Джейн Энн Кренц

Встреча

Пролог

Война закончена.

Человек, известный под прозвищем Немезида, стоял у окна своего кабинета, прислушиваясь к шуму на городских улицах. Весь Лондон праздновал разгром армии Наполеона при Ватерлоо; так праздновать умеют только лондонцы — фейерверки, музыка, рев многотысячной ликующей толпы наполнили огромный город.

Война закончена, однако Немезида знал: до настоящего конца еще далеко. Мало того, теперь ему казалось, что для него война не кончится никогда, ибо личность предателя, назвавшего себя Пауком, по-прежнему оставалась нераскрытой тайной. Неужели он не сумеет разрешить эту последнюю головоломку? Неужели правосудие не восторжествует — во имя тех, кто погиб от руки Паука?

И в то же время Немезида понимал: ему необходимо подумать об устройстве собственной жизни. У него имеются определенные обязательства по отношению к семье и титулу. И прежде всего ему предстоит заняться поиском невесты. Да, этим вопросом он займется так, как занимался всем в своей жизни: опираясь на логику и здравый смысл. Для начала составит список достойных невест и уже затем одну — достойнейшую — выберет в жены.

Он совершенно точно представлял, какой хотел бы видеть будущую жену. Соответственно его знатному имени и высокому титулу, это должна быть женщина добродетельная. А что касается его личных требований к невесте, он хотел бы жениться на такой женщине, которой мог бы полностью доверять, которой было бы знакомо понятие «верность».

Немезида слишком долго прожил в тени. Он давно понял дену доверия и верности — понял, что они бесценны.

Он снова прислушался к праздничному шуму на улицах. Да, война действительно закончена. И не было на свете человека, который при этом известии испытывал бы большую благодарность судьбе, чем тот, кого прозвали Немезида, ибо он-то во время войны слишком хорошо узнал, что такое ничем невосполнимые утраты.

Однако он чувствовал: где-то в глубине души у него навсегда останется горькое сожаление, что последняя встреча между ним и предателем-кровопийцей по прозвищу Паук так и не состоялась.

Глава 1

Дверь библиотеки беззвучно приоткрылась, и пламя свечи тут же заплясало на слабом сквознячке. Сжавшись в комок в темном дальнем углу комнаты, Августа Баллинджер замерла, так и не успев отпереть шпилькой для волос ящик письменного стола, принадлежавшего хозяину дома.

Опустившись на колени за массивными дубовыми тумбами, она в отчаянии смотрела на колеблющееся пламя той единственной свечи, которую, черт ее возьми, она захватила с собой в библиотеку. Язычок пламени опять вздрогнул: дверь осторожно притворили. Цепенея от леденящего ужаса, Августа выглянула из-за краешка стола, пытаясь что-нибудь различить во мраке огромной комнаты.

Человек, вошедший в библиотеку, неподвижно стоял возле самой двери, утопая в чернильном мраке. Видно было лишь, что это высокий мужчина в черном халате. Лица его она разглядеть не сумела. Но тем не менее, сжавшись от страха за тумбой стола, Августа не могла избавиться от глубокой и мучительной уверенности в том, что человек этот знает о ее присутствии.

Только один мужчина на свете способен воздействовать так на ее чувства, и ей совсем необязательно видеть его лицо. И не надо гадать… Да, она почти не сомневалась: там, в тени, склонив голову, точно могучее жертвенное животное, стоит Грейстоун.

Однако он, очевидно, не собирался поднимать шум, и она почувствовала, как на душе стало значительно легче. Странно, как уверенно он ведет себя в полной темноте, подумала Августа, словно находится в своей стихии. И снова забрезжила надежда: а что, если он ничего особенного не заметил? Что, если он просто спустился вниз, чтобы выбрать себе книгу, а увидев свечу, решил, что ее просто кто-то забыл здесь по неосторожности?

На мгновение Августе даже показалось, что он и не мог ее заметить, когда она выглянула из-за письменного стола. Вполне вероятно, что ему вообще ничего не видно, тем более так далеко, на другом конце огромной комнаты, и если вести себя достаточно осторожно, то у нее еще есть шанс выпутаться из столь неприятной истории и спасти свою безупречную репутацию. Августа втянула голову в плечи и совсем скорчилась, все глубже забиваясь под украшенную резьбой дубовую крышку письменного стола.

Она не услышала шагов по толстому персидскому ковру. И вдруг суровый голос раздался совсем рядом, над ней:

— Добрый вечер, мисс Баллинджер. Судя по всему, вы нашли нечто чрезвычайно интересное для чтения именно здесь, в письменном столе Энфилда? Хотя, по-моему, вам не хватает света.

Августа сразу узнала чудовищно спокойный мужской голос и даже застонала про себя: ее худшие предчувствия подтвердились. Это действительно Грейстоун.

Вечно ей не везет! Надо же, чтобы из всех многочисленных гостей, съехавшихся в загородное поместье лорда Энфидда на выходные, на месте преступления ее застал именно он — лучший друг дядюшки! Гарри Флеминг, граф Грейстоун! Он-то ни за что не поверит ни одной из тех бойких историй, которые она предусмотрительно заготовила на случай провала!

Грейстоун постоянно смущал Августу, и причин для смущения было несколько. Во-первых, он всегда совершенно невозмутимо смотрел ей прямо в глаза, и ей казалось, что он видит ее насквозь, словно заставляя говорить только правду. И еще по одной причине она старалась вести себя в его присутствии предельно осторожно: он, черт его побери, чрезвычайно… нет, сверхъестественно умен!

Аманда лихорадочно выбирала из всех заготовленных оправдательных версий наиболее правдоподобную. Выдумка должна быть безукоризненной. Грейстоун отнюдь не дурак. Да, граф чрезвычайно мрачная личность, всегда исполнен собственного достоинства, отличается поистине ледяной вежливостью и временами выглядит просто напыщенным пуританином, но он, безусловно, не дурак.

Августа решила, что другого выбора у нее нет: придется пойти на исключительную наглость. Она заставила себя лучезарно улыбнуться и, обратив лицо вверх, с легким удивлением взглянула на Грейстоуна:

— О, добрый вечер, милорд! Вот уж не ожидала, что в столь поздний час кто-то еще заглянет в библиотеку. А я здесь просто ищу… свою шпильку. Я ее нечаянно обронила.

— Какая-то шпилька в замке одного из ящиков…

Августе снова удалось изобразить удивление. Она резво вскочила на ноги:

— Господи, ну конечно! Вот же она! И как только она умудрилась туда лопасть! Благодарю вас. — Дрожащими пальцами она вытащила шпильку… и как ни в чем не бывало сунула в карман своего ситцевого халатика. — Я спустилась сюда за какой-нибудь книжкой, потому что никак не могла уснуть. И вот пожалуйста: такая досадная оплошность — потеряла шпильку!

Грейстоун при бледном свете свечи неторопливо рассматривал ее весело улыбающееся лицо.

— Я весьма удивлен, мисс Баллинджер, что вы никак не могли уснуть. Вы сегодня, по-моему, двигались более чем достаточно. Днем вы участвовали в состязаниях для дам по стрельбе из лука, затем — в длительной прогулке к старинным римским развалинам, а потом — в пикнике. И после всего вечером вы еще чрезвычайно много танцевали и играли в вист. Можно предположить, что после столь бурного дня вы должны просто с ног валиться.

— Да, разумеется, вы правы. Но, наверное, виноваты незнакомая комната и постель… Вы знаете, милорд, как иной раз бывает, когда ложишься в чужую кровать?

Его холодные серые глаза, напоминавшие Августе покрытое льдами зимнее море, странно блеснули.

— Какое чрезвычайно интересное наблюдение! А что, вам часто доводилось ложиться в чужую кровать, мисс Баллинджер?

Августа молча уставилась на него, не понимая, шутит он или нет. На какой-то миг в глубине души у нее возникла тверлая уверенность, что в вежливых замечаниях Грейстоуна содержится явно неприличный намек… Нет, решила она, совершенно исключено! Ведь это же Грейстоун! Он ни за что и никогда не сделает и не скажет в присутствии леди ничего, даже в малейшей степени непристойного. «Хотя, меня он, пожалуй, леди и не считает», — мрачно напомнила она себе.

— Нет, милорд, у меня не было особых возможностей путешествовать, именно поэтому я привыкла всегда спать на одном и том же месте. А теперь, если позволите, я лучше вернусь наверх. Кузина могла проснуться и заметить мое отсутствие. Она, конечно же, будет беспокоиться.

— Ах, прелестная Клодия! Ну разумеется, мы не хотим, чтобы наш Ангелочек беспокоился из-за своей проказницы-кузины, не правда ли?

Августа нахмурилась. Совершенно ясно: в глазах графа она пала чрезвычайно низко, раз он воспринимает ее как дурно воспитанную озорную девицу. Остается лишь надеяться, что он не считает ее к тому же и воровкой.

— Да, милорд, мне действительно не хочется тревожить Клодию. Спокойной ночи, сэр.

Высоко вскинув голову, она двинулась на Грейстоуна, однако тот и не подумал уступить дорогу и даже не шевельнулся, так что ей пришлось резко остановиться прямо у него перед носом. Ее поразило, какой он, оказывается, огромный! Стоя рядом с ним, она была просто ошеломлена исходившей от него могучей спокойной силой. Ей пришлось собрать все свое мужество…

— Вы, конечно же, не станете препятствовать мне, милорд?

Грейстоун чуть поднял брови:

— Но я бы не хотел, чтобы вы вернулись в спальню, не прихватив того, за чем, собственно, пришли сюда.

Во рту у Августы пересохло. Ну откуда ему знать о дневнике Розалинды Морисси!

— К сожалению, милорд, книга мне больше не нужна: я уже захотела спать, такое часто бывает, знаете ли…

— Получается, вам больше не нужно то, что вы хотели отыскать в письменном столе Энфилда?..

Августа тщетно попыталась скрыть испуг за притворным негодованием.

— Как вы смеете даже предполагать, что я искала что-то в письменном столе лорда Энфилда? Я, кажется, уже объяснила: моя шпилька, выпав из прически, просто случайно застряла в замке!

— Позвольте мне, мисс Баллинджер. — Грейстоун вытащил из кармана халата тонкую проволоку и точным движением сунул в замок письменного стола. Послышался слабый, но вполне отчетливый щелчок.

Августа изумленно смотрела, как он легко открывает ящик стола и изучает его содержимое… Потом Грейстоун махнул ей свободной рукой, словно приглашая поискать то, что ей нужно.

На какое-то время Августа замерла в страшном напряжении, потом, закусив нижнюю губку, торопливо принялась рыться в ящике стола. И наконец под листами писчей бумаги обнаружила маленький томик в кожаном переплете. Она сразу схватила дневник и прижала к груди.

— Даже не знаю, что и сказать, милорд. — Августа подняла голову и посмотрела Грейстоуну прямо в глаза.

Лицо графа, суровое, с резкими чертами, в мерцающем свете свечи казалось еще более мрачным, чем обычно. Грейстоуна было бы трудно назвать красивым, однако Августа давно уже ощутила в нем некую странно притягательную силу — с тех самых пор, как дядя Томас представил их друг другу в начале лета.

Его широко поставленные серые глаза пробуждали в душе нечто такое, отчего ей хотелось приникнуть к нему, но она, конечно, не забывала, что графу вряд ли это понравится. А может быть — Августа вполне отдавала себе в этом отчет, — его притягательность всего лишь плод обычного, чисто женского любопытства. Ей казалось, что в душе этого человека есть некая плотно закрытая дверь, и Августе страстно хотелось приоткрыть ее. Она и сама не могла бы объяснить, почему ей так этого хочется.

Граф вовсе не был героем ее девических мечтаний. По правде говоря, Грейстоуна скорее можно было бы назвать человеком скучным. Однако она почему-то находила его опасным, волнующим, загадочным.

В густых темных волосах Грейстоуна уже поблескивало серебро. Ему было лет тридцать пять, хотя выглядел он на сорок. И не потому, что лицо его избороздили морщины, а тело стало немощным, наоборот… Но графа всегда отличали некая мрачная твердость и суровость, свидетельствовавшие о весьма большом опыте и глубоком знании жизни. Довольно странная внешность для ученого, занимающегося классической филологией, думала Августа. Вот вам еще одна загадка. Несмотря на то что Грейстоун был в халате — он явно уже собрался ложиться спать, — не совсем обычная одежда не скрывала ни его широких плеч, ни рельефных мышц; держался он с поистине королевской непринужденностью и достоинством, чего уж никак нельзя было отнести на счет искусства его портного. Он двигался с плавной тяжелой грацией хищника, и каждый раз, глядя на него, Августа чувствовала, как по спине пробегал холодок. Она никогда еще не встречала мужчину, который производил бы на нее столь же сильное впечатление, как Грейстоун.

Августа и сама не понимала, чем вызван ее жгучий интерес к Грейстоуну, ведь они являются полнейшими противоположностями как по темпераменту, так и по манере вести себя. При любых обстоятельствах — в этом она не сомневалась — они смогут лишь раздражать друг друга. А чувственное возбуждение, нервная дрожь, странное беспокойство и тоска, охватывающие ее, стоило графу появиться поблизости или заговорить с нею, — все это, успокаивала себя Августа, ровным счетом ничего не значит!

Она старалась не думать и о том, что, по ее глубокому внутреннему убеждению, Грейстоун пережил какую-то тяжкую утрату (как, впрочем, и она сама) и ему совершенно необходимы любовь и веселье, чтобы справиться с чувством разверзшейся перед ним черной бездны, прогнать холодные тени, омрачавшие его взор. Всему свету известно, что Грейстоун ищет себе невесту… Но Августа, конечно же, понимала, что он и в расчет не примет женщину, которая способна нарушить его тщательно отлаженную жизнь. Нет, разумеется, он выберет себе совсем иную графиню…

Она слышала немало сплетен и знала, какие качества нравятся графу в женщинах. По слухам, Грейстоун — в полном соответствии с собственным уравновешенным и методичным характером — составил некий список, который свидетельствовал о его чрезвычайно высоких требованиях к будущей супруге. Прежде всего, она должна быть образцом всех женских добродетелей, существом безупречным: серьезной, разумной, сдержанной, достойной, отлично разбирающейся в правилах приличия и умеющей себя подать; кроме того, будущая супруга графа обязана обладать абсолютно незапятнанной репутацией, не допускающей даже намека на сплетни. Одним словом, предполагаемая невеста Грейстоуна была само совершенство…

Женщина, которой бы и в голову никогда не пришло рыться среди ночи в чужом письменном столе.

— Мне почему-то кажется, — шепнул граф, посматривая на маленький томик в руках Августы, — что чем меньше об этом происшествии будет известно в свете, тем лучше. Владелица дневника — ваша близкая подруга, если я не ошибаюсь?

Августа вздохнула. Терять ей нечего. Все ее дальнейшие протесты и попытки сделать вид оскорбленной невинности бесполезны. Грейстоун, определенно, знает гораздо больше, чем ему следовало бы знать.

— Да, милорд, вы правы. — Августа вздернула подбородок. — Моя подруга совершила довольно глупую ошибку, описав в своем дневнике кое-какие переживания любовного характера. Позднее она пожалела и о своем порыве, и о самих переживаниях, ибо обнаружила, что предмет ее увлечения недостаточно честен с нею.

— И предмет этот — Энфилд?..

Августа сурово поджала губы:

— Ответ очевиден. Дневник находился в его письменном столе, не правда ли? Лорда Энфилда, по-видимому, принимают в высшем обществе из уважения к его титулу и героическому поведению во время войны; однако, боюсь, он недостаточно благороден в отношениях с женщинами и в определенных ситуациях ведет себя просто как презренный негодяй. Дневник моей подруги выкрали сразу после того, как она сообщила лорду Энфилду, что больше его не любит. Мы полагаем, он подкупил одну из ее горничных.

— Мы? — тихо переспросил Грейстоун. Августа оставила его вопрос без внимания. Она не намерена выкладывать ему все и уж тем более просвещать относительно плана, согласно которому она оказалась в поместье Энфилда.

— Энфилд сообщил моей подруге, что намерен просить ее руки и огласит ее дневниковые записи, если она откажется вступить с ним в брак.

— Но к чему Энфилду сложности? И для чего ему понадобилось шантажировать вашу подругу? Он и так пользуется благосклонностью дам. По-моему, они в восторге от его замечательных подвигов в битве при Ватерлоо.

— Моя подруга — наследница огромного состояния, милорд, — сухо заметила Августа. — А Энфилд, говорят, после возвращения из Европы проиграл большую часть своих денег, поэтому они с его матушкой решили, что ему необходимо жениться на богатой невесте.

— Понятно. Я как-то не принял во внимание, что слухи о недавних финансовых затруднениях Энфилда столь широко распространились среди прекрасных дам. И он, и его матушка приложили немало усилий, чтобы скрыть истинное положение дел. Свидетельство тому — нынешний шумный прием здесь, в их поместье.

Августа понимающе усмехнулась:

— Да, разумеется. И надо ли мне вам объяснять, милорд, как мужчины охотятся за богатыми и знатными невестами и с чего в этом случае начинают? К сожалению, разговоры о намерениях такого охотника мчатся впереди него, и наиболее умные из числа возможных жертв успевают сделать для себя определенные выводы.

— Уж не намекаете ли вы на мои собственные матримониальные намерения, мисс Баллинджер?

Августа почувствовала, как вспыхнули у нее щеки, однако решила выдержать холодный неодобрительный взгляд Грейстоуна. В конце концов, он почти всегда смотрел на нее неодобрительно.

— Раз уж вы спросили, милорд, — заявила Августа, — я могу сообщить, что всему свету известно о ваших поисках совершенно особенной женщины, которая подошла бы вам в супруги. Говорят, вы даже составили список претенденток.

— Очаровательно! Ну, а говорят ли о том, кто в него включен?

Она бросила на него сердитый взгляд:

— Нет. Я слышала только, что ваш список весьма короток, и это вполне понятно, если учитывать ваши требования — насколько я знаю, они строгие и определенные.

— Откровенно говоря, я заинтригован. Ну и каковы же мои требования к будущей супруге, мисс Баллинджер? Нельзя ли поточнее?

Августа давно уже пожалела, что у нее не хватило ума промолчать… Впрочем, благоразумие и осторожность никогда не были сильными чертами представителей семейства Баллинджеров по нортамберлендской линии. И она отважно бросилась в омут.

— По слухам, ваша невеста, подобно жене Цезаря, должна быть вне подозрений и обладать безупречной репутацией исключительно разумной и исключительно воспитанной леди, истинной леди. Иными словами, милорд, вы ищете совершенство. Мне остается лишь пожелать вам удачи.

— Из вашего довольно язвительного тона следует, что по-настоящему добродетельную женщину найти нелегко?

— Ну, все зависит от того, как вы сами понимаете добродетель, — запальчиво возразила Августа. — По моим сведениям, ваше определение добродетели является чрезмерно строгим. Таких женщин на свете почти нет. К тому же ужасно скучно быть и слыть подобным совершенством, знаете ли. Нет, сэр, вам стоило бы несколько расширить свой список, тем более если вы, подобно лорду Энфилду, ищете богатую невесту… Всем известно, как мало у нас богатых невест.

— К несчастью, а может, и к счастью — все зависит от вкуса, — богатая невеста мне вовсе не нужна. Для меня значительно важнее иные, соответствующие моим представлениям женские добродетели. Однако ваша осведомленность относительно моих личных дел, мисс Баллинджер, весьма удивляет меня. Вы прекрасно просвещены на сей счет! Могу ли я спросить, откуда вам удалось узнать так много подробностей?

Августа, разумеется, не собиралась распространяться о деятельности «Помпеи»— дамского клуба, созданного не без ее участия, который служил поистине неисчерпаемым источником слухов и сведений.

— В Лондоне никогда не было недостатка в сплетнях, милорд.

— Вот это уж точно. — Грейстоун подозрительно прищурился. — На улицах Лондона слухов не меньше, чем грязи, верно? Но вы совершенно правы, полагая, что я предпочел бы такую жену, которая не тащит за собой шлейф слухов и сплетен.

— Я уже пожелала вам удачи, милорд. — Ее весьма удручило услышанное, поскольку Грейстоун подтвердил все разговоры о его знаменитом списке. «Надеюсь, вы не слишком пожалеете о том, как высока подняли планку?»— усмехнулась про себя Августа и крепче прижала к себе дневник Розалинды Морисси. — Если позволите, милорд, я бы хотела, вернуться в свою комнату.

— О, разумеется. — Грейстоун с мрачноватой вежливостью поклонился и чуть отступил в сторону, чтобы она могла пройти между ним и письменным столом Энфилда.

С облечением увидев открывшийся перед ней путь к спасению, Августа осторожно обогнула стол и проскользнула мимо графа. Она отдавала себе отчет в излишне интимном характере их беседы. Грейстоун и в костюме для верховой езды, и во фраке выглядел достаточно впечатляюще, чтобы она не могла оторвать от него глаз. Но Грейстоун в халате перед отходом ко сну — нет, это было уже слишком для ее необузданной фантазии!

Она пролетела через всю библиотеку, когда вдруг вспомнила нечто важное и резко обернулась к графу:

— Сэр, я должна задать вам один вопрос.

— Да?

— Сочтете ли вы себя обязанным упомянуть лорду Энфилду хотя бы о некоторых обстоятельствах нынешнего неприятного происшествия?

— А как бы вы поступили на моем месте, мисс Баллинджер? — сухо спросил он.

— О, если бы я была настоящим джентльменом, я непременно сохранила бы все в тайне, — торопливо заверила она его. — В конце концов, на кон поставлена честь дамы.

— Боже, как это верно! И заметьте, не только честь вашей подруги. Ваша репутация сегодня подвергалась не меньшему риску, не правда ли, мисс Баллинджер? Вы играли чересчур поспешно и проиграли самое драгоценное украшение в короне женщины — ее репутацию.

Черт бы его побрал! Это действительно какое-то надменное самоуверенное чудовище! И какой напыщенный!

— Да, вы правы, я кое-чем рисковала нынче ночью, милорд, — произнесла Августа ледяным тоном. — Но вы, должно быть, помните, что я принадлежу к нортамберлендской ветви рода Баллинджеров? Женщины в нашей семье никогда особенно не беспокоились о соблюдении светских правил.

— Значит, вы не считаете; что большая часть этих условностей создана для вашей же защиты?

— Нисколько. Эти правила придуманы для удобства мужчин, и ни для чего более.

— Прошу прошения, но смею с вами не согласиться, мисс Баллинджер. Иногда светские правила оказываются исключительно неудобными для мужчин. И я совершенно уверен, что данные обстоятельства — именно такой случай…

Она неуверенно взглянула на него, нахмурилась, а потом все-таки решила пропустить сие загадочное заявление мимо ушей.

— Сэр, я прекрасно знаю, что вы в наилучших отношениях с моим дядюшкой, и мне бы не хотелось, чтобы мы с вами стали врагами.

— Вполне с вами согласен. Уверяю вас, у меня нет ни малейшего желания становиться вашим врагом, мисс Баллинджер.

— Благодарю вас. Но тем не менее вынуждена признать: у нас с вами очень мало общего, милорд. Мы слишком разные — как по темпераменту, так и по интересам. Не сомневаюсь, вы и сами это понимаете. Вы будете вечно скованы диктатом чести и приличий, а также бесконечными надоедливыми предписаниями, которые правят нашим обществом.

— А вы, мисс Баллинджер? Неужели вы не скованы ничем?

— Ничем, милорд, — искренне призналась она. — Я намерена испить до дна чашу своей судьбы. В конце концов, я последняя из семейства нортамберлендских Баллинджеров. А представители этого семейства скорее подвергли бы свою жизнь отчаянному риску, чем дали бы похоронить себя под кучей никому не нужных дурацких добродетелей!

— Ну-ну, успокойтесь, мисс Баллинджер, вы меня разочаровываете. Разве вы не слышали, что добродетель всегда вознаграждается?

Августа сверкнула на него глазами: она смутно подозревала, что Грейстоун просто дразнит ее. Однако постаралась убедить себя в обратном:

— Я слишком мало видела тому примеров, милорд. А теперь, пожалуйста, все-таки ответьте на мой вопрос. Сочтете ли вы себя обязанным рассказать лорду Энфилду, что сегодня ночью вы застали меня в его библиотеке?

Граф наблюдая за ней из-под опущенных век, сунув руки глубоко в карманы халата.

— А как вы думаете, мисс Баллинджер?

Она быстро облизнула верхнюю губку и улыбнулась:

— Я думаю, милорд, вы запутались в силках ваших же собственных правил. Вы не можете рассказать Энфилду о ночных событиях в библиотеке, ибо это угрожает вашему достойному восхищения моральному облику, вами же созданному, не так ли?

— Вы правы. Я не скажу Энфилду ни слова, но у меня есть на то личные причины, мисс Баллинджер. А поскольку вам эти причины не известны, я очень советую: не делайте слишком поспешных выводов.

Она чуть склонила голову набок, размышляя над его словами.

— …Причина вашего молчания, вероятно, заключается в чувстве долга по отношению к моему дядюшке? Вы дядюшкин друг и не хотите ставить его в неловкое положение из-за моей сегодняшней выходки.

— Ваши слова отчасти соответствуют истине, хотя, конечно же, это еще далеко не все.

— Ну что ж, каковы бы ни были истинные причины вашего молчания, я вам за него благодарна. — И Августа вдруг радостно улыбнулась при мысли, что теперь ничто не грозит ни ей, ни ее подруге Розалинде Морисси. Потом спохватилась: на еще один очень важный вопрос она пока не получила ответа. — Но… скажите, милорд: как вы узнали о том, что я намерена сделать сегодня ночью?

Теперь улыбнулся Грейстоун. Его улыбка, правда, больше напоминала странную гримасу. У Августы по спине пробежал холодок тревоги.

— О, так или иначе, этот вопрос не даст вам уснуть, мисс Баллинджер. Что ж, подумайте над ним хорошенько. Возможно, вам принесут пользу размышления о том, что и тайные дела некоторых дам могут легко стать предметом сплетен и пересудов. Мудрая молодая женщина должна быть предельно осторожной т не пускаться в столь рискованные предприятия, на какое вы отважились сегодня ночью.

Августа раздраженно наморщила носик.

— Мне следовало бы помнить, что нельзя задавать вам подобные вопросы. Столь высокомудрый человек, как вы, никогда не упустит возможности прочесть нравоучительную лекцию. Но на этот раз я вас прощаю: я благодарна вам я за помощь, и за обещанное молчание.

— Очень надеюсь, что вы не забудете о своей благодарности…

— Разумеется.

Повинуясь безотчетному порыву, Августа вдруг подошла к письменному столу, остановилась прямо перед Грейстоуном, приподнялась на цыпочки и легко, едва коснувшись губами, поцеловала его в щеку, почти у резко вылепленного подбородка. Граф словно окаменел. Августа заметила его замешательство и не сумела удержаться от смеха.

— Спокойной ночи, милорд!

Взволнованная собственной дерзостью и успешной кражей дневника, она вихрем бросилась к двери.

— Мисс Баллинджер?

— Да, милорд? — Августа снова обернулась к нему, надеясь, что в ночной темноте он не заметит, как пылает ее лицо.

— Вы забыли свою свечу. Она очень пригодится вам на темной лестнице. — Грейстоун взял свечу и протянул ее Августе.

Она помедлила, потом приблизилась, молча схватила свечу и выбежала вон.

«Что ж, я очень рада, что не включена в его список», — яростно твердила про себя Августа, стремительно взлетев по лестнице и теперь мчась по коридору в свою комнату. Женщина из нортамберлендской ветви Баллинджеров вряд ля позволит приковать себя цепями брака к этому старомодному пуританину!

При уже названных различиях в темпераменте Августа и Грейстоун почти не имели общих интересов. Граф был известен как ученый-лингвист, специалист по классической филологии — как и дядюшка Августы сэр Томас Баллинджер — и посвятил свою жизнь изучению истории древних греков и римлян. Он написал и опубликовал несколько серьезных научных трудов в этой области, очень высоко оцененных критикой и специалистами.

Если бы Грейстоун был одним из новомодных писателей, в огненной прозе и горящих глазах которых отражались кипевшие в их душах страсти, Августа еще могла бы понять, почему она так восхищается им. Но он был писателем совсем иного рода и вместо обжигающе чувственных романов строчил скучнейшие трактаты с названиями вроде: «К дискуссии о некоторых элементах» Истории» Тацита» или «Исследования избранных мест из» Жизнеописаний» Плутарха «. Обе работы были недавно представлены на суд критики. И обе Августа, сама не зная почему, прочитала от корки до корки.

Она задула свечу и тихонько проскользнула в спальню, где уже спала ее кузина Клодия. Потом на цыпочках подошла к кровати и разделась. Лунный луч, проникнув меж тяжелыми занавесями, освещал лицо спящей Клодии.

Золотистая блондинка, истинная представительница гемпширской ветви Баллинджеров… Очаровательное личико с аристократическим профилем мило уткнулось в подушку. Сомкнутые веки с длинными ресницами скрывали небесно-голубые глаза… Недаром молодые поклонники из высшего общества дали ей милое прозвище — Ангелочек.

Августа от всей души гордилась тем успехом, которого ее кузина добилась совсем недавно. В конце концов, именно она, Августа, старшая из сестер (ей уже исполнилось двадцать четыре), ввела более юную Клодию в свет. Августа решила хотя бы этим отплатить дяде и кузине за их доброту и за то, что они так сердечно отнеслись к ней, приняв в свою семью два года назад, когда умер ее брат Ричард.

Сэр Томас, будучи гемпширским Баллинджером, а потому человеком весьма состоятельным, не жалея средств для единственной дочери и был достаточно щедр, чтобы заодно подписывать и счета Августы. Он был вдовец, и ему не хватало необходимых знакомств среди представительниц высшего света для того, чтобы Клодия удачно провела свой первый летний сезон. И разумеется, сэр Томас не слишком разбирался в таких вопросах, как стиль и светский этикет. Как раз в этом Августа и могла оказать ему неоценимую помощь.

И пусть гемпширские Баллинджеры славились своим богатством, зато нортамберлендские Баллинджеры всегда обладали безупречным вкусом и умением подать себя.

Августа очень любила свою кузину, однако они отличались друг от друга во всем, точно день и ночь. Например, Клодии никогда бы и в голову не пришло прокрасться ночью, впотьмах, в чужую библиотеку и вскрыть замок в письменном столе хозяина дома. И к членам клуба» Помпея» Клодия не имела ни малейшего желания присоединяться. Она, конечно же, ужаснулась бы при мысли о том, чтобы встретиться в полночь в одном халатике с известнейшим ученым, каковым являлся граф Грейстоун, да еще столько времени проболтать с ним. У Клодии вообще были весьма четкие представления о правилах приличия.

И вдруг Августа подумала: Клодия — вот кто вполне может входить в список графа Грейстоуна!

Гарри еще долго стоял в темной библиотеке у окна, глядя на залитый лунным светом сад, принадлежавший хозяину поместья. Сначала он не хотел принимать приглашение Энфилда, зная, что здесь соберется слишком много гостей. Обычно он старался избегать подобных сборищ: они страшно раздражали его, он скучал и считал их пустой тратой времени, как, впрочем, и большую часть светских развлечений. Однако этот летний сезон он решил посвятить охоте за невестой, а преследуемая им «дичь» имела обыкновение появляться в самых неожиданных местах.

Впрочем, сегодняшний вечер никак нельзя назвать скучным, усмехнулся Гарри. Намерение оградить будущую невесту от неприятностей, безусловно, оживило для него эту поездку за город. Интересно, размышлял он, сколько еще подобных полуночных свиданий ему придется пережить, прежде чем удастся спокойно обвенчаться с нею?

Господи, что за проказница! Она просто сводит его с ума! Ей давным-давно следовало выйти замуж за человека с сильной волей. Ей необходим такой супруг, который будет постоянно держать ее на коротком поводке. Что ж, остается только надеяться, решил Грейстоун, что ему как-то удастся обуздать ее неукротимый нрав.

Августа Баллинджер, несмотря на свои двадцать четыре года, все еще была не замужем, на что имелись свои причины. И основной из них стала череда смертей, постигшая ее семью. Сэр Томас, дядя Августы, рассказывал Гарри, что ей едва исполнилось восемнадцать, когда она потеряла своих родителей. Несчастный случай — опрокинулся экипаж. Отец Августы, страстный любитель скачек, гнал лошадь так, будто от этого зависела его жизнь. А жена в тот день настояла на том, чтобы поехать вместе с ним… Подобная беспечность, по словам сэра Томаса, к сожалению, была отличительной чертой нортамберлендской ветви их рода.

Августа и ее старший брат Ричард остались почти без средств к существованию. Совершенно очевидно, что и прохладное отношение к финансовому благополучию семьи также являлось характерной чертой нортамберлендских Баллинджеров…

Ричард распродал почти все из своего наследства, кроме небольшого домика, где они жили вместе с Августой. На вырученные деньги Ричард купил себе офицерский чин. Увы, юноша вскоре погиб — не в бою, а на самой обычной дороге, вблизи от дома. Он тогда получил отпуск и ехал верхом из Лондона повидаться с сестрой.

Смерть брата, по словам сэра Томаса, просто оглушила Августу. Она осталась совсем одна. Сэр Томас настаивал, чтобы она переехала жить к ним, и Августа в конце концов согласилась. Но, переехав, на долгие месяцы погрузилась в пучину столь ужасной меланхолии, от которой, казалось, уже ничто не могло ее излечить. Словно весь блеск и огонь, столь характерные для нортамберлендской ветви Баллинджеров, угасли в ней навсегда.

И тут сэра Томаса озарило. Он попросил Августу взять на себя трудную задачу: ввести этим летом его дочь Клодию в светское общество. Клодия, очаровательный синий чулок, уже отпраздновала свое двадцатилетие, но ей еще не пришлось попытать счастья в лондонской светской жизни, ибо ее мать, к сожалению, тоже умерла два года назад. Возможно, время уже упущено, мрачно посетовал сэр Томас, объясняя Августе положение дел, однако Клодия, несомненно, имеет право на какие-то светские развлечения. Беда в том, что, принадлежа к интеллектуальной гемпширской ветви семейства, она пока чувствовала себя в роли светской дамы абсолютно беспомощной. Августа же владела искусством светского общения в совершенстве и обладала необходимым чутьем. Кроме того, она была дружна с Салли — леди Арбутнотт, имевшей множество бесценных связей в обществе. Словом, она легко могла научить свою кузину, как вести себя в свете и как ориентироваться в людях.

Августа сначала без особой охоты согласилась помочь сестре, но вскоре увлеклась и с головой погрузилась в решение поставленной перед ней задачи, проявив при этом истинно нортамберлендский пыл. Она не жалея сил трудилась во имя успеха Клодии. Результаты оказались не только впечатляющими, но и превзошли самые смелые ожидания. Скромная, сдержанная, добродетельная Клодия, которой явно грозила опасность остаться синим чулком, мгновенно снискала всеобщее признание и получила прозвище Ангелочек. Справедливости ради надо отметить, что и сама Августа имела не меньший успех.

Сэр Томас признавался Гарри, что безумно рад этому и надеется, что обе юные леди сделают отличные партии.

Но Гарри прекрасно понимал: все далеко не так просто. Он подозревал, что Августа совсем не озабочена поисками мужа. Для этого она слишком любит свободу и светские развлечения.

Обладательница роскошных блестящих каштановых волос и озорных глаз цвета дымчатого топаза, мисс Августа Баллинджер давным-давно могла бы выйти замуж, если бы действительно хотела этого. У графа не было на сей счет никаких сомнений.

Но больше всего он был поражен своим бесспорным интересом к девушке. Во-первых, она явно не обладала теми качествами, которые он хотел видеть в своей будущей жене. И тем не менее выбросить ее из головы не мог. Не мог даже просто не обращать на нее внимания. С того самого дня, когда его старая приятельница, леди Арбутнотт, предложила внести Августу в список предполагаемых невест, он чувствовал себя околдованным.

Он постарался укрепить дружбу с сэром Томасом, чтобы иметь возможность чаще общаться со своей будущей женой, хотя сама Августа и не догадывалась, почему ее дядя и Грейстоун вдруг стали столь близки. Гарри жил так, что редко кому удавалось хотя бы догадаться о его хитроумных замыслах или причинах того или иного его поступка, если он не раскрывал их сам.

Благодаря беседам с сэром Томасом и леди Арбутнотт Гарри понял, что при всей своевольности, беспечности и даже легкомысленности Августа отличалась поразительной верностью по отношению к родным и друзьям. А Гарри давно уже считал, что верность — качество столь же бесценное, как и добродетель. Более того, по его представлениям, слова эти были синонимами.

Он согласен был бы смотреть сквозь пальцы на повторяющиеся безрассудные эскапады Августы — вроде предпринятой ею сегодня ночью, — если бы знал, что ей можно полностью доверять. Впрочем, он не собирался впредь позволять Августе всякие дурацкие выходки, и тем более после того, как благополучно женится на ней.

За последние несколько недель Гарри пришел к твердому убеждению, что должен непременно жениться на ней, даже если иногда ему придется горько сожалеть о своем шаге. И с позиций холодного разума сопротивляться этому желанию вряд ли стоило. Он знал: с ней ему никогда не будет скучно. Помимо умения хранить верность Августа обладала еще одним ценным качеством: она была совершенно непредсказуема и полна загадок, а Гарри всегда привлекали загадки и головоломки. В общем, ему уже давно стало ясно — забыть эту девушку он не в силах.

И последним искушающим обстоятельством было то, что Августа, несомненно, казалась ему чрезвычайно привлекательной женщиной. Когда она стояла с ним рядом, все его тело откликалось на эту нечаянную близость.

Вокруг Августы словно существовала некая аура поразительной женственности, которая самым необыкновенным» образом воздействовала на его разум и чувства.

Ее образ буквально преследовал Гарри, особенно одинокими ночами. А будучи с ней рядом, он часто ловил себя на мысли, что не в силах отвести взгляда от ее прелестной груди, которую она дерзко выставляла напоказ, предпочитая платья с чересчур глубоким вырезом. Впрочем, и это она делала с неподражаемой, совершенно естественной грацией! Ее тонкая талия и соблазнительно округлые бедра дразнили и мучили Гарри, и тогда он чувствовал, что его тело сводит судорога желания.

И все же она не красавица, в сотый раз уверял он себя. По крайней мере, она не принадлежит к столь обожаемому большинством классическому типу. И в то же время он понимал, что своим неповторимым очарованием Августа обязана именно этим лукавым и озорным глазам, вздернутому носику и вечно смеющемуся рту. Он жаждал отведать вкус этих губ.

Гарри подавил готовое сорваться проклятие. Все это очень напоминало сочиненную Плутархом историю о Клеопатре. Клеопатра не отличалась замечательной красотой, однако ее колдовскому очарованию, просто самому ее присутствию рядом сопротивляться было бесполезно. Гарри совсем потерял голову, стремясь любыми путями заполучить Августу в жены. Он изобразил дело так, будто ищет в качестве невесты женщину совсем иного рода: спокойного нрава, серьезную и благовоспитанную — такую, которая могла бы стать хорошей матерью его дочери Мередит и целиком посвятила бы себя домашнему очагу. И самое главное, ее репутация должна быть безупречной, ни в малейшей степени незатронутой какими-либо слухами.

Жены в семействе Грейстоунов не раз приносили в свой дом беды и раздоры, оставившие печальный след на судьбе многих последующих поколений. И Гарри не собирался жениться на девушке, способной продолжить эту горькую традицию. Жена Грейстоуна должна быть поистине безупречна. Должна быть вне подозрений.

Подобно жене Цезаря.

Он долго искал сокровище, которое среди умных мужчин ценится куда выше драгоценных камней, — добродетельную женщину. А вместо этого нашел безрассудное, упрямое, чрезвычайно легкомысленное создание по имени Августа, обещавшее, по всем признакам, превратить его жизнь в сущий ад.

Но к своему ужасу, Гарри давно понял, что все остальные невесты из списка совершенно перестали интересовать его, и, по-видимому, окончательно.

Глава 2

На следующий день после возвращения в Лондон, в начале четвертого, Августа явилась в величественный городской особняк леди Арбутнотт. Дневник Розалинды Морисси лежал в безопасности у нее в ридикюле, и ей не терпелось поскорее сообщить подруге, что все в порядке.

— Я сегодня долго не задержусь, Бетси, — сказала она молоденькой горничной, поднимаясь по лестнице. — Нам нужно поторопиться домой и помочь Клодии подготовиться к приему у Барнетов. Для нее этот вечер особенно важен. Там, без сомнения, соберутся все избранные представители мужского общества Лондона, так что ей следует выглядеть самым наилучшим образом.

— Да, мэм. Хотя мисс Клодия всегда выглядит как ангел, когда отправляется в гости. И вряд ли сегодня она может выглядеть иначе.

— Конечно же, ты права, — улыбнулась Августа.

Дверь перед ними отворилась еще до того, как Бетси успела постучать. Скраггз, пожилой сутуловатый дворецкий леди Арбутнотт, как раз провожал двух других молодых леди и удивленно уставился на Августу и Бетси.

Августа узнала Белинду Ренфрю и Фелисити Оутли. Они частенько наносили визиты леди Арбутнотт, как и многие другие богатые знатные дамы. Не отличаясь крепким здоровьем, леди Арбутнотт, однако, как замечали ее соседи, никогда не страдала от недостатка посетителей.

— Добрый день, Августа, — приветливо поздоровалась с ней Фелисити. — Вы сегодня прелестны.

— Да, это правда, — шепнула Белинда, придирчиво разглядывая Августу, одетую в модную темно-голубую ротонду поверх небесно-голубого платья. — Я рада, что вы пришли. Леди Арбутнотт ждет вас.

— И я не намерена ее огорчать, — сказала Августа, с легким смешком направляясь к дверям.

Впрочем, как и мисс Норгроув: Белинда Ренфрю, насколько Августе было известно, заключила пари с Дафнией Норгроув на десять фунтов, утверждая, что дневник не будет возвращен его владелице…

Белинда снова метнула в ее сторону настороженный взгляд:

— Хорошо ли вы провели время в поместье Энфилда?

— Да, разумеется. Я надеюсь еще увидеться с вами сегодня вечером, Белинда!

Ответная улыбка Белинды скорее напоминала гримаску.

— Конечно, мы с вами увидимся, Августа. И с мисс Норгроув тоже. Всего доброго.

— Всего доброго… Ах, здравствуйте, Скраггз! — Как только двери у нее за спиной захлопнулись, Августа с улыбкой посмотрела на сердитую, украшенную пышными бакенбардами физиономию дворецкого.

— Мое почтение, мисс Баллинджер. Надеюсь, леди Арбутнотт с нетерпением ждет вас?

— Ну еще бы. — Августа не позволит этому невыносимому старику, точно церберу охранявшему двери дома леди Арбутнотт, смутить себя.

Скраггз был здесь единственным мужчиной среди обслуги и очень гордился тем, что он первый представитель сильного пола, которого леди Арбутнотт наняла в свой дом за последние десять лет. С прислугой, работавшей в доме нынешним летом, он общался мало, и сначала никто не понимал, почему Салли вообще взяла его в дом. Скорее всего из жалости, ибо стареющий дворецкий по недомоганию был явно не в состоянии справляться со своими многочисленными обязанностями. Он мог целыми днями не появлялся в прихожей, страдая то от ревматизма, то еще от какого-нибудь недуга, на которые вечно жаловался.

Жаловаться — было одним из любимых развлечений Скраггза. Он жаловался на все: на больные суставы, на погоду, на свои обязанности по дому, на недостаточную помощь других слуг, на то, что ему мало платят.

Но самым неожиданным образом постоянные посетительницы особняка леди Арбутнотт пришли к выводу, что именно Скраггза здесь и не хватало, точно последнего, завершающего штриха. Он был эксцентричен, оригинален и очень забавен. И дамы всем сердцем приняли его и сочли самым ценным приобретением.

— Как сегодня ведет себя ваш ревматизм, Скраггз? — спросила Августа, развязывая ленты украшенного перьями капора.

— Что-что? — сверкнул очами Скраггз. — Говорите, пожалуйста, громче, если хотите о чем-то спросить. Не понимаю почему все дамы вечно бормочут себе под нос! По-моему, следовало бы научиться говорить более внятно.

— Я спросила, как ведет себя ваш ревматизм?

— Благодарю вас, мисс Баллинджер, я ужасно страдаю. Редко бывает хуже. — Скраггз всегда говорил глубоким, каким-то скрежещущим голосом, похожим на скрип гравия под колесами кареты. — Бегать по пятнадцать раз в час к дверям и открывать, скажу вам, дело нелегкое. Эти бесконечные приходы и уходы кого угодно способны свести с ума! Совершенно не понимаю, отчего здешним дамам и пяти минут спокойно на месте не сидится!..

Августа сочувственно улыбнулась и извлекла из своего ридикюля маленькую бутылочку:

— Я принесла лекарство, которое вам, может быть, захочется испробовать. Оно приготовлено по рецепту моей матушки. Она всегда лечила им моего деда, и тот говорил, что ее лекарство прекрасно помогает.

— Правда? А что случилось с вашим дедушкой потом, мисс Баллинджер? — Скраггз опасливо взял бутылочку и внимательно осмотрел ее.

— Он умер несколько лет назад.

Дворецкий нахмурился:

— Осмелюсь спросить, не от лекарства ли?

— Дедушке было уже восемьдесят пять лет, Скраггз. По широко распространенным слухам, он умер в постели… одной из горничных.

— Неужели правда? — Скраггз принялся рассматривать бутылочку с новым нескрываемым интересом. — В таком случае я немедленно опробую ваше лекарство, мисс Баллинджер.

— Очень вам советую. Ах, как бы мне хотелось иметь что-нибудь столь же действенное и для леди Арбутнотт! В каком она сегодня настроении, Скраггз?

Кустистые седые брови Скраггза высоко сдвинулись и опустились. В его голубых глазах светилась печаль. Августа восхищалась этими прекрасными глазами цвета аквамарина. Они поражали ее своей удивительной остротой и молодостью на изборожденном морщинами и обрамленном седыми бакенбардами лице.

— Сегодня, похоже, денек у нее выдался неплохой, мисс. Мне кажется, она с нетерпением ждет вашего визита.

— В таком случае не будем больше заставлять ее ждать. — Августа быстро взглянула на горничную. — Ступайте, Бетси, выпейте чаю с вашими приятельницами на кухне. Я попрошу Скраггза позвать вас перед уходом.

— Да, мэм.

Бетси вежливо присела и поспешила присоединиться к компании горничных и лакеев, которые сопровождали своих; хозяек, явившихся сюда с визитами. На кухне у леди Арбутнотт никогда не было скучно.

Скраггз двинулся к двери в гостиную на удивление медлительной, болезненной походкой. Он походил на старого краба. Дворецкий распахнул перед Августой дверь, хмурясь из-за тех неприятных ощущений, которые вызвало у него это действие, и она очутилась в совсем ином мире.

Здесь у нее возникало — пусть хоть на несколько часов — чувство родственной близости, чего ей так не хватало с тех пор, как был убит ее брат.

Августа понимала: сэр Томас и Клодия изо всех сил стараются, чтобы она чувствовала себя как дома; и она сама старалась убедить их, что так оно и есть. Однако на самом деле она всегда помнила, что чужая в этой семье. С их суровой серьезностью, привычкой к интеллектуальным занятиям и размышлениям, столь характерными для гемпширской ветви Баллинджеров, сэр Томас и Клодия никогда не смогли бы до конца понять Августу.

Но стоило ей оказаться на пороге гостиной леди Арбутнотт, как она чувствовала: если здесь и не ее родной дом, то, по крайней мере, она находится среди своих.

Клуб «Помпея» был одним из самых новых, самых необычных и самых недоступных клубов в Лондоне. Членство, разумеется, допускалось лишь по специальному приглашению, и те, кто не входил в число счастливчиков, имели весьма смутное представление о том, что, собственно, творится за дверьми гостиной леди Арбутнотт.

Неудачники утешали себя мыслью, что леди Арбутнотт просто развлекается, устроив еще один модный дамский салон, каких много в Лондоне. Однако «Помпея» поражала своим размахом. Клуб был создан по типу мужского, и собирались здесь современно мыслящие женщины из высшего света, обладавшие несколько отличными от общепринятых взглядами.

По предложению Августы клуб назвали «Помпея»— в честь жены Цезаря, с которой он развелся из-за того, что она не сумела оказаться выше подозрений. Название устроило всех членов клуба. Все они принадлежали к знатным семьям, но таких дам в высшем свете обычно считают по меньшей мере оригиналками.

Деятельность «Помпеи» была тщательно продумана и могла соперничать кое в чем с деятельностью самых модных мужских клубов. Что же касается интерьера и царившей здесь атмосферы, то они определенно носили чисто женский характер.

Стены теплого желтого оттенка украшали изображения знаменитых женщин античности. На одной стене висел замечательный портрет целительницы Пантии. Рядом — великолепно выполненный портрет Эвридики, матери Филиппа II Македонского , в момент освящения ею памятника просвещению.

Поэтесса Сафо с лирой в руках в мраморе замерла над камином. Величественное полотно — Клеопатра на египетском троне — украшало дальнюю стену продолговатой гостиной. Другие картины и скульптуры изображали Артемиду, Деметру и богиню радуги Ирис в изящных позах

Мебель — вся в классическом стиле; повсюду были расставлены тщательно подобранные подставки, урны и мраморные невысокие колонны, что придавало гостиной вид древнегреческого храма.

Клуб предоставлял своим членам удобства, не уступающие знаменитым «Уайтсу»и «Бруксу».

В одной из ниш гостиной размещалась кофейная комната, в другой — уголок для игры в карты. Поздним вечером членов клуба, любительниц виста или макао нередко можно было застать за покрытыми зеленым сукном столами в тех же элегантных вечерних туалетах, в каких они приехали сюда с бала.

Игра с высокими ставками здесь не поощрялась. Леди Арбутнотт дала понять, что не желает видеть у себя на пороге разъяренных мужей и выслушивать вопросы о том, как их жены умудрились спустить в ее гостиной целое состояние.

В клубе всегда имелось множество свежих газет, в том числе «Тайме»и «Морнинг пост»; можно было заказать холодные закуски, чай, шерри и миндальное печенье.

Августа стремительно вошла в гостиную леди Арбутнотт и сразу же оказалась в приятной теплой атмосфере. Пухленькая светловолосая женщина, сидевшая за письменным столом, подняла на нее глаза, и Августа приветливо с ней поздоровалась.

— Как ваши стихи, Люсинда?

С недавних пор все члены клуба мечтали что-нибудь сочинить сами. Кажется, одна лишь Августа избежала зова музы. Ее вполне устраивало чтение новейших романов.

— Спасибо, прекрасно. Вы сегодня прелестно выглядите. Можем мы надеяться на хорошие новости? — Люсинда многозначительно улыбнулась ей.

— Благодарю вас, Люсинда. Да, вы можете рассчитывать на самые лучшие новости. Просто удивительно, как выходные, проведенные за городом, способны поднять человеку настроение!

— Или спасти репутацию…

— Совершенно верно.

Августа на всех парусах поплыла дальше, к другому концу гостиной, где у камина расположились две дамы, с удовольствием угощавшиеся чаем.

Леди Арбутнотт, хозяйка клуба «Помпея», известная всем его членам как просто Салли, была укутана в теплую индийскую шаль поверх элегантного с длинными рукавами платья цвета ржавчины. Она уютно устроилась в кресле у самого огня. Находясь на этой стратегически удобной позиции, она легко руководила всем, что происходило в ее гостиной. Поза Салли, как всегда, отличалась элегантностью и изяществом; ее волосы были высоко зачесаны и уложены в модную прическу. Когда-то очаровательная, леди Арбутнотт и сегодня оставалась истинной королевой лондонского света.

Выйдя замуж за богатого виконта и вскоре овдовев, Салли могла позволить себе тратить на наряды целое состояние — она часто так и поступала. Однако теперь никакие шелка и муслины не могли скрыть внутреннюю усталость и болезненную худобу — результат продолжительной болезни, медленно убивавшей Салли.

Августа очень страдала из-за ее недуга, понимая, что потерять Салли для нее почти то же самое, что потерять мать.

Они познакомились в книжном магазине, где покупали книги по истории. Познакомились и тут же стали подругами, причем дружба их со временем только крепла. Несмотря на разницу в возрасте, они имели одинаковые вкусы и интересы, были одинаково эксцентричны и склонны к авантюризму и приключениям. Все это их очень сближало. Для Августы Салли в какой-то степени заменила умершую мать. А для Салли Августа стала дочерью, которой у нее никогда не было.

Салли охотно брала на себя роль наставницы Августы во многих делах, в том числе помогая проникнуть в большинство великосветских гостиных, доступных далеко не каждому. Обладая невероятным количеством связей в высшем свете, Салли с энтузиазмом посвящала Августу в водоворот светских страстей. А достоинства самой Августы лишь усиливали производимое ею впечатление и укрепляли ее позиции.

В течение многих месяцев обе женщины очень весело проводили время в долгих прогулках по Лондону. А потом Салли вдруг начала очень быстро уставать. Довольно скоро выяснилось, что она серьезно больна. Салли практически удалилась от светских дел, редко покидая свой особняк, и тогда Августа решила создать клуб «Помпея», чтобы как-то развлечь любимую подругу.

Несмотря на приступы тяжелой болезни, Салли по-прежнему отличалась живым чувством юмора и острым проницательным умом. Глаза ее радостно вспыхнули, когда она, повернувшись, увидела летящую к ней Августу.

Молодая женщина, сидевшая напротив, тоже подняла на Августу глаза — темные, тревожные… Розалинда Морисси привлекала мужчин не только как наследница огромного состояния — она была очаровательна, обладая рыжевато-каштановой гривой волос и соблазнительной фигуркой.

— Ах, моя милая Августа, — произнесла Салли с глубочайшим удовлетворением, когда подруга наклонилась и нежно поцеловала ее в щеку. — Я чувствую, ты добилась успеха, не правда ли? Бедняжка Розалинда в последнее время просто места себе не находит. Дай же ей наконец вздохнуть свободно!

— С огромным удовольствием! Вот твой дневник, Розалинда. Правда, не скажу, что с приветом от самого лорда Энфилда, но разве это так уж важно? — И Августа протянула ей маленький томик в кожаном переплете.

— Значит, ты его все-таки нашла! — Розалинда вскочила, схватила дневник и порывисто обняла Августу. — Просто не верится! Господи, какое облегчение! Как же мне отблагодарить тебя? Трудно пришлось? Ты подвергалась опасности? А Энфилд знает, что ты взяла его?

— Дело в том, что не все прошло по намеченному плану, — сообщила Августа, усаживаясь напротив Салли. — И по-моему, нам следует это немедленно обсудить.

— Что же не удалось? — с любопытством спросила Салли. — Тебя кто-то заподозрил?

Августа наморщила носик:

— Мало того, меня застукали на месте преступления! Лорд Грейстоун, конечно, — кто же еще! Ну разве могло мне прийти в голову, что он в полночь будет слоняться по дому? Вероятно, он трудился над очередным научным трактатом о каком-нибудь замшелом древнем греке и только поэтому еще не лег спать. И само собой разумеется, он, как всегда преисполненный ледяной вежливости, подкрался и сунул нос в библиотеку именно в тот момент, когда я стояла на коленях у письменного стола Энфилда.

— Грейстоун! О господи! — Розалинда съежилась в кресле с выражением ужаса на лице. — Какой кошмарный тип! Значит, он видел тебя? И мой дневник тоже?

Августа покачала головой, пытаясь ее успокоить:

— Не волнуйся, Розалинда. Он не понял, что это твой дневник, хотя действительно обнаружил меня в библиотеке. — Она повернулась и мрачно посмотрела на Салли. — Должна заметить, его появление выглядело чрезвычайно загадочно. Он явно знал, что я окажусь в библиотеке и буду что-то искать в письменном столе. Во всяком случае, он мгновенно извлек из кармана тонкую проволоку и отпер мне замок! Однако назвать источник столь пикантных сведений обо мне наотрез отказался.

Розалинда прижала пальцы к губам, ее темные глаза тревожно расширились.

— Боже мой, неужели среди нас есть шпионы?

Салли постаралась успокоить подруг.

— Я совершенно уверена, что беспокоиться не о чем, — заявила она. — Я давно знаю графа. Особняк Грейстоуна находится рядом, мы с ним соседи. К тому же могу сослаться на собственный опыт: он почти всегда располагал прямо-таки невероятными сведениями обо всем на свете.

— Он дал слово, что никому не расскажет о случившемся, и мне почему-то хочется ему верить, — медленно проговорила Августа. — В последнее время Грейстоун очень дружен с моим дядюшкой — ты же знаешь, Салли. И по-моему, он считал, что делает сэру Томасу одолжение, приглядывая за мной у Энфилда.

— Да, пожалуй. Впрочем, надо признать, что Грейстоун умеет держать язык за зубами. И верить ему, безусловно, можно, — легко обронила Салли.

— Вы в этом уверены? — Розалинда с беспокойством смотрела на нее.

— Абсолютно. — Салли поднесла к бледным губам чашку, отпила чаю и решительным движением поставила чашку и блюдце на краешек столика. — Полагаю, мои храбрые друзья, нам удастся успешно завершить предпринятую операцию — как благодаря смелости Августы, так и благодаря моей привычке никогда не выбрасывать приглашения на приемы… Леди Энфилд, в конце концов, кое-чем мне обязана. Однако я, видимо, должна поспешить и воспользоваться своей привилегией.

— По-моему, я догадываюсь, что ты собираешься ей сказать, — шепнула Августа, наливая себе чаю. — Хотя в этом нет никакой необходимости. Ведь не только лорд Грейстоун извлек для себя пользу из сложившейся ситуации и счел вполне допустимым прочитать мне скучнейшую нотацию, но, уверяю тебя, я и сама извлекла урок из печальной помолвки бедняжки Розалинды. Во всяком случае, я никогда больше не стану записывать в дневник ничего такого, что могло бы потом быть обращено против меня.

— Ох, и я тоже — никогда! — Розалинда Морисси изо всех сил прижала дневник к груди. — Какое же он отвратительное чудовище!

— Кто? Энфилд? — мрачно усмехнулась Салли. — Да, он, определенно, становится негодяем, когда дело касается женщин. Впрочем, так было всегда. Хотя никто не решится оспаривать тот факт, что во время войны он храбро сражался.

— И все равно не понимаю, что я в нем нашла! — воскликнула Розалинда. — Куда приятнее, например, общество лорда Лавджоя. Кстати, что вы скажете о нем, Салли? У вас всегда самые свежие новости, несмотря на то, что вы так редко покидаете свой замечательный особняк.

— Да, вы правы, мне не нужно далеко ходить, чтобы узнать последние сплетни, — улыбнулась Салли. — Рано или поздно все они сами приплывают к дверям «Помпеи». Что же касается Лавджоя, то я лишь недавно услышала о его чарах. И как мне говорили, чары эти уже не раз применялись. — Она глянула на Августу. — Не так ли, Августа?

— Пожалуй. На прошлой неделе я танцевала с ним у Лофенбери. — Августа вспомнила смеющегося рыжеволосого барона Лавджоя и его блестящие зеленые глаза. — Должна заметить, что танцевать с ним вальс было в высшей степени приятно. И насколько я поняла, он скрывает какую-то тайну. Судя по всему, мало кто осведомлен о его жизни.

— По-моему, он последний в роду. Помнится, говорили что-то насчет его богатых имений в Норфолке. — Салли поджала губы. — Однако понятия не имею, какой доход приносят эти владения. Будьте предельно осторожны, Розалинда, иначе снова угодите в лапы охотнику за приданым.

Розалинда застонала:

— Ну почему все привлекательные мужчины страдают столь ужасными недостатками?

— Иногда бывает и наоборот, — вздохнула Августа. — Иногда привлекательный мужчина первым обнаруживает массу недостатков в женщине, которая, к несчастью, довольно сильно им увлечена…

— Мы снова обсуждаем Грейстоуна? — Салли проницательно посмотрела на Августу.

— Боюсь, что да, — вздохнула та. — А знаете, он просто взял и признался мне, что у него действительно есть список невест, которых он примеряет на роль будущей графини Грейстоун.

Розалинда с мрачным видом кивнула:

— Я тоже слышала об этом списке. Кто бы в нем ни значился, любая женщина в конце концов поймет, что почти невозможно жить в соответствии с установленными им законами и правилами. Его первая жена, Кэтрин, умерла при родах в первый же год их брака, однако успела произвести на Грейстоуна поистине неизгладимое впечатление своими добродетелями.

— Наверное, она была само совершенство? — поинтересовалась Августа.

— Да, образцовая жена… или что-то в этом роде. — И Розалинда состроила гримаску, — Кого хочешь спроси. Моя мать хорошо знала эту семью и частенько приводила Кэтрин мне в пример. Я тоже встречалась с ней раз или два, когда была еще девчонкой, и, признаться, она показалась мне весьма самодовольной и скучной. Правда, она была очень красива. Похожа на Мадонну одного из знаменитых итальянских художников.

— Говорят, добродетельная женщина дороже рубинов, — шепнула Салли. — Но большинству мужчин в конце концов женская добродетель, как и женская красота, начинает приедаться. Так что вполне возможно, Грейстоун уже не ищет столь же добродетельную супругу.

— О, совершенно определенно — ищет! — заверила ее Августа. — Если подумать серьезно, становится ясно, он был бы несносным мужем для женщины вроде меня, обладающей нравом непредсказуемым и свободным.

— А если подумать не очень серьезно… — легонько поддразнила ее Салли. Августа нахмурилась:

— В наиболее мрачные минуты своей жизни я подумываю даже о том, чтобы серьезнейшим образом заняться изучением трудов Геродота и Тацита, забыть все свои статьи о правах женщин и заказать новый гардероб, состоящий исключительно из старомодных платьев с высокой стойкой. Но знаешь что я обнаружила? Стоит мне выпить чашку чаю и несколько минут отдохнуть, приступ подобного безумия быстро проходит и я снова становлюсь сама собой.

— О господи! Надеюсь, все обстоит именно так. Я просто не способна вообразить тебя в роли добродетельной жены. — И Салли громко рассмеялась. Ее смех привлек внимание всех присутствующих к дружной троице, восседавшей за чаепитием у камина. Дамы из клуба «Помпея» понимающе улыбались друг другу: так приятно было видеть хозяйку дома веселой.

Скраггз, который в этот момент приоткрыл двери гостиной, несомненно тоже слышал смех Салли. Случайно подняв глаза, Августа заметила, как он наблюдает за своей хозяйкой из-под густых нависших бровей, и подумала, какое у него странное и печальное выражение лица.

Вдруг его удивительно яркие голубые глаза встретились с глазами Августы, он понимающе покивал ей и отвернулся. Она с изумлением поняла, что Скраггз молча благодарит ее за подаренную его хозяйке возможность смеяться так радостно.

Через несколько минут, покидая клуб, Августа чуть задержалась, чтобы заглянуть в книгу для записи заключенных пари, лежавшую у окна на невысокой подставке в ионическом стиле. И прочитала: «Мисс Л. С. поставила против мисс Д. П. десять фунтов, полагая, что лорд Грейстоун попросит руки небезызвестного Ангелочка еще до конца месяца».

В течение двух последующих часов Августа находилась в состоянии необычайного раздражения.

— Клянусь тебе, Гарри, на сей счет даже заключено пари, запись сделана в книге клуба «Помпея». Забавно! — Питер Шелдрейк с томным изяществом потянулся, устраиваясь в кожаном кресле, и посмотрел на Грейстоуна поверх своего бокала с портвейном.

— Очень мило, что ты находишь это забавным. Лично я ничего забавного не вижу. — Гарри отложил гусиное перо и тоже взял бокал.

— Ну еще бы! — усмехнулся Питер. — В конце концов, ты почти ничего забавного не находишь и в своем способе подыскивать себе невесту. Да в каждом лондонском клубе заключают пари по этому поводу! Ничего удивительного, что и в «Помпее» тоже. Ты же знаешь, Салли и все те эксцентричные особы, которых она коллекционирует, изо всех сил стараются не отставать от мужчин. Так это правда?

— Что именно? — Рассерженный Гарри обернулся к своему молодому собеседнику. Питер Шелдрейк ужасно скучал. Что ж, весьма распространенный недуг среди джентльменов высшего света, особенно среди тех, кто, подобно Питеру, провел последние несколько лет в Европе, играя в опасные военные игры с Наполеоном.

— Не морочь мне голову, Грейстоун. Ты действительно собираешься просить у сэра Томаса разрешения на помолвку с его дочерью? — терпеливо уточнил свой вопрос Питер. — Да ладно тебе, Гарри! Ну хотя бы намекни, а? Мне ведь тоже хочется использовать обстоятельства в свою пользу. Ты же знаешь, мне и дела нет до этих пари… — Он помолчал и снова усмехнулся. — Пресвятая дева, пари да еще по такому поводу!

А Гарри как раз обдумывал сам повод.

— По-твоему, Клодия Баллинджер стала бы достойной графиней Грейстоун?

— О господи, нет, приятель, нет! Если говорить об Ангелочке — это же ходячая добродетель! Образец. Эталон. И честное слово, она слишком похожа на тебя! Соединившись в браке, вы только усилите худшие качества друг друга. И не далее чем через месяц после свадьбы поймете, что уже осточертели друг другу! Поинтересуйся у Салли, если мне не веришь. Она, между прочим, со мной согласна.

Гарри вскинул брови:

— В отличие от тебя, Питер, мне вовсе не требуются бесконечные приключения. И я определенно не желаю заполучить в жены искательницу приключений.

— Вот здесь-то ты и заблуждаешься, друг мой. Я проанализировал положение вещей весьма серьезно и смею предположить, что тебе как раз и нужна живая, склонная к приключениям женщина. — Питер резко поднялся на ноги и прошел кокну.

Закатное солнце вспыхивало в его искусно причесанных светлых волосах, высвечивало красивый изящный профиль. Он, как всегда, был одет по последней моде. Элегантно повязанный галстук, отглаженная и туго накрахмаленная сорочка с защипами прекрасно дополняли его безупречно скроенный сюртук и плотно облегающие бриджи.

— Это тебе все хочется действовать и получать все новые встряски, Шелдрейк, — спокойно заметил Гарри. — Это ты все время скучаешь с тех пор, как вернулся в Лондон. И слишком много времени уделяешь нарядам, слишком много пьешь и слишком много играешь.

— Зато ты похоронил себя в этом кабинете среди древних греков и римлян! Признайся, Гарри, ты ведь тоже скучаешь по той жизни, какую мы вели на Континенте?

— Ничуть. К счастью, я действительно очень увлечен древними греками и римлянами. И что бы там ни было, Наполеон наконец-то убрался с нашего пути, так что теперь у меня есть иные дела и обязанности здесь, в Англии.

— Ну конечно!.. Ты должен присматривать за своими поместьями, и у тебя долг перед титулом. Честь и хвала твоим обязанностям! Да, еще ты непременно должен жениться и произвести на свет наследника. — Питер одним глотком допил вино.

— Между прочим, не только у меня имеются кое-какие обязанности, — многозначительно произнес Гарри. Однако Питер сделал вид, будто не услышал намека.

— Ради бога, перестань! Ты же считался лучшим в разведке Веллингтона! Под твоим началом служили десятки агентов, в том числе и я, которые добывали для тебя самые разные сведения. Ты разработал шифры, оказавшиеся не по зубам лучшим дешифровалыцикам Франции. Ты не раз рисковал своей и моей головой, чтобы добыть карты, необходимые для проведения самых важных сражений на полуострове. И не говори мне, что не скучаешь по всему этому!

— Знаешь, я предпочитаю расшифровывать тексты на латыни и греческом, а не военные донесения, написанные симпатическими чернилами. Уверяю тебя: я нахожу истории Тацита куда более вдохновляющими, чем плоды трудов французских шпионов.

— Но подумай о том душевном трепете и подъеме, о той опасности, подстерегавшей тебя каждый день в течение нескольких лет! Подумай о той смертельной игре, которую ты вел со своим главным противником по прозвищу Паук. Как ты можешь не тосковать, вспоминая об этом?

— Единственные мои сожаления связаны с Пауком, — пожал плечами Гарри. — Нам так и не удалось сорвать с него маску и заставить предстать перед лицом закона. Что же до трепета, то он мне, право же, не знаком; поверь, задания, которые я выполнял, всегда воспринимались мною как тяжкое, хотя и необходимое бремя.

— Но выполнял ты их с блеском!

— Я просто старался решить поставленные передо мной задачи с максимальной тщательностью. А теперь война закончена. И ее не предвидится, по крайней мере в обозримом будущем. А вот ты, Шелдрейк, все время стремишься испытать этот нездоровый душевный трепет, чувство постоянной угрозы. И, надо тебе сказать, стараешься отыскать возможности для этого в самых неподходящих местах. Неужели тебе нравится быть дворецким?

Питер состроил Грейстоуну гримасу. Его голубые глаза сверкали лукавым весельем.

— В роли Скраггза, конечно, маловато трепета, во всяком случае такого, какой испытываешь, соблазняя жену французского офицера или выкрадывая секретные документы, однако и в этой роли иногда находятся свои прелести. Но самое большое утешение для меня — видеть, как радуется Салли. Боюсь, она недолго еще будет с нами, Гарри.

— Знаю. Удивительная женщина! Сведения, которые она сумела добыть во время войны на приемах в Англии, оказались поистине бесценными. Она ведь отчаянно рисковала во имя своей родины.

Питер кивнул, взгляд его стал задумчивым.

— Салли всегда обожала интриги. Так же, как и я. У нас с ней много общего, и мне даже приятно охранять вход в ее драгоценный клуб. «Помпея» сейчас самое важное в ее жизни. Клуб приносит ей такое удовольствие! Кстати, при случае поблагодари за его создание свою юную приятельницу, этого сорванца в юбке.

Гарри сурово поджал губы:

— Да, Салли говорила мне, что легкомысленная идея создать дамский клуб по образу и подобию мужского целиком и полностью принадлежит Августе Баллинджер. И почему-то меня это вовсе не удивило.

— Ха! Это бы не удивило никого из тех, кто знаком с Августой Баллинджер. Вокруг нее вечно что-то происходит, ты же знаешь.

— К сожалению, отлично знаю.

— Хотя я убежден, что мисс Баллинджер пришла к мысли о клубе исключительно из желания развлечь Салли… — Питер задумался — он явно колебался. — Мисс Баллинджер очень добра. Даже с прислугой. Сегодня, например, она принесла мне лекарство от ревматизма. Мало кто из великосветских дам стал бы утруждать себя заботой о каком-то дворецком с его ревматизмом.

— Для меня новость, что ты страдаешь ревматизмом, — сухо заметил Гарри.

— Я-то не страдаю. А вот бедняга Скраггз — да.

— Ты только уж, будь добр, последи, чтобы в «Помпею» кто-нибудь не пробрался, Шелдрейк. Очень бы не хотелось, чтобы мисс Баллинджер подвергалась осуждению в высшем обществе за создание клуба.

Питер изумленно вздернул бровь:

— Ты беспокоишься о ее репутации, потому что дружишь с сэром Томасом?

— Не только. — Гарри рассеянно вертел в руках гусиное перо. Он помолчал и тихо добавил:

— У меня есть и другая причина постараться уберечь ее от скандала.

— Ага! Я так и знал! — Питер с размаху опустил пустой бокал на полированную поверхность стола; в его голосе слышалось торжество. — Значит, ты все-таки намерен последовать нашему с Салли совету и включить Августу Баллинджер в свой список? Ну согласись! И голову даю на отсечение, что она вскоре станет в нем первой и единственной!

— Просто поразительно, до чего весь Лондон озабочен моими матримониальными планами!

— Это только потому, что вы, граф, избрали столь необычный способ выбора жены! Все слышали о твоем списке. Я же говорил тебе: по всему городу заключаются пари.

— Да, ты говорил… — Гарри сосредоточенно изучал содержимое своего бокала. — А какое именно пари заключили в «Помпее»?

— Десять фунтов, что ты до конца месяца попросишь руки Ангелочка.

— Вообще-то я собирался просить руки мисс Баллинджер прямо сегодня.

— Черт тебя побери! — Питер был явно потрясен. — Мисс Баллинджер! Но уж конечно не Клодии! Тебе наверняка кажется, что именно Клодия могла бы стать превосходной графиней Грейстоун, однако поверь, дама с крылышками и нимбом вокруг головы не совсем то, что тебе нужно. Тебе нужна совсем другая женщина, а нашему Ангелочку нужен совсем другой муж. Не будь глупцом, Гарри.

Гарри поднял брови:

— А ты когда-нибудь видел меня в этой роли?

Питер прищурился, потом на лице его медленно расплылась улыбка.

— Нет, милорд, никогда! Значит, вот как обстоят дела? Что ж, превосходно! Просто превосходно/ Ты ни о чем не пожалеешь.

— Я совсем не уверен в этом, — печально возразил Гарри.

— Ну хорошо, скажем так: тебе, по крайней мере, никогда не придется скучать. И ты действительно сегодня намерен сделать Августе предложение?

— О господи, нет! Я вовсе не собираюсь делать предложение Августе. Я собираюсь просить ее руки у сэра Томаса.

На мгновение Питер смешался.

— Но как же Августа? Конечно же, в первую очередь тебе нужно спросить у нее самой, не так ли? Ей все же двадцать четыре, Грейстоун, и у нее давно нет гувернантки.

— Мы с тобой, помнится, договорились, что роль глупца не характерна для меня, Шелдрейк? Так вот, я вовсе не намерен отдавать решение столь серьезного вопроса в руки представительницы нортамберлендской ветви Баллинджеров.

Питер как будто снова смутился, потом лицо его просветлело, и он расхохотался:

— Я наконец понял! Желаю удачи, приятель. А теперь прошу прощения, но я должен заглянуть в два-три клуба — хотелось бы успеть кое с кем заключить пари. Полагаю, ты не усмотришь в этом государственной измены?

— Нет конечно, — успокоил его Гарри, вспомнив, сколько раз его собственная жизнь и жизни многих других людей зависели от успешной разведки. В отличие от своего беспокойного друга, он был очень рад, что эти дни давно миновали.

В тот же день, в три часа, дворецкий проводил Гарри в библиотеку сэра Томаса Баллинджера.

Сэр Томас, человек весьма энергичный, несмотря на то, что всю жизнь занимался исключительно классической филологией, сохранил и крепость мускулов, и сильные широкие плечи. Но некогда светлые волосы посеребрила седина, а на макушке уже проглядывала лысина. Его отлично подстриженные пышные баки были совершенно седыми, а на носу красовались очки, которые он снял, завидев входившего Гарри, и радостно ему улыбнулся:

— Ах, как хорошо; что вы пришли, Грейстоун! Садитесь, пожалуйста. Я как раз собирался к вам ехать. Я наткнулся на перевод довольно любопытной французской работы, посвященной Цезарю, и надеюсь, вам она тоже понравится.

Гарри улыбнулся и, пододвинув одно из кресел, устроился напротив сэра Томаса у камина:

— Не сомневаюсь, сэр Томас, однако давайте отложим обсуждение этой темы до следующей встречи. Сегодня я пришел к вам совсем по иному поводу.

— Вот как? — Сэр Томас с интересом посмотрел на него и разлил по бокалам бренди. — И что же это за повод, сэр?

Гарри привстал, принимая свой бокал, снова опустился в кресло и какое-то время молча смотрел на хозяина дома.

— Кое в чем, сэр, мы с вами весьма старомодны. Так, по крайней мере, утверждают многие…

— Ну, знаете, в старомодности тоже есть свои привлекательные стороны. Давайте-ка выпьем за старомодных древних греков и римлян. — Сэр Томас поднял бокал.

— Хорошо, за благородных древних греков и прекрасных римлян. — Гарри послушно отпил бренди и снова отставил бокал. — Я пришел просить у вас руки мисс Баллинджер, сэр Томас.

Пышные брови сэра Томаса поползли вверх. В глазах появилось задумчивое выражение.

— Понятно. А она знает о ваших намерениях?

— Нет, сэр. С ней я еще данный вопрос не обсуждал. Как уже было сказано, я во многих отношениях человек старомодный и сначала хотел получить одобрение с вашей стороны, а уже потом предпринимать дальнейшие шаги.

— Разумеется, я отвечу «да», милорд! И вы поступили совершенно правильно. Надеюсь, все формальности будут улажены, и я с радостью дам разрешение на этот брак. Клодия умная серьезная девушка, если мне позволительно самому давать о ней подобные отзывы. Она прекрасно воспитана. Умение вести себя она унаследовала от матери, знаете ли. Она даже пытается писать книгу, как в свое время моя покойная жена. Вам, конечно же, известно, моя жена писала книги и учебники для молодых девушек. И довольно успешно, о чем мне особенно приятно сообщить.

— Я прекрасно осведомлен о блестящих успехах леди Баллинджер на преподавательской стезе, сэр Томас. Ее учебники есть и у моей дочери. Однако…

— Да, в душе я не сомневаюсь, что Клодия станет для вас замечательной женой и достойной графиней Грейстоун. Ну а я буду чрезвычайно рад тому обстоятельству, что вы войдете в нашу семью!

— Благодарю вас, сэр Томас, но я отнюдь не намеревался просить у вас руки Клодии, хотя ваша дочь, безусловно, совершенно очаровательна.

Сэр Томас изумленно уставился на него:

— Так это не Клодия, милорд? Но вы, конечно же… не хотите же вы сказать… не может быть, чтобы…

— Да. Я самым серьезным образом намерен жениться на Августе, если, разумеется, она захочет за меня выйти.

— Значит, Августа! — Глаза сэра Томаса чуть не выкатились из орбит.

Бедняга залпом допил бренди, поперхнулся, лицо его побагровело, и он долго кашлял, хрипел, фыркал и махал руками — казалось, он сам не знает, то ли ему смеяться, то ли плакать.

Гарри спокойно поднялся, подошел к сэру Томасу и похлопал его по спине:

— Мне понятна ваша реакция, сэр Томас. Для вас это действительно несколько неожиданно. Я и сам реагировал примерно так же, когда впервые понял, что со мной происходит: Но теперь я уже вполне свыкся с этой мыслью.

— Значит, Августа?

— Да, сэр Томас, именно Августа. Вы ведь согласны, правда?

— Разумеется! — мгновенно пришел в себя сэр Томас. — Господи, да ей нечего и ждать лучшего предложения — в ее-то возрасте!

— Совершенно верно, — согласился Гарри. — Ну а теперь, поскольку, как мне кажется, мы наконец говорим определенно об Августе, а не о Клодии, следует допустить и такую возможность, что на предложение выйти замуж она ответит… несколько непредсказуемым образом…

— О да, черт побери! — Сэр Томас помрачнел. — К сожалению, непредсказуемость в крови у нортамберлендской ветви Баллинджеров, Грейстоун. И это одна из самых отталкивающих черт Августы, но тут уж ничего не поделаешь.

— Я понимаю. Имея в виду сию прискорбную черту ее характера, мы поступим наилучшим образом, если просто представим все Августе как fait accompli . Пожалуй, ей будет проще, если мы лишим ее возможности принимать решение. Вы меня понимаете?

Сэр Томас метнул на Грейстоуна пронзительный взгляд из-под густых бровей:

— Не значит ли это, что вы, милорд, желаете, чтобы я немедленно подписал все бумаги? То есть еще до того, как вы попросите мою племянницу выйти за вас замуж?

Гарри согласно кивнул:

— Как я уже говорил, сэр Томас, гораздо разумнее не заставлять Августу принимать решение самостоятельно.

— Это действительно разумно, черт побери! — заявил сэр Томас с неким благоговейным восхищением. — Замечательно придумано, Грейстоун! Гениальная идея!

— Благодарю вас. Однако у меня существуют опасения, что это только начало, сэр Томас. Что-то подсказывает мне: чтобы находиться впереди Августы даже на шаг, потребуется чрезвычайно много ума, находчивости и силы духа.

Глава 3

— И вы дали объявление в газеты?! Дядя Томас, нет, я не могу поверить! Это же просто катастрофа! Совершенно очевидно, произошла чудовищная ошибка!

У Августы голова шла кругом от неожиданного удара, нанесенного ей дядюшкой, сообщившим, что он разослал в редакции газет объявления о ее помолвке с Грейстоуном. Она в слепой ярости металась по библиотеке и, гневно сдвинув брови, тщетно пыталась придумать, как теперь выпутаться из столь щекотливого положения.

Она только что вошла в дом после прогулки верхом по парку и еще не успела снять яркую, цвета рубина, новую амазонку, обшитую золотой тесьмой a la militaire . Подобранная в тон амазонке шляпка с пышным красным пером красовалась на ее темноволосой головке, а ноги были обуты в изящные серые кожаные сапожки. Едва слуга доложил, что сэр Томас желает сообщить ей что-то важное, как Августа сразу полетела в библиотеку.

И как оказалось, лишь для того, чтобы узнать; вся ее жизнь разрушена.

— Как вы могли так поступить, дядя Томас? Как вы могли совершить непростительную ошибку?

— А по-моему, никакой ошибки тут нет, — рассеянно отвечал сэр Томас. Он сообщил Августе о своем решении, не вставая с кресла, и тут же снова погрузился в книгу, которую читал до ее прихода. — Грейстоун, как мне показалось, прекрасно знает, чего хочет.

— Нет, ошибки просто не может не быть! Грейстоун никогда не сделал бы предложения мне! — Августа продолжала метаться по библиотеке, тщетно пытаясь успокоиться и осмыслить ситуацию. — Это же совершенно очевидно. Он просил руки Клодии, а вы его просто не поняли.

— Не думаю. — Сэр Томас еще глубже зарылся в свои книги.

— Ох, дядя Томас! Вы же знаете, что порой бываете ужасно рассеянным. И часто пугаете наши с Клодией имена, особенно когда работаете над очередной рукописью — вот как сейчас.

— А чего же вы хотите? Вас обеих назвали в честь римских императоров, — заявил сэр Томас, точно это могло извинить его рассеянность. — Вполне естественно, что человек может иногда и спутать ваши имена.

Августа застонала. Она хорошо знала своего дядюшку. Если его мысли полностью поглощены древними греками и римлянами, привлечь его внимание к чему-либо другому совершенно невозможно. Без сомнения, он был точно так же погружен в свои исследования, когда к нему явился Грейстоун. Ничего удивительного, что бедный дядя Томас все перепутал!

— Я не могу поверить, что вы решились предпринять нечто такое, что чудовищным образом изменит всю мою жизнь, и при этом даже не посоветовались со мной!

— Он будет тебе надежным мужем, Августа.

— Но мне не нужен надежный муж! Я вообще не хочу никакого мужа, и уж тем более надежного! И что, черт побери, все это значит? Ха, надежный! Это лошадь может быть надежной.

— Дело в том, моя девочка, что вряд ли ты дождешься лучшего предложения.

— Наверное, вы правы. Но разве вы не понимаете, дядя Томас, что предложение Грейстоуна адресовано вовсе не мне. Я в этом уверена. — Августа вихрей пронеслась по библиотеке, подол рубиновой амазонки хлестал по серым сапожкам. — Ах, дядюшка, я вовсе не хотела быть с вами грубой! Господь свидетель, вы всегда были добры ко мне, щедры и все прочее, за что я очень вам благодарна, и вы должны знать, что я…

— Так ведь и я не меньше благодарен тебе, моя дорогая! Ты столько сделала для Клодии! Тебе удалось наконец выманить ее из раковины, тебе удалось маленького серого мышонка превратить в королеву лондонского сезона. Ее мать так гордилась бы ею!

— Пустяки, дядя Томас. Клодия красавица, можно сказать — само совершенство. Ей просто нужен был совет опытной женщины в отношении того, как лучше одеваться и как вести себя в высшем свете…

— И ты дала ей наилучшие советы!

— Эти мои способности я унаследовала от своей матушки, — пожала плечами Августа. — Мама очень любила светские развлечения и многому меня научила. Кроме того, мне помогала леди Арбутнотт, которая знакома в высшем обществе буквально со всеми. Так что вам не стоит приписывать успех Клодии исключительно мне одной. Я прекрасно понимаю: вы попросили меня позаботиться о Клодии, желая помочь мне самой избавиться от тоски и меланхолии. Как это мило с вашей стороны. Нет, правда, вы очень добры, дядюшка!

— Насколько я помню, — изумленно проворчал сэр Томас, — я просто попросил тебя пойти вместе с Клод ней на один из балов. И ты сразу взяла на себя всю ответственность за нее. Чтобы решить ее судьбу, ты разработала свой очередной план. А уж если ты придумала какой-то план, дорогая, в любом случае ты доведешь дело до конца.

— Благодарю вас, дядя Томас. Однако же вернемся к Грейстоуну. Я вынуждена настаивать…

— Успокойся, не стоит так волноваться. Как я уже сказал, Грейстоун будет тебе надежным мужем. Он прочен как скала. У него есть ум и состояние. Чего ж еще желать женщине?

— Дядя Томас, вы не понимаете!

— Ты просто не привыкла к этой мысли и воспринимав ешь случившееся чересчур эмоционально. Представители нортамберлендской ветви нашего семейства всегда отличались излишней чувствительностью.

Августа в полном отчаянии уставилась на дядю, а потом, выбежав из библиотеки, разразилась слезами.

Позднее, вечером того же дня, Августа все еще пребывала в отчаянии. Она с мрачным видом собиралась на очередной прием, хотя теперь уже больше не плакала и с гордостью отметила про себя, что вполне успокоилась и рвется в бой, не желая больше предаваться горестным эмоциям.

Клодия с кротким состраданием наблюдала за хмурым лицом Августы. Потом встала, с природным изяществом налила две чашки чаю и с ободряющей улыбкой подала одну кузине:

— Успокойся, Августа. Все будет хорошо.

— Как, черт побери, все может быть хорошо, если совершена такая ужасная ошибка? Господи, Клодия, неужели и ты не понимаешь? Случилась беда! Дядя Томас так обрадовался, что сразу, не подумав, разослал объявления в газеты, и завтра утром мы с Грейстоуном прочтем о нашей официальной помолвке. И у него уже не будет возможности с честью выпутаться из этой истории.

— Я понимаю.

— И ты сидишь здесь и преспокойно разливаешь чай, будто ничего не произошло? — Августа со стуком поставила чашку на стол и вскочила. Она вихрем пронеслась по комнате, потом начала мерить ее шагами, глядя в пол и сурово сдвинув темные брови.

Впервые Августа даже не заметила, какое на ней платье. Она была настолько поглощена случившимся, что оказалась не в состоянии сосредоточиться на таком, обычно чрезвычайно приятном занятии, как выбор туалета. Ее горничная Бетси сама выбрала для нее розовое вечернее платье с весьма смелым вырезом, по краю которого были нашиты крошечные розочки из атласа. Бетси подобрала к платью и подходящие атласные туфельки, и длинные, до локтя, перчатки и решила уложить густые темно-каштановые волосы госпожи в высокую греческую прическу, которая изрядно растрепалась, пока Августа металась по комнате.

— Я все же не пойму, из-за чего ты, собственно, так разволновалась? — пробормотала Клодия. — По-моему, Грейстоун в последнее время нравился тебе все больше и больше.

— Ну знаешь, это не правда!

— Хорошо, Августа, только успокойся. Хотя даже папа заметил твое неравнодушное отношение к графу и на днях что-то даже говорил по этому поводу.

— Я всего лишь попросила у него одно из недавних исследований Грейстоуна, посвященное этим замшелым римлянам. Вряд ли такой интерес можно назвать признаком сердечного расположения.

— Что ж, но как бы там ни было, я ничуть не удивлена, что папа сразу принял предложение Грейстоуна на твой счет. Он полагал, что ты обрадуешься, да ты и вправду должна бы обрадоваться. Согласись, Грейстоун для тебя прекрасная партия, Августа! С твоей стороны глупо отрицать это.

Августа перестала метаться по комнате и посмотрела на кузину с подозрением:

— Ты что, не понимаешь, Клодия? Произошла ошибка! Грейстоун никогда в жизни не стал бы просить моей руки. Никогда — проживи он хоть миллион лет! Он считает, что я настоящая разбойница, не признающая правил негодная девчонка, которая вечно балансирует на грани какого-нибудь кошмарного скандала. В его глазах я всего лишь маленькая проказница. И с его точки зрения я никак не гожусь на роль графини. В чем, надо признать, он совершенно прав.

— Чепуха. Из тебя получилась бы замечательная графиня! — воскликнула Клодия.

— Спасибо, но ты заблуждаешься. — Августа даже застонала от раздражения. — Грейстоун уже был женат и считал свою жену самой подходящей для роли графини женщиной. Во всяком случае, так говорят, и у меня нет ни малейшего желания прожить оставшуюся жизнь, пытаясь подражать своей предшественнице.

— Ах да! Он был женат на Кэтрин Монтроуз, верно? Я вспоминаю, как о ней отзывалась моя мать. Миссис Монтроуз свято верила в пользу маминых учебников для девочек. Она, видимо, и Кэтрин воспитывала по ним.

— А моя мама всегда утверждала, что Кэтрин Монтроуз — прекрасный пример благотворного воздействия ее методических трудов на юные девичьи души.

— Как это мило! — Подойдя к окну, Августа рассеянно глядела в сад, раскинувшийся вокруг их городского особняка. — У нас с Грейстоуном нет абсолютно ничего общего. По всем современным вопросам наши мнения расходятся. Надеюсь, тебе известно, что ему глубоко отвратительны независимые и свободолюбивые женщины. Граф дал мне это понять совершенно ясно. А ведь он не догадывается и о половине той деятельности, которую я веду. Да он, мягко говоря, не обрадуется, если обо всем узнает.

— Я даже представить себе не могу, чтобы лорд Грейстоун расстроился по какому-либо поводу. И в любом случае не думаю, чтобы ты, Августа, вела себя недостойно.

Августа поморщилась:

— Ты слишком великодушна, Клодия. Поверь, просто исключено, чтобы Грейстоун захотел сделать меня своей невестой!

— Но тогда почему же он просил твоей руки?

— Он ее и не просил, — мрачно заявила Августа. — Я просто уверена, что он имел в виду не меня. Как я уже сказала, произошла чудовищная ошибка. Он, несомненно, просил твоей руки.

— Моей? — Чашка в руках Клодии звякнула. — О господи! Это невозможно!

— Как раз в этом нет ничего невозможного. — Августа сосредоточенно нахмурилась. — Я много думала и вполне ясно представляю, как подобная ошибка могла произойти. Грейстоун явился сюда сегодня днем и, разумеется, попросил руки мисс Баллинджер. А дядя Томас решил, что граф имеет в виду меня, поскольку из нас двоих я старшая. Но у Грейстоуна и в мыслях этого не было! Он, конечно же, имел в виду тебя.

— Ну знаешь, Августа, я, право, сомневаюсь, чтобы папа мог совершить столь грубую ошибку!

— Нет, нет, это-то как раз возможно. Ты же знаешь, дядя Томас вечно путает нас с тобой. Только вспомни, сколько раз он путал, например, наши имена. Он порой настолько погружен в свои исследования, что и о нас самих-то забывает.

— Ну, это случается не так уж часто, Августа.

— Однако согласись, такое случалось, — настаивала Августа. — А при сложившихся обстоятельствах, когда он, без сомнения, еще и хотел убедить себя в том, что наконец сумеет выдать меня замуж, нет ничего удивительного в подобной ошибке. Бедный Грейстоун!

— Бедный Грейстоун? А я слышала, что он весьма богат. По-моему, у него имения в Дорсете…

— Я говорю не о его финансовом положении, — нетерпеливо оборвала ее Августа. — Дело в том, что завтра он прочтет в газетах объявление о помолвке и придет в ужас. Придет в ужас и почувствует себя пойманным в ловушку. Нет, я немедленно должна что-то предпринять!

— Но что ты можешь теперь поделать? Уже почти девять, и через несколько минут мы отправляемся на прием к Бентли.

Августа с мрачной решимостью стиснула зубы:

— Я должна ненадолго заглянуть к леди Арбутнотт.

— Ты снова поедешь в «Помпею»? — В голосе Клодии слышался слабый упрек.

— Да. Не хочешь ли поехать со мной? — Уже не впервые Августа предлагала это Клодии и всегда знала, каков будет ее ответ.

— О господи, нет! Уже одно название вашего клуба должно настораживать человека. Помпея! И бесконечные отвратительные намеки на ее не слишком приличное поведение! Нет, в самом деле, Августа, на мой взгляд ты слишком много времени проводишь в своем женском клубе.

— Клодия, пожалуйста, обойдемся сегодня без нотаций.

— Я знаю, ты любишь бывать там, и знаю, как ты привязана к леди Арбутнотт. Но тем не менее я действительно подумываю, не повлиял ли образ Помпеи на пробуждение в твоей крови определенных черт нортамберлендских Баллинджеров? Тебе бы следовало, Августа, как-то подавлять неуместные всплески импульсивности и безрассудства. Особенно теперь, когда ты уже почти стала графиней Грейстоун.

Августа, прищурившись, посмотрела на очаровательную кузину. Временами Клодия удивительно напоминала свою мать — этакая воскресшая леди Пруденция Баллинджер.

Леди Пруденция, тетушка Августы, написала несколько популярных воспитательных книг для девочек. Книжки назывались примерно так: «Советы о том, как следует вести себя юной леди» или «Руководство по развитию способностей у юной леди». Клодия явно намеревалась последовать примеру своей знаменитой матери и добросовестно работала над рукописью «Путеводитель по стране полезных знаний для юной леди».

— Скажи мне, Клодия, — медленно проговорила Августа, — а если мне удастся вовремя разобраться в ужасной путанице с помолвкой, ты будешь рада выйти за Грейстоуна?

— Тут нет никакой путаницы. — Клодия встала и спокойно направилась к двери.

Она была одета в платье, выбранное для нее Августой, выгодно подчеркивавшее ее ангельскую привлекательность. Она и в самом деле казалась ангелочком в элегантном светло-голубом шелке, мягко ниспадавшем до полу; ножки были обуты в изящные бальные туфельки. Светлые волосы Клодии, посредине разделенные пробором, были уложены в модную прическу «мадонна», которую дополнял маленький гребень с бриллиантами.

— Но если ошибка все-таки совершена, Клодия?

— Я, разумеется, поступлю так, как велит папа. Я всегда старалась быть послушной дочерью. Но я, честное слово, уверена — и ты сама вскоре поймешь: никакой ошибки нет. В течение всего сезона ты давала мне замечательные советы, Августа, а теперь позволь и мне дать тебе один совет. Постарайся угождать Грейстоуну. Поработай над собой, попробуй вести себя, как настоящая графиня, и я убеждена, граф будет обращаться с тобой достойно. А может быть, тебе даже захочется перед свадьбой перечитать одну-две мамины книжки…

Августа с трудом подавила негодование. А Клодия спокойно удалилась из комнаты и закрыла за собой дверь. Да, подумала Августа, порой жизнь среди представителей гемпширской ветви Баллинджеров становится поистине тяжким испытанием!

Клодия, без сомнения, будет прекрасной графиней Грейстоун. Августа уже и сейчас, казалось, слышала спокойный голосок своей кузины, обсуждающей за завтраком с графом предполагаемый распорядок дня. Я полностью с вами согласна, милорд. Разумеется, они до смерти наскучат друг другу уже через пару недель…

Но это уж их заботы, решила Августа и на минутку задержалась у зеркала. Увидев собственное отражение, она чуть нахмурилась: она же забыла выбрать украшения к розовому платью.

Она открыла маленькую позолоченную шкатулку, стоявшую на туалетном столике. Там хранились два ее самых главных сокровища: аккуратно свернутый листок бумаги и ожерелье. На листке, покрытом зловещими бурыми пятнами, было написано небольшое стихотворение, сочиненное ее братом незадолго до смерти.

Ожерелье являлось собственностью нортамберлендской ветви Баллинджеров и уже в течение трех поколений переходило от одной владелицы к другой. Еще совсем недавно оно принадлежало матери Августы. Кроваво-красные рубины, перемежающиеся маленькими бриллиантами… В центре на подвеске красовался один очень крупный рубин.

Августа надела ожерелье и аккуратно застегнула замочек. Она часто надевала его. Это было единственное, что у нее осталось на память от матери. Все драгоценности Ричард продал, чтобы купить офицерский чин.

Когда украшение заняло свое место и крупный рубин спрятался в нежной ложбинке на груди, Августа подошла к окну и стала лихорадочно соображать, что же ей предпринять.

Гарри вернулся домой из клуба вскоре после полуночи и, отослав слуг спать, направился в свое святилище — в библиотеку. На письменном столе лежало последнее письмо дочери с подробным описанием ее успехов в учебе и погоды в Дорсете.

Гарри налил себе бокал бренди и, улыбаясь про себя, уселся перечитывать усердно нацарапанное гусиным пером письмо. Мередит было девять лет, и Гарри очень ею гордился. Она уже доказала, что является серьезной и прилежной ученицей, мечтающей порадовать отца и добиться больших успехов.

Гарри лично планировал воспитание и образование дочери и тщательно следил за выполнением каждого пункта своего плана. Всякие фривольные штучки, вроде рисунков акварелью и чтения романов, были им безжалостно вычеркнуты из этой программы. По мнению Гарри, именно легкомысленные книжки и акварели развивают склонность к романтическим настроениям, столь характерным в наши дни для большинства юных леди. Он не хотел, чтобы подобные черты проявились и у Мередит.

Занятия с девочкой ежедневно проводила ее гувернантка Кларисса Флеминг. Кларисса происходила из обедневшего рода Флемингов и была дальней родственницей Гарри. Он находил, что ему весьма повезло с воспитательницей дочери. Серьезная достойная дама, типичный синий чулок, тетя Кларисса полностью разделяла его взгляды на образование. И главное, она была в совершенстве подготовлена для преподавания тех предметов, которые он счел необходимыми для Мередит.

Гарри отложил письмо, отпил немного бренди и принялся обдумывать, какие перемены могут произойти в его тщательно налаженной жизни и хозяйстве, если в них вмешается Августа.

Может быть, он в самом деле сошел с ума?

Что-то шевельнулось у окна. Гарри, нахмурившись, поднял глаза, но не увидел ничего, кроме тьмы. Зато услышал какой-то подозрительный шорох.

Он вздохнул и потянулся за красивой эбенового дерева тростью, которую всегда держал при себе. Лондон не Европа, да и война давно закончена, но этот мир по-настоящему мирным не был. Опыт в познании человеческой природы подсказывал Гарри, что мирным он никогда и не будет.

Он встал, держа трость в руке, и потушил лампу. Потом подошел поближе к окну и посмотрел в сад.

Стоило комнате погрузиться во тьму, как шорохи усилились. Теперь они превратились в какое-то лихорадочное царапанье. Кто-то торопливо пробирался сквозь кусты, росшие вокруг дома.

Через несколько секунд раздался настойчивый стук в окно. Гарри выглянул и увидел человека в плаще с капюшоном, который: старался что-то рассмотреть сквозь стекло. В лунном свете мелькнула маленькая рука и снова постучала в окно.

Рука показалась Гарри знакомой…

— О, черт побери! — Гарри отступил от стены и положил черную трость на письменный стол. Потом резким сердитым рывком распахнул окно, оперся обеими руками на подоконник и высунулся наружу.

— Ах, боже мой! Как хорошо, что вы еще здесь, милорд! — Августа откинула капюшон. В бледном свете луны он заметил, какое облегчение написано на ее лице. — Я увидела в окне свет и поняла, что вы здесь, а потом вдруг свет погас, и я испугалась, что вы ушли из библиотеки. Подумать страшно. Вдруг мне бы не удалось перехватить вас сегодня! Ведь я больше часа ждала вашего возвращения у леди Арбутнотт.

— Если бы я только знал, что меня ждет дама, я непременно постарался бы вернуться домой пораньше.

Августа наморщила носик:

— О господи! Вы сердитесь, да?

— Что именно дало вам повод так думать? — Гарри потянулся вниз, схватил ее за укутанные плащом плечи и легко втянул через окно в комнату. И только тогда заметил еще одного человека, скрючившегося в кустах. — Кто там еще, черт побери?

— Это Скраггз, милорд. Дворецкий леди Арбутнотт, — еле слышно пролепетала Августа, оправляя платье и плащ — Гарри наконец отпустил ее плечи. — Леди Арбутнотт настояла, чтобы он сопровождал меня.

— Скраггз? Понятно. Подождите меня здесь, Августа. — Гарри перекинул через подоконник одну ногу, потом вторую, спрыгнул на влажную землю и направился к сутуловатой фигуре в кустах. — А ну-ка выходите, любезный.

— Да, ваша светлость?.. — Скраггз вышел к нему, несчастный, прихрамывающий. Его глаза в темноте поблескивали от еле сдерживаемого смеха. — Могу я чем-нибудь служить вам, сэр?

— Я полагаю, на сегодня вы уже сделали достаточно, Скраггз, — проворчал Гарри. Понимая, что Августа стоит у открытого окна и все слышит, он понизил голос. — И если вы еще раз окажете этой даме помощь в подобного рода авантюрах, я лично займусь вашей хромотой и быстро научу вас ходить как следует. Причем навсегда… Вы меня поняли?

— Да, сэр. Вполне понял, ваша светлость. Мне все совершенно ясно, сэр. — Скраггз склонил голову в подобострастном поклоне и попятился назад, энергично кланяясь. — Я ничего… я подожду вон там, в холодке, сэр, мисс Баллинджер… Не обращайте на меня внимания, сэр, хотя ночной воздух и вреден для моих старых костей, милорд.

— Меня совершенно не интересуют ваши старые кости. Убирайтесь, пока я вам их не пересчитал, милейший. Возвращайтесь назад, к Салли. Я сам позабочусь о мисс Баллинджер.

— Салли собирается отправить ее домой в своей карете вместе с несколькими дамами из клуба, — тихо сообщил Питер уже своим голосом. — Не торопись, Гарри. Никто, кроме Салли и меня, не знает, что здесь происходит. Я буду ждать Августу в саду у Салли. Она в полной безопасности, только проводи ее туда.

— Ты и представить себе не можешь, как успокоил меня, Шелдрейк!..

Питер улыбнулся из-под наклеенных усов Скраггза:

— Это была не моя идея, между прочим. Мисс Баллинджер явилась с собственным готовым планом.

— К сожалению, я вполне этому верю.

— И остановить ее было совершенно невозможно. Она упросила Салли разрешить ей пробраться через сад к твоему дому, и Салли — что было очень мудро с ее стороны — настояла, чтобы я отправился вместе с леди. Собственно, больше мы ничего не могли с ней поделать, оставалось только позаботиться, чтобы она не попала в беду, прежде чем доберется до тебя.

— Ладно, исчезни, Шелдрейк. Твои извинения слишком притянуты за уши, чтобы имело смысл их выслушивать.

Питер снова ухмыльнулся и растворился во тьме, а Гарри вернулся к открытому окну, где стояла, вглядываясь в черноту ночи, Августа.

— Как, разве Скраггз уходит? — спросила она.

— Возвращается к своей хозяйке. — Гарри вспрыгнул на подоконник и снова очутился в библиотеке. Потом закрыл окно.

— Ах как хорошо! Очень мило, что вы отослали его, милорд, — улыбнулась Августа. — В саду очень холодно, и мне ужасно не хотелось, чтобы он слонялся по такой сырости вокруг дома. Вы знаете, его так мучает ревматизм!

— Его будет мучить не только ревматизм… пусть только попробует еще хоть раз выкинуть что-либо подобное, — пробормотал Гарри, вновь зажигая лампу.

— Пожалуйста, не вините Скраггза за мой ночной визит к вам. Это все моя затея.

— Я так и понял, и позвольте сообщить вам, что ваша затея абсолютно непристойная, мисс Баллинджер. Абсолютно пустая, идиотская, достойная всяческого порицания. Но уж поскольку вы оказались здесь, то, может быть, все-таки объясните, что вас заставило рисковать собственной головой и репутацией, чтобы повидаться со мной в столь поздний час и столь странным образом?

— Но это так трудно объяснить, милорд! — огорченно воскликнула Августа.

— Не сомневаюсь.

Она повернулась к догоравшим дровам в камине; ее плащ распахнулся, она явно наслаждалась теплом, исходившим от пышущих жаром малиновых головней. Крупный рубин у нее на груди мерцал в багровых отсветах пламени.

Гарри взглянул на ее прелестную грудь и шею, обнаженные глубоким вырезом вечернего платья, и не смог отвести глаз. Господь милосердный! Да ведь у нее почти вся грудь на виду, лишь немного прикрыта изящными атласными розочками в самых опасных местах. Воображение его дорисовало картину. Он представил себе очаровательные бутоны под корсажем элегантного вечернего платья. Твердые и округлые, они будто созданы для мужских губ.

Гарри отвел глаза, чувствуя, что необычайно возбужден, и постарался взять себя в руки. Он держался в обычной холодноватой манере.

— Я предлагаю вам немедленно начать свои объяснения, какими бы странными они ни казались. Уже слишком поздно.

Гарри оперся на край письменного стола и скрестил руки на груди с выражением сурового осуждения. Было очень трудно продолжать бранить ее: единственное, чего ему по-настоящему хотелось, — немедленно уложить Августу на ковер и прямо здесь предаться с нею любовным утехам. Он подавил тяжелый вздох. Нет, эта женщина околдовала его!

— Я пришла предупредить вас о надвигающейся беде, милорд.

— А могу я поинтересоваться, какая именно беда надвигается, мисс Баллинджер?

Она обернулась и с несчастным видом посмотрела на него:

— Совершена чудовищная ошибка, милорд. Вы, по всей видимости, заезжали к моему дядюшке сегодня днем?

— Заезжал. — Конечно же, она не стала бы предпринимать подобную эскападу, чтобы только отказать ему. Однако Гарри впервые за все это время почувствовал тревогу.

— Дядя Томас не совсем правильно понял вас, сэр. Видите ли, он решил, что вы просите моей руки, а не руки кузины. Без сомнения, ему этого очень хотелось. Он уже давно беспокоится по поводу моего положения — боится, как бы я не осталась старой девой. Он считает, что обязан непременно выдать меня замуж. Иными словами, я боюсь, он уже разослал объявление о якобы нашей с вами помолвке в газеты, так что к завтрашнему утру об этом узнает весь город.

Гарри с трудом оторвал глаза от атласных розочек и уставился на свои до блеска начищенные сапоги. Несмотря на немыслимое волнение в крови, он умудрился говорить совершенно спокойно.

— Понятно, мисс Баллинджер.

— Пожалуйста, поверьте, милорд, мой дядя допустил ошибку из самых благородных побуждений! Я его самым тщательным образом расспросила, и он был абсолютно уверен, что вы просили моей руки. Вы же знаете, какой он. По большей части он живет в совсем ином мире. Он может помнить все имена своих драгоценных греков и римлян, однако, к сожалению, вечно путает имена собственных домочадцев. Надеюсь, вы это понимаете?

— Хм…

— Да, я не сомневалась, что вы все поймете. Вы наверняка тоже страдали от его рассеянности. И все-таки, — Августа стремительно прошлась по библиотеке; плащ развевался у нее за спиной, точно темный бархатный парус, — еще не все потеряно, хотя завтра нам обоим будет трудно, когда столь неожиданное известие дойдет до слуха наших друзей и знакомых. Впрочем, у меня есть план.

— Господи, спаси и помилуй! — пробормотал себе под нос Гарри.

— Что вы сказали? — Она внимательно посмотрела на него.

— Да так, ничего, мисс Баллинджер. Вы, кажется, говорили о каком-то плане?

— Вот именно. А теперь слушайте. Я понимаю, у вас мало опыта в подобных интригах — слишком вы увлечены наукой, так что будьте, пожалуйста, внимательны.

— По-видимому, у вас-то опыт в таких делах значительный?

— Ну, не совсем в таких, если честно, — покраснела она, — однако кое-что в интригах я смыслю. Просто, если вы понимаете, о чем я говорю, требуется определенная ловкость, помогающая воплотить в жизнь свои планы. А также смелость и ум. И потом, нужно вести себя так, будто ничего необычного не происходит, все время сохранять спокойствие. Вы понимаете меня, милорд?

— Полагаю, что да. Почему бы вам не изложить ваш план целиком, чтобы я смог уловить его суть?

— Прекрасно! — Она сосредоточенно нахмурилась и принялась изучать карту Европы, висевшую на стене. — Дело в том, что, как только в газетах появится сообщение о нашей помолвке, для вас будет уже невозможно с честью взять назад ваше предложение.

— Это верно, — согласился он. — Но я и не думал о том, чтобы взять свое предложение назад.

— Вот именно! Вы попались в ловушку. А вот я вполне могу воспользоваться чисто дамской привилегией и возмутиться, что не спросили моего согласия. Именно так я и поступлю.

— Мисс Баллинджер…

— Ах, я знаю, что поползут бесконечные слухи и сплетни, меня назовут бездушной кокеткой и тому подобное. Возможно, мне даже придется на некоторое время уехать из города, однако какая мне разница? В конце концов, вы окажетесь свободным. И вам все будут только сочувствовать. А когда буря уляжется, вы сможете просить руки моей кузины, как и собирались с самого начала. — Августа выжидающе посмотрела на него.

— И это весь ваш план, мисс Баллинджер? — помолчав, спросил Гарри.

— Боюсь, что да, — обеспокоенно пролепетала она. — А что, он вам кажется чересчур простым? Но мы, наверное, могли бы придумать что-нибудь и более хитроумное? Хотя в целом, по моему глубокому убеждению, чем проще план, тем легче его осуществить.

— На вашу интуицию в данном случае, безусловно, следует полагаться больше, чем на мою, — пробормотал Гарри. — А что, вас так беспокоит возможность оказаться помолвленной?

Ее щеки предательски покраснели и она отвела глаза:

— Это совсем неважно, сэр. Дело в том, что вы просили не моей руки, а руки Клодии. И кто может вас за это винить? Я, например, отлично понимаю вас… Хотя должна предупредить: я не уверена, что ваш брак с Клодией будет счастливым. Вы с ней слишком похожи — надеюсь, вы понимаете, что я имею в виду…

Гарри поднял вверх ладонь, пытаясь прекратить ее словесный поток:

— Мне, видимо, следует кое-что прояснить, прежде чем мы продолжим обсуждение вашего плана.

— Что же?

Он посмотрел на нее с легкой загадочной улыбкой: ему явно очень хотелось предугадать, какова будет ее реакция.

— Ваш дядюшка ничуть не ошибся. Именно вашей руки я просил, мисс Баллинджер.

— Моей?

— Да.

— Моей руки? Вы просили моей руки, милорд? — Она ошеломленно смотрела на него.

Больше Гарри выдержать не мог. Он выпрямился, отошел от стола и, решительно приблизившись к Августе, взял ее дрожащую руку, поднес к губам и нежно поцеловал:

— Вашей руки, Августа.

Пальцы у нее были ледяные, она вся дрожала. Не говоря больше ни слова, Гарри привлек ее к себе. Какая она хрупкая, мелькнуло у него в голове. Тоненькая талия, изящная линия спины, мягкий изгиб бедер под розовым платьем…

— Милорд, я ничего не понимаю, — еле слышно прошептала Августа.

— Ничего удивительного. Но может быть, это вам что-нибудь объяснит…

Гарри наклонился и поцеловал ее. Впервые он по-настоящему обнимал свою невесту. Разумеется, если не считать тот невинный поцелуй, которым она одарила его в библиотеке Энфилда вчера ночью…

Он целовал ее так, как ему мечталось в течение нескольких последних ночей, когда он лежал в своей постели без сна.

Гарри не торопился. Он легко касался разомкнутых губ Августы, прекрасно понимая и охватившее ее смятение, и женское любопытство, и неуверенность. Однако сила ее ответного чувства мгновенно разожгла в его душе пожар; ему безумно хотелось охранять ее, уберечь от какой-нибудь опасности, и вместе с тем не менее сильным было и желание немедленно овладеть ею. И это желание затмевало разум, кружило голову.

Очень нежно он поднял маленькую руку Августы и положил ее себе на плечо. Она сжала его плечо пальцами — точно хваталась за последнюю соломинку. Гарри снова поцеловал ее, на этот раз страстно прильнув к зовущим устам.

Вкус ее губ был поистине неописуем. Сладостный, пряный, совершенно женский, он чрезвычайно будоражил его чувства. Прежде чем Гарри осознал, что делает, он уже со всей страстью приник к этому жаждавшему поцелуев рту. Руки его крепче обвили гибкую талию, сминая розовый шелк. Атласные розочки прильнули к его рубашке. Под тонкой тканью он чувствовал ее напрягшуюся грудь.

Августа тихонько вскрикнула и вдруг, вскинув обе руки, обвила ими шею Гарри. Плащ соскользнул с ее плеч. Гарри, обезумев, судорожно вдыхал аромат ее тела, ее духов. Предвкушение наслаждения стало непереносимым.

Он потянул за один из коротеньких рукавов ее платья, обнажив прелестное плечо и грудь, небольшую, округлую, сводившую его с ума, выскользнувшую из почти несуществующего корсажа. Гарри с нежностью взял зрелый плод в ладонь. Да, он не ошибся: ее соски напоминали спелые ярко-красные ягоды.

— О господи, Гарри… то есть, милорд…

— Гарри — это просто прекрасно! — Он позволил себе коснуться пальцем яркого бутона, цветущего на ее обнаженной груди, потом делал это снова и снова, ощущая ответный трепет ее тела.

Отсвет догорающих в камине дров мерцал в красных камнях ожерелья. Невозможно было отвести взгляд от этой прекрасной женщины. Он наблюдал, как пробуждается в ней страсть, и в его воображении мелькали соблазнительные образы великих античных цариц.

— О, моя Клеопатра! — пробормотал он, задыхаясь.

Августа на мгновение замерла и попыталась вырваться. Гарри снова коснулся розового соска — легко, ласково. Потом поцеловал ее в шею…

— Гарри! — задохнулась Августа, потом вздрогнула и с силой прильнула к нему. Ее руки еще крепче обвили его шею. — Ах, Гарри! Мне всегда хотелось узнать, как это бывает… — Она поцеловала его в шею. Она прижималась к нему всем телом, словно хотела раствориться в нем…

Эта неожиданная вспышка страсти подтвердила то, о чем он раньше интуитивно догадывался. В глубине души Гарри всегда был уверен, что Августа именно так ответит на его чувства. Однако он совершенно не учел собственной, чрезвычайно бурной, реакции на ее ответную страсть. Эта расцветающая страсть буквально ослепила его.

По-прежнему нежно сжимая в руке ее грудь, он осторожно опустил девушку на ковер. Она изо всех сил цеплялась за его плечи, поглядывая на него из-под ресниц. Ее прекрасные глаза цвета топаза были полны страсти и изумления, и еще — чего-то похожего на страх.

Гарри застонал, вытянувшись с нею рядом на ковре; рука сама потянула вверх подол ее платья.

— Милорд…

Он едва расслышал это слово.

— Гарри! — снова поправил он, целуя розовый сосок, который продолжал нежно поглаживать пальцем. Потом медленно поднял ее юбку до колен, обнажив ноги в аккуратных чулочках.

— Гарри, пожалуйста! Я должна кое-что сказать вам. Что-то очень важное. Я бы ни за что не согласилась выйти за вас замуж, не сказав этого. Я не хочу, чтобы вы потом чувствовали себя обманутым.

Он замер; душу охватывал леденящий холод.

— Что же вы хотели сообщить мне, Августа? У вас уже был другой мужчина?

Она непонимающе заморгала. Потом ее щеки вспыхнули слабым румянцем.

— О господи! Конечно же нет, милорд! И я совсем не об этом хотела поговорить с вами!

— Вот и прекрасно. — Гарри чуть усмехнулся, чувствуя одновременно и облегчение, и еще большее возбуждение.

Ну разумеется, у нее никого раньше не было! Инстинкт опытного мужчины подсказал ему об этом сразу, много месяцев назад. И все-таки было приятно получить подтверждение собственным догадкам. Одной проблемой меньше, подумал он не без удовлетворения. В прошлом у нее не было любовника, который мог бы стать соперником ему, Гарри. И Августа будет принадлежать ему одному!

— Дело в том, Гарри, — очень серьезно продолжала Августа, — что я боюсь стать для вас очень плохой женой. Я пыталась объяснить вам вчера ночью, когда вы обнаружили меня в библиотеке Энфилда, что я не могу подчиняться большинству обычных правил нашего общества. Вы должны помнить: я ведь принадлежу к нортамберлендской ветви Баллинджеров. И я совсем не ангел, в отличие от моей кузины. Мне совершенно чужды многие женские добродетели, тогда как вы ясно дали понять, что вам нужна в высшей степени добродетельная жена.

Гарри еще чуточку приподнял подол ее платья, обнажая бедра. Его пальцы ощутили их необыкновенную нежность.

— Я уверен, благодаря нескольким несложным урокам вы станете для меня великолепной женой.

— А я совсем не уверена в этом, сэр, — выдохнула она с отчаянием. — Очень трудно полностью переделать чей-то характер, вы же знаете…

— Я и не прошу вас об этом.

— Не просите? — Она с тревогой всматривалась в его лицо. — И я вам действительно нравлюсь такой, какая есть?

— Очень! — Он поцеловал ее в плечо. — Есть, правда, один или два непростых вопроса, которые нам стоило бы обсудить. Однако я убежден, что все остальное уладится и вы станете восхитительной графиней Грейстоун.

— Ах вот как? — Она прикусила губу и крепко сжала ноги. — Гарри, вы любите меня?

Он вздохнул и перестал нежно поглаживать ее бедро.

— Августа, Я прекрасно представляю себе, что многие современные молодые особы вроде вас считают любовь чем-то мистическим, неким уникальным, неповторимым чувством, которое нисходит на человека свыше, но отнюдь не в силу какого-либо рационально объяснимого процесса. Но сам я придерживаюсь диаметрально противоположного мнения.

— Ну разумеется! — В глазах ее явственно светилось разочарование. — Я полагаю, вы вообще не верите в любовь, не так ли, милорд? В конце концов, вы же ученый! Вы изучаете Аристотели, Платона и прочих невероятно логичных умников. Должна предупредить вас, сэр, что чрезмерно рациональное логическое мышление может порой серьезно повредить восприятию.

— Я приму ваше замечание к сведению.

Он поцеловал ее в грудь, испытывая восторг от одного лишь прикосновения к этой шелковистой коже. Господи, как она прекрасна! Он не мог вспомнить, когда в последний раз желал женщину столь же сильно, как желал сегодня ночью Августу.

Теперь он стал нетерпелив. Он дрожал от желания, а нежный аромат возбужденного женского тела просто сводил его с ума. Да она тоже хочет этого! Он решительно раздвинул ей ноги, и пальцы снова ощутили жар ее бедер.

Августа вскрикнула и в страхе вцепилась ему в плечи. Глаза ее расширились от изумления.

— Гарри?

— Тебе приятно, Августа? — Он покрывал легкими поцелуями ее грудь, свободной рукой лаская самые потаенные местечки.

— Не уверена, — задыхаясь, прошептала она. — Это такое странное ощущение… Я не знаю, можно ли…

Высокие часы в углу комнаты пробили час. Гарри показалось, что кто-то окатил его ведром ледяной воды. Он вдруг совершенно протрезвел и взял себя в руки.

— Боже мой! Что же я делаю? — Гарри резко сел и натянул платье Августы до самых туфелек. — Вы посмотрите, который час! Леди Арбутнотт и ваш приятель Скраггз ждут вас, и нетрудно представить, что они подумают.

Августа нерешительно улыбнулась, когда он поднял ее, поставил на ноги и принялся поправлять на ней платье.

— Не стоит бить тревогу, милорд. Леди Арбутнотт женщина в высшей степени современная, как и я. А Скраггз — ее дворецкий. Он никогда ничего не скажет.

— Как бы не так, черт бы его побрал! — пробурчал Гарри, тщетно пытаясь расправить атласные розочки и накинуть на плечи Августы плащ. — Черт бы побрал ваше платье! Вы же просто выпадаете из него! Позвольте заметить вам, сударыня, что после нашей свадьбы вы первым делом закажете себе совершенно новый гардероб!

— Гарри…

— Поторопитесь. Августа. — Он взял ее за руку и потянул к окну. — Я должен без промедлений доставить вас назад к леди Арбутнотт. Меньше всего мне хотелось бы услышать сплетни вокруг вашего имени.

— Ах, как вы правы, милорд! — Теперь в голосе ее звучал леденящий холодок.

Но Гарри не обращал внимания на раздражение своей возлюбленной. Он выпрыгнул в окошко и помог Августе благополучно приземлиться на траву. Ее тело было таким податливым и теплым, что он снова застонал. Он все еще до боли страстно желал ее. В голове мгновенно промелькнула мысль: а не отнести ли ее прямо наверх, в спальню, вместо того чтобы провожать к Салли? Нет, сегодня это было решительно невозможно.

«Но вскоре я непременно сделаю это», — пообещал он себе и, взяв Августу под руку, повел по саду к калитке. Свадьба должна состояться как можно скорее! Он просто не выдержит этой пытки.

Господи, что эта женщина сделала с ним?

— Гарри, если вас так беспокоят слухи и вы не верите в то, что действительно любите меня, то скажите, ради бога, почему вы решили на мне жениться? — Августа плотнее завернулась в плащ, стараясь не отставать от спутника.

Вопрос удивил его и показался ему неприятным, хотя он понимал, что ему бы следовало его ожидать. Августа была не из тех, кто так легко откажется от выяснения истины.

— Моему решению имеется множество серьезных логических причин, — резко обронил он, останавливаясь неподалеку от калитки и выглядывая за нее, чтобы понять, нет ли кого на улице. — Но ни одной из них я сегодня объяснять вам не собираюсь. — В холодном лунном свете отчетливо виднелись плитки тротуара. Окна дома, где жила Салли, приветливо светились. Поблизости никого не было. — Накиньте капюшон, Августа.

— Хорошо, милорд. Конечно же, не стоит рисковать. Вдруг кто-нибудь нас заметит, верно?

Уловив в ее голосе насмешку и обиду, он нахмурился:

— Простите, но я не умею быть таким романтичным, как вам хочется, Августа. И к тому же у меня сейчас слишком мало времени.

— Да, это очевидно.

— Вы можете не заботиться о собственной репутации, мисс Баллинджер, однако мне она не безразлична.

Его, казалось, полностью занимало одно: как бы скорее и незаметнее доставить ее к задней двери особняка леди Арбутнотт. Калитка в сад была открыта. Гарри затащил туда Августу и заметил, как от стены дома отделилась какая-то тень, похожая на краба. Скраггз по-прежнему при параде, с отвращением заметил Гарри.

Он посмотрел на свою новоиспеченную невесту. Ему хотелось заглянуть ей в лицо, но оно было полностью скрыто опущенным капюшоном плаща. Он отлично сознавал, что ведет себя отнюдь не как герой, о котором мечтают все девушки, и не как романтически настроенный жених.

— Августа?

— Да, милорд?

— Мы договорились с вами, не так ли? И завтра вы не станете пытаться криком и слезами добиваться от дядюшки перемены решения? Ибо если вы это сделаете, то должен предупредить вас…

— Господи, милорд! — Она вздернула подбородок. — Если вы удовлетворены помолвкой с женщиной весьма фривольного поведения, которая носит платья с чересчур глубоким вырезом, то надеюсь, я уж как-нибудь сумею вытерпеть строгого, чересчур серьезного, совершенно лишенного какой бы то ни было романтики ученого. В моем возрасте мне следует быть благодарной и за то, что досталось… Однако у меня есть одно условие, милорд.

— О черт, какое еще условие?

— Я должна настаивать на продлении срока помолвки.

— И надолго? — неожиданно осевшим голосом спросил он,

— Может быть, год? — Она блеснула глазами из-под капюшона.

— Боже милосердный! Я не собираюсь тратить целый год на какую-то помолвку, мисс Баллинджер. Все должно занять не более трех месяцев, чтобы хватило времени подготовиться к свадьбе.

— Ну хорошо, полгода.

— Черт побери! Четыре месяца, мое последнее предложение.

Августа снова вздернула подбородок.

— Ах, как это великодушно с вашей стороны, милорд, — произнесла она ядовитым тоном.

— Да, слишком великодушно. Слишком. Ступайте в дом, мисс Баллинджер, пока я не пожалел о собственном великодушии и не сотворил что-нибудь непристойное, после чего нам обоим будет исключительно стыдно.

Гарри повернулся и побрел через сад к калитке, потом по улице. При каждом шаге он снова и снова вскипал в душе, вспоминая, как только что торговался, точно на базаре, сокращая продолжительность своей помолвки. Интересно, думал он, Антоний с Клеопатрой вел себя подобным же образом?

Гарри сегодня особенно сочувствовал Антонию, чего с ним никогда не случалось прежде. Он всегда считал этого римлянина жертвой необузданной страсти. Но теперь Гарри начинал понимать, как может женщина подчинить себе мужчину, лишить его самообладания.

Это было весьма тревожное открытие, и Гарри решил, что ему следует быть настороже. В Августе явно обнаруживается талант доводить его до безумия.

Через несколько часов, лежа без сна в постели и глядя в потолок, Августа все еще ощущала повелительные прикосновения теплых губ Гарри. Тело ее помнило каждое из этих прикосновений. Она изнывала от странной, неведомой прежде тоски, которой не могла объяснить. По телу у нее, казалось, струился жидкий огонь.

Наконец она поняла, что больше всего ей хотелось бы, чтобы Гарри оказался сейчас здесь, с ней рядом, и свершилось бы то, что должно было свершиться, — все до конца!

Так вот что, Оказывается, называют страстью, подумала она. Вот чему посвящаются бесчисленные эпические поэмы и романтические истории.

При всем своем живом воображении, она никогда раньше не думала, насколько мучительными и опасными окажутся подобные отношения. Женщина вполне может потерять себя в море чувств и желаний,

А Гарри решительно намерен жениться на ней!

Августа почувствовала, как ее охватывает паника. Замужество? Выйти замуж за Гарри? Это невозможно! Из этого ничего не получится! Это было бы ужасной ошибкой. Нет, ей необходимо прервать помолвку, ради их же счастья! Августа следила за призрачно бегущими по потолку тенями и твердила себе, что просто обязана проявить чрезвычайную осторожность и находчивость.

Глава 4

Гарри, прислонившись плечом к стене бального зала, задумчиво пил шампанское и смотрел, как его ветреная невеста кружится в объятиях очередного кавалера.

Августа, великолепно выглядевшая в легком шелковом платье цвета темных кораллов, сияла радостной улыбкой, когда высокий рыжеволосый и привлекательный партнер мчал ее по залу в бешеном темпе вальса. Безусловно, эта пара была самой красивой среди множества танцующих гостей.

— А что ты знаешь о Лавджое? — спросил Гарри у Питера, стоявшего рядом с ним со скучной миной.

— Ты лучше задай этот вопрос какой-нибудь из дам. — Питер беспокойно вглядывался в переполненный зал. — Насколько я понимаю, он пользуется особым вниманием со стороны прекрасного пола.

— Это очевидно. Сегодня он уже перетанцевал со всеми более или менее привлекательными знатными дамами. И ни одна ему до сих пор не отказала.

Недовольно поморщившись, Питер быстро добавил:

— Вижу… Даже Ангелочек. — Его глаза скользнули по золотистой головке серьезной и скромной кузины Августы — Клодия танцевала с пожилым бароном.

— Мне безразлично, танцует он с Клодией Баллинджер или нет, однако пора положить конец его вальсированию с Августой.

Питер насмешливо поднял бровь:

— И ты полагаешь, тебе это удастся? Всем известно, что Августа Баллинджер всегда поступает, как ей хочется.

— Может быть, но известно также и то, что она помолвлена со мной, не правда ли? Пора бы ей вести себя более пристойно.

Питер ухмыльнулся:

— Значит, теперь, выбрав себе невесту, ты намерен перевоспитать ее в устраивающую тебя супругу? Это, наверное, будет очень интересное занятие. Не забывай, что мисс Августа Баллинджер относится к весьма своеобразной ветви их фамильного древа. Насколько я слышал, представители нортамберлендских Баллинджеров никогда не могли стать достаточно добродетельными. Родители Августы повергли все общество в шок своим побегом и тайным браком. Мне Салли рассказывала.

— Ну, это дела минувших дней, теперь они никого не интересуют.

— Что ж, а как ты отнесешься к событиям совсем недавнего прошлого? — спросил Питер, все более оживляясь. — Брат мисс Баллинджер два года назад был убит при весьма загадочных обстоятельствах.

— Его застрелил какой-то разбойник с большой дороги, когда он ехал домой из Лондона.

— Такова официальная версия. Дело замяли; однако, по мнению Салли, ходили слухи, что молодой человек был замешан в каких-то весьма сомнительных делах.

Гарри сердито посмотрел на него:

— Скорее всего обычные слухи и сплетни, какие всегда возникают, если погибает молодой повеса. Каждый тебе скажет, что Ричард Баллинджер был горячая головушка, беспечный, рисковый малый, в точности как и его отец.

— Да, разумеется. А кстати, о его отце… — Питер оживился еще больше. — Ты никогда не задумывался о той интересной репутации, которую старший Баллинджер заслужил своими бесконечными дуэлями, возникавшими из-за чрезмерной склонности его супруги к кокетству? Ты не боишься, что подобная проблема может возникнуть и у известной нам представительницы этого семейства? Кое-кто утверждает, что Августа необычайно похожа на мать.

Гарри стиснул зубы, поняв, что Питер нарочно старается поддеть его.

— Баллинджер был просто беспечным болваном. Из того, что рассказывал мне сэр Томас, я понял, что его брат не имел на свою жену абсолютно никакого влияния. Он сам разрешал ей совершать любые безрассудства. Я же не намерен позволять Августе втягивать меня в приключения, которые мешали бы моим делам. Только дурак может позволить себе глупую дуэль из-за женщины.

— Жаль. А я считал, что в поединках ты большой мастер. Порой мне казалось, что у тебя в жилах лед, а не кровь, Гарри. А как известно, хладнокровный противник всегда побеждает.

— Я вовсе не намерен проверять твою теорию на личном опыте. — Гарри снова нахмурился, наблюдая, как Лавджой носится по кругу, держа Августу в своих объятиях. — Извини, но мне, видимо, следует пригласить на следующий танец собственную невесту.

— Пригласи! Ты весьма развлечешь ее какой-нибудь занимательной лекцией о добродетели. — Питер тоже выпрямился, прекратив подпирать стену. — А я между тем постараюсь испортить вечер Ангелочку, пригласив ее на танец. Ставлю пять к одному, что она тут же откажет мне.

— А ты попробуй поговорить с ней о той книге, которую она пишет, — рассеянно предложил ему Гарри и быстро поставил свой бокал на поднос.

— И что это за книга?

— По-моему, сэр Томас говорил, что она называется «Путеводитель по стране полезных знаний для юных леди».

— О господи! — Питер выглядел ошеломленным. — Неужели все женщины в Лондоне пишут книги?

— Похоже на то. Ну, не унывай, — посоветовал Гарри. — Глядишь и научишься у нее чему-нибудь полезному.

Он отошел от Питера и стал прокладывать себе путь сквозь плотную пеструю толпу гостей, порой останавливаясь возле знакомых, которым не терпелось одарить его многословными поздравлениями по поводу помолвки.

Уже через два дня после того, как в газетах появилось сообщение о его помолвке, Гарри стало ясно, что высшее общество весьма заинтриговано его столь неожиданным выбором.

Леди Уиллоубай, полная матрона, одетая в нежно-розовое платье, постучала веером по рукаву черного фрака Гарри, когда тот проходил мимо, и спросила:

— Значит, мисс Баллинджер оказалась самой достойной претенденткой в вашем списке, милорд? Никогда бы не подумала, что вы с ней способны составить супружескую пару. Однако вы всегда были себе на уме, верно, Грейстоун?

— Я полагаю, вы поздравляете меня с помолвкой? — холодно осведомился Гарри.

— Ну разумеется, сэр! Все просто счастливы поздравить вас. Мы ожидаем, что история с вашей помолвкой и браком доставит нам немало удовольствия в этом сезоне.

Гарри опустил глаза:

— Не думаю, мадам, что ваши надежды оправдаются.

— Ну, милорд, не станете же вы отрицать, что сделали просто замечательный выбор! Вы и Августа Баллинджер так не похожи! Это даже интересно, не правда ли? Чрезвычайно интересно также, удастся ли вам повести ее к алтарю, хотя бы один раз не подравшись на дуэли или не попросив сэра Томаса немедленно посадить племянницу на корабль и отправить подальше от Лондона… Она из нортамберлендских Баллинджеров, знаете ли. А представители этой ветви семейства всегда причиняли окружающим массу хлопот.

— Моя невеста — настоящая леди, — очень спокойно проговорил Гарри, с холодным вниманием глядя толстухе в глаза и не позволяя эмоциям хотя бы в малейшей степени отразиться на его лице. — Я надеюсь, что, говоря о ней, люди будут помнить об этом. Вы ведь помните об этом, не правда ли, мадам?

Леди Уиллоубай неуверенно захлопала глазами и вдруг побагровела:

— Хм, разумеется, милорд. Я не имела в виду ничего плохого. Я просто подшучивала над вами. Наша Августа чрезвычайно живая милая молодая женщина, мы ее любим и желаем ей всего наилучшего.

— Благодарю вас. Я передам ей ваши пожелания. — Гарри с ледяной вежливостью поклонился и повернулся, чтобы уйти.

Ему еле удалось подавить стон. Без сомнения, чрезвычайно живое восприятие жизни уже принесло Августе репутацию беспечной и безответственной особы. И он намерен обуздать ее, пока она не попала в настоящую беду.

В конце концов ему удалось настигнуть свою невесту: она стояла в дальнем углу зала, болтая и смеясь с Лавджоем. Словно почувствовав его приближение, она резко оборвала смех и умолкла на полуслове, а потом повернулась и увидела Гарри. Ее глаза подозрительно сверкнули, и она лениво и грациозно принялась обмахиваться веером.

— Признаться, меня весь вечер мучило любопытство, когда же вы наконец покажетесь, милорд, — произнесла светским тоном Августа, — Вы уже знакомы с лордом Лавджоем?

— Да, мы встречались. — Гарри коротко кивнул ее собеседнику. Ему претило лукавое умиление, написанное на физиономии Лавджоя. Впрочем, то, что этот человек стоял так близко к Августе, его совершенно не трогало.

— Да, конечно. Мы посещаем одни и те же клубы, верно, Грейстоун? — Лавджой повернулся к Августе и галантным жестом подхватил ее затянутую в перчатку руку. — Полагаю, я должен вручить вас вашему будущему хозяину и повелителю, дорогая, — сказал он, поднося к губам ее пальцы. — Теперь-то я понимаю, что для меня все потеряно. И я могу лишь надеяться, что где-то в глубине души у вас сохранится хотя бы легкое сожаление после того сокрушительного удара, который вы нанесли мне, сделавшись невестой Грейстоуна.

— Я уверена, сэр, что вы очень скоро оправитесь от этого удара. — Августа отняла свою руку и с улыбкой проводила Лавджоя взглядом.

Когда барон растворился в толпе, она повернулась к Гарри. На щеках ее вспыхнул румянец, а в глазах явно сверкал вызов. Гарри вдруг подумал, что он, кажется, догадывается о причине этого странного яркого румянца, пылавшего на ее щеках и сейчас, и во время тех двух кратких встреч, которые уже успели состояться после сообщения об их помолвке.

Каждый раз, когда Августа смотрела на него, она явно вспоминала их ночную встречу и то, как лежала у него в объятиях на ковре в библиотеке. Безусловно, мисс Баллинджер, несмотря на свою принадлежность к нортамберлендской ветви семейства, страшно смущают подобные воспоминания. Гарри счел это добрым знаком. В конце концов, румянец смущения указывал на то, что дама все же имеет некоторые представления о добродетели.

— Вам не слишком жарко, Августа? — спросил Гарри с вежливой заботливостью.

Она решительно помотала головой:

— Нет, нет, я чувствую себя прекрасно, милорд. А теперь скажите, вы подошли ко мне, чтобы пригласить меня на танец? Или хотите прочитать мне очередную лекцию о том, как мне следует себя вести?

— Скорее всего последнее… — Гарри взял ее за руку и повел через открытые стеклянные двери в сад.

— Этого я и боялась. — Августа играла веером, пока они шли по террасе. Потом со щелчком закрыла его. — Я с тех пор очень много думала, милорд.

— И я тоже. — Гарри заставил ее остановиться возле каменной скамьи. — Присядьте, моя дорогая. Мне кажется, нам нужно поговорить.

— О господи! Я же знала! Я просто уверена была, что так и будет. — Она мрачно посмотрела на него и грациозно присела с ним рядом на краешек скамьи. — Милорд, вам это не поможет. Мы либо примиримся с обстоятельствами, либо покончим с вашей затеей.

— Что именно мне не поможет? — Гарри поставил одну ногу на краешек, скамьи и облокотился на колено. Он внимательно смотрел в серьезное лицо Августы, сидящей напротив него в тени. — Это, случайно, не имеет отношения к нашей помолвке?

— Вы догадливы. Я все время думаю о том, что случилось, и ничего не могу с собой поделать: я уверена, вы действительно совершаете страшную ошибку. Я хочу, чтобы вы поняли: вы оказали мне большую честь своим предложением, однако для нас обоих будет лучше, если я все-таки устрою скандал и разорву помолвку!

— Не делайте этого, Августа, — проговорил Гарри.

— Но, милорд, теперь, когда у вас было время все обдумать, вы, конечно же, поняли, что союз между нами просто невозможен?

— Нет, я считаю, что наш союз вполне возможен и у нас все получится.

Августа поджала губы. Потом вскочила:

— Что вы хотите этим сказать, сэр? Может быть, вы надеетесь, что сумеете силой заставить меня соответствовать вашим представлениям о достойной добродетельной супруге?

— Не стоит говорить за меня, Августа. — Гарри взял ее за руку и мягко заставил снова сесть на скамью. — Я хотел сказать лишь одно: по-моему, при незначительных усилиях над собой мы сможем прекрасно ужиться.

— И кто же из нас, по-вашему, должен делать над собой усилия, милорд?

Гарри вздохнул и задумчиво уставился на массивную стену, окружавшую сад.

— Мы оба, без сомнения, должны чуточку перемениться, как того требует любой брак.

— Ясно. Давайте только кое-что уточним. Вот, например, какие именно изменения вы хотели бы видеть во мне, сэр?

— Для начала было бы неплохо, если бы вы перестали танцевать вальсы с Лавджоем. Что-то в этом человеке мне не нравится… И сегодня вечером я заметил, что он начинает проявлять к вам повышенный интерес.

— Да как вы смеете, сэр?! — Августа снова вскочила, вне себя от гнева. — Я буду танцевать вальс с кем захочу, а вам следует усвоить прямо сейчас: я никогда не позволю ни своему мужу, ни кому-либо еще диктовать, с кем я должна танцевать! И мне очень жаль, если подобное поведение кажется вам слишком вольным, сэр, но я должна заверить вас, что это еще только цветочки и я способна на гораздо большие вольности.

— Понятно. И я, разумеется, весьма встревожен вашими словами.

— Вы что, смеетесь надо мной, Грейстоун? — Глаза Августы яростно сверкали.

— Нет, дорогая, ничуть. Присядьте, пожалуйста, если вам не трудно…

— Очень трудно! Я не желаю садиться. Я намерена немедленно вернуться в зал, отыскать свою кузину и отправиться домой. А еще я собираюсь сообщить дядюшке, что незамедлительно разрываю нашу помолвку!

— Вы не поступите так, Августа.

— Почему это, скажите на милость?

Гарри снова взял ее за руку и еще более мягко, но одновременно и более настойчиво потянул и заставил сесть:

— Потому что я считаю вас в высшей степени порядочной молодой дамой, несмотря на вашу горячую, непокорную головку. Я считаю вас женщиной, которая ни при каких обстоятельствах не станет награждать мужчину знаками внимания, а потом обманывать его надежды…

— Знаками внимания? — Глаза Августы расширились от ужаса. — О чем вы говорите?

Пора, решил Гарри, пора пустить в ход мягкие угрозы, а возможно, даже легкий шантаж!.. Августу необходимо немножко подтолкнуть в нужном направлении. Она — это совершенно очевидно — сопротивляется любому упоминанию о браке.

— По-моему, ответ вам хорошо известен. Или вы уже забыли сцену на ковре в моей библиотеке две ночи назад?

— На ковре в вашей библиотеке? Господи помилуй! — Августа так и застыла на скамье, не сводя с него глаз. — Милорд, вряд ли вы просто так упомянули об этом. Вы нарочно говорите гадости. Вы что же, вообразили, что, позволив вам целовать себя, я тем самым связала нас с вами узами помолвки?..

— Мы с вами не только целовались, Августа, и, я полагаю, вы прекрасно помните об этом.

— Да, я допускаю, что позволила вам кое-что лишнее. — На лице ее появилось отчаянное выражение.

— Кое-что лишнее? Да вы были почти раздеты, когда мы были вынуждены остановиться! — напомнил ей Гарри с точно рассчитанной грубостью. — И если бы не пробили часы, то мы действительно зашли бы чересчур далеко. Я знаю, что вы горды на свой современный манер, Августа, однако вы вовсе не жестоки.

— Жестока? Но что же в моем поведении жестокого? — возмутилась она. — По-моему, ничего. Вы просто использовали меня, сэр!

Гарри пожал плечами:

— Я полагал, что мы с вами помолвлены. Ваш дядюшка принял мое предложение, ну а вы сами пришли ко мне в столь поздний час. Что же я должен был подумать? В самый раз было предположить, что вы завлекали меня и были более чем щедры, расточая мне знаки внимания.

— Я не верю ни одному вашему слову! Вы просто все перевернули с ног на голову. Запомните раз и навсегда: никаких знаков внимания я вам не расточала, Грейстоун!

— Вы себя недооцениваете, моя дорогая. — Он загадочно улыбнулся. — Я-то как раз счел эти знаки внимания весьма многообещающими. Я никогда не забуду ощущения того, как ваша прелестная грудь покоилась в моей ладони. Нежная, полная, округлая. А вершину ее венчал розовый бутон, расцветавший под моими пальцами…

Августа вскрикнула в ужасе и отчаянии:

— Милорд!

— Неужели вы действительно думаете, что я могу забыть изящный изгиб ваших бедер? — продолжал Гарри, прекрасно видя, как с его интимными воспоминаниями самообладание покидает Августу. Но он решил про себя, что эту молодую даму давно пора сурово проучить. — Округлые и изумительные формы, как у греческой статуи… Я навечно сохраню в душе, словно самую большую драгоценность, то, как великодушно вы позволили мне коснуться ваших прелестных бедер, моя радость.

— Но я вовсе не позволяла вам их касаться, — запротестовала Августа. — Вы сами все делали, без всякого разрешения…

— Но вы и пальцем не пошевелили, чтобы меня остановить. И сами целовали меня с жаром, даже можно сказать, со страстью, разве нет?

— Нет, сэр, это не правда! — Она была уже почти в панике.

Гарри изумленно поднял брови:

— Так, значит, вы ничего не чувствовали, когда целовали меня? Я страшно огорчен. И разочарован… Ведь вы так много позволили мне, хотя сами ничего не почувствовали. Для меня, например, встреча с вами была исполнена страсти. Я никогда ее не забуду.

— Я не говорю, что ничего не чувствовала… Я только хотела сказать… в общем, то, что я чувствовала, было не совсем искренним… Вы меня просто застали врасплох. Милорд, вы все не правильно поняли! Право, не стоит придавать случившемуся такого уж большого значения.

— Не значит ли это, что вы достаточно часто устраиваете подобные полуночные встречи и даже уже не воспринимаете столь интимные отношения серьезно?

— Ничего это не значит! — Совершенно растерявшись, Августа смотрела на него с возрастающим отчаянием. — Вы определенно стараетесь заставить меня почувствовать, что я обязана оставаться помолвленной с вами только потому, что мы слишком увлеклись тогда в вашей библиотеке.

— А мне кажется, что в ту ночь были даны кое-какие обещания, — промолвил Гарри.

— Я никаких обещаний не давала!

— Не согласен. Мне кажется, что вы все-таки дали мне определенные обещания, позволив такие вольности, какие позволяют только жениху. Что же я должен был подумать, когда вы каждым своим движением давали мне понять, что с радостью примете меня как в роли любовника, так и мужа?

— Никаких таких движений я не делала, — слабо возразила она.

— Простите, мисс Баллинджер. Я не могу заставить себя поверить, что вы просто развлекались со мной в ту ночь. И вы не сможете также убедить меня, что пали столь низко и просто по привычке играли с мужской страстью. Вы безрассудны и смелы от природы, однако я отказываюсь верить, что вы бессердечны, жестоки или же совершенно не думаете о своей чести!

— Разумеется нет! — проговорила она сквозь стиснутые зубы. — Для нас, нортамберлендских Баллинджеров, честь превыше всего. Мы пойдем во имя чести даже на смерть.

— В таком случае наша с вами помолвка остается в силе. Теперь мы оба достаточно серьезно связаны друг с другом. Мы зашли слишком далеко, чтобы поворачивать назад.

Послышался резкий щелчок, потом треск, и Августа посмотрела на свой веер. Она так сильно стиснула его, что поломала хрупкие пластинки.

— О, черт побери! — вырвалось у нее.

Гарри улыбнулся, протянул руку и приподнял ее лицо за подбородок. Длинные ресницы взметнулись, и на него посмотрели встревоженные измученные глаза. Он наклонился и легким поцелуем коснулся приоткрытых уст Августы:

— Верьте мне, Августа. У нас с вами все будет прекрасно.

— Я совсем не уверена в этом милорд. Я очень много думала, но лишь пришла к выводу, что мы оба совершаем большую ошибку.

— Никакой ошибки мы не совершаем. — Гарри прислушался»к первым звукам очередного вальса, донесшимся из открытых окон. — Не окажете ли мне честь? Не потанцуете ли со мной, дорогая?

— Пожалуй, — неловко пробормотала Августа, вскакивая со скамьи. — Не вижу для себя особого выбора при сложившихся обстоятельствах. Если я откажусь, вы, конечно же, скажете, что правила приличия требуют, чтобы я танцевала с вами хотя бы потому, что мы помолвлены.

— Вы хорошо меня знаете, — прошептал Гарри, предлагая ей руку. — Я же помешан на правилах приличия…

Он не мог не заметить, что Августа по-прежнему упрямо стискивает зубы, ступив с ним на залитый светом паркет бального зала.

Значительно позже тем же вечером Гарри вышел из своей кареты на Сент-Джеймс-стрит и поднялся по ступеням крыльца одного весьма солидного заведения .

Дверь перед ним немедленно распахнулась, и он оказался в той исключительно располагающей атмосфере дружелюбия, которую может создать только отличный клуб для джентльменов.

Трудно найти обстановку более приятную, чем здесь, размышлял Гарри, усаживаясь у камина и наливая себе бренди. Неудивительно, что Августа решила развлечь Салли и ее подруг неким подражанием клубу «Сент-Джеймс». Этот клуб был бастионом, защищавшим от внешнего мира, убежищем, чуть ли не родным домом. Здесь каждый имел возможность побыть в одиночестве или подыскать себе подходящую компанию.

В таком клубе человек мог расслабиться и отдохнуть в обществе друзей, испытать судьбу за игральным столом или же что-то выяснить в приватной беседе. Сам Гарри за последние несколько лет, пожалуй, слишком многое выяснял конфиденциально.

Несмотря на то что во время войны он почти не покидая Континент, Гарри, приезжая в Лондон, старался непременно заглянуть в свои любимые клубы. И если не имел возможности лично передать туда чек, то не забывал проверять, сделано ли это и состоят ли его агенты в членах какого-нибудь респектабельного клуба. То, какие секретные сведения можно было получить в подобных заведениях, всегда поражало Гарри.

Именно здесь, например, ему когда-то удалось узнать имя человека, ответственного за гибель одного из лучших агентов британской разведки. Прошло совсем немного времени, и с убийцей произошел несчастный случай, приведший к его смерти.

В другом, не менее знаменитом заведении на той же Сент-Джеймс-стрит

Гарри договорился о покупке дневника одной известной куртизанки.

Ему сообщили, что эта дама любила поразвлечься с французскими шпионами, которые в качестве «презренных эмигрантов» кишели в Лондоне во время войны.

Во время дешифровки простейшего кода, с помощью которого дама записывала свои воспоминания, Гарри впервые наткнулся на кличку Паук, однако куртизанка погибла прежде, чем Гарри успел переговорить с ней. Заплаканная служанка рассказывала, что один из любовников ударил ее хозяйку ножом в приступе необузданной ревности. И разумеется, служанка понятия не имела, кто именно из многочисленных любовников дамы совершил преступление.

Загадочная кличка Паук преследовала Гарри в течение всей его деятельности на благо короны. Люди погибали в темных аллеях, успев произнести это слово. В перехваченных письмах французских агентов в заслугу Пауку ставились провалы лучших британских агентов. Не раз перехватывались записи о передвижении войск, военные карты, которые, видимо, предназначались для передачи таинственному Пауку.

И до сих пор имя человека, которого Гарри с давних пор привык считать своим личным врагом и противником в великой «шахматной игре», оставалось нераскрытым. К несчастью, все это время сам Гарри был слишком занят разгадыванием других головоломок. А ему бы следовало больше уделять времени разгадке тайны Паука.

С самого начала интуиция подсказывала ему, что Паук не француз, а англичанин. Гарри ужасно раздражал тот факт, что предателю удалось уйти от правосудия. Из-за Паука погибло много отличных агентов и просто честных солдат.

— Пытаетесь угадать свое будущее по языкам пламени, Грейстоун? Сомневаюсь, что вы прочли в камине хоть какой-нибудь ответ.

Гарри поднял голову: манерно-медлительный голос Лавджоя нарушил его спокойные раздумья.

— Я так и думал, что рано или поздно вы явитесь сюда, Лавджой. Я как раз хотел переговорить с вами.

— Вот как? — Лавджой налил себе бренди и небрежно прислонился к каминной доске. Он слегка взболтал золотистую жидкость в бокале, и его зеленые глаза вспыхнули недобрым огнем. — Сначала позвольте мне поздравить вас с помолвкой.

— Благодарю вас. — Гарри ждал продолжения.

— Мисс Баллинджер, как мне кажется, вовсе не принадлежит к вашему типу женщин. Боюсь, она унаследовала все фамильные качества — и беспечность, и склонность к проказам. Это будет весьма странный брак, если вы позволите высказать мое личное мнение…

— Не позволю. Сохраните свое мнение при себе. — Гарри холодно улыбнулся. — Я также возражаю против того, чтобы вы танцевали вальсы с моей невестой.

На лице Лавджоя было написано злобное ожидание.

— Мисс Баллинджер очень любит танцевать вальс и утверждает, что я умелый партнер.

Гарри снова уставился в огонь.

— Будет лучше для всех нас, если вы подыщете себе другую леди для демонстрации ваших способностей к танцам.

— А если я этого не сделаю? — усмехнулся Лавджой. Гарри глубоко вздохнул и встал, с сожалением покидая удобное кресло.

— А если вы этого не сделаете, то вынудите меня принять иные меры, чтобы оградить мою невесту от вашего назойливого внимания.

— И вы действительно думаете, что вам это удастся?

— Да, — заявил Гарри. — Полагаю, что удастся. И я непременно сделаю это. — Он взял бокал с недопитым бренди и одним глотком осушил его. Затем, не говоря ни слова, повернулся и направился к дверям.

Вот вам и поспешные заявления относительно того, что он не станет драться на дуэли из-за женщины! Гарри понимал: он только что едва не вызвал Лавджоя на дуэль. Если бы тот не внял предупреждению, все, вполне возможно, закончилось бы дурацкой мелодрамой с поединком на пистолетах ранним утром.

Гарри покачал головой. Он был помолвлен всего лишь двое суток, а его невеста уже доставила ему немало волнений, нарушив его спокойную, размеренную жизнь. Вот уж действительно можно только гадать, что ждет его после свадьбы!

Августа, поджав ноги, сидела в синем кресле у окна библиотеки и хмуро глядела на лежавший на коленях роман. Она пыталась сосредоточиться и прочитать хоти бы страницу, однако не успевала одолеть и один абзац, как тут же снова отвлекалась, и ей приходилось начинать все сначала.

В последнее время она не могла думать ни о чем, кроме их отношений с Гарри! Она просто не понимала, каким образом стремительно развернувшиеся события привели ее к такой ситуации.

И самое главное, она никак не могла разобраться в собственных чувствах! С тех пор, как она оказалась на ковре в библиотеке Гарри, совершенно ошеломленная взрывом первой страсти, она постоянно пребывала в каком-то смятении.

Каждый раз, стоило ей закрыть глаза, она вновь ощущала волнующий вкус его поцелуев. Ее преследовал жар его губ. А воспоминания о том, как он касался ее тела, до сих пор вызывали у нее головокружение.

И Гарри по-прежнему настаивал на заключении брака.

Когда дверь в библиотеку приоткрылась, Августа с облегчением оторвалась от книги.

— Ах вот ты где, Августа. А я тебя ищу! — Клодия, улыбаясь, вошла в комнату. — Что ты читаешь? Очередной роман, наверное?

— Это «Собиратель древностей». — Августа закрыла книгу. — Очень увлекательно, масса всяких приключений, потерявшийся наследник и сколько душе угодно хитроумных побегов.

— Да-да. Новый «Уэверлийский роман».

— Мне следовало бы догадаться. Что, пытаешься определить, кто автор?

— Без сомнения, Вальтер Скотт. Я просто уверена.

— Как и большинство читателей, очевидно. Могу поспорить, он хранит свое авторство в тайне только для того, чтобы книги лучше распродавались.

— Я так не думаю. Они весьма популярны и очень нравятся публике. Их покупают по той же причине, что и эпические поэмы Байрона. Их очень интересно читать. Хочется быстрее переворачивать страницы, чтобы узнать поскорее, что же случилось дальше.

Клодия посмотрела на нее с легким упреком:

— А ты не думаешь, что теперь, когда ты стала невестой, тебе стоило бы почитать что-нибудь более возвышенное? Одна из маминых книг больше подошла бы молодой леди, которая собирается замуж за столь серьезного, прекрасно образованного человека. Ты же не захочешь разочаровать графа своим легкомыслием?

— Грейстоуну, на мой взгляд, совсем не повредит беседа с легкомысленной особой, — проворчала Августа. — Этот человек порой кажется таким ужасным пуританином! Весь зашнурованный! Если хочешь знать, он уже сообщил мне, что я не должна танцевать вальс с Лавджоем!

— Неужели? — Клодия села напротив кузины и налила себе чашку чаю из чайника, стоявшего на краешке стола.

— Да он просто приказал мне больше не делать этого.

Клодия задумалась:

— Что ж, возможно, он и прав. Лавджой слишком легкомысленный человек. Может быть, я говорю лишнее, но уверена, что он не в состоянии будет удержаться от соблазна, оказавшись в обществе дамы, позволившей ему слишком много вольностей.

Августа воздела очи к небесам, умоляя Господа дать ей терпение.

— С Лавджоем очень легко общаться, и справиться с ним ничего не стоит. К тому же он настоящий джентльмен. — Она прикусила губку. — Клодия, ты не очень рассердишься, если я задам тебе один не слишком деликатный вопрос? Я бы хотела посоветоваться с тобой относительно некоторых правил приличия… Я уверена, что уж ты-то, разумеется, дашь мне самый лучший совет.

Клодия выпрямила свою безупречно прямую спину и строго посмотрела на кузину:

— Я постараюсь дать тебе самый лучший совет, Августа. Что тебя тревожит?

Августа вдруг пожалела, что затеяла этот разговор. Но теперь было уже слишком поздно. И она заговорила о том, что так сильно тревожило ее после вчерашнего бала.

— Как ты полагаешь, джентльмен действительно имеет право считать, что дама дала ему определенные обещания тем, что позволила себя поцеловать?

Клодия нахмурилась, тщательно обдумывая заданный вопрос:

— Совершенно очевидно, что леди не должна позволять подобных вольностей никому, кроме своего мужа иди жениха. Мама очень ясно выразила эту мысль в своей книге «Советы о том, как следует вести себя юной леди».

— Да, я знаю, — нетерпеливо проговорила Августа. — Но давай будем реалистками. Все бывает. Все люди иногда целуются украдкой в саду, и все мы об этом знаем. И до тех пор, пока они сами хранят свои отношения в тайне, никто не считает, что им следует объявлять всему свету о своей помолвке.

— Я надеюсь, ты говоришь об этом чисто гипотетически? — спросила Клодия, вдруг проницательно посмотрев на Августу.

— Абсолютно гипотетически. — Августа беспечно помахала в воздухе рукой. — Мой вопрос возник в результате обсуждения данной темы с некоторыми моими… хм… подругами из «Помпеи», и мы тщетно пытались прийти к достойному выводу о том, что же все-таки следует ожидать от женщины в подобных обстоятельствах.

— Без сомнения, было бы лучше, если бы ты воздержалась от подобных дискуссий, Августа.

Августа стиснула зубы:

— Да, без сомнения. Но все же есть ли у тебя какой-нибудь ответ на мой вопрос?

— Ну, я полагаю, что, в общем-то, предосудительно позволять мужчине целовать себя, однако это не выходит за грань приличий, если ты понимаешь, что я имею в виду. Можно, конечно, пожелать, чтобы данная леди имела более четкие представления о правилах приличия, тем не менее нельзя полностью обвинять ее за один украденный поцелуй. По крайней мере, я бы этого делать не стала.

— Да, вот и у меня точно такое же мнение! — с готовностью подхватила Августа. — И разумеется, замешанный во все это джентльмен не имеет ни малейшего права считать, что данная леди дала ему обещание выйти за него замуж, только потому, что он проявил некоторую наглость и украл у нее поцелуй.

— Ну…

— Господь свидетель, я бродила по саду во время прошлого бала и видела немало леди и джентльменов, которые целовались. И никто из них почему-то не бросался немедленно в зал и не объявлял во всеуслышание о своей помолвке.

Клодия медленно покачала головой:

— Нет, я не думаю, что со стороны джентльмена было бы порядочно считать, что дама уже дала ему твердое обещание, всего лишь обменявшись с ним поцелуем.

Августа улыбнулась, удовлетворенная и успокоенная:

— Конечно же непорядочно! Это в точности соответствует моим собственным умозаключениям, Клодия. И я так рада, что наши мнения совпадают!

— Но, разумеется, — рассудительно продолжала Клодия, — если было что-то еще помимо поцелуя… то обстоятельства приобретают совсем иную окраску.

Августа вдруг почувствовала головокружение.

— Неужели?

— Да, совершенно определенно. — Клодия отпила чаю, обдумывая тонкости гипотетической ситуации. — Совершенно определенно! Если указанная дама ответила на подобные ухаживания со стороны джентльмена и проявила хотя бы какой-то намек на страсть, то есть позволила ему, например, гораздо большую близость или же каким-либо образом поощрила его…

— Да? — вырвалось у Августы, которая была в ужасе от того, в каком направлении пошла их беседа.

— Тогда, по-моему, было бы только справедливо, если бы указанный джентльмен счел указанную даму ответившей на его чувства. И у него были бы все основания полагать, что она уже самим своим поведением как бы дала слово стать его невестой.

— Понятно. — Августа мрачно уставилась на лежавшую у нее на коленях книгу. Перед ее мысленным взором вдруг промелькнула во всех деталях сцена на ковре в библиотеке Грейстоуна, когда она лежала в его объятиях. Она чувствовала, как горят ее щеки, и могла лишь молиться про себя, чтобы кузина ничего не заметила и ничего не сказала по этому поводу.

— А что, если указанный джентльмен проявил чрезмерно большую пылкость в своих ухаживаниях? — осторожно вымолвила она наконец. — Что, если он с помощью обманчивых и льстивых уговоров подтолкнул даму к подобному поведению и она, сама того не желая, позволила ему больше, чем хотела бы?

— Истинная леди всегда сама должна отвечать за собственную репутацию, — провозгласила Клодия с высокомерной уверенностью, которая очень напомнила Августе тетю Пруденцию. — Она должна всегда проявлять большую осторожность и вести себя в полном соответствии с правилами приличия, чтобы подобных неприятных ситуаций не возникало вовсе, просто не могло возникнуть!

Августа наморщила носик и промолчала.

— И разумеется, — сурово продолжала Клодия, — если указанный джентльмен из благородного семейства и обладает безупречной репутацией, понятием чести и четким представлением о правилах приличия, то в таком случае все легко встает на свои места.

— Вот как?

— Ну конечно! Сразу выяснится, почему он вдруг решил, что получил определенные авансы. Если он человек чести, то, естественно, проявит благородство и терпение и дождется, когда дама сама выполнит свои обещания. Ее же собственная честь просто не позволит ей поступить иначе.

— Вот именно это-то всегда и восхищало меня в тебе, Клодия. Ты на целых четыре года моложе, однако у тебя такие четкие представления о том, что прилично, а что нет. — Августа открыла свой роман и сдержанно улыбнулась кузине. — Скажи, а тебе никогда не приходило в голову, что жизнь, целиком состоящая из правил приличия, в итоге может оказаться чудовищно скучной?

Клодия искренне улыбнулась:

— Скучать нам, право, не приходится — с тех пор, как ты живешь с нами, Августа. Вокруг тебя все время происходит что-нибудь интересное. А теперь позволь и мне задать тебе один вопрос?

— Какой же?

— Мне хотелось бы знать твое мнение о Питере Шелдрейке.

Августа с удивлением взглянула на нее:

— Но ты же знаешь мое мнение о нем! Это же я устроила твое знакомство с ним. Он мне очень нравится. Он чем-то напоминает моего брата Ричарда…

— Вот это-то как раз меня и беспокоит, — кивнула Клодия. — В нем есть какая-то беспечность, бесшабашность… А в последнее время он стал уделять мне все больше и больше внимания. И я не совсем уверена, стоит ли поощрять его ухаживания.

— Шелдрейк благородный человек и к тому же наследник богатого виконта. У него блестящее будущее. Больше того, он обладает чувством юмора, чего я никак не могу сказать о его друге Грейстоуне.

Глава 5

— Мне кажется, мисс Баллинджер, я еще не говорил вам о том, что познакомился с вашим братом за несколько месяцев до его гибели? — Лавджой улыбался ей, сидя напротив нее за карточным столиком.

— Вы были знакомы с Ричардом? — Августа, давно уже твердившая себе, что ей пора бы выйти из игры и присоединиться к гостям элегантного особняка леди Либрук, изумленно вскинула глаза. Мысли о карточной игре моментально вылетели у нее из головы.

Внутри у нее все сжалось: она ждала, что скажет ей Лавджой. Вот так всегда, стоило кому-нибудь упомянуть имя ее брата, она тут же приходила в неистовство, готовая сражаться, если честь Ричарда окажется задета даже случайно.

Она осталась последней из тех Баллинджеров, кто мог это сделать, и была готова до конца защищать покойного брата.

Она уже с полчаса играла с Лавджоем в карты и вовсе не потому, что была таким уж заядлым игроком. Скорее надеялась подразнить Грейстоуна, который вполне мог нагрянуть сюда в поисках своей невесты. Она отлично понимала, что граф будет рассержен, возможно даже шокирован, столь компрометирующим добродетельную даму занятием, как игра в карты с джентльменом во время официального приема.

И не то чтобы это было совершенно неприлично. В конце концов, рядом за игральными столами сидело немало дам, а некоторые из них даже прославились тем, что порой проигрывали суммы не меньшие, чем те, что оставляли в клубах их мужья. Однако приверженцы строгих правил приличия — к их числу, безусловно, принадлежал и Грейстоун — не одобряли подобных увлечений. И Августа была почти уверена: если граф застанет ее за картами, да еще с Лавджоем, то будет возмущен до глубины души.

Так она хоть как-то надеялась отомстить ему за столь высокомерное поведение в саду в тот вечер, когда он настоял, чтобы она во имя собственной чести не расторгала помолвку. Августа была не намерена терпеть долее подобное обращение. Она приготовила веские аргументы в свою защиту и сейчас с нескрываемым удовольствием обрушила бы их на голову графа.

Если Грейстоун станет выговаривать ей за то, что она играет в карты с Лавджоем, она тут же заметит ему, что вряд ли он имеет право возмущаться, так как всего лишь запретил ей танцевать с бароном вальс. Никаких запретов относительно игры в карты она не слышала. Этот Грейстоун, думала Августа, слишком носится с собственной логичностью. Вот пусть ее и получает!

Если же он сочтет оскорбление непереносимым — боже мой, всего лишь невинная игра в карты! — то пусть освободит ее от обязательств, ей навязанных, и позволит объявить о расторжении помолвки.

Грейстоун, по-видимому, решил не присутствовать сегодня на роскошном балу, устроенном Либруками, так что попытку отомстить придется отложить. Августе давно уже наскучила игра, хотя она постоянно выигрывала. Лавджой оказался довольно приятным партнером, однако она могла думать только о том, почему не пришел Грейстоун.

Окончательное решение прекратить игру и вернуться к остальным гостям возникло у нее совершенно неожиданно — при упоминании имени Ричарда.

— Ну, разумеется, я не слишком хорошо знал вашего брата, — между тем продолжал Лавджой, сдавая карты, — хотя он сразу показался мне чрезвычайно обаятельным молодым человеком. Помнится, мы познакомились на скачках. Он тогда выиграл значительную сумму, поставив на лошадь, которая, по моим расчетам, должна была обязательно проиграть.

— Ричард очень увлекался всевозможными состязаниями. — Августа печально улыбнулась и взяла сданные ей карты. Она рассеянно смотрела на них, не в силах сосредоточиться… Теперь все ее мысли занял Ричард, ее ни в чем неповинный брат!

— Я так и понял, — откликнулся Лавджой. — Наверное, он унаследовал эту страсть от отца?

— Да. Мама всегда говорила, что они сделаны из одного теста. Настоящие нортамберлендские Баллинджеры, всегда готовые к приключениям и всевозможным опасным проделкам. — У Августы мелькнула мысль, что до Лавджоя могли и не дойти слухи, во множестве распространившиеся в свете после того, как ее брата убили на пустынной сельской дороге. В конце концов, барон провел последние несколько лет на Континенте вместе со своим полком.

— Было весьма прискорбно узнать о его безвременной кончине два года назад, — произнес Лавджой, задумчиво нахмурившись и изучая свои карты, которые держал в руках. — Примите мои запоздалые соболезнования, мисс Баллинджер.

— Благодарю вас.

Августа притворилась, будто тоже изучает карты. На самом деле она с нетерпением ждала продолжения разговора.

На нее внезапно нахлынули воспоминания. Как весело Ричард смеялся! Какое тепло всегда исходило от него! Августа погрузилась в раздумья, ничего не видя и не слыша вокруг. Ужасные, несправедливые обвинения в его адрес, произносимые вполголоса, шепотом! Достаточно было знать Ричарда, чтобы понять: он никогда не стал бы предателем!

За карточным столом воцарилось молчание. Охваченная воспоминаниями о Ричарде и своих страданиях, Августа так и не сумела сосредоточиться и впервые за весь вечер проиграла.

— Похоже, удача отвернулась от меня, сэр. — Она уже хотела встать из-за стола, но обнаружила, что Лавджой за одну партию отыграл у нее почти все, что ранее ей удалось у него выиграть, — десять фунтов.

— Ну что вы! — Лавджой улыбнулся, снова тасуя карты,

— Полагаю, сейчас мы на равных, милорд, — сказала Августа. — Давайте сделаем перерыв и вернемся в зал.

— К сожалению, по поводу смерти вашего брата ходили кое-какие неприятные слухи?

— Это были лживые слухи, милорд! Полностью лживые! — Августа снова медленно опустилась в кресло. Пальцы ее дрожали, когда она подняла руку и коснулась рубинового ожерелья, оставленного ей матерью.

— Ну разумеется! Я ничему не поверил. — Лавджой выразительно и сурово посмотрел на нее. — Можете не сомневаться, что это именно так, мисс Баллинджер.

— Благодарю вас. — Августа почувствовала некоторое облегчение. По крайней мере, Лавджой не поверил самому худшему, подумала она.

Снова воцарилось молчание; Августа не знала, что сказать. Она взглянула на сданные ей в очередной раз карты и машинально взяла их неверными пальцами.

— Я слышал, что при нем в момент смерти были найдены какие-то документы, — Лавджой сосредоточился на своих картах. — Кажется, документы, связанные с военной разведкой?

Августа застыла.

— Я считаю, что их подбросили умышленно, желая обвинить брата в предательстве, милорд! И когда-нибудь я обязательно докажу это.

— Благородная цель. Но каким образом?

— Еще не знаю, — смущенно призналась Августа. — Но если в нашем мире есть справедливость, то я найду доказательства!

— Ах, дорогая мисс Баллинджер! Разве вы еще не поняли? Никакой справедливости не существует.

— Не могу поверить в это, сэр.

— Святая невинность! Не угодно ли вам рассказать мне о деле вашего брата более подробно? Видите ли, у меня имеется кое-какой опыт в подобных вещах.

Августа изумленно уставилась на него:

— Неужели?

Лавджой снисходительно усмехнулся:

— Когда я служил на Континенте, мне порой приходилось вести расследование некоторых преступлений в нашем полку. Ну, знаете, то кого-то зарежут ножом в темной аллее чужого города, то возникнут подозрения, что один из офицеров передает секретные сведения противнику… Конечно, об этом крайне неприятно говорить, но во время войны всякое случается, мисс Баллинджер. И расследование подобных дел должно вестись исключительно спокойно и разумно. Ведь в подобных случаях, знаете ли, на карту поставлена честь полка.

— Да, я прекрасно понимаю. — Августа почувствовала, как в глубине души у нее шевельнулась надежда. — А вы действительно добивались значительного успеха в расследовании подобных дел, милорд?

— Да, пожалуй. И порой весьма значительного.

— Я, наверное, не имею права просить об этом, но не согласились бы вы хоть как-то помочь мне доказать невиновность моего брата? — Она затаила дыхание.

Лавджой нахмурился, собрал карты и принялся снова тасовать их:

— Не уверен, что смогу быть вам по-настоящему полезен, мисс Баллинджер. Ведь ваш брат был убит незадолго до отречения Наполеона в тысяча восемьсот четырнадцатом году, верно?

— Да, это так.

— В настоящее время уже слишком сложно установить его тогдашние связи и контакты. Сомневаюсь, чтобы остались какие-либо ключи к разгадке тайны. — Лавджой выждал паузу и загадочно посмотрел на Августу. — Разве только вы знаете что-нибудь важное, с чего можно была бы начать поиски.

— Нет. Я ничего не знаю. И наверное, это действительно безнадежно. — Вспыхнувшая было в душе Августы надежда тут же погасла.

Она рассеянно смотрела на зеленое сукно стола, думая о том стихотворении, что лежало в ее шкатулке для драгоценностей. Странные стихи, написанные Ричардом на листке бумаги, запятнанном его кровью, — вот и все, что осталось от брата. И конечно же, никакой ниточки для разгадки эти стихи дать не могли. Они вообще были довольно бессмысленны, насколько она могла судить. Не стоило и упоминать о них. Она тогда сохранила листок только потому, что его, умирая, дал ей сам Ричард.

Лавджой сострадательно улыбнулся:

— И тем не менее почему бы вам не поделиться со мной тем немногим, что вы знаете? Тогда я попытался бы что-то предпринять.

И Августа, продолжая играть, начала рассказывать. Она старалась не оставить без ответа ни один из разнообразных вопросов Лавджоя. Пыталась припомнить имена всех друзей и знакомых брата, все места, где он любил проводить время в последние несколько месяцев перед гибелью.

Однако Лавджой, похоже, не находил в этих подробностях особой ценности. Но все же продолжал неторопливо допрашивать Августу, одновременно продолжая игру. Августа же играла совершенно бездумно и ходила наобум. Она целиком была поглощена вопросами Лавджоя о Ричарде.

Когда же наконец она умолкла и взглянула на листок, где Лавджой записывал счет, то обомлела: ее долг составлял тысячу фунтов.

Тысячу фунтов!

— Боже мой! — Августа в ужасе прижала пальцы к губам. — Милорд, боюсь у меня не найдется при себе такой суммы.

У меня ее вообще нет! — подумала она. И нет возможности где-нибудь ее раздобыть.

Мысль о том, чтобы явиться к дяде и попросить покрыть ее долг, ужаснула Августу. Сэр Томас и без того проявлял удивительную щедрость, с тех пор как она поселилась у него в доме. Просто недопустимо отблагодарить его за все, что он сделал для нее, подобной просьбой! Даже и думать об этом нельзя. Это вопрос чести!

— Молю вас, не печальтесь, мисс Баллинджер. — Лавджой спокойно собрал карты. — Спешка, право же, ни к чему. Если вы просто дадите мне расписку, то я готов ждать, сколько угодно, до тех пор, пока вы не сможете выплатить долг.

Молча, с бешено бьющимся сердцем, потрясенная Августа написала расписку на тысячу фунтов. Потом встала и почувствовала, что вот-вот упадет в обморок. Она вся дрожала.

— Прощу меня извинить, — ей удалось сказать это с должным спокойствием, — однако, сэр, мне пора вернуться в зал. Моя кузина, наверное, недоумевает, куда я пропала.

— Ну разумеется. Дайте мне знать, когда мы с вами сможем обсудить условия выплаты вашего долга. Думаю, мы договоримся к взаимному удовлетворению… — Лавджой произнес это неторопливо; в его улыбке Августе почудилось нечто непристойное, какой-то неприятный намек.

Она вдруг подумала, что никогда прежде не замечала этого отвратительного хищного блеска в его зеленых глазах. Как у лисицы во время охоты, решила она. Но, взяв себя в руки, она все же решилась снова обратиться к нему:

— Не соблаговолите ли вы, сэр, дать мне слово — слово джентльмена! — что никому и никогда не упомянете о случившемся? Я бы не хотела, чтобы мой дядя и… некоторые другие люди узнали об этом.

— Некоторые другие — это, конечно, ваш жених? Вполне могу понять ваше беспокойство. Грейстоун никогда бы не позволил себе проявить снисходительность по отношению к даме, делающей карточные долги, не правда ли? Он помешан на правилах приличия, так что в высшей степени неодобрительно отнесся бы уже к самому факту вашего участия в подобной игре.

У Августы замерло сердце. Господи, какой кошмар! И во всем виновата она одна!

— Да, полагаю, вы правы.

— Можете быть совершенно спокойны: я никому ничего не скажу. — Лавджой с насмешливым видом склонил перед ней голову. — Даю вам слово.

— Благодарю вас.

Августа повернулась и бросилась туда, где горели яркие огни и слышался смех танцующих. Она изнывала от ощущения, что сделала чудовищную, непростительную ошибку.

И разумеется, первым, кого она встретила в зале, был Гарри. Он давно уже заметил Августу и устремился ей навстречу сквозь толпу гостей. Взглянув на него, она с трудом подавила желание броситься ему на шею, во всем признаться и умолять о мудром совете.

Одетый с безупречным вкусом, в безукоризненно повязанном вокруг сильной мужественной шеи белом галстуке, Грейстоун выглядел просто великолепно и вполне способен был заткнуть за пояс не одного, а двух-трех Лавджоев. Да, действительно, в ее женихе чувствовалась некая спокойная уверенная сила и надежность! На такого человека можно положиться; особенно понимаешь это, когда по собственной глупости оказываешься в таком идиотском положении, думала Августа.

К сожалению, Грейстоун терпеть не может глупых поступков.

Августа горделиво выпрямилась. Она сама виновата в сложившейся ситуации и сама должна найти способ выпутаться из нее. Невозможно просить Гарри искупить ее дурацкие просчеты. Свою честь нортамберлендские Баллинджеры всегда защищали сами.

Августа с тоской наблюдала, как Гарри прокладывает к ней путь среди танцующих. С ужасом она заметила недовольное выражение его лица. Он то и дело искоса посматривал на двери игральной комнаты. А подойдя к Августе, внимательно вгляделся в ее лицо.

— С вами все в порядке? — осведомился он довольно резким тоном.

— Да, разумеется. Однако тут, по-моему, слишком жарко, вы не находите? — Августа развернула веер и яростно принялась им обмахиваться, лихорадочно подыскивая тему для разговора, которая смогла бы отвлечь внимание Гарри от дверей игральной комнаты. — А я все думала, появитесь вы сегодня здесь, милорд, или нет. Вы давно приехали?

— Несколько минут назад. — Он прищурился, глядя в ее пылающее лицо. — Мне кажется, в столовой уже все готово и приглашают к ужину. Не желаете ли перекусить?

— Это было бы просто замечательно. Страшно хочется присесть хоть на минутку. — Она и в самом деле предпочла бы сесть, потому что боялась лишиться чувств от волнения. Когда Гарри предложил ей свою руку, она вцепилась в нее, точно в спасительную Голомянку среди бушующего моря.

Угощаясь паштетом из омара и запивая его охлажденным пуншем, который принес ей Гарри, Августа наконец сумела взять себя в руки и начать мыслить более трезво. Иного выхода не было: придется заложить ожерелье, оставшееся ей от матери.

При мысли об этом Августа чуть не расплакалась, однако твердо сказала себе, что заслужила подобное наказание. Она вела себя как дура, и теперь придется расплачиваться за собственную глупость.

— Августа, вы уверены, что ничего не случилось? — снова спросил Гарри.

— Абсолютно ничего, милорд. — Паштет из омара почему-то сразу приобрел вкус опилок. Гарри чуть приподнял бровь:

— Вы можете совершенно свободно, не стесняясь, рассказать мне обо всем, что вас беспокоит. Вы так и поступите, не правда ли, дорогая?

— Это будет зависеть, милорд…

— От чего же? — В голосе Гарри, обычно таком спокойном, даже чуть монотонном, вдруг зазвенела сталь. Августа беспокойно заерзала в кресле:

— От того, сочту ли я вас способным проявить в ответ на мои слова должную доброту, понимание и желание помочь.

— Понятно. Ну а если у вас возникнут сомнения на сей счет?

— В таком случае, сэр, я, разумеется, воздержусь и не скажу вам ни словечка!

Гарри чуть прищурился:

— Должен ли я еще раз напомнить вам, что мы помолвлены, Августа?

— Нет, об этом-то мне напоминать не нужно, милорд. Уверяю вас, в последние дни я ни о чем другом и не думаю!

Существовало лишь одно место, куда Августа могла пойти за советом, чтобы наилучшим способом заложить драгоценное ожерелье. Так что на следующий день после злополучной игры с Лавджоем Августа направилась прямиком в «Помпею».

Дверь открыл ворчливый Скраггз, пронзительно глянувший на Августу из-под кустистых бровей:

— Ах это вы, мисс Баллинджер! Я полагаю, вам известно, чем до чрезвычайности заняты все члены клуба? Все дамы заключают пари по поводу вашей помолвки.

— Рада слышать, что хоть кто-то извлекает из этого пользу, — пробормотала Августа, скользнув мимо него. Но в прихожей на минутку задержалась, вспомнив о лекарстве, которое дала Скраггзу несколько дней назад. — Да, чуть не забыла. Помогло ли вам мое лекарство от ревматизма, Скраггз?

— Оно оказалось просто чудесным, особенно если принимать его, запивая лучшим бренди леди Арбутнотт. К сожалению, мне пока не удалось соблазнить ни одну из горничных, чтобы проверить, сколь сильны и его побочные эффекты.

Несмотря на дурное настроение, Августа улыбнулась:

— Мне приятно это слышать.

— Прошу, мисс Баллинджер. Мадам, как всегда, вам обрадуется. — Скраггз отворил перед нею двери в гостиную.

Находившиеся там дамы были заняты преимущественно чтением газет; некоторые что-то писали за письменными столами. Сплетни относительно скандальных любовных историй, связанных с Байроном и Шелли, лишь подогрели желание здешних доморощенных писательниц во что бы то ни стало опубликовать свои произведения.

Странно, как порой добродетель или, точнее, полное отсутствие оной способны повлиять на человека, думала Августа. Безусловно, скандальные любовные связи Байрона и Шелли почему-то возымели необычайное воздействие на добродетельных дам, членов клуба «Помпея», которые вдохновенно взялись за перо.

Августа стремительно пересекла комнату и приблизилась к камину. От него веяло приятным теплом, хотя погода в этот день выдалась прекрасная. Салли, похоже, в последние дни все время мерзла. Она, как всегда, сидела в своем кресле у самого огня, и, к счастью для Августы, в данный момент возле нее никого не было. На коленях у Салли лежала открытая книга.

— Добрый день, Августа. Ну, как дела?

— Просто отвратительно! Салли, я по собственной глупости попала в ужасную историю. Мне очень нужен твой совет. — Августа села поближе к подруге и склонилась к ее уху. — Пожалуйста, объясни мне, как заложить, к примеру, ожерелье, — прошептала она.

— Ах, дорогая, это, похоже, действительно очень серьезно! — Салли захлопнула книжку и вопросительно посмотрела на Августу. — Может, ты мне все расскажешь с самого начала?

— Ах, я вела себя как последняя дура!

— Да? Что ж, рано или поздно это случается со всеми, Ну-ну, успокойся. И рассказывай скорее. Должна признаться, сегодня мне почему-то особенно тоскливо и неспокойно.

Августа глубоко вздохнула и честно рассказала о случившемся, не скрывая подробностей. Салли внимательно слушала, потом понимающе кивнула:

— Ну, разумеется, ты должна выплатить долг, дорогая! Это вопрос чести.

— Да, абсолютно с тобой согласна. У меня нет выбора.

— И ожерелье матери — твоя единственная драгоценность?

— Боюсь, что да. Все остальные украшения подарил мне дядя Томас, и, по-моему, совершенно недопустимо продавать их или закладывать.

— А тебе не кажется, что можно просто пойти к дяде и попросить его о помощи?

— Нет. Дядя Томас будет очень огорчен этой историей, и вполне справедливо, надо признать. Он совсем разочаруется во мне, ведь тысяча фунтов — это так много! Он и без того уже проявил чрезмерную щедрость!

— Однако вскоре он должен получить от Грейстоуна значительную сумму на устройство вашей свадьбы, — сухо заметила Салли.

— Правда? — удивленно захлопала глазами Августа.

— По всей вероятности.

— Этого я не знала! — вырвалось у Августы. — Ну почему, спрашивается, мужчины никогда не обсуждают подобные вещи даже с теми женщинами, кого это касается самым непосредственным образом! Нет, они обращаются с нами как с глупышками! Должно быть, подобное отношение помогает им считать себя существами более высокого порядка.

— Возможно, ты отчасти права, — улыбнулась Салли, — впрочем, все не так просто. По-моему, — во всяком случае, когда дело касается твоего жениха или дяди, — мужчины ведут себя так только потому, что хотят уберечь нас от излишнего беспокойства.

— Чепуха! Впрочем, так или иначе, ни о каких свадебных выплатах и речи идти не может, по крайней мере в ближайшие четыре месяца. Не буду же я ждать так долго. Я просто чувствую, что Лавджой скоро начнет на меня охоту из-за этого долга.

— Ах вот как! А ты уверена, что нельзя рассказать обо всем Грейстоуну?

Августа ошеломленно уставилась на подругу раскрыв рот. Ей понадобилось некоторое время, чтобы прийти в себя.

— Как? Рассказать Грейстоуну, что я проиграла тысячу фунтов в карты Лавджою? Ты с ума сошла! Да ты представляешь себе, как он это воспримет? Господи, каким благородным гневом он воспылает, если я ему признаюсь!

— Что ж, У тебя, наверное, есть основания так считать. Хотя, конечно, вряд ли он будет в восторге.

— Ну, допустим, отсутствие у него восторга по этому поводу я еще смогла бы пережить, — медленно проговорила Августа. — Но что он предпримет, узнав о моем долге? Возможно, мой поступок убедит его в необходимости расторжения нашей помолвки… Мне ни за что на свете не вынести такого унижения. Как мне объяснить ему, что я попала впросак, пытаясь всего лишь его подразнить, и оказалась полной дурой?!

— Да, я хорошо тебя понимаю. У всякой женщины есть гордость. Позволь мне немного подумать. — Салли рассеянно постукивала ногтем по кожаному переплету книги. — По-моему, самый простой способ все уладить — это принести ожерелье мне.

— Тебе? Но я должна заложить его, Салли!

— Вот мы его и заложим. Знатной даме всегда очень сложно заложить дорогую вещь и не оказаться при этом узнанной или случайно замеченной. Но если ты принесешь свое ожерелье мне, я могу послать к ювелиру Скраггза. Он никому ничего не скажет.

— Ах, теперь я поняла! — Августа с облегчением откинулась на спинку кресла. — Да, это просто замечательно. И как мило с твоей стороны предложить мне помощь, Салли! Когда только я смогу отплатить тебе за все?

Салли улыбнулась. На какое-то мгновение ее тонкое лицо озарил отблеск былой красоты, некогда делавшей ее царицей лондонских балов.

— Это мне нужно радоваться, что наконец-то я хоть чем-то сумею отплатить тебе за твою доброту, Августа. Ну, поезжай домой и привези мне ожерелье. К вечеру ты получишь свою тысячу фунтов.

— Спасибо! — Августа помолчала, испытующе глядя на подругу. — Скажи, Салли, а не мог ли лорд Лавджой нарочно втянуть меня в разговор об обстоятельствах гибели брата и воспользоваться моей рассеянностью в игре? Я не пытаюсь оправдаться, но никак не могу отделаться от этой мысли…

— Полагаю, это вполне даже возможно. Некоторые люди весьма неразборчивы в средствах. Он, вероятно, почувствовал твое волнение и использовал его, чтобы отвлечь тебя от игры.

— И заметь, он ни слова не сказал мне о том, возьмется ли доказать, что Ричард не был предателем, верно?

— Полагаю, ему просто нечего было сказать. Да и чем он поможет тебе, Августа? Надо смотреть правде в глаза. Ричарда уже не вернешь, и не существует средства спасти его имя, разве что ты сделаешь это в своем сердце. Ты-то знаешь, что он невиновен, и должна удовлетвориться своей внутренней убежденностью.

Рука Августы невольно сжалась в кулак, и она пристукнула по колену.

— Но должен же быть способ доказать его невиновность всем!

— Согласно моему опыту, в подобных делах наилучшее решение — молчать.

— Но это же несправедливо! — возмутилась Августа. — Как и почти все в нашей жизни, дорогая моя. Кстати, когда будешь уходить, попроси, пожалуйста, Скраггза, чтобы он велел горничной приготовить мне укрепляющий чай, хорошо?

И мгновенно собственные проблемы отступили в душе Августы. Ее охватила глубокая безнадежная печаль. Укрепляющий чай для Салли варили из сока опиумного мака. И то, что сегодня она попросила приготовить его чуть ли не с утра, означало лишь одно: боли усилились.

Августа взяла хрупкую тонкую руку Салли, крепко сжала ее… Обе молчали.

Потом Августа поднялась и пошла к Скраггзу, чтобы передать ему просьбу хозяйки.

— Мне бы следовало ее выпороть, чтобы она неделю не могла ездить верхом. Ее вообще стоило бы запереть и не разрешать никуда выходить без сопровождающего. Эта женщина — просто кошмар! Она безусловно превратит мою жизнь в настоящий ад! — Гарри метался по небольшой библиотеке Салли, потом, чуть не налетев на книжный шкаф, резко развернулся и снова подошел к своей приятельнице.

— О, зато она сделает твою жизнь поистине интересной! — Салли отлила шерри из бокала, даже не пытаясь скрыть ласковой улыбки. — Вокруг Августы вечно что-то происходит, и это замечательно!

Гарри раздраженно ударил ладонью по серому мрамору каминной полки:

— Ничего себе — замечательно! Да от этого можно с ума сойти!

— Ну-ну, Гарри, успокойся. Я все тебе рассказала только потому, что ты, как безумный, требовал объяснить происходящее и я испугалась, что ты начнешь выяснять все сам. Впрочем, если уж ты начинаешь что-либо выяснять, то обычно получаешь искомый ответ. Так что я просто сэкономила твое время.

— Августа должна вскоре стать моей женой, и я имею право знать, что у нее на уме, черт побери!

— Да? Ну что ж, теперь ты знаешь и должен смириться. Ты ни в коем случае не должен вмешиваться в эту историю, понимаешь? Для Августы выплата долга — вопрос чести, она бы страшно огорчилась, если бы ты все решил за нее.

— Дело чести? Какое отношение к чести имеет случившееся? Она по собственному легкомыслию пошла наперекор моим пожеланиям, флиртуя с Лавджоем, и угодила в ловушку.

— Августа уже поняла, что вела себя неосторожно и безрассудно. Ей вовсе не нужны твои нравоучения. Это же обычный карточный долг, Гарри. Его нужно выплатить. Дай же ей поступить по-своему. Ты ведь не хочешь уязвить ее гордость, не правда ли?

— Нет, это совершенно невыносимо! — Гарри внезапно остановился и задумчиво уставился на свою старинную приятельницу. — Салли, не могу же я сидеть сложа руки! Я должен сам поговорить с Лавджоем.

— Ни в коем случае.

— Муж отвечает за карточные долги своей жены, — напомнил ей Гарри.

— Августа пока еще не жена тебе. Пусть она сама все уладит. Ничего, эта история скоро кончится, и, уверяю тебя, Августа получит хороший урок.

— Если бы! Что-то не верится, — пробормотал Гарри. — Черт бы побрал этого Лавджоя! Он же прекрасно понимал, что делает.

Салли ненадолго задумалась.

— Да, я, пожалуй, тоже так считаю. И Августа в итоге пришла к тому же выводу. Она очень неглупа… По-моему, Лавджой отнюдь не случайно задал ей вопрос о брате именно в тот момент, когда она уже собиралась встать из-за стола и вернуться в зал. Если уж чем-то можно было полностью отвлечь ее внимание, так это разговором о невиновности Ричарда.

Гарри рассеянно пригладил рукой волосы:

— Они были, видимо, очень близки с безрассудным мальчишкой?

— Да, и он остался единственным по-настоящему родным ей человеком после гибели их родителей. Она обожала брата. И никогда ни на минуту не сомневалась в его невиновности, в его неспособности стать предателем! Она все на свете готова была отдать, лишь бы смыть позорное пятно с его имени.

— Судя по всему, Ричард Баллинджер был, подобно своему отцу, совершенно неуправляемым и чрезвычайно беспечным малым… — Гарри, перестав мерить шагами комнату, стоял у окна. Уже было далеко за полночь, шел дождь. «Интересно, Августа успокоилась, уплатив свой карточный долг?»— Он вполне мог оказаться вовлеченным в какую-то серьезную игру просто потому, что искал приключений. Возможно, он даже не подозревал, чем обернутся его поступки.

— Представители этой ветви семейства Баллинджеров всегда отличались некоторым безрассудством, однако никто и никогда не мог бы обвинить ни одного из них в предательстве. И честное слово, Баллинджеры всегда яростно защищали собственную честь.

— Говорят, при нем тогда обнаружили какие-то бумаги?

— Да, говорят… — Салли помолчала. — Это ведь Августа нашла его на дороге, ты разве не знал? Она услышала выстрел — за городом звуки разносятся далеко — и сразу выбежала из дома. Ричард умер у нее на руках.

— Господи!

— А те документы обнаружил представитель городского магистрата, присланный расследовать дело об убийстве. И как только о бумагах стало известно, сэр Томас постарался замять дело, использовав свои общественные связи. Однако и его влияния не хватило, чтобы сдержать сплетни. Впрочем, теперь прошло уже два года, и люди понемногу забыли об этом случае.

— Ну и сукин сын!

— Кто? Лавджой? — Как всегда, Салли без особого труда догадалась, о ком думает Гарри. — Да, действительно. Впрочем, в нашем обществе таких немало. И очень часто их жертвами становятся в чем-то уязвимые молодые женщины. Тебе это прекрасно известно, Гарри. Но повторяю, Августа намерена сама постоять за себя. И как я уже сказала, случившееся послужило ей хорошим уроком.

— Да ничего подобного, черт меня побери! — вздохнул Гарри. Однако решение он уже принял. — Хорошо, я позволю Августе самой выплатить этот дурацкий долг и прийти в себя, постараюсь также ничем не уязвить ее гордость…

— А потом? — вопросительно подняла бровь Салли.

— А потом я немного побеседую с Лавджоем лично.

— Я, в общем-то, так и думала. Между прочим, у тебя есть возможность кое-что сделать для Августы. Надеюсь, ты сделаешь это с удовольствием.

— Что же? — посмотрел на нее Гарри.

Салли улыбнулась, взяла в руки бархатный мешочек со столика возле ее кресла, и распустила завязки. Ожерелье блеснуло у нее на ладони.

— Наверное, тебе было бы приятно выкупить это ожерелье.

— Так оно все еще у тебя? А я считал, что ты его уже отослала ювелиру.

— Августа ничего не знает, я сама одолжила ей деньги. — Салли пожала плечами. — В сущности, это был единственный выход…

— Просто тебе стало жаль ее, девчонке пришлось бы навсегда расстаться со своим ожерельем!

— Нет, просто оно не стоит тысячи фунтов, — спокойно возразила Салли. — Это подделка.

— Подделка?! Ты уверена?

Гарри подошел к Салли и взял у нее ожерелье. Потом стал внимательно изучать его на свету. Салли оказалась права. Красные камни сверкали, однако в их глубине не было настоящего огня.

— Да, абсолютно уверена. Поверь, я хорошо разбираюсь в драгоценных камнях, Гарри. Но бедняжка Августа не сомневается, что камни настоящие, и я не хотела ее огорчать. Эта вещица очень дорога ей как память о матери.

— Я знаю. — Гарри опустил украшение в бархатный мешочек и задумчиво нахмурился. — Полагаю, ее братец заложил настоящие рубины, когда покупал себе офицерский чин.

— Вовсе необязательно. Ювелирная работа просто великолепная. Это безусловно старинный мастер. Возможно, поддельное ожерелье изготовлено давным-давно. Я подозреваю, что некогда, два-три поколения назад, кому-то из Баллинджеров пришлось продать настоящие рубины — нортамберлендские Баллинджеры всегда жили исключительно за счет своего ума и талантов, а особого богатства в семье не было.

— Ясно. — Гарри сжал в руке бархатный мешочек. — Итак, я должен тебе тысячу фунтов за жалкие побрякушки из фальшивых рубинов и бриллиантов?

— Совершенно верно. — Салли засмеялась, — Ах, Гарри, как хорошо, что все обошлось! Я, например, страшно довольна.

— Рад, что хоть кто-то в данном случае остался доволен.

Глава 6

Августа — в изумрудно-зеленом платье, такого же цвета длинных перчатках и с зеленым пером в прическе — замерла, не в силах вымолвить ни слова… Здесь, в фойе театра, ей наконец-то удалось загнать в угол Лавджоя, за которым долго охотилась. Но теперь она никак не могла поверить тому, что он ей сказал минуту назад.

— Не позволите мне выплатить долг, сэр?.. Вы это серьезно? Чтобы уплатить его, я заложила ожерелье своей матери — последнее, что у меня оставалось в память о ней.

Лавджой холодно улыбнулся:

— Я не говорил, что не позволю вам возвратить долг, дорогая Августа. Я согласен: долги следует платить. В конце концов, это долг чести. Я всего лишь сказал, что не могу взять ваших денег. Это было бы бесчестно при сложившихся обстоятельствах. Так, значит, вы заложили ожерелье вашей матери? Господи, мне совесть никогда не позволит взять эти деньги!

Августа растерянно покачала головой. Сегодня она специально заехала в «Помпею» за деньгами, полученными Скраггзом еще в полдень. А потом поспешила в театр, чтобы как можно скорее покончить с этой историей, вернув долг Лавджою. И вот теперь он отказывался брать у нее деньги.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — прошептала Августа, опасаясь, как бы кто-нибудь их не услышал в переполненном фойе.

— Но это же так просто! Поразмыслив хорошенько, я понял, что не смогу взять у вас тысячу фунтов, дорогая мисс Баллинджер.

Августа посмотрела на него с тоской:

— Очень мило с вашей стороны, сэр, однако я вынуждена настаивать.

— В таком случае нам придется обсудить вопрос в более интимной обстановке. — И Лавджой выразительно обвел глазами многолюдное фойе. — Здесь, разумеется, не время и не место для подобных разговоров.

— Но у меня с собой чек на всю сумму.

— Я уже сказал вам, что не возьму этих денег.

— Сэр, я требую, чтобы вы позволили мне вернуть вам долг! — В голосе Августы звучали гнев и отчаяние. — Вы должны вернуть мне мою расписку в обмен на тысячу фунтов!

— Вам так хочется, чтобы я вернул вам вашу расписку?

— Ну разумеется! Пожалуйста, милорд, право же, мне неловко…

В глазах Лавджоя блеснуло дьявольское удовольствие, он как будто обдумывал ее требование.

— Что ж, прекрасно! Я надеюсь, мы с вами сможем договориться. И вы получите назад расписку, если соблаговолите в один из ближайших двух вечеров заехать ко мне. Где-нибудь часов в одиннадцать вечера, хорошо? Приезжайте одна, мисс Баллинджер, и мы все непременно решим.

Августа похолодела, поняв наконец, что он имеет в виду. Она облизнула пересохшие губы и постаралась говорить спокойно. Однако она слышала, как неестественно резко звучит ее голос, даже для ее собственных ушей.

— Вряд ли возможно, чтобы я заехала к вам в одиннадцать часов вечера, милорд. И вам это прекрасно известно.

— О, не беспокойтесь! Опасность, которой будет подвергаться ваша репутация, мисс Баллинджер, ничтожно мала. Уверяю вас, я никому ни слова не скажу о вашем визите. И уж в первую очередь — вашему жениху.

— Вы не смеете заставлять меня сделать это, — прошептала она.

— Ну-ну, успокойтесь, мисс Баллинджер. Где же ваша страсть к приключениям и любовь к беспечным проказам, которые все вокруг считают вашей фамильной чертой? По-моему, вы отнюдь не обладаете излишней застенчивостью и вполне способны рискнуть и отправиться на ночную встречу в дом своего хорошего знакомого?

— Милорд, вы забываетесь!

— О, я непременно постараюсь этого не делать, дорогая. И буду чрезвычайно разумен. Я буду ждать вас в одиннадцать часов вечера послезавтра. Не разочаровывайте же меня, иначе мне придется огласить тот прискорбный факт, что последняя представительница рода нортамберлендских Баллинджеров не платит свои картежные долги. Подумайте о том, какое это унижение, Августа. А ведь его так легко избежать! Стоит всего лишь заехать ко мне на минутку. — С этими словами Лавджой повернулся и исчез в толпе.

Августа смотрела ему в след, в душе у нее бушевала буря.

— Ах вот ты где, Августа! — услышала она за спиной голос Клодии. — Может быть, мы все-таки пройдем в ложу к Хейвудам? Спектакль вот-вот начнется, и нас ждут.

— Да. Да, конечно.

…Эдмунд Кин , как всегда, был неотразим, однако Августа не слышала ни слова. Весь спектакль она думала об одном: как выпутаться из беды, в которую попала из-за собственной неосторожности.

И что бы она ни говорила, невозможно было отрицать тот факт, что ее расписка на тысячу фунтов по-прежнему оставалась у этого подозрительного человека, который и в самом деле не собирается ничего возвращать, пока Августа не приедет к нему и не скомпрометирует себя.

Да, Августа была беспечна, однако далеко не наивна. Она ни на секунду не поверила, что под ночной встречей Лавджой подразумевает обычный светский визит. Этот человек явно намерен потребовать от нее гораздо больше обычного обмена любезностями.

Совершенно очевидно, лорд Лавджой ведет себя не как настоящий джентльмен. Трудно было предугадать, как он поступит с ее распиской, если Августа все же не выполнит его требования и не приедет к нему. Она успела прочесть в его глазах леденящую душу угрозу. Рано или поздно он непременно изыщет способ коварно воспользоваться своими преимуществами.

Возможно, он даже отправится с ее долговой распиской к Грейстоуну. При этой мысли Августа даже зажмурилась от ужаса. Гарри, разумеется, придет в ярость. Дурацкий поступок Августы подтвердит все его худшие подозрения на ее счет.

Конечно, унизительно, но, пожалуй, лучше ей самой все рассказать Гарри. Он, без сомнения, будет крайне недоволен или даже возмущен ее поведением, но, может быть, инцидент послужит ему долгожданным поводом к тому, чтобы объявить их помолвку недействительной.

Казалось бы, такая перспектива должна была вызвать у нее головокружительное чувство облегчения, однако почему-то этого не произошло, и Августа попыталась разобраться почему… Она же совсем не хочет, чтобы ее помолвка с Грейстоуном оставалась в силе. Она была против с самого начала…

Нет, решила Августа, ей грустно вовсе не потому, что она верит в разумность брака с Гарри Грейстоуном. Просто она не желает демонстрировать ему свою унизительную растерянность!

Уж что-что, а гордость у нее есть! Она последняя в роду нортамберлендских Баллинджеров, всегда славившихся своим честолюбием и безрассудной смелостью. Она сама позаботится о том, чтобы честь ее не пострадала.

По пути домой, в карете Хейвудов, Августа пришла к мрачному заключению: она должна изыскать способ выкрасть провокационную расписку. И тогда Лавджой не сумеет с помощью расписки смутить ее и унизить.

— Где, черт побери, тебя носило, Грейстоун?! Я заглянул на все распроклятые балы и вечеринки Лондона, пока искал тебя. У тебя беда, а ты сидишь себе в клубе, спокойный и довольный, и попиваешь кларет! — Питер Шелдрейк рухнул в кресло напротив Гарри и потянулся за бутылкой, продолжая мрачно ворчать:

— Но конечно, в первую очередь мне следовало заглянуть именно сюда.

— Вот именно. — Гарри оторвался от рукописи своей очередной книги о военных походах Юлия Цезаря. — Я решил заехать в клуб и немного поиграть в карты, прежде чем отправиться домой. А в чем, собственно, дело, Шелдрейк? Я не видел тебя в таком волнении с той ночи, когда тебя чуть не застукали с женой французского офицера.

— Это вообще не мое дело, если угодно! — Глаза Питера сверкали. — А исключительно твое.

Гарри застонал: его худшие ожидания оправдывались.

— Уж не собираемся ли мы, случайно, поговорить об Августе?

— Боюсь, что придется. Салли велела мне найти тебя, когда выяснила, что дома тебя, к сожалению, нет. Итак, Грейстоун, ваша дама сердца решила заняться новым ремеслом. И вот-вот станет умелым взломщиком.

Гарри похолодел:

— Какого черта?! О чем ты толкуешь, Шелдрейк?

— По словам Салли, твоя невеста сейчас на пути в дом Лавджоя, который тот снял на весь лондонский сезон. Она, кажется, пыталась вернуть ему карточный долг, однако Лавджой отказался принять деньги. Также отказался и вернуть расписку, пожелав, чтобы она забрала ее собственноручно, заехав к нему домой завтра в одиннадцать часов вечера. И ей велено прибыть одной! Не трудно представить, что у него на уме.

— Ах, сукин сын!

— Вот именно. Боюсь, он затеял с твоей мисс Баллинджер довольно опасную игру. Но ты не волнуйся! Твоя неустрашимая и изобретательная невеста решила взять ситуацию в руки и отправилась добывать свою расписку, пока Лавджой развлекается где-то в городе.

— Клянусь, на этот раз я действительно задам ей порку! — Гарри вскочил и, не обращая внимания на лукавую усмешку на физиономии Питера, бросился к двери. «Лавджоем я займусь позже», — решил он.

Одетая в мужское платье — бриджи и рубашка некогда принадлежали ее брату, — Августа притаилась под окном, выходившим в сад, следя за происходящим в доме Лавджоя. Окно в библиотеку открылось довольно легко. Она опасалась, что придется выбить кусочек стекла из узкого оконного переплета, чтобы просунуть руку, открыть запор и проникнуть в комнату, но кто-то из слуг, видимо, забыл запереть окно.

Августа вздохнула с облегчением и еще раз оглядела небольшой сад, чтобы убедиться, что ее по-прежнему никто не заметил. Кругом была тишина, свет в окнах верхнего этажа уже не горел. Немногочисленные слуги Лавджоя либо спят, либо ушли куда-то провести вечерок. Сам Лавджой, как совершенно точно сумела выяснить Салли, в данный момент находится на вечеринке у Белтонов и, без сомнения, не вернется домой до рассвета.

Убежденная в том, что все получится очень легко и просто, Августа вмиг перелезла через подоконник и бесшумно спрыгнула на ковер.

Несколько мгновений она стояла неподвижно, пытаясь сориентироваться в темной комнате. Тишина действовала угнетающе. Нигде в доме не слышно ни звука. Лишь далекое постукивание колес по мостовой да шорох листьев за открытым окном…

В лунном свете она сразу же разглядела письменный стол Лавджоя. У камина стояло огромное широкое кресло, В тени у стены прятались два книжных шкафа, однако на полках было совсем немного книг. В углу на тяжелой деревянной подставке стоял огромный глобус.

Августа внимательно осмотрела дверь и убедилась, что она заперта.

Ее опыт общения с сильным полом подсказывал, что мужчины страшно любят хранить свои самые большие ценности под замком, в ящиках письменного стола, обычно стоящего в их библиотеке. Ее отец, брат и дядя в точности следовали этому правилу. Именно благодаря этим своим наблюдениям в прошлый раз ей удалось обнаружить и выкрасть дневник Розалинды Морисси. Августа была уверена, что и сегодня непременно отыщет свою долговую расписку.

Как жаль, что на этот раз нельзя было попросить Гарри о помощи, думала Августа, обходя письменный стол и присаживаясь возле него на корточки. Его умение открывать проволокой любые замки пришлось бы сейчас весьма кстати. Интересно, где он постиг эту науку?

Августа на всякий случай тихонько подергала ящик, который определенно был заперт. Потом, наморщив носик, принялась изучать поверхность письменного стола. Легко представить себе выражение лица Гарри, если бы обратилась к нему с подобной просьбой… Нет, он начисто лишен любви к приключениям.

Замок в такой темноте рассмотреть было трудно, и Августа уже начала подумывать о тонкой свечке. Если как следует задернуть шторы, то скорее всего никто и не заметит слабого света в окне библиотеки…

Она выпрямилась и стала искать свечу. Она уже протянула руку к подсвечнику, стоявшему довольно высоко на полке, когда вдруг почувствовала, что в комнате у нее за спиной кто-то есть. «Я обнаружена», — мелькнуло в голове.

Августа задрожала от страха. Панический вопль, готовый уже сорваться с губ, застрял в горле. Она не успела ни обернуться, ни хотя бы крикнуть: чья-то сильная рука крепко зажала ей рот.

— Это становится одной из ваших весьма неприятных привычек, — проворчал Гарри ей в ухо.

— Господи, Грейстоун! — с облегчением выдохнула Августа и вся ослабела. Гарри убрал руку с ее губ. — До чего же вы меня напугали! Я думала, это Лавджой.

( Глупая девчонка! Это вполне мог оказаться именно он. И вы еще пожалеете, что это не так, потому что я сейчас вас просто прикончу.

Она обернулась и посмотрела на него. Граф возвышался над ней, сливаясь с чернотой глубокой ночи. Он был одет во все черное: в черные кожаные сапоги и длинное черное пальто, скрывавшее его костюм, впрочем тоже черный. При нем, отметила Августа, была и его любимая черная трость из эбенового дерева, а белоснежный галстук на сей раз он не надел.

Она впервые видела Гарри без галстука. Его черная фигура словно растворялась во тьме.

— А вы-то что, скажите на милость, тут делаете? — тихонько спросила она.

— Я полагаю, вам это должно быть ясно. Всего лишь пытаюсь спасти свою будущую жену от заключения в Ньюгейт-скую тюрьму . Ну и как, нашли вы то, за чем сюда явились?

— Нет, еще не успела. Стол заперт. Я как раз хотела зажечь свечку, когда вы так неожиданно проскользнули у меня за спиной. — Августа нахмурилась от охвативших ее подозрений. — А как вы, собственно, узнали, что я здесь?

— В данный момент это неважно.

— Сэр, у вас есть опасная способность всегда знать о моих планах. Можно предположить, что вы умеете читать мысли.

— В этом умении, право же, нет ничего особенного, уверяю вас. Например, если вы очень захотите, то легко сможете прочесть мои мысли. Как вы полагаете, Августа, о чем я в данный момент думаю? — Гарри снова подошел к окну и осторожно закрыл его. Потом вернулся к столу.

— Подозреваю, что вы несколько рассержены, милорд, — осмелилась вымолвить Августа, следуя за ним по пятам. — Но я готова вам все объяснить.

— Ваши объяснения вы изложите позже, хотя я сомневаюсь, что сочту их достаточными для оправдания столь нелепого поступка. — Гарри присел на корточки у письменного стола и извлек из кармана уже знакомую Августе проволоку. — Но сначала давайте покончим с вашим делом.

— Замечательное решение, милорд. — Августа тоже присела рядом на корточки, внимательно наблюдая за ним. — Неужели вам даже свечка не нужна?

— Нет. Это далеко не первый стол, который мне приходится отпирать на ощупь… Если припоминаете, у меня была, к примеру, неплохая практика в поместье Энфилда.

— О да! Кстати, Гарри, я все хотела спросить, где вы научились…

Из замочной скважины донесся еле слышный щелчок. Замок был отперт.

— Ага, — тихонько шепнул Гарри. Августа была в полном восторге.

— Ну где, где вы научились так здорово отпирать запоры, милорд? Клянусь, это просто замечательно! Я пыталась практиковаться, открывая стоя дяди Томаса с помощью шпильки для волос, однако мне ни разу не удалось добиться столь великолепных результатов.

Гарри мрачно глянул на нее, выдвигая ящик стола:

— Ничего замечательного в умении открывать тайком чужие столы нет. И я не считаю, что молодая леди должна учиться подобному ремеслу.

— Ну разумеется, вы так не считаете, Грейстоун! Вы считаете, что в нашем мире только мужчинам позволительны всякие увлекательные занятия.

Августа вглядывалась в содержимое ящика и не находила среди аккуратно сложенных бумаг ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего ее расписку. Она протянула руку, чтобы поискать среди мелочей, валявшихся в ящике, на Гарри остановил ее:

— Подождите. Давайте лучше я посмотрю.

Августа вздохнула:

— Полагаю, вам известно, что именно я ищу, милорд?

— Вашу расписку на тысячу фунтов, выданную Лавджою. — Гарри быстро перебирал бумаги в среднем ящике. Не найдя ничего, он закрыл его и принялся один за другим осматривать другие ящики стола.

Увы, он все знает, догадалась Августа и решила объясниться.

— Дело в том, Грейстоун, — проговорила она, — я совершила ужасную ошибку.

— Согласен с вами. И притом весьма глупую. — Он закончил осмотр последнего ящика и выпрямился, сосредоточенно нахмурившись. — Однако теперь перед нами уже гораздо более серьезная проблема. Я не нахожу никакой долговой расписки.

— Не может быть! Я была уверена, что он хранит ее здесь. Все знакомые мне мужчины всегда хранили свои ценные бумаги и документы в письменном столе.

— Вы либо знали мало мужчин, либо не были достаточно хорошо посвящены в их личные дела. Многие мужчины хранят ценные бумаги в сейфах. — Гарри обошел стол и двинулся к книжным шкафам.

— В сейфах? Да, разумеется! Как же я об этом не подумала? А вы считаете, у Лавджоя должен быть сейф?

— Несомненно. — Гарри передвинул несколько томов на полке книжного шкафа. Потом вытащил самые внушительные из них и открыл. Убедившись, что там лишь обычные печатные страницы, он снова поставил их на прежние места.

Глядя на него, Августа тоже принялась просматривать книги из следующего ряда, однако ничего не обнаружила. Встревоженная тем, что они могут так и не найти ее расписку, она принялась кружить по комнате, чуть не споткнулась о гигантский глобус и ухватилась за него, чтобы не упасть.

— Господи, ну и тяжелый же он, — пробормотала она. Гарри обернулся, его взгляд остановился на глобусе.

— Ну конечно! Размер как раз подходит…

— О чем вы? — Изумленная Августа смотрела, как он обошел глобус и опустился возле него на колени. И тут ее осенило! — Какой же вы умный, милорд! Вы считаете, что это и есть сейф Лавджоя?

— Вполне возможно. — Гарри уже возился с крепежным устройством, удерживавшим глобус на деревянной подставке. Пальцы его любовно касались дерева, что-то нащупывали, определяли… Потом он затих. — Ага, вот он. Нашел.

Еще мгновение — и некая потайная пружина уступила. Верхняя половина глобуса откинулась, открыв взору его глубокое чрево. В лунном свете виднелись какие-то бумаги и небольшая шкатулка с драгоценностями.

— Гарри! Вот же она! Вот моя расписка! — Августа схватила листок. — Ну все, нашли.

— Верно. А теперь давайте убираться отсюда. — Гарри закрыл глобус. — Проклятье!.. — Он замер, услышав, как входная дверь в доме негромко открылась и закрылась, а потом в холле послышался стук каблуков.

— Лавджой вернулся. — Августа быстро взглянула на Гарри. — Скорей. В окно.

— Не успеем. Он идет сюда.

Гарри вскочил на ноги. Схватив в одну руку свою трость, а другой сжимая запястье Августы, он повлек девушку за диван в дальнем углу комнаты, толкнул ее на пол и присел на корточках рядом, держа трость наготове.

Августа судорожно сглотнула, боясь пошевелиться.

Шаги помедлили за дверью библиотеки. Августа затаила дыхание; в эту минуту она была безумно рада, что Гарри оказался с нею рядом.

Дверь отворилась, и в библиотеку кто-то вошел. Августа вообще перестала дышать.

Господь милосердный, какой кошмар! И во всем виновата я! Да еще умудрилась втянуть в скандальную историю такого поборника благопристойности, как граф Грейстоун! Нет, он никогда мне этого не простит!

Гарри рядом с ней напоминал изваяние. Если даже он и был встревожен угрозой возможного публичного разоблачения и унижения — а это, без сомнения, была вполне реальная угроза, — то никак не проявлял своей тревоги. Он казался неестественно спокойным, словно не имел ни малейшего отношения к сложившейся пиковой ситуации.

Кто-то неслышно прошел по ковру совсем рядом с ними. Звякнуло стекло — кто-то налил себе бренди из графина, стоявшего на столике возле огромного кресла. Кто бы это ни был, теперь ему осталось только повернуться и зажечь свет, в ужасе думала Августа.

Однако через несколько секунд шаги вновь стали удаляться и стихли. Дверь закрылась, и шаги послышались уже на лестнице.

Августа и Гарри снова были в библиотеке одни. Гарри подождал еще несколько мгновений, затем вскочил на ноги, увлекая за собой Августу. Он буквально тащил ее за собой:

— К окну! Быстро!

Августа поспешно отворила окно. Гарри обхватил ее за талию и посадил на подоконник.

— Где, черт побери, вы раздобыли эти штаны? — сердито проворчал он.

— Это одежда моего брата.

— Вы что же, не имеете никакого представления о приличиях?

— О, весьма слабое, милорд. — Августа спрыгнула на траву и обернулась, наблюдая за ним.

— Там, в переулке, ждет карета. — Гарри аккуратно прикрыл окно и взял ее за руку. — Скорей!

Оглянувшись, Августа заметила, как в окне верхнего этажа зажегся свет. Лавджой собирался ложиться спать. Окно его комнаты было совеем рядом, а они еще даже не успели отойти от дома. Если Лавджою придет в голову выглянуть в сад, он сразу заметит две подозрительные темные фигуры, устремившиеся к калитке.

Но никакого сердитого окрика не последовало, и они с Гарри благополучно выбрались из сада.

Пальцы Гарри крепко, точно наручниками, сжимали ее запястье, пока он тащил ее за собой по улице.

Мимо проехал наемный экипаж, затем простучал по мостовой кабриолет с двумя пьяными молодыми щеголями. Однако никто и внимания не обратил ни на мужчину в черном пальто, ни на его спутника.

Примерно на середине улицы Гарри дернул Августу за руку, и они свернули в узкий проезд между домами, почти полностью перекрытый изящным экипажем со знакомыми лошадьми.

— Но ведь это же карета леди Арбутнотт, не правда ли? — Августа изумленно посмотрела на Гарри. — А что здесь делает Салли? Я знаю — она ваш друг, но уверена, что не вы заставили ее приехать сюда в столь поздний час. Она слишком плохо себя чувствует для подобных поездок.

— Ее здесь нет. Ваша подруга была так добра и одолжила мне свой экипаж, чтобы мою карету не заметили в этой части города. Залезайте, и побыстрее.

Августа сразу подчинилась, но все-таки успела заметить на козлах знакомую фигуру. Человек этот был укутан в плащ, кустистые брови скрывала низко надвинутая шляпа, но Августа узнала его мгновенно:

— Это вы, Скраггз?

— Да, мисс Баллинджер, боюсь, что так, — с мрачным видом проворчал Скраггз. — Меня вытащили из теплой постели, ничего не объяснив… Я горжусь тем, что я превосходный дворецкий, и мне платят вовсе не зато, чтобы я держал в руках вожжи. Но сегодня мне ведено изображать кучера, и вот я стараюсь вовсю, хотя не уверен, что получу хотя бы чаевые.

— Вам нельзя вечером подолгу оставаться на воздухе, — нахмурившись, сказала Августа. — Для вашего ревматизма это очень вредно.

— Да, что правда, то правда, — кисло согласился Скраггз. — Но попробуйте объяснить это некоторым благородным и знатным джентльменам, которым нравится шнырять по улицам среди ночи.

Гарри рывком отворил дверцу кареты.

— Умоляю, не стоит проявлять чрезмерной заботы о ревматизме Скраггза, Августа. — Он легко обнял ее за талию. — Вам куда больше следовало бы беспокоиться о самой себе.

— Но, Гарри… то есть, милорд… Ой! — И Августа очутилась на сиденье, скрытом зелеными бархатными занавесками. Устраиваясь поудобнее, она слышала, как Гарри разговаривает со Скраггзом.

— Не останавливайтесь до тех пор, пока я не скажу, что следует возвращаться к леди Арбутнотт.

— О господи! Ехать-то куда? — Теперь, в закрытой карете, голос Скраггза звучал как-то иначе: совершенно исчез вечный скрип и кашель.

— Мне все равно. — Гарри говорил сердито. — Поезжайте вокруг одного из парков или куда-нибудь в пригороды. Все равно. Следите только, чтобы карета не привлекала к себе внимания. Мне нужно кое-что сказать мисс Баллинджер, и я не могу придумать более спокойного и уединенного места для этой беседы.

Скраггз громко откашлялся. А когда заговорил, голос его опять звучал иначе, чем обычно, и тем не менее показался Августе странно знакомым.

— Знаете, Грейстоун, может быть, вам следовало бы подумать, прежде чем кататься без цели ночью? К тому же вы сейчас далеко не в лучшем настроении…

— Когда мне понадобится ваш совет, Скраггз, я у вас его попрошу, — резко оборвал его Гарри. — Вам ясно?

— Да, милорд, — сухо ответил Скраггз.

— Вот и великолепно. — Гарри сел в карету и захлопнул дверцу. Потом задернул занавески…

— Совсем необязательно было так кричать на него, — с упреком сказала Августа, когда Гарри плюхнулся на сиденье напротив нее. — Он всего лишь старик и ужасно страдает от ревматизма.

— Да пошел он к черту вместе со своим ревматизмом. — Теперь Гарри говорил куда мягче. — В данный момент меня больше беспокоите вы, Августа. Нет, скажите все же, с какой стати вы полезли сегодня в дом Лавджоя? На что вы рассчитывали?

Только теперь Августа поняла, насколько Гарри взволнован и рассержен. Впервые за весь вечер ей вдруг захотелось оказаться в безопасности собственной спальни.

— Мне казалось, вы понимаете, почему я это сделала, милорд. Вы, полагаю, знали о моей долговой расписке, которая осталась в руках Лавджоя. По-моему, вы знали также и о том, как именно я проиграла ему тысячу фунтов. Если не ошибаюсь, Салли рассказала вам об этом?

— Да, но вы должны ее за это простить. Она была страшно встревожена.

— Да, разумеется. Ну так вот, я пыталась вернуть Лавджою свой долг, однако взять деньги он отказался. И я более не считаю его джентльменом! Не сомневаюсь, он строил всякие гнусные планы, желая воспользоваться моей распиской и унизить меня или, может быть, вас. Вот я и решила попробовать добыть эту самую расписку.

— Черт побери, Августы. Но с какой стати вы вообще вздумали играть в карты с Лавджоем?

— Честно говоря, теперь и мне уже кажется, что это было большой ошибкой. Но должна заметить, играла я неплохо, сэр. И все время выигрывала, пока меня не отвлекли разговором на совсем другую очень интересующую меня тему. Видите ли, мы начали говорить о моем брате, а потом вдруг, взглянув на записи партии, я поняла, что проиграла довольно большую сумму.

— Августа, леди, имеющая представления о правилах приличия, никогда не оказалась бы в подобной ситуации.

— Вы, без сомнения, правы, милорд. Но разве я не предупреждала вас, что не принадлежу к тому типу женщин, которые годятся вам в супруги?

— Теперь уже совершенно бессмысленно говорить об этом, — процедил Гарри сквозь стиснутые зубы. — Все идет к тому, что вскоре именно вы станете моей женой, и уж позвольте мне, Августа, сообщить вам прямо здесь и сейчас, что я более не потерплю ни одного подобного приключения. Я достаточно ясно изъясняюсь?

— Да, сэр. Но со своей стороны я бы тоже отметила одну вещь: при сложившихся обстоятельствах оказались затронуты моя гордость и честь. Я просто обязана была что-то предпринять.

— Вам следовало сразу прийти ко мне.

Августа прищурилась:

— Не обижайтесь, милорд, но я не считаю, что с моей стороны это было бы очень верное решение, не вижу особенного смысла… Ну, вы, разумеется, прочитали бы мне очередную лекцию, а потом устроили бы весьма неприятную сцену — вот как сейчас.

— Я бы занялся решением возникшей проблемы, освободив от этого вас, — мрачно возразил Гарри. — И вам не пришлось бы рисковать своей головой и репутацией, как сегодня.

— Мне кажется, милорд, что сегодня мы оба рисковали и головой, и репутацией. — Августа осторожно улыбнулась. — Если честно, вы произвели на меня неизгладимое впечатление. Знаете, сэр, я очень рада, что вы оказались там. Я бы ни за что не вернула свою расписку, если бы вам не пришла в голову мысль о сейфе и о том, что он находится в глобусе. По-моему, все получилось как нельзя лучше, и мы оба должны быть благодарны судьбе, что все уже позади.

— Неужели вы полагаете, что я успокоюсь на этом?

Августа горделиво выпрямилась:

— Я, разумеется, прекрасно пойму, если вы сочтете, что сегодня ночью мое поведение перешло все допустимые границы. Если мысль о браке со мною для вас уже невыносима, то мое исходное предложение остается в силе: я с удовольствием объявлю о разрыве нашей помолвки и освобожу вас.

— Освободите меня, Августа? — Гарри снова сжал ее запястье. — Боюсь, что теперь это невозможно. Я пришел к выводу, что уже никогда не сумею освободиться от вас. Вы будете терзать меня до конца моей жизни. Если уж мне выпала такая судьба, я принимаю ее и сумею вытерпеть все, что она еще обещает мне.

И прежде чем Августа успела понять, что Гарри хотел этим сказать, он вдруг схватил ее в охапку, и через мгновение она обнаружила, что лежит у него на коленях, обхватив его за плечи, а губы его прильнули к ее губам. Глава 7

— Гарри!

Удивленный вскрик Августы затих под натиском его губ, и она тут же полностью подчинилась ему. Пережитое потрясение растворилось в теплых волнах пробуждающегося желания — как тогда, в библиотеке.

Августа обвила его шею руками, и губы ее раскрылись ему навстречу. Его жаркие поцелуи вызывали в ее душе трепет.

С готовностью отвечая на его ласки, она почти утратила способность мыслить ясно. Какая-то часть ее сознания все еще воспринимала и ухабы на дороге, и тесноту раскачивающейся кареты, и постукивание копыт лошадей по мостовой, но, оказавшись в объятиях Гарри, она словно перенеслась в иной мир.

Это сюда она втайне мечтала вернуться все это время — с тех пор, как Гарри впервые по-настоящему обнял ее, — без конца оживляя в памяти подробности их первого интимного свидания. Но все эти мечтания померкли теперь, когда она оказалась с ним рядом. Необыкновенное чувство восторга наполнило все ее существо, когда она ощутила вновь его волшебные поцелуи.

Ну конечно же, он простил ей и эту неприятную историю с карточным долгом, и ее поход в дом Лавджоя, радостно думала Августа. Иначе он не стал бы так нежно целовать ее! Он больше не сердится!

Она прижалась к Гарри всем телом, пальцы ее сжимали лацканы его черного пальто.

— О господи, Августа! — Гарри чуть приподнял голову. В полутьме поблескивали его глаза. — Ты просто сводишь меня с ума! Только что я готов был задать тебе хорошую трепку, но тут же забыл обо всех благих намерениях, испытывая лишь одно желание: поскорее получить тебя в свою постель.

Она ласково коснулась его щеки и улыбнулась:

— Не мог бы ты еще раз поцеловать меня, Гарри? Пожалуйста! Мне так приятно, когда ты целуешь меня.

С глухим стоном он снова прильнул к ее губам. Она почувствовала, как его рука, нежно поглаживая, скользит по ее плечу, и замерла: пальцы Гарри коснулись ее груди под тонким батистом. Однако она не отпрянула.

— А это тебе приятно, моя безрассудная маленькая проказница? — хрипло пробормотал Гарри, расстегивая на ней рубашку.

— Да, — прошептала она. — Я хочу, чтобы ты целовал меня вечно. Клянусь, это самое приятное ощущение на свете!

— Я счастлив, что тебе нравится.

Рука его, проникнув под рубашку, нежно ласкала ее обнаженную грудь. Августа закрыла глаза и вздохнула, когда пальцы Гарри коснулись соска.

— Господи! — с трудом прошептал он. — Прелестнейший в мире бутон.

Он наклонился и чуть тронул этот розовый бутон губами. Августа застонала.

— Тихо, любимая, — шепнул он, и рука его скользнула по бедру Августы, пытаясь снять с нее мужское облачение.

Теперь Августа уже с трудом сознавала, что они едут в карете по довольно оживленной улице и буквально в полуметре от них находится Скраггз, абсолютно не подозревающий, что творится внутри экипажа. Она понимала, что должна вести себя очень тихо, но никак не могла удержаться от изумленных восклицаний, вызванных новыми незнакомыми ощущениями. Прикосновения Гарри заставляли ее тело петь от счастья. Какое-то еще не совсем ясное, но совершенно нестерпимое желание зрело в ней. Она была настолько возбуждена, что не узнавала себя, и никак не могла справиться с собой и сдержать возгласы.

Почувствовав, что пальцы Гарри становятся все смелее, она затаила дыхание, но потом, не выдержав, негромко воскликнула:

— О Гарри, что ты делаешь?!

Гарри лишь тихо застонал — непонятно было, то ли он смеется, то ли сердится…

— Тихо, дорогая моя. Нам следует соблюдать осторожность.

— Прости, но я не могу притворяться спокойной, когда ты меня ласкаешь… Это… очень странное ощущение, Гарри. Честное слово, я никогда ничего подобного не испытывала…

— Черт возьми! Да ты хоть понимаешь, что ты со мной делаешь? — Гарри быстро приподнялся. Он рывком стянул с плеч пальто и бросил его на зеленые бархатные подушки. Потом уложил Августу на расстеленное пальто так, что из-за тесноты кареты ей пришлось согнуть поднятые вверх колени.

Когда Августа решилась открыть глаза, Гарри, склонившись над ней, яростно сражался с ее рубашкой.

Августа уже начала привыкать к его ласкам, когда вдруг поняла, что он успел уже снять с нее башмаки и теперь стаскивает бриджи.

— Милорд, что вы делаете? — Она беспокойно заметалась на подушках, теряя самообладание от окутавшей ее сладострастной неги. Теплая рука Гарри так уверенно касалась ее тела, что она вся трепетала.

— Ну скажи мне, что хочешь меня, — прошептал он ей в грудь.

— Да, я хочу тебя. Я никогда и ничего так не хотела в жизни. — Она выгнулась дугой под его ласками и услышала, как он застонал. Всякие мысли о протесте тут же улетучились у нее из головы перед все возрастающим желанием. Она вскрикнула, и губы Гарри приникли к ее рту, словно призывая ее хранить молчание.

Августа вздрогнула, поняв, что Гарри снова переместился. Теперь он стоял на коленях у ее ног.

— Гарри?

— Тише, милая, тише.

Она задохнулась, когда он всем телом навалился на нее, вдавливая в подушки. Только тогда она догадалась о его дерзких намерениях.

Его пальцы скользили по ее телу и, нежно поглаживая, просили раздвинуть ноги.

— Да, милая, да, вот так. Да… Откройся мне. Вот так… Господи, как ты нежна. Нежна и желанна. Отдайся же мне… не бойся, родная.

Она плыла по волнам этих нежных слов, произносимых хриплым шепотом. Потом почувствовала, как нечто твердое медленно, но настойчиво проникает в нее.

На мгновение ее охватил панический страх. «Нужно остановить его!»— мелькнула невнятная мысль. Утром он сам непременно пожалеет о случившемся, может быть даже снова обвинит во всем ее, как в прошлый раз.

— Гарри, мне кажется, нам не стоит этого делать… Ты же сам сочтешь меня распутницей…

— Нет, дорогая, ты восхитительная женщина. Настоящая. Нежная. Очаровательная.

— Ты скажешь, что я тебя поощряла… — У Августы перехватило дыхание: он прижался к ней теснее. — Ты скажешь, что я опять делала тебе авансы…

— Все авансы уже сделаны, и все обещания непременно будут выполнены. Ты принадлежишь мне, Августа! Мы с тобой помолвлены. Тебе нечего бояться, отдавая себя мужчине, который скоро станет твоим мужем.

— Ты в этом уверен?

— Совершенно уверен. Обними меня, милая, — прошептал Гарри, целуя ее уста. — Держи меня крепче. Докажи, что действительно хочешь меня.

— Ах, Гарри, я так хочу тебя! И если ты уверен, что хочешь меня, если ты не подумаешь, что я недостаточно добродетельна…

— Я хочу тебя, Августа! Господь свидетель, я так безумно тебя хочу, что не уверен, доживу ли до утра, если немедленно не получу тебя. Никогда в жизни я не был так уверен, что все делаю правильно…

— Ах, Гарри.

«Он действительно хочет меня, — подумала Августа, и голова у нее пошла кругом от этой чудесной мысли. — Он отчаянно жаждет близости со мной, да и я сама сгораю от желания подчиниться ему, мне до боли хочется поскорее узнать, каково это — принадлежать ему целиком».

Августа еще крепче обняла Гарри за шею и чуть приподнялась, словно устремляясь навстречу его страстному желанию.

— О господи, да, Августа, да! — Он впился в ее уста страстным поцелуем и тяжело опустился на нее всем телом. Острая боль пронзила ее.

Августа чуть не потеряла сознание; ее вдруг словно бросили в ледяную воду. Шок от испытанной боли и грубого вторжения в ее плоть вызвал головокружение, шум в ушах и неожиданное прозрение: она ожидала совсем иного.

У нее вырвался стон боли и разочарования, который Гарри тут же заглушил каким-то совсем уж варварским поцелуем, точно проглотив ее возмущенный вопль. Губы его, точно утешая, нежно скользили по всему ее телу. Потом они оба замерли.

Через некоторое время Гарри осторожно приподнял голову. В слабом свете горевшей в карете лампы она увидела, что лоб его покрыт капельками пота, а зубы стиснуты.

— Гарри, в чем дело?

— Ничего страшного, милая, все хорошо, успокойся. Все пройдет через одну-две минуты. Прости меня, родная, что я так поторопился. — Он покрывал лицо и шею Августы горячими страстными поцелуями, по-прежнему крепко сжимая ее в объятиях. — Я совсем потерял голову, точно опьянел, и, как все пьяные, не соображал, что делаю. Мне следовало бы проявить куда больше изящества и умения в первый раз…

Августа не отвечала. Она была слишком поглощена новым ощущением: Гарри до сих пор находился где-то глубоко в ее теле.

В течение нескольких бесконечно долгих минут Гарри продолжал лежать неподвижно. Августа чувствовала, с каким болезненным напряжением он старается сдерживать себя.

— Августа?

— Да, Гарри?

— Как ты, милая? — шепнул он сквозь стиснутые зубы. Его голос звучал так, словно всеми силами души он старался сохранить самообладание.

— Хорошо. По-моему, все хорошо. — Августа нахмурилась; ее тело медленно начинало привыкать к невыносимо волнующему, невыносимо острому ощущению. Она никогда ничего подобного не испытывала.

В этот момент карета сильно качнулась — колесо попало в выбоину на мостовой, — и Гарри, еще глубже проникнув в ее плоть, застонал. У Августы перехватило дыхание.

Она услышала, как он едва слышно выругался, потом устало опустил голову ей на плечо.

— В следующий раз все будет гораздо лучше. Даю тебе слово, Августа! Ты такая сладкая, такая чуткая… Ну, посмотри же на меня, родная. — Он бережно взял ее лицо в свои ладони. — Черт побери, Августа, да открой же глаза и посмотри на меня! Скажи, что все еще полна страсти. Меньше всего на свете мне хотелось сделать тебе больно!

Она, подчинившись его требованию, подняла ресницы, увидела его застывшее лицо и поняла, что, несмотря на отчаянные попытки держать себя в руках, он все же страшно винит себя за доставленные ей переживания и боль. Она нежно улыбнулась, тронутая его глубоким сочувствием и заботой. «Ничего удивительного, что я люблю его», — подумала она вдруг.

— Не терзай себя, Гарри. Право же, получилось вовсе не так плохо. И ничего страшного со мной не случилось. Далеко не все приключения проходят гладко, как мы оба могли убедиться сегодня. Там, у Лавджоя в библиотеке.

— Господи, Августа! И что мне с тобой делать? — Гарри зарылся лицом в нежную ямку у нее на шее. Потом осторожно начал какие-то движения внутри нее.

Августа почти не обратила внимания на это еще одно новое ощущение, но потом постепенно стала прислушиваться к себе… она даже стала находить происходящее вполне терпимым… И тут все вдруг кончилось.

— Ах, Августа!.. — Гарри сильным толчком снова проник в нее, выгнулся и резко замер.

Августа была заворожена этим проявлением жесткой чисто мужской силы и каким-то новым, диковатым выражением на его резком красивом лице. Он скрипнул зубами, пытаясь подавить хриплый, рвущийся из горла крик, негромко застонал и тяжело упал на нее.

Какое-то время Августа ощущала лишь покачивание кареты и далекий уличный шум. Потом ласково погладила Гарри по голове, прислушалась к его неровному, судорожному дыханию и решила, что ощущение тяжелого теплого тела, лежащего на ней, очень приятно, несмотря даже на то, что Гарри совершенно вдавил ее в подушки. Приятным ей показался и его запах: в нем было нечто безошибочно и абсолютно мужское.

Однако больше всего ее поразила их странная и неожиданная близость. Она чувствовала себя сейчас чуть ли не частью самого Гарри. Словно они были теперь связаны куда прочнее, чем после официального объявления об их помолвке; к ней случившееся как бы не имело ни малейшего отношения.

Августе потребовалось немного времени, чтобы разобраться в своих чувствах и ощущениях. Наконец она поняла: радостнее всего было чувство обладания друг другом. Они с Гарри только что заключили прочный союз, и теперь у нее новая семья, которой она могла и хотела отдать себя всю без остатка.

— Боже мой, — прошептал Гарри, — никак не могу поверить!

— Гарри, — тихо проговорила Августа, — как ты думаешь, мы часто будем заниматься этим в течение четырех месяцев нашей помолвки? Если да, то, может быть, нам сменить кучера? — Она тихонько хихикнула. — Я не очень-то представляю, согласится ли Скраггз возить нас по городу каждую ночь. И потом, знаешь, у него ведь ревматизм…

Гарри застыл. Потом резко поднял голову — в глазах его читалось изумление. Когда же он заговорил, в его голосе не осталось даже намека на любовный пыл.

— Четыре месяца! Проклятье! Нет, это невозможно!

— В чем дело, милорд?

Он лег рядом, освобождая ее от собственной тяжести, и пригладил свои растрепанные волосы.

— Впрочем, нет ничего такого, чего нельзя было бы поправить. Дай-ка мне немного подумать… Сядь, Августа. И поскорее одевайся. Прости, что тороплю, но тебе необходимо привести себя в порядок.

Его нетерпеливый властный тон почти сразу спугнул то волнующее чувство единения с ним, которым была охвачена Августа. Она нахмурилась, неловко села и принялась медленно одеваться.

— Честное слово, Гарри, я не понимаю тебя! Почему ты так сердишься? — Пальцы Августы замерли: ужасная мысль вдруг пронзила ей сердце. — Неужели теперь ты станешь винить меня за то, что случилось несколько минут назад?

— Черт побери! Ну что ты, радость моя, я сержусь совсем не на тебя! И уж, по крайней мере, из-за случившегося мне на тебя сердиться нечего. — Он резким жестом обвел карету, словно обозначая то, что там только что происходило. — А что мы вломились в дом Лавджоя, вообще никакого отношения к случившемуся между нами не имеет, хотя я и не намерен оставлять эту историю без последствий.

Он застегнул бриджи, поправил рубашку, потянулся к Августе и стал помогать ей одеваться. На мгновение его горячая рука застыла у нее на бедре.

Августа улыбнулась, понимая, что его раздирают совершенно противоречивые чувства.

— Да, милорд? Вы хотите еще что-нибудь?

— Да, еще и еще… — Он мрачно покачал головой, поправляя на ней одежду. — И мне ни за что не вытерпеть целых четыре месяца. Я просто уверен…

— В таком случае мы будем заниматься этим довольно часто, милорд, не правда ли?

Он посмотрел на нее, и в глазах его было столько страсти, столько горячих обещаний!

— Несомненно. Но только не в проклятой карете, да еще посреди Лондона. Вот твоя рубашка, Августа. — Он принялся сам застегивать ее мужскую рубаху. — Я постараюсь добыть специальное разрешение, и мы поженимся через день или два.

— Поженимся? С помощью специального разрешения? — Августа изумленно уставилась на него. Она, похоже, никак не может понять, что происходит. Все свершилось слишком быстро. — Ох нет, Гарри! А как же наша помолвка?

— Боюсь, нашей помолвке суждено стать одной из самых коротких. Во всяком случае, я уж постараюсь сократить ее,

— Но я-то совсем не уверена, что так уж хочу ее сокращать.

— Твои чувства в данном случае не имеют особого значения, — мягко возразил он. — Мы с тобой только что предавались любви, и, безусловно, этот соблазн возникнет у нас еще не раз, и в самое ближайшее время. А потому нам необходимо немедленно пожениться.

Я не собираюсь ждать целых четыре месяца, чтобы снова заполучить тебя. Уж это-то мне совершенно ясно. Я такой пытки просто не вынесу.

— Но, Гарри…

Он поднял руку, призывая ее к молчанию:

— Довольно. Больше ни слова. Дело решено. Теперь все зависит только от меня, и я свою задачу выполню.

— Что ж, — задумчиво проговорила Августа, — по-моему, в случившемся виноват не ты один. Ты уже не раз говорил мне о том, что я веду себя недостаточно благопристойно. Впрочем, всем известно, что я особа довольно беспечная. Так что отчасти здесь есть и моя вина, Гарри. Хотя на самом деле, — печально добавила она, пытаясь представить, какова была бы, например, реакция Клодии на подобную новость, — кое-кто, конечно же, сочтет, что во всем целиком и полностью виновата именно я.

— Я же сказал, что не желаю больше слышать об этом ни слова. — Гарри хотел поднять свое пальто и вдруг замер, заметив на нем маленькие темные пятнышки. Он глубоко вздохнул.

— Что случилось, Гарри?

— Прости меня, Августа. — Голос его звучал глухо. — Я не имел права так бессовестно воспользоваться твоей беззащитностью. Понятия не имею почему, но я совершенно утратил власть над собой. Ты, право же, заслуживаешь большего, и уж тем более супружеской постели и всех удовольствий и соблазнов медового месяца! Когда впервые в жизни…

— Не волнуйся, Гарри. Если честно, это было даже забавно. И у меня масса новых впечатлений. — Она немного раздвинула занавеску и выглянула в окно кареты. — Интересно, во многих ли из этих карет влюбленные парочки занимаются тем же, чем только что занимались мы?

— Кое-кто, пожалуй, содрогнется, узнав, как их на самом деле много. — Гарри с помощью своей черной трости чуть приоткрыл окошко на потолке кареты. — Скраггз, немедленно отвезите нас к дому леди Арбутнотт.

— Давно пора, — проворчал кучер. — И так уж припозднились, не правда ли, сэр?

Гарри не удостоил его ответом и захлопнул окошко. Потом долгое время сидел молча.

— Нет, я не могу поверить: только что я предавался любовным утехам с собственной невестой! Да еще в чужой карете посреди Лондона! — вырвалось у него.

— Бедный Гарри! — Августа любовалась странной растерянностью на его суровом лице. — Я полагаю, милорд, это страшно противоречит вашим представлениям о добродетели и правилах приличия, не так ли?

— Уж не смеетесь ли вы надо мной, мисс Баллинджер?

— Нет, что вы, милорд, я бы никогда не осмелилась. — Она с трудом подавила играющую на ее губах счастливую улыбку. «Интересно, почему у меня на душе так легко, так хорошо после столь ошеломительного приключения», — подумала она.

— Кажется, мне надо быть осторожнее, ты можешь оказать на меня поразительно дурное влияние, — тихо пробурчал Гарри.

— Буду стараться изо всех сил, сэр, — шепнула она. Потом посерьезнела. — Но вот насчет свадьбы по особому разрешению… Я в самом деле не считаю, что следует так безумно торопиться, Гарри.

— Нет? — Он поднял брови. — Ну что ж, а я считаю да! И больше не будем об этом. Завтра я тебе сообщу о месте и времени. И поговорю с твоим дядей, объяснив, что теперь выбора не остается.

— Но в том-то все и дело, Гарри! Выбор есть. И нам вовсе незачем так спешить. Ведь брак заключается на всю жизнь, правда? Нет, я бы хотела, чтобы вы были совершенно уверены в том, что поступаете правильно, милорд.

— Ты хочешь сказать, что у тебя есть сомнения?

Она закусила губу:

— Я не так сказала.

— Тебе и не требовалось ничего говорить. Ты продолжаешь настаивать на продлении помолвки, не понимая, что теперь все зашло слишком далеко и у нас с тобой нет другого достойного выхода из сложившейся ситуации. Нам остается только сыграть свадьбу, и как можно скорее.

Августу внезапно охватил страх.

— Надеюсь, вы не спешите поскорее вступить в брак со мной только потому, что считаете это единственно приемлемым и пристойным выходом, милорд? Я понимаю, вы чрезвычайно чувствительны в вопросах респектабельности и правил приличия, однако я, право же, не вижу особой необходимости устраивать спешку.

— Не делай глупостей, Августа. Нашу свадьбу необходимо устроить как можно скорее. Возможно, ты скоро будешь носить моего ребенка.

Ее глаза изумленно расширились.

— Боже мой! Об этом я как-то не подумала…

Это свидетельствует только о чудовищной сумятице в моих мыслях, — рассудила она. — Значит, я могу оказаться беременной? У меня может быть ребенок от Гарри?

Инстинктивно она накрыла рукой живот, точно желая защитить ребенка.

Гарри заметил ее движение и улыбнулся:

— Да, ты упустила это из виду.

— Но ведь можно немножко подождать и убедиться окончательно? — рискнула возразить Августа.

— Нет, мы и дня лишнего ждать не станем.

Она услышала в его голосе неумолимую решимость и поняла, что дальнейшие споры бесполезны. Собственно, она вовсе не была так уж уверена, что хочет продолжать эти споры. Она вообще не знала, чего именно сейчас хочет.

Интересно, а как это будет — родить ребенка от Гарри?

Августа притихла и сидела в напряженном молчании, пока карета не остановилась у дома леди Арбутнотт.

Выйдя из кареты, Августа еще раз обернулась к Гарри:

— Милорд, еще не поздно передумать. Умоляю вас, не принимайте никаких решений хотя бы до утра. Утром, возможно, вам все представится в ином свете.

— Утром я буду слишком занят — в том числе необходимо взять разрешение на брак, — чтобы предаваться подобным размышлениям, — заявил он. — Пойдем, Августа, я провожу тебя через сад. У Салли ты сможешь привести себя в порядок, а потом она отправит тебя домой в сопровождении слуг.

— Почему вы говорите, милорд, что завтра будете слишком заняты? — спросила она уже на дорожке, ведущей к задней двери особняка. — Чем еще вы намерены заняться помимо вопроса о нашем браке?

— Я намерен нанести визит Лавджою. Пожалуйста, постарайся идти чуть быстрее, милая. Мне как-то не по себе — здесь все на виду, а ты в таком наряде.

Но Августа вдруг остановилась, упрямо упершись каблучками в землю.

— Лавджою? С какай стати тебе понадобилось наносить ему визит, Гарри? Что ты задумал? — Она схватила его за рукав, стараясь удержать. — Гарри, ты ведь не станешь делать глупости, правда? Не станешь вызывать его на дуэль или еще что-нибудь в этом роде?

В темноте ничего невозможно было прочитать по его глазам и лицу.

— А ты считаешь эту мысль глупой?

— Господи, ну конечно! Исключительно глупой. Даже спорить не о чем. Это было бы исключительно неразумно, Гарри! Ты не должен делать ничего подобного, слышишь? Я тебе ни за что не позволю!

Он задумчиво смотрел на нее.

— А почему бы и нет? — произнес он наконец.

— Но ведь может случиться нечто ужасное! — Августа задохнулась. — Тебя же могут убить! И во всем буду виновата я. Я не переживу. Ты это понимаешь, Гарри? Я не могу взять на себя такой грех. Вся история с карточным долгом затеяна мной, но теперь она наконец улажена. И нет никакой необходимости вызывать Лавджоя на дуэль. Ну пожалуйста, Гарри, умоляю тебя! Обещай, что не станешь этого делать!

— Из того, что мне рассказывали о вашей семье, я осмелюсь сделать вывод: твои отец и брат, будь они живы, несомненно, уже назначили бы Лавджою место и время, — мягко заметил Гарри.

— Но это же совсем не одно и тоже! Они были совсем другие… — Сердце Августы разрывалось от отчаяния. — Они были безрассудные, беспечные, порой даже чересчур беспечные. Но я все равно ни за что не позволила бы им вызвать Лавджоя на дуэль. Повторяю, во всех неприятностях целиком и полностью виновата я одна.

— Августа…

Она требовательно тряхнула его за лацканы пальто:

— Я не желаю, чтобы кто-то рисковал жизнью из-за моих глупых проступков. Пожалуйста, Гарри! Дай мне слово, что ты его не вызовешь. Я не вынесу, если с тобой что-нибудь случится.

— Ты, похоже, совершенно уверена, что именно я окажусь в роли проигравшего, — проговорил он. — Пожалуй, мне следовало бы даже обидеться, ибо ты подвергаешь сомнению мое умение обращаться с пистолетом.

— Нет, нет, дело вовсе не в этом! — Августа яростно замотала головой, стараясь убедить его, что никак не собиралась обидеть его или смутить. — Просто некоторые люди, вроде моего брата, не могут жить без опасных приключений. А ты не такой. Ты же ученый! Ты же не какой-нибудь сумасбродный авантюрист-коринфянин!

— Я начинаю думать, что ты, Августа, и в самом деле испытываешь ко мне какие-то нежные чувства, хотя и не слишком высоко оцениваешь мое умение драться.

— Ну конечно же испытываю, Гарри! И я действительно очень высоко ценю тебя. Я всегда очень гордилась тобой. А в последнее время у меня появились и другие, надо сказать, весьма теплые чувства по отношению к тебе.

— Ах вот как!

Она вспыхнула, уловив в его голосе легкую насмешку. Господи, ведь только что она позволила этому человеку делать с ней бог знает что! А теперь не нашла ничего лучше, как заявить, что испытывает к нему теплые чувства!

«Он, должно быть, считает меня полной дурой, — думала Августа. — С другой стороны, вряд ли можно сказать, что я не сгораю от любви к нему. Впрочем, сейчас не время и не место для пылких признаний. Все как-то ужасно смешалось…»

— Гарри, ты очень помог мне сегодня, и я ни в коем случае не хочу, чтобы ты пострадал из-за моего легкомыслия, — решительно заключила Августа.

Гарри довольно долго молчал. Потом мрачно улыбнулся:

— Давай заключим сделку, Августа. Я не стану вызывать Лавджоя на поединок, если ты обещаешь не возражать больше против скорейшего заключения нашего брака, возможно даже в течение ближайших двух дней, хорошо?

— Но, Гарри…

— Так мы договорились, дорогая?

Она глубоко вздохнула, понимая, что попалась в ловушку:

— Да, договорились.

— Вот и прекрасно.

Августа вдруг подозрительно прищурилась:

— Знаете что, сэр, если бы я была мало знакома с вами, то непременно решила бы, что вы чрезвычайно хитрый и умный негодяй!

— Ах вот как! Но вы же хорошо знаете меня, мисс Баллинджер, так что не станете делать столь ужасных выводов, не правда ли? Дорогая, я всего-навсего скучный, хотя и довольно трудолюбивый филолог.

— Который занимается любовью в чужих каретах и чисто случайно умеет открывать любые замки…

— Из книг можно и не тому научиться. — Он поцеловал ее в кончик носа. — А теперь беги скорее в дом, девочка, и сними наконец эти проклятые бриджи. Они не для настоящей леди. Я бы предпочел, чтобы впредь графиня Грейстоун носила исключительно женское платье.

— А вот это меня ничуть не удивляет, милорд. — Она повернулась, чтобы уйти.

— Августа?

Она оглянулась. Гарри сунул руку в карман пальто и извлек оттуда маленький бархатный мешочек.

— Я полагаю, оно принадлежит тебе? Надеюсь, нам больше не придется его закладывать…

— Мое ожерелье! — Августа просияла, благодарно глядя на графа, и взяла у него бархатный мешочек. Потом встала на цыпочки и поцеловала его в подбородок. — Благодарю вас, милорд! Вы и представить себе не можете, что это для меня значит. Но как вам удалось отыскать его?

— Ваш кредитор расстался с ним более чем охотно, — сухо проговорил Гарри.

— Я, разумеется, верну вам тысячу фунтов, — поспешно заявила Августа, в восторге от того, что ожерелье снова вернулось к ней.

— Даже и не думайте. Если угодно, считайте это частью расходов на нашу свадьбу.

— Весьма великодушно, милорд, однако вряд ли я могу позволить вам делать мне подобные подарки.

— Вполне можете, и будете позволять впредь, — холодно заверил ее Гарри. — Я ваш жених, мисс Баллинджер, если вы еще не забыли. И моя привилегия — время от времени преподносить вам подарки. И я буду считать, что вы полностью расплатились со мной, если хорошенько усвоите сегодняшний урок.

— Вы насчет Лавджоя? Не беспокойтесь, милорд. Уж этот урок я усвоила отлично! Честное слово, никогда больше не стану играть с ним в карты. — Августа помедлила, переполненная желанием тоже быть великодушной. — И еще: я никогда больше не буду танцевать с ним!

— Августа, ты никогда больше даже разговаривать с ним не будешь. Это тебе понятно?

— Да, Гарри.

Лицо его чуть смягчилось. В его взгляде было что-то повелительное, хотя и ласковое, и Августа вздрогнула от осознания того, кто теперь ее господин.

— Поторопись, дорогая, — сказал Гарри. — Уже поздно.

Августа повернулась и скользнула в дом.

На следующий день незадолго до полудня Гарри вошел в небольшую библиотеку Лавджоя. Он быстро осмотрелся, отметив, что здесь все в точности как вчера и глобус по-прежнему стоит в углу возле книжного шкафа.

Лавджой, сидевший за письменным столом, поднял голову и глянул на неожиданного гостя с ленивым, но нескрываемым любопытством. В его зеленых глазах мелькнуло беспокойство.

— Доброе утро, Грейстоун. Что привело вас ко мне?

— Это личная проблема, и она не отнимет у вас много времени.

Гарри опустился в кресло у камина. Вопреки вчерашним опасениям Августы, он не собирался вызывать Лавджоя на дуэль. Он твердо придерживался точки зрения, что врага сначала следует хорошенько узнать, а уж потом выбирать способ борьбы с ним.

— Личная проблема? Должен признаться, я удивлен. Вот уж не думал, что мисс Баллинджер обратится к вам по столь незначительному вопросу, как карточный долг. Итак, она попросила вас уплатить его?

Гарри удивленно поднял бровь:

— Ничего подобного, сэр. Ни о каких ее карточных долгах я не знаю. Впрочем, от мисс Баллинджер всегда можно ожидать чего-нибудь новенького. Моя невеста — дама в высшей степени непредсказуемая.

— Да, и я того же мнения.

— Я же, в отличие от нее, как раз вполне предсказуем. Полагаю, вы согласитесь и с этим, Лавджой: если я обещаю что-то сделать, то обычно делаю.

— Безусловно. — Лавджой играл тяжелым серебряным пресс-папье. — Ну и что вы намерены сделать?

— Избавить свою невесту от участия в тех играх, которые вам, по всей очевидности, так нравится вести с женщинами.

Лавджой принял это заявление с видом оскорбленной невинности.

— Грейстоун, но я же не виноват, что вашей невесте нравятся карты? Если вы действительно выбрали эту даму себе в жены, вам придется учитывать особенности ее страстной увлекающейся натуры. Безрассудство у Баллинджеров в крови, насколько я знаю. По крайней мере, у нортамберлендской ветви этого семейства.

— Меня заботит отнюдь не склонность моей невесты к карточным играм.

— Нет? А мне показалось, что вас тревожит именно это. Впрочем, став графиней Грейстоун и получив доступ к вашим деньгам, она, безусловно, проявит куда больший интерес к азартным развлечениям. — Лавджой многозначительно улыбнулся.

Гарри также ответил ему ласковой улыбкой:

— Как я уже сказал, меня не беспокоит, какие именно развлечения предпочитает моя невеста. А сегодня я вынужден был нанести вам визит исключительно из-за того, что вы намеренно разжигали страсти, туманно пообещав Августе помочь в расследовании гибели ее брата.

— Это она вам так сказала?

— Я узнал, что вы дали ей такое обещание, однако серьезно опасаюсь, что оно в высшей степени безосновательное и никакой помощи вы ей оказать не сможете. Кроме того, я и не желаю, чтобы кто-то снова копался в прошлом ее семьи. В результате вы лишь причините моей невесте ненужные страдания, а я этого терпеть не намерен. Вы должны оставить и Августу, и ее погибшего брата в покое, Лавджой. Вам это понятно?

— Почему вы так уверены, что я не смогу помочь Августе смыть с репутации брата пятно подозрений, павших на него после гибели?

— Мы оба прекрасно понимаем, что у нас нет возможности вернуться назад и доказать или опровергнуть вину Баллинджера. Так что лучше всего похоронить эту тему. — Гарри смотрел Лавджою прямо в глаза. — Если, разумеется, — добавил он тихо, — вы не располагаете какими-либо особыми сведениями на сей счет. В таком случае вы, конечно же, сообщите их мне, не правда ли? Вам действительно что-нибудь известно, Лавджой?

— Боже мой, конечно же нет!

— Я так и думал. — Гарри поднялся. — Надеюсь, вы говорите правду, ибо мне было бы в высшей степени неприятно узнать обратное. Итак, прощайте. И между прочим, хоть я и не собираюсь запрещать своей невесте время от времени играть в карты, я категорически запретил ей играть с вами. Отныне можете пробовать свои шутки на ком-нибудь другом, Лавджой.

— Какие глупости! Мне весьма приятно общество мисс Баллинджер. Неужели вас так волнует этот небольшой должок в тысячу фунтов?.. Скажите, Грейстоун, ведь, по слухам, вы требуете исключительно благопристойного поведения от своей будущей супруги, так неужели вас не тревожит, что вы оказались помолвлены с молодой женщиной, которая обожает риск? В том числе и в игре в карты?

Гарри слегка усмехнулся:

— Вы, наверное, ошиблись, Лавджой. Насколько мне известно, моя невеста ничего вам не должна. И уж, во всяком случае, не тысячу фунтов.

— Вам не стоило бы говорить так уверенно. — Лавджой с довольным видом встал из-за стола. — Хотите взглянуть на ее расписку?

— Если вы сможете предъявить ее, то я, разумеется, тут же выплачу вам этот долг. Однако сомневаюсь, что она у вас имеется.

— Минутку.

Гарри с интересом наблюдал, как Лавджой подходите глобусу и достает из кармана ключ. Вставив его в потайной замок, он откинул верхнюю половину глобуса. Как и вчера ночью, перед ними открылось черное чрево сейфа.

Воцарилась тишина. Лавджой долго вглядывался в мрачное нутро глобуса, потом повернулся и подошел к Гарри вплотную. Лицо его казалось совершенно бесстрастным.

— Видимо, я и в самом деле ошибся, — тихо проговорил он. — И, несмотря на собственные уверения, не могу представить вам расписку вашей дамы.

— Я так и думал. Полагаю, теперь мы отлично поняли друг друга, не правда ли, Лавджой? Еще раз до свидания. Между прочим, можете меня поздравить. Завтра я женюсь.

— Так скоро? — Лавджой не смог скрыть изумления. Потом хитро прищурился. — Вы просто поражаете меня, сэр! Никогда бы не подумал, что вы способны поступать столь опрометчиво. Как ни смотри, а человек, решивший жениться на мисс Августе Баллинджер, должен быть готов к любым приключениям.

— Что ж, именно приключений и не хватало в моей довольно скучной жизни. Это будет приятной переменой. Мне уже не раз говорили, что я слишком много времени провожу, зарывшись в книги. Так что пора и мне вкусить развлечений и риска. — И, не дожидаясь ответа, Гарри открыл дверь и вышел из библиотеки. За спиной у него раздался оглушительный грохот. Лавджой с силой захлопнул металлическую крышку глобуса-сейфа, и гулкое ухо разнеслось по всему дому.

Интересно, размышлял Гарри, выходя на улицу, почему именно Августу избрал Лавджой для своих гнусных шуточек?.. И пришел к выводу, что стоит заняться выяснением кое-каких деталей прошлого этого джентльмена. Что ж, Питеру Шелдрейку куда полезнее будет заняться настоящим делом, чем с утра до вечера развлекаться ролью старого дворецкого Скраггза.

Глава 8

Клодия вошла в спальню Августы и остановилась, ошеломленная бушевавшим там ураганом. Она, чуть нахмурившись, посмотрела на свою кузину, едва видневшуюся за грудой платьев, туфель, шляпных картонок и чемоданов.

— Я совершенно не понимаю, к чему эта безумная спешка, Августа. И зачем тебе понадобилось выходить замуж по специальному разрешению, если с твоими планами относительно четырехмесячной помолвки все были согласны? Вряд ли в таких делах, как брак, разумна поспешность. И уж Грейстоун должен был бы это понимать в первую очередь.

— Со всеми вопросами можешь обращаться именно к Грейстоуну. Это целиком его идея. — Августа, вся во власти суеты, царившей в спальне и гардеробной, заменявшей ей командный пункт, крикнула горничной:

— Нет, нет, Бетси, положите мои бальные платья в другой чемодан! А нижние юбки пусть кладут сюда. Вы уже упаковали мои книги?

— Да, мисс. Я сделала это еще утром.

— Хорошо. Мне вовсе не хочется иметь в Дорсете под рукой только те книги, которые мой жених выбирал для своей библиотеки. Боюсь, они в основном посвящены древним грекам и римлянам, но ни одного романа там нет.

Бетси извлекла из одного чемодана воздушную груду шелка и атласа и опустила ее в другой:

— Вот уж не знаю, зачем вам в провинции все эти платья, мисс!

— Лучше быть ко всему готовой. Да, Бетси, не забудь положить и бальные туфельки, и перчатки.

— Разумеется, мисс.

Клодия осторожно обошла гору чемоданов и шляпных коробок, потом кровать, заваленную нижними юбками, чулками и подвязками.

— Августа, я хотела бы поговорить с тобой.

— Говори. — Августа повернулась и крикнула в открытую дверь спальни:

— Нэнси, где вы? Идите-ка сюда скорее! Помогите Бетси, хорошо?

На пороге гардеробной появилась еще одна служанка:

— Мне помочь ей укладывать чемоданы, мисс?

— Да, будьте так добры. Мы не успеваем! Времени осталось совсем мало. А мой любезный жених прислал записку, что завтра утром, сразу после свадьбы, мы уезжаем.

— Боже мой, мисс! Но ведь еще столько нужно сделать! — И Нэнси поспешила на помощь уже ничего не понимающей от суеты Бетси.

— Августа, пожалуйста, остановись, — твердо сказала Клодия. — Разговаривать среди такого беспорядка совершенно невозможно. Давай выпьем чаю в библиотеке, хорошо?

Августа машинально подняла смятый чепец из муслина, разгладила его и оглядела спальню. Сборы были в разгаре, и ей казалось, что Гарри будет крайне недоволен, если придется отложить отъезд из-за того, что она просто не успела упаковать вещи. Но действительно, необходимо подкрепиться горячим крепким чаем, решила она.

— Хорошо, Клодия. Думаю, здесь и без меня пока управятся? Пойдем вниз.

Через пять минут Августа, влетев в библиотеку, буквально рухнула в кресло и положила ноги в легких туфельках на пуфик. Потом с наслаждением сделала большой глоток чаю, вздохнула и поставила чашку на столик.

— Ты была права, Клодия. Очень хорошо придумала! Мне и правда следовало прерваться хотя бы ненадолго. Я с самого рассвета в заботах, ни разу даже не присела на минутку. Господи, да у меня и сил-то ни на что не останется, когда мы приедем в Дорсет!

Клодия внимательно посмотрела на нее:

— Нет, ты мне все-таки объясни, какая необходимость в подобной спешке? Я не могу избавиться от ощущения, что все идет как-то не правильно.

— Я же тебе сказала: спроси об этом Грейстоуна. — Августа устало потерла виски. — По-моему, он немного сошел с ума, и в будущем это ничего хорошего мне не сулит. Особенно когда я стану его женой. Интересно, свойственно ли это другим членам его семейства?

— Ну вряд ли ты говоришь серьезно! — Клодия явно встревожилась. — Неужели он похож на безумного?

Августа застонала. Все-таки у гемпширских Баллинджеров всегда было плоховато с чувством юмора! И Клодия в этом отношении очень похожа на Грейстоуна.

— Господи, Клодия, конечно же нет! Я просто пошутила. Впрочем, я и сама толком не поняла, зачем ему потребовалось добывать специальное разрешение и устраивать всю эту безумную суету и спешку. Я бы предпочла прожить эти четыре месяца спокойно и постараться получше узнать своего будущего мужа, а также дать ему самому возможность поближе познакомиться со мной.

— Ты совершенно права.

Августа мрачно кивнула:

— Знаешь, мне все время кажется, что он пытается сыграть со мной какую-то шутку, устроив этот поспешный брак. Боюсь, после свадьбы ничего особенно интересного он для себя не найдет. И я ему быстро наскучу.

— Мне и в голову не приходило, что Грейстоун способен на столь безрассудные поступки. Ну с какой стати ему понадобилось так спешить со свадьбой?

Августа закашлялась и принялась изучать свои туфельки.

— В этом, как всегда, виновата я, хотя он весьма галантно отрицает мою вину.

— Твою вину? Августа, о чем ты говоришь?

— Помнишь, мы с тобой однажды обсуждали проблемы, которые могут возникнуть, если дама позволит своему поклоннику кое-какие невинные вольности?

Клодия сдвинула брови; щеки ее чуть порозовели.

— Я очень хорошо помню этот разговор.

— Да? Ну так вот, Клодия, вчера вечером в силу некоторых непредвиденных обстоятельств я оказалась в закрытой карете наедине с Грейстоуном. Достаточно сказать, что на этот раз я позволила ему значительно больше, чем несколько поцелуев. Значительно больше!

Клодия побледнела, потом залилась ярким румянцем.

— Ты хочешь сказать… Августа! Я просто не могу поверить! Я отказываюсь верить твоим словам!

— Боюсь, что все же придется, — вздохнула Августа. — И знаешь, в следующий раз я еще подумаю, хочу ли повторения. Никакого особенного восторга я не испытала, хотя сначала все было довольно приятно. Но Грейстоун уверяет, что потом будет значительно лучше. Что ж, мне остается только верить ему. Наверное, он разбирается в подобных вопросах…

— Августа, ты действительно предавалась любовным утехам в карете? — с трудом выговорила потрясенная Клодия.

— Я понимаю, тебе, разумеется, отвратительна сама мысль об этом, однако мне в тот миг она вовсе такой не казалась. Я, конечно же, заслуживаю твоего осуждения, но хорошо бы тебе самой оказаться в подобной ситуации — тогда бы ты лучше поняла меня.

— Грейстоун соблазнил тебя? — уже гораздо более решительно спросила Клодия. Августа нахмурилась:

— Я бы, пожалуй, так не сказала. Наоборот, для начала он прочитал мне чрезвычайно суровую нотацию по поводу того, что я абсолютно не умею вести себя прилично. Он был мной страшно недоволен. Можно даже сказать, что он был разгневан. Но неожиданно его гнев обернулся совсем иным чувством. Надеюсь, ты понимаешь?

— Господи милосердный! Так он напал на тебя?

— Боже мой, Клодия, нет! Я же только что объяснила: мы с ним занимались любовью. А это совсем другое, неужели ты не понимаешь!.. — Августа помолчала и выпила еще чаю. — Хотя, если честно, я потом довольно долго размышляла, в чем же разница между насилием и плотской любовью. Должна признаться, мне было очень не по себе. Но сегодня, приняв ванну, я почувствовала себя гораздо лучше. Хотя верховую прогулку сегодня лучше отложить.

— Нет, это просто неслыханно!

— Не волнуйся, я и сама все прекрасно понимаю. И наверное, тетя Пруденция сумела бы извлечь из всего случившегося мораль. И сформулировала бы свою мысль кратко и четко, чтобы она пристала к человеку как смола. Ну например: никогда не садитесь в закрытую карету с джентльменом, иначе вы рискуете внезапно стать его женой и горько пожалеть о былой свободе.

— По-моему, при сложившихся обстоятельствах ты должна быть благодарна Грейстоуну, что он все-таки решил жениться на тебе! — заявила Клодия. — Кое-кто из мужчин мог бы счесть столь вольное поведение женщины до свадьбы признаком полного отсутствия у нее понятий о добродетели.

— Боюсь, Грейстоуна куда больше потрясло собственное поведение. Бедняга! Он всегда так заботится о соблюдении правил приличия! Он был страшно недоволен собой, однако совершенно уверен, что снова нарушит все правила, и весьма скоро, не дождавшись окончания нашей четырехмесячной помолвки. Вот потому-то, собственно, он и поспешил получить это разрешение на брак.

— Да, теперь мне ясно… — уже совсем робко проговорила Клодия. — Ты жалеешь, что все так вышло, Августа?

— Если честно, не очень. Но, признаюсь, в целом я весьма обеспокоена нашим будущим браком. Мне бы очень хотелось, чтобы наша помолвка осталась в силе, чтобы я успела хоть что-то понять. Видишь ли, я даже толком не знаю, любит ли меня Грейстоун. Прошлой ночью он ни слова не сказал о любви, хотя… — Она запнулась и вспыхнула.

— Как? Грейстоун тебя не любит? — Клодия смотрела на нее расширившимися от ужаса глазами.

— Ну, во всяком случае, у меня есть сомнения на сей счет. Он заявил, что не желает и думать о подобной чепухе. И я вовсе не уверена, что сумею научить его любить меня по-настоящему. Вот что больше всего пугает меня в нашем поспешном браке, Клодия. — Августа мрачно посмотрела в окно. — Ах, как было бы чудесно, если бы он меня любил! Я тогда чувствовала бы себя совершенно иначе.

— А я уверена, он будет тебе хорошим мужем, и у тебя вряд ли найдутся поводы жаловаться, — решительно заявила Клодия.

— Я знаю, именно так сказал бы любой из гемпширских Баллинджеров.

— Ты должна понимать, как редко в нашем кругу браки заключаются по любви, Августа. В лучшем случае супруги испытывают друг к другу уважение и нечто вроде дружеской привязанности. А у многих нет даже этого. Ты и сама все знаешь.

— Да, конечно. Наверное, я зря позволяла себе так долго предаваться глупым мечтам о счастливом замужестве. Я хотела, чтобы мой брак был похож на брак моих родителей. Когда в семье много любви, тепла и веселья. Я не совсем представляю, что именно сулит мне брак с Грейстоуном. А совсем недавно я поняла, что в его душе есть некая, закрытая от меня дверь…

— Что за нелепости ты говоришь!

— Я, должно быть, не очень хорошо могу тебе это объяснить, Клодия, но мне кажется, будто большая часть его души как бы скрывается в глубокой тени, и я лишь начала чуть-чуть приоткрывать темную завесу над нею, однако понятия не имею, сколько еще тьмы там таится.

— Но все-таки ты увлечена им, не правда ли?

— Еще бы, с самого первого дня, — подтвердила Августа. — Что, впрочем, вовсе не свидетельствует о моей проницательности. — Она резким движением поставила чашку на столик. — Кроме того, есть еще одна серьезная проблема: его дочь. Я ведь никогда даже не видела ее, меня страшно волнует, как она воспримет наше знакомство, понравлюсь ли я ей.

— Ты всем нравишься, Августа!

Августа подозрительно заморгала, явно стараясь не расплакаться.

— Как это мило с твоей стороны! — Она храбро улыбнулась сквозь слезы. — Ну ладно, хватит мрачных разговоров! Завтра я выхожу замуж, вот и все. И мне нужно радоваться, верно?

Клодия помедлила, потом наклонилась к ней и заговорила торопливым шепотом:

— Августа, но если ты так сильно обеспокоена мыслью о предстоящем браке с Грейстоуном, то, может быть, тебе посоветоваться с папой? Ты ведь знаешь, как он тебя любит; он никогда не будет заставлять тебя выходить замуж…

— Сомневаюсь, чтобы даже дядя Томас сумел бы убедить Грейстоуна отложить свадьбу. Этот человек принял решение, а сила воли у него просто чудовищная. — Августа печально покачала головой. — Так или иначе, мне, наверное, уже поздно поворачивать назад. Я теперь подпорченный товар, как говорится… Падшая женщина. И должна быть благодарна за то, что джентльмен, из-за которого свершилось мое грехопадение, готов проявить благородство и жениться на мне.

— Но у тебя тоже есть сила воли, Августа! Никто не может принудить тебя выйти замуж, если ты действительно этого не хочешь… — Клодия запнулась и посмотрела на кузину. — Ах, боже мой! Я ведь только сейчас поняла! Ты влюблена в своего Грейстоуна по уши!

— А что, это заметно?

— Только для тех, кто тебя достаточно хорошо знает, — мягко заверила ее Клодия.

— Ну тогда еще ничего. Я совсем не уверена, что Грейстоуну понравится жена, которая сохнет от любви к нему. Он, пожалуй, сочтет это совершенно излишним. Этаким ненужным бременем.

— Значит, ты все-таки намерена заключить поспешный брак, а уже потом бороться с его последствиями в полном соответствии с репутацией в высшей степени беспечных людей, которой славятся все нортамберлендские Баллинджеры? — задумчиво проговорила Клодия.

Августа налила себе еще чаю.

— Какое-то время, видимо, будет довольно трудно. Я только очень не хотела бы следовать примеру той чрезвычайно добродетельной особы, которая оказалась моей предшественницей. Сравнения по принципу большей или меньшей добродетельности всегда казались мне весьма нелепыми, но в данном случае их явно не избежать.

Клодия понимающе кивнула:

— Да, тебе, должно быть, придется тяжело. Первая жена Грейстоуна явила собой высочайший образец. Со всех точек зрения Кэтрин Монтроуз была идеальной супругой. Но я думаю, Грейстоун обязательно поможет тебе исправиться и достигнуть должной высоты.

— Несомненно. — Августа нахмурилась. Они замолчали. В библиотеке воцарилась тишина, хотя сверху по-прежнему доносились звуки передвигаемых чемоданов. — А ты знаешь, Клодия, что больше всего меня беспокоит? То, что я не смогу видеться с Салли по меньшей мере несколько недель. Понимаешь, она так ужасно больна! Я буду все время беспокоиться о ее здоровье, я ее очень люблю.

— Мне никогда не нравилось твое увлечение этим клубом, — неторопливо проговорила Клодия, — но я понимаю, что Салли твоя лучшая подруга. Если хочешь, я стану заезжать к ней раз или два в неделю в твое отсутствие, а потом сообщать тебе обо всех новостях и о том, как она себя чувствует.

— Неужели ты сделаешь это для меня, Клодия?! — с огромным облегчением воскликнула Августа. Клодия только пожала плечами:

— Почему бы нет? А вдруг мне хоть в чем-то удастся ей тебя заменить? И может быть, ей будет даже приятно меня видеть. Ну а ты не станешь так тревожиться, если будешь знать, что я за ней присматриваю.

— У меня просто нет слов! Я так благодарна тебе, Клодия! Хочешь, заедем к ней сегодня вместе? Я с удовольствием вас познакомлю.

— Сегодня? Но ты же так занята подготовкой к отъезду!

Августа рассмеялась:

— Для поездки в клуб я уж как-нибудь сумею выделить время. От свидания с Салли я не откажусь ни за что на свете! Полагаю, тебя это не слишком удивляет, Клодия? Нет, ты просто не представляешь себе, дорогая, что упустила в жизни!

Питер Шелдрейк снова налил себе кларета и посмотрел на Гарри:

— Так ты хочешь, чтобы я собрал сведения о Лавджое? Но с какой стати они вдруг тебе понадобились?

— Трудно объяснить. Давай просто договоримся: этот человек мне неприятен, и мне очень не нравится, что он выбрал для своих грязных игр именно Августу.

— Может, они и грязные, — пожал плечами Питер, — но мы оба прекрасно знаем, что в карты играют множество людей. А такие, как Лавджой, никогда не упустят возможности еще и унизить женщину. Впрочем, чаще, всего они просто развлекаются, флиртуя с чужими женами. Постарайся держать Августу подальше от него, и все будет в порядке.

— Знаешь, хоть это и кажется невероятным, но, по-моему, она вполне усвоила полученный урок. Августа, конечно, немного беспечна по природе, однако она далеко не глупа. И Лавджою она больше никогда не поверит. — Гарри задумчиво провел пальцем по корешку книги, лежавшей на столе.

Это были «Некоторые замечания относительно» Римской истории от основания города» Тита Ливия «— одна из последних его работ, недавно опубликованная, чем Гарри чрезвычайно гордился, хотя и понимал, что подобная книга никогда не станет столь же популярной, как» Уэверли» Вальтера Скотта или эпические поэмы Байрона. Августа, без сомнения, сочтет ее чудовищно скучной. Гарри утешал себя мыслью, что его труды предназначены для читателей иного склада ума.

Питер, с беспокойством взглянув на друга, быстро прошелся по комнате и остановился у окна.

— Но если ты уверен, что твоя мисс Баллинджер получила хороший урок, то чего же тогда беспокоиться?

— Интуиция подсказывает мне, что за недостойными забавами Лавджоя кроется нечто большее, чем просто желание пофлиртовать с Августой или даже соблазнить ее. Здесь явно есть некий весьма точный расчет, это-то меня больше всего и беспокоит. Знаешь, когда я заехал к нему, он с непонятной настойчивостью намекал, что Августа совсем не подходит на роль моей жены.

— Похоже, он просто собирался шантажировать тебя. Может, надеялся, что ты выложишь за расписку Августы гораздо больше тысячи фунтов, только чтобы сохранить все в тайне и замять эту историю? У тебя репутация чуть ли не пуританина, если позволишь напомнить.

— Ну почему же не напомнить! Августа, например, напоминает мне об этом при каждом удобном случае.

— О да, уж она-то об этом не забывает, — усмехнулся Питер. — Между прочим, именно поэтому она отлично подходит тебе, Грейстоун. Однако вернемся к Лавджою. Объясни, пожалуйста, что именно ты рассчитываешь обнаружить?

— Повторяю: я ни в чем не уверен. Попробуй узнать о нем как можно больше. Даже Салли считает, что этот человек для нее всегда оставался загадкой.

— М-да, Салли наверняка первая узнала бы о нем все — и хорошее, и дурное… — Питер задумался. — Возможно, я попрошу нашу подругу немного помочь в этом расследовании. Это ее развлечет. Пусть вспомнит прежние деньки…

— Как хочешь, только не слишком утомляй бедняжку. Сил у нее совсем мало.

— Я это отлично понимаю. Но Салли принадлежит к тому типу женщин, которые каждую минуту своей жизни хотят прожить в полную силу, а не тянуть время, отлеживаясь в постели.

Гарри кивнул, глядя через окно в сад:

— Полагаю, ты прав. Ну что ж, отлично. Посмотрим, приятно ли ей будет вспомнить былое. — Он искоса глянул на своего друга. — И я, разумеется, рассчитываю, что вы оба будете соблюдать величайшую осторожность, ведя расследование.

Питер выслушал его с видом оскорбленной невинности.

— Осторожность в делах — одно из немногих дарованных мне достоинств! И тебе это прекрасно известно! — А потом, усмехнувшись, добавил:

— Как раз осторожностью я и отличаюсь от одного знакомого джентльмена, который занят теперь исключительно тем, чтобы добыть специальное разрешение на брак, ибо проявил непростительную неосторожность, оказавшись в закрытой карете с одной особой…

Гарри грозно нахмурился:

— Еще слово о прошлой ночи, Шелдрейк, и можешь спокойно сочинять себе эпитафию.

— Не бойся. Я же никому ничего не скажу. В некоторых случаях я нем как могила. Но черт побери, приятель! Видел бы ты собственную физиономию, когда вы с мисс Баллинджер вылезли из кареты! Поистине бесценные наблюдения! Абсолютно бесценные!

Гарри тихонько выругался. Вспоминая прошлую ночь — а он в общем-то только о ней и думал, — он всякий раз приходил в изумление. Он все еще не мог поверить, что вел себя столь непозволительным образом. Никогда еще он не оказывался в такой зависимости от собственной природы. И самое ужасное — он ничуть не жалел о случившемся.

Ему стало легче при мысли о том, что теперь Августа принадлежит ему полностью, как никогда и никому не принадлежала. Более того, это происшествие дало ему желанный предлог, чтобы ускорить свадьбу.

Единственное, о чем он сожалел, и сожалел весьма значительно, — это то, что, утратив власть над собой, он не дал Августе насладиться первым порывом страсти. Но он надеялся вскоре исправить то отвратительное впечатление, какое, видимо, произвел на нее. Он не знал иной женщины, которая столь же пылко отвечала бы на его чувства. Да, Августа действительно его любит, она сгорает от страсти. И она отдалась ему с такой нежностью, с такой невинной готовностью, что до конца своей жизни он не забудет этих чудесных мгновений!

Она ничуть не похожа на Кэтрин, на эту вероломную дрянь!

Питер снова обернулся к нему:

— Кстати, я все думаю: а что, если и мне попробовать остаться наедине с Ангелочком в закрытой карете?

— Полагаю, тут все будет зависеть от той заинтересованности, которую ты проявишь по отношению к ее будущей книге, — буркнул Гарри.

— Господи, да я только об этой книге с ней и разговариваю! «Путеводитель по стране полезных знаний для юных леди»! Я возвращаюсь к нему при каждом удобном случае, с тех пор как ты мне о нем сказал. Черт побери, Гарри! Ну почему меня угораздило влюбиться не в ту мисс Баллинджер?

— Потому что ты предпочел Ангелочка. А вторая мисс Баллинджер тебе не по зубам. Напишешь мне в Дорсет, если обнаружишь что-нибудь интересное относительно Лавджоя?

— Ну конечно, сразу же, — пообещал Питер. — А теперь мне пора. Скраггзу через час заступать на дежурство в «Помпее», а еще нужно надеть эти чертовы тряпки и приделать усы и бакенбарды.

Гарри проводил Питера, потом снова открыл «Некоторые замечания…»и попытался прочитать хотя бы несколько страниц: ему хотелось посмотреть, как работа выглядит в напечатанном виде. Однако далеко он не продвинулся. Сейчас он мог думать лишь об одном: о любовных играх со своей молодой женой, которым они предадутся на сей раз в супружеской постели.

Через несколько минут Гарри окончательно убедился, что работать он сегодня не в состоянии, и уж тем более читать исследование по римской истории, хотя бы и написанное им самим. Он захлопнул книгу и подошел к полке, чтобы взять томик Овидия.

— Дело в том, Клодия, — говорила Августа кузине, поднимаясь на крыльцо особняка леди Арбутнотт, — что «Помпея» изначально затевалась как светский салон. А потом в один прекрасный день мне пришло в голову, что куда интереснее превратить ее в настоящий клуб, вроде тех, что расположены на Сент-Джеймс-стрит. Ты, возможно, сочтешь это не совсем обычным?

— Да нет, я готова познакомиться с членами твоего клуба и постараюсь вести себя соответственно и ничем тебя не смутить, — сдержанно шепнула в ответ Клодия.

— Спасибо, однако у тебя особые представления о правилах приличия, и кое-что в клубе может оскорбить твои чувства.

— Ну, например?

— Например, здешний дворецкий, — быстро шепнула Августа, ибо Скраггз уже распахнул перед ними двери.

— Ну-ну, мисс Баллинджер, — проворчал он, пропуская Августу в дом. — Немного странно сегодня видеть вас здесь. Слыхал, вы замуж выходите? Да еще так поспешно, что кое-кого это удивило…

— А вот это уже не вашего ума дело, милейший! — резко оборвала его Клодия.

Скраггз так и застыл с открытым ртом, словно он только что заметил радом с Августой и Клодию. Его ясные голубые глаза сначала изумленно расширились, потом хитро прищурились. Впрочем, Клодия ничуть его не смутила.

— Великий боже! Неужели и вы, мисс Баллинджер, которую все считают чистым ангелом, решились спуститься с небес на землю и наведаться в наш клуб? И куда только катится этот мир?

Повисло неловкое молчание. Клодия метнула на Скраггза сердитый взгляд, потом с истинно королевским презрением отвернулась и заявила Августе:

— Боже, что это за нелепое существо?

— Это и есть Скраггз, — пояснила та. — Но ты не должна обращать на него внимания. Леди Арбутнотт считает, что ее дворецкий придает атмосфере клуба пикантности. Ей всегда нравились люди несколько эксцентричные, забавные.

— И это очевидно. — Клодия медленно оглядела Скраггза с ног до головы, а потом двинулась мимо него в прихожую. — Знаешь, Августа, мне что-то не по душе столь эксцентричное поведение вашего дворецкого. Идем же…

Августа с трудом подавила смех.

— Учтите, Скраггз, мисс Баллинджер — новый член нашего клуба. Она весьма любезно предложила мне навещать леди Арбутнотт, пока меня не будет в городе, и сообщать о ее здоровье.

— Я думаю, без вас тут будет скучновато, особенно моей хозяйке. Кто ж ее теперь развлечет, мисс Баллинджер? — Скраггз буквально глаз не сводил с Клодии, с высокомерным видом стоявшей у дверей гостиной.

Августа улыбнулась, снимая свою широкополую, украшенную цветами шляпу:

— Ну что вы, и без меня здесь скучно не будет, хотя самой мне ужасно жаль расставаться с «Помпеей».

Скраггз с улыбкой распахнул перед ними двери гостиной.

Августа сразу заметила, что Клодия очень внимательно присматривается ко всему, что творится вокруг.

— Как все необычно! — тихонько воскликнула она, разглядывая картины с изображением знаменитых героинь античности.

Салли, как всегда сидевшая у камина, закрыла лежавшую у нее на коленях книгу, поправила свою любимую индийскую шаль и с интересом посмотрела на Августу и Клодию:

— Добрый день, Августа. Неужели это новый член нашего клуба?

— Да, Салли, это моя кузина Клодия. — Августа быстро представила их друг другу. — Она вызвалась навещать тебя, пока меня не будет в Лондоне.

— С нетерпением жду ваших визитов, мисс Баллинджер. — Салли улыбнулась Клодии. — Мы, разумеется, заскучаем без Августы. Вокруг нее всегда кипит жизнь.

— Да, это правда, — сказала Клодия.

— Прошу вас, садитесь! — Салли изящным движением указала на ближайшее к ней кресло.

Августа наклонилась, чтобы взглянуть на книгу, лежавшую у Салли на коленях.

— Ах, у тебя уже есть «Кубла Хан» Колриджа! Я тоже собираюсь непременно его прочесть. Ну и как, нравится?

— Чрезвычайно. Совершенно потрясающий роман. Знаешь, он уверяет, что сюжет истории явился ему во сне, а сон приснился после употребления опиума. Я нахожу героев просто восхитительными. И удивительно знакомыми. Не могу объяснить почему, но в этой истории есть нечто успокаивающее. — Она повернулась к Клодии и улыбнулась. — Но хватит о Колридже… Лучше скажите, каково ваше первое впечатление от нашего маленького клуба?

— Мне кажется, — задумчиво проговорила вдруг Клодия, — ваш дворецкий напоминает мне одного хорошего знакомого…

— Это, должно быть, потому, что он хромает, — живо откликнулась Августа. — Ты вспомни, Клодия, ведь у нашего садовника походка почти такая же, а все из-за того, что у обоих ревматизм.

— Возможно, ты и права, — отозвалась Клодия. Салли быстро обернулась к Августе:

— Значит, ты выходишь замуж по специальному разрешению, дорогая? И тебя, разумеется, сразу же увозят в Дорсет?

— Просто невероятно, как быстро все становится известно в нашем обществе!

— Особенно в «Помпее»! — подхватила Салли. — Мне следовало бы догадаться, что ты и на этот раз поступишь не так, как все.

— Это не моя затея. Все Грейстоун! Надеюсь только, что он не пожалеет о своем решении. — Августа кивнула, благодаря за переданную ей чашку чаю. — А знаешь, мне, пожалуй, даже приятно было узнать, что и моему строгому жениху иногда свойственны непредсказуемость и импульсивность.

— Импульсивность? — Салли покачала головой. — Не думаю, что это слово подходит Грейстоуну.

— А какое же подходит? — с любопытством спросила Августа.

— Внешность его обманчива. Он невероятно упрям. Порой весьма суров. Однако Грейстоун — в высшей степени необычный человек. Да-да, Августа! — Салли пригубила чай.

— Но я полностью согласна с тобой! Мало того, именно это больше всего меня беспокоит, — прервала ее Августа. — Понимаешь, у него совершенно невыносимая привычка всегда быть в курсе любых задуманных мною планов! Как бы я ни старалась все держать в тайне! Честное слово, меня точно преследует сама Немезида!

Салли поперхнулась и промокнула свои бледные губы носовым платочком. В глазах ее искрился смех.

— Немезида? И каких только глупостей ты не придумаешь!

Немезида. Августе снова пришлось вспомнить имя греческой богини возмездия уже на пути в Дорсет, сидя в карете Грейстоуна.

Венчание утром было быстрым и праздничным. Но Грейстоун казался чем-то чрезвычайно озабоченным и почти не обратил никакого внимания на тщательно выбранное белое муслиновое платье своей невесты. Он даже не подумал похвалить ее за то, что она прикрыла гофрированной вставкой слишком смелый вырез. Ну что ж, ее первая попытка стать скромной и произвести на него хорошее впечатление окончилась неудачей.

Грейстоун с самого начала настаивал, чтобы после свадьбы они немедленно отправились в Дорсет и провели медовый месяц в его родовом имении. И вот сейчас, развалившись на подушках напротив Августы, он упорно хранил молчание, полностью погруженный в свои мысли с тех самых пор, как они выехали из Лондона.

Они впервые оказались наедине после той ночи, когда предавались любовным утехам в карете Салли.

Августа нервничала, не с силах сосредоточиться ни на чтении, ни на чем-либо еще. Она то перебирала вещицы в своем ридикюле, то теребила бахрому дорожного платья цвета меди, изредка поглядывая на Грейстоуна. Он казался удивительно суровым и сильным в своих до блеска начищенных сапогах, идеально сидевших на нем бриджах и элегантном сюртуке. Белоснежный галстук, как всегда, завязан самым безукоризненным образом… Господи, просто воплощение благопристойности!

«Благопристойности… Интересно, — печально размышляла Августа, — удастся ли мне жить в соответствии с его идеалами?»

— Что-то случилось, Августа? — спросил он наконец.

— Нет, милорд.

— Ты уверена? — Голос его звучал ласково.

Она заставила себя с небрежным видом пожать плечами:

— Да, конечно. Просто у меня странное ощущение нереальности происходящего… Словно я вот-вот очнусь и пойму, что все это мне только приснилось.

— По-моему, не стоит тревожиться, дорогая. Ты совершенно точно теперь моя жена.

— Да, милорд.

Он глубоко вздохнул:

— Ты, наверное, очень волнуешься?

— Да, пожалуй. — Она подумала о той жизни, которая ей предстоит: о его дочери, которую она никогда не видела; о новом незнакомом доме; о муже, первая жена которого, согласно всеобщему мнению, была образцом добродетели… Августа мужественно выпрямилась. — Я постараюсь быть примерной женой, Гарри.

— Вот как? Это была бы интересная попытка, — усмехнулся он.

Августа тут же нахмурилась:

— Я прекрасно понимаю, что в ваших глазах, милорд, я обладаю множеством недостатков, и отдаю себе отчет в том, что передо мной стоит труднейшая задача. Конечно же, сначала мне будет очень непросто соответствовать тому высочайшему примеру, который явила ваша первая супруга. Но я убеждена, сэр, время и терпение помогут мне достигнуть определенного уровня…

— Моя первая супруга была лживая, вероломная дрянь, — спокойно проговорил Гарри. — И я бы меньше всего хотел, чтобы ты последовала ее примеру.

Глава 9

Августа, потрясенная, молча смотрела на Гарри.

— Я не понимаю, милорд, — в конце концов выговорила она с трудом. — Я… право же, все… всем казалось, что ваша первая жена была совершенством, исключительно добродетельной леди…

— Это мне известно. И я не вижу причин разрушать мнение света о ней. До брака с Кэтрин я тоже полагал, что она образец добропорядочности:

— На губах Гарри появилась горькая усмешка. — Можешь не сомневаться, дорогая, уж она-то не позволила мне во время помолвки ровным счетом ничего, разве что несколько торопливых поцелуев. О, она вела себя очень осторожно! Ну а я ошибся, приняв отсутствие любви за истинную добродетель.

— Ах вот как! — Августа залилась ярким румянцем, вспомнив, как много позволила ему до замужества она сама.

— И лишь обнаружив, что и в нашу первую брачную ночь она осталась столь же холодна, я понял, что она не испытывает ко мне ни капли любви. Кроме того, у меня возникли серьезные опасения, что у нее уже был любовник. Когда же я предъявил ей свои обвинения, она расплакалась и призналась, что любит другого и отдалась ему, когда узнала, что должна выйти замуж за меня.

— Но почему же должна, сэр?

— По вполне обычным причинам. Главным образом из-за моего титула и состояния. Родители Кэтрин настаивали на этом браке, и она смирилась. Ее возлюбленный не имел ни гроша за душой, а Кэтрин была слишком практична, чтобы убежать с ним.

— Как это печально! Для вас обоих.

— Клянусь, я бы предпочел, чтобы она убежала со своим любовником, да еще с радостью заплатил бы ему за это, если б только знал, что сулит мне судьба! Но прошлого не вернешь. — Гарри пожал плечами. — Она уверяла, что жалеет о содеянном и изо всех сил постарается быть хорошей женой. Я ей поверил. Черт побери, я просто хотел ей поверить!

— И с вашей стороны было бы нечестно, сэр, укорять ее утраченной невинностью, — сказала Августа, нахмурившись. — Разве что вам тоже ваши отношения… были совершенно безразличны.

Гарри вздернул бровь.

— Так или иначе, но мне не оставалось ничего иного, как смириться со сложившимся положением вещей, — продолжал он.

— Я понимаю. Брак заключается навечно, — прошептала Августа.

— Мы с Кэтрин могли бы как-то все уладить и жили бы неплохо, если бы она не лгала мне с самого начала. Лжи я не прощаю никому и никогда.

— Да, я прекрасно вижу, что вам было бы очень трудно простить раз солгавшую женщину или кого-либо еще. В этом отношении вы излишне суровы, милорд.

Он внимательно взглянул на нее:

— На самом деле Кэтрин даже и не пыталась стать хорошей женой. Правда, следует признать, став моей женой, она еще не успела забеременеть от своего любовника. Впрочем, она забеременела в первую же нашу брачную ночь и очень по этому поводу негодовала. Любовник утратил к ней всякий интерес, заметив, что у нее растет живот. И тогда, чтобы удержать его при себе, она начала давать ему деньги.

— Гарри! Какой ужас! И ты знал об этом?

— Довольно долго я ни о чем не подозревал. Кэтрин умела быть на удивление убедительной. Прося у меня денег, она рассказывала об очередном своем благотворительном фонде. Что, впрочем, даже не было ложью. Поскольку благополучие любовника зависело только от ее щедрости.

— О господи!

— Я позволил распространиться слухам о том, что Кэтрин умерла от родильной горячки, — ровным голосом продолжал Гарри. — А на самом деле она прекрасно поправлялась после родов, но тут узнала, что ее любовник встречается с другой женщиной. Она не выдержала, поднялась с постели и потихоньку выскользнула из дома, желая устроить ему скандал. Домой она вернулась в полном отчаянии и к тому же подхватила простуду, перешедшую в воспаление легких. Она окончательно слегла и больше уже не встала. Перед смертью совсем утратила разум и то и дело начинала звать своего возлюбленного.

— Именно тогда ты и узнал, кто он?

— Да.

— А что с ним сталось? — спросила Августа, терзаемая дурными предчувствиями.

— Лишившись единственного источника средств к существованию, он вынужден был пойти на службу в армию. И вскоре погиб смертью героя на Пиренейском полуострове.

— Какая чудовищная ирония судьбы! И никто об этом не знает?

— До сих пор об этом знал лишь я один. Ты единственная, кому я рассказал все, и, надеюсь, сохранишь мой рассказ в тайне.

— Да, разумеется, — слабым голосом проговорила Августа, думая о том, какие муки выпали на долю этому гордому и благородному человеку. — Пережив такое, милорд, вы должны были искать действительно добродетельную женщину. Теперь для меня в этом нет ничего удивительного.

— Дело не только в том, что может пострадать моя собственная гордость, — резко прервал ее Гарри. — Я бы хотел, чтобы миф о Кэтрин как идеальной жене и матери сохранился ради Мередит. Ребенку необходимо уважать своих родителей или хотя бы память о них. Мередит всего девять лет, и она совершенно уверена, что Кэтрин была любящей матерью и добродетельной женой.

— О, как я это понимаю! Тебе не о чем беспокоиться, Гарри, я никогда не нарушу представлений девочки о ее матери.

Он слабо улыбнулся:

— Не сомневаюсь. Ты не способна на подобное. Ты очень добра и умеешь хранить удивительную верность тем, кого любишь. Отчасти именно поэтому я на тебе и женился. И я очень надеюсь, что со временем ты полюбишь мою дочь.

— Уверена, что полюблю. — Августа, потупившись, рассматривала свои затянутые в перчатки руки, покорно лежавшие на коленях — Надеюсь, что и она со временем сумеет полюбить меня.

— Она послушное дитя. Она поступит так, как ей скажут. Она знает, что ты теперь стала ее новой мамой, и непременно постарается показать свое уважение к тебе.

— Уважение и любовь не одно и то же, милорд. Можно заставить ребенка уважать кого-то, можно заставить его вести себя примерно, но нельзя заставить кого-то любить или не любить! Не правда ли? — Она выразительно посмотрела на Гарри, — Как нельзя заставить жену любить своего мужа или наоборот…

— Я постараюсь, чтобы и мой ребенок, и моя жена относились друг к другу с должным уважением, — упрямо заявил Гарри. — И помимо этого, от своей жены я ожидаю верности. Я понятно выразил свои мысли?

— Да, милорд. — Августа снова принялась перебирать бахрому на платье. — Но я с самого начала пыталась внушить вам, что никак не могу служить образцом добродетели.

Он мрачно улыбнулся:

— Образцом добродетели нельзя считать никого.

— Я очень рада, что вы это понимаете.

— Но мне было бы весьма желательно, если бы вы предприняли некоторые шаги в этом направлении, моя дорогая, — довольно сухо добавил Гарри.

Августа быстро подняла на него глаза:

— Вы что, смеетесь надо мной, сэр?

— Господи, Августа, конечно же нет! Я просто скучный ученый-педант, которому явно не хватает беспечности нрава, позволяющей совершать легкомысленные поступки.

Августа нахмурилась:

— Но ты и вправду смеешься надо мной, Гарри! Знаешь, я должна тебя кое о чем спросить.

— О чем же?

— Ты сказал, что никогда не простишь своей жене вероломства, но я тоже не всегда была до конца откровенна с тобой. Я, например, не сказала тебе об этом дурацком карточном долге Лавджою.

— Ну, это не такое уж страшное вероломство. Ты просто вела себя, как всегда, безрассудно, пытаясь спасти честь нортамберлендских Баллинджеров, и, естественно, попала в беду.

— Естественно? Так, Гарри, послушай…

— Если бы вы обладали хотя бы каплей здравого смысла, мадам, то не стали бы лишний раз напоминать об этом неприятном происшествии. Я как раз стараюсь поскорее забыть о нем.

— Ну а мне будет весьма трудно забыть о нем, сэр, учитывая тот факт, что именно сие неприятное происшествие, как вы изволили выразиться, и привело к тому, что вам пришлось спешно жениться на мне.

— Я все равно женился бы на тебе — раньше или позже. Повторяю еще раз, Августа.

Она озадаченно взглянула на него:

— Но почему, милорд? Я все еще не до конца понимаю, почему вы выбрали именно меня, когда у вас в списке было так много гораздо более достойных кандидатур?

Гарри довольно долго смотрел на нее.

— Вопреки всеобщему мнению, безупречные манеры и идеальное поведение совсем не главные из моих требований.

— Нет? — Августа изумленно раскрыла глаза.

— Манеры и умение подать себя, которыми обладала Кэтрин, были поистине безупречны…

Августа нахмурилась:

— Но в таком случае что именно вы желали видеть в своей будущей жене?

— Ты сама назвала это качество в ту ночь, когда я обнаружил, как ты крадешься в библиотеку Энфилда.

Мне нужна всего лишь по-настоящему добродетельная женщина.

— Ну да, я это знаю. Однако для таких, как вы, милорд, женская добродетель идет рука об руку с четким представлением о правилах приличия и соблюдением их.

— Необязательно, хотя и допускаю, что это было бы весьма неплохо. — Гарри вдруг стал как-то особенно серьезен. — По моим представлениям, добродетель в женщине основывается исключительно на ее способности хранить верность. И опять же согласно моим наблюдениям — несмотря на то что вы, мадам, к сожалению, упорно остаетесь весьма безрассудной и упрямой молодой леди — именно вам в высшей степени свойственно умение хранить верность. Возможно, вы умеете это лучше всех, кого я знал в моей жизни.

— Я? — Августа была явно озадачена его заявлением.

— Да, дорогая, именно ты. Я ведь не мог не заметить, как ты преданна друзьям, например Салли, или верна своим нортамберлендским Баллинджерам.

— Да уж, не хуже спаниеля…

— А мне как раз очень нравятся спаниели! — Гарри улыбнулся, услышав в ее голосе огорчение.

Она подняла к нему лицо, глаза ее пылали гневом.

— Верность, милорд, сродни любви! По крайней мере, мне так представляется. И купить ее с помощью обручального кольца нельзя!

— Как раз напротив. И я это сделал несколько часов назад, — тихо возразил он. — Постарайся-ка вспомнить, Августа. Меня в самом деле не очень интересует чувство, которое ты называешь любовью. Однако я рассчитываю на уважение и верность, с каким ты относишься к остальным членам твоего семейства — к покойным и ныне здравствующим.

Августа гордо выпрямилась:

— Ну а я взамен получу то же самое?

— Можешь быть в этом совершенно уверена. Я до конца исполню свой супружеский долг. — В глазах его неожиданно сверкнула страсть.

Она потупилась, не желая быть испепеленной охватившим его чувственным огнем.

— Прекрасно, милорд. Пусть будет верность. Но не более, пока я сама не приду к иному решению.

— И что, черт побери, должно означать сие загадочное заявление, Августа?

Она решительно отвернулась к окну:

— Всего лишь то, что, пока вы не начнете придавать должное значение такому чувству, как любовь, я не позволю себе испытывать это чувство и по отношению к вам.

«Нет, я непременно заставлю его понять, — сердито думала Августа, — что брак — это не просто холодный обмен обещаниями верности!»

— Что ж, поступай, как тебе заблагорассудится, — пожал плечами Гарри.

Она искоса глянула на него:

— Значит, вы не возражаете против того, что в мои планы не входит любовь к вам?

— Не возражаю, если вы будете прилежно исполнять свои супружеские обязанности, дорогая.

Августа поежилась:

— Как вы холодны, милорд! Я до сих пор этого не понимала. Судя по некоторым вашим недавним поступкам, можно было надеяться, что и вы вполне способны на безрассудства и столь же горячи в своих чувствах, как и любой из моих предков — нортамберлендских Баллинджеров.

— Ну разве кто-нибудь может сравниться с нортамберлендскими Баллинджерами! — возразил Гарри. — И уж менее всего я…

— А жаль. — Августа потянулась к своему ридикюлю и достала книжку, которую намеревалась почитать во время путешествия. Она открыла ее и уткнулась в страницу.

— Что вы читаете, мадам? — мягко осведомился Гарри.

— Вашу последнюю книгу, милорд. — Она не осмелилась поднять на него глаза. — «Некоторые замечания относительно» Римской истории от основания города» Тита Ливия «.

— По-моему, довольно скучное чтение для вас, дорогая.

— Вовсе нет, милорд. Я уже читала несколько ваших работ и нашла их весьма интересными.

— Правда?

— Да, а что? Если, разумеется, не считать один очевидный недостаток, присутствующий во всех ваших работах.

— Недостаток? Господи, умоляю, скажите же мне, что это за недостаток! — Гарри был явно взбешен. — Как вы можете, собственно, говорить о недостатках моих научных трудов? Разве вы изучали античную филологию, мадам?

— Совершенно необязательно быть ученым и заниматься античностью, чтобы заметить, чего всегда не достает в ваших книгах, милорд.

— Да неужели? Ну так назовите же мне этот недостаток, прошу вас, дорогая! — взревел он.

Августа изумленно подняла брови, посмотрела ему прямо в глаза и ласково улыбнулась, точно ребенку:

— Видите ли, сэр, при чтении ваших исторических исследований несколько раздражает тот факт, что в каждом из них вы упорно игнорируете роль женщин в развитии культуры.

— Женщин? — Гарри ошарашенно посмотрел на нее. Однако сразу взял себя в руки. — Но женщины не творят историю, мадам.

— Я давно подозреваю, что такое впечатление складывается главным образом потому, что историю пишут мужчины вроде вас, милорд, — заявила Августа. — По неизвестной мне причине эти авторы совершенно не обращают внимания на вклад женщин в культурный процесс. Мне это впервые бросилось в глаза, когда пришлось кое-что прочесть, поскольку именно я занималась интерьером нашего клуба» Помпея «. Оказалось очень трудно отыскать в исторических трудах нужные сведения о выдающихся женщинах.

— Нет, это уж слишком! — простонал Гарри. Теперь она упрекала его в недостаточной компетентности — эта взбалмошная девчонка, увлекающаяся Вальтером Скоттом и Байроном! И вдруг, сам того не желая, он улыбнулся. — Знаете, мадам, я почему-то предчувствую, что вы будете весьма интересным приобретением для моего хозяйства.

Грейстоун — огромный дом, возвышающийся над дорсетширскими равнинами, производил впечатление такой же силы и неприступности, как и его хозяин. Это было весьма впечатляющего вида здание, построенное в духе палладианства , выдержанное в соответствующих классических пропорциях и великолепно смотревшееся среди зелени старинного парка.

Последние лучи заходящего солнца играли на окнах дома, когда карета, поднявшись по довольно крутой подъездной аллее, остановилась у крыльца.

Тут же началась невероятная суматоха, слуги бросились распрягать лошадей и встречать свою новую хозяйку.

Августа с любопытством осматривалась, опираясь на руку Гарри, помогавшего ей выйти из кареты, » Грейстоун станет моим новым домом «, — твердила она себе и все-таки никак не могла до конца осознать ту огромную перемену, что произошла в ее жизни сегодня утром, когда она стала графиней Грейстоун. Женой Гарри. Теперь это ее дом и ее слуги.

Наконец-то у нее снова есть свой дом! Дом, о котором она так мечтала.

Она пыталась проникнуться этим необычным чувством, когда в раскрытых дверях появилась маленькая темноволосая девочка и стремительно сбежала с крыльца. Она была одета в очень скромное беленькое платьице из муслина, которое не могло похвастаться ни одним украшением — ни оборкой, ни ленточкой.

— Папа! Папочка, вот ты и приехал! Я так рада!

Лицо Гарри смягчилось, ласковая радостная улыбка озарила его, и он наклонился, чтобы поздороваться с дочерью:

— Я все думал, насколько же ты еще вырастешь за это время, Мередит. А сейчас познакомься со своей новой матерью.

Августа затаила дыхание: она не представляла себе, как отнесется к ней дочь Гарри.

— Здравствуйте, Мередит. Я очень рада.

Мередит посмотрела на Августу умными лучистыми серыми глазами — их она могла унаследовать только от отца. Девочка очень красива, мелькнуло в голове у Августы.

— Но вы же не можете быть моей мамой, мадам, — пояснила Мередит с непоколебимой уверенностью. — Моя мама умерла и находится в раю.

— Теперь Августа займет ее место, — твердо заявил Гарри. — И ты должна называть Августу мамой.

Мередит внимательно посмотрела на новую жену отца, потом снова повернулась к нему:

— Во-первых, она не такая красивая, как мама. Я много раз видела мамин портрет в галерее. У мамы были золотые волосы и очень красивые голубые глаза. Нет, я не стану называть ее мамой.

У Августы упало сердце, однако ей все же удалось улыбнуться, ибо она заметила, что Гарри уже нахмурился и готов со всей суровостью ответить на столь решительное заявление дочери.

— Я совершенно согласна с вами, я далеко не так красива, как ваша мама, Мередит. Если вы похожи на нее, то она, конечно же, была настоящей красавицей. Но может, все же вы найдете и во мне нечто привлекательное? А пока, разумеется, называйте меня так, как вам больше нравится.

Гарри хмуро посмотрел на нее:

— Мередит должна уважать свою новую мать, и она непременно научится ее уважать.

— О, не сомневаюсь, что именно так и будет! — Августа улыбнулась девочке, которая показалась ей страшно испуганной. — Но существует множество иных уважительных форм обращения, которые она может использовать при разговоре со мной. Не правда ли, Мередит?

— Да, мадам. — Девочка смущенно взглянула в сторону отца.

Гарри возмущенно сдвинул брови:

— Она будет называть тебя мамой, и кончено. Ну а теперь, Мередит, скажи, где твоя тетя Кларисса?

Высокая, несколько сухощавая дама, одетая в отлично сшитое, но лишенное каких бы то ни было излишеств и украшений серое платье, появилась на крыльце:

— Я здесь, Грейстоун. Добро пожаловать домой!

Кларисса Флеминг величественной походкой спустилась с крыльца. Это была довольно привлекательная женщина лет за сорок, которая, однако, держалась с поистине ледяным достоинством. Ее настороженные серые глаза смотрели на этот мир столь отстраненно, точно она постоянно готовила себя к возможному разочарованию. Чуть посеребренные сединой волосы были убраны в идеально гладкий строгий пучок на затылке.

— Августа, это мисс Кларисса Флеминг, — произнес Гарри, быстро знакомя дам друг с другом. — По-моему, я не раз упоминал о ней. Она наша родственница, которая оказала мне неоценимую услугу и взяла на себя заботы о воспитании Мередит.

— Да, разумеется, я о вас слышала. — Августа снова умудрилась улыбнуться, хотя на душе у нее кошки скребли: что касается Клариссы, нечего было и надеяться на радостный и теплый прием.

— Мы только сегодня утром получили известие о вашей свадьбе, — подчеркнула Кларисса. — Насколько я поняла, вы заключили брак весьма поспешно, не так ли? Свадьба, как мы полагали, должна была состояться лишь месяца через четыре.

— Обстоятельства внезапно переменились, — сказал Гарри, явно не собираясь вдаваться в подробности и что-то объяснять, и холодно улыбнулся. — Я прекрасно понимаю, что для вас наш приезд в определенном смысле явился неожиданностью. Но тем не менее убежден, что вы радушно встретите мою молодую жену. Разве я не прав, Кларисса?

Кларисса подозрительно взглянула на Августу.

— Ну разумеется правы, — ответила она, — я к вашим услугам, мадам. Если угодно, я покажу вам вашу спальню. Полагаю, вам было бы приятно привести себя в порядок после долгого путешествия.

— Благодарю вас.

Августа быстро посмотрела на Гарри и увидела, что тот уже занят и отдает какие-то приказания слугам. Мередит не отходила от него ни на шаг, все время держа отца за руку. Оба не обращали на Августу никакого внимания, так что она позволила Клариссе увести себя в дом.

— Насколько я поняла, — нараспев произнесла Кларисса, поднимаясь по лестнице и входя в просторный отделанный мрамором холл, — вы родственница леди Пруденции Баллинджер, автора многочисленных и весьма полезных учебников для юных леди?

— Леди Пруденция приходилась мне тетей.

— Ах вот как! В таком случае вы, должно быть, принадлежите к гемпширской ветви семейства Баллинджеров?! — воскликнула Кларисса с некоторым воодушевлением. — Это прекрасная семья! И очень известная благодаря своим многочисленным успехам на интеллектуальном поприще.

— Нет. — Августа гордо вздернула подбородок. — Я совсем из другой ветви этого семейства. Из нортамберлендской.

— Понятно, — протянула Кларисса. И вспыхнувший было огонек одобрения погас в ее глазах.

Поздним вечером Гарри сидел в своей комнате с бокалом бренди в руке и пытался читать книгу Фукидида о Пелопоннесской войне . Но не понимал ни слова из прочитанного. Его не оставляли мысли о том, что его молодая жена лежит сейчас в постели одна. Из соседней комнаты давно уже не доносилось ни звука.

Нет, совсем не так собирался он провести свою первую ночь после свадьбы под крышей родного дома!

Гарри сделал глоток бренди и попытался сосредоточиться на чтении, но это было совершенно безнадежно. Он захлопнул книгу и отшвырнул ее подальше.

Во время путешествия он не раз говорил себе, что непременно должен взять себя в руки и четко определить свои отношения с Августой. Теперь ему уже казалось, что он несколько переусердствовал.

Августа, можно сказать, бросила ему вызов, решительно напомнив, как он потерял голову от страсти той ночью в карете Салли. Гарри даже показалось, что она дразнит его, хочет доказать, что он стал рабом своих неуемных желаний. А он ни в коем случае не намерен был играть роль Антония, влюбленного в Клеопатру.

Впрочем, вряд ли можно было обвинять Августу в столь гнусных намерениях. После того как он соблазнил ее в карете Салли, она имела полное право сделать вывод, что он не в силах удержаться от соблазна и полностью теряет власть над собой в ее присутствии. Разве может женщина не воспользоваться своим могуществом, если оно ей даровано? А в руках такой безрассудной и легкомысленной девчонки, как Августа, любовная власть могла стать чрезвычайно опасной.

Гарри решил расставить все точки над» i»и ясно дать понять своей супруге, что в нехватке самообладания его обвинить трудно. Начни так, чтобы хотелось продолжить, решил он про себя.

Прошлой ночью, когда они останавливались в гостинице, он заказал для Августы отдельный номер — под тем предлогом, что в обществе своей горничной ей будет спокойнее. На самом деле он не особенно доверял себе, опасаясь остаться с ней наедине.

Сегодня же он заставил себя исключительно вежливо пожелать жене спокойней ночи и распрощаться с ней на пороге ее спальни. Нет, сегодня он определенно ничем не выдал своих тайных желаний. Интересно, думал он, Августа сейчас тоже не спит? Может быть, она даже ждет, чтобы он вошел к ней?

Ничего, неуверенность в своих силах пойдет ей только на пользу, убеждал он себя. Эта женщина слишком упряма и совершенно неуправляема. И привыкла действовать слишком решительно — чертова история с долгом Лавджою тому пример. Она ведь и попала в эту историю только из-за собственной строптивости, желая продемонстрировать будущему мужу, что не станет каждый раз ему кланяться.

Гарри встал и прошелся по комнате, потом налил себе еще бренди. До сих пор он был с Августой чересчур снисходителен, вот в чем дело. Он проявил излишнюю мягкость. В конце концов, она из этих нортамберлендских Баллинджеров! С ней лучше быть построже. Гарри был уверен, что для их будущего счастья необходимо обуздать ее беспечный нрав, и узду должна держать твердая рука.

Однако чем больше он размышлял об этом, тем больше сомневался в правильности избранной им тактики и тем больше ему хотелось войти в спальню жены.

Он сделал еще один большой глоток бренди, чувствуя, как в душе разгорается пожар.

Можно, конечно, посмотреть на сложившиеся обстоятельства и с другой стороны, мудро рассудил Гарри под влиянием выпитого бренди. Если уж следовать логике — а он очень гордился своей способностью мыслить логично, — то куда лучше и надежнее сразу предъявить супружеские права и воспользоваться ими.

Да, эти доводы уже казались ему гораздо более убедительными. В конце концов, ей нужно показать, что он не только умеет держать себя в руках, но и является главой в их союзе, а также хозяином в своем доме.

Удовлетворенный новым логическим заключением, Гарри поставил бокал на стол и, пройдя через комнату, отворил дверь в спальню жены. Он постоял на пороге, вглядываясь в темноту.

— Августа!

Ответа не последовало. Гарри вошел в комнату и понял, что в постели никого нет.

— Черт побери, Августа, где ты?

Ответа по-прежнему не было. Он обошел комнату и обнаружил, что дверь в коридор приоткрыта. Внутри у него все сжалось: он понял, что Августы здесь нет.

Господи, что она еще задумала? Взволнованный, он бросился по лестнице в холл. Если она решила до бесконечности водить его по кругу, пока он, обессиленный, не упадет к ее ногам, то этому необходимо сразу же положить конец.

В конце холла он заметил маленькое привидение со свечою в руках: одетая в светлый легкий пеньюар, летевший за нею, как крылья, Августа шла к картинной галерее, расположенной в глубине дома. Сгорая от любопытства, Гарри осторожно последовал за ней.

Он почувствовал огромное облегчение, ведь где-то в глубине души он все-таки боялся, что Августа способна совершить все, что угодно, например скрыться ночью из дому, прихватив с собой лишь самое необходимое. «Нет, я должен был знать ее лучше, — твердил он себе. — Августа никогда не сбежала бы, испугавшись трудностей».

Прислонившись к стене в дальнем конце галереи, он смотрел, как Августа медленно продвигается вдоль ряда фамильных портретов. Она останавливалась возле каждого из них, поднимая свечу, чтобы лучше разглядеть лица, взиравшие на нее из тяжелых позолоченных рам. Лунный свет полосами ложился на пол, окутывал ее фигурку серебряной вуалью, отчего она еще больше походила на привидение.

Гарри дождался, когда Августа подойдет к портрету его отца, и двинулся к ней.

— Говорят, что я удивительно похож на него, — тихо проговорил он. — Правда, я никогда не считал это слишком большим комплиментом.

— Гарри! — Пламя свечи метнулось и затрепетало, когда Августа резко обернулась и поднесла руку к горлу. — Господи! Я не знала, что ты где-то рядом… Как же ты меня напугал!

— Приношу свои извинения. А что это вы делаете здесь в столь поздний час, мадам?

— Я страшно любопытна, милорд.

— Интересуетесь моими предками?

— Да.

— А почему?

— Ну, милорд, видите ли, я просто лежала в постели и думала, что они теперь стали и моими предками, не правда ли? И решила, что знаю о них маловато.

Гарри скрестил руки на груди и прислонился плечом к стене под портретом отца.

— На вашем месте, мадам, я бы не слишком стремился породниться с этой компанией. Судя по тому, что я знаю, среди них нельзя найти ни одного сколько-нибудь приятного человека.

— А как насчет вашего отца? Он выглядит таким сильным и благородным. — Она подняла глаза к портрету.

— Возможно, таким он и был, когда заказывал этот портрет. Мне довелось познакомиться с ним в ту пору, когда он уже превратился в желчного, вечно раздраженного человека, который никак не мог примириться с тем, что его жена — моя мать — сбежала с итальянским графом вскоре после моего рождения.

— Боже мой! Как это ужасно! А что случилось потом?

— Она умерла в Италии. А мой отец, узнав об этом, заперся в библиотеке, прихватив с собой достаточное количество бутылок, и не выходил оттуда целую неделю. Он тогда напился до бессознательного состояния. А потом запретил всем в доме произносить вслух ее имя.

— Господи! — Августа искоса посмотрела на него тревожным взглядом. — Графам Грейстоунам, по-моему, очень не везло с женщинами?

Гарри пожал плечами:

— Частенько графини Грейстоун не отличались особой добродетельностью. У моей бабушки, например, любовных приключений было столько, что невозможно сосчитать.

— Ну что ж, раз в высшем свете принято заключать браки из-за денег и высокого положения, а не во имя любви, то подобные вещи просто неизбежны. Не правда ли, Гарри? По-моему, все люди инстинктивно стремятся к любви. И если они не обретают ее в браке, то ищут на стороне.

— Только не вздумай искать на стороне то, чего, как тебе кажется, не достает нашему браку, Августа!

Она отбросила свои темные волосы назад и посмотрела ему прямо в глаза:

— Скажите мне честно, милорд: неужели графы Грейстоуны были более добродетельны, чем их жены?

— Думаю, что нет, — кивнул Гарри, вспоминая череду любовных увлечений своего деда и целый парад весьма дорогостоящих любовниц отца. — Но отсутствие добродетели склонны замечать больше в женщинах, чем в мужчинах. Вам не кажется?

Августа, как он и рассчитывал, тут же разъярилась. В очах ее вспыхнул воинственный огонь. Она была готова сражаться. Даже свечу она держала перед собой, словно меч. Дрожащий язычок пламени освещал ее высокие скулы, придававшие всему ее облику несколько необычный, мятежный вид.

Она сейчас похожа на маленькую греческую богиню, подумал Гарри. Может быть, на Афину, готовую к войне. Эта мысль заставила его улыбнуться: он предвкушал дальнейшее развитие событий, и невыносимый огонь желания, терзавший его весь вечер, вспыхнул с новой силой.

— Что за странные вещи вы говорите! — взорвалась Августа. — Это одна из самых ошибочных, самых отвратительных точек зрения, свойственных мужчинам! Вам следует стыдиться собственных слов, Грейстоун! Я от вас ожидала большей логичности и справедливости. В конце концов, вы ученый, посвятивший свою жизнь античной культуре. И вам придется извиниться за это глупое, совершенно нелепое утверждение.

— Придется?

— Да!

— Возможно. Но позднее.

— Нет, сейчас! — возмутилась она. — Вы извинитесь сейчас.

— Не уверен, что у меня хватит сил извиняться после того, как я отнесу вас на руках в вашу спальню, мадам. — Он широко расставил руки, оттолкнулся от стены и направился к ней мягкими крадущимися шагами.

— Отнесете меня на руках в мою… Гарри, что это вы делаете? Сейчас же поставьте меня на пол!

Она сначала сопротивлялась, когда он подхватил ее на руки. Но к тому времени, как он пронес ее через холл и благополучно поставил на пол возле кровати, она уже смирилась.

— Ах, Гарри! — прошептала она страстно и обвила его шею руками. Он присел с ней рядом на краешек постели. — Ты хочешь снова любить меня?

— Конечно же, дорогая моя. И поверь, я постараюсь доставить тебе значительно большее удовольствие, чем в первый раз. — В голосе его звучала нежность. — Я намерен превратить тебя из прекрасной воительницы Афины в Афродиту, богиню любви!

Глава 10

— Гарри! Боже мой, Гарри, пожалуйста! Я не могу больше! Это невозможно!

Гарри поднял голову, желая видеть, как Августа, дрожа в его объятиях, достигнет вершины любовного наслаждения. Она выгнулась всем телом, словно тетива лука. Темные волосы облаком разметались по подушке. Глаза были зажмурены, пальцы стиснули край белой простыни.

Гарри лежал меж раздвинутых ног Августы. Жаркий аромат ее тела кружил ему голову, губы еще чувствовали сладостный вкус ее губ.

— Да, милая, да, теперь ты чувствуешь, как сильно я хочу тебя! — Он снова принялся ласкать ее, заставляя содрогаться от страсти и желания.

— О Гарри!

— Как ты прекрасна! — задохнулся он. — Ты очаровательна, ты исполнена страсти, дай же себе волю, милая, предайся своему чувству целиком. — Он на мгновение прервал ласки и почувствовал, как внутри у нее все сжалось от отчаяния. — Ну же, милая, не бойся, ты уже почти на вершине, не бойся же, милая. — Он склонился над ней, прильнув к ее устам.

— Боже мой! Гарри? О Гарри!

Пальцы Августы вцепились в его волосы, она чуть приподнялась, словно пытаясь уйти от его нескромных ласк, от дразнящих прикосновений его губ и языка. По бедрам ее пробежала дрожь, и она в изнеможении вытянулась на постели.

Гарри снова взглянул на нее. В слабом свете свечи перед ним пылали приоткрытые губы Августы и розовели, точно расцветая под его лаской, ее прелестные груди.

Вздрогнув, она вдруг громко вскрикнула, и пронзительный крик этот, без сомнения, был слышен даже в холле. Августа забилась в объятиях Гарри, а сладкие волны любовного восторга одна за другой проходили по ее телу.

Гарри всем своим существом откликался на эти сладострастные вздохи и стоны, на каждый оттенок ее пробудившейся чувственности. Видя, как укрощенная Августа предается первому в своей жизни любовному экстазу, он понимал, что никогда в жизни не встречал столь великолепной женственности, столь чистой и откровенной страстности.

Ее ответная страсть еще больше разожгла тот огонь, что давно уже пожирал его изнутри. Гарри знал, что более не выдержит и секунды. Он прильнул к ее разгоряченному ласками и все еще содрогающемуся от наслаждения телу и проник в него.

— Не думаю, чтобы мне когда-нибудь надоели наши с тобой полуночные свидания, моя милая, — хрипло шепнул он ей на ухо и тут же сам чуть не захлебнулся в волнах восторга, с оглушительным гулом обрушившегося на него. Он вздрогнул и провалился в ничто. Его хриплый победоносный стон все еще звучал в спальне, когда он без сил рухнул на влажное обессиленное тело Августы.

Прошло некоторое время, прежде чем Гарри очнулся среди смятых простыней и снова потянулся к Августе. Когда же его рука нащупала рядом лишь пустую постель, он неохотно открыл глаза:

— Августа? Господи, ну а теперь-то куда ты подевалась?

— Я здесь.

Он повернулся и увидел, что она стоит у открытого окна. Она накинула пеньюар. Прозрачная легкая ткань не скрывала прелестных округлых форм, ленты чуть шевелились на ночном ветерке. Она снова показалась Гарри неземной, нереальной. Почти неприкосновенной. У него вдруг возникло ужасное предчувствие, что вдруг она, подобно призраку, вылетит в открытое окно и исчезнет навсегда.

Он приподнялся и сел, потом отбросил в сторону простыни, точно снедаемый каким-то неотвязным, необъяснимым желанием. Он должен немедленно поймать ее, удержать, сберечь! Он уже потянулся было к Августе, когда вдруг осознал, что ведет себя по меньшей мере нелепо.

Ничего призрачного в ней нет! Он ведь только что касался ее жаркой плоти. Гарри заставил себя лечь и спокойно откинуться на подушки. Да, Августа в высшей степени реальна и принадлежит ему. Она отдала ему всю себя без остатка.

Да, она принадлежит ему.

Это связано отнюдь не с одним лишь физическим обладанием — в тот миг, когда она дрожала от наслаждения в его объятиях, она принесла ему в дар всю себя до конца, отдала ему часть своего «я», словно умоляя, чтобы он сберег эту драгоценную частицу ее души.

«И я непременно буду беречь тебя, — мысленно поклялся Гарри, — буду защищать тебя, хота иногда ты сама станешь бунтовать против этого. И я буду так часто любить тебя, как только возможно, укрепляя тем самым союз наших душ и тел».

Он прекрасно понимал, что для Августы их близость стала клятвой верности ему, одной из древнейших клятв, которые умеют давать только женщины.

— Иди сюда, Августа.

— Сейчас. Вы знаете, я постоянно думаю о нашем браке, милорд… — Она смотрела куда-то во тьму, обхватив себя под грудью руками, словно желая согреться.

— А что о нем думать? — Во взгляде Гарри сквозила усталость. — Мне, например, все ясно.

— Да, не сомневаюсь, что вам-то, милорд, в нем ясно все. Вы мужчина!

— Господи, неужели ты снова начинаешь этот нескончаемый спор? — Он поморщился.

— Я рада, что вы сразу поняли, о чем речь, милорд. Надеюсь, разговор со мной вам еще не наскучил? — прошептала она.

— Нет, но, по-моему, мы просто теряем время. Я уже участвовал в твоих попытках решить эту проблему, если помнишь. Однако должен сказать, что ваш разум довольно легко смутить, мадам, не правда ли? — Он коварно улыбнулся.

Августа обернулась и гневно сверкнула глазами:

— Честное слово, Гарри, временами ты становишься просто невыносимым! И в тоже время можешь быть ужасно чопорным и напыщенным! Тебе это известно?

Он усмехнулся:

— Надеюсь, ты скажешь, когда я стану совершенно невыносимым для тебя?

— Ты и сейчас совершенно невыносим! — Она метнулась в сторону и вдруг оказалась с ним лицом к лицу. Белые ленты ее пеньюара взвились в воздух. — Я хочу сказать тебе что-то очень важное, и я была бы очень благодарна, если бы ты выслушал меня внимательно.

— Отлично, мадам. Можете начинать ваше выступление.

Он заложил руки за голову и изобразил на лице глубочайшее внимание. Что было совсем нелегко. Черт побери, Августа выглядела слишком соблазнительно в этих прозрачных одеждах! И стояла так близко! Он снова почувствовал возбуждение.

Лунный свет, падавший в окно, четко обрисовывал ее стройные бедра, окутанные тонким муслином. Гарри понимал, что еще минута и он унесет ее обратно в постель, чтобы вновь предаться сладостным забавам. И он не сомневался, что уже через две-три минуты она опять захлебнется в порыве страсти. Она так удивительно умеет откликаться на его желание!

— Гарри, ты меня слушаешь?

— В высшей степени внимательно, милая.

— Вот и прекрасно. Я как раз намерена изложить тебе свои соображения относительно наших с тобой отношений. Мы с тобой из абсолютно разных миров. Ты весьма старомодный человек, серьезный ученый, не привыкший к легкомыслию и всяким вольностям. Я же, напротив, — и я не раз говорила тебе об этом! — весьма склонна к современным идеям и развлечениям и обладаю совершенно иным складом характера. Мы не должны закрывать глаза на то, что мне порой доставляют удовольствие забавы весьма сомнительного свойства…

— Не вижу в этих забавах особого вреда, если ты станешь им предаваться не слишком часто.

Да, двух минут достаточно, чтобы ее возбудить, размышлял Гарри, стараясь объективно оценивать и свои, и ее возможности. Пройдет самое большее пять минут, и чудесные чуть слышные стоны восторга, вновь сорвутся с ее губ…

— Ты прав, но во многом мы с вами расходимся…

— Конечно, как и всякие мужчина и женщина. Это вполне естественно.

Минут через семь, решил Гарри, когда она забьется в его руках и выгнется дугой, он предложит ей кое-какие новые вариации на заданную тему…

— Однако теперь мы связаны с вами на всю жизнь, милорд. Мы дали друг другу клятву перед лицом закона и морали.

Гарри что-то нетерпеливо промычал в ответ, обдумывая куда более привлекательные возможности, открывающиеся перед ним. Он перевернет Августу на живот, а потом поставит на колени… И проникнет в нее сзади, медленно лаская ее дивное тело… Потребуется не менее двадцати-тридцати минут, прежде чем можно будет попробовать такой способ, решил он. Пугать ее он не хотел. Она все-таки совсем новичок в любовных играх…

— Я прекрасно понимаю, сэр: вы спешили с заключением нашего брака, ибо считали себя обязанным жениться на мне после того, что произошло в карете леди Арбутнотт. Но я хотела бы, чтобы вы знали…

А потом он снова может лечь на спину, мечтал Гарри, и сделать так, чтобы она наездницей оседлала его бедра. В этой позиции особенно хорошо будет видно ее страстное лицо, когда она достигнет высшего наслаждения….

Августа глубоко вздохнула и продолжила:

— Я бы хотела, чтобы вы знали; несмотря на репутацию людей безрассудных и склонных к риску, мы, нортамберлендские Баддинджеры, тоже обладаем развитым чувством долга — не меньшим, чем у прочих благородных семейств нашей страны. И не меньшим, осмелюсь заметить, чем ваше собственное чувство долга, сэр. И потому я хочу заверить вас: даже если вы чувствуете, что не можете любить меня и вам совершенно безразлично, люблю ли вас я…

Гарри нахмурился: ее последние слова прервали его чудесные мечтания.

— Прости, Августа, что ты сказала?

— Я всего лишь хотела сказать, милорд, что понимаю свой супружеский долг, высоко уважаю его и чту, также как чтите его вы. Я из нортамберлендских Баллинджеров и никогда не пренебрегаю своими обязанностями. Может быть, наш брак заключен и не по любви, однако вы можете вполне на меня положиться: я намерена неукоснительно исполнять свои обязанности в качестве вашей супруги. Мои представления о чести и долге столь же определенны, как и ваши, милорд, и я бы хотела, чтобы вы знали это!

— Неужели ты хочешь сказать, что намерена хранить мне верность только потому, что тебе так велит супружеский долг? — спросил он, чувствуя, как в нем закипает гнев.

— Да, именно это я имела в виду, милорд. — Она улыбнулась. — И еще, милорд. Можете быть спокойны: любой из нортамберлендских Баллинджеров выказывает необычайное терпение и волю, если дал слово чести.

— Господи боже! Ну какого же черта ты среди ночи затеяла лекцию о долге и ответственности, Августа? Вернись в постель, милая, и мы с тобой все обсудим.

— Ты так считаешь, Гарри? — Она не двинулась с места и мрачно посмотрела на него. Глаза ее поблескивали в темноте.

— Безусловно, родная. — Гарри прочь откинул простыни, спрыгнул на ковер и подхватил ее на руки.

Августа открыла было рот, намереваясь что-то возразить, но он решительно закрыл его поцелуем и снова уложил ее в теплую постель. Вскоре она притихла под его умелыми ласками.

Он ошибся, рассчитывая время, необходимое для того, чтобы зажечь в ней пламя страсти: не прошло и четверти часа, как он перевернул несколько изумленную Августу на живот, потом поставил на колени…

После этого Гарри, правда, утратил счет времени, но, когда Августа спела свою нежную песнь любви, уткнувшись лицом в подушку, он был совершенно уверен, что в сердце у нее есть место не только для чувства долга и ответственности.

Утром Августа, надев для прогулки платье канареечного цвета и того же оттенка французскую шляпу с огромными изящно изогнутыми полями, отправилась на поиски своей падчерицы.

Она отыскала Мередит в классной комнате на втором этаже огромного особняка. Девочка, одетая в очередное сшитое первоклассным портным, но исключительно скромное белое платьице, сидела за старым, покрытым чернильными пятнами деревянным столиком. Перед ней лежала открытая книга. Она удивленно вскинула глаза на вошедшую Августу.

Кларисса Флеминг гордо восседала за вторым, значительно большим письменным столом. Она тоже вопросительно посмотрела на нарушившую обычный распорядок дня Августу и нахмурилась.

— Доброе утро, — приветливо поздоровалась Августа и осмотрелась. Она тут же отметила и привычный набор глобусов, и карты на стенах, и гусиные перья, и книги.

Все классные комнаты выглядят примерно одинаково, подумала она, вне зависимости от того, богата или бедна семья.

— Доброе утро, мадам. — Кларисса кивнула своей воспитаннице. — Поздоровайся со своей новой матерью как следует, Мередит.

Мередит послушно встала и сделала Августе реверанс. В ее помрачневших глазах мелькнула тоска, хотя там не было и намека на смущение.

— Доброе утро, мадам.

— Мередит, — резко сказала Кларисса, — его сиятельство особо обратил твое внимание на то, что ее сиятельство следует называть мамой!

— Да, тетя Кларисса. Но я не могу! Она не моя мама.

Августа нахмурилась и знаком попросила Клариссу помолчать:

— Я думала, мы с вами уже договорились, Мередит. Вы можете называть меня, как вам будет угодно. Можно просто Августа, если хотите. Вам совсем необязательно называть меня мамой.

— Но папа сказал, что я должна…

— Ну что ж, порой ваш папа ведет себя как настоящий деспот.

Глаза Клариссы негодующе сверкнули.

— Но, мадам!

— А что значит «деспот»? — спросила явно заинтересованная Мередит.

— Это значит, что ваш папа ужасно любит командовать, — пояснила Августа.

В глазах Клариссы сверкала уже откровенная ярость.

— Мадам, я не могу позволить вам критиковать его сиятельство в присутствии дочери!

— Что вы, я и помыслить об этом не могла. Я просто сделала замечание относительно одной из очевидных черт характера его сиятельства. Сомневаюсь, чтобы он стал это отрицать, если бы оказался здесь. — Августа повернулась, взмахнув украшенной лентами шляпкой, и рассеянно прошлась по комнате, осматривая ее.

— Расскажите мне, пожалуйста, Мередит, о ваших занятиях.

— По утрам мы занимаемся математикой, классическими языками, естественной философией и еще учимся все находить на глобусе, — вежливо сообщила Мередит. — А днем — французским, итальянским и историей.

Августа кивнула:

— Очень подходящий набор дисциплин для девятилетней девочки! Это ваш отец придумал для вас?

— Да, мадам.

— Его сиятельство принимает очень большое личное участие в занятиях своей дочери, — мрачно заметила Кларисса. — И вряд ли ему понравится чья-то критика на сей счет.

— Скорее всего вы правы. — Августа помедлила, увидев знакомую книгу. — Ага! Что это у вас?

— Это книга леди Пруденции Баллинджер «Советы о том, как следует вести себя юной леди»— сообщила Кларисса с угрозой в голосе. — Книга вашей глубоко уважаемой тетушки одна из любимых книг Мередит, не так ли, дитя мое?

— Да, тетя Кларисса. — Однако, судя по ее виду, Мередит отнюдь не испытывала безумного восторга от этой книги.

— Мне лично она показалась чудовищно скучной, — сказала Августа.

— Мадам, — задушенным голосом проговорила Кларисса, — я должна попросить вас воздержаться от подобных высказываний в присутствии моей воспитанницы.

— Ерунда. Я уверена, что любая живая девочка считает книжки, написанные моей тетей, ужасно нудными. Все эти идиотские правила, как пить чай, как есть печенье… Вся эта чушь насчет подходящих тем для разговора, которые непременно нужно выучить наизусть! У вас в доме, конечно же, найдутся куда более интересные книги! Вот, например, что это такое? — Августа принялась перелистывать тяжелый том в кожаном переплете.

— Это все книги по истории Древней Греции и Рима, — сказала Кларисса с таким видом, словно готова была защищать научную библиотеку в классной комнате до последнего дыхания.

— Ну разумеется! Как и следовало ожидать, здесь целая коллекция трудов, представляющих интерес прежде всего для самого Грейстоуна… Хм? А это что за книга? — Августа взяла в руки тяжелый фолиант.

— «Руководство по истории и прочим наукам для юных», — сухо ответила Кларисса. — Я уверена, мадам, что даже вы согласитесь: эта книга наилучшим образом подходит для любой классной комнаты. Наверняка вы и сами когда-то занимались по ней. Мередит уже сейчас может отыскать в ней множество ответов на свои вопросы.

— Еще бы! — Августа улыбнулась Мередит. — Жаль только, что мне не вспомнить хотя бы один из имеющихся там ответов, разве что, пожалуй, историю о том, где растет мускатный орех. Правда, говорят, у меня довольно легкомысленный склад ума…

— Но это не правда, мадам? — процедила Кларисса сквозь зубы. — Его сиятельство никогда бы не… — Она умолкла на полуслове, залившись пунцовым румянцем.

— Его сиятельство никогда бы не женился на столь легкомысленной особе? — Августа вопросительно посмотрела на Клариссу ясными глазами. — Вы это хотели сказать, мисс Флеминг?

— Ничего подобного я сказать не хотела. Мне бы никогда и в голову не пришло обсуждать личные дела его сиятельства.

— Ну право, не стоит быть такой щепетильной. Я, например, постоянно обсуждаю его личные дела. И уверяю вас, порой я и вправду веду себя исключительно легкомысленно. Взять, к примеру, сегодняшнее утро… Между прочим, я сюда явилась, чтобы забрать Мередит с собой и отправиться с ней на пикник.

Мередит изумленно уставилась на нее:

— На пикник?

— Вам хочется, Мередит? — улыбнулась Августа. Кларисса так сжала в руках гусиное перо, что побелели костяшки пальцев.

— Боюсь, это совершенно невозможно, мадам. Его сиятельство весьма строг в отношении занятий Мередит. И ни по каким легкомысленным причинам они отменены быть не могут.

Августа подняла брови и с нежным упреком посмотрела на нее:

— Простите, мисс Флеминг, но мне совершенно необходим хороший провожатый по имению моего мужа. Его сиятельство заперся в библиотеке с управляющим, вот я и решила попросить выступить в роли моего провожатого Мередит. А поскольку прогулка, видимо, займет довольно длительное время, я уже попросила повара приготовить нам ленч и захватила его с собой.

Кларисса явно была смущена и рассержена, но она отлично понимала, что в данном случае ее влияния на графа крайне недостаточно. К тому же граф, как успела сообщить Августа, сейчас был вне досягаемости.

— Ну что ж, прекрасно, мадам. — Кларисса с достоинством встала. — Сегодня Мередит, конечно, может отправиться с вами и показать вам поместье. Но в будущем, надеюсь, ничто не нарушит наши привычные занятия в классной комнате. — В глазах ее сверкнуло грозное предостережение. — И я уверена, что его сиятельство полностью поддержит меня.

— Без сомнения, — прошептала Августа и посмотрела на Мередит. Впрочем, по личику девочки ничего нельзя было прочесть, — в точности как и у ее отца, когда он попадает в подобную двусмысленную ситуацию. — Ну что ж, Мередит, вперед?

— Да, мадам… то есть, Августа.

— У вас очень милый дом, Мередит!

— Да, правда. — Мередит степенно вышагивала по аллее рядом с Августой. На ней был очень скромный капор, вполне соответствовавший столь же скромному платьицу.

Трудно было сказать, какие мысли мелькали сейчас в ее головке. Мередит явно унаследовала от Гарри способность сохранять непроницаемое выражение лица.

Впрочем, девочка была с Августой исключительно вежлива, хотя и отнюдь не болтлива. Августа очень надеялась, что прозрачный воздух, прелестный денек и прогулка помогут ей завязать разговор с падчерицей.

Если же ее попытки не удадутся, она, на худой конец, всегда может попросить Мередит процитировать ей ответы из знаменитого «Руководства по истории и прочим наукам».

— В Нортамберленде у нас тоже был такой же милый старый дом, — сказала Августа, помахивая корзинкой с припасами для пикника.

— И что с ним стало?

— Его продали после смерти моих родителей.

Мередит искоса глянула на Августу:

— У вас и папа, и мама умерли, да?

— Да. Я потеряла обоих родителей, когда мне было всего восемнадцать. Порой мне их ужасно не хватает.

— Мне тоже ужасно не хватает папы, когда он месяцами не приезжает домой, как, например, было во время войны. Я так рада, что он вернулся!

— Да, я понимаю вас.

— Надеюсь, теперь он захочет жить дома.

— Уверена в этом. По крайней мере, большее время. По-моему, ваш папа очень любит свое поместье.

— Когда в начале летнего сезона он уезжал в Лондон, чтобы найти себе жену, то сказал, что это вызвано необходимостью.

— Видимо, ему этого вовсе не хотелось.

Мередит с серьезным видом кивнула:

— Конечно не хотелось. Тетя Кларисса объяснила мне, что он вынужден подыскать себе жену, чтобы иметь наследника.

— Ваш отец всегда очень серьезно относится к своим обязательствам.

— Тетя Кларисса говорила еще, что он выберет себе идеальную жену, которая станет достойной преемницей моей замечательной мамы.

Августа с трудом подавила стон:

— О, это нелегко! Я вчера видела портрет вашей мамы в галерее. Как вы совершенно справедливо считаете, она очень, очень красива.

— Я же говорила! — Мередит вдруг, задумалась, наморщив лоб. — Хотя, знаете, папа говорит, что красота, в женщине не самое главное и что есть куда более важные вещи. Он говорит, что добродетельная женщина дороже рубинов. Правда, красивое выражение? У папы всегда получаются такие замечательные фразы!

— Не хочу разочаровывать вас, — пробормотала Августа, — но это выражение придумал не он.

Мередит равнодушно пожала плечами:

— Ну и что, он бы легко мог его придумать, если бы захотел! Папа очень умный. Он любит играть в ужасно трудные игры, например в слова. Вы таких, наверное, и не знаете.

— Правда?

Наконец-то Мередит заговорила с настоящим воодушевленней. Вероятно, отец был ее любимой темой.

— Когда я была еще совсем маленькой, я как-то увидела его в библиотеке и спросила, что он делает. И он сказал, что решает одну очень важную словесную головоломку.

Августа с любопытством склонилась к ней:

— А как называлась эта игра?

Мередит нахмурилась:

— Я не помню. Это было давно. По-моему, там упоминалась какая-то паутина.

Августа задумчиво посмотрела на капор девочки:

— Паутина? Вы уверены?

— По-моему, да. А что? — Мередит подняла лицо и внимательно посмотрела на Августу из-под капора. — Вы эту игру знаете?

— Нет. — Августа медленно покачала головой. — Но мой брат когда-то дал мне одно свое стихотворение, которое тоже называлось «Паутина». Мне эти стихи всегда казались очень странными. Я никогда, пожалуй, их как следует и не понимала. Более того, я даже не подозревала, что мой брат пишет стихи, пока он сам не показал их мне, причем именно это стихотворение.

Разумеется, не стоило упоминать сейчас, что бумага, на которой Ричард написал свои стихи, была вся запятнана его кровью и что сами по себе эти стихи вызывали у нее какое-то неприятное чувство.

Но Мередит думала совсем о другом.

— Так у вас был брат?

— Да. Но он два года назад умер.

— Ой, простите. Как жаль! Надеюсь, теперь он в раю, как и моя мама.

Августа печально улыбнулась:

— Все зависит от того, допускает ли Господь в рай нортамберлендских Баллинджеров… Вот если бы Ричард был гемпширским Баллинджером, то, уверена, и вопроса бы об этом не возникало. А вот насчет нортамберлендских Баллинджеров остается только гадать.

Мередит потрясение открыла рот:

— Так вы не верите, что ваш брат в раю?

— Ну, конечно, он в раю! Я просто шучу. Не обращайте на меня внимания, Мередит. У меня довольно необычное чувство юмора. Спросите кого угодно. Ну, идем! Я уже проголодалась, а вон там, мне кажется, отличное местечко для пикника!

Мередит осторожно осмотрела заросший травой бережок небольшого ручья:

— Тетя Кларисса говорит, что я должна быть аккуратной и ни в коем случае не пачкать платье. Она говорит, настоящие леди никогда не пачкаются в грязи.

— Ерунда! Я вечно пачкалась в грязи, когда мне было столько лет, сколько вам! Да и сейчас это иногда случается. Впрочем, мне кажется, у вас есть еще несколько точно таких же платьев?

— Да, а что?

— А то, что, если с этим платьем случится что-нибудь ужасное, мы просто снимем его и отдадим бедным, а вы сможете надеть другое. Какой вообще смысл иметь несколько платьев, если ты их не носишь?

— Я об этом как-то не думала. — Мередит уже с гораздо большим интересом осмотрела предложенную для пикника лужайку. — Может быть, вы и правы.

Августа улыбнулась и встряхнула скатерть, которую достала из корзинки.

— Вот я о чем еще вспомнила: по-моему, стоит послать за швеей в деревню. Вам нужны несколько новых платьев.

— Правда?

— Да, я в этом не сомневаюсь.

— Но тетя Кларисса говорит, что моих платьев еще хватит по крайней мере на полгода, а то и на год.

— Этого не может быть. Вы же просто вырастете из них через пару месяцев! Да что там, осмелюсь предположить, что они станут вам малы уже через неделю!

— Через неделю? — Мередит удивленно посмотрела на нее. Потом робко улыбнулась. — Ой, я поняла! Вы же опять шутите, правда?

— Нет, я говорю совершенно серьезно.

— Да? А расскажите мне, пожалуйста, еще о вашем брате. Я иногда думаю, как, наверное, хорошо, когда у тебя есть брат.

— Вот как? Ну, вообще-то иметь брата довольно приятно…

И Августа принялась весело вспоминать те счастливые времена, когда они жили с Ричардом в родительском доме, между делом раскладывая на скатерть всякие аппетитные закуски — пирожки с мясом, колбаски, фрукты и печенье. Мередит помогала ей.

Однако едва они успели устроиться поудобней и приняться за еду, как их импровизированный стол накрыла чья-то тень, а у кромки скатерти возникли два начищенных до блеска черных сапога.

— Интересно, а на троих тут еды хватит? — спросил Гарри.

— Папа! — Мередит вскочила, очень удивившись, а потом обрадовалась. — Августа сказала, что кто-нибудь должен сегодня же показать ей поместье, а ты слишком занят, чтобы проводить ее, и попросила меня сделать это.

— Замечательная идея! — Гарри улыбнулся дочери. — Никто не знает поместье лучше, чем ты.

Мередит улыбнулась ему в ответ, на душе у нее явно стало легче.

— Хочешь пирожок с мясом, папа? Повар положил нам несколько штук. И тут еще много всякой колбасы, печенья, фруктов. Вот, возьми, пожалуйста.

— Прошу вас, не отдавайте ему всю нашу еду, Мередит! — нарочито нахмурилась Августа. — Мы с вами первые выбрали это местечко. А ваш отец просто незваный гость за нашим столом, так что ему полагаются остатки.

— До чего же вы жестоки, дорогая супруга, — медленно протянул Гарри.

Пирожок застыл в пальчиках Мередит. Она озадаченно посмотрела на Августу, потом на отца:

— Но здесь же много! Тебе вполне хватит, папа. В самом деле! Если хочешь, возьми мой пирожок?

— Не надо мне твоего пирожка, — весело заявил Гарри. — Я лучше возьму пирожок Августы. Мне гораздо приятнее будет съесть ее долю.

— Но, папа…

— Все, довольно, — сказала Августа, смеясь и глядя на искренне встревоженную девочку. — Ваш папа просто подшутил над нами, а я подшутила над ним. Не волнуйтесь, Мередит. Здесь хватит на всех!

— Правда? — Неуверенно взглянув на отца, Мередит снова уселась «за стол». Она аккуратно расправила юбочку, стараясь не задевать траву. — Я так рада, что ты нашел нас, папа. Здесь весело. По-моему, я никогда еще не была на пикнике. Августа говорит, что они с ее братом все время устраивали пикники.

— Вот как? — Гарри прилег, опершись о локоть, и взялся за пирожок с мясом, глядя на Августу затуманенным взором.

Августа с легким изумлением обнаружила, что граф одет в костюм для верховой езды, без галстука, обычно безукоризненно повязанного и отглаженного. Ей редко доводилось видеть его одетым со столь нарочитой небрежностью, разве что в спальне. При воспоминании о спальне она покраснела и тоже занялась пирожком.

— Да, — продолжала Мередит, становясь все более разговорчивой, — ее брат был нортамберлендским Баллинджером, как и сама Августа. Они все, оказывается, очень храбрые и безрассудные. Разве ты этого не знал, папа?

— Пожалуй, я тоже об этом слышал. — Гарри продолжал жевать, не сводя глаз с разрумянившейся Августы. — Я и сам могу засвидетельствовать бесстрашие некоторых нортамберлендских Баллинджеров. Просто невозможно себе представить, на какие только безрассудства не способны порой эти нортамберлендские Баллинджеры! Особенно в ночное время.

Августа чувствовала, что ее щеки стали малиновыми… Она бросила в сторону своего мучителя предостерегающий взгляд:

— По моим наблюдениям, некоторые графы Грейстоуны тоже могут проявлять удивительное безрассудство… Можно даже сказать, чрезмерное.

— Да, в нашей семье такое случалось. — Гарри ухмыльнулся и снова принялся поглощать пирожки.

Мередит ничего не поняла в этой словесной перестрелке и продолжала болтать:

— А брат Августы был ужасно смелый. И замечательный наездник. Он один раз даже в скачках участвовал, разве тебе Августа не говорила?

— Нет.

— Ну так вот, участвовал! И победил! Он всегда побеждал в скачках.

— Просто поразительно!

Августа слегка откашлялась:

— Не хотите ли фруктов, Мередит?

Этим ей удалось отвлечь на время внимание девочки. Потом она предложила ей поиграть в кораблики, что значило просто пустить две щепки по течению ручья и посмотреть, чей кораблик доплывет до назначенного пункта первым.

Мередит колебалась, но, когда Гарри встал и сам показал, как нужно играть в эту игру, она необыкновенно воодушевилась и принялась носиться по берегу. Гарри постоял у воды, внимательно наблюдая, как дочь забавляется с импровизированным флотом, потом вернулся к расстеленному покрывалу и опустился на траву рядом с Августой.

— Она от души веселится. — Он прилег, лениво и с чисто мужским изяществом облокотившись на траву и согнув одну ногу в колене. — Похоже, ей не хватает подобных игр на воздухе.

— Я очень рада, что вы пришли к такому выводу, милорд, На мой взгляд, вольные игры столь же необходимы любому ребенку, как и история с географией. И кроме того, с вашего разрешения, я хотела бы ввести несколько дополнительных предметов в расписание ее занятий.

Гарри нахмурился:

— Например?

— Ну, для начала рисование акварелью и чтение художественной литературы.

— Господи, ни в коем случае! Это я запрещаю, я не желаю занимать мысли Мередит подобной чепухой.

— Но вы сами сказали, милорд, что Мередит нужно побольше бывать на воздухе.

— Я сказал, что ей, наверное, нужно побольше играть на воздухе.

— Прекрасно! Она может рисовать на природе, да и читать тоже, — весело заключила Августа. — По крайней мере, летом.

— Черт побери, Августа…

— Тише, милорд. Вы же не хотите, чтобы Мередит услышала, как мы ссоримся? У нее и так хватает переживаний из-за вашего нового брака.

Гарри сердито посмотрел на Августу:

— А вы, мадам, уже успели, по-моему, заморочить ей голову историями о вашем храбром братце, искателе приключений?

Августа нахмурилась:

— Ричард действительно был храбрым человеком и очень любил всякие приключения.

— М-м-м, — нетерпеливо промычал Гарри.

— Гарри…

— Да? — Он не сводил глаз с Мередит.

— А те слухи, что ходили в обществе после смерти Ричарда, когда-нибудь доходили до вас?

— Да, я что-то припоминаю, однако никогда не считал их достойными внимания.

— Ну разумеется нет! Все это ложь! Но существует неопровержимый факт: в ночь убийства при нем нашли кое-какие документы. Должна признаться, я часто задумывалась о дальнейшей судьбе этих документов.

— Августа, иногда следует согласиться с утверждением; не на все вопросы можно получить ответ.

— Я прекрасно понимаю это, сэр. Но у меня уже давно сложилась своя версия относительно гибели брата, которую мне очень хотелось бы доказать.

Гарри помолчал, потом спросил:

— И что же за версия?

Августа глубоко вздохнула:

— Мне кажется, у Ричарда эти бумаги оказались потому, что он, возможно, был тайным агентом Британской Короны.

Поскольку ответа на это заявление не последовало, Августа повернулась к Гарри и внимательно на него посмотрела, однако ничего не смогла прочесть по его глазам, оттененным длинными ресницами. Он по-прежнему смотрел на дочь.

— Гарри?

— Так ты просила Лавджоя проверить именно эту версию?

— Да. Как ты считаешь, такое возможно?

— Я считаю, что это почти невероятно, — тихо проговорил Гарри.

Августа была оскорблена: его ответ показался ей слишком поспешным, ведь она так хорошо все продумала!

— Ну, неважно. Мне вообще не следовало говорить с тобой об этом. В конце концов, откуда тебе знать о подобных делах?

Гарри тяжело вздохнул:

— Как раз об этом я обязательно бы знал, Августа.

— Вот уж не похоже!

— Да, я бы обязательно знал об этом, потому что если бы Ричард действительно был агентом британской разведки, то почти наверняка работал бы на меня.

Глава 11

— Что вы хотите этим сказать? Почему мой брат в таком случае работал бы на вас? — напряженным голосом проговорила Августа; в голове у нее все смешалось. — И чем занимались вы сами, если подобные сведения попадали в первую очередь к вам?

Гарри ничуть не изменил своей ленивой позы, однако наконец оторвал взгляд от Мередит и посмотрел Августе прямо в глаза:

— Чем тогда занимался я, теперь уже совершенно неважно. Война закончена, и я весьма счастлив забыть о сыгранной мною в этой войне роли. Достаточно сказать, что я был связан со сбором сведений в пользу Англии.

— Ты был шпионом? — вырвалось у Августы. Губы Гарри изогнулись в легкой усмешке.

— Очевидно, дорогая, ты никак не можешь представить меня в роли человека действия?

— Нет, дело совсем не в этом! — Она нахмурилась, не в силах сосредоточиться. — Должна признаться, мне не давала покоя мысль о том, где это ты научился так здорово отпирать любой замок и почему всегда оказываешься рядом со мной именно тогда, когда я меньше всего этого ожидаю. Теперь понятно: типично шпионские замашки. И все-таки, на мой взгляд, подобная карьера совершенно не для тебя, Гарри.

— Совершенно с тобою согласен. Более того, я никогда не рассматривал свою деятельность во время войны как способ сделать карьеру или хотя бы как профессию. Я всегда считал это занятие не более чем временным неудобством, ибо оно крайне мешало мне посвятить себя любимому делу — античной филологии, а также отвлекало меня от управления моими владениями.

Августа прикусила губу:

— Но все это, наверное, было очень опасно?

— Иногда, — пожал плечами Гарри. — Большую часть времени я проводил за письменным столом, руководя действиями своих агентов и разгадывая послания, написанные симпатическими чернилами или зашифрованные.

— Симпатическими чернилами? — Августа, похоже, была безумно заинтригована. — То есть невидимыми на бумаге?

— М-м-м…

— Но это же просто чудесно! Как бы мне хотелось иметь немножко таких невидимых чернил!

— Я с удовольствием приготовлю их для тебя. — Гарри вдруг развеселился. — Но должен предупредить, они не слишком пригодны для обычной переписки. У получателя такого письма должно быть под рукой специальное вещество, которое сделает написанное видимым.

— Такими чернилами можно писать, например, дневник… — мечтательно проговорила Августа. — Но возможно, шифр был бы еще лучше. Да, идея о шифре мне очень нравится.

— Я бы предпочел думать, что моей жене не нужно записывать в свой дневник ничего сверхсекретного, для чего потребовались бы бесцветные чернила или тайный шифр.

Августа не обратила внимания на скрытый намек.

— Значит, ты поэтому провел так много времени на Континенте во время войны?

— К несчастью, да.

— А ведь все считают, что ты и тогда продолжал заниматься классической филологией!

— Так и было, особенно когда я попадал в Италию и Грецию. Но все же большую часть времени я действительно отдавал деятельности во славу Британской Короны. — Гарри выбрал один из выращенных в оранжерее персиков и вынул его из корзинки. — Теперь, поскольку война закончена, я могу подумать о поездке на Континент с совершенно иными и куда более интересными целями. А ты бы хотела поехать со мной, Августа? Мы, конечно, взяли бы с собой и Мередит. Путешествия очень познавательны.

Августа приподняла бровь:

— Так кого ты хотел бы просветить в первую очередь: меня или свою дочь?

— Мередит, без сомнения, получила бы от такого путешествия больше всех. А тебе, чтобы углубить кое-какие знания, совсем необязательно даже выходить из спальни. И должен сказать, ты все схватываешь буквально на лету.

Августа не выдержала и смутилась:

— Гарри, честное слово, порой ты говоришь совершенно непристойные вещи! Тебе должно быть стыдно.

— Прошу прощения, дорогая. Никогда не думал, что ты станешь такой поборницей приличий. Склоняю голову перед твоими глубочайшими познаниями в этой области.

— Ох, Гарри, пожалуйста, замолчи, иначе я вывалю остатки нашего пикника тебе на голову!

— Как вам будет угодно, мадам.

— Ну хватит, лучше расскажи, почему ты так уверен, что мой брат не был вовлечен в тайную деятельность английской разведки.

— Дело в том, что если бы он был штатным агентом, то работал бы именно на меня — либо непосредственно, либо через кого-то другого. Я уже объяснял, что моя работа главным образом заключалась в том, чтобы руководить другими людьми. Эти люди, в свою очередь, собирали огромное количество сведений, благодаря своим собственным агентам, и предоставляли эти сведения мне. Я должен был разбираться во всей этой чертовой каше и отделять зерна от плевел.

Августа лишь изумленно покачала головой, не в силах представить себе Гарри за подобной работой.

— Но ведь в таких делах, должно быть, участвовало невероятное количество людей как здесь, так и за границей?

— Порой даже чересчур много, — сухо подтвердил Гарри. — Во время войны шпионы кишат, как муравьи на скатерти для пикника. Это доставляет массу неприятных хлопот, но без тайных агентов невозможно выполнить ни одну задачу.

— Но если так, то Ричарда вполне могли завербовать, и ты никогда бы не узнал об этом? — спросила Августа. Гарри молча ел персик.

— Я учитываю эту возможность. А потому провел кое-какие расследования.

— Расследования? Какие еще расследования?

— Попросил кое-кого из старых друзей выяснить, не был ли Ричард Баллинджер каким-то образом приобщен к работе официальной британской разведки. Ответ был отрицательным, Августа.

Августа подтянула колени к подбородку и обхватала их руками, явно недовольная категоричностью последних слов Гарри.

— И все-таки я думаю, что мои предположения заслуживают внимания.

Гарри не ответил.

— Ты все же должен допустить, что существует — пусть очень небольшая — возможность того, что Ричард оказался замешанным в дела разведки. Может быть, он сам обнаружил что-нибудь важное и собирался передать сведения кому следует.

Гарри по-прежнему не отвечал и молча доедал персик.

— Ну? — теребила его Августа, пытаясь скрыть волнение. — Разве ты со мной не согласен?

— Ты хочешь, чтобы я солгал тебе, Августа?

— Нет, конечно же нет! — Она сжала кулаки. — Я просто хочу, чтобы ты согласился, что мог и не знать всего о деятельности разведки во время войны.

Гарри коротко кивнул:

— С этим я, пожалуй, соглашусь. Никто не мог бы знать абсолютно все. Во время войны всегда слишком много тумана. Большая часть военных действий — как на поле брани, так и вне его — совершается как бы в серых сумерках. А при ярком свете остается лишь подсчитывать потери и оставшихся а живых. Никто не может с уверенностью сказать, что осведомлен обо всем, пока туман не рассеется. Возможно, так оно и лучше. Я убежден, что многого о войне лучше вообще не знать.

— Например, того, чем занимался мой брат? — горько бросила Августа.

— Помни своего брата таким, каким ты его знала, Августа. Сохрани в памяти образ последнего из безудержно смелых, дерзких, безрассудных нортамберлендских Баллинджеров и не терзай себя мыслями о том, что могло быть, и могло и не быть во время войны, это уже в прошлом.

Августа вздернула подбородок:

— Но в одном вы все-таки не правы, милорд!

— В чем же?

— Мой брат не был последним из нортамберлендских Баллинджеров. Последняя в нашем роду — я!

Гарри сел, глядя на нее с холодным предостережением:

— У тебя теперь новая семья, Августа. Ты сама сказала об этом вчера ночью в картинной галерее.

— А теперь я передумала! — Августа лучезарно улыбнулась ему. — Теперь мне уже кажется, что твои предки совсем не так хороши, как мои собственные.

— В этом отношении ты, без сомнения, права. Никто и никогда не мог бы назвать моих предков хорошими. Однако теперь ты стала графиней Грейстоун, и я постараюсь, чтобы ты никогда об этом не забывала.

Прошла неделя. Августа сидела в кресле на залитой солнцем галерее второго этажа прямо под портретом своей прекрасной предшественницы. Она в задумчивости обратила свой взгляд на обманчиво безмятежный лик предыдущей графини Грейстоун.

— Я намерена восполнить тот ущерб, который вы нанесли этому дому, Кэтрин, — произнесла она вслух. — Я далеко не идеал, но любить я умею, а вот вы, как мне кажется, даже не представляли себе, что означает это слово. В конце концов, вы ведь не были образцом добродетельной женщины, не правда ли? Ах, как много вы потеряли, погнавшись за обманчивыми иллюзиями! Ну а я, к счастью, не так глупа, — твердо заключила она и состроила портрету рожицу. Потом вскрыла конверт с письмом от Клодии.

Дорогая Августа!

Надеюсь, у тебя и твоего уважаемого супруга все складывается хорошо. Должна признаться, мне очень не хватает тебя здесь, в Лондоне. Сезон кончается, и все как-то замерло. Как мы и договорились, я несколько раз заезжала в «Помпею»и вела в высшей степени интересные беседы с твоей подругой, леди Арбутнотт.

Должна сказать, что она совершенно очаровательна. Я думала, меня несколько оттолкнут ее эксцентричные манеры, ведь она ими славится, однако этого почему-то не произошло. Я нахожу общество леди Арбутнотт чрезвычайно приятным и страшно огорчена ее тяжким недугом.

С другой стороны, ее дворецкий вызывает во мне несомненное раздражение. Если бы это зависело от меня, я ни секунды не стала бы держать его в доме. С каждым моим приходом он становится все нахальнее, и боюсь, в один прекрасный день я буду вынуждена сказать ему, что он переходит всякие границы. И я по-прежнему не могу избавиться от ощущения, что я его где-то встречала.

К моему удивлению, не могу не признать, что в «Помпее» мне очень нравится. Естественно, я не могу одобрить таких введений, как существующая в клубе книга для записей пари. А ты знаешь, кое-кто ставил на то, что ваша помолвка долго не продлится? Не одобряю я и слишком большого увлечения азартными играми. Однако я познакомилась с несколькими весьма интересными дамами, которые разделяют мое увлечение изящной словесностью. И у нас было немало увлекательнейших дискуссий.

Что же касается светской жизни, то она, повторяю, без тебя утратила большую часть своего очарования. Тебе всегда удавалось привлечь самых интересных людей и лучших партнеров по танцам. А сейчас рядом со мной постоянно оказываются лишь самые добродетельные из представителей противоположного пола. Знаешь, если бы не Питер Шелдрейк, мне уже давно стало бы ужасно скучно. К счастью, мистер Шелдрейк, великолепный танцор. Он даже убедил меня станцевать с ним вальс. Мне бы только хотелось, чтобы он стал серьезнее и увлекся чем-нибудь более интеллектуальным. Он по природе своей человек довольно легкомысленный и без конца надо мной подшучивает.

Мне страшно хочется приехать к вам в гости и повидаться с тобой! Когда же ты вернешься?

С любовью, твоя Клодия

Августа дочитала письмо и медленно свернула листок. Было удивительно приятно получить весточку от кузины Клодии. Не менее приятно было узнать, что всегда сдержанная и замкнутая Клодия скучает по ней.

— Августа, Августа, где вы? — Мередит летела к ней по длинной галерее, размахивая листом бумаги. — Я закончила свою акварель! Как вы ее находите? Тетя Кларисса сказала, что я обязательно должна спросить у вас, поскольку это вы предложили, чтобы я начала заниматься рисованием.

— Да, разумеется. И мне не терпится посмотреть, что у вас получилось. — Августа подняла глаза на Клариссу, которая спокойно следовала за своей воспитанницей. — Благодарю вас, мисс Флеминг, что позволили девочке попробовать свои силы в рисовании.

— Его сиятельство сообщил, что в этих вопросах мне надлежит руководствоваться вашим мнением, хотя мы с ним и пришли к заключению, что рисовать акварелью не слишком достойное занятие для Мередит.

— Да; я знаю, однако это может быть очень приятным занятием, мисс Флеминг.

— От человека, если он чем-то занимается серьезно, следует ожидать полной отдачи и чрезвычайного прилежания, — заявила Кларисса. — Занятия — не забава.

Августа улыбнулась Мередит, беспокойно переводившей глаза с одной женщины на другую.

— Я уверена, Мередит работала над своим рисунком с большим прилежанием, потому что получилось очень хорошо. Я, например, просто убеждена в этом.

— Вы действительно так думаете, Августа? — живо склонилась к ней Мередит, заглядывая через плечо.

Августа отодвинула рисунок как можно дальше от себя и склонила голову набок, внимательно его изучая. Рисунок состоял из бледно-синего фона, на котором были разбросаны довольно редкие, но забавные пятнышки зеленого и желтого цвета, а на заднем плане виднелся какой-то огромный золотистый пузырь или капля.

— Вот это деревья, — пояснила Мередит, указывая на зеленые и желтые пятнышки, — У меня кисть очень растрепалась, и с нее все время текла краска.

— Деревья получились просто прелестно. И особенно мне нравится, как вы нарисовали небо, Мередит. — Выяснив, что зеленые и желтые пятнышки — это деревья, нетрудно было догадаться, что размытый синий фон представляет собой небо. — А вот это уже совсем интересно, — заявила Августа, указывая на золотистый пузырь.

— Это Грейстоун, — гордо пояснила Мередит.

— Ваш отец?

— Нет, нет, Августа, наш дом!

Августа засмеялась:

— Я так и поняла! Я просто пошутила. Ну что ж, справились вы на удивление хорошо, Мередит, и, если позволите, я попрошу, чтобы рисунок немедленно повесили на стену.

У Мередит округлились от изумления глаза.

— Вы хотите повесить это на стену? Где же?

— Как где? Да прямо здесь, в галерее. Мне кажется, здесь самое подходящее для него место, — Августа обвела взглядом череду портретов. — Может быть, вот здесь, под портретом вашей матери.

Мередит пришла в невероятное возбуждение:

— А вы думаете, папа позволит?

— Уверена, что позволит.

Кларисса прокашлялась:

— Леди Грейстоун, я совсем не уверена, что это мудрое предложение. Здесь собраны портреты представителей семейства Грейстоун, написанные знаменитыми художниками. Здесь не место для ученических рисунков.

— Как раз напротив, по-моему, здесь явно не хватает именно ученических рисунков. Это довольно мрачное место, не правда ли? Вот мы его и оживим картинкой Мередит.

Мередит просияла:

— А мы повесим его в рамочке, Августа?

— Ну конечно! Каждая хорошая картина заслуживает рамки. Я позабочусь об этом.

Оскорбленная в лучших чувствах, Кларисса строго посмотрела сверху вниз на свою воспитанницу:

— Ну, довольно забав. Вам пора приниматься за работу, юная леди. Бегите в классную комнату. Я сейчас приду туда.

— Хорошо, тетя Кларисса. — Глаза Мередит сверкали от удовольствия. Она поклонилась мачехе и поспешила прочь. Кларисса с суровым видом повернулась к Августе:

— Мадам, я должна поговорить с вами о характере тех занятий, которыми Мередит развлекается с тех пор, как вы приехали. Насколько я поняла, его сиятельство разрешает вам участвовать в процессе обучения девочки, однако я не могу смириться с тем, что вы постоянно отвлекаете ее от серьезных предметов легкомысленными забавами. Его сиятельство всегда был весьма тверд в своем нежелании вырастить из Мередит пустышку, неспособную ни к чему, кроме глупой болтовни и светских развлечений.

— Я знаю, мисс Флеминг.

— Мередит привыкла к строгому распорядку дня. Она прекрасно справлялась со своими занятиями, и я бы не хотела, чтобы с вашим появлением ее привычки изменились.

— Я совершенно согласна с вами, мисс Флеминг. — Августа ласково улыбнулась. Судьба Клариссы, бедной родственницы в чужом богатом доме, была незавидной. Она, безусловно, изо всех сил старалась найти себе применение, быть полезной, и Августа не могла не сочувствовать ей. Нелегко жить в чужой семье. Это она прекрасно знала на собственном опыте. — Мередит сделала большие успехи под вашим руководством, и я вовсе не собираюсь ничего менять и вмешиваться в ваши занятия.

— Благодарю вас, мадам.

— И в то же время я чувствую, что девочке необходимы игры и развлечения, пусть и немного легкомысленные. Даже моя тетя Пруденция прекрасно понимала, как важны для юного существа развивающие игры и забавы. И моя кузина Клодия, которая пошла по стопам своей матери и тоже пишет книгу о различных полезных знаниях, необходимых юным леди, в своем сочинении целую главу посвятила тому, как важно уметь рисовать карандашом и акварелью.

Кларисса захлопала глазами и стала похожа на сову.

— Ваша кузина пишет учебник для детей?

— Да, а что? — Августа вдруг поняла, где уже видела такое выражение, какое было сейчас на лице у Клариссы. Оно довольно-таки часто, надо сказать, появлялось на лицах многих дам из клуба «Помпея», особенно тех, кто проводил долгие часы за письменным столом. Да и в ангельских голубых глазах Клодии такое выражение мелькало довольно часто. — О, я понимаю, мисс Флеминг! Вы, вероятно, тоже подумывали о том, чтобы написать для юных что-нибудь подобное?

На удивление взволнованная этим вопросом, Кларисса даже немного покраснела.

— Да, я действительно несколько раз думала об этом. Только вряд ли что-нибудь выйдет: я прекрасно знаю свои возможности.

— Не говорите так, мисс Флеминг! Мы не знаем своих возможностей до тех пор, пока не испытаем себя. Так вы писали уже подобные книги?

— Всего лишь наброски… — вымолвила Кларисса, явно смущенная собственной смелостью. — Я даже собиралась показать их Грейстоуну, но побоялась, что он сочтет их слишком поверхностными. Он ведь такой интеллектуал!

Августа нетерпеливо отмахнулась:

— Я, разумеется, нисколько не сомневаюсь в величии его интеллекта, но вовсе не уверена, что он стал бы разумным судьей в такого рода вопросах. Грейстоун пишет для очень узкого академического круга. А вы собирались писать для детей, не правда ли? Это две совершенно различные группы читателей.

— Да, я полагаю, дело именно в этом.

— У меня есть прекрасная идея. Когда вы закончите писать вашу книгу, принесите ее мне, я дам ее почитать своему дяде, а он отошлет ваше произведение издателю.

У Клариссы перехватило дыхание.

— Вы хотите показать мою писанину сэру Томасу Баллинджеру? Супругу леди Пруденции Баллинджер? Нет, я не могу подвергнуть себя подобному испытанию! Он сочтет меня излишне самонадеянной!

— Чепуха! И о каком испытании вы говорите? Дядя Томас будет просто счастлив! Он всегда принимая участие в публикации работ тети Пруденции, можете не сомневаться.

— Неужели?

— Ну конечно! — Августа улыбнулась, вспомнив, какое смутное представление сэр Томас имеет о том, что творится вокруг. Не составит труда убедить его сунуть работу Клариссы в конверт и отослать издателю с рекомендацией напечатать ее на том основании, что она написана последовательницей леди Пруденции Баллинджер. Августа решила, что даже рекомендательное письмо она напишет сама, чтобы лишний раз не беспокоить дядю.

— Как мило с вашей стороны, мадам. — Кларисса выглядела так, словно почувствовала сильное головокружение. — Я давняя поклонница творчества сэра Томаса. У него такое замечательное чувство исторической реальности! Такая способность подмечать все мельчайшие штрихи и нюансы! Исключительно научный подход и стиль письма и поистине педагогический дар в преподнесении материала. Как жаль, что он никогда не испытывал желания писать для детей и юношества! Он бы мог посеять много доброго в юных душах.

Августа усмехнулась:

— Ну, в этом я не очень уверена. Я лично всегда находила произведения сэра Томаса суховатыми.

— Как вы можете так говорить?! — страстно воскликнула Кларисса. — Они ничуть не суховаты. Они блистательны! Нет, я и представить себе не могу, что он будет читать мою работу. Это невозможно!

— Да? А знаете, я еще хотела бы сказать вам, что, по-моему, в учебниках для детей всегда не хватало сведений о знаменитых женщинах и их роли в истории человечества.

Кларисса изумленно воззрилась на нее:

— О знаменитых женщинах, мадам?

— В прошлые века существовало немало смелых и благородных женщин, мисс Флеминг. Знаменитые королевы, например. И племена свирепых амазонок. И несколько весьма интересных представительниц античного мира. Даже несколько женщин-чудовищ. Мне представляется необычайно увлекательной тема женщин-чудовищ, а вам, мисс Флеминг?

— Я как-то не слишком много внимания уделяла этой теме, — проговорила Кларисса.

— Вы только подумайте, — с воодушевлением продолжала Августа, — многие античные герои-мужчины до смерти боялись Медузы, или сирен, или других подобных им чудовищ! Это, безусловно, наводит на мысль о том, что женщины имели в те времена значительную власть и могущество, не правда ли?

— Интересная мысль… — заметила Кларисса.

— Вы представьте, мисс Флеминг: по крайней мере половина всемирной истории так никогда и не была написана только потому, что она непосредственно связана с женщинами!

— По-моему, это замечательно плодотворная идея! Открывается целая неисследованная, совершенно новая область! Как вы думаете, сэр Томас счел бы это достойным объектом для исследование?

— Мой дядя человек чрезвычайно восприимчивый, особенно в плане интеллектуальных занятий. Я полагаю, он сочтет это новое направление исторической науки весьма увлекательным. И только подумайте, Кларисса, вы можете стать именно той исследовательницей, которая сумеет впервые что-то сделать в совершенно новой области исторической науки!

— Я трепещу при одной лишь мысли об этом, — еле слышно выдохнула Кларисса.

— Конечно, потребуются огромные усилия, чтобы хоть чуть-чуть приоткрыть занавес над данной проблемой, — продолжала мечтать Августа. — К счастью, здесь в вашем распоряжении огромная библиотека моего супруга. Ну как, вас заинтересовала подобная перспектива?

— И весьма, мадам! Я и сама порой задумывалась: и почему мы так мало знаем о.наших великих предшественницах?

— Ну тогда заключим с вами соглашение, — заявила Августа. — Я буду заниматься с Мередит рисованием и художественной литературой по понедельникам и средам, а вы в эти часы сможете посвятить себя исследованиям в области исторической науки. По-моему, вполне разумно, вам покажется?

— Весьма разумно, мадам. Весьма… И весьма благородно с вашей стороны, осмелюсь заметить. Да еще… если сэр Томас составит свое мнение о моих трудах и как-то поможет мне… О нет, это невыносимо! — Кларисса явно пыталась держать себя в руках. — Если позволите, я лучше вернусь к своим обязанностям, мадам.

Мрачное коричневое платье Клариссы так и взметнулось, когда его хозяйка несвойственным ей быстрым шагом устремилась прочь. Оно, казалось, тоже обрело новый смысл в жизни, как и сама Кларисса.

Августа посмотрела ей вслед, потом задумчиво улыбнулась своим тайным мыслям. Как раз такая женщина и нужна ее дяде! Брак между ним и Клариссой стал бы поистине союзом двух родственных душ и умов. Кларисса лучше других сумела бы понять и разделить увлеченность сэра Томаса наукой, а сэр Томас нашел бы Клариссу ничуть не менее привлекательной, чем леди Пруденция. Тут явно есть над чем поразмыслить, решила Августа.

Однако она пока что отложила размышления на эту тему и вновь перечитала письмо Клодии. И, разворачивая его во второй раз, вдруг вспомнила, что теперь она стала графиней Грейстоун и пора подумать о том, как достойным образом показать себя в качестве хозяйки дома и устроить прием.

Нортамберлендские Баллинджеры всегда славились своим особым умением устраивать всякие балы и празднества. «Видимо, во всем виновата наша природная склонность к легкомысленным занятиям, — решила Августа. — И я, будучи последней в нашем роду, непременно поддержу эту традицию».

Да, она даст бал здесь, в старинном загородном особняке, и это будет самый прекрасный бал за всю историю рода Грейстоунов!

К тому же заботы отвлекут ее от воспоминаний о том неприятном разговоре с Гарри, когда они с Мередит устроили пикник. Воспоминания о нем все еще тревожили Августу.

Она не могла и ни за что не хотела верить, что Ричард способен был шпионить в пользу французов. Об этом даже подумать было невозможно! Ни один из нортамберлендских Баллинджеров никогда бы не пал так низко.

И уж конечно никак не ее отважный, безрассудный и благородный Ричард!

И еще сложнее было представить, что Грейстоун в те времена работал в английской разведке. Это гораздо больше похоже как раз на Ричарда, размышляла Августа даже с какой-то неприязнью. Она и вообразить не могла, что такой человек, как Гарри, был шпионом.

Хотя, разумеется, подозрения вызывала и его способность открывать любой замок, и умение появляться рядом именно в тот момент, когда меньше всего этого ожидаешь.

И тем не менее неужели Гарри все-таки был профессиональным шпионом!

Дело в том, что разведка никогда не считалась по-настоящему достойным занятием для истинного джентльмена. Большая часть великосветской публики разделяла то мнение, что в ремесле шпиона есть нечто непристойное. А Гарри всегда был таким горячим поборником приличий.

Августа вдруг подумала о том, насколько неприлично он способен вести себя в спальне, и румянец вспыхнул у нее на щеках.

Гарри чрезвычайно сложный человек. Это она поняла с самого начала, стоило ей заглянуть в его холодные серые глаза. Теперь же она понимала и то, что многое в его душе навсегда останется для нее тайной.

Однако предположим — только предположим! — что Гарри все-таки был агентом. От этой мысли Августе сразу стало не по себе. Какой смертельной опасности он подвергал свою жизнь! Она решила больше не думать об этом и принялась составлять список гостей, которых собиралась пригласить на первый бал в поместье Грейстоун…

Но уже через несколько минут Августа бросилась искать мужа и обнаружила его в. библиотеке. Гарри склонился над картой военных кампаний Цезаря.

— Да, дорогая? — спросил он, не поднимая глаз.

— Знаешь, я хотела бы дать здесь, в Грейстоуне, бал. Ты ведь разрешишь мне, Гарри? Я решила сначала посоветоваться с тобой.

Он неохотно оторвался от карты:

— Бал? Это значит полный дом людей? Здесь, в Грейстоуне?

— Мы пригласим только самых близких друзей, Гарри. Например, моего дядю и Клодию. И конечно, мистера Шелдрейка. И всех, кого ты захочешь сам. Ужасно жаль, что Салли не сможет приехать! Мне бы так этого хотелось!

— Ну, не знаю, Августа… Я не особенный любитель подобных развлечений, да и устраивать их не умею.

Августа улыбнулась:

— Тебе не придется ничего устраивать. Я сама обо всем позабочусь. Моя мать дала мне массу полезных уроков на этот счет. Кроме того, и нашим здешним соседям полезно повеселиться. Нам давно пора устроить какой-нибудь прием.

Гарри помрачнел:

— Ты уверена, что это необходимо?

— Ах, милорд, в этих делах я разбираюсь прекрасно, так что поверьте мне! У каждого свои таланты, как известно. Вы согласны? — Она выразительно кивнула в сторону старинной карты, разложенной на столе.

— Ну хорошо. На один бал я согласен. Но не больше! Мне ни к чему утомительная череда приемов и вечеринок. Я это не люблю, Августа, и считаю лишь бессмысленной тратой времени.

— Да, милорд. Вы абсолютно правы.

Несмотря на то что Августа интуитивно предполагала в Гарри натуру загадочную и противоречивую, она никак не ожидала, что ради беседы с ней он вдруг решит отвлечься от своих научных исследований и позовет ее в библиотеку. Это случилось через неделю после разговора о предстоящем бале.

Августа не сразу пришла в себя от изумления, когда горничная сообщила ей, что Гарри желает немедленно видеть ее у себя в библиотеке.

— Он так и сказал: немедленно? — Августа удивленно смотрела на горничную.

— Да, мадам! — Девушка была явно поражена. — Его сиятельство велели передать, что это очень срочно.

— Господи боже! Надеюсь, с Мередит ничего не случилось? — Августа отложила перо и письмо, которое писала Салли.

— О нет, мадам! Ничего такого не случилось. Мисс Мередит всего несколько минут назад забегала к его сиятельству и теперь уже снова занимается в классной. Это я знаю совершенно точно: я только что носила туда чай.

— Ну что ж, хорошо. Нэнси, передайте, пожалуйста, его сиятельству, что я тотчас же спущусь к нему.

— Да, мадам. — Нэнси поклонилась и поспешила вниз.

Сгорая от любопытства и страстно желая узнать причину, побудившую Гарри столь срочно призвать ее в библиотеку, Августа задержалась лишь на минутку, чтобы взглянуть на себя в зеркало. Она была одета в кремовое платье из муслина с нежным зеленоватым рисунком. Низкий вырез был обшит зеленой лентой, как и пышная оборка на юбке.

Поняв по встревоженному лицу горничной, что Грейстоун отнюдь не в лучшем настроении, Августа вытащила из ящика комода кружевную зеленую косынку и прикрыла ею обнаженные плечи. Гарри достаточно ясно и не один раз давал ей понять, что находит ее вкусы в одежде несколько нескромными. Не стоило сегодня еще больше раздражать его чересчур глубоким декольте.

Августа вздохнула и поспешила в библиотеку. Причуды и настроения мужа — вот одна из главных проблем, с которыми сталкивается женщина, выйдя замуж.

Однако следует быть справедливой, напомнила себе Августа. Гарри тоже пришлось кое в чем уступить ей после свадьбы. Например, он, вопреки своим взглядам, позволил Мередит заниматься рисованием и литературой.

Через несколько минут Августа влетела в библиотеку, сияя радостной улыбкой. Горничная оказалась права: Гарри был крайне мрачен и пребывал в весьма опасном настроении.

Августу очень задел его холодный равнодушный взгляд. Ей даже показалось, что в резких чертах лица графа есть, пожалуй, что-то хищное.

— Вы хотели поговорить со мной, милорд?

— Да.

— Если насчет бала, то можете быть совершенно уверены, сэр, что я за всем прослежу. Все приглашения разосланы еще несколько дней назад, и мы уже начали получать ответные письма. Я договорилась с музыкантами, а повара закупают провизию.

— Меня не интересует ваш дурацкий бал, мадам, — сердито буркнул Грейстоун. — Дело в том, что я только что имел довольно интересный разговор с Мередит.

— Да? И в чем же дело, милорд?

— Она сообщила мне, что во время пикника, расписывая достоинства вашего брата, вы упомянули о каком-то стихотворении, которое он вам оставил.

У Августы сразу пересохло во рту, хотя она понятия не имела, куда он клонит.

— Это правда, милорд.

— И это стихотворение, кажется, было посвящено паукам и паутине?

— Милорд, это всего лишь обыкновенный маленький стишок. И я вовсе не собиралась показывать его Мередит, если вы боитесь именно этого. Хотя вряд ли он мог бы испугать ее; я не раз убеждалась, что детям даже нравятся страшные стихи. Честное слово, милорд.

Гарри не обратил ни малейшего внимания на ее поспешные заверения.

— Все это неважно. Стихи у вас?

— Да, разумеется.

— Сейчас же принесите. Я хочу прочесть.

Леденящий холод пронизал сердце Августы.

— Я не понимаю, Грейстоун! С какой стати вы пожелали вдруг прочитать стихи Ричарда? Это совсем не такое уж хорошее стихотворение. Скорее довольно бессмысленное. К тому же там ужасно хромает рифма. Я сохранила его только потому, что брат отдал мне этот листок в ту ночь, когда его ранили, и умолял непременно сберечь. — Слезы обожгли ей глаза. — На этом листке кровь моего брата, Гарри! Я не могла его выбросить.

— Сходи и принеси мне эти стихи, Августа.

Она смущенно помотала головой.

— Зачем? — И вдруг неожиданная догадка пронзила ее. — Неужели это имеет какое-то отношение к вашим подозрениям относительно Ричарда, милорд?

— Ничего не могу тебе сказать, пока сам не прочту стихи. Сейчас же принеси их мне, Августа. Я должен на них взглянуть.

Она неуверенно шагнула к двери.

— Мне совсем не хочется показывать их вам, милорд. Па крайней мере, пока вы не скажете, зачем они вам.

— Они могут дать ответ на давным-давно возникшие вопросы.

— На вопросы, связанные с деятельностью тайных агентов, сэр?

— Возможно, — процедил Гарри сквозь зубы. — Точно сказать не могу, но возможно. Особенно если ваш брат работал на французов.

— Но он не работал на французов!

— Августа, я больше не желаю слушать твои хитроумные заключения относительно гибели Ричарда и тех обстоятельств, что были с нею связаны! До сегодняшнего дня я не имел ничего против тех иллюзий, которые ты питала на сей счет. Напротив, я и сам их поддерживал. Однако стихотворение о пауке и паутине, возможно, изменит все.

Августа обхватила себя руками, как в ознобе. Мысли так и метались у нее в голове.

— Я ни за что не покажу вам это стихотворение, пока вы не пообещаете, милорд, что не станете пользоваться им для доказательства виновности Ричарда!

— Да мне, черт побери, совершенно безразлично, виновен он или нет! У меня есть и более важные вопросы, на которые ответ до сих пор не найден.

— Но в поисках ответа на эти ваши важные вопросы вы заодно можете доказать и вину Ричарда. Верно, милорд?

Гарри вышел из-за стола и тут же оказался возле нее:

— Принеси мне стихотворение, Августа.

— Нет. Не принесу, пока вы не дадите мне слово, что своими расследованиями никак не повредите памяти Ричарда.

— Я могу лишь дать слово, что буду молчать о его деятельности во время войны, какова бы она ни была. Более я обещать ничего не могу, Августа.

— Но этого недостаточно!

— Черт побери, дражайшая супруга! Иного обещания я вам не дам!

— Тогда и я не покажу вам это стихотворение! По крайней мере до тех пор, пока будет существовать хотя бы малейшая угроза репутации Ричарда. Мой брат был человеком смелым и благородным, и теперь я должна защитить его честь, ибо сам он уже не может сделать этого.

— Клянусь всеми чертями ада! Вы немедленно сделаете то, что я вам велел!

— Война закончена, Грейстоун. Ничего хорошего не будет в том, что я покажу вам эти стихи. Они мои, и я намерена сохранить их. Я никогда и никому не покажу их, и уж тем более тому, кто, подобно вам, верит, что Ричард мог совершить предательство!

— Мадам, — убийственно спокойным тоном произнес Гарри, — вы немедленно принесете мне стихи вашего брата. Слышите?

— Ни за что! И если вы решите взять их силой, клянусь, я их сожгу. Я лучше уничтожу их, хотя на этом листке пятна его крови, но не позволю вновь оскорбить его память и честь! — Августа резко повернулась и выбежала из библиотеки.

За дверью она тут же услышала звон разбитого стекла. Грейстоун явно запустил чем-то тяжелым, но хрупким в стену библиотеки.

Глава 12

Потрясенный полной утратой самообладания, Гарри смотрел на осколки хрустального бокала, сверкавшие в красноватых солнечных лучах подобно рубинам, которые с гордостью носила Августа.

Он просто поверить не мог, что позволил ей довести себя до такого состояния.

Да, эта женщина действительно околдовала его! То он буквально сгорал от страсти, то его захлестывала волна горячей благодарности, когда она медленно, но верно завоевывала сердце его маленькой дочери. И уже в следующее мгновение он мог до слез смеяться или огорчаться по поводу ее совершенно непредсказуемых поступков.

А теперь она к тому же довела его до приступа безумной ревности, какой он никогда в жизни не испытывал.

И хуже всего, что он прекрасно понимал: это ревность к мертвому — к Ричарду Баллинджеру. К дерзкому, смелому, безрассудному Ричарду, который, весьма возможно, был предателем. К родному брату Августы, который, даже будучи жив, ни в коем случае не мог бы стать ему соперником в любви к ней! К человеку, который похоронен в усыпальнице нортамберлендских Баллинджеров, к последнему мужчине в этом семействе бесстрашных, занимавшему в сердце Августы такое место, куда ему, ее мужу, доступ закрыт навсегда. Гарри отлично понимал это…

И в безопасном царстве прошлого и воспоминаний Ричард вечно будет для Августы идеалом истинно нортамберлендского Баллинджера, ее замечательным старшим братом, чью честь и репутацию она будет защищать до последнего дыхания.

— Черт бы тебя побрал, нортамберлендский ублюдок! — Гарри устало рухнул в кресло. — Если бы ты остался жив, сукин сын, я вызвал бы тебя на поединок!

И тем самым разорвал бы ту непрочную связь, которая возникла между мною и Августой, заставил бы ее навсегда возненавидеть меня, подумал Гарри с горечью. Он вполне представлял себе, что при подобном противостоянии Августа, разумеется, приняла бы сторону брата и стала бы врагом собственному мужу.

Как она это сделала всего несколько минут назад.

— Ублюдок! — снова выдохнул Гарри, не в силах придумать еще какое-нибудь ругательство, чтобы выразить свое отношение к странному сопернику.

Разве можно бороться с призраком?

Гарри поудобнее устроился в кресле и заставил себя со всех сторон рассмотреть эту нелепую ситуацию.

Следовало признать, что он с самого начала повел себя не правильно. Не нужно было вызывать Августу в библиотеку, да еще так поспешно. И нельзя было заставлять ее немедленно отдать стихотворение брата. Если бы выдержка ему не изменила, он сделал бы все совершенно иначе и гораздо умнее.

Но он совсем потерял голову. Когда Мередит случайно обмолвилась о стихотворении Ричарда Баллинджера, где упоминалось о пауке и паутине, Гарри хотелось лишь одного: поскорее самому прочитать эти стихи.

Гарри считал, что убедил и себя, и Шелдрейка, что оставил в прошлом войну и ее кошмары. Но теперь он вынужден был признать, что забыть человека по кличке Паук так и не смог. Из-за этого негодяя погибло слишком много людей. Слишком многие прекрасные люди, вроде Питера Шелдрейка, рисковали из-за него жизнью. Слишком много было проиграно сражений из-за его предательства.

А предположение, что Паук, по всей вероятности, был англичанином, лишь усиливало ярость и горечь в его душе.

Во время войны Гарри славился умением вести дела с хладнокровием и безупречной логикой. Иначе он бы просто не справился со своими порой весьма мрачными заданиями. Если бы он давал волю чувствам, то в итоге не смог бы действовать. Сомнения и разрушительный страх исказили бы любое принятое им решение и поступок.

Холодная ясная логика — вот единственный путь к спасению в такое страшное время. Однако под маской ледяного спокойствия в нем кипели страсти, его терзали разочарования, и для Гарри все зло мира тогда сосредоточилось в образе его главного врага по кличке Паук.

В первые же месяцы после Ватерлоо здравый смысл и желание устроить свою жизнь заставили отступить в его душе нестерпимую жажду мести. Осознав, что никаких ответов на мучившие его вопросы он скорее всего никогда не получит, Гарри принял это как неизбежность. В хаосе войны многие дела и факты казались похороненными навсегда. Он так и сказал Августе тогда, во время пикника на берегу ручья. И разоблачение Паука казалось ему одним из таких проигранных дел.

Теперь, из-за случайного замечания дочери, словно из-под земли возник новый ключик к разгадке этой зловещей тайны. Стихотворение Ричарда Баллинджера о пауках и паутине может означать все или ничего. Но так или иначе, Гарри необходимо увидеть его. И он не успокоится, пока не прочтет его сам!

Действовать следовало гораздо осторожнее, упрекнул он себя. Эта нелепая ситуация целиком на его совести. Он, черт побери, проявил чрезмерное нетерпение! Впрочем, он был абсолютно уверен, что Августа немедленно подчинится и покажет ему стихи. Он не подумал, кому в данной ситуации она предпочтет сохранить верность.

Итак, что же ему делать?

Если он отправится наверх и силой заставит Августу передать ему стихотворение, то наверняка уничтожит в ее сердце всякое чувство к себе. Мало того, она, возможно, никогда его не простит.

И все же сознавать, что верность памяти брата у Августы сильнее супружеского долга, было для Гарри мучительным испытанием.

Он с силой стукнул кулаком по подлокотнику кресла и вскочил. По пути из Лондона в Грейстоун он уже, кажется, сказал Августе, что никакой любви для него не существует, а от жены он требует в первую очередь верности. И она согласилась быть ему верной женой и безоговорочно выполнять супружеские обязанности.

Ну так пусть держит свои обещания!

Гарри принял решение. Августа достаточно долго испытывала его терпение. Теперь настала его очередь.

Неслышными шагами он быстро прошел по восточному ковру библиотеки к двери и неторопливо поднялся по застланной красным ковром лестнице на второй этаж.

Не постучавшись, он открыл дверь в спальню жены и сразу вошел.

Августа сидела за столом; перед ней был ее маленький позолоченный письменный прибор. Она без конца всхлипывала в крошечный кружевной платочек. Когда дверь в ее комнату распахнулась, она вздрогнула и вскинула глаза. Они сверкнули страхом и гневом. На ресницах еще блестели слезы.

Ну до чего же чувствительны эти нортамберлендские Баллинджеры, вздохнул Гарри.

— Что вы здесь делаете, Грейстоун? Если вы явились, чтобы силой отнять у меня стихотворение Ричарда, то можете даже не надеяться. Я надежно спрятала его.

— Уверяю вас, мадам, вряд ли вы способны придумать такой тайник, который я не смог бы обнаружить. — Гарри аккуратно прикрыл за собой дверь и остановился перед женой, чуть расставив ноги, точно собирался с нею драться.

— Вы угрожаете, мне, милорд?

— Вовсе нет. — Она выглядела такой несчастной, такой трепетной, такой гордой и такой обиженной, что у Гарри защемило сердце. — Разве я могу угрожать вам, любовь моя?

— Не смейте так называть меня! — Гневно выкрикнула она. — Вы же не верите в любовь!

Гарри тяжело вздохнул и прошел через спальню к туалетному столику Августы. Постоял там, задумчиво созерцая беспорядочно расставленные хрустальные флаконы, расчески, щетки с серебряными ручками и прочие очаровательно легкомысленные, очаровательно женственные предметы, и в голове у него мелькнула мысль, что ему необычайно приятно заходить сюда без стука, а еще лучше — через другую дверь, ведущую в его спальню, когда можно застать Августу врасплох, перед зеркалом. Ему нравилось смотреть на нее, одетую в соблазнительную ночную сорочку и с совершенно бессмысленным крохотным кружевным чепчиком на каштановых кудрях, когда она вспыхивала от смущения.

И вот теперь она считает его не своим возлюбленным, а своим врагом.

Гарри повернулся к Августе, которая с огромным беспокойством наблюдала за ним.

— Я полагаю, сейчас не время обсуждать ваши воззрения на любовь, мадам.

— Вот как, милорд? Что же в таком случае мы будем обсуждать?

— Вполне подойдет тема «Ваши воззрения по поводу супружеского долга», мадам.

Она растерянно заморгала; в глазах ее появилось еще более беспокойное выражение.

— О чем вы, Грейстоун?

— Вы дали мне обет верности в день нашей свадьбы, Августа. Или вы уже успели забыть об этом?

— Нет, милорд, но…

— И в нашу первую ночь здесь, в этой самой спальне, вы, стоя у окна, снова поклялись в том, что станете выполнять свой супружеский долг.

— Гарри, это нечестно!

— Что нечестно? Напоминать вам о ваших же клятвах? Должен сознаться, я не подозревал, что в этом возникнет необходимость. Я был уверен, что вы с честью выполните свои обещания.

— Но это же совсем другое! — возмутилась она. — Это касается моего брата. Неужели вы не можете понять?!

Гарри сочувственно покивал:

— Я понимаю, вы разрываетесь между верностью памяти брата и верностью своему супругу. Да, положение весьма щекотливое, и мне невыразимо жаль, что именно я послужил причиной ваших мучений. Жизнь редко бывает проста, и в такой переломный момент сдержать себя нелегко.

— Черт возьми, Гарри, о чем вы?! — Она в гневе сжала кулаки и глянула на него сверкающими глазами.

— Я догадываюсь, какие чувства вы испытываете сейчас. И у вас есть на это полное право. Со своей стороны я приношу извинения за свои необдуманные требования и за ту грубую поспешность, с которой велел вам немедленно принести мне стихи Ричарда. Могу в свое оправдание сказать лишь одно: их содержание мне представляется исключительно важным.

— И мне тоже! — возмутилась она.

— Я вижу. И мне кажется, вы уже приняли определенное решение, ясно дав мне понять, что защита памяти брата значительно важнее для вас, чем супружеский долг. В первую очередь ваша верность отдана ему, последнему в роду нортамберлендских Баллинджеров. А ваш законный супруг может рассчитывать лишь на то, что останется.

— Боже мой, Грейстоун, как вы жестоки! — Августа вскочила, терзая платочек, отвернулась и принялась вытирать заплаканные глаза.

— Из-за вполне обоснованного требования подчиниться своему супругу? Из-за требования сохранить ему верность? Из-за того, что не желаю ограничиваться крохами вашей верности?

— Вы способны думать только о долге и верности, Грейстоун?

— Не только. Однако в настоящий момент именно это представляется мне самым важным.

— А как насчет вашего долга и вашей супружеской верности?

— Я же дал вам слово ни с кем не обсуждать действия вашего брата во время войны, какими бы они ни оказались. Большего я пообещать не могу, Августа.

— Но если в этих стихах есть нечто, указывающее на то… что мой брат был шпионом, то вы, по всей вероятности, шпионом его и сочтете?

— Это уже неважно, Августа. Он мертв. Мертвых не судят. Он теперь недоступен ни закону, ни моей личной мести.

— Но его честь и репутация живы.

— Признайтесь, Августа: вы боитесь, что в стихах может быть скрыто нечто компрометирующее? Вы боитесь, что ваш брат, которого вы вознесли на пьедестал, рухнет с него в бесчестье?

— Но отчего вдруг, эти стихи понадобились вам сейчас, когда война давно окончена? — Она посмотрела ему прямо в глаза, пытаясь хоть что-нибудь в них прочесть.

Гарри не отвел взгляда.

— В последние три-четыре военных года мой путь не раз пересекался с таинственным мерзавцем по кличке Паук, который работал на французов не хуже, чем я во славу Британской Короны. Мы пришли к выводу, что он англичанин — как из-за безупречной точности добываемых им сведений, так и из-за его манеры действовать. Паук виновен в гибели многих достойных людей, и, если он все еще жив, я заставлю его заплатить за предательство.

— Вы хотите отомстить ему?

— Да.

— И ради мести не пожалеете даже нашего брака?

Гарри так и застыл.

— Я не вижу, почему из-за этого должен страдать наш брак? Или может быть, вы этого хотите?

— Ну разумеется, милорд! — Она снова пришла в ярость. — Как же иначе можно трактовать мои поступки! И с вашей стороны чрезвычайно разумно обвинить меня во всех дурных чувствах, которые вы пробудили своей жестокостью!

Гарри рассердился:

— А вы разве не жестоки по отношению ко мне? Как вы думаете, мне приятно узнать, что вы предпочитаете защищать честь покойного брата, а не хранить верность живому мужу?

— Я вижу, меж нами разверзлась пропасть, милорд. — Она гордо вскинула голову. — У нас уже никогда не будет того, что было прежде!

— Но над этой пропастью пока существует мостик, мадам. И вы вольны вечно оставаться на стороне храбрых и безрассудных нортамберлендских Баллинджеров или же перейти на мою сторону, где перед вами открывается будущее. Предоставляю вам самостоятельно принять это решение. И будьте уверены, насильно стихотворение вашего брата я отнимать у вас никогда не стану.

Не дожидаясь ответа, Гарри повернулся и вышел из спальни.

В последующие два дня в доме воцарилось вежливое и поистине ледяное спокойствие. Мрачная атмосфера была для Гарри особенно заметна, потому что ничего общего не имела с радостным оживлением, наполнявшим дом прежде.

Все приуныли. Гарри только теперь понял, как сильно изменился старый дом после прибытия туда новой хозяйки.

Слуги, безусловно пунктуальные и отлично вышколенные, с появлением в доме Августы стали исполнять свои обязанности с невиданной радостью и готовностью, и Гарри невольно вспоминал слова Шелдрейка о том, как ласково Августа всегда обращается с прислугой.

Мередит, эта маленькая ученица, этот образец серьезности и послушания, вдруг начала рисовать картинки и посещать пикники. Ее простенькие муслиновые платья в последнее время точно сами собой расцвели оборками и лентами. И она с огромным воодушевлением обсуждала характеры и поступки героев тех книг, которые читала ей Августа.

Даже Кларисса, всегда такая скучная и суровая, эта безупречно воспитанная дама, посвятившая себя без остатка обязанностям гувернантки Мередит, совершенно переменилась. Гарри не слишком хорошо представлял себе, что именно могло произойти в его доме за эти несколько недель, однако сомнений не оставалось: Кларисса, безусловно, оттаяла и теперь значительно теплее относилась к Августе. Не только теплее — она страстно стремилась к беседам с ней! Это была уже чуть ли не влюбленность!

Кроме того, в последнее время Кларисса довольно часто под различными предлогами уклонялась от совместных семейных развлечений, прогулок или бесед в гостиной после обеда и спешила наверх, в свою комнату. Гарри подозревал, что она увлеченно работает над каким-то научным исследованием, но спрашивать не решался. Кларисса всегда была очень замкнутой и никого не допускала в свой внутренний мир. И он всегда уважал ее чувства. В конце концов, замкнутость — фамильная черта Флемингов.

Гарри был совершенно уверен, что ни одного объекта, достойного нежных чувств, в окружении Клариссы и уж тем более в тесном мирке классной комнаты нет, однако ее непривычно блестящие глаза заставляли задуматься. И он решил, что эта перемена, как и все прочие, тоже связана с появлением Августы.

И вот через какие-то два дня после их ссоры и взаимных обвинений в доме снова воцарились холод и благонравие. Все были исключительно вежливы. Но Гарри было совершенно ясно: обитатели Грейстоуна дружно винят за эту леденящую атмосферу именно его.

Осуждение домочадцев безумно раздражало его. Он как раз размышлял над этим, поднимаясь по лестнице в классную комнату. Со времени их ссоры пошел уже третий день. Он чувствовал, что в их молчаливой битве с Августой обитатели дома стоят на ее стороне, хотя им следовало бы принять сторону своего хозяина.

Да, хозяином здесь, в Грейстоуне, является он! И благополучие всех, кто проживает в его владениях, зависит именно от него! И есть надежда, что, по крайней мере, слуги и Кларисса не могут не понимать этого.

Возможно, это понимает и Августа.

Однако он не заблуждался на тот счет, что Августа способна отдать свою верность только тому, кому отдала любовь. И сердце ее верно памяти о прошлом.

Гарри провел две последние ночи в одиночестве, мрачно созерцая закрытую дверь спальни Августы. Он считал, что жена первой должна открыть эту дверь, и был убежден, что рано или поздно она войдет к нему сама. Но теперь, предчувствуя третью одинокую ночь, он начал сомневаться в собственной правоте.

Гарри не заметил, как поднялся на самый верхний этаж дома. Пришлось вернуться. Он подошел к двери классной комнаты и осторожно отворил ее. Кларисса, увидев его, напряженно выпрямилась:

— Добрый день, милорд. Я не думала, что вы сегодня зайдете к нам.

Гарри, услышав в ее голосе явную неприязнь, решил не обращать на это внимания. Он уже понял, что в последнее время никто в доме не проявляет особой радости при его появлении.

— У меня выдалась свободная минута, и мне захотелось посмотреть, каковы успехи Мередит в рисовании.

— Ах вот как! Мередит сегодня рисует с самого утра. Ее сиятельство вскоре должны, как обычно, зайти и проверить, что у нее получилось.

Мередит подняла голову, оторвавшись от своей акварели. Глаза ее на мгновение радостно вспыхнули, и она снова принялась за дело.

— Здравствуй, папа.

— Продолжай, Мередит. Я хотел только немножко посмотреть.

— Хорошо, папа.

Гарри смотрел, как она выбирает новую краску. Тщательно промыв кисточку, Мередит провела по чистому белому листу жирную черную полосу.

И Гарри удивился: впервые его дочь выбрала такие мрачные тона. Ее рисунки, которые теперь постоянно вывешивались в картинной галерее, почти всегда радовали яркими красками, излучали энергию и солнечный свет.

— Это что же, Грейстоун ночью, Мередит? — Гарри наклонился, внимательно вглядываясь в рисунок.

— Да, папа.

— Понятно. Довольно темные краски, не правда ли?

— Да, папа. Августа говорит, что я должна изображать все в соответствии со своим настроением.

— А у тебя в такой солнечный денек есть настроение рисовать мрачными красками?

— Да, папа.

Гарри прикусил язык. Даже Мередит, оказывается, невольно вовлечена в их молчаливую войну, так повлиявшую на общую атмосферу в доме! И во всем виновата Августа!

— А может, нам воспользоваться такой прекрасной погодой? Я, пожалуй, велю оседлать твою лошадку, и мы съездим к ручью. Как тебе мой план?

Мередит бросила на него неуверенный взгляд:

— А Августа с нами поедет?

— Мы можем ее спросить, — сказал Гарри, однако сердце у него екнуло. Он не сомневался, каков будет ответ Августы. Она, разумеется, вежливо откажется. Она умудрялась постоянно избегать его и встречалась с ним только за обеденным столом. — Впрочем, возможно, у нее другие планы, Мередит.

— Как ни странно, — раздался от дверей спокойный голос Августы, — никаких других планов у меня нет. И я тоже с удовольствием прокатилась бы к ручью.

Мередит просияла:

— Ой, как здорово! Я сбегаю и надену свою новую амазонку! — Она быстро взглянула на Клариссу. — Вы меня отпустите, тетя Кларисса?

Кларисса утвердительно кивнула с поистине королевским величием:

— Ну разумеется, Мередит.

Гарри медленно повернулся и посмотрел Августе прямо в глаза. Она вежливо поклонилась ему:

— Простите, милорд, но мне тоже нужно переодеться. Мы с Мередит вскоре присоединимся к вам.

Господи, что у нее еще на уме? Гарри смотрел вслед исчезнувшим Августе и Мередит. Впрочем, лучше, наверное, не спрашивать.

— Я надеюсь, вам будет приятно прогуляться в обществе ее сиятельства и мисс Мередит, сэр, — явно на что-то намекая, сказала Кларисса.

— Благодарю вас, Кларисса. Уверен, так оно и будет.

Главное выяснить, что затевает Августа! И Гарри быстро вышел из классной.

Но прошло полчаса, а Гарри все еще не получил ответа на свой вопрос. Зато настроение Мередит переменилось как по волшебству. Она по-детски веселилась от души и выглядела совершенно очаровательно в новой амазонке — точной копии платья Августы и с такой же небольшой изящной шляпкой, украшенной пером и лихо сидевшей на ее светлых блестящих кудрях.

Гарри посмотрел вслед дочери, умчавшееся вперед на своем сером в яблоках пони, потом неуверенно взглянул на Августу.

— Я очень рад, что вы смогли поехать сегодня с нами, мадам. — Он решил наконец нарушить это упорное молчание.

Августа, сидевшая в дамском седле, изящно держала поводья затянутой в перчатку рукой.

— Я подумала, что вашей дочери полезно немного подышать воздухом. В доме в последнее время как-то удивительно душно, вы не находите?

Гарри поднял бровь:

— Да, пожалуй.

Августа прикусила губу и быстро взглянула на него. В глазах ее читался вопрос.

— Милорд, вы прекрасно понимаете, почему я согласилась сегодня на прогулку!

— Нет, мадам, вы ошибаетесь: я ничего не понимаю. Мне очень приятно, что вы решили отправиться вместе с нами, однако не буду притворяться: я совершенно не представляю, почему вы так поступили.

Она вздохнула:

— Я решила отдать вам стихи Ричарда.

Облегчение жаркой волной омыло душу Гарри. Он едва удержался, чтобы не выхватить Августу из седла и не усадить к себе на колени. Нет, в последнее время он чрезмерно поддается чувственным порывам! Следует обратить внимание на эту опасную тенденцию.

— Благодарю вас, Августа. Могу я спросить, почему вы вдруг переменили свое решение? — Он мучительно ждал ответа.

— Я очень много об этом думала и поняла, что выбор у меня весьма невелик. Как вы много раз замечали, мой долг — подчиняться своему супругу.

— Понятно. — Гарри долго молчал; пыл его почти угас. — Мне очень жаль, если вами руководит лишь супружеский долг, мадам.

— А что же еще, по-вашему, должно руководить мною? — нахмурилась Августа.

— Возможно, доверие?

Она вежливо поклонилась:

— Да, именно. Я пришла к заключению, что вы сдержите свое слово. Вы пообещали не открывать всем тайну моего брата, и я вам верю.

Гарри, не привыкший, чтобы его слова подвергались даже малейшему сомнению, не сумел скрыть своего раздражения:

— Так вам потребовалось почти три дня, чтобы прийти к заключению, что моему честному слову можно верить, мадам?

— Нет, Гарри, — вздохнула она. — Я с самого начала поверила вам. И по правде говоря, дело вовсе не в этом. Вы достойный и честный человек. Это все знают, но…

— Но в чем же тогда дело? — довольно грубо прервал он ее. Августа смотрела прямо перед собой…

— Я боялась, милорд.

— Господи, чего же вы боялись? Того, что могли узнать о своем брате? — Он с огромным трудом заставил себя говорить тихо, боясь, что их услышит Мередит.

— Не совсем. Я ни секунды не сомневалась в невиновности Ричарда. Однако я не была уверена в том, что вы подумаете обо мне самой, прочитав его стихотворение и, возможно, придя к выводу о том, что Ричард виновен в предательстве.

Гарри изумленно уставился на нее:

— Черт возьми, Августа! И вы решили, что я стану хуже относиться к вам, если узнаю о неблаговидном поведении вашего брата?

— Я ведь тоже из нортамберлендских Баллинджеров, милорд! — Голос ее зазвенел. — Если вы считаете, что кто-то из нашей семьи способен на предательство, то с тем же успехом можете подвергнуть сомнению и репутацию остальных ее членов.

— То есть начать сомневаться в вашей честности? — Он был поистине потрясен.

— Я прекрасно понимаю, что вы уже составили мнение обо мне как особе легкомысленной и склонной к проказам. — Августа гордо выпрямилась в седле. — Но я бы не хотела, чтобы вы подвергали сомнению мою честь. Мы с вами связаны на всю жизнь, милорд. Перед нами лежит очень долгий и трудный путь, тем более трудный, если вы сочтете, что нортамберлендским Баллинджерам не хватает представлений о чести.

— Черт побери, мадам! Вам не хватает не представлений о чести, а ума! — Гарри резко остановил коня и одним рывком пересадил Августу к себе на колени.

— Гарри!

— Неужели все нортамберлендские Баллинджеры отличались такой исключительной глупостью? Мне остается лишь надеяться, что это качество не передается по наследству.

Он прижал ее к себе, как ребенка, и крепко поцеловал в губы. Тяжелая юбка ее амазонки, свесившись почти до земли, мешала жеребцу перебирать ногами. Конь затанцевал, и Гарри натянул поводья, не отрываясь от губ Августы.

— Гарри, а моя лошадь? — Августа попыталась вырваться из его объятий. Зеленая шляпка с пером чуть не слетела с ее головы. — Она же убежит и заблудится!

— Папа, папа, что ты делаешь с Августой? — Голосок Мередит дрожал от волнения. Она изо всех сил спешила к ним.

— Целую твою мать, Мередит. Позаботься о ее лошадке, пожалуйста. Не то она убежит и заблудится.

— Целуешь Августу? — Глаза Мередит изумленно расширились. — Ой, я поняла! Не беспокойся, папочка! Лошадь я сейчас поймаю!

Впрочем, Гарри и не думал беспокоиться: кобыла Августы всего лишь устремилась к островку особенно высокой зеленой травы. А Гарри сейчас мечтал лишь об одном: поскорее добраться с Августой до спальни. Их война тянулась всего лишь три дня и две ночи, однако эти три дня и две ночи, определенно, были слишком долгими!

— Гарри, послушай же! Ты должен немедленно отпустить меня! Что подумает Мередит? — Августа сердито сверкнула глазами, по-прежнему лежа у него на руках.

— С каких это пор, мадам, вы стали такой поборницей приличий?

— Я только о них и думаю с тех пор, как у меня появилась дочь, — пробормотала Августа. Гарри весело рассмеялся.

Вечером Гарри вошел в спальню Августы и обнаружил, что она сидит у своего туалетного столика. Горничная только что закончила причесывать ее перед сном.

— Ну все, Бетси, — сказала Августа, встретив в зеркале взгляд Гарри.

— Хорошо, мэм. Спокойной ночи, сэр. — На лице у Бетси было написано полное понимание. Она с довольным видом поклонилась и удалилась прочь.

Августа встала с неуверенной улыбкой на устах. Ее пеньюар распахнулся, и Гарри заметил, что ночная сорочка на ней из тончайшего муслина. Ее нежные груди просвечивали сквозь легкую тканы. Он позволил себе чуть опустить глаза и увидел темный треугольник, венчавший бедра. Желание обожгло его.

— Я полагаю, милорд, вы зашли, чтобы взять стихотворение Ричарда? — спросила Августа.

Гарри покачал головой и улыбнулся:

— Ах, мадам, стихи подождут. Я пришел, чтобы взять вас!

Глава 13

Августа, все еще разгоряченная ласками Гарри, встала, зажгла свечу и подошла к туалетному столику. Гарри у нее за спиной чуть шевельнулся.

— Что ты делаешь?

— Достаю стихотворение Ричарда. — Она открыла небольшую шкатулку, в которой хранила свое рубиновое ожерелье, и извлекла оттуда сложенный листок бумаги, бережно хранимый эти два года.

— Стихи могут подождать до утра. — Гарри, приподнявшись в постели, следил за ней прищуренными глазами.

— Нет. Лучше покончим с этим сейчас. — Она подала ему листок. — Вот, прочти.

Гарри взял бумагу и нахмурил темные брови:

— Вряд ли я смогу сказать что-нибудь сразу. Тут потребуются некоторые усилия.

— Но это же просто плохие стишки, Гарри! И уж конечно никакая не государственная тайна. Обыкновенная чепуха. Он умирал, когда попросил меня сохранить их. Возможно, ему мерещилось что-то страшное или его мучили ужасные предчувствия.

Гарри быстро взглянул на нее. Августа тут же умолкла, вздохнула и присела на краешек кровати, глядя на коричневые пятна засохшей крови. Строки она помнила наизусть.

ПАУТИНА

Смотри, как дерзкие юнцы над паутиною сверкающей играют,

Смотри, как воздух разрезают серебряные сабли их.

Встречаются они втроем за чаем, однако ж снова возвратятся, чтобы Хозяину обедом послужить.

Средь нитей шелковистых трапеза ему готова, и пьет он кровь сих юношей беспечных.

Он выжидает часа своего, который наступает в три и в девять, когда слабеет свет.

И вот уж многих нет, и те, кто выжил, тоже исчезают.

Паук играет в карты, зная, что за ним победа.

Считай, что двадцать — это три, а три — один, и тусклый свет блеснет тебе в тумане.

Августа напряженно ждала, пока Гарри прочтет стихи. Она не говорила ни слова. Закончив читать, он снова посмотрел на нее, теперь уже довольно холодно и очень внимательно:

— Ты кому-нибудь показывала их после смерти брага, Августа?

— Да, — кивнула она. — Через несколько дней после убийства к дяде Томасу явился какой-то человек; они поговорили, и этот человек попросил показать ему вещи убитого. Дядя Томас велел мне показать все, в том числе и этот листок.

— И что сказал этот человек?

Августа пожала плечом:

— Сказал, что все это полнейшая чепуха. Стихи его вообще не заинтересовали. Он обратил внимание только на документы, которые обнаружили у Ричарда. А потом начал намекать, что Ричард шпионил в пользу французов, и они с дядей Томасом решили, что дело следует замять.

— А ты не помнишь, как звали того человека?

— Кроли, кажется.

Гарри от отвращения даже зажмурился:

— Кроли? Ну конечно! Жалкий безмозглый шут! Ничего удивительного, что на этом расследование и закончилось.

— Почему ты так говоришь?

— Кроли был полным дураком.

— Был? — Августа так и застыла.

— Он умер год назад. Он был не только глуп, но и придерживался весьма старомодных представлений о нравственности военной разведки. Он полагал, что сбор секретных сведений — занятие в высшей степени непристойное и совершенно не подходит для истинного джентльмена. В результате он был чудовищно несведущ во всех вопросах и неспособен отличить зашифрованное письмо от обычного, даже если это буквально бросалось в глаза. Да черт с ним!

Августа поставила свечу на столик и уселась, уткнувшись подбородком в колени.

— Ты думаешь, это стихотворение зашифровано?

— Очень похоже. Утром я посмотрю более внимательно. — Гарри бережно свернул листок.

Августа никак не могла успокоиться:

— Но даже если это и зашифрованное послание, то, вероятно, Ричард вез его английскому агенту, а не французскому?

— Для тебя, Августа, главное понять, что уже неважно, на кого работал Ричард. По крайней мере, мне совершенно безразлично, чем занимался твой брат два года назад. И уж я-то никогда не стал бы судить тебя за его проступки. Ты веришь мне?

Она кивнула, не сводя с него глаз, и медленно проговорила:

— Да, я тебе верю. — Она с огромным облегчением почувствовала, что Гарри сказал чистую правду. И никогда не будет считать свою жену ответственной за поступки других членов ее семьи.

— Ты совсем замерзла! Иди сюда, под одеяло. — Гарри загасил свечу и обнял Августу.

Очнувшись после недолгого сна, она поняла, что Гарри не спит, по-прежнему нежно прижимая ее к себе. Она и сама долго не могла уснуть. В голове неотступно звучал один и тот же вопрос: правильно ли она сделала, отдав Гарри стихотворение?

Она снова задремала, но незадолго до рассвета вдруг вздрогнула и стряхнула с себя остатки своего странного полусна. Даже не поворачивая головы и не открывая глаз, она поняла, что Гарри незаметно выбрался из постели.

Потом она услышала шорох бумаги: Гарри развернул листок, со стихами, лежавший на столике рядом. Потом осторожно отворилась и снова закрылась дверь в его комнату.

Августа заставила себя проваляться в постели, пока не забрезжил рассвет, потом тоже встала, чтобы встретить новый долгий день.

Выглянув в окно, она увидела, что бледное небо затянуто свинцовой дымкой, предвещавшей дождь.

Гарри ненадолго появился в столовой, как следует позавтракал, съев изрядное количество мяса и яичницы, а потом снова исчез в библиотеке. Полностью поглощенный собственными мыслями, он едва перекинулся двумя-тремя фразами с Августой и Мередит. С утра весь дом ходил на цыпочках: здесь, безусловно, не впервые видели графа в подобном настроении.

— Папа всегда такой, когда работает над своими рукописями, — объяснила Августе Мередит. Ее ясные серые глаза с искренним беспокойством заглядывали мачехе в лицо. — Вы не должны думать, что он на вас все еще сердится!

— Понимаю, — Августа невольно улыбнулась. — И непременно это учту.

— А правда, гости уже через три дня приедут? — В чуть печальных глазах Мередит светилось затаенное и совершенно детское предвкушение праздника.

— Правда. И мисс Эпли к полудню должна уже закончить последнее из ваших новых платьев, Мередит. Напомните тете Клариссе, что сегодня следует пораньше разделаться с уроками. У нас сегодня примерка.

— Обязательно, Августа! — Мередит вскочила и побежала в классную комнату.

Оставшись за столом одна, Августа молча допила кофе. Просмотрела полученную утром почту. Прочла одну из лондонских газет.

После завтрака, она посоветовалась с дворецким и экономкой, стоит ли нанимать дополнительную прислугу на время предстоящего праздника.

Все утро дверь в библиотеку была плотно закрыта. Августа просто глаз не могла от нее отвести, проходя мимо. Затянувшееся молчание внутри убежища, где скрылся ее муж, становилось невыносимым. Она не могла не думать о том, к каким выводам мог прийти Грейстоун, читая предсмертные стихи Ричарда.

Когда сил для ожидания совсем не осталось, Августа велела оседлать и привести ее лошадь. Потом сходила наверх и переоделась в амазонку. Дворецкий встретил ее встревоженным взглядом:

— Похоже, мадам, сегодня днем дождь собирается.

— Возможно. — Августа рассеянно улыбнулась. — Не беспокойтесь обо мне, Стриплз. Дождика я не боюсь.

— Вы уверены, мадам, что вас не надо сопровождать? — Каждая черточка унылой вытянутой физиономии Стриплза выражала озабоченность. — Я знаю, что его сиятельство предпочел бы, чтобы вы взяли с собой грума.

— Нет, мне никто не нужен. Ты не в городе, Стриплз. Это в Лондоне нужно беспокоиться, если дама отправилась одна на прогулку. Если меня кто-нибудь спросит, можете сказать, что я скоро вернусь.

Стриплз кивнул, однако напряженное неодобрительное выражение не исчезло с его лица.

— Как угодно, мадам.

Августа вздохнула, спустилась с крыльца и вскочила в седло. Здесь, в Грейстоуне, так трудно угодить даже дворецкому, думала она.

Она покаталась около часа, любуясь бескрайним предгрозовым небом и чувствуя, что настроение у нее начинает постепенно улучшаться. Невозможно пребывать в меланхолии, когда надвигается буря, решила Августа и с удовольствием подставила лицо порывам резкого ветра. Тут же упали и первые капли дождя, мгновенно освежившие ее и словно вдохнувшие в нее новые силы. Впервые за этот невыносимо долгий и утомительный день она почувствовала себя бодрой.

Впрочем, несмотря на все явные признаки надвигавшейся грозы, первый раскат грома все же застал ее врасплох. Она поняла, что не успеет домой до начала ливня, и, заметив неподалеку полуразрушенный домик, поспешила туда. Домик явно пустовал.

Августа привязала свою кобылу в небольшом сарайчике и вошла в единственную совершенно пустую комнату. Не закрывая двери, она смотрела, как дождь хлещет по земле и листьям деревьев.

Минут через двадцать она сквозь струи дождя увидела всадника. Грохот копыт жеребца сливался с грохотом грома. Как раз когда в небесах вспыхнула молния, мощный конь резко остановился перед дверью сарая.

Из седла на нее сердито смотрел Гарри. Плотно застегнутое пальто совершенно промокло и плотно облепило на ветру его тело. Вода ручьями стекала с касторовой шляпы.

— Какого черта ты делаешь здесь в такую грозу, Августа? — Жеребец заплясал при очередной вспышке молнии. Гарри погладил встревоженное животное затянутой в перчатку рукой. — Боже мой, ты же взрослая женщина, а разума у тебя меньше, чем у девчонки-школьницы! Где твоя лошадь?

— В сарае за домом.

— Сейчас привяжу коня и приду к тебе. Да закройте же дверь, мадам! Вы насквозь промокнете!

— Хорошо, Гарри.

Тихий ответ Августы утонул в шуме ливня.

Через несколько минут дверь распахнулась и в комнату влетел Гарри. Вода стекала с него на земляной пол. Он принес дрова и пучок лучины для растопки. Все это он, видимо, нашел в сарае. Он захлопнул за собой дверь, бросил дрова в камин и принялся стаскивать с себя мокрые пальто и шляпу.

— Полагаю, у тебя найдутся объяснения своему нелепому поступку?

Августа пожала плечами и, словно защищаясь, обхватила себя руками — она вдруг заметила, что с появлением Гарри домик кажется значительно меньше.

— Мне просто захотелось покататься.

— В такую погоду? — Гарри расстегнул и снял перчатки, стряхивая воду со своих отлично начищенных сапог. — И почему ты не взяла с собой грума?

— Мне казалось, что грум мне совсем не нужен. А как вы нашли меня, милорд?

— У Стриплза хватило ума заметить, в каком направлении вы удалились, мадам. Так что нетрудно было вас выследить. Кроме того, кое-кто из людей видел, как вы проезжали мимо, а потом один из крестьян вспомнил об этом домишке и предположил, что вы укрылись от дождя именно здесь. Это единственное пустующее жилище в округе.

— Вашей логикой можно только восхищаться, милорд! И вы сами убедились, что я все время была в полнейшей безопасности.

— Дело совсем не в этом, мадам. Дело в утрате или полном отсутствии у вас здравого смысла. Ну как вам пришло в голову отправиться верхом в такую погоду? — Гарри опустился на одно колено у очага, быстро и умело раздул пламя. — Если вы не думаете о себе, то что скажете о моей дочери?..

Это замечание удивило Августу. Маленький пузырек счастья поднимался из глубины ее души…

— А что, Мередит беспокоилась обо мне?

— Мередит понятия не имеет, что вы уехали кататься, мадам. Она по-прежнему занимается в классной.

— Ах вот как! — Пузырек счастья тут же лопнул.

— Я всего лишь хотел сказать, что вы своим поведением подаете моей дочери дурной пример.

— Но если она даже не знает, что меня нет дома, Гарри, о чем же беспокоиться?

— Это чистая случайность, что она не заметила вашего отсутствия и что вы уехали из дому в полном одиночестве.

— Да, разумеется. — Августа снова почувствовала полное нежелание мириться с его упреками. — И вы совершенно правы. Я подаю отвратительный пример, милорд. Но скорее всего подам еще немало отвратительных примеров в ближайшем будущем. Ведь я всего лишь из нортамберлендских Баллинджеров, а не из гемпширских.

Гарри вскочил так резко и поспешно, что Августа испуганно отступила.

— Черт бы тебя побрал, Августа! Прекрати это немедленно! И нечего прикрываться репутацией Баллинджеров для оправдания собственного безобразного поведения. Понятно?

Она похолодела. Гарри и в самом деле был страшно рассержен, и явно не потому, что она уехала кататься, несмотря на надвигавшуюся грозу.

— Да, милорд. Я прекрасно поняла все, что вы сказали.

Он резким жестом пригладил свои влажные волосы:

— И перестань, наконец, смотреть на меня так, словно ты последняя из рода Баллинджеров и стоишь на крепостном валу своего замка, готовясь отразить нападение врага! Я не враг тебе, Августа.

— Да? А говорите так, словно объявили мне войну. Неужели вы всю нашу совместную жизнь без конца будете читать мне нотации, Грейстоун? Ужасно грустная перспектива! Вам так не кажется?

Он смотрел на разгоравшийся в камине огонь.

— У меня есть слабая надежда, что постепенно вы научитесь как-то сдерживать свои внезапные порывы, мадам.

— Звучит обнадеживающе. Мне искренне жаль, что вы были вынуждены сегодня отправиться за мною, милорд.

— Мне тоже.

Августа задумчиво глядела на его могучие плечи:

— Знаешь, Гарри, лучше честно скажи мне все сразу! Я понимаю, что ты расстроен не только из-за моей прогулки. Что ты узнал из стихотворения Ричарда?

Он повернулся и мрачно, исподлобья взглянул на нее:

— Мы с тобой договорились: ты ни в коей мере не отвечаешь за деятельность своего брата во время войны, не так ли?

Холод пронизал ее душу.

Нет, Ричард! Ты никогда не был шпионом! И мне безразлично, что они все говорят!

Августа заставила себя небрежно повести плечиком.

— Как вам будет угодно, милорд. Так что там, в стихах?

— Это послание подтверждает, что человек по прозвищу Паук был членом клуба «Сабля».

— По-моему, я никогда даже не слышала о таком клубе.

— Ничего удивительного. Это был маленький клуб, в основном для военных. И расположен он был отнюдь не на Сент-джеимс-стрит, да и просуществовал недолго… — Гарри помолчал. — По-моему, там случился пожар. Года два назад, если не ошибаюсь. Здание было уничтожено огнем, а сам клуб, кажется, распался.

— Я не помню, чтобы Ричард рассказывал об этом клубе.

— Он, возможно, не был его членом. Но каким-то образом узнал о Пауке. К сожалению, твой брат никак не обозначил этого мерзавца. Лишь указал на то, что он входил в клуб «Сабля».

Августа задумалась:

— Но если раздобыть список членов клуба, то можно попытаться определить, кто из них мог быть Пауком, верно? Ты же об этом думаешь?

— Именно об этом. — Гарри поднял нахмуренные брови. — Ты очень проницательна, дорогая.

— А что, если мое настоящее призвание осталось невостребованным? Вдруг из меня получился бы отличный тайный агент?

— Даже не упоминай об этом, Августа! Подобные мысли способны напрочь лишить меня сна.

— И что ты теперь собираешься делать?

— Я проведу кое-какие расследования, посмотрю, нельзя ли отыскать управляющего «Сабли». У него наверняка сохранился список членов клуба, или же он сумеет вспомнить их имена. Вот тогда, вполне вероятно, удастся кое-кого выследить.

— Тебе очень хочется поймать этого Паука, верно?

— Очень!

Августа, услышав этот решительный ответ, снова вся похолодела и долго смотрела в огонь.

— Значит, теперь, внимательно изучив стихи Ричарда, ты окончательно укрепился в том мнении, что он был предателем?

— Нет, я еще не решил окончательно и, возможно, не решу этой проблемы никогда, Августа. Как ты сама справедливо заметила, твой брат вполне мог работать на кого-то из наших агентов.

— Но, по-твоему, это маловероятно?

— Нет.

— Вы, как всегда, убийственно честны, милорд. — Августа заставила себя улыбнуться. — Но я, разумеется, сохраню собственное мнение на сей счет.

Гарри мрачно кивнул:

— Разумеется. Ты можешь продолжать верить, во что хочешь. Впрочем, был ли Ричард предателем, ни для кого уже не имеет особого значения.

— Кроме меня. — Августа храбро выпрямилась. — Я по-прежнему убеждена в его невиновности, милорд. И он тоже продолжал бы верить мне, если б мы с ним вдруг поменялись местами. Мы, нортамберлендские Баллинджеры, всегда друг за друга горой, как вам известно! Мы останемся верны друг другу до самой смерти. И я не отвернусь от собственной семьи, даже если единственное, что у меня осталось, — это память о ней.

— У тебя теперь есть новая семья, Августа. — В маленькой комнате голос Гарри звучал особенно резко.

— Неужели? А по-моему, у меня ее нет, милорд! Да, у меня есть дочь, но она не может заставить себя называть меня мамой, потому что я не так красива, как ее настоящая мать, и у меня есть муж, который не может рискнуть полюбить меня, потому что я, видите ли, могу оказаться похожей на других леди Грейстоун, которые умерли еще до моего появления на свет!

— Ради бога, Августа! Мередит только ребенок! И вы с ней знакомы всего несколько недель! Ты должна дать ей время.

— Ну а ты, Гарри? Сколько тебе нужно еще времени, чтобы решить, что я не похожа на своих предшественниц? Как долго еще я должна чувствовать, что постоянно подвергаюсь проверкам и испытаниям? Особенно когда осмеливаюсь выразить какие-то собственные желания?

Гарри вдруг оказался у нее за спиной. Положив руки ей на плечи, он повернул ее к себе лицом. Августа посмотрела ему в глаза.

— Черт возьми, Августа, что же ты от меня хочешь?

— Я хочу, чтобы все было, как в детстве и юности. Я хочу обрести настоящую семью. Я хочу любви, радости и доверия. — И вдруг невесть откуда взявшиеся слезы обожгли ей глаза и потекли по щекам.

Гарри застонал и крепко прижал ее к себе:

— Пожалуйста, Августа, не плачь! Все будет хорошо. Ты увидишь. Ты сегодня просто извелась из-за этого стихотворения. Но скажи, между нами все осталось по-прежнему?

— Да, милорд. — Она всхлипнула, уткнувшись носом в его теплое плечо.

— И все-таки, дорогая, лучше бы тебе перестать без конца сравнивать меня и мое семейство со своими безрассудными предками из нортамберлендских Баллинджеров. Ну попробуй привыкнуть к мысли, что графы Грейстоуны по большей части были людьми довольно скучными и совсем не отличались чувствительностью. Хотя это вовсе не значит, что мне ты безразлична, а Мередит даже не пытается воспринимать тебя как мать.

Августа еще раз всхлипнула и подняла голову. Ей даже удалось изобразить на своем лице улыбку.

— Да, конечно, ты прав… Ты должен простить мне эти глупые слезы. Не знаю, что на меня нашло. Сегодня у меня какое-то отвратительное настроение. По всей видимости, из-за погоды.

Гарри загадочно улыбнулся и протянул ей белоснежный платок:

— По всей видимости. Может быть, тебе лучше устроиться поближе к огню и согреться? Эта гроза кончится еще не скоро. А пока ты можешь рассказать мне о том, как собираешься устраивать праздник у нас в доме.

— Подходящая тема, милорд, чтобы отвлечь от грустных мыслей такую беспечную женщину, как я. Тем не менее давайте обсудим мои планы относительно этого бала.

— Ну знаешь, Августа… — Он снова сердито нахмурился.

— Простите, милорд. Я просто пошутила. Не очень-то хорошо с моей стороны: я же понимаю, что вы хотели меня утешить. — Она приподнялась на цыпочки и коснулась его щеки легким поцелуем. — Ну, давайте я расскажу вам, например, о праздничном меню.

Гарри улыбнулся, однако настороженность в его глазах не исчезла.

— Знаешь, в Грейстоуне так давно не устраивали балов! Я, пожалуй, и не представляю, что в нашем доме можно действительно устроить нечто подобное.

В назначенный день гости начали прибывать с самого утра. Августа целиком отдалась своей новой роли хозяйки дома, командуя снующими вверх и вниз по лестнице слугами, то и дело заглядывая на кухню и давая последние указания в спальнях.

Мередит не отходила от нее; серьезные глаза девочки, казалось, вбирали все происходящее вокруг — от того, как наилучшим образом разместить многочисленных гостей, до приготовления еды, тем более что гости прибывали отнюдь не в один и тот же час.

— Как все сложно, правда? — вырвалось в какой-то момент у Мередит. — Даже развлечения!

— О да! — заверила ее Августа. — Это и правда довольно трудно — устроить все так, чтобы никто не заметил, как устала хозяйка. Моя мать умела прекрасно справляться с этими обязанностями. Нортамберлендские Баллинджеры всегда очень любили балы и развлечения.

— А папа не любит, — вздохнула Мередит.

— Надеюсь, и он постепенно привыкнет к ним.

Чуть позже, стоя на крыльце вместе с Мередит и миссис Гиббоне — их экономкой — Августа заметила, как легкий зеленый фаэтон, запряженный парой серых рысаков, выехал на подъездную аллею.

— Мне кажется, миссис Гиббоне, — сказала Августа, любуясь Питером Шелдрейком, который на ходу выпрыгнул из фаэтона и передал вожжи одному из конюхов, — что нам следует поместить мистера Шелдрейка в желтой спальне.

— То есть рядом с мисс Клодией Баллинджер, мадам? — Миссис Гиббоне что-то отметила в своем списке.

— Да, совершенно верно. — Августа улыбнулась и пошла навстречу Питеру. — Как хорошо, что вы приехали, мистер Шелдрейк! Я очень надеюсь, что у нас в деревне вам не будет слишком скучно. Грейстоун без конца повторял, что вы не большой поклонник загородных балов.

В ярких голубых глазах Питера засверкали искорки смеха, когда он склонился к руке Августы.

— Уверяю вас, мадам, я и подумать не могу, чтобы у вас в гостиной было скучно! И насколько я понимаю, ваша кузина тоже приехала?

— Да, всего полчаса назад вместе с дядей Томасом. Сейчас они приводят себя в порядок. — Августа с улыбкой посмотрела на Мередит. — Вы ведь знакомы с дочерью графа Грейстоуна?

— Да, мы раза два встречались, однако я уже стал забывать, как очаровательна эта юная леди! Боже мой, какое у вас изумительное платье, леди Мередит! — И Питер, излучая обаяние, улыбнулся девочке.

— Благодарю вас… — Но Мередит, казалось, не обратила на его обаятельную улыбку ни малейшего внимания. Взгляд ее восторженных глаз был устремлен на ярко-зеленый изящный фаэтон с поднимающимся верхом. — У вас самый замечательный экипаж на свете, мистер Шелдрейк!

— Да, и я очень им горжусь, — согласился Питер. — Не далее как в прошлое воскресенье я выиграл на нем скачки. Не желаете ли чуть погодя прокатиться?

— Ой, конечно! — воскликнула Мередит срывающимся от радости голосом. — Вот было бы замечательно!

— Ну тогда договорились.

Августа усмехнулась:

— Вообще-то я тоже не отказалась бы прокатиться в вашем фаэтоне, сэр… Но Грейстоун, как вам, без сомнения, известно, не слишком одобряет подобные экипажи. Он считает их бессмысленно опасными.

— Вы обе будете в полной безопасности, если буду править я, уверяю вас, леди Грейстоун. Мы поедем шагом и совсем не будем рисковать.

— Только не говорите мне об этом заранее, сэр, иначе пропадет всякий интерес к подобной поездке, — рассмеялась Августа. — Какой смысл кататься на фаэтоне, если лошади идут шагом?

— Смотрите, вдруг ваш супруг услышит! — предупредил ее Питер. — Тогда он, конечно же, запретит и вам, и леди Мередит поехать со мной. Не забывайте, для Грейстоуна лучшее развлечение — расшифровать какой-нибудь допотопный латинский текст времен Цицерона или Тацита.

Мередит встревожилась:

— Значит, фаэтон — вещь довольно опасная, мистер Шелдрейк?

— Да, разумеется, он может стать опасным, если им плохо и невнимательно управлять. — Питер подмигнул ей. — Так вы боитесь ехать со мной?

— Ой, нет! — заверила его помрачневшая Мередит. — Вот только папа не любит, когда я делаю что-нибудь опасное.

Августа посмотрела на нее:

— Знаете, Мередит, давайте не будем рассказывать вашему папе, как быстро мы ехали в фаэтоне мистера Шелдрейка, хорошо?

Мередит озадаченно захлопала глазами: ей еще не приходило в голову что-либо скрыть от отца. Потом она с самым серьезным видом кивнула:

— Хорошо. Но если он прямо спросит меня об этом, я должна буду сказать ему все! Я просто не могу солгать папе.

Августа наморщила носик:

— Ну разумеется! Я вас так понимаю. И конечно же, во всем буду виновата я, если во время нашей поездки мы случайно свалимся в какую-нибудь канаву.

— Что тут у вас? Заговор? — Гарри с довольным видом спустился к ним с крыльца. — Если Шелдрейк вздумает искупать в грязи кого-то еще, кроме себя самого, то ему придется серьезно объясняться на эту тему. Со мной.

— Ужасная перспектива! — взвыл Питер. — Ты никогда не способен был ни понять, ни просто посочувствовать человеку, совершившему ошибку или просчет!

— Вот-вот, и не забывай об этом. — Гарри взглянул на подъездную аллею: к дому приближалась очередная карета. — По-твоему, миссис Гиббоне очень хочет показать тебе твою комнату, Шелдрейк. Когда освежишься с дороги, приходи ко мне в библиотеку. Мне нужно кое-что с тобой обсудить.

— Конечно! — Питер подмигнул Августе и последовал за экономкой.

Мередит обеспокоенно посмотрела на отца:

— А я смогу покататься с мистером Шелдрейком в его замечательном фаэтоне?

Гарри улыбнулся Августе поверх головы дочери:

— Полагаю, это вполне безопасно. Шелдрейк достаточно осторожен, чтобы не рисковать понапрасну самыми дорогими мне существами.

У Августы потеплело на сердце — такими глазами смотрел на нее Гарри. Польщенная, она с улыбкой сказала Мередит:

— Ну вот все и решено! И нам уже не придется красться тайком, чтобы прокатиться с мистером Шелдрейком.

Мередит ответила ей сдержанной, в точности отцовской, улыбкой.

— А потом, может быть, папа купит и нам такой фаэтон!

— Ну вот еще, глупости! — буркнул Гарри. — Я совсем не намерен тратить столько денег на ваши легкомысленные забавы, леди. Я и без того уже на грани банкротства из-за ваших с Августой новых нарядов!

Мередит явно была озадачена. Она посмотрела на украшавшие ее платьице прелестные розовые ленты.

— Ах, папа, мне очень жаль! Мне и в голову не приходило, что на мои платья ушло так много денег!

Августа сердито взглянула на Гарри:

— Мередит, ваш отец самым бесстыдным образом подшутил над вами! Во всяком случае, наши с вами расходы даже малейшей бреши в его доходах не пробили. И по-моему, ему очень нравятся наши новые платья, не правда ли, Грейстоун?

— Я бы сказал, что вы, безусловно, не зря потратили на них деньги, пусть даже из-за этого мне придется сесть в долговую тюрьму! — галантно ответил Гарри.

Мередит с облегчением просияла и снова потянула Августу за руку, не в силах оторвать взгляд от зеленого фаэтона.

— И все-таки это самый прекрасный экипаж на свете!

— Вы правы, Мередит, — согласилась Августа и тихонько пожала руку девочки.

Гарри посмотрел на дочь:

— Я чувствую, вы обе становитесь настоящими авантюристками, милые дамы! И дочь начинает удивительно походить на свою новую мать?

Бог знает почему, но Августу удивительно обрадовало это замечание Грейстоуна.

Глава 14

— Должен тебе заметить, Грейстоун, ты пережил начало брачной жизни весьма неплохо. — Питер налил себе кларета из графина, стоявшего на столике.

— Спасибо, Шелдрейк. Я льщу себя надеждой, что далеко не всякий мужчина был бы способен на это, женившись на Августе.

— Да, для этого, видимо, требуется определенная выдержка. Но ты, по-моему, цветешь. Я бы даже осмелился сказать, что твой характер претерпел определенные изменения к лучшему. Кто бы мог подумать, что тебе придет в голову устраивать бал?

Гарри сухо усмехнулся и отпил вина.

— Действительно, кто? Однако Августе, по-моему, страшно нравится заниматься подобными вещами.

— Ну а тебе нравится позволять ей это, верно? Просто поразительно! Ты никогда не отличался особой уступчивостью, — насмешливо заметил Питер. — Я же говорил, что она будет тебе хорошей женой!

— Да, говорил. А как у тебя дела со второй мисс Баллинджер?

— Мне удалось привлечь ее внимание. Но не больше… Этот Ангелочек, похоже, чертовски упрям. Скраггз снабжает меня массой весьма ценных сведений относительно ее вкусов и мнений. Ты просто не поверишь, что я читаю в последнее время. И все только для того, чтобы просто иметь возможность завязать с ней разговор во время танцев! Пришлось даже изучить один из твоих трудов.

— Чрезвычайно польщен. Да, кстати, о Скраггзе и его работе: как там Салли?

Довольная улыбка исчезла с лица Питера.

— Знаешь, она стала еще более хрупкой… Долго ей, конечно, не протянуть. И все же она так оживилась, когда ты попросил ее кое-что выяснить о прошлом Лавджоя!

— На неделе я получил твое письмо — ты писал, что сведений пока очень мало?

— Да у этого человека практически нет прошлого! Очевидно, он последний в своем роду. По крайней мере, ни я, ни Салли не смогли обнаружить никого из его близких родственников. У него вполне приличные поместья в Норфолке, хотя Лавджой, видимо, не уделяет своим владениям должного внимания. У него есть также доля в угольной промышленности. Имеются отличные отзывы о его военной службе. Славится как большой любитель карт, весьма популярен среди дам, близких друзей не имеет — вот, пожалуй, и все.

Гарри задумчиво покачал бокалом:

— Так что же, просто очередной отставной вояка, который от скуки решил развлечься с невинной девицей из высшего общества?..

— Похоже. А ты думаешь, он нарочно пытался спровоцировать дуэль? Сейчас этим многие увлекаются. — На лице Питера появилась гримаса отвращения.

— Не знаю, — покачал головой Гарри. — Вполне возможно. Но по-моему, его целью было отвратить меня от брака с Августой, а не просто спровоцировать дуэль. Кажется, ему очень хотелось как-то ее опорочить в моих глазах.

— А может, он сам хотел жениться на ней? — пожал плечами Питер.

— Салли говорила, что Лавджой не обращал на Августу особого внимания, пока не было объявлено о нашей с ней помолвке.

— Я уже сказал, что кое-кому из мужчин очень нравится опасная игра в соблазнителей чужих жен, — напомнил ему Питер.

Гарри задумался. Это объяснение казалось ему вполне правдоподобным. Однако были и другие, казавшиеся ему куда более серьезными.

— Ну что ж, прекрасно. Спасибо, Шелдрейк. А теперь у меня найдется для тебя гораздо более интересное задание. По-моему, я отыскал ключик, который может приоткрыть нам дверь в тайну Паука.

— Черт возьми! — Бокал подозрительно хрустнул в руке Питера, и он поспешно поставил его на стол. Его голубые глаза впились в лицо Гарри. — Что же ты узнал об этом мерзавце?

— Возможно, он был членом старого клуба «Сабля». Помнишь такой?

— Но его же больше нет. Сгорел года два назад. Да и вообще он недолго просуществовал.

— Совершенно верно. Так вот, — Гарри открыл один из ящиков стола и вытащил покрытый пятнами крови листок со стихами, — нам нужен список членов этого клуба.

— Ох, Грейстоун! — Питер взял у Гарри листок. — Наверное, ты никогда не перестанешь удивлять меня. Могу я спросить, как ты пришел к такому выводу?

— Нет, — сказал Гарри. — Спросить об этом ты не можешь. Добавлю лишь, что мы бы многое узнали еще два года назад, если бы расследовать дело об одном весьма подозрительном убийстве не послали Кроли…

— Кроли? Этого шута горохового? — возмутился Питер.

— К сожалению, да.

— Ну, уже ничего не вернешь. Я слушаю, что там у тебя?..

Гарри наклонился к нему ближе и начал свой рассказ.

Бетси застегивала на Августе рубиновое ожерелье, когда в спальню настойчиво постучали. Она открыла дверь и нахмурилась, увидев одну из молоденьких горничных, беспокойно переминавшуюся с ноги на ногу.

— Ну и в чем дело, Мелли? — с грозным видом спросила Бетси. — Ее сиятельство одевается для встречи гостей.

— Простите, что потревожила. Это все мисс Флеминг! Нет, я больше не могу! Ее сиятельство велела мне помочь мисс Флеминг одеться, только моя помощь ей вовсе не нужна. Господи, как она злится! Я просто больше не могу!

Августа вскочила. Пышное золотистое платье всколыхнулось, из-под него выглянули атласные туфельки того же цвета.

— Да говорите же толком, в чем дело, Мелли?

— Мисс Флеминг ни за что не желает надевать то новое платье, которое вы для нее заказали, мэм! Она говорит, что цвет ей совершенно не подходит. — Молоденькая горничная была в полном отчаянии.

— Хорошо, я сама с ней поговорю. Пойдемте со мной, Бетси. А вы, Мелли, пока выясните, не нужна ли кому-нибудь из горничных помощь.

— Хорошо, мэм. — Мелли полетела по коридору.

Августа в сопровождении своей горничной взлетела на верхний этаж, где была комната Клариссы, и в коридоре чуть не столкнулась с незнакомым ей молодым человеком в традиционной ливрее Грейстоуна, черной с серебряным галуном.

— Кто вы? Я вас раньше здесь никогда не видела.

— Прошу прощения, ваше сиятельство. — Молодой человек смутился и покраснел. Он был весьма крепкого телосложения, и ливрея едва не лопалась на его могучих плечах. — Меня зовут Робби. Я нанялся всего два дня назад — помогать во время праздника.

— Ах вот как! Ну хорошо, не буду вас задерживать, Робби. На кухне, должно быть, требуется ваша помощь, — сказала Августа.

— Да, ваше сиятельство. — Слуга поспешил прочь. Остановившись у двери Клариссы, Августа громко постучала:

— Кларисса? Что происходит? Немедленно откройте! У нас очень мало времени.

Дверь приоткрылась, и на пороге, с видом попавшего в западню животного, показалась Кларисса. Дама была еще в пеньюаре, на седеющих волосах — старый строгий чепец из муслина. Рот воинственно сжат.

— Я все равно не сойду вниз, мадам. Не стоит беспокоиться.

— Что за вздор, Кларисса Вы должны непременно быть на балу! Вспомните, я ведь должна сегодня представить вас дяде!

— Нет, я не смогу сойти к вашим гостям.

— Господи, неужели все из-за каких-то платьев? Правда, когда их принесли сегодня утром, я еще подумала, что вас, возможно, несколько удивят новые цвета.

И тут прекрасные глаза Клариссы вдруг затуманились слезами.

— Но они совершенно мне не подходят! — жалобно вскричала она.

— Давайте-ка посмотрим. — Августа решительно подошла к гардеробу и открыла дверцы. Там висело множество платьев, все чудных глубоких цветов, свойственных драгоценным камням. И среди них не было ни одного уныло серого или коричневого. Августа удовлетворенно кивнула. — Именно то, что я и заказывала.

— То, что вы заказывали… — Кларисса была потрясена. — Мадам, я позволила вам вовлечь меня в разговоры о новых нарядах для вашего бала, хотя, как вы знаете, я строго придерживаюсь того мнения, что гувернантке не пристало участвовать в подобных развлечениях. Но я полагала, что вполне внятно объяснила этой глупой портнихе, что мне нужны платья темных, скромных тонов.

— Но разве это не темные тона, Кларисса! — Августа с улыбкой коснулась темного шелкового платья цвета аметиста. — Взгляните, это платье на вас будет выглядеть просто чудесно! Можете мне поверить. А теперь торопитесь. Вам пора наконец одеться. Бетси вам поможет.

— Но я вряд ли смогу надеть такие яркие платья! — Голос Клариссы звучал истерично. Августа сурово глянула на нее:

— Сейчас вы должны помнить две вещи, мисс Флеминг. Во-первых, вы член семьи его сиятельства, и граф определенно ожидает, что для этого приема вы оденетесь подобающим образом. Вы ведь не захотите неприятно удивить его, не правда ли?

— О господи, конечно же нет! Однако… — Кларисса запнулась. Вид у нее был совершенно растерянный.

— Во-вторых, мой дядя — хоть он и ученый до мозга костей — в течение уже довольно длительного времени живет в Лондоне и привык к определенному стилю женских нарядов. Вы меня понимаете?

Августа тайком скрестила пальцы, чтобы не сглазить. Она прекрасно знала, что сэр Томас никогда бы не заметил, из чего сшито платье той или иной дамы — из мешковины или шелка. Но ничего страшного, если сегодня Кларисса будет выглядеть привлекательно. Уж Августе хорошо было известно, как сильно хочется Клариссе произвести впечатление на сэра Томаса. Пока ею руководят, разумеется, лишь интеллектуальные интересы, но Августа надеялась, что у этих двоих умников пробудятся друг к другу и более теплые чувства. Так что она весьма предусмотрительно желала заставить Клариссу надеть красивое платье.

— Да, я все понимаю, мадам. — Кларисса с обреченным видом попробовала взять себя в руки. Потом снова взглянула на новые платья в шкафу. — Мне и в голову не приходило, что ваш дядя разбирается в дамских туалетах!

— Ну, дело, видите ли, в том, — Августа с видом заговорщицы понизила голос, — что он всю свою жизнь изучал античность, а женщины этой эпохи, как известно, славились своим стилем и умением красиво одеваться. Вспомните хотя бы Клеопатру! Или все эти прелестные одеяния на греческих статуях…

— Ах боже мой! Теперь я все поняла! У сэра Томаса, без сомнения, выработался некий классический идеал женщины в прекрасном одеянии. Вы это хотите сказать, не правда ли?

— Именно это! — улыбнулась Августа. — И те платья, что были для вас заказаны, сшиты строго по классическому образцу. К тому же Бетси сделает вам прическу в греческом стиле. Ах, Кларисса, вы будете похожи на античную богиню!

— Правда? — Кларисса явно была заворожена этим образом.

— Бетси очень постарается, верно, Бетси?

— Я сделаю все, что в моих силах, мадам, — поклонилась Бетси.

— Ну так я на вас полностью полагаюсь. И пожалуйста, оденьте мисс Флеминг в это платье цвета аметиста, хорошо? А теперь мне пора. Его сиятельство, без сомнения, уже сердится, меряя мою спальню шагами и недоумевая, куда это я подевалась.

Августа с сияющим лицом быстро сбежала по лестнице и, распахнув дверь в свою комнату, естественно, обнаружила там Гарри, который сперва свирепо глянул на нее, а потом выразительно перевел взгляд на часы:

— Где это вас черти носили, мадам?

— Ох, прости Гарри! — Августа с восхищением посмотрела на него. Он выглядел таким сильным и элегантным в черном фраке и белоснежной сорочке! — Кларисса заупрямилась и никак не желала надевать ничего, кроме своих ужасных серо-коричневых платьев. Пришлось внушить ей ту мысль что ты будешь страшно разочарован, если она не наденет новое красивое платье.

— Мне абсолютно все равно, что наденет Кларисса!

— Да, разумеется. Но, милорд, больше ни слова об этом! Где Мередит? Я же ее просила поторопиться, чтобы она через полчаса была здесь и мы все вместе могли спуститься в зал.

— И все-таки мне кажется, что Мередит еще слишком мала для балов, — сказал Гарри.

— Чепуха! Она так хорошо помогала мне все это время! Право, она вполне заслужила маленькое поощрение. Мои родители всегда позволяли мне оставаться в зале, иногда даже довольно долго, хотя бы для того, чтобы представить меня своим друзьям. Не волнуйся, Гарри. Мередит ляжет спать прежде, чем ты успеешь заметить ее присутствие.

Гарри явно сомневался, но, видимо, решил не спорить более по этому поводу. Он скользнул взглядом по золотистому платью Августы:

— Мне казалось, мадам, что вы намерены были заказать платья с более скромным вырезом.

— Портниха немножко ошиблась, милорд, — как ни в чем не бывало пояснила Августа. — А исправить мы не успели.

— Ошиблась? — Гарри подошел к ней и запустил руку за корсаж, коснувшись тут же напрягшегося соска.

От сладостной боли во всем теле у Августы перехватило дыхание. Она всегда мгновенно реагировала на его ласки.

— Господи, Гарри! Немедленно прекрати это!

Он неторопливо убрал руку. Серые глаза его сверкали.

— А знаешь, что я думаю, Августа? Я думаю, просчет допустила ты сама. И я помогу тебе убедиться в этом, когда сегодня ночью приду к тебе с мерной лентой.

Августа изумленно захлопала глазами, потом не выдержала и рассмеялась:

— Вы собираетесь снять с меня мерку, сэр?

— И самым тщательным образом!

В дверь постучали, и Августе не пришлось отвечать мужу. На пороге стояла Мередит, выглядевшая чрезвычайно серьезной. Августа внимательно осмотрела ее прелестное платье из белого муслина, отделанное кружевами и лентами.

— Боже мой, Мередит, как изысканно! — Августа повернулась к Гарри. — Не правда ли, она выглядит замечательно, милорд?

— Как бриллиант чистейшей воды! — улыбнулся Гарри. — Нет, я и в самом деле думаю, что обе мои дамы затмят сегодня всех прочих красавиц.

Встревоженно-серьезное выражение на лице Мередит сменилось сияющей улыбкой. Она на глазах расцвела от похвалы отца.

— Ты тоже выглядишь сегодня отлично, папочка! И Августа тоже!

— Ну, значит, пора! Нам еще нужно приветствовать бесчисленных гостей, которых мы умудрились здесь собрать, — проворчал Гарри.

На лестничной площадке он предложил руку жене, и взял за руку дочь… Когда они все втроем спускались в холл, Августа наконец-то почувствовала себя вознагражденной за все труды и переживания этих дней.

— Клянусь, мы сегодня выглядим совсем как настоящая семья, Гарри! — шепнула она ему, входя в гостиную, где уже собирались гости.

Он как-то странно взглянул на нее, но Августа этого даже не заметила. Она была целиком поглощена ролью хозяйки дома.

Вместе с Мередит, от возбуждения таращившей глаза, она проплывала среди гостей, гордо представляя свою падчерицу тем, кто не был с ней знаком, стараясь всех развлечь беседой и посматривая, проворно ли слуги разносят напитки.

Удовлетворенная своим успехом в новой роли, Августа на минутку остановилась возле небольшой группки гостей — Гарри, сэра Томаса, Клодии и Питера Шелдрейка.

Питер с явным облегчением улыбнулся, увидев ее:

— Слава богу, вы здесь, мадам! А то у меня уже голова пошла кругом от столь подробных описаний всех этих допотопных сражений. Честное слово, я уже совершенно не представляю, кто именно из героев античности совершил тот или иной подвиг, ради чего и когда…

Клодия, как всегда удивительно похожая на ангелочка в своем светло-голубом элегантном платье с серебряным кантом, лукаво улыбнулась:

— Боюсь, твой дядя Томас и твой дорогой Грейстоун снова оседлали одну из своих любимых тем и забыли обо всем на свете. Вот мистер Шелдрейк и заскучал.

— Вовсе я не заскучал, мисс Баллинджер! — возмущенно заявил Питер. — Ничего подобного! Как я мог заскучать рядом, с вами? Но история не входит в число моих любимых предметов, и даже вы, наверное, согласитесь, что чрезмерное злоупотребление деталями древних сражений может немного поднадоесть, не правда ли?

Августа улыбнулась, заметив, как ее кузина залилась прелестным румянцем.

— Между прочим, у нас с Мередит на днях тоже состоялась весьма интересная дискуссия на историческую тему, верно, Мередит?

Мередит воспрянула духом. Ее серьезные глаза тут же зажглись знакомым Августе светом, в точности как у отца, когда его удавалось увлечь беседой на любимую тему.

— О да! — быстро проговорила она. — Августа указала мне на один ужасно интересный факт, которого я раньше не замечала. Я потом много думала о героях античных мифов.

Сэр Томас с некоторым удивлением взглянул на племянницу, прокашлялся и перевел взгляд на Мередит:

— И что же это за факт, дорогая моя?

— Ну как же! Вспомните, как часто в старинных легендах рассказывается о том, что героям приходится бороться с женщинами или пытаться перехитрить их. Августа говорит, что это свидетельствует об уважении древних к женщинам, которые могли быть не менее сильны и свирепы, чем мужчины. Она говорит, что мы вообще недостаточно хорошо представляем себе роль женщины в античном мире. И тетя Кларисса с нею согласна.

За этим неожиданным выступлением Мередит последовало изумленное молчание.

— Боже правый, — пробормотал сэр Томас, — я никогда не думал об этом! Какое тонкое замечание!

Гарри, подняв бровь, посмотрел на Августу.

— Признаю, что и мне как-то не приходило в голову рассматривать исторические факты в этом свете, — тихо произнес он.

Мередит с самым серьезным видом кивнула:

— Ты только подумай, папа, с какими известнейшими мифологическими женщинами-чудовищами приходилось сражаться древним героям! С Медузой, Цирцеей, сиренами и со множеством других.

— И с амазонками, — добавила Клодия задумчиво. — Древние греки и римляне всегда были чрезвычайно озабочены сражениями с амазонками, не так ли? Об этом стоит задуматься. Нам постоянно твердят, что женщины — слабый пол.

Питер хохотнул, в глазах его сверкнуло коварство.

— Я, например, никогда не ставил под сомнение способность женщин быть самым опасным и хитрым соперником.

— И я тоже, — спокойно поддержал его Гарри. — Предпочитаю иметь дам в качестве союзниц.

— Ну еще бы! Как и всякий мужчина, — смело заявила Августа. — Так им, мужчинам, гораздо проще.

Сэр Томас насупился, о чем-то размышляя.

— Послушайте, Грейстоун, а это действительно интересное замечание! Необычное, но интересное. Заставляет задуматься, как мало мы знаем о роли женщин в античной культуре. Действительно, чаще всего нам известны лишь имена некоторых цариц. Хотя до нас дошли различные стихотворения и поэмы…

— Например, прекрасные любовные поэмы Сафо, — проворно вставила Августа.

Гарри остро глянул на нее:

— Я не знал, что вы читаете подобные вещи, дорогая.

— Но вам же известно, сэр, какая я легкомысленная!

— Разумеется, однако Сафо…

— Она совершенно изумительно описывает те чувства, которые пробуждает в человеке любовь.

— Черт побери! Но по-моему, она посвятила большую часть своих поэм другим женщинам… — Гарри умолк, заметив, с каким любопытством на него смотрит Мередит.

— Мне кажется, чувства, вызванные настоящей любовью, для всех одинаковы, — задумчиво заметила Августа. — Их могут испытывать как мужчины, так и женщины. Разве вы со мной не согласны, милорд?

— Я полагаю, — хмуро заявил Гарри, — что разговор на эту тему пора закончить.

— Да-да, конечно, милорд. — И внимание Августы тут же переключилось на новую гостью, появившуюся в дверях. — Ах, вы только посмотрите! Вот и мисс Флеминг. Ну разве она не прекрасна сегодня?

Все машинально повернулись туда, где стояла Кларисса, беспокойно озиравшаяся по сторонам. Она была в атласном платье того самого темно-аметистового цвета, который выбрала для нее Августа. Волосы ее были высоко зачесаны в греческий узел и укреплены длинной лентой в тон платью. Она держалась с достоинством, очень прямо, гордо выпятив грудь, словно готовилась вступить в схватку с враждебным светским обществом.

— Господи! — пробормотал Гарри и сделал большой глоток кларета. — Никогда не видел такой нашу тетю Клариссу!

Сэр Томас тоже был явно поражен… Он уставился на застывшую в дверях мисс Флеминг и спросил:

— Августа, как ты сказала? Кто эта дама?

— Одна из родственниц Грейстоуна… Весьма образованный и очень интересный человек, в чем вы легко можете убедиться сами. Она, между прочим, как раз занимается исследованиями по тому вопросу, которого мы только что коснулись в нашей беседе.

— Вот как? Мне бы очень хотелось поподробнее обсудить с ней эту проблему!

Августа улыбнулась, весьма довольная его решительным настроением:

— Вот как? Ну так я, с вашего разрешения, пойду и приглашу ее присоединиться к нам.

— С удовольствием познакомлюсь с ней! — быстро заявил сэр Томас.

Августа стремительно направилась к дверям и успела перехватить Клариссу, прежде чем та, окончательно утратив самообладание, вознамерилась спастись бегством.

— Должна сказать, Августа, это один из самых веселых и приятных балов в моей жизни! — заявила чуть позже Клодия. Кузины выбрались наконец из переполненного зала, чтобы немного подышать свежим воздухом и побыть в тишине. — Да и поездка днем в Веймут была просто замечательной.

— Спасибо.

В зале музыканты заиграли крестьянский танец, и гости снова с большим воодушевлением принялись танцевать. Помимо элегантно одетых гостей из Лондона здесь было немало представителей местного дворянства, веселившихся от души и одетых весьма живописно. Все соседи Грейстоунов были приглашены на этот бал. Августа устроила буфет с самым щедрым угощением и огромным количеством шампанского.

Прекрасно понимая, что впервые за много лет в Грейстоуне устраивается нечто подобное, Августа очень старалась и, надо сказать, была втайне чрезвычайно довольна собой. Да, очевидно, умение принимать гостей действительно в крови у членов ее семейства.

— Я очень рада, что вы с дядей Томасом смогли приехать к нам в Дорсет! — Августа остановилась фонтана и глубоко вдохнула прохладный ночной воздух. — Мне так давно хотелось хоть как-то отблагодарить вас за все, что вы для меня сделали после смерти Ричарда!

— Ну что ты, Августа! О какой благодарности ты говоришь?

— Ты и твой отец были очень добры ко мне, Клодия. Боюсь, я не всегда умела как следует выразить свою благодарность, как не могла и отплатить вам хоть чем-то добрым…

Клодия задумчиво смотрела на мерцающую в ночи воду фонтана.

— Ты уже отплатила нам за все, только сама об этом даже не догадываешься, Августа. Теперь я это поняла.

Августа быстро посмотрела на нее:

— Ты очень мила, однако мы обе прекрасно знаем, что я иногда весьма сильно нарушала покой вашего дома.

— Ничего подобного! — ласково улыбнулась Клодия. — Ты порой бывала не такой, как мы, и вообще совершенно непредсказуемой, даже неспокойной, однако ничего ты не нарушала. Наоборот, с тобой все становилось как-то светлее! Я бы никогда не сумела по-настоящему зарекомендовать себя в обществе, если бы не ты. И я никогда не решилась бы вступить в клуб «Помпея»и не имела бы возможности познакомиться с леди Арбутнотт… — Она помолчала. — И с Питером Шелдрейком.

— Ах да, мистер Шелдрейк! Должна сказать, он совершенно тобой очарован, Клодия. А как ты сама к нему относишься?

Клодия долго изучала носки своих атласных туфелек, потом подняла глаза и увидела, что Августа пытливо на нее смотрит.

— Боюсь, я тоже нахожу его совершенно очаровательным, Августа! Хотя и не понимаю почему. Его комплименты слишком горячи, чтобы звучать пристойно, а иногда он просто бесит меня своими шуточками. Однако я уверена, что за его беспечной манерой вести себя в свете скрывается добрая и тонкая душа. Я чувствую в нем серьезность, которую он так старательно от всех скрывает.

— Ты права. Да и, в конце концов, он близкий друг Грейстоуна. Мне, например, мистер Шелдрейк очень нравится, Клодия! И всегда нравился. Я чувствую, что вы с ним были бы отличной парой. Ему необходимо твое положительное влияние.

Клодия лукаво улыбнулась:

— Ты что, стала сторонницей той теории, что противоположности всегда сходятся?

— Конечно! Возьмем мой случай. — Августа наморщила носик. — Не существуем на свете двух других столь же непохожих людей, как мы с Грейстоуном.

— Да, на первый взгляд, пожалуй. — Клодия быстро и внимательно посмотрела на кузину. — А ты счастлива в браке, Августа?

Августа ответила не сразу: ей не хотелось сейчас обсуждать свои взаимоотношения с Гарри. Все пока слишком сложно, неясно, ново для нее… Ей по-прежнему очень многого не хватало, и, лежа без сна до рассвета, она не была уверена, подарит ли ей когда-нибудь Гарри то, о чем она мечтает… Она не знала, сумеет ли он научиться любить ее так, как она любит его.

Августа не знала и того, долго ли еще он будет молча выжидать — не окажется ли, что и она страдает тем же отсутствием добродетели, что и прочие графини Грейстоун.

— Августа, что с тобой?

— У меня есть все, о чем только может мечтать женщина, Клодия. — Августа светло улыбнулась. — Чего же мне еще желать?

Клодия сосредоточенно нахмурилась:

— Это действительно так… Граф обладает всеми качествами, какие только можно пожелать супругу… — Она помолчала, смущенно покашляла, а потом прибавила нерешительно:

— Интересно, Августа, сложилось ли у тебя какое-то общее представление о том, каким должен быть идеальный муж?

— Общее представление? Господи, Клодия! Значит, ты и в самом деле серьезно увлечена Шелдрейком? И даже подумываешь о замужестве?

В темноте трудно было увидеть, как покраснела Клодия, однако Августа в этом не сомневалась. Обычно холодноватый спокойный голос Клодии сейчас дрожал от волнения.

— Пока о браке не было сказано ни слова, и я, разумеется, жду, чтобы мистер Шелдрейк сначала поговорил с папой… если захочет сделать мне предложение.

— Как это сделал Грейстоун, когда просил моей руки? Я бы в данном случае на это не рассчитывала. — Августа тихонько засмеялась. — Мистер Шелдрейк не такой большой сторонник старомодных правил. Я полагаю, что сначала он спросит тебя, а уж потом пойдет к твоему отцу.

— Ты думаешь?

— Совершенно определенно. Ну а теперь, если хочешь, я отвечу на твой вопрос, каково мое общее представление об идеальном муже.

— Да, я именно об этом тебя спрашивала.

— Первое, что следует учитывать, если хочешь правильно выбрать себе мужа, — заговорила Августа тоном опытного лектора, — это то, что все мужчины страшно любят воображать себя главой дома. Они наслаждаются подобными иллюзиями и убеждены, что в доме они фельдмаршалы, а их жены всего лишь офицеры, выполняющие их приказы. Ты меня понимаешь, Клодия?

— Кажется, да. Но ведь это должно безумно раздражать?

— Иногда, без сомнения, раздражает. Однако мужчины зачастую довольно медленно соображают, что несколько сдерживает их постоянное стремление всеми руководить.

— Медленно соображают? — Клодия была потрясена. — Но ты, конечно же, не имеешь в виду Грейстоуна? Он такой умный и такой образованный человек! Это всем известно.

Августа только небрежно отмахнулась:

— О да, он, несомненно, сведущ в вопросах древней истории. Он, например, отлично знает, когда произошла битва при Акции . Но должна сказать, что не составляет особого труда заставить любого мужа верить, что глава дома именно он, и при этом делать все так, как хочется самой. Разве это не свидетельствует о невысоком интеллекте мужчин?

— Тебе, наверное, лучше судить. Понимаешь, если смотреть с этой точки зрения, то, пожалуй, я соглашусь, что и папа тоже такой. Он всегда так погружен в свои исследования, что на ведение хозяйства просто не обращает внимания. И тем не менее уверен, что глава дома именно он.

— Я бы сказала, это общая черта всех мужчин. И я пришла к выводу, что женщины по большей части не пытаются лишить мужей подобных иллюзий, поскольку так с ними легче управиться. Пусть себе пребывают в уверенности, что от них в доме не ускользнет ни одна мелочь!

— По-моему, весьма разумная мысль, Августа.

— Да, не правда ли? — Теперь Августа говорила с гораздо большим воодушевлением. — И еще одну вещь я заметила: у мужчин весьма ограниченные представления о действительно добродетельной и добропорядочной женщине. Они, например, способны проявлять чрезмерное беспокойство по поводу слишком глубокого выреза на платье или же того, что женщина отправилась на прогулку одна или же что она слишком много потратила, скажем, на новые чепцы!

— Но, Августа…

— Более того, я бы посоветовала любой женщине, собирающейся вступить в брак, серьезно задуматься еще и вот о чем… Я совсем недавно обнаружила в мужчинах эту очень характерную для них черту — их способность проявлять удивительное упрямство и нежелание изменить свое мнение, если оно у них уже сложилось. С этим связано также следующее: мужчины просто не способны быстро определить свое отношение к чему-то. И тогда нужно…

— Ах, Августа…

Но Августа не обращала ни малейшего внимания на попытки Клодии прервать ее.

— …Тогда нужно, чтобы разъяснить им, в чем суть дела. Знаешь, Клодия, если бы мне пришлось советовать какой-нибудь женщине, как ей выбрать себе мужа, я попросила бы ее сначала задуматься о тех качествах, которые приходят в голову, когда, например, выбираешь лошадь.

— Господи, Августа…

Августа подняла затянутую в перчатку руку и принялась быстро перечислять:

— Прежде всего нужно выяснить, каких кровей лошадь, крепкие ли у нее зубы и быстрые ли ноги. Не следует покупать животное, которое может лягнуть вас или укусить. Пройдите мимо такой лошади, которая явно не любит работать. Избегайте слишком упрямых. Конечно, иногда трудно сразу распознать несообразительность, хотя этого недостатка, без сомнения, следует ожидать от любого мужчины. Однако, если несообразительность будет проявляться слишком часто, то ее, пожалуй, можно считать признаком глупости… Короче говоря, нужно выбирать послушное животное, легко поддающееся обучению.

Клодия прикрыла рот рукой; глаза ее сверкали — то ли от смущения, то ли от едва сдерживаемого смеха.

— Августа, ради бога, посмотри, кто стоит у тебя за спиной!

Августу сразу охватило недоброе предчувствие. Она медленно обернулась и увидела Гарри и Питера Шелдрейка, стоявших от нее не более чем в двух шагах. Питер, казалось, с трудом подавлял охватившее его веселье.

Гарри, одной рукой небрежно опершись о ствол дерева, всем своим видом выражал вежливое любопытство. Но глаза его подозрительно блестели.

— Добрый вечер, дорогая, — кротко сказал он. — Пожалуйста, не стесняйся и продолжай. Мы бы ни в коем случае не хотели помешать вашему разговору.

— Но вы нам совсем не мешаете! — храбро заявила Августа, полагая, что примерно так приветствовала Цезаря Клеопатра. — Мы всего лишь обсуждали, какими качествами должна обладать хорошая лошадь, не правда ли, Клодия?

— Да, — быстро подтвердила та. — Лошадь. Мы говорили о лошадях. Августа прекрасно изучила этот вопрос! Она рассказывала мне удивительные вещи о том, как с ними следует обращаться.

Гарри кивнул:

— Августа не перестает удивлять меня широтой и глубиной своих познаний о самых необычных вещах. — Он протянул жене руку. — Насколько я понимаю, сейчас заиграют вальс, мадам. Надеюсь, вы окажете мне честь?

Это прозвучало не как просьба, а как приказ, и Августа прекрасно все поняла. Она без лишних слов взяла Гарри под руку и позволила увести себя в дом.

Глава 15

— Прости, дорогая, я и не знал, что ты так хорошо разбираешься в лошадях. — Гарри обнял Августу за талию, и они закружились в вальсе.

Ему вдруг показалось, что здесь, среди бальной залы, она льнула к нему с той же страстностью, с какой отдавалась в постели. Она была так легка, изящна и так по-женски привлекательна, что он испытывал сейчас столь же сильное желание, как и в тот миг, когда кудри ее рассыпались по белым подушкам, а глаза горели ответным любовным огнем.

Гарри вдруг подумал, что до сих пор не получал удовольствия от танцев. Это просто было еще одной светской обязанностью хорошо воспитанного джентльмена. Но с Августой все всегда было иначе.

Да, с Августой все было совершенно иначе!

— Гарри, как это отвратительно с твоей стороны дразнить меня! Скажи честно, ты много успел услышать? — Августа быстро глянула на него из-под ресниц и слегка покраснела. Огоньки канделябров играли в ее прелестном ожерелье из страз.

— Довольно много, и все было удивительно интересно. Уж не собираешься ли ты писать книгу о том, как выбирать себе мужа и управлять им? — полюбопытствовал Гарри.

— Жаль, но у меня, кажется, нет писательского таланта, — пробормотала она. — И потом, все вокруг что-нибудь пишут! Но ты только вообрази, насколько полезной была бы такая книга, Гарри!

— Не сомневаюсь в полезности подобного труда, мадам, однако у меня возникают серьезные сомнения в том, достаточно ли вы подготовлены в данных вопросах.

В ее прелестных глазах тут же загорелся упрямый огонек.

— Вам следовало бы знать, сэр, что за последние несколько недель нашей семейной жизни я в этом плане многому научилась.

— Ну все-таки явно недостаточно для того, чтобы написать книгу, — тоном отъявленного педанта заявил Гарри. — Нет, явно недостаточно. Судя по тому, что я слышал, в ваших рассуждениях есть вопиющие ошибки, а также им определенно не хватает логичности. Но не пугайтесь, я с огромным удовольствием продолжу занятия с вами по этому предмету, пока вы не достигнете должного уровня, даже если мне для этого потребуются годы и годы тяжких усилий.

Она озадаченно подняла на него глаза, не очень представляя себе, как следует воспринимать это возмутительное заявление. И вдруг, к удивлению Гарри, вздернула подбородок и с облегчением рассмеялась:

— Как это мило с вашей стороны, милорд! Честное слово, мало кому из учителей удавалось проявлять такое терпение по отношению к своим ученикам!

— Ах, дорогая, я страшно терпелив! Чаще всего…

Тая от наслаждения, он крепче сжал ее талию. Ему очень хотелось немедленно, сию же секунду унести ее наверх, в спальню. Его снедало страстное желание обратить этот веселый смех в стон страсти, который, конечно же, потом снова сменится смехом.

— Кстати, об учителях, — заметила Августа, с трудом переводя дыхание после особенно смелого поворота в вихре вальса. — Ты заметил, с каким удовольствием беседуют твоя тетя и дядя Томас? Их прямо водой не разольешь!

Гарри посмотрел в сторону почтенного сэра Томаса и Клариссы, выглядевшей чрезвычайно мило в платье цвета бордо и с такой же лентой в волосах; они явно уже в который раз обсуждали проблемы преподавания истории юным леди. Сэр Томас внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Но Гарри заметил, что глаза у этого пожилого джентльмена блестят совсем не по-академически.

— Пожалуй, тебе действительно удалось соединить две родственные души, дорогая. — Гарри с улыбкой посмотрел на Августу.

— Да, мне все время казалось, что они очень подойдут друг другу. А если в жизнь воплотится еще один мой маленький план, то я буду просто в восторге от этого бала.

— Еще один маленький план? Что вы еще придумали, мадам?

— Мне кажется, вы и сами все скоро узнаете, милорд. — И Августа с торжествующим видом улыбнулась ему в ответ.

— Августа, если ты устроила какой-то заговор, то я требую немедленно сказать мне все! И если ты опять примешься воплощать в жизнь свои безрассудные идеи…

— Но это совершенно невинная идея, сэр! Можете быть уверены.

— У тебя не бывает совершенно невинных идей.

— Как это мило с вашей стороны, милорд!

Гарри только застонал в ответ, увлекая Августу в открытую стеклянную дверь на террасы.

— Гарри? Куда ты меня тащишь?

— Нам нужно поговорить, дорогая, и сейчас вполне подходящая для этого минута. — Он остановился, хотя из открытых дверей все еще доносились последние звуки вальса.

— В чем дело, Грейстоун? Что-нибудь не так?

— Нет, нет, все в порядке, дорогая, — поспешил он заверить ее, взял за руку и увлек за собой в глубь темного сада. Потом без всякой предварительной подготовки сообщил:

— Дело в том, что утром вместе с Шелдрейком я решил отправиться в Лондон и хотел, чтобы ты узнала об этом уже сегодня.

— Утром ты отправишься в Лондон? Без меня? — Голос Августы звенел от ярости, — Как прикажете это понимать, милорд? Неужели вы решили бросить меня в этой глуши одну? Мы еще и месяца не женаты!

Он знал, что разговор будет нелегким.

— Я показал Шелдрейку стихотворение твоего брата, и мы с ним выработали план, который, надеюсь, даст нам возможность выследить кое-кого из членов клуба «Сабля»…

— Я так и знала, что это связано с проклятыми стихами! Ну просто знала, и все! Неужели ты сказал ему, что стихи написал Ричард? — В расширившихся глазах Августы метались ужас и боль. — Гарри, но ты же поклялся мне! Ты дал слово, что не сделаешь этого!

— Черт побери, Августа! Уверяю тебя, слово свое я сдержал! Шелдрейк понятия не имеет, кто написал эти стихи и откуда они у меня. Он привык со мной работать и прекрасно знает, когда не следует задавать вопросов, особенно если я скажу, что данная тема закрыта.

— Он привык работать с тобой?.. — У нее перехватило дыхание. — Не хочешь ли ты сказать, что Питер Шелдрейк был одним из твоих агентов?

Гарри нахмурился. Лучше бы он не начинал этот разговор. Хорошо еще, что сейчас они не в спальне. Если бы Августа, рассердившись на него, вдруг повысила голос, гости в соседних комнатах все бы слышали. Он увлек ее в сад именно потому, что подозревал; разговор будет идти в повышенных тонах.

— Да, и я был бы вам весьма благодарен, если бы вы говорили чуть потише, мадам! В саду могут оказаться и гости. Более того, наш разговор носит личный характер. И я бы не хотел, чтобы повсюду болтали о нашем с Шелдрейком сотрудничестве. Вам достаточно ясно?

— Да, разумеется. — Она сверкнула глазами. — А вы можете поклясться, милорд, что не сказали ему, откуда у вас эти стихи?

— Я уже дал вам слово, мадам, и остальное мне безразлично, даже если вы не верите моему слову чести, — холодно ответил он.

— Так. Значит, остальное вам безразлично, сэр? Как это печально! Впрочем, по-моему, и вы не слишком доверяете моему слову чести. И вечно преследуете меня… как Немезида!

— Как кто? — Гарри был потрясен. Его жена иногда, сама того не подозревая, проявляла просто поразительную проницательность.

— Но вы же слышали! Как Немезида. Точно вы все время ожидаете от меня какого-нибудь неблаговидного поступка. Вероятно, придется мне позаботиться о том, чтобы все же как-то доказать вам, что добродетель не совсем чужда мне.

— Вы не правы, Августа!

— Не права? Тогда почему же я все время чувствую, что за мной наблюдают, ожидая, когда же я в очередной раз нарушу правила приличия? Почему меня каждый раз пробирает дрожь, когда я вхожу в картинную галерею и вижу портреты своих предшественниц? Я каждый раз пугаюсь: вдруг и я представляюсь кому-то такой же! Почему я чувствую себя, точно Помпея, ожидающая, когда Цезарь объявит о своем разводе с нею, ибо она не смогла оказаться выше всяческих подозрений, хотя улик против нее не было ни одной?

Гарри уставился на жену, потрясенный ее страстным и печальным тоном. Потом обнял ее за плечи:

— Августа, я никак не мог подумать, что у тебя в голове рождаются подобные мысли!

— А что же вы хотели, милорд? Вы постоянно напоминаете мне, что я недостаточно скромна и у меня слишком глубокий вырез на платьях, браните за то, что я поехала кататься одна. Вы заставляете меня постоянно бояться, что я подам дурной пример вашей дочери…

— Ну хватит, Августа. У тебя разыгралось воображение. Ты слишком много читаешь романов, моя дорогая. Я ведь предупреждал тебя об их вредном влиянии. А теперь немедленно успокойся. Ты уже почти в истерике.

— Ничего подобного! — Руки Августы сжались в кулаки, она судорожно вздохнула. — Никакой истерики у меня не будет, сэр. Я не такая идиотка, чтобы лить слезы или выходить из себя по столь ничтожному поводу. Я сейчас успокоюсь, Гарри. Просто я очень сердита…

— Ну, это я вижу. И я бы не сказал, что повод для твоего гнева столь уж ничтожен. Но ты, безусловно, раздула его сверх всякой меры. И как давно подобные мысли посещают тебя? Как давно ты представляешь меня в роли Цезаря, жаждущего расторгнуть свой брак с Помпеей?

— С самого начала, милорд! — прошептала она. — Я знала, что, выходя за вас замуж, я страшно рискую. И понимала, что, возможно, никогда не сумею завоевать вашу любовь.

Он крепче сжал ее плечи:

— Августа, мы ведь говорим о доверии, а не о любви.

— То доверие, которого я ожидаю от тебя, Гарри, должно основываться на любви!

Он слегка отстранил Августу от себя, приподнял ее подбородок и внимательно заглянул в темные блестящие глаза. Ему хотелось как-то ее утешить, однако его раздражала необходимость уступить ей. Он и так уже отдал ей все, что мог бы отдать женщине. Если у него и было в душе то чувство, которое Августа могла бы назвать словом «любовь», то оно спрятано глубоко и заперто крепко, и Гарри знал: этот замок он не отопрет никогда.

— Августа, ты дорога мне, я страстно желаю тебя, я доверяю тебе так, как никогда не доверял ни одной женщине, я отдал тебе все, что мог бы отдать своей супруге. Разве этого мало?

— Да, мало. — Она высвободилась из его объятий, чуть отступила, выудила откуда-то из своего украшенного перьями ридикюля крошечный платочек, быстро вытерла слезы, всхлипнула и сунула кружевной лоскутик обратно. — Однако теперь мне совершенно очевидно: я получу только это. Теперь, когда все расставлено по своим местам и произнесены все слова, у меня больше нет ни малейшего основания для жалоб, не правда ли, сэр? Я знала, что поступаю безрассудно, когда давала согласие на наш брак. Я знала, что искушаю судьбу…

— Августа, дорогая, сегодня твое воображение действительно разыгралось. Может быть, ты нездорова?

— Одно лишь то, что сильные чувства вам вообще безразличны, милорд, еще не означает, что те, кто их испытывает, нездоровы! Нортамберлендские Баллинджеры всегда отличались способностью испытывать сильные чувства.

При очередном упоминании ее призрачных предков, с которыми, по ее мнению, он никогда не сумеет сравниться, Гарри пришел в ярость. Он схватил Августу за обнаженные плечи и с силой повернул к себе:

— Августа, если ты осмелишься еще хоть раз в такой манере сравнивать меня со своими чертовыми Баллинджерами, то гнев мой, по всей видимости, будет поистине страшен. Я достаточно ясно выразил свою мысль?

Она изумленно открыла рот и уставилась на него. Однако быстро опомнилась, и в глазах ее появился вызов.

— Да, милорд!

Гнев в его душе тут же улегся, и теперь Гарри сердился уже больше на себя, чем на жену.

— Ты должна извинить меня, дорогая, — сухо сказал он. — Но сознание того, что я никогда не смогу дотянуться до уровня твоих замечательных предков, страшно действует мне на нервы.

— Гарри, я и понятия не имела, что тебя это задевает!

— Чаще всего нисколько, — решительно заверил ее Гарри. — Это случается лишь иногда, когда ты особенно упорно тычешь мне в лицо мои недостатки. Но хватит об этом… Давай лучше вернемся к нашему разговору. Так ты веришь, что я не говорил Шелдрейку, откуда у меня эти стихи?

Она довольно долго смотрела на него, не произнося ни слова, потом смущенно опустила длинные ресницы.

— Ну конечно, я верю вам, милорд! И не сомневаюсь в том, то вы сдержали свое слово. Правда, Гарри! Просто я каждый раз прихожу в страшное волнение, когда разговор заходит о Ричарде. Я просто разум теряю!

— Я прекрасно знаю об этом, дорогая. — Он снова притянул ее к себе, и она уткнулась лицом в его плечо. — Прости, Августа, но я должен раз и навсегда сказать тебе… Пойми, история с твоим братом принадлежит прошлому, и тебе не нужно так беспокоиться о его поступках, совершенных два года назад.

— По-моему, вы уже читали мне подобную лекцию, милорд, — тихо проговорила она. — Это становится скучным.

— Вот и прекрасно, — мягко сказал он. — Для меня намного важнее найти ответы на те вопросы, что затронуты в этих стихах. Вместе с Шелдрейком мы можем сделать гораздо больше, чем если будем работать порознь. Предстоит проверить так много мест в Лондоне. Нам нужно действовать рационально, Августа. Вот почему я хотел утром поехать с Питером в Лондон.

— Ну что ж, прекрасно! Рациональные действия… я все понимаю, сэр. — Августа подняла голову и чуть отодвинулась от него. — Если нужно, возвращайтесь в Лондон.

Гарри испытал огромное облегчение. В конце концов она смирилась с неизбежным. Он сдержанно улыбнулся и с одобрением сказал:

— Вот так и должна отвечать своему супругу достойная жена! Склоняю перед вами голову, дорогая.

— Господи, что за вздор! Ты не дал мне договорить, Гарри. Ты действительно можешь утром отправляться в Лондон. Но должна предупредить: мы с Мередит будем сопровождать тебя.

— Черта с два! — Он быстро прикинул, что бы ей ответить. — Да и лондонский сезон уже кончился. Ты будешь скучать.

— Чепуха! Это путешествие чрезвычайно полезно и познавательно для твоей дочери, — невозмутимо возразила Августа. — Я проведу ее по городу, покажу окрестности. Мы сходим в книжные магазины, и в Воксхолл-Гарденз , и в музеи. Это будет замечательно!

— Августа, я еду по делу.

— Не вижу никакой логической связи. Эта поездка, безусловно, пойдет на пользу вашей дочери, Грейстоун. И она получится исключительно рациональной.

— Но черт побери, Августа, у меня просто не будет времени развлекать в городе вас с Мередит!

Августа с самым решительным видом улыбнулась ему:

— А мы и не ожидаем, что вы станете развлекать нас, милорд. Я уверена, мы с Мередит и сами прекрасно способны развлечь себя.

— У меня все внутри переворачивается при мысли, что вы, мадам, окажетесь в Лондоне одна да еще в обществе девятилетней девочки, которая из деревни никогда не выезжала! Я этого не допущу, и кончено. А теперь нам пора вернуться к гостям. ? Не ожидая ответа и весьма опасаясь, какой именно ответ может получить, Гарри взял Августу под руку и повел ее к дому.

Августа молчала, когда они шли навстречу ярким огням, музыке и смеху, доносившимся из распахнутых окон. Она, пожалуй, была даже слишком спокойна. Он ожидал протестов, слез, споров в обычном для нортамберлендских Баллинджеров манере. Однако она ограничилась этим подозрительным молчанием.

Гарри убеждал себя, что Августа наконец поняла, что он говорит в высшей степени серьезно. Он пытался объяснить себе, что в душе ее сейчас происходит борьба. Она уверена, что больше всего на свете ему хочется командовать ею и требовать, чтобы его приказания беспрекословно выполнялись. Подобное насилие ей, без сомнения, отвратительно, он слишком многое прощал ей в последнее время.

Жаль, конечно, что она так огорчена, но все к лучшему. Гарри знал, в Лондоне они будут чрезвычайно заняты и он просто не сможет никуда поехать с Августой и Мередит, а мысль о том, что Августа станет ездить повсюду одна, была ему крайне неприятна. Особенно ему не нравились ее вечерние развлечения.

К тому же вечерами, как уже он успел убедиться, Августа и совершает наиболее опасные поступки. Недавние происшествия были еще совсем свежи в его памяти: Августа в полночь наносит визит в библиотеку постороннего мужчины; Августа в мужской одежде пытается взломать чужой письменный стол; Августа танцует с этим повесой Лавджоем; Августа играет в карты на деньги; Августа в закрытой карете трепещет от страсти…

Нет, этого более чем достаточно! Любой, даже самый умный и осторожный муж стал бы опасаться за такую жену.

Гарри уже почти убедил себя, что действует совершенно правильно, когда вдруг зацепился носком башмака за что-то мягкое, лежавшее на траве. Он опустил глаза и увидел мужскую перчатку.

— Что за черт? Наверное, кто-то из гостей ищет ее, Августа. — Гарри поднял перчатку и только тут заметил под кустом блеск мужских туфель. А рядом с черными мужскими туфлями виднелись и голубые атласные туфельки. — Ну что ж, пусть ищет там, где обронил… — пробормотал он.

— В чем дело, Гарри? — Августа обернулась и тут же с легким смешком прикрыла рот ладошкой: она мгновенно заметила и черные туфли, и голубые туфельки.

Питер Шелдрейк тихонько выругался и вышел из-за куста, крепко обнимая за талию ужасно покрасневшую Клодию, которая тщетно пыталась натянуть на плечо подозрительно сползавший крохотный рукавчик своего бального платья.

— Полагаю, Грейстоун, это ты нашел мою перчатку? — Шелдрейк лукаво улыбнулся и протянул руку.

— Да. — Гарри отдал ему перчатку.

— Ну что ж, сообщаю вам первым: мисс Баллинджер только что согласилась стать моей женой. — Шелдрейк, ничуть не смущаясь, натянул перчатку и многозначительно посмотрел на смущенную Клодию. — И я намерен переговорить с ее отцом еще до того, как мы отправимся утром в Лондон.

Августа радостно вскрикнула и обняла кузину:

— Ах, Клодия, как это замечательно!

— Спасибо, — выдавила из себя Клодия, по-прежнему пытаясь поправить платье. — Надеюсь, и папа возражать не станет.

— Конечно не станет! — Августа отступила назад с довольной улыбкой. — О, мистер Шелдрейк будет тебе отличным мужем, я всегда была в этом уверена!

Гарри, внимательно смотревший на нее, вдруг вспомнил, что она сказала ему, когда они танцевали вальс.

— Так в этом заключался твой второй план, дорогая?

— Ну да, конечно! Я знала, что мистер Шелдрейк и Клодия замечательно подходят друг другу. И ты только представь, насколько полезен будет этот брак для Клодии с чисто практической точки зрения!

— С практической? — Гарри недоуменно поднял бровь.

— Разумеется. — Августа улыбнулась, однако, пожалуй, чересчур сладостно. — Теперь Клодия получит не только красивого и галантного мужа, но и отличного дворецкого.

Повисла мертвая тишина, потом Гарри услышал стон разоблаченного Шедцрейка и лукаво покачал головой, отдавая должное замечательной проницательности своей жены.

— Поздравляю, дорогая, — сухо сказал он. — Шелдрейку в роли дворецкого удалось провести немало весьма наблюдательных людей.

Глаза Клодии изумленно расширились.

— Скраггз! — Она резко повернулась к своему избраннику. — Скраггз из «Помпеи»! Я же чувствовала, что откуда-то знаю вас! Как вы посмели так бессовестно дурачить меня, Питер Шелдрейк! Как это унизительно! Вам должно быть стыдно, сэр.

Питер с кислым видом подмигнул Августе:

— Но, Клодия, дорогая, я играл роль Скраггза лишь для того, чтобы выручить одного своего старого друга.

— Вы могли сразу сказать мне об этом! Господи, да стоит только вспомнить, сколько раз вы мне грубили, будучи этим Скраггзом, и я готова вас задушить! — Клодия горделиво выпрямилась. — Позвольте сообщить вам, сэр: теперь я вовсе не уверена, что наша помолвка останется в силе. Я не желаю выходить замуж за такого невоспитанного джентльмена!

— Клодия, ну будьте же благоразумной! Это всего лишь игра!

— Вы должны нижайше просить у меня прощения, мистер Шелдрейк! — заявила рассерженная Клодия. — Я жду, когда вы станете молить меня на коленях. На коленях. Вы меня слышите?

Клодия резко повернулась и быстро побежала к сиявшему огнями огромному дому. Питер тут же набросился на Августу, которая буквально задыхалась от смеха.

— Ну что ж, мадам, по-моему, сегодня вы должны быть довольны? Ну что вы натворили! Вы умудрились испортить мою помолвку, стоило мне объявить о ней.

— Да ничего подобного, мистер Шелдрейк! Вам просто придется чуточку потрудиться, чтобы окончательно завоевать сердце моей кузины. И между прочим, она вполне заслужила, чтобы вы попросили у нее прощения. Я, по правде говоря, тоже не в восторге от вашего маскарада. Когда я вспоминаю, как сочувствовала вам по поводу вашего ревматизма, мне хочется вас просто убить.

— Ну что ж, должен признать: вы мне отомстили за мой обман, — простонал Питер.

Гарри, сложив руки на груди, с наслаждением наблюдал за их перепалкой.

— Могу я спросить, когда вы впервые догадались, что это я играю роль Скраггза? — проворчал Питер. Августа коварно усмехнулась:

— Ну как же! В ту самую ночь, когда вы битый час возили нас с Грейстоуном по Лондону, прежде чем вернуться к леди Арбутнотт. Я тогда узнала вас по голосу: вы еще пытались внушить Грейстоуну, что идея столь поздней поездки по городу отнюдь не кажется вам привлекательной.

— Однако, мадам, вы счастливо вышли замуж и, как мне кажется, должны бы благодарить меня за то, что в ту ночь именно я сыграл роль вашего кучера, — парировал Шелдрейк. — Да, вам бы следовало испытывать благодарность, а не мелочное желание мне отомстить!

— Ну это еще как посмотреть, — заявила Августа.

— Ах вот как? В таком случае позвольте заметить…

— Довольно. — Гарри поспешно прервал их, поняв, что словесный поединок может завести спорщиков невесть куда. Меньше всего сегодня он хотел, чтобы Августа вспомнила, каким именно образом ее склонили к столь поспешному браку. У него и так хватало забот, чтобы давать ей в руки оружие, которое, разумеется, будет использовано против него же. — Вы оба спорите, как дети, а между тем нас ждут гости.

Питер мрачно буркнул:

— Пожалуй, мне действительна лучше пойти и извиниться перед Клодией. Августа, неужели она действительно хочет, чтобы я встал перед ней на колени?

— Конечно! — заверила его Августа. Питер вдруг ухмыльнулся:

— Я всегда подозревал, что под этой ангельской благопристойностью спрятан крепкий орешек!

— И еще какой крепкий, — сказала Августа. — Пусть Клодия не принадлежит к нортамберлендским Баллинджерам, однако фамилия у нас с ней одна и та же!

Когда огромный дом наконец затих и его окутала ночная тьма, Гарри устало опустился в кресло в своей спальне, обдумывая действительную причину своего упорного нежелания брать Августу с собой в Лондон.

Он боялся.

Боялся, что в Лондоне она вновь встретится со своими легкомысленными взбалмошными подругами, которые будут лишь вдохновлять ее на очередные безрассудные выходки.

Боялся, хотя сезон был окончен, что она все же снова сумеет погрузиться в водоворот развлечений и удовольствий, которым так часто предавалась до своего замужества.

Боялся, что в Лондоне она — и это вполне возможно — встретится с таким мужчиной, который покажется куда более подходящий для представительницы страстных и безрассудных нортамберлендских Баллинджеров, чем ее собственный муж.

Боялся, что она отдаст свое сердце другому.

И все же он знал, что, даже если это случится, Августа с честью будет хранить супружескую верность. О, она очень хорошо понимала, что такое честь!

Гарри вдруг подумал, что все, чего ему хотелось, он получил сразу. И прежде всего жену, которая останется ему верной, храня данное ею слово, даже если отдаст свое сердце другому.

Да, ему принадлежали теперь ее верность и ее прекрасное, удивительно податливое, удивительно желанное тело. Но этого ему было уже недостаточно!

Уже недостаточно!

Гарри посмотрел в темное окно и неожиданно ему захотелось осторожно приоткрыть ту потайную дверку в своей душе… На мгновение он будто погрузился с головой в жаждущие, полные страсти и отчаяния туманные темные глубины. И тут же снова захлопнул эту дверку, успев, правда, понять кое-что из того, чего до сих пор никак не желал признавать.

Впервые он допустил мысль, что сердце Августы, этой необузданной, пылкой представительницы нортамберлендских Баллинджеров, нужно ему не меньше, чем ее клятва верности…

— Гарри?

Он обернулся. Дверь, соединявшая их спальни, была открыта. На пороге стояла Августа, нежная и прелестная в своем воздушном пеньюаре.

— В чем дело, Августа?

— Прости, что я устроила сегодня такую сцену по поводу твоего отъезда в Лондон. — Она осторожно приблизилась к нему; белый муслин облаком плыл за нею. — Я понимаю, ты боишься, что мы с Мередит свяжем тебе руки. И ты прав. Если для тебя наше присутствие будет источником беспокойства, то какой может быть разговор о рациональном ведении расследования, верно? А мне бы очень не хотелось мешать тебе. Я понимаю, как важно найти этого Паука.

Он сдержанно улыбнулся:

— Совсем не так важно по сравнению с двумя другими, самыми важными вещами в моей жизни. Иди сюда, Августа.

Она вложила свою руку в его ладонь; он притянул ее к себе и усадил на колени, баюкая как ребенка. От нее исходил теплый и женственный аромат. И очень, очень возбуждающий. Он почувствовал, как в нем разгорается желание.

Августа беспокойно завозилась, тоже почувствовав его жар.

— Тебе лучше забыть о любовных забавах, если собираешься завтра уезжать на рассвете, — сказала она с легким смешком.

— Я уже передумал.

— Так ты не едешь завтра?

— Нет. — Он провел носом по изгибу ее плеча, в восторге от того, какое оно беззащитное и нежное. — Пусть первым едет Шелдрейк и начинает расследование без меня. А ты, я и Мередит отправимся за ним следом послезавтра. Полагаю, моим дамам нужно дать хотя бы один день на сборы?

Августа чуть отстранилась и внимательно посмотрела в его глаза:

— Гарри, так ты все-таки решил взять нас с собой?

— Ты была права, дорогая. Стихи Ричарда принадлежат тебе, и ты должна находиться в Лондоне, когда мы с Шелдрейком начнем свое расследование. И честно говоря, мне совсем не хочется столько ночей проводить в одиночестве. Я уже привык, что ты рядом.

— Значит, ты берешь меня с собой в качестве грелки для постели? — Глаза ее сверкали в темноте.

— Помимо всего прочего.

Она с торжествующим видом толкнула его в плечо:

— Ах, Гарри, ты об этом не пожалеешь, клянусь! Я буду образцом благопристойности, идеальной женой! И я постараюсь хорошенько заботиться о Мередит, чтобы с ней ничего не случилось. Мы будем посещать только те места, где можно расширить кругозор, и я…

— Тихо, милая. Не давай слишком поспешных обещаний. — Гарри обнял Августу и, притянув к себе, поцелуем зажал ей рот.

Она легонько вздохнула и уютно устроилась у него на коленях, поглаживая его обнаженную грудь под тяжелым халатом.

Гарри провел рукой по ее бедру, приподнял пеньюар и почувствовал, как она вздрогнула. Его рука скользнула выше, нежно лаская ее, и вскоре она застонала в его объятиях.

— Как ты прекрасна! — прошептал он, уткнувшись ей в грудь, и снова почувствовал, что она дрожит от едва сдерживаемой страсти. Тогда он, мгновенно откинув ее пеньюар, усадил ее так, чтобы она оседлала его колени.

— Гарри? Что ты делаешь, Гарри? — Августа задыхалась. — О боже! Гарри? Прямо здесь?

— Да, милая. Пусти же меня, прошу тебя, да, вот так, вот так! — Он чувствовал обжигающий сладостный жар ее тела. Руки его сжимали нежные ягодицы.

Августа крепко ухватилась за его плечи, и они начали танец страсти. Голова ее запрокинулась, волосы темным водопадом рассыпались по спине.

И, снова почувствовав, как легкая дрожь пробегает по ее телу, Гарри позволил тому сладостному пожару, который давно уже пожирал его изнутри, вспыхнуть с необычайной силой, и с наслаждением отдался пляшущим языкам любовного огня и восторга, наконец-то чувствуя себя таким же диким и свободным, как любой из нортамберлендских Баллинджеров!

Глава 16

Когда четыре дня спустя Августа и Мередит в сопровождении лакея приехали в «Помпею», у дверей их встретила экономка леди Арбутнотт. Скраггза нигде не было видно.

— Мистер Скраггз нездоров, мадам, — пояснила экономка, когда Августа спросила, почему его нет. — По крайней мере, так мне сказали. И видимо, не скоро поправится.

Августа подавила улыбку. Она-то прекрасно знала, что, попав между двумя жерновами — требованием Гарри заниматься настоящим делом и отчетливым неодобрением Клодии, страшно недовольной тем, что ее жених развлекается ролью дворецкого, — Питер вряд ли найдет время даже для того, чтобы снова наложить грим и приклеить бакенбарды.

Экономка, впуская их в дом, добавила:

— Знаете, мадам, в последнее время на Скраггза стало просто невозможно положиться. Я думаю, его отсутствие не слишком-то скажется в доме. — Потом она несколько удивленно посмотрела на Мередит. — Вы вместе пройдете к леди Арбутнотт, мадам? Или же мне отвести юную леди в буфетную и чем-нибудь угостить?

Мередит с тревогой взглянула на Августу, как бы молча умоляя не лишать ее обещанного удовольствия. Она так мечтала увидеть этот знаменитый клуб.

— Мередит останется со мной, — сказала Августа, открывая дверь гостиной.

— Как вам будет угодно, мадам.

— Ну вот, Мередит, и наш клуб. — Девочка не отставала от нее ни на шаг. — Добро пожаловать!

В «Помпее» было весьма людно, хотя лондонский сезон уже миновал. Августа здоровалась со своими приятельницами, иногда останавливаясь, чтобы немного поболтать с ними, и снова продвигалась к камину, где, как всегда, сидела леди Арбутнотт.

Розалинда Морисси, прервав оживленный разговор, поздоровалась с Августой и улыбнулась Мередит.

— По-моему, состав членов клуба молодеет день ото дня!

Мередит вспыхнула и вопросительно посмотрела на Августу, не зная, что ответить.

— Никогда не следует пренебрегать возможностью расширить кругозор юной леди, — заявила Августа. — Разрешите представить мою дочь. Сегодня она у нас в гостях.

Минутку поболтав с Розалиндой, они продолжили свой путь.

Мередит с круглыми от любопытства глазами старалась запомнить каждую деталь — от картин на стенах до газет на столах.

— Неужели здесь действительно все так, как и в папиных клубах?

— Очень похоже, насколько нам позволено о том знать, — шепнула Августа. — Только там одни мужчины, а здесь дамы. Да и ставки за игорными столами у нас не так высоки, как в клубах на Сент-Джеймс-стрит, ну а остальное все почти так же. По-моему, нам отлично удалось создать нужную атмосферу.

— Мне очень, очень нравятся эти картины, — призналась Мередит. — Особенно вон та.

— Эго портрет Гипатии , — пояснила Августа. — Она была известным ученым и жила в Александрии. Писала книги по математике и астрономии.

Мередит внимательно слушала.

— Может быть, и я когда-нибудь напишу книгу.

— Может быть.

И тут Августа заметила, что Салли на другом конце гостиной повернула голову и смотрит на нее. Но радость от встречи с любимой подругой омрачила тревога…

С первого взгляда Августе стало ясно, что здоровье Салли значительно ухудшилось за последний месяц. Она, безусловно, как и всегда, старалась выглядеть как можно лучше, однако элегантное платье не могло скрыть ее бледности. Кожа Салли стала болезненно прозрачной, а сама она казалась просто невероятно хрупкой. Болезнь выдавали и ее глаза: в них плескалась постоянная боль, которую она скрывала поистине стоически. Это было невыносимо! Августе очень хотелось расплакаться, но она прекрасно понимала, что своими слезами только расстроит Салли.

Она просто бросилась к ней, опустилась перед креслом на колени и ласково ее обняла:

— Ах, Салли, как чудесно снова тебя увидеть! Я так о тебе беспокоилась.

— Ну я все еще здесь, как видишь, — отозвалась Салли поразительно твердым голосом. — И куда больше, чем прежде, занята, помогая тирану, за которого ты вышла замуж. Грейстоун всегда очень суров в отношении своих подчиненных.

— Ты помогаешь Грейстоуну? Неужели и ты? — простонала Августа, когда до нее дошел смысл слов Салли. — Ну да, мне следовало бы догадаться раньше. И ты тоже участвовала в его… — Она запнулась, вспомнив о Мередит.

— Ну разумеется, дорогая моя. Ты же знала о моем довольно неприглядном, с точки зрения света, прошлом, не так ли? — Салли тихонько засмеялась, явно довольная собой. — А теперь представь меня юной леди. Если не ошибаюсь, дочь Грейстоуна?

— Совершенно верно. — Августа познакомила их, и Мередит склонилась перед Салли в почтительном реверансе.

— Вы так похожи на своего отца, что ошибиться просто невозможно! — Салли любовно оглядела девочку. — Его умные глаза. Его сдержанная улыбка. Как это мило! Ну беги, Мередит, полакомься пирожными в нашем буфете.

— Благодарю вас, леди Арбутнотт.

Салли посмотрела ей вслед: Мередит тут же устремилась к подносам с различными закусками, установленным на другом конце комнаты. Потом Салли медленно повернулась к Августе:

— Очаровательное дитя!

— И обладает точно такой же склонностью к научным исследованиям, как и ее отец. Собирается когда-нибудь написать книгу. — Августа опустилась в соседнее кресло.

— Что ж, вполне возможно, напишет. Зная Грейстоуна, можно предположить, что в расписании ее занятий только самые серьезные и познавательные предметы? Просто кошмар! Дрожь пробирает от одной только мысли об этом.

— Не бойся, Салли, — рассмеялась Августа. — Я уже позаботилась, чтобы ввести в расписание Мередит кое-какие легкомысленные дисциплины. Их там явно недоставало. И мы уже начали заниматься с ней рисованием и художественной литературой. Кроме того, я заручилась поддержкой ее гувернантки, и мы посвящаем Мередит в такие факты истории, о которых она никогда не прочтет в книгах своего отца.

— Ах ты, моя неисправимая Августа! — Салли тоже засмеялась. — Я знала, что ты будешь прекрасной парой для Грейстоуна. Впрочем, он и сам в глубине души должен был это понимать, иначе никогда бы не написал твое имя первым в своем списке.

— Первым? Ты серьезно? А я-то всегда считала, что стою в самом конце! Ну это ему, наверное, потом в голову пришло. — Августа налила себе чаю и снова наполнила чашку Салли. Поставив чайник на стол, она заметила возле кресла подруги небольшой графинчик с ее тонизирующим питьем.

Когда Августа уезжала из Лондона, Салли принимала это лекарство только в случае необходимости. Теперь же она явно с ним не расставалась.

— Нет, как раз, напротив, ты была у него все время на уме, — возразила Салли. — Познакомившись с тобой, Грейстоун уже не мог о тебе не думать.

— Ну да, когда у тебя крапивница или прыщик, который ужасно чешется, ты не можешь о них не думать.

Салли снова засмеялась:

— Ты себя недооцениваешь, дорогая. Между прочим, должна предъявить тебе кое-какие претензии: из-за тебя я лишилась отличного дворецкого.

— Ну, не стоит винить в этом меня. Это моя кузина заставила бедного Скраггза покинуть свой пост.

— Так я и поняла, — улыбнулась Салли. — Я прочитала об их помолвке вчера в «Морнинг пост». Думаю, они будут отличной парой.

— Дядя Томас тоже очень доволен.

— Разумеется. Шелдрейк немножко повеса, но я никогда не сомневалась, что он стремится исправиться. Он устал слоняться по Лондону после возвращения с Континента, подыскивая, чем бы заняться. Женитьба и необходимость обратить наконец внимание на поместье отца откроет перед ним именно тот путь, который ему нужен.

— И я того же мнения, — кивнула Августа.

— Ты весьма проницательна, дорогая. — Салли потянулась к своему зелью, открыла флакон и капнула две капли в чашку с чаем. Заметив, что Августа наблюдает за ней, она улыбнулась. — Извини, Августа. Как ты, наверное, уже догадалась, у меня в последнее время возникли некоторые трудности.

Августа нежно коснулась ее руки:

— Салли, я ничем не могу помочь? Неужели совсем ничем?

— Нет, дорогая. С этим я должна справиться сама. — Задумчивый взгляд Салли остановился на флаконе с отваром.

— Салли!

— Успокойся, дорогая. Я пока что ничего ужасного делать не собираюсь. Пока что я слишком занята: собираю сведения для Грейстоуна о клубе «Сабля». Господи, мне всегда так нравилось работать с Гарри! Пришлось возобновить старые связи и встретиться с людьми, которых я не видела около двух лет. Удивительно, очень многие из них все еще где-то поблизости и мечтают о настоящем деле.

Августа снова уселась в кресло и посмотрела, чем занята Мередит. Девочка задержалась у одного из письменных столов и читала что-то, предложенное ей Кассандрой Пэдбери. Августа подумала, что это, должно быть, одна из последних эпических поэм самой Кассандры.

— Мой муж настроен крайне решительно и во что бы то ни стало намерен добыть все необходимые сведения, — тихо сообщила она Салли.

— О да, Грейстоун всегда был очень решительным человеком. И ему страшно хочется изловить этого Паука. А связь Паука со старым клубом весьма интересная ниточка. Она может завести очень глубоко!

— А что ты знаешь об этой «Сабле»?

Салли повела плечом:

— Немного. Клуб просуществовал совсем недолго. В него вступали в основном молодые офицеры, которые считали себя людьми весьма рисковыми и храбрыми, так что и клуб они создавали по своему образу и подобию. Однако сам дом сгорел примерно через год после открытия клуба, и на этом история «Сабли» почти закончилась. Пока что мне не удалось разыскать ни одного из членов клуба, но, по-моему, я напала на след одного из попечителей. Вполне возможно, он помнит кое-какие фамилии.

Августа слушала с восхищением, несмотря на собственные мрачные опасения относительно того, что может раскрыться во время расследований Гарри.

— Как все это увлекательно! А ты с ним уже говорила?

— Еще нет. Видимо, в ближайшее время поговорю. Сейчас идет подготовка. — Проницательный взгляд Салли надолго задержался на лице Августы. — Ты, кажется, лично заинтересована в осуществлении плана Грейстоуна, верно?

— Да, мне интересно, чем все кончится. Я понимаю, как это для него важно, — непринужденно ответила Августа.

— Понятно, — Салли некоторое время молчала, а потом будто на что-то решилась. — Августа, дорогая, ты ведь знаешь, что клубная книга для записи пари всегда открыта на новой странице?

— Да. Ну и что?

— Если ты когда-нибудь увидишь ее закрытой, то я попросила бы тебя отнести эту книгу Грейстоуну. Так что всегда внимательно следи, открыта ли она.

Августа с изумлением посмотрела на Салли:

— Что ты имеешь в виду?

— Я понимаю, это, возможно, звучит в высшей степени загадочно и мелодраматично, однако ситуация весьма серьезная, дорогая моя. Это всего лишь мера предосторожности. Пообещай мне: ты непременно позаботишься о том, чтобы книга сразу же попала к Грейстоуну, если неожиданно увидишь ее закрытой.

— Обещаю. Но, Салли, может быть, ты мне все-таки расскажешь, что все это значит?

— Пока нет, дорогая. Пока. Грейстоун знает, что я всегда предпочитаю перепроверять полученные мною сведения, прежде чем сообщу их ему. Непроверенная информация способна привести Гарри в дьявольскую ярость. Твой муж совершенно нетерпим к чужим ошибкам. — Салли улыбнулась, видимо вспомнив что-то. — Если хочешь, спроси об этом нашего старого приятеля Скраггза. Я никогда не забуду той истории, когда он попал в беду из-за связи с женой одного французского офицера и… Ах, это очень старая история!

— Понятно. — Августа молча пила чай, снова испытав знакомое чувство, как если бы с улицы заглянула случайно в чью-то чужую теплую и уютную комнату. Она понимала, ей нет места в том тесном кругу, который связывал дружбой Гарри, Салли и Питера.

О, как хорошо ей знакомо это чувство! Тоскливое, щемящее. Она не раз испытывала его со дня смерти брата. И даже думала иногда с тоской, что пора бы уже ей к нему и привыкнуть.

Но иногда, в эти первые недели ее замужества, Августе казалось, что ощущение бесприютности и одиночества начинает понемногу исчезать. Ей казалось, что и Мередит начинает воспринимать ее по-иному, да и любовный пыл Гарри помогал ей почувствовать себя желанной, по крайней мере в минуты страсти.

В то же время Августа понимала: ей нужно гораздо больше. Ей хотелось стать важной, неотъемлемой частью жизни Гарри, занять в ней такое же место, какое занимали Салли и Питер. Она хотела стать своему мужу близким другом, а не только женой.

— Вы трое, наверное, в чем-то напоминали настоящую семью, не правда ли? — тихо спросила Августа. Салли удивленно вскинула не нее глаза:

— Я об этом никогда не думала, но, может быть, ты и права. Мы все были такие разные — Грейстоун, Питер и я; тем не менее нам приходилось вместе выполнять весьма опасные задания. Мы стали просто необходимы друг другу. Зачастую наши жизни зависели от этой общности. Такие отношения связывают людей крепко. А ты как думаешь?

— Да, наверное, ты права.

Гарри сидел в библиотеке за письменным столом, когда наконец в холле послышался шум, возвещавший о возвращении его жены и дочери. Пора бы уж, мрачно подумал он.

Августа пробыла в Лондоне всего лишь два дня и уже успела всюду побывать, причем Мередит следовала за ней как хвостик. Гарри вернулся домой час назад, но никто так и не смог ему точно объяснить, куда именно отправилась эта парочка. Крэддок, их дворецкий, высказал довольно невнятное предположение, что вроде бы Августа повела Мередит в Британский музей.

Однако Гарри знал ее несколько лучше. Невозможно, конечно, было сказать заранее, какие именно развлечения сочтет Августа подходящими для девочки девяти лет, но он ни минуты не верил, что они могли целый день провести в музее.

Он встал и направился к двери. Мередит, даже не сняв свой новый розовый капор, бросилась к нему через весь холл. Ленты ее капора развевались. Глаза сверкали от необычайного удовольствия.

— Папа, папа, ты никогда не догадаешься, где мы были!

Гарри сердито взглянул на Августу, которая как раз снимала весьма соблазнительную шляпку, украшенную красными и золотистыми цветами. Ее улыбка была совершенно невинной. Он снова посмотрел на Мередит:

— Ну, если я никогда не угадаю сам, то вам придется сказать мне.

— Мы были в клубе для настоящих джентльменов, папа!

— Что?!

— Августа считает, что он в точности такой же, кате твой. Только этот клуб для дам. Это так интересно! Там все такие милые и так много мне рассказали. А некоторые дамы даже пишут книги! Одна из них как раз сочиняла рассказ об амазонках. Правда, здорово?

— Очень. — Гарри бросил на жену уничтожающий взгляд, но она, казалось, не обратила на это внимания.

Мередит ничего не заметила и продолжала свой отчет о сегодняшних приключениях:

— И там на стенах портреты разных знаменитых античных женщин. Даже Клеопатра есть. Августа говорит, что для меня они должны быть примером. А еще я познакомилась с леди Арбутнотт, и она сказала, что я могу есть сколько угодно пирожных.

— Похоже, у тебя сегодня был просто замечательный день, Мередит. Ты, наверное, устала?

— Ах нет, папа! Я ни капельки не устала!

— И тем не менее миссис Бигсли сейчас отведет тебя наверх. Мне бы хотелось поговорить с твоей мамой.

— Хорошо, папа.

Как всегда послушная, но все еще страшно возбужденная, Мередит отправилась к себе в сопровождении терпеливой экономки.

Гарри хмуро посмотрел на Августу:

— Пожалуйста, мадам, пройдемте в библиотеку. Мне хотелось бы кое-что вам сказать.

— Хорошо, милорд. Что-нибудь случилось?

— Мы с вами обсудим это с глазу на глаз, мадам.

— Ах, боже мой! Вы снова на меня сердитесь, да?

Августа с виноватым видом проследовала мимо него и уселась возле письменного стола. Гарри сел напротив и положил руки со сплетенными пальцами на полированную поверхность. Он довольно долго молчал, нарочно давая Августе возможность как следует прочувствовать свой проступок и вызванное им неудовольствие.

— Ну что вы, в самом деле, милорд! Я не люблю, когда вы вот так сердито смотрите на меня. Мне становится ужасно не по себе. Почему бы вам сразу не сказать, в чем я виновата? — Августа принялась стягивать с рук перчатки.

— Вы, мадам, виноваты в том, что потащили Мередит в «Помпею», куда ее брать не следовало.

Она тут же заняла оборону:

— Но вы, конечно же, ничего не имеете против того, что мы навестили леди Арбутнотт?

— Дело совсем не в этом, и вы прекрасно меня понимаете. Я, разумеется, не против того, чтобы Мередит познакомилась с Салли, но решительно возражаю, когда моя дочь дышит атмосферой вашего чертова клуба. Мы с вами отлично знаем, какого сорта женщины там обычно собираются.

— И какого же сорта? — Глаза Августы сверкнули гневом. — Что вы хотите этим сказать, милорд? Судя по вашим словам, мы все там профессиональные куртизанки! И вы думаете, я спущу вам подобное оскорбление?

Гарри почувствовал, что снова теряет власть над собой.

— Я не говорил, что члены вашего клуба куртизанки. Мои слова всего лишь означали, что те женщины, которые посещают ваш клуб, имеют обыкновение как бы упускать из виду слишком многие женские добродетели. И страшно гордятся своей оригинальностью. На личном опыте я убедился, что дамы, посещающие «Помпею», обычно весьма беспечны и порой ведут себя просто возмутительно! Такие женщины не могут подать добрый пример моей дочери.

— Хочу напомнить вам, сэр, что вы женаты на одной из таких женщин!

— Вот именно. И этот факт позволяет мне судить о дамах, являющихся членами клуба «Помпея». Давай сразу внесем ясность в этот вопрос, Августа. Я ведь говорил тебе, что не смогу всюду сопровождать вас или присматривать за вами во время ваших эскапад, верно? И ты дала мне слово, что будешь благоразумна, знакомя Мередит с Лондоном..

— Я и веду себя благоразумно. И Мередит ни разу не подвергалась ни малейшей опасности.

— Я отнюдь не имел в виду опасность физическую.

Августа сердито посмотрела на него:

— Так, значит, мы говорим об опасности моральной, милорд? И вы видите среди членов нашего клуба дам, способных дурно повлиять на вашу дочь? Если дело именно в этом, то вам, право же, не следовало отступать от намеченного прежде пути и жениться на одной из основательниц «Помпеи»! Идея этого чертова клуба, как вы изволили его назвать, с самого начала принадлежала мне!

— Черт побери, Августа, ты нарочно искажаешь смысл моих слов! — Гарри был страшно зол на себя за то, что позволил обычной супружеской нотации превратиться в настоящую ссору. Изо всех сил он старался вновь обрести хладнокровие. — Меня волнует отнюдь не моральный облик ваших дам.

— Очень приятно это слышать…

— Мне просто не нравится их склонность к беспечным и необдуманным поступкам.

— А кого из них вы знаете, милорд? Или же вы делаете, так сказать, общие выводы, основываясь на том, что узнали обо мне?

Гарри презрительно прищурился:

— Не держите меня за дурака, мадам. Я прекрасно знаю имена всех членов клуба «Помпея».

Это ее озадачило.

— Вот как?

— Разумеется. Я самым тщательным образом изучил весь список, как только понял, что дело близится к браку с вами, мадам.

— Но это неслыханно! — Августа вскочила и в гневе заметалась по комнате. — Вы провели расследование по поводу членов «Помпеи»? Ну подождите, вот я расскажу об этом Салли! Она будет просто вне себя.

— А кто, по-вашему, дал мне этот список, мадам? — сухо спросил Гарри. — Исходя из полученных сведений о происхождении дам, состоящих в клубе, и рассказа Шелдрейка и Салли, я сделал вывод, что серьезному моральному ущербу вы там не подвергаетесь. Однако это вовсе не значит, что мне нравится ваша «Помпея»и что я одобряю ваши походы туда с моей дочерью.

— Теперь мне все ясно!

— Я бы не задумываясь приказал вам выйти из клуба, если бы Салли не была так больна и так близка к смерти. Я прекрасно знаю, как она радуется и этому клубу, и вашим визитам. И только потому я не стану вам препятствовать.

— Вы удивительно добры, милорд!

— Но отныне брать с собой туда Мередит вы не будете. Это вам ясно?

— Совершенно! — Августа стиснула зубы.

— А также попрошу каждый день представлять мне список планируемых вами дел. Сегодня мне было исключительно неприятно, явившись домой, обнаружить, что вас просто нет дома. Нет и все, и никто не знает, куда именно вы направились!

— Значит, список? О да, милорд! И вы, разумеется, получите список. Вы еще что-нибудь желаете сказать мне, сэр? — Августа продолжала сердито мерить шагами комнату. Она буквально кипела от гнева.

Гарри вздохнул и откинулся на спинку кресла. Побарабанив пальцами по столу, он задумчиво посмотрел на Августу. Жаль, что он затеял эту ссору! Но мужчина должен с самого начала занять твердую позицию, особенно если имеешь дело с такой женщиной, как Августа!

— Нет, мадам, полагаю, это все.

Она резко остановилась и с вызовом повернулась к нему:

— Если вы закончили, милорд, то нельзя ли мне кое о чем попросить вас?

Уже готовый сохранять выдержку при любой страстной тираде в защиту «Помпеи», Гарри на несколько мгновений лишился дара речи. Когда же он наконец вновь обрел способность говорить, то решил проявить великодушие и перестать играть роль гневного мужа-деспота.

— Да, дорогая? — Он старался говорить как можно мягче и нежнее.

Черт побери, да пусть она покупает что угодно, любые шляпки и платья, если это может поднять ей настроение!

Августа прошла по ковру и оперлась обеими руками на край стола. Наклонившись вперед, она в упор посмотрела на него:

— Гарри, ты разрешишь мне принять участие в твоих расследованиях?

Он изумленно уставился на нее.

— Господи, конечно же нет! — наконец проговорил он.

— Пожалуйста, Гарри! Я, конечно, мало разбираюсь в таких вещах, но уверена, что быстро научусь. Я понимаю, что вряд ли сумею оказать помощь тебе или Питеру, но я могу, например, помогать Салли, разве нет?

— Ты совершенно права, Августа, — сказал он холодным тоном. — Ты абсолютно не разбираешься в подобных вещах.

И Господь свидетель, ты этому никогда не будешь учиться? Уж от этих-то знаний я тебя уберегу в первую очередь!

— Но, Гарри…

— Ценю твое предложение, дорогая, но уверяю тебя: ты будешь нам больше мешать, чем помогать.

— Однако, милорд, в вашем расследовании кое-что касается меня не меньше, чем ваших друзей. И я хочу принимать участие в ваших делах. Я имею на это полное право. Я хочу вам помогать!

— Нет, Августа! И это мое последнее слово. — Гарри взял в руки перо и разложил перед собой свои записи. — А теперь извини, мне нужно еще многое сделать до вечера. Вечером же меня не будет допоздна. Я обедаю в клубе с Шелдрейком.

Августа медленно выпрямилась, в глазах ее блестели слезы.

— Хорошо, милорд. — Она повернулась и пошла к двери.

Гарри с трудом удержался, чтобы не броситься за ней следом, не обнять ее и не утешить. Он заставил себя остаться на месте: сейчас нужно было сохранить твердость.

— Кстати, Августа?

— Да, милорд?

— Не забудь составить список ваших развлечений.

— Если только сумею придумать что-нибудь достаточно скучное, а стало быть, приемлемое для вашего сиятельства.

Гарри нахмурился, когда она с яростью захлопнула за собой дверь.

Потом он долго сидел, глядя в сад за окном. Невозможно было признаться Августе в настоящей причине его упорного нежелания дать ей хоть какую-нибудь роль в их расследовании.

Конечно, плохо, что она сердится. Но с ее гневом ему справиться легче, чем с той болью, которая — он это отлично понимал — будет терзать ее сердце, когда она узнает все обстоятельства дела.

Как только Гарри удалось расшифровать стихотворение Ричарда Баллинджера, он сразу понял, что слухи, которые носились в воздухе после гибели молодого человека, имели под собой основание. Последний мужчина в роду нортамберлендских Баллинджеров, по-видимому, был предателем.

Поздним вечером Гарри в сопровождении Питера вышел из наемного экипажа в одном из самых злачных местечек Лондона, в квартале публичных домов и притонов. Недавно прошел дождь, и камни тротуара под ногами скользко блестели в тусклом лунном свете.

— А знаешь, Шелдрейк, я иногда даже завидую твоему умению ориентироваться в этой части Лондона. — Гарри заметил пару отвратительных красных глаз, сверкнувших во тьме, и замахнулся своей эбеновой тростью, спугнув здоровенную крысу размером с крупную кошку. Жуткая тварь мгновенно исчезла в куче отбросов, отмечавшей начало проезда между домами.

Питер только хмыкнул:

— В былые времена тебя не очень-то волновало, откуда и как я добываю свои сведения.

— Тебе придется отучиться от частых посещений злачных мест, ибо теперь ты практически женатый человек, а я просто не представляю, чтобы Клодия Баллинджер одобрила подобные вылазки.

— Ты прав. Но когда я женюсь на мисс Баллинджер, я найду, чем заняться по вечерам. И это будет гораздо приятнее, чем шляться по публичным домам и помойкам. — Питер остановился и осмотрелся по сторонам. — Ага, нам сюда. Бродяга назначил мне встречу именно на этой вонючей улочке.

— А ты ему доверяешь?

Питер пожал плечами:

— Нет, но надо же с чего-то начинать. Как мне сказали, он — кстати, имя его Бликер — был свидетелем пожара в клубе. В чем мы, безусловно, вскоре сможем убедиться сами.

Грязные маленькие окна пивной светились каким-то дьявольским желтоватым светом. Гарри и Питер с трудом отворили дверь и оказались в прокуренной и жарко натопленной комнатушке. Как и в других подобных заведениях, здесь царила зловещая мрачная атмосфера. Горстка завсегдатаев сидела за длинными деревянными столами. Кое-кто поднял голову, когда дверь отворилась.

Глаза пьяниц, похожие на крысиные, так и впились в поношенные пальто и башмаки, которые Гарри и Питер одолжили для такого случая. Гарри уловил общий вздох сожаления: жалкие хищники, видно, решили, что овчинка выделки не стоит.

— Вон тот, — сказал Питер, пробираясь в глубь таверны. — Возле задней двери. Мне сказали, что у него на шее будет красный шарф.

У Бликера был вид человека, прикончившего в свое время слишком много бутылок джина. Его маленькие беспокойные глазки непрестанно метались с предмета на предмет, ни на секунду не задерживаясь ни на чем.

Помимо красного шарфа на нем была также засаленная шапка, низко надвинутая на потный лоб. Его нос, испещренный синими прожилками, являл собой самую живописную деталь его физиономии. Когда Бликер открыл рот, чтобы проворчать какие-то слова приветствия, Гарри заметил широкие дыры среди его желтых гнилых зубов.

— Так это вы хотели узнать о пожаре в клубе «Сабля»?

— Совершенно верно, — произнес Гарри, усаживаясь на деревянную скамью напротив Бликера. Он знал, что Питер останется стоять, незаметно, но внимательно наблюдая за посетителями пивной. — Что вы можете нам рассказать?

— Это недешево будет стоить, — предупредил Бликер с гнусной усмешкой.

— Я, разумеется, заплачу. Особенно если сведения окажутся интересными.

— Очень даже интересными! — Бликер с видом заговорщика наклонился к нему. — Я видел того парня, который дом-то поджег. Точно! Я там в переулке был, напротив, одного своего приятеля ждал. У меня там свои делишки имелись, понятно? А тут, слышу, что-то заревело. Глядь, а в клубе огонь во всех окнах!

— Продолжайте, — спокойно проговорил Гарри.

— А откуда мне знать, что вы меня не обманете? — хмыкнул Бликер.

Гарри положил на стол несколько монет;

— Получите и остальное, если мне ваш рассказ понравится.

— Черт побери! Да вы парень что надо и при деньжатах, верно? — Бликер придвинулся еще ближе, его ядовитое дыхание совсем отравило воздух над столом. — Ну ладно, слушайте дальше. И тут из клуба выбежали двое мужчин. Первый-то все живот зажимал, и кровища из него хлестала, как из зарезанной свиньи. Он через улицу-то перебежал да и свалился возле меня, прямо в том переулке, где я стоял.

— Удобно устроился, — пробормотал Гарри. Бликер не обратил на его слова внимания. Он вдохновенно продолжал врать:

— И тут я вижу, второй парень тоже к нам бежит, да все по сторонам рыскает. Ищет того беднягу, стало быть. Потом увидел его, подошел и стоит смотрит. А в руке-то у него нож!

— Поразительно. Но, прошу вас, продолжайте.

— А раненый ему и говорит: Зачем ты меня убил, Баллинджер. Зачем ты это сделал? Я бы никогда ни одной собаке не сказал, кто ты такой. Я же никому тебя, Паука, до сих пор не выдал! — Бликер с удовлетворением распрямился. — И тут несчастный испустил дух, а тот второй его куда-то поволок. Ну я оттуда выбрался и бежать! А так я все точно вам говорю.

Гарри терпеливо молчал, пока Бликер не добрался до конца своей истории. Потом медленно поднялся.

— Пойдем-ка отсюда, — шепнул он Питеру. — Сегодня мы только зря потратили время.

Бликер встревоженно нахмурился:

— А как же насчет деньжат? Вы мне заплатить обещали, если расскажу о том, что той ночью было.

Гарри пожал плечами и швырнул на стол еще несколько монет:

— Этого более чем достаточно. Дороже я за ваше вранье платить не стану. Остальное получите у того, кто велел вам рассказать мне эту байку.

— Вранье? Какое вранье? — Бликер яростно выругался. — Я же вам сущую правду выложил, черт вас задери совсем!

Но Гарри больше не обращал на него внимания, ибо у завсегдатаев таверны явно проснулся к ним интерес.

— Давай в заднюю дверь, — шепнул Гарри Питеру. — До парадной что-то вдруг далековато стало.

— Очень верное замечание. Впрочем, я всегда был большим поклонником стратегических отступлений. — На лице Питера мелькнула улыбка, и он быстро отворил заднюю дверь. — Только после вас, сэр. — Он вежливо поклонился Гарри, пропуская его вперед.

Гарри выскочил в переулок, Питер не отставал. Захлопнувшаяся дверь заглушила злобные вопли Бликера и рев разъяренной стаи выпивох.

— О черт! — воскликнул Гарри, заметив темную фигуру, отделившуюся от темной стены.

Лунный свет сверкнул на лезвии ножа, когда тип бросился на Гарри, метя ему прямо в горло.

Глава 17

Гарри замахнулся своей тростью так, что она выгнулась дугой. Страшный удар обрушился на плечо убийцы; нож, сверкнув, вылетел у него из рук и исчез во тьме.

Гарри привычным движением чуть повернул набалдашник трости, и в руке у него оказался тонкий длинный кинжал, который он тут же приставил к горлу нападавшего.

— Черт! — Человек отшатнулся и чуть не упал, споткнувшись о кучу мусора. Потом все-таки поскользнулся на мокрых камнях мостовой и неловко повалился на землю. Он яростно махал руками и громко ругался.

— Пожалуй, нам лучше поскорее отсюда убраться, — веселым тоном сообщил Питер, едва взглянув на жертву Гарри. — Не то наши приятели выскочат из пивной.

— Да мне тоже что-то не хочется больше их видеть. — Гарри вставил кинжал в трость, снова повернул набалдашник, и лезвие бесшумно исчезло.

Питер пошел впереди, Гарри следовал за ним. Они свернули в переулок, потом Питер уверенно нырнул направо.

— У меня такое ощущение, — проворчал Питер, когда они, не сбавляя хода, почти бежали по очередной грязной улочке, — что я уже не в первый раз попадаю с тобой в подобную ситуацию. По-моему, это потому, что ты никогда не оставляешь достаточно чаевых.

— Весьма возможно.

— Ну и скупой же ты, Грейстоун!

— Но с другой стороны, я заметил, — быстро сказал Гарри, не отставая от друга, — что я оказываюсь в подобных обстоятельствах исключительно вместе с тобой. Приходится задуматься, нет ли здесь какой-нибудь логической связи.

— Чепуха! У тебя просто больное воображение!

Благодаря тесному знакомству Питера с чревом города, а также вполне естественному нежеланию его обитателей быть замешанными в какие бы то ни было неприятности, друзья вскоре выбрались на вполне безопасную и многолюдную улицу.

Гарри, взмахнув тростью, подозвал экипаж, из которого только что высадилась компания подвыпивших щеголеватых юнцов. Молодые люди явно решили поближе познакомиться с изнанкой ночной лондонской жизни.

Самому же Гарри впечатлений на сегодня было более чем достаточно. Он вскочил в экипаж и устало опустился на сиденье напротив Питера.

Оба погрузились в задумчивое молчание. Гарри лениво всматривался в темные улицы за окном, пока карета ехала по направлению к более приличной части города. Питер незаметно наблюдал за ним из своего темного уголка.

— А интересная история, верно? — наконец спросил он.

— Пожалуй.

— И к каким выводам ты пришел?

Гарри снова припомнил историю, рассказанную им Бликером, пытаясь как-то связать ее с реальными событиями.

— Я еще не слишком уверен в своих выводах.

— Но время-то совпадает! — заметил Питер. — Баллинджер был убит на следующую ночь после пожара в клубе «Сабля». Он вполне мог устроить поджог, чтобы замести собственные следы, и убить того свидетеля. А потом и его самого пристрелил какой-то разбойник с большой дороги.

— Допустим.

— Насколько нам известно, Паук прекратил свою деятельность вскоре после отречения Наполеона в апреле восемьсот четырнадцатого. И это тоже совпадает со временем гибели Баллинджера, которого застрелили в конце марта того же года. Также ничего не было известно о возобновлении деятельности Паука в период между бегством Наполеона с Эльбы и его окончательным поражением при Ватерлоо.

— Паук был слишком умен, чтобы ради Наполеона во второй раз ставить на карту свою жизнь. Попытка вновь захватить французский трон в восемьсот пятнадцатом году была обречена с самого начала, это понимали все, кроме самого Наполеона. В том числе и Паук. И разумеется, он постарался ни в чем не участвовать.

Питер устало усмехнулся:

— Наверное, ты прав. У тебя всегда был настоящий талант в разгадывании поступков этого мерзавца. Однако результат-то пока что неизменен. Паук исчез со сцены весной восемьсот четырнадцатого. Возможно, причина, по которой мы с тех пор больше о нем не слышали, проста: ему не повезло; возможно, именно он пал от пули разбойника с большой дороги. И оказался Ричардом Баллинджером.

— Хм-м.

— Даже выдающиеся шпионы могут темной ночью сбиться с дороги. И они ничуть не лучше других защищены от случайной пули бандита, — продолжал развивать свою мысль Питер.

— Хм-м.

Питер взвыл:

— До чего же я ненавижу, когда ты в таком настроении, Грейстоун! Не слишком-то приятно с тобой разговаривать.

Гарри наконец отвернулся от окна и посмотрел на него:

— Вряд ли стоит напоминать тебе, Шелдрейк, что мне бы очень не хотелось, чтобы твои замечательные рассуждения достигли ушей Августы?

Питер ухмыльнулся:

— А как ты полагаешь? Я же не сумасшедший, и мне, знаешь ли, очень хочется дожить до собственной свадьбы. К тому же я вовсе не собираюсь огорчать Августу и рисковать головой, раздражая тебя. — Улыбка исчезла с его лица. Теперь он был вполне серьезен. — Августу я считаю своим добрым другом. Кроме того, она близкая родственница моей будущей жены. И у меня нет ни малейшего желания снова заставлять эту милую даму страдать из-за неблаговидных поступков ее братца. Ты же из-за этого беспокоишься?

— Вот именно.

Через полчаса карета выбралась наконец в фешенебельную часть Лондона, Гарри остановил ее у дверей своего особняка, попрощался с Питером и поднялся по лестнице.

Крэддок, с трудом подавляя зевоту, открыл ему дверь, сообщив, что все в доме — и леди Грейстоун в том числе — уже давно легли спать.

Гарри кивнул и отправился в библиотеку. Там он налил себе бренди, подошел к окну и долго глядел в темный сад, перебирая в памяти события минувшего вечера.

Допив бренди, он сел к столу и нахмурился, увидев прямо перед собой листок белой бумаги. Его нарочно положили так, чтобы он бросался в глаза. Округлый с завитушками почерк принадлежал Августе.

РАСПИСАНИЕ НА ЧЕТВЕРГ

1. Утро: посещение Хэтчарда и других книжных магазинов.

2. День: наблюдение за полетом мистера Митфорда на воздушном шаре в парке.

Под этим коротким списком имелась приписка мелким почерком: «Надеюсь, вы одобрите мой список?»

Гарри мрачно подумал: не обожжет ли этот листок ему пальцы, если он попробует его взять? У Августы переменчивый характер, но всегда понятно, в каком она настроении, даже если она всего лишь оставит записку.

Огромная толпа собралась в парке, чтобы посмотреть, как мистер Митфорд поднимется в голубое небо на своем воздушном шаре, наполненном горячим воздухом. Мередит пребывала в чрезвычайном возбуждении и не умолкала с тех пор, как они приехали сюда. Вопросы так и сыпались с ее губ. Августа не могла найти ответы на многие из них, но Мередит не унималась.

— А почему шар сумеет подняться так высоко?

— Ну, иногда в воздушных шарах используется водород, он очень легкий, хотя это слишком опасно, насколько я знаю. Сегодня мистер Митфорд, как мне кажется, воспользовался просто горячим воздухом, который нагревают вон на том большом костре. Благодаря горячему воздуху шар и полетит. Видите, они кладут в корзину мешки с песком? Мистер Митфорд станет высыпать песок за борт по мере того, как воздух в шаре будет охлаждаться. Таким образом, он может улететь очень далеко.

— А людям, которые летают на воздушных шарах, не становится слишком жарко, когда они подлетают все ближе и ближе к солнцу?

— Совсем нет, — сказала, чуть нахмурившись, Августа, — я слышала, что они, напротив, промерзают буквально до костей.

— Как странно! А почему так происходит?

— Понятия не имею, Мередит. Вы должны спросить об этом вашего отца.

— А я могу полететь на воздушном шаре вместе с мистером Митфордом и его командой?

— Нет, дорогая, боюсь, ваш папа будет решительно против. — Августа задумчиво улыбнулась. — Хотя это, должно быть, действительно замечательное приключение, не правда ли?

— О да! Просто замечательное! — Мередит жадно посмотрела на ярко окрашенную шелковую оболочку шара.

Возбуждение толпы, собравшейся вокруг, нарастало по мере того, как шар наполнялся горячим воздухом. Веревки, удерживавшие корзину на земле, натянулись. Пора было начинать подъем. Мистер Митфорд, тощий энергичный человек, бегал возле корзины и отдавал приказания сурового вида молодым людям, которые ему помогали.

— Всем отойти назад! — громко приказал мистер Митфорд. Он и еще два человека залезли в корзину и стояли там, отгоняя любопытствующих подальше от крепежа. — Назад, говорю! Эй, парни, а ну рубите канаты!

Разноцветный шар начал подниматься. Толпа взревела от восторга, вслед путешественникам полетели приветственные крики.

Мередит смотрела как завороженная:

— Взгляните, Августа! Он летит! Ах, как бы мне хотелось полететь с ними вместе!

— И мне тоже! — Августа, закинув голову и придерживая свою желтую соломенную шляпку рукой, смотрела, как шар поднимается все выше и выше.

Когда она в первый раз почувствовала, что кто-то дергает ее за юбку, то решила, что ей просто нечаянно наступили на подол в густой толпе. Однако когда ее снова дернули, она опустила глаза и увидела маленького мальчишку, который протягивал ей зажатый в грязной ручонке и тщательно свернутый листок бумаги.

— Вы будете леди Грейстоун?

— Да, а что?

— Ну так это вам, — Мальчишка сунул бумажонку ей в руку и тут же исчез в толпе.

— Господи, что это? — Августа изумленно рассматривала листок. Мередит ничего так и не заметила. Она вместе со всеми выкрикивала приветствия мистеру Митфорду и его храброму экипажу.

Августа развернула листок со все возрастающим чувством ужаса. Это была записка в несколько строк. Без подписи.

Если хотите узнать правду о своем брате, будьте сегодня в полночь на улице за вашим домом. Никому об этом не говорите, иначе никогда не получите тех доказательств, которые так хотите получить.

— Августа, это самое замечательное зрелище, какое мне доводилось видеть! — призналась Мередит, не сводя восторженных глаз с поднимавшегося все выше шара. — А куда мы поедем завтра?

— В цирк Эстли, — рассеянно ответила Августа и опустила записку в ридикюль. — Судя по объявлению в «Тайме», там можно увидеть чудеса верховой езды и замечательные фейерверки.

— Это будет очень интересно, но, по-моему, все же не так, как полет на воздушном шаре… — Мередит еще раз оглянулась: шар мистера Митфорда уже исчезал вдали за городом. — А папа не сможет поехать с нами к Эстли?

— Вряд ли, Мередит. Вы же знаете, у него очень много дел, которые нужно завершить, пока мы в Лондоне. Вспомните, мы с вами обещали ему, что будем развлекать себя сами.

Мередит улыбнулась своей сдержанной задумчивой улыбкой:

— И мы отлично с этим справляемся, верно?

— Да, отлично.

Гарри приоткрыл дверь библиотеки, когда Августа и Мередит влетели в холл особняка. Встретившись взглядом с Августой, он улыбнулся:

— Ну и как, понравился вам мистер Митфорд и его шар?

— Да. Это было весьма интересно и познавательно, милорд, — сдержанно сообщила ему Августа. Сейчас она могла думать лишь о записке, что лежала у нее в ридикюле. Больше всего сейчас ей хотелось взбежать по лестнице, остаться в одиночестве и снова внимательно перечитать ее.

— Ой, папа, это было так замечательно! — закричала с восторгом Мередит. — Августа купила мне хорошенький платочек на память о мистере Митфорде и его воздушном шаре! Они там нарисованы. И она сказала, что ты объяснишь мне, почему люди мерзнут, когда поднимаются на воздушном шаре особенно высоко. Ведь они приближаются к солнцу?

Гарри приподнял бровь и ласково посмотрел на Августу, собираясь отвечать дочери:

— Значит, Августа сказала, что я непременно тебе это объясню, да? А почему она решила, что я знаю ответ на этот вопрос?

— Ну довольно, Грейстоун! — неожиданно для себя рассердилась Августа. — У вас всегда на все есть ответ, не так ли?

— Августа…

— Сегодня вечером вы опять уедете, милорд?

— К сожалению, да. И вернусь тоже довольно поздно.

— Ну мы, разумеется, ждать вас не будем. — И, не ожидая ответа, она решительно направилась по лестнице к себе.

Оглянувшись, она заметила, как Мередит дергает отца за рукав:

— Папа!

— Зайди на минутку в библиотеку, Мередит. Я попытаюсь ответить на твой вопрос.

Августа услышала, как дверь в библиотеку закрылась. Она подобрала юбки и бегом бросилась в свою комнату. Едва очутившись в одиночестве, она присела на стул возле письменного столика и раскрыла ридикюль.

Если хотите узнать правду о своем брате…

Возможно, на этот вопрос у Грейстоуна как раз нет ответа. Она сама сумеет найти ответ! Она предоставит своему мужу доказательства невиновности Ричарда и наконец-то покажет ему, на что способна!

Тщательно все обдумав, Августа пришла к выводу, что из особняка легче всего выбраться через окно библиотеки, а потом пройти через сад.

Можно было, конечно, просто воспользоваться задней дверью, но тогда придется идти мимо кухни и комнат слуг. Вдруг она кого-нибудь разбудит?

Открыть окно не составило труда. Не зажигая света, Августа выскользнула в темный сад. В конце концов, этот путь ей был уже хорошо знаком: в тот памятный вечер, когда она заявилась к Гарри с полночным визитом, она уже проделала его, только в обратном направлении.

Вспоминая об этом, она все еще испытывала удивление по поводу того, что Грейстоун и после этой сумасшедшей встречи не передумал жениться на ней. Его представления о женской чести и благопристойности явно подверглись жестокому испытанию, прежде чем ему пришлось принимать окончательное решение.

Августа оставила окно незакрытым, надеясь, что скоро вернется. Она плотнее завернулась в свой темный плащ, накинула капюшон и немного постояла, прислушиваясь.

Поскольку вокруг стояла мертвая тишина, она осторожно двинулась к калитке. Нужно быть очень осторожной. И обязательно вести себя благоразумно. Сначала она внимательно посмотрит, кто ожидает ее там, на улице. И убедится, что этот человек находится достаточно далеко… В крайнем случае она всегда сможет громко позвать на помощь. Слуги в доме или соседи, конечно же, ее услышат.

Она не сразу отворила калитку, чутко прислушиваясь к каждому шороху на улочке. Однако не было слышно, даже самых легких шагов.

Августа откинула засов и осторожно отворила калитку. Петли, как назло, заскрипели.

— Эй! Есть здесь кто-нибудь?

Ответа не последовало. Чуть вдалеке ярко сияли окна особняка леди Арбутнотт, но остальные соседние дома были погружены во тьму. Где-то на перекрестке простучали колеса кареты и затихли в ночи.

— Эй? — Августа некоторое время вглядывалась в ночную тьму. — Эй, пожалуйста, отзовитесь! Вы здесь? Я получила вашу записку, кто бы вы ни были. И хочу поговорить с вами.

Она сделала шаг в сторону от спасительной калитки и тут же споткнулась обо что-то твердое.

— Господи, это еще что такое? — Августа машинально глянула себе под ноги и увидела на тротуаре какой-то предмет. Она уже хотела было перешагнуть через него, но тут вдруг поняла, что это книга. Она наклонилась и подняла ее.

Стоило ее пальцам коснуться кожаного корешка, как она услышала стук копыт о камни мостовой на другом конце улочки и резко выпрямилась, но успела заметить лишь, как конь и всадник исчезли за углом.

«Кто-то следил за мною во тьме, — с ужасом подумала Августа. — Кто-то здесь прятался, ожидая, что я возьму книгу, а потом бесследно исчез!»

Почему-то ей вдруг стало страшно. Куда страшнее, чем в самом начале. Она быстро вбежала в сад и поспешно закрыла калитку на засов. Сжимая тонкую книжку в руке, она помчалась к спасительному дому. Темный плащ крыльями летел у нее за спиной, волосы на бегу рассыпались, шпильки выскочили из прически.

Когда Августа подбежала к окнам библиотеки, она совсем запыхалась. Забросив книжку в окно, она уцепилась обеими руками за каменную стену и легко вскочила на подоконник. Потом перенесла через него одну ногу и хотела уже соскочить на пол, но вдруг замерла, увидев, как на письменном столе вспыхнула лампа.

— Ох нет, только не это!

Гарри сидел в своем кресле и, чуть прикрыв глаза, наблюдал за ней с непроницаемым выражением лица.

— Добрый вечер, Августа. Насколько я понимаю, ты решила нанести мне еще один незапланированный визит?

— Гарри. Господи, я никак не могла предположить, что ты уже вернулся. Я думала, тебя снова не будет допоздна…

— Это совершенно очевидно. Но почему бы вам все-таки не слезть с подоконника и не пройти в комнату, мадам? По-моему, сидеть в такой позе не слишком удобно?

— Я знаю, что вы думаете, милорд, но я все могу объяснить.

— И вы, разумеется, немедленно это сделаете. Но только когда войдете в комнату по-человечески.

Августа в тоске посмотрела на него, перенесла через подоконник вторую ногу, поправила юбку и спрыгнула на ковер. Потом посмотрела на лежавшую у ее ног книжку и неторопливо сняла плащ.

— Боюсь, история эта несколько необычна, милорд.

— Ну с вами всегда происходит что-нибудь необычное.

— Ах, Гарри, вы, должно быть, ужасно на меня сердитесь?

— Ужасно.

Сердце у нее упало.

— Этого я и боялась. — Она нагнулась и подняла книгу.

— Сядь, Августа.

— Хорошо, милорд. — С несчастным видом волоча за собой по ковру плащ, она прошла через всю комнату и уселась напротив мужа возле письменного стола. И тут же вздернула подбородок, намереваясь защищаться. — Я понимаю, все это выглядит отвратительно, Грейстоун.

— Да, вы правы. И мне было бы очень просто прийти, например, к выводу, что вы, мадам, тайком возвращались после какого-нибудь непристойного полуночного свидания.

Глаза Августы в ужасе округлились.

— Боже мой, Гарри! Ничего подобного!

— Мне, разумеется, весьма приятно это слышать.

— Честное слово, Гарри, это исключительно нелепое предположение!

— Вот как?

Августа расправила плечи:

— Дело в том, милорд, что я вела свое собственное расследование!

— Чего именно?

Она нахмурилась, раздосадованная его несообразительностью.

— Причин смерти моего брата, конечно!

— Черт вас побери, мадам! — Гарри даже чуточку наклонился к ней; сейчас он выглядел куда более опасным, чем минуту назад.

Августа вжалась в кресло, встревоженная этой неожиданной вспышкой гнева.

— Да нет, правда. К сожалению, милорд, я занималась именно этим.

— Проклятье! Мне бы следовало это предположить! Вы, совершенно определенно, решили меня свести в могилу, дражайшая супруга! Проявив неслыханную доверчивость, я, как последний дурак, решил было, что вы просто срезали путь и пошли через сад, возвращаясь так поздно из «Помпеи».

— Ах нет, это не имеет никакого отношения к «Помпее». Видите ли, я отправилась на встречу с одним человеком… Только его там не оказалось. То есть он там был, но мне не показался, пока…

— Вы недавно уверяли меня, что никакой мужчина здесь не замешан, — мрачно напомнил Гарри.

— Нет, это совсем не то, что вы подумали! — воскликнула Августа, стараясь быть терпеливой. — Ничего похожего на любовное свидание. Позвольте же мне рассказать вам все с самого начала, и тогда поймете!

— Честное слово, сомневаюсь, что когда-либо вообще сумею понять вас, мадам! Однако продолжайте. Только побыстрее и внятно, ибо мое терпение вот-вот лопнет. И тогда берегитесь, дорогая моя.

— Ясно. — Она закусила губу, торопливо собираясь с мыслями. — Ну так вот, сегодня, когда мы ходили смотреть на полет воздушного шара, какой-то мальчишка передал мне записку. И там говорилось, что я должна в полночь выйти на улицу, что проходит позади нашего дома, если хочу узнать правду о своем брате. Собственно, вот и все.

— Значит, это все?.. Господи! — Гарри даже зажмурился и на минуту закрыл руками лицо. — Нет, я все-таки кончу свою жизнь в сумасшедшем доме! Это несомненно.

— Гарри? С вами все в порядке?

— Нет, со мной не все в порядке! Я ведь только что объяснил вам, мадам, что скорее всего уже в самом ближайшем будущем попаду из-за вас в сумасшедший дом. — Гарри вскочил и приблизился к Августе. Он возвышался над нею, скрестив руки на груди и глядя на нее ледяным взглядом. — Теперь выкладывайте все по порядку. Кто послал вам эту записку?

— Не знаю. Я же говорила: тот, кто это сделал, так мне и не показался. Но он наблюдал за мной и выжидал, когда я появлюсь, чтобы подбросить мне эту книгу. Как только я ее заметила, он умчался прочь на своем коне. И я не успела его как следует рассмотреть.

— Позвольте мне взглянуть. — Гарри взял книгу у Августы с колен и принялся ее перелистывать.

Августа вскочила и, вытянув шею, попыталась заглянуть туда, желая понять, что это за книга. Она сразу заметила, что страницы заполнены записями от руки.

— Так это же чей-то дневник!

— Да, верно.

— Помедленнее, пожалуйста, вы слишком быстро переворачиваете страницы, милорд! Я не успеваю прочесть.

— Сомневаюсь, что вы что-нибудь здесь поймете, даже если успеете прочесть все. Текст зашифрован. И шифр старинный, изобретенный давным-давно.

— Правда? А вы сможете его прочесть? И какое это имеет отношение к моему брату? Как вы думаете, Гарри, что все это значит?

— Пожалуйста, успокойся, Августа. Присядь и дай мне несколько минут подумать. Я с этим шифром не имел дела уже много лет.

Августа послушно села и сидела очень тихо, крепко сжав руки на коленях, с нетерпением ожидая результатов.

Гарри вернулся на свое место за столом, сел, открыл дневник на первой странице и с напряженным вниманием углубился в изучение текста. Потом перевернул еще одну страницу, вторую и наконец перелистал несколько страниц в конце.

Эти мгновения показались Августе мучительно долгими. Когда же Гарри закрыл дневник и посмотрел ей прямо в глаза, она заметила на его лице какую-то новую особенную строгость; взгляд его, казалось, источал смертельный, леденящий холод, и больше она ничего не смогла прочитать в его прозрачных серых глазах.

— Ну, милорд? — прошептала она.

— Это запись шифрованных посланий, которые отсылались во время войны с различными курьерами. Некоторые я даже узнаю, потому что мои агенты их перехватывали, а я расшифровывал.

Августа нахмурилась:

— Но какое это имеет отношение к моему брату?

— Это очень личный дневник, Августа. — Гарри провел пальцем по обложке. — Подобные записи не предназначаются для чужих глаз — они касаются лишь самого автора.

— Но кто же он? Вы можете сказать?

— Лишь один человек мог тогда знать имена всех тех курьеров и французских агентов, которые передавали эти письма. Они перечислены в самом начале дневника. Во всей видимости, этот дневник некогда принадлежал самому Пауку.

— Но, Гарри, все же какое отношение это имеет к моему брату?! — в ужасе воскликнула Августа.

— Очень похоже — и я, утверждая это, основываюсь на данном факте и некоторых других свидетельствах, — что кто-то пытается доказать нам, что именно твой брат и был Пауком.

— Нет, это невозможно! — Августа вскочила. — То, что вы говорите, ложь!

— Пожалуйста, Августа, сядь, — спокойно попросил ее Гарри.

— Не сяду! — Она шагнула вперед, оперлась руками на стол и наклонилась к нему, словно надеясь, что так будет легче убедить его. — Мне совершенно безразлично, сколько у вас доказательств! Слышите? Мой брат не предатель! Ах, милорд, вы должны мне поверить! Ни один нортамберлендский Баллинджер никогда бы не предал свою родину. Ричард не был Пауком.

— Между прочим, я склонен согласиться с тобой.

Потрясенная этим неожиданным заявлением после только что представленных и, казалось бы, неопровержимых доказательств виновности Ричарда, Августа упала в кресло.

— Вы готовы со мной согласиться? Вы не верите, что этот дневник принадлежал Ричарду? Кстати, он и не мог ему принадлежать, милорд! Это же не его почерк! Клянусь!

— Почерк еще ничего не доказывает. Умный человек почти наверняка должен был выработать особый почерк, если хотел вести столь опасный дневник.

— Но, Гарри…

— На самом деле, — мягко прервал ее Гарри, — есть иные причины, согласно которым весьма трудно и даже невозможно поверить в то, что твой брат мог оказаться тем самым Пауком.

Августа неуверенно улыбнулась, чувствуя огромное облегчение:

— Господи, как я рада, милорд! Благодарю вас, ибо вы поверили в его честность. Не могу выразить, как много это для меня значит! Я никогда не забуду вашей доброты. О да, вы навеки заслужили мою признательность!

Гарри некоторое время молча смотрел на нее, с рассеянным видом барабаня пальцами по кожаному переплету.

— Мне, конечно, очень приятны ваши заверения, мадам. — Он положил дневник в ящик своего стола и запер замок.

— Но это правда, Гарри! — Августа улыбалась уже во весь рот. Потом слегка прокашлялась. — У вас были ужасные доказательства — стихи и этот дневник; кроме того, вам вообще свойственно больше доверять логике, чем слепой вере, и у меня есть к вам один вопрос…

— Какой же?

— Могу я просить вас ответить откровенно: почему вы готовы поверить, что не Ричард был этим Пауком? — Она с огромным нетерпением ждала, в глубине души надеясь, что Гарри скажет: «Только из-за любви к тебе, дорогая!»

— Но ответ очевиден, Августа.

— Вот как, милорд?

— Я уже прожил какое-то время в обществе яркой представительницы семейства нортамберлендских Баллинджеров и успел неплохо узнать привычки и особенности членов этого семейства. А поскольку я убежден, что все нортамберлендские Баллинджеры обладают определенным сходством характера… — Он умолк и пожал плечами.

Августа почувствовала неладное:

— Ну, Гарри? Прошу вас, продолжайте же!

— Позвольте мне быть откровенным, мадам. Ни у одного из нортамберлендских Баллинджеров никогда не было ни малейших способностей для того, чтобы стать таким шпионом, которому удавалось много лет избегать любых ловушек и так и не дать нам возможности установить, кто же он был на самом деле.

— Способностей? Что вы хотите этим сказать, Гарри?

— Я хочу сказать, что обыкновенный нортамберлендский Баллинджер, каковым являлся ваш брат, как ни посмотри, был слишком эмоционален и храбр, совершенно непредсказуем и, увы, дьявольски самонадеян и глуп, чтобы стать хотя бы сносным шпионом, не говоря уж о Пауке.

— Ах так?! — Августа захлопала глазами, осмысливая столь неожиданный ответ. Потом, осознав всю тяжесть нанесенного оскорбления, она взвилась, точно язычок пламени. — Да как вы смеете говорить такие вещи! Как вы смеете? Сейчас же извинитесь, сэр!

— Не смешите меня. Кто же извиняется за правду?

Августа в бешенстве смотрела на него.

— В таком случае вы не оставляете мне выбора, милорд. Вы все время оскорбляли мою семью. И я, последняя в роду нортамберлендских Баллинджеров, требую удовлетворения! Вы мне ответите за свои наглые замечания!

Гарри изумленно уставился на нее, потом медленно поднялся и спросил убийственно спокойным голосом:

— Как вы сказали, простите?

— Вы слышали, сэр! — Августу всю трясло от гнева, однако она задрала подбородок еще выше. — Я имею честь вызвать вас на дуэль! Оружие выбирать, естественно, вам. — Она нахмурилась, поскольку Гарри с озадаченным видом по-прежнему не сводил с нее глаз. — Вам же позволено выбирать его, если вас кто-то вызвал? Насколько я понимаю, именно так и делается. Я вас вызываю, вы выбираете оружие. Разве я не права?

— Правы ли вы, мадам? — Гарри медленно обошел вокруг стола. — Да, правила дуэли таковы. И кстати, будучи вызванным вами, я имею право выбирать не только оружие, но и место предстоящего поединка.

— Гарри? — Встревоженная его удивительным спокойствием, Августа начала понемногу отступать, поскольку он подходил к ней все ближе. — Милорд, что вы, собственно, намерены делать?

Гарри схватил ее как раз в тот момент, когда Августа уже решила, что разумнее всего было бы удрать. Она рванулась к двери, но слишком поздно.

Гарри перекинул ее через плечо, как мешок с мукой, широкими шагами достиг двери, распахнул ее и понес Августу через холл.

— Господи, Гарри, немедленно прекратите! — Августа замолотила кулаками по его широкой спине. Она вырывалась, как дикая кошка, но он намертво прижал к плечу ее бедра.

— Вы жаждали дуэли, мадам? Вот вы ее и получите. Мы воспользуемся тем оружием, которым уже снабдила нас матушка-природа, а местом нашего поединка будет моя постель. Уверяю вас, я ни за что не уступлю, пока вы не попросите пощады.

— Проклятье, Гарри! Но я совсем не этого хотела!

— Тем хуже для вас.

Гарри с Августой на плече уже успел преодолеть половину лестницы, когда вдруг появился Крэддок, торопливо надевавший ливрею. Его расстегнутая рубаха была выпущена, а туфли он нес в руках. Потрясенный зрелищем, он уставился на своего хозяина и его жену.

— Я услышал шум, ваше сиятельство, — заикаясь проговорил Крэддок, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — Что-нибудь пропало?

— Абсолютно ничего, Крэддок, — заверил его Гарри, как ни в чем не бывало продолжая подниматься по лестнице с Августой на плече. — Мы с леди Грейстоун просто направлялись в спальню. Погасите, пожалуйста, свет.

— Разумеется, ваше сиятельство.

Августа успела увидеть выражение лица Крэддока, когда Гарри сворачивал за угол, поднявшись на второй этаж: дворецкий еле удерживался от смеха. Она застонала от унижения и отвращения к себе самой.

Гарри удалил своего лакея из спальни одним-единственным словом:

— Вон!

Лакей испарился, прикрыв за собой дверь, но Августа успела заметить ухмылку и на его лице. Она гневно глянула на Гарри, когда он легко сбросил ее со своего плеча на постель, сел с нею рядом и принялся стаскивать сапоги. Августа так и подскочила. Впрочем, гнев ее уже начал угасать. Уже взяв себя в руки, она прекрасно понимала, что все сказанное ею в библиотеке не вписывается ни в какие рамки.

— Простите меня за этот нелепый вызов на дуэль, милорд! Я понимаю, что жена не имеет права так вести себя. Но вы ужасно меня разозлили!

— Ну что вы, мадам. Вот если бы вы знали, что сейчас испытываю я… — Второй сапог полетел на пол. Гарри встал и принялся раздеваться.

Августа видела, насколько он уже возбужден. Она почувствовала, как и у нее в душе разгорается знакомый огонек. По телу разливалось сладостное тепло. «Господи, как же я его люблю! Нет, это просто несправедливо, что он имеет надо мной такую власть!»

— Ну а теперь, дражайшая супруга, начнем наш поединок. — Гарри упал на постель и одним движением поднял все ее юбки. Его рука скользнула по обнаженному бедру Августы, глаза блеснули, когда он наклонился над ней.

— А вы извинитесь, если я выиграю? — шепотом спросила она, тая от наслаждения под его ласками.

— Нет уж, извинений от меня вы не дождетесь, мадам! Но вы требовали удовлетворения, и я клянусь, вы его получите. И я, разумеется, тоже!

Его губы прильнули к ее устам, и он всей тяжестью навалился на нее.

Глава 18

Августа шевельнулась в широкой постели, чувствуя рядом с собой тяжелое сильное тело мужа. В воздухе все еще витал аромат страсти. Кожа Августы была чуть влажной после любовных игр.

Она открыла глаза и увидела за окном бледную луну. Потом медленно вытянула ноги. Усталые бедра ныли, как и всегда после занятий любовью с Гарри. Казалось, она слишком долго скакала верхом на бешеном жеребце с мощной спиной. А может, наоборот, скакали верхом на ней? Она улыбнулась.

— Августа?

— Да, Гарри? — Она повернулась к нему, опершись локтями на его обнаженную грудь.

— Я кое-что хотел бы узнать насчет твоего ночного приключения.

— И что же именно, милорд? — Она пробежала пальцами по густым завиткам у него на груди. Просто удивительно, до чего то, чем они занимались вместе в постели, меняло настроение у обоих! Сейчас она больше уже не испытывала ни обиды, ни желания обороняться.

— Почему ты сразу не пришла ко мне, когда мальчишка передал тебе записку? Почему решила отправиться на эту опасную встречу одна?

Августа вздохнула:

— Вряд ли ты поймешь меня, Гарри.

— Все-таки попробуй, объясни.

— Даже если ты и поймешь, то все равно вряд ли одобришь.

— Вот тут ты, пожалуй, права. Но все-таки объясни, почему ты не принесла эту записку мне, Августа. Не потому ли, что боялась найти в ней дополнительные доказательства виновности твоего брата?

— О нет! — быстро сказала она. — Как раз наоборот! Из записки я поняла, что получу доказательства его невиновности и сумею развеять пелену подозрений, окутывавшую его имя.

— Тогда почему же ты не доверилась мне? Ты же знала, что мне крайне интересно все, что касается этой истории.

Она посерьезнела:

— Я хотела доказать, что могу быть тебе не менее полезной помощницей, чем твои ближайшие друзья.

— Ты состязалась с Салли и Шелдрейком? — Гарри нахмурился. — Как это глупо, Августа! У них ведь огромный опыт в подобного рода делах. Они отлично знают, что такое осторожность. Ты же понятия не имеешь о том, как ведется расследование.

— Вот именно! — Она села с ним рядом. — Я как раз и хочу научиться! Я хочу быть среди твоих самых близких друзей, с которыми ты делишься своими самыми заветными мыслями. Я хочу быть связанной с тобой теми же узами, что связывают вас с Салли и Питером…

— Господи, Августа, ты же и так моя жена! — возмутился Гарри. — Наша связь с тобой куда сильнее и глубже, чем с Салли или Питером Шелдрейком, уверяю тебя.

— Но я чувствую себя по-настоящему близкой тебе, разве что только в постели, вот как сейчас! А мне этого мало, потому что даже в постели между нами сохраняется некоторая отчужденность.

— Никакой отчужденности между нами в постели нет, мадам. — Он улыбнулся и погладил ее обнаженное бедро. — Или мне следует вам напомнить?

Она отдернула ногу.

— Нет, отчужденность существует, потому что ты меня не любишь. Ты просто испытываешь ко мне физическое влечение. А это не одно и то же.

Он поднял бровь:

— Ты такой знаток в этих вопросах?

— Я полагаю, каждая женщина прекрасно различает страсть и любовь, — возразила Августа. — Это, несомненно, инстинкт.

— Неужели мы снова погрузимся сейчас в бессмысленные споры, которые ты ведешь с позиций чудовищно путаной женской логики?

— Нет. — Августа живо взглянула на него. — Я просто решила про себя, что если никогда не добьюсь твоей любви, Гарри, то, по крайней мере, стану твоим другом. Твоим очень близким другом. Я хочу войти в число самых близких твоих друзей. Тех, с кем ты делишь все. Ты меня понимаешь?

— Нет, я ничего не понимаю. В этом вообще мало смысла.

— Я хочу чувствовать себя бесконечно близкой тебе! Это вы понимаете, милорд? И тогда наша семья будет похожа на настоящую.

— Черт побери, Августа! Ты несешь какую-то эмоциональную чушь! Слушай меня хорошенько, жена: ты уже, совершенно определенно, часть моей семьи. Ты входишь в круг самых близких мне людей. — Он приподнял лицо Августы за подбородок, серьезно глядя ей в глаза. — И не забывайте об этом, мадам! И все же вам далеко до тайного агента, так что я не позволяю вам играть в такие опасные игры, как сегодня. Это вам достаточно ясно?

— Но я ведь хорошо поработала, Гарри! Согласись. Я принесла тебе очень интересную улику. Только представь, кто-то здорово потрудился, чтобы сбить нас с толку и заставить поверить, что мой брат и был этим самым Пауком, а следовательно, должен был умереть два года назад. Тут возникает масса интересных предположений, не правда ли?

Он усмехнулся:

— Правда. И самое интересное, что этот Паук скорее всего жив, но очень хочет, чтобы все считали его мертвым. Что приводит нас к выводу: он в настоящее время весьма доволен своим положением в обществе, богат и желает продолжать наслаждаться жизнью. Теперь — и это совершенно очевидно — ему есть что терять, и он боится, что правда о его прошлом все-таки всплывет. Вот почему он стал еще более опасным.

Августа задумалась:

— Да, я понимаю, что ты имеешь в виду.

— Чем больше я думаю о сегодняшнем происшествии, дорогая, тем сильнее убеждаюсь, что тебя коснулась настоящая беда. И приходится винить в этом себя одного.

Августа вдруг встревожилась. Она уже хорошо знала, что когда у Гарри в голосе появляются нарочито спокойные нотки, то за этим обычно следуют строгие приказы.

— О, пожалуйста, не вините себя, милорд! Это было просто моей ошибкой, которая никогда больше не повторится. В следующий раз я, как только получу какую-нибудь странную записку, сразу же прибегу к вам, клянусь.

Он мрачно посмотрел на нее:

— Мы предпримем кое-какие шаги, чтобы вы непременно так и поступили, мадам. И вы с Мередит больше не выйдете без меня или по крайней мере двух лакеев. Я сам выберу слуг, которые по моему распоряжению будут сопровождать вас, и сообщу Крэддоку, чтобы без них он никуда вас из дому не выпускал.

— Прекрасно, милорд!

Августа вздохнула с облегчением. Все могло быть гораздо хуже. Гарри вполне мог, например, вообще запретить ей выходить без его сопровождения. А поскольку он сам был в эти дни слишком занят, то это превратилось бы для них с Мередит в настоящее тюремное заключение. Так что она поздравила себя с относительно легким приговором.

— Вам это вполне ясно, мадам?

Августа послушно покивала головой, как примерная жена:

— О да, совершенно ясно, милорд.

— Более того, — тут же решительно добавил Гарри, — вы ни в коем случае не станете выходить из дому по вечерам как в сопровождении лакеев, так и без них, если меня с вами не будет.

Это было уже слишком. И Августа тут же нанесла ответный удар:

— Гарри, ты заходишь слишком далеко! Уверяю тебя, мы с Мередит будем брать с собой целый отряд лакеев, раз ты так хочешь, но ты же не станешь держать нас взаперти каждый вечер.

— Извини, Августа, — сказал он довольно мягко, — но я не смогу сосредоточиться по-настоящему на своих расследованиях, если не буду уверен, что ты в безопасности.

— Ну тогда ты сам скажи своей дочери, что завтра вечером она не сможет поехать в цирк Эстли, — заявила Августа.

— Ты собиралась повезти ее к Эстли? — Гарри нахмурился. — Я сомневаюсь, что это разумный выбор. Эстли хорошо известен своими дурацкими мелодрамами. У него там, конечно, наездницы буквально летают над лошадиными спинами, но ничего особенно полезного для развития умственных способностей ребенка я в этом не вижу. А ты как считаешь?

— А я считаю, — упрямо сказала Августа, — что Мередит все это ужасно понравится! И мне тоже!

— Ну что ж, в таком случае, полагаю, мне придется перестроить свое завтрашнее расписание и поехать вечером с вами к Эстли, — неожиданно легко согласился Гарри.

Августа чуть не лишилась дара речи от такой неожиданной капитуляции.

— Правда?

— Пожалуйста, не делай таких удивленных глаз, дорогая. Став победителем в нашем сегодняшнем поединке, я могу позволить себе быть великодушным к побежденному.

— Победителем? А кто назвал тебя победителем? — Августа схватила подушку и принялась безжалостно лупить ею мужа.

Смех Гарри звучал хрипловато от затаенной страсти.

Представление Эстли оказалось совсем не таким скучным, как опасался Гарри. Однако дело было не в смелых наездницах, и не в том, что они выделывали всякие кульбиты на спинах мчащихся лошадей, и не в громкой музыке, и не в пустой мелодраме, во время которой взрывались шутихи, а все герои пели глупейшие арии. Все это оставило Гарри совершенно равнодушным. Он только смотрел на жену и дочь, которые даже высунулись из ложи, чтобы не пропустить ни мгновения из разворачивавшегося внизу действа.

По крайней мере, в одном Августа оказалась права. Мередит была невероятно счастлива. И снова Гарри поразился, глядя, как расцвела его вечно серьезная дочь за эти несколько последних недель. Похоже, она наконец-то впервые открыла для себя радости детства.

Их счастливый вид заставил его даже задуматься над тем, правильно ли было устанавливать для Мередит столь строгое расписание, которое он велел ей неукоснительно соблюдать. Пожалуй, это требование оказалось чересчур суровым. В расписании явно не хватало игр и развлечений, столь необходимых ребенку.

Гарри видел, как восторженно ахнула Мередит, когда девушка на арене внизу перелетела через барьер из разноцветных платков и благополучно приземлилась на спину мчащейся лошади. Совершенно очевидно, дочь его в последнее время просто преобразилась, печально подумал он. Хорошо еще, если ей не придет в голову полететь на воздушном шаре или присоединиться к труппе Эстли и стать одной из его смелых наездниц-акробаток.

Он перевел взгляд на жену, которая как раз показывала Мередит на артиста, игравшего роль злодея. Великолепная огромная люстра над ареной отбрасывала золотистые блики на блестящие волосы Августы. Слова, которые она так искренне сказала ему вчера ночью, все еще звучали у него в ушах.

Я хочу быть среди самых близких твоих друзей.

Он понимал, ей трудно привыкнуть к новой семье, живущей по иным устоям, чем та, к которой принадлежала когда-то она. Августа была последней из нортамберлендских Баллинджеров и тяжело переживала свое одиночество после гибели брата. Теперь Гарри хорошо понимал ее.

Но почему же Августа не может понять, как много она значит для той семьи, в которую вошла? Она, конечно же, не может не замечать, что Мередит буквально не отходит от нее ни на шаг. Правда, девочка так и не начала называть Августу мамой, но теперь это казалось Гарри уже не таким важным.

То, что Августе не дает покоя нежелание мужа стоять перед ней на коленях и твердить ей о вечной любви, раздражало Гарри и казалось ему по меньшей мере странным. Нет, она, конечно же, чересчур чувствительна! Гарри считал, что уже не раз продемонстрировал ей свою сердечную привязанность. И свое доверие. Он даже нахмурился, думая о том, насколько великодушным и мягкосердечным стал при новой графине Грейстоун.

Да любой другой мужчина, увидев, как его жена среди ночи влезает в дом через окно, сразу решил бы, что ему наставили рога!

Вчера Августа должна была бы молить его о прощении и клясться, что никогда больше не будет искать подобных приключений. Но вместо этого она разъярилась и вызвала собственного мужа на дуэль!

Нет, эта женщина, безусловно, читает слишком много романов!

Я хочу быть связанной с тобой теми же узами, что связывают вас с Салли и Питером…

Естественно, он исключил ее из расследования. И не только потому, что ей не хватало опыта, хотя и само это было достаточно важной причиной. Больше всего он не хотел волновать ее: ведь Ричард, безусловно, был причастен к тому темному делу.

Но теперь Гарри уже сомневался, правильно ли поступил, отстранив Августу. Так или иначе, она все равно оказалась замешанной в эту историю, и именно потому, что в ней был замешан ее брат. К тому же последний человек в роду нортамберлендских Баллинджеров имеет право знать правду.

Гарри услышал, что музыка стала громче: представление близилось к концу. Лошади и актеры уже раскланивались под восторженные аплодисменты зрителей.

На пути домой Мередит болтала без умолку.

— Папа, как ты думаешь, я могла бы научиться ездить на лошади, как та дама в розовом?

— Не думаю, чтобы это искусство очень пригодилось тебе в будущем, — ответил Гарри, быстро взглянув на довольную Августу. — Довольно редко требуется ездить, стоя на спине у лошади.

Мередит нахмурилась. Логика отца была, как всегда, безупречной.

— Наверное, ты прав. — Потом она снова просияла. — А чудесно было, когда пони спас ту даму?

— Чудесно.

— А что тебе больше всего понравилось, папа?

Гарри сдержанно улыбнулся, снова посмотрев на Августу.

— Декорация.

Когда карета остановилась возле их особняка, Гарри коснулся руки Августы.

— Останься на минутку, пожалуйста. — И велел Мередит:

— А ты беги в дом. Августа сейчас придет.

— Хорошо, папа. — Мередит выскочила из кареты и тут же принялась рассказывать лакею об удивительном представлении, которое только что видела.

Августа с любопытством посмотрела на Гарри:

— Да, милорд?

Он поколебался, а потом словно бросился в ледяную воду…

— Я сейчас поеду поговорить кое о чем с Шелдрейком в одном из клубов.

— Снова о вашем расследовании?

— Да. Сегодня, поздним вечером, мы втроем — Салли, Шелдрейк и я — собирались провести нечто вроде совещания. Хотим обсудить все, что нам стало известно об этом деле, и посмотреть, нет ли у нас каких-то ответов на накопившиеся вопросы. Если желаешь, можешь к нам присоединиться.

Глаза Августы широко распахнулись.

— О, неужели правда, Гарри?

— У тебя тоже есть полное право знать все, дорогая. Наверное, я совершенно напрасно не допускал тебя к расследованию раньше.

— Милорд, как мне отблагодарить вас?

— Ну, я бы… — Гарри был явно смущен, когда Августа бросилась ему на шею.

Она обнимала его с таким искренним восторгом, что не замечала даже открытой дверцы кареты. Так что по крайней мере лакей и кучер могли лицезреть все происходящее внутри.

— Во сколько мне ожидать тебя домой, Гарри?

— Хм, где-нибудь около трех. — Он нежно разомкнул руки Августы, чувствуя, что его тело уже начинает отвечать на ее ласку. — Жди меня в библиотеке. А потом мы с тобой пройдем прямо через сад.

— Я буду ждать! — Ее улыбка была ярче огней в цирке Эстли.

Гарри подождал, пока она спокойно войдет в дом, а потом велел кучеру ехать в клуб, где они должны были встретиться с Питером. Как только карета тронулась, Гарри попытался убедить себя, что поступил правильно, разрешив Августе принять участие в совещании их маленькой группы.

Возможно, он поступил и правильно, но решение принял вопреки собственному здравому смыслу. Гарри задумчиво смотрел в окно, чувствуя, как его охватывает беспокойство.

Питер Шелдрейк, как всегда одетый щеголевато, вышел из игорной комнаты и двинулся навстречу только что прибывшему Гарри с бутылкой кларета в руке.

— Ого! Я вижу, ты вполне пережил поход в цирк, на который тебя обрекли сегодня вечером твои легкомысленные дамы! Давай-ка выпьем по бокалу, и ты расскажешь мне о том замечательном представлении, которое, должно быть, видел у Эстли. Несколько лет назад я водил туда своих племянников, и единственное, что удержало их от вступления в его труппу, — это мое обещание пойти туда с ними еще раз.

Гарри невольно улыбнулся и проследовал за Питером в их любимый уединенный уголок.

— Я как раз думал, что тоже рискую столкнуться с той же проблемой. И не только из-за Мередит. У меня возникли весьма серьезные опасения, что и Августа мечтает о сценической славе.

— Что ж, попытайся встать на ее место, — сказал Питер с усмешкой. — Быть графиней Грейстоун довольно скучное занятие, а там дерзкие отважные наездники, толпа восторженных зрителей! Аплодисменты! Приветственные крики! Молодые мужчины, которые не сводят с тебя влюбленных глаз, свешиваясь с верхних ярусов и из лож!

Гарри поморщился:

— Лучше не напоминай! Хотя жизнь Августы, кажется, вскоре станет значительно интереснее.

— Неужели? — Питер отпил вина. — И каким же образом? Уж не собираешься ли ты позволить ей не надевать больше кружевных косынок, скромно прикрывающих грудь, или разрешишь делать вырез на платьях еще глубже? Как это, должно быть, ее обрадует!

Гарри гневно посмотрел на Питера, однако все же задумался, не слишком ли тиранит Августу по поводу ее нарядов.

— Мы еще посмотрим, как ты сам будешь относиться к декольте собственной жены! — усмехнулся он.

— Конечно посмотрим! — засмеялся Питер.

— А о новом интересе в жизни Августы я хотел сказать тебе следующее: сегодня ночью она примет участие в нашем совещании.

Шелдрейк поперхнулся и быстро допил свой кларет. Потом изумленно посмотрел на Гарри:

— Черт возьми, неужели ты хочешь позволить ей влезть во все это? И ты полагаешь, что поступаешь разумно, Грейстоун?

— Может быть, и нет.

— А ведь буквально все улики указывают на ее брата! Смотри, сделаешь ей больно!

— Да, не вызывает сомнений, что Баллинджер был как-то замешан в этом деле, однако можешь мне поверить, Шелдрейк: он ни в коем случае не мог быть Пауком!

— Ну, как тебе угодно! — Вид у Питера был весьма скептический.

— Да, так мне угодно, У нас есть весьма сильные и обоснованные подозрения, что кто-то очень хочет заставить нас поверить, будто Паук уже два года как мертв. — Гарри быстро описал Питеру дневник, который Августа нашла на улочке за их особняком.

— Боже мой! — У Питера перехватило дыхание. — И это настоящий дневник? Не подделка, изготовленная кем-то, чтобы сбить нас с толку?

— Я уверен, что дневник настоящий. Скажу тебе честно, Шелдрейк, мне страшно даже подумать, кто мог тогда наблюдать за Августой на темной улице.

— Понимаю.

Гарри собирался уже перейти к обсуждению фактов дневника, и вдруг заметил, что прямо к ним через всю комнату идет Лавджой. В зеленых глазах его сверкала затаенная угроза.

Как много скучающих и опасных проходимцев слоняется после войны по Лондону, подумал Гарри. Они похожи на обломки страшного кораблекрушения.

— Добрый вечер, Грейстоун, Шелдрейк. Удивлен, что вижу вас сегодня здесь. Я полагал, что вы при своих дамах. Между прочим, Шелдрейк, поздравляю вас с помолвкой. Хотя, должен сказать, не очень-то честно с вашей стороны исключать из нашего общества одну из самых прелестных и богатых невест. Пожалуй, остальным и выбирать не из чего будет, а?

— Уверен, что вы-то всегда сумеете заполучить себе невесту, — пробормотал Питер.

Гарри задумчиво поворачивал в руке неполный бокал, любуясь рубиновыми искрами в темном вине.

— Вы о чем-то хотели спросить, Лавджой?

— Да-да, чуть не забыл. Я подумал, что, пожалуй, стоит вас предупредить: в городе орудует весьма опытный взломщик. Несколько недель назад он забрался ко мне в библиотеку.

Гарри абсолютно спокойно посмотрел на него и спросил:

— Вот как? А вы сообщили о краже в магистрат?

— Да, собственно, ничего украдено не было. По крайней мере, ничего такого, чего нельзя было бы с легкостью восполнить. — Лавджой холодно улыбнулся, повернулся и пошел прочь.

Гарри и Питер некоторое время молчали. Оба задумались.

— Возможно, с этим Лавджоем придется что-то делать, — заметил наконец Питер.

— Похоже на то. — Гарри покачал головой. — Единственное, чего я не могу понять, — почему он избрал в качестве своей мишени меня?

— В самом начале он скорее всего просто решил во что бы то ни стало соблазнить Августу. Однако теперь он явно считает, что это ты испортил ему всю игру, выкрав у него из библиотеки расписку Августы, и хочет исправить свою оплошность. Ему просто не представилось такой возможности раньше, поскольку тебя не было в Лондоне несколько недель.

— Придется присматривать за ним.

— Да, пожалуй. Я бы сказал, судя по его неприкрытым угрозам, что он намерен как-то использовать Августу, чтобы отомстить тебе.

Гарри задумался над словами Питера, допивая кларет.

— Я все-таки подозреваю, что та история с Лавджоем на самом деле куда глубже, чем кажется с первого взгляда. Возможно, мне пора нанести еще один полуночный визит в его библиотеку.

— Я пойду с тобой. Это будет весьма любопытно. — Питер слегка усмехнулся. — Но ты, конечно же, не собираешься идти туда сегодня? На сегодняшний вечер у тебя и так довольно плотное расписание.

— Ты совершенно прав. Когда-нибудь в другой раз, когда я буду посвободнее. А сегодня у нас есть дела поважнее.

Августа мерила шагами библиотеку, когда наконец явились Гарри и Питер. Она уже переоделась для ночных приключений в черный бархатный плащ, черные перчатки и черные бархатные полусапожки. Она выбрала эти полусапожки, считая, что пробираться по саду в них удобнее, чем в лакированных или атласных туфельках.

Она давно уже отослала слуг спать и буквально сгорала от нетерпения. Важность того, что ее пригласили в компанию Гарри и его друзей, просто ошеломляла.

Наконец-то она добилась разрешения присоединиться к кругу самых близких друзей Гарри!

Августа рассчитывала, что, став для своего мужа таким же другом, как Салли и Питер, она поможет ему решить загадку Паука, и Гарри тогда увидит, что и она способна неплохо играть свою роль! Он научится уважать хотя бы ее способность быстро соображать! Да, она непременно станет ему верным другом, такой женщиной, которой он будет полностью доверять и с которой, возможно, разделит самые сокровенные свои тайны!

Тихий стук входной двери заставил Августу вскочить. Послышались негромкие голоса двух мужчин и шум шагов в холле. Она быстро подбежала к двери и, открыв ее, обнаружила на пороге довольно мрачного Гарри и улыбающегося Питера.

Питер поклонился с нарочитой галантностью:

— Добрый вечер, мадам! Позвольте сообщить вам, что вы удивительно удачно оделись для вечернего события. Ах, этот бархатный плащ, эти бархатные сапожки! Как это смело, мадам! Ну разве она не очаровательна, Грейстоун?

Гарри нахмурился:

— Она выглядит, как разбойник с большой дороги. Ну ладно, нам пора. — И своей эбеновой тростью он указал обоим на дверь. — Я бы хотел, чтобы все это поскорее закончилось.

— А разве мы отправимся не через окно библиотеки? — спросила Августа.

— Нет. Мы выйдем через кухню, как нормальные цивилизованные люди.

Августа скорчила гримаску Питеру, выходя следом за Гарри из библиотеки.

— А что, он всегда такой мрачный, когда ведет расследование?

— Всегда, — заверил ее Питер. — Он у нас изрядный брюзга, наш Грейстоун. И ни малейшей любви к приключениям!

Гарри свирепо глянул на них через плечо:

— Тихо вы оба! Я не желаю будить всех слуг в доме.

— Да, сэр, — пробормотал Питер.

— Хорошо, сэр, — прошептала Августа.

Все трое благополучно выбрались в сад, и оказалось, что фонарь им не понадобится: светила такая луна, что хорошо видны были даже камни на тротуаре, а теплый свет в окнах особняка леди Арбутнотт служил отличным маяком.

Когда они были почти у дома Салли, Августа заметила, что в нижних этажах свет почему-то погашен.

— Значит, Салли ждет нас у черного хода?

— Да, — тихо ответил Питер. — Она проведет нас прямо в библиотеку, там мы и поговорим.

Они подошли к калитке сада леди Арбутнотт, и вдруг Гарри остановился.

— Калитка открыта, — сказал он.

— Наверное, Салли, ожидая нас, заранее послала слугу, чтобы отпереть ее, — предположил Питер, толкнув тяжелую калитку. — Не думаю, чтобы у Салли теперь хватило сил самой дойти до калитки.

— Я тоже все удивляюсь, как это она находит в себе силы по-прежнему руководить «Помпеей», — прошептала Августа.

— Но клуб — единственное, что удерживает ее на этом свете. Да еще, пожалуй, удовольствие, с которым она снова участвует в очередном расследовании под руководством Гарри, — признался Питер.

— Тихо! — приказал Гарри.

Августа плотнее запахнула плащ и покорно умолкла. Она шла следом за Гарри, а Питер замыкал их маленький отряд.

И тут она чуть не налетела на мужа: Гарри опять неожиданно резко остановился.

— Ой! — Она с трудом удержалась на ногах. — Гарри, в чем дело?

— Что-то не так. — Голос Гарри звучал подозрительно ровно, и это встревожило Августу больше всего. Она вдруг заметила, что он как-то странно сжимает в руке свою эбеновую трость.

— Что-то случилось? — Питер, оставаясь в тени, говорил очень тихо; игривость тут же исчезла из его тона.

— Задняя дверь открыта. Света в доме нет, и Салли нигде не видно. Сейчас же отведи Августу домой. А потом сразу возвращайся сюда, только сначала убедись, что она добралась до дому целой и невредимой.

— Все понял. — Питер подхватил Августу под руку. Но Августа быстро увернулась и торопливо заговорила:

— Нет, Гарри, пожалуйста, позволь мне пойти с тобой! Может быть, Салли совсем плохо. Может быть, это потому… — Августа испуганно вскрикнула, наступив кончиком башмака на подол женского платья, выглядывавшего из-под груды веток. — О господи, нет! Салли!

— Августа, какого черта… — Гарри обернулся и бросился к ней.

Августа уже стояла на коленях, яростно разбрасывая ветки и листву.

— Это Салли! Ах, Гарри, я знаю, это она! Она, должно быть, упала здесь в обморок. Салли?

Августа коснулась подруги, одетой в дорогое шелковое платье, и ее черные перчатки сразу промокли от крови. Рукоять кинжала, все еще торчавшего из груди Салли, тускло поблескивала в лунном свете.

— Будь он проклят, мерзавец! — Голос Гарри звучал поистине страшно. Он, ломая кусты, упал на колени возле Салли и схватил ее за руку, пытаясь нащупать пульс. — Она еще жива!

— Господи! — Питер тоже пробрался к Салли поближе. Увидев кинжал, он выругался. — Ах, чертов сукин сын!

— Салли? — Августа сжимала бессильную руку подруги. Рука была ледяная. Салли умирала. Это было ясно…

— Августа? Это ты, дорогая моя? — Голос Салли скорее напоминал шелест. — Я так рада, что ты здесь. Знаешь, так неприятно умирать в одиночестве! Как раз этого-то я боялась больше всего.

— Мы все здесь, Салли, — тихо промолвил Гарри. — Питер, Августа и я. Ты не одна.

— Друзья мои. — Салли закрыла глаза. — Так будет лучше. Боли уже стали совершенно невыносимыми. Ужасно! Знаете, вряд ли я вытерпела бы много дольше. И все же я предпочла бы уйти сама.

На глазах Августы выступили слезы. Она сжала руку Салли, словно стремясь передать ей часть собственных сил.

— Салли, кто это сделал? — спросил Гарри. — Паук?

— О да! Должно быть, он. Но лица его я так и не увидела. Но он знал о списке. Знал, что я его раздобыла. А раздобыла я его у повара.

— Какого повара? — мягко спросил Питер.

— Бывшего повара клуба «Сабля». Я получила этот список сегодня утром.

— Чтобы тебе гореть в аду, проклятый Паук! — прошептал Гарри. — Он мне заплатит за это сполна, Салли!

— Да, я знаю, Грейстоун. На этот раз ты до него доберешься. Я никогда не сомневалась, что в один прекрасный день ты с ним расквитаешься за все. — Салли страшно закашлялась.

Августа еще крепче сжала ее руку, слезы лились у нее из глаз, смешиваясь с кровью Салли. Ей уже приходилось когда-то вот так же держать за руку любимого человека и беспомощно смотреть, как жизнь в нем трепещет, точно пламя тонкой свечи на ветру, потом вспыхнет и погаснет навсегда. И не было на свете ничего ужаснее этого последнего долга.

— Августа?

— Ах, Салли, мне будет так тебя не хватать! — сквозь слезы проговорила Августа. — Ты была моим лучшим другом.

— И ты была моим лучшим другом, милая. Ты дала мне куда больше, чем можешь себе представить. А теперь отпусти меня. Время пришло.

— Салли!

— Не забудь открыть книгу, Августа.

— Нет, не забуду!

И Салли не стало.

Глава 19

Гарри обнимал рыдающую Августу. Он не знал, как утешить ее. И не было большей боли, чем осознавать, что он бессилен хоть как-то умалить ее боль. Способность предаваться горю со всей силой чувств, без сомнения, свойственно всем нортамберлендским Баллинджерам, и Гарри даже немного завидовал Августе, что она может излить свои страдания в слезах. Что же касается его самого, то он сейчас мог думать только о том, как отомстить.

Он еще сильнее прижал к себе Августу, моля Бога, чтобы эта гроза в ее душе поскорее миновала. Они стояли в огромном пустом холле притихшего особняка леди Арбутнотт, и Гарри заставлял себя думать только о мести.

Августа уже понемногу успокаивалась, когда Гарри заметил Питера, входившего в дом через заднюю дверь.

— Судя по всему, у этого мерзавца хватило времени покопаться в спальне и библиотеке, — сказал Питер. — Там полный разгром. Однако в остальных комнатах все в порядке. Должно быть, он что-то услышал или кто-то спугнул его, и он не успел довести дело до конца. А может быть, решил, что раз Салли мертва, то больше уже никто не найдет этот список.

— В таком большом доме искать очень трудно, — тихо отозвался Гарри. — А об остальном ты позаботился?

Питер кивнул; его обычно веселые голубые глаза сейчас были похожи на льдинки.

— Да. Слуга отправился в магистрат. Мы перенесли тело Салли в комнату. Господи, до чего же она легкая, Грейстоун! От нее просто ничего не осталось. Эти последние несколько недель она, наверное, жила только благодаря своей силе духа и воле.

Августа вздрогнула в объятиях Гарри и подняла голову:

— Как же мне будет ее не хватать!

— Нам всем будет ее не хватать… — Гарри нежно погладил Августу по спине, стараясь как-то успокоить. — И я всегда буду ей бесконечно благодарен.

— Потому что она так смело вела себя во время войны? — Августа смахнула с ресниц слезы и вытерла глаза платком Гарри.

— Нет, хотя я всегда восхищался ее мужеством. Я буду ей вечно благодарен, потому что именно она предложила мне познакомиться с тобой, но прежде завести дружбу с сэром Томасом. Салли настаивала, чтобы я непременно включил тебя в свой список невест, — честно признался Гарри.

Августа удивленно посмотрела на него:

— Правда? Как странно. Но с какой стати она решила, что я смогу стать тебе хорошей женой?

Улыбка тронула губы Гарри.

— Я и сам, помнится, спрашивал ее об этом. И она сказала, что мне гораздо больше подойдет жена, которая не принадлежит к классическому типу образцовой супруги.

— Да уж, Салли отлично знала тебя, Грейстоун, — откликнулся Питер.

— Видимо, лучше, чем я сам. — Гарри мягко отстранил от себя Августу. — Друзья мои, печалиться мы будем потом. Судебные власти сочтут, что Салли убили грабители, пытавшиеся забраться в дом. Не имеет смысла давать им повод думать иначе.

— Согласен, — кивнул Питер. — В любом случае они ничего сделать не смогут.

— Мы должны отыскать тот список, о котором говорила Салли. — Гарри обвел глазами холл, думая о том, как велик особняк и как много времени потребуется, чтобы внимательно осмотреть его. — Я знаю о способе Салли прятать вещи, чтобы никто не нашел… Она обычно выбирала для этого самые видные места, где никому и в голову не придет их искать.

Августа всхлипнула в платок.

— Та книга…

— Что за книга? — глянул на нее Гарри.

— Книга для записей пари в «Помпее». — Августа решительно спрятала мокрый платочек поглубже в карман плаща и двинулась в сторону гостиной. — Салли говорила мне, что если я обнаружу эту книгу закрытой, то должна буду непременно передать тебе, ты должен открыть ее. Да ты и сам слышал, как всего несколько минут назад она, перед… смертью, сказала, чтобы я ни в коем случае не забыла о книге.

Гарри быстро взглянул на Питера, который только пожал плечами, и с готовностью устремился следом за Августой.

Дверь в «Помпею» была закрыта. Гарри услышал, как Августа снова начала всхлипывать, однако она не колебалась ни секунды, прошла в темную тихую гостиную и зажгла свет.

Гарри огляделся, не в силах сдержать любопытство. Он часто заезжал к Салли, но она никогда не приглашала его в гостиную, после того как эта комната превратилась в клуб «Помпея». Она говорила, что у них чисто женский клуб и она не может нарушить установленных правил, даже когда там никого нет.

— У мужчины здесь возникает довольно странное ощущение, не правда ли? — негромко произнес Питер, останавливаясь рядом с Гарри. — Знаешь, меня ведь ни разу за порог не пустили. Но я всегда чувствовал себя немного не в своей тарелке, даже когда удавалось просто заглянуть в комнату.

— Я тебя понимаю. — Гарри внимательно рассматривал картины на стенах. Он, конечно, знал, кто был изображен на портретах.

Все это были женщины, продолжавшие жить в мифах и легендах, хотя по отношению к ним была проявлена, по выражению Августы, величайшая историческая несправедливость. Интересно, подумал Гарри, сколько же исторических фактов кануло в неизвестность только потому, что они были связаны с активной ролью женщин и поэтому сочтены недостаточно важными?

— Ужасно любопытно узнать, что у женщин на уме и на языке, когда они собираются отдельно от мужчин, — тихо заметил Питер. — Салли всегда говорила, что я был бы очень удивлен, если б услышал или узнал это.

— А мне она говорила, что я был бы просто шокирован, — печально признался Гарри.

Он смотрел, как летит парусом за Августой ее черный бархатный плащ, когда она направилась к фрагменту греческой колонны, на котором лежала огромная книга в кожаном переплете.

— Это та самая? — Гарри подошел к Августе.

— Да. И она закрыта. Все как говорила Салли. — Августа медленно открыла книгу и принялась переворачивать страницы. — Я, право, не знаю, что искать.

Гарри посмотрел на некоторые записи, сделанные явно женским почерком: ***

Мисс Л. Б. спорит с мисс Р. М. на десять фунтов, что та не получит вовремя назад свой дневник и не успеет предотвратить несчастье.

Мисс Л С. заключает с мисс Д. Н. пари на пять фунтов, что лорд Г. попросит руки Ангелочка в течение ближайшего месяца.

Мисс Ф. О. заключает пари с мисс К. П. на десять фунтов, что мисс А. Б. расторгнет свою помолвку с лордом Г. не позднее чем через два месяца.

— Господи! — пробормотал Гарри. — А людям кажется, что никто ничего об их делах не знает!

— Дамы из клуба «Помпея» страшно увлекались пари, милорд. — Августа снова всхлипнула. — А теперь клуб, наверное, закроется. Я буду без него скучать. Он стал мне родным домом. Но здесь уже никогда не было бы так, как прежде.

Гарри хотел напомнить Августе, что «Помпея» ей вовсе не нужна, что у нее есть собственный дом, когда между страницами книги мелькнул вдруг листок бумаги.

— Позволь я взгляну. — Гарри схватил листок и внимательно всмотрелся в написанные на нем имена.

Питер подошел ближе и заглянул через его плечо. Августа тщетно пыталась хоть что-нибудь увидеть, приподнявшись на цыпочках.

— Ну? — нетерпеливо спросил Питер.

— Да, это он, список членов клуба «Сабля». Хотя, без сомнения, неполный. Это почерк Салли.

Питер нахмурился, изучая список:

— Ни одного из этих имен я не знаю.

— Ничего удивительного. — Гарри придвинул лампу поближе и внимательно вгляделся в написанное. — Это старинный шифр. Салли всегда им пользовалась, отправляя мне свои послания.

— И много потребуется времени, чтобы расшифровать список? — спросил Питер. — Тут, по-моему, добрый десяток имен.

— Не так уж и мало. Но когда мы узнаем, кто здесь назван, потребуется еще некоторое время, чтобы определить, кто из них мог быть Пауком. — Гарри свернул листок и спрятал его поглубже в карман. — Но не будем здесь больше задерживаться. Нам еще многое нужно успеть сделать до рассвета.

— А что ты поручишь мне? — быстро спросила Августа. Гарри мрачновато улыбнулся и снова приготовился к схватке:

— Ты должна отправиться домой и разбудить слуг. А потом позаботишься о том, чтобы вы с Мередит были готовы в семь утра ехать в Дорсет.

Она изумленно посмотрела на него:

— В семь утра? Но это же сегодня! Гарри, я не хочу уезжать из Лондона! Мы так близко подошли к разгадке и почти разыскали убийцу Салли и того, кто был этим Пауком. Ты должен позволить мне остаться!

— Ни при каких обстоятельствах. Только не теперь. Пауку известно о списке, и он ни перед чем не остановится, чтобы заполучить его. — Гарри взял ее под руку и повел к дверям. — Питер, может быть, твоя невеста тоже захочет развлечься, съездив в Дорсет?

— Я думаю, это прекрасная мысль! — откликнулся Питер. — Бог знает, чем я буду занят, пока мы не найдем Паука, тем более Августе будет приятно общество кузины.

— Мне было бы очень приятно, если бы вы оба перестали решать все за меня, словно сама я сделать этого не в состоянии! — громко заявила Августа. — Я не хочу ехать в Дорсет.

— Но ты поедешь, — спокойно сказал Гарри.

— Гарри, пожалуйста…

Он быстро соображал, какой весомый аргумент мог бы повлиять на исход этого спора. И, отыскав, безжалостно применил его:

— Я беспокоюсь не только о твоей хорошенькой головке, Августа. Нужно подумать и о Мередит. Я должен быть уверен, что моя дочь находится в безопасности. Мы сейчас имеем дело с настоящим чудовищем, и нам неизвестно, на какую глубину оно способно нырнуть.

Августа была потрясена.

— И ты думаешь, он может угрожать жизни Мередит? Но зачем ему это, милорд?

— Разве не ясно? Если Паук решит, что именно я пытаюсь обнаружить его, он попробует воспользоваться Мередит, чтобы помешать мне.

— О да, теперь я понимаю! Дочь, конечно же, самая большая твоя слабость. И он наверняка об этом знает.

Ну, в этом отношении ты не права, Августа. Больших слабостей у меня две. И вторая — ты, думал Гарри. Однако вслух ничего не сказал. Пусть считает, что больше всего его заботит именно Мередит и что в отношении дочери он надеется только на свою жену. У Августы в характере это вечное желание прийти на помощь и защитить невинного.

— Пожалуйста, дорогая, пойми, мне действительно нужна твоя помощь. Я должен знать, что Мередит в безопасности за городом, иначе я не смогу сосредоточиться на поисках Паука.

— Конечно, Гарри. — Она взглянула на него, и в ее глазах он увидел понимание той огромной ответственности, которую она на себя принимала. — Я буду защищать ее до последнего дыхания!

Гарри нежно погладил ее по щеке:

— И себя тоже, хорошо?

— Конечно!

— У вас с Мередит помощников почти не будет, — сказал Гарри. — Хотя я пошлю с вами в Дорсет вооруженную охрану. Эти люди останутся в Грейстоуне до моего возвращения.

— Вооруженную охрану? Что это значит, Гарри? — Августа была ошарашена.

— Ну, это совсем не так захватывающе, как звучит. Я просто пошлю с вами парочку лакеев — из тех, что давно у меня служат. Оба будут вооружены. Они прекрасно знают, что делать, если вы окажетесь в опасности.

— В Грейстоуне практически безопасно, — сказал Питер. — В деревне все друг друга знают, так что чужака заметят тут же. И потом, если кто-то посторонний вознамерится пробраться в дом, собаки сразу всех поднимут на ноги.

— Совершенно верно. — Гарри посмотрел на Августу. — А Клодия составит тебе компанию.

— Я бы на это не слишком рассчитывала. Сомневаюсь, что моя кузина так легко согласится встать к семи утра, чтобы поехать со мной, — усмехнулась Августа.

— Она будет готова ровно в семь, — мягко пообещал Питер. — Мне не меньше, чем Гарри, хочется, чтобы вы поскорее уехали из города.

Августа задумчиво посмотрела на него:

— Понятно. Надеюсь, что Клодия сочтет опыт подобной принудительной высылки исключительно интересным для себя.

Питер только пожал плечами, он явно не имел пока представления о том, какой бывает Клодия, если заупрямится.

К семи утра все было готово. Гарри, стоя на ступенях своего лондонского особняка, прощался с дочерью, чрезвычайно огорченной тем, что приходится уезжать из Лондона со всеми его бесконечными развлечениями. Отец строго объяснил ей, что в поместье есть дела, требующие незамедлительного внимания Августы. Мередит приняла его объяснения, но не преминула напомнить, что так и не видела еще Воксхолл-Гарденз.

— Ты скоро снова сюда приедешь, и я сам отправлюсь туда с тобой, — пообещал он.

Мередит с довольным видом кивнула и крепко обняла отца:

— Ох, папа, как это будет чудесно! До свидания!

— До свидания, Мередит.

Гарри подсадил дочь в большую черную карету и повернулся к Августе, которая как раз спускалась по лестнице. Он улыбнулся, увидев на ней темно-зеленое дорожное платье и экстравагантную шляпку. Августа никак не могла упустить возможности одеться по последней моде, даже в семь утра, хотя ей пришлось всю ночь поспешно укладывать вещи.

— Ну что, все в порядке? — спросила она, останавливаясь перед мужем и внимательно глядя на него. Глаза ее, затененные полями шляпки, были серьезны.

— Да. Твоя кузина ждет, когда вы заедете за ней. Переночуете в гостинице, а завтра к обеду уже будете в Грейстоуне… — Гарри помолчал. — Я буду скучать, Августа.

Она взволнованно улыбнулась:

— Я тоже. Мы будем с нетерпением ждать вашего возвращения в Дорсет, милорд. Пожалуйста, Гарри, будь осторожен!

— Буду.

Она кивнула, а потом вдруг приподнялась на цыпочки и поцеловала его прямо в губы на виду у всех — у Мередит, у целой толпы слуг, окруживших карету. Гарри хотел было обнять жену покрепче, но опоздал. Она уже отстранилась.

— Я люблю тебя, Гарри, — сказала она.

— Августа… — Он невольно потянулся к ней, но она уже отвернулась и быстро села в карету.

Гарри стоял, глядя, как черная с серебром карета качнулась и покатила по мостовой. Он стоял так довольно долго, снова и снова мысленно повторяя слова Августы, сказанные ею на прощанье: Я люблю тебя, Гарри.

Она впервые сказала это вслух, подумал он вдруг. И понял, что в душе давно уже с нетерпением ожидал, когда она произнесет эти слова.

Я люблю тебя, Гарри. Потайная дверца в его душе вдруг распахнулась настежь, и то, что скрывалось за ней, стало ему совершенно очевидным.

Боже мой, но я тоже люблю тебя, Августа! Я даже не подозревал, как много ты значишь для меня!

Гарри смотрел вслед черной карете, пока она не скрылась из виду, потом поднялся на крыльцо и прошел в библиотеку. Сел за стол и развернул листок с именами. Ему не потребовалось много времени, чтобы расшифровать список.

Затем он внимательно вгляделся в перечисленные одиннадцать имен. Некоторые из этих людей — он это знал точно — погибли на войне. Некоторые — и в этом он тоже был уверен — просто не обладали ни должным умом, ни характером, чтобы играть роль Паука. Несколько имен были ему незнакомы. Впрочем, их наверняка знал Питер.

Зато последнее имя в этом списке задержало его внимание.

Он так и сидел, не отрывая глаз от этого последнего имени, когда в библиотеку вошел Питер.

— Ну что ж, они благополучно уехали, — сообщил он, падая в кресло. — Я только что посадил Клодию в твою карету. Мередит велела еще раз тебе кланяться и передала, что, кроме Воксхолла, она бы очень хотела еще разок сходить к Эстли.

— А что Августа?.. — Гарри старался говорить холодным сдержанным тоном. — Она ничего мне не передавала?

— Она велела передать тебе, что она будет очень заботиться о твоей дочери.

— Здесь на нее можно положиться, — с нежностью проговорил Гарри. — Этой женщине можно доверить и свою жизнь, и свою честь, и своего ребенка.

— Да, безусловно, — понимающе промолвил Питер. Потом наклонился к нему. — Ну, что ты обнаружил? Есть что-нибудь интересное в этом списке?

Не говоря ни слова, Гарри перевернул листок с расшифрованными именами так, чтобы Питер смог их прочитать. Он заметил, как тот сжал губы, добравшись до последнего.

— Лавджой! — Питер быстро посмотрел на Гарри. — Все сходится, не так ли? Ни семьи, ни прошлого, ни близких друзей… Он, видимо, понял, что мы ведем расследование. И хотел сбить нас с толку, пытаясь представить дело так, словно Пауком был Ричард Баллинджер.

— Да. И вероятно, негодяй как-то узнал, что список членов клуба «Сабля» попал в руки Салли.

— И отправился добывать его. Она не спала — ждала нас и несомненно застала его врасплох. Вот он ее и убил. — Питер сжал кулаки. — Проклятый ублюдок! — Он снова сел. — Ну что ж, сэр? Каков будет наш первый шаг?

— Давным-давно пора нанести второй визит в библиотеку Лавджоя.

— Сегодня? — вопросительно поднял бровь Питер. — Я пойду с тобой.

— Вполне возможно, что и сегодня.

Но это оказалось невозможно. Лавджой весь вечер развлекал в своем доме мужскую компанию. Гарри и Питер из закрытой кареты наблюдали за его домом; огни в окнах погасли лишь перед рассветом.

На следующий вечер Лавджой отправился в свой клуб, так что около полуночи Гарри и Питер проникли в его библиотеку через окно.

— Ага, вот и твой глобус, — прошептал Питер, направляясь к сейфу.

— Я полагаю, о глобусе нам следует забыть. — Гарри приподнял краешек ковра. — Лавджой вовсе не собирался скрывать расположение своего сейфа, когда я пришел к нему на следующий день после того, как мы с Августой выкрали ее расписку. Возможно, он использует глобус лишь для второстепенных бумаг или просто для отвода глаз. У Паука, определенно, должен быть другой, тщательно спрятанный тайник.

— Понял. Да, тут ничего особенного нет. — Питер уже открыл глобус и рылся в нем. Потом снова закрыл его и начал тщательно обследовать деревянные панели, начиная с дальнего конца комнаты.

Через двадцать минут Гарри обнаружил то, что они искали, случайно задев скрытый механизм, укрепленный под половой доской.

— Я думаю, это именно то, что нам нужно, Шелдрейк. — Гарри вытащил из-под пола маленькую металлическую коробочку и замер, услышав в холле шаги: видимо, кто-то из слуг пробирался украдкой к себе, слишком поздно возвращаясь из пивной. — Давай лучше рассмотрим эту штуку в другом месте.

— Ладно. — Питер уже перелезал через окно.

Часом позже, удобно устроившись за столом у себя в библиотеке, Гарри наконец открыл металлическую шкатулку. И первое, что они увидели, — это блеск драгоценных камней.

— Похоже, с Пауком за предательства расплачивались камешками, — задумчиво проговорил Питер.

— Похоже. — Гарри нетерпеливо рылся в шкатулке и наконец извлек из-под россыпи драгоценных камней какие-то бумаги.

Он быстро перебирал их и наконец обнаружил тонкую тетрадь. Там было всего несколько коротких, похожих на криптограммы записей, содержащих указания на время и место. Эти записи могли быть либо очень важны, либо совершенно бесполезны. Однако последняя запись привлекла его внимание. Он почувствовал опасность.

— Что ты там обнаружил? — Питер склонился к нему. Гарри прочитал вслух:

— Люси Энн. Веймут. Пятьсот фунтов за июль.

Питер уставился на него:

— Но что, черт побери, это означает? Может, у этого ублюдка там какая-нибудь птичка?

— Сомневаюсь. И уж, во всяком случае, не за пятьсот фунтов в месяц. — Гарри некоторое время молчал, обдумывая ситуацию. — Веймут выше на восемь миль от Грейстоуна, и там есть вполне приличная гавань.

— Ну да, это всем известно. И что же?

Гарри медленно поднял на него глаза:

— А то, что «Люси Энн»— это наверняка судно, а не содержанка. И что Паук, видимо, уплатил капитану этого судна целых пятьсот фунтов за один только июль.

— Ну да, за июль. Но зачем, черт побери, ему понадобилось выкладывать такую сумму?

— Чтобы быть уверенным, что судно будет полностью готово к отплытию. Вспомни, Паук всегда любил удирать от преследователей по воде.

— Да, верно!

Гарри закрыл тетрадь, чувствуя, как внутри у него все похолодело.

— Мы должны отыскать его. Сейчас же. Сегодня.

— Вот тут ты совершенно прав, Грейстоун!

Но Лавджой отлично умел заметать следы. Гарри и Питеру потребовался почти весь следующий день, чтобы выяснить только одно: в Лондоне Лавджоя уже нет.

Свою первую ночь в Грейстоуне Августа провела без сна, глядя в потолок и прислушиваясь к каждому стуку и скрипу в огромном доме.

С вечера она в сопровождении лакея обошла все комнаты и проверила, хорошо ли заперты окна и двери, не забыв спросить, спущены ли сторожевые собаки. Дворецкий заверил ее, что в доме полностью безопасно.

— Его сиятельство давно заказал специальные замки, мадам, — сказал ей Стриплз. — Очень хитроумные.

И тем не менее уснуть Августа не могла.

Она откинула одеяло и потянулась за пеньюаром. Потом взяла свечу, зажгла ее, сунула ноги в туфельки и вышла на лестницу, решив еще разок взглянуть на Мередит.

Еще издали она увидела, что дверь в комнату Мередит открыта, и бросилась туда, прикрывая рукой мечущееся пламя свечи.

— Мередит?

Постель была пуста. Августа огромным усилием воли заставила себя сохранять спокойствие. Нет, впадать в панику нельзя! Окно в комнате Мередит было по-прежнему крепко заперто. Имелось несколько логичных объяснений исчезновения девочки: она отправилась на кухню попить воды или захотела поесть…

Августа уже сбегала по лестнице вниз, когда, глянув через перила, заметила узенькую полоску света под дверью библиотеки. Она зажмурилась, глубоко вздохнула и бросилась туда.

Открыв дверь, она сразу увидела Мередит. Девочка свернулась клубочком в большом отцовском кресле. В нем она выглядела совсем маленькой и хрупкой. Она зажгла лампу, а на коленях у нее лежала книга. Мередит тут же подняла на Августу глаза:

— Добрый вечер, Августа. Вам тоже не спится?

— Да. Представь себе. — Августа улыбнулась, чтобы скрыть душевное волнение и то огромное облегчение, которое испытала, увидев девочку целой и невредимой. — Что вы читаете?

— Пробую читать «Хранителя древностей», но плохо получается! И столько непонятных слов!

— Понимаю вас, Мередит. — Августа поставила свечу на стол. — Может быть, мне почитать вам?

— Пожалуйста! Это было бы так чудесно!

— Тогда давайте перейдем на диван. Там мы сможем сесть рядышком, и вам будет удобно следить за текстом.

— Хорошо. — Мередит выкарабкалась из кресла и вместе с Августой уселась на диван.

— Но сначала, — сказала Августа, снова вставая и быстро опускаясь на колени перед очагом, — я разожгу огонь. Здесь холодновато…

Через несколько минут обе уже уютно устроились перед гудящим камином. Августа взяла в руки роман, авторство которого приписывалось Вальтеру Скотту, и принялась читать вполголоса — о пропавших наследниках, охотниках за сокровищами и опасных приключениях.

Спустя некоторое время Мередит зевнула и положила головку Августе на плечо. Прошло еще несколько минут, и Августа, случайно взглянув на свою падчерицу, увидела, что та спит.

Августа еще долго сидела, не шевелясь и глядя на пламя. Сегодня она почти почувствовала себя настоящей матерью Мередит. Она не меньше настоящей матери хотела уберечь свою девочку от опасности.

А еще сегодня она почему-то чувствовала себя настоящей женой. Наверное, только настоящая жена способна испытывать такие муки, ожидая, когда же наконец к ней возвратится ее муж.

Дверь библиотеки тихонько отворилась, и в комнату проскользнула Клодия в легком прозрачном пеньюаре. Она улыбнулась, обнаружив на диване Августу и спящую возле нее Мередит.

— Видимо, сегодня никто не может уснуть, — шепнула Клодия, тоже усаживаясь на диван.

— Видимо. Беспокоишься о Питере?

— Да. Боюсь, он ввязался в какую-то безрассудную авантюру. Господи, только бы он не вздумал рисковать. Он был так зол после гибели Салли!

— Гарри тоже был ужасно зол. Он пытался это скрыть, но я видела по его глазам. На самом-то деле он весьма чувствительный, хотя скрывает свои бурные чувства за внешним спокойствием и невозмутимостью.

— Ну, тебе, конечно, лучше знать, — улыбнулась Клодия. — Питер, например, скрывает свои истинные чувства под маской веселого шутника. Однако он способен очень глубоко чувствовать! Я иногда спрашиваю себя, почему мне потребовалось так много времени, чтобы понять глубину и серьезность его натуры?

— Может быть, потому, что он, как и Гарри, отлично умеет носить маску? Каждый из них по-своему очень осторожен и никогда не открывает своих истинных мыслей и чувств. Я полагаю, у них было предостаточно возможностей попрактиковаться в этом искусстве во время войны.

А Гарри научился владеть собой и еще раньше, еще до того, как начал работать в разведке, подумала Августа, припоминая портреты неверных жен в фамильной галерее Грейстоунов.

— Это, наверное, было так мучительно!

— Ты говоришь о войне? — Августа кивнула, соглашаясь с кузиной. Сердце ее ныло от тревоги за Гарри и Питера. — Они оба очень хорошие люди, а все хорошие люди во время войны ужасно страдают.

— Ах, Августа, я так люблю Питера! — Клодия подперла подбородок кулачком и уставилась в огонь. — И я так за него беспокоюсь!

— Я тебя понимаю, Клодия. — Августа вдруг подумала, что они с Клодией никогда не были так близки, как сегодня. — А тебе не приходило в голову, что у нас с тобой, хоть мы и происходим от разных Баллинджеров, все же общие предки?

— В последнее время я часто об этом думаю, — грустно согласилась Клодия.

Августа тихонько засмеялась.

Они еще долго сидели у огня, а Мередит мирно спала рядом с ними.

На следующую ночь тревога с новой силой вспыхнула в душе Августы. Ее охватило безумное беспокойство. Она попыталась уснуть и даже ненадолго задремала, но и во сне ее не оставляли кошмары.

Внезапно она очнулась. Ладони ее были влажны, сердце бешено стучало. У нее было такое ощущение, точно ее заживо похоронили.

Дрожа, словно в лихорадке, и отшвырнув одеяло прочь, она выскользнула из постели. Постояла немного, тяжело дыша и пытаясь прогнать этот странный безотчетный страх, который не отпускал ее из своих тисков. Она боролась с ним, но тщетно. Страх захлестнул ее душу.

Запахнув пеньюар, она бросилась в спальню Мередит, уговаривая себя, что сейчас увидит девочку в безопасности и непременно успокоится…

И сегодня Мередит не спала мирно в своей кроватке… Ее снова не оказалось в спальне, но на сей раз окно было широко распахнуто. Ночной ветерок теребил занавески, наполняя комнату холодом.

Спальню заливал лунный свет и нетрудно было разглядеть крепкую веревку, привязанную к подоконнику. Она свисала до самой земли.

Мередит похитили.

Глава 20

Через десять минут в холле уже собрались все слуги. Августа быстрыми шагами ходила перед высокой парадной лестницей, пока не прибежала последняя из горничных, — ее подняли из теплой постели, не дав толком одеться. Собаки, заслышав суету в доме, крутились тут же. И никому не приходило в голову запереть их или выгнать на улицу.

Клодия в страшном напряжении замерла неподалеку, не сводя глаз с мечущейся по холлу Августы. Дворецкий Стриплз и миссис Гиббоне, экономка, с нетерпением ждали указаний хозяйки. Но все — даже всегда невозмутимая Кларисса Флеминг — были перепуганы и надеялись, что Августа обязательно что-нибудь придумает для спасения девочки.

Но Августа никак не могла справиться с охватившим ее смятением. В голове была лишь одна четкая мысль: она не сумела уберечь Мередит, хотя обещала Гарри защищать ее до последнего дыхания.

Да, Августа не выполнила свою клятву. Но она непременно вернет Мередит домой целой и невредимой. А для этого хотя бы раз в жизни она должна во что бы то ни стало оставаться хладнокровной и взвешивать каждый шаг. И действовать очень быстро. Она велела себе забыть об эмоциях и рассуждать так же четко, как рассуждал бы Гарри, окажись он здесь.

— Я попрошу вашего внимания, — наконец сказала она своим людям. И тут же установилась полная тишина. — Все вы знаете, что произошло. Леди Мередит украли из ее спальни.

Кто-кто из служанок начал всхлипывать.

— Тише, пожалуйста! — повысила голос Августа. — Сейчас не время для переживаний. Я обдумала, как могло быть совершено это преступление. Окно в комнате девочки было явно открыто изнутри, его не выбивали и не пытались открыть снаружи. Собаки не проявили ни малейшего беспокойства. Мы с мистером Стриплзом и миссис Гиббоне обошли весь дом и нигде не обнаружили ни малейших следов взлома. Из этого, на мой взгляд, следует только один вывод. — Все, затаив дыхание, смотрели на Августу. Она внимательно вглядывалась в лица слуг. — Мою дочь похитил кто-то из обитателей Грейстоуна! Вас здесь довольно много. Кого не хватает?

Слуги, до этого одобрительно кивавшие в ответ на ее слова, дружно ахнули, стали озираться. И почти сразу из задних рядов раздался голос повара:

— Так ведь Робби нет! Ну, нашего нового лакея!

И тут вдруг расплакалась одна из горничных. Августа внимательно посмотрела на нее и тихонько спросила у Стриплза:

— А когда наняли Робби?

— По-моему, недели через две после свадьбы его сиятельства. Примерно в те дни, когда мы набирали еще людей, чтобы помочь с подготовкой бала. А потом Робби решили оставить. Он к тому же сказал, что у него в этой деревне родственники. А до того он работал в Лондоне, в каком-то богатом доме, и теперь решил перебраться поближе к родным. — Стриплз смотрел на Августу с отчаянием. — У него были блестящие рекомендации, мадам!

Августа быстро посмотрела на Клодию:

— Ну еще бы! И рекомендации эти написал сам Паук!

Кларисса, стоявшая рядом, закусила губу:

— Вы думаете, это возможно?

— Вполне. — Августа подошла к служанке, которая рухнула перед ней на колени и зарыдала в голос. — В чем дело, Лили?

Лили подняла к ней залитое слезами лицо:

— Я все время опасалась, что у него дурные намерения, мадам! Думала, может, он столовое серебро хочет выкрасть или еще что. Но мне и в голову не приходило, что он сотворит такое! Клянусь, не приходило!

Августа наклонилась к ней ближе:

— Пойдемте со мной в библиотеку. Мне нужно поговорить с вами наедине. — Она посмотрела на дворецкого. — А вы немедленно начинайте поиски. Насколько нам известно, Робби должен был уйти отсюда пешком? Верно?

— Да, все лошади на месте, мадам, — вступил в разговор конюх. — Но он ведь мог привязать свою лошадь где-нибудь за оградой.

Августа кивнула:

— Ну хорошо. Вот вам примерный план действий, Стриплз. Пожалуйста, поскорее оседлайте всех лошадей, и мою тоже. Кому не хватит лошади, пусть идут на поиски с факелами и собаками. Да, пусть кто-нибудь сбегает в деревню и поднимет там людей. И еще: пошлите в Лондон гонца, чтобы немедленно все сообщил его сиятельству. Действовать мы должны быстро.

— Хорошо, мадам.

— Мисс Флеминг поможет вам организовать поиски. Вы ведь не откажетесь, мисс Флеминг, правда?

В глазах Клариссы появилось воинственное выражение.

— Я займусь этим, мадам!

— Вот и прекрасно!

Августа и Клодия увели Лили в библиотеку и внимательно выслушали ее рассказ.

— Я-то думала, что нравлюсь ему, мэм. Он мне то цветочек принесет, то подарочек. Я и правда думала, что он за мной ухаживает. Да только все удивлялась кое-чему…

— Почему же вы думали, что он замышляет недоброе? — подбодрила ее Августа. Лили фыркнула:

— Робби говорил, будто у него скоро появится так много денег, что на всю жизнь хватит, и тогда он купит домик и станет жить как настоящий лорд. Я над ним смеялась, но он вроде совершенно серьезно говорил — трудно было не поверить.

— А больше он ничего не говорил? — быстро спросила Августа. — Подумайте хорошенько, милочка. От этого зависит жизнь моей дочери.

Лили взглянула на нее и отвела глаза. Потом потупилась.

— Да дело даже не в том, что он говорил, мадам. Он делал. Особенно когда думал, что его никто не видит. Я часто замечала, как он по дому снует с озабоченным видом и все время озирается. Вот тогда-то я решила, что он к серебру подбирается. Я собиралась все рассказать миссис Гиббоне, честное слово, да только уверена не была. Ну вы меня поймите, мэм: мне страсть как не хотелось, чтобы Робби уволили понапрасну.

Подойдя к окну, Августа смотрела во тьму. Скоро рассвет. Стриплз уже отправился выполнять ее приказания. Она видела, как лошадей одну за другой выводят на площадку перед домом. Лаяли собаки. Уже люди с зажженными факелами бросились к лесу.

Ах, Мередит, моя дорогая маленькая Мередит! Не бойся, я обязательно найду тебя!

Августа решительно отвергла все сомнения, постаралась успокоиться и мыслить логично. Он не мог далеко уйти в темноте, даже верхом. Он не один, а с Мередит, поэтому спешить ему будет трудно. Если же он идет пешком с девочкой на руках, все еще больше осложняется: днем его легко могут заметить — люди станут задавать вопросы, интересоваться, куда это он направляется. Значит, можно предположить, что он скорее всего спрячется с Мередит на весь день и будет передвигаться только ночью.

— Вряд ли он рискнет остановиться в гостинице с дочерью Грейстоуна, — заметила Клодия, — Это вызовет массу вопросов. Да и Мередит молчать не станет.

— Вот именно! Предположим, он нашел какую-нибудь берлогу, где мог бы спрятать Мередит, пока туда не явится сам Паук. Вокруг не так уж много заброшенных мест, где Робби мог бы долго прятаться с Мередит.

Лили вдруг подняла голову; взор ее прояснился.

— А старый коттедж Додуэлла, мэм? Он ведь теперь пустует, там большой ремонт требуется, Робби недавно водил меня туда. — Она снова заплакала. — Я-то думала, он мне предложение сделает, вот дурой была! А он заявил, что просто захотел прогуляться.

— Это довольно далеко, — сказала Августа, припоминая домик, где однажды укрылась от грозы. Грейстоун, которому пришлось искать ее, тогда очень рассердился. Это она помнила хорошо. Она также помнила слова Гарри о том, что этот коттедж — единственный пустующий дом в округе.

— Да уж, мэм! И я ему так сказала. Мы часа два туда добирались. А он взял осмотрелся по сторонам да и говорит, что домой пора. Я тогда все ноги в кровь стерла.

— А этот домик находится далеко от других? — спросила Клодия. — Там действительно можно спрятаться?

— На какое-то время — да. И его, безусловно, следует проверить. — Августа приняла решение. — Поскольку все уже отправились на поиски, включая и тех двух лакеев, которых Грейстоун послал с нами в Дорсет, я быстренько переоденусь и поеду в коттедж Додуэлла сама.

Клодия бросилась к двери:

— Я поеду с тобой! Я соберусь очень быстро.

— Еще нужно сказать Стриплзу, чтобы зарядил пистолет, — заметила Августа.

— А ты умеешь стрелять? — удивленно спросила Клодия.

— Еще бы! Ричард меня научил.

Через полчаса, едва рассвело, Августа и Клодия погнали своих лошадей в сторону коттеджа Додуэлла. Там, в полуразрушенном старом стойле, они заметили привязанную лошадь.

— Боже мой, — тихо проговорила Клодия. — Похоже, они действительно здесь. Нужно позвать людей на подмогу.

— Боюсь, тогда мы его упустим. — Августа спешилась и вручила поводья кузине. — И мы пока не знаем наверняка, что Мередит здесь. Это вполне может быть лошадь какого-нибудь бродяги или путешественника, решившего переночевать в пустующем доме. Надо сначала выяснить, кто там внутри.

— Августа, я совсем не уверена, что нам самим следует выяснять это.

— Не волнуйся. У меня же пистолет. Подожди здесь. Если что-нибудь случится, сразу поезжай к ближайшему дому. Любой в округе придет на помощь семье Грейстоуна.

Августа вынула пистолет из кармана, крепко сжала его в руке и пошла к коттеджу, прячась за деревьями.

Это оказалось нетрудно, и она подобралась к задней стене ветхого домишки, в которой не было окон. Сбоку Августу прикрывала старая конюшня.

Кобыла в стойле равнодушно посмотрела на Августу. С минутку подумав, Августа подошла к лошади и отвязала ее.

Покачивая боками, лошадь покорно зацокала копытами следом за Августой. Ведя ее под уздцы, Августа обошла вокруг дома и у самой двери с силой шлепнула кобылу по крупу и отпустила.

Удивленная кляча затрусила неровной рысцой мимо окон дома по лужайке.

В доме кто-то злобно заорал, хлопнула дверь, и молодой парень, одетый в ливрею Грейстоуна, выскочил на крыльцо.

— Ах ты скотина чертова! А ну сейчас же вернись! — Робби принялся подзывать убегающую лошадь свистом. Августа подняла пистолет и вжалась в стену.

— Проклятье! Чертова кобыла! Дьявол ее задери совсем! — Робби растерялся, не зная, что ему лучше предпринять. Затем все-таки решил, что потерять лошадь ему нельзя.

Августа услышала, как он запер дверь, прогрохотал сапогами по крыльцу и со всех ног бросился догонять старую кобылу.

Выждав еще немного, Августа подбежала к двери и распахнула ее настежь. Потом, держа пистолет перед собой, вошла в комнату.

Мередит, с кляпом во рту, связанная, беспомощно лежала на полу и испуганно смотрела на дверь. Увидев Августу, она попыталась было крикнуть, но у нее получился лишь задушенный писк.

— Все в порядке, Мередит. Я здесь, дорогая моя. Теперь ты спасена. — Августа вытащила кляп и принялась распутывать веревки, стягивавшие запястья девочки.

Мередит крепко обняла Августу за шею, едва та успела освободить ей руки.

— Мама! Мамочка! Я знала, что ты обязательно придешь! Я знала, знала! Я так его боялась, мамочка!

— Я здесь, родная. Но теперь нам нужно поспешить.

Августа взяла ее за руку, они выбежали из домика и сразу свернули за угол.

Клодия сразу все поняла и погнала лошадей навстречу Августе и Мередит.

— Скорее! — крикнула она. — Мы должны сейчас же уезжать! Я слышу конский топот. Кто-то скачет сюда. Наверное, Робби поймал свою кобылу.

Августа прислушалась. Лошадь неслась во весь опор и, судя по грохоту копыт, никак не могла быть той старой деревенской кобылой, которую она только что отвязывала. Это явно был могучий жеребец, на таком мог ехать только мужчина. И не было ни малейшей возможности узнать, кто приближается к ним в эту минуту — друг или враг…

Нужно немедленно куда-то спрятать Мередит!

— Сюда, малышка. Залезай в седло перед мисс Баллинджер. Скорее! — Она подсадила девочку, и Клодия прижала ее к себе. Августа быстро отступила назад. — Ну давай, Клодия! Торопитесь!

— Августа, а как же ты?

— Ты должна позаботиться о Мередит. Пусть у меня руки будут развязаны, если все же придется воспользоваться пистолетом. Мы не знаем, кто мчится сюда. Поезжай, Клодия! Я сразу же последую за вами.

— Осторожнее, мама! — тоненьким голоском воскликнула Мередит.

Августа вскочила в седло и приготовилась последовать за ними. Она по-прежнему не могла видеть приближающегося всадника. Его скрывал дом.

Августа пригнулась к шее лошади, сжимая пистолет в руке, и погнала свою кобылу галопом.

И в это мгновение в лесу прогрохотал выстрел, кобыла взвилась, из-под ее копыт взлетели сухие листья и комья земли.

От страха лошадь заржала, забила в воздухе копытами, и Августа выронила свой пистолет в отчаянной попытке удержать животное. Но тут лошадь поскользнулась на опавшей листве и начала заваливаться на бок.

Августа успела выбраться из седла, прежде чем кобыла упала. Она неуклюже спрыгнула на землю, запутавшись в длинной юбке, безоружная, ошеломленная, а перепуганная лошадь тут же вскочила на ноги, промчалась мимо дома и скрылась среди деревьев.

Когда Августа наконец пришла в себя, перед ней стоял какой-то мужчина с пышными бакенбардами и густыми с проседью волосами, серыми от пыли. Пистолет он приставил прямо к сердцу Августы.

Она сразу догадалась, что и бакенбарды, и седая шевелюра фальшивые. Она где угодно узнала бы эти лисьи зеленые глаза. Лавджой!

— Вы поторопились, дорогая, — проворчал Лавджой и поднял Августу с земли. — Мне и в голову не приходило, что вы так быстро обнаружите пропажу девчонки, не говоря уж о том, что успеете поднять слуг и организовать поиски. Но, судя по всему, та глупенькая служанка сказала именно то, что от нее требовалось. И этот болван Робби был уверен, что она скажет все, как надо. Ну а я, в свою очередь, был уверен в вашем поведении, мадам.

— Значит, вам была нужна я, Лавджой? Не Мередит?

— Мне нужны были вы обе! — рявкнул он. — Мередит вы меня лишили, так что придется иметь дело только с вами. Будем надеяться, что Грейстоун достаточно привязан к своей молодой жене, иначе вы для меня окажетесь совершенно бесполезны. А я не люблю возиться с ненужными вещами. Ваш брат понял это довольно быстро.

— Ричард? Так это вы убили его! Его и Салли! — Августа бросилась на Лавджоя с кулаками.

Лавджой сбил ее с ног сильной затрещиной:

— А ну вставай! Нам нужно торопиться. Неизвестно, сколько времени понадобится Грейстоуну, чтобы узнать, кто я и когда уехал из Лондона.

— Он убьет вас, Лавджой! Вы же все понимаете, правда? Он убьет вас!

— Он давно уже об этом мечтает, как вам, должно быть, известно, да только ему это никак не удается. Грейстоун всегда отличался умом, нельзя не признать, зато удача всегда была на моей стороне.

— Возможно. Но теперь удача от вас отвернулась, Лавджой!

— Ничего подобного. Вы — моя самая большая удача, мадам. Полагаю, вы окажетесь достаточно забавной игрушкой. Все-таки очень приятно взять то, что принадлежит проклятому Грейстоуну. Я же пытался предупредить его, что из вас хорошую жену не сделаешь. — Лавджой схватил Августу за плечо и рывком поставил на ноги.

Не обращая внимания на его пистолет, Августа подхватила тяжелую юбку и бросилась бежать. Лавджой в два прыжка догнал ее и снова ударил. Потом схватил одной рукой за горло, а другой приставил к виску пистолет.

— Еще разок попробуешь бежать, я тебе мозги вышибу! Понятно?

Августа и не подумала ответить. Голова кружилась от удара. Она интуитивно чувствовала, что нужно стараться выиграть время.

Крепко держа Августу, Лавджой потащил ее к жеребцу, которого оставил перед домом.

— А к чему вам понадобилось предупреждать Грейстоуна, что из меня никогда не получится хорошей жены? — спросила Августа, когда он подсаживал ее на гарцующего жеребца.

— Честно говоря, Августа, мне очень не хотелось, чтобы вы поженились. Я опасался, что, живя рядом с вами, Грейстоун отыщет какой-нибудь ключ к прошлому вашего братца и эти расследования выведут его на меня. Это было маловероятно, но такая неприятная возможность все же существовала. И я пытался устранить опасность, расстроив ваш брак.

— Значит, вот какую цель вы преследовали, когда вовлекли меня в нечестную карточную игру?

— Разумеется. — Лавджой стоял совсем близко. Дуло его пистолета упиралось в спину Августы. — Я хотел скомпрометировать вас, когда вы явитесь за своей распиской, но мои расчеты не оправдались. Этот сукин сын неожиданно женился на вас.

— Куда вы меня везете?

— Тут совсем недалеко. — Он взял в руки поводья и пришпорил коня. — Мы с вами, мадам, совершим приятное морское путешествие. А потом поселимся в уединенном местечке, во Франции, и пусть Грейстоун здесь локти себе кусает от ярости и тревоги.

— Я все-таки не понимаю, зачем я вам?

— Вы ставка в моей игре, дорогая. Имея вас в качестве заложницы, я беспрепятственно переберусь через Ла-Манш и окажусь в безопасности. Грейстоун дорого за вас заплатит. Для него вернуть вас будет делом чести, если не любви. Ну а когда я позволю ему наконец выкупить вас, то заманю его в ловушку и уничтожу.

— А потом что? — храбро спросила Августа. — В конце концов всем будет известно, кто вы такой. У моего мужа много друзей.

— Это правда. Однако друзья вашего мужа будут считать, что я убит знаменитым Грейстоуном, который и сам погиб при попытке освободить свою бедную жену. Которая, увы, тоже погибла. Какая трагедия! Конечно, потом придется поработать над новым образом, но мне это знакомо.

Августа зажмурилась, слушая стук копыт жеребца.

— Почему вы убили Ричарда?

— Ваш брат — о, глупец! — решил поиграть в одну опасную игру, Августа. Он и разобраться-то толком ни в чем не успел. Вступил в «Саблю», посчитав клуб для рисковых молодых офицеров подходящим для себя. Потом ему откуда-то стало известно, что непревзойденный шпион по прозвищу Паук тоже является членом этого клуба. И он рассудил, что Паук, без сомнения, использует клуб для сбора ценных сведений, ибо наши храбрые военные, выпив, болтали обо всем, совершенно не задумываясь, и держать язык за зубами не умели. Хорошенькая девочка, несколько бутылок вина — и любые сведения в моих руках, стоило только спросить!

— Они говорили так свободно, потому что считали вас одним их них!

— Ну разумеется! И дела шли прекрасно, пока ваш братец не пронюхал, что происходит в действительности. Хотя вряд ли он знал, кто именно из членов клуба был Пауком. Но я решил не рисковать, тем более что он собирался обратиться к властям и передать им собранные сведения. Так что однажды ночью я проводил его домой…

— И выстрелили ему в спину, а потом подсунули в карман компрометирующие его документы!

— Так было проще всего. Потом я поджег «Саблю», разумеется позаботившись, чтобы все клубные записи и списки членов клуба сгорели. О «Сабле» скоро забыли… Ну, довольно приятных воспоминаний. У нас впереди долгое путешествие.

Лавджой остановил коня у небольшого мостика, спешился и стащил с седла Августу. Она чуть не упала, оказавшись на земле, а когда обрела равновесие и откинула с лица рассыпавшиеся волосы, то увидела небольшую карету, спрятанную в кустах и запряженную парой мощных коней.

— Вы должны простить меня за некоторые неудобства во время предстоящего путешествия, мадам. — Лавджой крепко связал Августе руки и заткнул ей рот свернутым галстуком. — На всякий случай всегда стоит подстелить соломки, а то ведь не знаешь, где упадешь. Путешествие через Ла-Манш может сложится не просто.

Он затолкал ее в тесную карету, опустил на окнах занавески и запер дверцы. Через минуту Августа услышала, как он садится на козлы и берет в руки вожжи. Карета дернулась.

Лошади сразу пошли рысью. В темноте Августа никак не могла понять, в каком направлении они едут. Ах да, Лавджой, кажется, что-то говорил о путешествии по морю…

Ближайшей гаванью был Веймут. Лавджой, конечно же, не осмелится втаскивать ее на палубу корабля на виду у всех. И тут Августа вспомнила: что бы там ни говорили о Пауке, нельзя отрицать, что он смел и дерзок не менее, чем опасен и жесток.

Теперь ей оставалось только ждать и при возможности пытаться бежать либо как-то привлечь к себе внимание людей. Она тщетно боролась с отчаянием, готовым поглотить ее. Лишь одно утешало ее, что удалось спасти Мередит. Однако мысль о том, что они с Гарри никогда больше не увидятся, была совершенно невыносимой!

Августа очнулась от горестных мыслей, услышав грохот повозок и скрип бревен. Она ловила эти звуки, пытаясь понять, где едет карета. Это, безусловно, была гавань. Сомнений не оставалось: Лавджой действительно привез ее в Веймут.

Августа попыталась хоть немного ослабить путы, больно врезавшиеся в запястья. И ей удалось постепенно вытолкнуть изо рта кляп. Она выплюнула скрученный галстук в бронзовую пепельницу и прижалась к ней спиной.

Карета остановилась. Августа услышала голоса, потом дверца распахнулась, и Лавджой, по-прежнему с фальшивыми бакенбардами и в парике, заглянул в карету. В руке он держал длинный плащ и черную шляпу с густой вуалью.

— Минутку, приятель, — сказал он кому-то, оборачиваясь. — Я должен сначала позаботиться о жене. Бедняжка, она совсем плохо себя чувствует!

Августа попыталась увернуться, но в руках Лавджоя блеснул нож, и она поняла, что он не замедлит им воспользоваться.

Через несколько минут она уже была одета в плащ и шляпу с вуалью и грубо извлечена из кареты. Лавджой играл роль чрезвычайно заботливого супруга, ведя Августу по набережной к небольшому судну. Никому не был виден нож в его руке, спрятанный в складках плаща.

Августа старалась хоть что-то разглядеть сквозь плотную черную вуаль, больше всего на свете она сейчас боялась упустить любую, даже самую маленькую возможность спастись.

— Не беспокойтесь, сэр, я быстренько! Только багаж ваш снесу, — услышала она рядом знакомый хрипловатый голос.

— Мой багаж должен быть давно на борту! — рявкнул Лавджой и ступил на сходни. — Скажите этому проходимцу, вашему капитану, что я желаю отчалить немедленно. Сейчас как раз прилив.

— Есть, сэр, — отозвался тот же знакомый голос. — Мы только вас и ждали, сэр. Я быстренько ему доложу, что вы прибыли.

— И поторопись! Я ему щедро заплатил, так что ждать не намерен.

— Есть, сэр! Но давайте я покажу вам вашу каюту. Супруга-то ваша, похоже, не прочь бы отдохнуть, а?

— Да, хорошо, покажи нам каюту, приятель. А потом передай капитану, что пора отчаливать. И не вздумай, парень, где-нибудь задержаться!

— Ну что вы, сэр, как можно! Да и кэп наш такого не любит. У него на судне полный порядочек, сэр! Он мне опоздания не спустит, сэр. Простите, сэр, дайте-ка я эту штуковину чертову с дороги уберу.

— Ну что там еще? — Лавджой споткнулся, попытался удержаться на ногах, однако канат обвился вокруг его сапога, словно змея. Он чуть отпустил Августу, и она, мгновенно это почувствовав, вскрикнула и попыталась вырваться.

Ей удалось высвободить одну руку, пока Лавджой тщетно пытался сохранить равновесие, злобно ругаясь. Сквозь вуаль она заметила, что тот самый седой матрос с сиплым голосом протягивает ей руку, но она не успела за нее схватиться — ей помешал плащ. Лавджой упал, Августа перелетела через перила и вместе с матросом нырнула в холодную воду гавани.

— Черт побери! — выругался Питер Шелдрейк, поддерживая Августу на волнах.

Гарри видел, как Питер с Августой полетели за борт, и сразу успокоился, понимая, что уж теперь-то его жена в безопасности. Питер сумеет позаботиться о ней.

Он крепко обхватил руками разъяренного Лавджоя, который уже успел вскочить на ноги и занес над ним нож.

— Будь ты проклят! — прошипел Лавджой. — Не зря тебя прозвали Немезидой. Но учти: Паук всегда, в конце концов, выпивает кровь своей жертвы!

— Больше ты крови не дождешься, Паук.

Лавджой вырвался, стараясь ударить Гарри ножом. Гарри увернулся и снова схватил Лавджоя за руку. Как раз вовремя: нож уже был занесен для смертельного удара. И тут Лавджой потерял равновесие и упал, увлекая за собой Грейстоуна, по-прежнему не выпускавшего его руки с зажатым в ней ножом. Оба рухнули на палубу и подкатились к самым сходням.

— На этот раз ты зашел слишком далеко, Паук. — Гарри попытался заломить ему руку за спину. Лезвие ножа мелькнуло в воздухе прямо перед его лицом. — Ты всегда этим грешил. Всегда заходил на шаг дальше, чем нужно. Слишком много смертей, слишком много крови, слишком много хитроумных ловушек, и все ради себя самого. Именно потому ты и проиграл.

— Ублюдок! — Лавджой, казалось, готов был испепелить его взглядом. Зубы его были дико оскалены. Он попытался вонзить нож в глаз сопернику. — На этот раз я своего не упущу.

Гарри чувствовал, что Лавджой с силой и упорством маньяка пытается высвободить руку. Он успел отклонить голову и избежать ножа. И тут же еще крепче сомкнул пальцы на запястье Лавджоя.

Потом изо всей силы вывернул его руку. Что-то хрустнуло, и лезвие ножа повернулось кверху.

Лавджой громко вскрикнул и упал на собственный нож. Потом рывком перевернулся на бок, схватил нож за рукоять и выдернул его из груди.

Ручьем хлынула кровь, рана была смертельной.

— Паук никогда не проигрывает, — хрипло пробормотал Лавджой, глядя на Гарри непонимающим взглядом. — Он не может проиграть!..

Гарри с трудом переводил дыхание.

— Ты ошибаешься. Самой судьбой нам было предопределено встретиться в последний раз, Лавджой. И эта последняя встреча состоялась.

Лавджой не ответил. Смерть уже туманила его глаза. Смерть, которую он столько раз приносил другим. Он вздрогнул, перекатился через край сходней и упал в море.

Гарри слышал, как Августа окликнула его, но не мог подойти к ней. Он так и лежал на палубе, совершенно обессиленный, когда рядом раздались ее торопливые легкие шаги.

— Гарри…

На его лицо упали холодные капли. Он открыл глаза и улыбнулся Августе, она была насквозь мокрой… Платье тяжело облепило ноги, волосы слиплись, точно напомаженные, но в темных глазах светились нежность и сострадание. Никогда еще она не казалась ему такой прекрасной!

— Гарри, Гарри, с тобой все в порядке? Скажи, ты не ранен? — Она склонилась над ним, приподнимая его и прижимая к своей груди.

— Да, все в порядке, милая. — Он крепко обнял ее, не обращая внимания на то, что с нее ручьями стекает вода. — Особенно теперь, когда ты спасена.

Августа прильнула к нему:

— Господи! Как же я испугалась! А откуда ты узнал обо всем? Откуда ты узнал, что он отвез меня в Веймут? Откуда ты узнал, на каком судне он собирался бежать из Англии?

На ее вопросы ответил вовремя подоспевший Питер:

— Пауку всегда чертовски везло! Впрочем, Грейстоун тоже славился тем, что способен перехитрить самого Люцифера.

Августа вздрогнула и посмотрела на темную воду. Там лицом вниз плавало тело Паука.

— Тебе холодно, дорогая, — тихо сказал Гарри. Он быстро встал и обнял Августу за плечи, чтобы она не видела мертвого Лавджоя. — Тебе нужно побыстрее переодеть платье и согреться.

И он увлек ее к ближайшей таверне.

К вечеру Августа, Гарри и Питер вернулись в Грейстоун. Все выбежали им навстречу. Слуги радостно улыбались, и каждый уверял другого, что он-то нисколько не сомневался, что хозяин непременно спасет госпожу.

Кларисса Флеминг, стоя на крыльце, сияла от счастья, а Мередит со всех ног бросилась к родителям.

— Мамочка, ты спасена! Я знала, знала, что папа обязательно спасет тебя! Он мне так и сказал. — Мередит обхватила руками шею Августы и не выпускала ее из объятий. — Ах, мамочка, какая же ты храбрая!

— И ты тоже, Мередит! — Августа улыбнулась ей. — Я никогда не забуду, как отлично ты держалась, когда я нашла тебя в этом домишке. Ты ведь даже не плакала, правда?

Мередит яростно помотала головой, все еще пряча лицо в складках платья Августы.

— Тогда нет. Но я плакала потом, когда мисс Баллинджер меня увезла и мы поняли, что ты осталась там одна.

— Я просто не знала, что делать, — вмешалась Клодия; она стояла рядом, крепко держась за руку Питера. — Я услышала выстрел, и, конечно же, меня охватила паника. Но я понимала, что не могу рисковать жизнью Мередит и вернуться к тебе. И мы поспешили домой. А тут как раз прибыли Грейстоун и Питер. Они сразу догадались, что Лавджой направился в Веймут.

— Мы поняли, что опоздали, и решили немедленно ехать в Веймут — именно там его следовало искать в первую очередь, — пояснил Гарри — Паук всегда предпочитал удирать от преследования морем. И мы с Шелдрейком успели опередить карету Лавджоя. А потом разыскали судно под названием «Люси Энн».

— Оказалось, что это старое суденышко контрабандистов, — подхватил Питер. — Его капитан иногда работал на Паука во время войны. Мы довольно быстро убедили его временно передать нам бразды правления.

— Ах, убедили? — Клодия скептически улыбнулась.

— Ну хорошо, скажем так: этот человек сразу понял, что к чему, когда Грейстоун все спокойненько ему разъяснил, — с беспечным видом поправился Питер. — Грейстоун умеет логично все объяснять, ты же знаешь. Теперь нам ясно, что твой кузен Ричард зашифровал в своем стихотворении сведения о Пауке и попытался связаться с британскими властями, когда тот подстерег его ночью и убил.

— Питер вообще-то прав, — сказал вечером Гарри. — Объяснять все с позиций логики я умею неплохо…

Августа улыбнулась. Она лежала у него на плече в теплой широкой постели, в знакомой комнате. Ей было покойно и хорошо. Она чувствовала себя желанной и любимой. Она чувствовала, что наконец вернулась домой!

— Да, Гарри, это все знают.

— Однако в некоторых вещах я отнюдь не проявляю такой способности. — Он еще крепче обнял ее и прижал к себе. — Например, я далеко не сразу понял, что люблю… Хотя на самом деле влюбился, как только увидел тебя.

— Гарри? — Августа приподнялась на локте и заглянула ему в глаза. — Ты хочешь сказать, что полюбил меня с первого взгляда?

На его губах появилась сдержанная, но довольно коварная улыбка, от которой у нее по всему телу прошла счастливая дрожь.

— По всей видимости, именно это и произошло, мадам. Иначе просто не существует объяснений моему в высшей степени нерациональному поведению во время нашей помолвки и поспешной свадьбы.

Августа прикусила губу:

— Ну, это еще как посмотреть. Ах, Гарри, я так счастлива сегодня!

— У меня просто нет слов, чтобы выразить, как мне это приятно, любимая. Я наконец понял, что мое собственное счастье навсегда связано с тем, счастлива ли ты. — Он крепко поцеловал Августу в губы и внимательно вгляделся ей в лицо, — Сегодня ты рисковала жизнью, чтобы спасти Мередит.

— Она моя дочь.

— А ты с присущим тебе неистовством хранишь верность членам своей семьи, не так ли? — Он легко улыбнулся и провел рукой по ее волосам. — Маленькая тигрица.

— Господи, как хорошо снова обрести семью, Гарри!

— Перед тем как я отправил вас из Лондона, ты сказала мне, что Мередит самая большая моя слабость. Но ты ошибалась. Самая большая моя слабость — ты, Августа! Я люблю тебя…

— И я люблю тебя, Гарри. Люблю всем сердцем.

Рука Гарри ласково скользнула ей под затылок, он чуть приподнял голову жены и снова прильнул к ее губам.

Утром Гарри проснулся от того, что Августа, быстро свесившись с кровати, схватила ночную вазу и наклонилась над ней.

— Извини, — с трудом проговорила она наконец, — но меня ужасно тошнит. Наверное, я заболела.

Гарри вскочил и поддержал ее за плечи.

— Это нервы, — заявил он, когда ей наконец стало легче. — Вчера у тебя было слишком много переживаний. Знаешь, дорогая, сегодня тебе придется провести денек в постели.

— Никакие это не нервы! — Глаза Августы сердито сверкнули. Она мокрой салфеткой обтерла лицо. — Ни один нортамберлендский Баллинджер никогда не страдал от нервов.

— Ну что ж, тогда, — спокойно продолжал рассуждать Гарри, — ты, должно быть, просто беременна.

— Бог мой! — Августа присела на краешек кровати и с ужасом посмотрела на него. — Ты полагаешь, это действительно возможно?

— Я бы сказал, что это в высшей степени возможно, — с огромным удовлетворением заверил ее Гарри.

Августа несколько секунд помолчала, раздумывая над его словами. Потом радостно улыбнулась:

— Пожалуй, сочетание нортамберлендских Баллинджеров и графов Грейстоунов может оказаться весьма интересным. Как вы думаете, милорд?

— О да, дорогая, весьма! — рассмеялся Гарри.

Глава 21

Прошло три месяца. Августа болтала с Клодией, только что вернувшейся в Лондон после свадебного путешествия, когда в гостиную вошел хмурый Гарри. Она сразу поняла, что муж рассержен. В руке он держал какие-то документы.

Августа повела бровью:

— Боже мой, в чем дело, милорд? Неужели издатель отказался печатать ваш труд, посвященный военным кампаниям Цезаря?

— Нет, значительно хуже. — И Гарри протянул ей документы. — Это прислал мне адвокат, занимавшийся наследством Салли.

— Какие-нибудь ошибки при составлении завещания? — Августа быстро пробежала глазами листки.

— Ты легко можешь заметить, что в списке наследников есть и твое имя, — подозрительно ровным голосом сказал Гарри.

Августа страшно обрадовалась:

— Как это мило со стороны Салли! Мне было бы так приятно получить от нее подарок на память! Интересно, что она мне оставила? Наверное, одну из картин, что висели в нашей «Помпее». Мы сможем повесить ее в классной комнате. Мередит и Кларисса будут очень рады!

— Это прекрасная идея, — согласилась Клодия, с любопытством заглядывая кузине через плечо. — Мне все время хотелось узнать, что станется со всеми этими замечательными портретами.

Гарри еще сильнее нахмурился.

— Салли оставила тебе не картину, Августа…

— Не картину? Но что же? Может быть, серебряную чашу или одну из статуэток?

— Не совсем, — сказал Гарри, сплетая пальцы заложенных за спину рук. — Она оставила тебе весь этот чертов клуб!

— Что?! — Августа вскинула голову и в полном изумлении уставилась на него. — Она оставила мне «Помпею»?

— Она оставила тебе весь свой особняк, чтобы там был организован частный клуб для дам, которых объединяет общность взглядов и темперамента. По-моему, именно в таких словах это и записано в завещании. И она надеялась, что твоя кузина станет одной из попечительниц клуба.

— Я? — Клодия сначала была потрясена, но потом заулыбалась. — Какая замечательная мысль! Мы сможем снова превратить его в самый модный салон Лондона. Мне это будет так приятно! И мисс Флеминг, конечно, тоже полюбит «Помпею».

— Но сэр Томас, возможно, будет возражать, ведь через месяц они с Клариссой намерены пожениться, — заметил Гарри.

— О, я уверена, что папа согласится! — улыбнулась Клодия. — Но вы увидите, что будет, когда я скажу Питеру!..

— Да, интересно посмотреть, как Шелдрейк отреагирует на подобное сообщение, не правда ли? — с мрачным видом заметил Гарри. — В конце концов, он теперь женатый человек и, как мне представляется, у него совершенно переменились представления о благопристойности и добродетели.

— Да, в последнее время он сделался чуть ли не пуританином, вы заметили? — Клодия пожала плечами. — Но я думаю, что смогу уговорить его. Ведь открытие «Помпеи»— идея совершенно замечательная!

В полном отчаянии Гарри повернулся к Августе:

— Мне нужно видеть выражение твоего лица, дорогая. Ясно, что голова у тебя уже закружилась от предвкушения любимых развлечений.

— Грейстоун, вы только вообразите, — с воодушевлением рассуждала Августа, — ведь это совсем нетрудно — снова сделать наш клуб действующим. Нам, разумеется, придется нанять прислугу и управляющего, но, полагаю, многие из старых слуг не откажутся там работать. И Кларисса, конечно же, тоже захочет нам помочь. Мы оповестим всех членов по списку, а они уже передадут своим приятельницам. Ах, как это будет весело! Я просто не в силах ждать! Наша «Помпея» будет еще больше и лучше, чем прежде!

Гарри поднял руку, призывая ее к молчанию. В голосе его звучали нарочито суровые, хозяйские нотки.

— Если откроется новая «Помпея», то кое-какие порядки в ней тоже должны стать новыми.

— Ну, Гарри, — нерешительно начала Августа, — тебе, дорогой, не стоит забивать себе голову пустяками вроде переустройства «Помпеи».

Он не обратил на ее слова никакого внимания:

— Во-первых, никаких азартных игр в новом клубе.

— Грейстоун, вы, право же, слишком строги!

— Во-вторых, клуб должен быть организован исключительно как салон для знатных дам, а не как пародия на мужской клуб.

— Честное слово, Гарри, ты все-таки ужасно старомоден! — проворчала Августа.

— И в-третьих, деятельность «Помпеи» возобновится лишь после того, как родится мой сын и наследник. Это вам ясно?

Августа потупилась, являя собой образец послушной и добродетельной супруги.

— Да, милорд.

— Ну все, я пропал, — только и простонал Гарри.

Сын Гарри Грейстоуна, крепкий малыш с громким требовательным плачем и вечно голодный, что было им явно унаследовано от нортамберлендских Баллинджеров, родился через пять месяцев после этого разговора.

Гарри посмотрел на младенца и с улыбкой перевел взгляд на свою еще совсем слабую, но счастливую жену. Он устал почти так же, как и она за эту ночь. И переволновался, хотя повивальная бабка уверяла его, что все идет как полагается.

Во время родов Гарри не отходил от жены ни на шаг. Он клялся, что никогда больше не прикоснется к ней и чуть ли не давал обет вечного воздержания каждый раз, когда обтирал влажной салфеткой ее взмокшее лицо или чувствовал, как ногти Августы впиваются ему в ладонь при новых схватках. Теперь все было позади, и он понял, что ни к кому в своей жизни не испытывал еще такой благодарности.

— Я думаю, мы назовем его Ричардом, если тебе нравится это имя, Августа.

Она посмотрела на него сияющими глазами, и Гарри подумал, что она никогда не казалась ему прекраснее.

— Мне оно очень нравится! Спасибо, Гарри.

— У меня есть для тебя маленький подарок. — Он присел на краешек кровати и открыл бархатный мешочек, который захватил с собой, поднимаясь в спальню жены. — Сегодня утром от ювелира вернулось ожерелье твоей матери. Как видишь, мастер постарался и отлично почистил и отполировал камни. Я… хм… подумал, что тебе будет приятно его увидеть.

— О да! Я рада, что оно снова здесь. — Августа смотрела, как драгоценное ожерелье скользнуло на покрывало. Прозрачные красные камни сверкали в ярком утреннем свете. Она улыбнулась, явно очень довольная. — Да, они и правда постарались! Ожерелье выглядит просто замечательно. — И вдруг она нахмурилась.

— Что-нибудь не так, дорогая?

Августа поднесла сверкающее ожерелье к глазам.

— Оно какое-то другое, Гарри. — Августа даже дыхание затаила. — Господи, нас, наверное, обманули!

Гарри смешался:

— Обманули?

— Да! — Августа, одной рукой прижимая к себе сынишку, другой крутила перед собой ожерелье. — Это не мои рубины! Эти камни темнее. И сверкают ярче. — Она мрачно посмотрела на мужа. — Гарри, этот ювелир подменил нам камни.

— Успокойся, Августа.

— Нет, я уверена. Я слышала, такое случается.

— Августа…

— К ювелиру отсылают настоящие камни, чтобы их почистили, а он подменяет их искусственными стекляшками! Гарри, ты должен немедленно поехать к нему! Пусть вернет наши рубины!

Гарри рассмеялся. Он не мог больше молчать. Все это было просто непередаваемо!

— Августа, уверяю тебя, рубины настоящие!

— Но это невозможно! Я сама поеду к этому ювелиру и потребую, чтобы он вернул мне рубины моей матери. Гарри рассмеялся еще громче:

— Хотел бы я видеть выражение его лица, когда ты потребуешь, чтобы тебе заменили настоящие камни фальшивыми! Он решит, что ты с ума сошла, дорогая.

Августа неуверенно посмотрела на мужа:

— Гарри, что ты хочешь этим сказать?

— Я ничего не собирался говорить тебе, но поскольку ты решила все выяснить сама, то лучше тебе узнать правду. Один из твоих замечательных нортамберлендских Баллинджеров уже давным-давно заменил камни в ожерелье на фальшивые, дорогая. Это Салли определила, что твои рубины всего лишь искусная подделка.

Глаза Августы в ужасе раскрылись.

— Ты уверен?

— Абсолютно. Для проверки я попросил оценить это ожерелье, прежде чем предпринимать какие-то дальнейшие шаги. Извини, дорогая, но я подумал, что смогу сделать все потихоньку, да только ты поймала меня с поличным.

Августа по-прежнему потрясение смотрела на него:

— Гарри, но если ты заменил все камни в моем ожерелье, то это стоило целое состояние!

— Хм, ну, в общем, да, можно сказать и так. — Он усмехнулся. — Однако ожерелье того заслуживало. В конце концов, я обрел самую добродетельную жену, и ее ценность совершенно несопоставима со стоимостью каких-то рубинов. Честное слово, я бы не смог назвать ей цену! Так что самое большее, что я могу сделать, — это преподнести ей рубиновое ожерелье, которое было бы ее достойно.

Августа заулыбалась:

— Ах, Гарри, как я тебя люблю!

— Я знаю, милая. — Он нежно поцеловал ее. — Но и ты знай, дорогая моя, что ты для меня все в этой жизни. Она крепко сжала его руку:

— Гарри, я хочу сказать тебе, что я наконец обрела свой дом и свою душу. Здесь, с тобой.

— А я стал счастливейшим их смертных, — мягко ответил он. — Я нашел то бесценное сокровище, которое искал всю жизнь.

— Добродетельную женщину?

— Нет, дорогая. Оказывается, я искал совсем другое, хотя, безусловно, получил и добродетельную супругу тоже…

Она с любопытством на него посмотрела:

— Но что же тогда вы искали, милорд?

— Сначала я этого не понимал… На самом деле я искал любящую жену.

— О да, Гарри! И ты нашел ее! — Она улыбнулась ему. В глазах ее сияла вечная любовь.

Content

Джейн Энн Кренц
Встреча

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21