После, лезгинки прозвучало несколько танцевальных мелодий, но потом тот же голос вдруг радостно поздравил Петра Кирилловича Погодина с днем рождения и от имени его друзей подарил ему его любимую песню со странным названием «А нам все равно».

Тем временем Юрец принялся за второй графинчик водки, принесенный по его просьбе симпатичной маленькой официанточкой.

Воздух снова начинал густеть: то ли все разом закурили в очередной раз, то ли по какой-то другой причине.

И вдруг в этом загустевшем воздухе Юрец увидел медленно проплывающую блондинку. Все внутри Юрца напряглось и тут же сладко расслабилось, а на его лице появилась похотливая полуулыбка-полуухмылочка. Он «поднялся из-за стола и пошел за ней, уже исчезнувшей где-то слева, за широколапой пальмой.

А оркестр заиграл что-то медленное и лирическое, и на глазах у Юрца кавалеры тянули своих и соседних дам на танцевальный круг в центре зала. Юрец понял, что и ему надо делать так же, и, ускорив нетвердые шаги, остановился у одиноко сидевшей за столиком блондинки. Столик был на четверых, громоздились на нем объедки салатов и пустые винные бутылки, из чего понял Юрец, что женщина эта не совсем одинока.

— Станцуем? — спросил .он негромко, наклонившись над ней.

Она посмотрела игриво и оценивающе, повела обнаженным плечом: было на ней легкое синее в звездочках платье, державшееся только на двух тесемочках, завязанных бантиком на белых плечиках.

Встала. Протянула руку.

Юрец схватил ее за эту руку и потащил на танцевальный круг.

Танцевали страстно, вжавшись друг в друга что было силы.

— Тебя как зовут? — прошептала она томным голосом.

— Юрец.

— А меня — Анжела…

После танца она сидела уже за его столиком и, перейдя с вина на водку, рассказывала о своей учебе в педагогическом институте.

Перед закрытием ресторана он предложил Анжеле продолжить праздник в его номере. Анжела, узнав, что он живет в Доме творчества писателей, легко согласилась.

По пустынным витиеватым улочкам карабкались они вверх к Дому творчества.

— Вы тоже писатель? — спрашивала пьяненькая блондинка.

— Не совсем, — говорил Юрец. — Скорее поэт…

— Прочитайте что-нибудь из ваших стихов?

— Потом. Прочитаю.

Яркая луна освещала приморский город нежным шелковым светом.

Поднялись на второй этаж. Юрец ввел Анжелу в комнату, усадил за стол, а сам вытащил из тумбочки банку шпрот, бутылку крымского портвейна и два стакана.

— Вы мне стихи почитаете? — снова спросила заплетающимся языком блондинка.

Юрец бросил на нее раздраженный взгляд.

Не ответил. Был очень занят открыванием бутылки вина.

Наконец не поддававшаяся было пробка, шпокнув, вдавилась внутрь бутылки, и Юрец расслабленно опустил вилку, которой вдавливал пробку, на стол. Достал два стакана. Разлил.

— Ну, — сказал он, — за знакомство. Анжела подняла стакан, пригубила и опустила на стол. Говорить Юрцу не хотелось, и он решил сразу перейти к делу. Встал, подошел к девушке, обнял ее сзади и, наклонившись над ней, прошептал в самое ушко:

— Свет выключить?

— Зачем? — девушка посмотрела на него снизу вверх широко открытыми зелеными глазами. — Я люблю, когда ярко, когда много света. — И улыбнулась, показав белоснежные ровненькие зубки.

Потом игриво развязала тесемочки на плечиках, и легкое платье соскользнуло вниз, открыв ее животик и белый кружевной лифчик.

Юрец вроде и обрадовался такой готовности, но самому ему было как-то неудобно раздеваться при свете.

— Ну что же вы, а еще писатель! — хихикнула Анжела, заметив его растерянность.

А сама встала — платьице упало на пол, и она осталась в лифчике и белых трусиках.

Отступать было нельзя, и Юрец, покосившись на яркую лампочку, стащил с себя пиджак, потом сорочку, потом снял брюки и остался в спортивного вида синих трусах, Наконец, переборов себя, снял и трусы.

— Ой, — хихикнула Анжела, разглядывая голого «поэта». — Какой он тоненький! Ой, я еще таких не видала!..

Юрца словно кувалдой по голове ударило. Он выпучил глаза на эту блондинку. Внутри все закипело, хмель словно улетучился, оставив душевную тяжесть.

— Какой тонкий! — похихикивая, продолжала восклицать тоненьким голоском Анжела.

Матерясь, Юрец быстро надел трусы и угрожающе пошел к Анжеле. Схватил ее за руку и потащил к двери.

— Ах ты ж сука! — кричал он, и крик его срывался на хрип. — Я тебе, сука, покажу тонкий!

И открыв дверь, он вытолкнул девушку в коридор. И тут же закрылся на замок изнутри, словно боялся, что она будет рваться назад.

В коридоре возник какой-то шум, но Юрец не обращал на него никакого внимания. Он допил портвейн, успокоился немного и вдруг заметил, что вся одежда этой блондинки лежит на полу комнаты. Раскрыл дверь на балкон и швырнул туда и босоножки, и платье.

Минут через десять он уже храпел на кровати.

А в коридоре слышались шаги: пьяная полуобнаженная девушка что-то рассказывала заплетающимся языком двум молодым милиционерам и дежурной горничной Дома творчества писателей.

— Эти писатели, — причитала, слушая девушку, горничная. — Они такие сволочи! Такие —развратники! Лучше бы лишний роман написали, чем безобидных дур совращать!..

— Не мешайте, гражданка, — пытался урезонить ее один из милиционеров, безотрывно глядя на кружевной лифчик девушки.

Глава 14

Весть о страшной смерти Захара-печника разнеслась по всей округе Новых Палестин. Разнеслась и словно осела на языке и в памяти тысяч людей, знавших и не знавших его. Всех потрясла она, и примолкли новопалестиняне, будто не о чем им стало говорить меж собой. Все делали молча. Только учительница Катя продолжала свои уроки в человеческом коровнике, объясняя детям разные несложные науки. И даже историю с Захаром-печником напоминала она детям, объясняя им разницу между жизнью и смертью.

Замолчал на время и ангел, для которого происшедшее было непонятно и ужасно. Сидел он днями на своей лавке, вспоминая то, что уже не могло повториться: долгие зимние вечера разговоров за столом в доме у Захара. Иногда спускался он с холма и шел к оставшемуся жить в доме печника Петру. Сидели они тогда вдвоем за столом и молчали. Петр подпирал единственной рукой подбородок и время от времени вздыхал.

А время шло. Зима была еще сильна холодом, но оставалось ей недолго править. Люди думали о весне, и, наверно, каждый в душе надеялся, что весенние заботы отвлекут их от воспоминаний и мыслей о смерти Захара. Хотя понятно было, что весна, когда наступит, начнется как раз с похорон Захара и Архипки-Степана, лежавших между большой колодой для рубки мяса и стеной зимней кухни. Сейчас оба тела были припорошены снегом, а Захар еще был завернут в широкую холстину, чтобы никто не видел, что от него осталось.

Доходили до новопалестинян слухи о том, что разыскивают разные колхозные крестьяне бригаду строителей вместе с бригадиром, чтобы поступить с ними по справедливости. А сама бригада прячется по лесам, постоянно переходя с места на место.

Эти слухи дошли и до ангела, но особенного внимания он на них не обратил, да и не думал особенно о строителях, хотя их бригадира, виновника гибели Захара, вспоминал не раз, пытаясь понять, откуда в человеке может быть столько зла.

И вот однажды утром, выйдя на какой-то шум из человеческого коровника, увидел он внизу у реки, как раз напротив дома Захара, множество народу — пожалуй, даже больше, чем было жителей в Новых Палестинах. Спустился он с холма. Увидел горбуна-счетовода с толстой амбарной книгой под мышкой. Подошел к нему.

— Словили, — сказал горбун и движением подбородка указал на реку, однако ничего там ангел увидеть не мог из-за большого стечения народа.

— А что там делают? — спросил ангел.

— Судят, — ответил горбун-счетовод. Это слово внезапно отозвалось в мыслях ангела, и подумал он, что в конце концов и его ожидает высокий Небесный суд за его побег. Стало ему на мгновение страшно, но пересилил он этот страх и задумался дальше спокойнее, хотя и с обреченностью, ведь думал он о том, что некого будет ему брать отсюда в Рай, некого будет ему вводить в райские ворота, а значит и прощения от своих братьев и сестер он не получит. И эти мысли как-то сами собой подвели его к другой мысли, которую он внутренне прослушал и испугался. «Уходить надо, — сказала мысль. — Праведника искать, иначе страшное наказание ждет!» И хоть отогнал ангел эту мысль, но неожиданно для себя кивнул в знак согласия с нею.

А суд над бригадиром и его строителями продолжался. Горбун протерся поближе к судилищу и вернулся обратно. Отыскал ангела и сообщил ему, что судят строителей не новопалестиняне, а колхозные крестьяне, которые сказали, что новопалестинян к суду допускать нельзя, потому что добрые они очень и обязательно недосудят виновных. Услышав это, ангел вздохнул с облегчением — раз колхозные крестьяне считают жителей Новых Палестин слишком добрыми, значит живет он, ангел, среди не самых худших из людей этой загадочной страны. Может, просто мало он им помогал, может, это его вина, что уже сейчас видно — не попадут эти люди после смерти в Рай?

— Тише! Тише! — закричал кто-то со стороны замерзшей реки, где проходил этот суд.

Замолчали люди, прислушались. Прислушался и ангел, голос расслышал, но о чем говорил этот голос — не разобрал.

Через полчаса толпа стала расступаться, расходиться. Ангел стоял и о Рае думал. И вдруг в освободившемся от людей пространстве увидел он полынью на льду реки, а из полыньи торчала макушка головы и расставленные в стороны руки, привязанные к длинной жердине.

Оглянулся ангел по сторонам, испугавшись вдруг, что один он остался. Но много еще людей стояло рядом. Стояли молча и смотрели, как вмерзает в лед по приговору суда бригадир строителей — убийца Захара.

Подошел горбун-счетовод.

— Ну все, — сказал он с облегчением.

— А со строителями? — спросил ангел, будучи не в силах оторвать свой оцепеневший взгляд от страшной полыньи. — Что решили?

— Одного простили, он пообещал школу в одиночку достроить. Остальных под лед, они ведь и там, в колхозе, чего-то натворили. С бабами…

Ангел кивнул. И вдруг его затошнило — почудился в воздухе запах копченого мяса. Ангел в испуге оглянулся на дом Захара и действительно увидел вылетающий из трубы дымок.

Горбун-счетовод тоже посмотрел туда.

— Колхозники свинины принесли, вот Петр и коптит, он ведь знает это дело, от Захара выучил.

— На ужин? — спросил ангел, и стало ему не по себе от чужеродности заданного им самим вопроса.

— Ага, они ж ночевать у нас будут. Хотят за ужином суд отпраздновать, Захара помянуть. Водки тоже принесли.

Ангел снова кивнул. На душе у него было тяжело, будто одною своею душою удерживал он все небо над этой страной, не давая ему рухнуть, удерживал из жалости к людям, которых не понимал и, казалось, больше не любил.

Глава 15

Ко Дню Победы в Краснореченске установилась хорошая погода. Дожди и грозы прекратились, выглянуло солнце и за пару дней высушило все улицы и площади города. И хоть в окружающих город лесах и рощицах еще лежал снег, в самом Краснореченске зеленела трава и на клумбах распускались первые нарциссы.

Девятого мая, перед тем как идти на почетную трибуну Добрынин положил букет цветов на могилу друга. В прошлом году они вместе с ним, Дмитрием Ваплаховым, приветствовали демонстрацию и оба радовались, глядя на пионеров и октябрят с шариками и надувными фигурами в руках. Теперь, год спустя, Добрынин был один. Он уже свыкся со своим одиночеством, но одиночество это было скорее душевного характера, ведь знакомых у него в Краснореченске имелось множество, и все они хорошо относились к народному контролеру, уважали его и, может быть, даже по-человечески любили. Не было у Добрынина только друга, такого близкого друга, каким был раньше Дмитрий. Но Добрынин знал, что настоящая дружба рождается сама по себе, ее нельзя найти на работе или на улице. Настоящая дружба очень часто скрепляется кровью, но сейчас было другое время. Сейчас было мирное время, и редко выпадали на долю людей испытания, в которых могла бы родиться настоящая дружба.

Демонстрация закончилась к полудню, но праздник в городе продолжался, и из репродукторов на фонарных столбах неслась бодрая музыка. Люди наслаждались солнечной погодой, гуляли по городу.

Горком партии поехал на пикник. Куняев приглашал и Добрынина, но народный контролер в больших компаниях чувствовал себя неуютно, терялся. Он поблагодарил секретаря горкома, но, сославшись на трудовую усталость, отказался от приглашения. Вместо этого он пошел домой.

Открывая дверь, заметил кончик письма, выглядывавшего из почтового ящика. Вытащил письмо и зашел.

Первым делом поставил чайник. Потом по привычке сел на кухне за стол. Вскрыл письмо.

«Дорогой товарищ Добрынин», — прочитал он. Округлый аккуратный почерк показался знакомым, и он посмотрел на адрес отправителя, указанный на конверте.

Адреса там не было, но фамилия отправителя присутствовала: Таня Ваплахова.

Добрынин удивился: ведь это было ее первое письмо за долгое время. Первое письмо после ее приезда в Краснореченск в прошлом октябре.

«Дорогой товарищ Добрынин, — снова прочитал он. — Извините, что долго не писала, и большое спасибо за заботу, которую вы мне оказали осенью. Пишу вам, потому что больше написать некому. Нет у меня больше никого из родных и близких, кроме вас, поэтому и пишу с просьбой о помощи. Со мной случилось что-то непонятное. Напишите: можно ли мне к вам приехать? Уже несколько месяцев я в отчаянии, и некоторые надо мной смеются. Жду ответа, с уважением, Таня Ваплахова».

Это сумбурное короткое письмо озадачило Добрынина. Сначала озадачило, а потом взволновало. Он нашел ее адрес и, не выпив чаю, поспешил на дежурную почту. Отправил Тане телеграмму: «Приезжай, жду. Добрынин».

Через несколько дней она приехала.

Добрынин как раз возвращался с работы. Возвращался позже обычного: контролировал загрузку двух внеплановых цистерн.

Поднялся на свой второй этаж, уже и ключ дверной вытащил, и вдруг увидел Таню. Она сидела на верхней ступеньке лестницы, рядом стоял ее фанерный, обтянутый брезентом чемодан.

Добрынин заметил, что Таня изменилась, но слабосильная лампочка плохо освещала лестничную клетку и при таком свете мало что можно было рассмотреть.

— Вы откройте дверь, а я сейчас встану, — сказала Таня, придвигаясь к стене и пропуская Добрынина.

Она зашла следом за ним у сразу нырнула с чемоданом в комнату.

Добрынин закрыл дверь, разулся. Включил свет.

— С приездом! — крикнул он из коридора.

Но Таня не ответила.

Он удивленно заглянул в комнату и тут понял, что изменилось в ее внешности. Таня сильно пополнела — тут Добрынин еще больше удивился — казалось, была беременна. От неожиданности народный контролер замер, уставившись на ее живот, выпиравший под легким зеленым пальто.

— Не смотрите на меня так! — жалобно попросила Таня. — Не надо?

Добрынин кивнул и вернулся в коридор. Нашел свои тапки. Обул их.

— Вы не обижайтесь, — донесся из комнаты Танин голос. — Я так намучилась там… Столько стыда натерпелась. Ведь никто не верит…

«Вот оно что», — вдруг подумал народный контролер. Смысл письма теперь был ему ясен. Вспомнил он о той девушке в Сарске, которую красноармеец бросил, вспомнил, к чему это привело, и понял, что должен он позаботиться о Тане, чтобы ничего подобного с ней не случилось. Ведь ясно было, что теперь она одна, и неважно — кто ее бросил: красноармеец или инженер!

Вернулся Добрынин в комнату, сел на табурет у окна и уставился на фотографию урку-емца, висевшую на стене, — не хотел больше смущать Таню своим взглядом.

— Это ничего, не бойся! — произнес Добрынин как можно мягче. — Кушать хочешь?

— Да, — призналась Таня.

Добрынин с радостью ушел на кухню. Почистил картошку. Потом варил ее долго на плите. Вдруг услышал за спиной шаги. Обернулся.

Перед ним стояла Таня. Она уже переоделась в широкий домашний халат. На ногах — тряпичные тапочки. Широкий халат почти полностью скрывал беременность, может быть, поэтому сейчас она выглядела более уверенно.

— Может, я помогу? — спросила Таня.

— Садись, уже все готово, — ответил Добрынин. За поздним ужином они сидели почти до полуночи.

То, что Таня рассказала народному контролеру, так озадачило и удивило его, что он и не знал, верить ей или нет. С одной стороны, он не мог ей не верить, ведь была она теперь вдовой его друга Дмитрия Ваплахова. Но с другой стороны, весь ее рассказ вызвал в Добрынине сомнения с точки зрения нормального разума. «Как же это так? — думал народный контролер. — Разве можно забеременеть без хотя бы какого-нибудь захудалого мужика? Разве может это из ничего получиться?» Но Таня настаивала на своем. — Я это заметила где-то через месяц после того, после брака, — говорила она. — Думала сперва, что живот болит. ! Поболитпоболит и пройдет, решила. А он не проходит. И тогда я к врачу пошла, а он говорит: «Вы, гражданка, беременны!» Я чуть не отравилась! А тут еще подруги заметили, извели меня совсем. Все «кто» да «кто» спрашивают. Еще обижались, почему им не сказала раньше. А как же я знаю, кто? Я ж после брака ни с кем не была. Только работа и общежитие…

Под конец Таня расплакалась, и сам Добрынин за нее расстроился.

Он уже почти верил в ее рассказ. Постелил ей потом свою кровать, а сам на завод пошел. Спал на полу, подстелив одеяло. Да и не спал, а ворочался всю ночь, все о Тане думал.

Вечером после работы пришел домой.

Таня его с ужином ждала. Картошки с мясом натушила.

Поели они молча.

— А ты вообще надолго? — осторожно спросил Добрынин перед тем, как на завод идти ночевать.

— Я назад не поеду! — взволнованно сказала Таня. — Мне товарищ Соколов говорил, что можно будет здесь остаться… Работу потом найду, общежитие…

— Да-да, ну спокойной ночи!

На заводе было тихо, и даже вохровец на проходной спал.

Добрынин поднялся в свой кабинет, постелил на полу одеяло. Потом сел за стол. Спать ему не хотелось, да и мысленные сомнения совсем замучили голову. «Хоть бы какое научное объяснение найти или про похожий случай в газете прочитать, — думал Добрынин. — А может, спросить у кого-нибудь знающего?» И решил он тут же письмо полковнику Соколову написать. Соколов, он и Таню Ваплахову знает, и его, Добрынина. Он, если что, все как есть напишет и объяснит.

Достал Добрынин ручку, чернильницу и бумагу. Долго писал, а письмо все равно короткое вышло. Короткое и не очень складное. Но главное — вопрос, интересовавший Добрынина, был в письме понятен и очевиден.

Утром перед началом рабочего дня сходил народный контролер на почту, отправил это письмо.

Следующие дни были похожи один на другой. По вечерам Добрынин заходил домой, кушал приготовленный Таней ужин, справлялся о здоровье и уходил, проверяя висевший на двери почтовый ящик.

Таня сидела все время в квартире и на улицу не выходила. Должно быть, стеснялась.

Наконец пришло письмо из Сарска. Добрынин так обрадовался, вытащив его из ящика. Положил письмо в карман пиджака и поспешил на завод.

В кабинете включил свет, сел за стол и распечатал полученное письмо.

«Уважаемый товарищ Добрынин! — прочитал он. — Ваше письмо, адресованное полковнику Соколову, получили. К сожалению, должны сообщить вам, что полковник Соколов погиб в мирное время три дня назад. Примите искренние соболезнования — мы ведь знаем, что вы с полковником Соколовым были друзьями.

Касательно вашего вопроса мы навели справки и узнали следующее:

Подобный случай т. н. непорочного зачатия описывается в религиозных книгах, однако исторически этот факт подтверждения не имеет. Однако известны несколько других случаев, когда женщины беременели исключительно, пользуясь только силой воли. Как научный феномен это явление достаточно не изучено, но, судя по всему, такие случаи изредка встречаются. Извините, что большего нам узнать не удалось. Если вам нужна будет помощь или какая-нибудь научная или другая справка — обязательно напишите. Не забывайте наш отдел.

С уважением,

майор Василюк».

Дочитав, Добрынин опустил письмо на стол. «Как же так? — подумал он. — Почему люди погибают? Дмитрий, теперь вот Соколов. Ему ведь и сорока еще не было!» На какое-то время забыл Добрынин о Тане. Забыл обо всем. И думал, думал о справедливости, о смерти, о жизни. Обида затаилась в душе у народного контролера, и не знал он что с этой обидой делать.

Добрынин встал из-за стола. Вышел в коридор. Его гулкие шаги разнеслись по пустому зданию. Спустившись, прошел Добрынин в главный цех. Красным цветом горели там дежурные лампочки, освещая двери и железные лестницы, ведущие наверх, к подвесным переходам и мосткам.

Народный контролер подошел к ближней лестнице и стал подниматься наверх.

Загудело под ногами железо, и тут же эхо подхватило этот гул.

Почти на ощупь шел Добрынин по подвесному переходу, хватаясь левой рукой за бортик. Остановился около огромного чана, доверху наполненного спиртом. Знакомый запах сильно ударил в нос. Но Добрынин опустился на корточки, наклонился к чану, зачерпнул ладонью спирта и, поднеся ко рту, глотнул.

Обжигающая боль хлынула вниз по пищеводу. А он, скривившись от этой боли, зачерпнул еще и снова глотнул.

Потом еще.

Уже все внутри горело у Добрынина, а он, словно хотел измучить себя до смерти, все черпал ладонью из чана и пил, и пил. Пока не свалился на бок. Потом полежал немного, слушая свою внутреннюю боль. И не то чтобы заснул, но впал в забытье. Лежал и бормотал что-то несознательное, как дремлющий ребенок.

Но никто не слушал его бормотания. Никого не было вокруг. И даже эхо его тихий голос не подхватывало.

Перед рассветом Добрынин пришел немного в себя. Страшно болела голова, и, спускаясь по железной лестнице вниз, он чуть не сорвался.

Пришел в кабинет, закрылся изнутри и улегся на расстеленное на полу одеяло. Лег не раздеваясь, в костюме. И сразу заснул, измученный мыслями и спиртом.

Глава 16

С наступлением осени загрустил Банов. Видно, такая уж это пора — осень.

Поток писем уменьшился, и работы теперь у Банова было немного. Может, поэтому и загрустил — теперь у него и времени больше было для грусти и для раздумывания, а также и для воспоминаний.

— Это ничего, голубчик, — говорил ему за костром Эква-Пырись. — Вот наступит зима, увидишь, сколько писем придет. Тут дело понятное, нет у крестьянина времени на умствование, когда урожай собирать надо!

Старик уже давненько заметил, что не в духе Банов пребывает. Все пытался разговорить своего секретаря, развлечь, рассмешить.

Даже рассказывал случаи всякие забавные из своего прошлого.

Банов все слушал и смеялся иногда, но как только заканчивал Кремлевский Мечтатель свой рассказ — так и Банов переставал улыбаться, и словно туча находила на, его лицо.

— Ты, видно, Васильич, по своей женщине-товарищу тоскуешь! — догадался наконец Эква-Пырись. — Так ведь?

Банов, подумав, кивнул.

— А что, если нам ее сюда протащить как-нибудь? — сказал старик и, хитровато прищурившись, посмотрел на Банова.

Банов онемел на минуту. Сам-то он не раз думал об этом, но всегда понимал невозможность появления Клары на Подкремлевских лугах и поэтому иногда даже сам над собой горько посмеивался, при таких мыслях. Но теперь, услышав то же самое из уст старого Эква-Пырися, по-другому отнесся он к этой мысли.

— А как? — спросил он, исполнившись враз надеждой.

— Надо с Васей поговорить, он парень смышленый, — сказал Эква-Пырись.

Банов пожал плечами — в помощь Васи он не очень-то верил, особенно после того, как Вася отказался им сверху карты принести.

Но, к удивлению Банова, когда тем же вечером за ужином заговорил старик с Васей о том, как одну женщину сверху сюда провести, Вася воспринял дело серьезно и подумать обещал. А уже потом, собрав миски в рамку судка, уходя, оглянулся и загадочно сказал на прощанье: «Есть у меня одна мыслишка!» Потом рукой махнул и ушел.

Всю ночь после этого Банов не спал. Ворочался в своем шалаше, о Кларе думал. И спать хотелось ему, и одновременно боялся он уснуть, потому, что не хотел снова сон увидеть, в котором они с Кларой тут же, на Подкремлевских лугах в домике живут. А может, и хотел увидеть он этот сон, но боялся, что если заснет — другой какой-нибудь сон ему приснится, и все будет в этом другом сне подругому, и ничего хорошего в том другом сне у Банова с Кларой не выйдет.

Так прошла эта ночь.

А утром старик встретил .вышедшего к костру Банова радостно и весело.

Вася с завтраком пришел. Сразу сказал, что план у него уже есть, но надо немного подождать, пока один офицер из охраны в отпуск уйдет.

И зажил сразу Банов надеждой. Аппетит появился, настроение улучшилось.

А когда ушел Вася, гремя на ходу пустым судком, старик живо поднялся и, глянув на Банова, сказал:

— Ну, пошли, Васильич!

— Куда? — удивился Банов.

— За грибами! Я тут грибное место нашел, боровичков — как матросов в Кронштадте!

— Так ни ножей нет, ни корзинок!..

— Есть ножички! — улыбнулся старик и вытащил из внутреннего кармана своего бежевого костюма два странных ножа. — Это я из двух ложек сделал, камнями расплющил и заточил — ложки мне Вася принес…

— А корзинки?

— А зачем? Мы старинным способом воспользуемся! Прутиков наберем и будем грибы на прутики нанизывать!

Тут уже и Банов улыбнулся.

И повел старик Банова по холмам к известному только ему одному грибному месту.

А осеннее солнце, пожелтевшее и немного притухшее, светило все-таки вниз. И доходило от него до земли какое-никакое тепло.

И шагал Банов следом за Кремлевским Мечтателем. Шагал и думал, что не пройдет много времени и будут они втроем ходить за грибами: он, старик и Клара.

И от мыслей таких улыбался Банов радостно и на солнце посматривал не жмурясь даже, потому что яркость у осеннего солнца была слабой.

Глава 17

«Удивительное создание — попугай», — думал с восхищением Костах Саплухов, сидя вечером в своем номере за чашкой чая и глядя на сонную сине-зеленую птицу, раскачивавшуюся лениво на проволочных качелях внутри клетки.

Дверца в клетку была открыта — ученый всегда на ночь открывал ее: вылететь в открытую балконную дверь попугай не мог из-за тонкой тюлевой занавески. Но было больше всего ученому удивительно то, что попугай, казалось, и не собирался никуда улетать. С девяти утра до шести вечера с небольшими перерывами, организованными скорее для Саплухова, чем для птицы, начитывал он в микрофон десятки и сотни стихотворений, выученных за свою долгую концертную жизнь. Лениво крутились магнитофонные бобины. Уже не одна стопка их высилась на подоконнике и краю стола. На каждой коробке была проставлена карандашом дата записи и время. А попугай все продолжал и продолжал без устали и не повторяясь. Иногда Саплухов узнавал стихотворения, но большей частью стихи были совершенно незнакомыми, что ставило ученого немного в тупик, так как считался он филологом и по роду своей профессии должен был знать родную советскую поэзию.

«Удивительное создание — попугай, — думал он. — Такая маленькая головка, даже трудно поверить, что в ней есть мозги! И при этом уже записано больше полутора тысяч стихотворений, и неизвестно, сколько еще в этой птичьей головке их хранится!» Подумав о птице, вспомнил Саплухов неприятную и одновременно приятную своим результатом историю с бывшим хозяином попугая. Конечно, все эти протоколы, письма в Институт русского языка и литературы, все это вызывало неприятные воспоминания. Но то, что этого липового ассистента все-таки посадили — не могло не радовать. Ведь теперь попугай перешел к Саплухову как бы по наследству и не надо было спешить с работой, не надо было нервничать, думая что хозяин может его забрать и уехать куда-нибудь к себе домой. Теперь хозяин был он — Костах Саплухов, советский ученый филолог. А прежний хозяин вернулся к себе на родину — в тюрьму. Надо же было так напиться, чтобы представиться поэтом и попытаться изнасиловать доверчивую и, должно быть, глуповатую москвичку, отдыхавшую в Ялте вместе с папой — полковником милиции. Но теперь-то все равно. Каждому свое, а Саплухову — уникальный попугай с феноменальной памятью, и один Бог пока знает, с какими еще возможностями: на этом попугае, помноженном на советскую поэзию, можно было не только докторскую защитить, но и намного выше забраться. Кто бы он был без попугая?

Улыбка появилась на широком пухловатом лице Саплухова. Вспомнил он, как благодаря случаю узнал о существовании этого попугая. Счастливый был этот случай.

А Кузьма тоже смотрел не без интереса на своего нового хозяина, смотрел вполглаза, притворившись сонным. Смотрел и, должно быть, тоже о чем-то думал. Но вот о чем? Никто, кроме Кузьмы, пожалуй, и не знал, о чем.

Взгляд Саплухова стал удивительно нежным. Он встал из-за стола, подошел к клетке, наклонился над ней и прошептал:

— Золотая ты моя птичка! — и улыбнулся по-доброму, будто был перед ним его собственный спящий ребенок, а не бодрствующий, но притворяющийся сонным попугай.

Глава 18

Вот уже почти два месяца сидела Таня Ваплахова безвыходно в квартире народного контролера. Сам Добрынин даже привык к ее, казалось, бесконечной и такой странной беременности. Он приносил ей продукты из магазина, по воскресеньям помогал стирать белье.

В квартире, во многом благодаря Тане, появился очевидный порядок. Всему она нашла правильное место и даже немного переставила мебель. Стало в квартире уютнее, и Добрынин заметил это. Однако поздно вечером, даже в субботу, уходил ночевать на завод.

Как-то в конце мая пришел к директору Лимонову. Рассказал о приезде Тани, о ее беременности. Показал ему и письмо от майора Василюка. Лимонов тогда внимательно выслушал Добрынина, а потом пожал плечами и ничего путного не сказал. Но контролеру после этого стало поспокойнее: по крайней мере, товарищ Лимонов был в курсе происходящего, и это добавляло уверенности в мысли и чувства Добрынина.

Но время шло, и народный контролер начинал понимать, что Таня вот-вот родит. Раз он мягко посоветовал ей пойти в родильный дом, но она наотрез отказалась, расплакалась. Сказала, что никуда из квартиры не уйдет и рожать будет здесь.

Именно этого и боялся Добрынин, но ничего сделать не мог.

Ненадолго возвращаясь после работы домой, он прислушивался к шумам в квартире, прежде чем открыть дверь.

Добрынин сам не знал, чего боялся.

Однажды вечером Таня попросила его не уходить на завод.

К тому времени она уже настолько округлилась в животе, что дальше уже было некуда. И тут Добрынин не выдержал. Первый раз в своей жизни он закричал на женщину: «Собирайся в роддом, бери вещи!» Но это ни к чему не привело. Таня расплакалась, легла на его, Добрынина, кровать, и вдруг плач сменился стоном.

Испуганный Добрынин подбежал, заглянул ей в лицо.

Глаза Тани были закрыты, а руками она схватилась за низ живота и стонала, раскачиваясь на кровати.

«О Господи, — подумал Добрынин. — Рожает ведь!» И стал судорожно думать, что ему теперь делать. Но никакие мысли не появлялись, и он наклонился над Таней, схватил ее за плечо.

— Что делать? — спросил он ее в самое ухо.

Она открыла глаза.

— Воды принесите… — сказала Таня через силу, часто дыша.

А сама заерзала на кровати, сгибая и распрямляя ноги.

Старалась убрать покрывало с одеялом, вытянуть их из-под себя и сдвинуть к спинке кровати.

Добрынин принес из кухни таз с водой, опустил на пол. Помог Тане вытащить из-под себя одеяло с покрывалом. Теперь она лежала на простыне в полураспахнутом халате. Лежала и стонала.

Павел постоял над тазом с водою. Потом сел на стул у окна.

— А-а-ааа, — сильнее застонала Таня и повернулась на спину, возвысив над кроватью свой живот. — А-аааа.

Добрынин вскочил, подбежал.

Его руки дрожали. Он смотрел на оголенные толстенькие ноги Тани. Смотрел и не знал, что делать.

Вдруг Таня закричала, задергалась, раздвинула ноги и прогнулась назад. Крик перешел в хрип. И тут что-то произошло — Добрынину показалось, что ее живот немножко уменьшился. Она снова прогнулась, снова закричала и сама руками уперлась в свой живот, уперлась, глядя на потолок. И вдруг руки упали и голова легла на подушку бессильно.

Добрынин осторожно наклонился над расставленными в стороны ногами Тани и увидел там в неприятно-кровавом месиве лежавшего на боку сморщенного и красного ребеночка. Оторопь его взяла. «Неужели, — подумал он, — все так рождаются?» И он сглотнул слюну, и тут же захотелось сплюнуть, потому что на языке откуда-то возник привкус крови.

Перекрученная пуповина тянулась от ребенка к матери, и вспомнил откуда-то Добрынин, что надо эту пуповину обрезать. Сбегал на кухню, взял нож. Потом, сделав глубокий вдох, схватил скользкую слизистую пуповину левой рукой и резанул ее ножом. Но то ли нож был тупым, то ли пуповина — крепкой. Он еще раз попробовал, потом, опустив пуповину, проверил острие ножа пальцем. Да, нож оказался для этого дела туповат. Сходил Добрынин еще раз в кухню, взял другой нож. Но и второй нож не перерезал пуповину.

Таня снова застонала — видимо, пришла в сознание.

— Сейчас, сейчас, — повторял, словно успокаивая ее, Добрынин.

Больше ножей у него не было, и он занервничал: мало ли что может случиться, если ребенку пуповину не перерезать. Взглядом обшарил комнату. Увидел свой вещмешок, и тут спасительная мысль заставила его присесть на корточки к этому вещмешку. Быстро развязав его, он вытащил оттуда именной, подаренный товарищем Твериным револьвер. Проверил — заряжен ли. Потом встал, подошел к кровати и, чуть помедлив, набираясь решительности, приставил дуло к самой пуповине в упор и нажал курок.

От грянувшего выстрела Таня, казалось, снова потеряла сознание.

В середине красного кроваво-водянистого месива теперь виднелась черная дыра с обожженными краями. Перестреленная пуповина лежала рядом.

Добрынин опустил револьвер на простыню, на чистую ее часть в ногах у Тани. Обернулся, посмотрел на таз с водой, думая, что делать теперь.

Снова услышал стон. Взял с кровати легкого липкого ребенка, поднес его к тазу, опустил в холодную воду, осторожно попробовал смыть с него слизь, но тут вдруг подумал, что делает он что-то не то, и, вернувшись, опустил малыша на кровать рядом с револьвером, на чистую простыню.

Вдруг в дверь забарабанили с такой силой, что пол задрожал под ногами народного контролера. Он подбежал, открыл дверь и тут же отлетел в сторону, получив удар в грудь. В комнату вбежал милиционер с пистолетом в руке.

— Всем стоять! — крикнул он.

После этого крика возникла в квартире тишина. Но ненадолго. Снова застонала Таня.

Милиционер, молоденький усатый паренек, может, только недавно одевший форму, подошел к лежавшей на кровати женщине, не сводя напряженного взгляда с присевшего под стеной Добрынина.

— Кто стрелял? — спросил милиционер.

— Я… — негромко ответил народный контролер. Милиционер остановился перед кроватью, посмотрел на ребенка, на револьвер.

— Ножи тупые, — оправдывался Добрынин, чувствуя в груди боль от полученного удара. — Вот пришлось пуповину перестрелить…

Милиционер держал револьвер в руках и читал выгравированную на нем надпись.

— Добрынин — это вы? — спросил он, глянув на народного контролера.

— Да.

Милиционер задумался, потом посмотрел на ребенка.

— А почему вы пуповину не перевязали? — спросил он вдруг.

— А надо? — спросил удивленно Добрынин. Милиционер задумчиво кивнул.

— У вас нитки есть или бечевка? — спросил он.

— Счас, посмотрю… — прошептал Добрынин, поднялся с корточек и пошел на кухню.

Когда пришел, держа кусок бечевки в руке, оказалось, что милиционер уже перевязал пуповину ниткой, вытащенной из форменной гимнастерки.

— Поздравляю вас, — сказал милиционер. — Сын!.. Надо отметить такое дело. Добрынин растерялся.

— Кухня у вас там? — милиционер кивнул в сторону коридора.

— Да.

— Вы тут уберите, простыню под женой замените на чистую, а я там чтонибудь приготовлю пока, — сказал милиционер и вышел из комнаты.

Заторможенно Добрынин принялся выполнять указания. Вытянул не без труда простыню из-под Тани. Потом постелил на мокрый посередине матрац несколько газет, а поверх чистую простыню положил. Сначала с левой стороны, а когда Таня с его помощью перевернулась и легла на уже постеленную часть простыни — то и с правой. Ребенок в это время на стуле лежал.

— Ну, что еще надо? — спросил Добрынин у Тани.

Она попросила таз с водой возле кровати поставить и дать ей ребенка.

Переместив таз и отдав ребенка в руки Тане, Добрынин заглянул на кухню.

Милиционер, сняв шляпу и китель и повесив ремень с кобурой на спинку стула, жарил на сковородке картошку.

— Где соль? — спросил он Добрынина.

— Вон, под плитой в банке.

— Я — Федор, — сказал милиционер, размешивая картошку.

— Я — Павел, — представился Добрынин — Сейчас будет готово, — милиционер Федор, взяв щепотку соли из банки, стал щедро солить картошку.

Добрынин вытащил откуда-то и положил на стол железную флягу.

Во фляге был спирт.

Достал стаканы, тарелки, вилки.

— Хлеба нет, — сказал он, заглянув в деревянную хлебницу.

— Плохо, но не страшно, — сказал на это милиционер Федор.

Через минуту или две он снял сковородку с плиты и высыпал картошку на две тарелки.

Оба сели за стол. Добрынин налил по полстакана.

— Это спирт, — предупредил он. — Развести?

— Не надо, — остановил его милиционер. — Да, чего только не бывает во время ночного патруля… Я-то думал, что жизнью рискую…

И милиционер, взяв стакан в руки, усмехнулся.

— Как назовешь? — спросил он, весело глядя на все еще озабоченного Добрынина.

— Дмитрий… — негромко сказал Добрынин, уставившись на аппетитную поджаристую картошку.

— Ну, за твоего сына Дмитрия! — весело произнес Федор.

— Он не мой сын, — сказал Добрынин, но голос его почему-то звучал неуверенно.

— Да перестань! — оборвал его милиционер. — Ты что! Давай, выпей! Дочку хотел, что ли?

И милиционер Федор осушил залпом стакан и с жадностью стал есть картошку.

Добрынин тоже выпил спирт. И, не обращая внимания на жжение в гортани, задумался.

— Закуси, закуси давай! — возмущенно проговорил милиционер. Казалось, он начинал злиться на хозяина квартиры, находя его поведение, по всей видимости, слишком странным.

Добрынин кивнул и тоже принялся за картошку.

Глава 19

В Ялте наконец наступила зима, но зима эта была дождливая и сырая. Море иногда бурлило, набрасываясь своей грязной волной на пустынный галечный берег. Качались на воде у причалов прогулочные теплоходы в ожидании будущего ремонта и рабочего лета. Их человеческие имена глядели с поцарапанных ржавчиной бортов тоскливо и немо.

Костах Саплухов работал с утра до позднего вечера. Распорядок дня он изменил и теперь записывал попугая Кузьму на магнитофон с утра до обеда, а затем занимался сортировкой и определением авторов уже отпечатанных в двух экземплярах стихотворений, составляющих удивительно богатый интеллектуальный багаж птицы.

Из Москвы прислали еще три посылки с чистыми магнитофонными бобинами, а Саплухов отослал в родной институт четыре посылки с уже записанными.

Писатель Грибанин поехал на весь январь домой, в Переделкино. Собирался попить водки со своим редактором и вычитать первый том романа о первом наркоме здравоохранения Семашко.

Скучновато было теперь Саплухову, и чтобы как-то отвлечься от этой скучности зимней крымской жизни, он с головой погрузился в научный труд.

Секретарша Нина Петровна тоже стала работать с двойной отдачей, без устали стрекоча пишущей машинкой, — и она ушла с головой в труд, чтобы легче было дожидаться возвращения писателя Грибанина, к пьяной романтической ласке которого она так здесь привыкла.

А за окном большую часть дня лил дождь. Но падал он на зеленые пальмы и кипарисы, и эта обманчивая вечнозеленая картина природы еще больше давила на Саплухова, заставляя его думать о вечной осени.

Лучше б уж снег, просил он природу. Но природа была дождлива и безответна.

Наступило очередное январское утро. Покормив попугая лущеными семечками и напоив лимонадом — так как вода с утра не шла ввиду поломки, ученый выпустил Кузьму из клетки, настроил магнитофон и микрофон, проверил, не забегает ли стрелочка уровня записи за красную черту, и, повернувшись к уже устроившемуся на правом плече попугаю, сказал: «Говори, читай свои стихи! Птица!» Попугай покрутил клювом, покосил одним глазом на своего нового хозяина, потом наклонился поближе к микрофону и стал читать «Василия Теркина».

Читал он долго и без выражения. Видимо, потому, что не видел перед собой заполненного слушателями зала.

Закончил как раз к обеду.

— Ну хватит, — тяжело вздохнув, сказал Саплухов, снимая с ноющего плеча птицу. — Хватит на сегодня!

Он сунул Кузьму в клетку, закрыл дверцу и добавил в кормилку семечек. А сам пошел на обед. Борщ с пампушками как-то сразу обрадовал его, поднял настроение.

Он зачерпывал гущу большой алюминиевой ложкой, потом макал пампушку в чесночный соус и заедал ею с огромным удовольствием.

А за широким окном лил дождь. Нина Петровна почему-то запаздывала к обеду. «Работает еще», — подумал ученый и прислушался, не доносится ли и сюда стрекотанье ее машинки.

Но в столовой был слышен только дождь. Еще несколько писателей обедали за соседними столиками, но в основном было удивительно тихо и спокойно.

Доев борщ, Саплухов задумался о попугае.

Второе блюдо еще не принесли, и поэтому думалось ему легко.

Думал ученый о двух огромных папках-скоросшивателях, заведенный им для сортировки отпечатанных секретаршей стихотворений. В одну папку он откладывал стихи с уже определенными авторами, а в другую — стихотворения, авторов которых ему еще предстояло определить. Некоторые из них явно принадлежали одному поэту — об этом свидетельствовали стиль, образная и метрическая системы произведений. Но с другой стороны, в Союзе писателей СССР насчитывалось около шести тысяч только живых поэтов, не говоря уже об умерших. Так что было среди кого искать авторов.

Официантка в белом подкатила тележку к его столику и опустила плавно на белую скатерть тарелку с горкой плова, на верхушке которого медленно и красиво таял квадратик дополнительного холестерина — вологодского масла.

Появилась Нина Петровна. Сразу принялась за остывший борщ.

— Приятного аппетита! — сказал ей Костах.

— Спасибо, Константин Вагилович, и вам тоже, — ответила она. Потом вдруг опустила ложку и, глядя на ученого, сказала: — Такие стихи сейчас перепечатывала! Просто поразительные. Не могла из-за машинки встать, пока не допечатала. Когда узнаете, кто автор, обязательно скажите мне! Очень они мне нравятся.

— А о чем стихотворения? — поинтересовался ученый.

— О медведях, о семье медведей в тайге… такие трогательные…

Саплухов кивнул. Эти стихотворения нравились и ему, но лежали они во второй папке-скоросшивателе, так что автора их еще предстояло определить.

— Скоро товарищ Грибанин вернется, — сладко произнесла, прихлебывая с ложки борщ, секретарша. — Веселее будет за столом.

Она ожидала подтверждения от своего начальника, но тот промолчал.

Он думал об этих необычных красивых стихотворениях, которые так понравились его секретарше. Соблазнительная мысль высказала предположение, .что имя этого поэта еще не известно широкой публике, а в таком случае Саплухову грозила слава открывателя нового имени. И он улыбнулся.

— Но так много работы, так много работы… — проговорила Нина Петровна, вопросительно глядя на задумавшегося Саплухова. — Просто не верится, что попугай все эти стихи на память знает! Я и десяти не смогла бы выучить…

После обеда Саплухов вернулся к своему рабочему столу.

Нина Петровна принесла пачку перепечатанных произведений, разложенных на 1-й и 2-й экземпляры.

Саплухов отложил пачку вторых экземпляров, а первые придвинул к себе и наклонил голову над верхним листком.

Глаза пробежали первые две строфы стихотворения.

Рука энергично взяла карандаш.

«Николай Асеев», — написал Саплухов в правом верхнем углу листа и отложил его налево.

Наклонился над следующим. Губы его беззвучно шевелились, впитывая стихотворные ритмы и рифмы.

Подумал, подняв глаза к потолку. Пожевал губами в раздумье.

Стихотворение было ему знакомо, но фамилию этого казахского поэта он забыл. Покрутил в руке карандаш, потом написал: «казахский поэт» и тоже отложил листок налево.

Третье стихотворение заставила его взять листок в руки и поднести поближе к глазам. Тот же стиль, та же замечательная богатая образная система. Тот же пока что неизвестный, но удивительно талантливый поэт.

Дочитав, Саплухов вздохнул и задумался. Мысли ученого мерцали в его сосредоточенном уме, как звезды на небе. Но будучи аналитиком, он как бы отлавливал наиболее интересные из них и «обсасывал» их со всех сторон. Путем этой умственной работы пришел он к одному удивительному выводу, касающемуся судьбы талантливого неизвестного поэта. Судьбы, по всей видимости, непростой и трагической.

«Если бы попугай выучил эти стихи под руководством своего первого хозяина, артиста М. Иванова, — анализировал Саплухов, — то, ясное дело, автор их был бы весьма известным и официально признанным — ведь ученому было известно, что М. Иванов знатоком поэзии не был и чаще всего получал для работы с попугаем сборники поэзии от курировавших его сотрудников отдела культуры ЦК. А из этого следовало, что М. Иванов никакого отношения к этим стихам иметь не мог, тем более что были они не только необычны, но и несвоевременны для выступлений в довоенное, военное и раннее послевоенное время, короче до момента ареста М. Иванова и попугая. А значит, — глаза Саплухова просто загорелись из-за аксиоматичности последовавшего вывода, — значит, выучил попугай эти стихи в тюрьме! Ведь после освобождения по амнистии птица все время находилась под присмотром Саплухова и ничего такого выучить не могла. Последний ее хозяин, потомственный вор-рецидивист, тоже не мог иметь никакого отношения к настоящей литературе. Собственно, попугай уже начитал „произведения“, которые иначе как „тюремной романтикой“ не назовешь! Остается одно объяснение — где-то в тюрьме к попугаю имел доступ сидевший там талантливый поэт, и, видимо, понимая уникальные возможности птицы, он просто читал свои стихи попугаю, а тот запоминал их. И вот теперь, благодаря птице, и только птице, русская советская литература может обогатиться Целым пластом талантливой, если не сказать гениальной, поэзии. И все это благодаря птице и мне», — Саплухов глубоко и сладко вздохнул. Материала здесь у него было на несколько докторских диссертаций и на многое другое.

Он решил в этот день больше не работать. Сделал себе чаю. Посмотрел на дождливое заоконье: мокрые пальмы и кипарисы выглядели жалко и жалостливо.

«Да, — твердо решил он. — Надо подготовить к публикации книгу этого поэта с большим и подробным предисловием! И журналистам надо сообщить…» Впереди у Саплухова оказалось столько дел и планов, что он просто зажмурился. Зажмурился от счастья, как дети жмурятся первый раз на яркое солнце.

Наступило его время, и в этом не было никаких сомнений!

Глава 20

Осенним вечером сидели Банов и Кремлевский Мечтатель Эква-Пырись у костра и ждали Васю с ужином. Оба уже проголодались — день был нелегким: получили они сразу три сотни писем от моряков Дальневосточного флота. Письма были короткие и немного странные — почти все моряки просили Эква-Пырися прислать им сборник его статей с автографом. Банов читал их целый день и после чтения каждого письма недоуменно пожимал плечами. Вот теперь под вечер и плечи болели.

Кремлевский Мечтатель тоже просмотрел несколько этих писем, почесал затылок.

— Надо их назад наверх послать, пусть они там разберутся! Что ж это такое, если у моряков моих статей нет! — сказал под конец старик.

Даже немного огорчился после этого, но по мере того, как время к ужину шло, успокоился.

Банов смотрел на заходящее солнце и думал о том, что надо будет скоро шинель надевать. Становилось уже прохладно по вечерам.

— Знаешь, Васильич, — заговорил вдруг Эква-Пырись. — Давай, пока Васи нет, расскажу тебе историю из моей жизни?

Банов уселся поудобнее и стал внимательно смотреть старику в глаза — знал он, что очень нравилось Кремлевскому Мечтателю, когда его именно вот так слушают.

— Было это давно, до революции. Я тогда в Карелии от жандармов прятался, — рассказывал он. — Ну а Карелия — это озера, леса, холмы и валуны — камни такие круглые. Разных размеров они там были. Я утром вставал — а жил я там тоже в шалаше, — к ручью умываться ходил, потом по склону холма прогуливался и думал все, думал. Ну а когда думать устану — надо, значит, физическими упражнениями заняться. Вот брал я тогда внизу такой тяжелый валунчик — размером, может быть, с херсонский арбуз, а весом не меньше пуда. Брал я этот валунчик и закатывал снизу на самую верхушку холма. И так мне это понравилось, что взял я за правило каждый день непременно два валунчика на верхушку холма закатывать: один утром, второй вечером. Была от этого и календарная польза, ведь не знал я, какое число, какой день, да и вообще сколько дней проходит. Вот и решил я: если буду по два валунчика в день закатывать, то потом можно будет посчитать валуны на верхушке, поделить на два, и получится количество дней, которое я там прожил, прячась от жандармов. Так я там и делал: то статьи писал, то валуны закатывал. Но как-то увлекся я одной статьей и несколько дней забывал валуны закатывать. Понял я, что сбился со счета дней из-за этой статьи. Но чтобы больше не сбиться, надо было, кажется, валунов восемь за один день закатить. Закатил я два с большим трудом и понял, что в одиночку оставшиеся шесть мне никак не поднять на холм. Задумался я. Знал, что недалеко, в трех верстах хутор есть. Вот и решил я пойти на хутор и помощи попросить. Пошел я на хутор, а время как раз к вечеру шло. Выходит мне навстречу мужик, здоровый такой — быка поднять может. Вот и говорю я ему: товарищ крестьянин, помощь ваша нужна. Он сразу: какая помощь, где? И, не слушая дальше, берет в руки лопату, что у забора стояла. А я ему говорю, что копать не надо, а надо шесть валунов на верхушку холма закатить. Он без вопросов согласился, и пошли мы к моему шалашу. Помог он мне их закатить. Потом присели мы у костра, разговорились. Ну, за разговором я его и спросил: почему, мол, вы, товарищ крестьянин, так охотно пошли мне помочь, закатили валуны на холм и даже не спросили, для чего их закатывать или какой в этом смысл? А он мне отвечает: «Я, — говорит, — господин хороший, знаю, что вы революционер, и всячески вас поддерживаю, а потому понимаю, что все, что вы делаете, делаете для народа!..» Вот так и сказал. Прожил я там еще месяца три, сдружились мы с этим крестьянином, и еще не раз приходил он помогать мне валуны на холм закатывать. А потом, за день до моего отъезда, стали мы с ним вместе эти валуны считать. Конечно, счет он знал, но очень простой — все на копейки считал. Так просто: «один, два, три» — не мог. Подходит к валуну, и говорит: «одна копейка», ко второму — «две копейки», и так он мне два целковых девяносто восемь копеек насчитал. Ну тогда я уже поделил это на два, и вышло, что сто сорок девять дней я там от жандармов прятался… Банов, удивленный рассказом, мотнул головой.

— Вот такие вещи со мной происходили, как-нибудь еще расскажу, — пообещал старик и вслушался в окружающую вечернюю тишину.

Где-то треснула ветка. Что-то звякнуло.

И вышел наконец к костру Вася с судком. Вытащил из рамки три миски, а сам сел спокойно с другой стороны костра.

Кушали Банов и Эква-Пырись гречневую кашу с маслом и тефтелями.

Банов то и дело на солдата посматривал — вид у Васи был хитрый, словно обманул он кого-то или что-то необычное придумал.

— Ну что, если приведу завтра — будете в домино со мной играть? — спросил он деланно ленивым голосом. Банов и старик переглянулись. Старик помолчал, потом сказал:

— Приведешь, сыграем!

Банов, облегченно вздохнув, кивнул.

Снова не спал Банов ночью. Ворочался, из шалаша выходил, сидел у костра в одиночестве и храп старика слушал.

Но наутро пришел Вася один. Принес завтрак и все так же хитровато улыбнулся, поглядывая на Банова.

Банов молчал — не хотелось ему вопросы задавать солдату.

Сидели они со стариком и до самого обеда письма читали. И то один, то второй поднимался на ноги и в шумы леса вслушивался.

Наконец зазвучало невдалеке знакомое позвякивание судка, треск веток.

Насторожились оба.

Банов вскочил с колоды, замер. Увидел, как две фигуры в военной форме замелькали меж стволами деревьев. Испугался Банов, подумал, что рассказал Вася обо всем своему начальству, и вот идут они теперь его, Банова, арестовывать. Спрятался Банов за шалашом старика, притаился.

А к костру Вася вышел с молодым сержантом. Оба присели, поздоровались со стариком. Вася миски из рамки судка вытащил и по сторонам стал оглядываться.

Банов к сержанту присматривается и думает: если б арестовывать пришли, то уж точно с офицером, а не с сержантом.

И вдруг что-то знакомое в сержантском лице увиделось ему. Присмотрелся и чуть не выматерился от удивления.

Был это не сержант, а Клара, переодетая в сержантскую форму.

Выбежал Банов из-за шалаша, бросился к костру, обнял Клару, прижал к себе что было силы. Клара, обомлевшая от испуга, сначала вырваться хотела из объятий, но потом, увидев перед собой знакомое лицо, вдохнув знакомый запах пота, замерла на мгновение и сама тоже обняла Банова.

Старик отодвинулся от них и со стороны наблюдал за этой встречей. На лице его сияла радостная улыбка. Пару раз переглянулся он с таким же радостным Васей.

Время шло, ужин остывал, а Банов и Клара все еще обнимались.

Старик, достав из кармана ложку, стал торопливо есть.

А солдат придвинул к костру письменную доску, высыпал на нее из коробки костяшки домино и стал их перемешивать.

Эква-Пырись, жуя, бросал не очень довольные взгляды на эту русскую народную игру, в которую ему предстояло играть с солдатом. Но ничего не поделаешь: все-таки обещал!

Сыграли они потом в домино несколько раз. Два раза закончили на «рыбу», а остальные игры солдат проиграл. Был он проигрышем недоволен, но уходя сказал, что следующим вечером отыграется.

Сразу после игры повел Банов Клару в свой шалаш. Всю ночь не спали: все говорили и говорили, рассказывали друг другу обо всем и подолгу обнимались, вжавшись друг в друга до боли в суставах.

А старик посидел в одиночестве у костра, о чужом счастье подумал, да и пошел в свой шалаш спать.

Глава 21

При очевидном приближении весны стал ангел замечать таинственное исчезновение многих новопалестинян. Морозы все еще чередовались с оттепелями, но солнце все прочнее входило в природную жизнь, вознамерившис согласно многовековому порядку, отогреть ее и пробудит окончательно. Казалось, все ждали, весны но, в отличие от прошлых лет, о севе не говорили. Один горбун-счетовод ходил со своей амбарной книгой и шептал сам себе что-то, проверяя наличие запасенного посевного материала. Однако и он заметил явное убывание населения Новых Палестин и, обеспокоившись, подошел как-то к ангелу. Однако ни совета, ни разъяснения он от ангела не получил и потому решил сам разобраться.

Ночью, когда он, притаившись на лавке, вслушивался в тишину, действительно раздался шорох, потом чей-то шепот и шарканье ног. Совсем рядом, буквально за печкой от счетовода, что-то происходило.

— А это брать? — услышал горбун бабий шепот и тут же поднялся с лавки, стараясь, однако, быть не услышанным.

Подобрался к печке и там притаился.

— Потуже завяжи! — прошептал мужик. Горбун узнал в шепоте одного бывшего красноармейца. Заскрипели половые доски человеческого коровника, и две тени, осторожно ступая, направились к двери.

Горбун занервничал. Хотелось закричать, разбудить всех, показать им беглецов. Но словно столбняк напал на счетовода. И увидел он, как открылась дверь и на мгновение мелькнул там зимний ночной рассеянный свет. И промелькнули в этом свете две фигуры, промелькнули и исчезли. И дверь тихонечко закрылась.

Руки у горбуна задрожали, он оглянулся по сторонам и на ощупь во вновь сгустившейся темноте коровника пошел к лавке ангела. Разбудил его.

— Кто это? — спросил испуганный ангел.

— Да я, счетовод. Тут, понимаешь, убегают… Поймать бы…

Ангел с трудом понимал, о чем говорит горбун.

— Кто убегает? — спросил он.

— Кажись, Клавка, доярка, с одним красноармейцем.

Ангел поднялся на локтях, потом сел на лавке, помолчал.

— А зачем ловить? — наконец спросил он севшего рядом горбуна.

— Так если все сбегут, кто тогда жить здесь останется? Для кого сеять?

На этот вопрос ангел ответить не мог.

— Пойдем, вернем их! — попросил шепотом счетовод. — А?

Ангел, задумавшись, пожал плечами. Потом ответил, тоже шепотом:

— А разве они не свободны? Насильно ведь никого не держат тут?

Горбун тяжело вздохнул и встал с лавки ангела. Набросив шинель, вышел из человеческого коровника, осмотрелся. Показалось ему, что заметил он две фигуры, удалявшиеся по заснеженному полю. Постоял, посмотрел им вслед, а когда почувствовал, что мороз пробирает, — вернулся в коровник. Но спать не лег. Сидел на своей лавке до подъема кухарок.

Глава 22

Наступил август, и в Краснореченск пришли хорошие новости. Оказалось, что город победил в областном соцсоревновании. В награду в «Поезде отдыха» трудящимся Краснореченска выделили два вагона, и теперь составлялись списки, выбирались сто два ударника, которым предстояло провести семнадцать дней на Южном берегу Крыма.

Добрынина вызвали в профком одним из первых. Отпуску он обрадовался, но попросил в Крым его не посылать, а оставить в городе. Причина на то у него была достаточно серьезная — ведь всем, чем мог, он помогал жившей у него с грудным младенцем вдове его друга Дмитрия Ваплахова.

Посоветовавшись с отделом кадров, профком дал народному контролеру двадцатидвухдневный отпуск.

Лето опять стояло жаркое, и из-за этой постоянной жары в цехах завода воздух настолько пропитывался парами спирта, что невозможно было спокойно дышать, а под конец рабочего дня люди были пьяными и без водки. Но не летняя жара была основной причиной радости народного контролера, получившего неожиданный отпуск. Просто хотел он немного облегчить Тане Ваплаховой трудности материнства. Хотел помочь ей, и вот действительно получил такую возможность.

Давно забытое чувство отцовской гордости проснулось вдруг у Добрынина, и хоть это был не его ребенок, и вообще трудно сказать, чей это был ребенок, но ждал народный контролер с нетерпением, когда маленький Митя немного подрастет, чтобы можно, было брать его на руки и гулять с ним по улице, показывая малышу такие вроде бы обычные вещи и явления, как трава, солнце и небо.

Надо сказать, что Таня Ваплахова с легкостью справлялась со своими обязанностями матери. Ни разу не жаловалась она Добрынину на усталость, хотя, казалось, еще ни одной ночи спокойно не спала, вставала на каждый крик, на каждый всхлип и плач малыша. И вот начался у Добрынина отпуск. Первым делом он купил коляску: приземистую детскую коляску на четырех маленьких колесах с голубыми жестяными бортами. Он распаковал ее прямо в магазине и покатил по улице к продуктовому киоску. Там он накупил продуктов, загрузил все в эту коляску и направился домой. Настроение было прекрасное.

Таня тоже обрадовалась его отпуску, ив этот же вечер они втроем, с маленьким Дмитрием в новой коляске, пошли-поехали гулять по тихому, уставшему от жары городу.

Гуляли долго, вспоминали шинельные мастерские, Дмитрия, прошлое. Общего прошлого у Добрынина и Тани было мало, и поэтому они рассказывали по очереди друг другу о своем детстве, о родителях.

И так удивительно легко и приятно гулялось им, что показалось Добрынину, что на самом деле они — родня, и Дмитрий-маленький ему чуть ли не внук. И понял он, что за все эти долгие годы, которые прожил он нелегкой трудовой жизнью, оторванный от своей первой семьи, да и от служебной тоже, накопилось в нем столько неистраченного тепла, столько внутренней, не обращенной ни на кого доброты, что хватило бы ее Добрынину больше, чем на жизнь. Но жизнь, богатая опасностями и такая захватывающая, в основном осталась уже позади. А что было впереди? Может быть, еще не совсем старость, ведь еще работал Добрынин, еще трудился, стараясь приносить пользу стране. Может быть, еще не совсем старость, но уж точно вечер длинного, наполненного событиями жизненного дня.

Но не вызывали эти мысли грусти у Добрынина. Понимал он, что таков порядок в природе, таков закон жизни на земле. И даже руками не разводил, даже ни капли не сожалел о наличии такого порядка.

Наоборот, радовался он за Дмитрия-маленького, за его будущее, которое только-только началось, хотя он еще и не знает об этом. Радовался тому, что его наступающий вечер совпадает по времени с рассветом будущего дня близкого и почти родного ему человека.

Остановились на перекрестке. Мимо проехал городской автобус. На табличке был указан маршрут: «Спиртозавод — ул. Ваплахова». Таня и Добрынин посмотрели ему вслед. И оба потом посмотрели на спящего в коляске Дмитрия-маленького. Посмотрели с любовью и надеждой.

Глава 23

К началу апреля в Крыму потеплело. Дожди прекратились, и установилась сухая солнечная погода.

На Ялтинской набережной появились многочисленные отдыхающие пенсионеры. Изредка встречались и молодые парочки, но это было скорее исключением, ведь их время начиналось во второй половине июня.

Зато в Дом творчества писателей прибыла большущая группа прозаиков и поэтов из Москвы. Приехали они на месяц, чтобы провести писательский семинар «Вклад писателей Дальнего Востока, Якутии и Заполярья в развитие русской советской литературы». Вернулся и Грибанин, слегка подзадержавшийся в Москве. «Слишком долго выходил из издательского запоя», — честно признался он в первый же день по приезде Костаху Саплухову, однако Нине Петровне об этом просил не говорить. Для нее у него была готова другая легенда — острое воспаление легких с осложнением на печень.

Саплухов, тоже оживившийся с началом весны, никак не мог решить для себя, что именно явилось причиной его неожиданного душевного подъема — физическая весна, как время года, или же социально-общественная весна, начавшаяся с приезда в Дом творчества московских писателей.

Однако в конце концов это не было так важно. Важнее был результат душевного подъема молодого ученого. Он снова заработал вовсю и, в принципе, считал главную часть своей работы законченной. Считать ее полностью законченной, к сожалению, было нельзя, так как запас стихотворений у попугая никак не истощался, и чтобы хоть как-то бороться с этим практически необъяснимым явлением, Саплухов сократил время ежедневной магнитофонной записи пернатого феномена до получаса. Нина Петровна теперь блаженствовала, на нее свалилась масса свободного времени, и в придачу вернулся долгожданный писатель Грибанин, по которому она так искренне скучала, что даже записалась в библиотеку Дома творчества и взяла оттуда сборники речей и статей наркома Семашко. Видно, хотела немножко подготовиться к возвращению душевно дорогого человека.

За обеденным столом снова стало оживленнее. Уже и Нина Петровна делилась своими мыслями и чувствами касательно наркома Семашко наравне с Грибаниным, а сам Грибанин для разнообразия рассказывал то о насыщенной творческой жизни в Переделкино, то о тяжелых двух месяцах, проведенных в кремлевской больнице.

Однажды, будучи в великолепном и разговорчивом настроении, Саплухов высказал Грибанину и своей секретарше догадку, которую уже активно разрабатывал для своей докторской диссертации, постепенно превращавшейся из «филологической» в «историко-литературную». Догадку о неизвестном, и даже гениальном поэте, надиктовывавшем свои стихотворения попугаю, случайно оказавшемуся в той же самой тюрьме и, может быть, в той же или соседней камере.

После несколькоминутной паузы Грибанин потряс головой и, уставившись на ученого, сказал:

— Невероятно! Это же тема!

— Да, — Саплухов кивнул. — Это теперь тема моей диссертации. Я уже написал в издательство «Мысль» — хочу составить и издать эти удивительные стихи.

— Да, — сказала мечтательно-сладким голосом Нина Петровна. — Там есть такие стихи про медведей, просто слезы на глазах появлялись, когда читала…

Грибанин перестал есть второе и напряженно жевал губами.

— Надо роман написать, — определенно произнес он. — Такие темы нельзя терять… Вы не против, надеюсь?

Саплухов, отломав вилкой кусок толстой котлеты, поднял глаза на писателя.

— Вы же о Семашко пишете!

— Ну, Семашко — это глыба, ее поднимать и поднимать. А это совсем другой жанр, тут можно на одном дыхании всю эту трагичность прочувствовать и написать. Такой быстренький героико-трагический романчик. Это можно и в перерывах между Семашко… Тут ведь еще не опоздать надо — не всегда ведь о тюрьмах писать разрешают. А сейчас как раз хорошее время для этого…

Грибанин поднялся, оставив на столе недоеденный остывавший обед.

— Я пойду, подумать надо, сосредоточиться…как-то невнятно проговорил он. — До ужина…

После обеда Саплухов просматривал толстую папку отобранных стихотворений, которые, как казалось ученому, принадлежали перу этого самого неизвестного таинственного поэта. Иногда пробегал глазами уже знакомые, полюбившиеся стихотворения. Сомнений не было — поэт этот был настоящим самородком, таким, каким когда-то был полузабытый ныне Есенин. Масса, конечно, ошибок, очевидное незнание теории стихосложения… Но, может быть, не поэта в этом вина! Может, и попугай переврал какие-нибудь слова и строчки. Кто знает. Не мог же он действительно запоминать все слово в слово, запятую в запятую.

Теперь надо было составить будущий сборник так, чтобы представлял он собою цельную книгу: разбить стихотворения по темам и разделам, попробовать определить более ранние и более поздние. И, конечно, подробное научное предисловие, которое он, должно быть, подпишет уже как доктор филологических наук.

Поработав часа два, Саплухов пошел в город. Светило солнце, и в пиджаке ученому было жарковато. Поэтому он снял его и по-студенчески забросил за плечо, оставшись в темно-синих брюках и голубой рубашке с коротким рукавом.

К морю вышел возле почтамта. Подошел сперва к газетным стендам, просмотрел свежие газеты. Прошелся к причалу, где готовился к отплытию большой белый теплоход «Украина», у трапа которого толпилось человек сорок грузин.

Прогулялся по набережной, вдыхая соленоватый влажный воздух.

Остановился у афишной тумбы, сверху донизу заклеенной афишами.

«Приезжает!», «Выступит в клубе медиков», «Состоится лекция»… — все эти приевшиеся сообщения никак не трогали Саплухова.

Но тут вспомнил он заметки из газет довоенного времени. Заметки о большой популярности выступавшего с попугаем Кузьмой артиста Марка Иванова.

Еще раз просмотрел афиши — все объявленные в них мероприятия казались серой бесполезной тратой времени отдыхающих по сравнению с выступлением попугаядекламатора.

«Действительно, — подумал Саплухов. — Это уже история… История добрых старых дней, когда все было живее, интересней и настоящей».

Вернувшись в Дом творчества, ученый обнаружил телеграмму из Москвы: корреспондент из «Недели» выезжал на встречу с ученым по поводу предложенного им сборника неизвестного поэта, передавшему свои стихи советскому читателю через попугая.

«Ну вот, — подумал Саплухов. — Дело двинулось. Пойдут интервью, слава».

Конечно, думал он не о собственной славе, а о заслуженной славе этого неизвестного поэта. Хотя, без сомнений, понимал ученый, что какая-то часть славы достанется и ему, открывателю нового имени, человеку, спасающему советскую литературу, выкапывающему из забытья национальное культурное достояние.

На ужин подали жареный хек с картошкой.

Грибанин, улыбаясь шире, чем обычно, сообщил о том, что уже выслал заявку на роман о неизвестном поэте в издательство «Советский писатель».

— В романе, — говорил он, — будет примерно 36 глав по пятнадцать страниц каждая. В первой части — детство поэта в далекой сибирской деревне, преждевременная смерть отца-лесоруба, гибель на фронте старшего брата, безответная любовь к дочери лесника…

Саплухов вытаскивал пальцами кости из хека, слушал бурлящего идеями и образами Грибанина и в душе чувствовал некоторое беспокойство.

Неприятно было, что писатель нахрапом хватается за святые для него, Саплухова, вещи. Но с другой стороны, ученый не осуждал Грибанина, помня, что писатели — это инженеры человеческих душ, а значит, имеют они право исправлять, изменять эти души, в целях народного воспитания вкладывать в души другой, более полезный смысл.

Нина Петровна слушала взахлеб, забыв об остывающем хеке.

— …и вот, приехав в Москву, Миша, Михаил, видит мчащийся по шоссе черный «ЗИЛ», и видит, как выбегает на шоссе мальчик, выбегает, чтобы спасти от машин выкатившийся туда красный резиновый мяч, — продолжал пересказывать будущий роман Грибанин. — Еще секунда, и собьет машина мальчишку, но тут Михаил бросается на шоссе, рывок! И, подняв мальчишку, он успевает отбросить его на тротуар, мяч выкатывается к тротуару с другой стороны, а сам Михаил пытается отпрыгнуть, но резко затормозивший «ЗИЛ» все-таки ударяет его. Удар слабый, он отделывается синяками и ссадинами, но в машине ехал секретарь Моссовета с охраной. Лейтенант из охраны тут же арестовывает Михаила, думая, что он хотел устроить аварию. А Михаил ведь приехал в Москву, чтобы стихи свои показать! Арестовывают его и увозят на Лубянку. Секретарь Моссовета не верит, что Михаил хотел вызвать автокатастрофу, но карьерист-лейтенант уже завел дело, и арестованный сибирский парень попадает в свою первую камеру, в камеру предварительного заключения…

Грибанин так увлекся, так горячо и проникновенно рассказывал, что Саплухов внезапно искренне, по-настоящему запереживал за этого парня, словно бы история, рассказывавшаяся за столом, не была вымыслом, а была самой настоящей журналистской правдой.

В какой-то момент он ощутил огромную любовь к Грибанину, любовь и уважение к этому инженеру человеческих душ. Ведь буквально за десять минут он не только сумел заставить внимательно слушать его рассказ, но сумел заставить ученого поверить в него!

А Грибанин все продолжал. У Нины Петровны в глазах блестели слезы.

А по спине ученого бежали испуганные мурашки — такое состояние у него возникало прежде только во время филармонических концертов, на которых исполнялись мощные, доводящие до нервного истощения произведения Иоганна Себастьяна Баха.

Глава 24

На Подкремлевские луга пришла зима. Выпал снег, покрыл тонким слоем землю и широколапые еловые ветки, покрыл крыши обоих шалашей.

Особенно холодно не было, но сидели теперь старик, Банов и Клара всегда поближе к пламени костра. И кушали так, и письма читали, и писали. Банов все никак успокоиться не мог — все улыбался без конца и без причины. Стало ему теперь и жить веселей, и работать легче. Теперь он письма только читал, а Клара на них отвечала.

По вечерам после ужина играли с солдатом в домино — каждый вечер по три игры. Как-то легко к этому привыкли и играли с удовольствием и даже с некоторым азартом.

Единственно, что чуть-чуть огорчало Банова, так это-то, что приходилось им теперь стариковскую порцию еды каждый день на троих делить. Желудок Банова сразу заметил, что порции уменьшились, и иногда по этой причине болел или просто урчал.

В принципе солдат на второй же день предупредил их, что поваразербайджанец две порции ни за что не даст. Но тогда они все дружно махнули рукой.

— Разве еда — это главное? — сказал тогда старик. Однако через день Кремлевский Мечтатель решил еще раз поговорить на эту тему. Говорил он без всяких намеков, а просто использовал ситуацию с едой для разоблачения христианства.

— В Библии написано, — говорил он, — что тремя хлебами можно пять тысяч людей накормить… или, может быть, наоборот — пятью хлебами три тысячи людей?.. В общем, товарищи, не важно. Главное — очевидная неправда данного утверждения! Можете вот вы себе представить, что моей порцией завтрака можно накормить четверых или пятерых едоков?

Банов и Клара, конечно, согласились с Эква-Пырисем.

Больше к разговору о порциях не возвращались. Терпели молча и без жалоб.

Несколько раз видел Банов в окрестностях зайцев и очень жалел, что нет у него тут никакого ружья для охоты.

Старик как-то сказал, что вот сойдет снег и ягоды будут расти, грибы, фрукты дикие.

Так и жили они втроем в ожидании весны. Пили чай, принесенный солдатом Васей, и, если везло старику, ели гостинцы из присылаемых ему посылок. Но иногда гостинцы были не очень съедобные. Так, получили они как-то две посылки из Дагестана с очень соленым сушеным мясом, которое никак нельзя было разжевать. А в другой раз пришла посылка от казахов — прислали круглый окаменелый сыр, который ни кусался, ни разрезался. Так и пришлось его выбросить — видно, очень долго посылка в пути была.

Однажды утром пришел Банов к костру один, без Клары.

Удивленный Эква-Пырись поинтересовался, где же она, что с ней.

— Нездоровится, — сказал Банов. — Сказала, что вроде забеременела она…

И тут же, сообщив эту новость, потупил Банов взгляд и побледнел.

— Ну что с вами, Васильич, — обрадовался старик. — Это же архивеликолепно! Дети! Вы разве не любите детей? Вы же директором школы были!

— Люблю, — кратко ответил Банов.

— Так что ж вы так побледнели?

— Нервничаю, — признался Банов. — Как же она тут родит? Ни врачей, ни фельдшера?

— Ай! — Эква-Пырись махнул рукой. — Что женщине рожать? Вон крестьянки — уходят в поле, рожают там и домой уже с младенцем возвращаются!..

— Ну, они-то знают, наверно. А Клара — городская, образованная…

— Вот что, голубчик, — перешел старик на серьезный лад. — Не надо нервничать. Придет время, тогда и решим и выход найдем! Вы лучше об имени подумайте. Пора уж!

Принес солдат Вася завтрак. Тоже спросил: «А где женщина?» — Приболела, — ответил старик. — Мы тут поедим, а потом Василь Васильевич отнесет ей ее часть, а ты тут подождешь, добро?

— Как скажете, мне-то чего? — солдат пожал плечами. Почта в тот день пришла с задержкой. Зато в одной посылке оказалось десятка три пачек папирос. Тут уже старик обрадовался — знал он, что Вася курит. И уже вечером стал вести с солдатом переговоры, снова насчет газет.

— Одна газета — одна пачка папирос! — предлагал старик.

— Ну нельзя же, — чуть не плакал солдат. — Нам, настрого сказали, у кого газету на службе найдут — сразу в штрафбат! Строго сказали!

— Ну подумай, голубчик, — сказал с улыбкой Эква-Пырись, показывая солдату бело-голубую пачку «Беломорканала».

Но так ничего и не пообещал солдат. Ушел расстроенный.

— Ничего — сказал напоследок старик. — Подумает, закурить захочетсягазетки принесет!

Глава 25

Время в Краснореченске никуда не спешило. Оно тянулось медленно, как лента молочно-бутылочного конвейера. После каждых шести рабочих дней наступало воскресенье, после выполнения плана первого квартала начиналось выполнение плана второго квартала, и вряд ли бы кто-нибудь думал о прерывистости этого монотонного вселенинского движения, если б не наблюдали люди за подрастающими детьми и за умирающими стариками. И тогда приходили ненадолго людям разные мысли, вызванные этими наблюдениями.

Добрынин, например, все чаще задумывался о трудовом смысле жизни. Не мог он никак понять: почему, если смысл жизни — это труд, людям не дают работать до смерти? Зачем эти бесполезные годы на пенсии? Ведь видел он не раз, как облагороженные раньше трудом люди, оказавшись на пенсии, снова опускались, начинали пить и бессмысленно проводить время.

Но вопрос оставался вопросом. А народный контролер в свободное от печальных раздумий время был счастлив. На его глазах рос Дмитрий-маленький. Он уже что-то говорил и называл Добрынина «деда», а Таню «мамкой». Жили они теперь втроем в одной квартире — Добрынин принес с работы оба одеяла, купил новую раскладушку для себя и теперь каждый вечер расставлял ее на кухне, отодвигая стол вплотную к стене. Кухня теперь была его спальней, и он находил это весьма удобным. Ведь часто ночью ему приходилось просыпаться. И каждый раз он находил что-нибудь пожевать, пережидая эти вспышки кратковременной бессонницы.

Таня чуть поправилась и уже подумывала о работе. Не то чтобы ей не нравилось возиться с сыном, но просто ощущение долга перед Родиной было в ней, как и в Добрынине, выше ощущения семейного долга, и народный контролер не мог этого не одобрять. Оставалось Тане еще три месяца подождать, после чего она могла сдать Дмитрия в ясли и заняться созидательным трудом. Добрынин агитировал ее идти на спиртозавод, работы там было много. Но Таня колебалась. Была она рукодельницей и представляла себе будущую работу за швейной машинкой или же с иголкой в руке. Больших заводов она боялась, но объяснить свою боязнь толком не могла.

По воскресеньям они втроем ходили на аллею Славы. На могиле Дмитрия Ваплахова уже стоял памятник — небольшой аккуратный бетонный обелиск со звездой на верхушке. Появились на аллее еще две могилы. В одной был похоронен генерал Чеповецкий, которого Добрынин знал по первомайской почетной трибуне. Во второй лежал молодой прораб, погибший, спасая своих товарищей во время несчастного случая на стройке.

Кто-то до сих пор приносил на могилу Ваплахова свежие цветы, но Таня попрежнему каждое воскресенье покупала бумажные и аккуратно втыкала их по краям могилы.

— Эти дольше стоят, — говорила она. — А свежие — наутро уже сено!

Так и тянулось время, пока однажды ночью, когда Добрынин, пережидая очередную бессонницу, жевал кильку в томате — свои любимые консервы, раздался негромкий, но настойчивый стук в дверь.

Удивленный народный контролер открыл и увидел перед собой молодого стройного офицера с листом бумаги в руке.

— Товарищ Добрынин? — спросил офицер.

— Да.

— Извините, что ночью. Срочная радиограмма! — сказал он и передал листок в руки народному контролеру.

— Прочтите, пожалуйста, в моем присутствии.

Добрынин проверил дверь в комнату — она была закрыта. Прислушался — там было тихо, и Дмитрий, и Таня крепко спали.

Тогда он включил в коридоре свет.

«Срочно приезжайте в Кремль. Свинягин». — прочитал он радиограмму и посмотрел на офицера.

— Машина будет готова к восьми утра, — сказал офицер. — На заводе мы предупредим, что вас не будет.

Добрынин кивнул.

Когда офицер ушел, Павел Добрынин вернулся на кухню, посмотрел на часы с неработавшей кукушкой. Был самый разгар ночи — полвторого.

Спать расхотелось совсем, и Добрынин сидел в трусах и в майке за столом над открытой полупустой консервной банкой с томатной килькой, сидел и думал, терялся в догадках: зачем его срочно вызывают в Москву? Зачем теперь, когда он в общем-то вопреки своему желанию осел, получил жилье и имел на своем попечении почти родную семью, вызывать его в Москву? Прошлый опыт ясно говорил, что такой вызов — это новое задание, новый город и новая ответственная работа. Но теперь Добрынин не ощущал в себе прежнего энтузиазма. Может быть, потому, что остался он один, потому, что не было больше рядом надежного друга Ваплахова. А может, просто возраст был этому причиной?

Но раздумья раздумьями, а в восемь утра придет машина, и он, собрав свой вещмешок, спустится вниз, чтобы ехать в город, который он любил и немного боялся. Что он скажет Тане? Что он может сказать Тане, уже, наверно, привыкнувшей к его заботе и присутствию? Эта мысль все сильнее тревожила Павла Добрынина, и он понял, что ничего не сможет ей сказать — просто слова станут поперек горла. И тогда он решил собраться сейчас, ночью. Тем более было это несложно, потому что вещей, которые ему надо было взять с собой, у Добрынина почти не имелось.

Осторожно, на цыпочках Добрынин прошел в комнату, взял свой вещмешок, постоянно лежавший под кроватью, на которой спала сейчас Таня с ребенком. Взял с полки книжного шкафа третью книгу «Детям про Ленина», чтобы было что в дороге читать, и на ощупь, не глядя, взял сборник стихов. Потом вернулся на кухню, положил в мешок несколько банок консервов.

Проверил, лежит ли в вещмешке именной револьвер. Успокоился, ощутив пальцами его холодный металл. Вспомнил вдруг о фляге со спиртом, лежавшей на всякий случай тут же на кухне. Взял и ее.

Шел третий час ночи.

Добрынин взял бумагу, ручку и чернила и написал Тане записку.

Письменные слова долговечнее и смелее выговоренных.

«Дорогая Танечка, дорогой Митя!

Ночью принесли радиограмму с вызовом в Москву. Не хочу вас будить. Желаю вам счастья, здоровья и успехов. Живите здесь, в квартире. Не знаю, когда вернусь. Буду писать. Ухаживайте за могилкой Дмитрия. Жму руку (зачеркнул). Целую (зачеркнул). Обнимаю (оставил), Павел Добрынин».

Около семи утра, когда на улице было уже светло, Добрынин с вещмешком спустился вниз.

Он прогуливался вдоль дома, вспоминая, как точно так же прогуливался тут, ожидая приезда Тани.

Около восьми к дому подъехал военный «газик».

Тот же молодой офицер поздоровался с Добрыниным, предложил ему сесть на заднее сиденье.

— Мы вас довезем до станции Усть-Кут, а там в одиннадцать сядете на прямой поезд. Билет уже есть.

Добрынин кивнул.

Выехали за город.

Ухабистая грунтовка подбрасывала машину, но солдат-шофер крепко держал руль в своих молодых руках.

Глава 26

Дождливый майский вечер занудливо шелестел за окошком. К стеклу прилипали, а потом рывком скатывались вниз крупные капли.

Сторож автостоянки дома отдыха МВД «Сокол» Марк Иванов стоял над двухконфорочной газовой плитой в своей будке-сторожке и сквозь толстенные линзы тяжелых, замучивших переносицу очков наблюдал за побитой алюминиевой кастрюлей, в которой варился суп из говяжьей лопатки с ошметками мяса, нескольких картофелин и одной луковицы.

Пузырьки уже поднимались со дна кастрюли, что свидетельствовало о начале кипения. Сжимая в ладони пригоршню каменной соли, Марк выжидательно следил за этими пузырьками. Наконец он взял левой рукой ложку, зачерпнул немножко супа, подул на него, а потом дотронулся губами, боясь обжечься, но понимая необходимость проверки на соль. Суп оказался несоленым, и Марк щедро посолил его.

Потом присел рядом на табурет. Стал ждать. Будка-сторожка уже три года заменяла ему настоящее жилье. В общем-то, обустроился он здесь неплохо: стояла под одной стеной узкая кровать с железной сеткой, а под другой стеной, у окна, находился маленький столик, плитка, две табуретки и старая тумбочка, несколько раз перекрашенная за последние сорок-пятьдесят лет.

Марк снова поднялся, посмотрел на кипящий суп, понюхал его, наклонившись над кастрюлей. Еще чуть-чуть — и будет готов.

Чувство голода своими частыми появлениями очень раздражало Марка. И дело было не в том, что ему не хватало денег, хотя зарплатой то, что он получал в кассе дома отдыха, назвать было трудно. Просто не хотелось ему никуда выходить из своей будки. Малюсенькая автостоянка была полностью видна из окошка, да и находились на ней только две машины, одна из которых — старый синий «Москвич», принадлежавший бухгалтеру, — последний раз ездила, должно быть, лет двадцать назад. Красные «Жигули» отдыхавшего в доме отдыха майора, конечно, ездили. Так что вроде охранять их стоило, но в поселке Уютное никто ничего не воровал, и вообще было тихо, мирно и спокойно.

И если уж говорить о еде, то все остальные сотрудники дома отдыха бесплатно и сытно питались в том же самом доме отдыха, в столовой. А если не хотели есть именно там, то всегда могли набрать себе еды, оставшейся от отдыхающих, и отнести к себе домой, чтобы кушать по-домашнему, в приятном одиночестве или в кругу семьи. Все так и делали. Все, кроме Марка.

Кто-то постучал в дверь будки, и Марк испуганно оглянулся.

— Кто? — спросил он хрипловатым подростковым голосом.

— Я, Ванеев.

Марк шагнул к двери, снял крючок, на который она была закрыта.

Вошел промокший старик лет семидесяти в грязном ватнике и черной кепке.

— О, — сказал он, снимая мокрую кепку и выжимая ее себе под ноги. — Ты лампочку новую взял!

Марк тоже посмотрел на лампочку, свисавшую с потолка. Действительно, последние три дня ему приходилось жечь свечи, и в конце концов он пошел к завхозу дома отдыха и, поборов гордость, а может быть, просто стеснительность, выпросил у него новую лампу взамен сгоревшей. Пришлось, правда, потом снова идти к нему и относить сгоревшую лампу, понадобившуюся ему для отчетности. Зато теперь в будке было так ярко, что даже пауки, прятавшиеся в щелях сбитых из деревянных досок стен, были хорошо видны.

— Здравствуй, Вася, — как-то замедленно проговорил Марк вошедшему гостю. — Счас суп готов будет, поешь?

— Я не того, — мотнул головой Ванеев, стаскивая с себя мокрый ватник. — Я газету принес…

— Какую газету? — Марк посмотрел на Васю, и толстые линзы очков увеличили удивление его взгляда.

— Ну помнишь, ты мне про своего Кузьму, попугая говорил?

— Да…

— Ну так тут вот про него и даже про тебя есть! — сказал старик, вытащил из-за пояса брюк свернутую трубочкой газету и подал ее Марку.

Руки у Марка задрожали, он развернул газету.

— На какой странице? — спросил.

— Там, посередке. Она промокла чуть-чуть, так что не порви…

Марк, раскрывая газету, подошел к столику, разложил ее на нем, раскрыл посередке и увидел среди бисера текста фотографию попугая.

— Кузьма! — вырвалось у него. — Где ж это он?..

— Ты почитай, почитай, — говорил Ванеев. — А я пока за супом послежу, чтоб не убежал…

Марк сел на табурет и стал читать. От напряжения болели глаза, болели и слезились. Приходилось приподнимать очки и вытирать слезы рукой.

В статье рассказывалось о каком-то ученом, изучающем возможности попугая и открывшем с помощью этого попугая огромное количество неизвестных раньше стихов неизвестного поэта.

Статья была на весь разворот, и Марк уже терял терпение.

— Где же здесь про меня? — шептал он сам себе. — Где ж тут про меня?

Ванеев сделал шаг к столу, наклонился над разложенной газетой и, ткнул пальцем в какой-то абзац.

— Там где-то.

Марк снова протер рукой глаза, поморгал, наклонился над статьей.

«Со своим первым хозяином и дрессировщиком Марком Ивановым попугай ездил с концертами больше двадцати лет. Птица пользовалась огромным успехом, можно сказать, что знала ее вся страна. И когда началась война против гитлеровской Германии, Марк Иванов с попугаем Кузьмой дали сотни концертов на фронте, в перерывах между боями, в госпиталях. Сами они тоже побывали в госпиталях — оба были тяжело ранены во время выступления. Но потом они все равно вернулись в строй и если б не тверинщина — выступали бы и сегодня. В эти дни Марку Иванову было бы шестьдесят семь. Он умер в тюрьме на глазах у своего попугая от дистрофии и сердечного приступа. Его фамилия заняла свое место в списке миллионов жертв несправедливого, жестокого режима Тверина…» Снова заболели глаза. И заныла переносица, почти продавленная этими тяжелющими очками.

Марк положил очки на стол, рукой схватил свои взъерошенные седые волосы, потянул их до боли. Потом отпустил.

— Слышишь, Вася, пишут, что я умер!.. Вася кивнул, следя за кипевшим супом.

— Но я ведь живой, — сказал Марк. Вася снова кивнул, не глядя на приятеля. Потом сказал: «Живой». Марк чувствовал себя крайне удрученно.

— Ты до конца читал? — спросил он.

— Ага.

— А где они сейчас? А?

— В Ялте…

— В Ялте? — воскликнул взбудораженный старик. — В Крыму? Я хочу его увидеть… Я ведь жив…

Вася обернулся и посмотрел на приятеля с сочувствием.

— Ялта ведь недалеко? — спросил Марк.

— Недалеко, — подтвердил Вася. — Я туда ездил на экскурсию от нашего «Сокола». Часа четыре езды…

— Поеду, — прошептал Марк. — Надо ехать… Не знаешь, когда автобусы есть?

— С утра, наверно. С Судакской автостанции.

— Вася, — Марк подошел к сидевшему у плиты старичку. — Послушай, ты посиди здесь за меня денек! Завтра. А?

Ванеев поднял взгляд на Марка, посмотрел на его затуманенные, неизвестно куда смотрящие глаза.

— У меня же лодочная… Я ж там должен до семи быть.

— А ты Нину свою попроси! Она пусть на лодочной подежурит, а ты здесь! Прошу тебя! Я ж поеду, скажу им, что живой! Может, они что сделают? Может, Кузьму вернут, и я тут по санаториям выступать буду… А? И ты с нами ездить будешь? Подежурь, а?

— Ну… я… так не знаю… — замялся Ванеев. — Надо с Ниной поговорить, я так не знаю…

— Ну так сходи, пожалуйста, поговори! — просил, стоя над Ванеевым, Марк.

— Когда, сейчас? — Вася испуганно оглянулся на мокрое окошко.

— Да, сходи сейчас, а я пока суп разолью по тарелкам.

И Нину позови, вместе поедим… А, Вася?

Ванеев поднялся с табурета. Снял со спинки кровати свой мокрый ватник; ватник был насквозь промокший, и надевать его никак не хотелось, особенно после того, как погрелся он у газовой плиты.

— Надень мой плащ, — говорил Марк, показывая рукой на висевший на гвоздике черный плащ. — Он сухой, я сегодня никуда не выходил!

Вася вздохнул, надел плащ, открыл дверь, сначала выглянул в проем. Обернулся. Сказал: «Ну счас вернусь!» и побежал под дождем к пятиэтажному дому, в котором жил вместе со своей «новобрачной», такой же старухой Ниной.

Марк, забыв о супе, снова сел за стол и смотрел на фотографического чернобелого Кузьму. В глазах стояли слезы, но не из-за напряжения в этот раз, а из-за воспоминаний, нахлынувших куда сильнее, чем этот майский дождь, монотонно шелестящий за окном.

— Завтра увижу… — бормотал Марк. — Завтра его увижу… Поднялся, прихрамывая подошел к двери, выглянул наружу в надежде увидеть бегущего назад Васю Ванеева, но на дворе было тихо, и только дождь монотонил тоскливо. Вернулся к столу. Запершило в горле. Прокашлялся, и тут же старая рана напомнила о себе — закололо в груди, в легком.

Снова закашлялся, но теперь уже с хрипом. Привычный звук сотряс будкусторожку.

Когда Вася Ванеев, договорившись обо всем с Ниной, прибежал назад, чтобы обрадовать приятеля-сторожа, Марк лежал на полу лицом вверх.

Толстые линзы очков увеличивали уставший тусклый взгляд остановившихся глаз. Лицо было бледным и поразительно худым. Одна рука неуклюже лежала на тонкой «лебединой» шее, вторая была откинута в сторону.

Постояв над телом несколько минут, Вася пришел в себя. Присел на табурет, подумал о смерти, до которой не так уж долго осталось и ему. Потом выключил суп. Приподнял газовый баллон, проверяя, много ли еще там газа осталось. Показалось, что много.

«Чего пропадать?» — подумал он и выкрутил вентиль шланга, соединявшего баллон с плитой.

Нести этот довольно тяжелый баллон ему не хотелось, но и оставлять его было грех. Поразмыслив немного, решил Ванеев сначала отнести домой кастрюлю супа, а потом уже вдвоем с Ниной вернуться за баллоном.

Нашел зеленую эмалированную крышку от кастрюли, не от суповой кастрюли, ну да все равно, лишь бы подходила. Взял с крючка над плитой две тряпки, схватил ими горячие ручки кастрюли и, отпихнув ногой дверь, поспешил под дождь.

Глава 27

Дело двигалось к Новому году. Все больше приходило старику Эква-Пырисю поздравительных открыток и телеграмм, посылок и бандеролей, и все меньше серьезных писем.

Банов был этому рад. Не то чтобы не нравилось ему читать эти письма. Просто знал он, что отвечать на них придется Кларе, а Клара, бывшая уже на каком-то месяце беременности, быстро уставала. Хотя надо сказать, что беременность сделала Клару удивительно красивой — обычно худое скуластое лицо округлилось, и что-то доброе и мягко-женское появилось в нем: то ли выражение мольбы или же просто какого-то не очень важного вопроса ко всему окружающему миру, а может быть, было это выражением ожидания ребенка, что тоже само по себе не могло не быть — причиной внутренней и внешней мягкости и доброты, Погода была отменная. Снег искрился под солнечными лучами, снегири красногрудыми комками перелетали с елки на елку или вдруг опускались на простынно-белый снег и шумели себе там, что-то под этим снегом выискивая. Иногда пробегала по снегу от одного дерева к другому рыжая белка.

Кремлевский Мечтатель, казалось, получал в эти дни больше удовольствия от наблюдения природной красоты, чем от распаковки бандеролей и посылок. Хотя пару дней назад три одинаковые по форме, довольно длинные посылки вызвали у старика взрыв удивления и радости. Сразу три лыжные фабрики прислали Кремлевскому Мечтателю по паре добротных лыж в подарок к Новому году. Одна пара лыж пришла от Мукачевской лыжной фабрики, и назывались эти лыжи «Елочка», вторая пара — «Турист» — пришла с Урала, а третья пара вообще из-за границы, и назывались эти лыжи по-иностранному, так что понять, откуда их прислали, ни старик, ни Банов не смогли.

Но зато тут же придумал Кремлевский Мечтатель лыжный праздник, и вот пару дней спустя они втроем, вместе с беременной Кларой пошли на лыжную прогулку.

Шли, не спешили. Первым прокладывал неглубокую лыжню Банов, за ним шла на лыжах Клара, а уж позади всех не спеша Кремлевский Мечтатель.

Гуляли они часа два и проложили неплохую прогулочную лыжню по Подкремлевским лугам с подъемами и спусками с холмов и приятными проходами между близко растущими елочками.

— Теперь будем через день прогуливаться! — сказал, отдышавшись, покрасневший и румяный от мороза старик.

Отогрелись у костра, поставили лыжи возле его, Эква-Пырися, шалашика. И стали солдата ждать с обедом.

Потом обедали с аппетитом, и, конечно, из-за скудности разделенного на три части обеда, все трое остались немножко голодными.

— Надо что-то придумать, — сказал старик и посмотрел на ожидавшего окончания обеда Васю.

— Ничего нельзя, — развел руками Вася. — Я ж говорил, повар-азербайджанец, он лишнюю котлету никому не даст, выбросит, а не даст!

— Да? — сказал задумчиво старик. — Но тут дело серьезное. Вот товарищ Клара скоро матерью станет, а будущая мать должна быть сытой и здоровой, иначе придет на смену нам слабое, хилое поколение, так ведь, товарищ Банов?

— Ага, — сказал Банов.

— Может, рапорт написать? — предложила Клара, решив, что не дело это, когда в общем-то ее проблема решается без ее участия.

— Рапорт? — переспросил старик. Подумал пару минут.

Потом, обернувшись к ней, сказал: — Не рапорт, а заявление! Именно заявление под моей подписью… на имя коменданта Кремля… Как сейчас коменданта Кремля звать? — обернулся старик к солдату.

Солдат пожал плечами.

— Ну ладно, просто на коменданта Кремля… А ну-ка, товарищ Банов, дай-ка мне письменную доску и принадлежности.

И, отложив недоеденную перловую кашу с тефтелями, положил старик себе на колени письменную доску и стал писать на листке бумаги заявление.

— Так, «Коменданту Кремля, заявление, — диктовал сам себе Эква-Пырись. — Убедительно прошу вас увеличить размер посудочного судка в связи с тем, что отпускаемой мне ежедневно порции явно не хватает для энергичной умственной деятельности. Должен сказать, что, исходя из моих наблюдений, размер посудочного судка должен быть увеличен как минимум в два, а лучше — в три раза. С партийным приветом, В. И. Эква-Пырись».

— Вот, — старик взял написанное заявление в руки, перечитал и подал его солдату. — Отдашь непосредственному начальнику!

— Так точно, — сказал солдат. — Подождем, посмотрим, — сказал Эква-Пырись Кларе и Банову. — Не могут они мое заявление без ответа оставить!

Солдат ушел. Дел больше на вечер у старика, Банова и Клары не было. И уселись они на расстеленных двух шинелях у костра в домино играть.

А сверху незаметно подкрадывался зимний вечер, и неподвижный воздух охотно растворял в себе теплое дыхание трех игроков.

Глава 28

Улицы Москвы были засыпаны опавшей листвой. Желтый ковер покрывал тротуары. Ночами лунный свет отражался в тысячах окон и, отраженный, падал вниз, придавая засыпанным улицам неземной сказочный цвет. Проезжали машины по дороге, проходили люди, и вместо звука шагов, вместо урчания мотора слышен был лишь шорох листьев, шорох сухих осенних листьев.

Осень в Москве стояла сухая: ни дождей, ни туманов. И небо над городом было чистое и белесое. И в природе, и в городе царило спокойствие.

Рано утром, когда поезд только въезжал в пределы Москвы, Добрынин не мог не заметить этого спокойствия, этого согласия природных и человеческих сил. Он стоял в тамбуре вагона у двери и смотрел в окно, наслаждаясь железной музыкой колес. Эта музыка своей постоянностью и приятной монотонностью заставляла Добрынина думать о вечном, о бесконечном. И он думал о своей стране, думал о ней с любовью, как можно думать о женщине. Думал и о том, что сама Родина во многом похожа на женщину. И не из-за плакатного «Родина-мать». Совсем нет. Что-то другое было в Советской стране от женщины. Может быть, правда, только от советской женщины. Какая-то беспрекословность и, может быть, непредсказуемость в хорошем смысле. Если думать проще — то была у Родины загадка, манящая и непонятная загадка, которая всю жизнь держит человека, любящего человека, в восторженном напряжений. Вот и сейчас Добрынину было приятно и радостно думать об этой загадке, и думал он о ней не для того, чтобы попытаться ее разгадать. Нет. Не было в нем этого глупого рвения молодости, пытающейся все расставить на свои места, расшифровать все шифрограммы жизни.

На вокзале Павла Добрынина встретил незнакомый человек в длинном темносинем пальто и шляпе.

Наверно, выглядел Добрынин немного странно, чем и привлек внимание посланного встречать его ответраба: зеленый выцветший вещмешок, конечно, не подходил к синему аккуратному костюму.

— Вы товарищ Добрынин? — спросил этот высокий мужчина в шляпе.

— Да.

— Мне приказано отвезти вас в Кремль. Вас ждут.

Не задавая никаких вопросов, Добрынин пошел за ответрабом, сел у вокзала в черную легковую машину, и помчались мимо машины улицы и переулки Москвы, пока не выкатилась она на Красную площадь и не въехала в ворота Кремля.

— Ну вот, приехали, — сказал, так и не представившись, ответраб.

— А где я… где найти товарища Свинягина? — спросил, оглядываясь по сторонам, народный контролер.

— А зачем вам Свинягин? — удивился ответраб. — Вас же генерал-лейтенант Волчанов ждет.

— Да? — вырвалось у Добрынина.

Конечно, он хотел встретиться со своим старинным другом Волчановым, но думал, что произойдет это как-то между делом, ведь радиограмма была подписана Свинягиным. И вот, оказывается, ждет его здесь, в Кремле, не Свинягин, а как раз его старый добрый друг.

— Сейчас я вас отведу, — сказал ответраб. — Секундочку подождите!

Ответраб давал какие-то указания шоферу, а Добрынин послушно стоял с другой стороны машины. Стоял и ждал.

Вскоре ответраб окликнул его, и пошли они к знакомому Добрынину по прошлым приездам в Кремль желтому несколькоэтажному зданию, где он часто пил чай и разговаривал с товарищем Твериным.

«Наверно, Волчанов теперь рядом с Твериным сидит, — подумал народный контролер. — Генерал-лейтенант все-таки!» Зашли в служебный торцевой вход. Там постовой милиционер попросил показать вещмешок. Он рылся в нем не глядя, а просто ощупывая содержимое, и вдруг лицо его изменилось, и он нажал на черную кнопку на столе. Сразу прибежал еще один милиционер, постарше и суровее. Они вдвоем пристально посмотрели на Добрынина. Ответраб стоял в стороне.

— У вас с собой есть оружие? — с угрозой в голосе спросил пришедший позже милиционер.

— Да, — удивленно пожал плечами Добрынин. — Револьвер. Мне его товарищ Тверин подарил.

Милиционеры, вытащив из вещмешка револьвер, стали рассматривать его внимательно, читали выгравированную на вороненой стали надпись.

А Добрынин улыбнулся вдруг, вспомнив, как много лет назад вошел в эти двери впервые и стоявший на посту милиционер не мог понять, почему в его вещах находился топор. «Интересно, где теперь этот топор?» — подумал Добрынин. Попытался вспомнить, но не смог.

— Револьвер заберете, когда будете выходить, —сказал наконец старший милиционер.

Поднялись по ступенькам. Добрынин помнил, что товарищ Тверин сидел на третьем этаже, но сейчас они поднялись на второй и шли по длинному коридору, устеленному красной ковровой дорожкой.

Добрынин, вспомнив свои прошлые приезды, остановился вдруг, втянул носом воздух. Ответраб тоже остановился, оглянулся на народного контролера.

— Здесь раньше лошадьми пахло, — сказал ответрабу Добрынин. — Не здесь, на третьем этаже… Маршал… как его?…

Добрынин напрягся, но фамилию маршала вспомнить не смог.

Ответраб на ходу пожал плечами и посмотрел на Добрынина с некоторым недоверием.

— А кремлевские конюшни еще есть? — спросил вдруг Добрынин, пытаясь по-другому вытянуть из своей памяти фамилию маршала.

— Конюшни? — удивился ответраб. — Нет, нет здесь конюшен. Это ж не колхоз!..

После этого Добрынин замолчал. Остановились у последней двери по коридору. Ответ-раб стукнул в нее два раза.

— Да! — донеслось изнутри.

— Идите! — сказал ответраб.

Добрынин зашел и остановился. Кабинет был не маленький, но и не очень большой — чем-то даже напоминал его кабинет на спиртозаводе.

За письменным столом сидел — Добрынин сразу его узнал — постаревший Волчанов. Он был в штатском и выглядел очень по-домашнему. Наверно, потому, что его черный костюм был плохо выглажен.

— Господи! — воскликнул Волчанов, поднимаясь.Паша!

Добрынин подошел. Они обнялись через, стол, и оба тяжело вздохнули.

— Ну садись! — сказал хозяин.

— Ты уже генерал, и вот теперь здесь сидишь, — Добрынин осмотрел кабинет оценивающим взглядом. — На повышении!

— Та-а! — Волчанов махнул рукой. — Здесь я сижу временно. Пока мой флигелек перестраивают. Понимаешь, неделю назад оползень случился, и под моей комнатой — провал. Сейф с документами просто под землю провалился. Еще не знаю, как отчитываться буду. А все потому, что понарыли эти придурки тут под Кремлем! Да садись ты!

Добрынин сел по другую сторону стола.

— Я думал, меня Свинягии вызвал, — сказал он. — А тут мне говорят, что ты. Я так обрадовался…

— А, Свинягин он и есть Свинягин! — махнул рукой Волчанов. — Это я просто для порядка радиограмму так подписал, чтоб не суетились там твои, а то б черт его знает — везли бы тебя на машине с охраной до самой Москвы.

— Так, значит, это не для работы… — понял Павел.

— Нет, — ответил Волчанов. — А вообще-то ты не радуйся! Новости ведь хреновые…

— А что? — испугался Добрынин.

— Старик умер, — понизив голос, сказал хозяин кабинета.

— Старик? — переспросил народный контролер. — Какой старик?

— Товарищ Тверин…

— Да?! — вырвалось у Добрынина, и тут же он почувствовал, как что-то онемело внутри. — Тверин? Волчанов кивнул.

Добрынин смотрел на своего старого друга, на проседь в его волосах, на глубокие морщины на широком лбу, на мешки под глазами. Смотрел и думал, что все они теперь — старики. Думал, что и после смерти любого из них кто-нибудь скажет кому-нибудь: «Слышал, старик умер!» — Ну вот я тебя и вызвал, — заговорил Волчанов. — Ты ведь любил его, да и он тебя… Какой он там ни был, а все-таки друг… Еще официального сообщения не было, но похороны готовятся. Если не против — будем вдвоем венок нести. А?

— Ага, — сказал Добрынин.

— Ты знаешь, тут так много изменилось… новые люди, новые правила…

— Да, я заметил…

— Старик тебя перед смертью вспоминал, — Волчанов выжидательно посмотрел на друга. — Просил передать тебе какие-то там вещицы, на память. Знал, что умирает… Знаешь, у нас тут на этаже буфет есть, пошли чаю выпьем!

— А помнишь, — вдруг сказал Добрынин, — раньше чай прямо в кабинет к тебе приносили? Помнишь?

Почему-то это воспоминание мгновенной молнией осветило настроение народного контролера, и он улыбнулся мягко, по-детски.

— Да, — Волчанов кивнул. — Приносили… Ну что, пошли в буфет?

Буфет был действительно совсем рядом — через кабинет. Никакой вывески на двери не было, но запах говорил за себя.

Волчанов и Добрынин зашли, стали в очередь.

Добрынин с интересом рассматривал людей: и стоявших в очереди, и тех, кто уже ел за маленькими квадратными столиками. Среди всех этих людей был только один военный, да и то в звании капитана.

У прилавка возник вдруг шум — пожилой мужчина, наверно, важный кремлевский работник, третий раз пересчитывал полученную от буфетчика сдачу.

— Ну, сколько? Тридцать восемь? — победоносно спросил он. — А должно быть сорок две!

Буфетчик, высокий мужчина в белом, завязанном на спине халате и поварском колпаке, долго извинялся.

Наконец подошла их очередь.

— Два чая с двойным сахаром и два бутерброда с копченым салом, — заказал Волчанов.

Добрынин стоял рядом и смотрел, как его старый друг отсчитывает в ладони копейки. Смотрел и чувствовал себя как-то странно. До сих пор ощущал он некоторое презрение к деньгам и к необходимости их использовать для продолжения жизни. И здесь он тоже увидел в этом отсчитывании мелочи, в пристальном взгляде буфетчика, который, казалось, тоже считал мелочь в ладони Волчанова, нечто постыдное, нечто унижающее человеческое достоинство.

Уже когда они сели за столик и расколачивали в стаканах сахар, Добрынин не вытерпел и сказал Волчанову о своем отношении к деньгам, и особенно к копейкам.

— Ну, брат, знаешь, — задумчиво ответил Волчанов. — Копейка копейке рознь. Эти-то копейки, — и он опустил руку и потряс правый наружный карман своего пиджака, из-за чего раздался звон мелочи, — они и называются: кремлевские копейки. Такие и отсчитывать не стыдно: что там стакан чая — копейка, сахар — еще одна копейка, хлеб с салом — три копейки. Где ты сейчас за такую цену поешь?

Добрынин пожал плечами. В принципе, этот вопрос его не интересовал. Просто выразил он свое отношение вообще к деньгам, к любым деньгам, но, видно, не понял его Волчанов.

— А когда похороны? — перешел на шепот Добрынин, решив сменить тему.

— Завтра.

— Завтра? — удивился народный контролер. — И еще не было сообщения?

— Завтра с утра будет, в шесть часов. Понимаешь, если заранее сообщить — десятки тысяч людей поедут сюда, придется Москву перекрывать, оцепление, войска вводить. Масса трудностей. А так все пройдет спокойно и организованно.

— А где хоронить будут?

— Хоронить-то ясно где — под Кремлевской стеной. Выносить будут через Спасские ворота, потом процессия по Горького пройдет до Белорусского вокзала, там круг, развернется и назад к Кремлю. Так ЦК решил.

Добрынин посмотрел на друга с явно прочитываемым во взгляде недоумением.

— Да ничего, прогуляемся. Движения машин не будет, — ответил на взгляд Добрынина Волчанов. — В одиннадцать начало, в три — официальные поминки.

После буфета вернулись во временный кабинет Волчанова. Волчанов перезвонил кому-то, уточнил детали похорон.

Потом Добрынину предложил прогуляться по Москве.

Добрынин с радостью согласился.

Волчанов переоделся в свою генеральскую форму, причесал волосы, и они пошли.

Гуляли до вечера. Под ногами шуршали желто-красные листья.

Город был удивительно красив, и люди, с уважением оглядывавшиеся на генерала Волчанова, были тоже красивы.

Ходили, разговаривали. Остановились на минутку у памятника Пушкину.

— Читал? — спросил Волчанов, кивнув на бронзового поэта, — Нет, — признался Добрынин.

— Почитай, почитай! — посоветовал генерал Волчанов. — Хорошо писал!

Зашли перекусить в блинную. Взяли блинов со сметаной и сахаром. Долго с удовольствием жевали.

— Помнишь ту кожаную книгу? — спросил Волчанов. — Очень интересная штука оказалась. Пришлось даже перевод размножить для всех членов ЦК. Я сначала, помню, удивился. Думаю, зачем членам ЦК этот северный бред? А потом перечитал перевод пару раз и, знаешь, увидел, что есть там смысл какой-то. Есть там скрытый смысл. Но книгу у нас потом забрали и передали в какой-то сверхсекретный отдел для дальнейшей дешифровки.

— И о чем книга была? — поинтересовался Добрынин.

— О какой-то птице. Запутанно довольно, но смысл был в том, что всенародное счастье наступит в стране, ведь это черт его знает когда было, в общем, счастье наступит, когда одна птица умрет.

— Птица?

— Ну да, птица, которая руководит… что-то в этом роде. Если хочешь, я тебе копию перевода дам, у меня несколько осталось.

— Хорошо, — Добрынин кивнул.

Думать о птице ему не хотелось. Мысли были заняты товарищем Твериным. Вспомнил Добрынин рассказ «Ленин и Тверин», вспомнил и еще больше загрустил, ведь теперь оба они были мертвы, и неясно было, кто будет дело до конца доводить.

— Ночевать где будешь? — спросил Волчанов.

— Да, пожалуй, к Марии Игнатьевне поеду, а то как-то неудобно. Не видел ее столько и не писал…

— Не надо туда, — сказал вдруг Волчанов. — Она там больше не живет.

— Как? Почему? — Добрынин удивленно посмотрел на Друга.

— В Кустанай выслали три года назад… — Волчанов вздохнул и продолжил: — Слишком часто тебе изменяла. Вот оформили ей служебный развод и выслали. Так что теперь она тебе — никто. Григорий, сын твой, еще живет там…

Озадаченный Добрынин несколько минут мысленно пережевывал новость.

Жалко ему было Марию Игнатьевну. Ну и что, думал он, что изменяла она? Она ведь не настоящей женой была, а служебной! Да и то — столько лет порознь! Сколько дней вместе пробыли — по пальцам пересчитать можно. И вдруг мысли его сами собой перескочили на настоящую его жену — Маняшу. Вспомнил он ее. Вспомнил, и поникла голова.

— Ты чего? — спросил друга Волчанов.

— Да так, — Добрынин вздохнул. — Ты не знаешь, что с моими? С Манящей, с детьми?

Теперь Волчанов о чем-то задумался.

— Пошли назад, в Кремль. У меня в кабинете переночуем, — сказал он. — Да и попробуем про твоих узнать. А?

Осенняя вечереющая Москва, украшенная еще больше золотом уличных фонарей и светом троллейбусных фар, шумела радостно, наполненная жизнью и верой в будущее. Москва еще не знала о смерти Тверина. Москва будто бы еще жила прошлым.

Вернувшись в кабинет, Волчанов стоя набрал телефонный номер. Потом присел.

Добрынин тоже присел и смотрел не мигая на черный аппарат.

— Да? Полковник Омельченко? Тут такое дело… нужна папка семьи Добрыниных… по индексу: Добрынин Павел Александрович, народный контролер с…

— Тысяча девятьсот двадцать восьмого, — подсказал Павел.

Волчанов повторил в трубку.

— Я у себя… — сказал он потом. — Да, и ночевать здесь буду. Кстати, ты сегодня домой идешь? Да? Можно будет У тебя на ночь матрац с одеялом взять, ко мне старинный друг приехал? Ну добро, не забуду?

Опустив трубку, Волчанов посмотрел на Добрынина, и взгляд его был чист и светел.

— Порядок, — сказал он. — Через полчасика узнаем, что там с твоими, где они там…

Чтобы не ждать без дела, сходили друзья на четвертый этаж в дежурный ночной буфет. Выпили по чаю с двойным сахаром, съели по бутерброду с докторской колбасой. Когда вернулись — увидели у кабинета ожидавшего их с папкой в руках молоденького офицера.

Когда подошли, офицер вытянулся в струну и отдал честь генералу Волчанову.

Тот похлопал его по плечу, взял папку, и зашли они с Добрыниным внутрь. Снова сели по разные стороны письменного стола.

Волчанов развязал тесемочки, раскрыл папку. Полистал документы, потом оживился, вытащил несколько скрепленных листков и стал внимательно их изучать.

Добрынин из-за любопытства приподнялся, хотел перегнуться и заглянуть в эти бумаги.

— Ты извини, Паша, — остановил его Волчанов. — Понимаешь, эти документы только для служебного пользования. Тут уж порядок такой, ничего не поделаешь. Но все, что надо, я тебе вслух прочитаю. Добро?

— Ну, раз порядок… — Добрынин развел руками.

Он сидел и терпеливо ждал. Минут через пятнадцать Волчанов отвлекся от бумаг.

Лицо его было серьезным.

— В общем, — заговорил он немного замедленно, словно подбирал слова, — Маняша твоя умерла… От болезни. Похоронена там же, в Крошкино. Кавалер ордена Ленина, и вот медалей у нее много было… Петр, младший твой, в войну погиб… геройски. Ну а Дарья жива, живет в Киеве. Замужем, трое детей. Муж — инженермостостроитель, а сама Дарья — учительницей в школе. Вот так…

— Слушай, Тимоха, — проговорил упавшим голосом Добрынин. — У тебя тут выпить есть?

— Нет, не разрешают здесь, — сказал Волчанов. — Нам не разрешают, военным…

— Жаль, — Добрынин прикусил губу. — У меня в вещмешке есть фляга, но вещмешок милиционер забрал утром… на входе…

— А-а, — выдохнул Волчанов, — это не проблема! Сейчас!

И он позвонил на милицейский пост, приказал срочно принести ему находящийся у них вещмешок товарища Добрынина.

Народный контролер оторопелон никогда не слышал, чтобы Волчанов так громко и строго кричал на кого-нибудь, как он кричал в этот момент на дежурного милиционера.

Через минуту бледный милиционер занес вещмешок и тут же убежал как-то совершенно не по-военному. Не попрощавшись, не отдав чести.

— Ну, доставай! — Волчанов кивнул Добрынину на мешок.

Пока пили, поминая друзей, Ваплахова, товарища Тве-рина, зашел на минутку полковник Омельченко — принес скрученный и перевязанный бечевкой матрац и повоенному свернутое в «сосиску» зеленое одеяло.

На следующий день с шести утра тысячи репродукторов разносили по Москве тяжелую классическую музыку, прерываемую каждые десять минут официальным сообщением о смерти товарища Тверина.

Когда Добрынин проснулся, услышав эту музыку, Волчанова в кабинете не было. Его матрац и одеяло были уже скручены и лежали в углу.

Добрынин оделся, выпил воды из графина, стоявшего на подоконнике. Выглянул на улицу.

Окна кабинета выходили на Красную площадь. Добрынин увидел, как два десятка дворников под надзором милиционеров сметают с булыжника площади опавшие листья, собирают их в кучи и, полив бензином из канистр, поджигают.

Пришел Волчанов. Он выглядел свежим и бодрым. Одет был в штатское.

— Ну как, выспался? — спросил он Павла.

— Да.

— А я сходил венок нам выбрал. Знаешь, всегда в таких случаях лучше раньше прийти. А то я как-то задержался, кого-то из секретарей хоронили мы тогда, пришел за венком, а там уже только один оставался «От коллектива Второго московского мясокомбината». Так неприятно в душе было. Вот, думал, смотрят на меня люди на улице и думают — мясник идет! Форму ведь нельзя надевать.

— Почему? — спросил Добрынин, скручивая свой матрац.

— Это если закрытые похороны, если кто из наших умер, то можно, а если правительственные — черный костюм и галстук. Порядок такой…

Добрынин понимающе кивнул.

Завтракали они в дежурном буфете на четвертом этаже. Очереди там не было. Сонный буфетчик три раза переспрашивал Волчанова насчет заказанных яиц.

— Так в крутую или в мешочек? — голос его был сиплым.

— В мешочек! Сколько можно говорить! — рыкнул Волчанов.

Буфетчик кивнул и нырнул в подсобку, где стояла плита.

— Ну а какой ты венок выбрал? — спросил Добрынин, размешивая сахар в чае.

— «От рабочего класса Ленинского района Москвы». Красивый, еловые ветки и розы. Раньше таких не делали.

К одиннадцати часам Красная площадь была почищена и помыта. Дворники уже ушли, остались только милиционеры, стоявшие через каждые десять метров.

Печальная классическая музыка продолжала литься из репродукторов. Внутри Кремля сформировалась траурная колонна. В первых ее рядах стояли. Держа венок, Волчанов и Добрынин.

Подъехал военный тягач с орудийным лафетом, стал впереди колонны.

Какие-то люди в штатском суетились, бегали мимо. Венок показался Добрынину тяжеловатым. Суетливые люди подбежали к лафету, накрыли его красным ковром. Потом поднесли к лафету гроб, установили его ровненько на красном ковре.

Добрынин поднялся на цыпочки, пытаясь рассмотреть лицо лежавшего в гробу.

Лица не увидел. Но длинная седая бородка, торчавшая вверх, сразу бросилась в глаза.

Загудел мотор военного тягача. Добрынин приготовился, посмотрел на Волчанова. «Жизнь уходит, — подумал он. — И люди уходят за ней следом. Вот уже и товарищ Тверин ушел. Маняша, Петька на фронте погиб… Один Волчанов из старых друзей остался…» — Приготовиться! — раздался командный голос, и колонна подтянулась, подровнялась. Медленно тронулся тягач. Вышли из Кремля.

Репродукторы вдруг замолкли, а после минутной паузы знакомый голос Левитана стал читать скорбные строки официального прощания народа со своим руководителем.

Справа и позади остался музей Ленина. Вышли на Горького.

Улица была оцеплена — живой изгородью плечом к плечу стояли вдоль проезжей части милиционеры. За их спинами колыхалось человеческое море, тысячи лиц со слезами в глазах.

Левая рука у Добрынина затекла, и он попросил вполголоса Волчанова поменяться местами.

— Терпи, — сказал Волчанов. — Ради него терпи, — он указал взглядом на ехавший впереди на лафете гроб. — Нельзя на ходу нарушать порядок.

Добрынин кивнул и посильнее схватился левой рукой за необструганную доску конструкции венка.

«Надо терпеть, — думал он, словно убеждая себя. — Он ведь сколько терпел! Сколько он терпел!» И вспомнилось Добрынину, как жаловался ему товарищ Тверин на свою жизнь, на все эти ПНП и ПСВ, вспомнилось народному контролеру, как радовался Тверин каждой мелочи, как ценил дружбу, как хотел пойти в «Центральный» гастроном и купить себе пачку печенья «На посту». Хотел и не смог, потому что не отпустили его из Кремля. И тут вдруг заметил Добрынин, что проходят они как раз мимо этого гастронома. И сперло у него дыхание из-за внезапно пробудившегося волнения. Новые воспоминания хлынули, и выплыла из далекого прошлого картинка: он на белом коне едет по этой улице с мотоциклетным эскортом. Коня зовут Григорий, красивый, сильный конь. И вот он верхом по этой улице и тут впервые в своей жизни видит этот гастроном и бьет коня в правый бок, бьет что есть силы — так ему хочется заехать прямо на коне в открытые широкие стеклянные двери этого магазина. Но не слушается конь его, идет себе за едущей впереди машиной…

— Ногу смени, слышь, ногу смени! — донесся шепот Волчанова.

Добрынин словно очнулся от сна, быстро сообразил, сменил ногу.

Ярко светило красноватое осеннее солнце.

Длинная черная процессия медленно плыла к Белорусскому вокзалу.

Голос Левитана, сильный, громкий, льющийся из тысяч репродукторов, казался голосом самой Москвы, наполненной скорбью и горем. Иногда Добрынину казалось, что булыжник дрожит под его ногами из-за этого голоса. И не нужно было разбирать слова, чтобы понять, чтобы осознать произошедшую трагедию.

Возле Белорусского вокзала процессия сделала круг и тронулась в обратном направлении.

К Кремлю подошли около часа. Там, под Кремлевской стеной, стоял военный оркестр.

Военный тягач остановился слева от Мавзолея.

Левитан вдруг замолчал. В городе стало до ужаса тихо. И вот в эту напряженную тишину врезался многократный стук сапог о булыжник площади: траурным маршем прошли мимо лафета курсанты Московского ракетного училища.

Добрынин осторожно оглянулся по сторонам и незаметно подсунул правую руку под левую, уже онемевшую. Подсунул и перехватил доску.

Тем временем, после траурного марша, люди в черных костюмах, все статные, почти двухметрового роста, сняли гроб с лафета и опустили его на траву.

Внезапно подул ветерок, и в воздухе приятно запахло горелой листвой, запахло поздней осенью.

Добрынин чувствовал себя удивительно уставшим. Взгляд его не отрывался от Кремлевских башенных часов.

Заиграл военный оркестр, и сразу стало как-то веселее, несмотря на мрачность звучавшей музыки.

Добрынин увидел, как люди в черных костюмах закрыли гроб крышкой, подсунули под гроб толстые веревки, подняли, перенесли чуть ближе к стене, где между двумя елками была выкопана могила, и стали осторожно, медленно опускать его вниз.

Из-за елок показалось множество людей в таких же черных костюмах, но эти люди были среднего роста и все худые, словно родственники.

— ЦК! — наклонившись к народному контролеру, шепнул Волчанов, указав на них взглядом.

Кто-то поднес к куче выкопанной земли несколько лопат.

Люди из ЦК приблизились, каждый брал лопату земли и бросал в могилу, потом отходил за елки. Это все длилось удивительно долго. Уже над могилой вырос желтоватый песочно-земляной холмик, а люди из ЦК все подходили и соскребали с травяной поверхности какую-то земляную осыпь — лишь бы бросить еще немного на могильный холм. Оставалось, должно быть, еще человек пять в этой странной очереди, когда стало ясно, что больше соскребать с травы нечего. И тут, к удивлению Добрынина, появился на мгновение у могилы человек с ведром, полным земли. Он высыпал землю и тут же юркнул за деревья, а оставшиеся пять членов ЦК закончили свою миссию, перебросив землю на могильный холм.

— Ну все, сейчас кончится, — прошептал Волчанов уставшим голосом.

Траурная колонна с венками действительно зашевелилась и поползла к могиле, но, пройдя мимо нее, задержалась у самой Кремлевской стены.

И тут Добрынин увидел, что венки выстраивают на земле прямо под стеной.

Минуты через три Волчанов и Добрынин прислонили к стене свой венок и пошли по узенькой тропинке к следующим воротам.

Когда зашли в Кремль, Волчанов с облегчением вздохнул.

— Ну что, хочешь на поминки? — он посмотрел на Добрынина.

Павел пожал плечами.

— Давай лучше в буфете посидим, — сказал Волчанов. — Помянем его сами. Я этих официальных поминок не выношу… — Тут Волчанов перешел на шепот. — Завели тут новый порядок. Представляешь, каждый член ЦК речь об умершем говорит… Да еще не короткую, как раньше было… — И тут генерал развел руками. — Ты бы их послушал! Они, кто бы ни умер здесь, и орлом его назовут, и медведем, и богатырем, ушедшим в другую страну… Чудно! Оно сначала и интересно было, все думал — кто им эти речи пишет, но теперь все так приелось, ведь одно и то же каждый раз, одно и то же…

— Ну, давай в буфет, — согласился Добрынин. В буфете второго этажа никого не было. Буфетчик даже удивился, увидев их. Видно, думал, что все на поминки пойдут в Георгиевский зал.

— По двести водки, — заказывал Волчанов. — Два салата из капусты, бутерброды с салом, шесть штук, и бутылку лимонада…

Сели за столик у окна.

— Ну что, помянем? — Волчанов взял в руки стакан.

Помянули. Закусили бутербродами с салом. Волчанов сходил, взял еще водки, но уже по сто.

— Жалко старика, — просипел, держа стакан в руке, Волчанов. — Надо будет его жену из тюрьмы выпустить… Нехорошо, даже на похороны не попала…

— А чего она в тюрьме? — удивился Добрынин, и тут вспомнил он, что сам Тверин ему как-то об этом говорил, но ведь это было давно!

— Да по глупости, я уже не помню, чего она села… Старик так переживал все время, я ему уже сколько раз говорил — подпиши амнистию, и пусть она выйдет — никто, говорил, и не подумает, что ты ради своей жены амнистию объявил. А он: «Никто не подумает, но я ведь коммунист, как я потом на себя в зеркало смотреть буду, даже если никто и не узнает!» Упертый был, как… — и тут Волчанов не договорил, вспомнив, должно быть, что о покойниках плохо не говорят.

— Да, — Добрынин кивнул. — Надо выпустить…

— Теперь уж выпустят без всякой амнистии. Мне и так кажется, что она лишнего пересидела, но сам понимаешь, сначала война, потом восстановление… никому до нее дела не было… Сейчас посидим, а потом я тебе одну штуку покажу. Сюрприз, так сказать…

И Волчанов посмотрел вдруг на друга с хитрецой во взгляде.

— Тебе понравится, — добавил он.

Добрынин ел салат и думал о справедливости. Возникло в нем в этот момент сомнение в том, что справедливость в основном существует. Думал он о том, что и сам не был на похоронах Маняши, и даже не знал о ее смерти. Думал о жене Тверина, тоже не приехавшей из тюрьмы на похороны мужа. Понимал Добрынин, что неправильно это. Понимал и поэтому сомневался.

— Ты чего? — спросил Волчанов. — Еще, может, по сто, да и пойдем?

Добрынин кивнул.

Выпили еще по сто. В этот раз за здравие всех живых родственников. Настроение из-за этого тоста у Добрынина улучшилось, подумал он о своей дочери Дарье, живущей теперь со своей семьей в Киеве.

— Ты мне адрес ее дашь? — спросил он Волчанова. Волчанов сразу понял, о ком его друг спрашивает.

— Ладно, дам, — пообещал он.

Подошел к ним вдруг буфетчик, улыбаясь наклонился, прошептал что-то на ухо Волчанову. Генерал тоже улыбнулся.

— Давай два! — сказал он.

Буфетчик ушел в подсобку и через минуту вынес оттуда два бумажных килограммовых пакета желтых спелых груш.

— Пошли! — скомандовал Волчанов народному контролеру.

Сели в кабинете за стол.

— Я груши страшно люблю, — признался Волчанов. — С самого детства. Сколько я, помню, их ел. До отвала! Ну давай, наедимся от души!

Добрынин особых чувств к грушам не питал, но решил друга поддержать. И даже понравилось это Добрынину, не сами груши, а то, что ели они фрукты молча, а значит, была у народного контролера возможность думать о жизни.

Минут двадцать они ели груши, пока не наелись досыта. Лежала теперь на столе одна-единственная желтобокая Бэра, но ни у Волчанова, ни у Добрынина не было ни сил есть, ни желания.

Добрынин чувствовал шевеление в животе и боялся, как бы его не стошнило после такого количества фруктов.

Волчанов икнул, отвернулся. Посмотрел на телефон. Рука его медленно сняла трубку. Набрал номер.

— Пост? — спросил он. — Кто? Это ты вчера вечером на посту был? Нет? А кто? Сержант Павлюк? Ты разыщи его мне, и пусть сейчас же придет сюда! Ясно?

Положил трубку и снова икнул.

Минуты через две в дверь постучали., Зашел тот вчерашний милиционер, который приносил вещмешок. Испуганно посмотрел на Добрынина, потом доложился Волчанову: «Сержант Павлюк по вашему приказанию прибыл!» — Ты вот что, — заговорил неожиданно мягко генерал Волчанов. — Ты эту грушу возьми, — он показал на спелую Бэру указательным пальцем правой руки. — Я там на тебя вечером вчера по телефону накричал… Ты ничего такого не думай, я на всех кричу. Не обижаешься?

— Никак нет!рявкнул сержант Павлюк.

— Ну хорошо. Бери грушу и иди!

Когда милиционер ушел, Волчанов поднялся из-за стола, достал из шкафа военную форму и переоделся.

— Пойдем, я тебе кое-что покажу, — сказал он с устало-довольной улыбкой на лице. — Помнишь, я тебе сюрприз обещал?

В Кремле было тихо и безлюдно. Ранний осенний вечер сгущал сумерки, и уже вылупились из потемневшего неба некоторые звезды.

После такого громкого, заполненного классической музыкой и скорбным голосом Левитана дня вечерняя тишина казалась какой-то нездешней, словно и не по Кремлю шли они, а по дикому, отдаленному от человеческого жилья лесу.

— Эти, на поминках, еще, наверно, выступают, никто и стопки не выпьет… О, уже почти пришли!

Впереди среди синих кремлевских елок показался невзрачный одноэтажный домик-сторожка. Краска с деревянной двери облупилась, окна были забиты фанерой.

Добрынин удивленно оглянулся на Волчанова, но тот только усмехнулся в очередной раз. Потом достал из кармана кителя ключ, открыл двери.

Вошли. Домик оказался вовсе и не домиком, а входом в подвал: сразу за облупленной дверью начинались аккуратные бетонные ступеньки вниз, и оттуда, из еще не видимого низа, шел непривычный восходящий свет, заставлявший каждую нижнюю ступеньку отбрасывать тень на внутренней стороне двери и потолке. Странное ощущение возникло в Добрынине, словно была это не реальность, а сон.

— Ну пошли, — поторопил его, оглянувшись, Волчанов. — Пошли!

Добрынин спускался вниз навстречу свету по чистеньким бетонным ступенькам, вслед за другом, и вдруг, когда ступеньки кончились, под его ногами поплыла красная с черными краями ковровая дорожка.

От неожиданности Добрынин снова остановился, стало ему неудобно из-за чистоты этой дорожки, он посмотрел назад, думая, что где-то там должен быть половик,, о который можно вытереть ботинки, ведь мало ли на них грязи и пыли. Но никакого половика сзади не было. Дорожка начиналась там, где кончалась, уходила в бетон последняя ступенька.

— Павлуша! — окликнул Волчанов. — Ну что ты? Устал?

— Иду, — бормотнул Добрынин и поспешил к ожидавшему его впереди генералу.

Минуты через три они вошли в узкий длинный зал с блестящими черными стенами. Волчанов остановился.

— Ну как? — спросил он.

Добрынин оглянулся по сторонам, но ничего понять не мог.

— Что как? — переспросил он.

Генерал взял Добрынина под руку и подвел вплотную к черной стене, и тут народный контролер увидел бесконечные, выбитые в черном граните имена и фамилии. Он прищурился.

— Мое детище, — сказал с гордостью в голосе Волчанов. — Пятнадцать лет строили… Здесь десятки тысяч фамилий героев, создававших нашу страну. Военные, инженеры, писатели… Пойдем, я тебе тут покажу! Здесь гранитная стена для каждой буквы алфавита… шестнадцать залов. Пойдем в следующий…

Следующий зал был таким же, как и первый. Волчанов решительно подвел Добрынина к середине левой стены и дотронулся указательным пальцем правой руки до какой-то фамилии. Когда он убрал руку, Добрынин прищурился и прочитал: «Дмитрий ВАПЛАХОВ, народный контролер». Он обернулся, вздохнул тяжело, потом пожал руку Волчанову, крепко пожал руку.

— Это для истории, — объяснил генерал. — Я так и назвал — «Подвалы Памяти». Сначала думал назвать: «Кремлевские Подвалы Памяти», но и так ведь ясно, раз в Кремле они…

Из-за яркого света мощных ламп, подвешенных к потолку, у Добрынина зарябило в глазах.

— Молодец ты, — сказал он взволнованно. — Хорошо сделал…

— Да, здесь все, — Волчанов был очень доволен, видел он, какое впечатление произвели на его старого друга Подвалы Памяти. — Здесь уже и Тверин, и все, кто вложил свою жизнь в историю Советской страны…

— Слушай, Тимоха, — заговорил Добрынин. — А как ты узнаешь — кто умер, кто что совершил?

— Ну, это я не сам узнаю, у меня тут целый отдел организован, я ведь не могу знать обо всех тысячах героев… Но мои ребята все узнают, составляют списки и почти каждый день добавляют фамилии. Это нужное дело.

— Да, — согласился Добрынин. — А полковник Соколов здесь есть? Он из Сарска, геройски погиб на пожаре…

— Пошли посмотрим! — предложил Волчанов. Прошли через несколько залов.

— Вот здесь на букву «С», — Волчанов остановился у черной стены, пробежал взглядом ряды фамилий. — Э-э, — мотнул головой, — тут сотни две Соколовых… имя у него какое?

Добрынин попытался вспомнить, но не смог. Показалось, что даже и не знал он никогда его имени. Знал только, что был он майором, а потом, когда уже уехал Добрынин из Сарска, стал полковником.

— Не помню.

— Наверно, он здесь есть, — сказал Волчанов, — но сам видишь, нелегко разобраться. Ладно, пошли назад, я тебе еще кое-что покажу…

Непривычно было Добрынину идти по бесконечной красной с черными краями ковровой дорожке, «съедавшей» звук шагов. Тишина, яркий свет и черные мраморные стены создавали атмосферу торжественного испуга, и Добрынину постоянно хотелось обернуться, посмотреть — не крадется ли кто-нибудь следом за ними. И в то же время благоговение перед черным мрамором, испещренным тысячами фамилий, замедляло его шаги. А может, это была усталось и инерция после утренних похорон.

— Ну вот, — Волчанов опять остановился, пробежал взглядом ряды фамилий. — Вверх смотри! Третья фамилия, второй ряд от края.

Добрынин задрал голову, присмотрелся. Отсчитал нужную фамилию. Прочитал, и тут же в нем все онемело, это была его фамилия, «Павел ДОБРЫНИН, народный контролер». Он перевел ошеломленный взгляд на Волчанова.

— Так… я ведь еще жив… — проговорил с трудом, находясь в оцепенении.

— Ну, — выдохнул Волчанов, — знаешь, наш брат сегодня жив, а завтра… Я подумал, что о друзьях я лучше позабочусь сам, пока живой… Моя фамилия здесь тоже есть… Я думал, так лучше…

Волчанов выжидательно смотрел в глаза Добрынину. Оцепенение у Павла прошло, он подумал немного, потом пожал плечами.

— Да, — сказал он спокойно. — Наверно, так лучше. Еще раз задрал голову, посмотрел на свою фамилию, потом скользнул взглядом вниз по ряду остальных выбитых в мраморе фамилий и неожиданно остановил это скольжение на надписи «Бемьян ДЕБНЫЙ, кремлевский поэт». Скривил губы, вспомнились слова из прошлого: «Коммунист хороший, но человек очень плохой».

— Ты знаешь, я тут забавную штуку слышал, — заговорил Волчанов, решивший отвлечь своего друга от возможных тяжелых раздумий. — У американских капиталистов интересная привычка есть: там чем богаче человек, тем хуже он одевается, будто бы под бедного маскируется. И наоборот, те, что победнее, — все деньги на одежду тратят, лишь бы про них не подумали, что они бедные. Интересно, да?

Добрынин кивнул.

— …Так преступные элементы уже сообразили в Америке и грабят тех, кто похуже одет… Ну ладно, — Волчанов перешел на серьезный тон, заметив, что Добрынин на рассказ про Америку особого внимания не обратил. — Пойдем, у меня к тебе еще разговор есть… предложение одно…

Поднялись наверх, вышли из домика. Волчанов закрыл дверь на ключ и проверил ее, несколько раз дернув за ручку.

Было уже совсем темно, и небо, усыпанное звездами, висело низко, над самым Кремлем.

— Пошли туда вон, под елку, там скамеечка есть, — предложил генерал.

Сели на скамейку. Добрынин почувствовал, что стало прохладно.

— Как ты, Павлуша, насчет важного задания? — полушепотом спросил Волчанов.

Добрынин не поверил своим ушам. Он пристально посмотрел на друга.

— Я серьезно, — продолжил Волчанов. — Задание чрезвычайно важное. И, наверно, опасное… ну, ты как?

— Я готов! — быстро проговорил Добрынин, но голос его прозвучал как-то нервно. Он и сам это заметил и еще раз повторил эти слова, уже спокойным шепотом.

Мысли Добрынина вернулись в Краснореченск, домой, где жили теперь Таня Ваплахова и Митя. Вернулись, попытались внести сомнения в голову народного контролера. Но Добрынин был тверд. Он решительно отогнал их.

— Что делать? — спросил он Волчанова.

— Ну, как на Севере, помнишь? Надо будет поехать в один закрытый отдаленный городок и провести там важное расследование… Я тебе здесь объяснять ничего не буду. Если твердо решил — задание получишь на месте, а я организую самолет для тебя. Ну как?

— Поеду, — сказал Добрынин.

— Отлично, — Волчанов был очень доволен. — Я ведь никому так, как тебе, не доверяю. А наших посылать нет смысла — каждому дураку видно, кто они и откуда. Ну пойдем, переночуем в кабинете, а утром на аэродром!

Добрынин расстелил одолженный генералом матрац, улегся и сразу заснул, усталый и счастливый.

Генерал Волчанов еще долго сидел за столом, звонил кому-то, выходил из кабинета и возвращался. Но часам к трем и он улегся на полу рядом со своим старинным другом.

Проснулись в семь. Сходили в дежурный буфет на четвертый этаж, выпили чаю, съели по вареному яйцу и по тарелке овсяной каши на молоке.

Машина уже ждала внизу. Добрынин взял вещмешок, забросил на плечо.

— Как самочувствие? — спросил уже на улице Волчанов.

— Хорошее.

— Тогда вперед! Сделаешь дело, — Волчанов понизил голос, — помогу тебе в Киев съездить… к дочери…

Черный «ЗИЛ» уже выезжал из Кремля, когда Добрынин попросил на минутку остановиться.

Он вышел и, пока машина ждала, сходил на могилу Тверина, постоял там немного. Опять вспомнился ему рассказ «Ленин и Тверин» — и приятная мысль согрела душу — ведь ехал он сейчас на задание, а значит, в чем-то продолжал дело Ленина-Тверина.

Подошел Волчанов.

— Павлуша, — сказал он, — надо ехать. Самолет ждет.

Добрынин кивнул.

— Знаешь, посади на его могиле березку, все-таки он был русским человеком, — говорил он по дороге Волчанову. — Обязательно посади…

Волчанов пообещал.

Ехали по Москве удивительно долго. Проезжали новостройки.

Добрынин вспоминал, как это было много лет назад, и воображал себе, что вот сейчас выезжает он на поле, видит полосатую будку с сачком ветроопределителя на крыше. А летчик сидит в будке, пьет чай и ждет его, единственного пассажира.

Но в этот раз все было по-другому. Машина въехала в открытые железные ворота, охраняемые солдатами. Потом мимо пронеслись несколько огромных антенн и радарных установок.

Наконец машина остановилась. Вышли. Метрах в пятидесяти стояли зеленые с красными звездами на крыльях самолеты, стояли в ряд.

Подбежал к Волчанову молодой офицер, что-то сказал и побежал к самолетам.

— Да, Павлуша, — окликнул Волчанов народного контролера. — Вот, возьми. То, что я обещал!

Добрынин принял в руки перевязанный бечевкой пакет. Посмотрел вопросительно на старого друга.

— Там перевод «кожаной книги» и то, что Тверин просил передать тебе перед смертью… Ты ведь летать любишь? — спросил вдруг Волчанов, увидев идущего к ним летчика.

— Да, — признался Добрынин.

— Я так и думал. Туда ведь можно было и на поезде ехать, а потом на машине, но что я, для тебя самолет жалеть буду? А?

Летчик подошел, доложил Волчанову о готовности.

— Ну давай, до встречи! — обернулся генерал к Добрынину. — Дай Бог, будем живы — еще увидимся.

Обнялись они крепко. Постояли так, обнявшись, минуту или две. Потом Волчанов похлопал Добрынина по плечу.

— Давай, Паша! До встречи!

И пошел Добрынин следом за летчиком к стоянке самолетов. Пошел, неся на плече вещмешок, а в руке — пакет. Летчик шел быстро, и Добрынин едва за ним поспевал. Не хватало дыхания, но он, сцепив зубы, старался идти быстрее.

Волчанов долго смотрел ему вслед. Взгляд его был грустен и задумчив.

— Товарищ генерал-лейтенант, — подошел к нему шофер. — Через час совещание…

— Да, иду… — не оборачиваясь, сказал Волчанов. «Увидимся ли еще?» — думал он, глядя в ту сторону, куда ушел Добрынин.

Взревел двигателями один из самолетов на стоянке.

Выкатился из ряда.

— Ну, в добрый путь! — прошептал Волчанов и сел в машину.

Шофер посмотрел на часы. Видно, нервничал.

— Не бойся, — сказал ему Волчанов. — Опоздаем, так опоздаем. Не на рыбалку ездили!

«ЗИЛ» развернулся и, набирая скорость, выехал из железных ворот военного аэродрома.

Над проснувшейся Москвой поднималось красноватое осеннее солнце.

Глава 29

Когда пригрело весеннее солнце и ушел на речное дно еще зимою вмороженный в лед бригадир строителей, задумались оставшиеся новопалестиняне о том, что пришло уже время похоронить Архипку-Степана и Захара. Задумались и долго решать не стали — вырыли могилу одну на двоих внизу в начале поля, опустили их туда без гробов, но в холст и в старые шинели завернутых. Землей засыпали, и только потом вышел вперед горбун-счетовод, окинул взглядом оставшихся новопалестинян, сглотнул слюну от горечи — ведь стояло вокруг него и могилы не больше двадцати человек, а в его амбарной книге за прошлый год больше двух сотен имен записано было! — и сказал:

— Ну вот, дорогие наши товарищи, сегодня хороним мы умерших по своему и не по своему желанию еще зимою друзей наших Архипку-Степана и Захара. Были они люди верные и трудолюбивые, таких среди нас теперь и не осталось вовсе. И, если по правде, до слез мне жалко и обидно, что как-то не так пошло у нас тут… Ведь построили мы счастье своими руками, а сберечь его не смогли. Может, еще выйдет что-то, если все вместе мы за сев возьмемся…

Ангел слушал горбуна, и делалось ему, несмотря на весеннее солнце, холодно, ведь говорил счетовод так, будто ни в кого из стоявших рядом не верил. Бросил ангел взгляд на учительницу Катю, увидел, как сбежала по ее щеке слеза, и увидел, что и Полуботкин Демид, стоявший в двух шагах от нее, тоже за ней наблюдает. А горбун-счетовод тем временем запнулся на полуслове, постоял молча и назад шагнул, так и не договорив какую-то свою мысль. Постояв пару минут, стали расходиться новопалестиняне. Ангел тоже отошел, увидел, как за всем происходящим наблюдает со стороны однорукий Петр. Хотел было подойти к нему, но что-то остановило. А может, просто надоело ангелу взаимное тяжелое молчание, возникавшее между ними всякий раз, когда встречались они после смерти Захара.

Постоял ангел, на солнце посмотрел, на зеленеющую под его лучами землю. Походил по краю поля, время от времени бросая взгляд на свежую могилу. И подумалось ему, что хоронили они в этот день не Архипку-Степана и Захара, а сами Новые Палестины, все мечты о таком месте, где только по справедливости живут. Хоронили и ту звезду, следуя за которой пришли они когда-то на этот холм, звезду, сорвавшуюся с неба за ночь до их прихода. А может быть, именно из-за ее падения не получилось у них построить общее счастье? Может, не туда они при шли, и в этом кроется причина такого страшного и не дающего доброй надежды конца Новых Палестин? Хотя, может, это еще не конец?

Дул легкий теплый ветерок, шевелил русые волосы на голове ангела, привносил в воздух какую-то нездешнюю свежесть. А ангел все ходил и ходил, пережидая день. А когда опустился на холм вечер, задрал ангел голову вверх и стал рассматривать проклевывавшиеся на темнеющем небе звезды. Смотрел и думал: «За какой из них идти надо, чтобы прийти в страну счастья и справедливости?» Уже горели эти звезды ярко, будто мелко нарубленное солнце, а ангел все смотрел на них и смотрел. И так прошла половина ночи. И почувствовал ангел усталость, вернулся в человеческий коровник, лег на свою лавку и заснул сразу.

А когда проснулся, увидел, что на соседней давно пустующей лавке сидит горбун и на него смотрит.

— Доброе утро, — сказал ангел.

Горбун молча кивнул. Вздохнул, потом сказал:

— Ушли все. Мы теперь одни тут остались.

— А Катя? — вырвалось у ангела.

— Ушла, — заторможенно ответил горбун. — С Демидом Полуботкиным ушла, но эта хоть по-людски, попрощалась…

Ангел встал с лавки, посмотрел на огромный пустой коровник, когда-то кипевший десятками жизней. Увидел чуть поодаль у печки Васю-горбунка, сына счетовода.

— И что теперь? Счетовод пожал плечами.

— Мы, пожалуй, до зимы останемся. Запасов тут много, огород посадим. А ты как знаешь…

— А Петр? — вспомнил вдруг ангел. — Тоже ушел?

— Однорукий, что ли? Нет, остался он. Куда ему идти?

Понял ангел, что вчерашние мысли превратились в это утро в явь, умерли Новые Палестины, и надо было уходить отсюда. Надо было сказать об этом горбуну, но тогда ангел уподобится всем остальным, тайком и в открытую сбежавшим отсюда, всем остальным, не смогшим построить свое общее настоящее счастье.

Видно, понял горбун мысли ангела и без слов. — Ты, перед тем, как уходить будешь, по-людски попрощайся! — попросил он. Ангел кивнул.

Глава 30

Не прошло и недели, как пришел однажды утром солдат Вася с большущим посуточным судком. Сказал, что комендант Кремля лично ему этот судок в руки передал и еще передал новенький набор, в который входили вилка, нож и три ложки разных размеров.

Ели в то утро до отвала, даже пришлось от лыжной прогулки отказаться — так наелись.

Зато после прочтения нескольких пришедших писем разговор завязался интересный, о будущем. Мечтали все втроем, и даже Банову это понравилось.

После такого же сытного обеда решили они заняться изготовлением елочных игрушек — как-никак, по словам солдата Васи, Новый год наступал через два дня.

Взяли множество конвертов и писем, тех, что без дела лежали у старика в шалаше, и начали вырезать из них ножами разные фигурки, чтобы потом на елку повесить.

В перерыве, чтобы дать рукам от ножей отдохнуть, елку выбрали — маленькую, аккуратную, росшую как раз между шалашами старика и Банова с Кларой.

Вечером за ужином Вася спросил у Эква-Пырися, что бы тот хотел от него в подарок получить.

Старик сразу про газеты вспомнил, стал просить Васю подарить ему несколько последних номеров «Правды». Но Вася опять отказался.

— И чего вы так к газетам? — удивился он огорченным голосом. — Я думал печенье в солдатском ларьке купить для вас или зубную пасту…

— Ну ничего, ничего, Вася! — стал успокаивать солдата Банов. — Ты мне печенья принеси… И, может быть, сообразишь чего-нибудь к нашему новогоднему столу? Может, где свечи раздобудешь или еще что-нибудь?

На следующий день к обеду елочка стояла уже украшенная доброй сотней бумажных фигурок, наколотых на иголки или на тонкие веточки.

Вася кроме судка с обедом принес и вытащил из карманов три больших свечи. Но, по всей видимости, было это еще не все, потому что он продолжал улыбаться и бросать на всех хитроватые взгляды.

— Ну что, Вася, — заговорил с ним потом старик. — Придешь к нам в гости Новый год отмечать?

— Нет, —товарищ Ленин, у нас будет в казарме стол накрыт, лимонад обещали. А кроме того — нельзя мне. Зато тут у меня для вашего стола… кое-что есть…

И расстегнул солдат шинель, стал под гимнастеркой копошиться, вытаскивать что-то из галифе.

Все трое наблюдали за ним внимательно.

Наконец выпрямился солдат, и в руках у него оказалась большая синяя грелка. Он протянул ее старику.

— Что это? — спросил Эква-Пырись.

— А вы понюхайте! — предложил солдат. Старик взял грелку в руки, открутил резиновую пробку и осторожно понюхал. Тут же чихнул и нос почесал.

— Ну, голубчик, это да! — сказал он улыбаясь. — Вы тоже понюхайте, товарищ Банов, а вот Кларе нельзя! Она — будущая мать!

Банов понюхал содержимое грелки — глаза сразу покраснели и выпучились.

— Самогон? — спросил он у солдата.

— Первач! У нас к одному родители приехали, вот привезли пять таких грелок — три для офицеров и две для солдат…

— Так это что, ты от солдат отнял, чтобы нам принести? — голос старика враз зазвучал сердито.

— Нет, это офицерская… — пробормотал испуганный солдат.

— А-а, офицерская… ну хорошо, — успокоился Эква-Пырись. — Солдат никогда обижать нельзя, солдат и крестьян!.. У тебя часы есть?

Солдат посмотрел на свои часы и кивнул.

— Правильно ходят? — спрашивал старик.

— Ага.

— Будет у меня к тебе просьба: оставь их нам до утра, — попросил ЭкваПырись.

— Но нельзя же…

— Что ж ты, хочешь, чтоб мы не знали, когда Новый год наступил? — строго спросил старик.

Молча солдат снял часы с руки и протянул их Эква-Пырисю.

Вечером, когда принес солдат ужин, Банов, Клара и старик кушать не стали. Уговорили они солдата оставить им судок, поставили его у костра, почти что в самое пламя, чтобы еда не остывала, и стали готовиться к новогоднему застолью.

Старик каждые пять минут на часы поглядывал. Банов расстелил вокруг костра четыре шинели, так, чтобы можно было где угодно садиться и ходить, на снег не наступая.

Клара выбрала место для доски, потом обложила доску картоном и крышками от посылок, чтобы было больше твердой поверхности, а потом уже вилки-ложки разложила.

Наконец сели «к столу». Свечи зажгли. Поставили на письменную доску широкую судковую миску с супом. Достали ложки.

— Сколько там времени? — спросил Банов. Эква-Пырись наклонился к свече, подставил к ее пламени руку с часами так, что огонек сразу в кругленьком стекле отразился.

— Полдвенадцатого.

Ели не спеша, дотягиваясь своей ложкой до миски с супом и потом медленно донося полную ложку до рта.

— Мне вчера ночью сон приснился, — заговорил старик. — Забавный такой сон. Я вообще сны люблю очень. Так вот: иду я во сне по снегу куда-то по своим делам, кажется, на сходку. Иду себе и вижу впереди верстовой столбик, а на нем два указателя-стрелки. Подошел я поближе, остановился. Вижу — на той стрелке, что вперед указывает, написано «СОЦИАЛИЗМ», а сколько до него верст, не указано. А на той, что направо показывает, написано «СЧАСТЬЕ — 3 версты». Ну, я удивился, конечно. Думаю: как же это так, что социализм и счастье в разных местах как бы находятся. Взяло меня любопытство. Что, думаю, три версты — это сорок минут ходу, ну и сорок минут назад. Значит, на сходку только часа на полтора опоздаю, зато расскажу товарищам, что там увидел. Ну, пошел я туда, к «СЧАСТЬЮ». А было это утро, снег серебрится на солнце, воздух такой бодрящий. Шел, шел и вижу впереди постройки. Приблизился — передо мной большой такой хутор на три дома с амбарами. Во дворе лошадка запряженная в телегу стоит, и пар у нее от морды идет — дышит животное. Подошел я к калитке, проверил, нет ли собак непривязанных — я, знаете, собак очень не люблю. Кошек люблю, а собак нет. Вроде, вижу, нет собак. Зашел я и пошел к самому большому дому. На крыльцо поднялся, веничком снег с сапогов струсил и постучал. Открывает мне дверь мужик в поддевке: борода рыжая, глаза синие-синие. Русский мужик, одним словом. Ну, я его спрашиваю: «Тут, что ли, счастье?». А он мне: «Тут оно, тут. А вам кого, господин, надобно?» Я ему: «Как кого? Хочу на счастье посмотреть!» А он: «Ну вот, смотрите!», и руками обвел окрестности. Я его сразу не понял, а потом дошло до меня, что это так хутор называется. Хутор «СЧАСТЬЕ». Ну, помню, рассмеялся я тогда от души. А потом попросил мужика меня на телеге назад, к тому верстовому столбику отвезти. Вот такой сон был…

После рассказа принялись за второе, вторую миску на середину письменной доски выставили. А в миске — три котлеты по-пожарски и картошка разваренная, рассыпчатая, в желтых пятнах растаявшего масла.

Снова поднес Кремлевский Мечтатель руку с часами к свече, наклонился, губами зашевелил.

— Без трех полночь! — сказал и посмотрел на Банова и Клару с хитроватой доброй улыбкой. — Ну что, мужчинам можно приготовиться, а вот вам, Клара, нельзя ничего такого, вы будущая мать.

И, сказав это, взял старик лежавшую рядом грелку. Открутил резиновую пробку, понюхал еще разок и застыл так с грелкой в руке, глядя на часы.

— Жалко, что здесь курантов не слышно, — проговорил он негромко, все еще следя за минутной стрелкой. — Я куранты очень люблю! Есть в них что-то державное… Ну… С Новым годом!

Клара радостно хлопнула в ладоши. Банов придвинулся поближе к старику.

Старик пригубил из грелки, тут же зашипел, заойкал, стал глазами по столу шарить, схватил свою ложку, зачерпнул ею картошину из миски и в рот отправил. После этого передал грелку Банову.

Банов тоже пригубил, потом глотнул хорошенько и после этого спокойно потянулся за своей картошиной.

Выпили после этого еще разок по глотку и решили оставить первач на потом, на майские праздники. Аккуратно закрутил старик пробку и положил грелку рядом с собой.

Потом пили чай, сладкий, медовый. Был он, видно, и заварен в большой, литровой, должно быть, кружке-миске, которая ставилась всегда последней в рамку судка. Передавали кружку-миску из рук в руки, и ходила она так по этому треугольному кругу минут пятнадцать, пока не кончился чай.

— Ничего, — сказал старик. — Позже еще заварим. Снегу растопим, а заварки у нас много. И сахар есть! Пойдемте теперь к елке!

Банов и Клара переглянулись удивленно, но послушно поднялись на ноги.

— Свечи возьмите! — сказал старик.

Подошли со свечами к украшенной елочке. Посмотрели на Эква-Пырися.

— Давайте, как положено, — весело заговорил он, — Хоровода у нас втроем не получится, но вокруг елки походить надо!

Попробовали они руки соединить вокруг елки, но не получилось — ветки с иголками сразу в лицо полезли. Тогда походили они просто так, со свечами горящими в руке три раза в одну сторону вокруг елки, три раза в другую.

— Ну хватит, — скомандовал Эква-Пырись. — Теперь давайте под елочку заглянем, может, там подарки нам есть!

Присели все трое на корточки, посветили свечами под нижние лохматые ветки и действительно увидели там холщовый почтовый мешок внушительного размера.

Протянул старик короткую ручку, дотянулся до мешка, вытащил его из-под елки. Развязал бечевку, которой мешок завязан был, и вытащил оттуда три посылки. На одной поверх адреса было написано «Василию Банову», на второй — «Уважаемому Эква-Пырисю», а на третьей — «товарищу Кларе».

Взял каждый в руки свой подарок. Раскрыли. Банов вытащил из посылочного ящика несколько пачек «Беломорканала», огромного размера свитер с вывязанным портретом Эква-Пырися на груди, две пары носков и маленькое круглое зеркало.

— Ну спасибо! — проговорил он, потрясенный.

— Да-а, — махнул рукой старик, спокойно просматривая содержимое своего подарка. — Свитер хороший, теплый, от нанайцев подарок. Но размер какой! Словно на Жаботинского вязали.

Клара вытащила из своего посылочного ящика сержантскую сумку и целый ворох разноцветных атласных отрезов.

— Это ребенка пеленать, — объяснил, посмотрев на Клару, Кремлевский Мечтатель. — Подкладка от костюмов… Мне их много присылают, но все не того размера…

Потом, помолчав немного, старик добавил:

— Если мальчик родится — назовите его Володей или Сашей. Хорошо?

Банов посмотрел вопросительно на Клару, на ее округлившееся от беременности приятное лицо.

Клара сначала пожала плечами, затем кивнула. Эква-Пырись радостно, широко улыбнулся. Поднес свою свечу к часам.

— Пойдемте чай заваривать! — сказал и, так и не «выпотрошив» содержимое своего подарка, держа посылочный ящик в руках, поднялся на ноги и, не спеша, скрипя снегом, пошел к горевшему метрах в пятнадцати костру.

Глава 31

Уже взлетев на положенную высоту, самолет развернулся, и яркий луч солнца, пробившийся через иллюминатор, на мгновение ослепил Добрынина. Он задернул занавесочку и вспомнил свой первый полет. Было это давно, еще до войны. Тот самолет дрожал, а народный контролер постоянно сползал с узкого сидения, оглушенный ревом двигателей.

В этот раз все было по-другому. Вибрации в самолете почти не чувствовалось, шум тоже был вполне приемлем, и желания заткнуть уши не возникало. Сиденье было удобное, с подлокотниками. Впереди стоял столик, над ним — руку протяни и достанешь — к стенке на ремешках был пристегнут термос, на котором была приклеена бумажка с надписью «Горячий чай».

Добрынин отстегнул термос, снял крышку-чашку, налил себе чая.

Глотнув, заглянул за занавеску в иллюминатор, посмотрел вниз, прикрывая глаза ладонью от бьющего сверху солнца.

Внизу лежала осенняя Родина, желтые поля, желто-красно-зеленые леса, дороги, деревни.

От этого возбуждающего ощущения высоты Добрынин наполнился бодростью и почувствовал себя молодым, полным сил. Вдохнув полной грудью воздух, оглянулся — захотелось что-то громкое сказать, но не было никого больше в салоне.

Посмотрел под ноги — вещмешок и пакет, переданный, Волчановым, лежали рядом с сиденьем.

«Дай-ка, посмотрю, что там», — решил Добрынин.

Положил пакет на столик, развязал бечевку, бумагу раз вернул.

Взял в руки папку, лежавшую сверху.

«СМЫСЛОВОЙ ПЕРЕВОД ТЕКСТА КУЛЬТОВОЙ КНИГИ УРКУ-ЕМЕЦКОГО НАРОДА (для служебного пользования, из здания ЦК не выносить)» Добрынин, прочитав надпись на папке, немного смутился и даже испугался. Ведь раскрыть эту папку значило нарушить написанное на ней распоряжение. «Но, — думал он, — перевод-то мне дал Волчанов, и саму кожаную книгу в Москву я привез, так, может, и я могу прочитать, что в ней было написано?» Но эта/мысль не удовлетворила совесть народного контролера. Ее удовлетворила другая мысль: «Ведь Волчанов дал мне папку именно для того, чтобы я прочел!» И, развязав тесемочки, Добрынин бережно раскрыл папку, вытащил оттуда несколько листов отпечатанного на пишущей машинке текста.

«ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Уважаемые товарищи. Работа над переводом была усложнена тем, что других образцов ныне мертвого урку-емецкого языка нигде не существует. Поэтому литературно-дословный перевод сделать не удалось. Используя новейшие достижения советской науки, удалось составить смысловой перевод, а значит, весь смысл книжного текста в этом переводе сохраняется, но сам перевод получается в 6-10 раз короче текста «кожаной книги» ввиду того, что многие метафоры и выражения урку-емецкого языка не подлежат переводу на русский.

Переводчик».

Прочитав вступление, Добрынин пожал плечами. Ему не было ясно, что хотел сказать переводчик. Разве что то, что перевод оказался слишком коротким?

«…Эква-Пырись сказал: счастье придет в снежную страну тогда, когда умрет вечнозеленая птица, которая знает многое. Родилась она от южного медведя и моржа и потому в старости своей обрастет бурым мехом, который со временем посеребрится. Перед смертью она не будет летать, а будет только ходить медленно, в развалку, и тогда надо будет идти за ней, куда бы она ни шла. Потому что пойдет она в это время в страну счастья, где будет столько счастья, что всем урку-емцам хватит. Но нельзя брать с собой чужаков, нельзя брать с собой якутских рыбаков и эвенкских охотников, потому что не хватит на них счастья, и тогда начнется братоубийственная жестокая война, в которой погибнет урку-емецкий народ из-за своего миролюбия, доброты и малой численности. Взять можно будет с собой только двух вскормленных урку-емецкими женщинами медвежат, и одного из них надо будет принести мне в жертву сразу после прихода в страну счастья, а второго — выпустить там на свободу, и пусть найдет он себе там пару, каким бы зверем эта пара ни оказалась, и то, что родится потом от этой пары, — оберегайте! Может, будет это другая птица, а может, невиданный зверь, который поведет в своей старости ваших потомков в следующую страну счастья. Потому что в первой стране счастья хватит только на вас и на детей ваших, а внукам вашим его уже не достанется. И еще запомните: перед тем, как идти, снимите и оставьте в прошлом вашу обувь и при переходе границы из одной страны в другую всегда поджигайте за собой реку, которая разделяет эти страны! Не думайте о рыбе в этой реке, думайте о рыбаках, которые могут тайком идти за вами».

Дочитав, Добрынин задумался. Все это было похоже на сказку, и если б не шла речь об урку-емецком народе, если б не упоминался там Эква-Пырись — а Добрынин хорошо знал, что урку-емцы так называют Ленина, — то и не стоило бы думать над этим странным текстом. Но все равно мысленное ехидство не могло не возникнуть в голове у народного контролера. Ведь начиналась книга тем, что все/ дальше рассказанное рассказано было Эква-Пырисем, то есть Лениным. А разве Ленин так говорил? Нет, не говорил так товарищ Ленин — это Добрынин прекрасно знал, ведь уже не один десяток, а может, и не одну сотню рассказов и воспоминаний о Ленине прочитал он. Да, часто любил он говорить о счастье, но всегда — о счастье русского народа, а не о счастье урку-емцев. Может быть, перевод был неправильный? Может быть, переводчик специально неправильно перевел, тем более что, судя по вступлению, проверить его некому. Пишут же они, что урку-емецкий язык умер! Хотя что это значит — не понятно. Глубже задумался Добрынин, Дмитрия Ваплахова вспомнил, вспомнил, как много лет назад Ваплахов называл себя народом, как говорил: «Умру я-и больше не будет урку-емцев, а ты умрешь — русский народ все равно будет…» Нет, трудно думать в самолете, даже негромкий рев двигателей мешает, солнце, пробивающееся через закрытый занавеской иллюминатор, тоже мешает. Все мешает!

И положил Добрынин перевод обратно в папку, тесемочки завязал. Отложил на край стола, а из пакета вытащил книжку — ту, что товарищ Тверин просил Волчанова ему, Добрынину, передать. Книжка была большая, в твердой блестящей обложке, на которой нарисован был товарищ Ленин, играющий с кем-то в шахматы. «Рассказы про Ленина», том четвертый.

«Странный этот урку-емецкий язык, — подумал Добрынин. — Надо же, чтобы они так сложно имя Ленина перевели! Надо же — Эква-Пырись — и не выговоришь без тренировки…» Раскрыл Добрынин книгу, а в голове все еще мысленная путаница длится из-за прочитанного перевода.

«Нет, — твердо решил народный контролер. — Надо после этого перевода чтото понятное прочитать, а то и голова заболеть может».

И тут одна интересная мысль подсказала ему, что после непонятного читать понятное — это все равно, что спирт компотом запивать — такое же облегчение наступает, только не в животе, а в самой голове, в той ее части, где мысли рождаются.

Улыбнулся Добрынин, сам своим мыслям удивляясь, пролистнул титульный лист книги и решил тут же первый по порядку рассказ прочитать.

Рассказ назывался «Ленин и шпик».

«Как-то зимой, еще до революции, вернулся тайком Владимир Ленин из эмиграции и поселился нелегально в Петербурге. Была тогда у него фамилия — Иванов. И документы у него были на эту фамилию. Когда границу переходил — показал жандармам-пограничникам поддельные документы, а те и не заметили, пропустили. Но не все в царской России дураками были. Пронюхало про приезд Ленина Третье отделение. Вот как-то надел Ленин парик и шапку-ушанку, пальто тоже надел с бобровым воротником. Выходит на улицу и в сторону Невского идет, а за ним следом — шпик. Несколько дней прошло, прежде чем узнал Владимир Ленин, что за ним следят. Зашел он как-то в булочную Филиппова булок купить, а булочник и говорит ему шепотом, мол, следят за вами, господин хороший. Потом уже и сам Ленин увидел: куда он ни пойдет — один и тот же человек в серой шинели без погон и в медвежьей шапке, какую ямщики носят, следом за ним ходит. А если дома Ленин сидит, то этот же человек внизу на улице под домом топчется и на его окна посматривает. Заинтересовался Ленин шпиком, много о нем думал. Как-то ночью, дописав очередную брошюру, выглянул в окно, а там метель, холод, ветер завывает и никого не видно.

«Интересно, где же он? — подумал Ленин. — Не замерз бы насмерть в такую погоду».

Выглянул из квартиры на парадную лестницу — видит, стоит он, бедняга, ладонь о ладонь трет. Лицо красное. Стоит на полпролета ниже, у окна. И вид у него такой жалкий.

— Голубчик, — окликнул его Ленин. — Поднимайтесь, хоть погреетесь немного.

— Да нет, спасибо, — отвечает шпик. — Как-то неудобно…

— Не стесняйтесь, я ведь знаю, кто вы! — сказал Ленин. — Заходите, чайку выпьем.

— Ну, раз знаете, — сказал, вздохнув, шпик. — Тогда можно.

Поднялся, зашел к Ленину. Сели они за стол на просторной кухне — квартира была огромной и принадлежала рабочему Иванову, который на это время в Германию уехал. Ленин чайник на плиту поставил, дровишек в огонь подбросил. Достал жестянку с хорошим английским чаем.

— Ну, давайте познакомимся, уважаемый, — сказал Ленин.

Шпик привстал.

— Илья Семенович Зарацкий, — представился он.

— Ну а я — Владимир Ильич, да вы, наверно, знаете!

— Знаю, — признался шпик и снова сел за стол, придержав полы серой шинели.

— Сейчас согреетесь, — сказал Ленин. — Вы какой чай любите, крепкий?

— А всякий, спасибо.

Когда чай заварился и Ленин разлил его по чашкам, тогда уже и беседа живее потекла.

Пили они чай, жевали баранки, купленные Лениным накануне у Филиппова.

— А вот скажите мне, дорогой Илья Семенович, давно вы уже работаете, ну, этим…

— Агентом… — подсказал Зарацкий.

— Ну да, агентом.

— Да уже лет восемь, — сказал, попивая чай, шпик. — Как университет закончил, так и устроился.

— Ну и нравится вам ваша работа? — интересовался Ленин.

— Летом нравится, а зимой нет, — признался шпик.

— Вот как! И что же вы не поменяете?

— Платят хорошо, — сказал Зарацкий. — И семью кормить надо. У меня ведь мама старенькая, сестра с двумя детьми вдовствует…

— Ну а что вы о будущем думаете? Как вы будущее России видите?

— Да… я… я не знаю, не вижу пока…

— А давайте я вам про будущее России расскажу! Еще чаю?

— Да, пожалуйста.

Добавил Владимир Ильич чаю Зарацкому и стал ему о послереволюционном будущем рассказывать, и про гражданскую войну рассказал — ничего не скрыл, и про голод, и про первые урожаи, про ГОЭЛРО и про Магнитку.

С жадностью ловил шпик каждое слово Ленина. Даже про чай забыл, и уже, наверно, давно остыл чай в его чашке. А он все слушал и слушал.

— Ну-с, голубчик, хотели бы вы жить в таком будущем? — спросил под конец Ленин.

— Кто ж откажется, — сказал восхищенный Зарацкий. — Только вот не знаю, нужна ли будет в будущем моя профессия…

— Ну, об этом вы, голубчик Илья Семенович, не беспокойтесь. Вы мне домашний адрес напишите свой, может, я вас когда-нибудь и порадую.

Метель за окном стихла.

Написал шпик Владимиру Ильичу свой адрес. Потом извинился, сказал, что ему пора на улицу, ведь именно там у него пост — и проверить могут. За чай поблагодарил и ушел.

Прошло лет восемь. Уже и революция свершилась, и война гражданская подходила к концу. И в один день получил Илья Семенович Зарацкий повестку из Кремля. Испугался страшно, думал, что посадят его в тюрьму, потому что до революции за революционерами шпионил. Но все-таки пошел. Подал в воротах Кремля повестку дежурному красноармейцу. Тот провел его в штаб, а из штаба отвели его прямо к товарищу Ленину.

— Ну вот и свиделись, — улыбнулся ему Владимир Ильич. — Здравствуйте! Как мама? Как сестра с детьми? Все ли в порядке дома? Где работаете?

— Мама умерла, — сказал Зарацкий. — Сестра в армейской столовой посудомойкой работает, дети ее в деревне у тетки. Ну а я… я не работаю…

— И очень зря, — сказал Ленин. — А хотите работать?

— Вне всякого сомнения, хочу, — сказал Зарацкий.

— Ну вот и хорошо, Илья Семенович. Можете завтра же приступать. Пойдите к товарищу Дзержинскому, я ему о вас рассказывал. И завтра же в семь утра на работу! Ясно? Зарацкий радостно улыбнулся, руку пожал Ленину. Так началась его новая трудовая жизнь. И даже сейчас, давно уже пенсионер, заходит он в строгое кирпичное здание посмотреть, как нынче работают его ученики и ученики его учеников. Заходит, помогает советами, рассказывает о прошлом; Рассказывает и о товарище Ленине, необычное знакомство с которым так изменило его дальнейшую жизнь.

(Записано со слов И. С. Зарацкого.)» Закрыл Добрынин книгу.

Душевное тепло возникало в нем каждый раз, когда читал он рассказы или воспоминания о Ленине. И умственное спокойствие тоже возникало, все было понятно и светло. И думать о прочитанном было не только приятно, но и полезно, так как каждый рассказ обогащал Добрынина своим очевидным смыслом.

И находившемуся в приподнятом состоянии духа Добрынину снова захотелось посмотреть из иллюминатора вниз. Отодвинул он занавеску, глянул вниз.

Увидел там железную дорогу и состав красных цистерн. «Донорский поезд», — понял он.

Железная дорога петляла, и петлял вместе с ней красный состав, объезжая высокие желтые холмы. На холмах паслись лошади и коровы. Кое-где виднелись маленькие, в несколько изб, деревеньки.

Гордость заполняла сердце Добрынина.

«Какая ты большая, — думал он. — Какая ты красивая, моя Родина».

Эти мысли повторялись и повторялись, и убаюкивали они народного контролера, навевали дрему.

И задремал Добрынин со счастливой улыбкой на лице. Задремал вопреки негромкому шуму моторов, вопреки снова заглянувшему в иллюминатор солнцу.

Глава 32

Горячее крымское лето привлекло в Ялту тысячи и тысячи отдыхающих. Дома отдыха и санатории наполнились до предела. И даже в Доме творчества писателей столовая перешла на двухсменный режим работы — просто не помещались там все отдыхавшие и творившие писатели одновременно.

Саплухов с удовольствием согласился есть во вторую смену: он еще с весны искал причину, чтобы куда-нибудь пересесть от Грибанина и своей секретарши. И теперь он сидел за столиком один: во вторую смену зал столовой был наполовину пуст. Приятно было расслабленно пережевывать пищу, не слушая никого, сосредоточась на собственных мыслях.

Шел уже десятый месяц напряженной научной работы Костаха Саплухова. Вчера он отослал заказным письмом отчет о проделанном, отослал своему руководителю академику Бахману в Институт русского языка и литературы имени А. С. Пушкина. Отчет был больше чем впечатлительным. Но и кроме отчета было немало других свидетельств успешной работы молодого ученого. Вот-вот должен был выйти с его предисловием и комментариями первый том сборника стихотворений Неизвестного Поэта. А у него на столе лежала уже готовая половина следующего тома.

Попугай, как неиссякаемый тянь-шаньский источник, начитывал все новые и новые стихотворения, и теперь все начитанные им произведения явно принадлежали перу этого Неизвестного Поэта. Уже не надо было заниматься определением авторства — все было настолько очевидно, что Саплухов узнавал стиль буквально после первой же строчки.

В журнале «Дружба народов» вышел сокращенный вариант романа Грибанина о Неизвестном Поэте. Саплухов, несмотря на настойчивые просьбы автора, не прочитал этот роман. Сюжет он знал достаточно подробно благодаря застольным разговорам, так что тратить драгоценное время на «повторение пройденного» не имело смысла.

Вечером Саплухову в номер принесли телеграмму из Москвы.

«Ждем 26-го 13.00 открытие памятника Неизвестному Поэту Новодевичьем кладбище. 19 августа Неизвестный Поэт принят члены СП СССР (посмертно). Секретариат СП СССР».

Прочитав, Саплухов облегченно вздохнул. Ему давно хотелось в Москву, домой, хотя бы на недельку. А тут как раз была серьезнейшая причина.

«Надо будет, конечно, выступить на открытии памятника, — думал он. — Но это не трудно, это не трудно…» На следующее утро он заказал один люкс на московский поезд и, вернувшись в номер, стал собирать вещи.

Попугай Кузьма внимательно наблюдал за радостно-суетливым ученым.

Саплухов, в какой-то момент поймавший на себе взгляд птицы, остановился и задумался. Понял он, что надо кому-то поручить кормить попугая.

Взял клетку и поднялся на третий этаж. Постучал в дверь Нины Петровны. Никто не ответил. На всякий случай толкнул дверь — и она открылась.

В комнате никого не было.

Костах Саплухов сдвинул печатную машинку на край стола, а вместо нее поставил туда клетку с Кузьмой. Взял лист бумаги и ручку. Написал: «Уважаемая Нина Петровна. Я уехал в Москву по срочному делу. Буду дней через пять. Отдыхайте и кормите попугая. Он, кажется, ест все подряд. С уважением, Костах Вагилович».

Вернувшись в свою комнату, ученый допаковал чемодан и, закрыв двери на ключ, поспешил на городскую автостанцию, чтобы успеть на ближайший автобус до Симферополя.

Глава 33

Наступил март, и тонкие снега, покрывавшие холмы и равнины Подкремлевских лугов, затаяли, испрозрачнились и постепенно ушли водою в черную плодородную землю, сразу же отозвавшуюся на это свежей светло-зеленою травою и полевыми растениями. Солнце с каждым днем на дольше задерживалось на синем безоблачном небе, отогревая и пробуждая природу. Откуда-то, должно быть с Севера, потянулись многочисленные стаи птиц.

Растаял снег и вокруг вечного подкремлевского костра, у которого каждый день просиживали за работой, едой и просто разговорами трое обитателей этого раеподобного места.

Живот у Клары заметно увеличился, но, как сказал старик Эква-Пырись, «на глазок ей до родов еще месяца три…» Чувствовала себя Клара хорошо, но спала теперь намного больше, ложась спать и после обеда часика на два, и сразу после ужина, оставляя Кремлевского Мечтателя наедине с Бановым у костра.

Поток писем опять уменьшился — у крестьян начались полевые работы, и, конечно, как и положено крестьянам, работали они от зари и до зари.

Однажды вечером, когда ушел, гремя пустым судком, солдат Вася, и Клара, попрощавшись, пошла ложиться, поиграли немного Банов со стариком в домино, а потом заварили чаю и уселись по привычке поближе к костру на расстеленных шинелях.

— Давай я тебе из жизни расскажу что-нибудь, — предложил Эква-Пырись. — Давно уже ничего не рассказывал… Банов уселся поудобнее. Приготовился слушать.

— Было это году в тринадцатом, должно быть, — стал рассказывать старик. — А может быть, чуть раньше. Иду я по Петербургу. Иду на явочную квартиру одного рабочего, чтобы номер «Правды» вычитать. Смотрю — крадутся за мной человека три. Небритые, в темных плащах. Думал — охранка. Стал я путать по проходным дворам, удрать от них хотел, но вижу, что не получается. И тут, как назло, впереди тупик! Я-то помню, что там проходной двор был, но, видимо, с тех пор что-то перестроили, и вследствие этого тупик образовался. Некуда м-не идти. Стал я спиной к стене, лицом к ним. Ну, теперь арестуют, думаю. А они подошли, трое, вплотную подошли, молча лицо мое рассматривают, и чувствую я, как из их ртов перегаром несет.

Нет, думаю, не охранка это. Может, грабители? Тут один из них и спрашивает меня: «Скажи, сколько счас времени?» Понял я, что без часов сейчас останусь. Но уж лучше без часов, чем в тюрьму. Достал я из жилетки свои часы и говорю им, как сейчас помню: «Без тринадцати четыре». Тут же один из них рукой замахивается и с криком «Ах ты жидюга!» бьет меня по лицу. В общем, за еврея меня приняли. Видимо, потому, что дефект у меня есть в произношении буквы «р». Побили сильно, ничего не взяли и убежали. И вот лежу я в этом тупике, кровь на губах, синяки под глазами. И вижу — идет кто-то ко мне. Старик идет с длинной бородой и такими типичными еврейскими пейсами. Подходит, наклоняется и говорит: «Ой-ей-ей, что же это такое делается! Посреди белого дня и такого хорошего города человека избили! Позвать полицейского?» — спрашивает. А я ему говорю — не надо полицейского, я, мол, сам полежу, отдохну и пойду по своим делам. Тогда взял старик меня, повел к себе домой, а жил он в соседнем доме. Умыл меня, накормил. Разговорились мы с ним. Ну, я ему и рассказал, почему меня избили. А он рассмеялся. «Ой, — сказал, — какой же вы еврей! У вас же на лице написано — немец!» Ну я не обиделся, тем более что немецкий народ всегда уважал. А сам подумал: «Неразумно бить человека за то, в чем он не виноват, ведь если ты родился евреем, нельзя же тебя за это бить. Не политическая это борьба. Другое дело, если б, скажем, побили меня эссеры за то, что я — коммунист! Вот это было бы понятно и легко объяснимо». И еще подумал я тогда, что придет такое время, когда закончатся драки и уголовные преступления, а на их место придет настоящая политическая борьба с политическими преступниками, и не будут больше уголовные преступники по тюрьмам и каторгам сидеть. Все будет по-другому, и не будет никто бить еврея за то, что он еврей, а поляка за то, что он поляк. Потому что не будет больше национальностей, а вместо национальностей придут на некоторое время различные партии, а потом из них только одна останется, и все будут в конце концов равны и одинаковы. Вот.

Почесал Банов затылок и ближе к пламени пододвинулся.

Уже и сумерки наступили, костер освещал полянку, и в его свете две сидевшие человеческие фигуры отбрасывали на траву длинные страшноватые тени.

Глава 34

Дорога в новое место оказалась для Павла Александровича Добрынина намного мучительней и тяжелее, чем он ожидал. После приятного, удобного полета двенадцать часов трясся он на военном «газике». Ехали в сплошном тумане и только чудом, должно быть, не съехали в кювет и не врезались. Наконец остановились, и думал уже народный контролер, что все позади, но не тут-то было. Теперь пришлось ждать три дня, ждать, когда рассеется туман, чтобы смог прилететь за ним вертолет. Но туман не рассеивался. Спали они с офицером-водителем прямо в машине, скрючившись на сиденьях от холода — одеял не было, была только одна шинель и одна плащ-палатка на двоих.

Наконец наступило утро. После третьей ночи оно было пронизано солнечными лучами. Туман растворялся в воздухе, выворачивался наизнанку, делаясь прозрачным.

Вскоре и вертолет прилетел, заставил их отойти и пригнуться. Тут уже офицер попрощался с Добрыниным, пожелал ему удачи.

Но и вертолет не довез его до места. Поднялись они в горы и сели на небольшую площадку, одинокой ступенькой высунувшуюся из каменной гряды.

На площадке находился военный пост, и дежуривший там младший лейтенант взял у Добрынина вещмешок, в который уже перекочевал врученный Волчановым пакет, и сказал следовать за ним.

Шли они горной тропой. Под ногами ерзали камешки, и несколько раз народный контролер приседал, хватаясь за ветки кустарника, впившегося корнями в скальные расщелины. Становилось страшно, но младший лейтенант как-то легко отвлекал внимание Добрынина, вызывая на себя все возникавшее в Добрынине раздражение. Младший лейтенант оглядывался и молча посмеивался или же просто улыбался, но так, что это Добрынина злило. «Мальчишка!» — думал народный контролер, но дальше в своих мысленных выражениях не шел. Не в чем больше было ему обвинить молодого офицера.

Наконец пришли. Что это было — Добрынин сразу и не понял. Похоже было оно на уменьшенную во много раз модель воинской части: уносящаяся в небо мощная антенна, маленький кирпичный домик, двухэтажный каменный домик с одним парадным и занавесками в окнах, еще один двухэтажный домик, тоже с одним входом, но без занавесок в окнах, закрытых толстыми железными решетками.

— Пойдемте, я вас к Медведеву отведу, — окликнул его младший лейтенант.

Подошли они к маленькому домику. Офицер в дверь постучал, потом толкнул ее легонько, и она открылась.

Капитан Медведев оказался очень приятным человеком атлетической наружности. Был он невысок, явно ниже Добрынина. Доброжелательное русское лицо, голубые глаза, русые волосы и такие же русые аккуратные усы.

— Рад знакомству, — сказал он удивительно не подходящим к его внешности баритоном. — Первым делом давайте по порядку все сделаем.

И он пригласил Добрынина сесть у его письменного стола. Достал из сейфа пачку бумаг.

— Вот вам, Павел Александрович, надо все эти бумажки подписать. Читать их необязательно, только время потеряете. Это все о неразглашении. Просто порядок такой.

Пока Добрынин, переворачивая бумажку за бумажкой, ставил свои подписи, капитан Медведев рассказывал:

— Значит, так. Место наше называется Высота Н. Секретность здесь самая высокая. Почему? Расскажу чуть позже. Численность людей здесь малая, с вами будет десять человек. Значит, кто здесь есть: ну, во-первых, я, потом переводчик Канюкович, инженер-конструктор Вершинин, повар, вы вот и пятеро рабочих… Бывают еще люди, в основном военные, по средам. Они из другого места приходят. Мы с ними связаны работой… Это из Высоты Ж., где-то ниже нас на пятьсот метров…

— А что здесь, иностранцы? — Добрынин оторвал взгляд от бумаг.

— Какие иностранцы? — переспросил Медведев.

— Вы сказали, что переводчик есть.

— А, да. Это не с иностранного переводчик. Дело в том, что все пятеро рабочих у нас — глухонемые. А переводчик их язык знает, поэтому и держим. Дело в том, что у нас по штату должно быть восемь рабочих, но очень большая потребность по стране в них, в глухонемых специалистах…

Добрынин посмотрел на Медведева удивленно.

— Их ведь специально для такой работы готовят, они как бы вернее и надежнее говорящих…

— А-а-а, — понял, в чем дело, народный контролер и кивнул.

— Везде расписались?

— Да.

— Теперь можем перейти к главному. Что мы здесь делаем? Можно сказать, что производим и испытываем новое оружие. Вы, Павел Александрович, что-нибудь про космос знаете?

— Что-то слышал, — признался Добрынин. — Но что — не помню.

— Тогда, значит, так. — Медведев на минутку задумался. — В общем, летают в космосе, такие большие камни называются метеоритами. Иногда они на землю падают и способны вызвать большие разрушения. До революции один такой метеорит упал в Сибири, на том месте в тайге до сих пор ничего не растет. Ну, а мелкие падают на землю каждый день. И вот мы здесь работаем над созданием искусственных метеоритов. Понимаете?

— А зачем? — спросил Добрынин. — Это же камни…

— Ну, не совсем камни, Павел Александрович. Это как бы смесь камня и железа, а мы их делаем только из железа, из разных сплавов, чтобы тяжелее были. А по поводу вашего «зачем» могу объяснить очень понятно. Значит, так. Чем хороши искусственные метеориты? Тем, что если они попадают в цель — никто не подумает, что кто-то их туда выстрелил или как-то там сбросил. Скажут — природа. Поэтому с их помощью можно годами вести одностороннюю войну с противником совершенно тайно и без потерь для воюющей стороны. Практически можно всю экономику, все военные объекты противника уничтожить, не потеряв при этом ни одного солдата.

— Да?! — Добрынин пораженно посмотрел на капитана. — Я и не слышал о таком!

— Конечно, это ведь все засекречено, вы вот только что сами подписали столько бумаг о неразглашении… Но давайте вернемся к делу. Значит, так. Работа у нас кропотливая и трудная. Инженер-конструктор Вершинин, он, кстати, выпускник кулибинского училища, делает расчеты и проводит общий контроль над отливкой метеоритов трех основных размеров. Рабочие потом доводят их вручную. Важно, чтобы они соответствовали положенному весу и имели высокие аэродинамические характеристики…

— Что? — не поняв, спросил Добрынин.

— Чтобы они легко могли лететь, — пояснил другими словами капитан. — Ну вот, значит, вы, как народный контролер, подключитесь сначала к Вершинину, войдете в курс дела. А потом возьмете в свои руки контроль, а Вершинин займется только расчетами. У вас еще будет много вопросов, поэтому советую все вопросы задавать мне, а не инженеру или переводчику. Тем более что жить вы будете тут же, в этом домике, во второй комнате. И там же будет ваш рабочий кабинет. Пойдемте, покажу!

Во второй комнате домика, маленькой, но уютной, стояла застеленная кровать, письменный стол, стул и тумбочка для личных вещей. На стене висели портретные ряды членов ЦК КПСС, а также портрет неизвестного Добрынину генерала в странной военной форме.

— Это кто? — спросил, кивнув на портрет, Добрынин.

— Суворов, — ответил капитан.

Фамилия ничего Добрынину не сказала, но он решил дальше не расспрашивать. Очень хотелось народному контролеру отдохнуть, поспать в тепле. Еще хотелось поесть, но спать хотелось больше.

— А где здесь столовая? — все-таки спросил Добрынин.

— На заводе, легко найдете. Еда выдается в семь утра, в два часа дня и в семь вечера. Не опаздывайте, а то рабочие все съедят. Они такие прожорливые!

Капитан ушел. Добрынин прилег на кровать, не раздеваясь. Потом снова встал, снял с себя черный костюм, остался в длинных синих трусах и майке и залез под одеяло.

На улице было светло. Время только-только подбиралось к пяти.

Из двухэтажного здания с решетками на окнах доносился неясный шум.

Капитан Медведев, закрыв сейф, перешел в маленькую комнатку рядом со своим кабинетом. Два раза щелкнул замками, открывая тяжелую бронированную дверь. В комнате находилась мощная радиостанция Высоты Н. Капитан присел к аппаратуре, включил питание, провел настройку и выделил в этом эфирном винегрете, состоявшем из десятков голосов, позывных и просто помех, один иностранный мужской голос. Подстроился получше, достал ручку и тетрадь, а справа, вытащив из ящика приборного стола, положил «Англо-русский словарь». Лицо его приобрело сосредоточенное выражение. Он слушал чужой язык, замерев, притаившись. Вдруг какое-то незнакомое слово прозвучало, и зашуршали страницы словаря.

С улыбкой на лице, как уверенный в своей удаче охотник, Медведев водил пальцем по рядам слов, отыскивая услышанное. И нашел-таки, нашел и придавил указательным пальцем левой руки, правой взяв ручку, чтобы переписать это слово в тетрадь, слово, уже вошедшее в сознание капитана Медведева.

Глава 35

В Москве было сухо и жарко. Воздух, из-за безветрия переполненный выхлопными газами, кислил во рту. Но ни удушливая жара, ни прокопченный газами воздух не могли испортить настроение Саплухова.

Часы на Спасской башне пробили семь вечера. Солнце, раскаленное до красножелтого цвета, висело где-то над Сокольниками, только собираясь начинать свой ежевечерний спуск.

И хотя августовский день длится до десяти, для Саплухова этот день был уже законченным. Действительно, по насыщенности и своему значению 26 августа оказалось для молодого ученого днем прямо-таки историческим.

В час дня он участвовал в пышной многолюдной церемонии открытия памятника Неизвестному Поэту. Дело было на Новодевичьем. Присутствовали члены правительства, секретари ЦК, представители науки и искусства. Масса цветов, женщин, писателей и машин.

Памятник был скрыт от взглядов пришедших большим белым покрывалом. И даже еще будучи невидимым, он уже высился над остальными памятниками кладбища.

Полчаса Саплухов разглядывал и узнавал лица участников. Первым заметил поэта Кулешова, прославившегося в 1946-м поэмой «Знамя бригады», рядом с ним стоял литовский прозаик Гудайтис Гудзявичус, рассказавший всему миру «Правду кузнеца Игнотаса», вездесущий Якобсон тут же беседовал с улыбчивым Кербабаевым.

Церемонию открыл Константин Федин, тут же передавший слово ему, Саплухову.

Минут двадцать рассказывал молодой ученый собравшимся о своей работе, о неожиданном обнаружении целого пласта новой, ранее неизвестной, поэзии и, в конце концов, об ее авторе, ни имя, ни фамилия которого известны не были.

— Я думаю, — сказал .ученый в заключение, — что памятник этот будет стоять века не только в память об авторе удивительных стихотворений, первый том которых только что вышел в издательстве «Мысль» с моим предисловием. Памятник этот будет напоминать нам о сотнях других неизвестных поэтов, творивших и умерших в тюрьмах, лагерях и других местах. Мы в долгу перед ними, непрочитанными, забытыми. И этот памятник — только малая частица возврата нашего долга…

Двое рабочих, стоявших по другую сторону памятника, потянули веревки, и белое покрывало, опав на землю, открыло взглядам участников бронзовую скульптурную композицию.

Огромная, высотой в два человеческих роста, бронзовая клетка вмещала бронзовые нары и свисавшие с потолка качели, на которых сидел худой, истощенный поэт, сидел ссутулившись и глядя в пол, а рядом с ним, тоже уставившись в пол, сидел большой бронзовый попугай. Человеческая фигура Поэта была специально уменьшена, а фигурка попугая —увеличена, что нарушало пропорции, но создавало удивительный художественный эффект камеры-клетки, где оба узника одновременно — и птицы, и люди.

После нескольких интервью и долгих рукопожатий Саплухов вместе с академиком Бахманом заехали на машине академика в ресторан гостиницы «Пекин», где за экзотическим обедом состоялся весьма важный для Саплухова разговор.

Бахман сообщил ему, что через неделю правительство страны объявит два конкурса: один — на лучший стихотворный текст нового гимна, а второй — на соответствующую музыку.

Саплухов слушал с интересом.

— Так вот я, голубчик Костах Вагилович, уже передал первый том открытого вами поэта в комиссию. Комиссия конкурса ведь уже работает! Думаю, что у Неизвестного Поэта большие шансы, ведь его удивительная любовь к родной природе есть не что иное, как любовь к Родине… Ну да я вам сообщу о результатах. Думаю, что скоро сообщу. К защите уже готовы?

— Да, Михаил Абрамович.

— Славно. Значит, выберем дату. Я вам.напишу… Долгий экзотический обед закончился около шести. Академик поехал домой. А Саплухов пошел гулять по любимой Москве.

Настроение было просто замечательное. И жизнь была замечательной. И страна, в которой он родился и жил.

А день все не кончался. И хоть солнце уже начало опускаться на Сокольники, жара не спадала.

Глава 36

Весеннее солнце до того крепко прогревало землю, что и ночью она не успевала остыть от его лучей. Глубокая небесная синева соприкасалась с теплой землею, и казалось идущему по полю ангелу, что вот оно, небо, прямо от земли и вверх поднимается, и нет больше ничего. И сам он, хоть и ступает босыми ногами по теплой нераспаханной земле, но на самом деле по небу движется, раздвигая незаметно его синюю легкую ткань, которая тут же за ним смыкается, как смыкается вода вслед за упавшим в нее камнем.

Остались позади Новые Палестины, а в них всего-то два спящих обитателя — горбун да его сын Вася-горбунок.

Остался в домике под холмом у реки и однорукий Петр. Он, пожалуй, и потом останется, когда уже и последние двое покинут к зиме человеческий коровник. Хотя кто знает, может, понравится им только вдвоем жить, тогда и останутся они там до смерти…

Шел ангел по ночному полю и смотрел в небо. Вспоминал слова горбуна, у которого, видно, было предчувствие, что ангел совсем скоро уйдет. Говорил горбун: «Уходить лучше ночью, так, чтобы к рассвету уже далеко быть. А там выйдешь и прибьешься к какому-нибудь колхозу или к артели какой. Все одно выживешь. Только в большие города не ходи, там люди пропадают и никто их больше не видит после этого».

Шел ангел и о будущем думал. И понимал он, что от новопалестинян научился он о будущем думать, ведь не было у него до своего побега из Рая таких мыслей. Но теперь уже от них некуда было деться, и думал ангел о будущем, думал о том, как будет стараться праведника найти, думал о том, что здесь почему-то праведников героями называют, хотя и было это вроде понятно, ведь в стране этой в Бога не верили, а верили в его отсутствие. Верили во все явное и не верили в тайное и скрытое от мирских глаз, а значит, и праведность ценили не в мыслях, а в поступках.

Все дальше отходил ангел от холма, и не было у него желания оглянуться, хотя мыслями он все еще был там. А поле уже кончалось, и впереди в глубокой синеве низкого неба вырисовывались приближающиеся деревья, посаженные плотной стеной. Что-то за ними было, может, другое поле, может, деревня.

А ночь продолжалась и теплая земля податливо прогибалась под ступнями ангела, несшего свои сапоги в мешке, чтобы подольше послужили они ему в другие, более трудные времена, когда закончатся поля и выйдет он на твердую разбитую дорогу, по которой далеко босиком не уйдешь.

Глава 37

После работы Добрынин любил гулять по небольшой территории Высоты Н. Календарная зима была в разгаре, но снег не шел. Только ветер иногда врывался на каменную площадку, нагибал высокую радиоантенну, свистел в оконных решетках завода. Но обычно было тихо. С наступлением сумерек включался висевший на скале на двадцатиметровой высоте мощный прожектор, который на всю ночь покрывал территорию Высоты Н. ярким желтым пятном. По этому пятну и гулял народный контролер, отдыхая после очередного рабочего дня.

Гулял он обычно один. Глухонемые рабочие — четверо мужчин и одна молодая женщина — в шесть часов переходили из завода в общежитие и до следующего утра не показывались.

А Добрынин любил свежий воздух. Тем более что здесь он был удивительно приятный, сочный и, как казалось Добрынину, даже сладкий.

Иногда он подходил к краю каменной «ступеньки», заглядывал вниз, в темную, не освещенную прожектором пропасть. Становилось ему в такие моменты страшно, и он отшатывался, а иногда и приседал, но что-то внутри его души тянуло еще раз и еще раз подойти и посмотреть вниз.

Высокая скала, на которой был укреплен прожектор, уходила вверх еще метров на двести-триста, и иногда она терялась в облаках. А по вечерам она просто исчезала из виду, так как прожектор бил вниз ярким, ослепляющим светом, и все, что было за ним, становилось невидимым.

Всех жителей Высоты Н. Добрынин уже знал, но до дружбы или даже до простых приятельских отношений дело пока не дошло. Инженер Вершинин, с которым народный контролер сталкивался каждый день, был человек не из приятных. Говорливый, ругливый, но талантливый, он вызывал в Добрынине больше возмущения, чем уважения.

Все еще длился вступительный курс, и Добрынин только-только начинал понимать суть будущей работы. Он внимательно слушал Вершинина и очень часто переспрашивал его, что, видно, и раздражало инженера-конструктора.

Переводчик Канюкович сам подошел и представился Добрынину на следующий день после приезда. Этот человек был симпатичней и намного вежливей. Дружил он только с поваром, татарином Сагаллаевым, но с остальными был всегда предельно вежлив и доброжелателен. Во время первого короткого разговора в день знакомства сказал он Добрынину, что жизнь ему на этой Высоте Н. очень нравится, но умирать здесь ему не хотелось бы.

Добрынину жизнь в этом красивом горном месте тоже понравилась, но не нравилось ему полное отсутствие на Высоте Н. туалета. Не нравилось ему по любой нужде, иногда даже ночью, идти за завод, на склон, хвататься руками за ветки деревьев или соскальзывать с камней, пытаясь застегнуть или расстегнуть штаны.

И поэтому первым делом решил он в свободное время организовать постройку отхожего места. Капитан Медведев идею одобрил. Сказал, что и сам часто об этом думал. Обещал попросить, чтобы с Высоты Ж. принесли доски и гвозди. И действительно, в среду, как раз перед четвергом, который здесь был выходным днем, принесли солдаты стройматериалы.

А в четверг все, кроме женщины и татарина-повара, вышли на воскресник. Построить решили навесной туалет, чтобы не было проблем с санитарией и чисткой. Сбили двухметровую будку как положено, пол в ней с круглой лункой сделали. Потом установили ее на два крепких сосновых ствола так, чтобы можно было ее и выдвигать за край ступеньки, и задвигать обратно в случае ремонта. Потом глухонемые — а оказались они ребята большой физической силы — прикатили на ступеньку два валуна весом килограммов под двести каждый. Придавили валунами оба ствола, и повис над пропастью туалет, деревянный добротный туалет с крышей от дождя и снега.

Тем же вечером, перед тем как ложиться спать, сходил Добрынин в навесной туалет. Не без мурашек по коже зашел в будку, закрыл за собой двери и глянул через лунку вниз. Ничего там, кроме теряющихся в темной глубине отсветов прожектора, не увидел. Но ощущение подвешенности было усилено ветром, который вдруг ударил в стенку. Зашатался туалет, и Добрынин присел на корточки. Однако порыв ветра был недолгий. Снова стало тихо, и, затаив дыхание, сделал Добрынин свое дело. Вышел, оглянулся на повисшую над пропастью деревянную будку, почувствовал, как сердце в груди бьется — все-таки испугался, разволновался чуток.

Лег спать, а из-за стенки иностранный голос доносится — опять капитан Медведев что-то поймал по радиостанции. Хоть и привык уже народный контролер засыпать под эти шумы, но какое-то неприятное чувство недоверия возникало в нем каждый раз, когда слышал он пускай хотя бы одно нерусское слово. Поерзав на кровати, народный контролер заснул, обуреваемый вереницей мыслей и впечатлений минувшего дня.

После постройки туалета отношение глухонемых к Добрынину заметно изменилось. Раньше они его почти не замечали, но теперь подходили, здоровались жестами, жали руку. Добрынину было это очень приятно. Эти четверо молодых богатырей, да и женщина, красивая, стройная, гибкая, просто радовали глаз. И уж черт с ним, с языком, пускай не умеют они говорить и ничего не слышат, но насколько все-таки приятнее рядом с ними стоять, чем разговаривать на русском же языке с инженером Вершининым, терпеть его ехидные взгляды, которыми одаривал он иногда Добрынина вместо дополнительных объяснений, о которых Добрынин просил.

Но время шло. И многое было уже известно народному контролеру. Знал он уже почти все тонкости процесса изготовления искусственных метеоритов, знал, что надо контролировать и на что обращать внимание.

Метеориты эти отливались в специальных формах в небольшой мощной печке, находившейся в отдельной комнатке завода. Там же, в этой комнатке в ящиках, стоявших под стеной в ряд, лежали железные опилки и обломки разных металлов. На каждом ящике стояли неясные Добрынину обозначения, написанные нерусскими буквами. Здесь, в этой комнате, хозяйничал Вершинин. Любил он взять пригоршню какого-нибудь металла и мять его в руке, мять, потом пересыпать в другую ладонь и снова мять. Сначала Добрынин думал, что это — часть процесса, но потом понял — привычка. Собственно, отливку метеоритов народный контролер изучил просто так, для общего знания. Для работы ему требовалось узнать совсем другое: как доводятся метеориты до «полетных» (именно это слово использовал Вершинин вместо любимого Медведевым слова «аэродинамических») качеств.

А доводились они в основном цеху пятью глухонемыми рабочими. У каждого из рабочих, конечно, было имя, но запомнить, кто был кто, оказалось для народного контролера делом чрезвычайно трудным. Знал он, что женщину зовут Светой. Это необычное городское имя сразу запомнилось. Еще знал, что кого-то из мужчин зовут Андрей, кого-то Григорий. А два других имени Добрынин забыл, что было и неудивительно, ведь разговаривать с рабочими ему не приходилось, а будучи существами неговорящими, они словно и не воспринимались Добрыниным как носители имен и фамилий. В лучшем случае ощущались они Добрыниным как иностранцы, а иностранцы, в понятии народного контролера, тоже практически не имели имен. Но это никак не влияло на бессловесные хорошие взаимоотношения народного контролера с рабочими. Пару раз он уже общался с ними через переводчика. Задавал вопросы, потом следил за руками глухонемых и с удивлением узнавал, что означали все эти знаки, едва уловимые из-за быстроты движения рук и пальцев. После этих разговоров он зауважал переводчика Канюковича. Ясно стало ему, что только умный человек может работать переводчиком.

Пытался он сам наладить общий язык с глухонемыми. Медведев вручил ему для этой цели сильный ручной фонарик на батарейках — это для того, чтобы привлечь внимание нужного тебе рабочего. Идея была удивительно проста и работала отлично. Возник у Добрынина какой-то вопрос по поводу доводки, и, если все можно на жестах показать, — взял фонарик, посветил в глаза рабочему — и он уже на тебя смотрит, понимает, что ты ему что-то показать хочешь.

Капитан Медведев стал относиться к Добрынину по-приятельски. На чай стал приглашать, а потом как-то зазвал в комнатку радиостанции. Включил, нашел свой любимый иностранный голос — Добрынин уже сразу узнавал этот голос и, наверно, узнавал и язык, ничего, конечно, не понимая и названия этого языка не зная.

— Вот, — закончив крутить ручку настройки, сказал Медведев и оглянулся на народного контролера. — Вот, Павел Александрович, слышите?

Добрынин кивнул.

— Значит, так, — сказал Медведев. — Это вот Америка говорит, представляете? Десять тысяч километров отсюда! И слышно. Я ведь не так просто слушаю их…

Добрынин насторожился.

— Я ведь все понимаю, что они говорят. Я уже и язык их выучил. И вот теперь скажу вам, Павел Александрович, что вчера услышал. Дело в том, что они-то тоже метеоритами интересуются. Вчера они объявили, что все, кто какой-нибудь подозрительный камень найдет или метеорит настоящий, получат за это деньги, если принесут находку властям.

— Неужели они узнали об этом? — спросил Добрынин.

— Нет, о нас они ничего не знают. Но видно, что интерес у них к метеоритам есть и, должно быть, непростой интерес…

Поговорили они потом еще немного про Америку и пошли к Медведеву чай пить.

За чаем снова разговор возник, но уже не про далекую вражескую страну, а про близкую и родную.

— Прошлый четверг грохот слышали? — спрашивал капитан.

— Слышал, — отвечал народный контролер.

— Это с Высоты Ж. метеориты запускали. Там у нас пусковая. Опять неудачный запуск…

— Не летят? — спросил Добрынин.

— Как сказать, летят, но недалеко. И падают даже не на Польшу, на нашу страну падают…

— Так что ж они, может, и на людей падают, на дома? — спрашивал Добрынин.

— Да, и на людей, и на дома. Прогресс без жертв не бывает, — с явным сожалением отвечал Медведев. — Уже десять лет…

— Что десять лет?

— Десять лет, как пусковую изобрели, а мы метеориты никак довести не можем, — Медведев тяжело вздохнул. — Вот Ефимов там уже полковником стал, а я все еще капитан…

— Так, может, это саботаж? — произнес Добрынин, нахмурив седые брови. — Не может быть, чтобы за десять лет ничего не сделали!

Медведев пожал плечами.

— Я уже проверял, и не раз. Нет доказательств саботажа.

— А десять лет безуспешных запусков — не доказательство?

Капитан скривил губы и отрицательно мотнул головой.

— Лет пять назад это еще сошло бы за доказательство, а сейчас — нет.

«Вот почему Волчанов именно меня сюда послал, — подумал Добрынин. — Не зря своих посылать не хотел — видно, не доверяет им…» — Завтра четверг, выходной. На охоту сходим? — заговорил Медведев.

— Можно, — ответил Добрынин. — Только у меня ружья нет, один револьвер.

— У меня есть два карабина.

За окном завывал ветер. Необычная сухая зима и без снега промораживала стены и окна зданий.

Добрынин и Медведев пили чай и посматривали на окошко, от которого просто веяло холодом.

— Товарищ капитан, — заговорил снова Добрынин. — Если это не секрет, скажите, что это за название — Высота Н.?

— Секрет это, но не очень большой. Много лет назад сюда приехал один майор, Никифоров его звали. Выбрал место, вообще-то выбрал два места здесь в горах, чтобы построить секретные испытательные площадки и завод. Ну вот и назвал нашу площадку — Высота Никифорова. Но, знаете, секретчики наши посмеялись и решили сократить название, чтобы звучало и выглядело оно по-военному — Высота Н. Те, кто знает, называют нашу площадку Никифоровкой.

— А высота Ж.?

— А это он в честь жены назвал…

— Высота Жены?

— Нет, ее Женей звали, Евгенией. Она тут недалеко умерла, внизу, в палаточном городке, когда еще площадок не было. При родах умерла. Мальчик их тоже умер потом, месяца через два. Простудился и умер. Врача не было здесь. Черт дернул этого Никифорова жену с собой брать… Видно, боялся, что застрянет здесь лет на пятьдесят, вот и взял ее беременную с собой, чтобы в Москве не оставлять. Ну и вот… Он потом, говорили, с ума сошел. Может, и живой еще, кто знает…

История майора Никифорова потрясла Добрынина, и он, не допив чай, замолчал, задумался. Вспомнил свою юность, годы, проведенные на Севере. Вспомнил и Маняшу с детьми. Может, и он мог бы их взять тогда с собой, взять их на Север. И тогда, может быть, все по-другому вышло бы, но как по-другому? «Нет, правильно я сделал, что не взял их, — подумал Добрынин. — Погибли бы они за так, без всякого смысла… Может быть, я их спас, не взяв с собой…» И тут, вынырнув из глубокой памяти, одна мысль как бы уличила Добрынина в фантазировании: «Нет, не мог ты их взять с собой, не разрешили тебе это сделать! И даже потом, после Севера, ты не поехал в Крошкино проведать их, боялся даже заикнуться товарищу Тверину об этом. Тебе хватало знать, что о них партия заботится…» Грустно стало народному контролеру.

— Пойду я уже спать, — он поднялся из-за стола. — Спасибо…

— Так что насчет охоты? Пойдем? — напомнил Медведев.

— Да. Пойдем.

— Ну я утром постучу тогда…

Перед тем как ложиться спать, пошел Добрынин в туалет. Набросил выданную Медведевым шинель и вышел из домика. Сильный ветер порывами набрасывался на площадку то с одной стороны, то с другой.

Добрынин дошел до деревянной будки, выдвинутой за край каменной «ступеньки». Зашел. Закрыл на крючок за собой дверь — хотя кто еще мог в такую погоду сюда прийти? — и как-то инстинктивно заглянул в лунку туалета.

Показалось ему вдруг, что увидел он там внизу, глубоко в пропасти, какойто огонек.

«Может быть, костер?» — подумал Добрынин и присел на корточки над лункой.

Он смотрел, и уже глаза слезились из-за ветра, дувшего снизу.

И огонек этот то появлялся, то исчезал. А Добрынин все сидел над лункой и сидел, глядя вниз и вытирая бежавшие по щекам слезы. Смотрел на этот мелькающий огонек и думал о майоре Никифорове, о погибших и умерших друзьях, о трагическом и славном прошлом.

Глава 38

К майским праздникам количество писем и посылок на Подкремлевские луга резко возросло. Но письма эти в основном были поздравительного характера и в большинстве своем в ответах не нуждались.

Солдат Вася в дополнение к приносимой в судке пище стал радовать старика, Банова и Клару ранними парниковыми овощами. Банов и старик Эква-Пырись думали сначала, что солдат приносит им «весенние витамины» от собственной доброты, но в конце концов признался Вася, что делает это он по личному распоряжению коменданта Кремля в связи с эпидемией авитаминоза в Москве.

— Ты, голубчик, — сказал тогда Эква-Пырись солдату, — передай коменданту, чтобы луковицы и чеснок присылал обязательно. И скажи, чтобы они там о москвичах тоже так заботились, ведь от авитаминоза до цинги совсем недалеко, и дело это архисерьезное.

И действительно, через пару дней появились у троих обитателей Подкремлевских лугов и лук, и чеснок.

Клара уже вот-вот родить собиралась. Ходила она мало. В основном лежала в их с Бановым шалаше или же выходила и сидела рядом с шалашом на специально положенной там колоде. Иногда приходила она к костру подкрепиться, а иногда Банов относил ей ее часть еды к шалашу.

Было уже тепло, а иногда и жарко. Земля настолько прогрелась, что лежать и сидеть на ней можно было без всяких подстилок, и ввиду этого вытрусили старик с Бановым все использованные зимой и весной шинели, сложили их и спрятали до осени в шалаше Эква-Пырися.

Первомай отметили скромно и тихо, да и без Клары, которая к тому времени уже спала. Просто присели Банов и Эква-Пырись у костра, достал старик заветную грелку, принесенную еще на Новый год солдатом Васей, отпили они по два-три глотка, поздравили друг друга и на том празднование закончили.

Жили они все втроем ожиданием скорых родов, и каждый по-своему волновался и переживал, и думал об этом много. Только Клара, казалось, была поспокойнее и увереннее Банова, и однажды за костром взяла она и пошутила, сказав, что ЭкваПырися она на роды возьмет, а Банова нет, чтобы он своим переживанием родившегося ребенка не напугал.

Долго тогда Эква-Пырись смеялся.

Глава 39

Вычитанная верстка второго тома стихотворений Неизвестного Поэта была готова к отправке в Москву. Саплухов решил ознаменовать это дело посещением ресторана на набережной. И хоть было еще рано, только начало пятого, ученого просто тянуло на улицу.

Он вышел на балкон. Посмотрел на раскинувшуюся внизу Ялту.

Где-то наверху одиноко стучала печатная машинка. Нина Петровна была в отпуске, так что это был кто-то из писателей. Может быть, Грибанин решил поработать, пока секретарша Саплухова грелась на солнечных пляжах Пицунды?

«Чем ей здесь был не отдых?» — Саплухов, думая, пожал плечами.

Просто казалось ему смешно ехать на другой берег Черного моря, когда и в Ялте, в Доме творчества — не жизнь, а сплошной санаторий.

Что-то сказал попугай в комнате, и Саплухов вернулся внутрь. Посмотрел на птицу, потом на кормилку и поилку. Ясно, птица была голодна.

Саплухов вытащил из тумбочки припасенный кусок хлеба, потом накрошил руками печенья и высыпал все это в кормилку.

Взял стакан, поднес к крану, но воды почему-то не было.

Посмотрел виновато на Кузьму и встретился с ним взглядом.

«Все-таки надо серьезнее к нему относиться, — подумал ученый о попугае. — Эта птица и сама не знает, какой огромный вклад она делает в русскую советскую литературу».

Снова заглянул в тумбочку. Лимонад кончился, но оставалась бутылка теплого пива.

Саплухов, махнув рукой, открыл бутылку и налил немного «Жигулевского» в птичью поилку.

— Извини, друг, больше ничего нет тут, — сказал он, глядя в глазки попугая.

А сам подумал: жаль все-таки, что попугай не человек, рассказал бы ему о Неизвестном Поэте. Но, конечно, это был бред, и сам Саплухов это понимал. И так с этим попугаем была связана масса необъяснимых феноменальных вещей!

На следующее утро немного болела голова: весь вечер просидел Саплухов в одиночестве за столиком на двоих. Пил «Белый мускат Красного камня» и все посматривал по сторонам в ожидании какой-нибудь одинокой дамы, которую можно было бы пригласить за стол. Но дамы в ресторане ему не нравились, и в результате после бутылки «Муската» он выпил еще триста граммов водки и добрался до Дома творчества писателей каким-то необъяснимым способом, так как наутро заметил, что низ брюк и рукава пиджака были вымазаны синей глиной, которую он сам прежде в Ялте не замечал.

Однако с утра начинался четверг, обычный рабочий День, и, собрав силу воли и выпив стакан теплого «Жигулевского», решил Саплухов заняться делом.

Настроил уровень записи магнитофона. Поставил новую бобину и, вытащив попугая из клетки, усадил его на левое плечо.

Однако попугай тут же прошелся цепкими лапами по спине и перебрался на правое. И стал крутить головой, видно, разыскивая взглядом глаз-пуговок привычный микрофон.

Саплухов, вздохнув тяжело, поставил перед птицей микрофон, включил «запись» и сказал попугаю:

— Ну, давай, говори!

Попугай хмыкнул, почесал кончиком клюва крыло, потом, видно, сосредоточился.

Освобождению дышит синий лес,

кедровый воздух мечется средь елей.

Под лапами медвежьими скрипит

чистейший снег таежных колыбелей.

Под ним, прильнув к земле, лелеют сны нежнейшие, как бархат, волчьи мхи.

Растает снег, и выйдут медвежата

на многоцветность мира посмотреть.

И голосом немного хрипловатым

попробуют тайгу они воспеть,

и будут удивляться тут и там

зеленым бархатистым волчьим мхам.

Но вот прогреется земля, вздохнет глубоко, посмотрит: что за год собрала Смерть.

Накроет трупы одеялом мхов,

и мхи начнут таинственно краснеть.

Так близок путь от августа к зиме, что даже думать… — тут попугай запнулся и закрутил головой, словно действительно в этот момент думал, — что даже думать… что даже знать об этом… нет, не то… а!

Что холод зарождается в душе,

И только сосны, сны, снега, слои небес укачивают плавно вечный лес…

Попугай, закончив стихотворение, оглянулся одним глазом на ученого.

А ученый сидел с открытым ртом и пытался навести порядок в своих внезапно свихнувшихся мыслях.

Когда первая стадия внутреннего оцепенения прошла, Саплухов возвратил Кузьму в клетку, а сам перемотал бобину назад и еще раз прослушал запись.

Сомнения постепенно исчезли.

«Неужели все эти стихи написал он? Вот так, легко, на ходу, практически без запинки?» — холодный пот выступил на лбу ученого.

Он еще не знал, что могут означать эти выводы, эти догадки, постепенно перераставшие в твердую уверенность.

Вытащил еще не отправленную верстку второго тома. Пролистал.

Тот же стиль.

А когда просмотрел глазами несколько строф наугад раскрытого стихотворения — из глубины памяти своей услышал голос попугая, читавшего, декламировавшего все эти стихи. И тут же вспомнились долгие, иногда чересчур долгие паузы между строфами. Значит, он тогда не вспоминал эти строфы, а на ходу придумывал?

«Господи! — Страх обуял ученого. — Что же теперь? Нельзя же об этом никому говорить… Ведь уже и памятник открыт, и роман Грибанин написал, первый том издан…» Он закрыл верстку и сдвинул ее на край стола. Будущее казалось туманным и непредсказуемым.

«Что там, за этим туманом?» — лихорадочно думал ученый.

А за окном продолжался «бархатный сезон». Сохли листья магнолий, устилая собой тротуары. Море забрасывало двух-трехбальными волнами барахтавшихся и чуть ли не плачущих от удовольствия курортников.

А на набережной появились первые прогуливающиеся пенсионеры, избалованные ежегодными бесплатными собесовскими путевками.

Теперь наступал их черед отдыхать.

Глава 40

Прошло несколько недель. Зима по-прежнему была необычайно сухой и холодной. Днем бесполезно светило негреющее солнце, а вечером и ночью его заменял прожектор. Иногда на площадку налетал ветер и расшатывал длинную радиоантенну. А иногда целыми днями на Высоте Н. царило спокойствие, словно все стихийные силы природы подписали перемирие.

Добрынин на Высоте Н. уже чувствовал себя своим. Его стареющий организм удивительно легко привык к новому распорядку жизни. Может быть, благодаря этому четкому распорядку, благодаря тому, что завтракал он всегда в семь, а обедал в два, ощутил в себе народный контролер прилив здоровья и бодрости.

Сразу после завтрака приходил он на завод. Внимательно осматривал метеоритные отлитые заготовки, взвешивал каждую на особых весах, записывая вес и первичные «полетные» качества в специальную тетрадь.

Следом за ним приходили глухонемые. Ели они обычно медленнее и каждый раз за столом много «разговаривали», а так как разговаривали они руками, то, конечно, есть в это время не могли. Приходили они следом за Добрыниным, брали по заготовке и становились к своим обитым железным листом верстакам, где были устроены специальные пазы и зажимы для обработки искусственных метеоритов. Работали глухонемые вручную: на каждом столе лежало до двух десятков различных напильников.

Добрынин время от времени подходил к каждому, смотрел, как продвигается дело.

Однажды утром во время первичного осмотра свежеотлитых заготовок он заметил на одной довольно глубокую выемку. Как не хотелось, а пришлось ему идти к инженеру Вершинину: сам он еще не знал, как влияют выемки на полетные качества.

Пришел в его комнатку на заводе.

— Ну, чего? — не поздоровавшись, спросил инженер.

— Да я хотел спросить, там на одной заготовке углубление. Это ничего?

Вершинин вздохнул тяжело, уперся руками в бока. Руки у него были черные из-за порошкового металла, и на синем комбинезоне было полно жирных пятен.

— Я же вам объяснял, — заговорил он после минутного молчания. — Все выпуклое должно срезаться с заготовки, а впуклое никакого значения не имеет.

— Да, но полетные качества… — начал было Добрынин, но Вершинин тут же перебил его.

— Что, я не объяснял, что такое полетные качества? Вот смотрите, — и он поднял на уровень своего лица здоровый кулак. — Это вот предмет с хорошими полетными качествами. А вот это, — он разжал ладонь и растопырил черные толстые пальцы. — Это херня, а не полетные качества, чтобы такую штуку довести — надо пообрубать все, что выступает в разные стороны…

Настроение у Добрынина испортилось. Он вернулся в цех, присел на табурет в углу и загрустил.

Неожиданно подошел один из глухонемых, предложил народному контролеру закурить. Поднес на ладони пачку папирос. Добрынин был очень тронут, он улыбнулся, попробовал жестами показать, что он не курит. Глухонемой понял, похлопал его по плечу и пошел к своему рабочему месту.

Вообще к этому времени он уже понял, что глухонемые были намного чувствительнее обычных людей. Он уже заметил, как внимательны они друг к другу. Даже смотрели они друг на друга иначе, чем смотрят обычные люди. Как-то проникновеннее, с явно прочитываемой во взгляде теплотой.

Добрынин любил наблюдать между делом, как они переглядывались во время работы, как «разговаривали», рассказывая что-нибудь руками и понимая глазами.

А в какой-то момент показалось народному контролеру, что и на него они смотрят иногда с какой-то излишней, непривычной нормальному человеку, теплотой, как на своего, глухонемого, смотрят. Сначала оторопь брала из-за этаких взглядов, а потом привык. Понял, что доверяют ему рабочие.

Бывало, проходит мимо верстаков, видит на какой-нибудь заготовке выпуклость или «стек» металла, а рабочий вроде и не обращает внимания. Тогда вытащит Добрынин из кармана фонарик, посветит в лицо рабочему. Нормальный человек, должно быть, обиделся бы, а эти: сразу к нему лицом поворачивается, смотрит широко открытыми глазами, ждет пояснений и подбородком кверху подергивает, мол, «что?» спрашивает. Покажет тогда Добрынин на то место заготовки, которое ему не нравится. Рабочий кивнет с легкой улыбкой, мол, не беспокойся, все будет в порядке, сделаем.

Так и шло время, разбитое по-военному четким распорядком на неравные отрезки. Завтрак, работа, обед, работа, ужин, ночь…

Медведев жил на Высоте Н. как-то обособленно. На завод почти не заходил.

— Мне, — говорил он Добрынину, — вполне достаточно, что вы, Павел Александрович, за всем следите. Мое дело — контрразведка и защита секретов. Я же знаю, что если вы что-нибудь заметите — обязательно мне скажете, и так каждый сделает.

Перед очередным выходным четвергом снова пригласил он Добрынина на охоту. Добрынин вежливо отказался, соврав, что чувствует себя неважно. Просто не понравилась ему предыдущая охота. Вышли они тогда на край каменной «ступеньки» и стали лупить из карабина по пролетающим птицам. Добрынин ни разу не попал. А Медведев попадал, но что толку в том, что все подбитые на лету птицы падали вниз, в пропасть. Какой смысл в охоте без добычи?

В четверг Медведев все равно пошел на охоту. В этот раз он решил пройти по примыкавшему к площадке склону и попробовать подстрелить горного козла.

Добрынин имел на выходной другие планы. Очень много вопросов у него накопилось к глухонемым. Просто любопытство разбирало — так хотелось узнать чтонибудь об их жизни и наконец разобраться, как кого из мужиков зовут.

Пришел он с утра в общежитие. Первым делом нашел переводчика Канюковича, зашел к нему в комнатку. Поговорили сначала о жизни, о прошлом. А потом Добрынин и спросил:

— Ты мне сегодня немного попереводишь?

— Так сегодня ж четверг! Выходной ведь! — удивился Канюкович.

— Ну пожалуйста, — просил народный контролер. Видел он, что стоит еще немножко поднажать — и переводчик согласится, все равно ему нечего делать, да и человек он неплохой вроде.

— Ну ладно, — Канюкович поднялся со стула. — Пошли. Только давай недолго.

Зашли они вместе в комнату к глухонемым. Комната была большая — четверо мужиков жили вместе. Под стенами стояли четыре кровати, а посередине комнаты — прямоугольный стол и четыре стула, по одному с каждой стороны. Было у них чисто, и пол подметен. А на столе в консервной банке красовался небольшой букет высушенных горных трав и цветов.

— Здрасьте, — сказал рабочим Добрынин и покосился на Канюковича в ожидании перевода. Канюкович бессловесно перевел.

Присели за стол. Двум рабочим не хватило стульев, и они сели на кровати.

— Скажи им, что я хочу с ними поговорить, — попросил Канюковича Добрынин.

Канюкович перевел взгляд на народного контролера. Добрынин опустил руки на стол перед собой, обвел рабочих любопытным взглядом.

— Скажи им, пусть расскажут о себе. Каждый по очереди, — попросил он переводчика.

Канюкович обалдело глянул на Добрынина. Его лицо словно окаменело.

— Ты чего? — удивился Добрынин.

— Я этого переводить не буду, — почти не шевеля губами, пробубнил Канюкович.

— Почему? — Добрынин уставился на переводчика в недоумении.

— Не буду, — повторил Канюкович. — Я только если что по работе переводить… А так нет…

— Да в чем дело? — искренне возмутился Добрынин. Глухонемые, уловив, что происходит что-то странное, смотрели на двух гостей озадаченно, пытались следить за движением их губ.

Канюкович неожиданно поднялся из-за стола. Отошел к двери. Обернулся.

— Тебя сюда прислали работать, а не это, не расспрашивать людей о том, что тебя не касается! — сказал на прощанье и хлопнул дверью, выходя.

Оставшись наедине с обитателями комнаты, Добрынин развел руками, глядя вслед ушедшему.

«Уж тот ли это Канюкович, который ему сам представился на второй день после приезда? Не подменили ли? — думал народный контролер. — Что это с ним?» Посмотрел на рабочих, встретился с их внимательно-вопросительными взглядами. Почувствовал себя как-то неловко.

Поднялся. Но тут сидевший рядом рабочий тоже привстал и, положив руку на плечо Добрынина, как бы нажал этой рукой. Понял Добрынин, что рабочий просил его не уходить.

Снова сел.

Один глухонемой, что сидел на кровати, вытащил из прикроватной тумбочки две бутылки лимонада. Поставил на стол. Другой принес из коридора стаканы.

Молча пили лимонад.

Добрынин все пытался придумать, как бы ему с ними поговорить так, чтобы они друг друга поняли. Но из жестов он знал только два: «завтра» и «пока».

Один из этих жестов он и использовал, уходя, когда весь лимонад был допит.

Вернулся в домик. Постучал к капитану, но тот еще, видно, с охоты не вернулся.

Было грустно, но сидеть одному в комнате не хотелось, и пошел Добрынин погулять по площадке. Вышел к краю, заглянул вниз, и сразу настроение улучшилось. Видимость была отличной, и он увидел глубоко внизу, в этой пропасти, раскинувшиеся на камнях, на склонах и в самом лежавшем глубоко внизу ущелье еловые зеленые леса. Росли там, видимо, и обычные деревья, но из-за зимы стояли они голые, без листьев, и поэтому различить их среди зеленых елей с такой высоты было невозможно.

Насмотревшись вдоволь, Добрынин пошел за заводское здание, где площадка переходила в заросший кустарником спуск. Почти незаметная тропинка вливалась в этом месте в площадку, и решил Добрынин прогуляться вниз по этой тропинке. Под ногами скользили камешки, сыпались, шуршали. Он шел осторожно, придерживаясь руками за ветки кустарников. Вышел на небольшой уступ в стороне от тропинки, уселся там, свесив ноги. Уступ был высотой метра в три, под ним продолжался склон, так что сидеть там было не очень опасно.

Снова смотрел Добрынин вниз на ущелье, на склон, на горы, окружавшие Высоту Н. Смотрел и думал о майоре Никифорове. О том, как пришел, как добрался сюда майор, как выбирал эти площадки. История эта никак не выходила из головы народного контролера. Может быть, он просто завидовал Никифорову, завидовал ему как первооткрывателю, как человеку героической и трагической судьбы. Хотя зависть эта была не совсем обычной, ведь и Добрынин имел похожую жизнь и тоже потерял свою семью — конечно, не в прямом смысле, не так, как майор. И на Севере — сколько сотен или тысяч километров пропутешествовал он по почти необитаемым снегам и льдам? Нет, не была это обычная зависть, завистью это чувство, может быть, и не надо было называть. Просто жалел Добрынин, что нет в его биографии такого поступка, жалел он, что не послали его хотя бы вместе с этим же майором на такое задание…

Где-то недалеко прозвучал выстрел, и от мгновенно промчавшегося вверх эха посыпались по склону камешки.

Добрынин посмотрел вверх, думая увидеть очередную падающую в пропасть птицу. Но не увидел.

«Пускай охотится», — подумал он о Медведеве.

Посидев еще с полчаса, все-таки вернулся Добрынин к себе в комнату. Мысли о майоре Никифорове Никак не покидали его, и он, достав из ящика бумагу, чернила и ручку, сел за стол писать письмо. Письмо он писал генерал-лейтенанту Волчанову, а проще — своему старинному другу Тимохе.

«Здравствуй, дорогой мой друг Тимоха, товарищ Волчанов, — писал он, — Огромное спасибо тебе за доверие, за то, что послал меня сюда. Я уже полностью включился в работу и думаю, что скоро появятся результаты. Здесь, в горах, очень красиво. Зима стоит без снега. Люди вокруг хорошие, — тут Добрынин на минутку остановился, подумал о Канюковиче, но писать о нем не захотел и слово „хорошие“ не зачеркнул. Хрен с ним, подумал. — На них можно положиться. Пишу тебе с просьбой: проверь, пожалуйста, есть ли в Подвалах Памяти в Кремле фамилия: майор Никифоров. Был это, как мне кажется, героический человек. Я уже много недель о нем думаю. Посмотри, и если вдруг там его нет, то прикажи выбить его фамилию на стене. Я даже думаю сейчас, что жаль, что я его не знал в те годы. были бы мы, наверно, хорошими друзьями, настоящими товарищами. Ну вот пока и все, жду ответа, жму руку, с дружеским приветом, Паша Добрынин».

Дописав, он вложил письмо в конверт, написал на нем адрес и оставил на столе, так как еще не знал, как отправляется почта с Высоты Н. Решил спросить об этом Медведева вечером!

А пока прилег на кровать с книгой в руках. С четвертым томом «Рассказов про Ленина». Полистал, посмотрел иллюстрации, потом вернулся ко второму по порядку рассказу и стал его читать.

Рассказ назывался «Ленин и Крупская».

«Было это давно, еще в конце прошлого столетия, когда звали Ленина Володя Ульянов и жил он со своими родителями, братьями и сестрами в городе Симбирске. Жил он, учился в гимназии на одни пятерки, уже разговаривал на двух языках — латинском и древнегреческом, помогал родителям и даже не думал, что где-то за тысячи верст от Симбирска произошло событие, впоследствии повлиявшее на его дальнейшую жизнь.

А произошло это событие в Германии, а точнее в Баварии. В семье немецкого фабриканта Круппа росла девочка — дочка по имени Надин. Была она смышленым и умным ребенком, и как только научилась девочка самостоятельно мыслить, так и поняла она, откуда у ее родителей столько богатства, поняла она, чьим трудом это богатство заработано. Поняла и очень огорчилась. Пошла к отцу, попросила его не эксплуатировать немецких рабочих. Но отец только рассмеялся и отослал ее в детскую с куклами играться.

Обиделась тогда Надин на своего отца. Обиделась и решила убежать из дому. «Пускай теперь они поплачут, поищут меня!» — решила она и однажды вечером, незаметно выскользнув из дома, побежала на вокзал. Села там на поезд и спряталась в купе под сиденьями, даже не посмотрев, куда этот поезд поедет.

А поехал поезд в Россию, тогда еще — в Российскую империю. Приехал он в Москву.

Много тяжелых, полных скитаний и голода недель пережила девочка, пока не оказалась она в Симбирске возле булочной Филиппова.

Стояла она там в порванном грязном платьице, исхудавшая и в синяках. Стояла и просила взглядом у прохожих хотя бы кусочек хлеба. Русского она не знала, и поэтому прохожие сторонились ее, думая, что она беспризорная и глухонемая.

А в это время как раз Володя Ульянов в булочную шел — папа его за хлебом послал. Увидел он девочку, подошел взволнованный, спросил: «Как тебя зовут?» А она ему по-немецки отвечает, что зовут ее Надин Крупп и прибежала она сюда из Баварии. Володя немецкий тоже знал. Расспросил ее он о ее жизни, потом купил две булки — одну домой, а вторую девочке отдал. И повел он ее за руку к себе домой. Показал родителям. Своих детей у них много было, но, будучи по-русски добрыми, приняли они и Надин в свою семью. Папа Володи, Илья Дмитриевич, выхлопотал ей документы, и назвали они ее Надей Крупской.

Володя с нею русским языком занимался, объяснял ей, почему при капитализме богатые богатеют, а бедные беднеют.

Так и выросла она в дружной семье Ульяновых.

Выросла она и на всю жизнь осталась верной Володе, потом уже Владимиру Ильичу. Во всем ему помогала, за границу с ним в нелегальную эмиграцию ездила, помогала революцию готовить.

А уже потом, когда революция свершилась, стала Надежда Крупская наркомом народного образования и очень о детях заботилась: ведь сама беспризорной девочкой в Россию прибежала.

Вот так два великих человека, как два великих народа, русский и немецкий, встретились, объединились и совершили невероятное на глазах удивленной и перепуганной Европы».

— Ты смотри, — выдохнул, дочитав, Добрынин. — Немка, оказывается!..

Первый раз рассказ про Ленина оставил его в озадаченном состоянии, первый раз сердце екнуло во время чтения. И не потому, что чего-то он не мог понять. Нет, все было ему понятно. Ясен был смысл рассказа: не надо, мол, бояться людей, если они чужой, нерусской национальности. И не надо бояться вступать с ними в браки. Интернациональный был смысл, простой. Но что-то было у Добрынина против немцев; да и против немецкого языка, которого он, конечно, не знал и не слышал никогда. Может, потому, что не так давно воевала его страна с немцами, с этой Германией? Может, поэтому и возникла в его мыслях неправильная оскомина? И, понимая, что сам он, Добрынин, не прав, задумался народный контролер посерьезнее и поглубже. И даже стал думать о браках, когда кто-то из семьи — не русский. Стал бродить по своей памяти, пытаясь припомнить какой-нибудь пример из жизни. Но что-то все когда-то встреченные им где-нибудь семьи были полностью русскими.

И вдруг проблеснуло что-то впереди. «Вспомнил! — обрадовался Добрынин. — Конечно, а свадьба Дмитрия Ваплахова и Тани?» Да, была эта свадьба интернациональной и в чем-то похожей на ленинский брак. Но все-таки не совсем, ведь урку-емец до брака не дожил, и если б не огромной силы любовь девушки Тани, то и этот брак не произошел бы.

Хлопнула дверь на улицу, и Добрынин отвлекся от мыслей. Закрыл книгу, но оставил ее на столе. Выглянул из своей комнатки.

— А, Павел Александрович! Добрый вечер! — проговорил, снимая ботинки, капитан Медведев.

На полу у его ног лежала добыча: три довольно большие неизвестные Добрынину птицы.

— Видишь? — похвастался капитан. — Вот отдохну, отнесу Сагаллаеву, пусть чего-нибудь сварганит для нас! А? Добрынин кивнул.

— Заходи ко мне, — пригласил капитан, обувая шлепанцы.

Зашли. Поставили чайник и сели к столу. Рассказал Добрынин Медведеву про свою обиду касательно переводчика Канюковича.

— Э-э, да, — кивнул капитан. — Это дерьмо трусливое, как осенний лист. Все боится чего-нибудь такое сделать, за что его сразу к ногтю! Я его и сам не люблю…

Поговорили о переводчике, поругали его от души, и легче стало Добрынину, снова какая-то приятная легкость в чувствах возникла. Тут он про письмо вспомнил.

— Товарищ капитан, — сказал он, — а как отсюда почту посылать?

— А куда?

— В Москву, я тут письмо написал.

— Нетрудно, — Медведев махнул рукой. — В среду, когда с Высоты Ж. посыльные приходят за метеоритами для запуска, надо им отдать, а к ним каждый месяц вертолет прилетает. Он заберет.

Вскипела вода, и заварили Добрынин с Медведевым крепкого чая. Медведев изза удачной охоты был в отличном настроении, вытащил полголовы сахара и стальные щипцы. Сам же и раскромсал щипцами этот сахар.

Бросил Добрынин себе в стакан два больших куска, и долго еще пришлось ему колотить чай ложкой, пока не растворился весь сахар. Но зато потом так сладко было во рту, что раннее детство вспомнилось, вспомнились счастливые осенние дни, когда приносил его отец горшок меда от помещика и ели они этот мед ложками, аж пока горшок не оказывался таким чистым изнутри, что и мыть его не надо было.

Вернувшись к себе в комнату, Добрынин лег на кровать на спину и уставился в потолок. О письме думал, о глухонемых, и снова — о переводчике. И вдруг пришла к нему интересная мысль — а что, если глухонемым письмо написать? Ну не такое, какое по почте посылают, а простое, с вопросами. И если они грамоту знают, то они ему таким же письмом и ответят. Ведь уши и язык для писания письма не нужны!

Встал он, сел за стол. Достал бумагу, чернила и ручку.

Думал долго. И вопросов было у него много, но в одно письмо они не укладывались.

«Как вас зовут?» — записал Добрынин первый вопрос и застрял на этом.

Ладно, решил он. Утром допишу.

А утром взял этот листок, свернул, сунул в карман пиджака и пошел на завтрак. После завтрака — на завод.

Опять пришел первым, прошелся вдоль верстаков. С нетерпением ожидал он прихода рабочих, на дверь все время косился.

И наконец она открылась. Вошли четверо красивых, сильных мужчин и Светлана, симпатичная и на вид очень скромная женщина.

Поздоровались кивками.

Рабочие подошли к своим верстакам, посмотрели на заготовки.

Руки у Добрынина чесались. Он и боялся немного отвлекать их от работы, тем более что сам был народным контролером. Но уж очень хотелось ему проверить свою мысль. И он достал из кармана пиджака листок, развернул его и сделал несколько шагов к ближнему верстаку, опустил листок на верстак. Хотелось еще взять фонарик, посветить в лицо этому глухонемому, который так увлекся изучением заготовки, что не заметил появления письменного вопроса.

Не вытерпев, Добрынин дотронулся до его плеча. Их глаза встретились, и народный контролер направил взгляд рабочего на листок.

Рабочий наклонился над ним, потом пошарил взглядом по поверхности верстака. Добрынин понял, что рабочий ищет карандаш. Увидел его карандаш, чуть придавленный метеоритной заготовкой, вытащил, подал.

Рабочий дрожащей рукой написал что-то на листке и вернул его Добрынину.

«Сева», — прочитал ошеломленный и обрадованный контролер.

Посмотрел на этого рабочего, протянул ему руку. Тот пожал, потом взял листок и что-то еще дописал. «А тебя?» — прочитал Добрынин корявые, неровные, словно дрожащие от холода буквы. Взял карандаш. Написал: «Павел». Рабочий улыбнулся. Обернулся к своим друзьям — они уже следили за происходящим. Бессловесно переговорили они, и подошли друзья к верстаку Севы, и женщина подошла. Каждый по очереди написал свое имя и пожал руку Добрынину.

Добрынин почувствовал себя самым счастливым человеком, какая-то детская радость рвалась из него наружу, он смотрел на этих людей любящим взглядом и все улыбался и улыбался.

Наконец серьезность и чувство долга вернулись к нему, и еще он испугался, что войдет сейчас Вершинин, увидит, что происходит, и Бог его знает, что он на это скажет или прокричит. Наклонился Добрынин над верстаком, взял карандаш, написал: «Надо работать».

Прочитали это рабочие, имена которых уже были известны народному контролеру, закивали и разошлись по своим рабочим местам.

Но на лицах у них была радость, они улыбались и, казалось, получили в этот день огромное удовольствие от своей работы, даже к метеоритным заготовкам дотрагивались и относились необычайно бережно, будто были эти круглые железяки живыми существами.

День прошел легко и быстро. Добрынин расслабленно следил за работой в цеху и одновременно чувствовал, что следить ему не стоит, чувствовал он, что доверяет полностью Севе, Светлане, Андрею, Петру и Грише, этим сильным молчаливым людям, с которыми он неожиданно нашел общий язык и теперь с нетерпением ждал, когда он сможет продолжить начатый сегодня разговор.

Шли дни, и «разговоры» с глухонемыми стали для народного контролера обычным, но очень радостным делом.

Многое узнал он о их жизни, многое странное и неожиданное.

Иногда по вечерам, перед тем как ложиться спать, перечитывал он прежние «разговоры», ведь хранил он все эти вопросы-ответы и просто «рассказы» у себя в прикроватной тумбочке, добавляя к накопившейся пачке все новые и новые листки. Уже и тетрадь он использовал, и листки из своей рабочей тетради повырывал. В конце концов пришлось ему еще бумаги просить у капитана Медведева. Он, конечно, не сказал капитану о «разговорах». Никто еще не знал об этом, кроме Добрынина и глухонемых. Медведев чистую тетрадь дал и посмотрел на Добрынина хитровато, видно, подумал, что Добрынин тайком стихи пишет.

А из бумажек этих тем временем вырисовывалась в добрынинском сознании нелегкая, полная лишений и героизма жизнь глухонемых рабочих, выросших вместе в специальном интернате в сибирской тайге, потом перевезенных в Норильское кулибинское училище, тоже специальное, где обучались только глухонемые. Собственно, исходя из «разговоров», понял Добрынин, что училище это было скорее кулибинско-суворовским или суворовско-кулибинским, так как половину времени в нем уделяли суровой муштре, военной подготовке, физическим упражнениям. Видимо, поэтому рабочие так отличались от Вершинина, да и капитана Медведева своими атлетическими фигурами и физической силой.

Приближалась весна, и ущелье под Высотой Н. становилось зеленее с каждым днем. Солнце начинало прогревать площадку, дни становились длиннее и радостнее, и только Вершинин, единственный из всех обитателей Высоты Н., сохранял на своем побитом оспой лице вечно недовольное выражение.

Из Москвы шли радиограммы с приказами «добиться Успеха», но успеха не было, и падали по четвергам тяжелые металлические метеориты на Украину, Белоруссию, Курскую область, не долетая даже до Польши.

Медведев после получения очередной радиограммы вызывал инженераконструктора, прорабатывал его наедине, после чего Вершинин возвращался в цех доводки и из-за бессмысленности кричания на глухонемых рабочих кричал на Канюковича, которого он, как, впрочем, и всех остальных, не любил.

Добрынина он больше не трогал, просто не замечал его и все. Впрочем, Добрынину это нравилось. В субботу вечером Добрынин засиделся у глухонемых допоздна. Он «рассказывал» им о майоре Никифорове, о гибели его жены и сына. «Рассказывал» долго, уже карандаш выпадал из .онемевших пальцев. Потом пили чай и ели хлеб с солью, принесенный Светланой из столовой. Видно, нравилась эта красивая стройная девушка повару Сагаллаеву, л он почти каждый день подзывал ее жестом после ужина и что-нибудь дарил то несколько кусков хлеба, то сахар, то бумажный кулек с сухарями.

Вернувшись к себе, Добрынин услышал знакомый иностранный голос, доносившийся из-за стенки, — опять капитан Медведев сидел возле радиостанции и слушал Америку.

Добрынин разделся и лег. Он уже научился легко засыпать под доносившийся американский голос, тем более что звучал этот голос негромко и монотонно. Он бы и сейчас заснул, но дверь вдруг открылась, и в потоке хлынувшего в комнату коридорного света появился явно взбудораженный Медведев.

— Павел Александрович, — словно запыхавшись, заговорил капитан. — Павел Александрович… Вы не спите? Добрынин поднялся с кровати, включил свет.

— Я на минутку, — Медведев зашел в комнату и присел за стол. — Я тут только что услышал… Значит, так, — он взял себя в руки, сосредоточился и продолжил: — Американцы только что сказали, что на Советскую страну каждый четверг падает в несколько раз больше метеоритов, чем в другие дни…

— Да? — удивился мгновенно освободившийся от сонливости народный контролер. — А как они узнали?

— У них там, — Медведев ткнул правой рукой вверх, — шпионский спутник летает, видно, он и подсчитал… Теперь даже не знаю, что делать! Может, надо в Москву радиограмму послать? Как вы думаете, Павел Александрович? Надо послать? Я только боюсь, может, нельзя было американское радио слушать? А?

Добрынин вдруг почувствовал себя очень важным человеком — капитан Медведев ввалился к нему ночью, чтобы спросить совета.

Задумался народный контролер, почесал рукой затылок.

— Радиограмму надо послать, — твердо сказал он. — Обязательно надо…

— А если нельзя было Америку по радио слушать? — снова спросил взволнованный Медведев.

— А вы, товарищ капитан, скажите, что случайно услышали. Ловили Москву, а поймали Америку. Вот и услышали.

— А они поверят? — засомневался капитан.

— Поверят, — с необъяснимой уверенностью проговорил Добрынин. — Главное — это сообщить им… Капитан кивнул.

— Да, — сказал он после недолгой паузы. — Надо сообщить. Значит, так: надо сообщить и предложить им изменить день запуска.

Посидев еще пару минут, капитан, казалось, уже полностью успокоился и овладел собой.

— Ну, извините, Павел Александрович, что разбудил, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Пойду отрадирую.

Капитан вышел, и буквально через минуту бубнящий американский голос замолк.

Наутро в заводской столовой Добрынин, взяв из раздаточного окошка свою порцию гречневой каши, подсел к Медведеву и поинтересовался, был ли ответ из Москвы на радиограмму.

Капитан был не в духе.

— Ответ? — переспросил он каким-то сонным, вялым голосом. — Разве это ответ? Они только получение радиограммы подтвердили, и все!

— Наверно, обсуждают теперь, — тоном знающего человека сказал на это Добрынин. — У них там постоянно совещания…

Капитан пожал плечами.

Прошло еще несколько дней, а ответ на радиограмму капитан так и не получил.

В четверг со стороны Высоты Ж. прозвучал привычный грохот — там проводился плановый запуск метеоритов. В тот же вечер полковник Ефимов позвонил Медведеву, сообщил об очередной неудаче и, между делом, добавил, что один из метеоритов попал в детский сад на Украине, в Виннице. Погибла воспитательница, дети чудом уцелели.

Снова омраченный Медведев пришел вечером к народному контролеру, и говорили они до двух часов ночи о жизни и о работе. А в два часа, перед тем как ложиться спать, вышли на площадку в туалет и еще, наверно, с полчаса стояли и наслаждались непривычной теплотой воздуха.

Глава 41

Лето уже приблизилось, а может быть, и наступило, ведь не думал ангел во время своего пути о времени гида. Шел он ночами, как когда-то вслед за АрхипкойСтепаном шел в поисках Новых Палестин. А светлое время пережидал в тени деревьев или где-нибудь в поле. И не потому пережидал, что жарко было, а потому, что как только покинул он уже покинутые почти всеми Новые Палестины, вселился в него какой-то прежде незнакомый страх, и этот страх заставлял его зорко всматриваться в видимые линии горизонта и притаиваться на всякий шум или треск веток.

Этот же страх заставлял ангела обходить деревни и избегать встреч с их жителями. Видно, живя в Новых Палестинах, среди людей, сбежавших со своих прежних мест, не задумываясь поверил ангел, что жизнь вне Новых Палестин опасна и непредсказуема, и теперь, бездомный и одинокий, он ощущал даже в самом воздухе притаившуюся для него опасность.

А тем временем приближалось утро, и одновременно с ним приближался ангел к опушке леса. Ныли ноги, утомленные долгой ходьбой. Лес, проступавший сквозь расслаивавшийся предрассветный серый сумрак, казался огромным и густым. И решил ангел там же на опушке отдохнуть, переждать светлое и опасное время. Зайдя в лес, однако не углубившись в него и на десять шагов, прилег ангел на теплую землю и, накрывшись собственной усталостью, задремал.

Дрема еще не перелилась плавно в крепкий сон, когда раздался в воздухе где-то совсем рядом свист, мгновенно заставивший ангела открыть глаза и скинуть с себя теплую обволакивающую усталость. Ощущение опасности оказалось сильнее усталости. Свист усиливался, ангел обернулся и увидел низко над землей летящую пулю, покрытую зеленой патиной, какою покрываются с годами бронзовые статуэтки серафимов, украшающие райские беседки. Пуля летела прямо на ангела, летела необычайно медленно, словно была она уставшей птицей, решившей опуститься на землю и отдохнуть. А когда оставалось до ангела не больше двух шагов, она вдруг стала подниматься и, продолжая так же медленно лететь, исчезла в кронах дальних деревьев, этого леса.

Мгновенно припомнилась во всех деталях первая ночь ангела на земле, припомнился отряд красноармейцев и их усатый командир, решивший убить его, ангела. И пуля, вылетевшая из револьвера и остановленная ангельской рукой. Что он сказал ей тогда, что сказал он этой пуле, перед тем как выпустить ее в мир? Эти слова вдруг, его же голосом произнесенные, зазвучали в памяти: «Если уж ты вырвалась в мир, то не будет от тебя спасенья ни одному человеку, пожелавшему зла другому, и если все на этой земле злом объединены, то и погибнут все, а если не все — то останутся в живых только добра друг другу желающие. А если тебе самой надоест убивать, то убей праведника, и станет он последним, а ты останешься в нем!» Боже, как давно это было! И не то чтобы поумнел с тех пор он, ангел, но с высоты прожитого в этой стране времени видел он теперь всю свою наивность в этом напутствии вырвавшейся в мир пуле. И вот только что она пролетела над ним и, может быть, думала убить его, но что-то остановило ее и заставило продолжить свой полет. Сколько уже лет длится он, этот полет, сколько жизней он унес. И, видно, до сих пор не нашла она праведника. И его, ангела, не убила только что, хотя и могла, ведь после жизни в Новых Палестинах мало в нем, должно быть, от ангела осталось. Видно, ясно стало ей, что, убив ангела, не останется она в нем, а дальше полетит. А значит, что и сам ангел уже не праведник. А если не праведник, то кто же он теперь? Обычный человек этой странной жестокой страны? Господи, как же ты допустил это? Неужели уклад здешней жизни сильнее твоей воли и твоей веры?

Заплакал ангел и снова почувствовал, как окутывает его усталость, только уже не та физическая усталость, накопившаяся в его ногах за долгие ночи пеших переходов, а другая, более тяжелая и вязкая, от которой, хорошо выспавшись, не избавишься. От которой только Господь Бог избавить может. И так захотелось ангелу обратно в Рай, так захотелось укутаться в райскую безмятежность, в облака радости, белые с розовым оттенком, украшающие райское небо. Так захотелось подержать в руках мягкую и теплую райскую паляницу, а потом отломать от нее горбушку и жевать, и слушать ее приятный хруст на зубах. Но как вернуть это время, как вернуться туда, в Рай, к братьям и сестрам? Только один шанс, тот же шанс остался — найти здесь праведника и, пройдясь с ним по его жизни, отвести его к воротам Рая и, может быть, получить наконец прощение.

Тяжело вздохнул ангел. Лег на спину и посмотрел на синее яркое небо сквозь колыхавшиеся под ветерком кроны. И понял он вдруг, что и его мытарства, и полет пули может остановить только один человек, и этого человека ищут они вдвоем: пуля — чтобы убить его и остаться в нем, а он, ангел, ищет его живого, чтобы сразу же после его смерти забрать его с собой в Рай. Но где его найти? И как его найти до того, как его найдет пуля?

Поднялся ангел и поволок свою усталость дальше, в глубь леса, не зная, что ждет его там, впереди, не думая больше об опасности и страхе, преследующих его, не думая больше ни о чем и ни о ком, кроме этого человека, не найдя которого, навсегда останется он в странной и жестокой стране среди таких же странных и жестоких ее жителей.

Глава 42

Наступило лето. Стали приходить на Подкремлевские луга письма с июньскими штемпелями.

Пошли однажды после завтрака старик и Банов за земляникой для Клары. Ходили часа два, набрали две пригоршни, а когда вернулись — детский крик услышали.

Родила Клара девочку. Родила легко и быстро, и без всякой помощи.

Замотала ее в подаренные Эква-Пырисем атласные пеленки. Стала ее к ручью каждый день носить и мыть ее в прохладной чистой воде и там же пеленки без мыла стирать.

С рождением ребенка жизнь на холме изменилась. Стала она суетливее и веселее. Забросили Банов и старик письма: и не читали, и не отвечали на них. Только бандероли и посылки проверяли быстренько после завтрака, и сразу — к бановскому шалашу. Помогали Кларе чем могли. Банов уже и пеленки сам ходил на ручей стирать, и пеленать ребенка научился. А потом и старик научился этому, и очень его это дело забавляло.

Была девочка безымянной недели две, прежде чем решила Клара, какое имя ей дать. Назвала ее Валей, Валентиной. Кормила ее грудью — благо молока было много, на двоих таких хватило бы.

— Жалко, что не мальчик, — тихо бурчал иногда старик, когда рядом Клары не было.

Но на самом деле особенно огорчен он не был. А когда думал, что через лет десять-пятнадцать подрастет эта девочка и будет тут же бегать и прыгать, даже втихомолку радовало — хотелось ему давно на девушку-подростка посмотреть, просто так посмотреть, чтоб глаз порадовать.

Сидели они теперь вчетвером у костра. Банов, старик, Клара, а у нее на руках — маленькая Валечка. Валечка грудь сосала, а взрослые, не обращая внимания на питающегося ребенка, кушали то, что им Вася принес.

— Вот интересно все-таки жизнь устроена, — сказал как-то Эква-Пырись. — Ведь Валя — тоже будущая мать, а ее дочка тоже будущей матерью станет…

Банов не понял, что хотел этим сказать Кремлевский Мечтатель. Не понял, но спрашивать не стал. Клара тоже промолчала, оставив высказанную стариком мысль необъясненной загадкой.

Появились ранние грибы, и иногда старик с Бановым проверяли известные им грибные места, а потом возвращались и, наколов грибы на прутики, жарили их на костре.

Жизнь шла на Подкремлевских лугах удивительно приятная и полная всяческих ожиданий.

Глава 43

Теплым майским вечером, когда Добрынин лежал на кровати и смотрел в потолок, пытаясь бездельем перебороть необъяснимую бодрость тела, со стороны двери раздался шорох.

Павел Александрович повернулся на бок и увидел на полу под дверью какую-то бумажку. Поднялся, подошел. «Можно к тебе зайти? Это Сева».

Держа записку в руке, Добрынин открыл дверь и впустил гостя.

Жестом предложил ему сесть за стол.

Сева выглядел очень усталым, глубоко запавшие глаза смотрели на Добрынина с грустью.

Добрынин взял карандаш и на той же записке написал:

«Чаю?»

Сева отрицательно мотнул головой. Достал из кармана синего комбинезона свой карандаш. Написал на бумажке:

«Хочу с тобой поговорить».

Добрынин кивнул, вырвал из новой тетради листок, передал его Севе.

«Разговор» начался. Листок бумаги, постепенно заполняясь непроизнесенными словами, кочевал между Добрыниным и Севой.

«Я хочу жениться», — писал глухонемой. «На ком?» — интересовался народный контролер. «На Светлане». «А она тебя любит?» «Да».

«Так женись!» «Надо разрешение Медведева». «Так пусть Канюкович переведет Медведеву». «Канюкович не хочет», — беззвучно говорили дрожавшие на тетрадном листке буквы.

«Сволочь он, этот Канюкович», — писал в ответ Добрынин.

Сева кивал.

«Ты поговори с Медведевым!»

«Я? — писал Добрынин. — Канюкович должен от тебя говорить, он же переводчик. Я подумаю…» «Я тебя как друга прошу».

«Поговорю», — обещал Добрынин, одновременно понимая, что если он будет говорить с капитаном, то придется сказать ему, каким образом он узнал от глухонемого об этой просьбе.

«Поговоришь?» — с надеждой в корявоватом детском почерке спрашивал Сева.

Добрынин кивнул.

Потом все-таки не удержался и написал: «Вот если б Канюковича не было, то…» — карандаш завис над листком бумаги, так и не дописав конец предложения.

«Да, было бы легче», — подумал Добрынин, решив, что и так понятно Севе, что он хотел сказать, — уж очень палец болел, чтобы дописывать.

Сева пожал Добрынину руку и ушел. Взгляд его был полон надежды, и народный контролер, провожая его до двери, думал, что придется все-таки поговорить с Медведевым об этом деле.

Было уже около полуночи, когда Добрынин решил сходить в туалет. Вышел он на площадку и очутился, неожиданно для себя, в непривычной, забытой уже темноте. Видно, прожектор, укрепленный высоко на скале, перегорел, или что-то с кабелем случилось. Но зато в этой темноте, едва подсвеченной светом в окошке Медведева и хорошо освещенной сотнями высоко забравшихся звезд и желтым сырным кругом луны, почувствовал себя Добрынин так уютно, как чувствовал себя когда-то только в селе Крошкино, в своем дворе ночью, тоже выходя в туалет и задерживаясь иногда на полчаса возле будки пса Дмитрия. Выплыл из мутных глубин звуковой памяти родной до слез в глазах, до комка в горле вой пса Дмитрия, черного лопоухого Митьки, любившего и без толку полаять, и с толком повыть на луну, особенно когда была она полной и такой же сладко-желтой, как эта, зависшая над Уральскими горами. Выплыл и зазвучал, словно вырвался этот вой из памяти в глубокую ночь, чтобы прокатиться эхом по ущельям и вершинам, спугнув спящих птиц, подтолкнув каменную крошку, зависшую на выступах гор по пути вниз.

Стоял Павел посередине площадки, смотрел в небо и чувствовал в своем все еще бодром теле приятную дрожь, не ту, что приходит вместе с холодом, а другую, никак не связанную с явлениями природы, а связанную только с чувствами и мыслями человека, и иногда с его воображением.

А звезды светили, прокалывали темно-синее небо своими тоненькими огоньками, и поодиночке срывались вдруг с места и неслись дугой вниз, затухая или же теряясь по пути.

Словно завороженный стоял Павел Добрынин. А над ним висело это огромное живое небо, небо его Родины. И чем дольше стоял под ним народный контролер, тем сильнее оно давило, опуская свои невидимые руки на его плечи. И вот уже усталость подкатывалась незаметно, и был Добрынин рад этой усталости, был он рад и счастлив как бы почувствовать себя один на один с миром, с небом, со звездами и гордыми горами. И казалось ему, что именно из-за этого противостояния, и реального — ведь был он на площадке один, и воображаемого, наливаются его руки и ноги тяжестью, и даже мысли замедляют свой бесконечный бег.

Заскрипели под ногами доски мостка, ведущие к туалету, и дверь скрипнула. Закрыл ее за собой Добрынин на крючок. Взгляд его сам собой упал в «лунку», и увидел он там, внизу, на дне ущелья, маленький живой огонечек — словно костер кто-то жег. Присел на корточки над лункой и снова ощутил приятную физическую усталость, а вместе с ней и некую мечтательную задумчивость.

И смотрел он вниз еще с полчаса, слушая тишину и едва ощущая, как колышется зависшая над пропастью будка, колышется то ли под весом народного контролера, то ли из-за кружащегося, не знающего куда себя деть ветра.

Прошло несколько дней. Отгремел горным эхом запущенных с Высоты Ж. метеоритов очередной четверг. Началась новая трудовая неделя.

Поздно вечером в пятницу, дождавшись темноты — прожектор все еще не работал — и полностью насладившись ею, насмотревшись на звезды и на тонкий ломоть луны, Добрынин вернулся в дом и в коридоре столкнулся с капитаном Медведевым, отчего-то радостным и не скрывающим этого.

— Пал Алексаныч, зайдите на минутку! — попросил он.

Добрынин зашел.

Присели за стол.

— Можеу, выпьете немножко? Как у вас со здоровьем? — заботливым голосом проговорил капитан.

— А что? — спросил Добрынин, подозревая наличие причины для такого дела, как пусть даже маленькое застолье.

— Новости есть, — загадочно проговорил капитан. — Хорошие новости.

— Ну ладно, — махнул рукой Добрынин. — Не откажусь, наливайте.

Медведев достал бутылочку водки, поставил на стол две кружки, не такие, как раньше были в военных частях, не жестянки, а красивые, покрытые голубой эмалью. Налил по чуть-чуть.

— Я сам-то очень мало пью, да и думал, что вы в вашем возрасте тоже, — говорил Медведев. — Эта бутылка, Она уже лет восемь тут у меня… Ну, значит, так, — капитан поднял кружку для тоста. — Есть маленький успех. Американцы передали, что два необычной формы метеорита упали на Польшу!

Выговорив это на одном дыхании, он замер, следя за реакцией Добрынина.

Павел Александрович тоже поднял кружку.

— Ну хорошо, — сказал он, понимая значение новости. — Значит, мы на правильном пути.

Выпили без закуски, словно вода это была, а не водка. Медведев только дыхание на минуту задержал, а потом громко хапанул ртом воздух, так что аж шипение из его горла вырвалось.

— Еще немного поднажать осталось и… — сказал он, покачивая головой.

— А точно это наши долетели? — спросил вдруг Добрынин.

— Наши, Ефимов подтвердил. Но не поздравил собака! Надо бы Вершинину сообщить, это и его заслуга… Только мне его чего-то лишний раз видеть не хочется, — Медведев почесал за ухом, задумчиво щелкнул языком и посмотрел на Добрынина ищущим понимания взглядом.

Добрынин кивнул.

— Безрадостный человек, — сказал он, думая об инженере. — Все ему плохо…

— Да… — выдохнул капитан. — Но надо сообщить. Посидим немного, а потом я, может, схожу к нему. Он же по ночам часто не спит, то в карты сам с собой играет, то какие-то научные формулы чертит… Он, помню, мне как-то сказал, что железо он всей душой любит, а людей — нет.

Слушал Добрынин капитана и о Севе думал, о своем обещании ему. И уже готов был народный контролер сказать Медведеву о том, что хочет Сева на Светлане жениться, но никак не наступал удобный момент. А когда, казалось, он наступил — это после второго тоста, тогда капитан из-за стола поднялся и, захватив с собой начатую бутылку, к Вершинину пошел.

Остался Добрынин один в домике. Посидел еще немного, опечаленный, в комнате капитана, а потом к себе перешел. В окно выглянул — там было темно и тепло, прожектор все еще не работал.

Захотелось ему на площадку выйти, окунуться в эту уютную темноту, но опьяняющая усталость замедляла движение крови, и он зевнул, присел на кровать, сетка которой приятно колыбельчато прогнулась под матрацом, а потом и прилег, чтобы уже не встать до утра, чтобы провалиться в глубокую пуховую перину сна.

Утро следующего дня началось с вопросов и вопросительных взглядов. Обитатели Высоты Н. пришли на завтрак в заводскую столовую и увидели закрытое изнутри окошко раздачи. Привычный запах горячей пищи отсутствовал. Отсутствовал и повар Сагаллаев. В недоумении рабочие, Добрынин, Канюкович и Вершинин сели за столы и ждали если не завтрака, то хотя бы объяснений.

Народный контролер смотрел на висевшие на стене часы и нервничал.

Приближалось время работы.

К одиноко сидевшему за столиком народному контролеру подошел вдруг Сева, опустил перед ним записку на обрывке бумаги.

«Поговорил?» — спрашивал дрожащий детский почерк.

Добрынин отрицательно покачал головой. В этот момент в столовую зашел Медведев. Сева быстрым движением забрал со стола записку, сунул ее в карман комбинезона.

Капитан Медведев имел мрачный вид. Он обвел всех пытливым взглядом и остановил этот взгляд на Вершинине.

— Завтрака не будет, — сказал он. — Идите работать, а инженер Вершинин пусть останется. И вы, Павел Александрович, останьтесь.

Канюкович перевел сказанное рабочим, и они нехотя поднялись из-за столов. Светлана, выходя из столовой, с грустной нежностью посмотрела, обернувшись, на закрытое окошко раздачи.

— Ну что, Вершинин, — скривив губы, заговорил капитан Медведев, когда рабочие и переводчик ушли. — Будешь сам говорить или придется дознание проводить?

Вершинин потупил свой взгляд. Вид у него был довольно помятый, и заоспенное лицо имело вместо обычного красного бледно-желтый цвет.

— А чево? — пробубнил он. — Чево я сделал?

— Ты избил повара Сагаллаева, чем сорвал рабочий ритм завода, — Медведев постепенно закипал.

Добрынин первый раз видел капитана в таком состоянии, и, надо сказать, сердитый капитан вызывал в нем больше доверия, чем тот, которого он привык видеть: мягкий, вежливый и почти незаметный на высоте Н.

— Ну мы же выпили… — поднял глаза на капитана инженер. — Выпили, и както без закуски. Вот я ночью из-за голода встал и разбудил татарина…

— Дальше! — потребовал Медведев. — И не забудь, мы говорим при свидетелях, но без протокола. И товарищ Добрынин, если будет расследование, все твои слова, здесь сказанные, подтвердит. Да, Павел Александрович?

— Да, — кивнул народный контролер.

— Ну разбудил его, попросил мяса… А он не дал. Ну я и того… немного его… ударил…

— Какого мяса ты попросил?

— Ясно какого, каким лучше всего закусывать… свинину попросил…

Добрынин слушал очень внимательно, ловил каждое слово, зная, что придется ему, возможно, свидетелем выступать.

— А ты разве не знал, что Сагаллаев никогда свинину не готовит и со склада не выписывает? — допытывался капитан.

— Ну так поэтому я его и ударил… — развел руками Вершинин. — Как можно русского человека на голодной пайке держать?

— На какой голодной пайке? Каждый день — говядина, каша?

— А что, если душа свинины хочет! — Вершинин осмелел и смотрел капитану прямо в глаза. — Я русский человек, а не татарин какой-нибудь! Почему меня должны кормить по-татарски? Да если б эти глухонемые разговаривали — они тоже сказали б!..

Видно, аргумент был серьезным, и Медведев на минутку задумался, замолчал.

— И поэтому ты избил Сагаллаева до потери сознания? — наконец спросил он.

— Да, — спокойно ответил Вершинин, видимо, считая, что все выяснено и разговор подходит к концу.

— Иди в цех, позже продолжим! — приказал инженеру Медведев.

Когда инженер ушел, Медведев повернулся к Добрынину и устало покачал головой.

— Что делать? — спросил он словно сам себя, пожав при этом плечами. —»В конце концов я же и виноватым окажусь! Недостаток атеистической работы с поваром, который из религиозных заблуждений отказывается прикасаться к свинине. Потом эта водка вчера…

— А где сейчас Сагаллаев? — спросил Добрынин.

— У меня лежит… В синяках весь, губы разбиты. Говорит, что домой хочет и больше даже каши не сварит… Что с ним делать? Не знаю…

Ситуация показалась народному контролеру довольно серьезной. Само собой, не хотелось ему голодать, но и о других он тоже думал и беспокоился.

— Может, поговорить с ним? — спросил Добрынин. — По-человечески поговорить?

— А что я, не по-человечески с ним разговаривал? — Медведев глянул на Добрынина несколько озадаченно. — Тут другое дело. Надо его куда-то перевести, в другое место… А сюда нового повара и, конечно, не татарина… Вот если б с Высотой Ж. поменяться. Там повар — пальчики оближешь. Хохол, фамилия у него смешная — Ковинька, кажется…

— Так, может, и надо поменяться? — спросил Добрынин.

Медведев подумал с минуту, а потом решительно рукой махнул.

— Точно! — сказал он. — Значит, так, я сейчас же радиограмму в Москву пошлю, сообщу, что… а что же им сообщить? — Медведев вопросительно посмотрел на народного контролера.

— Сообщите, что в связи с возникшей на религиозной почве неприязнью между инженером Вершининым и поваром Сагаллаевым необходимо срочно перевести повара Сагаллаева в другое место. И передайте, что проще всего поменять поваров Высоты Н. и Высоты Ж. местами, так как для этого не потребуется ни транспорта, ни особых усилий…

— Да, — согласился с предложением капитан. — Значит, я пошел передавать, а вы, Павел Александрович, проконтролируйте в цеху, чтобы там ничего такого не было…

— А что с обедом? — поинтересовался Добрынин у собравшегося было уже выйти капитана.

— Что с обедом? — повторил Медведев и остановился. — 0-о-ой, — вздохнул он. — А что с обедом? Сагаллаев не пойдет…

— Давайте Светлану попросим. Она женщина, она должна уметь готовить, — предложил Добрынин.

— Спасибо, — искренне сказал Медведев. — Без вас было бы трудно!

В цеху было тихо. Рабочие жужжали напильниками, обрабатывая и доводя заготовки. Канюкович отсутствовал. Какой-то негромкий шум доносился из комнаты Вершинина.

Добрынин вытащил из кармана пиджака бумажку и карандаш, написал на ней: «Ты умеешь еду варить?» и подошел с запиской к Светлане.

Светлана кивнула.

Тогда Добрынин написал: «Пойдем со мной, будешь обед готовить!» Он привел ее в кухню столовой. Вместе они осмотрели запасы продуктов. Добрынин открыл для Светланы большую пятилитровую банку говяжьей тушенки, зажег печь, подбросил в ее топку угля, помог набрать воды в большую кастрюлю.

Светлана знаками попросила карандаш и бумагу. Потом, получив это, написала: «Спасибо, дальше я сама все сделаю!» На завод возвращаться Добрынину не хотелось.

Он вышел на край каменной площадки, заглянул вниз, в зеленую цветущую пропасть.

Настроение было приподнятое. Эта единственная на Высоте Н. женщина словно растворялась в воздухе, которым дышал Добрынин. И так приятно становилось думать о ней, думать о ней с нежностью постороннего человека и без всяких умыслов. Даже не потому, что был Добрынин уже давно не молод. Просто знал он, что Светлана и Сева любят друг друга, а любовь народный контролер очень уважал. Любовь вызывала в нем такое же уважение, как и порядок, и поэтому, думая об этом настоящем чувстве, всякий раз ощущал Добрынин, как внутри его тела само собой рождается удивительно сильное тепло, рождается, растекается с кровью по венам, согревая конечности, и потом вдруг ударяет в голову, отчего возникает легкое головокружение и появляются моложавые мысли. После таких минут, остывая, так хорошо вспоминать прошлое счастье, даже если это счастье было чужим, или не совсем чужим, а счастьем близких людей.

Светило солнце, зависшее над каменной площадкой Высоты Н. Пролетали редкие большие птицы, гнездившиеся тут же в горах. Птицы эти были довольно молчаливы и никогда не пели. Только изредка издавали они воинственные звуки, перекрикивались, сообщая друг другу о чем-то.

А Добрынин, ощущая в себе нарождающееся тепло, стоял на краю «ступеньки», смотрел вниз завороженным взглядом и с наслаждением чувствовал приближение необъяснимой внутренней дрожи. Дрожи, после которой обязательно закружится голова и мир покажется маленьким, добрым и полным любви и порядка.

Глава 44

После нескольких запойных дней, явившихся результатом подтверядения догадки относительно поэтических наклонностей попугая, Саплухов начал понемногу приходить в себя.

Он смотрел в небольшое круглое зеркало на свое опухшее с синевой под глазами лицо. Смотрел и внушал себе отвращение к собственному лицу, на котором четко было написано: «пил водку с пивом не меньше четырех дней».

Внутренне сплюнув, Саплухов, одетый только в брюки, в очередной раз пошел в ванную и подставил голову под поток холодной воды.

«С завтрашнего дня за работу, — твердил он себе. — Как ни в чем не бывало! С утра запись, с двух — расшифровка!» Спасительные мысли уже мельтешили в голове, создавая и выстраивая научные планы. Уже не казалась абсурдной сама идея о том, что попугай может писать стихи, да и еще какие стихи! После запоя эта идея воспринималась уже нормально, и теперь пошло ее развитие. Промелькнуло в голове несколько возможных названий научной работы об уникальном попугае. Аналитический ум ученого предложил несколько проблем для разработки темы. Например:

«Различия в образном восприятии мира между поэтом-человеком и поэтомпопугаем», «Сравнительная семантика человеческой и нечеловеческой поэзии», «Особенности восприятия природы и природных сил поэтом-попугаем» и так далее.

А за окном длился вечер. Моросил дождик, и мелькали внизу краснеющие фонари, освещавшие безлюдные и мокрые аллеи парка.

Утром Саплухов снова посмотрелся в зеркало и, к своей радости, заметил большие перемены. Синева постепенно исчезала, а на ее месте появлялся румянец. Пока это был нездоровый, пунцовый румянец. Одутловатость лица почти прошла, и взгляд все еще красных глаз приобрел какую-то осмысленность.

Спустился вниз, позавтракал в полупустой столовой. Проверил почту у администратора. Женщина вручила ему два письма и многозначительно улыбнулась.

Саплухова передернуло от ее улыбки — он-то подумал, что это вид у него такой, что всем смеяться хочется.

Поднялся к себе. Сел за стол и распечатал первое письмо, написанное незнакомым женским почерком.

Пока разворачивал сложенный вчетверо лист — жила в душе какая-то загадка. Но с первыми же строчками письма загадка-исчезла. Писала его секретарша, Нина Петровна. Письмо было сумбурным и чересчур длинным, а весь смысл сводился к тому, что Нина Петровна в Пицунде вышла замуж за какого-то грузина и назад в Ялту не собирается. Тут же в конверте находилось ее заявление об увольнении по собственному желанию.

— Ну и черт с тобой, — раздраженно вырвалось у ученого, и он отбросил от себя это письмо.

Распечатал второй конверт.

Перед глазами встали аккуратно отпечатанные на машинке строчки, перемежавшиеся учеными словами и восклицательными знаками.

Саплухов первым делом глянул на подпись: академик М. А. Бахман.

Стал читать и постепенно оцепенел, словно примерз взглядом к этим печатным официально-аккуратным строчкам.

«Дорогой Костах Вагилович, —писал академик. — Спешу порадовать тебя и поздравить. Комиссия конкурса на лучший текст нового гимна СССР единодушно выбрала стихотворение оп. № 431 Неизвестного Поэта. В связи с тем, что у стихотворений Неизвестного Поэта отсутствуют названия, комиссия зарегистрировала его под названием „Родина“. Также было принято решение направить стихотворение на доработку компетентному поэту-песеннику Лебедеву-Кумачу. Доработка там действительно нужна, и смысл ее заключается в том, чтобы дописать в таком же стиле и размере еще одну строфу — то есть куплет. Дело в том, что в стихотворении „Родина“ немного не хватает любви к социализму и труду. Но я уверен, что Лебедев-К. справится с этой задачей, ему это не впервой!

Так что поздравляю тебя от души.

Кстати, и еще одна радость для тебя: решено присвоить тебе степень доктора филологических наук без открытой защиты диссертации. Но очень прошу тебя, перешли текст диссертации в архив института! Это важно.

Не расслабляйся, продолжай работать так же, как и до этого успеха!

Первое исполнение нового гимна состоится во время открытия заседания, посвященного 60-й годовщине Великого Октября, в Большом Кремлевском Дворце Съездов. Там и встретимся в следующий раз. Официальное приглашение тебе вышлют позже.

Успехов, с верой в твое научное будущее, академик М. А. Бахман».

Письмо само выскользнуло из пальцев и плавно опустилось на стол.

Саплухов закрыл глаза. Весь мир вокруг него зашатался, зажужжал, завыл, как потерявшийся в лесу ветер.

Он сцепил руки в замок, напрягся, что было сил, и несколько раз глубоко вздохнул.

Вой исчез. Душевное волнение улеглось, и тогда он снова открыл глаза.

— Ладно, — прошептал он твердо и посмотрел на сидевшего в клетке попугая.

— Я продолжу работать! Обязательно продолжу, Михаил Абрамович!

На обед Саплухов в этот день не пошел, но к вечеру сильно проголодался и спустился в столовую минут за десять до ужина.

Ужинали они вдвоем с Грибаниным.

Между делом ученый сообщил Грибанину о неожиданном замужестве Нины Петровны. Писатель как раз в это время снимал зубами с вилки кусок аппетитной сардельки. Услышав новость, он поперхнулся, и пришлось Сап-лухову бить прозаика по спине минуты две, пока тот пришел в себя и выплюнул неудачный-кусок сардельки, попавший по ошибке не в то горло.

Помолчав и успокоившись, Грибанин пожал плечами.

— От Семашко жена два раза хотела уйти. Но не ушла… — сказал он, и голос его прозвучал обреченно, словно говорил он это, думая о чем-то другом, более важном для него.

Дальше ели молча, но под конец ужина, напившись чаю, писатель предложил Саплухову «упиться по такому случаю».

Саплухов, услышав предложение, задрожал, замотал головой.

— Нет, спасибо, — сказал он. — Я только-только из запоя вышел…

Грибанин внимательно посмотрел ученому в глаза.

— Что ж ты, один, что ли, пил? — прозвучал его удивленный голос. — Надо было мне сказать, одному-то тоскливо…

Саплухов тяжело вздохнул.

— В следующий раз скажу… — пообещал он. Тем же вечером Грибанин ушел в одиночный запой, предварительно выпросив у ученого письмо Нины Петровны вместе с конвертом, на котором был означен ее новый адрес.

Саплухов вернулся к научной работе. Записывал новые стихи попугая, не переставая удивляться уникальным способностям птицы, которая на его глазах, на ходу подбирала рифмы, чаще удачные, чем неудачные, и склеивала из них богатые образами необычные стихотворения, которые ученый после обеда самолично перепечатывал на машинке, перенесенной из бывшего номера секретарши.

Время шло. Глубокая крымская осень умывалась дождями. В Доме творчества было довольно одиноко: только несколько писателей-пенсионеров гостили здесь. В столовой они садились вместе и чересчур громко обсуждали свои творческие планы, из которых было ясно, что все они являются прозаиками-баталистами и пишут романы о войне, о партизанском движении и о жизни в тылу.

Через несколько дней Саплухов получил заказное письмо с официальным приглашением на заседание, посвященное 60-й годовщине Великого Октября.

К этому времени он уже начал писать научный труд о поэте-попугае и, зная, что в Москве встретится с академиком Бахманом, решил написать за оставшееся до отъезда время как можно больше, чтобы показать все это академику-наставнику.

Работал и по воскресеньям, без устали, до часу ночи. Страница за страницей с четко выстроенными письменными мыслями вперемешку с примерами стихотворений поэта-попугая ложились в отдельную синюю папку с надпи-. сью «Тезисы».

Однажды, почувствовав себя довольно усталым и воспользовавшись сухим и относительно теплым днем, отправился Костах Вагилович погулять по городу. Гулял долго. Пообедал в чебуречной. А когда вернулся в Дом творчества — увидел в комнате следы взлома.

Разволновался, проверил документы и деньги, но, к счастью, все было цело.

Решил тогда ученый, что кто-то спугнул воров. Слесарь, вызванный администрацией, заменил поломанный замок. Милиционер на всякий случай составил протокол.

И жизнь пошла дальше своим чередом. На пять дождливых дней приходился один сухой. На пять обедов приходился один борщ с пампушками. А до отъезда в Москву оставалось десять дней.

Глава 45

К наступлению осени девочка Валя заметно подросла. Теперь очень часто брала Клара Валю на прогулки по холмам. Ходили они вместе с Бановым и ЭкваПырисем, а иногда и без Эква-Пырися.

Старик все так же проявлял заботу о ребенке, но иногда любил уединиться и под предлогом поиска новых грибных мест пропадал на несколько часов.

Банов этому не удивлялся, решив, что обдумывает Кремлевский Мечтатель какие-нибудь новые статьи, а может быть, даже и книгу, ведь давно ничего не писал старик, даже писем ответных не писал, хотя к чтению писем вернулся и прочитывал все, что приходило. Читал он удивительно быстро, просто проводил взглядом с правого верхнего угла в левый нижний. Удивленному Банову однажды Эква-Пырись объяснил, что такому скоростному чтению научил его немецкий профессор и называется этот способ «чтением по диагонали». Но когда Банов сам попробовал читать «по диагонали», то ничего из этого не вышло, а только голова заболела и глаза заслезились.

Пошли как-то Банов с Кларой и Валечкой погулять. Гуляли по холмам, новые места для себя открывали и вышли на поляну, где росла невысокая крепкая яблоня, ветви которой были густо усыпаны краснобокими крупными плодами.

Светило солнце, и пели птицы. И казалось, что все еще длится лето, теплое радостное лето, подарившее им первого, хоть и позднего, ребенка.

Уселись они под яблоней. Валечка заплакала — видно, проголодалась. Задрала Клара гимнастерку и стала ребенка грудью кормить. А Банов сорвал два яблока и дал одно Кларе, а второе, усевшись рядом, стал сам кушать.

Так они сидели и наслаждались чистотой и теплотой природы. Валя грудь сосала. А Клара и Банов яблоки ели, и такой хруст стоял на поляне, такой аппетитный сочный хруст, что в конце концов переглянулись Клара с Бановым и рассмеялись громко. Оба чувствовали себя счастливыми, и будущее казалось им теплым и добрым.

Глава 46

Летние дни после происшествия с поваром Сагаллаевым потянулись чрезвычайно медленно.

Медведев, ожидая решения Москвы, все еще был в сердитом настроении. Татарин наотрез отказывался покидать комнату капитана и спал у него на полу. Теперь он боялся быть побитым за то, что перестал готовить.

Готовила Светлана.

Вершинин ходил по-прежнему злой на всех и вся: еще бы, даже после того, как он избил татарина, свинина на столе не появилась. Да, честно говоря, и не могла она появиться, пока кто-нибудь не закажет ее со склада. Но заказать мог только повар.

Добрынин тоже чувствовал себя в эти дни неуютно. Особенно неудобно было ему встречаться взглядом с Се-вой, ведь до сих пор не поговорил он с Медведевым. Все —ждал Добрынин, когда решится проблема с поваром и настроение капитана улучшится. Собственно, он уже объяснил Севе письменно, в чем дело.

И вот наконец, было это во вторник или в среду, Медведеву позвонил полковник Ефимов с Высоты Ж.

— Ну что, капитан, — злобно проговорил по военному t телефону полковник. — Штучками занялся? Повара моего решил себе забрать? Смотри у меня!

И полковник положил трубку прежде, чем успел капитан подумать над его словами.

А тем же вечером пришла радиограмма из Москвы с приказом отправить повара Сагаллаева на Высоту Ж., а повара Ковиньку принять в распоряжение на высоту Н.

Медведев тут же постучал в двери к Добрынину.

— Пал Алексаныч! — обрадованно крикнул он. — Можно?

Зашел, остановился посреди комнаты и облегченно вздохнул.

— Ну что? — поинтересовался причиной радости народный контролер, встав с кровати.

— Приказ поменять местами поваров! Теперь у нас хохол будет, а не татарин!

Добрынин улыбнулся. Сразу о Севе вспомнил.

— Вы, товарищ капитан, присядьте, — предложил Добрынин, поднимаясь на ноги. Сели за. стол.

— Я вот сказать вам хотел, — Добрынин уставился прямо в радостные глаза Медведева. — Тут глухонемые жениться хотят…

— В каком смысле жениться? — удивился капитан.

— Ну любят они друг друга…

— Глухонемые?!

— Да, а что? — теперь удивился Добрынин капитанскому удивлению. — Они же совсем как люди, нормальные, только вот не говорят… Что ж им, нельзя?

— Ну почему нельзя? — пошел на попятную Медведев.

— Вот и я думаю. Сева и Светлана, они в брак хотят вступить. Говорят, что ваше разрешение надо…

— Разрешение? — Медведев задумался. — Надо инструкции посмотреть, я с таким делом еще не сталкивался… Пойду, посмотрю эти бумаги, потом зайду, — Медведев встал и вышел из комнаты.

Оставшись один, Добрынин пожал плечами, удивляясь неведенью капитана относительно своих обязанностей.

Во всяком случае, разговор начался, и стало Добрынину на душе легче.

За окном было темно, и только желтоватый свет луны падал на каменную площадку. Прожектор все еще не работал, и это, хоть и было признаком беспорядка, радовало Добрынина. Нравились ему летние теплые ночи, усыпанные звездами небеса, свет луны, спускавшийся на самое дно ущелья.

Медведев вернулся в комнату контролера с тоненькой брошюркой в руках.

— «Обязанности командира спецточки», — прочитал Добрынин название серой брошюрки.

— Да, — капитан кивнул. — Правильно. Только не разрешение я им должен дать, хотя и так можно сказать… Значит, так, как командир спецточки я являюсь представителем советской власти на вверенной мне территории и исходя из этого могу производить регистрацию браков проживающих и работающих на данной территории граждан. Вот так тут сказано…

— Значит, можно? — обрадовался Добрынин.

— Что можно? — серьезно спросил капитан. — Это я решаю: регистрировать брак или не регистрировать. Написано «могу», а не «обязан»!

Радость покинула Добрынина — видел он, что Медведев любовь как серьезное чувство не уважает.

— Так что же? — спросил потерянным голосом народный контролер. — Не будете регистрировать?

Медведев уставился на крашеные доски пола. Задумался.

— Значит, так, — проговорил он, не поднимая головы. — Что важнее: задание Родины или такое личное дело, как брак?

Тут уже Добрынин опустил голову. Ответ на этот вопрос был настолько очевиден, что не было никакого смысла продолжать разговор.

«Да и действительно, когда любишь Родину, разве нужно еще кого-то любить?

— подумал народный контролер и сам скривился из-за своего неполного согласия с этой мыслью. — А Таня Ваплахова?.. Правда, она, кажется, Дмитрия больше Родины любила…» — Ну так что важнее? — настаивал на ответе Медведев.

— Что важнее, что важнее… ясно, что важнее — Родина, — ответил Добрынин, но голос его был настолько тихий и слабый, что можно было усомниться в искренности его слов.

— Вот-вот, Павел Александрович, — капитан поднял глаза и посмотрел на хмурого, внезапно почувствовавшего мыслительную усталость народного контролера.

— Значит, так, — тут капитан Медведев основательно вздохнул. — Передай им, что они женятся… женятся после первого же удачного запуска. Понятно?

У Добрынина после внутренних переживаний, причиненных этим неопределенным разговором, не оставалось сил даже улыбнуться. И он улыбнулся глазами. Даже чуть не заплакал…

— Я давно спросить вас хотел, Пал Александрович, — уже другим, более привычным тоном заговорил вдруг Медведев. — Так, из любопытства, только вы не обижайтесь.. Вы же не член партии… при такой работе и при таком доверии…

— Нет, — спокойно сказал Добрынин. — Может, и не член, но коммунист…

— Да, но если не член партии…

— Ленин был коммунистом еще до основания партии? Ведь так? — перебил народный контролер. — И Тверин был коммунистом задолго до партии!

— А-а… — со все еще немного озадаченным выражением лица, кивнул Медведев. — Значит, вы — настоящий коммунист?

— Ну вот, поняли, — улыбнулся Добрынин. — Член членом, а коммунист коммунистом… Так я могу им передать насчет брака?

— Да, — сказал Медведев. — Найдите Канюковича, и пускай им переведет!

— Хорошо, я и сам… — и тут Добрынин недоговорил, сам себя перебив.

Испугался даже — надо же, чуть сам не проговорился о своих «разговорах» с глухонемыми, не зная, разрешено это или нет…

Капитан ушел из добрынинской комнаты. Через минуту за стенкой раздался монотонный, негромкий американский голос. .

Добрынин обулся и вышел на площадку. Посмотрел на окошко на втором этаже общежития, где жили рабочие. Свет там горел, и народный контролер поспешил к зданию.

Постучался, потом хлопнул себя ладонью по лбу: чего стучать, если они ничего не слышат? Зашел.

Глухонемые сидели вчетвером за столом и играли в лото. Один держал на коленях мешочек с деревянными бочонками-номерами, а трое остальных напряженно смотрели на лежащие перед ними карточки, отрывая взгляд только когда рука «банкующего» вытаскивала и показывала играющим очередной номер.

Добрынин подошел к столу, оценил ситуацию на карточках. Потом дотронулся до плеча Севы. Тот сразу встрепенулся, задрал голову, посмотрел вопросительно на Добрынина.

Добрынин зажал пальцами воображаемую ручку и помахал рукой перед Севой. Тот вскочил, достал карандаш и листок бумаги.

«Я поговорил, — писал Добрынин, даже в пальцах ощущая усталость — и карандаш дрожал у него в руке, и буквы дрожали на бумаге. — Медведев сказал, что женитесь после первого удачного запуска».

Сева несколько раз перечитал записку. Потом как-то напрягся весь — игра уже прекратилась и мешочек с бочонками соскользнул с колен «банкира» на деревянный пол, дробно ударившись о доски. Сева передал записку друзьям. После этого минут пять мелькали над столом пальцы, руки, кисти. Шел оживленный и неслышный разговор, совершенно непонятный Добрынину. Он даже не мог разобраться — хорошая была это новость для Севы или нет.

Надоело сидеть в этой переполненной жестами тишине.

Добрынин встал, чтобы уйти, и тут же Сева шагнул к нему, схватил его за руку, пожал от души.

Павел Александрович облегченно вздохнул. Стало ясно ему, что принес он добрую новость. Снова присел за стол, взял карандаш.

«А где Светлана?» — письменно спросил он.

«На кухне моет посуду для завтрака», — написал Сева.

Добрынин взял у него карандаш, вложил его в почти онемевшие пальцы.

«Совсем скоро будет новый повар, — написал он, и тут же вопрос возник у него к глухонемым: — Вы свинину любите?» Сева прочитал вопрос, перекинулся несколькими жестами с друзьями. Потом написал: «Любим».

«Значит, прав был Вершинин, — мысленно вздохнул народный контролер. — Значит» действительно, если б умели они говорить, то сказали бы…» «Ну, — подумал Добрынин. — Надо спать идти, а то что-то такой нервный день получился».

Махнул глухонемым рукой и ушел, провожаемый внимательными добрыми взглядами.

Дня через два Медведев разбудил Добрынина в пять утра. Глаза капитана были красные от недосыпа. И голос звучал хрипловато.

— Пал Алексаныч, — протараторил он, зайдя в комнату и удостоверившись, что народный контролер уже проснулся от предварительного стука в дверь. — Извините, что рано… Я Сагаллаева вниз поведу. Договорились с Ефимовым обменяться поварами на полдороге, возле кривой сосны. Вернусь часа через три-Так вы уж тут, если что — без меня, хорошо?

Добрынин кивнул, приподнявшись на локте.

Двери закрылись. Добрынин все еще чувствовал в себе присутствие сонной слабости и поэтому решил еще немного подремать, хотя бы до половины седьмого.

На завтрак он пришел первым. Раздаточное окошко было закрыто, но с кухни доносился рабочий шум, да и сама столовая была заполнена запахом немного подгоревшей перловки!

Заглянул на кухню. Светлана как раз размешивала деревянной лопаткой кашу в большой кастрюле. Подошел. Знаком предложил помочь, но женщина, улыбнувшись приветливо, отрицательно покачала головой. Добрынин вытащил из кармана карандаш, стал искать бумагу, но ее нигде не было — ни в карманах, ни на столах в кухне. Тогда он подошел к побеленной стенке и написал на ней: «Медведев пошел за новым поваром». Потом взял Светлану за руку и повел к этой настенной надписи.

Каша опадала комками с деревянной лопатки на пол. Добрынин взял из рук Светланы лопатку и вернулся к кастрюле, где стал помешивать перловку.

В окошко раздачи постучали.

Света засуетилась, выпроводила Добрынина из кухни. Открыла окошко и стала наливать половником порции в глубокие железные миски с двумя ушками.

Добрынин сидел рядом с Канюковичем и ел кашу.

Он видел, как Светлана переговаривалась с Севой, и подумал, что это, должно быть, она о новом поваре сообщила.

— Сегодня новый повар будет, — между прочим сказал Добрынин переводчику.

— Тоже татарин? — как-то с ехидцей спросил Канюко-вич.

— Нет, — ответил Добрынин. — Ковинька с Высоты Ж.

— Да ну! — Канюкович удивился и, не донеся до рта, опустил ложку с кашей обратно в миску. — Как же это? Что, Ефимов согласился?

— Приказ из Москвы, — объяснил Добрынин и тут же подумал, что слишком много говорит.

Быстро доел кашу и ушел в цех.

В цеху было пустынно, и только из комнаты Вершинина доносились какие-то звуки. Народный контролер задумался и припомнил, что Вершинина на завтраке не было.

Осмотрел заготовки. Потом подошел к зарешеченному окну, выглянул на площадку.

Четверо глухонемых рабочих шли из столовой к цеху, размашисто разговаривая.

Из-за дальней горы поднималось солнце.

* * *

С приходом на Высоту Ж. нового повара жизнь приобрела другой вкус. Все чаще вместо каши на столах появлялась картошка, и, к искренней радости инженера Вершинина, практически исчезла говяжья тушенка; и в ежедневном мясном рационе «царствовала» теперь свинина, и надо сказать, что эту перемену ощутил и Добрынин, который хоть и не имел особых привязанностей к пище, но, ясное дело, свинину любил больше, чем говядину.

Как ни странно, но отношение народного контролера к Вершинину односторонне улучшилось, о чем, конечно, сам Вершинин не знал, избегая встреч и разговоров с Добрыниным, а иногда даже одаривая его неуважительным взглядом. Добрынин, впрочем, не обращал внимания на подобные взгляды инженера. Знал он, что инженер, обладая талантом изобретателя, обладал вместе с тем и самыми худшими чертами характера, характера, который с огромным трудом можно было назвать советским, потому что ни энтузиазма, ни какой-то особой правильности в его характере не наблюдалось. Однако польза от его работы для Родины была Добрынину очевидна. А солоновато-жирный, приятный, тающий во рту вкус свинины как бы даже немного оправдывал нетерпимость Вершинина к прежнему повару Сагаллаеву, лицо которого Добрынин почему-то помнил только с синяками и разбитой губой.

Светлана снова трудилась в цеху доводки. Глухонемые теперь работали дольше, стараясь изо всех сил добиться успешного запуска. Видно было, что все они переживали насчет брака Севы и Светланы. Работали они практически без перекуров, и Добрынин, боясь их отвлекать, перестал с ними «разговаривать».

Пришло письмо от генерала Волчанова, в котором старинный друг контролера сообщил, что имя майора Никифорова уже выбили на мраморной стене в Подвалах Памяти и что Никифорову, как герою, посмертно присвоено очередное воинское звание — подполковник.

Это письмо возвратило Добрынина к мыслям о Никифорове. Волчанов не написал — жив ли Никифоров сейчас. Но то, что звание Никифорову было присвоено посмертно, не оставляло никаких надежд на возможную встречу с ним.

Больше часа сидел над этим письмом Добрынин поздним вечером. Потом взялся написать ответное письмо, и хоть ничего Волчанов у него не спрашивал, но написал ему Добрынин о своей жизни на Высоте Н., о том, что совсем скоро задание Родины будет выполнено, и после этого двое глухонемых рабочих, любящих друг друга, вступят в законный брак. И тут еще одна мысль всплыла на поверхность сознания: понял Добрынин, что недостает ему на Высоте Н. стихов. Не было у него тут ни одного сборника, ни одной книжечки. И так грустно вдруг стало ему от этого открытия, как-то неуютно стало. Понял он, что будь у него хотя бы один сборник стихов, который можно было бы открыть в минуту раздумья или печали, — дни бы его текли радостней и спокойнее.

И дописал Добрынин к письму просьбу выслать каких-нибудь новых хороших стихов.

А за окном вечер переливался в ночь. Темнота густела и оседала в ущелье, оголяя довольно сочное темно-синее небо, с которого по одной, по две, а иногда и по нескольку сразу сыпались звезды.

Добрынин, оставив письмо на столе, вышел на площадку и опять с полчаса стоял, задрав голову к небу.

Мыслил он о своих годах, о прошлом, о жизни, пролетевшей быстро, как падающая звезда. Даже думал о смерти, но думал без страха. Как-то слишком спокойно думал, как об очередном задании Родины. Только здесь уже ясно было, что смерть — это Порядок природы, а раз это Порядок, то тут уж только руками развести остается. Ничего не поделаешь. Другое дело гибель — это уже как бы задание Родины. То есть не само задание, а скорее результат чувства долга или же результат задания.

Мысли копошились у Добрынина в голове, как муравьи в лесном муравейнике. А он, не обращая внимания на эти мысли, смотрел в небо, любовался звездами, «облизываясь» на них.

Опять катилась по небу полная желтая луна. И удивительно было Добрынину наблюдать ее движение, медленное, но беспрерывное.

«А что, если там действительно есть рай?» — прозвучала в голове у народного контролера дерзкая мысль, приглушив своих сестер.

И еще сильнее всмотрелся он в звездное небо, отрицая мысль о рае мыслью об отсутствии Бога.

Подул неожиданный прохладный ветер, и словно холодная рука дотронулась до щеки. Добрынин поднял воротник пиджака и, придерживая его руками, пошел к краю площадки, туда, где нависал над глубоким ущельем деревянный туалет.

На обед был борщ, и Добрынин опять сидел за одним столиком с Медведевым.

Ели они с аппетитом, и, наверно, оба думали об одном и том же — о поваре Ковиньке, благодаря которому жизнь на Высоте Н. стала настолько интереснее.

Повар имел обыкновение выглядывать своей усатой физиономией из окошка раздачи, сверкать черными глазами и спрашивать у едоков:

— А шо, если добавки кому?

Был он удивительно добрым и мягким человеком, а кроме того заметил Добрынин, что есть у них с поваром что-то общее в душе. Видел он часто повара поздним вечером сидящим прямо на краю каменной «ступеньки», свесившим ноги вниз, в ущелье. Сидел он так обычно, бормотал что-то или напевал себе под нос и То задирал голову, чтобы на звезды посмотреть, то вниз, в ущелье глядел с заметным даже в темноте интересом.

Однажды Добрынин, пересилив свой страх, тоже подсел к нему, свесив ноги с площадки.

Познакомились они до этого и здоровались каждый раз, когда наталкивались друг на друга, но по душам еще ни разу не говорили.

— Ты любишь тут посидеть, — сказал, подсев, Добрынин. — Я уже как-то видел тебя вечером…

— А чего, — дружелюбно заметил повар. — Конечно, люблю. Я вообще красоту люблю, а здесь она во какая, — и широким жестом он обвел разорванные горами темно-синие горизонты. — Знаешь, когда надышишься за день всякой едой, так чистого воздуха хочется…

— Да, — согласился Добрынин. — Я тоже красоту очень люблю. И вот стихи люблю с юности, но как-то вышло, что сюда их не взял…

— Сам пишешь? — уважительно поинтересовался повар.

— Нет, — Добрынин улыбнулся. — Я уже написанные люблю. Раньше даже наизусть знал некоторые, но теперь и память не та, да и вообще как-то…

— А у меня тут стихи есть, — не без гордости сказал повар. — Я ведь тоже до них интерес имею. Шевченко есть, про Василия Теркина книжечка, она у меня еще с войны… Я тогда тоже поваром на фронте служил. Бывало, кашу варишь, а вокруг снаряды взрываются, а сам все мешаешь и пробуешь ее постоянно на соленость, и даже не думаешь, что убить тебя может…

— О, смотри, смотри! — перебил его вдруг Добрынин, тыча рукой в небо. — Смотри, звезда летит!

Оба уставились на яркую падающую точку, пока не потухла она.

— Интересно, чего они падают? — спросил Добрынин. — Я с детства об этом думаю… Повар пожал плечами.

— Бог его знает, — добавил он к своему жесту. — Может, крепления у них ослабевают на небе, вот и падают. Не может же быть, чтобы просто так и без причины.

— Не может, — согласился Добрынин. — И ведь интересно, что на нашу землю падают. Я как-то полночи просидел следя за ними и штук сорок насчитал…

— Ты меня про томатный соус спроси, тогда отвечу, — сказал Ковинька. — А про звезды… не моя это профессия, я ведь не военный… Но у нас, на Житомирщине, звезды намного больше, чем здесь, это я точно вижу.

— У нас в селе звезды тоже больше были, — в голосе Добрынина прозвучала сладкая тоска. — Но, может, они там уже и не такие, сколько лет прошло…

И каждый из них вспомнил вдруг свою деревню. Сидели они еще долго, сидели и молчали. А звезды все сыпались и сыпались с неба, хотя, может, и не звезды это были, а обломки далеких планет или эти самые метеориты, но только не искусственные, а обычные, те, что тысячами падают каждый день на землю, иногда попадая в дома или случайно убивая крестьян в поле, а иногда плюхаясь в речку и поднимая волну или просто брызги.

— Ну шо, если добавки кому, говори! — высунулась знакомая усатая физиономия из окошка раздачи пищи.

Добрынин к тому времени уже доел борщ и чувствовал, что еще хочет.

Подошел, протянул в окошко свою миску и тут же получил ее заполненную до краев.

Медведев ел медленно. Он еще и первую миску не доел, когда народный контролер за вторую принялся.

— Вкусно? — спросил Медведев у Добрынина.

— А разве нет? — довольно произнес народный контролер.

— Да я-то знаю, что вкусно. Я просто думаю, что там на Высоте Ж. сейчас едят? У них-то теперь Сагаллаев куховарит…

Добрынин с некоторым сочувствием покачал головой.

— Вот ведь как много в жизни людей от повара зависит, — сказал Медведев. — Я просто думаю: почему мне полковник Ефимов уже третий раз звонит, спрашивает, как там Ковинька, а когда я начинаю рассказывать, что он нам здесь готовит, то полковник трубку бросает. Не хочешь слушать, так не звони. Я так думаю…

— Может, они дружили с поваром? — предположил Добрынин.

— Ну, Пал Алексаныч, каждый офицер со своим поваром дружит, это дело очевидное.

— Ну а вы с Сагаллаевым дружили?

— Нет, — признался капитан, выбирая со дна миски гущу борща. — Как-то не выходило. Нелюдимый он был какой-то. Обычно повара народ разговорчивый, людей любят, а этот… может потому, что татарин?

— Может, — полусогласился Добрынин. Медведев поскреб ложкой в почти пустой уже миске. Потом поднялся, подошел к окошку, спросил про добавку.

Повар высунулся, подергал рукой правый ус и с сожалением объяснил, что остаток сам доел.

— Я ведь про добавку спрашивал, ну, думаю, раз никто больше не хочет, вот и съел… — сказал он.

Медведев не обиделся. Вернулся за столик и принялся за второе, за свиные котлеты с картошкой.

За соседним столиком, сгрудившись впятером, обедали глухонемые. А дальше, в углу столовой, одиноко сидели Вершинин и Канюкович, каждый за отдельным столом.

— Я тут как-то подумал, — снова заговорил Медведев, — что нас так мало, и в общем-то разные мы, — он оглянулся на обедавших, — но одно дело делаем. Приятная мысль, надо признаться. Очень приятная. Нам ведь уже недолго осталось, — и, перейдя на шепот, Медведев, наклонившись к уху Добрынина сообщил: — Наши уже постоянно на Польшу падают, а несколько раз даже до границы с социалистической Германией долетели.

Добрынин кивнул улыбаясь. Новость была действительно приятной. И хоть не очень чувствовал он здесь собственную полезность, хоть и с трудом в этом себе признавался, но причастность свою чувствовал и был этим горд.

Дело было в том, что никаких особых инструментов для контроля полетных качеств метеоритов у него не имелось, а вся проверка заключалась в некотором поглаживании готовых изделий ладонью с целью обратить внимание на шероховатости и явные негладкости поверхностей. И хоть делал Добрынин свое дело серьезно и исправно, но настоящего удовлетворения от собственного вклада в процесс почти не получал. Может, во всем виноват был его возраст. Может, он просто разучился получать удовлетворение?

Добрынин обернулся и с доброй завистью посмотрел на глухонемых. На Светлану, Севу, Григория и других. Они были молоды, сильны, красивы, и народный контролер вдруг подумал: жаль, что они не его дети. Такими детьми можно было бы гордиться…

Вспомнил тут о своих детях, из которых только одна дочь была жива.

О служебных детях не вспомнил. Были они для него как-очень дальние родственники, о которых обычно что-то знают, но никогда их не видели. И хоть первого сына Марии Игнатьевны он видел и прекрасно помнил, как привел Волчанова в квартиру, чтобы и тот посмотрел на малыша, но чувств, отцовских чувств в нем по отношению к служебным детям не было.

Несколько дней спустя вечером, выйдя в туалет, Добрынин по привычке застрял на безлюдной площадке на полчаса, уставившись задумчиво-вопросительным взглядом в вечно загадочное небо, населенное звездами. Снова смотрел он, как срываются вниз самые неустойчивые из них. Смотрел, серьезно думая на этот счет, и все еще тщетно искал объяснений такому поведению звезд.

Вечер был тихим и теплым. Безветренная тишина ласкала слух, и даже едва уловимое позвякивание посуды, доносившееся из открытого окна второго этажа общежития, из комнаты, где жил Вершинин, нисколько не отвлекало народного контролера от счастливого созерцания небесного движения.

Наконец, насмотревшись вдоволь на небо, пошел он к краю «ступеньки», пошел к туалету, но, не дойдя каких-то пяти метров до мостков, почувствовал на плечах чьи-то тяжелые руки. Эти руки остановили его, прижали вниз, и, когда он хотел уже выкрикнуть свое удивление и непонимание происходящего, появилась третья рука и закрыла ему ладонью рот. Он попробовал обернуться и посмотреть, кто это был за его спиной, кто это так дурацки шутил с ним в то время, как ему действительно надо было зайти в туалет и отправляться спать. Но обернуться не получилось.

Тут он почувствовал, как его волокут куда-то назад. Туалет стал отдаляться. С левого бока показалась стена завода. В этот момент кто-то из напавших ударил его по ногам, под колени. И он присел, и тут же два, а может и три, человека насели на него сзади, сильно держа за плечи. А чья-то ладонь попрежнему закрывала рот.

Добрынин попробовал что-то сказать или крикнуть через эту ладонь, но услышал лишь собственное мычание.

И напавшие ничего не говорили, молчали. Из-за этого вся ситуация была какой-то зловещей.

Добрынин попробовал пошевелиться, ослабить пальцы этих чертовых рук, вцепившихся в плечи. Не получилось.

И тут в этой напряженной тишине зазвучали чьи-то шаги. Добрынин скосил взгляд вправо, откуда эти шаги доносились, но никого не увидел.

А шаги становились все громче и громче — казалось, что идущий человек специально посильнее топает ногами, наслаждаясь своим значительным одиночеством.

Наконец Добрынин увидел шагавшего к туалету человека. Был это переводчик Канюкович. Кроме того, что он старался погромче топать ногами, он еще и насвистывал какую-то странную мелодию.

Рука, закрывавшая рот Добрынину, вдруг сильно надавила на губы, и Добрынину показалось, что нижняя губа треснула. Он действительно ощутил вкус крови на языке, но пошевелиться не мог. С болью в душе признался он себе, что нет у него силы сопротивляться невидимым, спрятавшимся за спиной врагам.

Скрипнули доски мостка. Хлопнула дверь туалетной будки, а потом звякнул металлический крючок, на который закрылся в будке Канюкович.

И вдруг все эти мелкие незначительные звуки были перекрыты неожиданно громким треском дерева, и на глазах у и так ошеломленного народного контролера туалет наклонился вперед, словно отшатнулся он от площадки, а потом с треском полетел вниз. И тут же как бы вдогонку прозвучал отчаянный человеческий крик, немного приглушенный. Это кричал переводчик Канюкович, летевший в будке вниз, в ущелье.

Кровь ударила Добрынину в виски. Заболело сердце. Он схватился рукой за грудь, ощутил, как ему не хватает дыхания. Закрыл глаза.

Судорога пробежала по его телу. Он перевалился с корточек назад, прильнув спиной и поясницей к прохладному кирпичу заводской стены, и вдруг понял, что его больше никто не держит. Обернулся, посмотрел по сторонам.

Вокруг было пусто и безлюдно. И снова царствовала тишина. Теперь даже из открытого окна Вершинина не доносилось никакого шума.

Дрожали руки, и в ногах тоже ощущалась дрожь. С трудом Добрынин поднялся и, постоянно озираясь по сторонам, все еще чувствуя, как колотится в груди до полусмерти испуганное сердце, подошел к краю площадки, к тому месту, где еще несколько минут назад висел над ущельем деревянный туалет.

На месте были тяжелые валуны, и по-прежнему придавливали они собою два сосновых ствола, на которых и была укреплена будка туалета. Только теперь оба ствола были обломаны на самом краю площадки.

Тишина зловеще гудела в голове, в ушах народного контролера.

«Надо что-то делать, — думал он. — Надо что-то делать».

Но ничего делать он не мог. Это было ясно. Все еще держась рукой за сердце, пошел он к домику. Пошел спешащей стариковской походкой, невысоко поднимая ноги и шаркая ботинками.

Медведев сидел возле радиостанции и слушал американский голос.

Первые же слова Добрынина заставили его щелкнуть каким-то тумблером, после чего в домике наступила полнейшая тишина.

С широко раскрытыми глазами капитан выслушал рассказ народного контролера.

Помолчал потом. Должно быть, обдумывая.

Попросил Добрынина зайти в его, капитанскую, комнату и подождать его там, а сам вышел из дома.

Добрынин сидел у Медведева за столом, сидел и время от времени как-то странно покачивал головой, словно и сам еще не верил до конца в происшедшее.

За окном было темно, и мысли народного контролера напомнили вдруг о том, что уже много недель не работает ночной прожектор, ранее освещавший площадку ровным тускловато-желтым светом.

«Темнота — лучшее время для убийства», — сказала Добрынину одна промелькнувшая мысль.

Стало народному контролеру жутковато. Тишина продолжалась, как продолжалась за окном и ночная темень.

Добрынин напряг слух: на мгновение показалось ему, что прозвучали где-то рядом, может быть даже в коридоре их домика, едва уловимые шаги.

Но на самом деле было тихо. И оставалось тихо еще , минут десять, которые Добрынин напряженно просидел за столом, стараясь даже дышать через ладонь — лишь бы неслышно было. А минут через десять вернулся капитан.

Выражение его лица было мрачно-окаменелым. На все он смотрел широко раскрытыми глазами и, казалось, ничего не видел.

Зашел к себе в комнату, провел этим странным взглядом по стенам, по Добрынину. Отошел к тумбочке кровати, вытащил оттуда бутылку водки и сел за стол.

Добрынин почувствовал сухость во рту. В принципе, он был не против немного выпить. Очень хотелось успокоиться.

Но Медведев машинально, не глядя, достал с подоконника один стакан. Наполнил его до краев и залпом, не прерываясь ни на секунду, осушил его. И даже не крякнул, даже глазами не пошарил по столу в поисках закуски. Даже не занюхал рукавом зеленого кителя.

Потом так же выпил еще второй стакан водки, а потом еще оставшиеся в бутылке сто граммов, составившие ровно полстакана.

Добрынин смотрел на все это с выражением недоумения и ужаса. Глаза капитана покраснели, а лицо приобрело бледно-зеленоватый оттенок.

И он вдруг, покачнувшись, глядя как-то осатанело в сторону окна, свалился со стула.

Добрынин поднялся, постоял над «ушедшим» в водку капитаном. Потом оттащил его к кровати, с трудом — сначала ноги, а потом уже и тело — забросил его на кровать и сам ушел к себе.

Лег, но так до утра и не заснул.

Утром Медведев был свеж и рассудителен.

После завтрака он заперся у себя вместе с Добрыниным и пытался выпытать у народного контролера какие-нибудь случайно забытые им детали ночного нападения и последовавшей за ним трагедии.

Они пили чай и уже десятый, наверно, раз повторяли друг за другом уже нарисованную словами картину происшествия.

Голос Медведева был звонок и четок, а Добрынин, наоборот, разговаривал вяло, а иногда вдруг начинал шамкать, словно у него не было во рту зубов.

— Да, — наконец, после долгого обдумывания, произнес Медведев. — Значит, так: я думаю, что это глухонемые… Судя по всему, было там не меньше трех преступников… А значит, это только они могли быть. Вершинин — он-то сам по себе, одиночка. Ковиньке этот Канюкович и на хрен не надо. Остаемся мы и глухонемые. А раз не мы, значит они!.. Тем более, может, у них какие-нибудь счеты меж собой были…

Добрынин слушал капитана и все больше убеждался, что он прав.

Вспомнились ему слова Севы о том, что Канюкович не хотел Медведеву про их желание жениться переводить. Вспомнил и то, как сам просил его перевести разговор с глухонемыми однажды в четверг и как Канюкович отказался…

— Что же делать-то? — тяжело выдохнул капитан. — Все вроде ясно. Но что делать?

— Как что? — Добрынин почувствовал вдруг удивительную сосредоточенность. — Надо сообщить в Москву, а глухонемых арестовать.

Медведев прикусил нижнюю губу. Задумался.

— Понимаете, Пал Алексаныч, — заговорил он. — Арестовать — это дело простое, даже расстрелять — это дело простое. Но у нас же задание, нам же надо эти штуки железные довести до боеспособности… А если мы их арестуем — дело станет…

Добрынин подумал и понял, что капитан прав. — Но что же тогда делать? — спросил он.

Капитан сперва пожал плечами, как-то по-детски склонив голову. Потом вдруг в его глазах что-то блеснуло. Какая-то идея.

И Добрынин тут же насторожился, приготовился слушать.

— Давайте, Павел Александрович, — снова заговорил Медведев, но на этот раз медленнее и четче, — исходить из главного вопроса: что важнее? Скажем так: что важнее — исполнение задания Родины или смерть… скажем временно — случайная смерть одного человека?

— Ясное дело, задание важнее, — сказал Добрынин.

— Да, — Медведев кивнул. — И мы ведь знаем, кто преступники, а значит мы всегда сможем наказать их… Но! Но накажем мы их тогда, когда задание Родины будет выполнено, так ведь?

Добрынин подумал над словами капитана и согласился.

А за окнами светило солнце и небо опять было безоблачным и ярко-синим.

Добрынин увидел вдруг в окне какую-то большую птицу, важно расхаживавшую по площадке.

— Тогда, может, сделаем так, — осторожно продолжил говорить капитан. — Сообщим пока, что произошел несчастный случай. А вернемся к нему, к этому делу, когда задание будет выполнено, скажем, после первого же успешного запуска?

— Вы же свадьбу им обещали зарегистрировать после первого запуска, — напомнил Добрынин.

— Обещал, значит выполню. Офицерское слово — закон, — твердо произнес Медведев. — Только вот как мы с ними без переводчика? Придется ведь радировать, чтобы нового прислали…

— Не надо! — вырвалось вдруг у Добрынина.

— Как не надо?

— С ними можно письменно говорить. Записками. А можно школьную доску гденибудь взять и мелом переписываться с ними.

— Они что, грамотные? — искренне удивился капитан. — Пишут и читают?

— Да, — ответил Добрынин. И, опустив голову, добавил: — Я с ними уже давно так разговаривал…

— Что ж вы раньше не сказали. Пал Алексаныч? — Медведев покачал головой. — Надо было сказать… А насчет школьной доски — это не проблема. У нас тут одна есть. Для ленинской комнаты и для политзанятий принесли как-то…

Говорили они до обеда, и постепенно все стало на свои места. Все вопросы оказались решенными. Под конец они даже договорились письменно сказать глухонемым, что они, Добрынин и Медведев, знают, кто виноват, и что только быстрое достижение успехов может смягчить будущее наказание преступников.

Так и сделали, предварительно принеся школьную доску и мел в комнату капитана, а потом зазвав туда на минутку рабочих.

Надо сказать, что глухонемые, прочитав надпись на доске, сначала опешили. Потом один из них, Григорий, взял мел и написал: «Он был бесполезным для страны злым человеком».

Теперь уже Медведев опешил. Мало того, что не пытаются отказаться от вины, так еще и о покойнике плохо говорят!

«Откуда вы знаете?» — написал Медведев. Тот же глухонемой, взяв мел в руки, ответил: «Он на нас всегда матом ругался и не хотел переводить наши жалобы и рацпредложения».

Прочитав последнюю фразу, Медведев решил прекратить «разговор» и жестами, не пользуясь больше мелом и доской, показал глухонемым на дверь. Но показал не обидно, а даже с некоторой вежливостью.

— Ну вот, видите, — сказал он Добрынину, когда рабочие ушли. — Это они… А ведь они вас тогда от смерти спасли, — вдруг добавил он.

Добрынин задумался и действительно увидел, что не схвати они его прошлой ночью по пути к туалету — летел бы тогда он, а не Канюкович, вниз.

— Видно, они вас уважают, Пал Алексаныч, — пришел к выводу капитан.

Как бы там ни было, но объявил Медведев за ужином в столовой, что произошел прошлой ночью несчастный случай, в результате которого погиб смертью храбрых переводчик Канюкович. Сказал капитан, что тело Канюковича из ущелья достать невозможно, поэтому соорудят они все вместе вo время субботника условную могилу для переводчика и сообщат о случившемся в Москву.

Глухонемые, конечно, сообщения не услышали. Вершинин же ухмыльнулся, словно знал правду.

Ковинька, высунувшись в окошко раздачи, прослушал все с очень печальным выражением лица и под конец покачал головой, словно бы говоря: «Надо же!».

Тем же вечером радиограмма о несчастном случае ушла своим ходом в Москву.

Последовавшие затем дни у Добрынина были наполнены серьезными переживаниями на тему справедливости. В конце концов не без труда и нескольких бессонных ночей пришел народный контролер к выводу, что Медведев действительно прав. Дело Родины было намного, может быть в сто раз, важнее жизни одного, не очень приятного человека.

Продолжалось лето, уже подходившее к концу. Какие-то птицы не в стаях, а так, по одной, по две улетали на юг. Было еще тепло днем, но ночью, когда выходил Добрынин по нужде за завод на осыпь начинавшегося за площадкой спуска, пробирал вдруг его неожиданный влажный холод и уже не было так приятно стоять на темной площадке, задрав голову к звездам, хотя небо все еще оставалось безоблачным и удивительно близким. И по-прежнему сыпались на Советскую страну звезды, неизвестно куда падая, предварительно потухнув.

Приближалась осень, и иногда, подойдя к краю площадки, Добрынин замечал внизу, в ущелье, какие-то желто-красные точки, которые были, по всей видимости, деревьями, уже полностью приготовившимися к уходу лета. Жизнь на Высоте Н. постепенно входила в прежнюю относительно спокойную колею, и Медведев озабочивался только тогда, когда приходила из Москвы очередная радиограмма с требованием немедленного успеха.

Работа на Высоте Н. после «несчастного» случая, можно сказать, закипела. Глухонемые теперь работали и по ночам с небольшими перерывами, но что было тому причиной, оставалось догадываться. Добрынин думал, что все они дружной семьей трудятся, чтобы добиться успеха и тем самым приблизить момент брака для Светланы и Севы. Но капитан, с которым народный контролер говорил однажды об этом,, полагал, что причиной такого неожиданно ударного труда является чувство вины. Он сказал, что скорее всего глухонемые «отрабатывают» убийство переводчика, хотя лично Добрынину в это слабо верилось.

Уже с наступлением осени, в середине сентября, когда подули холодные ветры, притом казалось, что день и ночь дует только один ветер, потому как его направление было неизменным — в сторону края площадки, сверху по площадке и вниз, в ущелье, Добрынин и Медведев определили место условной могилы переводчика. Место было очень удобное и довольно живописное, всего метрах в двухстах от Высоты Н. Туда вела малозаметная тропинка, соединявшая Высоту Н. с Высотой Ж. Собственно это и нравилось капитану. Он себе представлял, что проходившие здесь раз в неделю солдаты могли остановиться у условной могилки, присесть отдохнуть и даже задуматься о смысле геройства или же просто о жизни и смерти.

Могилку устанавливали вместе с глухонемыми, охотно согласившимися помочь. На маленькую площадку, бывшую раньше небольшой расщелиной, со временем заполненной каменной крошкой, пылью и нанесенной ветром землей, принесли несколько камней более-менее правильной формы, уложили их в «холмик», а потом выковыривали маленькие комки земли, проросшей травой, и вставляли их между камнями «холмика». Все дело заняло не больше трех часов, но удовлетворение Добрынин получил настоящее. Хотя, сооружая этот холмик, совсем не думал о Канюковиче. Думал он о майоре Никифорове, и уже когда шли назад гуськом по тропинке, дошло до него, что майор Никифоров куда больше заслуживает хотя бы условной могилы, чем этот переводчик. И дальше уже по дороге, да и в своей комнате, когда вернулись они на Высоту Н., долго думал народный контролер об этом легендарном майоре, легендарном, к сожалению, только для немногих счастливых людей, знавших его или же что-то о нем слышавших.

Некоторое время спустя заметил Добрынин, что инженер Вершинин стал чаще улыбаться, и лицо его приобрело какое-то довольное или самодовольное выражение. Может быть, конечно, это просто наступала его самая любимая пора — осень. Но почему-то улыбающийся Вершинин Добрынину нравился больше, чем прежний — вечно недовольный, и может быть, в связи с этим и так уже улучшившееся отношение народного контролера к инженеру улучшилось еще больше. Настолько улучшилось, что решил Добрынин поговорить с инженером об одной давно интересовавшей его мысли, а если быть точнее, то о деле. Захотел он предложить Вершинину придумать какойнибудь памятник майору Никифорову, но чтобы сделать его из долговечного прочного металла, может быть, даже из такого же, из какого лил он искусственные метеориты. И поставить этот памятник прямо по центру их каменной площадки.

Однажды после ужина Добрынин подошел к Вершинину и, набравшись решимости, предложил ему эту свою идею.

— Никифорову?! — чуть ли не вскричал возмущенный Вершинин, тут же перестав улыбаться. — Ему-то за что? А мне, мне кто памятник поставит? Кто мне хотя бы спасибо скажет за все, что я делаю? Мне хоть одну грамоту дали, хоть звание ударника? А?!

Добрынин испугался, что инженер спятил; он сначала отошел от раскричавшегося не на шутку выпускника кулибинского училища,а потом и вовсе скорыми шагами ушел к себе в домик и еще изнутри слышал, как Вершинин риторически спрашивал о чем-то и жаловался на что-то.

После этого зарекся Добрынин даже думать о Вершинине, хотя, конечно, не думать о нем время от времени не мог. Особенно когда узнал от капитана, что конструирует инженер новую форму искусственного метеорита, какую-то многогранную форму.

Вскоре первые отлитые образцы уже появились на рабочих столах цеха доводки. Были все эти заготовки одного размера, с хороший херсонский арбуз, и имели сотни шестиугольных граней, каждая из которых, однако, не была ровной. Тут уж пришлось глухонемым работать почти без перерывов. Необъяснимым казалось рвение, с которым принялись рабочие за новые заготовки. Уже и сам Добрынин думал: не пойти ли помочь им. Может, от жалости думал, а может, заразился от них верой в неминуемый успех этого важного дела. Но, надо сказать, не пошел. Ему и так хватало теперь работы. Приходилось осматривать каждую грань законченной заготовки, и практически на каждом метеорите находил он заусеницы или неровности, и тогда уже сам, взяв в руки напильник, доводил метеориты окончательно до идеально правильной формы.

Время шло. Ковинька варил борщ и жарил свинину. Капитан слушал американский голос. Полковник Ефимов время от времени звонил капитану и начинал расспрашивать о своем бывшем поваре, но всякий раз бросал трубку, когда капитан начинал рассказывать, что повар нынче готовит.

Изменилось за одну ночь направление ветра, и уже на следующий день небо заволокло темными тяжелыми тучами. Но ни дождя, ни снега не было.

В среду утром Медведев выдал всем жителям Высоты Н. по шинели. Шинели были одного размера и в принципе подошли всем, кроме Светланы. Но Светлана не растерялась — взяла ножницы, укоротила шинель сантиметров на двадцать, а потом и рукава подрезала.

Днем в среду очередной раз пришли солдаты с Высоты Ж. Они принесли заказанные поваром Ковинькой продукты и почту. А с собой унесли готовые к запуску четыре граненых метеорита, уложив их по два в добротный холщовый мешок.

В почте оказалось несколько писем для капитана Медведева и бандероль для народного контролера.

Добрынинстрашно обрадовался бандероли. Взял ее у капитана и сразу пошел к себе в комнату. Уселся за стол, успокоился и, разорвав бечевку, развернул пакет. Внутри была книжка и письмо от Волчанова, собственно даже не письмо, а коротенькая записка о том, что шлет он по его, Добрынина, просьбе книжку стихов нового молодого поэта Евтушенко.

Добрынин взял в руки книжечку, развернул наугад где-то посередине. Прочитал несколько строк, перевернул, попробовал другое стихотворение.

И странное дело — первый раз в своей жизни не ощутил Добрынин радости от чтения стихов, первый раз стихи ему не то чтобы совсем не понравились, но оказались какими-то чужими, сухими, словно не было у них того прежнего мускула, способного заставить читателя запере-живать или даже пустить слезу, а может, мечтательно вздохнуть. Не такие были эти стихи, и тем сильнее оказалось разочарование Добрынина, так сперва обрадовавшегося. Отложил он книжку и почувствовал внутри какую-то мысленную пустоту.

Зачесались руки. Посмотрел Добрынин вокруг, словно искал что-то в комнате. И понял он, что просто необходимо ему сейчас что-то хорошее, полезное или душевное прочитать, иначе Бог его знает, что произойдет с ним.

Вспомнил он о четвертой книжке «Рассказов про Ленина», посмертном подарке товарища Тверина.

Наклонился, вытащил из-под кровати вещмешок, достал из него книгу и вернулся за стол.

Раскрыл, полистал, потом вернулся к третьему по порядку рассказу, ведь эту книгу читал он не вразброд, как предыдущие, а согласно определенному страницами порядку.

Рассказ назывался «Умная игра». Добрынин настроился, наклонился чуть пониже к раскрытой книге и стал читать.

«Было Володе Ульянову лет пять, когда папа показал ему в первый раз, как играть в шахматы. Мальчик очень заинтересовался игрой и уже через несколько месяцев не только знал, как ходят разные шахматные фигуры, но и отлично играл, при этом часто выигрывая как у сверстников, так и у старших.

Уже в гимназии не было ему равных по шахматной игре, но в то время не по годам повзрослевший Володя обратил внимание на то, что победа в игре не приносит ему удовольствия и даже наоборот, огорчает его, как, само собой, огорчает и проигравшего противника. И тогда задумался Володя над этой древней игрой. Задумался и понял, что главное в игре — это не победа, главное — результат. И с тех пор еще больше полюбил он шахматы. Иногда днями не расставался с шахматной доской. Но самое удивительное — теперь он исключительно проигрывал, проигрывал всем, с кем играл. Проигрывал и получал удовольствие. Но самое интересное было то, что проигрывал он специально, однако никто из противников не замечал этого. Каждый думал, что он просто играет лучше, чем Володя, хотя на самом деле все было наоборот.

Теперь оба игрока получали от игры удовольствие. Противник — потому что выигрывал, а Володя потому, что, замечая хорошее настроение противника, имел с партнерами по игре интереснейшие беседы, а главное — никто на него не только не обижался, что было делом вполне обычным во времена его сплошных побед, а даже наоборот: игроки хвалили его ум, хвалили и его игру, несмотря на то, что все партии он проигрывал.

Но тот, кто знает шахматы, знает и то, что проигрыш в серьезной игре лучше простой или случайной победы.

Шло время, и Владимир Ильич научился проигрывать просто блестяще. Его партнеры, в то время уже члены ЦК РКП(б), обожали его стиль и имели о нем самое высокое мнение. Они, может, и не знали тогда, что именно из шахмат вырос великий вождь самой большой в мире страны. Они не знали, что из шахмат, из его увлечения этой древнейшей игрой сформировались политические взгляды Ленина.

Это сейчас легко увидеть связь между шахматным гением Владимира Ильича и заключенным им в 1918 году Брестским миром. Это сейчас можно понять, почему он разрешил после революции отделиться от бывшей Российской империи прибалтийским губерниям, Финляндии, Польше.

В то огнедышащее время никто, конечно, и не подумал бы об этом.

Шахматы для всех противников Ленина были просто возможностью отдохнуть в короткие мгновения спокойствия и мира.

И даже после окончания гражданской войны, после преодоления голода в Поволжье — всегда находил Ильич время для своей любимой игры. Куда бы он ни ехал, куда бы ни шел — всегда с ним вместе была шахматная доска: карманная, подаренная ему немецкими рабочими, деревянная, подаренная Надей, или же костяная с вырезанными из моржовой кости фигурками — подарок освобожденных народов Севера.

Еще много загадок осталось, загадок этой великой личности. Еще многое предстоит раскрыть историкам будущего, на многое предстоит пролить свет. В том числе и на несколько шахматных партий, сыгранных на итальянском острове Капри с великим русским советским писателем Максимом Горьким. По свидетельству очевидцев, изменив своему стилю, Владимир Ильич проиграл и соответственно выиграл в те дни ровно половину имевших место партий. Почему? Что это значило для него? Для страны? Для Максима Горького? На все эти вопросы еще предстоит ответить.» Дочитав рассказ, Добрынин хитровато улыбнулся. Мало того, что предварительно возникшая как бы душевная пустота заполнилась замечательнополезным смыслом прочитанного, но и сам рассказ очень понравился \ народному контролеру. Все в рассказе было ясно, понятно и так человечно. И эта главная мысль об умении Ленина выигрывать проигрывая! Такая неожиданная и в то ; же время несложная! Да и, без сомнения, очень поучительная мысль.

Добрынин расслабился. Его улучшившееся настроение привлекло в голову целый поток мыслей, легких, приятных. Какие-то буквально минутные мгновения счастья, промелькнувшие в его жизни десять и больше лет назад, всплыли вдруг в памяти. Молодой урку-емец улыбнулся из прошлого, молодая Маняша помахала рукой уходившему навсегда из дому Павлу Добрынину, еще не старый товарищ Калинин, все еще Калинин, а не Тверин, подарил первую книгу «Рассказов про Ленина» и револьвер…

И вот неожиданно к этим мыслям неведомой душевной волной прибило еще одну — мысль о майоре Никифорове. Мысль о несостоявшемся счастье их знакомства. И сразу остальные мысли ушли куда-то вглубь, спрятались, оставив мысль о Никифорове наедине с народным контролером.

«Надо что-то сделать… — думал Добрынин. — Если б это город был так хоть улицу можно было бы назвать… А так… Хоть памятник нужно поставить».

Казалось, что эта мысль сама себя развивает, а Добрынин только следит за ней, готовый прислушаться к любому ее совету или решению.

«Надо памятник поставить», — повторила мысль.

И Добрынин охотно согласился.

«Нельзя отсюда уехать до того, как появится памятник майору Никифорову», — решительно заявила мысль.

Добрынин, приняв решение мысли за свое собственное, выглянул в окно, на глаз проверяя время вечера по сочности заоконной темноты. Было, видимо, около одиннадцати.

Встал, вышел из домика. На площадке было пронизывающе холодно.

В окошке общежития второго этажа, там, где жили рабочие, горел свет.

Поднялся к ним, механически стукнув в двери, зашел.

Но в комнате никого не было. Только записка на столе:

«Хлеб, соль и масло в тумбочке. Отдохните. Света».

Теперь Добрынин знал, где искать глухонемых. Конечно, они были в цеху. И почему забыл он вдруг после чтения рассказа о том, что работают они теперь и по ночам?

Они действительно были в цеху. Трудились, видно, только-только начали доводить новые заготовки.

Добрынин увидел на верстаке одного из рабочих карандаш и бумагу.

Взял и написал: «Давайте после успешного запуска памятник Никифорову построим».

Показал Севе — он стоял и работал напильником ближе всех к народному контролеру.

Сева прочитал, передал записку Григорию. Постепенно она обошла всех. Они, отвлекшись от многогранных заготовок, переговорили. Потом Сева перевел взгляд на Добрынина и кивнул.

Добрынин счастливо улыбнулся. Помахал рукой и вышел на холодную темную площадку Высоты Н. На душе у него было спокойно. Постояв минутку и бросив один незначительный взгляд на затянутое тучами небо, пошел Добрынин к себе. Организм требовал сна, как голова требует мысли.

В ночь с четверга на пятницу капитан Медведев неожиданно разбудил Добрынина. Без стука он ворвался в комнату, включил свет и, подойдя к кровати, принялся тормошить спящего народного контролера, пока тот не подпрыгнул на кровати, испуганно мигая глазами и не понимая, что происходит.

— Пал Алексаныч! Пал Алексаныч! — Медведев перестал дергать Добрынина и, наклонившись над ним, смотрел радостным взглядом прямо в глаза народному контролеру. — Мы победили!

— Кого? — спросил ошарашенный, все еще не пришедший в себя Добрынин.

— Америку, Америку! — говорил счастливый Медведев. — Метеорит наш долетел! Слышите!

Добрынин поднялся и сел на кровати. Гудело в голове что-то, видно, из-за столь резкого пробуждения. Он подавил себе на виски пальцами.

— Долетел? — переспросил капитана. — Да?

— Долетел! — подтвердил капитан. — Только что американское радио передало. Сказали, что подробности будут позже. Они почему-то думают, что этот метеорит прилетел к ним из космоса, как письмо с другой планеты! Просто смешно, такая большая страна и в сказки верит!.. Пойдемте к радиостанции, будем ждать подробностей, а потом можно будет и в Москву радировать.

Добрынин не спеша оделся.

В маленькой комнате, где находилась радиостанция, они устроились на двух жестких стульях. Американский голос негромко журчал в эфире.

— Это они про кино сейчас рассказывают. Следующие новости будут через двадцать минут, — сообщил капитан.

Двадцать минут спустя капитан уже сидел перед радиостанцией, зажав в руке карандаш и открыв перед собой тетрадь. Ждал информации.

Наконец прозвучал музыкальный аккорд, и после него запипикали сигналы точного американского времени.

— У них только вечер начинается, — сказал капитан.

— Как это, какой вечер?

— Еще вчерашний, — пояснил Медведев. — Они ж на полдня позже нас живут.

Добрынин удивился, покачал головой, пытаясь это понять, но бросил, так и не поняв до конца.

Снова зажурчал знакомый непонятный голос.

Добрынин следил за дрожавшим в руке капитана карандашом, и вдруг карандаш опустился на тетрадный лист и пошел выписывать что-то мелким прыгающим почерком.

Потянулись напряженные секунды, потом минуты. Добрынин видел, как изменяется выражение лица капитана, как он вдруг улыбается, потом становится серьезным и задумчивым, и снова улыбается.

Наконец карандаш опустился на стол, и капитан размял уставшие пальцы правой руки.

— Ну что там? Точно наш? — спросил Добрынин.

— Наш, — капитан кивнул. — Граненый. Надо же — упал на офицерскую столовую авиабазы в штате Кентукки. Трое убитых и восьмеро раненых офицеров. Но самое смешное-то, самое смешное! Значит, так: они говорят, что научное значение этого метеорита важнее погибших и раненых, так как им уже ясно, что этот метеорит им из космоса прислали и он содержит какую-то записку что ли… — и тут капитан задумался. — Там же ничего не могло быть написано?

— Нет, — ответил Добрынин. — А они не сказали, что там написано?

— Сказали — больше подробностей будет в следующих новостях. Через час. Подождем?

— Надо подождать, — поддержал Добрынин и тут же зевнул, а следом за ним зевнул и Медведев.

— Крепкий чай надо сделать, — сказал капитан. — Я сейчас сделаю, а вы. Пал Алексаныч, посидите…

Оставшись один на один с приглушенным, почти «выкрученным» радиоголосом, Добрынин уперся локтями в поверхность стола, а подбородком в ладони. Его снова клонило в дрему, и какой-то пока негромкий, но назойливый шум возник в голове. Но в то же время замедленные, но живые мысли шевелились, порождая друг друга, и думал народный контролер, что подходит к концу его, может быть, последнее серьезное задание, и что скоро, конечно, после того, как поставят они с рабочими памятник майору Никифорову (почему-то не хотелось Добрынину в мыслях называть Никифорова подполковником или даже посмертным подполковником), поедет он сначала в Москву, чтобы отрапортовать своему другу генералу Волчанову, а потом уже в Киев, где его ждет встреча с дочерью и ее семьей. Может, тогда он и останется в Киеве, будет возиться с внуками или правнуками, получит там где-нибудь недалеко от дочери маленькую квартирку — разве не заслужил? — и станет доживать свой век, рассказывая своим и чужим внукам о таком богатом и героическом прошлом, не только о своем, конечно.

Мысли текли неспешно, плавно. А глаза закрывались, и, находясь на грани двух состояний, Добрынин пощипывал себе щеки, чтобы не провалиться в тяжелый сидячий сон, после которого, как он знал из прошлого, обязательно наступает головная боль.

К счастью, вскоре вернулся с чайником и двумя кружками Медведев. И народный контролер ожил.

Медведев покрутил ручку громкости — голос опять зазвучал уверенно и четко. Но тут же капитан приглушил его, кивнул сам себе.

— О моде говорят, — сказал он и посмотрел на часы. Пили чай, и Добрынин постепенно набирался какой-то горячечной бодрости. Потел и вытирал ладонью пот со лба. Тоже посматривал на часы.

Наконец отпипикали сигналы точного американского времени.

Снова пальцы капитана зажали карандаш. И сам капитан пригнулся к столу, словно к прыжку приготовился.

Побежали мелкие буквы по тетрадному листу.

Добрынин терпеливо ждал, а Медведев спешил, чертыхался, видимо, не успевая одновременно переводить и записывать все, о чем сообщалось.

Минут десять спустя новости закончились, и зазвучала неприятная рваная музыка, на фоне которой кто-то захрипел.

— Это у них песни такие! — сказал Медведев, увидев испуг на лице народного контролера. — Значит, так: они уже расшифровали две буквы на метеорите, английские буквы «К» и «В», и теперь ученые пытаются дальше расшифровать. Во всяком случае, они уверены, что там для них какое-то сообщение с другой планеты. Это они так думают из-за этих букв… — и тут Медведев замолчал, уставившись на исписанную мелкой буквенной вязью тетрадь.

Он наклонился пониже, и губы его постепенно искривились в недовольную гримасу.

— Что там? — заволновался Добрынин.

— Да тут… эти две буквы, они ж в английском такие же, как и в русском, только у нас они — Ка и Вэ…

— Ну и…?

— Ох, — Медведев вздохнул. — Кажется, я понимаю… «К В» — это Коля Вершинин… Вот сволочь!..

— Что, подписал? — вырвалось удивление у Добрынина. — Подписал свою фамилию?

— Инициалы… но хрен его знает, может, еще что-нибудь там написал, раз они говорят, что ученые еще работают…

Медведев глотнул остывшего чаю, выглянул в окно.

До рассвета было еще долго.

— Пошли к нему! — сказал, поднимаясь из-за стола, капитан.

Вдвоем вышли на площадку.

Было темно и холодно. Где-то внизу, в ущелье завывал ветер, но здесь его не было. Горел свет в заводском окошке, и доносился оттуда негромкий механический шум.

— Работают! — сказал с гордостью Добрынин, кивнув на горевшее окно.

— Да, знаю, — ответил капитан.

Когда они разбудили Вершинина, он еще минут пять не мог ничего понять, сидел на кровати в синих трусах и спортивной желтой майке и озадаченно хлопал глазами.

— Выпей воды! — грозно сказал ему капитан, протягивая стакан.

Вершинин послушно выпил.

— Давай, признавайся, писал что-то на метеоритах?

Инженер сощурил глаза и пристально посмотрел на Медведева, будто бы впервые в своей жизни увидел его.

— Ты не молчи! Подписывал что-то?

Добрынин следил за лицом капитана. Видел, как капитан начинает «закипать» злостью. Вспомнил, каким злым был капитан, когда Вершинин Сагаллаева избил. — Ты что, решил нас под статью подвести? — все громче и громче говорил Медведев. — Сначала Сагаллаева чуть не убил, теперь решил наш секретный завод американцам выдать, да?

Тут в глазах Вершинина блеснул испуг. Он словно отпрянул от капитана.

— Нет, ничего не выдать… — забормотал он. — Каким американцам?..

— Хватит, — сказал вдруг Медведев удивительно твердо и негромко. — Последний раз спрашиваю — писал что-то на метеорите?

— Да, — выдохнул Вершинин.

— Что?

— Почти ничего, только две буквочки… только К и В… вместо подписи…

— Зачем? Не забудь, говорим при свидетеле, если что соврешь — загремишь далеко! Зачем?

— Ну как это того… объяснить… Обидно ведь, я все это придумываю, а никто не знает, что это я. Вон в «Огоньке» всякие картинки печатают и под каждой — фамилия художника. А я сколько уже лет тут работаю, и ни грамоты, ни премии. Даже значка ударника не получил… Ну вот поставил хотя бы инициалы… Я ж фамилии не раскрыл своей, специально, чтобы никто не догадался…

— Да? А ты знаешь, что твои инициалы сейчас в Америке американские ученые изучают. Кто его знает, может, они и фамилию твою поймут!

— Ну я ж не знал, что он до Америки долетит! — развел руками Вершинин.

— Не знал?! — повторил капитан и значительно переглянулся с Добрыниным. — Он не знал, что это задание Родины — чтобы метеориты до Америки долетали! Ясно! Пошли, Пал Алексаныч!

Капитан Поднялся, за ним следом и Добрынин встал со стула. Пошли к двери.

— А мне что? Что делать? — нервно спрашивал, сидя на кровати, Вершинин.

— Спи, сволочь! — кратко сказал Медведев и, выходя в коридор, щелкнул выключателем, снова окуная комнату Вершинина в ночную темноту.

Вернулись в комнатку с радиостанцией. Снова поставили чайник. Потом пили не спеша и так же не спеша, рассудительно вслух думали: докладывать в Москву обо всем сразу или по частям. Добрынин, скорее всего из-за недосыпа, соображал туго. Медведев же сомневался и поэтому все какие-то новые идеи предлагал, но больше всего, ка казалось ему, подходило такое решение: сначала сообщить в Москву об успехе, а через несколько часов о том, что из-за недобросовестности инженера Вершинина на долетевшем метеорите могут оказаться две буквы.

Вдруг загорелась на блоке радиостанции маленькая красная лампочка.

Медведев побледнел. Посмотрел на Добрынина с испугом.

— Пал Алексаныч, Москва! Выйдите, пожалуйста, я позову потом. Это порядок такой — секретная связь…

Добрынин охотно вышел. Вернулся в комнату. Сначала присел на кровать, а потом и прилег. И тут же глаза закрылись, несмотря на яркую лампочку, свисавшую с потолка. Заснул.

Проснулся через несколько часов, и сразу дневной свет в глаза бросился.

«Ой, — подумал Добрынин. — Что ж это я! Так и не зашел потом к капитану?» Поднялся. Расправил на себе помятый костюм. Обулся и вышел.

Капитан сидел в комнатке радиостанции — дверь в ком• натку была открыта настежь, и видна была в проеме его спина.

— Ну, что там? — спросил, подойдя к проему, народный контролер.

Капитан обернулся. Лицо у него было удивительно бледным, красные глаза устало и как-то обреченно уставились на Добрынина.

— Заходите, Пал Алексаныч, — сказал он охрипшим голосом. — В Москве уже все и без нас знают… Но они как-то странно на все это…

— А что? — полюбопытствовал Добрынин.

— Что? Ну, я теперь майор. Всех поздравляют с успехом. Рабочим ценные подарки пришлют. Инженеру Вершинину премия и путевка на Черное море в Сочи — отправить его в течение трех дней — такой приказ, — и капитан недоуменно пожал плечами.

— Поздравляю! — Добрынин улыбнулся, протянул Медведеву руку. — От всей души!..

— Спасибо, спасибо. Пал Алексаныч, — новоиспеченный майор тоже улыбнулся, но улыбка у него была усталая. — Я, наверно, прилягу сейчас, посплю немного, а вы меня часа через два разбудите!

— Хорошо, — кивнул Добрынин. — Рабочим об успехе можно сказать?

— Да. И поздравьте их от меня!

Перед тем как пойти в цех, заглянул Добрынин в столовую. Завтрак к тому времени уже кончился, но надеялся народный контролер попросить у Ковиньки чтонибудь пожевать. И не зря надеялся. Ковинька, уже занимавшийся обедом, отрезал Добрынину вареного мяса, вытащенного из супа, и хлеба ломоть дал, так что народный контролер наелся.

Уходя, Добрынин не удержался и сказал повару об успехе.

— А мне шо? — Ковинька пожал плечами. — Я ж не военный. Мне главное, чтоб все сыты были…

Добрынин удивился реакции Ковиньки. Когда народный контролер написал новость на бумажке и показал рабочим — те несказанно обрадовались. Они так «громко» и активно заговорили, что Добрынин чуть уши не закрыл, хотя, конечно, никакого шума не последовало. Просто энергичность «ручных разговоров» немного испугала его. Он даже отступил на пару шагов, чтобы случайно не досталось ему каким-нибудь «восклицательным знаком». Подождал немного, думая, что и ему они что-то «скажут», но потом отошел к комнате Вершинина. Постучал.

— Чего там? — раздался знакомый раздраженный голос.

« Добрынин вошел и сразу же, упреждая вершининскую нервозность, сообщил:

— Радиограмма из Москвы пришла… Вершинин напряженно застыл, и взгляд его также застыл на народном контролере. Наконец он мягко, почти обреченно спросил:

— Ну и?..

— Медведев теперь майор, а вам отпуск в Сочи, на Черном море…

Лицо Вершинина медленно округлилось, улыбка растянула заоспленные щеки, в глазах появилась невиданная прежде Добрыниным доброта.

После отъезда Вершинина, успевшего за три дня «наделать» около полусотни метеоритных заготовок, все оставшиеся стали готовиться к свадьбе Севы и Светланы.

Первым об этом, конечно, вспомнил Добрынин. Вспомнил и сразу Медведеву сказал: слово давали, что после первого же успеха! Майор Медведев сопротивляться и не думал. Наоборот: вызвал повара, поговорил с ним о застолье и сразу же день свадьбы назначил. Конечно — четверг, ведь был у них только один выходной в неделю. Из расчета на застолье Ковинька и продуктов заказал с Высоты Ж., где находился основной склад. Продукты принесли трое солдат — так много заказано было.

Рабочие, правда, трудились вовсю. После успеха головокружения у них не наступило. И хоть пришел приказ на Высоту Ж. о приостановке запуска искусственных метеоритов до особого распоряжения, но в том же приказе говорилось о необходимости продолжать их выпуск и складирование на Высоте Н. Даже наметили строительство складского помещения и пообещали прислать стройматериалы.

А тем временем настала зима, но погода, на удивление, улучшилась. Ветры прекратились. Небо над горами висело синее, безоблачное, и по ночам на нем также сияли, а то и просто мелькали большие и маленькие звезды, и луна, то самообрезаясь, то округляясь, еженощно проходилась по темной небесной синеве, заваливаясь к утру за дальние горы.

В среду Добрынин с Ковинькой украшали заводскую столовую. Было у них немного цветной бумаги и старых плакатов. Вдвоем они вырезали из этого дела десятка два больших звезд и приклеили их клейстером к стенкам столовой. Потом перетащили школьную доску и мел из комнаты майора Медведева.

Бракосочетание состоялось на следующий день в полдень.

Добрынин одолжил Севе свой костюм, и хоть сидел он на глухонемом немного мешковато, но зато плечики, старомодно подбитые ватой, железно держали форму. Светлана была одета в фиолетовое ситцевое платье, слишком легкое для зимы. Но вид у нее был радостный, на щеках играл румянец, и тонкая милая улыбка обнажала красивые снежно-белые зубы.

Пришел майор Медведев. Чуть опоздал, потому что только этим утром нашел немного времени, чтобы спороть с кителя капитанские погоны и пришить майорские. Взял в руки мел. Подождал, пока все успокоились, пока наступила торжественная тишина. Потом подошел вплотную к доске.

«Северьян Богданкин, согласен ли ты взять в жены Светлану Харц?» — написал на доске майор и посмотрел на жениха.

Сева кивнул, но это не удовлетворило Медведева. Он протянул ему мел.

Тогда Сева подошел к доске и написал под вопросом:

«Да».

Майор забрал у него мел и продолжил процедуру.

«Светлана Харц, согласна ли ты взять в мужья Северьяна Богданкина?» Светлана подошла и, взяв мел у майора, тоже написала: «Да».

Майор кивнул. Выражение лица у него было чрезвычайно торжественносерьезным. Он стер тряпкой написанное и снова взял в руки мел.

«Северьян Богданкин и Светлана Харц, именем представителя Советской власти на Высоте Н. объявляю вас мужем и женой».

Написал, постоял несколько секунд и добавил на доске внизу дату и собственную подпись.

— Ну, целуйтесь! — не удержался Добрынин, выкрикнул. Но, ясное дело, глухонемые не услышали его. Тогда он хотел было уже подойти к доске, чтобы написать это, но заметил, что Сева и Светлана обняли друг друга.

Застолье началось через полчаса. Просто составили вместе три стола и начали накрывать. Ковинька подавал в окошко раздачи уже украшенные овощами разные блюда и салаты, а Добрынин и глухонемые носили их, расставляли на «утроенном» столе.

Майор все двигал школьную доску — никак не мог решить, куда ее лучше всего поставить, чтобы всем было видно написанное на ней.

Пока что на доске была бракосочетательная надпись, скрепленная подписью Медведева.

Наконец оставил майор доску в покое, поставив ее боком к столу со стороны окон.

Новобрачные тем временем ждали в общежитии — друзья не разрешили им участвовать в подготовке застолья.

А на столе в железных мисках уже лежали рыбные и мясные консервы, крупно нарезанная копченая колбаса, , малосольные огурчики; на кухне варилась картошка и жарились котлеты по-пожарски, обсыпанные хлебными крошками.

Майор вышел и вернулся минут через пять с двумя бутылками водки и тремя — портвейна. Видно, решил весь свой запас на стол выставить. Ковинька неожиданно принес с кухни литровую банку мутной самодельной водки. Глухонемые тоже вдруг удивили — один Бог знает откуда раздобыли бутылку шампанского — ведь больше десяти лет здесь, на Высоте Н. жили и работали, никуда не уезжая.

Наконец все было готово, и Ковинька из окошка раздачи крикнул Добрынину, чтобы за молодыми пошел.

А когда Добрынин вернулся вместе с Севой и Светланой — все уже сидели за праздничным столом, а на доске вместо бракосочетательной надписи было аккуратно выведено мелом «ПОЗДРАВЛЯЕМ!» Расселись. Собственно, всех гостей вместе с молодыми, а значит и всех обитателей Высоты Н., кроме уехавшего отдыхать Вершинина, было восемь человек. С одного краю сидел майор Медведев, с другого повар Ковинька, а остальные по три человека с каждой стороны, так что было за столом довольно просторно.

Над большим блюдом, на котором возвышалась груда вареного картофеля, и над меньшим блюдом с котлетами воздух туманился из-за поднимавшегося от горячей пищи пара.

Открыли шампанское. Разлили его по хорошим эмалированным кружкам.

Медведев поднялся.

— Дорогие Сева и Светлана! — говорил он. — Я очень рад за вас. Значит, так: это ведь первая свадьба у нас на Высоте Н.! Поздравляю!

Потом дошло до майора, что слышат его только Добрынин и повар. Тогда он отошел к доске, подчеркнул двумя жирными линиями уже написанное слово «ПОЗДРАВЛЯЕМ!», поймал взгляды молодых и поднял кружку с шампанским.

Выпили.

Добрынину стало как-то не по себе. Что за праздник без разговоров? Не то, конечно, чтобы глухонемые не разговаривали — они постоянно перекидывались беззвучными словами своего языка, но просто тихо было за столом, и тогда Добрынин решительно крякнул — шампанское он не понимал, а кроме того, после первого же глотка защекотало что-то в носу, словно мошка туда залетела. Крякнул, поднялся, скривившись допил шампанское и тут же, наклонившись над столом, налил себе мутной ковиньковской водки.

— Я хочу сказать, — проговорил он. Повар и Медведев обернулись. — Я уже не молод, совсем не молод. Но очень уважаю молодость и любовь уважаю; серьезную любовь, конечно. И вот здесь мне кажется, что мы видим, как серьезно любят друг друга молодые. Это замечательно… У меня был друг, Дмитрий, который тоже хотел, чтобы его так любили. Но не вышло. Погиб он трагически, спасая жизнь ребенку. Я хочу поздравить вас, Сева и Света, пожелать много детей и счастья…

Тут Добрынин заметил, что глухонемые на него смотрят внимательно. Однако решил народный контролер, что смотрят они на него не для понимания его слов, а из уважения. И тогда остановил он себя на полуслове, подошел к доске и написал большими кривоватыми буквами:

«ГОРЬКО!!»

Глухонемые заулыбались. А молодожены тут же обнялись и целоваться стали. Добрынин сел.

— Хороши сказал, — майор Медведев кивнул. — Очень хорошо сказал. У меня тоже друг был… хороший такой парень… И тоже погиб трагически. Он на литейке работал, и авария была. Короче, погиб. Жалко его…

Майор налил себе собственной водки. Пригубил. Посмотрел на глухонемых. Один из них, по-видимому, как раз тост произносил, а остальные внимательно следили за его пальцами и руками.

— Что они там хоть говорят? — спросил майор.

— Поздравляют, должно быть, — подал голос Ковинька. — Да вы шо, берите картошку, котлеты, пока горячие. Поговорить и потом можно будет!

— Прав ты, прав, — кивнул майор.

Ели. Пили. Один из глухонемых подошел после очередного «неслышного» тоста к доске. Написал: «За мир во всем мире и чтобы не было войны!».

Выпили вместе.

Потом Добрынин опять «ГОРЬКО!» написал.

Праздник набирал скорость, но такое ощущение было, будто два разных праздника отмечаются за столом.

Ковинька подвыпил, стал про изготовление самогона рассказывать. Житомирщину вспомнил.

Добрынин тоже кое-чего вспомнил — про молочную водку, которую на Севере пил, про всякую северную еду и заливные оленьи штуки.

Время тянулось медленно, словно никуда оно не спешило, и даже этот зимний день не хотел заканчиваться.

Снова пили, говорили. Произносили и записывали на доске тосты. И вот ощущение раздвоенности праздника стало уходить. Показалось Добрынину, что глухонемые и без слов его понимают, что бы он ни говорил.

— Я отчего в повара пошел, — рассказывал, жуя котлету, Ковинька. — В общем-то, конечно, из-за любви к еде, но и не только. У нас на Украине еду все любят, а вот в повара только некоторые идут. Ведь для повара особое чувство нужно! Чтобы не пересолить, не переварить… И еще людей надо любить, иначе обязательно потравишь их чем-нибудь!..

— Ну я, положим, тоже еду люблю! — вставил майор Медведев.

— Правильно, — обрадовался повар. — Но вы из-за того, что еду любите, в военные пошли, а я в повара!

Майор выпил водки, закусил нижнюю губу — задумался. Потом глянул на Ковиньку попристальнее.

— Не-е-ет, — сказал майор. — Я в военные пошел потому, что я Родину больше еды люблю, а ты еду — больше Родины…

Добрынин помрачнел. Видел он, что захмелел майор с непривычки, ведь пил он очень редко и помалу. А вот из-за первой на Высоте Н. свадьбы разошелся.

Поднялся Добрынин с кружкой водки на ноги. Подождал, пока все заметили, что он поднялся. Потом сказал:

— Давайте за Никифорова выпьем, за его трудную жизнь. Ведь если б его не было, то не было бы здесь этой Высоты и не было бы нас здесь…

Сказал, отошел к доске. Написал: «Выпьем за Никифорова».

И стоя осушил кружку.

Тут и глухонемые поднялись. Тоже стоя выпили — уважение к памяти Никифорова проявили.

Добрынин с благодарностью посмотрел на них.

Повар тоже встал, а за ним следом и майор поднялся.

Разговор после этого тоста лег в мирное русло. Рассказал Добрынин Ковиньке и Медведеву о своем желании сперва памятник Никифорову поставить, а потом уже уезжать, раз задание Родины выполнено. Сказал, что и глухонемые обещали помочь в свободное время. Медведев идею одобрил.

— О! — сказал он, коротко подумав. — Нам с Высоты Ж. обещали стройматериалов принести на складское помещение. Цемент там, кирпичи… Значит, так — цемент сможешь взять на памятник. Не весь, конечно…

— Спасибо, — Добрынин улыбнулся и крепко пожал майору руку.

В пятницу началась новая рабочая неделя, и уже ничего не напоминало Добрынину об отмеченной в четверг свадьбе. Даже голова не болела, что свидетельствовало о здоровой еде и выпивке, а также об общем здоровье народного контролера. Он прохаживался по цеху, наблюдал за старательно работавшими глухонемыми, ждал первых «доведенных» метеоритов, чтобы проверить их многочисленные грани. Похоже было, что до первых «доведенных» предстояло ему ждать еще не меньше часа. И вышел Добрынин на площадку.

Сухой морозец щипанул свежевыбритые дрябловатые щеки, за нос щипанул. Небо было белесое, безоблачное. И солнце было белесым, словно растворившимся в небе.

Решил зайти погреться к себе в комнату. В коридоре столкнулся с майором.

Медведев, видимо, не выспался — и на завтраке его не было — лицо опухшее, глаза красные.

— А, Пал Алексаныч, как там?

— Порядок, — ответил Добрынин. — Работают.

— А мне этот… Ефимов звонил… — сказал Медведев. — Он через неделю уже генерал, в Москву на повышение переводят… Сказал, что с Сагаллаевым несчастный случай… с татарином нашим… медведь его разорвал там, говорит. Говорит, пошел он на склон зачем-то, ну и медведь там… Хоть и татарин, а жалко, — закончил майор.

Добрынин смотрел в его глаза и видел, что действительно огорчен Медведев этой новостью, хоть и пытается это скрыть. Ясно стало Добрынину, что не верит майор в «случайность» эту. Кивнул Добрынин и к себе в комнату пошел.

— Пал Алексаныч, — крикнул ему в спину майор. — Завтра цемент принесут. Три мешка. Один возьми для памятника!

Добрынин обернулся, поблагодарил.

После временной отмены запусков метеоритов Добрынин больше не чувствовал себя так напряженно, как прежде. Никакой гонки теперь не было. Никто не приходил за новыми метеоритами каждую среду. И теперь почти всегда до обеда не было у народного контролера никакой работы. Ходил он в это время по склону, выискивал место для памятника Никифорову. Сходил однажды и на условную могилу переводчика Канюковича. Пришел и глазам своим не поверил — увидел там не одну, а две могилки. Но когда подошел поближе, прочитал на второй «Повар Руслан Сагаллаев, трагически случайно погиб». Вернулся, сказал об этом майору.

— Ну что, — майор пожал плечами. — Люди живут, умирают. Конечно, надо гдето хоронить…

За день до выходного, в среду, нашел Добрынин хорошее местечко, только не внизу на склоне, а высоко на горе, над Высотой Н. и даже над поломанным прикрепленным к скале прожектором. Тропинки туда не было, но с одной стороны в каменной стене было столько рытвин и трещин, что подниматься и спускаться по ним можно было легко, как по лестнице. Зато там, наверху, природа создала удивительно пологую площадочку, маленькую и тоже висящую над пропастью ступенькой, уступчиком. Размером она была метра два в ширину и около трех в длину. Понравилось это место Добрынину, и уже на следующий день с утра привел он туда глухонемых. Рабочие осмотрелись — и им место понравилось. И уже после обеда снова поднялись они на площадку. Принесли мешок цемента, два ведра воды и большой железный таз, раньше стоявший для сбора дождевой воды на крыше общежития.

У Добрынина в кармане была бумага и карандаш. «Какой памятник будем делать?» — спросил он Севу и передал ему листок и карандаш для немедленного ответа.

Сева подумал, «поговорил» с друзьями. Потом нарисовал на листке обелиск.

Добрынин вздохнул. С одной стороны, хотелось ему, чтобы памятник у Никифорова был какой-нибудь особенный. Но с другой стороны, и сам он знал только обелиски и бюсты, а других памятников героям вспомнить не мог.

Развели рабочие бетон. Потом двое вниз пошли, на Высоту.

Вернулись через часик со сбитым из упаковочных досок обелиском. Залили внутрь бетон и забили днище досками. Оставили этот «двойной» обелиск на площадке лежать. А сами сели, свесив ноги, на край маленькой горной ступеньки, «заговорили».

Добрынин, стоял над этим залитым цементом деревянным обелиском. Стоял и ждал.

Начинало темнеть, и рабочие заторопились вниз. Знаками они показали Добрынину, что надо оставить этот обелиск лежащим. Видно, не хотели объяснять письменно — боялись темноты. И Добрынин их понимал.

Спустились вместе. А на следующее утро Добрынин сам поднялся туда с топором, оторвал доски, и оказался под ними серый обелиск почти правильной формы с плоским днищем.

Поднатужился Добрынин, поставил его. Потом пододвинул, чтобы в самом центре площадки стоял.

Задумался о Москве, о Киеве, о своей дочери, которую скоро увидит.

Потом снова о Никифорове вспомнил. Решил сходить вниз, попросить у Медведева краски, чтобы написать на обелиске, в честь кого он поставлен.

У Медведева как раз оказалась банка белой краски, специальной противодождевой.

Взял ее Добрынин, вместо кисточки отломал у какого-то куста по дороге тонкую веточку и снова поднялся наверх.

Уселся на камень перед обелиском, вывел на нем белыми буквами: «Герою и замечательному человеку майору Никифорову (посмертно подполковнику)…» Тут задержался Добрынин, стал думать, что дальше написать. Сначала хотел он от себя памятник поставить, но теперь очевидно стало ему, что нескромно и нехорошо это. Тем более что памятник глухонемые сделали, а Медведев цемент дал… И вот, подумав еще немного, окунул снова народный контролер палочку в краску и дописал: «… от благодарной Родины».

Несколько дней спустя поднялся к памятнику и майор Медведев.

Памятник ему понравился, но по поводу места он все-таки сделал Добрынину замечание.

— Хороший памятник надо около дороги или тропинки ставить, — сказал он, — чтобы проходящие могли подойти, присесть, подумать. А там, наверху… Кто туда пойдет?

— Человека всегда наверх тянет, — не согласился Добрынин. — А если он узнает, что там есть памятник, — обязательно придет!

Столько уверенности было в голосе Добрынина, что майор больше спорить не стал, а только пожал плечами и негромко добавил: «Ну, может быть, не знаю…» Две недели спустя Добрынин прощался с друзьями, с Высотой Н., с памятником Никифорову.

Пришла из Москвы радиограмма, в которой приказывалось отправить народного контролера кратчайшим путем в Москву. Кратчайший путь, как уже знал Добрынин, займет не меньше недели. Но все равно он был рад, хотя и трудно ему было расставаться с этими людьми, с майором Медведевым, с Севой и Светланой, с Ковинькой…

В той же радиограмме сообщалось о несчастном случае с инженером Вершининым, утонувшим в Черном море в состоянии алкогольного опьянения. Вместо него на Высоту Н. посылали другого инженера, тоже выпускника кули-бинского училища по фамилии Долгопулов, который должен будет прибыть на Высоту Н. в декабре.

Странно, но сообщение о смерти Вершинина не вызвало у жителей площадки никаких чувств. А сам Добрынин поймал себя на мысли: «Кто-кто, а этот заслужил!» И хотя не согласился Добрынин с собственной мыслью, но все равно никакой жалости и печали не почувствовал.

На Высоту Ж., уже попрощавшись со всеми, он вышел вместе с майором Медведевым. По дороге они остановились у могил Канюковича и Сагаллаева, постояли молча минуту. Потом дальше пошли, так и не сказав ни слова.

А на Высоте Ж. обнялись на прощанье. Руки пожали. — Может, и меня когданибудь в Москву отправят, — Мечтательно произнес Медведев. — Тогда встретимся!

Расстались. Дальше вниз Добрынина сопровождал незнакомый сержант. Он взял у Добрынина вещмешок и шагалось народному контролеру налегке и вниз весело. Он не думал о предстоящем длительном пути, не думал ни о чем плохом. Душой он уже был в Москве, в Кремле, в кабинете у Волчанова. И дальше, в Киеве, на незнакомой улице разыскивал дом, где живет его дочь со своей семьей.

До раннего зимнего вечера оставалось еще часа два, и сержант спешил, шагая впереди, спешил, оглядываясь и как бы взглядом подгоняя шедшего позади пожилого человека в военной шинели, слишком большой для него. Напоминал этот человек сержанту одного отца солдата из недавно увиденного фильма. Отца, который нашел своего сына в Берлине, но так с ним и не поговорил.

Глава 47

Уже близилась осень, а ангел все продолжал свой путь. Путь, в котором он пытался найти праведника, одновременно с этим избегая встреч с людьми. Дороги, поля, леса, которыми он шел, были пустынны, а люди, увиденные им в пути, и сами, казалось, избегали встречи с человеком, одетым в старую красноармейскую форму, давно выцветшую и ветхую. И был уже близок ангел к отчаянию. Понимал он уже, что впустую потратил несколько месяцев своих странствий: ведь нельзя найти праведника, избегая встреч с теми, среди которых ты его ищешь. И вот когда, выйдя на очередную проселочную дорогу, увидел ангел далеко впереди возможного попутчика, то прибавил шагу и уже через полчаса настиг его. Был это невысокого роста поджарый, худой человек с потертым коричневым портфелем в руке. Человек обернулся, видимо почувствовав, что кто-то целенаправленно догоняет его. Обернулся и приветливо улыбнулся ангелу, одновременно внимательным взглядом зеленых глаз осмотрев его одежду.

Оба остановились, и человек, взяв портфель в левую, правую протянул ангелу и представился:

— Селькор Брагинцев.

— Ангел, — сказал ангел, пожимая руку.

Селькор Брагинцев кивнул, казалось, совсем не удивившись услышанному.

— Нам по пути? — спросил он, указывая взглядом на дорогу, словно прорезанную в желтом пшеничном море.

Ангел кивнул, и они пошли.

— Я в колхоз «Славный путь» иду, — говорил селькор Брагинцев. Там живет и работает герой моего будущего очерка, знатный комбайнер Славкин.

Слово «герой» сразу эхом отозвалось в мыслях ангела. Захотелось сразу вызвать селькора на откровенность, рассказать ему о своих бедах и спросить совета. Но сдержался ангел и решил не спешить, тем более что дорога впереди уходила за горизонт и никакого колхоза видно еще не было, а значит оставалось у них еще время на попутный разговор.

— Товарищ селькор, — спросил ангел, — а вы в Бога верите?

— Интересный вопрос, — сказал селькор Брагинцев, бросив быстрый взгляд на ангела. — Очень интересный вопрос… Опять же ответ зависит от того, кто этот вопрос задает. Это всегда так, поверьте мне. На один и тот же вопрос, заданный разными людьми, один и тот же человек отвечает по-разному, — и он бросил еще один быстрый взгляд на ангела. — Ну, к примеру, вам я отвечу, что верю. Вы мне симпатичны, тем более что вы, как вы сами выразились, ангел, а ангелов здесь, среди людей, к сожалению, единицы. Я вот тоже себя хорошим человеком считаю, но до ангела мне ох как далеко!

Ветерок гнал волны по пшеничному морю, солнце поднималось все выше на осеннее небо, легкие облака стаями летели на восток.

— Да и этих героев очерков и репортажей тоже ангелами не назовешь, — продолжал рассказывать на ходу селькор Брагинцев. — Недавно со мной было — только вам скажу, без свидетелей: прихожу в один колхоз писать об орденоносце, подождал его, пока он с поля не вернулся. Сижу в его доме за столом. Жена его меня накормила, а он, как только зашел, на меня взгляд бычий уставил и без всякого стеснения спрашивает: «А это что за хахаль?» Ну я сам встал, показал ему селькоровское удостоверение личности. А он даже не извинился. Сказал жене налить ему водки, выпил стакан, а потом снова на меня уставился и говорит:

«Что хотите, то и пишите, вы ж врать горазды!» Вот такое он селькору сказал! Я, если б можно было, все бы в газете и описал, как было, но нельзя. Они ж придумали себе, что орденоносец так вести себя не может! Можно подумать, раз орденоносец, так уж и не пьет, и не матерится, и вообще ангел. Извините…

Ангел слушал селькора, и был ему этот разговор интересен, и сам селькор был интересен.

— А как вы думаете, где можно настоящих героев найти, таких… положительных, праведных? — спросил он селькора.

— Праведных? Да, пожалуй, только в Москве. Их же туда со всей страны собирают. Хотят сделать такой показательный город, где почти все жители герои или по крайней мере очень честные и трудолюбивые люди. Это, конечно, в пропагандистских целях, но правильно. Туда же иностранцы приезжают смотреть. Ясное дело, если увидят они, что все в Москве — просто замечательные люди, они будут думать, что и по всей стране люди такие же, а значит, и сами они захотят так же жить… Это, конечно, серьезная политика, не мне об этом рассуждать, но даже я ее понимаю, а значит, мало-мальски образованному человеку она доступна…

«Москва… — мечтательно подумал ангел. — Вот куда мне надо! Вот где найду я праведника!» И тут же посмотрел на селькора и спросил:

— А далеко Москва отсюда?

— Нет, недалеко. Дней пять пути, а если повезет с попуткой, так можно и за день добраться. А вы что, никогда в Москве не были?

— Нет, — признался ангел.

— Тогда вам там обязательно понравится! Я туда ездил недавно. На Всесоюзное совещание селькоров, в Кремль. Эх, да что тут говорить, надо ехать и самому смотреть! Такого города больше нет! Я ведь не только в Москве был. И в Тверь ездил, и в Калугу, и в Вышний Волочёк… Нет, с Москвой ничего не сравнится! Пойдемте со мной в колхоз, я их председателя знаю, может, от них какая-нибудь машина будет в Москву идти, так попрошу, чтобы вас подбросили.

Солнце поднималось выше. Золотилась пшеница по обе стороны грунтовки. Звенели в воздухе осенние насекомые, а над дорогой в небе одиноко и красиво пел жаворонок.

Ангел думал о Москве. Селькор — о будущем очерке. А впереди над грунтовкой высилась красиво украшенная деревянная арка с названием колхоза: «СЛАВНЫЙ ПУТЬ».

Глава 48

За неделю до торжественного заседания в Кремле генерал Волчанов сидел в своем кабинете и просматривал списки приглашенных.

Все это были надежные, проверенные трудом или другими заслугами люди. Перед каждой фамилией стояли честно заработанные звания и степени: «доктор наук Аблумян, почет, железнодорожник Андрияшко, полковник ВВС Аристов В.И., заслуженный строитель Ахтангишвили…» В глазах генерала уже рябило.

Зазвонил телефон.

— Генерал-лейтенант Волчанов, — сказал в поднятую трубку хозяин кабинета.

— Да. Приноси.

Отложив списки, Волчанов пожевал в раздумье губами. Посмотрел на дверь.

Кто-то постучал.

— Давай, заходи! — крикнул генерал.

Вошел осанистый высокий полковник. В руках красная кожаная папочка.

— Ну? — строго сказал генерал.

Полковник вытащил из папки пачку фотографий каких-то текстов, передал Волчанову.

Тот просмотрел пару листов и нахмурился.

— Это все?

— Все, что он написал до вчерашнего дня, — четко ответил полковник. — Но его знакомый писатель Грибанин — он там же живет — говорит, что Саплухов работает до двух ночи каждый день и даже по воскресеньям…

— Да, — Волчанов постучал пальцами по столу. — Какие предложения?

— Исходя из серьезности ситуации… — начал размышлять вслух полковник, — думаю, необходимо их изолировать.

— Кого «их»?

— Гражданина Саплухова и попугая. Ведь если пронюхает вражеская разведка… и вообще позор, что птица слова гимна написала. Гимн первой социалистической страны…

Волчанов тяжело вздохнул. Посмотрел пристально на стоявшего перед ним полковника. Потом сказал: «Садись» — и указал взглядом на стул для посетителей.

— Давай рассуждать, учитывая все детали, — Волчанов заговорил уже более спокойным голосом. — Товарищ Саплухов — доктор наук, серьезный ученый, сын члена ЦК. Как мы его можем изолировать?

Полковник пожал плечами.

— Нет, — выдохнул генерал. — Давай, думай, ты же мой заместитель! Привыкай!

— Может, переориентировать его на научные исследования Полярного Севера?

— Он же филолог, — проговорил Волчанов. — Хотя, конечно, можно заинтересовать его литературой северных народов… Это, в общем-то, идея. А попугая у него заберем…

— А куда попугая, товарищ генерал-лейтенант?

Волчанов хитровато улыбнулся и ткнул указательным пальцем вниз.

— Куда? — не понял полковник.

Волчанов еще раз ткнул пальцем вниз и добавил:

— В хорошие руки!.. Ну ладно, иди. Я сам приму решение!

Полковник облегченно вздохнул, поднялся и, дружески кивнув на прощанье, вышел из кабинета.

Волчанов, оставшись один, прочитал внимательно все листы фотокопий.

Потом достал из сейфа картонную папку с грифом «Совершенно секретно». Раскрыл. Вытащил несколько отпечатанных страничек.

— Что там писали урку-емцы? — прошептал он сам себе, пробегая уставшим прищуренным взглядом напечатанные строчки. — Так, так… ага! «Счастье придет в зимнюю страну после того, как ею перестанет править птица».

Оторвав взгляд от листа, Волчанов уперся локтями в поверхность стола и закрыл лицо ладонями.

— Птица… — прошептал он. — Хм… птица… Ну да!

Посидев так с полчаса, он сложил и фотокопии, и отпечатанные страницы в ту же папку с грифом, закрыл ее в сейфе и посмотрел на часы.

Было двенадцать минут восьмого.

Глава 49

Москва встретила Добрынина настоящим холодом. Под ногами хрустел снег. Мела метель по заснеженным улицам. Люди спешили, закутанные с ног до головы, в рукавицах, валенках и шарфах.

Народного контролера встретила на вокзале машина. Привезла в Кремль.

— Ну здравствуй! — Волчанов распахнул объятия своему замерзшему товарищу, когда тот зашел в сопровождении встречавшего его офицера в уже отремонтированный генеральский кабинет. — Заходи!

Обнялись, по спине друг друга похлопали.

— Давай, снимай шинель и будем чай пить. Я тебя сейчас отогрею! — говорил генерал Волчанов. — А может, по сто грамм с холода?

Добрынин радостно улыбнулся.

— Давай я чуть-чуть в шинели посижу, — попросил он.

— Ладно!

Уселись. Волчанов в свое кресло, а Добрынин на стул по другую сторону освобожденного от бумаг стола.

— Меркулов, чай сделай, пожалуйста! — обратился генерал ко все еще стоявшему в дверях офицеру. Меркулов ушел.

— Ну, Паша, молодец! — говорил Волчанов. — Просто молодец! Видишь: поехал ты, поработал — и сразу успех!.. Тут просили тебе передать премию, — генерал залез в верхний ящик стола, вытащил оттуда плотный конверт. — И еще, если хочешь, путевка есть бесплатная на Черное море, в Батумский санаторий. Не сейчас, конечно, на летний период. А?

Добрынин подумал чуток. Потом сказал:

— Да нет, не надо. Что я там на море делать буду?

— Ну не хочешь, и ладно, только смотри, не забудь себе что-нибудь на премию купить, а то я тебя знаю, — Волчанов хитровато улыбнулся. — Вот пальто тебе надо, да и вообще одежды купи — ведь к дочери поедешь, в Киев. Подарков купи каких-нибудь. Тут в Москве много такого, чего в других городах не купишь!

Офицер Меркулов принес чай на подносе. Сразу вспомнилось народному контролеру далекое прошлое, когда вот так же приносили чай в кабинет Тверина, и к Волчанову, когда тот еще старшим лейтенантом был.

— Ну иди, отдыхай! — генерал по-отечески выпроводил Меркулова из кабинета.

— Трудно было? — спросил он, глядя прямо в глаза Добрынину.

— Нет, — ответил Добрынин. — Не трудно.

— Ну вот, видишь, — генерал улыбнулся. — Теперь, должно быть, на отдых, на пенсию… да ты ее, пенсии, не бойся, я тебя, если надо будет, и с пенсии вызову! Есть такие дела, которые можно поручать только людям нашего поколения… Да, знаешь, тут я недавно медобследование специальное проходил в кремлевской больнице… Наша наука далеко ушла! Они мне по нескольким анализам и кардиограмме сказали точно день, месяц и год смерти. Я даже записал — интересно ведь. Двадцать третье апреля 1996 года, а! Видишь, сколько мне еще жить! Но я, конечно, хоть и верю в науку, но завещание уже составил. Мало ли что может случиться? Может, убьют…

Добрынин слушал своего старинного товарища и думал о том, как изменился Волчанов, как постарел. И совсем по-стариковски разговорчивым стал. Тоже вот о смерти заговорил — точь-в-точь такие же мысли и у Добрынина были и бывают. Видно, это с годами приходит. С годами приходит и со смертью уходит.

— А ты завещание составил? — поинтересовался генерал.

— Нет, — сказал Добрынин. — У меня-то ничего и нет, нечего завещать.

— Ну у меня тоже ничего такого нет, — Волчанов улыбнулся. — Я просто написал, чтобы похоронили меня с салютом рядом с матерью. Вот и все. Ну еще добавил, что личные вещи могут в музей передать…

Добрынин задумался и понял, что не такая уж бесполезная вещь — завещание.

— Слушай, Тимоха, надо, наверно, и мне написать, чтоб меня возле Маняши похоронили… Действительно надо.

— Ну чего торопиться, хотя конечно. Съезди в Киев, лотом вернешься, если захочешь. Может, тебя дочь у себя оставит. А если нет, мы тебе тут в Москве квартирку подыщем. Тогда напишешь свое завещание. А можешь в Киеве написать. Главное, это подписать его и заверить в нотариальной конторе.

Добрынин пригубил чаю — тот уже подостыл немного, но был приятно сладким.

— Паша, а может, ты хочешь на спецмедобследование? Чтобы знать, когда жизнь кончится? А? Я тебя могу устроить. Что там, час в больнице и через час после анализов — говорят день, месяц и год…

— Нет, — замотал головой Добрынин. — Не хочу.

— Что, тебе не интересно? — удивился Волчанов.

— Интересно, но не хочу.

— Ну ладно, — Волчанов взял в руку стакан, глотнул чаю.

Помолчали немного.

А за окном сыпался снег. Метель стихла, и снежинки падали прямо вниз, на землю.

Добрынин смотрел на них, смотрел в окно, за которым белым по белому слоился вниз снег. Вспоминал деревню Крошкино, пса Митьку вспоминал, с которым иногда сидел возле будки, несмотря на снегопад. Вспомнил, как в деревню замерзшего насмерть землемера привезли. Надо было этому землемеру отобранную у помещика землю отмеривать, но слишком много земли было, а еще мороз ударил. В общем, замерз землемер, не закончив дела. Снежинки, как дни, месяцы, годы, летели вниз, в прошлое, и их постоянное движение навевало на народного контролера какую-то особую сладковатую тоску.

— Пойдем на могилку к Тверину сходим, а? — предложил он Волчанову неожиданно.

— Пойдем, —.ответил Волчанов.

Генерал накинул шинель.

Вышли на Красную площадь, подошли к засыпанной снегом могиле под стеной.

Остановились. На могиле стояла маленькая березка. Толщиной, может быть, с собачий хвост и высотой не выше человеческого роста.

— Принялась она, — сказал Волчанов. — Я проверял…

Постояли с минуту молча.

— Ты знаешь, город Тверь переименовали, — сказал генерал. — Теперь город Калинин.

— Да? — удивился Добрынин.

— По просьбе жителей. Это ведь, помнишь, первая фамилия Тверина была — Калинин. Вот попросили разрешить переименовать. Верховный Совет утвердил.

Вернулись в кабинет Волчанова, в приземистое одноэтажное здание, прятавшееся от посторонних кремлевских глаз за синими пушистыми елками.

Выпили по сто грамм. Помянули Тверина, Ваплахова, Никифорова.

— Завтра у тебя поезд в Киев, в девять вечера, — говорил потом Волчанов уже согревшемуся и снявшему шинель Добрынину. — И номер в гостинице есть на твое имя. Я тебе тут напишу, гостиница «Октябрьская». Но тебя на вокзале наши украинские товарищи встретят, отвезут…

Добрынин слушал и кивал.

— Дочери мы уже сообщили о том, что приедешь. Она тебя вечером послезавтра ждать будет с мужем и детьми. Адрес вот, Русановская набережная, 24, кв. 53. Возьми все это, но если потеряешь, там тебе напомнят.

Добрынин сунул бумагу с адресами в карман пиджака. За окном уже стемнело, но все равно летел вниз беспрестанно мелкий белый снег. Летел и летел. И не было ему ни до кого дела.

Глава 50

Однажды утром, выбравшись из шалаша, Банов увидел белый чистый снег, покрывший землю, ветви елей, тропинку, уже давненько протоптанную, ведущую от его шалаша к шалашу Кремлевского Мечтателя и к костру.

Воздух был свеж. Морозец колол щеки.

Банов накинул шинель, еще одну шинель, которой укрывалась Клара с девочкой, поправил, подвернул. И вышел.

Старик, тоже в шинели, накинутой на плечи, сидел у слабого костра и внимательно следил за синеватым пламенем. Следил прищуренно, словно за ребенком, который вот-вот начнет проказничать.

— Доброе утро, — сказал, присаживаясь рядом, Банов. Старик вытащил из кармана пиджака пару конвертов, рассмотрел внимательно штемпеля, — Это вчерашние, — сказал он. — Тут вроде двенадцатое октября, а тут — двадцать первое…

И, положив конверты снова в карман пиджака, продолжил Эква-Пырись следить за костром, вороша его еловой веткой.

Какой-то хруст донесся со стороны, и Кремлевский Мечтатель, обернувшись довольно живо, уставился на склон ближнего холма.

— Гляди, гляди-ка, — вдруг обрадованно заговорил он, указывая туда рукой.

— Зайцы! Ей-богу, зайцы!

И старик поднялся на ноги и даже чуть наклонился, рассматривая увиденных зверей.

Банов тоже посмотрел туда, прищурился. Увидел наконец там какое-то движение.

— Играются! — сказал старик довольным голосом, словно радовался за этих зайцев. — Им сейчас раздолье, как детям. Знаете, как дети снег любят?

— Знаю, — кивнул Банов.

— Клара с девочкой спят еще?

— Спят.

— Проснутся — обязательно на прогулку пойдите! — строго посоветовал старик. — Очень полезно для легких. Должно быть, еще где-нибудь зайцев увидите. Женщины ведь животных любят…

Банов кивнул.

— Что-то Вася не идет, — сказал, снова присев у костра, Эква-Пырись. — А я уже проголодался…

Банов зачерпнул ладонью снег, растер руками и почувствовал его обжигающий и бодрящий холод. Подумал о грядущем Новом годе.

— Новый год скоро, — тут же, словно прочитав мысли Банова, произнес старик. — Вот ты что бы хотел в подарок?

Банов задумался.

— Ну, скажем, чего тебе тут не хватает? — наводил на правильную мысль старик замешкавшегося с ответом Банова.

— Бинокля, — ответил не очень уверенно бывший директор школы.

— Бинокль? — повторил старик и уже сам задумался. — Бинокль? Об этом надо, должно быть, военным написать. У них — бинокли. Ничего, напишу — пришлют… А как ты думаешь, что бы Клара хотела на Новый год получить?

Банов пожал плечами. Тут уж никакие мысли не приходили в его голову.

— Может быть, книжку какую-нибудь?

— Женщине — книжку? — старик посмотрел на Банова с едкой усмешкой. — Что ж это вы, Василий Васильич? Женщине надо что-то красивое! Платок, шаль… Напишука я в Оренбург. Знал я там когда-то одну старушку, которая удивительные платки из шерсти вязала. Оренбургские платки… Теплые-теплые…

«Платки? — подумал Банов. — Может быть. Может быть… А я бы ей все-таки книжку подарил какую-нибудь. Про борьбу и любовь…» Послышался тут издалека хруст веток. Потом звякнуло что-то.

Оглянулся в ту сторону старик. Улыбнулся.

— Ну вот и Вася идет, — сказал обрадованно. — Иди, Васильич, буди своих. Скажи, что завтрак остывает!..

Встал Банов и пошел не спеша к своему шалашу, где еще спали мирно и, должно быть, сны видели его любимый товарищ Клара и их дочка Валентина, для которой только-только наступила первая в ее жизни зима.

Глава 51

Саплухов приехал в Москву за день до торжественного заседания. К родителям не поехал, а остановился в гостинице «Пекин», в номере на десятом этаже с видом на башни Кремля.

Пообедав в ресторане гостиницы, он вернулся в свой номер и, усевшись за стол, стал перечитывать подготовленные в двух экземплярах тезисы будущей научной работы.

Улыбка то и дело появлялась на его красивом лице, когда представлял он себе удивление академика, когда тот узнает о настоящем авторе уже довольно известных народу произведений. А что скажет академик, когда поймет, что и текст нового гимна был написан тем же пернатым автором?

Саплухов мотнул головой в предвкушении завтрашнего разговора с Бахманом и перевел взгляд на тезисы.

В принципе, все было уже исправлено и подчищено на страницах, но старая боязнь пропуска запятых заставляла Саплухова еще и еще раз прочитывать предложения.

Наконец наступило бодрое красно-желтое ноябрьское утро.

Умывшись и побрившись, Костах Саплухов выглянул в окно на город, украшенный красными лозунгами и транспарантами. Настроение было праздничным.

Он надел свой лучший костюм, повязал пурпурный галстук на белую рубашку. Подобрал к ней запонки, такие, чтоб выглядели посолиднее.

Вытащил из портфеля приглашение и, положив его во внутренний карман пиджака, а в руку взяв папку с тезисами научной работы, вышел из номера.

Большой Кремлевский Дворец Съездов празднично жужжал тысячами и тысячами радостных людей. Шла регистрация приглашенных, и Саплухов встал в ту очередь к столику, которая показалась ему короче.

Минут через двадцать он уже вручал пригласительный билет сидевшей за столиком женщине.

Она переписала номер билета, потом раскрыла толстую тетрадь с длинными столбиками фамилий, отыскала его фамилию — благо располагались они в алфавитном порядке-и поставила напротив фамилии крестик.

Дворец Съездов постепенно заполнялся. А без четверти десять все места в огромном зале были уже заняты, и тысячи пар глаз в трепетном ожидании смотрели на пустую пока трибуну.

Вскоре Спасская башня разразилась десятикратным боем часов, и одновременно с этим в зале зазвучала барабанная дробь.

Тысячи голов обернулись и увидели двух курсантов-барабанщиков, шедших впереди других трех курсантов, один из которых, тот, что шагал посередине, гордо нес государственное знамя.

Проследив за знаменосцами, тысячи гостей, к своему удивлению, заметили на трибуне многочисленный президиум.

Саплухов сидел в пятнадцатом ряду. Лица членов президиума были ему хорошо видны, но незнакомы.

«Ну что ж, т подумал он. — Я все-таки наукой занимаюсь, а не политикой», — и тут же понял он неполноценность этой мысли и ощутил в себе стыд в связи с незнанием в лицо своего правительства.

Посмотрел по сторонам, пытаясь отыскать взглядом академика Бахмана, но не нашел. Подумал, что академики, должно быть, сидят отдельно, в другом ряду.

Слово взял член Политбюро секретарь ЦК Пазахов. Прозвучала длинная, полная восклицательных знаков и аплодисментов речь, посвященная годовщине Великого Октября.

Саплухов слушал внимательно. Слушал и смотрел на товарища Пазахова, который, как казалось ученому, был его двоюродным дядей.

После длительных аплодисментов товарищ Пазахов объявил о первом исполнении нового гимна СССР.

Шарканье тысяч ног взлетело к высокому потолку зала — тысячи людей поднялись с красных кресел и застыли, торжественно склонив головы.

Зазвучала музыка, и Саплухов почувствовал дрожь, пробиравшую его тело. И непонятна была причина этой дрожи: то ли торжественность момента, то ли что-то нервное, связанное с мыслями об авторе текста нового гимна.

Ты могучая, как медведь, — запел хор, появившийся позади президиума из-за поднявшегося вверх занавеса. — Ты надежная, как скала. Ты — душа миллионов звезд, Ты — вселенной колокола!

Саплухов снова ощутил дрожь в теле, и на этот раз она была куда сильнее. Нервно оглянулся на лица стоявших рядом участников заседания; Лица участников были предельно серьезны.

Саплухов вздохнул с облегчением.

А хор продолжал:

Все в тебе — и снега, и жар,

Кровь погибших и кровь живых.

Ты — целебных хвощей отвар,

Ты — предел мечтаний любых.

Оркестр заиграл проигрыш, должно быть, давая возможность хористам набрать полные легкие воздуха для следующего куплета.

Саплухов лихорадочно пытался вспомнить, о чем говорилось в третьей строфе этого стихотворения.

Ты и могучая, ты и народная, — мощно запел хор. — Социализма и правды полна, Будь же во веки веков свободная Наша советская страна!

Саплухов скривил губы — в стихотворении такой строфы не было.

«А! — внезапно вспомнил он письмо академика Бахмана. — Это та дописанная строфа… Он же писал, что дали стихотворение на доработку компетентному поэту Лебедеву-Кумачу! Только почему „ты и могучая, ты — инородная?“ Саплухов, размышляя, пожал плечами и тут же поймал на себе внимательный взгляд соседа слева.

Хорошо, что все уже садились и поднявшийся в зале шум отвлек внимание и этого соседа с проницательным взглядом, и самого ученого.

Через полтора часа Саплухов выходил из Дворца Съездов, получив причитавшиеся каждому участнику сувениры: блокнот с соответственной надписью, набор ручек и красный значок с цифрой «60».

Как только он вышел на прохладный воздух, к нему подошли трое и попросили следовать за ними.

Снова дрожь охватила ученого. В руке он сжимал так и не переданные академику тезисы. А кто-то проводил его вопросительным взглядом, должно быть думая, что стал свидетелем ареста шпиона.

Привели Саплухова к низенькому приземистому кирпичному зданьицу, спрятавшемуся за высокими голубыми кремлевскими елями. Зашли внутрь.

В кабинете Саплухова встретил седой серьезный генерал. Предложил присесть.

— Костах Вагилович, — заговорил он первым, — мы вас сюда позвали, чтобы сообщить вам приятную новость. Саплухов напрягся.

— Ваша научная деятельность закончена, поэтому можете оставить вон те научные записи, — генерал указал взглядом на дрожавшую в руках ученого папку, — вот здесь, на моем столе. Теперь вы дипломат…

Ученый широко открыл глаза. Ему показалось, что он бредит, что не прошел даром недавний запой и вот теперь это привело к звуковым и визуальным галлюцинациям.

— Да-да, — сказал седой генерал. — Завтра вы вылетаете на новое место службы… В государство Люксембург, — генерал подошел к висевшей на стене карте мира, порыскал по ней взглядом, но, видимо, не найдя там вышеназванного государства, перевел взгляд на Саплухова. — Есть такое государство в Центральной Европе. Тут вот, — генерал показал рукой на конверт большого размера, лежавший на столе, — ваши верительные грамоты. Вы теперь посол. С вами в самолете будут наши сотрудники, они вам объяснят сущность работы и будут помогать войти в курс дел.

Внезапно Саплухов вспомнил об оставленном в Доме творчества попугае, оставленном в комнате у Грибанина.

Писатель, конечно, обещал присмотреть за ним, но кто будет кормить Кузьму, когда писатель в запое?

— Так я не поеду обратно в Ялту? — вырвалось у Саплухова.

— Нет, — твердо сказал генерал.

— Там, понимаете, попугай…

— Не там, — оборвал Саплухова генерал. — Попугай уже два дня не там. Он, собственно, летел на одном самолете с вами и теперь находится в добрых и надежных руках. Не беспокойтесь.

— Где он? — переспросил удивленный Костах Саплухов, — Он в хорошем месте, в надежных руках, не надо о нем беспокоиться! — генерал улыбнулся, по-видимому, тронутый заботой ученого о попугае. — Я бы и сам хотел там оказаться, где ваш попугай сейчас!

— А что же мне теперь делать? — растерянно спросил Саплухов.

— Теперь? — генерал обошел разок вокруг стола, вернулся на свое место и придвинул к Саплухову пачку каких-то анкет и бумаг. — Вот здесь распишитесь, на каждом документе. Это все о неразглашении вашей научной и личной биографии, конечно, включая ваши мысли относительно попугая и его поэтических наклонностей. Вы, надеюсь, понимаете, что никто не должен об этом знать! Понимаете? Ведь нельзя, чтобы текст гимна такой великой страны, как СССР, был написан попугаем! Понимаете?

Саплухов кивнул. Достал одну ручку из только что полученного в Кремлевском Дворце Съездов сувенирного набора и стал расписываться на многочисленных, лежавших перед ним стопочкой, документах.

Глава 52

Зимний Киев оказался намного красивее зимней Москвы. Легкий, едва заметный морозец удерживал снег от таяния. Ветра не было. Светило солнце, заставляя искриться плотно уложенные миллиарды снежинок. Бегали дети, догоняли друг друга, бросали снежками и попадали порой в прохожих. Прохожие не обижались и шли дальше.

Киевские улицы были поуже московских, и, может быть, поэтому казалось, что на них больше жизни, больше движения, несмотря на холодное время года.

Уже поселившись в гостинице в большом одноместном номере на пятом этаже, вышел Добрынин просто прогуляться по этому старинному городу, в котором ни разу прежде не бывал.

Время шло к одиннадцати.

С улицы, на которую вышел народный контролер, была видна высоченная колокольня с позолоченным куполом.

Дети сразу заметили этого странного старика в военной шинели. Один мальчонка запустил в него снежком, но его же друзья вступились за неизвестного им прохожего, повалили мальчонку и стали катать его по снегу, награждая тумаками.

— Ну что вы, мальчики! — остановил их Добрынин. — Зачем? Не надо!

— Дядя, а вы военный? — спросил один из них. — Вы в войне воевали?

Добрынин подумал. Потом ответил:

— Не военный, но в войне воевал, — и сам улыбнулся детскости этой фразы.

Пошел дальше, вниз по улице, прочь от колокольни. По дороге вспомнил, что Волчанов ему сказал насчет покупки одежды.

Конверт с деньгами был при нем.

«Ладно, — решил народный контролер. — Может, в самом деле что-нибудь куплю».

По заснеженной дороге медленно проезжали троллейбусы, выкрашенные в голубой цвет, но время было рабочее, и должно быть, поэтому в каждом троллейбусе сидело только по два-три пассажира.

«Надо будет прокатиться потом», — подумал Добрынин.

— Когда улица спустилась в самый низ, увидел Добрынин перед собой большую заснеженную клумбу посреди округлившейся вдруг дороги. По центру клумбы стоял высокий пропагандистский постамент с надписью «Киев — столица Советской Украины». Одна улица шла налево от клумбы, а вторая — вроде и не улица, а просто дорога — уходила направо и спускалась куда-то за невидимый холм.

Добрынин повернул налево.

На первом же доме прочитал название улицы — «Крещатик».

Как раз проезжал он здесь на машине утром, когда встретивший его товарищ отвозил его с вокзала в гостиницу.

Под вторым домом, на первом этаже которого была большая пивная с нарисованными на окнах красными раками, упорно трудился молодой дворник, соскребая железной лопатой снег со ступенек.

Пройдя дальше, остановился Добрынин у газетного киоска. Просмотрел названия газет. Кроме знакомых «Правды» и «Известий» увидел что-то новенькое. Вспомнил, что в четвертой книге «Рассказов про Ленина» последний рассказ еще не прочитал.

«Надо обязательно дочитать книгу, — подумал. — А потом все четыре книги внукам отдам!» Так, гуляя по пустынному, почти безлюдному Креща-тику, оказался народный контролер у большого магазина «Одежда». Зашел.

Тут же молоденькая продавщица встретила его в дверях.

— Чем могу помочь? — спросила ласковым голосом. — Вам какой отдел нужен?

Сначала смутившись от неожиданности магазинного гостеприимства, Добрынин быстро взял себя в руки и ответил:

— Мне бы пальто зимнее…

— Пойдемте, — сказала, улыбнувшись, девушка и повела его на второй этаж.

— Какой у вас размер? — спросила, остановившись у рядов висевших на вешалках различных пальто.

Добрынин пожал плечами.

— Пятьдесят второй, — сообщила девушка с той же милой улыбкой на личике, усыпанном веснушками, однако не очень заметными сейчас из-за зимы.

— Вот сюда давайте подойдем! — пригласила она покупателя. — Выбирайте!

Добрынин увидел перед собой несколько пальто. Смутился снова. Но потом твердо себе сказал: «Выбирай!» — и стал трогать пальто руками, рассматривая ткань и цвет. Наконец снял с вешалки одно драповое темно-зеленое с теплым цигейковым воротником.

— У вас очень хороший вкус,. — сказала девушка. — Пойдемте в примерочную.

Уже в этой самой примерочной Добрынин, закрывшись занавеской, сбросил шинель и одел темно-зеленое драповое пальто. Посмотрел на себя в зеркало и глазам не поверил — такой солидный у него сразу вид стал. Прямо как у Героя Советского Союза.

— Ну как? — долетел из-за занавески девичий голос. Добрынин сдвинул занавеску и показался девушке.

— Повернитесь, пожалуйста, — попросила она. Добрынин повернулся.

— Отлично! — сказала девушка. — Просто как на вас сшито! Будете покупать?

Добрынин кивнул и тут же немного испуганно спросил:

— А сколько стоит?

— Сорок два рубля семьдесят копеек.

Не снимая пальто, а только расстегнув пуговицы, достал Добрынин из кармана пиджака конверт с деньгами и, заглядывая в него, сказал:

— Я только посмотрю: хватит или нет!

Девушка тоже бросила взгляд на раскрытый конверт и тут же заулыбалась.

— Конечно хватит, что вы! — сказала она. Подошли к кассе. Добрынин заплатил, ив конверте осталось еще много денег.

— Вам завернуть покупку? — спросила девушка. .

— А можно я в нем пойду? — спросил народный контролер.

— Конечно, это же ваше пальто. Давайте я только ярлык срежу.

И она отвела его к стойке, на которой лежали ножницы, привязанные к чемуто веревочкой. Отрезала ярлык. Потом вдруг вскинула глаза на покупателя.

— Вы же шинель в примерочной забыли! — сказала: — Я вам сейчас ее заверну, чтобы удобней нести было. Подождите здесь!

Минуты через полторы-две она принесла упакованную в бумагу и перевязанную бечевкой шинель. Проводила Добрынина до выхода и пожелала ему доброго дня.

На улице Добрынин остановился. Настроение у него было странное. Он думал об удивительном гостеприимстве Киева, он начинал понимать, почему его дочь перебралась в этот уютный доброжелательный город.

А время приближалось к обеду, и решил Добрынин вернуться в гостиницу, ведь там же, на пятом этаже, через две двери от его номера был буфет.

Поднялся наверх тем же путем. И тех же мальчишек увидел. Они вчетвером сидели на тротуаре и чинили санки.

Добрынин подошел, посмотрел, в чем дело. Потом легко взял и вправил обратно в паз выскочившее железное боковое ребро санок.

— Спасибо, дядя! — сказал мальчик постарше.

— Ну а кто из вас военным хочет стать? — спросил народный контролер.

— Я! — ответил самый младший, тот, что часом раньше в Добрынина снежком запустил.

— А вы кем хотите стать? — спросил Добрынин остальных.

— Я пожарником. —А я,-сталеваром.

— Ясно, — Добрынин улыбнулся, потом повернулся к самому младшему, который военным хотел стать. — Как тебя зовут?

— Митя.

— Ну, Митя, вот тебе шинель, вырастешь — будешь носить!

* * *

В гостинице Добрынин перекусил, выпил чаю с теплым мягким бубликом. Отдохнул полчаса в номере, потом стал собираться. Достал адрес дочери, проверил вещмешок: все четыре книги «Рассказов про Ленина» были на месте.

Вышел на улицу.

— Извините, — обратился он к проходившей мимо женщине-милиционеру. — Вы не скажете, как отсюда вот сюда доехать? — и показал ей бумажку с адресом.

— Русановская набережная? — прочитала женщина в синей шинели. — Пойдемте!

Она отвела его на соседнюю улицу, с которой была видна колокольня. Потом дальше, мимо старинного двухэтажного дворца. Остановились на площадке на краю горы. Внизу лежал замерзший Днепр, а за ним ровной шеренгой стояли высотные белые дома.

— Вот она, Русановская набережная, — сказала женщина. — Если вон туда направо пойти, выйдете к станции метро. Три остановки до «Левобережной», а там пешком или на автобусе. А можете по льду, если не боитесь.

— А как на лед спуститься? — спросил Добрынин.

— Вот туда налево парком пройдете, а там дорожка вниз. Только осторожнее, а то скользко сейчас!

— Спасибо!

— А вы из какого города? — поинтересовалась женщина-милиционер.

Добрынин развел руками, пока искал ответ на вопрос. Потом сказал:

— Сейчас из Москвы, а вообще всю жизнь в разных местах, куда посылали… А дочь моя здесь живет.

— А-а, ну счастливо! — напутствовала женщина.

Спускаясь к Днепру, Добрынин два раза поскользнулся и один раз чуть не потерял вещьмешок, покатившийся вниз по частично обледенелой тропке. Но потом народный контролер вещмешок достал и дальше шел вниз уже осторожнее, проверяя каждый свой шаг и хватаясь за ветки голых зимних деревьев, густо разросшихся на склонах.

Остановился уже на берегу Днепра. Отдышался.

Перед ним снежной равниной простирались замерзшие просторы великой реки. А дальше, на горизонте, вставала серая из-за деревьев полоска острова, и из-за нее уже выглядывали некоторые дома Русановской набережной.

У самого берега лед был синеватым и истоптанным сотнями следов, разбивавшихся далее на несколько тропинок.

Добрынин поправил на себе новое темно-зеленое пальто, забросил еще раз вещмешок за плечо и пошел.

Под ногами похрустывал лед. Слева и справа виднелись окаменело сидевшие на своих стульчиках-ящичках рыбаки, все толстые из-за одетых двойных или тройных ватников.

Светило солнце, уже поднявшееся на самый верх морозного неба.

И приятная тишина, в которой только собственные шаги были слышны Добрынину, радовала слух.

То и дело оглядываясь назад, Добрынин замечал, как отдаляется только что покинутый берег.

Синяя ледяная тропинка виляла то вправо, то влево, словно обходила она какие-то опасные места.

По дороге вспомнил Добрынин, как спас его урку-емец от смерти на далеком Севере. Вспомнил двух вмерзших в лед контролеров. Подумал, что, должно быть, до сих пор они там, во льду лежат.

Но все эти воспоминания и мысли никакого испуга не вызвали.

Приближался остров. И дома Русановской набережной спрятались за неожиданно выросшими перед Добрыниным голыми зимними деревьями.

Остров оказался не тонкой полоской земли. Пришлось ему минут пятнадцать идти по снегу, довольно глубокому, проваливаясь и набирая снега в ботинки.

Наконец перед ним выросли уже знакомые многоэтажные дома. А между ним и домами лежала вторая часть реки, лед, покрытый синими венами рыбачьих тропинок. И рыбаков на льду виднелось множество, а в некоторых местах сидели они кучно, как иногда сидят на снегу воробьи, подбирая брошенные сердобольными старушками крошки. Снова захрустел лед под ногами народного контролера. Снова завиляла синяя тропинка.

Дойдя до середины, решил Добрынин отойти чуть в сторону, к одиноко сидевшему рыбаку. Захотелось на выловленную рыбку посмотреть — любопытство разобрало, ведь не видел он никогда так много людей на льду.

До этого парня в ватнике и ушанке, державшего в рукавицах маленькую удочку, было метров десять. Добрынин сошел с подтаявшей ледяной тропинки, сделал несколько шагов и вдруг почувствовал, как заколыхалось что-то под ногами. Остановился, испуганно вокруг посмотрел. Увидел, что и парень встрепенулся и поднялся со своего стульчика-ящика.

И тут услышал Добрынин тяжелый треск, и на его глазах часть ледяного покрова реки, что под парнем была, как бы осела, а потом парень этот, потеряв равновесие, развел руки в стороны, удочку выронил и вместе с краем льдины пошел под лед. Погружался он медленно, и на его лице было больше удивления, чем страха. Когда уже из полыньи виднелись только его руки и голова в шапке-ушанке, над льдом прозвучал дикий, полный ужаса крик, и сидевшие недалеко рыбаки вскочили на ноги.

Добрынин, сперва ощутивший некую оцепенелость, быстро сбросил на лед вещмешок и пальто и стал потихоньку маленькими шажками приближаться к полынье. Потом лег и пополз.

Парень все еще бултыхался и кричал, но крик его был негромким и бессвязным.

— Держись! — крикнул ему Добрынин, подползая к краю и протягивая вперед руку. — Сюда плыви, слышишь!

Казалось, парень пришел немного в себя. Он кивнул народному контролеру и стал толкать свое тяжелое в промокшей одежде тело туда, куда звала его спасительная рука. Но множество ледяной крошки, плававшей в полынье, мешало парню, и он, казалось, перестал бороться за свою жизнь.

— Давай сюда, слышишь! —заорал на него Добрынин, лежавший грудью на самом краю льда. — Мать твою, слышишь ты или нет!

Окрик подействовал, и парень снова рванулся к народному контролеру, схватился за его руку, но не удержал. Выпустил. Снова рванулся.

Теперь он уже крепко повис на руке Добрынина, и народный контролер стал медленно отползать назад, чтобы осторожно вытащить рыбака. Но край льда крошился, как только парень хватался за него руками, чтобы вытолкнуться из воды.

— Боком, боком давай! — говорил Добрынин. — Попробуй ногу закинуть сначала.

С ногой получилось, и уже через несколько минут парень выбрался на лед, синий от холода, дрожащий.

— Давай, отползай туда, к пальто! — показал ему уставший уже Добрынин.

И сам тоже стал отползать подальше от края льдины.

Наконец оба они оказались у лежавших на льду вещмешка и темно-зеленого пальто.

Сам Добрынин уже чувствовал дрожь в теле, чувствовал холод. Но, схватив пальто одной рукой, пододвинул его к парню.

— Набрось, слышишь! — сказал ему.

Парень набросил.

И вдруг над ними раздался металлический свист, и что-то острое и горячее вошло в грудь Добрынина. В глазах у него вдруг возник туман, потом все потемнело. Он дрожащей рукой схватился за грудь и ощутил на ладони липкость крови.

— Господи… — прошептали землянисто-синие губы.

— Что с вами? — прозвучал из темноты дрожащий голос парня.

«Неужели нашла! — обрадованно думала пуля, запыхавшаяся, чувствующая вокруг себя замедлившееся течение теплой крови. —Нашла! Наконец-то герой!..» — Что с вами? — спрашивал из холодной темноты спасенный Добрыниным парень.

Потом его же голос, набравшись силы, закричал: «На помощь! Сюда!» Рука Добрынина поднялась, словно о чем-то просила. Потом снова упала. Он лежал на снегу, запрокинув голову, но неба не видел.

Парень стал суетиться. Подполз, поднял народного контролера и положил его голову на свои мокрые продрогшие колени.

— Слушай… Там в вещмешке… четвертая книга «Рассказов про Ленина»… Я хотел дочитать… один только рассказ остался… чтобы уже дочитать и умереть… Прочитай, а?..

А люди уже бежали к этому месту, бежали рыбаки, оставив свои удочки и проруби. Спешили.

Парень дотянулся до вещмешка, вытащил книги, нашел четвертую книжку «Рассказов про Ленина».

— Да он же в крови! — крикнул первый добежавший до них рыбак. — Надо милицию и скорую вызвать. Слышите! — он обернулся к другим приближавшимся. — Кто-нибудь пусть на набережную бежит, к телефону. «Скорую» . и милицию!

Кто-то побежал.

Парень замерзшими пальцами переворачивал страницы книги и никак не мог с ними совладать. Пальцы не чувствовали страниц, словно и не его это были пальцы.

— Нашел? — слабым шепотом спросил Добрынин. В груди у него было горячо до боли, но он из последних сил сдерживал стон.

— С-с-сейчас, с-с-сейчас, — бубнил дрожащим голосом парень.

— Что ты делаешь? Дурень! — закричал кто-то на парня. — Его на берег нести надо, уже пошли за скорой!

Добрынин, услышав эти слова, приподнял голову. Вдохнул воздуха так, что снова поток горячей боли, возникшей в груди, хлынул вниз в живот и тоже вверх, к голове.

— Я умираю, — чуть громче сказал народный контролер, не видя ничего вокруг, кроме сумерек, в которых скользили неясные силуэты. — Пусть прочитает! Последний рассказ остался! Слышите!

Мужик, кричавший на парня, промолчал. Парень наконец отыскал в конце книги последний рассказ.

— Н-н-нашел… — сказал он.

— Читай! — попросил Добрынин, снова опустив голову на мокрые колени парня.

— «Тревожная ночь», — прочитал парень название.

И продолжил:

«Дождливой м-майской ночью на Кировском телеграфе дежурил молодой доставщик Иван Кушнеяров. Из телеграфного аппарата тянулась бесконечная лента слов и предложений, сообщений и поздравлений с днем рождения, но все это были обычные телеграммы, которые утренние доставщики разнесут по адресам. Кушнеяров каждую минуту подходил, наклонялся над лентой, проверял сообщения, и вдруг увидел он, как мелькнуло на ленте слово „СРОЧНАЯ“. И тут же схватил он эту ленту в руки, прочел телеграмму: „Срочная. Осиновый тупик, 8, кв. 4, Марии Ивановне Айзенштадт. Родился мальчик 3 килограмма 235 грамм. Вера чувствует себя хорошо. Павел“. А за окном телеграфа шел дождь, было темно и безлюдно. Недавно било три часа ночи…

Собравшиеся вокруг промокшего парня и лежавшего раненого старика рыбаки опустились на корточки и внимательно слушали рассказ.

Парень старался читать четко, и даже голос его перестал дрожать.

— …Наклеив ленточку слов на бланк телеграммы, накинув на плечи плащболонью, вышел Кушнеяров на улицу. Дул тяжелый ветер, и из-за темных свинцовых туч время от времени проглядывала луна. Свой район Кушнеяров знал хорошо. До Осинового тупика было от телеграфа минут пятнадцать ходу. Поправив капюшон болоньи, поспешил Кушнеяров по безлюдной улице Кирова, мимо темных спящих пятиэтажных домов, по лужам. Свернул на переулок Металлистов. До Осинового тупика оставалось метров пятьсот. Но вдруг услышал Кушнеяров звон разбитого стекла. Остановился. Осмотрелся по сторонам. Что-то происходило у магазина «Культтовары», у того самого магазина, где собирался Кушнеяров купить в скором времени пишущую машинку, чтобы потом уже не писать письма от руки, а печатать их ровненькими телеграфными буквами. Зажав телеграмму в руке, Иван Кушнеяров побежал к магазину. Добежал, остановился за росшими рядом деревьями. Присмотрелся и увидел две фигуры, суетившиеся перед разбитой витриной магазина… «Стойте! Что вы делаете!» — не выдержал и крикнул им он, выйдя из-за деревьев. Двое в темных плащах остановились, замерли, испуганно вглядываясь в темноту, увидели вышедшего из-за деревьев парня. «Чего тебе? — грубо окрикнул Кушнеярова один из них. — Иди своей дорогой, куда шел!» Но Кушнеяров понял, что перед ним преступники, и бесстрашно пошел прямо на них. «Как вам не стыдно! — говорил он им, приближаясь. — Это же наше, народное добро!» Преступники грязно выругались и достали из карманов ножи. Бросились на Кушнеярова, ударили его ножами несколько раз и побежали прочь, так и не ограбив магазин. Когда Кушнеяров пришел в себя, было уже около четырех часов утра. По-прежнему лил дождь. Чувствуя слабость в теле и боль в плече и в груди, Кушнеяров тем не менее вспомнил о телеграмме. Его слабые пальцы еще сжимали ее. И приподнявшись, держась одной рукой за рану в груди и то и дело приседая от приступов боли, пошел все-таки молодой доставщик в Осиновый тупик. Дошел до дома номер восемь. Теперь предстояло подняться на второй этаж. Нелегко далась ему лестница, на которой оставил он пятна крови, капавшей из его ран. Дотянулся рукой до звонка, надавил на красную кнопочку и, услышав по другую сторону двери звон, опустился на коврик, лежавший под дверью. И тут сознание покинуло его. Бухгалтер треста столовых Кировского района Мария Ивановна Айзенштадт, разбуженная звонком, открыла двери и увидела на лестничной площадке молодого парня в крови, без сознания с зажатой в руке телеграммой. Прочитала она телеграмму, поняла, что ради доставки этой телеграммы пошел к ней ночью этот парень. Втащила она его в квартиру — вспомнила, как во время войны была фронтовой санитаркой. Обмыла, перебинтовала раны и уложила в кровать. Восемь долгих дней и ночей не отходила от него Мария Ивановна, взяв на работе отпуск за свой счет. Выходила его, на ноги поставила. И с тех пор уже много лет дружат они. Мария Ивановна уже давно на пенсии, а Иван Кушнеяров теперь — начальник Кировского телеграфа, кавалер ордена Ленина, депутат районного Совета народных депутатов».

Парень, дочитав последнее предложение, закрыл книгу и как-то недоуменно посмотрел на ее обложку, на название — «Рассказы про Ленина».

А жизнь вместе с теплом уходила из Добрынина. Кровь густела, остывая, налипала на застрявшую в груди пулю. Где-то рядом звучала, разрывала воздух сирена скорой помощи.

— Ну как он? — спросил один из стоявших вокруг мужиков.

Парень наклонился над белым безжизненным лицом Добрынина с застывшей, словно примерзшей к лицу улыбкой.

— Умер… — сказал парень и, сняв голову старика с колен, отполз.

Ледяная корка посыпалась с его промерзшей насквозь одежды.

Глава 53

Солнечным зимним утром стоял у Кремлевской стены генерал-лейтенант Волчанов. Стоял рядом с покрытой снегом могилой Тверина. Стоял и смотрел на выбитую ломами в мерзлой земле ямку, над которой больше трех часов трудились солдаты. Солдаты тоже стояли неподалеку, курили, негромко переговаривались.

Время приближалось к полудню.

Волчанов, не обращая внимания на холод, смотрел усталым взглядом на выбитую в земле ямку и думал. Казалось, вся суета, предшествовавшая этому дню, осталась уже позади. Тело Добрынина привезли в Москву два дня назад и сразу же кремировали. Останки его жены Маняши, которые по распоряжению Волчанова выкопали на деревенском кладбище села Крошкино, кремировали в областном центре, а урну в Москву доставили только вчера вечером. Урна была некрасивая и скорее напоминала дешевую глиняную вазу. Пришлось специально посылать одного офицера в Первый Московский крематорий, чтобы выбрал он урну поприличнее. С саженцем березки проблем не было. Его привезли вчера утром, и сейчас этот завернутый в бумагу саженец лежал под ближней елкой.

Волчанову вдруг стало жарко, и он расстегнул длинную генеральскую шинель. Посмотрел на часы, потом вокруг. Черный «ЗИЛ» медленно выехал на Красную площадь и стал приближаться.

Остановился рядом с генералом.

Из машины вылез широколицый статный полковник-заместитель Волчанова Аплохов.

— Ну? — спросил Волчанов. — Докладывай!

— Все готово, товарищ генерал-лейтенант, — спокойно, без надрыва, сообщил полковник. — Тут в машине. Я приказал им оба праха в одну урну пересыпать…

Волчанов поморщился.

— Зачем? — спросил.

— Да у них там позорище, а не урны. Волчанов кивнул.

«Позорище, позорище! — думал он. — Позорище — это то, что придумали людей после смерти сжигать!» — Покажи! — приказал он полковнику Аплохову. Тот залез в машину и вытащил оттуда небольшого размера темно-синий куб.

— Мрамор?

— Ложный мрамор, товарищ генерал-лейтенант. Волчанов хмыкнул. Перевел взгляд на ямку, словно примеривая, поместится ли этот ложномраморный куб с прахом двух людей. Показалось, что мелковата ямка.

— Подойдите сюда! — позвал генерал куривших в стороне солдат. — И ломики не забудьте! Еще углубить надо.

Солдаты без особого рвения застучали ломами о дно ямки. Зазвенела, рассыпаясь на осколки, промерзлая земля, которую тут же один солдат собирал лопатой-скребком и ссыпал в холмик рядом с могилой Тверина.

Спасская башня задрожала от двенадцатисильного боя часов. И воздух задрожал тоже. Волчанов оглянулся, увидел стоявшего невдалеке молодого мужчину, который, казалось, проявлял интерес к этим негромким кремлевским похоронам. Генерал задержал на нем взгляд. Вспомнил о последнем разговоре с Добрыниным. Подумал об этой странной ржавой пуле, которой неизвестный пока враг убил народного контролера. Задумался о десятках похожих случаев, когда даже и пули не находили.

— Может, хватит? — дерзко прозвучал полуриторический вопрос одного из солдат.

Генерал резко обернулся. Хотел было сразу этого солдата на внутрикремлевскую «губу» отправить, но потом вспомнил, что это сын секретаря ЦК Урлухова. Промолчал. Подошел, осмотрел ямку.

— Возьми урну и померяй! — приказал он Урлухову-младшему.

Тот подошел, переставил темно-синюю урну на дно ямки. Крышка уриы оказалась вровень с землей — Волчанов это заметил и недовольно покачал головой.

— Товарищ генерал, — слева прозвучал голос полковника Аплохова. — В час пятнадцать совещание у первого…

Волчанов скривил губы. С горечью подумал, что скоро этот Аплохов займет его место.

— А как же, товарищ генерал, березку поверх урны садить? — спросил, все еще наклоняясь над ямкой, Урлухов-младший. — Корни ж некуда сунуть?

Волчанов вздохнул. Снова задумался, но мысли шли каким-то неорганизованным потоком, и следить за ними было делом утомительным.

Оглянулся Волчанов на своего заместителя — думал совета спросить, но как только увидел, что Аплохов без отрыва на свои часы смотрит — сразу желание с ним разговаривать пропало.

«Надо березку посадить! — сказала Волчанову твердая и решительная мысль. — Это главное! Он же русским был».

И снова покосился Волчанов на полковника, на его широкое со слегка приплюснутым носом лицо.

— Ладно, — негромко проговорил генерал. — Урлухов!

— Слушаю, товарищ генерал-лейтенант, — солдат стал по стойке «смирно».

— Высыпь прах в ямку, перемешай с землей и посади березку!

— Слушаюсь!

Когда солдат, присев на корточки, высыпал в ямку прах, Волчанов подошел, заглянул вниз, на дно. Увидел этот серый человеческий пепел, маленькую кучку пепла — все то, что осталось от двух человек. Тяжело стало на сердце. Что-то в груди кольнуло.

Отшатнулся.

С двух метров смотрел, как садили солдаты березку в раздробленную ледяную землю.

— Разрешите доложить! — возник перед ним рядовой Урлухов. — Ваше приказание выполнено. Разрешите идти?

— Идите! — сказал Волчанов.

Сейчас ему хотелось остаться возле могилы друга одному.

Солдаты ушли.

Полковник, исполняя приказ начальника, поехал на «ЗИЛе» в Кремль готовить документы для совещания. Рядом никого не было, и генерал, подхватив полы шинели, опустился у только что посаженной березки на корточки. Посмотрел на стоявшую рядом березку, что росла на могиле Тверина. Та березкабыла раза в два выше посаженного в этот день саженца, — Ну вот, Паша, — прошептал Волчанов. — Теперь ты тут, рядом… Совсем рядом…

Человеческая тень легла вдруг на снег рядом с генералом, и он, не поднимаясь с корточек, обернулся.

Позади стоял тот же молодой мужчина в черном пальто и в пыжиковой шапке. В руках у него был букет красных гвоздик.

Волчанов посчитал цветы — их было четыре.

«Значит, не случайно сюда пришел», — решил он.

— Вы его знали? — спросил, поднимаясь и застегивая шинель, генерал. Мужчина кивнул.

— Я — его сын, — негромко проговорил он после недолгой паузы.

Волчанов внимательно заглянул этому человеку в лицо. Но никакого внешнего сходства не заметил.

Мужчина тем временем положил букет цветов под посаженную минут двадцать назад березку.

— Сын? — переспросил генерал.

— Григорий, — сказал мужчина и протянул руку для знакомства.

Что-то отдалось эхом в памяти Волчанова. Он пожал руку.

— Генерал Волчанов, — произнес нечетко, все думаяо прошлом. И вдруг словно огромные буквы возникли перед глазами — память выписывала страницы прошлого.

— Марии Игнатьевны сын? — спросил Волчанов. Мужчина кивнул.

Некоторое время они стояли молча над могилой.

— А почему без музыки? — спросил Григорий. — И так как-то без людей?

— Знаешь, Гриша, — Волчанов говорил медленно, подыскивая мягкие объяснительные слова. — Это ведь нельзя было… Я для него, как для друга. Можно сказать неофициально и без разрешения. Он ведь даже не член партии был, хотя большего коммуниста я, пожалуй, и не видел в жизни… Тайком похоронили…

— и Волчанов вздохнул тяжело и огорченно покачал головой. В глазах у него сверкнули слезы.

— Товарищ Волчанов, — заговорил Григорий. — Можно вас об одном попросить?

— Что?

— Я могу справку получить, что он мой отец?

Волчанов внимательно, проникновенно посмотрел Григорию в глаза.

— Гордишься? — спросил с едва прочитываемой в краешках губ доброй улыбкой.

— Горжусь, — признался Григорий.

— Хорошо. Приходи завтра к двенадцати. Скажешь постовому, что к генералу Волчанову, — проведут…

Еще немного постояли молча над могилой.

Потом Волчанов глянул на часы и недовольно скривил губы.

— Ну, до завтра, — повернувшись, сказал он Григорию. — На совещание надо идти!..

— До свидания!

Волчанов пошел к воротам, а Григорий смотрел ему вслед. Взгляд его был каким-то заиндевевшим. Руки даже в кожаных, подбитых мехом перчатках мерзли. Мохеровый шарф не спасал шею от укусов мороза.

Подождав, пока генерал Волчанов скрылся в воротах, Григорий бросил еще один быстрый взгляд на могилу Добрынина и быстро зашагал прочь.

Поднявшийся ветерок пересыпал снежную крошку по черной булыжной пустыне Красной площади.

Глава 54

В темно-синем драповом пальто с черным цигейковым воротником, по снегу, хрустящему под ногами, Павел Александрович Добрынин шел не спеша. А по бокам, перебрасываясь недоброжелательными взглядами, семенили двое: один в черном костюме с красным галстуком, второй в старомодных обносках цвета хаки. Но оба были слишком легко одеты для подкремлевской зимы.

Вокруг, на белых заснеженных холмах зеленели елки и ели. Снегири перелетали с одного дерева на другое, мелькая красными грудками.

— Товарищ Добрынин, — говорил суетливой скороговоркой шедший слева, тот, что был в костюме, — пойдемте со мной! Советский рай — замечательное место! Встретитесь с женой, с друзьями, с коллегами. Они все там. Это почти санаторий! Трехразовое питание, кинозал, собрания и лекции, массаж, сауна… Постоянная связь с верхом. Пойдемте, не слушайте вы этого небожителя. Все, что он говорит, — чуждо советскому человеку — и живому, и мертвому… А вы же атеист!..

— Павел Александрович, — горячечно вступал в разговор «небожитель». — Вы же лучше других, вы заслуживаете, чтобы попасть в настоящий Рай. Вы будете первым советским человеком, попавшим туда! Это же честь, и вы ее заслуживаете! Зачем вам этот холодный Советский Рай, где все так же, как и при жизни в Советской стране?! А у нас там вечная весна, цветы, фрукты круглый год…

Казалось, что Добрынин не слушает их. Он шел, глядя вперед. Взгляд его терялся в бесконечных снежных линиях холмов.

Впереди показался поднимавшийся над деревьями дымок. Добрынин, заметив его, оживился.

Минут через пять приблизились они к этому дымку. Поднялись на невысокий холмик, и с его вершины открылась им замечательная по красоте и смыслу картинка.

Возле шалашика у костра сидел знакомый лицом пожилой лысоватый человек в бежевом костюме с жилеткой и в накинутой поверх костюма шинели. Перед ним в круге черной оттаявшей земли горел, потрескивая, костер. .

Человек этот, увидев проходившую мимо троицу, улыбнулся и приветливо помахал рукой.

Добрынин почувствовал вдруг холод и посмотрел на костер, словно хотел хотя бы взгляд свой отогреть.

И увидел у самого пламени яркую сине-зеленую птицу. Тоже где-то раньше виденную.

«Попугай!» — вспомнил Добрынин ее название.

И промелькнула в памяти земного прошлого картинка из тыловой жизни: попугай, читающий рабочим оборонного завода стихи про Родину.

— У нас таких птиц в Раю множество, — заметив интерес Добрынина к попугаю, сказал «небожитель». — На каждой ветке сидят!

— У нас тоже есть! — твердо заявил представитель Советского Рая.

Когда троица скрылась за ближним холмом, лысоватый хозяин шалашика обернулся и махнул кому-то невидимому рукой. Из-за ели вышел пожилой, лет шестидесяти мужчина в сшитом из старой шинели пальто и с коричневым портфелем в руках. Он, пригнувшись немного, зорко посмотрел по сторонам и, удостоверившись, что вокруг никого нет, приблизился к костру и уселся рядом с хозяином шалашика.

— Скоро обед принесут, товарищ Банов! — сказал лысоватый. — Проголодались небось, а?

Банов кивнул и пододвинулся поближе к костру.

Птица глянула на него одним глазом.

Минут через пятнадцать из-за елей вышел солдат с трехэтажным судком. Принес обед.

— Ну что, Вася, — заговорил с ним товарищ Банов. — Получилось?

Солдат улыбнулся, полез рукой за пазуху и вытащил оттуда несколько номеров газеты «Правда».

Банов и хозяин шалашика обрадованно переглянулись.

— Молодец, товарищ солдат, отличный молодец! — проговорил, немного картавя, старичок. — Никто не заметил? Хвоста не было?

— Никак нет!

— Вот! — лысоватый поднял правую руку вверх. — Конспирация — наука чрезвычайно важная!

А Добрынин, сопровождаемый двумя ангелами, беспрестанно хвалившими каждый свой рай, шел дальше и с большим удовольствием слушал хруст снега под ногами, чем непонятные или же понятные, но подозрительные рассказы.

Светило солнце. Мелькали перед глазами снегири. И, громко каркая, пролетела над ними большущая ворона. Даже ангелы замолкли, увидев ее. Долго смотрели ей вслед и молчали — интересно, о чем это они думали, глядя на птицу?

Впереди показался какой-то человек, шагавший навстречу. Молодой парень в старой красноармейской форме, какую носили солдаты во времена добрынинского детства и отрочества.

Поровнявшись с троицей, этот парень остановился.

— Я так до Москвы дойду? — спросил он, показывая рукой в сторону, откуда они шли.

Добрынин пристально разглядывал лицо парня, показавшееся ему знакомым. Сам он, конечно, удивлялся: что это за день такой, что все лица и даже сине-зеленая птица — все знакомым кажется?

— Тебя как зовут? — спросил парня Добрынин.

— Красноармеец Сергуньков, — ответил тот и тут же свой вопрос повторил, тыкая рукой куда-то за спину Добрынина. — Я до Москвы так дойду?

— Дойдешь, — сказал Добрынин.

А сам тряхнул головой, понимая, что никогда раньше этого парня не видел и просто что-то с ним не то сегодня, что-то с ним не в порядке. Пошли дальше.

— Павел Александрович, — продолжал говорить «небожитель». — Вы же в добро верите, вы никому зла не пожелали в своей жизни! Зачем вам в Советский Рай? Там же все грешники, это же все равно, что в Ад попасть!

— Не надо! — угрожающе остановил «небожителя» советский ангел. — Для непорядочных людей и преступников у нас есть свой Советский Ад, а в нашем Раю только порядочные люди. Герои, ударники, ветераны партии и труда, материгероини, стахановцы, члены правительства… У вас же таких нет, у вас там все прозрачные и в белом!..

«Небожитель» огорченно замотал головой и снова взглянул на Добрынина.

А Добрынин вдруг остановился, увидев перед собой десятки следов босых ног, наискосок пересекавших их путь.

Присел Добрынин на корточки, глядя на эти следы широко открытыми глазами.

Зашумело что-то в памяти. Вспомнился Север, вспомнился друг Ваплахов и «кожаная книга».

Руки сами сбросили перчатки и стали развязывать хрустящие, промерзшие насквозь шнурки ботинок.

— Что вы делаете? — удивленно спросил, наклоняясь, советский ангел.

— Что с вами, Павел Александрович? — заволновался «небожитель».

Добрынин не ответил. Он стащил с ног ботинки, снял теплые шерстяные носки и стал босыми ногами на снег.

И удивительное дело — никакого холода не ощутил. Сделал шаг вперед, потом еще один.

Потом оглянулся на ошарашенных ангелов, улыбнулся им странной, самоуверенной улыбкой. И пошел босиком по снегу в ту невидимую сторону, куда вели десятки следов, десятки отпечатков пяток и пальцев босых ног. Пошел, не оглядываясь и прибавляя скорость, словно хотел быстрее уйти от этих двух надоедливых спутников.

— Куда вы, остановитесь! — кричал ему в спину советский ангел. — Даже я не знаю, что там! Там может быть опасность!

Добрынин, не оборачиваясь, ухмыльнулся.

— Я знаю, что там! — пробурчал он себе под нос и прибавил шагу.

Два ангела взглядами, полными отчаяния, проводили ушедшего в неизвестность Добрынина.

Минут пять стояли молча, в растерянности. Потом вдруг советский ангел глянул на «небожителя» приценивающимся взглядом.

— Послушай, — сказал он, — зачем тебе далеко, на небо? Пошли лучше к нам! У нас трехразовое питание, кинозал, сауна с массажем, доклады…

«Небожитель» посмотрел на представителя Советского — Рая. Вид у «небожителя» был потерянный.

— Пошли, — прошептал он и тяжело вздохнул.

Content

Андрей Курков
Пуля нашла героя
География одиночного выстрела — 3

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54