Джудит Крэнц

Звездная пыль

Посвящается Андреа Луизе Ван де Кэмп.

Пролог

Сентябрь 1993 года

Тесса Кент вышла из банка и направилась к своей машине. Ральф, шофер ее лимузина, уже открывал заднюю дверцу. В машине было прохладно. Погода с утра стояла переменчивая, как обычно бывает ранней осенью. Вот и солнце спряталось за тяжелыми облаками, сулившими дождь. Тесса, устраиваясь на заднем сиденье, порадовалась, что захватила плащ.

— Куда прикажете, мисс Кент? — спросил Ральф.

— Постоим немного, — ответила она и сама удивилась.

Тесса провела в банке столько времени! Все эти долгие часы она уговаривала себя потерпеть еще немного, мечтая все бросить и вернуться в свои апартаменты в отеле «Карлайл», погрузиться в теплую, душистую, пенную воду, потом надеть самый старый, самый мягкий, самый любимый халат и растянуться на ковре у камина на груде подушек. Она разведет в нем огонь — первый раз в этом году, будет потягивать что-нибудь крепкое и глядеть на языки пламени. И понемногу эти последние три дня исчезнут из памяти, и ее охватит блаженная пустота.

Теперь она уже в своем лимузине. Можно ехать. Можно наконец ехать, но… чего-то не хватало, какой-то последней точки в этом трехдневном марафоне по описи всех ее драгоценностей, за исключением нескольких украшений, которые она оставила себе.

Тесса поняла, что должна своими глазами увидеть, как шесть курьеров в сопровождении охранников вынесут ее драгоценности на улицу и погрузят в машины. Ювелирные изделия стоимостью в десятки миллионов долларов были специально уложены в «дипломаты», потертые хозяйственные сумки и пластиковые пакеты, чтобы не привлекать внимания прохожих.

Если она не увидит финального действия этого спектакля, ей будет казаться, что ее украшения по-прежнему лежат в своих бархатных футлярах, всегда готовые украсить ее для премьеры в театре или для ужина в любимом ресторане. Что-то мешало Тессе уехать до тех пор, пока она лично не убедится, что драгоценности больше ей не принадлежат, что их больше у нее нет. Ее украшения ушли от нее навсегда.

Со дня ее свадьбы прошло восемнадцать лет. С тех самых пор Тесса Кент, самая известная из всех американских кинозвезд, никогда не появлялась на публике без своих драгоценностей. На Тессе Кент они всегда были к месту, вне зависимости от моды, времени года или суток. Они стали частью ее существа, чертой, присущей только ей, как звук ее голоса, безупречный рисунок губ и цвет глаз. Сейчас Тесса расставалась с ними и хотела сделать это как следует.

Наконец появился первый курьер в сопровождении двух вооруженных охранников, явно занятых разговором. Он нес три сумки. Все трое сели в такси.

Разглядывая курьера и охранников, Тесса испытала странное смешение чувств. Ощущение потери и одновременно возбуждение, предвкушение грядущего и неверие в происходящее — все нахлынуло на нее сразу, но над всеми эмоциями преобладала надежда.

— Ральф, пожалуйста, отвезите меня в отель, — сказала Тесса, когда последний курьер вышел из банка. Машин на улице было много. Они еле двигались. Лимузин проехал всего пару кварталов, и хлынул проливной дождь.

— О, замечательно! — воскликнула Тесса. — Остановитесь, где будет можно.

Ральф знал, что его хозяйка любила дождь. В такую погоду она могла идти по улицам Нью-Йорка под большим зонтом. Так ее никто не узнавал. Когда сияло солнце, подобная свобода была ей недоступна. Даже надев огромные солнечные очки и повязав волосы шарфом, она все равно привлекала внимание неистовых охотников за автографами.

Благословляя дождливую погоду, Тесса выбралась на тротуар, раскрыла зонт и быстро перешла улицу, направляясь к Пятой авеню. В любое время года ей нравилось гулять в Центральном парке, а сейчас, когда на фоне темнеющего неба зажглись первые огни, прогулка обещала быть особенно приятной. Приятно сознавать, что никому нет до нее дела в этой толпе людей, возвращавшихся с работы.

Наслаждаясь каждым мгновением столь редкой для нее свободы, Тесса шла вверх по Пятой авеню, мимо собора Святого Патрика. Пройдя три квартала, она резко остановилась и повернула обратно. Как давно она не заходила в церковь? Впрочем, стоит ли считать, если именно сегодня что-то заставило ее подняться по ступеням к дверям собора и войти под высокие своды. Она сложила зонт. По старой привычке Тесса окунула пальцы в чашу со святой водой, перекрестилась, преклонила колени и села на одну из самых последних скамей.

Она посидит всего лишь несколько минут, а потом вернется на суетливую улицу, сулившую ей свободу. Здесь жили свои особые звуки и запахи, не похожие ни на что другое. Даже с закрытыми глазами Тесса догадалась бы, где она находится.

Помимо собственной воли она опустилась на колени, склонила голову. Тесса молилась. Она, давно разуверившаяся в молитвах, молилась так истово, словно снова была маленькой девочкой. Молитва ее была проста. Тесса просила бога о помощи и снисхождении, как умела — не по молитвеннику.

Надежда, уже зародившаяся в ней, окрепла. Ощутив себя в безопасности, Тесса вдруг расплакалась, и слезы, которые она сдерживала так много дней, потекли по ее щекам.

1

Август 1967 года

Агнес Патрисия Райли Хорват ворочалась в кровати. Три часа утра, а ей все никак не удается заснуть. Бессонницу ей обеспечили дурные мысли. Они с мужем никак не могли договориться о том, как следует воспитывать их единственную дочь Терезу, которой уже исполнилось двенадцать лет. Вот об этом-то Агнес и размышляла.

Родители возражали против ее брака с Шандором Хорватом. Приходилось признать, что они оказались правы. Муж унижал ее каждую минуту, не считая тех мгновений, когда Агнес лежала с ним в постели, получая ни с чем не сравнимое наслаждение. В эти моменты мысли и чувства не подчинялись ей.

Если бы не строжайший запрет Шандора, Тереза уже сейчас могла бы делать карьеру. Агнес не сомневалась — ну кто бы усомнился в том, что Земля вертится? — что ее дочь рождена, чтобы стать звездой.

Тереза отличалась редкостной красотой и несомненным драматическим талантом, еще совсем крошкой проявив его во всем блеске. И это была не просто слепая любовь матери, убеждала себя Агнес, так говорили все, кто видел Терезу. Девочка могла бы сниматься в кино или хотя бы в рекламных роликах, перед ней открывается великолепное будущее. Так ведь нет! Шандор цепляется за свои старомодные европейские представления о том, что прилично, а что нет для двенадцатилетней девочки. Он отказался отпустить жену с дочерью в Нью-Йорк. А ведь Агнес могла бы завести там знакомства с влиятельными людьми, которые непременно заметили бы звездные задатки Терезы. Шандор ведет себя так, словно на дворе не 1967-й, а 1867 год!

Каждую бессонную ночь Агнес Хорват задавала себе один и тот же вопрос: что тогда на нее нашло? Ей едва исполнилось восемнадцать, но она не была дурочкой, вовсе нет. Так почему же она, самая младшая из пяти темноволосых красавиц сестер Райли, сделала все возможное, чтобы выйти замуж за этого человека? Почему она отдала свое сердце тридцатипятилетнему преподавателю музыки, бежавшему из коммунистической Венгрии?

Всякий раз спрашивая себя об этом, Агнес как будто впервые задумывалась над этой проблемой и все искала какого-то окончательного ответа. Она со всей дотошностью вспоминала прошлое, словно в нем таилось событие, ускользнувшее от ее внимания, и именно оно могло бы неожиданно изменить настоящее.

Необыкновенно красивый мужчина, очаровательный и романтичный иностранец, говоривший по-английски куда лучше многих американских парней, Шандор Хорват сразил скромную, неискушенную провинциалку наповал. Агнес неожиданно разозлилась. А не надо было столько раз смотреть «Унесенные ветром». Даже сейчас, в свои сорок восемь, Шандор выглядел точной копией Эшли Уилкса. В восемнадцать лет Агнес и не думала, что утонченная, чувственная красота мужа окажется слишком слабым утешением, когда ей придется подчиняться строгим правилам, которые Шандор установил в семье.

Теперь Агнес — тридцать один. Она была замужем тринадцать лет и не раз с тоской думала о том, что совершила в юности самую большую ошибку в своей жизни. Но как бы Агнес ни сердилась на мужа, о разводе она и не помышляла. Если бы даже мысль о разрыве с Шандором не была грехом, то на какие средства они с Терезой стали бы жить? Агнес Райли растили для того, чтобы она стала чьей-то женой и потом преданной матерью семейства. Она не умела ничего другого, впрочем, как и большинство женщин ее поколения.

Шандор хорошо зарабатывал. Он руководил кафедрой музыки в закрытой школе для девочек в Стэмфорде, штат Коннектикут. Это было недалеко от их дома. Хорваты жили в скромном районе богатого городка Гринвич, поближе к школе при монастыре Святого Сердца, где училась Тереза. Вот здесь между Шандором и Агнес не возникло разногласий. Они оба хотели, чтобы их дочь посещала именно это аристократическое учебное заведение.

Агнес повернулась на другой бок. Если быть справедливой, то следовало признать — Шандор старался изо всех сил, чтобы как можно лучше устроить свою жизнь в новой для него стране. Сестры Агнес вышли замуж там же, где они все выросли, в Бриджпорте, и ни одна из них не могла похвастаться мужем-профессором. Избранниками сестер стали хорошие парни, ирландцы, родившиеся в Америке. Некоторые из них зарабатывали намного больше, чем Шандор, но оставались простыми работягами. И вся семья уважала элегантного, стройного мужа Агнес.

У всех сестер, за исключением Агнес, было по нескольку детей. Но когда семья собиралась вместе, именно Тереза привлекала всеобщее внимание. Она очень выделялась среди почти неотличимых друг от друга двоюродных братьев и сестер. Терезой, столь непохожей на остальных, гордились. Никто не пытался ей насолить или соревноваться с ней. Она была еще совсем крошкой, но ни на одном семейном торжестве не могли без нее обойтись. Даже сестры Агнес восхищались малышкой.

Тереза, единственная из детей, не посещала приходскую школу и никогда не жила в интернате. С ней вместе учились дочери миллионеров, и восхищению семейства Райли не было предела.

— Твоя семья окончательно испортит девочку таким вниманием, — сердито проворчал Шандор после очередного семейного праздника. — Тереза становится капризной. Я должен предупредить тебя, Агнес, что в последнее время с ней что-то происходит. Она как будто чем-то недовольна, но я не могу понять причины этого недовольства. И мне определенно не нравится эта ее «лучшая подруга» Мими Петерсен. Я не хочу, чтобы Тереза общалась с такими девочками. Ведь Мими даже не католичка. Кто знает, какие мысли она может внушить нашей дочке.

— Ты просто сходишь с ума, — резко ответила мужу Агнес. — У каждой девочки в этом возрасте есть лучшая подруга. А Петерсены очень приличная, милая семья. Возможно, они протестанты, но у них хватило ума понять, что в этой школе дают очень хорошее образование. И они по-настоящему любят Терезу, куда больше, чем ее собственный отец.

— Как ты можешь так говорить! Это несправедливо! — возмутился Шандор. — Я души не чаю в моей девочке, но, Агнес, мир жесток, а Тереза не принцесса, что бы ты там ни думала. Не следует чересчур опекать ее. И потом, ты слишком гордишься ею. А гордыня это грех…

— Шандор!

— Гордыня — это слишком высокая оценка собственных достоинств.

— И ты думаешь, что мне это неизвестно? — вспылила Агнес.

Она немедленно выходила из себя, стоило только мужу заговорить как проповеднику, жившему лет сто назад.

— Когда мне потребуется объяснение, что является грехом, я знаю, куда мне пойти, Шандор. Как ты смеешь читать мне проповеди?

— А ты понимаешь, Агнес, что пройдет еще год, и Тереза станет подростком? Я видел, что твои сестры немало помучились со своими детьми в этом возрасте. Почему у нас должно быть иначе? Если бы только…

— Если бы только у нас были еще дети? Не смей так говорить, Шандор! Я не меньше тебя хотела, чтобы у Терезы были братья и сестры. Я не смогла больше доносить ребенка… Неужели ты считаешь, что это моя вина?

— Агнес, умоляю тебя, не заводи снова этот глупый разговор. Пресвятая Дева не пожелала, чтобы у нас еще были дети, и мы должны с этим смириться. Я хотел сказать: если бы только жизнь оставалась такой же, как десять лет назад, если бы люди следовали установленным правилам! В моей стране подростки — это всего лишь школьники, и они ведут себя соответственно.

Но муж все же был недоволен ею, хотя и скрывал свое недовольство глубоко в душе. Агнес догадывалась об этом. Она и сама не могла справиться с чувством вины за то, что после рождения Терезы все ее беременности заканчивались выкидышами. Хотя бессмысленно и грешно винить себя, когда все в руках господа.

Но ведь у нее есть Тереза, ее красивая и талантливая дочка, и она заменит Агнес всех не рожденных ею детей!

Тереза пыталась уснуть и с отчаянием думала, что лучше бы родители из-за нее не ссорились. Из ее комнаты не были слышны их голоса, но по выражению их лиц, когда они слушали, как она читала молитвы на ночь, она поняла, что мать и отец снова будут ругаться.

Уже давно она перестала подслушивать под дверями их спальни. Каждый из родителей по-прежнему оставался при своем мнении, и, что бы Тереза ни делала, казалось, она лила воду на мельницу и отца, и матери. Годами Тереза пыталась понравиться всем: матери, отцу, монахиням, которые преподавали ей катехизис по субботам, священникам, выслушивавшим ее исповеди по пятницам, учителям и всем родственникам. Она долго верила, что так ей удастся изменить отношение матери, заставить отца быть менее суровым. Но ничего не помогало. Все внимание матери было сосредоточено только на ней, Терезе. А отец не скрывал своих подозрений и неодобрения, исправлял ее произношение, не позволял ей употреблять жаргонные словечки. Другие дети называли ее «воображалой».

«Если бы только родители все обо мне знали! Они бы умерли, — решила про себя Тереза, — они бы просто умерли». Ее мучили стыд, чувство вины за свое вызывающее поведение, и, что было хуже всего, она испытывала смертельный ужас из-за того, как прожила этот последний год. Все изменилось после того, как Тереза поняла, что не добьется ничего, если и дальше будет пытаться угодить всем.

Родители сами во всем виноваты! Как сказала Мими, от обстановки в доме Терезы затошнило бы даже кошку. Терезу домашняя атмосфера безумно раздражала, она все время оставалась в напряжении, и от этого ей хотелось закричать, перебить всю посуду, схватить кухонный нож и вспороть все эти хорошенькие пухлые подушечки на ее постели, чтобы перья разлетелись по всей комнате, устилая пол плотным ковром.

Не было ни минуты, когда она могла бы свободно вздохнуть. Но главное, она никогда не чувствовала себя в безопасности. Как отчаянно мечтала Тереза хотя бы о дне, часе, даже минуте безопасности, когда бы ни с чем не сравнимое давление сменилось спокойным, исполненным любви одобрением.

Как раз накануне она неожиданно увидела мать в школе. В полутемном зале, где шли репетиции пьесы, Агнес сидела в последнем ряду, забившись в угол. Никто, кроме дочери, ее бы и не заметил.

— Мама! — сердито воскликнула Тереза, вернувшись домой после уроков. — Ты же обещала мне никогда этого больше не делать!

— Тереза, матушка О'Тул разрешила мне посидеть при условии, что меня никто не увидит. Никто меня и не видел, ни одна живая душа.

— Никто, кроме меня. Как, по-твоему, я могу сконцентрироваться на игре, когда знаю, что ты следишь за каждым моим движением? Всю мою жизнь ты не спускаешь с меня глаз! С тех самых пор, как я получила первую роль на утреннике в детском саду. Я терпеть этого не могу! Так мне намного труднее! Сколько раз я говорила тебе об этом, но ты не желаешь меня понять и оставить в покое!

— Ничего страшного, — холодно ответила Агнес. — Для тебя будет прекрасной тренировкой, если ты научишься не обращать на меня внимания. Когда ты начнешь играть на сцене ради денег, на тебя будут смотреть все, а не только я. Никто не играет перед пустым залом. По крайней мере, ты знаешь, что я настроена благожелательно.

Тереза в отчаянии посмотрела вслед матери, отправившейся на кухню. Агнес была преисполнена уверенности в своей правоте.

«Если бы не Мими, — думала Тереза, — я бы, кажется, не вынесла. Легко ли оставаться хорошей маленькой девочкой для своего отца и нести тяжкое бремя того, что ты мамина „гордость и радость“.

Приходя к Мими делать уроки, Тереза убегала от гнетущей атмосферы собственного дома. Ее подруга жила в богатом, роскошном особняке, который произвел на Агнес неизгладимое впечатление, хотя та в этом так и не призналась. Тереза и Мими, единственные дети в своих семьях, стали друг для друга как сестры. А миссис Петерсен, симпатичная, легкомысленная, дорого одетая, с высветленными прядями в пышных волосах, после обеда была слишком увлечена игрой в бридж или гольф, чтобы задуматься о том, на что способны две школьницы, предоставленные сами себе.

— Тереза, радость моя, ты так хорошо влияешь на Мими, — говорила она обычно, если возвращалась раньше, чем Тереза успевала уйти домой. — Без тебя моя дочь никогда не делала домашних заданий.

Но миссис Петерсен и представить себе не могла, с какой быстротой и легкостью девочки справлялись с уроками. Обе были очень способными, и, поделив задания пополам, они за час заканчивали все. Покончив с уроками, они «вели себя как взрослые и набирались опыта». Так называла это Мими.

В баре у Петерсенов никогда не переводились спиртные напитки.

Тереза и Мими отливали немного из одной какой-нибудь бутылки в стакан Мими для зубной щетки, доливали бутылку водой и возвращались к Мими в комнату. Они запирали дверь и по очереди медленно потягивали спиртное, хихикая, как сумасшедшие, и докладывая друг другу о возникающих странных ощущениях.

Девочки никогда не наливали дважды из одной и той же бутылки и никогда не осмеливались предпринять второй за вечер налет на бар просто из опасений, что они не справятся с еще одной порцией. Они всегда проявляли максимум осторожности — чистили зубы и полоскали рот, до того как мать Мими возвращалась домой.

Супругам Петерсен было немного за тридцать, и эта пара не перестала радоваться жизни, как с гордостью сообщила Терезе Мими. Исследуя спальню, девочки обнаружили обширную коллекцию «Пентхауса» и журнальчики меньшего формата с названием «Вариации», где печатались коротенькие эротические истории и безумные письма издателю. Два ящика в гардеробной миссис Петерсен были заполнены очень сексуальным, соблазнительным нижним бельем. Мими и Тереза отбирали себе крошечные кружевные трусики, подвязки и тонкие чулки, вызывающие бюстгальтеры, прозрачные шифоновые ночные рубашки и быстренько утаскивали добычу в комнату Мими. Там они бросались примерять все подряд. Для полного триумфа надевались старые выходные туфли на высоких каблуках, тоже позаимствованные у миссис Петерсен.

Но, разумеется, даже Мими пришлось признать, что в двенадцать лет они были еще слишком малы и неразвиты, чтобы выглядеть должным образом в сексуальном нижнем белье. Но если подвести глаза, поднять крохотные грудки вверх и отклячить зад, то можно было представить, как ты будешь выглядеть через пару лет.

Что же касается «Пентхауса» и «Вариаций», то девочки обнаружили, что некоторые сюжеты завораживают, от них начинает сильнее биться сердце. Тереза все время думала о тех запретных, в высшей степени возбуждающих вещах, которыми мужчина и женщина могут заниматься вместе, за исключением тех минут, когда ей приходило в голову, что за это она непременно попадет в ад после смерти.

Удивительно, размышляла Тереза, с каким хладнокровием ей удается лгать священнику на исповеди. Она рассказывала лишь о незначительных грешках, стараясь не дышать спертым воздухом крошечной, обитой красным плюшем будки-исповедальни в старой церкви. Но сама-то Тереза знала правду. Вне всяких сомнений, она предавалась греху вожделения, обжорства и неумеренного питья и согрешила против чистоты. Когда они с Мими надевали белье и любовались собой в зеркале, она совершала грех гордыни… Их поведение никак не укладывалось в рамки того, что монахини называли «нормальной гордостью за аккуратный внешний вид».

Неделю за неделей Тереза не признавалась в этих грехах, совершая тем самым еще один — она не исповедовалась, поэтому ее прегрешения не прощались, а всей тяжестью лежали на ее плечах. Терезе было тяжело, но все же признаться в грехах оказалось еще тяжелее. Если бы она попыталась рассказать священнику обо всем, ей бы пришлось выстоять на коленях в церкви много часов, замаливая грехи, прежде чем она получила бы отпущение. А так как мать всегда отвозила ее в церковь и обратно домой, то такое наказание не смогло бы пройти незамеченным.

Тереза больше не сомневалась, что ее ожидает ад. Вспоминая о том, с какой радостью и чистым сердцем она, восьмилетняя, шла в красивом длинном белом вышитом платье к своему первому причастию, Тереза заливалась слезами. Тогда она была уверена, что ее ожидает рай.

Реальная возможность в будущем отправиться в ад представилась Терезе в тот самый день, когда она познакомилась с Мими. До этого она признавалась священнику во всем: ну, завидовала кому-то, сердилась или бездельничала. Тереза выходила из исповедальни с чистой душой.

Но как же быть теперь? Она часами разглядывает голых мужчин и женщин на страницах журналов, читает занятные истории о том, как люди занимаются сексом всеми возможными способами. Да еще и умалчивала о своих грехах на исповеди.

Прошел год, Терезу ожидала конфирмация.

— Что же я буду делать? — жаловалась она Мими. — Я должна исповедаться во всем до конфирмации, и если даже я признаюсь — ну, ты знаешь, в чем, — моя мать обязательно узнает, что я сделала что-то плохое.

— А что, если тебе пойти в другую церковь, одной, без мамы и там исповедаться перед конфирмацией? — Мими пришла в голову блестящая идея. — Я пойду с тобой, мы возьмем такси, и никто ни о чем не узнает. По-моему, отличный план! Потом ты перестанешь грешить. Ну, если только так, по мелочи. Может, выругаешься когда. И отправишься на исповедь перед конфирмацией. Как тебе это? Разве я не умница? Я думаю, что у меня хватит мозгов, чтобы дать дельный совет такой плохой девчонке-католичке, как ты, — она дружески ущипнула Терезу.

— Но я все же должна верить, что больше не согрешу, искренне верить. Господи, ну почему я родилась не у твоих родителей?

— Действительно жаль, мы тогда и в самом деле были бы сестрами. Ого, мы заболтались, пора чистить зубы, а то мама через полчаса вернется.

Тереза воспользовалась планом Мими, поэтому в день конфирмации под взглядами всего семейства Райли она спокойно прошла по центральному проходу церкви — высокая, изящная, исполненная достоинства девочка. Ее длинные черные волосы безжалостно заплели в косы, открыв суровый, неулыбчивый, но удивительно красивый профиль под простой тонкой вуалью. Ее черты дышали благоговением, а зеленые глаза под высокими выразительными бровями смотрели ясно и открыто. Тереза шла медленно, плавно, в простом, ничем не украшенном платье, которое она выбрала сама, к огромному разочарованию матери. Перед конфирмацией Тереза наотрез отказалась участвовать в негласном соревновании на самое вычурное платье.

— Уж не собирается ли она в монастырь? — спросила одна из сестер Агнес, рассматривая племянницу. Терезу окружали девочки в пышных нарядах, улыбающиеся и исполненные простодушного восторга. Она выглядела намного старше их, и губы ее ни разу не дрогнули в улыбке.

— Никогда, — рассмеялась Агнес. — А платье — это всего лишь дело вкуса. Последнее время Тереза на свои деньги покупала журнал «Вог». При чем тут монастырь?

— «Вог»?! Господь всемогущий! Но это же для богатых, светских женщин. Для нее это не по возрасту и слишком модно. Чем ей не понравился журнал «Семнадцать»?

— Представь, она утверждает, что там одни глупости. Ах, Милли, мне кажется, что девочка растет слишком быстро.

— Дети всегда быстро растут. Уж поверь мне, Агнес, ведь у меня их шестеро.

2

Мими и Терезе исполнилось по четырнадцать лет. Подруги держались особняком и никому не доверяли своих секретов.

В течение всего прошедшего года они без устали работали над своей внешностью. Обе девочки обзавелись множеством длинноволосых париков, уложенных в прическу. Они обе были ярыми сторонницами туши для ресниц и теней для век от черных до бирюзовых. Им принадлежала дюжина тюбиков с губной помадой — от темно-красной до серебристой бледно-розовой, — а также кисточки и карандаши для губ. Они до тех пор учились ходить в модной обуви, которую купили и спрятали в глубине платяного шкафа Мими, пока не почувствовали себя на каблуках совершенно свободно. Они не забыли о чулках в сеточку и колготках всех цветов радуги. Навыки в шитье пригодились для того, чтобы сшить темные микро-мини-юбки, которые следовало надевать с джемпером в обтяжку. Груди их выросли настолько, что они вполне могли носить бюстгальтеры миссис Петерсен. Но девочки приобрели для себя модели подешевле, на что ушла часть карманных денег Мими.

— Мы выглядим в точности как шлюхи, — объявила Тереза как-то субботним вечером в сентябре. Ей как раз разрешили остаться у Мими на ночь. В ее голосе прозвучали нотки восторга. Она явно восхищалась собой. Девочки пребывали в «боевой раскраске» и соответствующих нарядах, потому что были в доме одни. Старшие Петерсены отправились на ужин в загородном клубе.

— Ты не права. Мы просто божественны. Ты выглядишь, как Джин Шримптон и Вивьен Ли в пору расцвета, но ты красивее и шикарнее их, — уверенно сказала Мими. — Я бы могла сойти за Верушку, если бы она не была такой огромной.

— А на самом деле мне все еще запрещают ходить на свидания. Ведь мне еще не исполнилось шестнадцати, как говорит мой отец. Да никто меня и не приглашает, — мрачно буркнула Тереза и бросилась ничком на кровать Мими.

— У меня есть идея, — вдохновенно пропела Мими.

— Нет уж, избавь меня, — вздохнула Тереза.

— Нет, ты все-таки послушай! Мы отправимся на вечеринку к Марку О'Малли! Не понимаешь? Вечеринка сегодня вечером, мы одеты, и мои родители ничего не узнают, если мы вернемся вовремя. Ой, Тереза, не будь такой занудой!

— Никакая я не зануда.

— Да брось! Мы всего лишь отправимся на вечеринку. Это ведь не один из смертных грехов, о которых ты все время вспоминаешь!

— Позволь тебя поправить. Мы собираемся тайком пробраться на чужую вечеринку, а это совсем не одно и то же, что «пойти на вечеринку».

— Ну и что с нами может случиться плохого? — настаивала Мими. — Нас попросят уйти? Не думаю, моя дорогая. Я ни минуты не сомневаюсь: стоит только Марку О'Малли нас увидеть, он будет просто счастлив, что мы почтили его дом своим присутствием. Он бы и сам нас пригласил, если бы знал о нашем существовании.

— Может быть, — Тереза пожала плечами. — Возможно, капитан футбольной команды школы «Гринвич» будет настолько сражен нашей красотой и очарованием, что станет умолять двух девчонок из монастырской школы не уходить с его вечеринки. Такая вероятность существует. Но почему-то его взгляд ни разу не задержался на нас, хотя мы не пропускаем ни одной игры. Так что забудь об этом и прекрати мне надоедать.

— Тереза, слушай меня внимательно. Я иду на эту вечеринку, и ты отправишься вместе со мной. Это так же очевидно, как и большой красный прыщ на кончике твоего носа. Мы проберемся в дом к Марку О'Малли. Ты давно уже влюблена в него, и мне надоело неделю за неделей выслушивать твои излияния. Ты тут изо всех сил изображаешь, как трудно тебя уговорить, а на самом деле я делаю тебе огромное одолжение. Неужели ты, лицемерка, думала, что я плохо тебя знаю? — воскликнула Мими. — Нужно только сменить эти чулки в сеточку на колготки. Чулки слишком старомодны на вкус старшеклассников. А потом нам останется только правильно себя вести. Мы же сколько лет тренировались, дурочка!

— Если даже я и соглашусь, мы не успеем быстро съездить туда и вернуться обратно.

— А ты забыла о существовании такси, моя маленькая конфирмантка?

— Ты настоящая, чистокровная, отъявленная сучка!

— И поэтому ты меня любишь!

— Похоже на то. Никакая другая причина мне в голову не приходит.

Выждав, чтобы после начала вечеринки прошло около часа, Тереза и Мими как ни в чем не бывало проскользнули в просторный дом Марка О'Малли и смешались с толпой. Им это удалось куда легче, чем они представляли себе в самых смелых своих мечтах, потому что они ничем не отличались от остальных девушек на вечеринке. В коротеньких юбочках, в туфлях на каблуках, накрашенные, Мими и Тереза выглядели старше своих лет. Посторонние вполне могли их принять за знакомых Марка из другой школы.

— Давай пропустим по глоточку для храбрости, — прошептала Мими.

— Черт возьми, Мими, мы же решили, что пить не будем, чтобы не потерять голову. Помни, нам еще нужно вызвать такси, чтобы вернуться домой.

— Господи, ну что ты в самом деле! Это же всего лишь фруктовый пунш, а ты у нас привыкла к крепкому виски. И потом, надо же чем-то занять руки. Будем держать стаканы. — Мими элегантно сделала глоток. — Здесь в основном ананасовый сок. Попробуй хотя бы, Тереза.

— Хорошо. Но мы не можем все время вот так стоять. Нам надо разделиться. Только не уходи далеко, чтобы я тебя видела.

— Я буду за тобой присматривать. О Марк, привет! Какая замечательная вечеринка! Ты пригласил столько народу.

— Что делать, пришлось. — Хозяин дома улыбнулся девушкам, отчетливо сознавая, что с ними не знаком. Но разве это имеет значение, когда девчонки такие хорошенькие? Пардон, ошибочка. Блондиночка и в самом деле хорошенькая, а вот темноволосая просто сногсшибательная. Не мог же он познакомиться с такой ослепительной красоткой, а потом забыть об этом.

— Кто хочет потанцевать?

— Спасибо, я нет, — быстро ответила Мими. — Я жду своего парня, он отошел на минутку. Тереза, почему бы тебе не потанцевать с Марком?

— Тереза, — повторил он. — Милое имя. Идем. — Он взял у Терезы из рук стакан с пуншем, отставил его в сторону, крепко взял ее за руку повыше локтя и увел.

— Вы умеете разговаривать, загадочная гостья? Или ваша подружка должна служить вам переводчиком?

— Я прекрасно могу обойтись и без нее, — отважно заявила Тереза, призвав на помощь все свои актерские способности. При ближайшем рассмотрении Марк О'Малли оказался еще лучше, чем на поле во время игры. Он был высоким, мускулистым, настоящим мужчиной. Его кудрявые волосы были подстрижены, как требовали школьные правила, яркие голубые глаза смеялись и лучились уверенностью в себе. Тереза не чувствовала ничего, кроме тепла его пальцев на своей руке.

— Сколько вам лет? — неожиданно спросил Марк.

— Восемнадцать, а что?

— Я подумал, что вы старше. По сравнению с вами другие девушки выглядят совсем детьми.

— Нет, мне всего лишь восемнадцать.

— Но у вас есть опыт?

— Что вы хотите этим сказать?

— Есть что-то такое в ваших глазах.

— Возможно, я, как говорится, рано постарела душой. — Тереза легко улыбнулась. Действительно, Мими была права — все оказалось очень просто.

— Старая душа в юном теле. Никогда не встречал такой сексуальной старушки раньше. Хорошее сочетание.

— Разве мы не будем танцевать? — поинтересовалась Тереза.

— Мне кажется, нам этого совсем не хочется, я не ошибся? Здесь так шумно, людно, каждый занят только собой. Когда танцуешь, нельзя поговорить, и потом кто-нибудь наверняка попытается увести вас от меня. Я думаю, нам стоит взять еще пунша, найти местечко поспокойнее и познакомиться поближе. Я знаю, где мы найдем покой.

— Но Мими…

— Ваша подруга вполне может сама о себе позаботиться, верно?

— Конечно, — Тереза засмеялась и почувствовала себя легко и свободно.

— Ведь это она уговорила вас тайком пробраться на мою вечеринку, так?

— О!

— Не смущайтесь. Я рад, что вы так поступили. В какой школе вы обе учитесь?

— Это всего лишь маленькая частная школа в Стэм-форде. Вы вряд ли о ней слышали.

— Где вы меня видели?

— На футбольном матче.

— Я польщен, что моя вечеринка заманила вас сюда. Или вы уже разбили сердце всем парням в Стэмфорде? Уж не ищете ли вы новых жертв, старая душа? Как ваша фамилия, прелестная незнакомка?

— Карпентер.

— Что ж, Тереза Карпентер, поднимемся на второй этаж. Там мы сможем поболтать без помех. Иначе эта орда бандитов не даст нам ни минуты покоя. Я хочу узнать о вас побольше… Я хочу снова вас увидеть, пригласить на настоящее свидание.

— Не думаю, что это возможно, — медленно произнесла Тереза, поднимаясь вместе с Марком по лестнице.

— Полагаете, вам не захочется увидеть меня еще раз?

— Нет, я о том, что мне не хочется идти в комнату и оставаться там с вами наедине.

— Вам не хочется или вы считаете, что вам не следует этого делать?

— Да, думаю, не следует.

— Я буду хорошо себя вести, обещаю.

Тереза взглянула Марку в лицо и не заметила ничего, кроме живейшего интереса и легкого удивления. Ему, должно быть, кажется, что она с ним заигрывает, сообразила Тереза. Он не понимает, что его гостья ни разу не оставалась наедине с мальчиками, если они не доводились ей близкими родственниками. Любая восемнадцатилетняя девушка знала бы, как вести себя в подобной ситуации.

— Мне казалось, вы собирались взять еще пунша, — напомнила Тереза, когда Марк открыл дверь комнаты.

— У меня свои запасы. Я ведь хозяин дома, вы не забыли?

— Но… Но это же ваша спальня! — воскликнула Тереза, едва они переступили порог. Она замерла на месте, разглядывая кубки и флажки на стенах.

— А чего вы ожидали?

— Пожалуй, мне лучше спуститься вниз и присоединиться к остальным.

— Тереза! Сядь у окна и перестань валять дурака. Ты ведешь себя так, словно я собираюсь на тебя напасть.

— Откуда мне знать, что ты не собираешься этого делать? — беззаботно спросила Тереза, с трудом справившись с дрожью в голосе.

— Никогда в жизни я не набрасывался на девушек. Честно говоря, мне никогда этого не хотелось да и не приходилось это делать. Вот так-то лучше. Садись и устраивайся поудобнее. Скажи мне, ты рассталась со своим приятелем? Ты приехала сюда, чтобы заставить его ревновать? Тебе это не составит труда, одного твоего взгляда, вот такого, будет достаточно.

— Взгляда? В моем взгляде нет ничего особенного.

— У тебя такой вид, словно ты могла бы полюбить меня, если бы знала меня лучше.

— Ты кажешься… достаточно симпатичным, — согласилась Тереза, отпивая глоток пунша. Она пыталась заставить себя понять, что оказалась наедине с Марком О'Малли, молодым человеком, в которого, как ей казалось, она была влюблена так давно, о котором мечтала. Это была первая, мучительная любовь, безнадежная, потому что этот парень был героем своей школы. Тереза столько раз представляла себя вместе с Марком, но, проживи она хоть миллион лет, такого ей никогда не представить. Они вдвоем сидят на удобном диване в оконной нише, озаренные светом луны, и разговаривают. Это было абсолютно реально, даже слишком. Тереза чувствовала, как горячо пульсирует кровь в висках, как неистово бьется сердце. Она никак не могла отвести глаз от губ Марка.

— Можно мне еще? — она протянула ему стакан. От возбуждения у нее вдруг пересохло во рту.

— Разумеется. Мой папаша сам сделал этот пунш, а потом они с маман отвалили в загородный клуб, предупредив, правда, что ровно в полночь будут дома, чтобы лично убедиться в том, что в доме не осталось ни одного испорченного мальчишки и ни одной испорченной девчонки. Я буду счастлив, если поступлю в колледж и вырвусь наконец из-под их опеки.

— Мои родители точно такие же. Я не могу дождаться того момента, когда смогу жить сама по себе.

— Куда ты отправила документы?

— Куда и все.

— Но у тебя наверняка есть место для отступления? Колледж, в который ты точно поступишь?

— Естественно, — беззаботно ответила Тереза. Какой же из колледжей назвать? Какой будет достаточно престижным?

— Ну и какой же?

— А… Гм, колледж Смита.

— Очень смешно. Подвинься-ка поближе. Ты поразительная девушка, но врать совершенно не умеешь. Ты знаешь об этом? У тебя, наверное, отличное чувство юмора. А может быть, у тебя очень высокий коэффициент умственного развития? Что же из этого правда? — Марк наклонился к Терезе и легко поцеловал ее в губы. — Как хорошо… Поцелуй меня еще разочек… Ну разве это не замечательно?

— О господи… Да, Марк, да!

— Прекрати наконец плакать, Тереза, — прошипела Мими, когда девочки оказались в тишине и уединении ее спальни. Пока они ехали в такси, Терезу сотрясали беззвучные рыдания.

— Я не могу. Господи, Мими, я не могу остановиться.

— Тереза, черт тебя дери, ты меня перепугала! Только что была рядом, потом раз — и исчезла вместе с Марком. Я тебя повсюду искала. Весь вечер только этим и занималась. Не знаю, что бы я там устроила, если бы ты наконец не появилась. Где тебя черти носили?

— О, Мими, я не могу… Этого не должно было случиться, скажи мне, что этого не было, — простонала Тереза, заливаясь слезами.

— Чего не было? — прошептала Мими, похолодев от ужаса.

— Я не могу тебе сказать, не могу говорить об этом, я не…

— Тебе, будь оно все проклято, придется это сделать, или я завтра же расскажу маме, что Марк О'Малли что-то с тобой сделал. Твои волосы в беспорядке, лифчик ты потеряла, ты в шоке… Моя мама знакома с его матерью, они во всем разберутся!

— Нет! Я тебе запрещаю…

— Черта с два! Я не собираюсь останавливаться на полдороге. Что случилось? Он тебя изнасиловал?

— Нет, нет, прошу тебя, Мими, прекрати!

Мими с силой приподняла подбородок Терезы и внимательно всмотрелась в залитое слезами лицо.

— Вот ублюдок! Так просто ему это с рук не сойдет. Проклятие, я одна во всем виновата, это я тебя подбила на эту авантюру. Я готова убить себя.

— Он меня не насиловал!

— Тогда тебе лучше рассказать мне, что именно произошло и почему ты так плачешь.

— Мы… занимались любовью. Я так думаю…

— Тереза, ты с ума сошла! Ты никогда не занималась любовью, это просто безумие! У тебя все в голове перепуталось. Давай рассказывай по порядку, ничего не пропускай… И никаких больше «мы занимались любовью». Прошу тебя, избавь меня от этого, я не настолько глупа.

— Сначала мы просто целовались… Просто целовались, ты понимаешь? Сидели на диване у окна в его спальне. Выпили два или три стакана пунша. Он оказался крепче, чем я думала. А потом… В общем, мы оказались в его постели и занимались петтингом… Он снял с меня платье, лифчик, целовал мою грудь, сосал соски, и…

— Я так и знала, что он тебя изнасиловал!

— Нет, Мими, я сама хотела этого, я помогала ему. Я сама сняла трусики, я просто не могла остановиться. Не могу передать тебе это безумие, я просто хотела узнать, как это бывает… Я должна была увидеть, как это происходит на самом деле, а не на фотографиях. Поэтому я позволила ему положить член мне на живот. — Тереза замолчала.

— Так вот из-за чего ты проливаешь столько слез? Из-за того, что он положил свой член тебе на живот? И что было дальше? — требовательно спросила Мими.

— Я прикоснулась к нему… Я гладила его и не могла остановиться. Он был такой налитой и становился все тверже. И чем тверже он становился, тем больше мне хотелось коснуться его. А потом… потом… Он всунул кончик в меня. Совсем немного.

— Господи помилуй, Тереза! И ты не сопротивлялась?

— Нет… То есть я хочу сказать, я не сказала «нет», когда Марк спросил меня, можно ли это сделать… Я хотела ощутить его… ну ты понимаешь… внутри. Я должна была узнать, что при этом чувствуешь. Должна, и все. Он был такой большой, и мне так его хотелось. Я как будто была не в себе, все другое перестало существовать… — прошептала Тереза. — И он… Господи, помоги мне, всего через несколько секунд он кончил. Он даже не сделал ни одного движения. Он просто вздрогнул, вздохнул и кончил. Он не отодвинулся, не стал ждать!

— Дерьмо! Это не изнасилование, а глупость какая-то. Что за болван! Но ты по-прежнему девственница, так что беспокоиться не о чем. Что он сказал?

— Сказал, что ему жаль и что, если я немного подожду, он повторит все снова, только медленно, чтобы мне тоже было хорошо. Можешь себе представить? Еще раз.

— Марк не понял, что ты девственница?

— Он не настолько глубоко забрался, чтобы это выяснить. Марк считал, что мне восемнадцать, что у меня уже есть опыт. О Мими, что же делать? — воскликнула Тереза.

— Прежде всего перестань плакать. Сейчас примешь горячую ванну. Я принесу тебе пару таблеток маминого снотворного. Ты ляжешь в постель и больше не будешь об этом думать. Ничего не было. Тебе приснился плохой сон. Марк знает, где тебя искать?

— Я назвалась другой фамилией и сказала, что мы из Стэмфорда.

— Если повезет, вы никогда больше не встретитесь, да и без макияжа ему тебя не узнать. Все, с этим покончено раз и навсегда. Ничего не произошло. Ты меня понимаешь, Тереза? И я не желаю ничего слышать о грехе. Ты не соображала, что делаешь. Он тебя напоил, ты ни в чем не виновата. Ты слышишь меня?

— Я понимаю, о чем ты думаешь, Мими. Но я знаю, я согрешила против Отца и Сына, и Святого Духа, и Пресвятой Богородицы. Что бы ты ни говорила, этого не изменить.

3

— Мими, по-моему, я беременна. — Тереза была бледной как мел. Ее охватила настоящая паника. Сердце Мими ухнуло в пропасть. Она торопливо встала и заперла дверь в свою комнату.

— Ты же девственница, как такое может быть? У тебя просто задержка, вот и все, — сказала она, крепко сжала холодные, дрожащие пальцы подруги и начала их растирать.

— С тех пор как год назад у меня начались месячные, у меня никогда не бывало задержки. А после той вечеринки задержка уже три недели. Я прочла в школьной энциклопедии, что сперматозоиды двигаются, ты можешь себе представить? Причем очень быстро, и могут жить во влагалище несколько дней.

— Но ты девственница! Это просто невозможно!

— Девственная плева не может служить преградой. Ведь менструальная кровь из матки через нее вытекает. Вспомни, мы об этом читали в той книжке, что тебе дала мама, чтобы самой тебе ни о чем не рассказывать.

— Черт. Черт. ЧЕРТ! Нет, я не могу поверить. Этого не могло произойти.

— Могло, Мими. Взгляни правде в лицо, это случилось. — У Терезы дрожали губы, и выглядела она совсем не так решительно, как говорила.

— У тебя будет выкидыш или как это там называется. Завтра, послезавтра, на днях. Тебе ведь только четырнадцать, ты не можешь родить ребенка! — Мими тоже затрясло от страха.

— Я себе говорила то же самое, — еле слышно отозвалась Тереза. — Ночью я часами стояла на коленях и молилась, молилась, прося господа забрать этого ребенка. Это его решение, и только он может что-то исправить. В школе я на каждой перемене бегала в туалет, проверяла, не начались ли месячные. Я обманывала себя, мне казалось, что я ощущаю приступ боли. Но правда в том, что я беременна. Я могу либо сказать об этом матери, либо покончить с собой. Не знаю, что хуже.

— Всего три недели! Если ты вообще беременна. Но ты можешь еще долго ничего не говорить. Кто знает, что произойдет за это время?

— Да. На это я и рассчитываю. Еще слишком рано принимать какие-то решения. Я и тебе не говорила, сколько могла, но у меня больше нет сил носить это все в себе.

— Если только… — Мими замолчала.

— Что?

— Если бы ты не была такой истовой католичкой, Тереза! Мама знакома с одним врачом, он отлично делает…

— Даже не произноси этого слова, Мими. Никогда, ни за что на свете. Пусть я грешница, но на такое я пойти не могу. Никогда.

— Я знаю, — Мими печально вздохнула. С самого начала их разговора она не сомневалась, что, если Тереза и в самом деле беременна, она никогда не согласится на аборт. Но Мими все равно должна была сказать, вдруг подруга одумается. Невозможно? Разрушить все свое будущее, сломать себе жизнь из-за религиозных убеждений! Мими не могла этого принять, хотя и понимала, что для Терезы другого пути нет.

— И что мы будем делать? — после долгого молчания спросила Мими.

— Молиться. Мне позволено только молиться, молиться и ждать. Ничего другого не остается.

— Мне тоже можно молиться или господь выслушивает только католиков?

— Молись. «Молись и не останавливайся», как говорит святой Павел. — Тереза попыталась улыбнуться подруге, но слезы потекли у нее по щекам. — Ты такая язычница, что господь будет рад услышать тебя.

Агнес Хорват, слава богу, была опытной женщиной. Когда она носила Терезу, ее не тошнило, но, разумеется, о таких симптомах она знала. И вот теперь три дня ее дочь по утрам тошнит в ванной. Увидев, как та спускается к завтраку бледная, с покрасневшими глазами и что-то бормочет о гриппе, не в силах проглотить ни куска, мать начала кое о чем догадываться. Когда Тереза возвращалась из школы, грипп чудесным образом излечивался до следующего утра. Сердце Агнес разрывалось от боли. Она все поняла.

Но, насколько Агнес знала, Тереза была девственницей. Тереза была хорошей девочкой. Тереза никогда не оставалась наедине с мальчиком. Тереза даже еще ни разу не целовалась.

Но никаких сомнений — Тереза была беременна. Тереза, ее дочка, безупречная, обожаемая, ради будущего которой она жила, стала для нее чужой. Аморальная, порочная, дьявольски изобретательная, хитрая лгунья была обречена веки вечные гореть в аду.

В пятницу утром Агнес дождалась, пока Тереза выйдет из ванной. Девочка появилась на пороге бледная, колени у нее дрожали. Мать схватила ее за руку и наградила увесистой пощечиной.

— Как ты могла поступить так со мной? — Последовал еще один удар. — Как? Как? Ты, грязная шлюха!

Тереза расплакалась и упала бы на ковер, если бы твердая рука матери не удержала ее.

— Плачь, плачь! Это, конечно, поможет. Ты опять станешь благовоспитанной девочкой, дура ты несчастная. Отправляйся в свою комнату. Я позвоню в школу и скажу, что ты больна. Жди меня, я сейчас же вернусь.

Когда спустя минуту Агнес поднялась к дочери, та рыдала в голос, свернувшись клубочком в глубоком кресле. Это была уже почти истерика.

— Замолчи немедленно! Если ты не прекратишь, я тебя ударю! Неужели ты считаешь, что у тебя есть право плакать? Это мне следовало бы заливаться слезами! — Агнес была вне себя от ярости. — Это со мной ты не пожелала считаться, потому что вожделение оказалось сильнее твоей любви к матери.

— Нет… Нет… К тебе это не имеет никакого отношения, — прорыдала Тереза.

— Ко мне это имеет непосредственное отношение. Ты знаешь, что прелюбодеяние — это грех, смертный грех, и все же предпочла его, так же, как и влияние этой Мими Петерсен моему влиянию. Она наверняка приложила к этому руку. Иначе каким образом ты могла встретиться с мужчиной? Но кто присматривал за тобой с самого рождения, кто отдавал тебе все, что только можно, кто умудрился найти деньги и отправить тебя в дорогую школу, кто пестовал твой талант? Вот как ты отплатила мне за мою любовь. Ты не заслуживаешь даже презрения. Моя любовь и гордость оказались безумием. Я никогда тебя не знала.

— Мама! — страдальчески воскликнула Тереза.

— Не смей называть меня мамой! Моя дочь не могла поступить так, как поступила ты. Кто он? Нет, не говори мне. Я не хочу знать никаких омерзительных подробностей. Ты покаялась в своем грехе?

— Нет.

— И как долго ты намеревалась скрывать свой смертный грех? Или ты собиралась снова и снова предаваться ему? Ты мне отвратительна! Но теперь ты попалась. Мы немедленно отправляемся к отцу Бреннану. После исповеди мы поговорим с ним у него в кабинете. Он наверняка знает, куда можно будет тебя отослать.

— Что?

— Существуют специальные заведения для таких забывших бога, бесстыдных, грязных грешниц, как ты. Они остаются там до рождения ребенка, которого потом отдают на усыновление.

— Но еще так долго! Я не могу просто так исчезнуть! Монахини в школе, родственники — все сразу же все поймут!

— Тереза, ты разрушила мою жизнь, но я посвятила жизнь девочке, которой на самом деле не существовало. Но если об этом узнает кто-нибудь еще, это меня убьет. У меня осталось только одно — мое положение в семье. Ты можешь себе представить, что скажут о тебе мои сестры? Неужели ты думаешь, что четыре женщины, даже обремененные семьями, не станут болтать языками? О тебе будут толковать на каждом углу. Неужели ты настолько глупа, что не понимаешь, какое пятно ляжет на тебя, какие поползут слухи? Вся твоя жизнь превратится в дурной сон. Беременна в четырнадцать лет. Ни один порядочный мужчина не захочет связать с тобой свою жизнь. Я даю тебе второй шанс, разве это не понятно? Но не потому, что ты этого заслуживаешь. Ты заслуживаешь только наказания, и ты будешь наказана, Тереза, поверь мне.

— Но… почему? Почему ты даешь мне еще один шанс?

— Потому что я не могу допустить, чтобы моя дочь стала героиней грязного шушуканья соседок. Дочь, которой я гордилась, девочка, которую я вырастила, так и не поняв, какая она на самом деле.

— Я все равно не представляю, как я могу исчезнуть на долгое время, а потом вернуться. Люди обязательно догадаются, — настаивала Тереза.

— Это значит, что нам придется уехать как можно дальше отсюда, туда, где нас никто не знает. Твоему отцу придется пожертвовать работой и найти место в другой школе. Я расскажу ему обо всем сегодня же вечером.

— Папа ничего не знает?

— Это не мужское дело. Когда будет нужно, ему скажут, — мрачно буркнула Агнес. — Одевайся. Мы едем в церковь. И не забудь шляпу и молитвенник.

— Если я правильно тебя понимаю, ты ждешь, что я брошу работу здесь и стану искать себе другое место, верно? — Шандор Хорват выжидательно посмотрел на жену.

— Тебе придется это сделать. Другого выхода нет. Я перебрала все возможные варианты, но только так мы сможем скрыть случившееся.

— И отец Бреннан отправит Терезу в это заведение в Техасе, где она родит ребенка, которого потом усыновят чужие люди? А затем она вернется домой и обо всем этом забудет?

— Ребенка возьмет на воспитание хорошая католическая семья. В этом мы можем быть уверены.

— Ты напрасно меня уговариваешь. Это невозможно.

— Шандор! Ты не можешь так поступить. Терезе нельзя вот так запросто уехать на шесть-семь месяцев, а потом вернуться сюда. Все будут подсчитывать сроки, все догадаются. Это все равно что во всеуслышание объявить о том, что случилось в нашей семье.

— Агнес, этот ребенок — наш внук. Вполне возможно, что родится мальчик, наследник нашего имени. Я никогда не соглашусь отдать это дитя. Это моя плоть и кровь.

— Мы не можем себе позволить быть сентиментальными. Будущее Терезы…

— Ломаного гроша не дам за ее будущее! Мне наплевать, что скажут твои сестры! И меня не волнует твоя священная репутация матери семейной красавицы. То, о чем ты меня просишь, идет вразрез с тем, во что я верю. Я не буду этого делать. А без моего согласия ты не сможешь ничего предпринять.

Агнес посмотрела на мужа. Она поняла, что его ничем не проймешь, только если… Может быть, Шандор согласится с планом, разработанным специально на этот случай. Она обдумывала его в течение четырех дней и, кажется, все предусмотрела.

— Шандор, если ты получишь другую работу где-то, где нас никто не знает, я могла бы… выдать ребенка за моего. Мне только тридцать три года, это будет выглядеть совершенно естественным.

— И ребенок станет нашим сыном, братом Терезы? — медленно произнес Шандор.

— Или сестрой. Но ты правильно понял: ребенок будет нашим, твоим и моим.

— А как отнесется к этому Тереза?

— Ее чувства не имеют никакого значения. Она потеряла право на то, чтобы с ее желаниями считались. Как ты думаешь, покаяние, которое наложил на нее отец Бреннан, очистило ее от греха?

— Дал ли он ей полное отпущение и приняла ли она таинство покаяния?

— Да.

— Значит, бог простил ее. Ты не могла сделать для нее большего. Завтра же я начну поиски нового места работы.

— Спасибо, Шандор.

Как это типично по-мужски, подумала Агнес, погрузившись в тяжелое, полное невыплеснутой ярости молчание. Мужчинам кажется, что все так просто. Исповедуйся и получи отпущение. Веди себя как грязная, похотливая шлюха, уничтожай радость, гордость, надежды матери, заставляй отца бросать место в престижной школе… И тебя все равно простят, только расскажи священнику о том, что ты натворила, и прочти сотню вызубренных молитв. Нет, с этим она никогда не согласится, пусть это и противоречит всему тому, чему учит святая церковь.

Взволнованный до глубины души возможным появлением на свет внука, продолжателя его рода, но тщательно скрывающий это, Шандор очень быстро нашел себе место на кафедре музыки в хорошо известной Гарвардской школе для мальчиков в Лос-Анджелесе. Там не могли предложить такую же высокую зарплату, как в Стэмфорде, но зато они уезжали достаточно далеко от родственников и знакомых. Шандор немедленно согласился.

Через несколько недель Хорваты взяли в аренду дом в Резеде, городишке, где не было даже тротуаров. У дома, в котором поселилась семья, было одно преимущество. Его окружал участок земли, поросший низкорослым кустарником. Агнес заставила своих родных поверить в то, что Шандору предложили очень хорошее место. Она не могла просить мужа отказаться, отсюда и переезд, отсюда и такая срочность. Мими Петерсен оказалась единственным человеком в Гринвиче, который знал правду. Они с Терезой плакали в школьной раздевалке, расставаясь, понимая, что им никогда больше не разрешат увидеться.

— Может быть, ты сможешь прислать мне письмо, когда ребенок родится, чтобы я знала, что с тобой все в порядке? — спросила Мими.

— Я попытаюсь, но ты не пиши мне, что бы ни случилось. Я и так буду знать, что ты чувствуешь, что ты думаешь обо мне.

— Скажу тебе одну вещь, — прорыдала Мими, — я не буду заниматься сексом, пока не выйду замуж.

— А я вообще никогда больше не буду.

— Не будь дурочкой.

— О, Мими. Я никогда тебя не забуду.

Месяцы в Резеде тянулись, словно годы. Терезе не разрешали ходить в школу, она не могла даже просто пройтись по городку и заглянуть в магазины. Беременная девочка-подросток наверняка привлекла бы всеобщее внимание.

Всю долгую зиму она просидела дома, читая местные газеты и смотря дневные программы по телевизору. Ей разрешили гулять только в тех местах двора, которые не просматривались с соседних участков. Делать ей было совершенно нечего, оставалось только ждать. Теперь Тереза частенько сидела дома одна, потому что ее мать купила себе небольшой подержанный автомобиль и развлекала себя поездками в Беверли-Хиллз. Она никогда не приглашала дочь с собой, а Тереза не осмеливалась просить, хотя в машине ее никто бы не увидел.

Самыми тоскливыми оставались воскресные утра, когда родители усаживались в отцовскую машину и отправлялись на мессу в католическую церковь Резеды. Терезе отчаянно хотелось, чтобы ей разрешили поехать вместе с ними, она так жаждала человеческого тепла и торжественности службы, стремилась получить утешение от причастия. Но, разумеется, было совершенно недопустимо явиться в храм и вызвать всеобщее любопытство.

— Но разве я не грешу, пропуская мессу, особенно в дни церковных праздников? — спросила Тереза свою мать, не теряя надежды.

— Ты носишь ребенка, плохо себя чувствуешь, тебе позволено пропустить службу, — отрезала Агнес. — Тебе это отлично известно. Ты просто лицемерно беспокоишься о мелких грешках. В твоем положении тебе следовало бы вести себя скромнее.

Тереза жила только ради единственного вечера в пятницу или субботу, когда в сгустившихся сумерках отец возил ее в закусочную, где продавали мороженое и газировку навынос. Шандор изредка нежно касался пальцами ее руки, но, и без того молчаливый, он совсем замкнулся в себе. Терезе отчаянно хотелось броситься на грудь отцу, чтобы он ее обнял, утешил. Так бывало, когда она была еще совсем крошкой. Но она чувствовала его нежелание прикасаться к ней из-за набухших грудей и вздувшегося живота.

Тереза спокойно сидела рядом с отцом, отвернувшись к окну, чтобы он не видел, как она плачет. Только в тишине своей комнаты Тереза могла обнять себя и, лежа в кровати, нежно погладить живот и прошептать в темноте:

— Все будет в порядке, малыш, все будет хорошо.

Тереза старалась привлекать к себе как можно меньше внимания матери. Гнев Агнес с течением времени только усиливался. Как только Терезу перестало тошнить по утрам, она почувствовала, как к ней возвращается ее крепкое здоровье. Ни мать, ни дочь даже не заговаривали о необходимости посетить врача, пока Тереза не почувствовала, что ребенок шевелится.

— Ой, он меня толкнул! — восхищенно воскликнула Тереза.

— Рада за тебя, — Агнес отвернулась и с отвращением покачала головой.

— Может быть, надо съездить к доктору и проверить, все ли нормально?

— С моей точки зрения, у тебя все отлично, — буркнула Агнес.

«Тереза еще больше похорошела, черты лица остались такими же точеными и безупречными, несмотря на изуродованное тело». Так думала о дочери Агнес.

— Но, мама, я же ни разу не была у врача. Если я настолько плохо себя чувствую, что не могу ходить к мессе, то разве этого недостаточно для визита к врачу?

— Глупости. Ты хорошо спишь, ешь, словно лошадь, занимаешься физическими упражнениями, ноги не отекают, говоришь, что чувствуешь себя отлично. Так зачем тебе вдруг потребовался врач? Рождение ребенка — это абсолютно естественный процесс.

— Но разве мы не должны выяснить, что с ребенком все в порядке?

— Разумеется, с ним все в порядке. С нежеланными детьми всегда бывает все хорошо. Каждая женщина знает, что теряешь только то дитя, которое тебе отчаянно хочется иметь, — с горьким смешком сказала Агнес. — Неужели ты и в самом деле ничего не понимаешь? Врач для начала поинтересуется, сколько тебе лет. Разумеется, он запомнит твое лицо и твою молодость. Этот ребенок родится в окружной больнице, ты будешь там лежать под моим именем. Чем меньше его будут связывать с тобой, тем лучше.

— Ты все еще думаешь о моем будущем, иначе ты не стала бы все так тщательно скрывать, — неожиданно догадалась Тереза.

— Ты права. Сейчас твое будущее для меня еще важнее, чем раньше. Только подумай, сколько усилий мне пришлось приложить, чтобы ты могла начать с чистого листа и чего-то добиться в жизни. Теперь ты понимаешь, сколько я для тебя сделала и насколько ты должна быть мне благодарна? Понимаешь?

— Да, мама, понимаю. И всегда буду помнить об этом.

Ребенок появился на свет 15 июня 1970 года. Родителями девочки стали Агнес Патрисия Райли Хорват и Шандор Хорват. По горло занятый работой интерн вскользь заметил еще более занятой сестре, что матери с каждым годом становятся все моложе, только и всего. Во всем остальном это было ничем не примечательное появление на свет здорового ребенка обычным утром после совершенно нормальных родов.

Пациентку, известную под именем Агнес Хорват, выписали два дня спустя, и она вернулась в Резеду вместе с родителями. Никто в окружной больнице даже не задумался о том, кто отец малышки. В свидетельстве о рождении записали: Мэри Маргарет Хорват, дочь Агнес Патрисии Райли Хорват и Шандора Хорвата.

Спустя неделю девочку крестили. В Гарвардской школе Шандор не завел себе друзей, кроме Брайана Келли, преподавателя истории, очень дружелюбного и милого человека. Как выяснил Шандор, он был католиком и к тому же женатым. Брайан Келли и его жена Хелен были и удивлены, и польщены просьбой нового знакомого стать крестными родителями для его дочурки.

— Я и подумать не мог, что у тебя в семье ожидается такое радостное событие, Шанди, — заявил Брайан. — Ты темная лошадка, даже мне ничего не сказал.

— Моя жена слишком суеверна. Она просила меня молчать, пока не родится ребенок, — объяснил Шандор. — После Терезы у нее было два выкидыша.

— Мэри Маргарет — прелестный ребенок, — сказал Брайан, осторожно поглаживая редкие волосики на голове младенца. — Теперь мы должны позаботиться о том, чтобы девочка выросла доброй католичкой.

— Если только родители сами не подумают об этом, — легко рассмеялась Агнес. — Ну разве она не красавица? — Она взяла плачущую малышку из рук Хелен Келли так быстро, как только позволяли приличия. — Не плачь, дорогая, не плачь, — заворковала она, — твоя мамочка не допустит, чтобы с тобой случилось что-нибудь плохое. Никогда у моей милой, маленькой Мэгги не будет повода для слез.

— Мэгги? Ты собираешься звать ее Мэгги? — удивленно переспросила Тереза. Всю церемонию она простояла рядом, скромная и исполненная достоинства, в своем лучшем воскресном платье, туго перепоясанном в талии. Грудь у нее все еще болела, хотя молоко, из-за прилива которого Тереза испытывала в течение трех дней нестерпимые страдания, все же ушло.

— Так звали мою бабушку. Ты же знаешь, Тереза, — нетерпеливо ответила Агнес, слишком занятая ребенком, чтобы взглянуть на дочь.

— Я, видимо, прослушала, когда вы это обсуждали, — кротко произнесла Тереза, почувствовав, как рвутся последние нити, связывавшие ее с ребенком. Как только она вернулась из больницы, всем занималась мать, строго-настрого запретив Терезе подходить к новорожденной дочери.

— Подростки, что поделаешь, — с извиняющейся улыбкой вмешался в разговор Шандор. — Мы-то знаем, какими они бывают рассеянными, правда, Брайан?

— Слишком хорошо знаем, — хмыкнул Брайан.

4

15 ноября 1971 года

«Дорогая Мими!

Я надеюсь, что ты еще не переехала. Я на всякий случай помечу на конверте, чтобы письмо переслали по новому адресу. И все же у меня такое ощущение, что я опускаю письмо в бутылку и бросаю ее в океан. Ведь ты не можешь мне ответить. А ведь прошло уже два года с тех пор, как мы приехали в Калифорнию.

После моего последнего письма все переменилось к лучшему. Мы перебрались в Санта-Монику, так как мама решила, что малышке лучше жить на берегу океана. Здесь очень красиво и куда прохладнее, чем в долине. До пляжа добраться легко, и именно там я чувствую себя счастливее всего. Я долго гуляю босиком по краешку прибоя, пока ритм волн не успокаивает меня. Меня охватывает изумительное ощущение покоя и счастья. Я обожаю Тихий океан! Мы сняли миленький домик, моего отца повысили по службе, так что он снова стал заведовать кафедрой.

Самая важная новость касается моей школы. Я учусь в «Мэримаунте», где монахини принадлежат к ордену Святого Сердца Марии. Это на самом деле очень хорошая школа с давними театральными традициями. Сестра Элизабет, которая ведет драматический кружок, это настоящий огонь, и мне кажется, я ей нравлюсь.

Другие девочки, во всяком случае большинство, задавалы. Кажется, они знакомы друг с другом всю жизнь. Многие из них очень богаты. Вот уже два года они только и судачат о своем первом бале, когда протанцуют первый танец с отцом, который непременно будет во фраке и белом галстуке! Многие из них принадлежат к так называемым старинным калифорнийским семьям — откуда в таком молодом штате могут взяться старинные семьи, ума не приложу, — поэтому их бабушки и матери тоже учились в «Мэримаунте». То, что я училась в школе Святого Сердца, хоть как-то поддерживает мой авторитет, потому что мой статус в этой школе очень низок. К счастью, мы все носим форму, но ты даже представить себе не можешь, какие шикарные машины с шофером ожидают некоторых учениц, пока я томлюсь на автобусной остановке!

В последние несколько месяцев было очень много вечеринок. Девочки праздновали свое шестнадцатилетие. Но хотя мне шестнадцать уже исполнилось, я никому ничего не сказала. Ведь мама все равно не разрешила бы мне никого пригласить, да я и сама не знала бы, кому отдать приглашения. А у тебя вечеринка была? Мне приятно думать, что была, что ты повеселилась на славу и хотя бы немножко скучала обо мне.

Забавно, но в Калифорнии, как только тебе исполняется шестнадцать, ты получаешь право водить машину. Многие мои одноклассницы этим пользуются вовсю. Ты можешь в это поверить? Мама мне по-прежнему не доверяет. Я по-прежнему обязана немедленно возвращаться домой после последнего урока, если только у меня нет репетиции. А ведь я могла бы подрабатывать и тоже иметь машину, пусть хоть старенькую. И мне, разумеется, не разрешают ни к кому ходить делать уроки. Так что, как ты догадываешься, мне непросто завести новых друзей. Ты и твое «дурное влияние» еще не забыты моими родителями! Да ладно, мне ли жаловаться! Но, кроме тебя, мне некому излить душу.

Я уверена, что тебя интересует Мэгги. Не беспокойся. Моя мать не отходит от нее ни на шаг. Мой отец тоже, когда он дома. Они просто обожают ее. Представь, они и в самом деле сумели убедить себя, что она их дочь. Как я тебе писала в последнем письме, моя мать не разрешала мне ни кормить ее, ни менять пеленки, потому что я «слишком неуклюжая». А теперь я якобы слишком занята домашними заданиями и не могу даже просто поиграть с ней. Мне кажется, они боятся, что я заражу бедную малышку.

Но Мэгги очень милая, любящая девочка, с каждым днем она становится все сообразительнее и забавнее. Помнишь, мы с тобой говорили о пользе позитивного мышления и о том, что грудь у нас точно вырастет, если мы будем как следует об этом думать? Похоже, мне удалось использовать эту теорию на практике, потому что я искренне считаю Мэгги моей сестрой. Никаких материнских чувств я к ней не испытываю. Ничего, Мими, абсолютно ничего. Я думаю, что это и к лучшему, иначе я бы не выдержала.

Мэгги толстенькая и крепкая. Если она падает, то заливается веселым смехом, словно это очень весело. На ее круглом личике всегда сияет довольная улыбка. Но если она проголодается, то вопит так, словно ее режут. У нее очень темные волосы, розовые щеки и сияющие ярко-голубые глаза моей матери. Она выглядит, как старинная кукла с длинными черными ресницами. Моя мать одевает ее в модные платьица, которые девочка тут же пачкает и вырастает из них через пару месяцев.

Она называет меня Тесса, потому что не может выговорить Тереза. У меня разрывается сердце, когда я прихожу домой, а она еще спит. Я должна отправляться в свою комнату, садиться за уроки, зная, что Мэгги вот-вот проснется, улыбающаяся, душистая, тепленькая… Но это любимое время моей матери, и она предпочитает оставаться с ней наедине. Мэгги — ребенок моей матери, так уж сложилось. Когда-нибудь я выйду замуж и у меня будет свой ребенок.

Тебе разрешили наконец ходить на свидания? И что я спрашиваю, ведь ответа я все равно не получу. Нечего и говорить, что я с мальчиками не встречаюсь. Если бы, господи помилуй, кто-нибудь меня и решился пригласить, мне бы все равно не разрешили пойти. Ведь мы все знаем, к чему это может привести. Можно подумать, я собираюсь заниматься чем-то предосудительным. Пора бы родителям наконец понять, что я не совсем безмозглая. Так что в настоящий момент я скучная, очень послушная, хорошая девочка. Мне даже приходится придумывать грехи для исповеди: «Отец мой, я согрешила, упомянув имя господа всуе, когда три дня назад обожгла палец о сковородку».

И хотя предполагается, что после отпущения грехов человек должен искренне раскаяться и, почувствовав себя очистившимся, стараться больше не грешить, я ничего подобного не чувствую. Хотя исполнила все, что требуется, поверь мне. Возможно, потому, что родители обращаются со мной, как с потенциальной грешницей, я не могу избавиться от чувства вины. Держу пари, что ты никогда так не мучилась, моя маленькая грешница Ми-ми. Ты наслаждалась своими прегрешениями!

На сегодня это все. Если случится что-нибудь интересное, я тебе снова напишу еще до наступления нового года. Только у меня такое чувство, что все так и будет, пока мне не исполнится восемнадцать и я не уеду в колледж. Возможно, в этой школе и хорошее преподавание, но она слишком близко к дому. И очень много монахинь. Не то чтобы я их не любила, но ради разнообразия неплохо было бы послушать и преподавателя-мужчину. А вдруг мои родители сойдут с ума, дадут мне полную свободу и разрешат уехать в Беркли? И стану я хиппи.

Я люблю тебя, поздравляю с прошедшим днем рождения, посылаю миллион поцелуев и наилучших пожеланий. Пусть у тебя будет удачный год. Веселись за меня, но знай меру! Помни, они двигаются!

Никогда не забуду тебя. Тереза».

5

— Тереза, завтра после двенадцати я заеду за тобой в школу, — Агнес заглянула в приоткрытую дверь.

— Только не говори, что мне опять пора отбеливать зубы, — запротестовала Тереза, поднимая голову от домашнего задания.

— Нет, я намерена отвезти тебя в Голливуд на прослушивание для девочек-подростков. На студии «Парамаунт» приступают к съемкам римейка фильма «Маленькие женщины», и им нужны молоденькие актрисы. Ты сейчас в наилучшей форме, и твой отец наконец дал согласие. Не забудь вечером вымыть голову.

— Не может быть! В самом деле? Ты не шутишь? — Тереза вскочила.

— Разумеется, нет. С чего бы мне шутить? — холодно ответила мать.

— Но прошло столько лет… Ты ни словом не обмолвилась о моей карьере. Я решила, что ты оставила эту идею.

— Я оставила эту идею?! После всего того, что я для тебя сделала? — В глазах Агнес полыхнули ярость и осуждение.

— Но почему ты ждала до последней минуты, чтобы сказать мне? — поинтересовалась Тереза, не обращая внимания на то, что мать, как обычно, встала в позу оскорбленной добродетели. — Я могла бы перечитать эту книгу! Она была такая старомодная, что мне казалось, я никак не доберусь до конца.

— Я не имею ни малейшего представления, на какую именно роль им нужна актриса, — ответила Агнес. — Выучить ты ничего не успеешь. И потом, я прочла об этом в газете всего два дня назад. Прослушивания проходят всю неделю в офисе начальника актерского отдела киностудии. С Мэгги побудет няня.

— О, мама, мама, спасибо!

— Есть только один способ отблагодарить меня, Тереза. Ты должна пройти пробы. Я не тешу себя иллюзиями, что ты получишь роль в первом же фильме, на который будешь пробоваться. Но все же, почему бы тебе не отплатить нам за те жертвы, которые мы принесли ради тебя.

— Что мне надеть? — Тереза постаралась как можно скорее сменить тему и не говорить больше о принесенных жертвах.

— У тебя не будет времени переодеться, но это и к лучшему. Пусть люди видят, что перед ними девушка из «Мэримаунта». Классический наряд всегда выглядит лучше чего-то вычурного. И потом, твоя одежда их не интересует. А теперь, Тереза, садись и заканчивай свои уроки. Хватит разглядывать себя в зеркало.

— Могу я хотя бы попросить у тебя щипчики и немного выщипать брови? Они слишком густые, — попросила девушка.

— С твоими бровями абсолютно все в порядке. Я так и знала, что мне не следует предупреждать тебя заранее, но я должна была быть уверена, что ты вымоешь голову. Твои волосы так долго сохнут.

— Да, мама.

Как только Агнес вышла из комнаты, Тереза снова прильнула к зеркалу. Ей не разрешали пользоваться никакой косметикой, кроме бесцветной губной помады, но, как и у любой школьницы, у нее были свои запасы. Но в отличие от своих одноклассниц Тереза умела всем этим пользоваться. Она довольно быстро накрасила губы, подвела глаза. Потом взглянула на результат.

Вид получился слишком наглый. С таким лицом ей никто не даст роль девушки викторианской эпохи. Действие происходит именно в это время, если она правильно запомнила содержание книги, прочитанной много лет назад. Она стерла косметику с лица и вгляделась в изящные черты. Чистая, очень белая кожа, нежный румянец на щеках, словно она только вернулась с прогулки на морозном свежем воздухе. Щеки у нее были румяными всегда, вне зависимости от погоды. Нос прямой и, слава богу, не вздернутый. Тереза унаследовала от отца высокие скулы. Глаза у нее были странного зеленоватого оттенка с какой-то неуловимой примесью других цветов. Так сразу и не скажешь — какие. Иногда в них вспыхивали серебристые искорки. Ее рот оставался таким же крупным, шея такой же длинной. Тереза улыбнулась, глядя в зеркало. Зубы — это лучшее, что у нее есть.

Окружающие всегда считали ее красивой. Ей говорили об этом в глаза и за глаза. И не только родственники или Мими. Даже сестра Элизабет, пожилая женщина, удивительный преподаватель английского и режиссер школьного театра, как-то сказала, что Тереза достаточно красива, чтобы сыграть Жанну д'Арк. Но сама Тереза искренне не понимала, что люди находят в ней особенного. Хотя слышать такое было приятно. Лицо как лицо, она с ним выросла. Ей хотелось бы убедить саму себя в собственной красоте. Тогда бы и прослушивание казалось менее страшным.

Если бы она и в самом деле была красивой, может быть, у нее было бы больше подруг в школе? Или мама простила бы ее? И, наконец, к шестнадцати годам, может быть, она перестала бы задавать себе такие бесполезные вопросы, полные жалости к себе?

Пегги Брайан Вестбрук, давно отбиравшая актеров, необходимых студии, и ее помощница Фиона Бриджес открыли по новой баночке холодной колы.

— Сколько уже сегодня? — озабоченно спросила Пегги.

— Чего, девушек или колы? — уточнила Фиона. Она провела в Голливуде уже три года, работая бок о бок с Пегги, пытаясь научиться правильно подбирать актеров. Это было основной частью шоу-бизнеса.

— И того и другого. Одинаковый вкус, одинаковый результат. Слишком сладко, и у меня отрыжка.

— Банок пять колы, если я не ошибаюсь, и пятьдесят шесть девушек. Ни больше, ни меньше. — В обязанности Фионы входило ведение записей для Пегги.

— А ведь это только третий день! Мы не нашли никого, подходящего хотя бы на одну роль. Ни будущей Бет, ни будущей Эми, ни будущей Мэг, и уж точно никто не годится на роль Джо. Столько колы! А вдруг у меня вылезут волосы? — жалобно спросила Пегги.

Меньше всего ей нравилось отбирать на роли детей и девочек-подростков. Но сейчас она старалась для своего любимого режиссера Родди Фенстервальда. Родди обожали все женщины, особенно актрисы. Пегги никогда не могла понять, каким образом гомосексуалисту, не скрывавшему своих пристрастий, удавалось быть столь чертовски соблазнительным для женщин.

— Сначала испортятся зубы, я полагаю, а волосы начнут выпадать потом, — жизнерадостно улыбнулась Фиона. — Готовы увидеть следующую неизвестную звезду?

— Будьте так любезны, представьте нам ее. Хотя я, кажется, этого не вынесу.

— О господи, дорогая моя миссис Вестбрук, вы окончательно потеряли веру в себя. Может быть, стоит отослать оставшихся до завтра?

— Сучка! Даже не смей!

— Если вам не нравится ваша работа, можете ее бросить, — бесцеремонно заметила Фиона. Ей всегда удавалось основательно встряхнуть Пегги, пригрозив отослать актеров на следующий день. Пегги жила только тем, что смотрела актеров, прослушивала актеров, прощупывала актеров. Она была похожа на животное, которое питается только одной пищей — актерами, любыми, вплоть до самых ничтожных особей. Пегги должна была получить свою ежедневную порцию актеров, чтобы выжить. При этом она считалась самым лучшим начальником актерского отдела во всем Голливуде.

Фиона нажала кнопку вызова секретаря:

— Джинджер, пусть войдет следующая.

Тесса сидела в приемной, напряженно выпрямившись. Она то пыталась прочитать текст, который им раздала секретарша, то разглядывала других претенденток. Только она пришла с матерью. И только на ней была школьная форма. Серая юбка в складку, жестко накрахмаленная блузка и темно-синий пиджак с крестом школы «Мэримаунт» вдруг показались ей такими же детскими, как пара туфель с перепонками на низком каблуке. Есть от чего впасть в отчаяние.

Многие девушки, склонившиеся над листами сценария, вели себя очень профессионально. Они явно уже привыкли к прослушиваниям. Одеты по последней моде — брюки-клеш и свитер-»лапша» под цвет брюк. Около половины претенденток демонстрировали встрепанную шевелюру а-ля Джейн Фонда, чья прическа сводила с ума девушек по всей Америке. Абсолютно все были подкрашены, чтобы подчеркнуть природную прелесть.

Тереза даже представить не могла, что можно увидеть сразу столько хорошеньких девушек. Она напомнила самой себе, что красотки съехались со всей страны. Красотки, которые только и мечтали получить какую-нибудь роль. Никто ни с кем не разговаривал, но их объединяло молчаливое братство. Они принадлежали этому миру, а Тереза нет. Как ее матери удается сидеть так спокойно?

— Тереза Хорват, — вызвала секретарша и открыла дверь во внутренний офис. Агнес встала, преисполненная олимпийского спокойствия. — Идем, Тереза, — приказала она.

Мысленно вручив себя попечению Богоматери, Тереза последовала за ней, держась как можно прямее, расправив плечи и высоко держа голову.

— Сожалею, миссис Хорват, но миссис Вестбрук предпочитает, чтобы матери не присутствовали на прослушивании, — сказала Джинджер с вежливой улыбкой.

— Что?! — возмущенно воскликнула Агнес.

— Она ни для кого не делает исключений, — Джинджер продолжала улыбаться. — Проходи, Тереза.

Та торопливо прошла мимо матери, преисполнившись благодарности к этой неизвестной миссис Вестбрук, и закрыла за собой дверь.

— Привет, — поздоровалась с ней Пегги из-за стола, заваленного банками с колой и фотографиями. — Спасибо, что пришли. Это Фиона Бриджес, моя помощница. Вас зовут Тереза, верно? А как вас зовут дома?

— Дома? — удивилась Тереза. — Дома меня называют Тесса. — Она произнесла это и замолчала, захваченная врасплох мощным и неожиданным ощущением себя как личности.

— Очень мило. — Пегги немедленно уловила мелодичность голоса очередной соискательницы и воспряла духом. — А теперь, Тереза, почему бы тебе не рассказать нам что-нибудь о своей жизни. Встань сюда, чтобы мы лучше тебя видели.

Тесса сделала пару шагов и встала перед письменным столом, заложив руки за спину и крепко сцепив пальцы, чтобы унять дрожь. Женщины так дружелюбно улыбались. Ну что плохого они могут ей сделать? Ну отошлют домой, только и всего.

— Мне шестнадцать лет, — начала она. — Я живу в Санта-Монике с моими родителями и сестренкой Мэгги. Она совсем еще крошка. Мы переехали в Калифорнию больше двух лет назад из Гринвича, штат Коннектикут. Моя мать родом из большой ирландской семьи, а мой отец приехал сюда из Венгрии в пятидесятых годах. Теперь он возглавляет кафедру музыки в Гарвардской школе. Не могу рассказать ничего интересного о себе. Скажу только, что всегда хотела стать актрисой. Нет, не так, я все время играла.

— У тебя есть профессиональный опыт? — поинтересовалась Пегги. Пока девушка рассказывала нехитрую историю своей жизни, у нее бегали мурашки по спине и покалывало кончики пальцев.

— Я участвовала только в школьных спектаклях. Это мое первое настоящее прослушивание, если не считать школьных. — Тереза говорила спокойно, просто, и это действовало так же безотказно, как и отсутствие в ней страха.

— Понимаю, — медленно произнесла Пегги. — Значит, у тебя нет никаких фотографий? — Господь всемогущий, пронеслось у нее в голове, школьница, совсем еще девочка, без опыта, без агента, даже без фотопроб… Но этот озноб! Ничего подобного она давно не ощущала.

— У меня есть фотографии из семейного альбома, но мама не взяла их с собой, — ответила Тесса. — Я не знала, что они понадобятся.

— Они тебе и не нужны. Девушки оставляют их, чтобы мы не забывали, как они выглядят.

— Просто вспомните девицу в глупой школьной форме, — Тесса от души рассмеялась, и ее смех заполнил крошечную комнату.

Пегги и Фиона быстро переглянулись. Обычно, если у претендентки не было опыта, они отправляли ее домой, на всякий случай записав номер телефона. Но эту девушку они не могли отпустить, не дав ей возможности прочитать хотя бы несколько строчек из сценария.

— Снимай пиджак, Тесса, присаживайся. Распусти волосы, мы на них полюбуемся. И расстегни, наконец, верхние пуговицы на блузке, тебе будет легче дышать. — Пегги говорила и одновременно торопливо писала Фио-не: «Ты слышала этот смех? Неужели у нее поставленный голос?»

— Ты брала уроки вокала, Тесса? — спросила Фиона.

— Нет, но я всю жизнь пела в хоре. У меня контральто. К тому же мой отец очень строго следит за правильностью моей речи. Он учился английскому еще в Будапеште у настоящего англичанина.

— Где же ты пела в хоре?

— В монастыре Святого Сердца в Гринвиче и теперь в «Мэримаунте».

— Значит, ты очень послушная девочка из монастырской школы? — поддразнила ее Пегги.

— Да, внешне я всегда чувствовала себя просто образцовой, — ответила Тесса, отбрасывая назад блестящие волосы и тщетно пытаясь выпрямить волнистые пряди. — Но вот про свое поведение я бы так не сказала, — задумчиво продолжала она. — Очень тяжело, практически невозможно быть хорошей, потому что удивительно легко согрешить. — Тереза забыла о прослушивании, она просто пыталась ответить на вопрос, который ей задали женщины, так живо ею интересующиеся.

— Значит, ты играла только в театре при католической школе? — спросила Пегги.

— Сестры из монастыря Святого Сердца ставили много пьес. И в «Мэримаунте» обширный репертуар. Мне часто приходилось играть мальчиков, потому что я всегда оказывалась выше ростом, чем остальные девочки. Но мне кажется, что я уже перестала расти. Прошлогодняя форма мне как раз.

— Мы дадим тебе четыре страницы, чтобы ты их прочла. Суть сцены в том, что Джо Марч, за которую ты будешь читать, ссорится со своей старшей сестрой Мэг, благородной, гордой и добродетельной. А Джо — независимая, беспокойная и непокорная. Может быть, ты помнишь книгу? Нет? Ладно, это не имеет значения. Фиона будет подавать тебе реплики. Читай те строки, которые подчеркнуты. Мне кажется, тебе хорошо бы сначала прочесть сцену несколько раз про себя, чтобы представить себе Джо.

— Да, если можно.

Тесса склонилась над страницами, Пегги и Фиона повернули свои вертящиеся кресла спинками к ней и тихо стали делиться впечатлениями.

— Она не чересчур красива для Джо? — прошептала Фиона. — Сценарий не предполагает, что Джо будет красива такой неистовой, просто потрясающей красотой. Вспомни, там сказано, что она девчонка-сорванец и «волосы — ее единственное украшение». Но что за девочка! Какие глаза! Ты видела когда-нибудь такой оттенок зеленого? Гленда будет вне себя.

— Не Гленда подбирает актеров на роли, — прошипела Пегги. — Эта красотка средних лет упросила Родди дать ей роль Марми, чтобы члены Академии могли на этот раз присудить ей «Оскар». Если случится чудо и окажется, что Тесса и в самом деле может играть, Гленде не надо будет беспокоиться о том, что критики сочтут ее неподходящей для серьезной роли матери четырех дочерей. Ее никто и не заметит. Все внимание будет отдано Тессе.

— Но она не подходит для этой роли, если не считать волос и роста, — остудила ее пыл Фиона.

— Мисс Бриджес, здесь Голливуд, а не Би-би-си. Кейт Хепберн сыграла Джо в тридцать три, и поверь мне, она не была уродиной. И потом, я терпеть не могу подбирать актеров в точном соответствии с описанием. Джо должна вышибать зрителя из кресла, потому что именно она героиня фильма. Но Тесса может оказаться умопомрачительно красивой бездарностью, вот чего следует бояться.

— Я готова, — раздался голос Тессы.

Фиона начала подавать реплики, которые за три прошедших дня уже успела выучить наизусть. Тереза читала ясно, не проглатывала слова. Она произносила каждую фразу так, будто проживала ее.

Это было ее первое прослушивание, но талант есть талант. Тесса стала Джо Марч, в нее вселился неукротимый дух героини. Даже для Фионы произносимые в который уже раз слова вдруг зазвучали по-новому. И вдруг, как-то совсем неожиданно для Пегги, четыре страницы кончились.

«Но я хочу услышать, что она скажет дальше, я должна это услышать», — подумала Пегги. Такого с ней не случалось ни разу за последние десять лет. Нет, пятнадцать.

— Спасибо, Тесса, — Пегги удалось справиться с собой, и голос ее звучал ровно и спокойно. — Ты прочитала превосходно.

— Правда? — Тесса явно неохотно расставалась с персонажем.

— Несомненно, — ответила Пегги, безжалостно теребя себя за нос. У нее слезы выступили на глазах, чего также не случалось последние пятнадцать лет. «Либо я ничего не понимаю в своем деле, либо это находка. Эта девушка — сокровище. Она знает то, чему невозможно научить». Но не Пегги принимает решение, она только может направить Тессу туда, куда следует.

Она звонком вызвала секретаршу:

— Джинджер, попроси, пожалуйста, миссис Хорват зайти к нам.

Вошла Агнес с решительной улыбкой на губах.

— Миссис Хорват, не могли бы вы привезти дочь сюда завтра? — без всяких церемоний спросила Пегги. — Я хочу, чтобы ее прослушали другие люди. Она должна за вечер выучить еще несколько страниц текста. И Тереза обязательно должна надеть форму, если вы не против.

— Конечно, я привезу ее завтра, — Агнес быстро подошла к столу.

— Но, мама, завтра же у нас хоккейный матч со школой «Уэстлейк», — неохотно напомнила ей Тесса.

— Сестра Элизабет сказала, что я могу ни о чем не беспокоиться, если эти леди захотят увидеться с тобой снова.

«Маме придется исповедаться перед причастием», — злорадно подумала Тесса.

— Сестра Элизабет? Только не говорите мне, что она все еще в «Мэримаунте»! — воскликнула Пегги Вестбрук.

— Вы знакомы с сестрой Элизабет? — изумилась Тесса.

— Она возглавляла кафедру английского языка и руководила школьным театром много лет назад, когда там училась я сама. И уже тогда сестра Элизабет была не молоденькая, — призналась Пегги.

— Но вы ничего об этом не сказали!

— Обычно я об этом и не говорю. Я провела в этой форме больше времени, чем ты, Тесса.

— Мы только что поставили «Святую Иоанну», — восторженно заявила Тереза.

— И кого же ты играла?

— Иоанну.

— А сестра Элизабет осталась довольна?

— Она только сказала, что я подхожу на роль французской девственницы. Сестра Элизабет никогда не высказывает своего мнения.

— Я помню это. Спасибо, Тесса. Увидимся завтра. Да, миссис Хорват, не забудьте оставить свой номер телефона у секретаря.

Когда за уходившими закрылась дверь, Пегги и Фиона несколько минут сидели в оцепенелом молчании, вдруг ощутив пустоту комнаты, в которой не было Тессы.

— Что это еще за история с сестрой Элизабет и «Святой Иоанной»? — решилась нарушить молчание Фиона, сообразив, что Пегги унеслась мыслями куда-то очень далеко.

— Сестра Элизабет никогда не ставит «Святую Иоанну», если только….

— Если только что?

— Если только не находит достойную кандидатуру на главную роль.

— И что такого примечательного в сестре Элизабет, кроме ее долгой жизни?

— Она была лучшим режиссером, с которым мне когда-либо приходилось работать. Если бы она не стала монахиней, она была бы легендой Голливуда. Насколько мне известно, она не ставила «Святую Иоанну» последние двадцать лет. Мисс Бриджес, вам только что удивительно повезло. Вы присутствовали при прослушивании настоящей, прирожденной актрисы. В этой скромной школьнице есть все — внешность, голос, пластика, высокомерие и застенчивость. И мы слышали ее первыми! Вы должны заплатить мне за то, что я позволила вам присутствовать при этом!

— Конечно, вас она покорила сразу, как только произнесла «здравствуйте» своим удивительным голосом. Вероятно, все дело в отце-венгре. Серьезно, Пегги, вы в самом деле полагаете, что у нее есть талант?

— Считай, что я уже постучала по дереву. Что же касается сестры Элизабет, то мнение еще одного человека никогда не помешает. Отправь домой остальных девушек, Фиона, я слишком взволнована, чтобы справедливо оценить их.

— Будет сделано. Хотите еще баночку колы, чтобы отпраздновать это событие, тайная королева монастыря?

— Тебе отлично известно, где я прячу «Дом Периньон», так что хватит неуважения к начальству.

— Я просто ревную. Эта форма такая сексуальная.

— Ты тоже можешь быть сексуальной. А теперь наливай шампанское!

6

На следующее утро Родди Фенстервальд сидел в кабинете начальника актерского отдела киностудии вместе с Пегги Вестбрук и Фионой Бриджес. К его величайшему неудовольствию, Гленда Бэнкрофт, выяснившая, что на роль Джо пробуется потрясающая дебютантка, настояла на его присутствии.

— Родди, любовь моя, я вся дрожу от предвкушения. Говорят, Пегги нашла кого-то на роль Джо, — ворковала она по телефону накануне вечером. — Я не могу играть Марми, если на роли дочерей ты выберешь каких-нибудь горячих девчонок, которые уже успели завоевать внимание публики, — честно призналась она. — Они все слишком избалованы фотографами. Мне просто необходимо свежее личико. И не будь старым занудой. Она ни за что не догадается, что это я. Я понимаю, что это может все испортить. Но ты же знаешь, я хорошо играю только тогда, когда весь состав хорош. В конце концов, фильм — это результат коллективного творчества.

— Гленда, когда ты начинаешь рассуждать здраво, ты меня пугаешь. Что ты задумала? Собираешься прийти в парандже?

— Доверься мне. Я частенько брожу по магазинам в свободное время, и меня ни разу не узнали. Если тебе нужно меня как-то представить, скажи, что я твоя секретарша.

— Черт побери, Гленда…

— Родди, ты не пожалеешь. До завтра, любовь моя.

«Я уже жалею», — думал Родди Фенстервальд. Гленда взяла стул, спокойно поставила его в углу, как можно дальше от Пегги, Фионы и Родди, но каким-то дьявольским образом благодаря этому простому движению она оказалась в центре внимания. Но Родди должен был признать: она действительно постаралась одеться так, чтобы ее никто не узнал. Брючный костюм, совершенно немодный, а на голове — шарф, прячущий ее знаменитые рыжие волосы. Но черты лица не спрячешь, да и вся ее фигура излучала странную силу, которой обладают только актрисы, пользующиеся мировой известностью. Родди знал, что Гленда настоящая стерва, поэтому она и не стала приглушать эту силу, хотя прекрасно это делала, когда это требовалось ей самой.

Родди встал и подошел к ней:

— Это ты называешь вести себя тихо, как мышка?

— Ну, признайся, ты бы прошел мимо меня и не узнал.

— Но эта комната несколько маловата для твоего обаяния, Гленда. Приглуши свет, дорогая, иначе я выставлю тебя за дверь.

— Ну, разумеется, — ответила она с довольной улыбкой и тут же сделала, как он велел. Гленда обожала Родди, он никогда ее не разочаровывал.

— Теперь мы готовы к прослушиванию? — терпеливо спросила Пегги.

— Да, — последовал короткий ответ Родди.

Вошла Тесса, режиссер встал, Пегги представила его, он пожал девушке руку и улыбнулся так, словно был счастлив познакомиться с ней. Тесса улыбнулась в ответ и подумала, что он выглядит намного моложе, чем она ожидала. Родди носил очки с толстыми стеклами, которые составляли забавный контраст с немного обезьяньими чертами лица. Его густые волосы с легкой проседью доходили до плеч. Он был высокого роста, худощавый, в джинсах и мешковатом старом свитере, который некогда был, вероятно, белым или светло-желтым. «Родди Фенстервальд ни за что не внушил бы доверия матери», — подумала Тесса.

— Я понимаю, это трудно, — сказал режиссер, — но сегодня мне нужно понять, какая ты и какой можешь быть при определенных обстоятельствах. Речь не идет о том, чтобы ты продемонстрировала мне, как будешь вести себя перед камерой или как ты изобразишь Джо Марч на экране, хотя ты будешь читать текст сценария. Ты должна не играть, а просто быть Тессой Хорват. Эту роль ты играешь всю свою жизнь, вот и веди себя так, словно ты уже получила высший балл по актерскому мастерству.

— Благодарю вас, мистер Фенстервальд, — Тесса явно расслабилась.

— Зови меня Родди. Меня все так зовут.

— Я попробую, но обещать не могу.

— Что ж, зови меня как хочешь, только не «сестра Элизабет».

Пегги рассмеялась вместе со всеми и подумала, что именно это имя подошло бы ему куда лучше прочих и все присутствующие знали об этом.

— Ты просмотрела новый текст, Тесса? — спросила Пегги.

— Да, я выучила его наизусть.

— О, тебе пришлось не спать всю ночь.

— Я учила текст перед ужином. Но я все равно не могла уснуть от возбуждения.

— Ладно, но не пытайся воспроизводить текст по памяти, — сказал Родди. — Иначе у нас получится что-то вроде экзамена, а мне хочется, чтобы ты чувствовала себя комфортно. Хочешь воды?

— Да, пожалуйста.

Пока Фиона наливала воду в стакан, Тесса нервно оглядела комнату. Почему ей не представили худенькую женщину, сидящую в углу и делающую какие-то записи? Может быть, это какое-то важное лицо? Даже сидя, дама сохраняла внушительную осанку, излучая силу и власть.

— Прежде чем мы приступим, — сказал Родди, беря у Фионы текст, — я объясню тебе ситуацию.

Пегги и Фиона изумленно переглянулись. Обычно во время прослушивания режиссер спокойно сидел в стороне, внимательно смотрел и слушал, а потом объявлял свое мнение. Все знали, что Родди отличный актер, но он впервые собирался читать текст в кабинете начальника отдела по подбору актеров. Когда актер пробовался на роль, реплики ему подавали либо Фиона, либо сама Пегги.

— Итак, Тесса, вот что произошло перед этой сценой. Джо и ее старшую сестру Мэг пригласили на новогоднюю вечеринку, на танцы. У каждой из них только одно выходное платье, ведь они очень бедны, хотя и настоящие леди. Но проблема в том, что платье Джо подгорело, когда она стояла спиной к камину. Его заштопали, но, если девушка пойдет танцевать, все это увидят. Джо такие пустяки не слишком волнуют, но Мэг преисполнена чувства достоинства, поэтому она заставляет Джо пообещать, что та не станет демонстрировать штопку на платье. И Джо оказывается в ужасной и непривычной для нее ситуации. Ей придется весь вечер простоять у стенки. Она чувствует себя лишней на празднике и очень быстро оказывается в одиночестве, наблюдая за тем, как остальные веселятся. Вдруг, к ее ужасу, она видит, что к ней направляется юноша с явным намерением пригласить ее танцевать. Она быстренько прячется за шторами.

Но там она натыкается на Лори Лоуренса, паренька, живущего по соседству, Джо едва с ним знакома. Они встречались всего один раз, когда он принес ей их заблудившуюся кошку. Он прячется за шторами, потому что жил и учился за границей и совершенно не знаком с американскими манерами. Они натыкаются друг на друга, и тут происходит та самая сцена, которую ты учила. Начинай, как только будешь готова.

Обдумывая слова Родди, Тесса оглядела комнату. Наконец она встала и заговорила, запинаясь от изумления:

— Господи, я и не знала, что тут кто-то есть!

— Не обращайте на меня внимания, оставайтесь, если вам нравится, — ответил ей Родди с удивленным смехом.

— Я вам не помешаю?

— Нисколько. Я здесь спрятался потому, что почти никого не знаю и чувствую себя чужим.

— Я тоже. Пожалуйста, не уходите, если только не хотите уйти.

Продолжая разыгрывать сцену, они держались все более и более дружески, говорили все откровеннее, рассказывали каждый о своей жизни, пока Лори не пригласил Джо танцевать. Джо объяснила, что это невозможно.

— Мое платье очень аккуратно заштопано, но штопка заметна. Мэг не велела мне танцевать, чтобы этого никто не заметил. Можете смеяться, если хотите. Это забавно, я знаю, — произнесла Тесса последнюю фразу данного ей текста.

Родди заглянул ей в глаза, пытаясь определить, насколько легко ее можно удивить. Он выхватил сценарий у нее из рук, отбросил листки в сторону и помчал ее в некоем подобии яростной польки. Именно так кончалась эта сцена в книге. Пегги и Фиона сидели не шевелясь, хотя им обеим хотелось расхохотаться.

Остановившись, Родди поклонился Тессе и церемонно проводил ее до двери.

— Тесса, подожди за дверью, пока мы тут посовещаемся, ладно?

— Спасибо, Родди! Мне никогда еще не было так весело! — воскликнула Тесса. — О, можно я задержусь всего на секунду и попрошу автограф у мисс Бэнкрофт?

— Мисс Бэнкрофт?

— Я все гадала, кто эта дама, а потом я встретилась с ней взглядом, прежде чем мы начали сцену, и сразу же ее узнала, — объяснила Тесса, неожиданно смутившись. — Ведь в мире больше ни у кого нет таких глаз, правда?

— Давай бери автограф и марш отсюда!

Тесса получила подпись звезды и поторопилась выйти.

— Пегги и Фиона, не могли бы вы оставить нас на минутку? — попросил Родди.

— «Встретилась с ней взглядом»! — заорал он, как только женщины вышли. — Черт побери, Гленда! Зачем ты на нее смотрела? Почему ты вела себя как последняя стерва? Ты специально все это устроила, чтобы смутить ее. Это непростительно, я никогда больше тебе не поверю! — Родди никак не мог успокоиться.

— Боже мой, любовь моя, это была всего лишь случайность. Мне захотелось узнать, как выглядит эта девушка! Она просто поймала мой взгляд, только и всего. И потом, ничто на свете не может остановить этот поток энергии. Она неутомима. Господи, Родди, какая неподдельная, искренняя радость! Тебе пришлось заставить ее спуститься с небес на грешную землю. Но ты ведь не собираешься давать ей роль, правда?

— Тебя это не касается, Гленда.

— Родди, я не меньше тебя хочу, чтобы этот фильм имел успех. Мы оба согласились, что это должно быть коллективным успехом. Но эта девушка потянет одеяло на себя. Ее слишком много! Она поглощает весь воздух в комнате. Это театральная актриса, она не для кино. Она талантлива, охотно это признаю, но совершенно не годится для этой картины и вообще для кино, пока не приобретет хоть какой-то опыт работы перед камерой. Ты это понимаешь не хуже меня.

— Гленда, отправляйся домой, пока я не забыл, что я джентльмен и не ударил тебя, ладно?

— Что я вижу, Родди Фенстервальд? Ты влюбился в эту девчонку? Только не говори мне, что настолько потерял голову, что уже не способен мыслить здраво.

— Возможно, ты права, — он задумчиво улыбнулся. — Интересная интерпретация, но почему бы и нет? Мы все способны на все при определенных обстоятельствах, я всегда это говорил. Так вот что такое любовь! Успокойся, сердце. Понятно, почему люди сходят с ума. Но подумай, если бы я только мог снять эту девочку, что бы почувствовали все остальные мужчины Америки?

— «Маленькие женщины», черт тебя подери, это женское кино, Родди. А эта девица слишком стара, чтобы я могла играть ее мать.

— Гленда, я уже сказал тебе, чтобы ты отправлялась домой и досаждала своему агенту. Это ему ты платишь за то, чтобы он тебя выслушивал. Но помни, что твой контракт еще не подписан.

— Ты ведешь себя недостойно, — величественно парировала Гленда.

— Мне нравится, когда ты строишь из себя гранд-даму. И еще, дорогая, я без ума от твоего наряда. Особенно шарф приводит меня в восторг. Ты совершенно иначе выглядишь. Я всегда говорил, что еще не все грани твоего таланта представлены публике. Когда выйдешь, пришли, пожалуйста, ко мне Пегги и Фиону.

7

Лето 1974 года

Тесса проснулась. Еще не спустив ноги на пол, она решила, что больше никакой покорности от нее не дождутся. Через полтора месяца ей исполнится девятнадцать, а в ее жизни в три раза больше нагрузок и ограничений, чем во время учебы в «Мэримаунте».

Было субботнее утро, а по субботам она могла рассчитывать хотя бы на несколько свободных часов. Все ее дни подчинялись строгому расписанию. Сразу после завтрака ей следовало отправиться на урок верховой езды. Ее агент считал, что этому она обязательно должна научиться. Потом возвращение домой, душ, переодевание и за ленчем разговор с бизнес-менеджером. Встречу устроил ее отец и несколько раз напоминал ей, чтобы она об этом не забыла. После ленча следовало снова вернуться домой, еще раз переодеться. Ее ожидало интервью, устроенное для нее продюсерами ее нового фильма «Лето Джемини». Журналист из «Пари матч» придет вместе с фотографом, который намеревался не отходить от нее ни на шаг до самого вечера. Когда с этой пыткой будет покончено, мать уже будет ждать ее дома к ужину. Ни одной свободной минуты для нее самой, подсчитала Тесса, расчесывая свои роскошные волнистые волосы, к которым не рискнул подступиться ни один студийный парикмахер.

И что хуже всего, продолжала размышлять Тесса, она ненавидит лошадей; ее абсолютно не интересует та финансовая чепуха, о которой с ней будет пытаться говорить бизнес-менеджер; ее пугает сама мысль об интервью, не говоря уж о перспективе предстать перед фотографом. Лучше бы она пошла к зубному врачу.

Новокаин, жужжание бормашины — и все было бы кончено через полчаса. А тут три часа ей придется балансировать на тонком канате, отвечая на вопросы журналиста, не теряя при этом выдержки. И эта парочка еще требовала от рекламных агентов студии, чтобы Тесса оставалась самой собой. Пресвятая Богородица, они что, с ума посходили? Они и впрямь ждут, что она будет самой собой, когда объектив следит за каждым ее движением, а интервьюер записывает на магнитофон каждое ее слово?

Одержимая духом бунтарства, Тесса напомнила себе, что следующий день — воскресенье. В ее распоряжении, конечно, окажется несколько свободных часов после мессы и обязательного семейного ленча, но, увы, все магазины в Беверли-Хиллз будут закрыты.

А ведь в марте этого года, когда она получила «Оскар» за лучшую роль второго плана в фильме «Маленькие женщины», Тесса пообещала сделать себе подарок. Она все откладывала, откладывала, а времени становилось все меньше, но желание побаловать себя только росло. Мысль о подарке не давала ей покоя. Ведь в день своего рождения она может оказаться очень далеко от магазина «Тиффани», и тогда ничего не получится. Тесса приняла решение. Сегодня же она отправится к «Тиффани» и не будет больше это откладывать.

Она схватила трубку совсем недавно появившегося у нее в комнате телефона и позвонила Фионе Бриджес, которая теперь стала ее личной помощницей. Тесса сообщила ей, что плохо себя чувствует, поэтому урок верховой езды лучше будет отменить. Она ненавидела ложь, но ей не хотелось, чтобы Фиона отправилась вместе с ней. Это ее собственное тайное удовольствие. Никто не должен наблюдать за ней и давать ей советы. Она сразу все поймет, как только увидит «это».

Тесса тщательно продумала свой наряд. Она хотела выглядеть как женщина, имеющая право на внимание продавцов у «Тиффани», но при этом ей не хотелось быть узнанной. Теперь ее все чаще и чаще узнавали на улице. Она торопливо перебрала свою новую одежду, которую ей помогла купить Фиона, и поняла, что ничего не подходит. Все вещи покупались ради особых событий и предназначались для позднего вечера или ночи. Но как у любой нормальной калифорнийской девушки, у нее был еще и немалый запас джинсов, свитеров, маек и шорт.

Наконец, отчаявшись, Тесса решила надеть свой лучший льняной зеленый костюм с лучшей белой шелковой блузкой, которые предназначались исключительно для воскресной мессы. Она долго расчесывала и укладывала волосы, пока они не легли так, чтобы возможно больше скрывать ее лицо.

Она взглянула на себя в зеркало и пришла к выводу, что выглядит так, будто у нее есть деньги на хорошую одежду, но при этом ей все равно, как она одета. Это и был тот стиль «старых денег», который так ценили матери ее бывших школьных подружек в Гринвиче. Такой внешний вид просто обязан внушить уважение продавцу драгоценностей.

Она позвонила в местную компанию и вызвала такси. Как только машина остановилась у дверей, Тесса пулей вылетела из дома, крикнув на бегу: «Пока, мама, мне надо встретиться с Фионой». К счастью, мать не успела остановить ее и засыпать вопросами.

— Магазин «Тиффани» в Беверли-Хиллз, — сказала Тесса шоферу. Вот он, вкус свободы! Никогда еще после прослушивания на роль Джо она не чувствовала такого возбуждения. Как хорошо, что она уговорила Стива Миллера, своего бизнес-менеджера, открыть на ее имя небольшой счет. Иначе все ее деньги до последнего пенни становились бы полезными вложениями, которые, по мнению Стива, должны были обеспечить ей достойную старость.

— Господи, Стив, ведь я же еще так молода, — сказала ему тогда удивленная Тесса. — Я могу играть главных героинь еще лет двадцать, и даже тогда мне будет только тридцать восемь. Нет, надо же, тридцать восемь! Немыслимо! Я буду женщиной средних лет. Видите ли, Стив, я планирую стареть самым замечательным образом. Очень достойно и утонченно, как английские актрисы, или лучше сексуально и завораживающе, как французские. Я буду играть кого угодно — матерей, тетушек, учительниц, монахинь. Видите ли, я намерена работать до тех пор, пока не умру, разумеется, в очень преклонном возрасте, дожидаясь, пока меня наконец снимут крупным планом.

Менеджер смеялся до слез, но каким-то образом Тессе все же удалось выманить у него три тысячи долларов. Ей и не снились такие деньги. Еще ни разу не использованная чековая книжка уютно устроилась в ее сумочке.

Такси остановилось перед входом в магазин. Тесса еще ни разу не была у «Тиффани», но уверенно вошла внутрь, словно проделывала это десятки раз. Тесса двигалась своей особой походкой: легкой, танцующей, одновременно юной и нескромно зажигающей, чуть мальчишеской и невероятно грациозной. Эта походка скоро станет знаменитой.

Тесса быстро обошла магазин. Грациозная головка на длинной шее чуть наклонена, словно у ее хозяйки нет уверенности, найдется ли на прилавке хоть что-то, что ей захочется купить. Тесса быстро освоилась. Китайский фарфор и серебро справа, мужские часы и запонки — здесь, там — женские заколки, ожерелья и серьги, вот серебряные рамки для фотографий, часы и цепочки для ключей. Нет, не этого ей хотелось. Казалось, все продавцы заняты с покупателями, и какое-то мгновение Тесса просто стояла и оглядывалась, являя собой чудесную картину — высокая, стройная девушка в зеленом костюме, с великолепными, почти черными волосами, окружавшими ее прекрасное лицо ореолом.

— Я могу вам чем-то помочь? — раздался мужской голос. Тесса обернулась и увидела вежливо улыбающегося продавца средних лет.

— Да, благодарю вас. Я хотела бы приобрести… нитку жемчуга.

— Вы обратились по адресу, — кивнул продавец. — Прошу вас пройти со мной. Я покажу, где мы держим жемчуг.

Тесса проследовала за ним к длинной витрине, где под стеклом лежали десятки жемчужных ожерелий и серег.

— Вы покупаете ожерелье в подарок или для себя? — спросил продавец.

— Для себя, — быстро ответила Тесса. В ее голосе неожиданно появились мечтательные нотки. Она даже не догадывалась, что увидит такое разнообразие.

— Тогда, возможно, вы подскажете мне, какой именно жемчуг вам бы хотелось приобрести? — Продавец жестом обвел витрину. Если бы это зависело от него, подумал он, он бы запустил обе руки в жемчуг и отдал ей все, что сумел бы ухватить, как подарок от обожателя.

Нитку настоящего жемчуга за три тысячи долларов, включая налоги, сказала про себя Тесса, но вслух произнесла следующее:

— Пожалуй, я не смогу выбрать, пока не примерю хоть что-то.

— Вы абсолютно правы, — с готовностью согласился продавец. — Каждая нитка — единственная в своем роде. На первый взгляд они кажутся одинаковыми, но на вашей коже будут смотреться по-разному.

— Разумеется, — ответила ему Тесса, разглядывая ряды жемчуга, который казался весь одного цвета. Цвета жемчуга.

— Я полагаю, вы хотели бы приобрести ожерелье в шестнадцать дюймов?

— Возможно, — осторожно ответила Тесса, пытаясь не попасть впросак.

— Это самая удобная длина, если, конечно, у вас уже нет такого. — «Этого просто не может быть, — подумал он. — У такого потрясающего создания, явно из богатой семьи, просто не может не быть целой шкатулки жемчужных нитей. Правда, она еще очень молода и, вероятно, пользуется жемчугами своей матери».

— Почему вы полагаете, что шестнадцать дюймов — это удобная длина? — поинтересовалась Тесса. Не могла же она признаться, что ей и в голову не приходило измерить нитку поддельного жемчуга, подаренного ей в день конфирмации. Краска с некоторых бусин уже облезла, и были видны стеклянные шарики.

— Нитку жемчуга длиной в шестнадцать дюймов можно надеть и с бальным платьем, и с джемпером, — объяснил продавец, решая про себя, какого же цвета глаза у его необычной покупательницы: зеленые или все-таки серые. Тут Тесса взглянула на него, и он подумал, что зеленые, как листва в подернутом дымкой весеннем лесу. — Если длина восемнадцать дюймов, то ожерелье всегда норовит спрятаться за вырез.

— Тогда остановимся на шестнадцати, — решила Тесса, испытав облегчение, что хотя бы что-то одно она знает наверняка.

— А что касается миллиметров?.. — продавец сделал тактичную паузу. — Ведь величина жемчужины определяет ее цену.

— Миллиметры, — механически повторила вслед за ним Тесса, не подавая виду, что она вообще не понимает, о чем идет речь. — Ну да, конечно, миллиметры. А что бы вы посоветовали?

— Молодым женщинам я обычно рекомендую восемь с половиной или девять миллиметров. Не слишком крупный жемчуг, но и не слишком мелкий, он всегда к месту. Взгляните на эту нитку. — Он достал ожерелье. Жемчужины в нем были чуть крупнее, чем в поддельных бусах Тессы.

— В них восемь с половиной или девять? — спросила Тесса, стараясь не показать своего разочарования.

— Есть и те, есть и другие, — ответил продавец. — Разница в полмиллиметра не учитывается.

— Ну да, разумеется, ведь это же натуральный жемчуг, — торопливо согласилась Тесса, сообразив, что жемчужины не могут вырастать точно по заказу.

— Это выращенный жемчуг. Натурального нет на рынке с тридцатых годов нашего века. Его можно купить только на аукционах, и стоит он баснословно дорого.

— На аукционе? — Тесса была шокирована. — Подержанный жемчуг? Я бы никогда такой не купила. Как можно быть уверенной в том, что ты покупаешь?

— Именно так. Этот жемчуг поступает только к нам. Наши эксперты отбраковывают многое. Не все достойно магазинов «Тиффани».

«Этот рот просто завораживает, — подумал продавец. — Резко очерченные уголки, пухлые губы, формой напоминающие лук Купидона. Понятно, что она их не красит. Это только бы испортило дар языческих богов и богинь».

— Я полагаю, что есть только один способ выбрать подходящий для вас жемчуг, — продолжал он. — Вы должны пройти в нашу примерочную и посмотреть несколько ниток на себе. Там и свет лучше.

— Отлично, — быстро согласилась Тесса. Уголком глаза она заметила, что на нее уже многие смотрят с интересом. Следовательно, ее узнали.

Продавец открыл ключом витрину, выбрал три нитки одинаковой длины и проводил Тессу в маленькую комнату, обитую серым бархатом. Там стояли стол, стул и большое круглое зеркало. Продавец разложил жемчуг.

— С какого желаете начать? — спросил он Тессу.

— Вот с этого, — ткнула она наугад пальцем. Продавец надел нитку жемчуга ей на шею.

Тесса сидела молча. Ожерелье, которое, казалось, ничем не отличалось от ее поддельного, на коже выглядело совсем по-другому. В нем было что-то таинственное, загадочное, словно изнутри каждой жемчужины лился свет. Тесса скинула пиджак, распахнула воротник блузки, достала из сумочки бархатную ленту и подобрала волосы в конский хвост.

Продавец ахнул от восторга.

Тесса по-прежнему молчала, слишком поглощенная видом жемчуга, чтобы говорить.

— Я пойду и принесу вам еще несколько ниток. Вы только начали выбирать, — предложил продавец. Как только Тесса осталась одна, она немедленно взглянула на ценники. Все три нитки стоили одинаково — три тысячи четыреста долларов. Разочарованная Тесса откинулась в кресле, пытаясь найти достойные пути к отступлению. Продавец вернулся очень быстро, неся три новые нитки жемчуга.

— Эти жемчужины по двенадцать и двенадцать с половиной миллиметров. Они из Южного моря. При вашем росте и длинной шее, полагаю, вам больше понравится жемчуг покрупнее. А теперь скажите мне, прав я или нет? — Он застегнул на шее Тессы ожерелье.

— О, — выдохнула Тесса, борясь с приступом истерического хохота, — вы правы. Этот жемчуг идет мне больше, в этом нет никакого сомнения. — И как же он ей был к лицу! Именно о таком жемчуге, переливающемся всеми оттенками белого и розового, она мечтала, именно о таком размере, перед которым блекли все остальные нитки.

— У вас есть ручное зеркало? — спросила Тесса. «Где наша не пропадала», — подумала она. — Я хотела бы взглянуть на себя сбоку.

Продавец подал ей ручное зеркало. Тесса долго смотрела на себя.

— Сколько это стоит? — просто спросила она. Такой вопрос задала бы любая нормальная женщина.

— Четырнадцать тысяч пятьсот.

— Но они всего на три миллиметра больше предыдущих. Почему же настолько дороже? — Ожерелье придало ей храбрости. Тесса заговорила равнодушным тоном герцогини, которая случайно заметила, что яйца подорожали.

— Это вопрос времени. Они долго созревали, и, разумеется, их трудно подбирать.

— Есть одна проблема.

— Я знаю. Вам нужны к этому ожерелью серьги. Но это не проблема.

— Вы меня неправильно поняли. У меня на счете всего три тысячи долларов и у меня нет кредитной карточки. Так что, боюсь, мне придется оставить это ожерелье здесь, — Тесса вздохнула. Не следовало позволять продавцу надевать на нее эту нитку жемчуга. Теперь она никогда не забудет, как выглядел этот жемчуг на ее шее. — Возможно, его еще не купят, когда я вернусь. Или у вас будут такие же.

— Но, мисс Кент, мы ни секунды не думали, что вы сразу же заплатите! Менеджер уже открыл для вас кредит в нашем магазине. Он сказал мне, кто вы, когда я ходил за этими ожерельями. Я редко хожу в кино и даже не смотрю церемонию вручения премии «Оскар». И все же примите мои поздравления.

— Кредит? Кредит в «Тиффани»? — выдохнула Тесса, не в силах поверить этому.

— Вы можете идти в этом ожерелье куда угодно. Я только сниму ценник, — продавец быстро отцепил белый ярлычок. — Теперь жемчуг принадлежит вам! Вы сделали великолепный выбор, позвольте вам сказать. Превосходно! Могу ли я предложить вам серьги? Очень простые?

— Я полагаю, что за серьгами я приду в другой раз. — Тесса впервые улыбнулась непринужденно с тех пор, как переступила порог магазина. Она так и знала, что Фиона ей не нужна. — У меня ленч с моим бизнес-менеджером, и я не хочу, чтобы у него случился сердечный приступ. — Тесса встала, надела пиджак, сняла ленту с волос и взбила их пальцами.

Тесса Кент вышла из примерочной в своих первых настоящих жемчугах. Ее встретили аплодисментами. Десятки людей собрались около двери, ожидая ее появления.

Удивленная, она остановилась на пороге, но тут же вскинула голову и торжествующе улыбнулась.

— Спасибо, — громко сказала Тесса и легкой, счастливой походкой прошла сквозь толпу, останавливаясь только для того, чтобы дать автограф. — Спасибо вам всем, большое спасибо.

8

Агнес Хорват стояла у плиты. Шумел чайник. Агнес прислушивалась к взрывам хохота и визгу, доносившимся из комнаты Терезы. Там ее дочь и Фиона Бриджес собирали вещи для предстоящей поездки в Лондон. Терезе предложили роль молодой Марии Стюарт. Вернее, сниматься будет Тесса Кент, с неприязнью, которую она отлично научилась маскировать, подумала Агнес. Тесса Кент, феноменально талантливая молодая звезда, для которой уже и собственное имя недостаточно хорошо.

Тереза Хорват, ее неблагодарная дочь, которой едва исполнилось двадцать лет, позволила своему агенту, этому Аарону Цукеру, подобрать ей псевдоним. Надо же было додуматься — Кент. И это фамилия для девушки, в которой течет ирландская и венгерская кровь? Кент?!

И этот ужасный фильм «Лето Джемини». Ода смертному греху, непристойность, написанная специально для ее дочери, вот как назвала бы это произведение Агнес.

В этом фильме Тереза играла роль прирожденной соблазнительницы, бесстыдной женщины-ребенка с горячей кровью, только что открывшей для себя всю мощь собственной власти над мужчинами. Тереза играла официантку, закрутившую роман одновременно с двумя пожилыми людьми: известным писателем в исполнении Роберта Дюваля и знаменитым художником, роль которого исполнил Роберт Митчум. В результате герой Роберта Дюваля кончает жизнь самоубийством из-за официантки.

В крайне соблазнительных шортах, маечках и бикини роскошное молодое тело Терезы выглядело потрясающе. Агнес была настолько шокирована этим фильмом, что просто потеряла дар речи. Но Тереза была окружена таким обожанием аудитории, что вряд ли бы стала слушать мать. Да и кому интересно мнение матери?

С ее чувствами абсолютно никто не считался. Фильм снят, и никто не станет его переснимать только потому, что какой-то там Агнес Хорват он показался грязным, аморальным и безвкусным. Ее мнение перестало что-то значить с той самой минуты, когда она впервые привела Терезу на прослушивание.

Ей, Агнес Райли Хорват, посвятившей всю свою жизнь тому, чтобы ее дочь стала звездой, не досталось ничего от славы дочери, если не считать восторженного кудахтанья сестер, то и дело звонящих ей по телефону.

Ее сестры ей даже не завидовали, вдруг сообразила Агнес. Они просто грелись в лучах славы Терезы, наслаждались ею и полагали, что Агнес чувствует то же самое. Неожиданная перемена в судьбе Терезы оказалась настолько яркой, что не вызвала в семействе Райли ничего, кроме удивления и восхищения.

Это нечестно, нечестно! То, о чем она так мечтала, произошло, а Агнес не чувствовала ничего, кроме пустоты и ощущения потери. Ее жизнь казалась теперь такой незначительной по сравнению с жизнью Терезы, такой грустной. Ей стало даже не о чем мечтать. А ведь ей всего тридцать девять.

Нет на свете справедливости. Что ей теперь осталось? Набожный муж пятидесяти шести лет, чья карьера состоялась, но уже не сулила никаких взлетов, и беспокойная, неряшливая пятилетняя девочка, которую надо вырастить. Мэгги начала ходить в детский сад и большую часть дня проводила вне дома. Она была счастливым, дружелюбным, пухленьким созданием, то есть самым обычным ребенком, без малейших задатков звезды.

Неужели она заслужила эту пустую жизнь годами самопожертвования? Каждая клеточка ее тела вопила от возмущения. Конечно, где-то там ведется строгий учет хорошим поступкам, там ведают о ее жертвах. Да, Агнес знает, что скажет ей священник. Он будет говорить о том, что следует смириться с божьей волей и не ждать вознаграждения на земле. Шандор тоже, вероятно, посоветует ей подождать Страшного суда, мрачно подумала Агнес.

Тереза хотела купить им дом, новую машину и кучу новых игрушек для Мэгги. У нее теперь огромные гонорары. Шандор отказался от всего и заявил Агнес, что всегда зарабатывал достаточно, чтобы достойно содержать семью, поэтому не возьмет ни пенни у собственной дочери. Терезе лучше разумно вложить свои деньги, потому что никому не известно, как повернется ее карьера через несколько лет. Ее бизнес-менеджер Стив Миллер, кажется, вполне порядочный человек.

Агнес положила сахар в чай и обхватила чашку руками, чтобы согреться. Сверху по-прежнему раздавался веселый смех. Он гнал ее прочь из дома, прочь из жизни. Когда Тереза начала сниматься в «Маленьких женщинах», она сразу же бросила школу, хотя родители возражали. Свободное время она училась всему, что Цукер считал необходимым, — бальным танцам, вождению автомобиля, теннису, верховой езде.

Чай остывал, а Агнес все думала о своей судьбе, и мысли ее были печальны. Ей давно уже отвели роль прислуги, подающей завтрак и застилающей постель. Всего лишь дополнительные удобства для дочери, которая с каждым днем становилась все более независимой, все более уверенной в себе и все более утонченной. Казалось, на плечи Терезы всегда наброшена сияющая мантия ее успехов, расшитая звездами. Этот образ не оставлял Агнес, когда она смотрела на счастливую девочку, закружившуюся в водовороте жизни. По настоянию родителей Тереза жила дома, но для общения с семьей у нее не оставалось времени. Они встречались только за столом.

После получения Терезой «Оскара» за первый же фильм средства массовой информации словно сошли с ума, и Тереза — нет ей за это прощения — стала расцветать с каждым днем. Она весело признавалась, что считает такое поклонение нормальным, оправданным и заслуженным. Блеск славы и трубный глас фанфар, которые киноиндустрия приберегла для новой королевы, покорили ее.

Лимузин с шофером находился теперь все время в ее распоряжении. Фиона Бриджес работала вовсю, чтобы Тереза могла появляться на премьерах и других мероприятиях, выбирала ей сопровождающих, руководила девушками, отвечающими на письма поклонников, следила за расписанием, чтобы оставалось время для репортеров и фотографов со всего мира. Все было подчинено рекламе, как рекомендовал Родди Фенстервальд.

И вот теперь Тереза уезжает. Ее ждет Англия и еще более шумный успех. Роль Марии Стюарт, королевы Шотландской, самой стойкой из всех католических королев, страстной и набожной. Одно только ее имя вызывает самые романтические ассоциации. Агнес тяжело вздохнула, не в силах вынести гнета собственной постылой жизни.

— Мамочка, мы просто умираем с голода! — воскликнула Тереза, ворвавшись на кухню. — Есть что-нибудь перекусить? Сбор вещей пробуждает волчий аппетит.

— Вы уже закончили? Но ведь ты уезжаешь надолго!

— Все готово! Фиона решила, что моя одежда никуда не годится. Я куплю все необходимое там. Я ведь буду проводить большую часть времени в костюме, а для вечернего выхода все необходимое пришлют дизайнеры.

— Как удобно, — Агнес метнула убийственный взгляд в Фиону, которая не обратила на это ни малейшего внимания. Она всегда оставалась хладнокровной, деловой и никогда не теряла чувства юмора. Фиона заняла место, по праву ей не принадлежавшее. Агнес могла бы делать то же самое и намного лучше. В сердце матери словно вонзился холодный клинок.

— Мамочка? Как насчет еды? В холодильнике ничего интересного, только какие-то остатки и продукты для сегодняшнего ужина.

— Попробуй позвонить в службу обслуживания номеров, — резко бросила дочери Агнес и вышла из кухни.

— Агнес, что произошло между тобой и Терезой? — спросил вечером Шандор, когда они уже уложили Мэгги в постель.

— Ничего. Я ее почти не видела.

— Тереза сказала мне, что ты рассердилась на нее, потому что они с Фионой явились к тебе на кухню и стали требовать еды. Она считает, что ты совершенно права. Ты не обязана закупать продукты в расчете на нее, ведь ее почти никогда не бывает дома. Тереза просила меня передать тебе, что просит прощения за то, что была такой легкомысленной. После съемок этой картины она собирается снять квартиру и жить отдельно.

— Давно пора, — с каменным лицом ответила Агнес, не желая показать своего разочарования.

— Я с тобой не согласен. Я считаю, что до замужества молодая женщина должна жить под родительским кровом, это прилично и достойно. Так я ей и сказал.

— И что?

— Ну, во-первых, она сказала, что ей уже двадцать лет и она может жить в собственном доме, а Фиона составит ей компанию. А во-вторых, она считает, что мы в этом маленьком домике зря мучаемся от ее вечных телефонных звонков. В-третьих, ей нужны шкафы побольше, гостевые апартаменты для Фионы и место для секретаря. Ей нужна гостиная, где она могла бы давать интервью, и кабинет для деловых встреч. Совершенно очевидно, что они с Фионой уже все обговорили. В конце концов, я понял, что Тереза права, хотя мне это и не нравится. Мы просто не можем жить по графику кинозвезды.

— Интересно, кто ее надоумил? Уж не этот ли извращенец Родди Фенстервальд?

— Агнес! Перестань! Я совершенно не одобряю его образа жизни, но он искренне желает Терезе добра. Могла ли она получить «Оскар», если бы он не дал ей роль Джо?

— Без меня ее карьера вообще бы не состоялась, — резко бросила Агнес. — А что касается Фенстервальда, то разве не он в ответе за ту порнографию, что мы видели вчера вечером?

— Теперь ты понимаешь, Агнес, почему я не разрешал тебе везти девочку в Нью-Йорк, когда ей было только двенадцать? Ты обижалась на меня тогда, но я знал, что красоту всегда эксплуатируют, даже в двенадцать лет. Я старался оттянуть этот момент.

— Значит, тебе понравилось «Лето Джемини»?

— Разумеется, нет! Но с этим мы бороться не в силах. Нам остается только смириться.

— Будь ты проклят, Шандор! Всю жизнь ты внушал мне правила нашей католической церкви. Ты проповедовал так, словно сам только что сошел с кафедры. А теперь, когда ты видишь, что Тереза становится богатой и знаменитой, ты вдруг превращаешься в философа! Она грешница, Шандор, страшная грешница! Неужели ты забыл об этом? И она будет грешить и дальше, а ты говоришь, что мы не должны ее останавливать.

— Агнес, раз церковь ее простила, раз она получила отпущение грехов, кто мы такие, чтобы отказывать ей в прощении? — спросил Шандор, стараясь держать себя в руках. — С тех пор Тереза ни разу не оставалась наедине с молодым человеком, во всяком случае, насколько нам известно. Все ее «свидания» устраивают агенты по рекламе, и она всегда бывает на них в сопровождении других людей. Тереза ни разу не целовалась вне съемочной площадки, где на нее смотрят десятки людей. Я считаю ее целомудренной, даже если ее наряды в фильме показались мне отвратительными. Но ты ничего не забыла и не простила, верно? — Его голос дрожал от гнева. — Ты растишь свой гнев, не давая ему угаснуть. Агнес, это куда больший грех в глазах господа.

— Только не начинай снова учить меня жить по божьим законам! — крикнула Агнес, выведенная из себя его спокойным, размеренным голосом. — Это я спасла нашу семью от позора. Это я придумала, как поступить с Мэгги, и теперь забочусь о ней. Что бы она стала делать без меня, оставшись одна с ребенком в четырнадцать лет?

— Так ты еще и гордишься собой, Агнес. Ты постоянно совершаешь грех самонадеянности. Ты полагаешь, что можешь спасти свою душу без помощи господа. Ты хоть раз молилась о том, чтобы перестать гневаться на собственную дочь? Ты хоть раз рассказала о своих чувствах на исповеди? Разумеется, нет, потому что ты не хочешь расстаться со своим гневом. Агнес, тебя снедает смертный грех зависти. Ты завидуешь успеху нашей дочери. Зависть и гордыня — два смертных греха, Агнес. Можешь ли ты сказать, что не совершаешь их?

— Ты ничего обо мне не знаешь и никогда не знал, — ответила Агнес, вся во власти гнева и презрения. — А ты, Шандор, где теперь твои великие духовные ценности? Они сгинули в пучине греха алчности, вот где они. Ты хочешь денег пусть не для себя, а для своей дочери. Ты согласен, чтобы она снималась в любом дрянном фильме, только бы ей за это хорошо платили.

— Алчность, — медленно повторил Шандор, тонкие черты его лица исказила гримаса ужаса, — алчность… Возможно, ты права. Я поговорю об этом с отцом Винсентом.

— Доставь себе такое удовольствие, Шандор. Побеседуйте, как парочка кардиналов. Возможно, отец Винсент даст тебе немного поносить свой красный головной убор, чтобы успокоить твою совесть. Я иду наверх. Я буду спать в комнате Мэгги.

— Брайан, — обратился Шандор к своему другу Келли, крестному отцу Мэгги. — Мы довольно хорошо узнали друг друга за прошедшие несколько лет, как ты думаешь?

— Конечно, Шанди. Я только жалею, что наши женушки не сумели поладить. Поэтому нам не удается встречаться семьями так часто, как мне бы хотелось. У тебя какой-то невеселый голос. Что-то случилось?

— Ничего особенного, просто я хотел попросить тебя об услуге как крестного отца моей девочки.

— Говори.

— Я написал письмо и хочу, чтобы адресат получил его через тринадцать лет, даже если я сам не смогу отдать его.

— Да ладно, хватит шутить.

— Я совершенно серьезен.

— И кто же этот таинственный адресат?

— Мэгги.

— Так ты говоришь о завещании?

— Для этого крестный отец ни к чему, Брайан.

— Хорошо, допустим, что тебя нет, но как насчет Агнес?

— Ее это не касается. Вот почему я могу рассчитывать только на тебя. Она обязательно должна получить это письмо в день своего восемнадцатилетия.

— Давай его сюда и забудь об этом, если только не передумаешь. Я спрячу письмо в моем сейфе в банке до ее восемнадцатилетия. Уж об этой дате я точно не забуду! Если, упаси бог, меня самого не будет, то я распоряжусь, чтобы Мэгги все же получила письмо. Когда у человека так много детей, он всегда следит за своим завещанием. Каждый год я кого-нибудь из детей лишаю наследства. Держу их в постоянном напряжении.

— Тебе не интересно узнать, что в письме?

— Разумеется, интересно, но ты не стал бы так беспокоиться, если бы хотел мне об этом рассказать.

— Благодарю тебя, Брайан, ты снял камень у меня с души.

— Я рад помочь, Шанди. Мы все любим Мэгги, ты же знаешь. Когда она приходит к нам, мои сорванцы никак с ней не наиграются. Что за забавная маленькая куколка ваша Мэгги! А теперь давай все же закажем ленч и поговорим о чем-нибудь более важном. Например, о моей игре в гольф.

9

Мария Шотландская стала первой женщиной, о которой доподлинно известно, что она играла в гольф. Накануне Дэвид Лин рассказал об этом факте Тессе, но теперь она размышляла, не была ли королева из рода Стюартов к тому же еще и первой из тех, кто насмерть замерз в своих покоях в Эдинбургском замке, или эту высокую честь приберегли для Тессы Кент? Тесса, как ей предписывал сценарий, стояла неподвижно в проеме высокого средневекового окна, откуда открывался вид на бездонную пропасть и базальтовые пики, — Мария Стюарт на девятом месяце беременности. Расшитое платье, великолепное ожерелье из черного жемчуга, которое королева Шотландии никогда не снимала, и подложенная на живот подушка не спасали от пронизывающего холода. Ни в одном уголке замка, включая высокие башни, невозможно было укрыться от капризов неласковой шотландской погоды. Он стоял на горе, возвышаясь над городом, открытый всем ветрам с моря.

Тесса тщетно убеждала себя, что сейчас середина июня 1566 года, и ни одна женщина той эпохи, включая и крепкую, с горячей кровью королеву, не может дрожать от холода. Увы, сама Тесса была слишком избалована калифорнийским климатом. Ей никак не удавалось проникнуться духом эпохи. Макбет убил Дункана совсем недалеко от того места, где она сейчас стоит. Нет, невозможно, с самого приезда съемочной группы в Шотландию она могла согреться только в постели под двумя теплыми пледами.

Спиной Тесса чувствовала напряжение группы, ожидающей, затаив дыхание, когда вновь выглянет солнце. Все разговоры стихли, весь технический персонал был наготове, оператор приготовился снимать по первому сигналу режиссера. Нечего было даже говорить о том, что кто-то другой мог постоять вместо Тессы у окна — они бы потеряли драгоценное время. Им осталось доснять всего десять секунд сцены, когда королева смотрит вдаль и рассуждает о том, насколько важно, чтобы у нее родился сын. Но необходимо солнце. Благодарение богу, подумала Тесса, следующие два дня они будут снимать рождение Якова, в помещении будет куда теплее.

Тесса начала едва заметно дрожать, и остановить эту дрожь она была не в силах. Актриса не осмеливалась повернуть голову или сдвинуться хотя бы на миллиметр, иначе нарушится плавный ход сцены. Ей оставалось только надеяться, что, как только солнце выглянет снова, дрожь прекратится и она снова станет королевой Марией Стюарт. Она никогда не позволяла себе расслабляться во время таких перерывов, это совершенно непрофессионально, ругала себя Тесса. Неожиданно она услышала звук шагов. Прежде чем она попыталась угадать, кто же осмелился гулять по съемочной площадке, на ее плечи легло тяжелое пальто, сохранившее восхитительное тепло тела, и твердые мужские руки обняли ее.

— Чего, черт побери, ты хочешь от этой девочки, Дэвид? Чтобы она умерла из чувства долга? — рявкнул мужской голос, и тут же выглянуло солнце.

— Чертов, чертов дурак! — застонал режиссер. — Сними с нее эту штуку и проваливай со съемочной площадки, кретин несчастный!

— Я не могу, — спокойно ответил незнакомый голос. — Мне кажется, пуговица зацепилась за ее парик.

— Костюмер! — крикнул кто-то, и Тесса почувствовала, как знакомые ловкие пальцы отцепили ее парик от того, что так комфортно ее укутывало. Она стояла неподвижно, словно манекен, пока с нее снимали пальто.

— Нет, вы только посмотрите, — в отчаянии воскликнула костюмерша. — Парик весь помялся, ожерелье сломано!

— Теперь уже все равно, мы упустили свет, — раздраженно ответил Дэвид Лин.

— Проклятье, я не подумал, — произнес все тот же чужой голос.

— Если бы я только предположил, что ты сделал это нарочно, я бы удушил тебя собственными руками, сумасшедший сукин сын! Ох, Тесса, прости, пожалуйста. Теперь ты можешь двигаться. Эдди, скажи всем, что на сегодня мы закончили.

Тесса повернулась, ожидая увидеть, как чужака взашей выпроваживают из зала. Но Дэвид крепко обнимал этого незнакомого мужчину. Оба смеялись.

— Если ты еще раз выкинешь такой фокус, Люк, клянусь, я выброшу тебя из ближайшего окна.

— Ты лишь присматривай за моими капиталовложениями, Дэвид. Тебе следовало бы выставить охрану, чтобы не пускать на площадку таких, как я, — ответил спаситель Тессы. — Я не знал, что ты снимаешь. Здесь царила такая тишина.

— Ты бы мог задать себе вопрос: а что это мы все стоим, затаив дыхание, но ты же увидел женщину, которую требовалось спасти. От тебя я ничего другого и не ждал. Тесса, это Люк Блейк, к сожалению, один из моих самых дорогих друзей. Люк, это Тесса Кент.

— Я оценила тепло, пусть это длилось лишь мгновение. — Ее рука лежала в ладони Люка Блейка, и Тесса ошутила больше, чем просто тепло, она почувствовала себя в безопасности. Никогда еще за всю свою жизнь она не чувствовала себя так хорошо и спокойно.

У нее в груди зародилось странное чувство, и Тесса испугалась, что сейчас расплачется. Как такое возможно? Она встретилась взглядом с Люком. В его глазах было столько тепла. Оно казалось сильнее любой стихии. Он словно говорил ей, что одобряет в ней все и так будет всегда. В его взгляде светились ум и юмор, и все же больше всего в них было тепла. Люк Блейк был наверняка самым приятным человеком на земле. Теперь понятно, почему Дэвид Лин простил ему испорченную сцену.

— Вот, возьмите мое пальто, — сказал Люк. Он казался огромным и сильным в своем грубошерстном свитере, с темно-рыжими вьющимися волосами, подстриженными очень коротко. У него было открытое, обветренное лицо с внушительным носом. Яркие синие глаза смотрели властно. Твердые губы с чуть приподнятыми уголками, казалось, все время улыбались. В развороте плеч чувствовалось достоинство. Он был явно городским жителем, но производил впечатление человека, много времени проводящего на открытом воздухе.

— Тесса идет переодеваться, — ответил вместо нее режиссер.

— Все равно, оставьте его себе. Вам незачем мерзнуть по дороге в гримерную. — Люк настоял на своем и помог Тессе надеть это пальто, а потом дружески хлопнул ее по подушке на животе. — Привет, Яков, маленький негодник, — сказал он. — Ты даже не подумал протестовать, когда тетушка Елизавета отрубила голову твоей матери, верно? Дети, они всегда думают только о себе.

«Австралиец… Почему я так долго не могла сообразить», — укорила себя Тесса, заметив наконец легкий, но явный акцент.

— Люк, неужели ты читал исторические книги? — удивленно спросил Лин.

— Разумеется. Я прочитал достаточно, чтобы знать, что случится с Марией Стюарт потом. Я не такой ограниченный человек, как ты, Дэвид. Меня интересуют эти персонажи. А ты, когда закончишь с Марией Шотландской, примешься за другой сценарий, найдешь других актеров и забудешь о бедной женщине, которую двоюродная сестра на двадцать лет заточила в тюрьму. Я прав?

— После твоих слов я ощущаю себя дикарем, — засмеялся Лин.

— Все режиссеры дикари, просто бессердечные животные. Они заставляют мисс Кент неподвижно стоять на одном месте и покрываться гусиной кожей. Ты позоришь мужскую половину человечества. Мне стыдно за тебя. Кстати, как насчет ужина сегодня вечером?

— Согласен.

— До свидания, мистер Блейк, — попрощалась Тесса, делая вид, что не обращает внимания на знаки костюмерши. «Может быть, он пригласит и меня», — подумала она. — Как я смогу вернуть вам пальто? — добавила она.

— Не забивайте себе этим голову, у меня их хватает. Почему бы нам не поужинать завтра вместе? Мы обсудили бы и эту проблему.

— Ты останешься? — Дэвид Лин не смог скрыть своего изумления.

— И надолго, если я желанный гость.

— Предупреждаю, один неверный шаг, и я размажу тебя по стене.

— Невелика цена.

— Расскажи мне о ней, Дэвид, — без всяких околичностей попросил Люк Блейк, когда они сидели за ужином.

— Мог бы для приличия спросить, как у меня дела. Ведь это твои двадцать пять миллионов фунтов поставлены на карту, если мне не изменяет память.

— Это все детали. Расскажи мне о Тессе Кент и перестань валять дурака, приятель, — Люк широко улыбнулся.

— Она не для тебя, парень.

— Кто это сказал?

— Любой так скажет. Я слишком давно тебя знаю. У тебя плохая репутация. Тебе сорок пять лет, и ты ни разу не был женат. Знаменитый охотник, который никогда не понимал, что мы, простые смертные, называем любовью. Тесса невинная двадцатилетняя девочка, которая все еще живет с родителями. Это не твой тип, дружище, даже не мечтай. В постель ее не уложишь, на содержание не возьмешь и не добьешься никакой ценой.

— Это только кажется.

— Как друг, я задам тебе один очень важный вопрос: зачем делать себя несчастным? Даже в жизни Люка Блейка есть то, чего не случится никогда. Это нормально. Тесса Кент — это как раз тот самый случай.

— Кто дал тебе право судить об этом?

— У вас слишком большая разница в возрасте.

— А кроме этого?

— Она девственница.

— Должен признать, что в этом вопросе ты никогда не ошибался.

— И еще Тесса католичка.

— Что ж, хотя я и почти на тридцать лет старше, но я тоже католик и неплохо прислуживал у алтаря, когда был мальчишкой.

— Тебе никогда не удастся соблазнить двадцатилетнюю девственницу, Люк. Это просто не твой стиль, — засмеялся Лин.

— Ты прав, я, в общем, неплохой парень. Но что я в тебе терпеть не могу, так это то, что ты знаешь все мои слабости и достоинства, которые я так старательно скрываю. Они могут повредить моему имиджу воротилы бизнеса.

— Нечестно, правда?

— Абсолютно. Где наше виски, в конце концов?

— Официант сейчас принесет. Как твое производство пива, Люк?

— Лучше, чем когда бы то ни было. Кто бы мог подумать в ту пору, когда мой прадедушка только начал его делать, что австралийцы выпьют столько, сколько смогут достать?

— Так подумай бы любой человек с мозгами.

— Да, ты прав. Быть австралийцем — работа, вызывающая жажду. Пивоварение оказалось куда более прибыльным делом, чем добыча золота. Хорошо, что старик не стал золотоискателем, — засмеялся Люк.

— Ты самый богатый человек в Австралии, Люк?

— Почти, но это не моя вина, Дэвид. Я просто родился в подходящей семье. Пиво принесло прадедушке такие доходы, что его потомки смогли приобрести золотые и медные прииски, которые нашли другие. А там пошли железные дороги, крупный рогатый скот, заготовки строевого леса. Моему папаше остались нефтяной бизнес и сталелитейная промышленность. И теперь мы продаем пиво по всему миру.

— Ты больше не собираешься вкладывать деньги в производство фильмов?

— Это мое хобби, приятель. Или можешь называть это осознанным риском. Когда режиссер ты, то риск сведен до минимума.

— Шоу-бизнес — это всегда риск, поверь мне. Не посмотреть ли нам меню?

— Я опоздаю, — простонала охваченная возбуждением Тесса.

— Ничего страшного. Он поймет, что ты который день снимаешься в сцене родов и что тебе приходится долго снимать грим, — сказала Фиона, помогавшая ей одеваться.

— Я ненавижу опаздывать, — сказала Тесса, отчаянно пытаясь расчесать волосы. — Парикмахер залил мне лаком все волосы, чтобы они казались прямыми и мокрыми, гримерша перестаралась. Меня загримировали так, словно я только что перенесла страшные пытки, а не обыкновенные схватки.

— Но теперь-то ты выглядишь великолепно, хвала господу, — успокоила ее Фиона. — Ты уже целый час суетишься. Сядь спокойно перед зеркалом, я хочу показать тебе что-то очень важное. — Тесса послушно села, Фиона провела пальцем по ее косточке, образующей глазную впадину. — Это самое волшебное место на лице, которое совершенно непоэтично называется глазной впадиной. Тебе это досталось от рождения. Какому мужчине будут интересны твои волосы, когда у тебя так расположены глаза? Я не говорю о твоей улыбке, ты и так все знаешь. Что с тобой происходит, в самом деле? Люк Блейк старше тебя вдвое, и он тот еще ходок.

— Ты просто передаешь сплетни, но, раз ты начала читать желтую английскую прессу, меня это не удивляет. — Тесса посмотрела на свои глаза с новым интересом. Может быть, Фиона права?

— Ха! Сплетни! Если он умрет сегодня вечером, «Нью-Йорк тайме» поместит статью под следующим заголовком: «Люк Блейк, известный австралийский промышленник и грандиозный охотник за юбками, умер вчера в Эдинбурге».

— Фиона, ну почему ты так любишь портить людям настроение? Неужели я не могу немного повеселиться? Я всего лишь собираюсь поужинать с человеком, который спас меня от холода. Ты полагаешь, что он намерен причислить меня к списку своих побед?

— Полагаю? Я нисколько не сомневаюсь в его намерениях. Держу пари, что он ни разу в жизни не угощал женщину ужином, не планируя потом отправиться с ней в постель. И это ему удавалось девяносто девять раз из ста.

— Фиона, ты хотя бы раз ходила куда-нибудь с мужчиной, даже не допуская мысли о сексе?

— Черт побери!

— Ага!

— Иди, ужинай с Люком Блейком, дурочка, — Фиона выпроводила ее из номера. — Может быть, мне дождаться тебя, чтобы ты мне обо всем рассказала в подробностях?

— Спокойной ночи, Фиона. Увидимся завтра.

— Спасибо за брюки и носки с подогревом, — поблагодарила Тесса, когда они с Блейком сели за столик в маленьком, но очень элегантном французском ресторане. — Я получила их сегодня утром.

— Теперь вам теплее на съемках? — спросил Люк. Он едва мог говорить — настолько поразило его лицо Тессы в обрамлении белых кружев. Она казалась юной принцессой эпохи Возрождения, сошедшей с картины, перед которой можно стоять часами, жалея только о том, что ты не родился в ту же эпоху.

— Честно говоря, мне пришлось их снять через полчаса после начала съемок. Мистер Лин снимает сцену родов. В его понимании это должно выглядеть грязно и уродливо, но ребенок должен родиться уже завтра, хвала господу. Значит, скоро они мне пригодятся куда больше, чем вы можете себе представить.

— Как может девственница играть рожающую женщину?

— Откуда вам известно, что я девственница?

— О! — Люк в замешательстве опустил глаза и замолчал.

— Это что, всем известно, это заметно по каким-то признакам или вы просто предполагаете? — Глаза Тессы озорно сверкнули.

— Дэвид мне сказал, — признался Люк.

— Так вот просто взял и сказал? Или девственницы ныне столь же редко встречаются, как и единороги, поэтому вас надо обязательно предупредить, если рядом с вами окажется таковая? Нечто вроде особой приманки для туристов?

— Честно говоря, он просил меня не встречаться с вами.

— Я надеюсь, что вы предложили ему заняться собственными делами?

— Что-то в этом роде.

— Дэвид Лин полагает, что я недостаточно взрослая, чтобы оставлять меня наедине с таким закоренелым грешником, как вы?

— Кто вам сказал, что я закоренелый грешник?

— Все об этом говорят. Ваши прегрешения известны каждому, так же как и моя печальная девственность.

— Что ж, это нас как-то уравнивает, верно? Мы с вами пара, не так ли? Вернее, полная противоположность, так будет вернее.

«Я заикаюсь и путаюсь в словах, — с ужасом подумал Люк. — Я несу чепуху и выгляжу идиотом».

— Получается, что нам не следовало ужинать вместе, — невозмутимо констатировала Тесса.

— Неужели именно поэтому я так счастлив рядом с вами?

— Не знаю. — Она пожала плечами. — Мы с вами едва знакомы, откуда мне знать, почему вы счастливы. Я догадываюсь только, что вы добрый и хороший человек, и с вами я ощущаю нечто такое, чего не чувствую даже рядом с Родди.

— Кто такой Родди? — спросил Люк, испытывая такой приступ ревности, какого с ним не бывало за все сорок пять лет.

— Родди Фенстервальд. Он был режиссером моих первых двух картин.

— Я знаю его, отличный парень, — Люк с облегчением вздохнул. — Что же такое вы чувствуете рядом со мной, чего не чувствуете рядом с Родди?

— Я ощущаю себя защищенной, — спокойно сказала Тесса. Чтобы произнести эти простые слова, ей потребовалось все ее мужество, но она была преисполнена решимости сказать об этом Люку. — Абсолютно и полностью защищенной. Словно со мной не может произойти ничего плохого, как будто вы защитите меня от всего на свете. Это сумасшествие, в этом нет никакого смысла, мы только что познакомились, но никогда еще я не чувствовала себя так. Это настолько ново для меня. Все изменилось вчера, когда мы пожали друг другу руки. Я решила, что должна сказать вам об этом, потому что это слишком важно, чтобы делать из этого тайну. Я не хочу, чтобы вы чувствовали себя обязанным. На самом деле я не жду от вас, что вы станете обо мне заботиться, но я хочу, чтобы вы об этом знали.

— Вы меня не испугали.

— Я и не пыталась.

— Такие слова напугали бы большинство мужчин.

— Я почувствовала, что вы выдержите мое признание. Или я ошибаюсь? Я думала об этом всю ночь.

— Я тоже думал о вас всю ночь.

— И что же вы думали? — спросила Тесса без ложного жеманства.

— Я думал о том, что вы очень молоды и невинны. Я сам был удивлен, насколько ваша девственность оказалась для меня важной. Я не подозревал, что вообще способен на такие чувства. Дело не в вашем возрасте. Но то, что вы никогда не занимались любовью с мужчиной, это совсем другое. Совершенно другое. Я спал со многими женщинами, но у всех у них был хоть небольшой, но все-таки опыт. Вероятно, во мне проснулся бывший мальчишка-алтарник. Я не имею никакого права, принимая во внимание ту жизнь, которую я вел, так высоко ценить девственность. Я сам не могу до конца понять, почему это имеет для меня такое мистическое значение. Моя мать всегда говорила, насколько для нее важно, чтобы я женился на девственнице. Я не обращал на ее слова внимания. Мне казалось, что в ней говорит добрая католичка, и все же она сделала свое дело. Мать повлияла на меня куда сильнее, чем я могу выразить.

«Признаться немедленно, — приказала себе Тереза, — признаться сию же минуту, пока все еще не зашло слишком далеко». Но ведь в каком-то смысле она и правда девственница. Рождение ребенка не изменило этого. Трехсекундный эпизод с парнем, о котором она и не вспоминала, не может иметь значения. Произошедшее между ними можно было назвать лишь пародией на секс. По-настоящему целовалась она только перед камерой. Ей даже не разрешали ходить на свидания одной, без сопровождения. Ей нечего сказать Люку, кроме того, что она уже однажды рассказала на исповеди. Теперь это касалось только ее и господа. Тесса глубоко вздохнула и выпрямилась на стуле, с радостью отбрасывая дурацкую мысль признаться во всем немедленно.

— Неужели вы счастливы со мной только из-за моей столь долго обсуждаемой девственности? — полюбопытствовала Тесса.

— Я почувствовал себя счастливым в тот момент, когда увидел вас в замке, совершенно замерзшую. Я еще ничего о вас не знал. Стоило мне только накинуть на вас пальто, и я пропал. Что-то есть такое в ваших глазах, в вашем смехе, в вашем голосе… Если я не остановлюсь, то стану таким же поэтичным, как песни Гершвина, но только не таким изобретательным.

— А все эти женщины, с которыми вы спали, они делали вас счастливым?

— Нет, иначе я был бы уже женат.

— Вы меня тоже не испугали, — легко произнесла Тесса, подавляя дрожь в голосе только благодаря изрядному актерскому мастерству. Надо непременно сменить тему разговора, иначе предательские слезы необъяснимой радости хлынут у нее из глаз. Она ощущала, как счастье окружает ее плотным облаком. — Чем вы любите заниматься?

— Люблю плавать на небольшой яхте и летать на маленьком самолете, — принялся перечислять Люк, размышляя над приоритетами, — люблю мариновать мясо домашнего ягненка в соусе собственного приготовления, танцевать самбу в Бразилии, есть утку по-пекински в ресторане «Мистер Чоу» в Лондоне, читать до трех часов утра, посещать аукционы, нестись на лыжах по заснеженному склону. Ах да, чуть не забыл, еще я люблю целовать хорошеньких девушек и заботиться о моем бизнесе. А как насчет вас?

— Я? Это нечестно! — с возмущением воскликнула Тесса, испытав острую зависть к тому, с какой легкостью Люк назвал свои любимые занятия. — У меня не было времени понять, что мне нравится. Я все время брала уроки, которые Аарон и Родди считали необходимыми. Я могу танцевать, но не самбу. Я даже не представляю, что это за танец. Я люблю читать, но никогда в жизни не ела утку по-пекински. У вас слишком много привилегий, Люк Блейк. Где вы живете?

— И здесь и там. У меня есть дом в Мельбурне и еще один на мысе Ферра, недалеко от Монако. У меня бизнес по всему миру, так что я настоящий бродяга и большую часть времени живу в гостиницах.

— И чем же вы занимаетесь?

— Рудники, сталелитейные заводы, разведение породистого скота. Пивной бизнес. Ищу способы извлечь деньги из земли.

— Почему вы не можете оставить землю в покое?

— Я сам об этом частенько задумываюсь. Мой прадед начал семейный бизнес, и я не могу его оставить. Теперь от меня зависит слишком много людей, чтобы я вдруг решил все бросить.

— При сложившихся обстоятельствах не думаете ли вы, что мы могли бы все же съесть что-нибудь?

— Неужели я забыл заказать? — изумился Люк.

— Вы не заказывали даже напитки.

— Господи, простите, пожалуйста. Что вы выберете?

— Я бы попробовала пиво «Блейк». Хочу узнать, почему из-за него столько шума.

— Вы никогда не пили «Блейк»?

— Я вообще никогда не пила пива.

— Почему же нет? Вы оскорбляете мои лучшие чувства, не забывайте, я держу пивные заводы.

— Я привыкла пить крепкие напитки, когда была еще ребенком. Мы очень веселились с моей подругой Мими, но потом все закончилось. С тех пор я вообще не брала в рот спиртного, если не считать нескольких глотков шампанского на семейных свадьбах. Видите ли, я жила дома, пока не приехала сюда на съемки. А мои родители не держат в доме спиртного.

— Официант, два пива «Блейк», пожалуйста.

— Я узнаю, сэр, — ответил официант самого лучшего, аристократического и изысканного французского ресторана в городе. — Но я не уверен, что именно эта марка у нас есть. — Он с удивлением подумал: «Почему бы этой парочке не заказать сразу кока-колу, раз уж они ничего не смыслят в винах?»

— Это ужасно. Что ж, тогда принесите нам бутылку шампанского. Я уверен, что «Дом Периньон» у вас найдется. За что же мы выпьем, Тесса?

— За мое первое настоящее свидание, — решительно ответила она. — Мне кажется, мы встретились вовремя.

— Господь всемогущий!

— Вы совершенно правы.

10

Тесса как раз натягивала джинсы и свитер, собираясь отправиться на утреннюю примерку костюмов, когда на пороге ее номера появилась Фиона с запиской и охапкой бледно-желтых нарциссов. Тесса разорвала конверт, дважды прочла записку, быстро развернулась и швырнула нарциссы в мусорную корзину.

— Он уехал!

— Как? Дай-ка взглянуть. — Фиона вытащила смятый листок бумаги из пальцев Тессы. «Мне пришлось срочно уехать в Лондон. Цветочный магазин в отеле еще закрыт, но надеюсь, что вам нравятся нарциссы. Постарайтесь не замерзнуть».

— Ты можешь это понять? — гневно воскликнула Тесса.

— Ну, ты мне так и не рассказала, чем закончился вчерашний вечер, — сказала Фиона, пытаясь перевести разговор в более спокойное русло.

— Мистер Блейк привез меня в отель, проводил до двери, долго смотрел мне в глаза, словно пытался запомнить их, нежно поцеловал в макушку, развернулся и ушел. А я осталась стоять как дура. Даже не знаю, чего именно я ожидала, но после всего того, что мы сказали друг другу за ужином… Мне показалось, что мы очень нравимся друг другу и даже больше. Но я, очевидно, ошиблась. О Фиона, мы не просто флиртовали, я уверена в этом. Наши слова шли от самого сердца.

В душе Тессы смешались и невероятное разочарование, и неверие в происходящее, и обида. Она настолько остро чувствовала себя покинутой, что едва понимала, что случилось. Ей никак не удавалось связать между собой долгий ужин накануне вечером, искренний разговор, который затянулся далеко за полночь, и только что полученную записку.

— Но, Тесса, он же не пишет, что больше не вернется, — Фиона попыталась придать своему голосу жизнерадостность, но в нем прозвучала лишь слабая нотка надежды.

— И когда же, по-твоему, он намерен вернуться? Когда у него снова появятся дела в Шотландии? Короткий визит между двумя поездами через пять лет. — Тесса больше не пыталась скрывать свои чувства. Она крикнула: — Что это за мужчина, Фиона?! Ты можешь мне объяснить? Ты вращалась в обществе, ты знаешь мужчин. Неужели именно этого мне следовало ожидать? Ему, видите ли, «пришлось срочно уехать в Лондон». Так почему же вчера вечером он даже не упомянул об этом? Все твердил, как невероятно счастлив рядом со мной! Я знаю, что мистер Лин полагал, что Люк побудет здесь некоторое время. Он говорил об этом вчера.

— Проклятие, именно этого я и боялась, — злобно буркнула Фиона. — Чертов ковбой, провел вечерок и смылся.

— Как ты была права! Можешь сколько угодно повторять: «Я тебя предупреждала». Я это заслужила. Какой же я была дурой!

— Во всяком случае, бесценная жемчужина ему не досталась.

— Возможно, как раз поэтому он и уехал. Это единственная причина, которая приходит мне на ум. Только этим можно объяснить его поспешное бегство. Судя по всему, для этого сумасшедшего я слишком чиста, я — табу, и со мной он не может иметь дела. Не может даже поцеловать меня в губы. Общение с девственницей противоречит его религии. Во всяком случае, что-то подобное я от него услышала.

— Тесса, дорогая, мне очень больно оттого, что ты так страдаешь, но Люк Блейк не для тебя. Признай же это. Ему уже за сорок, ты для него слишком хороша. Тебя ожидают еще тысячи прекрасных событий. Твоя жизнь только начинается. И что ты вообще в нем нашла? Что-нибудь подобное часто случается на съемках. А по поводу девственности это все пустая болтовня. Просто смешно!

— Знаешь, что хуже всего в этой истории? — Тессу снова охватил прилив жалости к себе. — Я больше никогда не смогу доверять своим инстинктам.

— Да почему же?

— Как только я увидела Люка Блейка, у меня к нему возникло очень сильное чувство, захватившее меня всю, целиком. Только не смейся, Фиона. Он заставил меня почувствовать себя защищенной. Это было восхитительное ощущение, изменившее мою жизнь. Теперь это кажется невозможным, но именно так и было. Ты даже не можешь представить, насколько откровенно мы говорили. Я рассказала ему так много о том, что думаю, на что надеюсь, во что верю. Я даже сказала ему, что чувствую в его присутствии. Вероятно, мне не следовало этого делать. — Тесса замялась и замолчала.

— Если хочешь знать мое мнение… — Фиона закусила губу и пожалела о том, что вообще заикнулась о каком-то своем мнении. Тесса была еще так молода, так неопытна. Она оставалась ребенком во многом. Одному господу ведомо, что она наговорила этому записному обольстителю.

— Что же ты замолчала? Ты старше меня и мудрее, так скажи мне, что ты думаешь.

— Ты права, тебе не следовало ему этого говорить. Он сбежал не потому, что ты девственница. Его напугала мысль об ответственности. Ты заставила его почувствовать себя ответственным за твои эмоции. Люк просто не справился. Вся его жизнь служит тому доказательством. Он так ни разу и не женился. Я терпеть не могу употреблять это ужасное слово «обязательства», но держу пари, что этот человек боится полюбить даже собаку, не то что женщину. Мужчины никогда так открыто не говорят о своих чувствах, как женщины, запомни это.

— И не бывают такими умными и ласковыми, — Тесса обняла Фиону.

— Это правда, моя дорогая. Мне бы только хотелось, чтобы мы не переживали таких моментов, когда природа заставляет нас об этом забывать.

Три дня спустя, после полного разочарований утра, Тесса сидела одна в своих апартаментах. Фиона только что уехала. Она давно собиралась накупить себе изделий из кашемира в самом сердце кашемировой страны. Но Тессе было не до этого, она плохо спала, потеряла аппетит, все вспоминая тот злополучный вечер во всех подробностях. Только привитая с детства дисциплина заставляла ее каждое утро вставать и отправляться на съемки. Вся ее энергия словно испарилась, Тесса оживала теперь только перед камерой. Обеспокоенная Фиона решила не оставлять ее одну в субботу вечером, но Тесса заверила ее, что никогда себе не простит, если подруга упустит такую возможность.

Сама Тесса вовсе не желала, чтобы какой-нибудь шарф или свитер напоминал ей об Эдинбурге. Ей только хотелось поскорее уехать из Шотландии. Съемки фильма заканчивались на следующей неделе, и Тесса могла наконец вернуться в теплый Лос-Анджелес. Подобно большинству актрис, Тесса давно убедилась в необходимости всегда иметь под рукой хорошую книгу. Все равно на съемочной площадке приходится иногда подолгу ждать, пока установят свет или сменят декорации, вот и теперь книга могла ей помочь.

— Пора тебе научиться быть одной, — обратилась Тесса к своему отражению в зеркале.

Зазвонил телефон.

— Мистер Блейк спрашивает, можно ли ему подняться к вам, мисс Кент, — раздался в трубке голос портье.

— Нет! — Тесса швырнула трубку на рычаг. Депрессия мгновенно сменилась приступом гнева. Что он здесь делает? Приехал насладиться видом девственницы, как какой-нибудь вампир? Решил заглянуть на минутку, чтобы попрощаться навсегда? Или рассказать о том, как ел в Лондоне великолепную утку по-пекински? Или перечислить дюжину девушек, которых он перецеловал? Ей даже противно плюнуть на его тень.

Телефон зазвонил снова.

— Что еще? — со злостью спросила Тесса.

— Мистер Блейк хотел бы знать, когда вам будет удобно встретиться с ним.

— Никогда! Никогда, скажите ему об этом и не забудьте добавить, что я не шучу! И прошу вас мне больше не звонить. Я работала всю неделю, я нуждаюсь в отдыхе, а вы все время мне мешаете. Вам это понятно?

— Я очень сожалею, что побеспокоил вас, мисс Кент, этого больше не повторится. Я закрою вашу линию для входящих звонков.

— Будьте так любезны.

Тесса настолько разъярилась, что просто не могла усидеть на месте. Снова и снова она принималась мерить шагами комнату. Говорят, убийцы всегда возвращаются на место преступления. «Приехал позлорадствовать», — с горечью подумала она. Ему это не удастся!

В дверь постучали.

— Да? — голос Тессы прозвучал совершенно нейтрально. Возможно, это была горничная.

— Впусти меня, Тесса, — потребовал Люк Блейк.

— Ни за что.

— Что с тобой случилось? Ты не получила моей записки?

— Получила.

— Тогда почему ты не хочешь открыть дверь?

— Я не желаю тебя видеть.

— Это невозможно, конечно же, ты хочешь меня видеть.

— Черт побери! Убирайся прочь от моей двери, иначе тебя вышвырнут из отеля.

— Я его владелец.

— Это что, угроза? Меня не интересуют подробности твоей биографии. Мне все равно, даже если ты владеешь всем этим несчастным городом!

— Тесса! — Голос Люка звучал сурово и требовательно.

Она не ответила, дожидаясь, пока он уйдет. Прошло несколько томительных минут, пока она услышала звук удаляющихся шагов. И вдруг — топот ног, крик «Посторонись!», и дверь в ее апартаменты вылетела под напором двух здоровых пожарных с топорами в руках.

— Это в спальне, — сказал им Люк. Пожарные ринулись в спальню, а Люк взглянул на Тессу. Она стояла с открытым ртом в стареньком розовом банном халате. — Мне следовало догадаться, — заговорил он, — ты терпеть не можешь нарциссы.

— Ты сошел с ума?

— Вероятно, но какое это имеет значение?

— Мне нечего тебе сказать. Убирайтесь отсюда — и ты, и твои пожарные.

— Ребята!

— Да, мистер Блейк.

— Все в порядке, мисс Кент справилась с огнем сама. Я распоряжусь, и дверь восстановят завтра же. — Он дал пожарным денег и выпроводил их. — Тесса, я безнадежен, я не умею писать письма. Наверное, лучше было позвонить…

— Нам не о чем говорить, — Тесса плотнее запахнула полы халата. Она смотрела на него с холодным достоинством и, казалось, стала выше ростом. В ее глазах светилось горькое презрение, и она разглядывала его так, словно перед ней было самое ничтожное и самое презренное существо на земле.

— Но за ужином…

— Забудь о том ужине, вычеркни его из памяти. Я тогда наговорила много глупостей. Я просто играла роль и не заметила, что зашла слишком далеко и веду себя смешно. Но было уже поздно. А ты, судя по всему, привык говорить то, чего на самом деле не думаешь, не так ли? Я не сразу это поняла. Раньше мне такие мужчины, к счастью, не встречались. Но одного раза оказалось более чем достаточно.

— Тесса, я говорил совершенно серьезно.

— О, прошу тебя, Люк, это уже слишком, — Тесса сумела выдавить из себя бледное подобие улыбки. — Я не нуждаюсь в твоей поддержке, так что не стоит второй раз разыгрывать то же представление. Или это твоя манера развлекаться? Я устала и хочу, чтобы ты немедленно ушел.

— Господи, я просто идиот! Ты же ничего не знаешь, поэтому и ведешь себя, как ангел-мститель.

— Чего я не знаю?

— Я отправился в Лондон, чтобы приобрести кое-что для тебя. Это очень важная вещь, я уже много лет знаю о ее существовании. Но в Лондоне выяснилось, что владелеи продал ее, поэтому мне пришлось отправиться в Нью-Йорк. Оказалось, меня отправили по ложному следу, но в Женеву я прилетел как раз вовремя. Эту вещь должны были продать на аукционе «Сотби» на следующий день, так что мне пришлось там заночевать. Но я купил то, что хотел.

Люк вынул из кармана небольшую коробочку из синей кожи и попытался отдать ее Тессе.

— Мне ничего от тебя не нужно, — она отпрянула от протянутой руки.

— Я что-то не так делаю, — Люк от досады потер лоб. — Я могу начать сначала?

— Я просила тебя уйти, — повторила Тесса, и в ее ледяном голосе не прозвучало ни одной теплой нотки.

— Тесса, выслушай меня, — потребовал Люк. Он стоял посреди комнаты и не собирался двигаться с места. — Еще до нашего ужина я знал, что мы поженимся. Я уже потерял надежду на то, что найду женщину, которую смогу полюбить, и вдруг я встретил тебя, Тесса. Стоило тебе только заговорить, и я уже не сомневался в моих чувствах. Я понял, что нашел то, что так долго искал. Господи, все это, конечно, звучит так, словно я думал только о себе и о своих желаниях, но это не так. Я думал о тебе тоже. Поэтому я решил, что кольцо, которое я подарю тебе в день помолвки, должно быть каким-то особенным. Это кольцо лежит в этой коробочке.

— Ты потратил три дня на покупку кольца, хотя даже не просил меня выйти за тебя замуж? Это что, так принято шутить среди плейбоев? — язвительно поинтересовалась Тесса. Гнев ослепил и оглушил ее. Она не чувствовала правды в словах Люка.

— Ты не хочешь выйти за меня замуж? — спросил Люк, и впервые в его голосе послышалось удивление.

— Выйти за тебя замуж? Как я могу решиться на это после столь краткого знакомства? — голос Тессы зазвучал спокойней. Она отказывалась пускать надежду в свое сердце. Только так Тесса умела справляться с разочарованием.

— Это не просто знакомство, — сурово ответил Люк. — Ты сказала, что любишь меня, и я сказал тебе о моей любви.

— Это ложь! — выкрикнула Тесса, снова исполнившись негодования. — Слово «любовь» я не произнесла ни разу, и ты тоже.

— Тесса, но ведь именно об этом был весь наш разговор, любовью дышало каждое слово, сказанное нами, — настаивал Люк.

— Нет, этого не было!

— Тогда выслушай эти простые слова, Тесса. Я люблю тебя. Ты единственная женщина, которую я когда-либо любил, и я настаиваю на том, чтобы ты вышла за меня замуж.

— Ах, ты настаиваешь?! Как романтично! — Тесса постаралась, чтобы ее слова прозвучали как можно более ядовито.

— Ответь мне, — потребовал Люк.

— Я не обязана. — Тесса спряталась за своим отчаянием, как будто пытаясь заслониться от будущего.

— Ах, черт возьми, я должен был позвонить, но я все время переезжал из одного аэропорта в другой. И мне жаль, что ты не любишь нарциссы…

— Я обожаю нарциссы!

— Значит, ты не любишь меня? Ты можешь посмотреть мне в глаза и сказать, что не любишь меня?

— Я не знаю, что я чувствую, — ответила Тесса, потому что не могла, не могла сказать Люку, что не любит его, глядя ему в глаза.

— Так ты выйдешь за меня замуж, Тесса? — спросил он без улыбки.

Тесса задумалась. Что это — правда или насмешка?

— Тесса, прошу тебя, скажи, что ты станешь моей женой, — умолял ее Люк. — Ты сводишь меня с ума и наслаждаешься этим, я же вижу. И не говори, что это не так, я все равно тебе не поверю. Я хочу услышать твое «да». Я не заслужил этого, нелюбовь нельзя заслужить.

Тесса отвернулась, чтобы скрыть навернувшиеся на глаза слезы радости. Да, Люк вернулся, и она вынуждена была признать, что так и не смогла убедить себя в обратном даже на секунду. Она не смогла расстаться с мечтой, всю жизнь она подсознательно искала, ждала именно этого мужчину, хотела именно такой судьбы и никакой другой. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы голос звучал твердо. Она хотела, чтобы ее слова никак нельзя было истолковать иначе.

— Я люблю тебя, Люк, и я захотела стать твоей женой в ту минуту, когда ты взял меня за руку.

— Благодарю тебя, господи, — с невероятным облегчением выдохнул Люк, шагнул вперед, обнял Тессу и принялся целовать ее.

Наконец она оттолкнула его и еле слышно прошептала:

— Так что же это за кольцо, из-за которого я три дня была на грани самоубийства?

— Оно должно быть где-то здесь, — Люк пошарил по полу и нашел коробочку, которую он выронил. В комнату медленно вползали сумерки, и ему пришлось зажечь свет. Наконец Люк открыл крышку.

Тесса смотрела на кольцо и не могла произнести ни слова, казалось, в комнату слетел свет далекой звезды. Это был камень великолепной огранки в форме сердца, необыкновенно мягкого зеленого цвета, загадочного, мерцающего, которого ей еще не приходилось видеть.

— У твоих глаз бывает такой же оттенок, — сказал Люк, а Тесса по-прежнему не могла вымолвить ни слова. — Это зеленый бриллиант, редчайший природный оттенок после красного, но красный бы тебе не подошел. Если не считать «Дрезденского зеленого», это самый крупный зеленый бриллиант в мире. И более того, это хамелеон.

— Хамелеон?

— Он меняет цвет. Только бриллианты могут менять цвет. В темноте камень становится желтым. Мне показалось, что так легче будет разыскивать тебя в ночной мгле. Я понял, что обязательно должен купить его для тебя вместо какой-нибудь обычной голубоватой глыбы.

— Он так красив, что захватывает дух, — Тесса осмелилась чуть наклониться к кольцу.

— Для начала неплохо. Ты не хочешь надеть его Тесса, дорогая?

— Оно изменит мою жизнь, — сказала Тесса со странным чувством неохоты. Кольцо, несмотря на мягкий отсвет камня, было броским, царственным, как королевская тиара. Готова ли она надеть и носить его? Она еще не могла толком понять, но догадывалась, что необыкновенный зеленый бриллиант хранил свои тайны.

— Любое кольцо, которое я бы преподнес тебе в знак нашей помолвки, изменило бы твою жизнь, даже если бы это был всего лишь ободок от сигары.

— Ты прав, — ответила Тесса, набираясь храбрости, чтобы протянуть ему руку. Кольцо оказалось ей как раз впору. Оно казалось таинственной бабочкой с далекой планеты, усевшейся Тессе на руку. И вдруг Тесса расхохоталась.

— Что тебя так развеселило?

— Фиона! Фиона сказала, что я слишком хороша для тебя, и я с ней согласилась. Но как же мне теперь все ей объяснить?

— Скажи, что она совершенно права, но я тебя подкупил.

— Люк, а ты в самом деле владеешь этим отелем? — спросила Тесса, утыкаясь лицом ему в шею.

— Не совсем. Он принадлежит одной из компаний Плохого Денниса Брейди. Я просто назвался его именем, когда вызывал пожарных, чтобы они появились побыстрее. И потом, здесь действительно мог быть пожар. Ты вполне могла жечь мою записку.

— Я ее разорвала и выбросила. Никогда больше не пиши мне, пока не научишься правильно выражать свои мысли, — приказала Тесса.

— Я никогда не буду так далеко от тебя, чтобы мне понадобилось писать.

11

— Черт возьми, Тесса, ты не можешь этого сделать! — прижимая телефонную трубку к губам, кричал Аарон Цукер, словно пытаясь убедить строптивую девчонку силой своего голоса.

— Назови мне хотя бы одну причину, почему я не могу так поступить, — засмеялась Тесса. — Кстати, ты тоже приглашен, так что не забудь забронировать билеты на самолет прямо сейчас. До свадьбы осталось всего десять дней.

— Одну причину! Проклятие, да я тебе двадцать назову! Это просто безумие. Тебе предложили главную роль в трех фильмах, и сценарии для них — это самое лучшее, что мне приходилось читать за последние лет десять. Ты самая раскрученная звезда десятилетия после выхода на экраны «Лета Джемини». А ты просто-напросто отвергаешь все возможности, ради которых я тут надрываюсь. Ты еще слишком молода, ты никогда раньше не уезжала из дома, ты не знаешь как следует этого человека… Да ты вообще о мужчинах ничего не знаешь! И не пытайся меня убедить, что это не так. Я слежу за каждым твоим движением с тех пор, как Родди начал тебя снимать в «Маленьких женщинах». Ты принимаешь жизненно важное решение, не посоветовавшись со мной…

— Ага, так я и думала, — фыркнула Тесса, довольная собой. — Я выхожу замуж без согласия и одобрения моего агента, вот в чем твоя проблема, Аарон. Ты оскорблен в своих лучших чувствах. Когда я говорила с Родди по телефону, он реагировал точно так же, сказал почти слово в слово то же, что и ты. Только ты вместо «гребаной идиотки» употребил «черт возьми».

— Я уверен, что твои родители тоже против этого брака! — рявкнул Аарон.

— А я им еще не говорила. Разве тебе не приятно услышать, что вы с Родди первыми узнали эту новость?

— А почему ты не позвонила отцу с матерью? — с подозрением поинтересовался Цукер. — Держу пари, ты уверена, что они придут в ужас.

— Я уверена, что они будут за меня счастливы. Просто я хотела сначала поговорить с тобой и Родди, беспокойные вы души.

— Почему такая спешка? С чего тебе взбрело в голову устраивать свадьбу так скоро? Тебя же не вынуждают к этому обстоятельства. Я просто ничего не понимаю.

— Если мы не поженимся через десять дней, у нас не будет времени для медового месяца. Через три недели Люк должен вернуться в Австралию. Но главная причина в том, что мы не хотим устраивать из нашей свадьбы спектакль, церемония должна быть совершенно домашней. И никакой рекламы, Аарон, это самое важное. Ты должен мне в этом помочь. Я на тебя рассчитываю.

— Повтори-ка мне еще раз фамилию этого твоего Люка, — попросил Аарон уже более спокойным тоном. Он понял по голосу Тессы, что она от своего решения не отступит, и решил не терять времени понапрасну.

— Блейк.

— Как пиво?

— Это его пиво.

— Ты выходишь замуж за пивовара? — недоверчиво переспросил Аарон.

— Пивоваром был его прадед. Люк занимается рудниками и многими другими видами бизнеса, но это слишком сложно объяснять.

— Так это тот самый Люк Блейк? Черт побери! Как? Где? Когда? Ничего себе история!

— Ну, мне наконец удалось произвести на тебя впечатление? Так теперь все в порядке, ты рад за меня? Аарон, мне за тебя стыдно.

— Но разве Люк Блейк не слишком… гм… зрелый мужчина для тебя, Тесса?

— Ничего подобного. Мы отлично подходим друг другу. Возраст тут не имеет абсолютно никакого значения.

— Хорошо, пусть будет по-твоему, Тесса, но что будет с твоей карьерой?

— Я буду по-прежнему сниматься в кино, но делать всего одну картину в год.

— Что? Тесса, ты не можешь говорить это серьезно. Один фильм в год! Почему бы тебе просто не уйти из кино и не сделаться домашней хозяйкой?

— Аарон, не преувеличивай! Мы с Люком все подробно обсудили. Если я не снимаюсь в кино, я нахожусь с ним. Когда я на съемках, он будет рядом со мной, где бы они ни проходили.

— Где вы решили поселиться? — простонал Аарон.

— Не имею ни малейшего представления. Люк постоянно разъезжает, он отправляется туда, где возникают проблемы. Мы будем странствовать вместе. Но есть дом на мысе Ферра и дом в Мельбурне, если у нас обоих окажется свободное время.

— Один фильм в год, — задумчиво повторил Аарон, окончательно взяв себя в руки. — Следовательно, ты рассчитываешь на три месяца съемок, плюс период перед съемками и после них. Ладно, — он тяжело вздохнул. — Возможно, это не совсем то, но и это неплохо. При условии, что это будет хороший фильм.

— Теперь ты чувствуешь себя лучше, правда, Аарон? Но никаких сценариев, даже очень хороших, если съемки занимают больше трех месяцев, о четырех я даже слышать не хочу. Минимальное время на грим, прическу и подбор платьев перед съемками. Ты понял меня, Аарон? И запомни: никаких съемок на местности, никаких исторических фильмов, никакой воды, детей, животных и Шотландии. Тебе придется быть очень разборчивым, иначе я просто не буду рассматривать присланный сценарий.

— Разборчивый — это мое прозвище.

— Черт Побери, вот твое прозвище. Когда ты получишь билеты на самолет?

— Сегодня, сегодня! Но почему ты выходишь замуж в Монако? Тебе необходимо освобождение от налогов?

— Видишь ли, Люк был там по делам и встретил своих очень хороших друзей. Он рассказал им о нашей помолвке, и они буквально настояли на том, чтобы устроить нам свадьбу. В Монако всем удобно приехать, не правда ли?

— А что за люди?

— Принцесса Грейс и принц Ренье.

— Черт побери!

Агнес выключила пылесос и сняла трубку.

— Мама, о мама, я так рада, что застала тебя дома. — Тесса знала, что никакой момент не окажется удачным для сообщения этой потрясающей новости матери, но она собрала всю свою решимость, чтобы Агнес узнала обо всем раньше, чем слухи просочатся в газеты.

— И где же я, по-твоему, могла быть, Тереза? — Агнес говорила так сухо, словно дочь звонила из автомата на соседней улице.

— В магазине, в прачечной, на прогулке с Мэгги… Это не имеет значения, я просто очень рада, что застала тебя сразу же, потому что… Ты, наверное, не поверишь, я и сама с трудом в это верю, но я помолвлена и выхожу замуж. — В телефонной трубке повисла пустота. — Мама, ты меня слышишь? Я говорю, что собираюсь выйти замуж.

— В последний раз, когда ты звонила домой, а это было совсем недавно, ты говорила мне, что выходишь в город только с Фионой, что у тебя нет никакой светской жизни. Каким образом ты сумела найти жениха?

Голос Агнес звучал спокойно, в нем слышалась готовность простить свою неразумную дочь. Просто очередное проявление импульсивности и игры воображения, свойственных всем звездам. Это не страшно, но когда же девочка наконец повзрослеет?

— Послушай, мама, тогда я еще не была знакома с Люком. Я готова признать, что все произошло слишком быстро, но я так счастлива. Люк такой замечательный. О, ты полюбишь его, как только увидишь.

«Вполне вероятно, что мать возненавидит своего зятя, — подумала Тесса. — Точно так же, как она не одобряет и ненавидит Родди, Аарона, Фиону и всех тех, кто играет такую важную роль в моей жизни».

— Я полагаю, что этот Люк не католик?

Тесса вздохнула с облегчением, услышав вопрос, на который она могла ответить, не опасаясь вызвать неодобрение.

— Католик, мама. Он даже был алтарником в детстве. У нас будет религиозная церемония в соборе.

— Должна сказать, что это большое облегчение. — Агнес замолчала. Действительно, облегчение узнать, что у Терезы не будет возможности совершить хотя бы этот грех. Но Тереза не только плохая католичка, она вообще плохо понимает, что делает. — Я полагаю, ты отдаешь себе отчет в том, что поспешный брак с католиком еще хуже, чем с не католиком? — сурово спросила Агнес. — Ты не знаешь этого человека и готова связать с ним свою судьбу. Если ты совершишь ошибку, что в твоем возрасте вполне вероятно, то ты окажешься в ужасной ситуации. Если ты добьешься развода, церковный брак будет для тебя недоступен, и ты не сможешь больше получить святое причастие. Конец католическому браку может положить только смерть одного из супругов, Тереза.

— Мама! Господи! Как ты можешь так думать? Ты бы и самое лучшее вино превратила в уксус, если бы могла. Ты говоришь, как мрачный старый священник, а не как моя мать! Я не могу даже представить, что мне захочется развестись с Люком.

«Я так и знала, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет», — печально подумала Тесса, но все оказалось еще хуже, чем она предполагала.

— Разумеется, ты не думала о разводе. Ни одна девушка об этом не думает, когда воображает, что влюблена. — Уж кто-кто, а она настоящий эксперт в этом вопросе, с горечью подумала Агнес. Но этого она дочери ни за что бы не сказала. — Сколько лет твоему молодому человеку, Тереза?

— Он старше меня, но он ни разу не был женат и даже ни разу не любил по-настоящему.

— Я спросила тебя, Тереза, сколько ему лет.

— Сорок пять.

— Ты что, совсем потеряла рассудок? — взвизгнула Агнес.

— Я понимаю, как это звучит, и не жду, что ты меня поймешь, пока не встретишься с Люком. Но я уверяю тебя, что его возраст не имеет никакого значения. Мы созданы друг для друга.

— Мужчина, который на двадцать пять лет старше тебя? Мужчина, которого, по твоему же собственному признанию, ты едва знаешь? «Созданы друг для друга»! Ты сама-то себя слышишь? Неужели ты не понимаешь, как ты ошибаешься?

— Я люблю его, — сказала Тесса, которой с трудом удавалось говорить спокойно, — и собираюсь выйти за него замуж. Я не нуждаюсь ни в твоем одобрении, ни в твоем понимании, потому что все это абсолютно ничего для меня не значит. — Тесса все-таки вышла из себя. Она не желала защищать Люка перед такой неумной и неромантичной женщиной, какой была ее собственная мать.

— Я надеюсь, что ты хотя бы отложишь свадьбу до тех пор, пока не узнаешь его лучше. Это все, что я могу тебе сказать.

— Церемония состоится через десять дней. Я бы хотела, чтобы ты, папа и Мэгги приехали. Хорошо бы Мэгги держала мой букет во время церемонии венчания. У меня здесь для нее приготовлены платьица, так что она наденет самое лучшее, — заявила Тесса. Она больше не волновалась, понимая, что ей не удастся изменить мнение матери.

— Тереза, я предупреждаю тебя, что ты совершаешь самую большую ошибку в своей жизни. И на этот раз ты не сможешь рассчитывать на мою помощь. Разумеется, я полагаю, что ему ничего не известно о твоем прошлом, ты не такая дурочка, чтобы об этом рассказывать. Он никогда ничего не узнает от меня, если ты волнуешься на этот счет.

«А я-то гадала, когда она об этом вспомнит, — подумала Тесса. — Я должна была знать заранее». Ее голос зазвучал легко и спокойно, когда она снова заговорила с матерью:

— Свадьба состоится в Монако, мама. У Люка дом неподалеку. Повенчают нас в соборе Святого Николая. Люк пришлет самолет за тобой, папой, Мэгги и всей семьей Райли — тетушками, дядюшками, моими двоюродными братьями и сестрами. Для них для всех приготовлены парадные платья и костюмы. Для всех вас Люк забронировал номера в «Отель де Пари». Со стороны Люка будут исполнительные директора принадлежащих ему компаний с женами, его сводный брат Тайлер с женой Мэдисон и детьми. Мы изо всех сил стараемся избежать огласки, чтобы свадьба не превратилась в спектакль.

— Понятно. — Агнес помолчала. — Да, Тереза, теперь я все понимаю. Ты выходишь замуж за человека с деньгами.

— Но ты же не думаешь, что я выхожу за него замуж из-за денег? Если ты так решила, то ты совершенно меня не знаешь.

— Почему ты так беспокоишься о том, что я думаю? Ты же все равно выйдешь замуж вне зависимости от моего мнения или мнения других людей. Ты всегда была такой, Тереза: дикой, упрямой, несговорчивой и никогда не думала о последствиях.

— Мне казалось, ты будешь рада узнать, что я счастлива, даже если и не одобряешь моего выбора. Неужели я слишком на многое надеялась?

— Я не стану обманывать тебя, Тереза. Я считаю, что ты совершаешь величайшую глупость.

— Что ж, пусть будет так. Детали я сообщу тебе позже — что надеть, когда за вами заедут, сколько времени вы проведете в Монако, чтобы папа мог предупредить в школе, как долго его не будет. До свидания, мама. Скажи обо всем папе и Мэгги. Учитывая разницу во времени, я не смогу позвонить сама. Да, кстати, свадебный прием устраивает принцесса Грейс. Это будет ленч во дворце после церемонии.

— До свидания, Тереза.

Агнес повесила трубку, медленно прошла в кухню и выпила два стакана воды. Так же неторопливо она вернулась в гостиную, вытащила штепсель пылесоса из розетки и швырнула тяжелую машину в камин с такой силой, что корпус пылесоса разлетелся вдребезги.

Магазины, прачечная — вот чем, по мнению Терезы, ей следовало заниматься, думала охваченная яростью Агнес. Рабочая лошадь, вот что она такое для своей дочери и для всех окружающих.

Она металась по гостиной, но разбить больше ничего не пыталась. В ее мозгу возникали обрывки каких-то ею самой придуманных сцен: Тереза в объятиях мужчины с внешностью Кери Гранта; Тереза в мантии из горностая со шлейфом; Тереза с огромными бриллиантами на шее, в ушах, на пальцах; Тереза с собственным самолетом, роскошным «Роллс-Ройсом» и платьями от известных дизайнеров; Тереза — хозяйка великолепных особняков, разбросанных по всему миру, и в каждом из них среди многочисленной прислуги есть маленькая, никому неизвестная, высохшая женщина с пылесосом. Тереза со смехом уносится все дальше туда, где могут жить только богатые и знаменитые.

Наконец измученная Агнес рухнула в кресло. Разве она жила не ради того, чтобы люди оценили ее дочь? Она боролась с Шандором, чтобы Тереза получила возможность достичь славы и богатства. Так почему же ей так тошно сейчас, так невыносимо, что хочется до крови расцарапать себе лицо и рвать волосы на голове?

Это не зависть, нет, хотя Шандор назвал бы ее чувство именно так. Кто слышал о матери, которая завидует своей дочери? Этого быть не может! Это было бы слишком неестественным, чтобы быть правдой. Она же не хотела выйти замуж за мужчину, с которым только что познакомилась, пусть он и баснословно богат. И не хотела бы быть звездой экрана, не хотела бы получить «Оскар». Где же тут зависть, осуждаемая церковью?

Нет, с того самого дня, как Агнес встретила Шандора Хорвата, она завидовала только самым обыкновенным женщинам. Она даже завидовала самой себе, молоденькой Агнес, самой хорошенькой из всех сестер Райли. Разве можно винить человека за это? Ведь Агнес в молодости хотела только того, что хотели и другие. Но они, эти другие, получили желаемое!

Агнес предавалась мечтам, но одно имя вдруг вывело ее из этого состояния. Грейс Келли! Принцесса Грейс устраивает свадебный прием для ее дочери! Принцесса Грейс, воплощение мечты каждой девушки-католички, принцесса Грейс, живущая в сказке.

Агнес постепенно приходила в себя, и в ее памяти всплывали детали, которые сообщила ей Тереза. Частный самолет, «Отель де Пари», лучший отель в Монако, или Монте-Карло, или как это там называется; ее место за свадебным столом рядом с новобрачной вместе с принцессой Грейс и принцем Ренье. Мать невесты — это такое же важное лицо на церемонии венчания, как и сами жених с невестой. А ее сестры еще ничего не знают!

О, это будет последней каплей! Ее сестры навсегда останутся где-то там, внизу, они никогда не придут в себя, думала Агнес, вдруг преисполнившись энергии. Ее сестры были ошарашены, когда Тереза получила «Оскар» за роль в «Маленьких женщинах», но это ничто по сравнению с ее свадьбой!

Кто помнит актрису, получившую «Оскар» за лучшее исполнение роли второго плана? Никто! Но разве можно забыть, что для дочери родной сестры свадебный прием устраивала сама принцесса Грейс? Нет. Это будет вершиной в жизни всей семьи Райли, эту историю будут передавать из поколения в поколение.

Агнес уже собралась было позвонить самой старшей из сестер и сообщить сногсшибательную новость, но вдруг вспомнила, что Тереза говорила о том, как ей хотелось, чтобы Мэгги держала букет во время венчания. О нет, Тереза, вот этого не будет! Твоя незаконнорожденная дочь не пойдет впереди тебя в церкви, разбрасывая душистые лепестки на радость ничего не подозревающей толпе. Нет, моя девочка, ты грешница. А это будет еще большим грехом в глазах Богоматери. Даже и священника нечего спрашивать. Итак, что можно сделать, чтобы этого не допустить?

Агнес быстро обдумала несколько вариантов. Шандор, конечно, с ней согласится. Это осквернение самого таинства брака. Возможно, стоит обратиться к Хелен Келли. Она посидит с ребенком. Ведь она, в конце концов, крестная мать Мэгги. И неважно, как Агнес и Хелен относятся друг к другу. Хелен отлично поладит с Мэгги. А Терезе она скажет, что у малышки поднялась высокая температура перед самым отъездом и доктор подозревает, что это краснуха. Мало что так испугает собравшихся на свадьбу женщин, как краснуха, наверняка среди них окажется хоть одна беременная.

Удержать Терезу от брака с едва знакомым мужчиной ей не удастся. А ведь это будет церковный брак, соберется вся семья, и принцесса Грейс своим присутствием благословит этот поспешный, необдуманный брак. Но Тереза не сумеет заполучить все, чего ей хочется. Кое-кого на церемонии не будет, и невеста это заметит. Мэгги не примет участия в этом… этом… святотатстве!

12

— Обещай мне, что на этом все закончится, — еле слышно попросила совершенно измученная Тесса. Они с Люком ехали на его ферму, расположенную внизу у подножия разбросанного по горам городка, где они собирались провести медовый месяц. — Обещай мне, что нам никогда в жизни не придется пройти через это снова.

Люк взглянул на профиль своей молодой жены. Тесса откинула свою великолепную голову на кожаный подголовник и закрыла глаза. Легкие сиреневые тени, проступившие на нежной коже под глазами, казались ему удивительно трогательными. Чувственные, пухлые губы чуть приоткрылись от усталости. Только в великолепных волосах Тессы, освобожденных от свадебной сложной прически и развевавшихся на ветру, еще чувствовалась жизнь. Лучи предзакатного солнца отбрасывали на них красный отблеск.

— Только если ты пожелаешь повторить наши клятвы в день десятой годовщины нашей свадьбы, — нежно ответил Люк. — В этом случае мне придется согласиться. Разумеется, я постараюсь отговорить тебя. И буду повторять слово «папарацци» до тех пор, пока ты не откажешься от этой идеи.

— Достаточно будет и одного раза, — вздохнула Тесса, вспоминая стаи назойливых фотографов и журналистов, которых с трудом сдерживала доблестная полиция Монако. — Нам следовало сбежать, и плевать на принцессу Грейс. Но я получила урок. Никогда не позволяй никому, даже человеку очень щедрому, устраивать твою свадьбу. Нет, я не права. Не позволяй этого делать именно щедрому. Я бы не смогла вынести больше ни минуты в роли невесты. Мне казалось, что женщина должна радоваться на собственной свадьбе, или я ошибалась?

— Думаю, дорогая, что ты ошибалась. Мне до сих пор не доводилось слышать ни от одной замужней женщины, что она от души веселилась на собственной свадьбе.

— Тогда зачем мы все это устроили?

— Таков своеобразный ритуал.

Тесса во многом была виновата сама. Собственно, церемония бракосочетания, состоявшаяся утром, стала воплощением ее мечты. Все вокруг пело гимн белому цвету — гирлянды белоснежных цветов, свешивающиеся из огромных корзин под хрустальными канделябрами, высокие букеты белых цветов и белые свечи у алтаря. Когда Тесса шла по центральному проходу огромного собора, ей казалось, что она прогуливается по саду. Она медленно, торжественно, величаво плыла к своему возлюбленному. Да, свадьба была просто волшебной.

Если бы только ей не пришла в голову мысль пригласить на торжество всю свою огромную семью, возможно, три дня, предшествовавшие церемонии, были бы восхитительными. Ей даже не пришло в голову, что ее родственники почувствуют себя совершенно не ко двору с первой же минуты, как только ступят на землю княжества Монако. Тесса помнила семейные торжества: женщины от души веселились, хихикали, беззлобно сплетничали, а мужчины потягивали пиво, шутили — все оставались самими собой. Но в Монако они все старались вести себя достойно, суровые, словно накрахмаленные, явно чувствующие себя неловко в своей новой одежде, боящиеся совершить малейший промах. Они были такими торжественными и осторожными в словах, будто присутствовали на похоронах, а не на свадьбе.

Но самым худшим было то, как ее тетки стали относиться к Агнес. Все началось с того, что родители прибыли без Мэгги, на отдельном самолете, а не со всей семьей. Может быть, если бы малышка Мэгги, заболевшая перед самым отъездом, была здесь, то она смогла бы заставить сестер Агнес понять, что мать Тессы не превратилась в королеву-мать.

Большую часть времени, которое Тесса провела с ними и с матерью в «Отель де Пари», ей было невыносимо видеть, с каким… подобострастием, да, иначе и не скажешь, сестры относились теперь к Агнес. Агнес Хорват стала ближе всех в семействе Райли к Грейс Келли. И как же мать Тессы этим пользовалась! При каждом удобном случае она давала понять, насколько она выше всех.

Из всех, кто знал Тессу еще до съемок в ее первом фильме, только Мими Петерсен осталась самой собой. Она по-прежнему была свободолюбивой и отчаянной, не обращала никакого внимания на убийственные взгляды Агнес. Школьная подруга Тессы танцевала по апартаментам невесты, облаченная только в кружевные трусики и туфли на высоких каблуках, любуясь зеленым бриллиантом Тессы, который она с удовольствием примерила. С ней, как всегда, невозможно было справиться. Мими сплетничала о бывших одноклассницах, повествовала о длинной череде своих бойфрендов в колледже, требовала, чтобы Люк познакомил ее с точно таким же австралийцем, как и он сам, заказывала совершенно невероятные вещи в любой час дня и ночи только для того, чтобы доказать, что служба отеля с этим справится. Только Мими и небольшая группа гостей из Голливуда по-настоящему веселились на свадьбе.

Да, у Тессы намерения были самые хорошие. Но когда воспоминания о свадьбе наконец оставили ее в покое, она почувствовала невероятное облегчение, словно с плеч свалился тяжкий груз.

Тесса медленно просыпалась с ощущением, что хорошо выспалась. Так вот почему все ценят возможность немного вздремнуть! С коротким забытьем не связаны никакие понятия о долге. Ты вздремнула не потому, что «так надо» или «это невозможно пропустить», ты вздремнула просто так — и это великолепно. Божественный отдых, короткое мгновение блаженства, когда не снятся никакие сны, лишь плотная густая темнота уносит все, что так мучило тебя, пока ты не закрыла веки. Черчилль каждый день ложился вздремнуть, вспомнила Тесса. Может быть, ей стоит подражать ему в этом, или тогда придется добавить коньяк и сигары, чтобы соответствовать образу? Ей надо спросить об этом Люка. Он все знает. Ой, Люк, она о нем совсем забыла!

Тесса резко села. Она все еще была в платье, которое надела после свадебного приема. Ее укрывал теплый плед, дремала она, оказывается, посередине большой кровати, стоящей в комнате, где она никогда раньше не бывала. Люк, должно быть, перенес ее сюда из машины. Над головой нависали деревянные балки, закругленные окна утопали в толстых каменных стенах. Тесса подбежала к ближайшему окну, выглянула на улицу и увидела лавандовые кусты, посаженные длинными ровными рядами, оливы, кипарисы, виноградную лозу, оплетающую окно снаружи. Ну да — это же ферма в Провансе. Но этот неяркий свет… Это свет зари, а не заката!

«Я проспала не меньше тринадцати часов, — сообразила Тесса, закутываясь в плед. — И помоги мне, господи, писать я хочу куда больше, чем найти моего новоиспеченного мужа».

К счастью, за первой же дверью, которую она открыла, оказалась вполне современная ванная комната. Удовлетворив неотложную нужду, Тесса обнаружила, что ее косметичка стоит рядом с раковиной. Она торопливо сполоснула лицо водой, почистила зубы, сняла измятое платье и решила быстренько принять душ, раз уж Люка нигде не было видно.

Теперь необходимо найти одежду, а потом мужа. Да, именно в таком порядке. Она проверила шкафы, но чемоданов не обнаружила. Завернувшись в огромное махровое полотенце, Тесса открыла дверь в другую комнату и чуть не упала на Люка. Он лежал на дорожке в коридоре, полностью одетый, устроившись на подушках и прикрывшись пледом, как телохранитель какой-нибудь богачки, охваченной паранойей.

Тесса осторожно опустилась на колени и пощекотала ему ладонь. Люк не просыпался. Она поцеловала мочку его уха. Безрезультатно. Тогда Тесса потянула его за волосы, сначала нежно, потом как следует. Его дыхание даже ни разу не сбилось. Тесса села на корточки и стала разглядывать спящего мужа. Можно подумать, что он в коме. Если позволить ему спать дальше, то, похоже, один из них все время будет спать, когда другой будет бодрствовать. У них не будет никаких шансов начать семейную жизнь. И потом она замерзла. Утренний воздух оказался весьма прохладным.

Тесса решительно отбросила полотенце и обнаженная забралась под плед к Люку. Для начала неплохо было бы просто согреться. Люк Блейк — настоящий генератор человеческого тепла. Он, конечно же, проснется, когда почувствует, что она рядом. Ведь должен же человек почувствовать, что кто-то лежит рядом с ним под пледом? Неважный из него телохранитель… Тут могла пройти целая шайка насильников, а он бы и не шевельнулся. И это ее брачная ночь!

Тесса встала на колени рядом с мужем и с возмущением расстегнула на Люке рубашку. Хорошо, что галстук он снял еще в машине, иначе бы ей с этим не справиться. Люк продолжал крепко спать. Можно, конечно, его пощекотать. Но кто знал, боится ли он щекотки. Можно его потрясти, но Люк слишком крупный, у нее не хватит на это сил. Что же предпринять? Наконец Тесса решила, что лучше всего продолжить начатое. Она расстегнула ремень на брюках Люка и потащила вниз язычок «молнии». Люк повернул голову набок, но просыпаться не собирался. Тесса слегка дернула его за волосы на груди. Неужели он не проснется? Нет, спит.

Тесса провела ладонью по его животу. Ниже… ниже и в конце концов добралась до более жестких, курчавых волос. Боже, что она делает? Но разве Люк не ее муж? Разве она не должна его разбудить? А что, если дернуть его за волосы на лобке? А вдруг он проснется и придет в ярость? Может быть, это совершенно ужасно — так поступить? Ах, боже мой, какое глупейшее положение. Тесса взглянула на свою руку, все еще лежавшую на животе Люка в непосредственной близости от… Нет, но каков соблазн… Просто невозможно устоять. Тесса взяла в руку член Люка. Она легко сомкнула пальцы вокруг него. Надо же, как приятно! Ничего пугающего, теплый, шелковистый. О, как, однако, быстро исчезает первоначальная мягкость. Этот дружок куда отзывчивее своего хозяина, который продолжает спать как ни в чем не бывало. Тесса словно зачарованная смотрела на член Люка, чувствуя, как он наливается силой, увеличивается в размерах, твердеет. Вот это размеры! И какова способность к метаморфозам. Ничего себе!

— Эй! Какого черта?

Так вот как следовало его будить.

— Ты спал, — в голосе Тессы слышались обвиняющие нотки, но руки она не отпустила, чтобы Люк не подумал, что все это ему всего лишь снится.

— Прекрати немедленно!

— А разве тебе это не должно нравится?

— Мне нравится, но убери руку!

Тесса неохотно повиновалась и подвинулась поближе к Люку, чтобы их головы оказались на одном уровне.

— Доброе утро, — делано-застенчиво произнесла она.

Он фыркнул от смеха.

— В каком монастыре тебя этому научили?

— Я просто следовала моим природным инстинктам.

— О, дорогая, — Люк покрывал ее лицо поцелуями, — мне очень не хочется мешать твоим инстинктам, но мы не можем этого делать на полу в коридоре.

— Кстати, как ты тут вообще оказался?

— Я перенес тебя из машины и уложил на самую середину кровати, потому что побоялся положить тебя с краю. Вдруг ты проснешься ночью и упадешь, пытаясь выяснить, где находишься? Шли часы, а ты все не просыпалась. Мне не хотелось тебя беспокоить. Я решил было лечь на ковре у постели, но ты ведь могла встать среди ночи и упасть на меня. Так что дорожка в коридоре показалась мне лучшим местом. Я мог спокойно ждать твоего пробуждения, и ты ни за что не прошла бы мимо меня.

— А почему ты не оставил маленький свет в спальне, чтобы я увидела тебя на ковре?

— Да, действительно… Видишь ли, я никогда раньше не оказывался в такой ситуации. Честно говоря, ни одна женщина до тебя не бывала ни в этом доме, ни в этой постели. Эту ферму я купил сразу после нашей помолвки. Это место просто создано для нас. Господи, да ты голая!

— Я все гадала, когда же ты наконец это заметишь.

Люк подхватил Тессу вместе с пледом и отнес на кровать.

— Подожди меня здесь, пожалуйста, никуда не уходи, я быстренько почищу зубы и приму душ, хорошо? Только не двигайся! — попросил Люк.

— Дышать можно? — Теперь, когда Люк совершенно проснулся, Тесса вдруг решила спрятаться за щитом шутливости, которая была ей совсем не свойственна.

— Время от времени.

Тесса ждала Люка, сконфуженная сверх меры, ее переполняли любопытство, предвкушение и тревога. Время ожидания пробежало очень быстро, она и в самом деле почти не дышала. Наконец Люк вернулся, сдернул с себя полотенце и лег под плед рядом с ней. Тесса неожиданно засмущалась. Она отодвинулась от него и как могла завернулась в плед. Одним глазом Тесса смотрела на него сквозь завесу волос.

— Тесса, дорогая моя, ты разбиваешь мне сердце. Не смотри на меня так, — взмолился Люк. — Мы можем во-обше ничего не делать, на этот счет не существует никаких правил, мы можем встать, приготовить завтрак и отправиться осматривать окрестности. Мы можем провести так целую неделю, если только ты позволишь мне целовать тебя время от времени.

— Нет.

— Ты не позволишь мне целовать тебя?

— Нет, я не хочу вставать и готовить завтрак.

— А что ты хочешь делать?

— Не знаю. Ты сам должен знать.

— Обычно я знаю. Но ты же…

— Я помню, помню, не надо мне напоминать об этом. Просто веди себя так, как бы ты вел себя в постели с любой женщиной.

— Но ты же не любая женщина, ты моя жена, любовь всей моей жизни.

— Тогда придумай что-нибудь.

Люк улыбнулся ее ребячеству. Он подвинулся ближе, его губы легко коснулись ее бровей. Тесса не отодвинулась, и Люк поцелуями проложил дорожку от виска к носу.

— Фиона говорит, что это самое красивое, что у меня есть, — еле слышно сказала Тесса.

— Наверное, найдется и еще что-нибудь, — пробормотал Люк, — под пледом. — Он поцеловал ее в губы. Тесса ответила на его поцелуи, но по легкой дрожи ее губ Люк догадался, что она боится. Так оно и должно быть, напомнил он себе, что может быть естественней? Он чуть придержал свою страсть, подстраиваясь под ее застенчивость, его осторожные поцелуи ничем не выдавали силу его желания. Они долго целовались, пальцы Люка ласкали волосы Тессы, зарывались в них. Он поцеловал ее ухо, лаская каждый его завиток, потом его губы спустились по длинной упругой шее, двинулись к плечу и нежной коже под ключицами.

Тесса дышала все чаще. Наконец она откинула одеяло и обнажила свои груди с розовыми напряженными сосками.

— Возьми их в рот, — прерывисто выдохнула она, — и оставь мое ухо в покое! Ты сводишь меня с ума!

— Это идея, — прошептал Люк, наклоняя голову. Тесса с закрытыми глазами протянула к нему руки, но Люк отодвинулся. «Она нуждается в долгой и осторожной подготовке, — подумал Люк, — и не подозревает, до какого состояния доводят меня ее прикосновения». Он подхватил ладонями ее груди и быстро ласкал их языком, губами, зубами. Он сдерживал свою страсть, стараясь доставить наслаждение Тессе. Тесса заерзала под пледом, прикрывавшим нижнюю часть ее тела, стараясь скинуть его, но Люк не позволил ей этого. «О нет, — думал он, — ты не заставишь меня торопиться, ты не заставишь меня взять тебя до того, как ты будешь настолько возбуждена, чтобы не почувствовать боли».

Неожиданно для него Тесса освободилась от пледа, одним быстрым движением привстала на постели, опрокинув Люка на спину, и оседлала его. Он был ошарашен ее резким движением.

— Нет! — воскликнул Люк, но она уже привстала над ним. Ее лицо было отрешенным и дерзким в своей решимости. Она крепко зажмурила глаза, направив его член между своими раздвинутыми бедрами, медленно опускаясь, пока он не оказался в ее плоти.

— О, — прошептала она, — о да…

— Дорогая…

— Нет, не двигайся, молчи, я должна сделать это сама, — остановила его Тесса. Люк лежал совершенно неподвижно, сдерживая себя изо всех сил, зачарованный ее капризом. Горячая плоть Тессы постепенно обхватывала его, пока его член не вошел в нее целиком. Люку показалось, что она так же безжалостно справилась со своей болью, как безжалостно приказала ему не двигаться. Он не узнавал ее, в ней появилось что-то от необузданной амазонки. Люк, опытный мужчина, переспавший с доброй сотней самых разных женщин, был настолько уверен в девственности Тессы, что и мысли не допускал об обмане. Тесса сама свято верила в свою девственность, ибо физиологическая сторона дела как-то неуловимо ускользала от нее. Так воображение двоих заслонило для них реальность. Тесса была девственна в глазах Люка.

Тесса закусила нижнюю губу. Она замирала, словно заново ощущая каждую клеточку своего тела, которая соприкасалась с телом Люка, потом снова начинала двигаться. Люк взглянул ей в лицо, теперь такое близкое, на полураскрытые чувственные губы, на вспорхнувшие вверх веки, на выражение облегчения на ее лице, ставшем вновь прежним.

Только в этот момент Люк осмелился обнять Тессу и перевернуть ее на спину. Он замер, наблюдая, как на ее лице появилась улыбка, странная потусторонняя улыбка завершенности, гордости и удивления.

— Посмотри на меня, — попросил Люк, потому что Тесса снова закрыла глаза, лишь ее губы дразняще изгибались. — Посмотри на меня, моя дорогая, — настаивал он. Тесса открыла глаза и увидела слезы в глазах Люка. — Я сделал тебе больно? — спросил он.

— Немного, но теперь все в порядке. Почему ты плачешь?

— Потому что ты моя девственная невеста, и это прекраснее, чем я мог себе представить.

— Но я больше не девственница.

Люк медленно отстранился от нее, а затем снова очень осторожно вошел в нее, заполнив ее всю.

— Нет, — сказал он, — теперь ты больше не девственница.

13

— Никогда не думал, что есть люди, способные четыре дня просидеть дома, — сказал Люк, когда они с Тессой убирали кухню после ленча. В деревне они купили только что испеченный длинный французский батон, свежее масло, тонко нарезанную ветчину и пять сортов сыра. — Не хочешь сходить куда-нибудь поужинать сегодня вечером? Мы приглашены на яхту, до гавани всего полчаса езды на машине.

— Итак, любовь на ферме заставила тебя возжаждать светских увеселений, — насмешливо вздохнула Тесса.

— Это не жажда светских развлечений, а всего лишь откровенное желание самца показать тебя сразу целой толпе народа. Каждый мужчина будет мне отчаянно завидовать. По сути своей, я отвратительная свинья, Тесса, и в некоторых вещах недалеко ушел от пещерного человека. Пришла пора тебе об этом узнать. Нет, Тесса, не смейся, я говорю совершенно серьезно. Я невероятно ревнивый собственник, хотя и намерен показать тебе всю нашу маленькую планету. Слава богу, ты еще слишком молода, чтобы захотеть ребенка. Я надеюсь, что к тому времени, когда тебе исполнится, скажем, тридцать, я буду способен разделить с тобой заботы о детях. Я никогда не горел желанием производить на свет себе подобных, но догадываюсь, что тебе может этого захотеться.

— Почему ты не сказал мне об этом раньше?

— Я раньше сам этого не знал… Или, возможно, я никогда не думал об этом дольше пяти секунд, пока мы не поженились. Ты бы вышла за меня замуж, если бы знала, что я за человек?

— Я бы вышла за тебя в любом случае. Если бы, конечно, у тебя не оказалось вдруг жены и шестерых ребятишек.

«И даже это не остановило бы меня, — подумала Тесса, — я все равно бы сделала все возможное, чтобы быть с тобой». За последние четыре дня, которые она провела вместе с Люком, столь важное для нее ощущение защищенности выросло и окрепло. Это были потрясающие дни, освещенные золотисто-зеленым светом Прованса, изменившие ее жизнь навсегда. Тесса вдруг обрела новую душу. Такой она себя еще не знала.

Дело дошло до того, что ей стало просто невыносимо быть не рядом с Люком. Она могла выносить такую разлуку не более пяти минут. Ей было жаль времени, которое Люк тратил на то, чтобы принять душ и побриться, прочитать газету, сходить в лес за дровами для камина, который они разжигали сразу после захода солнца. Она следила за его тонкими сильными пальцами, сходя с ума от желания.

— Хорошо, — Тесса заставила свой голос звучать легко и непринужденно. — Давай отправимся на вечеринку. Что мне надеть?

— Маленькое черное платье.

— Но у меня нет с собой такого. Как насчет маленького белого платья?

— Оно гладкое?

— В каком смысле гладкое?

— Без вышивки, оборок или прочей мишуры, просто гладкое белое платье?

— Это что, еще один твой фетиш? Еще одно ужасное пристрастие, о котором ты меня не предупредил? Простые белые платья?

— Нет, просто на платье не должно быть украшений, — прорычал Люк.

— Оно совершенно гладкое, — заверила его Тесса.

— Ты сама все потом поймешь, — он подошел к ней сзади и обнял ее, обхватив ладонями груди, зарылся лицом в ее волосы. Они стояли не шевелясь, едва дыша, а член Люка становился все тверже, прижимаясь к ее телу.

— В кухне? — выдохнула Тесса, ее сердце колотилось так сильно, что казалось, Люк мог услышать его стук.

— В спальне, — промурлыкал он. — Понимаешь теперь, почему я не хотел застилать постель?

— Я сразу поняла, почему. Я просто не думала, что ты заставишь меня ждать так долго.

Всю вторую половину дня они провели в постели, занимались любовью, дремали и снова любили друг друга, застигнутые врасплох страстью, которой Люк, при всем своем богатом опыте, не испытывал никогда раньше.

Тесса, открыв для себя мир чувственности, раньше доступный ей только в мечтах, отдавалась самым невероятным своим фантазиям. Иногда она была обезоруживающе покорной, ведя себя как обворожительная распутница, и употребляла слова, которых никогда раньше не произносила. Она просила трахнуть ее быстрее, трахнуть ее как следует, трахнуть ее словно шлюху и удовлетворить свое желание, не обращая внимания на нее. Иногда она становилась такой же властной, как и сам Люк. Она медленно ласкала языком его тело, головку его члена, с наслаждениям слушая его стоны и сдерживая его страсть, пока сама не сдавалась, не в силах больше выносить сладкую муку, давая ему возможность насладиться ее телом. Но чаще всего их желания совпадали, и они обнаруживали, как легко им соединить свою страсть, подчиняясь единому ритму, и стать единым существом.

— Я никогда не предполагал, что ты проявишь столько… фантазии, — сказал Люк. — Или я поддался всеобщему заблуждению по поводу скромных воспитанниц монастырской школы?

— Я сама удивлена, — призналась Тесса. — Мы с Ми-ми читали эротические рассказы, когда нам было четырнадцать, я чуть ли не выучила их наизусть. Теперь мне кажется, я просто ждала возможности употребить свои знания на практике.

— Спасибо господу, что это оказался я.

Когда солнце село, они стали готовиться к вечеринке. Тесса была рада, что Фиона настояла на покупке очень дорогого белого платья без бретелек от известного дизайнера. К нему прилагалось подобие греческого короткого хитона из белого шифона с широкой каймой, украшенной вышивкой. Когда Тесса надела его, то правильно заложенные складки лишь подчеркнули красоту ее тела, оправдывая высокую марку дома «Диор». Тесса закружилась перед зеркалом, а короткая юбка обвила ее бедра, ласково касаясь коленей.

Она надела белые шелковые сандалии и взяла из шкатулки нитку жемчуга, который купила у «Тиффани» перед своим девятнадцатым днем рождения. Она еще потратила тогда пятнадцать тысяч долларов на жемчужные серьги, уверяя себя, что так она не только запомнит свой первый фильм, но и приобретет единственное украшение, которое женщина может надеть в любое время и по любому случаю. Даже мать сухо одобрила ее покупку.

Повернувшись последний раз перед зеркалом, Тесса подхватила свою накидку и предстала перед Люком, который ждал ее в гостиной, одетый в белый льняной костюм, синюю рубашку и желтый галстук.

— Это твое гладкое белое платье, проще которого и быть не может? — поинтересовался он.

— Ты же сам сказал, что вечеринка состоится на яхте, — упрекнула его Тесса, — и потом, покажи мне, где и чем оно украшено.

— Все замечательно, — заверил ее Люк, — только жемчуг сюда не подходит. Это слишком скромное украшение.

— Мне кажется, ты не в состоянии оценить подлинную элегантность.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Обещай не открывать их, договорились?

— Почему?

— Потому что я тебя об этом прошу.

— Хорошо.

Тесса стояла, крепко зажмурившись. Она почувствовала, как пальцы Люка расстегнули нитку жемчуга и сняли с нее серьги. А что же дальше, гадала она, почувствовав на груди тяжесть другого ожерелья и услышав щелканье замка. Неожиданно мочки ее ушей ощутили прикосновение холодного металла.

— Да, — раздался голос Люка, — это именно то, что нужно. — Он взял Тессу за плечи и подвел к зеркалу в ванной. — Теперь можешь смотреть.

— Господь всемогущий! — Ожерелье из пяти огромных грушевидных изумрудов, изумительно подобранных по размеру и обрамленных бриллиантами, украшала подвеска — удлиненный изумруд размером с мизинец Тессы. Камень лежал у нее на груди в окружении бриллиантов, удивительная капля чистой зелени. На серьгах были круглые изумруды.

— Ты просто сошел с ума…

— Я знал, что ты скажешь нечто подобное, дорогая. Это мой свадебный подарок, но я не хотел их отдавать до тех пор, пока ты не будешь к этому готова. Они совершенно не подходят невинной девочке.

— Но я же не старуха.

— Нет, теперь ты женщина, Тесса. Привыкай к этому, ты изменилась, и от этого никуда не деться.

— Они такие живые. — Тесса поворачивалась перед зеркалом, завороженная сиянием драгоценных камней. — Мне всегда казалось, что изумруды темно-зеленые, с синеватыми отблесками.

— Сейчас изумруды в основном именно такие, как ты говоришь. Но эти камни очень, очень старые, настоящие аристократы среди изумрудов. У них свой, особый оттенок, кажется, они отражают солнце. Эксперты называют этот цвет «медовым».

— Старые изумруды? Какое странное слово по отношению к драгоценным камням, — мечтательно произнесла Тесса, чуть поводя плечами, чтобы ожерелье заиграло в электрическом свете.

— Эти изумруды были добыты в шестнадцатом веке в Колумбии. Подвеску можно снять и носить как брошь. Когда-то это ожерелье принадлежало Альфонсу XIII, королю Испании.

— Ты настоящий коллекционер, правда? Ты упустил свое призвание. — Тесса попыталась насмешкой скрыть свое потрясение. — Скажите мне, о профессор, сколько весит подвеска?

— Почти пятьдесят карат. Если быть точным, сорок восемь целых и девяносто пять сотых, раз уж тебе интересно. Но должен тебе сказать, что это не слишком элегантный способ принимать подарки, сделанные от души.

— И когда же я смогу надеть брошь в пятьдесят карат? — поинтересовалась Тесса, не укрощенная его словами.

— Когда угодно. Это всегда будет уместным цветовым пятном — на поясе, на лацкане пиджака, на фланелевой ночной рубашке, даже на бикини.

— Я не могу в этом поехать на вечеринку.

— И не надо. Помочь тебе снять ожерелье? Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя неловко.

— Черт тебя побери! — Тесса отскочила подальше. — Даже не смей к ним прикасаться!

— Я всегда говорил, что женщины удивительно быстро привыкают к изумрудам. К рубинам привыкают дольше. Некоторые женщины вообще не могут носить рубины.

— Ты взял надо мной верх и теперь веселишься!

— Будь храброй девочкой, сделай вид, что ты вышла замуж за мужчину, чье «я» чувствует себя комфортно только в том случае, когда на тебе самые лучшие изумруды, которые продал за свою карьеру Гарри Уинстон — во всяком случае, он меня в этом уверял. Ты же актриса и можешь просто забыть об украшениях. И, честно говоря, на твоем месте я бы лучше подумал о том, что у тебя видны соски, стоит только поднять руки.

— Ничего подобного!

— Хочешь пари?

Тесса подняла руки, чтобы поправить плотную цепочку из бриллиантов, на которой держались изумруды. Груди ее поднялись, и соски показались над краем платья.

— О нет! — выдохнула она, не веря своим глазам.

— Ты не сможешь танцевать в этом платье, — с сожалением заметил Люк.

— Хочешь пари?

— Что бы сказала на это твоя мама!

— Агнес провела три дня в Париже, может быть, она теперь изменилась. Вдруг мой отец сводил ее в «Лидо» или в «Фоли-Бержер»? Сегодня утром они собирались вылететь домой. Я обязательно должна позвонить ей на этой неделе и спросить у нее, не следует ли мне сходить и исповедаться в грехе нескромности, совершенном не по моей вине.

— Если бы я тебя не предупредил, твоей вины в этом бы не было. Но теперь, когда ты знаешь, грех нескромности будет на твоей совести.

— Снявши голову, по волосам не плачут. Ты меня испортил этими изумрудами. На это потребовалось не больше минуты. О Люк, неужели я такая легкая добыча? Я и не знала, что люблю драгоценности, пока ты не подарил мне кольцо. И неужели в том, что я чувствую возбуждение и наслаждение, есть что-то греховное?

— Ты спрашиваешь меня как своего духовника?

— Мне больше некого спросить.

— Ты не шутишь, дорогая, правда? В глубине души ты в самом деле чувствуешь, что грешно наслаждаться этими драгоценностями?

— Возможно, — робко ответила Тесса. — Драгоценности — это самое реальное из всех наслаждений, самое материальное.

— Более четырехсот лет эти камни дарили женщинам счастье. Сегодня настал твой черед. Послушай меня, Тесса, ты ни у кого ничего не украла. Я хочу, черт побери, чувствовать себя свободным и дарить тебе драгоценности, когда мне вздумается. Я не желаю лишать себя этого удовольствия. Но если тебя это действительно смущает, я прекращу это. Не могла бы ты хотя бы попробовать к ним привыкнуть? Ради меня?

— Пожалуй, — ответила Тесса, помолчав немного. — Но есть кое-что, что могло бы существенно облегчить мне жизнь.

— Только попроси.

— Я чувствую себя потерянной, в голове у меня пустота, я ощущаю странную легкость. Это, наверное, шок. Мне кажется, что я могу улететь. Вероятно, мне необходимо нечто, основательно притягивающее меня к земле. Кажется, мне нужно совсем немного… Массивные, тяжелые браслеты!

Утром Люка разбудил настойчивый стук в дверь. Он узнал голос Лена Джоунса, которого он оставил вместо себя руководить бизнесом, и чертыхнулся. Больше никто в его офомной империи не знал, где он находится. Лену были даны инструкции не беспокоить его ни под каким видом.

Люк быстро вскочил с постели, оставив уютно свернувшуюся под одеялом Тессу, накинул халат и пошел открывать.

— Люк, прости меня, но ты должен об этом узнать…

— Черт побери, Лен, неужели это не могло подождать?

— Очень сожалею, но это подождать не могло. Речь идет о родителях Тессы. Плохие новости, Люк, очень плохие. Они возвращались в такси из аэропорта, когда в них врезался огромный грузовик-цистерна. Водитель такси и отец Тессы умерли сразу, ее мать пока жива, но долго не протянет. Мне позвонили люди, которые присматривали за сестрой Тессы.

— Черт, черт, черт! Слушай, возвращайся обратно в наш офис в Монте-Карло. Все должно быть готово к вылету моего самолета из Ниццы через три часа. Нет, через два с половиной. Я подготовлю Тессу.

— Мне прислать за тобой машину с шофером?

— В этом нет необходимости. Но тебе лучше полететь в Лос-Анджелес с нами. У меня на столе лежит список приглашенных на свадьбу. Позвони тетушкам Тессы и сообщи о случившемся. Они должны быть готовы вылететь на побережье. Мы все устроим после того, как выясним, в каком состоянии Агнес. Позвони еще Фионе и Мими, Тесса захочет, чтобы они были рядом. Позаботься о прессе, в газетах должно быть как можно меньше деталей. Так, что еще? Да, позвони агенту Тессы и Родди Фенстервальду. Попроси их как можно дольше ничего не сообщать журналистам. Забронируй для нас апартаменты в отеле «Беверли-Хиллз», хотя нет, лучше в «Бель-Эйр», туда труднее пробраться журналистам. Спасибо тебе, Лен. Прости, что взваливаю все на тебя, но сейчас для меня важнее всего Тесса. Встретимся в самолете.

Люк медленно вернулся в спальню. Он сел на край кровати и сидел так несколько минут, не в силах разбудить Тессу и сообщить ей новости. Все родители умирают, размышлял он, но не так внезапно, не сразу после свадьбы дочери. Он молился о том, чтобы у Тессы не возникло чувство вины. Ведь это она заставила родителей прилететь на свою свадьбу. Католическое воспитание с детства прививает чувство вины. Если бы только ее родители вернулись вместе со всеми на том самолете, что зафрахтовал для них Люк. Если бы ее отец не настоял на поездке в Париж, где он давно мечтал побывать. Люк поднял тяжелую прядь волос Тессы и пропустил сквозь пальцы. Он вдруг понял, почему во времена королевы Виктории люди носили медальоны с прядью волос ушедших навсегда возлюбленных. Он боготворит Тессу, беспомощно признался себе Люк. Он бы отдал все на свете, чтобы избавить ее от предстоящих страданий. Но вот он сидит и ничего, совсем ничего не может сделать.

Кончиком пальца Люк ласково провел по руке Тессы, пробуждая от сладких снов, пытаясь доставить ей хотя бы минутную радость перед тем, как сообщит ей страшную новость.

— Тесса, — прошептал он, — Тесса, дорогая, просыпайся. Просыпайся, сердечко мое…

— Она может говорить? — спросила Тесса медицинскую сестру, подойдя к двери палаты в отделении интенсивной терапии больницы Сент-Джон. Она настояла на том, чтобы Люк остался в комнате ожидания, понимая, что матери не захочется, чтобы зять увидел ее искалеченной и умирающей.

— Время от времени она повторяла ваше имя, но это все.

— Вы можете оставить меня наедине с ней?

— Разумеется. Позвоните, когда я вам понадоблюсь.

Тесса толкнула дверь и заставила себя подойти к кровати. Ужас и жалость. Она опустилась на колени, как только увидела Агнес. Несколько прядей волос, кудрявых, темных и невыразимо живых, остались от ее былой красоты. Тесса была так поражена, что не могла плакать. Она села в больничное кресло у кровати. Матери не поможет, если она увидит дочь стоящей на коленях, словно у могилы.

— Мама, это Тереза. Я здесь, мама.

Веки Агнес не дрогнули, но губы шевельнулись.

— Мама, ты слышишь меня? Это Тереза.

— Тереза, — еле слышно прошептала Агнес, — я умираю.

— Нет, мама, нет, ты поправишься… — Голос Тессы дрогнул и прервался, когда она увидела знакомое выражение недовольства на лице матери.

— Послушай, Тереза… Это важно. Не говори мужу о Мэгги. Никогда. Обещай мне… Моя гордость, моя жизнь, не разрушай того, что я создавала с таким трудом.

— Мама, не волнуйся, ради бога, только не волнуйся. Я никому ничего не скажу, но не беспокойся о Мэгги. Все будет хорошо. Мама, я люблю тебя.

— Я горжусь тобой… хорошая девочка. Не испорть себе жизнь… Я всегда любила тебя больше всех… всегда…

— Мама! Мама! — Тесса вгляделась в лицо матери, но жизнь уже ушла из него. Она опустилась на колени и прочла долгую молитву о спасении души матери. Тесса подняла глаза и увидела, что может коснуться пальцев матери, не закрытых гипсом. На ее ногтях еще сохранился нежно-розовый лак, который мать выбрала для свадебной церемонии. Тесса взяла в руки пальцы матери и нежно сжала их, закрыв глаза.

«Я всегда любила тебя больше всех»… Это были последние слова ее матери. Но почему же они так удивили ее, спрашивала себя Тесса. Разве мать не жила только ради нее с тех пор, как Тесса себя помнила? Не сделала все, что было в ее силах, чтобы Тесса не расплачивалась за совершенную ошибку? И что же Тесса? Сердилась, когда Агнес тайком пробиралась на школьные репетиции; смеялась над ней вместе с Мими; в сущности, отдала место матери Фионе. Агнес досталось так мало любви в этой жизни.

Тесса вдруг вспомнила, как мать выставили с ее первого прослушивания. Тогда Тесса с восторгом почувствовала свое превосходство, войдя в комнату одна. Даже в этом удовольствии, которое столько значило для ее матери и которое она заслужила, ей было отказано. Слезы боли, стыда, раскаяния потекли по щекам Тессы, когда она вспомнила, какую жизнь прожила ее мать. Агнес было непросто любить. У нее был дар говорить не то, что нужно, и всегда не вовремя. Она так и не простила Тессу. Но ничто не могло изменить того факта, что Тесса всегда была единственной радостью в жизни матери. Тесса оплакивала молодую, полную надежд Агнес Райли, которая была романтична и прелестна. Тесса оплакивала и себя, жалея, что понимание пришло к ней слишком поздно.

Она услышала шаги возвращающейся медсестры. Тесса встала.

— О мисс Кент, она умерла. Мне очень жаль. Она узнала вас? — сестра не смогла справиться с любопытством.

— Да… Она оставалась в сознании до самого конца… Она впервые была самой собой…

14

— Она?.. — спросил Люк, когда Тесса медленно вошла в комнату ожидания.

— Мама умерла. Она узнала мой голос, сказала несколько слов. Я видела, как мама умерла. Вот только что она была еще жива, а в следующую секунду… Ей было только тридцать восемь… О Люк, как бы мне хотелось быть для нее лучшей дочерью, но теперь уже слишком поздно и ничего нельзя изменить.

— Моя дорогая, моя Тесса, не говори так, — Люк крепко обнял жену. — Если бы ты только знала, как Агнес гордилась тобой. Ее глаза вспыхивали, стоило ей только на тебя взглянуть. Ты делала ее счастливой.

Люк поглаживал Тессу по спине, как будто она была ребенком, который упал и ушибся. Но Тесса взяла себя в руки и отстранилась от мужа. Она понимала, что если сейчас даст себе волю, то никогда больше не наберется храбрости вырваться из его успокаивающих объятий. Со временем она осознает всю необратимость своей потери, но сейчас должна исполнить свой долг.

— Люк, я должна сказать Мэгги. Ей обещали ничего не говорить, пока не будет новостей от меня. Мы должны ехать прямо сейчас. Мэгги волнуется, потому что родители задерживаются.

— Ты думаешь, что она так точно знает, когда они вернутся?

— Перед их отъездом малышка сделала маленький календарь и вычеркивала каждый прошедший день. Мама рассказала мне об этом в Монте-Карло. Теперь Мэгги знает, что все дни прошли, а папа с мамой не вернулись. О господи, как же я ей об этом скажу?

— Скажи ей правду, ничего другого не остается.

— Пятилетнему ребенку? Они впервые оставили ее, они были всей ее жизнью…

— Дорогая, но ты никак не сможешь скрыть от нее случившееся. Мэгги никогда их больше не увидит, ты должна ей это объяснить.

— Но как? Папочка и мамочка отправились на свадьбу, оттуда в Париж, а из Парижа прямо на небеса? Как может такое понять пятилетняя девочка?

— Тебе придется рассказать ей об аварии.

— Я понимаю.

— Я бы сам поговорил с ней, но девочка никогда в жизни меня не видела.

— О Люк, есть вещи, от которых даже ты не в силах меня защитить, — сказала Тесса. — Но ты можешь уладить все с администрацией больницы и позвонить отцу Винсенту, настоятелю их церкви. Они посещали церковь Святого Карла в Санта-Монике. И еще ты можешь… заняться похоронами, пока я поеду и поговорю с Мэгги. Мими ждет меня в машине на стоянке. Ты был просто ангелом и догадался, что ее присутствие мне будет необходимо. Ты сделал все, чтобы она оказалась здесь как можно быстрее. Потом мы приедем в гостиницу вместе с Мэгги. Я думаю, что к тому времени Фиона уже будет там.

— Твои тетушки ждут новостей, я могу им позвонить.

— Ты правда сделаешь это, дорогой? Они с тобой знакомы, а я не уверена, что смогу сейчас говорить по телефону.

— Верно. Скажи мне только одну вещь, перед тем как уйдешь. Насколько чувствительна и эмоциональна Мэгги?

«Вот этого я сказать не могу, — подумала Тесса, — я не настолько хорошо ее знаю».

— Я отказываюсь в это верить, — сказала Мими, когда они сидели рядом в лимузине, отделенные от водителя стеклянной перегородкой. — Невеста и сирота всего за шесть дней. Ты выглядишь такой… опустошенной. Мне кажется, подходит только это слово.

— Я не могу позволить себе никаких эмоций, пока не скажу обо всем Мэгги. По крайней мере, мы с матерью успели сказать друг другу о своей любви до того, как она умерла. Мы действительно любили друг друга, только эта любовь была странной и непростой, но теперь я это понимаю, Мими. Правда, уже слишком поздно. Обычно так всегда и бывает, верно? Забавно, я всегда была убеждена, что мой отец меня любит. По-своему, строго, старомодно, но я это чувствовала, хотя он не мог говорить об этом. Но от отца, особенно такого, как мой, и не ждешь слишком многого. Ты что-то получаешь, и этого достаточно. Одно только меня радует. Родители знали, что обо мне больше не надо беспокоиться. Особенно важно это было для мамы.

— Она сказала что-нибудь еще? — после некоторого колебания спросила Мими.

— Да, мама сумела высказаться очень ясно. Она была странной женщиной, Мими, такой сильной.

— Что это значит? Или мне не следует спрашивать? Я просто не представляю, как мне сейчас себя вести.

— Ты должна оставаться собой, Мими, и никем больше. Только ты можешь задать вопрос и получить ответ. Мама приказала мне никогда не говорить Люку о Мэгги, и не только ему, а никому на свете. Она просила меня не уязвлять ее гордость, не разрушать дело всей ее жизни, не ломать — да, я думаю, она именно это имела в виду — выстроенный ею образ в глазах семьи, ее сестер. Ведь именно она дала толчок моей карьере, помогла мне в трудную минуту. Мама не умирала только потому, что должна была сказать мне это, я уверена.

— Но…

— Что?

— Но ведь ты же и не собиралась рассказывать, правда?

— Я не знаю, что мне теперь делать, Мими. Я просто не представляю, как правильно поступить. В конце концов, ведь Мэгги моя дочь.

Тесса снова заплакала. Последние слова ее матери до сих пор звучали у нее в ушах, но еще громче звучал голос Люка. Ведь он так часто повторял, насколько важно для него то, что она девственница. А она промолчала. Был только один момент, когда она могла рассказать ему о Мэгги, — их первый совместный ужин. Но тогда она сама и отвергла эту возможность. Ею руководили инстинкт, интуиция и здравый смысл. Если она теперь расскажет Люку правду, он больше никогда не поверит ей. Получится, что Тесса просто одурачила его. Признавшись, она предстанет перед ним законченной лгуньей. Его любовь к ней умрет. А если не умрет, то изменится. Сознательно или нет, но Тесса использовала свою мнимую девственность каждую минуту, когда она была рядом с Люком. Это делало их любовь такой светлой. Но, с другой стороны, у Мэгги есть настоящая мать, которая сейчас собирается рассказать девочке, что ее мама и папа отправились на небеса.

— Тесса! Прекрати немедленно! — Мими протянула ей бумажные носовые платки. — У тебя нет времени плакать! А теперь послушай меня. Мэгги знала только одну мать, второй у нее не было. Ты ее старшая сестра, с которой ей чертовски повезло. И эта сестра проследит за тем, чтобы о Мэгги заботились, чтобы ее любили и она была счастлива. Если ты хотя бы на мгновение задумываешься о том, чтобы сказать кому-то правду, выбрось эти мысли из головы.

Тесса высморкалась и стала слушать Мими. Подруга часто подсказывала ей, что делать, пусть это и не всегда был верный путь.

— Вспомни последние слова твоей матери, Тесса. Ты просто не смеешь нарушить ее волю. Мэгги знает, что у вас общие родители, и ты скажешь ей, что они умерли. Что ты выиграешь, если объявишь во всеуслышание, что Мэгги твоя дочь? Ты хотя бы представляешь, какую шумиху устроят по этому поводу журналисты? Представь себе заголовок: «Секрет Тессы Кент — внебрачный ребенок!» Получите! Она твоя в любом случае, никто у тебя ее не отнимет, ты ее ближайшая родственница.

— Я знаю.

— Тогда в чем проблема? В тебе должно быть очень сильно стремление к самоуничтожению, если ты думаешь о том, чтобы во всем признаться. Возьми себя в руки. Это безумие. Люк ничего не знает, и ему незачем знать. Твоя мать перевернется в гробу, если ты раскроешь рот.

— О господи, помилуй, мы приехали.

— Ну зачем брать с собой на похороны такую крошку, — заметила Мими. — Она и так натерпелась, ни к чему ей все это видеть.

Тесса, Люк, Мими и Фиона сидели за ленчем в апартаментах Блейков. Мэгги спала в комнате рядом с гостиной. Она не расплакалась, когда Тесса рассказала ей о смерти родителей. Девочка тяжело вздохнула, задала всего лишь один вопрос, затем молча, стоически и торжественно сунула большой палец в рот и принялась его сосать, безучастно сидя у Тессы на коленях. Она не захотела прижаться к сестре, поговорить с ней. Тесса гадала, как много поняла Мэгги из того, что ей сказали. Она попыталась вспомнить то, чему ее учили на уроках катехизиса. Хотя Мэгги еще не начала их посещать, но она с рождения бывала с родителями на воскресной мессе. Она должна была что-то усвоить.

— Я не согласна с тобой, — возразила Тесса. — Мне кажется, у ребенка должно возникнуть ощущение конца. Она увидит эту церемонию, запомнит ее и сможет поговорить об этом с нами позже. Так Мэгги не будет думать, что родители просто ненадолго уехали. Когда я рассказывала ей об аварии, она спросила: «Это как в пятичасовых новостях?» Это были ее единственные слова. Она даже не спросила, что будет теперь с ней. Она просто не хочет, не может поверить в случившееся. Я должна взять ее с собой на похороны.

— Мне кажется, ты права, — заметил Люк. — Мы возьмем ее с собой на мессу, но я считаю, что девочке не следует ехать на кладбище и смотреть, как гробы опускают в землю. Это слишком суровая реальность. Я помню похороны дедушки. Открытая могила пугала меня долгие годы. Мне до сих пор по ночам снятся кошмары.

— Вот здесь я могу помочь, — вызвалась Фиона. — После мессы я вернусь с Мэгги сюда, мы что-нибудь съедим, посмотрим телевизор, поиграем. Или она может поспать, если захочет. Я присмотрю за ней, пока вы не вернетесь с кладбища.

— Мы договорились с отцом Винсентом, — продолжал Люк, — что закрытые фобы поставят у алтаря в церкви Святого Карла до того, как все соберутся. Он сказал мне, что поминальная месса очень короткая. Я оставил распоряжение, чтобы с присланных цветов снимали черные ленты. Глупость, конечно, но, может быть, так девочке будет менее страшно. Разумеется, будет играть орган, и я попросил собрать большой хор. Я надеюсь, что это ее заинтересует больше, чем месса. Мы с Тессой не будем принимать причастие в конце службы, потому что тогда нам придется оставить девочку с незнакомыми людьми.

— Вы подумали обо всем, — согласилась Фиона, — кроме поминок.

— Вы не правы. С поминками все оказалось просто. Достаточно было одного телефонного звонка менеджеру. Все состоится здесь же, в «Бель-Эйр», — сказал Люк, беря Тессу за руку. — К этому времени всем очень захочется закусить и выпить. И не обязательно в этом порядке.

— Аминь, — сказала Мими. — Мы снова увидим свадебных гостей?

— За исключением моих двоюродных братьев и сестер и их детей, — сказала Тесса. — Но, вероятно, придут те, с кем я работала. Будут служащие Люка, из тех, кто работает поблизости, крестные родители Мэгги, разумеется, друзья моих родителей, ученики отца, его коллеги. Одному богу известно, кто еще появится.

— Тайлер летит сюда из Нью-Йорка, — добавил Люк. — Он успеет как раз на похороны.

Тесса удивленно подняла брови. Она не ожидала, что Тайлер Уэбстер, этот элегантный мужчина, говоривший с ней в Монако о лошадях, приедет на похороны людей, которых он едва знал. Тайлер, конечно, был сводным братом Люка, но все равно — странно.

«Интересно, они уже превратились в ангелов?» — думала Мэгги, слушая голоса взрослых в соседней комнате. Она сжалась в комочек, обхватив свою самую любимую куклу. Белокурая леди по имени Мими торопливо собрала для нее кое-какие игрушки и одежду. Сколько времени надо провести в чистилище? В церкви никогда не говорили точно, сколько часов, дней или недель люди остаются там. Мэгги поняла, что Тесса ничего не знает о чистилище, когда сестра говорила ей, что папа и мама теперь на небесах. Никто никогда не рассказывал, как выглядит это чистилище. Священники всегда говорили о рае и аде, а чистилище — это пустота.

В любом случае они скоро будут на небесах, Мэгги в этом не сомневалась. Ведь именно туда попадают хорошие люди, когда умирают. Умирают. Это правильное слово. Ее лучшая подруга Сьюзан говорит «отошли в иной мир», но в Библии сказано, что Христос умер на кресте. Там не написано, что он отошел в иной мир. У папы и мамы будут большие белые крылья, они будут носить длинные белые одежды, как мамина ночная рубашка, и сидеть у ног господа. Когда ангелы летают в раю, сталкиваются ли они друг с другом? Может быть, там тоже бывают аварии и они могут умереть снова, как мама и папа в том такси? Священники говорят по воскресеньям, что рай — это место совершенного счастья, которое длится вечно. Но как ее родители могут быть счастливы, когда она, Мэгги, осталась здесь одна? Когда они уезжали на свадьбу, они говорили, что будут без нее скучать, и пообещали вернуться через неделю. А Тесса сказала, что они больше никогда не приедут из-за аварии. Так что они обязательно будут без нее скучать, если, конечно, сама Мэгги не отправится на небеса. Но ей не хочется умирать, и сидеть у ног господа тоже не хочется, и летать в раю, и иметь большие белые крылья, и быть всегда счастливой.

«Все так запутано», — подумала Мэгги. Слезы катились у нее по щекам. И никто, ни взрослые, ни священники, ничего не могут понятно объяснить. А может быть, они все знают, только скрывают это от маленьких детей. Но тогда это нечестно. Мэгги захотелось, чтобы рядом с ней была Сьюзан. Они бы об этом поговорили. Ничего, что она говорит «отошли в мир иной», а не умерли.

15

Поминки продолжались уже несколько часов, когда Мими отвела Тессу в сторону.

— Как ты думаешь, тебе удастся исчезнуть на несколько минут? — шепнула она подруге на ухо. — Мне необходимо подышать свежим воздухом.

Краешком глаза Тесса увидела Пэтси, самую нелюбимую из ее тетушек, устремившуюся к ней. Она тут же торопливо повернулась, обхватила Мими за талию, и они вместе направились к дверям.

— Какая замечательная мысль тебя посетила, — с облегчением вздохнула Тесса. — Долго отсутствовать я, конечно, не смогу, но эти поминки начинают действовать мне на нервы. И к тому же я боюсь выпить даже рюмку, ведь мне надо запомнить столько имен.

Мими и Тесса прошли по выложенной камнями дорожке, вдыхая наполненный удивительными цветочными ароматами воздух, и остановились в небольшом дворике с деревянной скамьей и фонтаном в центре.

— Да, твое семейство и в самом деле может выпить целое море, — с удивлением заметила Мими.

— Ты говоришь с его представителем.

— Мэгги явно чувствует себя лучше, чем я ожидала.

— На поминках всегда так бывает. Люди уделяют детям очень много внимания, и они на время забывают, по какому поводу все собрались.

— Девочка была так молчалива и сдержанна на мессе и потом тоже, что я даже испугалась, — сказала Мими.

— Я тоже это заметила. О Мими, ты можешь себе представить, мне некогда подумать о родителях, все мои мысли заняты только одним — что делать с Мэгги?

— Я не могу предложить тебе ответ на этот вопрос, но одно я знаю наверняка: вы с Люком не должны воспитывать ее.

— Но это же настолько естественно…

— Да, если бы малышка действительно приходилась тебе сестрой. Но при сложившихся обстоятельствах это не годится. Найди еще какой-нибудь вариант.

— Но почему, Мими, почему? Я же актриса! Я сумею справиться с собой, и Люк ничего не заметит.

— Может быть, Люк и останется в неведении, но, Тесса, ты день за днем будешь жить, обманывая и мужа, и Мэгги, и саму себя. Это и называется «жить во лжи». Ты так долго не протянешь, подружка.

— Откуда тебе знать!

— Вспомни, как давно мы с тобой дружим. Тереза Хорват, последняя из грешниц, неужели ты думаешь, что я могла об этом забыть? Или ты изменилась? Рано или поздно, когда Мэгги начнет взрослеть, ты столкнешься с проблемами воспитания. И тогда маска старшей сестры упадет сама собой, материнский инстинкт возьмет верх, и ты станешь учить ее, что надо делать, а что нет. Ты сломаешься, Тесса! В конце концов, ты расскажешь девочке правду, но до этого превратишься в неврастеничку, а что еще хуже — сделаешь такой и ее. Всегда следить за собой, чтобы не вести себя как мать; не сводить глаз с Люка, наблюдая за его реакцией, когда вы с Мэгги вместе; постоянно бояться сделать для Мэгги слишком много или, что еще хуже, сделать для нее недостаточно.

— Тебе всегда нравилось указывать мне, как поступать! — запротестовала Тесса.

— Ты больше не будешь той женщиной, на которой Люк женился, — продолжала Мими, не обращая никакого внимания на возражения подруги. — И он не поймет, что произошло, и, разумеется, станет во всем винить Мэгги. Господи, Тесса, вы же провели вместе только четыре дня до того, как случилось несчастье. Вы всего лишь новобрачные, которым еще только предстоит привыкнуть друг другу. Я уж не говорю о разнице в возрасте. Люк — это человек, который всегда получает то, что хочет, и дети не стоят под первым номером в списке его приоритетов. Я не права?

— Он никогда не хотел иметь детей, — печально призналась Тесса. — И сейчас не хочет.

— Вот видишь! Ты просто не можешь взять на себя ответственность за пятилетнего ребенка, не говоря уже обо всем прочем. Есть четыре тетушки, каждая из которых сказала тебе, что мечтает взять Мэгги к себе. И у каждой из них есть опыт в воспитании детей.

— Моя мать была самой младшей из сестер. Моим теткам за сорок и за пятьдесят, их собственные дети уже выросли.

— Ну и что? Или ты считаешь, что в двадцать лет у тебя окажется больше мудрости и сноровки?

— Я мать Мэгги, — упрямо твердила Тесса, видя перед собой пухленькое большеглазое личико Мэгги, ее длинные темные косы. Девочка никогда не теряла присутствия духа даже в незнакомой обстановке.

— Ее мать умерла! Запомни это! Мэгги с этим смирилась. Ты ее сестра, которая навещает ее, когда может, привозит ей замечательные подарки. Со временем ты станешь тем человеком, который понимает ее лучше всех. Именно твоим советам она будет следовать. Ты станешь для нее феей, а не занудой, которая твердит, что ей надо доделать уроки и доесть горошек на тарелке. Ты сможешь баловать ее, сколько твоей душе угодно!

— Мими, тебе следовало бы печатать колонку добрых советов. «Спросите премудрую Мими», тираж сто миллионов экземпляров. Ты с такой быстротой принимаешь решения за других! Но ведь не все размышляют так же, как ты. Неужели ты не понимаешь, что я люблю Мэгги? Мне никогда не позволяли ухаживать за ней, но не было ни минуты, когда бы я ее не любила. Я носила ее девять месяцев, я родила ее, и ничто на свете не изменит этого. О Мими, я просто в отчаянии! Неважно, как именно я поступлю, я все равно совершу ошибку. Из этой ситуации нет выхода.

— Но ты хотя бы подумаешь над тем, что я тебе сказала?

— Разумеется, но я никогда не позволю тебе принимать за меня решения.

— Боже упаси!

Тесса сердито спросила себя, почему она никак не может уснуть. Когда ушел последний гость, когда Мэгги и Фиона, да благословит ее господь, устроились на ночь в соседнем номере, Тесса решила лечь в постель и как следует выспаться. Перелет на самолете, похороны родителей, ирландские шумные поминки — самый длинный и самый печальный день в ее жизни, — она наверняка сразу же провалится в блаженное забытье. Но после безуспешных попыток расслабиться, каждую минуту думая о Мэгги, Тесса сдалась и отправилась к Люку. Муж сидел в гостиной и читал газету.

— Что ты здесь делаешь, дорогая? Ты выглядишь, как Офелия в свои худшие дни, — заметил Люк, усаживая Тессу к себе на колени и нежно целуя в шею. Тессе даже не хватило сил распустить пучок и расчесать волосы.

— Не могу заснуть. Чувствуется разница во времени. Смотри, солнце здесь еще даже не село. Интересно, сколько времени сейчас на ферме?

— Там рассвет.

— Мне кажется, что я оставила там очень важную частицу моей души.

— Мы вернемся, любимая, обещаю тебе. Мы приедем туда еще сотню раз.

— Все равно ничего нельзя повторить.

— Да, ты права, ничто не повторяется, но мы приедем туда вместе.

— Сколько бы времени мы могли там провести, если бы не…

— Я сумел выкроить десять свободных дней после нашей свадьбы. Начиная со дня нашей встречи, я совершенно забросил мой бизнес. Обычно я никогда не отсутствую больше двух недель. Это максимум. Еще неделю мы должны были провести в Мельбурне. Там состоится большой совет директоров, запланированный много месяцев назад. Затем мы вылетим в Хьюстон на несколько дней, а потом отправимся в Анкоридж.

— Значит, если бы нам не пришлось ехать сюда, мы все равно провели бы на ферме всего лишь несколько дней?

— Еще четыре дня.

— Значит, не имеет никакого смысла возвращаться туда сейчас. Нам все равно придется лететь в Австралию, а здесь мы на полпути к ней. — Тесса отчаянно старалась вернуть время назад, продлить свой медовый месяц.

— Так вот что не дает тебе заснуть?

— Я не могу заснуть по многим причинам. — Тесса расплакалась и теснее прижалась к Люку, ища убежища в его объятиях. Она рыдала в голос, как ребенок, жалуясь на что-то. Люк не останавливал ее, а лишь крепче прижимал к себе, стараясь не сделать ей больно. Самое время, думал он, самое время.

Тесса плакала долго. Еще несколько судорожных всхлипываний, и она начала вытирать глаза краем ночной рубашки.

— Тут больше подошло бы банное полотенце, — сказала она, — но я чувствую себя лучше.

— Я принесу тебе влажную салфетку, — предложил Люк.

— Нет, не уходи, не оставляй меня ни на минуту, не бросай меня сейчас, — взмолилась она.

— Не буду, — Люк поднял ее на руки, отнес в ванную, захватил там бумажные носовые платки и полотенца и вместе с женой вернулся в гостиную. — Я взял все, что тебе может понадобиться. Не хочешь выпить? Или, может быть, заказать тебе ванильное мороженое с шоколадным сиропом?

— Мне необходим только поцелуй. И еще один поцелуй. Господи, я люблю тебя. Какой у нас был медовый месяц! Ты рад, что не женился раньше?

— Я рад, что не женился ни на ком другом.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас. Тесса, я помню, как говорил тебе, что не хочу заводить детей раньше, чем через десять лет. Но, дорогая, все изменилось. И мои слова больше ничего не значат. — Люк сурово поджал губы. — Мы вырастим Мэгги.

— Но, Люк, ты только что сказал, что мы должны ехать в Мельбурн, потом в Техас и на Аляску, и все это в течение следующих нескольких недель.

— Дорогая, мы найдем самую лучшую няню на свете, она будет путешествовать с нами. Дети быстро привыкают к новым обстоятельствам. Мэгги понравится все время видеть что-то новое. Когда она немного подрастет, мы найдем для нее хороших учителей. А лет в восемь-девять отправим ее в школу, где она сможет найти себе друзей своего возраста. Есть отличные школы, мы выберем ту, где ей будет лучше всего. Мэгги сможет проводить с нами каникулы.

— Люк, послушай, все сестры моей матери хотят забрать Мэгги к себе.

— А что ты думаешь по этому поводу?

— Мне кажется, сейчас для нее самое главное попасть в семью, где есть дети приблизительно ее возраста. Пусть у нее будет нормальное детство. А каждая из тетушек заверила меня, что с Мэгги будут обращаться, как с принцессой. Я слишком хорошо знаю, что это значит.

— И что же это значит?

— Она станет сиротой, на которой сосредоточатся все их заботы, потому что собственные дети уже выросли и покинули дом. Она младшая сестра кинозвезды и находится под защитой мужчины, у которого больше денег, чем мои родственники могут себе представить. Вполне естественно, он захочет, чтобы у Мэгги, а значит, и у них тоже, было все самое лучшее. Новый дом, новая машина и оплата любых расходов. Для Мэгги — частная школа, уроки верховой езды, танцев и красивая одежда…

— Конечно же, у нее должно быть все это! — с возмущением заявил Люк.

— Мэгги получит власть в доме, станет центром всего. Ее избалуют, испортят избытком внимания, и она быстро поймет, откуда дует ветер. Для нее это будет самым худшим вариантом. К какой из тетушек мы бы ни решили отправить Мэгги, любая сразу же почувствует себя избранной и станет вести себя с остальными именно так, как вела себя с ними моя мать на нашей свадьбе. Ты не обратил на это внимания, но я-то все видела. Это было ужасно.

— Но ведь другого выхода нет, — Люк покачал головой.

— Не могу сказать, что на свадьбе мои двоюродные братья и сестры произвели на меня хорошее впечатление. Но у некоторых из них есть дети одного возраста с Мэгги. Я думаю, что, пока ты будешь в Австралии, мне вместе с Мэгги надо поближе познакомиться с ними со всеми. Должна же найтись хоть одна семья, где Мэгги будет счастлива.

— Гм, — пробурчал Люк. — Давай обсудим это утром. Я обещаю тебе, что мы найдем решение. Держу пари, что, как только ты ляжешь в постель, я возьму тебя за руку и ты мгновенно заснешь.

— Я попытаюсь, — согласилась Тесса, зевая.

— Ну что за послушная девочка.

Люк смотрел на Тессу, заснувшую крепким сном, и вспоминал ее двоюродных братьев и сестер, кучку недружелюбных, невежливых, не поймешь к какому классу относящихся простофиль, и банду их плохо воспитанных, непривлекательных детей. Возможно, они просто были напуганы непривычной обстановкой, вероятно, у себя дома они ведут себя иначе. Но Люк охотно признался самому себе, что сноб он или нет, но он не желает, чтобы сестра его жены воспитывалась вместе с этими щенками. Слава богу, можно и по-другому.

На следующее утро Люк встал очень рано, не потревожив Тессу, и позвонил в номер своего сводного брата Тайлера Уэбстера. Тот должен был улететь домой уже через несколько часов назад. Люк попросил брата о встрече через полчаса в ресторане.

— Я рад, что ты смог так быстро одеться, Тайлер.

— Это меньшее, что я мог сделать для тебя, Люк.

— Нет, Тайлер, это только начало.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты можешь сделать для меня нечто очень и очень важное.

— Только попроси, — ответил Тайлер, улыбаясь своей приветливой, дружелюбной улыбкой.

— За это ты получишь вознаграждение, большое даже по твоим меркам.

— Брось, Люк, ты и так сделал больше чем достаточно.

— Я это понимаю. — Люк сосредоточенно намазывал джемом кусочек поджаренного хлеба.

Семья Уэбстер жила полностью за счет Люка. Очаровательный Тайлер сочетал в себе кошмарную непрактичность и невероятную лень. Он ни разу не сумел удержаться на службе дольше чем два месяца. Отец Люка быстренько вышвырнул приемного сына из семейного бизнеса, боясь, что его некомпетентный пасынок натворит бог знает чего из одного только желания угодить. Но Дэн Блейк любил свою вторую жену-американку, мать Тайлера, поэтому и выделил ему отличное содержание, настолько щедрое, что тот смог полностью сосредоточиться на единственной своей страсти. Красиво скакать на лошади — вот и все, на что годился Тайлер Уэбстер, и только лошадей он по-настоящему любил.

После смерти отца Люк продолжал выплачивать сводному брату немалые деньги. А после того как неотразимый Тайлер женился на Мэдисон Грант, умной девушке из хорошей семьи, видевшей Тайлера насквозь, Люк увеличил содержание и купил им ферму для разведения лошадей. Там Тайлер и стал своим среди старомодных сельских джентльменов, чьи гены он унаследовал. Люк оплачивал все — школу для детей, наряды Мэдисон и устраиваемые ею с таким блеском вечеринки. Соседи Уэбстеров, такие же конезаводчики, как и они, решили, что у семьи есть внушительный побочный доход, поэтому суждения Тайлера и его характер никогда не обсуждались. Сама по себе коневодческая ферма, даже при умелом управлении, едва себя окупала, но и в самые убыточные годы Люк покрывал разницу, не моргнув глазом.

— Люк, что-то случилось? У тебя такой серьезный вид!

— Я хочу, чтобы вы с Мэдисон вырастили Мэгги, сестру Тессы.

— Что?!

— Больше некому, Тайлер. Родственники Тессы — люди не нашего круга. Мэгги очень хорошая девочка, и она нуждается в любящей, хорошей, постоянной семье. У меня бизнес по всему миру, у Тессы ее карьера. Нам не удастся надолго осесть на одном месте. Сколько сейчас твоим детям?

— Гм… Подожди минутку… Элисон восемь, Кендис десять и Барни четыре с половиной.

— Отлично. У Барни есть няня? Замечательно, она может стать няней и для Мэгги. Насколько я помню, у вас есть апартаменты для гостей. Очень хорошо, Мэгги хватит места. Я был бы тебе очень благодарен, если бы ты сейчас же позвонил жене и попросил ее собрать вещи и прилететь сюда вместе с детьми. Пусть воспользуются самолетом компании. Они выиграют три часа и будут здесь еще до ужина.

— Сегодня?!

— Чем раньше Тесса узнает, что Мэгги будет счастлива в новом доме, тем лучше будет для всех.

— Разумеется, я это понимаю. Господи, что скажет Мэдисон!

— Она поймет, Тайлер. Тебе не придется ничего объяснять, скажи только, что это очень важно для меня. Если честно, то даже первостепенно. Официант, принесите, пожалуйста, телефон!

Мэдисон Уэбстер и трое ее детей появились в холле отеля «Бель-Эйр». Они выглядели так, словно приехали из Беверли-Хиллз. Мэгги смущалась, но держалась с достоинством, пока всех знакомили друг с другом.

— Мэгг, какая же ты хорошенькая, — Мэдисон наклонилась и поцеловала ее в щеку. — Я так рада с тобой познакомиться.

— Спасибо, — прошептала Мэгги.

— Барни, почему бы тебе не пожать Мэгги руку, — нервно предложил Тайлер.

— Сколько тебе лет? — требовательно спросил Барни, глядя Мэгги прямо в глаза.

— Пять.

— Ты старше, но я выше тебя ростом. Намного выше, — с удовлетворением заявил Барни. На его веснушчатом лице появилась широкая, теплая, дружелюбная улыбка. Он взял Мэгги за руку, крепко сжал ее и стал раскачивать из стороны в сторону. — Хочешь поиграть?

— Во что?

— Мы что-нибудь придумаем. Пошли, я тебе покажу. Я знаю столько веселых игр, может быть, мы даже построим шалаш. Тебе это понравится. — Барни и в голову не пришло поздороваться с дядей Люком или новой тетей. Не выпуская ручку Мэгги, Барни потащил девочку в сад. Через минуту они уже оба бежали. Все услышали смех девочки, и дети скрылись за углом здания.

— Я Тарзан, ты Джейн, — сказала Тесса, улыбнувшись впервые за последние несколько дней.

16

Еще до того как Мэгги Хорват переехала жить к ним, Мэдисон Уэбстер разработала для себя целый свод правил ежедневной экономии. Все свои невероятно дорогие и восхитительно простые наряды она покупала в магазине «Бергдорф», но очень хорошо о них заботилась и носила годами. Она ни разу не разрешила себе потратить деньги на новую обстановку их большого загородного дома. Вместо этого Мэдисон культивировала «потрепанный» английский стиль. Если какой-нибудь предмет обстановки подходил к критической черте, за которой его уже можно было бы назвать рухлядью, она меняла на нем обивку, выбирая точно такой же рисунок, сохраняя приверженность раз и навсегда избранному стилю.

Мэдисон никогда не покупала себе драгоценностей, довольствуясь тем немногим, что Тайлер унаследовал от своей матери. Устраивая свои знаменитые вечера, она всегда пользовалась услугами третьеразрядных поставщиков. Самые изысканные блюда хозяйка дома готовила сама. Для этого жене Тайлера пришлось окончить не одни курсы кулинарного искусства, но никто из ее друзей об этом не знал. Мэдисон научилась выращивать цветы, и ей никогда не приходилось тратиться на украшение дома. Она все еще пользовалась тяжелыми кружевными скатертями и салфетками, доставшимися ей от бабушки, и унаследованными от нее же массивными серебряными столовыми приборами. Свою роль здесь играли и мрачные семейные портреты, висевшие на самых почетных местах.

Супружеская пара сохранила свои автомобили до тех пор, когда они уже стали считаться классическими. Простыни и полотенца для семьи, одежда для дочерей покупались только на распродажах, и так далее и тому подобное. Для экономии было много различных способов.

Но на некоторых мелочах Мэдисон не экономила никогда. Она всегда нанимала на одного официанта больше, чем требовалось, чтобы ее вечера шли как по маслу. Винный погреб отличался изумительно подобранным собранием вин, так что Тайлер даже прослыл коллекционером. Мэдисон стриглась каждые три недели у лучшего парикмахера в Нью-Йорке. Ни разу она не купила ни одного изделия из кожи, если на нем не стояла марка «Гермес». Скатерти для коктейлей и полотенца для гостей были от «Фретти». Стеклянные стаканы с малейшим сколом немедленно подлежали замене. И все ее дети посещали или собирались посещать невероятно дорогие школы.

Люк не знал, а Тайлер не замечал, что Мэдисон каждый год вкладывает значительные суммы в очень консервативный фонд, приносящий рекордные дивиденды. Для этого и нужны были подобные финансовые ухищрения. Для нее по-настоящему «черным» днем стал бы день смерти Люка Блейка. Без него у семьи Уэбстер не окажется вообще никакого дохода. Родители Мэдисон ничего не могли ей оставить. А Тайлер… Что ж, Тайлер был джентльменом, а не бизнесменом, если применить наиболее щадящую формулировку.

Когда Мэгги приехала к ним четыре года назад, Мэдисон, казалось бы] получила определенную гарантию на будущее. Пока девочка будет жить с ними, Уэбстеры смогут получать от Люка намного больше денег. Во всяком случае, это подтверждалось подписью юриста.

Но почему же она не может полюбить Мэгги, раздраженно спрашивала себя Мэдисон. Отчего она не чувствует никакого тепла по отношению к девятилетней девочке, позволившей ей откладывать еще больше денег каждый год? Присутствие Мэгги в доме с момента ее приезда обеспечивало как минимум тринадцать лет благоденствия. Ведь она наверняка останется с Уэбстерами до своего восемнадцатилетия. И даже когда Мэгги уедет в колледж, у нее должен быть дом, куда бы она приезжала на каникулы. Люк с этим согласится.

Стоило только Мэдисон взглянуть на Мэгги, она сразу вспоминала, сколь многим обязана Люку. Или, может быть, обязана Мэгги? Это стало для нее навязчивой идеей.

Господь свидетель, Тайлер никогда не задумывался над их зависимым положением. Но Мэдисон никак не могла избавиться от неприятного чувства. Стоило только Мэгги произнести «тетя Мэдисон» или «дядя Тайлер», все в ней восставало против такого обращения. Когда пятилетняя малышка приехала к ним в дом, такое обращение казалось наиболее естественным. Мэгги родилась в семье совершенно другого круга и не могла считаться семейным наследством, которым можно было бы гордиться. И никакие деньги на свете не могли этого изменить. При нормальных обстоятельствах Мэдисон никогда бы не взяла Мэгги к себе в дом. Многие соседи лишь удивленно изгибали одну бровь, когда Мэдисон пыталась им объяснить, вследствие каких трагических обстоятельств девочка стала частью их семьи.

Мэдисон изо всех сил старалась не терять лица, но она знала, что многие ее знакомые задаются вопросом, почему Мэгги живет в апартаментах для гостей, а собственные дочери Уэбстеров довольствуются одной спальней на двоих. Что бы они сказали, узнав, что Мэдисон даже не решается отчитать Мэгги, хотя девчонка просто сводила ее с ума. Неряшливая грязнуля, ни капли женственности. Она всегда носилась где-то вместе с Барни, словно мальчишка. Ее волосы выглядели так, словно их никогда не расчесывали, а лицо — как будто его никогда не умывали. Все ее изысканные вещицы, подаренные богатой сестрой, мгновенно приходили в негодность. Все они, кстати, совершенно не подходили для девочки ее возраста. И Мэдисон не могла не злиться, когда представляла, какие суммы были на них истрачены. Тратить такие деньги на ребенка! Это просто неслыханно, совершенно неслыханно.

О том, что Мэгги дома, знали всегда и все. Громкий смех, всегда слишком громкий и слишком частый, топот ног… Ну почему она не может просто подняться или спуститься по лестнице, почему этот ребенок всегда бегает? И потом, это шумное появление на пороге любой комнаты, эти глаза голодного щенка, вечное желание задавать вопросы и комментировать происходящее. Девочка явно жаждала любви, которой Мэдисон не могла ни почувствовать, ни сыграть. Правда, это уже слишком! Она требует любви! Казалось, Мэгги забирала весь воздух в доме Уэбстеров, а ей ведь всего девять лет. Неужели у нее нет никакого чувства неловкости? Неужели она не может постараться стать менее заметной? Мэгги вела себя так, словно дом принадлежал ей, и, что хуже всего, это было на самом деле так. И Мэдисон это прекрасно знала. За все платил Люк, а у Тессы и Люка не было других наследников, кроме Мэгги.

Мэдисон вздохнула, думая о своих собственных дочерях. Кендис, невероятно хорошенькая, ей уже исполнилось четырнадцать. Элисон, ей двенадцать, она может стать, а может и не стать красавицей, но у нее многообещающая внешность. Не девочки, а сплошное удовольствие! Чистенькие, воспитанные, настоящие маленькие леди с хорошими манерами, всегда вешают одежду на место, чистят сапожки для верховой езды, содержат спальню и ванную комнату в порядке, домашние задания делают без напоминания. Хорошо бы Мэгги взять с них пример!

Но как тут не признать — это все врожденное, воспитанием такого не добьешься. Тайлер происходил из семьи потомственных «американских аристократов», как называла их Мэдисон. Все они были протестантами, людьми спокойными и воспитанными, которые всегда свободно чувствовали себя в обществе. Конечно, ирландская и венгерская кровь смешались удачно, если говорить об очаровательной Тессе, но в случае Мэгги никакого волшебства не произошло. Все в ней — черные кудри, белоснежная кожа, яркий румянец, очень синие глаза — просто вопило: «ирландка».

И что за неподходящее действо развернулось год назад, когда Мэгги впервые принимала святое причастие! Мало того, что Мэдисон еженедельно приходилось водить эту маленькую католичку на исповедь, тридцать миль в один конец, теперь ей пришлось очень долго искать подходящее платье. Одно спасение — католическая церковь находилась так далеко, что друзья Уэбстеров не узнали о церемонии. Все, разумеется, были в курсе, что Мэгги католичка, но некоторые детали лучше оставить на волю воображения. Например, то, что восьмилетняя девочка, неподобающим образом упакованная в длинное белое платье, этакая миниатюрная невеста, пьет кровь Христову и вкушает его плоть.

При этом воспоминании Мэдисон покачала головой и скрылась в тишине спальни со свежим номером «Уоллстрит джорнэл». Это всегда успокаивало ей нервы.

— Мэгги, ты и в самом деле собираешься сесть на пони? — в голосе Барни послышалась мольба. Он смотрел на девочку из-за ограды загона. — Ты же знаешь, что нельзя, если рядом нет взрослых.

— Я должна тренироваться, — упрямо ответила Мэгги, — или она никогда ко мне не привыкнет. — Она давала своей новой низкорослой лошадке один кусок сахара задругам в надежде на ее хорошее поведение.

Уэльский пони по кличке Фэри, достойный подарок Люка к девятому дню рождения девочки, ничем не отличался по цене от хорошей скаковой лошади. К несчастью, Фэри оказалась умнее, чем следовало. Она была чистокровным, нервным, нахальным, самоуверенным животным с плохим характером. Мэгги следовало бы сначала поездить на старой школьной лошади, привыкшей к детям и не обращающей внимания на их неловкость. Но Люк об этом не знал, а сказать ему никто не удосужился.

— Мэгги, ты отвратительно держишься в седле, почему ты не хочешь этого признать? Здесь совершенно нечего стыдиться.

— Ага, скажи об этом всем окружающим. Не можешь ездить на лошади, тогда тебе лучше вообще умереть.

— Ты могла бы подождать до завтра, когда здесь будет твой инструктор.

— Он меня достал своими «так надо, а так не надо». Мне с ним только хуже.

— Но его советы помогут тебе лучше управлять лошадью.

— Ты такой всезнайка, Барни. И потом, кругом эти правила, правила, правила!

— Я просто не хочу, чтобы ты снова сломала руку, как в прошлом году. Ты же помнишь, как расстроилась твоя сестра.

— Я была не виновата. Лошадь испугалась птицы, которая села на ограду. Да и потом, подумаешь, сломанная рука! Тессе этого не понять. Я непременно сяду на Фэри, Барни. Если не хочешь на это смотреть, иди в дом.

Бормоча под нос молитву Деве Марии и Младенцу Христу, Мэгги подвела пони к ограде, остановила ее и взобралась в седло. Устроилась поудобнее, подобрала поводья и чуть тронула Фэри носком, чтобы та сдвинулась с места. Животное пошло по кругу. Пока неплохо, решила Мэгги, но верховая езда — это не только ровные круги в загоне. Она перевела пони на рысь и была удивлена и обрадована, когда Фэри послушалась.

Проблема Мэгги состояла в том, что она панически боялась лошадей. Все они, кроме новорожденных жеребят, казались ей опасными. Она ненавидела их крупные глаза, толстые губы, кошмарные ноздри. В этом страхе невозможно было признаться, когда все в доме Уэбстеров, каждая девочка в школе, каждый знакомый ей человек в округе Эссекс буквально жили верховой ездой.

Куда легче было ездить верхом плохо, но все же демонстрировать смелость, чем сказать, что она не хочет садиться в седло. Мэгги считала, что все прекрасно поймут истинную причину отказа и сразу догадаются о ее страхе. Она лучше умрет, упав с лошади, чем признается, что боится ее.

— Смотришься неплохо, — решил подбодрить ее Барни из-за забора. Как только он увидел, что Фэри перешла на рысь, он уселся на свою спокойную, верную кобылу и тоже поехал по кругу.

Никогда еще ему не приходилось видеть, чтобы кто-то так плохо держался в седле, как Мэгги. Она просто не понимала, как надо. У нее оказались неловкие руки, Мэгги не могла при помощи поводьев заставить лошадь слушаться. Единственное, что ей оставалось, — это дать лошади пинка, чтобы показать, кто все же хозяин. Она просто боится, хотя Барни никогда не скажет ей об этом, а она слишком упряма, чтобы признаться даже ему, ее лучшему другу.

Барни наблюдал, как Мэгги послала пони в легкий галоп. Обычно именно с этого начинались ее мучения. Мэгги на галопирующей лошади — это просто катастрофа!

Барни подхватил поводья и постепенно перевел Фэри на медленную рысь.

— Спасибо, — поблагодарила Мэгги, закусив губу.

— Пустяки. У Фэри просто дурной характер.

— Ты же знаешь, что дело не в этом, — не согласилась с ним Мэгги.

— Ладно, давай останавливайся.

— Нет. — На личике Мэгги появилась свирепая гримаса. — Я научусь правильно переводить Фэри на легкий галоп, пусть мне и потребуется на это вся ночь.

О нет, вздохнул Барни, только не это. Ведь у него же еще тренировка по бейсболу!

17

Четыре года назад, когда Тесса согласилась с Люком, что для Мэгги будет лучше жить у Уэбстеров, чем в семье любого из ее родственников со стороны Райли, она сама отвезла девочку в Нью-Джерси.

Тесса прожила в доме Тайлера и Мэдисон неделю, деля с Мэгги апартаменты для гостей. Она решила, что Мэгги удивительно быстро освоилась в новых обстоятельствах.

Преданность Барни, крошечного галантного мальчика, очарованного Мэгги и ни на минуту не оставлявшего ее в одиночестве, тронула сердце Тессы. По соседству располагался замечательный детский сад, а через год, когда Мэгги исполнится шесть, она будет готова поступить в первый класс школы «Элм Кантри». Кендис и Элисон показались ей милыми и добрыми девочками, а Мэдисон и Тайлер проявили максимум приветливости и дружелюбия, уверяя Тессу, что еще один ребенок в доме будет им только в радость. Тесса уехала в Хьюстон к Люку со спокойной душой.

Сначала Тесса старалась навещать Мэгги как можно чаще. Но очень скоро она поняла, что эти визиты не приносят ей радости. Они мешали Мэгги привыкать к ее новой жизни. Семья Уэбстер была вынуждена окружать нежданную гостью вниманием, хотя Тесса не сомневалась, что им этого совершенно не хочется делать. И потом, ей даже не удавалось побыть наедине с Мэгги. Поэтому с 1976 года малышка сама навещала свою старшую сестру на праздники или во время школьных каникул.

Тесса очень быстро почувствовала, насколько лучше, если приезды Мэгги совпадают с отъездами Люка. Люк не сумел найти с девочкой общий язык, и это мешало всем троим.

Столь драгоценные встречи происходили, когда дела удерживали Люка на другом конце света, а сама Тесса не снималась в каком-нибудь фильме, при этом еще и Мэгги не должна была быть занята в школе. Таких дней в году было очень немного. Но в каком бы городе они не встречались, Тесса всегда устраивала так, чтобы у нее нашлось время выслушать рассказы Мэгги о семействе Уэбстер и о порядках в их доме. Она сочувствовала девочке, когда та говорила об ограниченности Кендис и Элисон: «Они думают только о том, как они выглядят»; радовалась преданности Барни: «Он никогда не оставляет меня одну. Это все равно что иметь собаку, добрую, ласковую старую собаку»; удивлялась деталям быта: «Нам на обед подавали великолепные ребрышки, а прислуге — котлеты из самого дешевого мяса. Правда, глупо? Разумеется, тетя Мэдисон не знает, что я в курсе. Но кухарка со мной дружит и рассказывает мне много всего по дороге в церковь».

У Тессы собралась коллекция кукол и игрушек для Мэгги, но девочка перестала в них играть, как только поняла всю прелесть нового занятия — игры в «переодевание», состоявшей из двух совершенно разных этапов. Сначала Мэгги сооружала себе костюм из тех вещей, которые приобретала Тесса во время съемок, подружившись с главным костюмером. Платья для танцев 30-х годов, меха, боа из перьев, бархатные накидки, вышитые пиджаки, костюмы животных, маски, расшитые блестками туфли на высоких каблуках и невероятное количество шляп — великолепные, но никому не нужные наряды. Все это Тесса привозила с собой в специальном сундуке, если ждала приезда Мэгги.

Тесса оставляла девочку одну, чтобы та сама создала себе костюм. А когда Мэгги появлялась, удивляя ее очередной выдумкой, Тесса придумывала историю, подходящую выбранному костюму. И в этой истории Мэгги всегда оказывалась главной героиней.

Второй этап «переодевания» был более торжественным, потому что в нем участвовали драгоценности Тессы. За четыре года брака Люк часто находил или просто придумывал повод, чтобы подарить жене ювелирные украшения.

Тесса теперь владела сапфирами-кабошонами, простыми, словно стеклянные булыжники; почти незаметными украшениями из платины, чтобы носить с джинсами и джинсовой рубашкой; множеством фантазийных украшений от Вердуры и Дэвида Уэбба, где сочетались кораллы, бирюза и покрытое эмалью золото. Тесса спала в легендарном ожерелье из королевского нефрита глубокого зеленого цвета, потому что Люк свято верил, что этот камень хранит от болезни.

Когда Мэгги приезжала, они частенько проводили большую часть дня в гардеробной Тессы, рассматривая украшения. Мэгги разрешалось примерять их и любоваться своим отражением в зеркале сколько душе угодно. Тесса превратила сеансы «переодевания» в сеансы магии и образования.

Она нашла книгу, озаглавленную «Власть драгоценных камней», где описывались их лечебные и магические свойства, пересказывались мифы и суеверия, связанные с различными камнями, и говорилось о камнях-талисманах. Тесса заранее изучала то, что относилось к ювелирным украшениям, которые она собиралась показать Мэгги.

— Вот это нечто особенное, — как-то раз сказала Тесса, показывая необычное ожерелье. Мэгги тогда было лет восемь-девять. — Сможешь догадаться, что это такое?

— Это крупные серо-черные горошины, — ответила Мэгги. — Но я вижу в них зеленые и красные оттенки, так что они совсем не черные. Эти горошины отражают все лампы в комнате, почти как зеркало. Они выглядят как жемчужины, только очень большие.

— Это и есть жемчуг, черный жемчуг.

— И его тоже находят в раковинах-жемчужницах?

— Это особые раковины, они называются по-латыни «пинктада маргаритифера». Правда, похоже на твое имя? Ты у нас большая розовая раковина-жемчужница.

— Что-то в этом роде, — девочка с трудом сдержала улыбку.

— Эти раковины встречаются в водах, омывающих острова Французской Полинезии. Вот посмотри на карте.

— А мы туда поедем когда-нибудь?

— Почему бы и нет. — Тесса обняла Мэгги. — А ты знаешь, почему люди говорят, что жемчуг посвящен богине Диане?

— Не-а, — девочка закинула голову и с обожанием посмотрела на сестру.

— Много веков назад, когда люди поклонялись богам и богиням, Диана была богиней лесов и покровительницей молодых девушек. Жемчуг считали знаком невинности, мира и чистоты. Жемчуг был эмблемой Дианы, и девушки, чистые, непорочные девственницы, надевали его, чтобы богиня защищала их.

— Ага, — Мэгги нахмурилась, переваривая услышанное. — Так вот почему девочкам дарят жемчужные ожерелья?

— Не ожерелья, а скорее сережки. — Тесса расстегнула ожерелье и надела его на Мэгги. — Тебе нравится?

— Гм. — Мэгги пристально рассматривала себя в зеркале, в котором она отражалась в полный рост. — Я не уверена. А у тебя нет к нему сережек?

— Ты торгуешься, малышка!

— Я знаю, что есть, — просияла улыбкой Мэгги. — Ты просто обязана их иметь. Ведь никакие другие серьги ты с этим ожерельем надеть не сможешь, верно? А ты всегда должна носить серьги, ты просто не можешь ходить с голыми ушами, ты сама мне говорила.

— Тебе надо работать за комиссионные у ювелира.

— Ну ладно, Тесса, покажи их мне.

Тесса открыла еще один ящик и достала великолепные клипсы. На мочке крепилась крупная жемчужина в окружении бриллиантов, а вниз бежала дорожка черных жемчужин помельче, тоже в окружении бриллиантов. Клипсы, приобретенные Люком на том же аукционе, великолепно подходили по цвету к колье. Очень осторожно Тесса прикрепила клипсы на маленькие ушки Мэгги.

— Так лучше, — заявила девочка. — Но знаешь что? Мне больше нравится твой белый и розовый жемчуг. Эти украшения, конечно, красивые, но я как-то не так представляю себе жемчуг.

— Ты только что потеряла свое место у ювелира, но я с тобой согласна.

— А это значит, что ты собираешься мне показать что-то такое, чего я раньше не видела.

— Неужели?

— Это будет только справедливо.

— Разве я могу отказать, когда ты обвиняешь меня в несправедливости?

— Ага! — обрадовалась Мэгги. Она всегда говорила только правду о тех драгоценностях, которые ей показывала старшая сестра. Именно она заявила Тессе, что безупречный бриллиант «Ашока» в кольце, которое Люк купил жене у Гарри Уинстона, слишком велик для ее руки. И Тесса не протестовала, хотя обожала удлиненный сорокакаратный, удивительно прозрачный бриллиант, добытый на знаменитых копях Голоконда в Индии. У нее были достаточно длинные пальцы, чтобы его носить. Впрочем, если Мэгги что-то нравилось, она об этом заявляла прямо, не забывая упомянуть и о причинах своего отношения, и неважно, была она права или не права.

— И разве это не будет справедливо, если у меня тоже будет жемчужное ожерелье? — с надеждой спросила Мэгги. — В конце концов, я чистая, молодая, непорочная девственница, совсем как ты в то время, когда купила у «Тиффани» ту маленькую нитку, которая мне нравится больше всего.

— Нет, это было бы несправедливо. Мы же не поклоняемся богине Диане, — рассмеялась Тесса. — Но когда-нибудь, когда ты будешь достаточно взрослой, разумеется, чтобы носить драгоценности, ты получишь подарок от богини Венеры. Жемчуг от богини любви куда лучше.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Осенью 1979 года Мэгги исполнилось девять лет. Она пошла уже в четвертый класс школы «Элм Кантри». За все прошедшие годы она так и не почувствовала себя там своей. Ни у кого из девочек не было фамилии вроде Хорват, никто из девочек не посещал католическую церковь, никто из них не жил с родственниками, которые на самом деле никакими родственниками не были.

Как-то раз, проходя через раздевалку по дороге в гимнастический зал, Мэгги услышала, как Салли Брэдфорд, ее одноклассница, сказала новенькой, что «Мэгги Хорват — это настоящая загадка».

— Что это значит, Салли? — спросила Мэгги, подойдя к ним.

— Никто не знает, откуда ты взялась и кто ты такая на самом деле, — невозмутимо ответила Салли.

— Я приехала из Калифорнии и теперь живу здесь, — спокойно сказала Мэгги.

— Ну конечно, конечно, но вот кто ты такая? Ты не имеешь никакого отношения к Уэбстерам, они тебе не дядя и не тетя. Я слышала, как моя мама это говорила, а она все знает о таких вещах. Ты просто сирота без семьи. Они что, тебя по доброте душевной приютили? Или из жалости?

— У меня есть моя собственная семья. У меня есть настоящая сестра. Ее зовут Тесса Кент, — выпалила Мэгги. Она никому раньше об этом не говорила, потому что знала, что ей никто не поверит. — А уж она имеет прямое отношение к семье Уэбстер, потому что замужем за Люком Блейком. А он брат, то есть сводный брат, дяди Тайлера.

— Ага, а у меня бабушка на Луне! Тесса Кент! Кинозвезда! И ты думаешь, что я в это поверю? Сестра Тессы Кент! Зачем ты так бессовестно врешь, Мэгги Хорват, Хорват, Хорват! Да и что это за фамилия такая — Хорват?

— Это венгерская фамилия, и она ничем не хуже фамилии Брэдфорд, ты, сука!

— Ты назвала меня сукой! Ну конечно, ты же совершенно невоспитанная. Я скажу учительнице.

— Иди, расскажи ей, мне наплевать, ты все равно трижды долбаная сука! — яростно выпалила Мэгги.

— Ну, теперь у тебя точно будут большие неприятности, Мэгги Хорват, Хорват, Хорват!

Несколько дней спустя, когда Тесса позвонила — а она звонила каждую неделю, — Мэдисон сказала:

— Ты не выйдешь на минутку, Мэгги, пока я поговорю с Тессой?

— Конечно, выйду, я все равно иду наверх, — ответила девочка и помчалась в свою комнату. «Наплевать» — не такое уж и страшное слово, Родди все время его повторяет, уверяла она себя, а вот «сука» слово точно нехорошее, но Салли это заслужила. «Долбаная» можно было бы и не добавлять, как это у нее только с языка сорвалось? Но учительница не сказала ей ни слова, так о чем же тетя Мэдисон собирается говорить с Тессой?

— Тесса, мне не хотелось бы тебя беспокоить. Мэгги очень хорошо учится, но мисс Андерсон, ее учительница, звонила мне и рассказала о ссоре между Мэгги и другой девочкой.

— Ссора? Что еще за ссора?

— Судя по всему, Мэгги поспорила с маленькой Салли Брэдфорд. Она сказала ей, что доводится тебе сестрой, а Салли ей не поверила. И тогда Мэгги ее обругала. До драки дело не дошло, но мисс Андерсон говорит, что теперь все в школе называют Мэгги лгуньей.

— Какой ужас!

— Ну ты же знаешь, каковы дети. У вас ведь разные фамилии. Мэгги назвали таинственной сиротой без семьи или что-то в этом роде.

— Могу себе представить. Ну что за маленькие негодяйки, — мрачно произнесла Тесса. — Я заеду в школу на следующей неделе. Раньше никак не могу. У меня каждый день съемки. Пожалуйста, предупреди директрису, чтобы Мэгги освободили от занятий на вторую половину пятницы. Она будет меня сопровождать, пока я буду осматривать школу. Я поговорю со всеми ученицами сразу и расскажу им о правде, которая скрывается за голливудским мифом. По-моему, звучит неплохо. Но я хочу, чтобы мой приезд стал для всех сюрпризом, так что пусть мисс Додд никому об этом не говорит. Ты сможешь все уладить, Мэдисон? Я прошу тебя.

— Разумеется. Я сейчас же позвоню директрисе.

— И знаешь что, Мэдисон, я серьезно подумаю о том, чтобы послать Мэгги учиться в другую школу, раз ей плохо в «Элм Кантри».

— О господи, Тесса, зачем? Такое может случиться в любой школе!

Мэдисон пришла в ужас. Что, если Мэгги увезут? Нет, она даже представить себе этого не может. О том, что при этом может сделать Люк, и думать не хотелось.

— Мисс Додд говорила мне, что Мэгги отлично учится, что она популярна в школе. Просто им трудно поверить, что вы сестры.

— Об этом я позабочусь. А ты знаешь, что именно Мэгги сказала Салли?

— Она назвала ее сукой и еще добавила кое-что совершенно неприличное.

— Значит, ее серьезно спровоцировали. Я никогда не слышала раньше от нее ничего подобного… Но, конечно, когда рядом Люк, эти грубые австралийцы и еще Родди с его голливудскими замашками… — Тесса затряслась от беззвучного хохота. Отличное шоу, Мэгги, девочка, подумала она, ты должна уметь защищаться от всех Салли Брэдфорд на свете.

Тесса радовалась, что день, когда она приехала в школу «Элм Кантри», выдался ясным, тихим и холодным. «Бабье лето» не слишком подходило для той цели, которую она себе наметила. Она обязана произвести неизгладимое впечатление. Тесса надела великолепно сшитый костюм от Живанши — все оттенки бежевого, большой воротник и лацканы цвета влажного песка. Манжеты были чуть темнее. Тесса надела крошечный берет им в тон, не забыв о потрясающей прическе. Сногсшибательный наряд завершили туфли из крокодиловой кожи и тройная нитка натурального жемчуга к шелковой блузке кремового цвета.

Тесса сделала такой макияж, чтобы ее видели с последнего ряда в зале собраний. Она выглядит очень холеной и одета безупречно, решила Тесса, последний раз оглядывая себя в зеркале. Никогда в жизни она не выглядела так замечательно. Что ж, пора обрушить свой гнев на головы врагов.

Для поездки в «Элм Кантри» Тесса наняла огромный темно-зеленый «Роллс-Ройс» с шофером. При других обстоятельствах она ни за что бы не поехала на такой машине, но сейчас ей нужно было продемонстрировать настоящий голливудский шик, чтобы девочки в школе Мэгги разинули рты.

Когда машина остановилась у входа в здание и шофер помог Тессе выйти, в дверях как раз задержалась группа школьниц лет десяти. Они остановились как вкопанные и во все глаза смотрели на нее.

— Добрый день, — обратилась Тесса к одной из девочек. — Ты не скажешь мне, как найти кабинет мисс Додд?

— Вы Тесса Кент! — восторженно выдохнула та.

— Да, но еще — я сестра Мэгги Хорват.

— О господи! — девочка закрыла рот рукой.

— Неужели Мэгги никогда не говорила обо мне? — Тесса в деланом удивлении приподняла брови.

— Нет… В общем, она сказала, но совсем недавно.

— Неужели маленький дьяволенок стыдится своей старшей сестры?

— Да что вы! Нет, конечно же, нет, боже ты мой!

— Так где же все-таки кабинет мисс Додд? — вежливо напомнила ей Тесса.

— Я вас провожу. Нет, мне все это снится!

— Спасибо, это очень любезно с твоей стороны.

Тесса мило и непринужденно болтала с потрясенной, польщенной, сбитой с толку девочкой, пока они шли по коридору.

— Здравствуйте, мисс Додд, — Тесса пожала директрисе руку и улыбнулась в ответ на ее приветствие. — Я понимаю, что мне следовало приехать раньше, но меня задержали дела. К тому же Мэдисон Уэбстер так хорошо отзывалась о вашей школе. Я ни на секунду не сомневалась в том, что Мэгги здесь понравится.

— Да, ей здесь нравится, и мы все любим ее, — ответила ей стройная седоволосая женщина, выглядевшая так, словно много лет назад она выиграла турнир в Уимблдоне. Мисс Додд привыкла общаться с местными светскими богатыми дамами, но при виде Тессы она почти потеряла дар речи. Она не могла даже представить, что женщины и в жизни могут так выглядеть.

— Рада это слышать. Я надеюсь, вы разрешите Мэгги пропустить занятия сегодня после обеда, чтобы она могла мне все показать. И кстати, вы смогли организовать собрание?

— Конечно, конечно, оно состоится в четыре часа. А вот и наша Мэгги.

Девочка с радостным воплем бросилась к Тессе, подпрыгнула и повисла у нее на шее.

— Как же я рада тебя видеть, — шепнула Мэгги на ухо сестре, чуть не плача. Она никак не ожидала увидеть Тессу в кабинете мисс Додд. — Ты выглядишь как настоящая кинозвезда.

— Так и было задумано, дорогая, — также шепотом ответила Тесса, целуя ее и приглаживая волосы. — А теперь, если мисс Додд не возражает, может быть, ты покажешь мне свой класс и познакомишь с подругами?

— Все сейчас в лаборатории, мы ставим опыты.

— Идем туда. Я хочу увидеть все, но в первую очередь твоих друзей. Веди меня, — шутливо приказала Тесса, беря чуть шершавую ладошку Мэгги в свою.

Все опыты были немедленно прекращены, как только Тесса и Мэгги появились на пороге. Мэгги, широко, победно улыбаясь, наблюдала, как ее одноклассницы по очереди подходили и, запинаясь, здоровались с ее старшей сестрой. А Тесса для каждой находила приветливое слово.

— А, вот и Салли Брэдфорд, — сказала Тесса, пожимая руку худенькой светловолосой девочке. Ее голос долетал до самого отдаленного уголка комнаты, хотя Тесса говорила негромко. — Рада с тобой познакомиться. Я поняла из рассказов моей сестры Мэгги, что твоя мама специалист по родословным, верно?

— Ну, она просто все про всех знает, если вы это имеете в виду, — пробормотала Салли, покраснев до корней волос.

— Именно это я и имею в виду, — подтвердила Тесса с самой очаровательной своей улыбкой. — Ты не передашь ей кое-что от меня, Салли, чтобы она могла и дальше заниматься своим хобби? Это немного сложно, но я уверена, что ты все запомнишь. Моего мужа зовут Люк Блейк. Он сводный брат Тайлера Уэбстера, отца Кендис и Эдисон. Следовательно, моя младшая сестра Мэгги приходится ему свояченицей. Но так как она еще маленькая, то она называет мистера Уэбстера дядей, а миссис Уэбстер тетей просто из вежливости. Они не являются ее кровными родственниками, но они члены ее семьи. Мэгги живет с ними, потому что наши родители Агнес и Шандор Хорват погибли в автомобильной катастрофе четыре года назад. Мы с Мэгги остались сиротами. Я взяла псевдоним Тесса Кент, когда снималась в самом первом моем фильме, но на самом деле меня зовут Тереза Хорват. Ну как, теперь все встало на свои места, правда? Ты сможешь это повторить?

— Гм… Ну, Мэгги ваша сестра.

— И дальше?

— Ваш муж мистер Блейк, он наполовину брат мистера Уэбстера…

— Нет, Салли, он сводный брат. Отец моего мужа женился на матери мистера Уэбстера после смерти своей первой жены.

— О!

— Все очень запутанно, верно?

— Да.

— Невероятно трудно во всем разобраться, особенно если располагаешь неверными сведениями. Но все же не забудь передать маме мои слова и скажи, что я очень благодарна ей за такой интерес, проявленный к семье Мэгги. До свидания, Салли. — Тесса отвернулась от нее. Потом неожиданно резко повернулась, наклонилась и заглянула девочке в глаза. — Я надеюсь, что приоткрыла завесу «тайны».

Глядя в пол, Салли молча кивнула.

— Отлично, — голос Тессы прозвучал отчетливо и звонко в полнейшей тишине. Она подошла поздороваться с другой девочкой.

18

Какая же жуткая тоска — это помпезное мероприятие янки, эта премия «Оскар», шумное, претенциозное, грубое коммерческое действо. И как они сумели добиться того, что весь мир, затаив дыхание, следит за ним? Так думал Люк Блейк, сердито меряя шагами гостиную в своих апартаментах в отеле «Бель-Эйр» в Лос-Анджелесе. По телевизору показывали церемонию вручения премии Академии за 1982 год, хотя звук был выключен с самого начала программы. Тессе выпала честь представлять лучшую картину года.

Годом раньше Люк сопровождал ее, потому что она номинировалась в категории «Лучшая актриса года». Ее соперницами тогда были Марша Мэйсон, Сюзан Сэрэндон, Дайана Китон и Джессика Лэнж. Разумеется, он сидел рядом с женой и держал ее за руку. Он бы ни за что не оставил ее в одиночестве дожидаться результатов конкурса. Но в этом году Тессу не выдвигали на «Оскар». Предполагалось только ее участие в церемонии.

Тесса выглядела потрясающе, когда уезжала из отеля в длинном сиреневом платье без бретелек, перетянутом на талии широким поясом. Многочисленные нижние юбки придавали этому наряду сходство с колокольчиком, который покачивался при каждом движении молодой женщины. Она впервые надела последний подарок Люка — украшения от Фаберже: ожерелье, принадлежавшее великой княгине, умопомрачительные длинные серьги, восемь браслетов и украшения для волос, похожие на гигантские снежинки. Тесса казалась принцессой, вынырнувшей из метели, чтобы впорхнуть на бал и протанцевать всю ночь.

Она повернулась к мужу и спокойно посмотрела ему в глаза.

— Даже не думай включать телевизор раньше девяти вечера, дорогой, — напомнила Тесса, целуя его на прощание. — Шоу будет продолжаться не меньше четырех часов, а я появлюсь на сцене в числе последних.

Люк часто спрашивал себя, догадывается ли Тесса о том, насколько искренне и горячо он ревнует ее к ее работе? Может быть, именно поэтому она отказалась разделить с ним сегодняшний вечер, предпочитая без него наслаждаться вниманием поклонников, проходя в их толпе по дорожке, ведущей ко входу в зал.

Последние несколько месяцев они провели в Лос-Анджелесе, бросив приобретенное в Техасе ранчо. В то время Тесса снималась в романтической комедии вместе с Дастином Хоффманом. Возможно ли, чтобы она подозревала, насколько унизительные вспышки ревности и тревоги испытывал Люк, отпуская ее каждое утро на съемки и встречая вечером. Он всегда прилагал максимум усилий, чтобы скрыть это. Нет никаких оснований считать, что он плохо сыграл свою роль.

Люк даже нашел в себе силы как-то справиться с охватившими его чувствами, когда Тесса год назад получила премию «Оскар» за роль в великолепном фильме «Зима доктора Стар». Она играла врача-интерна, которая влюбилась в пациента. Роль пациента исполнял Роберт Редфорд. Люк буквально сходил с ума, стоило ему только представить, как Тесса целует Редфорда. Ему было плевать, сколько человек из съемочной группы при этом находятся рядом с ними, что режиссер участвует в этом поцелуе не меньше самого Редфорда и что все это повседневная работа. Нет, черт побери их всех, нет! Поцелуй — это поцелуй, и никто не может целовать Тессу и не желать ее при этом. Но, надо признать, он смирился с Редфордом, он смирился с Хоффманом, хотя у этогб коротышки чертовское обаяние, великолепный юмор и какая-то особенная, чуть нервная сексуальность, которая заставляет забыть о его внешности.

А сегодня у него было время поболтать с Родди Фенстервальдом, пока Тесса одевалась и причесывалась. Люк решил, что этот мужик совсем не глуп.

— Тесса должна была сниматься в кино, — сказал ему Родди. — Я понял это в ту самую секунду, как увидел ее. Ее внешность и вкус публики совпали. Зрители обожают ее. Тесса поступила очень мудро, снимаясь только в одном фильме в год, выбирая при этом совершенно разные роли. Поэтому так и не создался «типаж Тессы Кент». У нее нет подражателей, она единственная в своем роде. Она родилась с такими внешними данными, которых не было ни у одной актрисы в истории кинематографа. И я говорю не о красоте, а о личности. Она продержится на экране так долго, как сама этого захочет, уверяю вас, Люк. Наша девочка избегает повторений, а следовательно, и промахов. Одиннадцать лет она остается на вершине. Она похожа на Кэтрин Хэпберн, нестареющую звезду.

— Стареющая звезда? Господь с вами, Родди, ведь Тессе только двадцать шесть! — горячо возразил Люк вопреки тому, что подсказывало его сердце. Его самой заветной мечтой было то, чтобы Тесса бросила работу и принадлежала только ему.

— Люк, вы не понимаете специфики нашего бизнеса. Вспомните, Тесса получила свою первую премию как лучшая актриса года в двадцать два. Я сам продюсировал эту картину. «Лига плюща»… Я до сих пор считаю этот фильм своей лучшей работой. Тесса сыграла блестяще, Люк, просто блестяще. Любая другая актриса наверняка бы соблазнилась еще одним подобным сценарием, но только не Тесса. Она думала о том, как бы поскорее, сразу после рекламной кампании, улететь вместе с вами в ваше любовное гнездышко.

— Она обожает эту ферму, — напряженно ответил Люк.

— Проклятие, Люк, она обожает вас. Другие актрисы занимаются «искусством» из-за своих амбиций, психологической жажды славы, самолюбования. Но для Тессы на первом месте стоите вы, Люк. Вам чертовски повезло, и я уверен, что вы об этом знаете.

— Я не заслужил ее, Родди, — Люку удалось выдавить из себя улыбку.

— Аминь! Тесса слишком хороша для любого мужчины, — согласился режиссер.

Люк уселся перед телевизором, нетерпеливо поглядывая то на часы, то на экран. Когда операторы ненадолго показали зал, он заметил Родди и Мэгги.

Люк не знал, каким образом Тессе удалось уговорить директрису, чтобы Мэгги отпустили в Лос-Анджелес. Но он радовался тому, что утром они отправят эту тушу самолетом обратно на Восточное побережье. Сто шестьдесят пять фунтов! А возможно, и больше. Ну как, скажите на милость, тринадцатилетняя девочка ухитрилась собрать все «прелести» переходного возраста? Невозможно поверить, что Мэгги и Тесса — дети одних родителей. Мэгги носила скобки на зубах сверху и снизу и страдала от прыщей. Ее волосы то вились крутыми кудрями, то повисали сальными прядями. И что было хуже всего, она продолжала расти, а грудь у нее уже и так украсила бы любую взрослую женщину. Люк старался поменьше смотреть на нее — она была такой невыносимо зажатой.

Приходилось признать, что ему жаль было времени, которое Тесса проводила с Мэгги. Он ревновал жену к ее собственной младшей сестре! Но Тесса не может знать об этом. Ведь если ей это известно, следовательно, она знает и обо всем остальном.

Регулярно получаемые Люком от Тайлера письма о Мэгги всегда сообщали, насколько рада семья Уэбстер присутствию в их доме Мэгги. И все же в каждом письме всегда проскальзывало нечто такое, что заставляло Люка усомниться в правдивости слов его сводного брата. Ну не могла Мэгги вписаться в их семью, никак не могла! Племяннице Люка Элисон уже исполнилось шестнадцать, и, если верить гордому отцу, она превратилась в настоящую красавицу. Кендис, заканчивающая в этом году школу, стала просто очень хорошенькой.

Но Люк по-прежнему считал, что принял верное решение, отказавшись отправить девочку к одной из тетушек Тессы, и ни разу не пожалел об этом. Если ей и неуютно с Уэбстерами, то она никогда ничего об этом не говорила. Хотя Люк подозревал, что Мэдисон может отравить жизнь кому угодно.

До появления Тессы на экране оставалось все еще много времени. Люк расслабленно откинулся в кресле и предался фантазиям. Странно, почему Тесса до сих пор протестует, когда он дарит ей новые украшения? Она так и не смогла понять, насколько это для него важно, не догадываясь, какое глубочайшее удовольствие доставляет Люку отметить ее как свою собственность. Каждое новое украшение подчеркивает, что Тесса принадлежит только ему, только Люк Блейк, единственный из всех мужчин в мире, имеет право обладать ею.

У нее теперь было очень много украшений. Без счета. Иногда Люк шепотом просил ее снять ночную рубашку и лечь в постель. Она уже знала, чего он хочет, и лежала, не открывая глаз, соединив ноги и прижав руки к бокам, пока муж украшал ее драгоценностями с головы до пят. Он нарочно оставлял обнаженными груди и сводящий его с ума темный треугольник внизу живота. Он следил за выражением ее лица, а Тесса изо всех сил старалась оставаться равнодушной, не зная, когда он закончит выкладывать мозаику из драгоценных камней на ее теле. Люк заставлял себя не торопиться, продлить удовольствие, пока желание не начинало причинять ему боль.

Тесса понимала, что содержимое ее шкатулок с драгоценностями исчерпано, когда язык Люка легко касался завитков волос у нее на лобке. Да, это был сигнал к началу игры, и это была королевская игра. Тесса должна была лежать без движения, с закрытыми глазами и молчать подобно богине, украшенной драгоценными камнями. Она и становилась богиней, но такой, которая позволяет делать с собой что угодно. Люк иногда думал над этим весь день, пытаясь решить, что же выбрать. Он мог довести Тессу до оргазма, лаская ее только языком. Он останавливался, только чтобы насладиться выражением ее лица, чтобы видеть, как она закусывает губу, не желая даже звуком вьщать охватившее ее желание. Иногда он мучил ее подольше, лаская груди, пока соски не превращались в маленькие твердые камешки. Только тогда его пальцы пробирались в ее лоно, нарочито неуверенными движениями касаясь теплой влажной плоти. Люк сдерживался до тех пор, пока сама Тесса, не в силах выносить эту сладострастную пытку ни секундой дольше, не сбрасывала с себя все драгоценности и не прижимала его к себе, грубо, без слов. Иногда, наоборот, он отбрасывал прочь все ухищрения и овладевал ею грубо, словно пленницей, чье удовольствие не стоит и ломаного гроша. Но всегда он доставлял Тессе столько удовольствия, сколько она хотела.

Что же ему сделать с ней сегодня ночью, когда она вернется после церемонии? Что заставит ее забыть о существовании любого другого мира, кроме того, что они создают вместе?

19

Сразу после дня своего рождения в августе 1985 года Тесса перестала принимать противозачаточные таблетки. Люк когда-то сказал, что будет готов стать отцом, когда ей исполнится тридцать. Что ж, время пришло.

Она решила ничего не говорить мужу об этом. Обычно Тесса рассказывала Люку обо всем, но теперь ей не хотелось, чтобы их пылкие объятия превратились в спланированный акт, направленный на зачатие. И потом, призналась Тесса самой себе, Люк вполне может предложить еще повременить с рождением наследника, и что тогда?

Тесса понимала Люка Блейка куда лучше, чем он мог себе представить. Да, он был страшным ревнивцем, и она упивалась его чувством собственника. Да, Люк гордился тем, что жена проводит с ним каждую свободную минуту, когда не занята на съемках, и она упивалась его эгоизмом. Да, он должен был быть центром ее внимания, если не работал, и Тесса с радостью отдавала ему всю себя. У нее не было ни времени, ни желания заводить дружбу с другими женщинами. Ее единственными знакомыми оставались те, кто был связан с ее карьерой.

Тесса понимала, что другой женщине такой брак мог показаться клеткой. Но для нее главным оставалось то, что с Люком она по-прежнему чувствовала себя в полной, абсолютной безопасности, в которой она нуждалась каждый день. Такую эмоциональную защищенность ей не мог гарантировать даже самый шумный успех в работе. Тесса не воспринимала безопасность как должное. Ей так и не удалось забыть годы до встречи с Люком.

Но теперь Тесса хотела ребенка. Отчаянно хотела. Она ждала, никак не проявляя своего нетерпения. Пришел ее черед получить то, чего ей хочется. Хотя правильнее было бы сказать: она должна получить то, в чем нуждается.

В апреле 1986-го у нее впервые была задержка. Но Тесса ни слова не сказала Люку. Каждый день она ждала, что ее начнет тошнить по утрам. Она отлично помнила жуткие приступы рвоты, из-за которых мать и догадалась о ее первой беременности.

К облегчению Тессы, Люк стал меньше разъезжать по миру. Ему удалось найти отличных управляющих, и этой весной они смогли провести долгие спокойные каникулы на ферме. Тесса старалась как можно больше отдыхать, ссылаясь на усталость после съемок. Целых три недели она предавалась ленивому ничегонеделанию. Она много читала или грезила наяву, разглядывая молодые листья на кустах винограда, следила, как растут кусты лаванды, прислушивалась к мягкому шепоту кипарисов и оливковых деревьев и нежилась, словно кошка на южном солнце.

Как они будут жить, когда родится ребенок? — гадала Тесса. Она вдруг поняла, что не способна это представить. Не сомневалась она лишь в том, что их жизнь коренным образом изменится. Ей придется надолго, если не навсегда, оставить работу. Люк будет просто поменьше ездить. Они наконец обзаведутся настоящим домом. Почему бы им, например, не поселиться в Санта-Барба-ре, одном из красивейших мест на свете?

— И что же это такое происходит с твоей грудью? — спросил Люк несколько ночей спустя.

— А что с ней такое?

— Груди стали полнее, чем прежде, теплее. Прямо два круглых хлеба, только что вынутых из печки. Божественный хлеб. Соски стали больше и темнее.

— Господи! Честное слово, как ты можешь замечать такие мелочи, — слабо запротестовала Тесса.

— Дорогая, когда же ты собиралась мне сказать?

— Когда сама буду уверена.

— И сколько на это потребуется времени?

— Еще несколько дней, возможно, неделя…

— А если бы я сказал тебе, что уверен, что бы ты стала делать?

— Если бы ты сказал мне, что счастлив, я бы уже ни в чем не сомневалась, — очень тихо ответила Тесса.

— Счастлив? Этим словом невозможно описать то, что я сейчас чувствую. Господи, Тесса, я так люблю тебя. И как долго мне ждать появления на свет нашего ребенка?

— Месяцев семь. — Тесса радостно рассмеялась.

— А ты не опоздала?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты обещала мне родить ребенка в тридцать, а прошел уже почти год с дня твоего рождения. Видит бог, я тоже приложил немало усилий, ты должна была это заметить.

— Так ты все помнил!

— Я никогда не забываю о своих обещаниях.

— Значит, ты не против того, чтобы делить меня с кем-то еще?

— Я всего лишь человек и, вероятно, иногда буду тебя ревновать. Но ты провела рядом со мной десять лет, и это были самые лучшие годы в моей жизни.

— А может быть, самое лучшее время как раз впереди?

— Конечно, дорогая, — заверил ее Люк, стараясь забыть о том, что ему уже исполнилось пятьдесят шесть, а ей только тридцать. «Господи, я сам был сущим ребенком в этом возрасте, — подумал он. — Самым настоящим ребенком».

Тесса стояла у сырной лавочки. Обычно ей очень нравилось самой заходить внутрь и выбирать. Но сегодня одна только мысль об остром аромате, которым был пропитан магазинчик, показалась вдруг Тессе отвратительной, и она попросила Люка зайти одного.

— Но нам вовсе и не надо сыра, — попытался он отказаться. — Мы можем купить его потом.

— Перестань, дорогой. Я отлично могу постоять на улице. Не лишай себя удовольствия, — ответила Тесса и почти насильно втолкнула мужа внутрь.

Самочувствие Тессы было странным. Ее так и не начало тошнить по утрам, но ощущение гармонии, которым она наслаждалась еще неделю назад, исчезло. Она стала нервной и напряженной. Куда только девалась ее лень? Она не могла точно определить сроки беременности и решила сегодня же съездить в Монте-Карло и посетить гинеколога.

Причина того, что она ждала так долго, крылась в том, что Тесса ненавидела французских гинекологов. Вечно кабинет расположен в том же доме, где они живут, обставлен, как жилая комната. И еще эта их манера предложить женщине раздеться догола, когда нет ни ширмы, ни даже халата. О какой скромности может идти речь? Не визит к врачу, а сеанс стриптиза. Никогда рядом нет медсестры, но Тесса ни разу не слышала, чтобы француженки находили это странным. Они даже специально покупали красивое нижнее белье для визита к врачу. «Ничего, — мрачно подумала Тесса, — я захвачу собственный халат и надену его задом наперед».

Вдруг солнце показалось ей слишком горячим, легкий бриз слишком сильным, спокойная улица очень шумной. Неужели это первые признаки мистраля? Очень похоже. Она шагнула вперед, намереваясь постучать в окно лавки, споткнулась и в последнюю минуту ухватилась за ствол каштана. Тесса цеплялась за дерево, ощущая сильную боль внизу живота. Она не могла больше стоять прямо и согнулась пополам, прижимая руки к животу, с ужасом глядя, как из-под брюк по кроссовкам на землю стекает кровь и скапливается на камнях мостовой. Господи, нет, только не это! Но к тому времени, когда выскочивший из лавки Люк подхватил ее на руки, отнес в машину и на сумасшедшей скорости помчался по извилистой горной дороге в Монте-Карло, Тесса уже поняла, что потеряла ребенка. Для этого ей не нужен был доктор.

Мэгги еще раз прочла открытку, полученную от Тессы несколько недель назад, и положила ее в специальный яшик ночного столика. Так она поступала с того дня, как поселилась в доме у Уэбстеров. «Должно быть, у меня скопилось несколько дюжин открыток со всего мира», — подумала она. Прошло уже одиннадцать лет. Мэгги исполнилось шестнадцать, она повзрослела, но содержание открыток почти не менялось.

«Мы с Люком в Южной Америке, или на Северном полюсе, или на планете Юпитер, — вспоминала Мэгги. — Люк много работает… — А когда он этого не делал? — Я составляю ему компанию и поддерживаю знакомства с нужными для его бизнеса людьми…» Скучные, скучные открытки, написанные только для того, чтобы «не терять связь». Невозможно понять, что Тесса думает или чувствует на самом деле.

Все эти годы, месяц за месяцем, Мэгги писала сестре длинные письма, но никогда их не отправляла. Кому интересны абсурдные, глупые подростковые проблемы, думала Мэгги, перечитывая исписанные страницы. Лучше высказать все, что накипело, на бумаге, а потом разорвать написанное, чем заставлять сестру испытывать чувство вины. Ведь Мэгги вечно попадает из одной неприятности в другую.

Теперь с высоты своих шестнадцати лет Мэгги считала, что поступала правильно, не делясь своими тревогами с сестрой. Напрасно она так жалела себя. Ведь все ее неприятности исчезли буквально за одну ночь. Она вдруг выросла и похорошела. Мэгги решительно задвинула ящик и снова стала зачарованно разглядывать себя в зеркале.

Она все росла и росла, а потом вдруг перестала, остановившись на совсем не страшных пяти футах восьми дюймах. Кожа стала чистой, скобки наконец сняли, и зубы выглядели просто замечательно. И даже неукротимые волосы неожиданно решили вести себя вполне благопристойно. Мэгги как-то случайно услышала, что Мэдисон назвала ее «черноволосой ирландкой», но если это и было оскорблением, то Мэгги его не поняла. Она решила, что белая кожа, яркий румянец, черные волосы и ярко-синие глаза — это очень даже неплохо. Привет, красотка!

Да, она станет красавицей. Что же касается грудей, которые она так ненавидела, пока была толстой, то теперь они стали лучшим ее украшением. У нее была самая большая, самая сексуальная грудь в ее классе, в школе «Элм Кантри». Все девочки из хоккейной команды согласились с этим. Мэгги приподняла грудь руками и поцеловала ее, представляя, что может чувствовать при этом мужчина, если таковой когда-нибудь появится. Она даже ни разу не ходила на свидание.

Ей никак не удавалось дотянуться до сосков даже кончиком языка, но пока она целовала нежную кожу, у нее возникло такое восхитительное ощущение, что ей пришлось прекратить это занятие. В доме стоял постоянный шум из-за подготовки к свадьбе Кендис. И Мэгги не могла быть уверенной, что какой-нибудь поставщик цветов или напитков случайно не откроет дверь в ее комнату и не увидит, чем она тут занимается. Благодарение господу, у нее есть собственная ванная комната. Мэгги со вздохом растянулась на плотном ковре. Она была так возбуждена, что ей хватило нескольких движений пальцев по трусикам, и она испытала восхитительный оргазм.

Вот так намного лучше, с облегчением вздохнула Мэгги. Хуже, когда для этого не находилось подходящего места и обуревавшие ее желания сводили ее с ума. Но существовали кабинки в школьном туалете, где этим можно было заниматься стоя, и ее ванная комната, так что Мэгги как-то обходилась. Как хорошо, что она перестала бояться лошадей, а верховая езда так ее возбуждала. Неужели лошади чувствовали, какое наслаждение получает Мэгги, и именно поэтому так слушались ее? Неужели они понимали, что она занимается сексом с седлом? Или просто ненавидимые ею уроки верховой езды дали наконец свои плоды?

Мэгги жалела, что не узнала пораньше об этом наслаждении. Ее детство было бы куда счастливее. Она улыбнулась своему отражению в зеркале над раковиной, разглядывая порозовевшие щеки и нитку великолепного, чуть розового жемчуга, которую Тесса подарила ей на шестнадцатилетие. И какая замечательная грудь!

Какое счастье, что она потеряла веру в бога после того, как ей исполнилось четырнадцать. И представить невозможно, как бы она стала исповедоваться. Отец мой, я согрешила действием. И каким же действием? Это был грех против чистоты. Что же это за грех? Я трогала себя, отец мой. И сколько же раз ты оскорбила господа нашего подобным поведением? Двадцать пять раз после последней исповеди. И когда ты исповедовалась последний раз? Неделю назад, отец мой.

Бедняга подумал бы, что она прямой дорогой идет в ад. Мэгги перестала верить в бога, и это лучшее, что с ней произошло. Хотя она и чувствовала себя виноватой почти месяц, особенно после того, как сказала Мэдисон, что больше не хочет ходить на мессу. Мэдисон проявила удивительный такт и понимание. Мэгги снова удивилась, вспоминая об этом. Пожалуй, миссис Уэбстер даже испытала облегчение. Что ж, наверное, ей было не слишком радостно иметь под своей крышей маленькую папистку.

Бедная старушка Мэдисон! Когда она сказала, что Мэгги надо как можно быстрее стать членом Молодежной лиги, она ответила ей, что скорее вступит в коммунистическую партию. Когда Мэдисон заговорила о том, что пора уже начать подготовку к выходу Мэгги в свет, та ответила, что лучше выпьет кислоты. Как только Мэгги поняла, как следует себя вести, она с легкостью стала справляться с Мэдисон. Мэдисон Уэбстер ее боялась. Мэгги не догадывалась о причинах этого страха, но чувствовала, что не ошиблась. У Мэдисон никогда не находилось для нее ни капельки душевного тепла, она просто делала то, что от нее требовалось. Мэгги это обижало до сих пор, но она все детство прожила, ощущая полное отсутствие интереса к себе. Слава богу, у нее еще оставался ее секрет.

20

На следующий год у Тессы снова случился выкидыш на третьем месяце. Самые лучшие в Лос-Анджелесе доктора в один голос уверяли ее, что не находят никаких причин для этого. Они заверили Люка и Тессу, что даже два выкидыша подряд вовсе не означают, что Тесса не сможет иметь детей. Ей всего лишь тридцать один. А Люк так же здоров, как мужчина вполовину его моложе. После полугода воздержания врачи рекомендовали им «повторить попытку».

Пресвятая Богородица, как же она ненавидит это слово «попытка», думала Тесса. Всякий раз, когда Люк занимался с ней любовью, ей чудилось, что половина персонала великолепной больницы «Седар-Синай» лежит в постели вместе с ними, а развеселая команда болельщиков вопит: «Попытка, еще одна попытка!»

Во всяком случае, ближайшие полгода ничего этого не будет, ведь доктор запретил им даже думать о зачатии, причем специально подчеркнул, что следует исключить из жизни тревоги, волнения, стрессы. «Ну конечно, — думала Тесса, — просто отключите на время мозги, маленькая леди, только и всего. Ох уж эти доктора!»

Люку исполнилось пятьдесят семь лет. В день рождения Тесса увидела мужчину, практически совсем не изменившегося со дня их знакомства. Да, разумеется, в густых темно-рыжих волосах появилась седина, но только на висках. Черты лица все те же, четко очерченные, властные, которые она полюбила с первого взгляда, не изменились, только морщины у рта стали резче. Он несокрушим. Только его взгляд, брошенный на Тессу, выдавал его печаль. Он тоже переживал из-за выкидышей, жалея жену и мучаясь чувством вины. Может быть, Тессе лучше было родить раньше? Он был таким эгоистом! Но время не вернешь, Люк Блейк, говорил он себе, и потом, Тесса сама согласилась подождать, она тоже не хотела спешить.

Они купили наконец настоящий семейный дом в Лос-Анджелесе, о котором так мечтала Тесса. Люк уже не настаивал на том, чтобы жена снималась только в одном фильме в год. Он понимал, что работа станет для нее лучшим лекарем. Сам он резко сократил свои разъезды, стараясь как можно больше времени проводить с Тессой.

Они устроились в Беверли-Хиллз к северу от бульвара Сансет в доме из старого побеленного кирпича, выстроенном в нормандском стиле и заросшем пурпурными цветами вьюнка. Четыре акра земли спускались от террас, где расположились сады, к плавательному бассейну и теннисному корту, которым никто не пользовался. Даже с самой высокой точки дома они не видели крыш соседних особняков — такое количество зелени отделяло их от невидимых и неслышимых соседей. Здесь было так же спокойно, как на их любимой ферме.

Теперь и Тесса и Люк стали частью голливудского общества. Им больше не удавалось под предлогом путешествий уклоняться от участия в этом вечном карнавале, немного утихавшем только на летние месяцы. Люк втайне радовался, что Тесса может красоваться в подаренных им роскошных драгоценностях. Даже теперь, в середине восьмидесятых, когда дорогие украшения стали носить многие женщины, коллекция Тессы оставалась самой лучшей, самой стильной, самой экстравагантной и самой оригинальной. Ни одна, даже самая богатая, женщина в мире не могла с ней соперничать.

— Посоветуй, что мне надеть из драгоценностей сегодня вечером, дорогой, — попросила Тесса, демонстрируя Люку вечерний костюм из белого льна, который она выбрала для дружеского ужина в «Ле Дом». Фиона пригласила их, чтобы отпраздновать завершение ее первой картины. — Как ты думаешь, может быть, рубины подойдут?

— Разумеется, — с улыбкой ответил Люк. Он смотрел на жену, сидя в кресле без ручек в ее гардеробной. Ему всегда нравилось сидеть тут и наблюдать, как она заканчивает одеваться.

— Да, но какие? — Тесса направилась к встроенному в стену сейфу. — Мне не хотелось бы выглядеть чересчур нарядной. Этим теперь все грешат. Как тебе кажется, Люк? — Она чуть повысила голос, чтобы муж мог слышать ее. — Люк, подойди, пожалуйста, сюда и помоги мне выбрать. Впрочем, нет, не надо. Я сейчас все принесу, и ты сам посмотришь. — Тесса появилась на пороге гардеробной с шестью бархатными коробками, полными драгоценностей.

Она вскрикнула и уронила их. Люк лежал на полу, вытянув левую руку и положив на нее голову. Тесса подбежала к нему.

— Люк! Люк! — звала она мужа. — Что с тобой? Открой глаза ради бога! Это сердце? — Люк не шевелился, не отвечал, не открывал глаз.

Тесса подтащила к себе телефон и набрала 911, назвала оператору адрес и сказала, что ее муж потерял сознание. Потом она выронила телефон и прислонила тело Люка к креслу. Люк начал заваливаться на нее. Она изо всех сил старалась удержать его, почему-то считая, что так лучше.

Тесса прижалась головой к его груди в надежде услышать биение сердца. Мешал пиджак. Люк был таким тяжелым, настоящая гора мышц. Она не могла дать ему упасть.

Наконец приехала машина «Скорой помощи». Тесса отошла только тогда, когда врачи положили Люка на пол. Один проверил зрачки и стал измерять давление, а второй пощупал пульс и стал искать пластины дефибриллятора.

— Нам придется воспользоваться электрошоком, — предупредил он Тессу.

— У него никогда не было проблем с сердцем, — воскликнула она, недоуменно следя за странной активностью, нарушившей покой ее дома-крепости. — У него здоровое сердце. Что с ним такое?

— Я пока не знаю, мэм. — Врач вовсе не собирался говорить бедной женщине, что сердце ее мужа остановилось. Это дело докторов, слава тебе господи.

— Как это вы не знаете? — рявкнула Тесса. — Сделайте же хоть что-нибудь!

— Да, мэм, мы делаем все возможное, — ответил он ей как можно убедительнее.

Мужчины переглянулись. Зрачки больного были неподвижны и расширены, пульс не прощупывался, давления не было, сердце не билось, но их учили действовать, если есть хотя бы малейшая надежда. Они попытались вновь завести сердце, сделали искусственное дыхание, ввели внутривенно нужные медикаменты.

— Звони в больницу, — сказал один из них своему напарнику.

Врач поговорил по телефону, уверенный в том, что хозяйка дома его не слышит:

— Мы едем. Здесь асистолия.

Люка уложили на носилки, и все спустились вниз. Тесса схватила на бегу сумочку. Машина «Скорой помощи» ждала их.

Тесса забралась в машину и попыталась обнять Люка, привязанного к носилкам. Врачи не удерживали ее.

— Мы отвезем его в больницу, и как можно быстрее, — произнес один из них. Не мог он сказать этой несчастной женщине, чье залитое слезами лицо было ему почему-то знакомо, что ее муж умер. Он был мертв еще до их приезда. Парамедик понял это сразу, как только заглянул ему в глаза. Незачем было и пытаться оживить его. Скорее всего, причиной смерти стала аневризма. Ничто не убивает так быстро. Ничто не обрывает жизнь здорового человека настолько стремительно, если, конечно, не считать заряженного ружья, вложенного дулом в рот.

В Лос-Анджелес прилетели все: Мэгги, семейство Уэбстер, их дочь Кендис с мужем. О смерти Люка им сообщила Фиона.

Мэдисон, Тайлер и Мэгги приехали в дом Тессы. Там их встретили Фиона, Аарон Цукер и Родди Фенстервальд.

— Где Тесса? — сразу же спросила Мэгги, как только увидела небольшую группу вокруг кофейного столика в гостиной.

— В спальне. Она не хочет выходить и никого к себе не пускает, — ответила ей Фиона.

— Ты хочешь сказать, что с момента смерти Люка ее никто не видел?

— Только я, — сказала Фиона. — Вчера вечером она назвала в больнице мою фамилию. Они позвонили мне, я заехала за ней и привезла сюда. Как только мы вошли в дом, она бегом поднялась по лестнице и заперлась у себя в спальне. Тесса не отвечает на звонки и ничего не ест. Я пыталась подслушивать под дверью — ничего. Ни звука, ни шороха, ни рыданий. Что бы я ни говорила, она не отзывается. Даже не сказала, чтобы я ушла.

— Мне кажется, мы должны взломать дверь, — вмешался в разговор Родди. — Так не может больше продолжаться.

— Фиона, — спросила Мэгги, — как Тесса выглядела, когда ты приехала в больницу?

— Она была в шоке. Тесса молчала, не плакала, едва дышала. Я даже сомневаюсь, что она понимала, кто именно везет ее домой. Полагаю, она вспомнила обо мне только потому, что наверняка знала, где меня найти. Я ждала их в «Ле Дом».

— А что сказали доктора? — Мэгги все старалась досконально во всем разобраться.

— У Люка была аневризма мозга. — Фиона уже рассказывала об этом Родди и Аарону. — Некоторые рождаются с таким дефектом, который потом неожиданно дает о себе знать. Можно умереть в любой момент или прожить до глубокой старости, как повезет. Это что-то вроде мешка на кровеносном сосуде. Если этот мешок прорывается, то человек немедленно умирает. В больнице уже сделали вскрытие. Патологоанатом позвонил мне сегодня утром и рассказал все это.

— Значит, Тесса до сих пор не знает, почему умер Люк, — негромко заметила Мэгги.

— Я согласен с Родди, — подал голос Аарон. — Надо что-то делать. Можно как-то открыть дверь снаружи?

— Дайте я все-таки попробую уговорить ее, — попросила Мэгги. — Я ее единственная родственница.

— Ты права, — поддержала девушку Фиона. — Мне пойти с тобой?

— Да, Фиона, пожалуйста. Тебе придется показать мне дорогу, я в этом доме впервые.

Пока они поднимались по лестнице, женщина рассматривала Мэгги и удивлялась ее неизвестно откуда взявшейся решительности и спокойствию. Она больше не ребенок, подумала Фиона, но сколько же ей лет? Ведь наверняка не больше семнадцати?

— Не представляю, как она будет без него жить.

— Я тоже не представляю, — тихим эхом отозвалась Мэгги.

Они подошли к спальне Тессы, и Мэгги постучала. Ответа не последовало, и тогда она заговорила достаточно громко, чтобы сестра услышала ее:

— Тесса, это я, Мэгги. Я приехала ради тебя. Прошу тебя, открой мне. Ты не можешь сидеть там одна. Я твоя сестра, Тесса, я тоже люблю Люка. Я любила его сколько себя помню. Он держал меня за руку на похоронах наших родителей. Ты помнишь, Тесса? Ты стояла с одной стороны, он с другой. Я все еще думаю об этом. Он ни на минуту не оставлял меня одну, он не давал мне возможности испугаться. Я знаю, что он позаботился обо мне, хотя мне было всего пять лет. Люку не понравилось бы, что тебя оставили одну в такую минуту. Прошу тебя, Тесса, позволь мне войти.

— Мэгги? Ты одна?

— Со мной Фиона, но она сразу же уйдет, если ты этого захочешь.

Дверь распахнулась, и они увидели Тессу все еще в том самом белом льняном костюме. Она не плакала, выглядела очень собранной, только глаза казались мертвыми, словно бездонные озера на побледневшем лице.

— Мэгги, — произнесла она без всякого выражения, ничуть не удивившись присутствию сестры в доме. — Мэгги, ты слышала, что случилось с Люком?

— Да, Тесса, вот поэтому я здесь. Я могу войти?

— Что-то случилось с Люком, Мэгги.

— Я знаю, Тесса. Пожалуйста, впусти нас. Нам всем не помешает выпить по чашке чаю и съесть что-нибудь. — Мэгги и Фиона вошли в спальню, аккуратно переступив через дюжину рубиновых колье, серег и браслетов, валявшихся на ковре там, где их уронила Тесса.

— Чашка чая, — автоматически повторила Тесса.

— Да, и что-нибудь поесть.

— О, простите, я забыла. Который теперь час? Я позвоню на кухню. Откуда ты приехала, Мэгги? — Тесса говорила, как автомат. Из ее голоса исчезли эмоции. Он не был удивленным. Он не был печальным. Он был никаким.

— Из дома, Тесса. Тайлер и Мэдисон сидят внизу в гостиной, там же Аарон и Родди.

— Как много людей, — медленно произнесла она. — И ты здесь тоже, Фиона. Они все знают, что случилось с Люком?

— Да, Тесса. Они знают. Все приехали, чтобы побыть с тобой.

— Что они могут для меня сделать?

— Они хотят просто быть с тобой рядом. Мы любим тебя, Тесса, — сказала Фиона.

— Побыть со мной? Ты думаешь, это мне поможет? — равнодушно спросила Тесса.

— Немного, но поможет. Это лучше, чем быть одной.

— О нет, Фиона, это совершенно одно и то же. Я все равно одна. Теперь уже навсегда.

Только после поминальной службы Тесса начала как-то принимать то, что Люка больше нет. В течение следующих пяти дней, несмотря на все усилия Фионы и Мэгги, она не выходила из своей комнаты и плакала, плакала, не переставая. Она забывалась тяжелым сном на несколько часов, просыпалась, понимала, что все это не ночной кошмар, и снова плакала. Что-то ела, что-то пила. Все было как в тумане. Люк, ее первая и единственная любовь, умер. Вместе с ним рухнула и ее защита, ее безопасность, ей незачем было больше жить, но и умереть Тесса не могла. Она была приговорена к жизни, приговорена к опасности. Неожиданно мозг Тессы снова заработал. Она перестала плакать. Мрачное осознание действительности пришло на смену безутешным рыданиям.

Ей придется научиться жить без Люка, раз она все еще жива. Ей следует держаться. Она искала в единственном известном ей направлении и сделала первый шаг, позвонив Аарону Цукеру. Тесса пригласила его зайти.

— Мне нужна работа, Аарон. Через неделю.

— Тесса, Тесса, что за сумасшедшая идея пришла тебе в голову?

— Я должна уехать на съемки, Аарон, как можно дальше от Лос-Анджелеса. У меня просто не должно оставаться времени на то, чтобы думать и чувствовать. Если я не буду сниматься, как я буду жить? Работа — это единственное, что у меня осталось.

— А как насчет Мэгги? Она хочет приехать сюда и жить с тобой. Она может закончить школу и здесь. Девочке правда этого хочется, Тесса. Она так надеется, что ты позволишь ей остаться. Она станет для тебя таким утешением.

— Ах, Аарон, Аарон, Мэгги такая лапочка, но она даже не представляет, каким кошмаром это все обернется. Возможно, она готова пожертвовать ради меня чем угодно, но я не могу этого допустить. Этот год определит всю ее жизнь. Мэгги должна закончить школу там, где она с таким трудом добилась успеха и стала лидером.

— Я не так уж в этом уверен.

— Все. Хватит. Никто не станет для меня «утешением». От меня осталась только актриса, хорошо знающая свое дело. Лишь она живет и действует. Я собираюсь сниматься, а твое дело найти мне работу. Место Мэгги в школе. Неужели ты и в самом деле думал, что я буду таскать за собой по стране семнадцатилетнюю девушку исключительно ради собственного благополучия? Это несправедливо по отношению к ней. Мне стыдно за тебя, Аарон, если ты не понимаешь таких простых вещей! Мэгги мне очень помогла, но теперь пришло время ей заняться своей собственной жизнью.

— Но почему она не может жить с тобой? — настаивал Аарон. — Почему Мэгги не может пропустить год? Тесса, ведь она единственная твоя родственница.

— Нет, нет и нет, Аарон, — Тесса резко оборвала разговор. Теперь, когда первый приступ горя прошел, она поняла, что может рассказать Мэгги всю правду, открыто назвать ее дочерью и взять своего единственного ребенка к себе, но это причинит боль Мэгги. Тесса должна была признать, что ей отчаянно хочется позволить себе вдохнуть молодость Мэгги, ее силу, ее отвагу, обнять ее. Пусть Мэгги станет сильной ради матери. А Тесса уцепится за нее. Какое противное слово — «уцепится». Нет, так нельзя. Тесса должна сама стать сильнее. Пусть пройдет время, ее горе немного утихнет, и совсем другой предстанет она перед своей дочерью.

— Мэгги завтра же вернется назад, — объявила Тесса, собирая в кулак все свое мужество. — Я позвоню Мэдисон и обо всем договорюсь. Девочка и так слишком много пропустила.

— Я скажу Мэгги об этом, — грустно ответил Аарон. — Она будет чувствовать себя так, словно бросила тебя в беде.

Тесса продолжала, как будто не слышала его слов:

— А ты, Аарон, должен за неделю найти мне подходящий сценарий. Если не найдется подходящего, бери любой. Качество фильма меня не волнует. Через неделю я буду готова вылететь в любую точку земного шара. И не начинай снова спорить со мной. Мне все равно, кто и что об этом думает. Меня не интересует даже твое мнение, Аарон. Если я не начну сниматься как можно скорее, я вообще не вернусь в кино. Люк этого не захотел бы. Помнишь, Аарон, как он мной гордился?

21

Нет, больше она этого не вынесет, сказала себе Мэдисон Уэбстер, сидя за письменным столом в своей спальне, прислушиваясь к тому, как Мэгги, громко стуча каблуками, мчится вниз по лестнице. Последний школьный год оказался просто ужасным. Ничего, еще немного, и эта… эта крестьянка уберется из ее дома. Больше нет нужды притворяться и ради денег давать этой девчонке крышу над головой. Будь ее воля, Мэгги ни секунды больше не осталась бы здесь, но ради приличия придется дождаться выпускного бала.

Свои личные вложения Мэдисон не трогала последние тринадцать лет. Счет был солидным. Инстинкт вовремя подсказал ей продать все акции до обвала на бирже в 1987 году. И все же накопленные ею деньги, собранные за счет экономии в домашнем хозяйстве, казались теперь каплей в море по сравнению с двадцатью миллионами, которые по завещанию Люка достались Тайлеру.

Дела фирмы были в полном порядке. Согласно последней воле Люка шесть ведущих исполнительных директоров получали по десять миллионов долларов при условии, что они будут работать в компании следующие десять лет. Возглавил компанию Лен Джоунс, который был его помощником все эти долгие годы. Семьдесят миллионов долларов были выделены на различные благотворительные проекты, а все остальное Люк завещал Тессе, не считая тех двадцати миллионов, которые он оставил Мэгги. Этими деньгами будет распоряжаться трастовый фонд, пока Мэгги не исполнится тридцать пять. Одним из доверителей стала Тесса, а другим — адвокат Люка.

Если Люк с такой легкостью раздал сто сорок миллионов долларов, то сколько же досталось Тессе, гадала Мэдисон. Но сколько бы денег ни было, Мэдисон никогда не станет ничего менять.

Было только одно, на что Мэдисон разрешила себе потратить деньги. Она собиралась полностью переделать те комнаты, где жила Мэгги, чтобы стереть все следы ее пребывания в доме. Как только эта высокая, слишком яркая девица с ее вульгарной огромной грудью уедет в колледж, гостевые апартаменты станут личным кабинетом Мэдисон. Отсюда она будет управлять их состоянием, тем более что у Тайлера нет ни навыка, ни интереса к практическим делам. Ему можно доверить покупку нескольких жеребцов, если менеджеры одобрят цену, но у Мэдисон были свои идеи насчет того, как преобразовать их коневодческую ферму в доходное предприятие. До получения денег Люка она не могла привести эти планы в исполнение.

Что же касается Мэгги, теперь она будет жить с сестрой. Пусть ради разнообразия Тесса сама попытается с ней сладить! Пусть-ка попытается заставить ее надеть лифчик!

Должно быть, Мэгги станет проводить каникулы со своими друзьями, как это делает Барни. Мэдисон его в этом очень поощряет. Единственный сын Уэбстеров не появлялся дома почти год. Лето он провел на ранчо в Неваде у своего друга, а Рождество и День благодарения, соответственно, в Бостоне и Филадельфии. Он был таким популярным, что его из рук вон плохие оценки не имели никакого значения. Главное, чтобы он обзавелся друзьями. Именно на это Мэдисон и рассчитывала, отправляя его в «Эндовер», когда ему было всего двенадцать лет.

Тайлер считал, что Люк оставил им деньги в благодарность за то, что они взяли к себе Мэгги. Возможно, муж был прав, но, господь свидетель, Мэдисон их заслужила. По справедливости он должен был оставить им больше, чем Мэгги. Все-таки Тайлер его сводный брат, а Мэгги всего лишь сестра его жены. Но справедливость никогда не была сильной стороной Люка Блейка. Вот Мэдисон всегда была справедлива. Разве она не собирается устроить праздник в честь восемнадцатилетия Мэгги и в честь окончания ею школы? Ведь Люк никогда об этом не узнает, и она могла бы уклониться от этой неприятной обязанности.

Хотя уже темнело, Мэгги все же прошла до конюшен и уселась там на забор, окружавший тренировочный круг. Был теплый весенний вечер. Пятница. До окончания школы оставалась всего неделя. Лошади стояли в своих стойлах, конюхи уже отправились по домам, так что Мэгги была совсем одна. Она с удивлением поймала себя на том, что со странной ностальгией смотрит на это место, хотя в детстве она испытывала здесь страх и унижение. И все же ей хотелось как можно быстрее уехать в колледж и покинуть дом, который никогда не был для нее родным. Какое счастье не видеть больше безмозглого Тайлера и эту ледышку Мэдисон. Мэгги не сомневалась, что Мэдисон ее не любит и никогда не любила. Она уже привыкла к этому болезненному ощущению.

Нет, Мэгги тосковала не по этому дому, где ее едва терпели. Чувство потери касалось только времени, проведенного вместе с Барни, ее верным защитником. А Барни забыл ее, исчез в мире своих новых приятелей и веселых каникул. Ей так и не удалось удивить его тем, как хорошо она теперь ездит верхом. Годами у них не было возможности просто поговорить наедине. Когда Барни приезжал домой, он был слишком занят. У него едва хватало времени кинуть ей «привет» и бежать дальше.

Да к чертям собачьим этого Барни! Ему еще только семнадцать с половиной, а ей через неделю исполнится восемнадцать. Взрослой женщине нечего обращать внимание на мальчишку, которому еще расти и расти.

Она учится лучше всех в классе, она популярна в школе, она редактор школьной газеты и президент дискуссионного клуба, она отлично владеет компьютером, ее приняли в университет в Мичигане и в университет Смита и Вассара. И она отправится в Мичиган. Там гарантированы встречи с мужчинами, настоящими взрослыми мужчинами. Смешно, в школе «Элм Кантри» их не было даже среди преподавателей. Скромный опыт общения Мэгги с противоположным полом ограничивался братьями ее одноклассниц, и ни один из них не возбуждал ее так, как ее любимое седло.

Вот когда она приедет в Мичиган, то выждет недельку для приличия, а потом немедленно отправится в консультацию и попросит подобрать ей влагалищный колпачок, чтобы быть готовой к любым неожиданностям. Пить противозачаточные таблетки она не собиралась — это вредно.

Мэгги ни минуты не сомневалась, что встретит своего парня в первый же год учебы. Просто невозможно, чтобы столь зрелая, жаждущая секса девица, какой она была, не встретила парня. И неважно, если первый опыт окажется ошибкой. Мэгги хотелось влюбиться, потом разлюбить, потом снова влюбиться. Четыре года непрерывных любовных приключений — разве не в этом смысл высшего образования? Она собиралась хорошо учиться, чтобы ее не выгнали из колледжа, но главным предметом для изучения станет, несомненно, страсть.

Закончив колледж, она отправится в Нью-Йорк, найдет себе какую-нибудь потрясающую работу и еще пять лет отдаст любовным интрижкам. Только после этого она задумается о замужестве. Больше всего на свете Мэгги хотелось иметь свою собственную семью, потому что ей было так тяжело расти сиротой. Ну уж если она выйдет замуж, решительно подумала Мэгги, то точно будет сидеть дома и проводить время со своими детьми. Именно так вела себя ее мама, Мэгги не забыла об этом, хотя воспоминания были смутными и отрывочными. Мэгги даже стало нехорошо от охватившего ее желания делать что-нибудь и чувствовать. Она хотела получить все!

Она провела в этой скучной стране глупых лошадников большую часть своей жизни. И если какая-нибудь женщина и нуждалась в освобождении, то этой женщиной была она, Мэгги Хорват. Перед ней открывался огромный, завораживающий мир. Она произведет фурор, она это чувствует. Мэгги казалась себе исполненной решимости, такой же целеустремленной, могущественной, неукротимой, как сверкающий на солнце клинок. Мэгги Хорват готова ступить на свой усыпанный звездами путь.

— Привет, — раздался у нее за спиной негромкий голос.

Мэгги едва не свалилась с забора от неожиданности, но ее удержала пара мускулистых рук, обхвативших ее за талию.

— Ничего не говори, это я, Барни, — торопливо прошептал ей на ухо Уэбстер-младший, легко снял ее с загородки и поставил перед собой.

— Что ты здесь делаешь? Ты должен приехать из школы только на следующей неделе. Что случилось? Почему ты говоришь шепотом?

— Меня исключили.

— Черт побери! За что?

— Мы устроили вечеринку с выпивкой. За спиртным отправился я. Меня и повязали прямо у дверей комнаты, где ждали остальные.

— Ох, Барни, ты просто осел! Ты идиот, ты испортил себе жизнь! Что случилось с остальными?

— Они сказали, что ни о чем не знали, мол, это я приготовил им сюрприз.

— Милые ребятки.

— С чего бы им признаваться? Ведь не их застукали на месте преступления. Я бы поступил точно так же. Так что меня вышибли за год до окончания школы.

— И как ты сюда добрался?

— На мотоцикле. Я купил подержанный «Харлей», отремонтировал его, и он теперь бегает лучше нового. Мотоциклы — это моя слабость, и я в них так хорошо разбираюсь, что ты просто не поверишь.

— А что скажут мамаша и папаша Уэбстер?

— Вот с ними наверняка возникнут проблемы. Пойдем в каморку, где висит сбруя, и придумаем, что им наврать.

— Барни, ты мечтатель. Им все сообщат из школы. Куда легче сбежать из тюрьмы Алькатрас.

— А там и есть Алькатрас.

— А мне казалось, что тебе нравится в школе.

— Ничего подобного. У меня нет никаких способностей к учебе, но я первоклассный механик. Я обзавелся множеством друзей, но они так стараются быть похожими на своих отцов. Это все не по мне. Я хочу работать руками, владеть мастерской по ремонту мотоциклов. Вот моя мечта. Только родителям я не могу об этом сказать. Они мне не позволят. Сын-работяга в семье Уэбстер? Они заставят меня кончить какой-нибудь колледж, пусть и третьеразрядный, даже если для этого им придется кого-нибудь подкупить.

Барни открыл дверь в комнату, зажег свет, впустил Мэгги и закрыл дверь.

— Фу! Наконец-то добрался. Я-то представлял, что увижу, как ты все еще пытаешься научиться ездить верхом. Первым делом пришел на конюшню.

— Ха! Я могу справиться с любой лошадью в этом округе.

— Неужели?

— Представь себе.

Они стояли и смотрели друг на друга, не в силах сдержать радость от неожиданной встречи. Мэгги подумала, что никогда в жизни не была еще так рада видеть человека. Казалось, время остановилось, пока они разглядывали друг друга. Барни очень вырос, он был выше шести футов, его белокурые волосы растрепал ветер, и пряди упали ему на лоб. Лицо у него загорело и из милого мальчишеского превратилось в лицо почти взрослого мужчины. Черты уже определились, но еще будут меняться. Только нагловатая улыбка и россыпь веснушек напоминали мальчика, которого Мэгги знала с пятилетнего возраста.

— Держу пари, что ты по-прежнему плохо держишься в седле, — нарушил затянувшееся молчание Барни. — И мне снова придется тебя выручать.

— На что поспорим? — бросила ему вызов Мэгги.

— На поцелуй.

— Что же это за пари? Если я плохо езжу верхом, то я целую тебя. Если я хорошо это делаю, то ты целуешь меня, так, что ли? И так, и так — тебе приз! Нет уж, спасибо.

— Ладно, не надо пари. Я тебе верю. Кстати, а ты знаешь, в какую красотку ты превратилась?

— Разумеется.

— А вот я этого не знал. — Барни осторожно прикоснулся ладонями к лицу Мэгги и поцеловал ее в губы. Это был долгий, жадный поцелуй. Она широко открыла глаза от удивления и ответила на его поцелуй с такой же жадностью. Комната закружилась вокруг нее, стремена, седла, шапочки, ряды отполированных до блеска сапог, дюжины фотографий лошадей — все завертелось водоворотом. Мэгги пошатнулась. Барни удержал ее.

— Тебе понравилось?

— Да, и я хочу еще. Идем сюда, на диван.

— Мэгги, мы ведь не родственники, верно?

— Даже не дальние. Мы просто старые друзья.

— О господи, — простонал Барни, — ты просто сноп шибательная и такая взрослая! Где я был раньше?

— Ты был слишком занят, чтобы обратить на мен внимание.

— Я дурак!

— Да, не слишком умен, заткнись. — Мэгги потянулась к нему, раскрывая жадные, зовущие губы. Она дрожала от наслаждения, пока язык Барни ласкал ее рот. Она запустила пальцы ему в волосы, чтобы прижать ближе, покрывала поцелуями все его лицо, вдыхая незнакомый запах его кожи, ощущая ее восхитительную грубость. Резким движением она перевернула его на спину, чтобы целовать его шею, лоб, уши, отвечать на его поцелуи. О, Барни был мужчиной, мужчиной и незнакомцем, которого она никогда не знала и никогда не понимала. Она любила его, мелькнула вдруг в затуманенном сознании Мэгги, любила так, как могла любить мужчину.

— Я хочу потрогать твои груди, — прошептал Барни у самых ее губ. Мэгги тут же рванула пуговицы на блузке и распахнула ее. Она задохнулась от наслаждения, которое доставило ей его прикосновение, нежное и твердое. Ласки Барни открывали перед ней новый мир. Она лежала под ним, прижимаясь к нему всем телом, а он сосал ее соски, терся о ее лобок твердым пенисом. Спустя секунду оба кончили, совершенно одетые. Мэгги задохнулась, а Барни сдавленно застонал.

Слишком потрясенные, чтобы произнести хоть слово, изумленные, не в состоянии даже пошевелиться, они крепко обнимали друг друга. Барни ослабел от неожиданного яростного оргазма, и Мэгги чувствовала слабость от полученного наслаждения, незнакомого ей раньше.

— А мы ведь даже не дошли до конца, — наконец произнес Барни.

— Неужели?

— Конечно.

— Я никогда этого не делала, — призналась Мэгги. — А ты?

— Было, но не так чтобы часто. Ты такая… быстрая.

— Это хорошо?

— Замечательно. О Мэгги, я должен это повторить.

— Я тоже этого хочу.

— Прикоснись ко мне, Мэгги, дотронься до меня. Я всегда любил тебя.

— Я знаю.

— Ты можешь снять джинсы?

— Ладно. Но ничего такого себе не позволяй.

— Обещаю.

Они мгновенно разделись догола и целовали, ласкали, покусывали друг друга, изучали тела друг друга, изо всех сил стараясь удержаться от того, чего им обоим отчаянно хотелось. Но, сходя с ума от любопытства, они все же дали волю рукам, и нетерпеливые, жадные пальцы пустились в любовное путешествие. Скоро, слишком скоро волна наслаждения снова вознесла их к темнеющим небесам. Им обоим не суждено забыть этот весенний вечер.

Мэгги вернулась в свою комнату по черной лестнице, а Барни устроился на ночлег в комнате с упряжью. Девушке как-то удалось привести себя в порядок на тот случай, если она встретит кого-нибудь по дороге. Но ее никто не увидел. Придя к себе, Мэгги повела носом и сразу сообразила, что первым делом ей следует принять душ. Острый запах окутал ее всю. Руки, джинсы, даже ее волосы восхитительно пахли Барни. Если бы не вероятность того, что в любой момент к ней могут постучать и поинтересоваться, почему ее не было за ужином, Мэгги бы так и наслаждалась этим смешением их запахов. Но следовало поторопиться.

После душа Мэгги надела чистую пижаму и легла в постель. Теперь на вопрос любопытной горничной она могла смело ответить, что почувствовала себя плохо и поэтому не спустилась к ужину. Она выключила свет, откинулась на подушки и стала вспоминать то, что с ней случилось.

Сначала Мэгги могла думать только о Барни. Его член, как он восстает из гнезда белокурых волос, властный, требовательный — просто мурашки по коже. Если бы Барни попросил ее отдаться ему, Мэгги бы не устояла. Ей так хотелось этого прямо сейчас, что пришлось довести себя до оргазма, прежде чем она смогла спокойно думать о чем-то еще.

Барни только семнадцать с половиной, рассуждала Мэгги, вновь обретя способность спокойно дышать и спокойно обдумывать ситуацию. Этот мужчина-мальчик, еще не повзрослевший, обладал пугающей способностью заставлять ее совершать безумные поступки, и все из-за его члена.

Нет. Если она еще раз встретится с Барни в комнате с упряжью, она отдастся ему. Завтра он наверняка усядется на свой мотоцикл и отправится покупать презервативы, потом станет уговаривать ее, что секс совершенно безопасен, и она не сможет сопротивляться, потому что отчаянно его хочет. Нет!

Мэгги испугалась. Она становится совершенно беспомощной, когда лежит в его объятиях, целует его, вдыхает его запах. Ей никогда больше не удастся остановиться, как в этот раз. Барни, дорогой прекрасный Барни, нет! Теперь она знала о сексе в десять раз больше, чем несколько часов назад, и понимала, что его член, упругий, твердый член лишает ее здравого смысла. А она этого не желает.

Она не должна идти к нему. Слишком многое против этого, мрачно напомнила себе Мэгги. Они не могут позволить себе пуститься в сексуальную авантюру, сжигающую их обоих. Мэгги знала не много, но ощущала, что они стоят на самом краешке того чувства, которое называют одержимостью.

Они не были родственниками, ни близкими, ни дальними. Но этот новый, незнакомый Барни буквально завораживал ее. Они пойдут на все, чтобы быть вместе, однажды их обнаружат и накажут. Мэдисон и Тайлер. Нет, никогда!

Она собирается в колледж, а его выгнали из школы, и он не намерен туда возвращаться. Ее ожидают годы любовных приключений, а его амбиций хватает только на то, чтобы мечтать о мастерской по ремонту мотоциклов. Мэгги изо всех сил старалась быть реалисткой. У каждого из них впереди вся жизнь, и будущее они представляют себе по-разному. Одного секса им будет недостаточно, их полудетской любви им не хватит. Реальный мир раздавит их. Они просто еще слишком молоды.

Но что же случилось с ее жаждой приключений, с острым желанием покорить мир, спрашивала себя Мэгги. Ответ нашелся сам собой. Ничего не случилось. Она по-прежнему этого хочет. Неожиданное появление Барни ничего не изменило. Он просто неудачно выбрал время. Она не хочет изменять своей мечте ради Барни, нежного, любящего, божественного, восхитительного Барни, даже если она его никогда не забудет. Нет, все должно на этом закончиться. Будем считать, что ничего не было.

Было, конечно, было, и слезы текли по ее щекам. Первое приключение на одну ночь, но не последнее.

На следующее утро за ленчем Мэгги оказалась за столом одна.

— А где тетя и дядя? — спросила она кухарку Элизабет.

— Они отправились в школу к Барни, во всяком случае, именно об этом они говорили за завтраком. Там какие-то крупные неприятности, не знаю, какие именно.

— А ты… больше никого тут не видела?

— Держу пари, что тебе, девочка, об этом известно больше, чем мне.

— Почему ты так говоришь? — как ни в чем не бывало поинтересовалась Мэгги.

— Когда я спустилась вниз сегодня утром, то обнаружила на кухне Барни. Мне пришлось скормить ему половину приготовленной еды, прежде чем он ушел.

— Барни? Что он тут делает?

— Я думала, что ты знаешь.

— Понятия не имею.

Мэгги прогулочным шагом отправилась к конюшням. Интересно, где теперь скрывается Барни? Конюхи могли его заметить.

— Господи, я уже думал, что ты никогда не появишься, — Барни вышел из-за деревьев. — Иди сюда, моя дорогая Мэгги. Я не спал всю ночь, думал только о тебе.

— Нет, Барни, — Мэгги не двинулась с места. — Это было самое восхитительное, самое возбуждающее приключение в моей жизни. Но я никогда больше не стану целовать тебя.

Выражение тоски и удивления на его лице разрывало ей сердце, но Мэгги твердо смотрела ему в глаза.

— У нашей любви нет будущего, и я люблю тебя слишком сильно, чтобы осмелиться полюбить тебя еще сильнее.

— Это же полная чушь!

— Для тебя, может быть, но не для меня.

— Подойди сюда и объясни, что ты имеешь в виду.

— Нет. Я возвращаюсь в дом. Я пришла только для того, чтобы сказать тебе об этом. И есть кое-что еще. Я знаю, что Мэдисон и Тайлер устроят страшный шум и тебя примут обратно в «Эндовер». Они с этим справятся. Но я думаю, что ты должен заниматься тем, что тебе нравится. Отправляйся в Нью-Йорк, чини мотоциклы, воплощай в жизнь свою мечту. Живи своей жизнью и не позволяй им сломать тебя. Ты не такой, как они.

— Ты пришла сюда, чтобы обсуждать вопросы моей карьеры? — недоверчиво спросил Барни.

— Именно так. Тебе нужны деньги?

— Господи!

— Так нужны или нет?

— Нет, у меня их достаточно.

— Ты сообщишь мне, когда устроишься в Нью-Йорке?

— А ты навестишь меня?

— Не знаю, может быть. Но сначала я отправлюсь в колледж. Барни, я должна повзрослеть, и ты тоже.

— Мне противно это слышать, хотя ты права.

— Значит, ты и сам все понял.

— Да, мы слишком молоды. Пока. Но так будет не всегда, Мэгги, помни об этом. Не забывай меня. Я люблю тебя с первой нашей встречи. Я люблю тебя сейчас и буду любить всегда. Ты моя девушка, Мэгги. А теперь мне лучше уехать. Я сообщу тебе мой адрес. Поцелуй меня только раз на прощание.

— Я буду должна тебе один поцелуй. Стоит нам только начать, и все повторится снова, как вчера. Удачи тебе, Барни. До свидания.

22

— Мэгги, загляни на кухню, как только освободишься, — с таинственным видом прошептала ей на ухо Элизабет. На следующий день, в субботу, должна была состояться грандиозная вечеринка по случаю дня рождения Мэгги и окончания ею школы. Мэдисон решила отпраздновать два этих события, учитывая размер наследства, которое Люк оставил Тайлеру.

После того как Барни исключили из школы, Мэгги практически не видела Уэбстеров. И Тайлер, и Мэдисон были вне себя от гнева на сына. Они просто обязаны были найти его и сунуть в любую другую школу, чтобы он смог все же поступить в колледж на следующий год. Поэтому ужином для двадцати трех девочек из школы Мэгги занималась Элизабет.

— Я надеюсь, ты не собираешься заранее показать мне праздничный торт, — спросила Мэгги, обнимая Элизабет за талию и целуя в пухлые щеки. — Мне всегда казалось, что это плохая примета.

— Мэгги, зайди в кладовую, — с непривычной серьезностью попросила Элизабет. — Я не знаю, что с этим делать. — Она протянула девушке конверт. — Вот, читай.

Это была коротенькая записка от Барни. Он просил кухарку сообщить Мэгги, и только ей одной, его адрес в Нью-Йорке. Барни писал, что у него все отлично, но он не хочет, чтобы родители отыскали его, пока он не найдет работу и не сможет сам себя содержать. В школу он ни за что не вернется.

— Как мне поступить? — спросила Элизабет. — Наверное, надо показать письмо миссис Уэбстер?

— Отдай его мне, — сказала Мэгги. — Они очень волнуются. Уэбстеры должны узнать, что с их сыном все в порядке.

Элизабет с облегчением отдала листок Мэгги и вернулась к своим делам. Мэгги заучила адрес наизусть, потом разорвала записку и выбросила в мусорную корзину. Она дала себе слово отправиться в город сразу после полудня, снять деньги со своего счета и послать их Барни. Он вернет долг, когда встанет на ноги. Мэгги знала, что Барни наверняка на мели, а она свои сбережения почти не тратила.

Мэгги с нетерпением ждала возвращения Тайлера и Мэдисон к ленчу.

— Барни звонил, пока вас не было, — объявила им Мэгги, как только они вошли в дом. — Он просил передать вам, что у него все идет отлично, но в школу он не вернется. Вам не стоит волноваться, он ищет работу.

— Не волноваться?! — яростно воскликнула Мэдисон. — Как мы можем не волноваться после всего, что нам пришлось пережить из-за него? Где этот паршивец?

— Я спросила, но Барни мне не сказал. Простите.

— Господи, я бы все отдал, только бы мне добраться до этого негодяя! — взревел Тайлер. — За кого он себя, черт побери, принимает? Как он смеет так с нами обращаться? И какое будущее он себе готовит? Работа! Да кто его возьмет на работу? Наверняка валяется сейчас в какой-нибудь дыре, курит марихуану вместе с кучкой таких же никчемных уродов, как и он сам.

— Барни говорил очень ясно и коротко, — осмелилась вмешаться Мэгги. — Не похоже было, чтобы он накурился какой-нибудь дури.

— Как будто по телефону это можно понять, — фыркнула Мэдисон. — Ну почему, ради всего святого, ты не узнала у него побольше? Держу пари, что ты даже и не пыталась. Как нам теперь его найти? Как наш сын смеет от нас прятаться?

— Я пыталась, — возразила Мэгги, — но Барни все равно мне ничего не сказал.

— Ох уж это его упрямство! Он сводит меня с ума. Ничего, скоро у него кончатся деньги, и он как миленький вернется домой. Вернется, или я плохо знаю своего сына. Ах да, Мэгги, у меня тоже есть для тебя новости. Мы уехали слишком рано, и я не успела тебе сказать. Завтра приедет Тесса.

— Тесса приезжает? — с радостным удивлением воскликнула Мэгги.

— Она прилетит на «Конкорде» из Лондона и завтра утром будет в отеле «Карлайл». Сюда приедет к началу праздника, переночует в гостинице и вернется на съемки в воскресенье.

— Не могу в это поверить! — Мэгги буквально затопило счастье. Уже давно она рассталась с надеждой увидеть Тессу на дне своего рождения.

Тесса почти сразу после смерти Люка вернулась к работе. Аарон нашел для нее роль. Тесса заменила внезапно заболевшую Мишель Пфайфер. Съемки велись в маленькой греческой деревушке. Тесса была занята четыре месяца. Потом прошла всего неделя. За это время ей сшили костюмы для нового фильма, и она отправилась сниматься в английскую провинцию.

Тесса продала дом в Беверли-Хиллз, ранчо в Техасе и виллу на мысе Ферра. «Кинозвезда с разбитым сердцем никогда больше не появится в тех местах, где была так счастлива». Под таким заголовком вышла статья в «Пипл». Мэгги, читая ее, подумала, что на этот раз журналисты были правы.

Казалось, Тесса решила избавиться от всякого багажа. Исключение она сделала только для своих драгоценностей. За прошедший год ее снимки редко появлялись в газетах и журналах. Однажды фотографы подловили ее на скромной вечеринке, еще раз в маленьком греческом кафе на берегу моря и дважды в никому не известных английских пабах. Несмотря на то что дорогие украшения абсолютно не соответствовали подобным местам, Тесса вовсю демонстрировала великолепные камни, странно смотревшиеся на фоне обычной одежды ее спутников. Мэгги догадалась, что таким образом сестра пытается загородиться от жизни тем щитом, который оставил ей Люк.

Весь этот год Тесса присылала ей открытки с парой строк, но ни в одной из них не писала о предполагаемом возвращении в Соединенные Штаты. Встревоженной Мэгги пришлось звонить Аарону Цукеру, чтобы узнать о планах старшей сестры на будущее.

— Я общаюсь с ней только по телефону, — пожаловался агент. — Я отправляю ей каждый сценарий, который, как мне кажется, мог бы ее устроить, а выбирает Тесса сама. Предугадать я ничего не могу. Я теперь почтальон, а не агент. Она не желает прислушиваться к моим советам. Насколько я понимаю, Тесса думает только об одном: как занять себя работой на возможно более долгий срок. Разве можно так жить?

— Не представляю, Аарон, я недостаточно хорошо знаю Тессу.

— Как ты можешь так говорить, Мэгги? Вы же вместе со дня твоего рождения, ведь она же твоя сестра.

— Это ничего не меняет, Аарон. Я провела с ней так мало времени. Каждый раз, когда я приезжала к Тессе, это было какое-то невероятное сочетание подарков, приключений, забавных историй. Вы, Фиона, Родди, вы все знаете Тессу намного лучше меня. Для меня она остается обожаемой, невероятной, потрясающей инопланетянкой. Она изредка приезжала ко мне, я гостила у нее, она присылала мне подарки, разрешала надевать ее драгоценности и никогда не говорила ни о чем серьезном. Наши отношения нельзя было назвать отношениями взрослых людей.

— Увы, ты не рассказала мне о кинозвездах ничего нового, Мэгги, — вздохнул Аарон. — Но теперь ты стала старше, и вы сможете лучше узнать друг друга, подумай об этом.

— Мы сможем узнать друг друга только в том случае, если Тесса перестанет метаться с одной съемочной площадки на другую.

— Ты права, детка. Как только я что-нибудь узнаю о ее планах, я сразу же тебе позвоню.

Мэгги поговорила с Аароном и повесила трубку, чувствуя себя еще дальше от Тессы, чем в детстве. Ведь раньше она могла хотя бы мечтать о следующей поездке к сестре.

— У Тессы будет слишком много хлопот из-за этого твоего вечера, — недовольный голос Мэдисон вернул Мэгги к действительности. Миссис Уэбстер явно вывело из себя счастливое выражение лица ее воспитанницы. Как это похоже на Тессу, раздраженно думала она. Пусть триста шестьдесят четыре дня в году о ее сестрице заботятся другие, а она явится на один день, и все будут восхищаться приложенными ею усилиями. Ну как же! Такая знаменитость и все-таки сумела вырваться на день рождения сестры!

— О Мэдисон, она приедет, приедет! — Мэгги задохнулась, повернулась и выбежала из комнаты, чтобы не разрыдаться от счастья при посторонних. Тесса приезжает, чтобы увидеть ее!

За два дня до описываемых событий Тесса вдруг выяснила, что у нее есть целый свободный день. Лондон выглядел великолепно. Выдался удивительный весенний день, который бывает раз в году. Это было не просто обещание совершенства, а само совершенство. На подоконниках распустились весенние цветы, молодые и старые деревья на бульварах и в парках украсились новой листвой, и даже самый консервативный англичанин оставил свой зонт дома, а самая консервативная англичанка купила себе две новые шляпки.

Тесса откинулась на спинку стула в парке Сент-Джеймс. Она бы могла здесь жить, вдруг подумалось ей. если бы каждый день был таким. Она могла бы купить дом в Лондоне, если бы не провела здесь всю зиму и не прочувствовала все ее «прелести».

Боже, она, кажется, строит планы, пусть это и вызвано всего лишь хорошей погодой, значит, ее горе перестало быть таким острым. Она тосковала по Люку. Что ж… Время прошло, и прошло его достаточно, иначе бы она никогда не задумалась о том, чтобы купить новый дом. Раз ей в голову пришла мысль о приобретении недвижимости, радостно подумала Тесса, значит, она может позволить себе быть с Мэгги просто так, а не цепляться за нее в поисках утешения. Господи, как же правильно она поступила, дав девочке возможность спокойно закончить школу. Никто из тех, кого она любит, не пострадал от ее печальных мыслей.

В субботу Мэгги исполнится восемнадцать. Ее дочери восемнадцать лет! Портье просто обязан забронировать ей билет на «Конкорд», чтобы она могла наконец сказать Мэгги правду. Им понадобятся месяцы, чтобы узнать друг друга по-новому, стать именно матерью и дочерью… Если только Мэгги примет ее после того, как Тесса расскажет ей всю правду.

Тесса пустилась бежать. Ей еще так много надо сделать. У нее так много надежд…

В субботу, в день своего рождения, Мэгги проснулась рано и почувствовала себя очень важной персоной. Ей снились удивительные, легкие, золотые сны, не сохранившиеся в памяти, но оставившие ощущение света, тепла и радости.

Мэгги приняла душ, надела свой жемчуг и обнаженная повертелась перед зеркалом, со всех сторон разглядывая свое порозовевшее великолепное молодое тело и любуясь им. Потом она оделась, исполненная сознанием того, какой важный день у нее впереди и как он отразится на всей ее жизни.

Восемнадцать лет, размышляла она, — это отправная точка, порог, с которого она шагнет в будущее, возраст, когда ее никто не сможет больше назвать ребенком. Этот волшебный день наконец настал, и чтобы довершить его совершенство, приедет Тесса.

Мэгги стремительно сбежала по лестнице. Она первой явилась завтракать.

— Ежегодное поздравление уже ждет тебя, — улыбнулась ей Элизабет. — Твои крестные родители из Калифорнии никогда о тебе не забывают, правда? Они всегда присылают открытки и к Рождеству, и на Пасху, и на день рождения. Но на этот раз, похоже, они прислали тебе письмо. Вдруг там добрые советы? Видишь ли, именно для этого и существуют крестные родители, даже если ты наполовину язычница.

Мэгги разорвала конверт. Письмо было от Брайана Келли, но внутри лежал еще один запечатанный конверт, адресованный лично ей. Мэгги взяла письма и отправилась в пустую столовую, чтобы их прочесть.

«Моя дорогая крестница!

Как ты знаешь, твой отец Шандор Хорват был одним из моих самых близких друзей. Я высоко ценю ту честь, которую он мне оказал, попросив стать твоим крестным отцом. Правда, ты так недолго прожила рядом с нами, что нам с Хелен не повезло и мы не успели тебя избаловать. Когда тебе исполнилось пять лет, твой отец оставил мне это письмо с просьбой отдать его тебе в день твоего восемнадцатилетия, если его уже не будет с нами. Я все гадал потом, неужели у него было предчувствие близкой смерти? Я хранил письмо в банковском сейфе все тринадцать лет, что прошли после трагической гибели твоих родителей. К сожалению, я живу слишком далеко от тебя, чтобы иметь возможность передать его лично.

Дорогая Мэгги, наслаждайся этим великолепным днем и помни, что мы с Хелен желаем тебе счастья и всего самого лучшего. Пусть об этом дне у тебя сохранится множество радостных воспоминаний. Когда ты в следующий раз приедешь в Калифорнию, мы были бы рады видеть тебя у нас. Ты теперь, должно быть, уже совсем взрослая.

С любовью,

Брайан и Хелен».

Мэгги почтительно повертела в руках второй конверт. Он чуть пожелтел по углам, но был очень хорошо запечатан и адресован мисс Мэри Маргарет Хорват. Этот аккуратный, красивый, округлый почерк она никогда раньше не видела.

«Мэри Маргарет, — подумала она, — Мэри Маргарет. Даже в мыслях отец называл меня полным именем. Как странно, что я этого не помню. Мне казалось, что я всегда звалась Мэгги. Возможно, если бы он остался в живых, он бы называл меня Мэри Маргарет и вся моя жизнь сложилась бы иначе».

Девушка держала письмо в руках, поворачивая и так, и эдак, откладывая тот момент, когда его придется открыть. Письмо ее отца, написанное тринадцать лет назад, было слишком важным, чтобы читать его здесь. Мэгги поднялась в свою комнату, где не могли внезапно появиться ни Тайлер, ни Мэдисон.

Она села за стол и стала очень осторожно вскрывать конверт старым ножом для бумаг, который Барни стащил для нее в летнем лагере. Бумага, на которой было написано письмо, оказалась очень плотной, сгибы никак не хотели расправляться, но каллиграфический почерк оказалось читать очень легко.

«Моя любимая Мэри Маргарет!

Я молюсь о том, чтобы ты никогда не получила этого письма. Мне пятьдесят четыре года и, если будет на то воля всемилостивейшего господа нашего, то через тринадцать лет в день твоего рождения я буду еще жив. Но нам не дано предугадать будущее, поэтому я решил, что ты обязательно должна узнать правду о своем рождении, когда, как я надеюсь, ты достигнешь возраста понимания и сострадания. Если я смогу, то сам расскажу тебе, обо всем, когда тебе исполнится восемнадцать.

Я глубоко верю в бога и в нашу святую церковь. Ты осквернена, не по своей воле, грехом лжи. Мы лгали тебе. Я Шандор Хорват, моя жена Агнес Хорват и моя дочь Тереза Хорват. Для истинного католика есть только один путь очиститься. Он должен покаяться и получить отпущение. Моя дочь Тереза Хорват исповедовалась лишь в малой части этого греха и получила прощение.

Но моя жена продолжала грешить, и за это в ответе не только она, но и я. Агнес продолжает грешить, полагая, что может спасти твою душу без помощи господа. Мы оба нарушаем восьмую заповедь: «Не лжесвидетельствуй против соседа твоего», то есть не причиняй ложью своей вред другому. В глазах церкви лжесвидетельство является смертным грехом. Я уверен, что мы потеряли право на милосердие божье и не можем надеяться на вечную жизнь.

Я обсуждал это с моим исповедником отцом Винсентом. Так как тебе еще только пять лет, он посоветовал мне очистить тебя от этого греха, когда тебе исполнится восемнадцать и ты станешь достаточно взрослой, чтобы все понять. Отец Винсент не может отпустить мне грех, раз мы продолжаем жить во лжи, но и сказать тебе правду мы тоже не можем. Это повредило бы нашей дочери Терезе.

Мэри Маргарет, твоя сестра Тереза на самом деле твоя мать. Она родила тебя, когда ей было всего четырнадцать лет. Мы не знаем, кто стал твоим отцом. Твоя бабушка Агнес и я решили вырастить тебя как нашу собственную дочь. Мы сделали это по многим причинам. Во-первых, нам хотелось оградить Терезу от позора рождения незаконнорожденного ребенка. Во-вторых, твоя бабушка хотела скрыть этот позор от своей семьи, а я просто хотел еще одного ребенка. Ради этого мы переехали жить в Калифорнию. Здесь все считают тебя нашей дочерью, а не внучкой.

Твоей матери сейчас двадцать лет. Публика знает ее как Тессу Кент. Она собирается уехать в Шотландию на съемки фильма. Она стала кинозвездой в шестнадцать лет, когда тебе исполнилось только два года. Я не знаю, когда она намерена рассказать тебе правду, но я каждый вечер молюсь, чтобы это произошло как можно быстрее. Как только Тереза расскажет тебе правду, я уничтожу это письмо. А до этого дня твоя мать Тереза и твои любящие бабушка и дедушка обречены жить во лжи, лишая тебя настоящей матери.

Ты очень хорошая, ласковая, воспитанная девочка, Мэри Маргарет. Ты подарила мне огромное счастье, но я никогда не считал, что это счастье принадлежит мне по праву. Я благословляю тебя каждый день моей жизни. Прости меня, если можешь.

Твой дедушка

Шандор Хорват».

Читая письмо, Мэгги машинально встала из-за стола, перешла в ванную комнату и заперлась там. Она дважды прочитала письмо, потом прочитала его в третий раз, пытаясь справиться с шоком. Она все поняла сразу, но не позволила себе осознать написанное. Читая письмо деда снова и снова, Мэгги старалась разобраться в запутанной истории, словно это могло что-то изменить. Она прочитала письмо в последний раз, и наконец его содержание обрушилось на нее, беззащитную и растерянную.

Строчки письма породили в ее теле странное ощущение пустоты и боли, ей стало трудно дышать. В горле застрял комок, словно она неловко сглотнула.

Мэгги переполняло желание убежать, спрятаться, исчезнуть из этого мира, где царят ложь, предательство и тайны. Они опутывают ее со дня ее появления на свет. Она почувствовала себя уничтоженной, раздавленной, лишенной индивидуальности, голой, осмеянной. Ей не за что было ухватиться в этой жизни. Нежеланное ничтожество, нежеланное, нежеланное. У нее нет никаких прав, нет собственного дома. Она просто ошибка природы. Она грех, в котором надо признаться, выброшенная игрушка, позор семьи, вещь, которую надо спрятать и никому никогда не показывать.

Мэгги опустилась на ковер и долго сидела так. Потом она отбросила письмо в сторону, сжалась в комок, прикрывая голову руками, стараясь занять как можно меньше места. Ей было так больно, что она даже не могла заплакать. На какое-то благословенное мгновение все вокруг как-то исчезло и ни о чем не надо было думать. Мэгги помнила только одно: ее жизнь изменилась, и изменилась навсегда. Она жила в этом мгновении, без прошлого и будущего, на нее обрушились темнота и стыд. Ей было уютно в темноте, без движения, без чувств. Мэгги перестала существовать.

Но постепенно к ней вернулись силы и способность мыслить. Она Мэгги Хорват, а Мэгги Хорват — человек, личность. Неважно, что она была нежеланным ребенком, теперь-то у нее не отнимут жизнь. Мэгги Хорват существовала, пятилетняя девочка выросла и стала почти совсем взрослой женщиной. Написанное дедом письмо прочла не малышка Мэри Маргарет, а выпускница школы Мэгги Хорват. Для нее теперь существовало только одно — она Мэгги Хорват, а Тесса ее мать.

Мэгги встала и посмотрела в зеркало. Она выглядела точно так же — счастливая девушка, проснувшаяся рано утром. Только теперь ее переполнял гнев. Мэгги казалось, что она чувствует запах ярости. Его источали поры ее кожи. Боль сменилась ненавистью, которую она с трудом сдерживала. Глаза ее сверкали, щеки полыхали огнем, сердце отчаянно билось.

В считанные минуты Мэгги оделась для поездки на Манхэттен. Она собрала маленький чемодан, схватила сумочку и спустилась вниз. Там она задержалась лишь на минуту, чтобы взять ключи от машины Мэдисон со столика в холле. Когда девушка выходила из дома, до нее донеслись звуки из столовой — подавали ленч. Мэгги еще не сдала экзамен на получение водительских прав, но водила уверенно, так что через полтора часа она припарковала машину на стоянке рядом с гостиницей «Карлайл», где должна была остановиться Тесса. По пути в Нью-Йорк она сосредоточилась только на дороге и на том, чтобы не привлекать внимания полицейских. Мэгги оставила чемодан в машине, с сияющей улыбкой во шла в отель и назвала свою фамилию портье.

— Прошу вас, поднимайтесь, мисс Хорват, — сказал он, позвонив наверх. — Мисс Кент занимает апартаменты номер девятьсот.

— Благодарю вас.

Когда Мэгги вышла из лифта, она увидела, что Тесса стоит на пороге своего номера и протягивает к ней руки. В ее улыбке проскальзывали возбуждение, нерешительность и непривычная для нее робость. Слова торопливо слетали у нее с языка:

— Мэгги! Моя дорогая Мэгги! Это Мэдисон, должно быть, сказала тебе. Я хотела сделать тебе сюрприз. Мне так много надо сказать тебе. Ты так изменилась, так выросла и повзрослела за прошедший год. Поцелуй же меня, моя милая Мэгги!

— Мне что-то не хочется, — холодно ответила девушка и прошла мимо Тессы в номер.

— Но не настолько же ты повзрослела, чтобы не поцеловать меня? — Тесса была изумлена и сбита с толку.

— Это ты уже давно взрослая женщина, Тесса.

— Что? — Улыбка застыла на губах молодой женщины.

— Тебе сейчас тридцать два. Не слишком ли ты стара, чтобы лгать собственной дочери?

Они молча смотрели друг на друга. На лице Мэгги читался холодный, гневный вызов. Она разглядывала лиио матери и видела, как вянет ее улыбка.

— Я специально прилетела, чтобы рассказать тебе об этом. Я не могла сделать этого раньше…

— Лгунья.

— Нет, честное слово…

— Ты лжешь! Я никогда больше не поверю ни одному твоему слову, никогда, никогда, никогда!

— Господи! Я не могу винить тебя, Мэгги, но ты хотя бы выслушай…

— Разве тебе не интересно узнать, откуда мне все стало известно?

Тесса, пораженная, молчала. Она отвернулась, чтобы только не видеть обвиняющих глаз Мэгги.

— Сегодня утром я получила письмо от человека, который уже много лет лежит в могиле. От Шандора Хорвата. Не моего отца, на похоронах которого я была вместе с тобой, а твоего отца, Тесса. Он не доверял никому, не верил, что мне скажут правду. Ведь он тебя неплохо знал, верно? Именно поэтому тринадцать лет назад он написал мне письмо. Мой крестный должен был отдать мне его в день моего восемнадцатилетия. Оно оказалось первым подарком к моему дню рождения.

— Ты не понимаешь! — Тесса буквально рухнула на диван в гостиной. — Я и не ждала, что ты сможешь понять, но подумай: мне было только четырнадцать лет. Че-тыр-над-цать. Постарайся понять хотя бы это, ведь тебе самой было четырнадцать так недавно. Ты можешь представить, что это для меня значило.

— Разумеется, я понимаю. Шандор мне все объяснил. Любая четырнадцатилетняя девочка поняла бы тебя. Ты поступила совершенно нормально. Если бы ты не была католичкой, ты бы сделала аборт. Почему ты не отдала меня на усыновление?

— Мой отец не согласился на это, — Тесса в ужасе закрыла рот рукой.

— Так и было написано в письме. Он хотел еще одного ребенка. Иначе ты бы именно так и поступила, правда?

— Вероятно. На этом настаивала моя мать.

— А ты, ты сама как хотела поступить со своим ребенком?

— Не знаю, не помню. Я просто хотела, чтобы все это оказалось сном. Как я могла заботиться о тебе? Я поступила так, как мне велели родители. Я обязана была повиноваться им, чтобы выжить, вот и все, что я помню. И ты не была тогда Мэгги, ты была просто ребенком, который должен был появиться на свет.

— Я тебя не виню, — сказала Мэгги совершенно спокойно.

— О Мэгги… — Тесса повернулась к дочери, в ее прекрасных глазах вспыхнула надежда.

— Я обвиняю тебя в том, что случилось потом. Я обвиняю тебя в том, как ты обошлась с пятилетней девочкой, которая верила в тебя и считала тебя совершенством. Я обвиняю тебя в том, что ты отправила меня жить к этим холодным, ужасным людям, когда вышла замуж за Люка. Я сотню раз видела свадебные фотографии… Меня даже не пригласили на торжество. Мне было только пять, и ты вполне могла стать моей матерью, когда вышла замуж. Я жила бы с тобой. Ведь мои родители погибли, и тебе никто не мешал предъявить на меня права. Но, став женой Люка, ты бросила меня навсегда. Почему ты оказалась такой бессердечной, почему поступила так с маленьким ребенком, со своей собственной дочерью? Я обвиняю тебя в том, что мне пришлось прожить тринадцать лет вдали от тебя с семьей Уэбстер, у которых не нашлось для меня ни капли любви. Если не считать Барни, моим единственным другом в этом доме стала кухарка.

— Мэгги…

— Сколько ты платила им, чтобы они не выгнали меня? Должно быть, целое состояние, раз уж Мэдисон держалась со мной вполне цивилизованно. Ты ведь заплатила бы сколько угодно, только бы самой не заботиться обо мне. Разве у тебя нашлось бы для меня время? Звезда экрана, жена невероятно богатого человека, ты была занята только собой, знаменитая, неподражаемая Тесса Кент. В твоей распрекрасной, блестящей жизни не нашлось места для ребенка, правда? Вы с Люком даже не захотели иметь собственных детей. Я выросла без любви, если не считать той малости, что ты дарила мне, когда Люк уезжал из дома. Ты разрешала мне приехать, позволяла играть с твоими драгоценностями. Твои ожерелья вокруг моей шеи, а не любящие объятия матери. Рассказы о том, как следует чистить и хранить жемчуг вместо рассказов о моих дедушке и бабушке, о моей семье, о моем месте в этом мире. У меня оставались только ты и те крохи внимания, которые ты бросала мне. У моей бабушки были родственники. Как знать, может быть, кто-нибудь из них мог полюбить меня. Мне было так стыдно, что никто меня не любит, но я боялась сказать об этом тебе, я считала, что разочарую тебя. Ты должна была обо всем рассказать мне!

— Я должна была рассказать обо всем?! Я думала, что ты счастлива у Уэбстеров.

— Даже если бы и так, они мне никто. Ты моя мать! Как ты могла оставить меня у них? Как ты могла притворяться моей сестрой? Как ты могла уделять мне так мало времени?

— Люк ничего не знал, — прошептала Тесса. — Он так ничего и не понял.

— Ну и что?! Люк умер год назад. Кто мешал тебе обо всем рассказать мне после его смерти?

— Тогда я не могла этого сделать! — воскликнула Тесса. — Это было бы нечестно по отношению к тебе.

— Ну, тебе виднее. — Мэгги встала, сняла с шеи жемчуг и положила его на стол. — Я больше не желаю тебя видеть, никогда. Мне от тебя ничего не нужно. Я не возьму деньги, которые оставил мне Люк. Позвони Мэдисон и скажи ей, что я взяла ее машину и вышлю ей квитанцию из гаража. И передай ей, чтобы она отменила вечеринку. Я больше не вернусь туда.

Мэгги повернулась и торопливо пошла к выходу. Хлопнула дверь, а Тесса все сидела, не шевелясь, не в силах встать и броситься за ней следом.

— Я приехала сюда, чтобы обо всем ей рассказать, — негромко сказала она, обнимая себя за плечи и раскачиваясь взад и вперед. — Я приехала сюда, чтобы обо всем ей рассказать, но могла ли я сделать это раньше? Могла? Могла?

23

Несколько минут спустя Мэгги уже сидела на скамейке в Центральном парке. Она была настолько опустошена и измучена тем, что ей пришлось пережить за одно короткое утро, что даже не представляла, как сможет встать. Голова казалась пустой, как яичная скорлупа, из которой высосали содержимое.

Только появление продавца мягких крендельков побудило ее к действию. Съев три кренделька и выпив два стакана апельсинового сока, Мэгги неожиданно для самой себя стала играть в мячик с подошедшим к ней малышом. Она бы провела так не один час, но няня увела мальчика. Ребенок протестовал, не желал расставаться с новым другом, а мозг Мэгги медленно, неохотно, но начал работать.

Прошлое осталось в прошлом — кончено, забыто, умерло. С колледжем покончено. Ведь именно Тесса стала бы оплачивать ее счета за обучение, а любые отношения с ней стали теперь просто немыслимы. Когда Мэгги думала о Тессе, она не ощущала ровным счетом ничего: ни чувства потери, ни гнева, это была лишь пустота без боли. Каким-то образом Мэгги воспринимала себя — отдельно, а все эти эмоции — отдельно, как не свои. Сердце изъяли из ее тела, говорил только рассудок.

Теперь ей предстояло подумать о будущем. Что она имеет? Деньги, те самые восемьсот долларов, которые она собиралась дать в долг Барни, все еще лежали в ее сумочке. Чемодан, который она в спешке собрала этим утром, остался в машине. Одета Мэгги была в свой лучший весенний светлый костюм, красивые туфли были начищены до зеркального блеска. И она знала адрес Барни. Что ж, не такое плохое начало новой жизни. Ей оставалось только найти работу и жилье.

Решительным шагом Мэгги вернулась в гараж, где оставила машину, и забрала чемодан. Барни жил в многоквартирном доме между Коламбус-авеню и Амстердам-авеню в Верхнем Вест-Сайде. Мэгги заметила, что на улице совсем не видно прохожих, хотя на соседних улицах бурлила толпа. Никаких магазинчиков, маленьких кафе. Кое-где разбитые стекла, грязновато и бедновато.

Фамилия Барни была нацарапана около одного из звонков на панели у входа. Когда он не ответил, Мэгги уселась на ступеньки и стала его ждать. Ее обрадовала эта отсрочка. У нее появилась возможность придумать достойное объяснение своему появлению. Ничего она ему не скажет о Тессе, решила Мэгги. Всю эту историю, полную тайн и рассуждений деда о смертном грехе, надо было либо рассказывать полностью, либо не говорить вообще ничего. Краткий пересказ не имел никакого смысла. И прошлое не имело никакого отношения к Барни и новой жизни самой Мэгги.

Мэдисон и Тайлер… Вот и причина для скоропалительного отъезда, решила Мэгги. Ее охватила какая-то странная дремота. В конце концов, она так и заснула на лестнице, прижимая к груди сумочку и одной рукой крепко вцепившись в ручку чемодана.

— Мэгги! — Барни дернул ее за руку и поднял на ноги. — Моя Мэгги! Я думал, что никогда больше тебя не увижу. Любимая моя…

— Барни! Заткнись и выслушай меня. Я понимаю, как это выглядит со стороны, но я приехала не для того, чтобы жить с тобой. Я просто-напросто сбежала и никогда не вернусь. Теперь я сама по себе. Если бы Элизабет не сообщила мне твой адрес, я бы поехала в отель.

— Сбежала? Сегодня же день твоего рождения. Ты не можешь сбежать в день своего рождения, — выпалил совершенно сбитый с толку Барни.

— Этот день ничем не хуже и не лучше других.

— Мэгги, ради бога, объясни же наконец, что происходит!

— Твои предки меня достали. Я понимаю, что ты, наверное, их любишь, но я не могла там больше оставаться. Мы всегда не ладили с твоей матерью, а сегодня я поняла, что мне уже восемнадцать и по закону я совершенно свободна. Поэтому я уехала. Кстати, я передала им твое сообщение. Твой папочка вышел из себя, а твоя мамочка объявила, что ты вернешься, как только у тебя закончатся деньги.

— Черта с два я вернусь!

— Я не стала с ней спорить, — усмехнулась Мэгги, — ради разнообразия.

— Идем наверх, новорожденная, не стоит говорить на улице. — Барни подхватил чемодан Мэгги и пошел вперед, показывая дорогу. Он снимал комнату на третьем этаже. — Это не дворец, конечно, но дом, милый дом, — с гордостью объявил он, открывая дверь в комнату с единственным окном без штор, выходящим на пыльную улицу. Стены прикрывали постеры с изображением мотоциклов, на полу на истертом ковре стояли диван-футон и стол со всем жизненно необходимым — магнитофоном без усилителя, небольшой электрической плиткой и баллончиком со средством от тараканов. Крошечный старый холодильник гудел в углу, а на раковине едва хватало места для мыльницы и стаканчика для щеток, правда, над ней висело зеркало. Комната и даже окно выглядели очень чистыми.

— Есть еще шкаф, а туалет расположен дальше по коридору. Я могу готовить и мыть посуду. Я пользуюсь душем моего соседа, плачу двадцать пять центов за пять минут, — перечислял Барни достоинства своего жилища, весьма довольный собой. — Как говорят во Франции, у меня квартира со всеми удобствами.

— А как насчет телефона?

— Он в аптеке за углом. Ну и что ты обо всем этом думаешь?

— Все просто замечательно. Я даже не подозревала, что ты такой аккуратист. Это ты, Барни, настоящий ты. Где твой мотоцикл?

— Он стоит в мастерской. Я получил работу в большом гараже фирмы «Харлей». Я начал с самых низов, но там много возможностей для роста. Я уже знаю больше, чем многие другие парни, но пока не высовываюсь и веду себя тихо.

— Мудро, — рассудила Мэгги, стараясь поудобнее устроиться на странном диване. — И тебе нравится?

— Я наслаждаюсь каждой минутой. И у меня изменился характер.

— Неужели? Всего за одну неделю?

— Да, представь себе. Никакого пива, никакой травки, хожу в тренажерный зал, рано ложусь спать, откладываю половину зарплаты и научился готовить гамбургеры и яичницу-болтунью. Могу еще открыть банку с тунцом. Даже майонез у меня есть. Хочешь что-нибудь съесть, моя красивая новорожденная девочка?

— Я просто умираю с голода.

— Послушай, ты сейчас немного вздремни, а то у тебя прямо глаза закрываются. Я тем временем сбегаю в магазин и принесу что-нибудь для раннего ужина. Мы отпразднуем наше освобождение. У меня есть даже свечи.

— Нет, Барни, прежде всего мне надо найти жилье. — Мэгги посмотрела на него, и в ее голосе прозвучало сожаление. За неделю он стал старше на целый год. И в десять раз привлекательнее. Если бы она только могла поцеловать его… Мэгги сразу же села.

— Черт, ты можешь остаться здесь на ночь, — возмущенно прервал ее Барни. — Я не собираюсь на тебя набрасываться.

— Не собираешься?

— Набрасываться определенно нет. Может быть, я постараюсь тебя соблазнить… Чтобы ты запомнила этот свой день рождения, а? Ведь восемнадцать лет бывает только раз.

— Нет, этот номер не пройдет, — жизнерадостно парировала Мэгги и резко встала. — Как ты думаешь, в этом доме найдется свободная комната?

— Все переполнено. Я снял последнюю, мне просто повезло. Но в аптеке висит доска объявлений. Там все что-то продают, что-то меняют, кто-то ищет жильца, кто-то потерявшуюся кошку, кто-то партнера. Мы можем сходить туда и посмотреть.

— Вперед, товарищ! А в аптеке продают содовую?

— Может быть, и продавали… Лет сорок назад.

— Нашла что-нибудь? — поинтересовался Барни. Он принес Мэгги мороженое и кока-колу, пока она читала объявления.

— Очень много местного колорита и только одно объявление о сдаче жилья. Послушай: «Ищу для совместной оплаты квартиры особу женского пола, без предрассудков, невозмутимую, ненакрашенную, спокойную, некурящую. Никаких домашних животных, татуировок, пир-синга и музыки постбитловской эпохи. Отдельная комната и отдельная ванная. П. Гильденштерн». И номер телефона.

— Это объявление писал явно человек со странностями. «Ненакрашенная и невозмутимая»… Смешно. И почему, собственно, «никаких татуировок»?

— По-моему, я как раз подхожу под это описание. Я собираюсь ей позвонить. В конце концов, что я теряю?

— Почему ты решила, что это женщина?

— Я еще ничего не решила, — засмеялась Мэгги, набирая номер на телефоне, висящем на стене.

— Алло, — ответил низкий, хриплый голос.

— Это П. Гильденштерн?

— Да, я слушаю, — голос в трубке изменился и стал вполне нормальным женским.

— Я прочитала ваше объявление. Меня зовут Мэгги Хорват. У меня нет татуировок, я невозмутима и не курю. Комната еще сдается?

— Это зависит…

— От чего?

— От того, сочту ли я вас подходящей кандидатурой.

— Я еще и не накрашена.

— Все субъективно. Приходите, я должна сама все увидеть. Я живу в трех кварталах выше по улице, дом на углу Амстердам-авеню, последний этаж. У меня немецкая овчарка. Она приучена атаковать при первом же неверном движении.

— Я совершенно безобидна. Можно, мой кузен придет вместе со мной?

— Нет, пусть постоит этажом ниже. Я оставлю дверь открытой, так что вы сможете закричать, если сочтете это необходимым, — голос П. Гильденштерн чуть дрогнул.

— Я сейчас приду. — Мэгги повесила трубку. — Она боится меня в десять раз сильнее, чем я ее. Держу пари, Барни, у нее нет не только овчарки, но даже кошки. — Мэгги доела рожок с мороженым и посмотрела на себя в зеркальце. Так — вытереть следы шоколада, припудриться, пригладить волосы. — Выгляжу ли я милой и чистенькой?

— Невероятно милой и определенно чистенькой, — подтвердил Барни, призывая на помощь все свое мужество, чтобы не броситься целовать эти розовые губы.

Мэгги совсем задохнулась, пока поднялась на шестой этаж, где жила эта П. Гильденштерн. Она постучала в ярко-синюю дверь с прикрепленной к ней маленькой карточкой со словом «Миниатюры».

Дверь открылась, удерживаемая цепочкой, и на нее огромными серыми глазами взглянула П. Гильденштерн, пытаясь придать своему взгляду свирепость. Это не очень удавалось крошечной хрупкой женщине ростом не больше пяти футов одного дюйма. Волосы этого создания — вьющиеся, прелестного светло-рыжего оттенка — были собраны на затылке в конский хвост и завязаны черной бархатной лентой. П. Гильденштерн оказалась обладательницей очаровательного тонкого личика с маленьким курносым носом и пухлыми губками. Рядом действительно стояла насторожившаяся гигантская немецкая овчарка.

— Здравствуйте, мисс Гильденштерн, — поздоровалась Мэгги.

— Здравствуйте, — последовал какой-то нерешительный ответ.

— Я Мэгги Хорват, я вам только что звонила.

— Очень хорошо. Иногда звонят совершенно посторонние люди. — Хозяйка квартиры быстро оглядела Мэгги с головы до пят. — А где ваш двоюродный брат?

— Барни, отзовись! — позвала Мэгги.

— Я здесь, внизу, — откликнулся он с площадки пятого этажа.

— Скажите ему, чтобы он оставался там.

— Все в порядке, Барни, подожди меня.

— Меня зовут Полли, — представилась мисс Гильденштерн, снимая цепочку, но не выпуская из руки поводка. — Прошу вас, входите.

— О, как красиво, — Мэгги остановилась на пороге студии, сквозь стеклянный потолок которой лились потоки предзакатного солнечного света. — Так вы художница…

— Я рисую портреты-миниатюры.

— Неужели кто-то еще этим занимается?

— С тех пор как изобрели фотоаппарат, этим и вправду занимаются редко, — с некоторой грустью ответила Полли. — Но все-таки у меня бывают заказы. Это не постоянная работа, но это лучшее, что я умею делать.

— И на чем вы пишете?

— Я использую пергамент. Но какое отношение это имеет к комнате?

— Никакого, мне просто стало интересно, — честно призналась Мэгги, разглядывая мастерскую, старинный стол и бюро со множеством ящичков.

— Теперь вы можете взглянуть на комнату.

— Значит ли это, что вы считаете меня подходящей кандидатурой? — Мэгги вдруг поняла, что эта крошечная женщина очень добра и вместе с тем обладает острым, проницательным умом.

— Да, вы мне подходите, — Полли Гильденштерн одобрительно фыркнула. Она прошла по коридору и открыла дверь. — Здесь душно, — извинилась хозяйка и тут же открыла оба окна. — Но когда здесь никто не живет, я не держу окна открытыми. Об осторожности забывать не следует.

Мэгги огляделась. Кровать под пологом с красивым голубым покрывалом занимала большую часть комнаты. Стены оклеены старыми обоями с цветочным рисунком в желтых и белых тонах. И кругом цветы — на обивке двух старых французских кресел, на скатерти на круглом столе, на занавесках, на пушистом ковре, покрывавшем пол. Все ткани и рисунки были разными, но отлично дополняли друг друга. Мэгги казалось, что она вернулась в прошлое, шагнув в книжку сказок.

— О, это божественно! — выдохнула она.

— Я собираю старинные ткани, — спокойно объяснила Полли. — Приходится держать их подальше от света, но здесь я использовала те, которые безнадежно выцвели.

— Это просто сон. Так похоже на музей, но мне будет страшно спать на такой великолепной кровати! — воскликнула Мэгги. — Вдруг я что-нибудь случайно порву или испорчу? Я никогда себе этого не прощу.

— Здесь все зашивали и штопали неоднократно, — успокоила ее Полли. — И потом, в комнате нет ничего по-настояшему ценного. Просто все вместе очень мило смотрится, вы согласны? Есть еще шкаф, маленькая ванная с полным набором удобств и кухня. Хотите посмотреть?

— Хочу, но зачем? Здесь негде готовить.

— Так только кажется. Но не всегда все обстоит именно так, как нам кажется. — Полли отодвинула в сторону экран из четырех панелей, украшенных рисунком из виноградных гроздьев, и за ним обнаружилась маленькая кухня.

Мэгги взяла в руки набор мерных ложечек и вдруг расплакалась. Слезы лились из глаз, а она никак не могла остановиться. Девушка не осмелилась сесть на стул, поэтому опустилась на пол и разрыдалась.

— Дело, как я понимаю, не в ложках? — задала вопрос Полли, передавая ей пачку бумажных носовых платков.

— Нет, — всхлипнула Мэгги и снова залилась слезами.

Полли присела на кровать и спокойно ждала, пока Мэгги успокоится. Ее ничуть не шокировало такое бурное проявление чувств в присутствии незнакомого человека.

— Простите меня, — Мэгги наконец обрела способность говорить. — У меня сегодня очень тяжелый день. День моего рождения. Мне исполнилось восемнадцать лет.

— А мне двадцать шесть. Вам нужно выпить чашку чая.

— Пожалуйста, если можно.

— Двести долларов в месяц вас устроит?

— А я вам подхожу?

— Идеально. Но сначала мы должны поговорить.

— Неужели?

— Боюсь, что так. Вернемся в студию, и я приготовлю чай.

Мэгги привела лицо в порядок и спокойно сидела, пока Полли кипятила воду и насыпала чайные листья в чайник.

Полли Гильденштерн хлопотала по хозяйству, одетая в простое белое хлопчатобумажное платье, явно созданное еще в прошлом веке. Поверх него — рабочий халат с узором из веточек. Мэгги почему-то вспомнила слово «канифас». Может быть, именно так называется эта ткань? Белые балетные тапочки и медальон на шее довершали картину. Очень странный наряд, решила Мэгги, но хозяйке идет.

— Видите ли, — начала разговор Полли, пересыпая сахар в серебряную сахарницу, — я лесбиянка.

— Гм?

— Знаю, знаю, такое вам и в голову не могло прийти. Значит, тем более я обязана была сказать вам об этом.

— Мне все равно, — честно ответила Мэгги, стараясь скрыть удивление.

— И все же вы можете подумать: не стану ли я для нее объектом желаний? Ведь так? Вот почему я специально отметила в объявлении, что не хочу иметь жиличку с татуировками и пирсингом. По мне этого не скажешь, но меня привлекают лишь такие женщины. Вы очень привлекательная девушка, но совершенно не в моем вкусе. Я больше никогда не сдаю тем, кто может мне понравиться.

— Это разумно.

— Я усвоила этот урок, и он оказался нелегким. Она разбила мне сердце.

— Но теперь все в порядке?

— И давно! — Полли весело рассмеялась. — У меня много достоинств, но верность в их число не входит.

— О господи, я совсем забыла о Барни! Он все еще меня ждет!

— Можно ли доверять вашему двоюродному брату?

— Абсолютно.

— В таком случае я приглашаю и его выпить с нами чашку чая. Идите и позовите его. — Собака встала следом за Мэгги. — Сидеть, Тото, — одернула его Полли.

— Тото! — Мэгги повернулась к ней.

— Не смейте смеяться!

— Не буду, — послушно согласилась девушка и вышла на лестницу. — Барни! Можешь подняться!

— Ты как раз вовремя, — прорычал он, перепрыгивая через две ступеньки.

— Полли, это Барни Уэбстер. Барни, а это Полли Гильденштерн и… Тото.

— Ну ни фига себе! — изумился Барни.

— Барни! — укоризненно одернула его Мэгги.

— Ничего страшного, так все теперь говорят, — Полли рассмеялась. — Барни, как насчет чашки чая?

— С удовольствием, мэм. — Он оглядывал студию и продолжал удивленно качать головой. — Потрясное место! Вы давно здесь живете?

— Около пяти лет.

— Я так понимаю, что вы с Мэгги договорились?

— Да, мы решили основные вопросы, — Полли снова очаровательно хохотнула. — Неужели вы и в самом деле двоюродные брат и сестра? Я обожаю семейные истории.

— Ну… — Барни замялся. — Все очень запутанно. Сводный брат моего отца женился на сестре Мэгги, а потом умер.

— Так, значит, вы даже не родственники?

— Но мы росли вместе с самых ранних лет, — торопливо добавила Мэгги, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

Полли перевела взгляд с Барни на Мэгги и мгновенно оценила ситуацию. От ее проницательного взора не укрылся истинный смысл их взаимоотношений. Она улыбнулась про себя. Такие оба милые и безобидные. Прямых людей так легко понять. Она радовалась, глядя на них. Они казались ей очаровательными, но все же испорченными детьми, которым хочется казаться невинными.

— Барни, ты знаешь, а Полли художница, — Мэгги решила не давать хозяйке квартиры возможности и дальше проявлять свою проницательность. — Она рисует портреты-миниатюры на пергаменте.

— Шутишь?

— Хотите посмотреть мои работы? — спросила Полли.

— Очень хочу, — Мэгги сгорала от любопытства, но воспитание не позволяло ей прямо попросить об этом.

— Люди заказывают эти портреты, чтобы оставить на память тем, кого любят, или чтобы запечатлеть для себя друзей, — объяснила Полли, подходя к рабочему столу. — Самый большой портрет можно разместить на подрамнике, а самый маленький убрать в медальон. Я пишу акварелью. Вот этот портрет можно поставить на ночном столике. А вот этот, овальный, можно носить на шее.

Мэгги и Барни как зачарованные рассматривали небольшие, необыкновенно тонко выполненные работы.

— Никогда не видела ничего подобного, — Мэгги осторожно подбирала слова. — Ваши работы удивительны и прекрасны, Полли.

— Благодарю вас. Это уходящее искусство. Некоторые музеи имеют такие коллекции и иногда устраивают аукционы, но я не знаю никого, кто занимался бы миниатюрой сейчас.

— Вот это да, — пробормотал Барни. С овальной миниатюры на него смотрела девушка-байкер. Каждая татуировка, каждая застежка и украшение на кожаной куртке были детально выписаны. На квадратной миниатюре красовалась пара великолепных обнаженных грудей, такие не являлись ему даже в самых смелых эротических фантазиях. Ни плечей, ни торса, только полная, великолепно очерченная грудь с выпуклыми сосками купалась в мягком освещении. — Это нечто!

— И в самом деле, — торжественно согласилась Полли. Барни густо покраснел. Эти груди — просто удар ниже пояса.

— Когда-нибудь я покажу вам мои любимые работы, которые я держу только для себя, — пообещала она Барни, опустив ресницы, чтобы парень не заметил лукавые искорки в ее глазах.

— Отлично! Слушай, Мэгги, может быть, мне сходить за твоим чемоданом? А потом отправимся куда-нибудь поужинать, ладно?

— Пожалуйста, Барни. Это было бы здорово.

Барни сбежал по лестнице. Женщины переглянулись и затряслись от беззвучного хохота.

— Мужчины, — наконец произнесла Полли.

— Мужчины, — согласилась Мэгги. — Их так легко напугать.

24

— Мэгги, сними ксерокопии с этих документов, подшей их, отдай оригиналы мисс Хендрикс, принеси мне две пачки бумаги и три пачки самоклеящихся листочков, вытряхни пепельницы, промой кофеварку и заряди ее снова, а потом позвони мистеру Рексфорду в отдел нумизматики. У него есть для тебя работа, которую надо сделать немедленно.

— Да, сэр, — Мэгги торопливо направилась к ксероксу, спеша выполнить все для мистера Джемисона из отдела портретов, чтобы побыстрее спуститься вниз в отдел нумизматики, расположенный по соседству с отде лами коллекций, индейского искусства, оружия и доспехов. Среди пятидесяти девяти отделов известной и уважаемой аукционной фирмы «Скотт и Скотт» отдел коллекций был ее самым любимым, куда она заглядывала всегда, как бы ни спешила. А спешила Мэгги всегда.

За три месяца работы в качестве временной секретарши Мэгги еще ни разу не приходилось заниматься таким интересным делом. Возможно, ей никогда не удастся постичь всю сложность работы аукционного дома. Но те две недели, что она здесь работала, девушка была счастлива.

Отдел коллекций сразу привлек ее внимание. Сквозь полуоткрытую дверь можно было увидеть мисс Рэдиш, внимательно рассматривавшую множество самых разных предметов, которые люди приносили в «Скотт и Скотт», чтобы выяснить, можно ли их продать с аукциона. Куклы, штопоры, набор клюшек для крокета, фермерские табуретки, спортивный инвентарь — все эти вещи попадали в отдел коллекций. Практически любые предметы, которые люди коллекционируют, со временем приобретают цену, пришла к выводу Мэгги, удивленная повседневной работой знаменитого аукционного дома.

Разве мог человек, купивший когда-то Микки Мауса меньше чем за доллар, представить себе, что пройдет какое-то время, и люди в переполненном зале будут соревноваться за обладание этой игрушкой, и она будет куплена наконец за несколько тысяч долларов?

Компания «Скотт и Скотт» казалась Мэгги удивительным сообществом эксцентрических, фанатичных, одержимых и сугубо материалистически настроенных прапрабабушек, путешествующих по всему миру и живущих исключительно ради того, чтобы приобрести все, что попадется на глаза. Как поняла Мэгги, бегая по разным поручениям с этажа на этаж огромного здания компании, занимающего целый квартал на углу Восемьдесят четвертой улицы и Второй авеню, наибольшую прибыль приносили отделы произведений искусства и драгоценностей. Туда ей иногда удавалось заглянуть. Но ее так и не пустили в залы, где проводились аукционы.

В понедельник, сразу после ее переезда в квартирку Полли Гильденштерн, Мэгги открыла справочник, нашла самое крупное агентство, предоставляющее служащих для временной работы, позвонила туда и договорилась о встрече. Ее великолепное владение компьютером и горячее желание делать все, что угодно, вне зависимости от зарплаты должны были обеспечить ей работу. Так оно и вышло.

Бумаги скапливались на столах и даже на полу, грудами громоздились возле стен. «Скотт и Скотт», фирма, уступающая по размерам «Сотби» или «Кристи», оставалась тем не менее крупным аукционным домом с мировой славой. Ее тридцать девять филиалов располагались в двадцати странах. Она проводила несколько сотен аукционов в год. Мэгги обнаружила, что буквально десятку людей ее помощь требовалась немедленно. Не имело никакого значения, что она стояла на предпоследней ступеньке служебной лестницы и ниже ее оказались только работники столовой. Постоянные оклики «Мэгги, ты мне нужна!» давали ей ощущение собственной значимости.

У нее были Полли и отчасти Барни, которого она все же избегала. Это согревало душу, но одиночество не отпускало ее. Мэгги пришлось признаться себе в этом. Это было то самое одиночество, о котором так жалостливо поют певцы, работающие в стиле кантри.

Мэгги искала комфорт и находила его, где могла. Она быстро сообразила, что если оденется в черное с головы до ног, то впишется в местный колорит на любом уровне. Несколько выходных дней ушло на посещение базаров в Нижнем Ист-Сайде, где после долгой торговли она стала владелицей двух черных мини-юбок, шерстяной и кожаной, нескольких черных джемперов, шерстяного черного пальто до щиколоток, широкого черного пояса, высоких черных сапог на низком каблуке и матовых черных колготок. На все ушло меньше ста долларов. За десять долларов Мэгги купила себе длинные яркие шарфы — оранжевый, истошно-желтый и кричаще-зеленый. С большой неохотой она рассталась еще с двадцатью долларами и приобрела серебряные серьги в виде колец. Их можно было надеть с любым нарядом и чистить зубной пастой.

Как-то, разглядывая себя в зеркало, девушка решила, что у нее слишком много волос для Нью-Йорка. Поэтому она отправилась в дешевенькую парикмахерскую и постриглась очень-очень коротко, приобретя вид несколько футуристический и невероятно шикарный. Из косметики Мэгги использовала только тушь для ресниц и ярко-красную губную помаду. И то и другое она купила на распродаже в супермаркете. Единственным средством по уходу за кожей стал крем «Пондс». Когда она закончила с приведением себя в порядок, Мэгги стала выглядеть как настоящая девушка из Нью-Йорка, которая делает карьеру. Когда она шла по улице, пробираясь сквозь плотную толпу, один из ярких ее шарфов трепетал у нее за спиной. Ее голубые глаза, румянец и белоснежная кожа в черном обрамлении волос и подчеркиваемая нарядом делали ее настоящим воплощением поп-арта.

Она запрещала себе думать о Тессе. Тут нечего было обсуждать, не на что злиться и не из-за чего расстраиваться. Да и что, в сущности, дала ей Тесса, кроме стопки открыток со всего света и редких визитов в другой мир? Мэгги куда лучше без нее. Мэгги решила, что тоскует только из-за несбывшихся планов. Путь в колледж оказался теперь для нее закрыт.

Ведь быть временным сотрудником пусть и в знаменитой аукционной фирме — это совсем не то, что быть первокурсником в большом университете. Черт возьми, ведь можно же и так получать образование, учиться во время работы, думала Мэгги, в очередной раз отправляясь к раковине, чтобы вымыть кофеварку. И тут она с раздражением заметила, что ей мешает пройти высокий мужчина в старом твидовом пиджаке и мешковатых серых фланелевых брюках. Он стоял очень спокойно, разглядывая водопроводные краны.

Мэгги встала у него за спиной, постукивая ногтями по пустому кофейнику. Неужели этот звук не даст ему понять, что раковина не место для медитации. И тут Мэгги заметила, что мужчина разобрал свою кофеварку и разложил ее составные части вокруг раковины.

— Вы что-то потеряли? — наконец спросила Мэгги, видя, что мужчина и не пытается ничего предпринять, а лишь беспомощно разглядывает части кофеварки.

— Если честно, то я просто не представляю, что мне делать с этой проклятущей штуковиной.

— Я вам помогу, — нетерпеливо сказала девушка. — Неужели вы не могли найти временную сотрудницу и попросить ее заняться этим?

В этой конторе предполагается, что мужчины не умеют варить кофе. Здесь не слишком придерживаются модного движения феминизма.

— Я тут тоже временно и не должен ни о чем просить временных секретарш, — ответил мужчина. Он повернулся к Мэгги, с благодарностью посмотрел на нее сквозь очки и тут же понял, что просто не может отпустить такую девушку. Какой лакомый кусочек! Так бы и съел ее. Она была аппетитной, свежей, сочной, как созревшая нектарина.

— Вы хотите сказать, что есть кто-то, кто стоит ниже временной секретарши? — спросила Мэгги, склоняясь над раковиной.

— Как мне сказали, временная секретарша должна обладать целым набором навыков. А мы этакие «летуны», всегда оказывающиеся там, где требуется наша помощь — продать каталоги, реорганизовать штат, уволить сотрудников, сварить кофе, но все это, упаси нас бог, без малейшего шума.

Он намеренно нес чепуху, желая как можно дольше задержать внимание девушки.

— Насколько я понимаю свою задачу, я должен действовать быстро, бесшумно, эффективно и не задавать лишних вопросов. Я буду очень стараться, но сегодня я работаю первый день.

— Значит, вы тоже не попали в колледж?

— Я получил степень магистра искусств в Гарварде, степень в бизнес-школе Гарварда, и еще год я проучился в «В и А» в Лондоне, — торопливо перечислил он.

Мэгги с изумлением смотрела на этого высокообразованного кретина.

— «В и А»? — переспросила она, изучая молодого человека. Великолепные рыжевато-каштановые волосы, отчаянно нуждающиеся в стрижке, большие карие глаза, смотревшие на нее с явным интересом, двухдневная щетина, требовавшая бритья, длинный, хорошей формы нос, очки в роговой оправе и крупный, красивый рот. Да, определенно, волосатый, заросший, ученый громила.

— Музей Альберта и Виктории. У них есть специальная программа для таких, как я.

— Это каких же таких особенных?

— Просто для специалистов по керамике и фарфору.

— Забавно, — рассмеялась Мэгги, отдавая ему собранную и наполненную водой кофеварку. — Меня зовут Мэгги Хорват. Вы наверняка стеклянный человечек.

— О нет, это совсем другой отдел. Вы должны это понять с вашим умом. Стекло и бумага идут вместе, как стиль «модерн» и «арт деко», как книги и манускрипты.

— И все же, — Мэгги упрямо стояла на своем, — если вы приехали на аукцион, чтобы покупать тарелки, разве вам не понадобятся стаканы? Или вы купите их так, наобум?

— Стаканы, конечно, понадобятся, но, работая в фирме «Скотт и Скотт», вы не можете рассуждать как продавщица в магазине, — с улыбкой ответил мужчина.

Мэгги тряхнула головой, совершенно забыв, что вместо роскошной кудрявой гривы у нее теперь короткие волосы.

— А я Энди Маклауд, — он протянул ей большую теплую ладонь.

— Энди! — За его спиной выросла взволнованная секретарша. — Ради бога, куда ты пропал с нашей кофеваркой? Все собравшиеся в отделе музыкальных инструментов только что вошли в кабинет моего шефа.

— Сейчас иду. Если я приглашу вас на ужин, вы научите меня варить кофе?

— На ужин? — Мэгги удивило приглашение незнакомого человека.

— Встретимся сегодня вечером после работы. — Он стрелой помчался по коридору, чуть было не уронив кофеварку.

Ей назначили свидание, обрадованно думала Мэгги. Ее первое настоящее свидание! Энди Маклауд, говорливый неумеха и очень привлекательный парень, пригласил ее поужинать. Они наверняка отправятся в ресторан, потому что готовить он точно не умеет. Это сразу видно. С другой стороны, будучи специалистом по керамике и фарфору, Энди вполне может оказаться «голубым». Что ж, в любом случае у нее появится новый друг.

Гамильтон Энгус Макдевитт Скотт и его сестра Элизабет Стюарт Скотт Синклер, так же как и их младшая сестра, не работавшая в этой сфере, владели компанией «Скотт и Скотт», аукционным домом, принадлежавшим семье Скотт с момента его основания, то есть с 1810 года.

Гамильтон и Лиз, как обычно, каждую неделю наедине обсуждали состояние их бизнеса, приносившего ежегодно восемьсот миллионов долларов прибыли. Обсуждение проходило за чашкой отличного чая, который они пили из тончайших чашек китайского фарфора, удачно приобретенных Элизабет на аукционе «Сотби» сразу после ее свадьбы с Джоном Синклером сорок лет назад. Чаепитие стало уже ритуалом.

— Черт бы побрал этого Энди Уорхолла и его проклятые банки с супом, — со злостью заметил Гамильтон и положил лишнюю ложку сахара себе в чай. — Банки с супом! Ты можешь себе представить? — Его красивое румяное лицо исказилось от гнева.

— Мы все время продаем банки с супом в отделе коллекций, тебе отлично это известно. Гамильтон, ты же сам согласился провести аукцион произведений Уорхолла, хотя и кричал, что это ничего не изменит, — со сводящим с ума спокойствием ответила Лиз. Она была красива, как и ее брат. Ее великолепные седые волосы славились на Манхэттене. Завистницы утверждали, что Лиз тратит большую часть своих доходов от компании на одежду и украшения, но они даже представить себе не могли, какие комиссионные получала эта леди.

— Мне твои выражения кажутся удивительно вульгарными, а ведь ты, пусть тебе и не хочется в этом признаваться, стоишь на пороге своих золотых лет, — ответил Гамильтон.

— А твои золотые годы проходят. И я с сожалением должна констатировать, что твое терпение тоже на пределе, — сестра улыбнулась ему.

— Я собираюсь как следует наказать отделы американской, английской и европейской мебели. Они не проявили достаточной агрессивности на рынке, — прорычал Гамильтон. — Что новенького у тебя, Лиз?

— Видишь ли, я встречалась за ленчем с Битси Фернесс. Она определенно намерена продать большой дом в Локаст-Вэлли. Ведь Эдди сбежал с этой своей секретаршей. Я надеюсь, что мы сможем получить всю обстановку. У Битси есть совершенно потрясающие вещи, они украсили бы любой музей. Никаких сомнений, Эдди отдаст ей все, только бы она согласилась на развод. Пока о ее решении никто не знает, и Битси хочет, чтобы все прошло очень тихо, без лишней шумихи и газетчиков.

— Отличная новость, старушка. Если бы все наши отделы возглавляли такие люди, как ты! Мне кажется, они там только сидят и ждут, пока им все с неба свалится.

— Но, Гамильтон, ведь они не ходили в школу с такими, как Битси!

— Им просто не повезло.

— Мы можем выбирать. Или мы идем ко мне и ты учишь меня варить кофе, пока мы будем пить аперитив, или мы можем сначала выпить и поужинать, а потом начать урок, — объявил Энди Маклауд, когда они с Мэгги встретились у служебного выхода компании.

— Если бы я лично сама не убедилась в том, что ты не умеешь варить кофе, я бы сочла твое предложение самым оригинальным способом заманить девушку к себе домой.

— Так что мы выберем?

— Сначала выпьем и поужинаем. Видишь ли, я не давала обещания научить тебя варить кофе. Я лишь удивилась тому, что ты пригласил меня на ужин.

— Я просто воспользовался твоей добротой.

— Глупости, ты ничего обо мне не знал, кроме того, что мне не терпится прогнать тебя от раковины. Она была нужна мне самой.

— Но ты же не откажешься поделиться приобретенными навыками. Ты выглядишь очень доброй, милой и пугающе привлекательной. — Энди подхватил Мэгги под руку и повел ее по Третьей авеню. — Здесь есть маленький бар. Они не пользуются мерным стаканчиком, когда разливают спиртное. Я считаю эти стаканчики самым неприятным изобретением. Что может быть противнее, чем пунктуально отмеривать человеку дозу удовольствия, правда? А зачем лишать себя удовольствий, когда жизнь так коротка? Ты когда-нибудь видела в кино, чтобы бармен пользовался стаканчиком? Зрители немедленно ушли бы из кинотеатра, и потребовали бы вернуть им деньги за билеты.

— Никогда не видела ничего подобного, — задыхаясь, согласилась Мэгги. Энди был таким высоким и шагал такими огромными шагами, что девушке казалось, будто она летит рядом с ним, впитывая исходящую от него энергию. Она ни разу в жизни не бывала в баре. А вдруг ей откажутся налить, потому что она выглядит недостаточно взрослой? Какое это будет унижение!

— Вот мы и пришли, — Энди провел ее в подвал, где царил полумрак. Свободных мест почти не было. — К счастью, у них здесь нет телевизора, так что безумные болельщики нам не грозят. Ты что будешь пить?

— Сухой шерри, пожалуйста. — Мэдисон всегда это пила, вспомнила Мэгги. Это должно прозвучать пристойно. Она сняла пальто и положила его рядом с собой. Недостаток освещения в баре не помешал каждому мужчине внимательно оглядеть ее. Мэгги в своем простом черном свитере, подумал Энди, выглядела невероятно соблазнительной. Девушка с большой грудью, которая не прятала ее и не выпячивала, а просто не замечала ее. Грудь говорила сама за себя.

— Джо, «Тио Пепе» для леди и «Абсолют» со льдом для меня, — сделал заказ Энди. — Мэгги, это такое место, где люди рассказывают друг другу все. Я разрешаю тебе начать.

— У меня нет ни малейшего желания говорить о моей жизни с малознакомым человеком. — Она старалась говорить спокойно и уверенно. Проклятие! Ну почему она не придумала себе какую-нибудь историю, вместо того чтобы весь день мучиться в предвкушении свидания и торчать у зеркала в дамской комнате!

— Ты совершенно права. Никогда ничего не говори, пока не узнаешь, с кем имеешь дело. Итак, начнем. О моем образовании ты уже слышала и о моей работе тоже. Родился и вырос я здесь, на Манхэттене, в Ист-Сайде. У меня есть отец и мать, родная сестра и несколько двоюродных. В юности я, как все, посещал танцевальный класс и тому подобное, пять раз влюблялся и всякий раз без взаимности, два раза был помолвлен. На данный момент я совершенно свободен.

Мэгги хихикнула.

— А что случилось с твоими двумя помолвками?

— Они были разорваны по обоюдному согласию.

— Почему?

— Общая незрелость.

— Чья?

— С обеих сторон. Так что никаких обид, никаких претензий.

— Я понимаю. — Мэгги осторожно отпила глоток шерри. — А как насчет увлечений?

— Мне все время удается влюбиться не в ту девушку. Она обязательно нервная, добиться ее невозможно, потому что она любит другого. Я этакий герой Вуди Аллена.

— Никогда еще не приходилось слышать такой грустной истории. — Мэгги постаралась, чтобы в ее голосе прозвучало сочувствие. Он, конечно, прирожденный лжец, но определенно не «голубой». Энди поднял стакан, и Мэгги смогла получше рассмотреть его золотисто-карие глаза. Интересно, длинные ли у него ресницы?

— Что ж, я еще молод, — бодро заявил Маклауд. — Самое время найти подходящую девушку. Мне всего двадцать семь.

— В двадцать семь лет ты всего лишь временный сотрудник?! — Мэгги была неприятно удивлена.

— Надо же с чего-то начинать.

— И кем же ты намерен стать, когда вырастешь?

— Экспертом, разумеется.

— По керамике и фарфору?

— Это основное, — ответил Энди Маклауд, с трудом сдерживая улыбку при воспоминании о годах напряженной учебы и труда. В Мэгги сразу ощущается чувство собственного достоинства, врожденная гордость, но вряд ли ей больше, чем двадцать один. И она наверняка ничего не смыслит в таинственном мире драгоценных и редких предметов. Очень немногие становятся экспертами по керамике и фарфору одновременно, но Энди был весьма амбициозен и надеялся, что у него все получится.

— Исполнительного директора или начальника отдела всегда можно заменить, — сказал он Мэгги, — а в экспертах нуждаются постоянно, и им весьма неплохо платят. Могу ли я теперь узнать хоть что-нибудь о вас, мисс Хорват, если я уже удовлетворил ваше законное любопытство?

— Мои родители умерли, — быстро заговорила Мэгги, — никаких братьев и сестер, меня вырастили знакомые, у меня нет денег для продолжения обучения, я ни с кем не помолвлена и совершенно свободна. — Она сознательно копировала его телеграфный стиль. Это было идеально. Девушка с легкостью умолчала о том, о чем рассказывать не хотела.

— Ты закончила школу? — Энди показалось, что она напускает на себя излишнюю таинственность. Ее можно было принять за инопланетянку. Но все в ней — походка, жесты, манера разговаривать, поведение, — все ее существо выдавало в ней девушку того же класса, к которому принадлежал и сам Энди.

— Это была простая сельская школа, — Мэгги улыбнулась с чувством ностальгии, словно она училась в каком-нибудь сарае в Небраске.

— И как давно ты работаешь временной секретаршей?

— О, совсем недолго. — Мэгги произнесла это так, словно у нее за спиной была успешная и интересная карьера. С такой же гордостью солдат удачи мог бы вспоминать о своем боевом прошлом.

— А чем ты занималась до этого? — Энди решил во что бы то ни стало добиться от своей спутницы каких-нибудь конкретных деталей. Она буквально сводила его с ума.

— Я была журналисткой, но это оказалось не по мне. — Учитывая факт работы для школьной газеты, это можно считать абсолютной правдой, решила Мэгги.

— А как насчет любовных приключений?

— Это тебя не касается, — последовал резкий ответ. Барни в счет не шел, он был ее старинным другом, партнером в страсти и смятении. Но между ними не было ничего романтического. Любовным приключением это никак не назовешь. — Допрос с пристрастием окончен или еще нет? — поинтересовалась она.

— Господи, я применил к тебе третью степень, верно? Прости меня, это было слишком грубо, но ты такая… Как насчет еще одного стаканчика шерри? Или ты умираешь с голоду?

— Как ни странно, нет, — сказала Мэгги. Она все решила для себя. — Я бы сейчас с радостью… выпила чашечку кофе.

— Джо, рассчитай нас, пожалуйста.

Они доехали на такси до высокого дома. Неужели Энди все еще живет вместе с родителями, думала Мэгги, пока они быстро шли по красивому вестибюлю к лифтам.

— Я снимаю квартиру, — Энди словно прочитал ее мысли, открывая дверь. Мэгги не успела ничего разглядеть, потому что Маклауд сразу же повернул ее к себе лицом.

— Можно? — спросил он, наклоняясь и заглядывая ей в глаза.

— Только если снимешь очки, — и Мэгги быстренько сама сняла их с Энди, дрожа от возбуждения. — Я помню, как ты говорил, что не следует откладывать удовольствие. Жизнь слишком коротка, а ужина пришлось бы долго ждать.

— О Мэгги, неужели ты настоящая?

— А ты проверь, — прошептала она, обнимая его за шею.

«Да, — подумала она, когда Энди поцеловал ее снова и снова, — о да». Она прикрыла глаза и позволила Энди отвести себя в другую комнату и усадить на край кровати. Она сама сняла сапоги и колготки, легла на спину, крепко зажмурив глаза. Кто бы мог подумать, что у него окажутся такие требовательные губы? Кто мог ожидать, что он так быстро разденется и ляжет рядом с ней? Кто мог представить, что он с такой ловкостью снимет с нее одежду? И это мужчина, неспособный собрать кофеварку!

— Мэгги, почему ты не хочешь взглянуть на меня?

— Нет, не сейчас.

— Но почему?

— Я хочу, чтобы ты удивил меня, — еле слышно произнесла Мэгги, прижимая его голову к своей груди. Контраст между мягкими волосами, которые ласкали ее пальцы, и жесткой щетиной, коснувшейся ее груди, подсказал ей, что с ней мужчина, а не мальчик. Он хотел ее, но полностью контролировал себя.

Он ласкал ее соски, заставляя желать большего, прикасался к грудям, пока они не порозовели, а соски не стали совсем твердыми.

Слишком быстро, подумал он, слишком быстро. Он сжал ее бедра коленями еще крепче, покрывая поцелуями все ее тело, не обращая внимания на ее попытки вырваться и приникнуть к его губам. Она хотела, чтобы он ее удивил, что ж, он постарается.

Теперь, когда голова Энди оказалась слишком далеко от ее пальцев, Мэгги ласкала его плечи, ощущая мощные мускулы. Во рту у нее пересохло от желания, губы приоткрылись в немой мольбе. И тут она почувствовала, что Энди ускользает от ее рук, спускаясь ниже по постели, раздвигает ее бедра локтями, и его язык погружается в нежные розовые складки.

Мэгги едва сдержала крик, выгнулась, задохнулась. Она читала об этом, мечтала об этом, но реальность и мечты не имели ничего общего. Теплый язык, ласкавший нежнейшую кожу, возбуждал ее до такой степени, что Мэгги даже не представляла, что такое возможно. Все ее чувства необыкновенно обострились. В тишине спальни слышалось только приглушенное дыхание Энди, но неожиданно Мэгги вскрикнула, ее накрыла волна наслаждения, тело выгнулось на постели.

Мэгги лежала спокойно, только мелкая дрожь пробегала по ее телу. И тогда Энди вошел в нее, неторопливо, медленно, ища собственного удовлетворения.

Неожиданно он резко остановился.

— Мэгги? — Он отодвинулся от нее.

— Да, — вздохнула она, улыбаясь самой себе.

— Господи, Мэгги, ведь ты девственница!

— Я говорила тебе… Это тебя не касается, — легко выдохнула она.

— Но…

— Прошу тебя, — прошептала Мэгги, приподнимая бедра и бесстыдно лаская пальцами его мошонку. — Не останавливайся сейчас, я этого не вынесу.

— Ты думаешь, я могу? — Энди, охваченный острым желанием, осторожно, но твердо вошел в нее, а потом, словно наказывая себя за свое незнание, долго ласкал Мэгги, пока она не захотела принять его снова.

25

Жизнь Полли Гильденштерн давала столько поводов для слухов и домыслов, что она редко интересовалась тем, чем занята ее соседка по квартире. Но даже она не смогла не заметить, что на праздники Мэгги Хорват явно нигде не ждали. Она ни разу не выразила никакого сожаления о том, что не может навестить родных. Но Мэгги не выглядела подавленной, она отсыпалась все долгие свободные дни, суетилась на своей маленькой кухне, прочитывала стопки книг, отправлялась одна в кино и с благодарностью поглощала то, что Полли приносила из гостей.

Полли задумалась: уж не сирота ли Мэгги? Она знала, что у Мэгги есть любовник или любовники, потому что она много раз не ночевала дома. Так почему бы кому-нибудь из них не пригласить ее на семейный обед в праздник? И что случилось с кузеном Барни? Если, как говорила Мэгги, они вместе выросли, то куда подевалась его семья? Вся эта история казалась весьма загадочной.

В Мэгги чувствовалось какое-то глубокое душевное одиночество, и Полли, неизвестно почему, ощущала себя виноватой. Но не в ее правилах было вмешиваться в чужую жизнь, особенно если ее не приглашали это сделать. Единственное, что ей оставалось, — это почаще звать Мэгги поужинать с ней. Пусть девочка знает, что есть хотя бы одно место на свете, где для нее всегда накрыт стол.

Постепенно Полли и Мэгги подружились. Мэгги по-прежнему работала в фирме «Скотт и Скотт» временной секретаршей, поражая Полли растущим объемом знаний о том, как функционирует этот крупный аукционный дом. Как-то раз Мэгги рассказала ей и об Энди Маклауде.

Но даже когда в январе 1989 года Мэгги стала еженедельно получать заказные письма, Полли продолжала молчать, выслушивая жалобы почтальона на то, что ему всякий раз приходится карабкаться на шестой этаж, и молча клала письма под дверь Мэгги. Она обратила внимание на то, что все письма приходили из адвокатской конторы «Батлер, О'Нил и Джоунс». Проверяя потом собственный ящик, Полли видела те же самые конверты с широкой надписью поперек: «Вернуть отправителю». Неужели Мэгги преследует закон? Как бы спросить ее об этом, чтобы бедняжка не подумала, что Полли за ней шпионит?

Как-то днем ее домофон мелодично тренькнул, возвещая о приходе некой мисс Робинсон из компании «Батлер, О'Нил и Джоунс», желавшей видеть мисс Мэри Маргарет Хорват.

— Она на работе, — ответила Полли.

— Господи, только не это! Мне приказали не возвращаться, если я не встречусь с ней лично. Мне совершенно необходима ее подпись. А сегодня такой снег, хуже и быть не может. Мне придется ждать, пока она не вернется, даже если я превращусь в сугроб. Но, может быть, вы скажете мне, где она работает?

Полли взвесила все «за» и «против». Она не собиралась сообщать незнакомке, где работает Мэгги, но и позволить женщине с таким очаровательным голосом стоять под снегом на улице она тоже не могла.

— Почему бы вам не подняться? Возможно, я смогу вам помочь.

— О, благодарю вас!

«Полли Гильденштерн, ты просто сгораешь от желания узнать, что происходит», — сурово отчитала себя Полли, ставя чайник на огонь. Но даже ее прелестный курносый носик и бархатная лента в волосах дрожали от любопытства.

Джейн Робинсон оказалась симпатичной молодой особой. Она оставила сапоги на лестнице, потом в прихожей сняла тяжелое пальто, познакомилась с Тото и с благодарностью приняла чашку горячего чая.

— Это моя первая работа, — объяснила она Полли. — Я только что закончила юридический колледж, и, если я не добуду подпись мисс Хорват, мистер Батлер, вполне возможно, меня уволит. Это самая лучшая фирма на Уолл-стрит. Боже мой, что же мне делать? Три недели подряд мисс Хорват возвращает нам документы не читая. Вот они и прислали меня. Ваш чай просто спас мне жизнь, не знаю, как и благодарить вас.

— Попробуйте печенье, я сама его делаю.

— Да благословит вас бог! Мне сегодня не удалось поесть. Мистер Батлер устроил настоящую истерику, когда увидел, что письмо снова вернулось нераспечатанным. Он буквально вытолкал меня на улицу, не обращая внимания на снегопад. Ой, шоколадное, мое любимое! Можно еще штучку?

— Съешьте хоть все, сделайте одолжение. И можете называть меня Полли.

— Вы просто ангел! Какая божественная мастерская! А вы выглядите совсем как Алиса в Стране чудес. Как бы мне хотелось иметь талант художника. Но, увы, мой удел юридический колледж и мистер Батлер. Ох, Полли, если бы вы только знали, что это за тиран. Эти документы вероятно, станут моим смертным приговором.

— А что за документы?

— Очень важные. Прежде чем будет оглашено завещание, фирма должна получить подпись мисс Хорват. Об этом шепчутся в конторе. Покойный был их самым крупным клиентом.

— Почему бы одному из них не прийти к мисс Хорват лично, раз это так важно? — Полли отметила про себя слова «завещание» и «покойный». Какая удача, что она пригласила Джейн Робинсон подняться.

— Что вы, Полли, — мисс Робинсон была шокирована. — Такие персоны не станут бегать за клиентами. Это моя работа. Послушайте, может быть, я могу оставить письмо вам, а вы попробуете убедить мисс Хорват подписать его и только потом отправить обратно?

— Полагаю, что я могу сделать вам такое одолжение, Джейн. А что, если Мэгги откажется даже взять письмо в руки?

— Боюсь, мистер Батлер станет ловить ее на рабочем месте. Причем сделает это лично. Ей будет трудно объяснить происходящее своему работодателю. Мистер Батлер не из тех, кто умеет вести себя тихо и незаметно.

— Но как же он сумеет ее найти?

— Мистер Батлер просто наймет еще одного частного детектива.

— Еще одного?

— Разумеется. А как бы иначе фирма смогла узнать адрес, по которому следует отправлять письма? Мисс Хорват просто исчезла.

Полли буквально потеряла дар речи. Мэгги исчезла? Сбежала? Но откуда? Частный детектив провел расследование и выяснил, что она снимает комнату у некой мисс Гильденштерн? Невероятно!

— Господь всемогущий, — еле слышно пробормотала она, когда к ней снова вернулся голос.

— Моя бабушка в таких случаях говорила: «Веселенькая история!»

Полли и Джейн смотрели друг на друга во все глаза. Они оказались в самом центре какой-то запутанной интриги, и им обеим это ужасно нравилось.

— Джейн, — Полли наконец прервала затянувшееся молчание, — Мэгги появится дома не раньше чем часа через четыре, если она вообще придет ночевать. Очень часто она проводит ночь не здесь. Вам не жарко во всем этом кожаном?

— Иногда бывает жарковато. И здесь у вас так уютно. Мне так хорошо, вы были так добры ко мне, Полли. Одна только мысль о том, что придется возвращаться в контору под таким снегом да еще с пустыми руками…

— Почему бы вам не отдохнуть здесь подольше? Стоит ли спешить и огорчать мистера Батлера?

— Что ж… Возможно, вы и правы… Такси в такую погоду не поймать, а автобусы так забиты, что даже не останавливаются.

— Если вы снимете жакет и брюки, я принесу вам одеяло, и вы сможете немного вздремнуть на диване, — как ни в чем не бывало предложила Полли.

— А может быть, лучше я очень, очень медленно сниму с тебя одну за другой все эти очаровательные, изящные кружевные штучки. И о сне можно будет забыть.

Полли фыркнула. Интуиция не подвела ее.

— Мне этот вариант нравится больше. Тогда я смогу как следует разглядеть твою весьма интересную татуировку, край которой виден из-под манжета.

— Я надеялась, что тебе этого захочется…

На следующий день ближе к вечеру, когда Мэгги наконец добралась домой, проведя предыдущую ночь с Энди, Полли выглянула из своей мастерской. На носу у нее красовались очки с толстыми стеклами, которые она всегда надевала во время работы.

— Не хочешь поужинать вместе со мной? Я приготовила курицу под горчичным соусом.

— Ты спасаешь мою жизнь, я вымотана до предела, у меня совсем не осталось сил. Эта проклятая погода! Чтобы добраться домой, уходит несколько часов. Я только приму горячую ванну и присоединюсь к тебе. Само небо послало тебя, Полли!

Полли разрезала курицу и налила Мэгги вина. Они наслаждались приятной тишиной, не нуждаясь в словах, — Теперь, когда ты наконец сыта, — начала Полли, когда Мэгги расправилась еще с двумя кусками яблочного пирога, — я должна исполнить свой долг. Я не хотела портить тебе аппетит.

— Что такое?

— Это очередное заказное письмо, — Полли вложила конверт в руку Мэгги. — Его принесли вчера. Посыльный сказал, что ты должна в обязательном порядке вскрыть его, прочесть и расписаться. И мне пришлось пообещать, что я заставлю тебя это сделать. Мне очень жаль, Мэгги, но я не могу больше видеть страдания нашего почтальона. У него будет сердечный приступ, и его смертъ ляжет на твою совесть.

— Проклятие! — Мэгги метнула яростный взгляд на конверт.

— Господи, да что там может быть такого ужасного? Ты даже не открыла его!

— Я знаю этих юристов и знаю содержание письма Будь они все прокляты, как они меня разыскали? Мне казалось, если я напишу на конверте «вернуть отправителю», то они решат, что я здесь не живу.

— Частный детектив узнал твой адрес. И что еще хуже, если ты не подпишешь, то один очень крупный адвокат-монстр явится за подписью к тебе на работу.

— Что? — Из глаз Мэгги брызнули слезы гнева и отчаяния. — Кто тебе это сказал?

— Я немного побеседовала с посыльным. Провела свое небольшое расследование.

— О, — Мэгги продолжала плакать. Ее рыдания стали громче. — Ну почему она не может оставить меня в покое? Я же сказала, мне не нужны эти деньги, я к ним не притронусь, неужели этого не достаточно? Теперь она натравила на меня детектива. О господи, Полли, я не знаю, что мне делать!

— Что это за деньги?

— Наследство… По завещанию…

— И что в этом такого ужасного?

Мэгги взглянула на Полли сквозь слезы и увидела доброе, внимательное, озабоченное лицо своей единственной подруги. Кроме нее, только кухарка Элизабет относилась к ней с нежностью и неподдельным интересом. Правда, были еще Энди и Барни, которые ее любили.

Мэгги вытерла глаза и свернулась калачиком в уголке дивана.

— Муж моей так называемой матери умер и оставил мне деньги, — дрожащим голосом объяснила она Полли.

— Он не был твоим отцом?

— Нет. И я не хочу его денег.

— Подожди минутку. Что плохого в том, что ты унаследуешь от него деньги? Это неразумно, Мэгги. И ты никогда не говорила о матери, тем более о «так называемой» матери, что бы это ни значило. Ты никогда ничего не рассказывала о своей семье, не ездила к родным на праздники…

— Полли! Если я расскажу тебе всю историю, ты можешь пообещать мне никогда больше не говорить со мной об этом? Никто на свете ничего не знает, кроме меня и той женщины, которая меня родила.

— Я обещаю. Но ты и в самом деле хочешь мне все рассказать? — Полли выглядела очень серьезной. Такой Мэгги ее еще никогда не видела. — Нет ничего хуже, чем поделиться тайной с другом, а потом возненавидеть себя за то, что не сумела удержать язык за зубами. Это разрушило не одну дружбу, и ни один секрет этого не стоит. Я предпочитаю ничего не знать, чем увидеть потом, что ты сожалеешь о том, что все мне рассказала.

— Полли, я должна кому-нибудь рассказать, и тебе я полностью доверяю. Эта тайна гложет меня, я стараюсь об этом не думать, я запрещаю себе думать об этом, но у меня ничего не получается. Мне снятся тоскливые сны. Если я смогу поделиться этим с тобой, мне станет легче. Мне кажется, я нуждаюсь в сочувствии, а посочувствовать мне можешь только ты.

— Фирма «Гильденштерн. Чай и сочувствие», — рассмеялась Полли.

— Потрясающее сочетание, у тебя не будет конкурентов.

— Что ж, рассказывай.

Мэгги сделала глубокий вдох и как можно короче постаралась рассказать Полли все, не упоминая имен. Она говорила, не сводя глаз со своей коленки, стараясь оставаться бесстрастной. А Полли, слушая ее, приходила в ужас, хотя и не показывала виду. Наконец Мэгги замолчала.

— Что же за бессовестная, бесчеловечная сука могла так поступить с собственным ребенком? — взорвалась Полли.

— Тесса Кент могла это сделать. Знаменитая Тесса Кент, урожденная Тереза Хорват. Именно она так поступила со мной.

— Так ты дочь Тессы Кент?

— Биологически — да, во всех остальных смыслах — нет.

— Господи! Тесса Кент! Но как она могла?! Как?!

— Именно этот вопрос я все время задаю себе. О Полли, ведь ей нет оправдания, правда? Я пыталась придумать хоть что-нибудь, но у меня ничего не вышло.

— Разумеется, ты не нашла ей оправданий, потому что их не существует. То, что она сделала, непростительно! Как только подумаешь обо всех этих кинозвездах, которые рожают детей без мужа, а потом снимаются вместе с ними для иллюстрированных журналов… Это больше не позорное пятно на репутации, только не в Голливуде. А ведь она совсем молодая женщина, она не принадлежит к прошлому поколению…

— Ей тридцать три года.

— Послушай, Мэгги, все это так ужасно. Я просто не нахожу слов, чтобы выразить мои чувства. Настоящая трагедия. Здесь все мое сочувствие не поможет. Но именно сейчас ты должна быть практичной. Совершенно ни к чему, чтобы некий разгневанный юрист явился в «Скотт и Скотт» и вызвал бурю разговоров. Раз им теперь известен твой адрес, ты просто обязана вскрыть письмо, прочесть его, подписать и покончить с этим.

— Я понимаю. Я с самого начала догадывалась, что они не оставят меня в покое. Ты права, черт побери. — Мэгги надорвала конверт и прочла несколько страниц. — Да, так я и предполагала. Они наконец определились с наследством Люка — это покойный муж Тессы Кент. Теперь им нужна моя подпись как одной из тех, кому Люк завещал деньги. Если я подпишу, то получу деньги, когда мне исполнится тридцать пять лет. До тех пор ими будет управлять трастовый фонд, а я буду получать дивиденды.

— Ты абсолютно уверена, Мэгги, что тебе не нужны эти деньги?

— На сто процентов. Я собираюсь написать заявление по этому поводу и не стану слишком стесняться в выражениях. Его я и отошлю вместе с этим письмом. Ведь человек имеет право отказаться от завещанного ему имущества, правда?

— Я не очень хорошо представляю, как обстоит дело с точки зрения закона, но ведь они не могут тебя заставить принять то, чего ты не хочешь?

— Не могут, — мрачно подтвердила Мэгги. — Я собираюсь сохранить свою независимость, чего бы мне это ни стоило.

— А я бы без колебаний взяла деньги. В конце концов ты хоть что-нибудь получишь. И потом, независимый доход еще никому никогда не мешал.

— Мне этого не нужно.

— Слишком мало и слишком поздно, ты это имеешь в виду?

— Нет, Полли, слишком много и невероятно поздно.

26

— Где временная секретарша? Мне она отчаянно нужна! Кто-нибудь, найдите мне временную секретаршу!

Мэгги подняла голову и увидела Ли Мэйн, возглавляющую пресс-службу фирмы «Скотт и Скотт». Она стояла у дверей лифта, и на ее красивое утонченное лицо было страшно смотреть.

— Я временная секретарша, — представилась Мэгги, отходя от ксерокса. — Чем я могу вам помочь?

— Это просто невероятно! Через десять минут я должна отправиться в Филадельфию на аукцион произведений примитивного американского искусства, а в моем отделе нет ни единой живой души! У моей заместительницы в прошлые выходные начались преждевременные роды. Предателю, бросившему нас ради «Сотби», я еще не нашла замену. А последний оставшийся сотрудник только что позвонил и сообщил, что у него грипп! Будь проклята эта троица! А теперь слушай меня внимательно. Я хочу, чтобы ты сидела в моем кабинете и отвечала на звонки, принимала сообщения и говорила всем, что я вернусь завтра. Если кто-нибудь из сотрудников попытается заставить тебя заняться чем-нибудь еще, скажи всем, что Ли Мэйн лично пообещала свернуть тебе шею голыми руками, если ты отойдешь от ее стола. Разрешаю только сходить в туалет.

Мэгги улыбнулась. Ли Мэйн была очень хрупкой и дюйма на четыре ниже Мэгги ростом.

— Я даже в туалет не пойду, — торопливо сказала Мэгги.

— Так-то лучше. И пока ты будешь в отделе, в перерывах между звонками, посмотри по столам. Может быть, найдешь что-нибудь, что ты сможешь сделать. Но ни в коем случае не уходи из кабинета под страхом смертной казни. На телефонные звонки необходимо отвечать! Мы буквально живем на телефоне!

— Я поняла, не беспокойтесь. Должна ли я в течение дня звонить вам в Филадельфию и передавать сообщения?

— Господи, нет, конечно! Не занимай линии. Я вернусь завтра, и тебе лучше быть на месте к моему приходу, — предупредила Ли Мэйн. Она накинула длинное красное пальто, надела на голову шапку-кубанку из черного каракуля, натянула длинные перчатки и ушла, предоставив Мэгги полную возможность самостоятельно разыскивать пресс-службу.

Через пять минут Мэгги уже сидела за одним из столов в отделе и с жадностью просматривала каталоги, лежавшие на нем. Она быстро сообразила, что каталоги подготовлены к предстоящим в скором времени аукционам, и к каждому аукциону выпускается пресс-релиз. Множество записок и форма соответствующего пресс-релиза были подколоты к каждому каталогу.

«Возможно, они все уже написаны, — подумала Мэгги, — указанные сроки уже прошли». Но записка у внутреннего телефона гласила, что соответствующие газеты ждут именно этих пресс-релизов.

Интересно, Ли Мэйн представляет себе, какой невообразимый хаос царит в ее отделе? — подумала Мэгги и включила компьютер. Если не написать эти пресс-релизы сейчас, то они появятся в прессе всего за неделю до аукциона. А ведь чем раньше люди узнают о готовящейся продаже, тем больше народу соберется на аукцион. Это очевидно даже Мэгги.

Когда-то Мэгги выпускала школьную газету и привыкла сама писать почти все статьи, от юмористических заметок до передовицы. Она нашла в компьютере файл со старыми пресс-релизами и быстро поняла, что составить их довольно просто. Мэгги довольно улыбнулась. Она может написать пресс-релиз не хуже, чем представленные образцы, а даже лучше. Большинство из них были слишком длинные и не привлекали внимания.

Несмотря на постоянные телефонные звонки, к ленчу Мэгги разобралась с бумагами на одном столе и перешла ко второму. Временный сотрудник принес ей кофе, а одна из секретарш немного посидела у телефона. Ведь одно дело пообещать не отлучаться даже в туалет, и совсем другое — сдержать это обещание. К девяти вечера Мэгги закончила последний пресс-релиз из тех, что она нашла на трех столах сотрудников отдела. Она распечатала их на лазерном принтере и аккуратно сложила в стопку на столе Ли Мэйн. К каждому пресс-релизу был приложен соответствующий каталог. Рядом она положила стопку листков с аккуратно записанными на них телефонными сообщениями.

На следующее утро Ли Мэйн забросала ее вопросами:

— Кто звонил? Есть что-нибудь срочное? Нашла что-нибудь, с чем тебе удалось справиться?

— Все у вас на столе, — ответила Мэгги, нервно закусив губу. Не переоценила ли она себя?

Ли Мэйн исчезла в своем кабинете, закрыла за собой дверь и оставалась там по меньшей мере полчаса. Вдруг дверь резко распахнулась, и Ли появилась на пороге.

— Как тебя зовут?

— Мэгги Хорват.

— Ты хочешь остаться временной секретаршей?

— Господи, нет, конечно! Я мечтаю стать рабом на галерах.

— Отлично. Ты принята на работу. Только не следует трудиться так интенсивно, иначе мне сократят штат, а ты сгоришь на работе. И потом, стоит писать релизы немного подлиннее, чтобы редакторам было что сокращать. Они за это деньги получают.

— А как будет называться моя должность, если кто-нибудь спросит? — рискнула поинтересоваться Мэгги.

— Пресс-атташе фирмы «Скотт и Скотт».

— Пресс-атташе? О благодарю вас, мисс Мэйн!

— Меня не за что благодарить. Это мне повезло. Зови меня Ли. Меня все так зовут. А те, кто знает меня очень хорошо, называют меня «Ли, дорогая». С какого времени ты здесь работаешь?

— С сентября прошлого года.

— Не может быть! Ведь сейчас уже март! Ты проработала временной секретаршей больше пяти месяцев. Куда смотрели все эти люди?

— Никто и не пытался выяснить, на что я, собственно говоря, способна. Снятие ксерокопий стало высшей степенью моего самовыражения. А если мне удавалось послать факс, то день можно было считать выдающимся.

— Безумие, чистой воды безумие, — удивленно сказала Ли Мэйн. — Ладно, разбирайся со своими делами, Мэгги, и возвращайся сюда. У меня множество записок из Филадельфии, так что ты сможешь начать работать с Фредом Кашмиром в отделе каталогов. Он тебе объяснит, что надо делать. А мне пора бежать в аукционный зал. Погоди-ка, у нас по-прежнему некому отвечать на телефонные звонки… Ладно, найди где-нибудь временную секретаршу, хватай ее и тащи сюда. Она должна оставаться здесь, пока кто-нибудь из нас не вернется.

— Что мне сказать в отделе кадров?

— Что тебя продвинули вверх по служебной лестнице… Нет, так не пойдет. Скажи им, что теперь ты работаешь только на меня и пусть они найдут человека на твое место.

— Мисс Мэйн… А как насчет зарплаты?

— То, что тебе платили раньше, плюс двадцать пять долларов каждую неделю и уйма бесплатных ленчей. Пресс-служба занимается еще и бесплатными ленчами, если не считать того, что мы практически единолично управляем этой компанией. — Ли Мэйн удалилась, махнув на прощание рукой.

Пресс-атташе, повторила про себя Мэгги, ПРЕСС-АТТАШЕ! Да, она добилась этого. Полли будет так за нее рада. И Энди… Мэгги вдруг вспомнила, что Энди все еще остается временным работником. Как он отнесется к ее удаче?

Хотя с Энди у нее вряд ли будут проблемы. Маклауд казался вполне довольным своим скромным положением, не проявляя никаких амбиций и ставя этим Мэгги в тупик.

Но, с другой стороны, приходилось признать, что его работа была в десять раз интереснее работы временной секретарши. С тех пор как они познакомились, Энди успел слетать в Торонто, чтобы помочь при большой распродаже английской мебели. Потом он побывал в Мехико с группой экспертов, которые составляли каталог для крупного мексиканского коллекционера. А с начальником отдела живописи импрессионистов Энди съездил в Лос-Анджелес, потому что вдова известного коллекционера решила избавиться от всемирно известного собрания картин ради покупки творений современных мастеров.

— Им всегда нужен кто-то, кто может сбегать за пиццей, — отшучивался Энди на все расспросы Мэгги о том, чем ему приходится заниматься во время таких поездок.

Последние несколько месяцев Энди допустили в святая святых фирмы «Скотт и Скотт», в офисы владельцев фирмы, где Мэгги еще ни разу не приходилось бывать. Она видела издалека мистера Скотта и миссис Синклер и задавала Энди о них множество вопросов. Но он неизменно отвечал, что «они такие же любители пиццы, как и все остальные, только у них больше денег».

Вероятно, его незаинтересованность в продвижении по службе объяснялась тем, что Энди хотел стать экспертом по керамике и фарфору, и эта работа была нужна ему исключительно для начала послужного списка. Но сколько еще ему придется ждать? И вдруг Мэгги поняла, что знает об Энди так же мало, как в тот день, когда они познакомились.

Вечером того же дня они встретились с Энди после некоторого перерыва, и он с такой жадностью и с таким пылом занимался любовью, что у Мэгги просто не оказалось времени, чтобы рассказать ему о своем повышении. Она села в кровати и посмотрела на спящего любовника. Если он проснется не скоро, ей придется идти на кухню и жарить яичницу, иначе она просто умрет от голода. Ему так не терпелось трахнуть ее, что он даже не подумал предложить ей поесть. Страсть — да, забота — нет. Черта с два она позволит ему еще раз обойтись с ней подобным образом.

Энди так крепко спал, что это начало и в самом деле действовать Мэгги на нервы. Почему это мужчины так устают от секса, что им просто необходим крепкий, глубокий сон? Вот она никогда еще не чувствовала себя такой живой! Но может ли она рассуждать о мужчинах вообще, если Энди единственный мужчина, с которым она близко знакома?

Мэгги вздохнула, вспоминая о том, какое разнообразие любовных приключений она обещала себе в колледже. Какой же наивной и самовлюбленной она была всего около года назад. Вы только посмотрите на нее сейчас. Вот она лежит в постели с мужчиной, лежит и тихо умирает от голода. Только с этим храпящим парнем у нее были близкие отношения все эти месяцы. Правда, Энди проявил себя изобретательным и страстным любовником, она не могла считать себя обделенной, философски рассуждала Мэгги.

Но это было все так… по-домашнему! И все же на День благодарения Энди отправился к родителям, сказав Мэгги, что не может пригласить ее. Его родители слишком старомодны, и, если он привезет с собой девушку, они сочтут, что они помолвлены. А на Рождество и Новый год он отправился в горы с друзьями из Гарварда. Это была, по его словам, ежегодная вылазка-мальчишник, и женщин они никогда с собой не брали.

Энди никогда не говорил Мэгги, что любит ее. Но ведь и она тоже ничего подобного ему не говорила. Истина заключалась в том, что она сама не знала, любит ли она Энди или нет. А как назвать ее отношение к Барни? С ним ее связывала целая паутина сложных эмоций, так что она не могла сравнивать их отношения с любыми другими. Энди очарователен, весел, красив, но готова ли она влюбиться в него? Любовь не задает подобных вопросов.

Мэгги откинулась на подушку и задумалась о том, насколько ее черные одеяния подходят для должности пресс-атташе. Прибавка в двадцать пять долларов казалась явно недостаточной для приобретения чего-нибудь более впечатляющего, чем еще один черный джемпер. Она легонько толкнула Энди. Он повернулся на бок и, казалось, уснул еще крепче. Мэгги подобралась к нему поближе и начала теребить его за уши. Она должна была сообщить ему новость и не могла ждать больше ни минуты.

— Энди! Энди, дорогой!

— Да, да, я не сплю, — пробормотал он. — Который час?

— Уже пора ужинать. Послушай, Энди, ты знаешь, кто такая Ли Мэйн?

— Ли… Отличная тетка. Мне казалось, — он широко зевнул, — что дядя Гамильтон всегда был к ней неравнодушен. — Энди еще не совсем проснулся. Он терся головой о грудь Мэгги, пытаясь снова забыться сном.

Мэгги резко оттолкнула его, собравшись в тугую пружину, как только до нее дошел смысл его слов.

— Дядя Гамильтон!

— О господи! — Энди наконец проснулся и, моргая, смотрел на Мэгги. — Я это сказал?

— Ты это сказал, Энди. Итак, дядя Гамильтон. И как же его фамилия?

— Ну, разумеется… О черт!

— Если Гамильтон Скотт приходится тебе дядей, то миссис Синклер твоя тетка! Значит, и ты принадлежишь к семье Скотт! Какого черта ты ничего мне не сказал?

Мэгги резко встала с кровати, закуталась в халат и отошла подальше.

— Это было чертовски глупо с моей стороны… Но мне казалось, что так будет лучше.

— Ты полагал, что я буду спать с тобой из-за твоих связей? Неужели ты так плохо меня знаешь?

— Конечно же, я знаю тебя, Мэгги! Ты самый эмоционально честный человек из всех, с кем мне приходилось общаться. Но к тому времени, как я узнал тебя лучше, все зашло уже слишком далеко. Я просто не знал, как тебе сказать. — Он постарался встать с кровати, сохраняя максимум достоинства, поэтому завернулся в простыню, как в тогу.

— Расскажи мне о Дне благодарения, Энди. Поведай мне о своих старомодных родителях и о том, почему ты не мог меня пригласить.

— Мэгги, я чувствовал себя просто подлецом. Дорогая, честное слово, ты должна мне поверить. Мне совсем не хотелось оставлять тебя одну в городе. Моя мать — младшая сестра дяди Гамильтона и тети Лиз. Много лет назад она взяла на себя обязанность устраивать в этот день семейный обед. Так что там были все — Скотты, Маклауды, Синклеры. Я никогда не привожу девушек домой на День благодарения… Ну, в общем, ты понимаешь, правда?

— Прекрасно понимаю.

— Только Ли, некоторые начальники отделов да еще начальник международного отдела знают, кто я такой. Моя временная работа — это своего рода тренинг…

— Значит, ты бегал за пиццей?

— Пицца — это эвфемизм. На самом деле я изучал, как работает компания. Надо представлять всю схему снизу доверху: с того дня, как мы берем вещь на продажу, до того, когда мы выплачиваем деньги. Когда-нибудь, если все пойдет как надо, я возглавлю компанию. До этого еще далеко, но никто больше в семье не пожелал заниматься этим бизнесом. У тети Лиз две дочери. Они обе замужем и живут в Калифорнии. Оба сына дяди Гамильтона стали врачами, а моя сестра не хочет думать ни о чем, кроме балета. Так что остаюсь только я.

— Эксперт по керамике и фарфору, — без всякого выражения сказала Мэгги.

— А вот это чистая правда. Исполнительный директор вполне может быть и экспертом. Вот почему я учился в школе бизнеса. Таким образом, у меня два разных образования. Ну иди ко мне, моя дорогая красавица Мэгги. Не смотри на меня так, словно я какой-нибудь монстр.

— За эту квартиру ты и вправду платишь сам? — спросила она, не двигаясь.

— Слава богу, да. Разумеется, я не живу на зарплату временного служащего. У меня есть небольшой, но очень полезный личный доход.

— Ну, о чем еще мне следует знать?

— Будь оно все проклято! На следующей неделе я улетаю в Женеву.

— На аукцион?

— Нет, на год. О Мэгги, я ничего не могу с этим поделать. Дядя Гамильтон посылает меня набираться опыта высшего руководства. А оттуда я уеду в Лондон, где проведу год, а может быть, и больше.

— Это уже две новости, — констатировала Мэгги, — или даже три.

— Ты же понимаешь, что я собирался все тебе рассказать. Я просто не мог уехать так надолго без всяких объяснений!

— Да, это было бы слишком много лжи даже для тебя, — отозвалась Мэгги из-за дверцы стенного шкафа, под прикрытием которой она торопливо одевалась.

— Я не лгал, Мэгги! Я просто не говорил тебе всей правды, а это большая разница!

— Это игра слов, а не разница. — Мэгги появилась перед ним полностью одетая, готовая уйти. Она плотно обмотала шею своим ядовито-желтым шарфом, глаза потемнели от отвращения. — Ты лгал мне каждую ночь, что мы проводили вместе. Ты бы продолжал лгать и дальше, если бы не проговорился спросонья. Не сказать правду — это то же самое, что солгать. Энди, неужели тебя этому не научили в Гарварде?

— Но, Мэгги, ты не можешь взять и уйти. Я без ума от тебя!

— Значит, ты собираешься взять меня с собой в Женеву?

— Это невозможно!

Мэгги внимательно вглядывалась в его лицо. Нет, она его никогда не любила. Ей было больно, потому что Энди лгал ей. Но именно с этой болью ей было труднее всего справиться. Энди повел себя как любой другой мужчина, не желающий брать на себя никаких обязательств. Но, если честно, она же никогда не требовала большего.

— Энди, не советую тебе проделывать подобный фокус с другой девушкой. Это нечестно, это недостойно тебя, это просто низко, — мягко сказала Мэгги. — Но я твоя должница, поэтому я тебя прощаю.

— Ты моя должница? О чем ты говоришь?

— Я благодарна тебе за великолепное, пятизвездочное, изобретательное эротическое образование. Мне это очень пригодится в будущем. И потом, Энди, ты был моим первым мужчиной. Но я никогда не планировала, что ты станешь единственным.

— О Мэгги, не уходи!

— Прощай, Энди. Я должна пойти купить пиццу.

27

В августе 1991 года Тессе исполнилось тридцать шесть и она создала собственную кинокомпанию. Поток сценариев, которые получал для нее Аарон, не уменьшался, но она не могла не заметить, насколько меньше востребованы актрисы, перешагнувшие сорокалетний рубеж. Тесса была не настолько глупа, чтобы предполагать, что ей удастся избежать подобной участи.

Тесса очень придирчиво, внимательно и профессионально изучала свое лицо и тело, пока не находя никаких изъянов. Но что-то в выражении глаз явно давало понять, что она уже давно не та девочка, что сыграла роль Джо Марч в «Маленьких женщинах». Теперь в ее распоряжении — иные роли. Роли женщин, разумеется, молодых и привлекательных, но все же созревших, познавших жизнь и любовь.

Фиона Бриджес захотела присоединиться к Тессе в этом новом проекте. Она обязалась делать один фильм в год для новой кинокомпании, но в остальное время вольна была снимать где угодно и что угодно. Работа на такую обожаемую всеми и пользующуюся мировой славой кинозвезду была жизненно необходима для Фионы. Став партнером в фирме «Кент — Бриджес Продакшн», она совершила сразу три гигантских шага по социальной лестнице. Аарон Цукер занял пост бизнес-менеджера компании, оставаясь при этом агентом Тессы.

— Никакого полностью обнаженного тела, — заявила Тесса, когда они праздновали образование новой компании.

— Это будет единственным запретом? — поинтересовался Аарон. — А как насчет проституток, наркоманов, пьяниц, избитых женщин, серийных убийц и тому подобного?

— Да, за любую из таких ролей актрисе моего возраста «Оскар» обеспечен, — хихикнула Тесса. — Если ты найдешь такой сценарий, по которому мне придется большую часть фильма провести в клинике для душевнобольных, желательно с очень серьезной охраной, без макияжа, в одной и той же пижаме и с немытой головой, то премия Киноакадемии мне гарантирована. Да, не забудь еще, что в моей палате должен быть белый телефон.

— А Фред Астер будет приглашать тебя один раз в неделю на танцы, — пробурчала Фиона, — и надсмотрщики ради такого случая будут позволять тебе надевать твои драгоценности.

— Фиона, дорогая, ты всегда понимала меня с полуслова, — легко отозвалась Тесса, гадая, что сказала бы ее старинная приятельница, если бы узнала, что и после смерти Люка Тесса продолжает покупать себе совершенно невероятные украшения, чтобы отметить особые даты своей жизни. Тесса тратила бешеные деньги именно на украшения, это стало неотъемлемой частью ее жизни. Каждый уважающий себя ювелир считал своим долгом дать ей знать о любом необычном камне, попавшем ему в руки. В маленьком тесном мирке любителей дорогих украшений она превратилась в настоящего серьезного коллекционера.

— Фиона понимает тебя с полуслова? — усмехнулся Аарон. — Это еще мягко сказано.

Первым успехом фирмы «Кент — Бриджес Продакшн» стал фильм, где Тесса сыграла адвоката. Она защищала человека, обвиняемого в убийстве. Эту роль исполнял Брюс Уиллис. Своей удачей они были обязаны великолепной игре Уиллиса и возникшим между ним и Тессой отношениям, но, увы, его огромный гонорар поглотил практически все прибыли.

И вот год спустя, осенью 1992 года, тридцатисемилетняя Тесса решила снять фильм, рассчитанный специально на нее.

— Аарон, ты уже дочитал биографию леди Кассандры Леннокс? — нетерпеливо спросила она Цукера.

— Учитывая, что в ней девятьсот девяносто семь страниц, я просто горжусь тем, что как раз сегодня вечером закончил это произведение. Я прочитывал по триста страниц в день. Теперь моя жена собирается от меня уйти. Опять. Я читал до двух часов ночи.

— Ну и каковы впечатления?

— Честно говоря, я и представить не мог, что женщинам во времена королевы Виктории сходили с рук такие штучки. Ничего удивительного, что у леди Кассандры репутация самой скандальной женщины своего времени. Все эти ее любовники, внебрачные дети, которых она бросала с такой легкостью, переезды из одного королевского двора в другой… Она уводила чужих мужей. Кто же может не восхищаться подобным созданием?

— Но что ты выяснил о правах? — нетерпеливо спросила Тесса.

— Я послал тебе записку сегодня утром. Парень, написавший эту книгу, некий доктор Эллиот С. Конвей, категорически отказывается продавать права на нее. Кому бы то ни было, учти. А он получил массу предложений. Доктор Конвей искренне полагает, что Голливуд превратит леди Кассандру в сенсацию, исказит ее сущность, оставит за бортом самое важное. Он семь лет собирал сведения о ее жизни и теперь утверждает, что никому не позволит превратить его труд в двухчасовое кино. Он желает, чтобы люди прочли каждую страницу его произведения, и на меньшее не согласен.

— Это же просто смешно! Как можно сделать сенсацию из женщины, которая уже стала таковой? И почему он не соглашается на съемки фильма? Никто еще никогда не отказывался от такой возможности прославиться, — заметила Тесса, скорее удивленная, чем раздосадованная.

— Судя по всему, это его не волнует. Он преподает историю в Колумбийском университете. Этакий тип, живущий в башне из слоновой кости.

— Держу пари, что у него есть личный трастовый фонд, такой же огромный, как и его «я», — вмешалась Фиона, — или богатая жена. А может быть, и то, и другое.

— Я должна с ним встретиться, — решила Тесса. — Я буду играть Кассандру. Эта роль для меня, а не для Сьюзан Сэрэндон или Мишель Пфайфер, ведь именно для них хотели купить права. Ну уж нет! Аарон, ты не мог бы договориться с его агентом? Я прилечу в Нью-Йорк в любое время и встречусь с этим странным профессором.

— А если он не захочет с тобой встретиться? — рискнул задать вопрос Аарон.

— Скажи его агенту, что я его ярая почитательница и мечтаю только о том, чтобы угостить его стаканчиком, рассказать ему о том, насколько великолепна и талантлива его книга, и получить его автограф на принадлежащем мне экземпляре.

— А что, если он не купится на всю эту лапшу?

— Ох, Аарон, ты так давно со мной общаешься, что принимаешь мое общество как нечто само собой разумеющееся, — вздохнула Тесса. — Должна тебе сказать, что любой мужчина захочет со мной встретиться, будь он даже геем, сумасшедшим или инопланетянином. Инопланетянин наверняка захочет увезти меня на свою планету в целях размножения.

— Действительно, Аарон, она же Тесса Кент, — вступила в разговор Фиона, как всегда мечтая о том, чтобы Аарон проявлял побольше оптимизма. Ведь он работает на Тессу Кент! Любой другой агент неустанно сиял бы от радости, ежеминутно благодаря судьбу за дарованное ему счастье.

— Я сделаю все, что от меня зависит, — ответил Аарон, подавляя стон.

Две недели спустя Тесса сидела в старом баре в Вест-Сайде, недалеко от Колумбийского университета, поджидая доктора Эллиота С. Конвея, опаздывавшего уже на полчаса. Он не согласился приехать к ней. Он подчеркнул, что у него очень мало времени. «Мог хотя бы не опаздывать», — сердито подумала Тесса. Она уже устала изображать жгучую заинтересованность содержанием «Жизни леди Кассандры Леннокс», чтобы только не смотреть, как посетители бара пялят на нее изумленные глаза. Еще бы — сама Тесса Кент!

Тесса очень тщательно подготовилась к этой встрече. Она выбрала костюм цвета бургундского вина, стилизованный под викторианскую эпоху, — пышная юбка, жакет в талию с широкими лацканами, подчеркивающий грудь, белоснежная блузка из очень дорогих кружев. Шею плотно обхватывали три нитки жемчуга, соединенные в центре изящной камеей. Такие же камеи украшали и ее серьги. Свои роскошные темные волосы актриса зачесала наверх, пытаясь придать им сходство с прической того времени. Когда Тесса выходила из гостиницы, она полагала, что выглядит на все сто, но, оказавшись среди посетителей бара в джинсах, майках и бейс-болках, почувствовала себя не в своей тарелке.

Тесса слишком поздно сообразила, что выглядит так, словно собралась на костюмированный бал, но теперь уже ничего нельзя было с этим поделать. Любой наряд из ее гардероба оказался бы не к месту в этой забегаловке. К тому же ей так хотелось надеть платье, связанное с эпохой, в которую жила леди Кассандра. Черт побери! Если ей не удастся сыграть эту роль, она никогда себе этого не простит.

Тесса приказала себе успокоиться. Мужчина, который привык выпивать в таком убогом баре, вообще не заметит, во что она одета.

— Позвольте взглянуть на вашу книгу, — сказал мужчина, усаживаясь рядом с ней. На нем была громоздкая кожаная куртка и вельветовые брюки. Тесса подпрыгнула от неожиданности, а незнакомец взял книгу и положил ее на стойку, раскрыв ровно посередине. Потом перелистал ее, быстро открыл на каких-то страницах и заглянул в конец.

— Либо вы сами прочитали книгу, либо это сделал кто-то за вас, — он протянул ей руку. — Я Сэм Конвей. Так кто читал? Вы или кто-то другой?

— Разумеется, я, — ответила изумленная Тесса. — Что это вы с ней проделали?

— Просто проверил. Можно сразу сказать, читали книгу или нет. Если положить книгу на стол, раскрыть ее посередине и страницы лягут ровно, значит, ее читали. Потом достаточно взглянуть на страницы, следы клея и тому подобное, и сразу становится ясно, читали книгу целиком или просто пролистывали.

Мистер Конвей оказался молодым, крупным, сильным мужчиной с длинным перебитым носом. Он никак не укладывался в представления Тессы, ожидавшей увидеть высокомерного, высохшего профессора. Его глаза смотрели проницательно и с юмором. Волосы вьющиеся, белокурые, на оттенок светлее бровей и довольно плохо подстрижены. Привлекали внимание очень большие руки. Преподаватель Колумбийского университета доктор Конвей выглядел так, словно всю жизнь провел в седле или на борту корабля. Он был больше похож на ковбоя или рыбака.

— Стоило ли мне приходить, если я не читала книгу? — спросила Тесса.

— Кто-то мог прочитать ее за вас и кратко пересказать содержание. Это еще называют аннотацией.

Тесса рассмеялась. Слава богу, она с шестнадцати лет знала, что такое аннотация.

— Уж не собираетесь ли вы устроить мне экзамен, профессор? У Кэсси нет от меня секретов, так же как и от вас. И кстати, почему вы Сэм, а не Эллиот?

— Эллиот не подходит по стилю. Мое второе имя Сэ-мюэль. А почему вы зовете ее Кэсси?

— Мне так больше нравится. Леди Кассандра Лен-нокс… Такое обращение кажется слишком длинным уже после первых двадцати странцц. Я надеюсь, вы ничего не имеете против?

— Я тоже ее так называю про себя. Ну и дрянь же она была, верно?

— Первоклассная!

— Что вы пьете? Кстати, простите за опоздание. Один из студентов невероятно долго уговаривал меня поставить ему зачет, а мне пришлось столь же долго объяснять, почему я этого делать не стану.

— А почему бы вам было не поставить этот зачет и не прийти сюда вовремя?

— Как можно! — Сэм явно был шокирован. — Где ваши моральные принципы? Так что будете пить?

— Чистую водку, — заказала Тесса, надеясь, что алкоголь простерилизует стаканы этого подозрительного заведения, явного рассадника всяческой заразы.

— Джим, две водки, очень холодной, и соломинку для леди.

— Как вы догадались?

— Я телепат. — Сэм улыбнулся Тессе как сообщник. Как странно. Ведь он ей совершенно чужой человек. — Вам явно не по себе. Этот бар может показаться не слишком шикарным, но у них есть посудомоечная машина. И все-таки с соломинкой вам будет спокойнее, правда?

— Что ж, должна признаться, что чувствовала себя неловко, пока вы не появились, — честно ответила Тесса, решив играть в открытую. — Сидя здесь, я сообразила, что ни разу в жизни не заходила в бар одна. И никогда еще столько мужчин не глазели на меня, как на привидение.

— Еще бы — на вашем появлении здесь я заработал по меньшей мере четыреста долларов.

— Что?

— Я сказал, что приглашу выпить Тессу Кент. Каждый, кому я об этом сказал, поспорил со мной на пять долларов, уверяя меня, что из этой затеи ничего не выйдет. Вот почему все так на вас смотрели. Они желали убедиться, что я не привел кого-то другого, словно на свете может существовать вторая Тесса Кент. Я полагаю, что они не жалеют о потраченных деньгах.

— Господи, сколько вам лет? — воскликнула Тесса.

— Тридцать восемь.

— И все никак не угомонитесь?

— А зачем?

— Но вы же преподаватель, у вас докторская степень по истории викторианской эпохи, вы написали замечательную, потрясающую книгу, и вы слишком стары, чтобы…

— Но у меня душа подростка. Так говорила моя жена. — Он сокрушенно покачал головой при воспоминании об этом.

— Жена?

— Бывшая жена. От души я избавиться не смог.

— И сколько же жен у вас было?

— Только одна, и она давно от меня ушла. В двадцать лет я вел себя еще хуже.

— А дети у вас есть?

— Нет. А у вас?

— Я совершенно свободна. — Жестом она словно отбросила прочь все сложности своей жизни.

— Как насчет души подростка?

— Я слишком быстро повзрослела. В четырнадцать у меня даже не было времени на проказы и шалости.

— Это очень плохо, — серьезно сказал Сэм Конвей. — Вы упустили нечто волшебное. Но наверстать никогда не поздно. Держитесь за меня — и увидите, что это заразно.

— Я хотела бы сыграть Кэсси, — выпалила Тесса, собравшись с духом.

— Конечно же, вы ее сыграете. Недаром вы оделись и выглядите как она в ее лучшие годы. Но я не хочу продавать права на книгу.

— Сэм, послушайте, вам, возможно, совсем не нужны деньги. Но как же вы не понимаете, если снять фильм — историю Кассандры Леннокс узнают миллионы людей? Вы к ней несправедливы.

— Сейчас мой труд возглавляет список самых покупаемых книг в «Тайме». — На его лице появилось выражение удовлетворения. — Мой издатель утверждает, что, согласно его расчетам и количеству заказов из магазинов, книга удержится на первом месте еще как минимум шесть недель, но, возможно, и дольше.

— Ну, будет продано триста-четыреста тысяч экземпляров в твердой обложке, потому что люди не любят покупать книги, которые нельзя читать в постели. Добавьте к этому еще два, два с половиной миллиона экземпляров в мягкой. Ах да, студенческие библиотеки. Пусть будет три миллиона и права на издание за рубежом. Это лучший вариант, — отрывисто перечислила Тесса, вспомнив то, что ей рассказывала Фиона. — А я заплачу хорошие деньги, и история Кассандры Леннокс будет жить очень долго.

— Мне кажется, что это очень много. Я даже не могу себе представить три миллиона читателей.

— А фильм позволит Кэсси войти в каждый дом во всем мире, — продолжала наступление Тесса. — Фильм увидят десятки, нет, сотни миллионов зрителей. Он выйдет через два года, когда книгу практически перестанут покупать. Ваша книга снова вернется в число бестселлеров. Поэтому фильм повторят по телевидению, и снова ваша книга в первых строках списков. Как вы думаете, почему «Унесенные ветром» издаются до сих пор?

— «Унесенные ветром» — это как раз пример того, что мне не нравится.

Сэм повернулся, чтобы как следует видеть лицо Тессы. От волнения его голубые глаза потемнели. Господи, подумала Тесса, ведь он же заполняет собой всю комнату! Какая невероятная энергия! Она легко представила, как огромная аудитория слушает его лекцию, затаив дыхание. Она не могла отвести взгляда от легких белокурых волосков, выглядывавших из распахнутого ворота рубашки… Тесса, прекрати это сейчас же, одернула она себя. Ты здесь исключительно по делу. Она заставила себя внимательно слушать Сэма.

— «Унесенные ветром» — это историческая книга. А что получилось в результате? Фильм о нарядах Вивьен Ли и история о том, как четверо людей страдают от неразделенной любви. В сценарий вошло не более пяти процентов содержания книги. Гражданская война стала фоном, на котором разворачивались любовные истории.

— Но в вашей книге нет войны, — страстно возразила ему Тесса. — Это описание удивительной жизни реально существовавшей женщины. Она — центр повествования. Леди Кассандра Леннокс сама рассказывает о себе, на ней держится вся книга. Вы написали ее биографию как роман, а теперь рассуждаете как ученый-историк.

— А вы ведете себя как агент.

— Я не агент! — Тесса метнула на собеседника яростный взгляд.

— Я всего лишь пошутил, не обижайтесь. Мне захотелось посмотреть, как вы отреагируете. — Сэм даже начал заикаться, захваченный врасплох ее гневом. — Вы говорите, как актриса, влюбившаяся в роль, верно?

Тесса не находила слов. Сэм Конвей сразил ее наповал.

— Так как? — настаивал он. — Я прав или нет?

— Правы, — бросила она. — Разве кто-нибудь еще говорил с вами так?

— Все говорили с моим агентом. Я в это не вникал и лишь говорил «нет».

— Вы могли бы не быть таким сухарем и больше думать о судьбе вашей книги, — поддела его Тесса.

— В колледже я играл в футбол. Во мне не было ничего от ученого сухаря. Я изменился, когда занялся историей. А вам разве не следовало бы быть более чванливой и надутой, истинным воплощением Голливуда? — Его улыбка отнюдь не означала сговорчивости.

— Вы представляете себе Сьюзан Сэрэндон в роли Кэсси? — требовательно спросила она. Может быть, стоит упомянуть о ее соперницах, чтобы заставить этого упрямца хотя бы задуматься о возможности продать права?

— Нет. Она слишком американка и слишком зрелая для сцен в юности.

— А Мишель Пфайфер?

— Она чересчур хрупкая. Очень трагическая актриса. В Кэсси больше крови и нервов.

— Гленн Клоуз?

— Она слишком высокая. Красивая женщина, у нее особенная холодная красота, но она не сексуальна. А Кэсси — это воплощенная сексуальность. А вот Мэрил Стрип…

— Мэрил Стрип?! — Тесса даже поперхнулась.

— Я шучу.

— Надеюсь, повеселились от души, — холодно заметила Тесса.

— Именно так. — Сэм Конвей и в самом деле выглядел довольным. — Еще выпьете?

— Могу представить, как это щекочет ваше самолюбие. Все голливудские звезды мечтают сыграть Кэсси. — Тесса постукивала ногтем по пустому стакану. Этот тип оказался настоящим крепким орешком. Его куда больше интересует защита своих прав на книгу, чем будущее Кассандры Леннокс. Да, ей определенно следует выпить еще.

— Вы не правы, — голос Сэма вдруг зазвучал искренне, проникновенно. — Мое самолюбие щекочет только то, что именно вы, Тесса Кент, хотите сыграть Кэсси. Я все время видел перед собой ваш образ, пока собирал материалы и писал книгу. Я понимаю, что это звучит банально, но вы всегда были моей самой любимой актрисой. Я плакал, когда смотрел «Маленькие женщины», и полностью дискредитировал себя в глазах моих школьных товарищей. В роли Джо вы разбили мое сердце. Вы были так красивы… Почти так же красивы, как сейчас. А «Лето Джемини» стал для меня учебником эротики. Я не продавал права на мою книгу, потому что я берег ее для вас. Но я хотел твердо знать, что вы ее прочитали. Я хотел, чтобы вы сами пришли ко мне. Это все моя душа подростка, моя подростковая влюбленность в вас и, черт меня побери, моя подростковая неуверенность в себе.

— О! — Тесса смотрела на Сэма во все глаза, ее губы приоткрылись от удивления. Конвей покраснел до корней волос, но не опустил глаза, пока Тесса не отвернулась первой.

— Знаете что? — пробормотал он. — Давайте прямо сейчас отправимся на каток в Рокфеллеровский центр. Вы одеты как раз подходяще. Мы можем сообщить агентам, чтобы они обо всем договорились завтра. Как вам такой вариант?

— Последний раз я каталась на коньках, когда мне было шестнадцать, — сказала Тесса.

— Не волнуйтесь, я почти профессионал. Я буду вас держать, никуда вас от себя не отпущу, и ни один из ваших почитателей не увидит, как Тесса Кент шлепается на пятую точку.

— Сэм, я буду великолепной Кэсси, обещаю.

— Я давно знал об этом. Джим, запиши выпивку на мой счет и собери мой выигрыш. Пока, ребята. Зрелище стоило пяти баксов, точно?

Они вышли из бара под гром аплодисментов, крики, свист и мяуканье. Тесса наконец узнала, что такое иметь душу подростка.

28

1993 год

Мэгги поудобнее устроилась в кресле салона первого класса. Она искренне радовалась, что никому из пассажиров не придет в голову поздравить ее с днем рождения. Она возвращалась в Нью-Йорк из Гонконга, и как раз в этот июньский день ей исполнялось двадцать три года.

Годом раньше дамы из пресс-службы во главе с Ли Мэйн устроили настоящий бум в честь ее двадцатидвухлетия. Дни рождения всех сотрудников праздновались в отделе с большой помпой, но Мэгги почему-то совсем не хотелось вновь выслушивать развеселое «С днем рожденья тебя!». Была ли причиной тому ее застенчивость или ей просто не нравилась эта песенка? И к чему вообще эта пытка, когда человек должен притворяться, что ему весело, делать вид, что он счастлив, удивлен и очарован? Она бы вообще запретила подобные развлечения для взрослых.

Как бы там ни было, Мэгги была счастлива. Когда самолет приземлится, ее день рождения уже останется в прошлом. Она отсутствовала две недели. Она работала с китайской прессой и англоязычными гонконгскими газетами. Она проводила пресс-конференцию, на которую собрались больше сотни журналистов. Она организовывала доставку цветов, еды и напитков в течение всей недели. Во время аукциона Мэгги металась по самому большому бальному залу отеля «Регент» между журналистами и теми, кто хотел совершить покупку по телефону, ища тех, кто был не против того, чтобы его имя появилось в прессе. Ее силы поддерживали только сандвичи с тунцом днем, яичница по утрам и заплывы на заре и поздней ночью в роскошном бассейне отеля.

Мэгги вдруг поняла, что она все еще в шоке. Если пересчитать сумму полученных ею комиссионных в гонконгской валюте, то получится тринадцать миллионов гонконгских долларов. Потрясающий успех всего аукциона в целом наконец доказал, что их фирма вошла в число основных игроков в Гонконге.

Возможно ли, что всего пять лет назад она была лишь временной секретаршей, причем самой неопытной из них? Теперь у Мэгги были три помощницы. Она одна занималась освещением в прессе важнейших аукционов. И как только Мэгги вернется в Нью-Йорк, она немедленно начнет подготовку к следующему аукциону, который состоится в Женеве и будет посвящен творчеству постимпрессионистов. Кто мог представить себе такое?

А почему бы и нет, собственно? Мэгги отпила еще глоток шампанского, принесенного услужливой стюардессой. Она не сомневалась, что пять лет в аукционном бизнесе значат намного больше, чем пятнадцать лет в любом другом. Пресс-атташе всегда должен работать на пределе. Когда-то Ли предупредила Мэгги, что у нее практически не останется времени для личной жизни. Ли во всем оказалась права.

Но теперь, когда дело касалось секса, Мэгги действовала напрямую, как мужчина. Если ее к кому-то тянуло, то она вовсе не ждала, что за ней начнут ухаживать. Она этого даже не хотела. Ухаживания отнимали драгоценное время. Она выходила на поле для того, чтобы играть, а не для того, чтобы размяться. Мэгги взяла за правило не принимать от мужчины никаких приглашений, если не была на сто процентов уверена, что ей захочется потом лечь с ним в постель.

— Ты напоминаешь мне щенка, который пытается поймать свой хвост, — как-то сказала ей Полли. — Почему бы тебе не пожить хотя бы полгодика с одним и тем же парнем и не посмотреть, что из этого получится?

— Как ты с мисс Робинсон? — со смехом спросила тогда Мэгги. — Вспомни ту метель, благодаря которой вы нашли друг друга, а я невольно стала вашей соучастницей.

— Смейся, смейся, мне все равно, я счастливая женщина, — отмахнулась от нее Полли. Но «счастье» Полли означало домашний уют и покой, а этого Мэгги хотелось меньше всего. Она просто хорошо проводила время. Мэгги не собиралась выходить замуж. И стоило любовнику завести об этом разговор, она его немедленно бросала. С ее точки зрения, так было честнее, чем водить мужчину за нос, дразня напрасной надеждой. В результате Мэгги не упустила ни одной возможности сексуального совершенствования, которым, по ее плану, она должна была бы заняться в колледже.

Полли теперь не знала всех деталей, так как Мэгги переехала на другую квартиру. Продвижение по служебной лестнице повлекло за собой увеличение доходов. Денег Мэгги все равно не хватало, в отделе прессы платили мало. Но ей удавалось следить за своей суперкороткой стрижкой, которая стала ее визитной карточкой; покупать дорогие и совершенно нервущиеся колготки, экономившие кучу денег, и хорошую обувь, которую Мэгги очень аккуратно носила. Хватало даже на кое-какие обновки для исключительно черного гардероба. Экономя буквально на всем, Мэгги сумела снять удивительно дешевую квартирку в том же доме, где жила Полли, но этажом ниже. Она получила полную независимость, столь необходимую при ее бурной сексуальной жизни, и повод покупать на аукционах кое-что для себя.

Мэгги раньше даже не задумывалась о том, насколько велика ее потребность иметь что-то свое. Она всегда жила в чужом доме.

Обстановка в крошечной квартирке Мэгги стала образцом эклектики, но Мэгги дорожила каждой приобретенной вещью. Не имело значения, сколько специальных журналов по оформлению интерьера она просмотрела, со сколькими дизайнерами советовалась, Мэгги все равно все делала по-своему. По мнению Полли, дизайнерам чертовски повезло, что эта невероятная мешанина стилей, созданная Мэгги, тащившей в свою квартиру, как сорока, все, что понравится, не носила имени ни одного из них. Но это был дом, который Мэгги так хотелось иметь и по которому она тосковала.

— Могу я предложить вам еще немного шампанского? — склонилась к Мэгги стюардесса.

— Да, пожалуйста, — Мэгги протянула свой бокал. От этого она не опьянеет. Она слишком много работала последние две недели, чтобы захмелеть от вина.

В первую субботу сентября 1993 года после работы Мэгги встретилась с Барни в мастерской по ремонту мотоциклов, которую он открыл вместе с богатым партнером несколько лет назад. Вскоре после его приезда в Нью-Йорк его любовь к мотоциклам марки «Харлей» переросла в слепое обожание вообще всего, что относилось к мотоциклам. В его новом мире существовала компания, изготавливавшая 250 модификаций сидений для мотоцикла. В этом же мире жил семидесятилетний исполнительный директор, четыре года возившийся со своим «Спрингером», покрывая золотом хромированные детали.

Мэгги и Барни договорились никогда не говорить друг с другом о работе.

— Пойдем куда-нибудь подальше от этого мужского заповедника, — попросила Мэгги. — Мне надо обсудить с тобой кое-что.

— Где, черт побери, тебя носило? — поинтересовался Барни. — Мы не виделись несколько месяцев, — пожаловался он, пока они шли по Девятой авеню.

— Я работала, — коротко ответила Мэгги, помня об их уговоре.

— Ты была настолько занята, что даже не могла позвонить? — В голосе Барни прозвучала обида.

— Я была в Гонконге, — скупо ответила Мэгги. Она солгала, но как она могла признаться, что в светлые летние вечера ее охватывало безумное желание. Она просто не могла встречаться с ним, чтобы не поддаться соблазну, и разрешила себе только вот эту короткую встречу.

— Ладно, я все понял. Можешь больше ничего не объяснять.

— Я и не собиралась, дорогой.

— Хочешь чего-нибудь выпить, красавица?

— Мне это просто необходимо. — Они свернули с шумной улицы и вошли в бар, оформленный с претензией на барселонский шик. Молодые люди ждали, пока принесут заказ, и сидели молча, наслаждаясь обществом друг друга. Мэгги думала о том, что Барни выглядит намного старше своих лет, разглядывая его мускулистое тело, вечные пятна от масла на одежде, загар, приобретенный во время полевых испытаний железных монстров. В нем появилось нечто языческое, варварское и вместе с тем… царственное. Барни держался с уверенностью молодого принца. Он стал мужчиной. Мужчиной, с которым следовало считаться.

И пусть он уверяет Мэгги, что все эти его обожаемые мотоциклы совершенно безопасны, она все равно в это никогда не поверит и все равно будет за него бояться. Мэгги никогда не понимала этой влюбленности представителей сильного пола в скорость. Это у них что-то вроде лишнего гена. Но как же замечательно пахло от Барни: свежим потом, моторным маслом и совершенно особым запахом Барни, знакомым ей с детства. Так пахнет спелое яблоко на ветке в солнечный день.

— Так что у тебя случилось? — наконец спросил Барни. — Раз с работой все в порядке, значит, виной всему какой-нибудь парень.

— Парень здесь ни при чем, — медленно произнесла Мэгги.

У Барни отлегло от сердца. Он многие годы боялся того дня, когда Мэгги встретит своего избранника. Барни понимал, что это неизбежно и что так будет лучше для Мэгги, но, честно говоря, он не знал, как станет жить дальше.

Он изо всех сил старался не волноваться по этому поводу, но каждый раз, думая о Мэгги, вспоминал и об этой возможности. Господи, он слишком часто о ней думал! Как она посмела стать еще красивее, еще роскошнее? Это приводило Барни в ярость. Мэгги немного похудела, но сохранила свою великолепную грудь. Она стала до кончиков ногтей настоящей шикарной нью-йоркской женщиной и выглядела невероятно сексуально. И потом, никто не смеялся так, как Мэгги. При звуке этого смеха у каждого мужчины замирало сердце.

— Если ты не хочешь поговорить о работе, не желаешь побеседовать о твоем парне, значит, ты собралась купить мотоцикл, — сказал он.

— Мысль интересная, но ты далек от истины, Барни. Нет, речь идет о моем будущем, хочешь верь, хочешь нет. Мне предложили работу в другом аукционном доме. Это более крупная фирма, там больше платят и больше возможностей для карьерного роста.

— Это «Сотби» или «Кристи»?

— Откуда ты знаешь эти названия? — изумилась Мэгги.

— Классические аукционы машин и мотоциклов.

— Какая же я дура, мне следовало помнить об этом.

— Ну так кто же предложил тебе работу?

— «Сотби».

— Почему ты не хочешь принять их предложение?

— А я разве отказалась?

— Если бы ты действительно хотела там работать, ты не стала бы советоваться со мной, ты бы уже сменила место.

— Гм, сегодня ты сообразительнее, чем обычно.

— Я смотрю, ты что-то расщедрилась на комплименты, — Барни улыбнулся ей. — Ну и почему же ты не хочешь получить работу получше? Да еще и в более известной фирме?

— Я много думала об этом. Речь идет о верности. Ли, Гамильтон и Лиз так хорошо ко мне отнеслись. Они научили меня всему, мучились со мной, проявили максимум терпения и доброты. Я люблю их всех. Сейчас на фирме нет другого человека, который немедленно мог бы заняться тем, чем занимаюсь я. И что будет делать без меня Ли, тем более теперь, когда она выходит замуж?

— Замуж? Но ведь ей уже за пятьдесят!

— Барни, ну что ты в самом деле! Они любят друг друга. Конечно, она продолжит работать, но ее избранник очень богатый человек и часто устраивает себе каникулы. Ли захочет поехать с ним.

— Значит, у тебя будет больше работы.

— Совершенно верно.

— И больше денег?

— Вероятно, но все же не столько, сколько мне предложили в «Сотби».

— Я думаю, что тебе следует забыть о переходе в «Сотби», — убежденно заявил Барни.

— Почему?

— Потому что ты сама сказала, что любишь их всех. Это самый веский аргумент в пользу того, чтобы остаться.

— Гм, мне казалось, что я говорила о преданности… Но нет, это все-таки любовь, ежедневная, постоянная любовь. А это самое главное в жизни. Я так и знала, что мне надо посоветоваться с тобой. Эй, Барни, а что это у тебя на руке?

— Ничего, — он торопливо опустил рукав рубашки.

— Покажи немедленно, — потребовала Мэгги.

Барни послушно закатал рукав и показал край татуировки.

— Господи, дай-ка я получше рассмотрю этот кошмар!

— Нет.

— Не нет, а да, — стояла на своем Мэгги. Она двумя руками пыталась сдвинуть ткань рукава повыше. На бицепсе Барни оказалось внушительных размеров сердце, пронзенное стрелой, на одном конце которой была буква М, а на другом Б.

— О! — только и произнесла она после долгого молчания. — И сколько их еще у тебя?

— Это единственная. Можешь осмотреть меня всего, если не веришь.

— Я тебе верю.

— Это воспоминание о счастливом Дне святого Валентина.

— Спасибо, Барни. — Мэгги эта татуировка тронула больше, чем она хотела признать.

— У меня никогда не будет другой, ты ведь это понимаешь, правда? И я не был пьян, когда ее делал. Ну, может быть, совсем чуть-чуть.

— Я знаю, милый Барни, знаю. Ты такой романтик, верно? Ты бы отправился сражаться ради меня, бился бы с драконами, прыгнул бы в расщелину, полную змей, и снес бы им головы ради меня.

— Черт возьми, Мэгги, ты же знаешь, что я именно так и поступил бы, — со страстью ответил ей Барни. Но к его страсти примешивалась досада. — Я сделал бы все для тебя на этой земле и даже отправился бы в космос, но ведь тебе это не нужно. Ты высоко вознеслась.

— Ты тоже, — рассеянно парировала Мэгги, усиленно думая о другом. Она должна наконец разобраться со своим отношением к Барни. Это продолжается уже пять лет. Она даже не может полюбить другого мужчину. Она бессердечно, как настоящая стерва, относится ко всем своим любовникам. И все это было связано с Барни. Напрасно она не дошла с ним до конца. Он все еще не расстался со своими романтическими чувствами. Если бы не это, он давно бы нашел других девушек. Они оба были бы счастливы, если бы не увязли в своем прошлом. Но неужели они оба обречены быть навеки привязанными к идеализированному образу друг друга, мифу подросткового возраста, неужели они никогда этого не перерастут?

Есть только одно средство. Оставаясь недоступными друг для друга, они так и будут пребывать в плену старых фантазий. Но фантазия, воплощенная в жизнь, перестает быть фантазией. Так они оба станут свободными.

— Мэгги, ау! Ты унеслась куда-то далеко-далеко. Опять думаешь о работе?

— Нет… Я просто расслабилась. Сегодня же суббота, вечер для свиданий.

— Но мы-то с тобой просто старые друзья, — грустно сказал Барни. — Товарищи по оружию, как два старика-ковбоя, которые выпивают, вспоминая минувшие дни. Как будто тебе неизвестно, что я тебя люблю. Блин! Я не должен был этого говорить. Просто сорвалось с языка. Это больше не повторится.

— Барни!

— Что?

— Ох, Барни, я не знаю… — Мэгги вздохнула и замялась.

— Мэгги! Ты — и вдруг не знаешь? Ты знаешь все. У тебя всегда есть на все ответ, если речь заходит о наших отношениях. Мне горько, но я смогу с этим жить.

— А что, если тебе не придется?

— Я был бы счастлив. Но не обманывай себя, этого не случится только потому, что тебе так будет спокойнее. Это не твоя проблема, Мэгги, — резко бросил Барни, — это моя проблема, не беспокойся об этом.

— Нет, — Мэгги выпрямилась и посмотрела прямо в глаза Барни. Она чувствовала, что краснеет, но ей было уже все равно. Она должна это сказать и сказать прямо. — Мы можем заняться любовью. Можем дойти до конца, чего никогда не делали, и избавиться наконец от того, что нас мучит.

— Ты… и в самом деле думаешь, что мы можем это сделать? — осторожно спросил Барни.

— Я в этом уверена, — ответила Мэгги, переполненная собственной правотой.

— Гм. А если ты избавишься от чувств ко мне, а я нет?

— Барни, вспомни тот день, когда ты уехал из дома. Ведь я оказалась права тогда. И сейчас я тоже права. Теперь мы взрослые люди и можем любить друг друга, — настаивала Мэгги. Несговорчивость Барни только подстегивала ее упрямство. — Мы оба оказались во власти фантазий. И эти фантазии должны осуществиться, иначе нам от них не избавиться.

— Значит, ты предлагаешь заняться любовью совершенно хладнокровно, чтобы мы больше не мечтали друг о друге?

— Абсолютно верно. — Глаза Мэгги светились убежденностью.

— Где и когда? — быстро спросил Барни.

— Сегодня вечером. Чем скорее, тем лучше. Можем поехать ко мне или к тебе, это не имеет значения.

— Ты сумасшедшая, ты знаешь об этом? Женщина, потерявшая рассудок…

— Я никогда в жизни не мыслила более здраво, — твердо заявила Мэгги.

— Тогда поедем к тебе. В этом случае мне потом придется вставать и ехать домой, а не тебе.

— Отлично!

— Так едем?

— Немедленно, — решительно сказала Мэгги, хотя во рту у нее пересохло, колени задрожали, пальцы заледенели, а ладони стали влажными. Она хотела Барни, безумно хотела. Сейчас или никогда. Как только секс с ним станет реальностью, она навсегда избавится от этого невыносимого желания.

Мэгги проснулась среди ночи. Ей совсем не хотелось спать, словно на дворе был ясный день. Она не сомневалась, что это счастливейшая минута в ее жизни с момента ее рождения. Сама судьба привела ее к Барни, который спал сейчас рядом с нею, положив руку ей на грудь. Она чувствовала себя свободной и счастливой. Наконец-то все стало правильно. Мэгги повернулась на бок и улеглась поудобнее на измятых простынях, чтобы смотреть на Барни в неярком свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь занавески.

Это было воплощение мечты, он был ее мужчиной, он был росой весеннего утра, медом летнего полдня, синевой сумерек. И если бы ей не пришла в голову блестящая мысль проверить это на практике, она бы так никогда и не поняла, что Барни и есть любовь всей ее жизни.

Мэгги с обожанием смотрела на профиль Барни. Ей казалось, что она никогда раньше не была с мужчиной, да, в обшем, так оно и было. Был секс, изобретательный или не очень, страстный или более спокойный. Но никогда раньше Мэгги не испытывала такого эмоционального удовлетворения, никогда раньше не ощущала себя частью другого человека, никогда не позволяла себе выйти за определенные рамки и привязаться к мужчине крепкими узами любви.

Сколько же женщин было у Барни, если он стал таким великолепным любовником, вдруг задумалась Мэгги. Но она тут же прогнала ревность прочь. Они никогда не будут спрашивать друг друга о том, что было, пока ждали друг друга. Прошлое перестало существовать.

— Мы уже достигли того, чтобы перестать мечтать друг о друге? — сонным голосом поинтересовался Барни, не открывая глаз.

— Нет, нет, нет еще.

— И этого никогда не будет? Обещаешь?

— Никогда, любовь моя, никогда.

29

Прошел всего год, один только год с того дня, как она познакомилась с Сэмом Конвеем, подумала Тесса. После того вечера, когда они отправились покататься на коньках, они больше не расставались. Она влюблялась всего два раза в жизни и оба раза с первого взгляда. Много ли женщин могут похвастаться такой удачей? Ведь судя по всему, такой неожиданный, всепоглощающий всплеск эмоций оставался уделом совсем юных.

Пять лет Тесса прожила без Люка, и все эти годы ни один мужчина ни разу не взволновал ее. А потом появился Сэм. Он оказался совершенно непохожим на Люка, ее новый возлюбленный. И все же в некотором смысле у них было что-то общее. Упрямые, по натуре очень прямые, привыкшие к власти, не обращающие внимания на мнение других людей — таковы были оба ее возлюбленных.

Только Сэм не колесил без передышки по всему свету, захваченный желанием что-то делать, командуя сотнями людей, находясь в постоянном поиске приключений и новых мест, которые следовало завоевать. Позже Тесса обнаружила, что Сэм был по натуре созерцателем. Чувство собственного достоинства у Сэма не было связано ни с приобретением все новой и новой собственности, ни со способностью заставить других следовать за ним. Он находил глубочайшее удовлетворение в обучении других и в написании книг. Всего одна хорошо написанная страница доставляла ему огромное наслаждение.

Из жизни Тессы ушли суета и спешка, которые были ее спутницами со съемок ее первого фильма, то есть больше двадцати лет. Сэм преподавал в Колумбийском университете, поэтому они оставались в Нью-Йорке весь учебный год. На лето они отправлялись на семинары в Аспин и в Беркли. Тессе даже удалось затащить Сэма на несколько недель в Лос-Анджелес, чтобы он познакомился с Фионой, Аароном и блестящим сценаристом Эли Бернштейном, который трудился по десять часов в день, превращая книгу «Жизнь леди Кассандры Леннокс» в фильм.

— Лучше бы мне с ним не встречаться, — сказал как-то Сэм. — Кому захочется знакомиться с человеком, который режет твое любимое детище на кусочки и наслаждается этим?

Но когда мужчины встретились, между ними возникла взаимная симпатия. Они немедленно погрузились в обсуждение психологии Кэсси, и это затянулось на несколько дней. Сэм почувствовал, что их мнения по поводу мотивов поступков Кассандры полностью совпадают. Даже если сценарист использует только самые главные моменты из жизни этой леди, чтобы сделать фильм не таким длинным, он все равно сохранит квинтэссенцию книги.

Друзья Сэма, которых у него оказалось огромное количество, сначала держались настороже. Некоторое время они приглядывались к ней. Она старалась одеваться попроще, но она была кинозвездой и не собиралась делать вид, что это не так. Слава шла за Тессой по пятам, но Тесса вела себя со всеми с одинаковой теплотой и дружелюбием. Ни у кого не возникало ревности к успехам Тессы, поэтому постепенно к ней стали относиться как к человеку, а не как к непонятному созданию из чужого для них мира.

Тесса по-прежнему дорожила своими украшениями, хотя большая часть их теперь хранилась в банковских сейфах. В них жили воспоминания о двенадцати годах брака с Люком. Тесса частенько наведывалась в банк и общалась со своими украшениями, играла с ними в отдельной комнате, затянутой бежевым бархатом, примеряла их, одно сокровище за другим, и любовалась собой в большом зеркале, стоявшем на столе. В эти часы она становилась прежней Тессой Кент, той, которая вращалась в триумфальном вихре. Тогда ей казалось, что это никогда не кончится. И та Тесса Кент никогда бы не променяла свой мир на тихую заводь Сэма Конвея. Да, Тесса любила свои драгоценности все до одной. Они были ее автобиографией.

После встречи с Сэмом Тесса стала отказываться от новых съемок. Она не хотела нарушать обретенный ритм жизни. Но мысль о роли леди Кассандры не оставляла ее.

Как только Эли закончит работу над сценарием, ей придется отправиться в Калифорнию и принять участие в отборе актеров-мужчин. Ведь у леди Кассандры было множество любовников. Фильм предстояло снимать в Англии и в Европе. Ее уже сейчас мучили мысли о том, как ей придется разрываться между ролью, которую она рождена была сыграть, и разлукой с человеком, которого она не желала оставлять даже на один день.

Решив не волноваться о том, что еще не случилось, Тесса скинула туфли, потянулась так, что хрустнули косточки, и позвонила, чтобы подали чай. Официант принес заказ и меню ужина.

— Спасибо, Джозеф, мы закажем попозже.

Одним из достоинств жизни в гостинице было круглосуточное обслуживание в номерах, подумала Тесса. Хорошо, что Сэм так уверен в себе, что позволяет ей подкупать себя в мелочах. Какое счастье, что он согласился жить с ней в отеле, а не заставил ее переехать в его холостяцкую квартирку на Риверсайд-драй в в угоду каким-нибудь принципам. Тесса бы, конечно, переехала, если бы он стал настаивать. Ради Сэма Конвея она бы сделала все, что угодно, призналась себе Тесса, охваченная смущением и восторгом, как школьница, думающая о своем первом любовнике. Она бы готовила для него и убирала… Во всяком случае, она попробовала бы это делать. Кто знает, вполне возможно, что у нее бы получилось.

— Знаешь какое-нибудь лекарство, кроме «Мидола», которое бы помогало при болях во время месячных? — спросила Тесса Фиону несколько дней спустя в самом конце долгого разговора о сценарии.

— «Мидол» и джин, — ответила та. — А почему ты спрашиваешь?

— У меня очень сильные боли, намного сильнее, чем обычно, — несчастным голосом ответила Тесса.

— А у врача ты была? — поинтересовалась Фиона.

— Год назад, когда мне выписывали рецепт на противозачаточные таблетки, сразу после нашей встречи с Сэмом. Я решила, что не хочу еще раз забеременеть и снова выкинуть ребенка. Я прошла ежегодный осмотр и сделала маммограмму. Ты же знаешь, я всегда была внимательна к своему здоровью. Но тогда меня ничего не беспокоило.

— В таких случаях моя мать поступала следующим образом, — начала Фиона. — Она принимала три таблетки «Мидола», наливала стакан джина комнатной температуры, ставила бутылку на столик у кровати, прикладывала к животу грелку и просила домашних оставить ее в покое. Как правило, на следующий день все было в порядке.

— Джин комнатной температуры? Фу!

— Проверенное домашнее средство.

— Я могу заказать, мне его принесут прямо в номер.

— Сделай хороший глоток, только не забудь зажать нос, когда будешь пить, — посоветовала Фиона, — и тебе скоро станет легче. Как насчет грелки? Насколько я помню, ее у тебя нет.

— Я пошлю за ней в ближайшую аптеку. Сэм сходил бы и сам. но он уехал на неделю в Йель. Там у него семинар. Я не поехала с ним как раз из-за месячных.

На следующий день Фиона позвонила подруге и едва узнала ее слабый голос.

— Как дела? — с тревогой спросила она.

— Теперь у меня еще и голова раскалывается, — ответила Тесса. — И больше всего мне хочется «Кровавую Мэри». Я отказываюсь впредь пить джин. Это просто отрава. Твоей матери должно быть стыдно.

— Тесса, тебе просто нужно сходить к гинекологу.

Доктор Хелен Лоуренс, к которой Тесса отправилась на следующий день, была маленькой женщиной средних лет с очень приятными манерами. Она пользовалась репутацией самого легкого на руку врача в городе. Когда Тесса оделась, Хелен Лоуренс пригласила ее в свой кабинет.

— Мне бы хотелось, чтобы вы сделали ультразвуковое обследование. Вполне возможно, что у вас эндометриоз.

— Эндометриоз?

— Это одна из самых распространенных причин болезненных месячных. Я запишу вас. Ультразвук делает очень хороший специалист, доктор Генри Уинг.

— Прошу вас, Хелен, сообщите мне, когда я должна буду прийти. Я хотела бы закончить обследование до возвращения моего друга из поездки.

— Мисс Кент? Это доктор Уинг.

— Слушаю вас, — с тревогой ответила Тесса.

— Никаких признаков эндометриоза.

— Но что-то же должно быть! — взорвалась Тесса.

— Но я заметил, что у вас увеличена поджелудочная железа, мисс Кент.

— Господи, при чем тут это?

— Думаю, вам следует сделать биопсию поджелудочной железы.

— Зачем? — Где-то в глубине желудка зашевелилось противное ощущение тревоги и растерянности. Оно окутывало ее, как дурной запах, от которого невозможно было спрятаться.

— Мы должны выяснить, почему ваша поджелудочная железа увеличена.

— До чего же это типично! Ты идешь к врачу с прыщом, а он отправляет тебя в лепрозорий! А если я откажусь от этого обследования, доктор Уинг?

— Я полагаю, вам следует обсудить это с доктором Лоуренс и только потом принимать решение.

— Непременно. Всего хорошего, доктор Уинг! — Тесса едва сдержалась, чтобы не швырнуть трубку на рычаг. Вполне естественно, что она боится всех этих обследований, сказала себе Тесса. А кто бы на ее месте не испугался? Но больше всего ее раздражают врачи. Господи, как же она ненавидит докторов!

— Итак, Фиона, мне надо делать биопсию, — доложила Тесса подруге после разговора с Хелен Лоуренс, которая настояла на дополнительных обследованиях.

— А в чем дело? — спросила Фиона.

— Сама толком не знаю. Доктора! Будь они все прокляты. Но Хелен не принимает «нет» в качестве ответа. Я знаю ее много лет и должна признать, что она лучший гинеколог в Нью-Йорке. Я хочу покончить со всеми этими глупостями до возвращения Сэма.

— Тесса, надо проконсультироваться еще с одним врачом, — спокойно сказала Хелен Лоуренс, изучив результаты обследований. — Ее зовут Сьюзен Хилл.

— Еще один врач! Не могу поверить! Господи, Хелен, я пришла из-за болей во время менструации. Я вполне справилась с ними при помощи грелки и бутылки джина.

— Да, я знаю, что это помогает, но встретиться с доктором Хилл вам необходимо.

— И что это за врач?

— Доктор Хилл онколог, — голос Хелен звучал очень ровно.

— Онколог? — переспросила Тесса. Она была так удивлена и напугана, что даже ощутила, как сердце пропустило один удар. — Но… Но, Хелен, неужели вы предполагаете?.. Нет, это невозможно. Это просто смехотворно!

— Ваши боли не так просты, как кажется. Вам нужен более компетентный специалист, чем я, — твердо ответила Хелен Лоуренс.

— Но почему именно онколог?! Это безумие. Разве вы сами не можете справиться, Хелен? Ведь я пришла именно к вам! Почему вы передаете меня от одного врача к другому?

— Тесса, я понимаю ваши чувства. Доктор Хилл примет вас сегодня после обеда. К счастью, у нее оказалось окно в расписании. Обычно она очень занята.

— Но послушайте, Хелен, к чему такая спешка? У меня больше ничего не болит, я чувствую себя нормально.

— Тесса, чем быстрее вы встретитесь со Сьюзен Хилл, тем лучше. Это никогда не бывает вовремя, но она лучше всех, кого я знаю. Вашего друга все еще нет в городе?

— Нет, он еще не вернулся. Но, Хелен, почему прямо сегодня? В Нью-Йорке обычно проходит целая вечность, прежде чем удается попасть на прием к врачу. Все это очень подозрительно. Почему я должна идти именно сегодня? — спросила Тесса. В ее голосе вдруг появились капризные, детские нотки.

— Доктор Хилл понравится вам, Тесса.

— О, на этот счет у меня нет никаких сомнений. Я буду просто сходить по ней с ума. Я всю жизнь мечтала встретиться с врачом-онкологом.

Доктор Хилл оказалась красавицей лет тридцати восьми с пылающими рыжими кудрями. «Почему эта женщина выбрала такую специальность?» — думала Тесса.

— Доктор Хилл, как давно вы работаете онкологом? — нервно поинтересовалась Тесса.

— Я практикую двенадцать лет, мисс Кент, — ответила она с улыбкой.

— Могу я называть вас Сьюзен? — Тесса действовала импульсивно. Ей просто не хотелось каждые пять минут повторять слово «доктор».

— Разумеется. Так будет намного лучше. А я постараюсь называть вас Тесса, хотя это и нелегко.

— Отлично. Это ваш естественный цвет волос? — Тессе было не по себе. Она пыталась укрыться за невинными вопросами, только бы не говорить о причине своего появления в кабинете доктора Хилл.

Сьюзен Хилл рассмеялась.

— Пять лет назад так и было, но с тех пор мне приходится им немного помогать.

— А где вы учились?

— В Лос-Анджелесе, я там выросла. Потом, когда мы с мужем переехали сюда, я работала интерном и ординатором в нью-йоркском госпитале. Жаль, что мои дипломы висят так высоко, что пациенты не могут их прочесть. Но, с другой стороны, куда же их еще повесить?

У Тессы Кент скоро не останется вопросов, думала Сьюзен Хилл, но она может задавать их сколько угодно. Когда пациент приходит на прием к онкологу, он должен узнать что-то личное о нем или о ней. И все равно они будут играть не на равных. Скоро Сьюзен будет знать намного больше об этой потрясающе живой женщине.

— Почему вы выбрали именно эту область, Сьюзен? Почему вы не занялись ну, например, пластической хирургией или еще чем-то более приятным?

— Потому что в области лечения рака наука добилась большого прогресса, — ответила доктор Хилл, и на ее лице появилось выражение подлинного энтузиазма. — Сегодня это самая волнующая область медицины. Здесь я вижу реальные результаты.

— Тогда скажите, что же со мной не так? — резко спросила Тесса, сердясь на саму себя за то, что она так долго тянула время и не задавала тот вопрос, ради которого пришла.

— Я изучила снимок и результаты биопсии очень внимательно. — Улыбка на лице доктора исчезла. Она бы с радостью поговорила еще на посторонние темы. — Все указывает на опухоль поджелудочной железы.

— Опухоль? Вы хотите сказать, рак?

— Да.

Тесса вдруг ощутила, как смерть захватывает ее тело. Постепенно, но неотвратимо. Она закрыла глаза и опустила голову. «Сейчас упаду в обморок», — подумала она, погружаясь в ледяной туман.

— Опустите голову к коленям, вот так, еще ниже. Оставайтесь так и глубоко дышите. Не торопитесь, не поднимайте голову, пока не придете в себя.

Неожиданно Тесса вынырнула из окутавшей ее слабости и холода. Почему именно смерть? Ведь рак можно вылечить. Она почувствовала руки Сьюзен на своих плечах.

— Простите, — извинилась Тесса, — я и представить не могла, что в наши дни кто-то способен падать в обморок.

— Это еще не самое плохое. — Сьюзен налила ей стакан воды. — Некоторым пациентам поджелудочную железу удаляют, но…

— Мне нужна эта операция, Сьюзен?

— Нет, Тесса, операция проводится только в том случае, если опухоль не вышла за пределы поджелудочной железы. В вашем случае это не так. Видите ли, опухоль поджелудочной железы не дает никаких ранних симптомов. Если бы вы не обратились к врачу по другому поводу, вы бы так о ней и не узнали.

— Значит, если бы Хелен Лоуренс не послала меня к доктору Уингу…

— Вы бы ничего не знали.

Она только отвечает на вопросы пациентки, думала Сьюзен Хилл. Надо дать ей время осознать правду. Тесса Кент, судя по решительному блеску ее потрясающих зеленых глаз, решила идти до конца. Что ж, она имеет полное право знать, что ее ожидает.

— Значит, операция невозможна. — Тесса расправила плечи. — Что же тогда: химиотерапия, облучение или сочетание и того и другого?

— Вы знаете много медицинских терминов.

«Тесса произнесла „химиотерапия“ и „облучение“ так легко и непринужденно, словно они ничего не значили, но губы ее дрожали. Она еще такая молодая! Только тридцать восемь! Господи, она еще так молода для этого», — подумала Сьюзен Хилл.

— Я много читала об этом, — объяснила Тесса. — Статьи, посвященные раку, обычно никто не пропускает. Хочется перелистнуть эти страницы, но все равно читаешь все до конца.

— Я не могу быть совершенно уверена, пока мы все не обсудим. Существует лечение, продлевающее жизнь, — осторожно ответила Сьюзен.

— Продлевающее?

— Да.

— Что, черт возьми, вы хотите сказать? Послушайте, Сьюзен, — Тесса неожиданно рассердилась, — скажем, я соглашусь на все, что вы предложите. Сколько времени потом я буду чувствовать себя хорошо?

— Это зависит от каждого конкретного случая.

— Проклятие, назовите средние цифры!

— Даже если лечение будет успешным, опухоль возникнет снова…

— Как скоро? — резко прервала врача Тесса.

— Года через полтора, возможно, через два.

Пациенты редко спрашивают о конкретных цифрах. Сьюзен стало нехорошо. Никакой опыт не поможет справиться с подобной ситуацией.

— Так мало? Так мало? — прошептала Тесса. Черты ее лица окаменели, глаза почернели от ужаса.

— Тесса, в медицине нет никаких гарантий. Я могу назвать только приблизительные данные, но я могу ошибаться…

— Сьюзен, — в отчаянии остановила ее Тесса, — но если лечение пройдет успешно, все будет хорошо?

— Тесса, невозможно вылечить рак поджелудочной железы.

— Вы хотите сказать, что у меня неизлечимая форма рака? То есть мне не поможет никакое лечение?

Она давно уже все поняла, подумала доктор Хилл, но она требует, чтобы Сьюзен произнесла слово «неизлечимый», чего она никогда не говорит пациентам. Ну почему Тесса Кент так безжалостна к себе? Она сама произнесла свой приговор. Но у кого же другого на это больше прав?

— Да, Тесса, это так. Я хотела бы сказать вам, что вы ошибаетесь, но не могу. В этом случае чудес не бывает. Поверьте, мне очень жаль. Самое главное, что я могу вам обещать, Тесса, это минимум боли.

Тесса сидела молча, пытаясь пробиться сквозь окутавший ее ужас. Невозможно мыслить ясно, невозможно! О чем еще она должна спросить, чтобы получить хоть тень надежды?

— Лечение проходят все? — спросила она наконец, собрав последние силы, чтобы сформулировать этот вопрос.

— Нет, не все. Многие отказываются, потому что не хотят терпеть побочные эффекты. Выздоровление невозможно.

— А кто же все-таки соглашается, Сьюзен?

— Пациенты соглашаются в том случае, если им очень хочется дожить до какого-нибудь события. Например, выпускной вечер у внука в колледже или золотая свадьба.

— Это значит… что я очень молода… для этого.

— Именно так. Вы невероятно, исключительно молоды. В такие дни я всегда жалею, что избрала именно онкологию. Вы всегда можете обратиться ко мне, Тесса. С любыми вопросами, пусть даже они покажутся вам пустяковыми; с любыми страхами. Вы можете узнать о лекарствах и обо всем, что вам захочется, в любое время дня и ночи. Что вы решили и как намерены справляться с болезнью?

— Со смертью мне не справиться.

— Я имею в виду, что я всегда здесь для вас…

— Спасибо за вашу откровенность, доктор. — Тесса осторожно встала, чтобы не пошатнуться. Она сумела улыбнуться. — Еще увидимся, Сьюзен.

— Да, Тесса. Когда вам захочется, помните об этом.

30

Тесса так и не смогла вспомнить, что же именно произошло после того, как она вышла из кабинета доктора Сьюзен Хилл. Она вдруг осознала, что сидит в офисе совершенно ей незнакомого турагента на Мэдисон-авеню и собирается подписать договор на девяностошестидневный круиз вокруг света. Она бронировала для себя одну из лучших четырех кают на корабле «Хрустальная гармония». Судно отплывало в январе из Лос-Анджелеса, пересекало Тихий океан, заходило на Гавайи и далее следовало за солнцем.

— Простите меня, — пробормотала Тесса, приходя в себя и стараясь скрыть свое смущение. — Нет-нет, я не смогу отсутствовать целых девяносто шесть дней. Господи боже мой, я просто сошла с ума. Ради бога, простите меня. Вы даром потратили столько времени. Мне очень, очень жаль.

— Но, мисс Кент… Вы так настаивали. Мне пришлось потрудиться, чтобы устроить все, как вы хотели.

— Я действительно очень хотела поехать, но это невозможно. Еще раз прошу простить меня, я поступила совершенно необдуманно, — выпалила Тесса и вылетела из офиса. В руках у нее откуда-то оказалось множество пакетов с покупками. Выкладывая их содержимое на свою постель в «Карлайле», она поняла, что провела немало времени в универмаге «Бергдорф» и опустошила там полки. Она накупила себе массу нарядов для круиза: дюжину пар модных прозрачных сандалий на высоком каблуке, пять купальников-бикини (к каждому прилагался халатик или парео), целую охапку французского кружевного нижнего белья, семь тюбиков губной помады от известного дизайнера, потрясающие летние платья и груду шалей, чтобы прикрыть вечером плечи.

Она все завтра же отошлет обратно в магазин, решила Тесса и вдруг заплакала. Сначала слезы катились медленно, а потом она плакала все горше и горше, иногда даже вскрикивая в голос. Ей просто необходимо было выплакаться. Ее сотрясали рыдания, скручивая все ее тело, причиняя невыносимую боль. Тесса перестала плакать только потому, что распухшие, покрасневшие глаза и раздраженное горло больше не могли выдержать.

Часы показывали, что проплакала она несколько часов. Если бы Сэм был дома, он наверняка стал бы задавать вопросы и потребовал бы на них ответов, вдруг подумала Тесса, а вот этого как раз она не должна допустить. Глаза опухли, голова раскалывалась от боли, а живот просто сводили голодные судороги.

Неужели она хочет есть? — удивилась Тесса, набирая нужный номер и заказывая двойной омлет и тосты. Она долго простояла под душем, а затем, завернувшись в пушистый махровый халат, уселась перед столиком, сняла крышки, сохранявшие тепло еды, густо намазала тосты джемом и с волчьим аппетитом проглотила все, чтобы только наполнить желудок. Она подошла к бару, взяла лед, завернула его в салфетку и сделала компресс. Потом закрыла дверь на ключ и легла на диван. «Я должна отдохнуть», — сказала себе Тесса.

Через несколько секунд ее буквально затрясло от ярости, такой жгучей, что она не могла больше спокойно лежать без движения. Тесса встала, налила себе водки и разом выпила. Она мерила шагами гостиную, ругаясь, как портовый грузчик. Если бы у нее сейчас была власть, она приказала бы казнить сотни людей, она бы наслала на них бурю, она бы снесла города с лица земли. Тесса и в самом деле сделала бы это, если бы могла. Но она не могла и просто давала выход своему гневу до тех пор, пока не рухнула на кровать и не проспала несколько часов без сновидений.

Тесса проснулась в три часа утра. Она лежала в халате, плед оказался под ней, ноги у нее замерзли. Несколько минут она даже не могла вспомнить, что произошло накануне, но вдруг минувший день предстал перед ней совершенно отчетливо. И это осознание оказалось таким болезненным, таким острым, что Тессе на мгновение показалось, что она не переживет этого. Наконец она начала мучительно восстанавливать в памяти весь разговор с Сьюзен Хилл, весь до мельчайших деталей.

Этого просто не может быть! Ей вдруг стало это ясно, когда она натягивала теплые шерстяные носки. Смертный приговор из-за боли во время месячных? Чушь! Хелен Лоуренс, доктор Уинг, доктор Сьюзен Хилл — что они могут знать? Завтра же она отправится к другим врачам, самым лучшим, которые скажут ей, что все неправда, что она попала в руки мерзавцев от медицины. Вы только подумайте! Они же знают друг друга и передавали ее из рук в руки. Тесса с ненавистью покачала головой. Эти люди! Понавешали десятки дипломов на стены и лгут, лгут, лгут с единственной целью напугать ее до смерти.

Лгут без всякой на то причины.

Проклятие! Если бы ей только удалось в это поверить. Нет. Все они были первоклассными специалистами, и Тесса это отлично знала. Она посмотрела на себя в зеркало. Если ей повезет, то она проживет два года и несколько месяцев. А если не повезет, то полтора года. Ей только что исполнилось тридцать восемь. Через два года ей будет только сорок. А сорок — это так мало! Тесса выглядела так, словно провела ночь с незнакомцем-грубияном, которого ей не следовало ни в коем случае приводить домой. Под глазами залегли синяки, нос покраснел, щеки опухли, все лицо казалось помятым и потасканным, но удивительно живым. Живым — в этом не было сомнений!

Но она не доживет до сорока. Ей никогда не отпраздновать эту дату, которую глупые, счастливые женщины скрывают. Зачем люди скрывают свой возраст? Почему они не празднуют тот факт, что им удалось прожить еще один год? Неужели они настолько глупы, что не понимают — каждый год это божий дар! Что значат все эти морщины, лишний вес, ослабевшие мускулы или седые волосы? Это на самом деле признаки удивительного везения.

Она не может этого вынести! Это самое подлое, что может случиться с человеком. Даже смерть Люка не сравнится с этим. Высочайшая несправедливость, и некого винить, разве только сошедшие с ума клетки. Тесса чувствовала себя так, словно ей нанесли удар в спину, растоптали и бросили валяться в грязи, исковеркали все ее тело, ободрали его до костей…

Тесса впервые пожалела о том, что после смерти Люка потеряла веру в бога. Может быть, тогда кто-нибудь сумел бы доказать ей, что она лишь игрушка в руках божьих. Может, тогда бы Тесса смирилась. Но сейчас она чувствовала себя чьей-то мишенью. Ее держат на прицеле, какая-то злая сила обрушилась на нее, именно на нее, просчитав все заранее и дав ей дозу яда, которой можно было убить дважды. Выбранная наугад мишень… Это не имело никакого смысла, но это было именно так.

Она бы вернулась в церковь, не пропустила бы ни одной утренней мессы, исповедовалась бы каждую неделю, если бы могла дожить до сорока пяти. Она просит только об одном — чтобы ей позволили дожить до среднего возраста, этого поистине райского момента, которого боятся все актрисы. Она бы никогда больше не стала заниматься любовью с Сэмом, если бы могла дожить до сорока пяти. Она не стала бы есть деликатесов, перестала бы пить и покупать цветы, если бы только дожить до сорока пяти. Она бы бросила любимую работу, бросила бы Сэма и работала бы по восемьдесят, нет, по сто двадцать часов в неделю в приюте для бездомных… Она бы сделала все, что угодно. Даже стала бы монахиней, только бы дожить до сорока пяти. Тесса горько улыбнулась собственному безумию. Да уж, куда ей в монахини.

И тут Тесса вдруг увидела, что методично, неторопливо рвет в мелкие клочья белое вечернее платье, купленное накануне. Все вокруг нее было усыпано нитками, шнурками, полосками белой ткани. Она даже не заметила, что рвет его. Откуда столько силы? Неистовство горя? Она, кажется, собиралась вернуть покупки? Черта с два! Тесса собрала вещи и швырнула их в один из встроенных платяных шкафов.

Только одно она знала наверняка: лечиться она не станет. Никакого облучения, никакой химиотерапии. Она не желает ни одной минуты дарить врачам ради того, чтобы присутствовать на свадьбе внучки, которой у нее нет. Ее не ожидает ни очередная годовщина свадьбы, ни выпуск в колледже, ничего подобного. У нее нет будущего.

Тесса почувствовала, как густой, черный, непроницаемый туман депрессии, отчаяния, безнадежности опускается на нее. Она поняла, что если немедленно не придумает что-то, то так и проведет отпущенные ей судьбой два года, жалея себя. Она потратила несколько лет своей жизни, горюя о Люке. После его смерти ей показалось, что жить больше незачем. Какой же дурой она была! Какой расточительной и беспечной! Драгоценные дни прошли, пролетели впустую. Значит, у нее нет ни одной минуты, чтобы оплакивать себя. Этой роскоши она уже не могла себе позволить.

Что же осталось? Сэм? Но как долго ей удастся скрывать от него правду? Как долго они смогут любить друг друга, пока тень неизбежного не омрачит их отношения? Работа? Кэсси она сыграть не сможет. У нее не будет времени закончить фильм. И потом, теперь никто не оформит ей страховку. Итак, в лучшем случае она будет наблюдать, как Мэрил Стрип играет роль ее жизни. Или не Мэрил Стрип — это уже безразлично. Друзья, Сэм, работа, десятки лет мировой известности, славы и двенадцать лет жизни с Люком, созданный ими мир для двоих… Ей досталось больше, чем другим.

Неважно. Неважно, что ей там досталось — ей будет отказано в том, чем пользуются зрелые женщины. Ей уже не исполнится ни сорок, ни пятьдесят, ни шестьдесят… Она никогда этого не примет, никогда с этим не смирится, но это факт и с ним придется считаться.

Тесса представила себе свою жизнь в виде постепенно разматывающейся ленты и увидела, какой коротенький кусочек остался. Ну и пусть. Она проживет каждый день так насыщенно и ярко, что время растянется. На мгновение ей удалось убедить себя, что ничего не случилось, что она сможет и дальше беззаботно жить день за днем, но это длилось лишь мгновение. Лента становилась все короче, уменьшаясь.

Но… Но ведь кое-что она просто обязана сделать. Только это она и может, только на это у нее и хватит времени. В этом ей никто не посмеет отказать. Только так она сумеет что-то оставить после себя, чтобы люди поняли — у Тессы Кент, звезды экрана, была и другая жизнь, помимо фильмов. Это будет частица ее самой, она переживет Тессу и будет совсем другой.

Она может помириться с Мэгги. Она может заново узнать свою дочь. Она может попытаться преодолеть разрыв между ними.

Для этого у нее достаточно времени. Ее жизнь скоро оборвется, но это будет не так внезапно, как гибель ее родителей и смерть Люка. У нее еще осталось время, время для Мэгги.

Мэгги! У нее есть дочь, и у ее дочери когда-нибудь будут дети. Никакая болезнь этого у нее не отнимет. Это будут потомки Тессы Кент, которые будут знать, что Тесса Кент жила на этом свете.

Но тут радостное возбуждение оставило ее. Прошло пять лет с того момента, когда Мэгги отказалась принять наследство, которое ей оставил Люк. Она могла бы иметь сотни тысяч долларов годового дохода. Задумалась ли Мэгги хотя бы на мгновение, от чего она отказывается, пытаясь разорвать все узы, которые связывали ее с матерью? Вероятно, нет. Она была слишком молода, чтобы осознать это. Но этот жест ясно дал понять, что она достаточно взрослая, чтобы принимать собственные решения. Мэгги раз и навсегда решила, что матери нет места в ее жизни.

Но так больше не может продолжаться. Тесса этого не допустит! У нее тоже есть права, черт побери! Мэгги придется признать эти права, хочет она этого или нет.

За пять лет, думала Тесса, окрыленная своей идеей, Мэгги должна была измениться, должна была стать мягче. Пять лет — это целая вечность, теперь Тесса это знает. Мэгги уже совсем взрослая, несколько месяцев назад ей исполнилось двадцать три года. Завтра же Тесса отправится туда, где она живет. Частный детектив наводил справки о Мэгги каждые полгода, так что Тесса собиралась встретиться лицом к лицу с дочерью. Раньше она на это не решалась, опасаясь, что дочь захлопнет дверь у нее перед носом. Это казалось Тессе слишком тяжелым испытанием. Какой же трусливой коровой она была! Столько времени упущено! Она скажет Мэгги, что ей недолго осталось жить, и заставит, заставит ее выслушать. Только выслушать. Это все, о чем она ее попросит.

Никто не сможет отказать умирающей женщине.

31

Тесса проснулась утром, неплохо выспавшись. Еще не успев открыть глаза, она уже поняла, что ее идея встречи с Мэгги была совершенно безумной и никуда не годилась.

Если сказать дочери, что она умирает, то у той проснется жалость. А это чувство не может служить основой для нормальных отношений. Невероятно тяжело, когда неизлечимая болезнь поражает одного из любящих друг друга людей, а второй остается здоровым. Так нарушается баланс. А они с Мэгги никогда не были партнерами. Их разделяли четырнадцать лет разницы в возрасте, и как взрослые люди они не общались никогда. Должен быть другой путь, чтобы добраться до Мэгги. Что-то такое, не имеющее никакого отношения к здоровью Тессы. Мэгги работает в фирме «Скотт и Скотт». Вот тут стоит подумать. Тесса много лет была знакома с Лиз Синклер, одной из владельцев фирмы.

Но как же объяснить Лиз Синклер, зачем ей так нужно увидеть Мэгги Хорват и поговорить с ней?

И неожиданно Тессу осенило. Через несколько минут она уже беседовала с Лиз Синклер по телефону.

— Тесса Кент! Какой приятный сюрприз! Понять не могу, как тебе удалось скрыться. Ты совершенно не показывалась на людях весь прошлый год. До меня доходили слухи о каком-то таинственном сногсшибательном профессоре. Как поживаешь, Тесса? Мы так давно не виделись.

— Лиз, у меня нет времени на то, чтобы быть вежливой. Давай просто представим, что мы уже десять минут мило поболтали о пустяках. Я намерена продать с аукциона все мои драгоценности, за исключением обручального кольца с зеленым бриллиантом и нескольких ниток жемчуга.

— Тесса!

— Само собой разумеется, что это в интересах благотворительности. Ваша фирма проводит такие аукционы… Нет, Лиз, пожалуйста, не прерывай меня. Не надо сравнивать вашу фирму с другими, не надо давать никаких гарантий. У меня есть только одно условие. Если вы его выполните, драгоценности будут проданы именно через вашу фирму. Я не хочу, чтобы рекламой занималась Ли Мэйн. Я знаю, что она очень хороший специалист, но я буду работать только с Мэгги Хорват. Почему? Лиз, я знаю, что Мэгги из чувства гордости никогда об этом не говорит, но дело в том, что она моя младшая сестра. Мое настоящее имя Тереза Хорват.

— Что? Господи, Тесса, я и понятия не имела об этом.

— Я знаю. Последние несколько лет мы с Мэгги не общались. Мы даже не разговаривали, ты можешь себе представить? Глупая семейная ссора. Я хочу положить этому конец. Немедленно.

— Но… Ты действительно хочешь продать все свои драгоценности! Тесса, ты уверена? Тебе никогда больше не удастся снова собрать такую коллекцию.

— Лиз, какой ты стала мягкой и добросердечной. Куда только подевалась твоя деловая хватка? — нетерпеливо перебила ее Тесса. — Гамильтон пришел бы в ужас, если бы сейчас услышат тебя. Разумеется, я уверена в своем решении. Это всего лишь вещи. Очень красивые вещи, но у них нет сердца.

— Конечно, ты права, Тесса, но… — Лиз замолчала, ошеломленная такой удачей.

— Я надеюсь, что ты организуешь самый большой аукцион со времен продажи драгоценностей герцогини Виндзорской, — продолжала Тесса. — Многие мои украшения ничем не уступят экземплярам из ее коллекции, а есть и куда более оригинальные образцы. И потом, я живая, Лиз. Это куда интересней, чем покойная герцогиня. Я сама могу сделать сногсшибательную рекламу аукциону от Нью-Йорка до Саудовской Аравии. Я так и поступлю. Но все зависит от того, будет ли со мной работать Мэгги Хорват. Она не захочет, я не сомневаюсь в этом ни минуты. Но если она откажется, я не стану продавать драгоценности. Либо этим занимается «Скотт и Скотт», либо никто. Я понимаю, что у вас будет слишком мало времени. Но все должно быть сделано так, как я этого хочу, — твердо сказала Тесса. Времени у нее слишком мало, чтобы церемониться. Фирма «Скотт и Скотт» может все устроить за полгода, если как следует потянет за все ниточки.

— Господь всемогущий, Тесса! Я просто ошеломлена. Я сейчас упаду в обморок.

— Не думаю, Лиз. Я даже не уверена, что ты умеешь это делать. Как только ты назначишь день встречи с начальником твоего отдела ювелирных украшений, ты, Гамильтон и я можем начинать работать. Но Мэгги должна участвовать во всем с самого начала.

— Понимаю. Я позвоню тебе, как только поговорю с Мэгги, хорошо?

— Спасибо, Лиз. Используй все методы убеждения. Это жизненно важно.

— Не волнуйся. Либо я все сделаю, либо умру.

— Мы обе так поступим, Лиз.

— Мэгги, миссис Синклер просила тебя зайти к ней немедленно, — сказала одна из помощниц, положив трубку внутреннего телефона.

— Она не сказала, зачем?

— Нет, только попросила поторопиться.

— Мисс Лиз, — жизнерадостно поздоровалась Мэгги, входя в кабинет, — вы хотели меня видеть?

— Да. Садись, Мэгги, и налей себе чаю.

— Спасибо, чаю я не хочу.

— Я предоставляю тебе возможность помочь мне и нашей фирме. Такая удача выпадает очень редко. Мы о ней и не мечтали.

— Удача? Какая же? — живо заинтересовалась Мэгги.

— К нам пришла клиентка, которая может и хочет сделать для нашей фирмы больше, чем кто-либо другой. Нам предлагают организовать исторический аукцион. Это будет фантастическая продажа частной и самой лучшей коллекции страны.

— О Лиз, какая замечательная новость! Что выставляется на продажу?

— Владеет коллекцией один человек, и этот аукцион потребует больше рекламы, чем ты или я можем даже себе представить. Но этот аукцион, Мэгги, позволит нашей фирме подняться на такую ступеньку, на которую она не поднималась со дня своего основания, и вряд ли сможет, если мы упустим этот шанс. Никаких сомнений в том, что этот аукцион позволит нам сравняться с «Сотби» и «Кристи». Не будет преувеличением сказать, он изменит наше будущее.

— Но вы так и не сказали мне, о чем идет речь. И почему вы вообще говорите все это мне первой?

— Потому что только от тебя зависит, состоится этот аукцион или нет.

— О Лиз! Ради всего святого! О чем речь?!

— Продажа драгоценностей Тессы Кент.

— Вы… Вы… — Мэгги вскочила с места и замотала головой в знак несогласия.

— Мэгги, я знаю, что она твоя сестра. Тесса позвонила мне сегодня утром и рассказала об этом. Я знаю, что вы поссорились, но видишь ли, Мэгги, моя дорогая Мэгги, Тесса устраивает этот аукцион с единственной целью. Она хочет помириться с тобой. Твоя сестра хочет, чтобы именно ты занималась рекламой в прессе. С этой работой ты, конечно же, справишься. Но учти, Тесса сказала, что никогда не продаст свои драгоценности, если ты не согласишься заниматься рекламой. Неужели это так тяжело для тебя?

— Нет, Лиз, ей до меня не добраться.

— Мэгги, чем старше я становлюсь, тем лучше понимаю, что счастье зависит от людей, а не от вещей. Ты не можешь прожить жизнь без семьи и хороших друзей. Я обожаю своего мужа, но моя жизнь намного богаче, чем я могу выразить, потому что в ней есть мои дочери.

— Нет, Лиз.

— Что бы ни стояло между тобой и Тессой, поверь мне, чем старше вы станете, тем больше будете нуждаться друг в друге. Прошлые обиды и былая вражда покажутся мелкими и незначительными, даже абсурдными. У вас будет с кем поговорить, вспомнить о прошлом, потому что у вас одни родители, одни дедушки и бабушки. Рядом с тобой будет человек, который помнит тебя с самого раннего детства, знает обо всех твоих проказах и обо всех твоих успехах. Семейные шутки, только вам известные словечки… Такого не бывает даже между друзьями…

— Лиз, я понимаю, что такое семейные чувства, — ответила Мэгги, стараясь изо всех сил казаться спокойной и разумной. — Но то, что произошло между нами, не исправит ни один аукцион.

— Ты не можешь быть в этом уверена! Тесса горит желанием помочь с рекламой. Она готова ездить по стране вместе с драгоценностями на предпродажные выставки, позировать для фотографий, выступать на телевидении. И это Тесса Кент, одна из редких, настоящих кинозвезд; Тесса Кент, которая так редко соглашается на интервью; известная своей скрытностью Тесса Кент. О Мэгги, ты только подумай, что этот аукцион будет значить для нас! Единственное ее требование: аукцион должен состояться не позднее чем через полгода. Разумеется, нам нужен год, чтобы все как следует подготовить, но что я могла ей сказать? Она намерена отдать полученные деньги на благотворительность. Я не сумела выяснить, почему она так спешит. Я была так взволнована… Но я понимаю, что это потребует от тебя очень интенсивной работы, так что я готова дать тебе столько помощников, сколько ты попросишь.

— Она сказала шесть месяцев? Ровно полгода и ни днем больше?

— Да.

— Тогда не ждите от меня, что я дам ответ через шесть минут, — сказала Мэгги и вышла. На ее щеках горел румянец. Ее душили невысказанные слова.

— Полли, мне необходимо с тобой поговорить! — крикнула Мэгги через дверь. После разговора с Лиз она сразу же ушла с работы и поспешила домой, чтобы посоветоваться с подругой. С Барни этого не обсудишь. Он ничего не знал о ней и Тессе.

— Потерпи минутку, я уже иду. — Полли открыла дверь и спокойно отступила в сторону. Мэгги влетела стрелой и заметалась по мастерской. — Да сядь же ты, ради бога. В чем дело? Поругалась со своим драгоценным Барни? Уже?

— Разумеется, нет. Это Тесса. Ты можешь поверить? Через столько лет!

— Она снова пыталась встретиться с тобой?

— Встретиться? Это не совсем подходящее слово. Тесса меня шантажирует. Низкая интриганка. Она предложила нашей фирме продать с аукциона коллекцию ее драгоценностей. Единственное ее условие — я должна заниматься рекламной кампанией. А это означает, что на протяжении полугода мы будем ежедневно с ней общаться. Сегодня на меня насела Лиз, разливалась соловьем, уговаривала согласиться. Видите ли, будущее фирмы зависит только от меня. Вот так-то, мисс Полли, таково положение вещей.

— Господи!

— Какая точность выражения, какая емкость слова! В самом деле, к кому же еще обратиться? У Тессы, вероятно, самая большая коллекция драгоценностей в мире, если не считать некоторых жен арабских шейхов, которые не могут надевать украшения на публике, нескольких жен султана Брунея и королевы Елизаветы.

— Ей, видимо, отчаянно хочется помириться с тобой, Мэгги, — сказала Полли очень серьезно.

— Ах, я сейчас растаю! Но почему ей это взбрело в голову именно сейчас, ума не приложу.

— Я этого тоже не понимаю. Но кое-что лучше, чем ничего. Во всяком случае, чувствует она себя настолько плохо, что согласна пожертвовать своими драгоценностями.

— Ага, предполагается, что я помогу ей почувствовать себя лучше. И это несмотря на то, что ей столько лет не было до меня никакого дела. Хорошо еще, что деньги пойдут на благотворительность.

— Видимо, Тесса хочет быть к тебе поближе. Я уверена, что она не горит желанием расстаться со своими украшениями. Да и на благотворительность она может просто пожертвовать деньги, так что вряд ли это затевается исключительно ради этого. Обычно драгоценности продают в том случае, когда нуждаются в деньгах, а у нее их достаточно. Или этим занимаются наследники умершего. Разве не так?

— Тесса до дрожи дорожит своими украшениями, она на них просто зациклена, уж я-то знаю. Раньше мы играли с ними, примеряли их, говорили о них без конца…

— Но почему ты не хочешь даже попытаться наладить с ней отношения? Я не люблю так говорить, но по-другому не скажешь.

— О Полли, только не сейчас. Я была так счастлива! — с отчаянием воскликнула Мэгги. — Я выкинула ее из головы, забыла о ней. Зачем бередить старые раны?

— Разве это справедливо?

— А мне глубоко плевать, справедливо это или нет. У этой женщины нет никаких прав рассчитывать на справедливость. Как ты только могла спросить меня об этом, ты, мисс Ханжа? «Справедливость», черт побери!

— Так ты все еще горишь желанием наказать ее? За пять лет ничего не изменилось. Или ты просто чемпионка по затаиванию злобы.

— Ты права. И это самое меньшее, что я могу.

— Сначала ты отказываешься от денег, потом отсылаешь обратно письма Тессы, теперь не желаешь работать на огромном аукционе. Ведь это же скажется на твоей карьере, разве не так?

— Конечно, скажется. Лиз потому и настаивает, что понимает, насколько это важно для будущего нашей компании.

— А это и в самом деле так важно?

— Разумеется. Наш аукцион затмит все остальные в этом году.

— И ты способна сказать «нет»?

— Запросто, Полли, поверь мне.

— Итак, теперь ты наказываешь Лиз, Гамильтона и всю вашу фирму. Они-то чем провинились? Почему ты не можешь уступить? Почему ты не перестанешь быть такой отчаянно строптивой, упрямой, несгибаемой, невыносимой? Это не та Мэгги Хорват, которую я знаю и люблю.

— Теперь ты решила взять на себя роль голоса моей совести?

— В тот день, когда ты переехала ко мне, ты была печальной, одинокой девушкой, которой на самом деле негде было жить. Я подкармливала тебя много лет, сдала тебе самую лучшую, самую красивую мою комнату и стала твоим лучшим другом. Я остаюсь им и сейчас.

— Это удар ниже пояса!

— Так что ты мне скажешь?

— Ты просто стерва! Ладно, уговорила, я подумаю об этом!

32

После визита к доктору Сьюзен Хилл прошло три дня.

— Поужинаем сегодня в китайском ресторане? — спросил Сэм Тессу вскоре после своего возвращения из поездки.

— А ты очень голоден? — Тесса прижалась к нему и обняла как можно крепче.

— На самом деле не очень. Я съел огромный ленч с главой моего департамента. А он настоящий обжора. Если же отставать от него по части поглощения пищи, он очень обижается. Говорят, одного молодого преподавателя этот господин уволил только за то, что тот заказал один салат.

— Тогда давай просто посидим здесь и поговорим. Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Звучит зловеще. Неужели ты меня разлюбила? И хочешь, чтобы я собрал свой чемодан и отправился восвояси? И все потому, что я такой громила и ты по сравнению со мной Дюймовочка?

— Ничего подобного. Это касается только меня.

— А вот это уже наслаждение. Ты говоришь о себе меньше, чем любая другая женщина. Если бы ты не была такой знаменитой, то оставалась бы моей маленькой удивительной тайной, моей женщиной-загадкой.

Сэм проявлял свою любовь к ней так открыто, с таким удовольствием и настолько просто, что Тесса едва сдержала слезы.

— Сэм, садись, пей то, что ты себе налил, и слушай меня. И, пожалуйста, не перебивай меня. Я должна выложить все сразу.

— Тесса, какого черта…

— Просто слушай. Прошу тебя. Когда мне было четырнадцать лет, я родила ребенка. Мэгги. Мэри Маргарет Хорват. Мои родители воспитывали ее сами, объявив моей сестрой, чтобы избежать позора. Когда Мэгги исполнилось три года, я уже снялась в фильме «Маленькие женщины». Я стала Тессой Кент. Я бесстыдно пренебрегала ею, я была слишком амбициозна, слишком высокого мнения о себе и слишком занята собственным будущим, чтобы хотя бы попытаться поближе узнать ее. У меня для этого была масса возможностей, потому что следующие три года я жила дома. Но я позволила моей матери заботиться о Мэгги и воспитывать ее. Я была… благодарна ей. Помощь матери означала, что одной заботой в моей блестящей, восхитительной жизни стало меньше.

— Что ты такое говоришь, Тесса! Это совсем на тебя не похоже…

— Когда я познакомилась с Люком и вышла за него замуж, — продолжала Тесса, не давая Сэму возможности договорить, — мне было двадцать, а Мэгги пять. Я так и не сказала Люку о ней. Хотя я ни минуты не сомневалась: расскажи я ему о дочери с самого начала нашего знакомства, он бы принял ее. Черт возьми, ему было сорок пять лет, он был взрослым мужчиной, и он сходил по мне с ума. Ему нравилось думать, что я девственница, и я позволила ему поверить в это.

Сэм удивился, но решил больше не перебивать Тессу. Мало ли какие странные случаи бывают в жизни.

— Это стало самой худшей ложью. Потом я уже не могла признаться — хотя мне и хотелось это сделать, — что никакой девственницей к моменту нашей свадьбы я не была. Я лгала и лгала, даже в первую брачную ночь. Я никогда не была с ним искренней. Я сознательно сделала выбор и промолчала.

— Тесса, ты слишком сурово судишь себя. Ты была совсем ребенком, — решил прервать ее Сэм.

— Нет, Сэм, я еще очень мягко оцениваю свое поведение. Через пять дней после нашей с Люком свадьбы мои родители погибли в автокатастрофе, и Мэгги осталась одна. Я согласилась с предложением Люка и отдала девочку в семью его сводного брата Тайлера Уэбстера. В их доме она и выросла. Моя дочь могла вырасти со мной и Люком. Но мы бросили ее на милость чужих людей. У меня так и не хватило смелости признать, что она мне не сестра. Мне нет за это прощения.

— Тесса…

— Не надо, Сэм. Позволь мне закончить. Время от времени я навещала Мэгги, и она приезжала ко мне, но совсем не так часто, как следовало бы. Я не могла знать наверняка, счастлива она или нет. У меня не хватило силы духа задавать ей такие вопросы. Я только старалась, чтобы наши отношения оставались легкими, приятными и в высшей степени поверхностными. Истина, вероятно, в том, что я в самой глубине души не желала ничего знать. Так мне было проще. Моя жизнь с Люком стояла на первом месте. Вместо настоящей семьи у Мэгги была лишь далекая кинозвезда, изредка бросавшая на нее отблески своего сияния. Моя дочь была лишена ежедневной заботы, любви, участия. Барни, сын Уэбстеров, обожал ее. И это единственная любовь, которую получала Мэгги с пяти лет до восемнадцати. Так прошла большая часть ее жизни. Мэгги сейчас двадцать три года. Даже после смерти Люка я ничего не рассказала ей.

— Тогда почему?..

— Подожди! Пять лет назад в день своего восемнадцатилетия Мэгги узнала о том, что я ее мать. К тому времени я и сама решила, что ей пора все узнать. Но все получилось совсем не так. Мой отец когда-то решил, что его внучка должна обо всем узнать в день своего восемнадцатилетия, и сделал соответствующие распоряжения. Я опоздала со своим признанием, и Мэгги решила порвать со мною навсегда. С тех пор она ни разу не встречалась со мной и не ответила ни на одно из моих писем. У меня остался только один шанс, но боюсь, что Мэгги не даст мне воспользоваться и им.

— Ты хочешь, чтобы она тебя простила?

— Полагаю… Черт, да, так оно и есть. Мэгги работает в отделе рекламы аукционного дома «Скотт и Скотт». Я знакома с одной из владелиц фирмы. Я позвонила ей и сказала, что хочу продать мои драгоценности на аукционе, но при одном условии: рекламой должна заниматься только Мэгги. Таким образом, мы будем очень много времени проводить вместе, и ей придется поговорить со мной. Хотя я еще не знаю, согласится Мэгги или нет.

— А у тебя много драгоценностей? — удивился Сэм. — Я заметил только этот невероятный зеленый булыжник и немного жемчуга. Ах да, у тебя еще есть камеи. Ты надевала их во время нашей первой встречи.

— Я просто не надеваю их, когда мы встречаемся с твоими друзьями. Они чересчур… вызывающие. Но у меня одна из лучших и самых дорогих коллекций драгоценностей.

— То есть у тебя побрякушек примерно на миллион баксов?

— Скорее, счет пойдет на десятки миллионов, Сэм.

— Да, это точно произвело бы ложное впечатление на наших факультетских вечерах. — Сэм коротко хохотнул. — Когда ты узнаешь о решении Мэгги?

— Когда мне позвонит Лиз Синклер. У меня очень мало надежды.

— Если аукцион все же состоится, то когда это будет?

— Я назначила им срок в полгода. Я не хочу, чтобы эта ситуация затягивалась.

— Но это же будет отнимать у тебя массу времени?

— Почти все, и к тому же мне придется много ездить, чтобы рекламировать украшения.

— Тесса, мы прожили вместе почти год, и ты никогда не упоминала о Мэгги. Ты не говорила мне о ней даже как о сестре. Это из-за аукциона ты решила рассказать мне эту историю сегодня вечером?

— Нет, Сэм, нет! Никакого аукциона может и не быть. И, разумеется, я могла подождать и посмотреть, что из этого выйдет. Но я устала лгать, или даже не лгать, а что-то вечно недоговаривать, думать, что можно сказать, а чего нельзя. — Тесса подумала, что сейчас именно этим и занимается, но всего до конца она все равно не могла сказать. Никому. Даже Сэму.

— Ты рассказала мне все это, хотя боялась потерять мою любовь. Признайся, ведь ты боялась этого?

— Да! И я понимаю, ты не можешь по-прежнему любить меня, Сэм.

— Ты совершила множество ошибок, Тесса, но неужели ты и правда думала, что я могу измениться, неужели в самом деле верила, что я разлюблю тебя?

— Да.

— Значит, ты еще плохо меня знаешь. — Сэм обнял Тессу и прижал к себе. Тесса заплакала, уткнувшись лицом в его рубашку. Она плакала долго, а Сэм целовал ее волосы и гладил по спине, словно утешал ребенка. Наконец она посмотрела на него, тушь текла у нее по щекам, и сказала:

— Ты даже не спросил меня, что теперь будет с фильмом.

— Каким фильмом?

На следующий день Мэгги, мрачная и сердитая, но так и не сумевшая побороть чувство верности фирме «Скотт и Скотт», приняла предложение заняться рекламой для аукциона, на котором будут распроданы драгоценности Тессы Кент.

Лиз немедленно назначила предварительную встречу на следующее утро. На ней должны были присутствовать сама Лиз, Гамильтон, Тесса, Мэгги, Монти Фой, начальник отдела драгоценностей, и Джульетта Трин, начальник отдела маркетинга. Как и в любом аукционном доме, известие о столь крупной удаче фирмы держалось в глубочайшей тайне, о которой знали лишь те, кому предстояло работать над проектом с самого начала.

В назначенное время на встречу пришли все, кроме Мэгги. Еще до заседания Лиз пригласила Монти и Джульетту и сообщила им, что Тесса Кент решила продать свои украшения через их фирму исключительно потому, что Мэгги Хорват доводится ей сестрой. Но никто не должен говорить об этом во время встречи. Лиз предупредила их только затем, чтобы они не совершили оплошность и не удивились отсутствию Ли Мэйн.

Лиз думала о том, что Тесса отказалась подписать генеральное соглашение сразу. Она хотела убедиться в том, что Мэгги действительно придет. И вот Мэгги, всегда крайне пунктуальная, опаздывала уже на десять минут.

— Кто хочет еще чаю или кофе? — спросила Лиз, оглядев сидящих вокруг стола. Сама она, как всегда во время таких совещаний, восседала возле серебряного сервиза эпохи короля Георга.

— Я бы выпил еще чашечку кофе, Лиз. — Обычно такой спокойный и собранный, Монти Фой явно нервничал, время от времени потирая лысину.

Если он выпьет еще кофе, то, пожалуй, устроит истерику, подумала Лиз и лишний раз порадовалась, что заменила обычный кофе на кофе без кофеина.

Лиз заметила, что присутствие Тессы Кент нисколько не способствует снижению напряжения в комнате. Она изо всех сил сдерживалась, чтобы не посмотреть на часы.

— Налей мне чаю, Лиз, — пробурчал Гамильтон. — Тот, кто варит этот кофе, должен быть немедленно уволен.

— Я скажу, чтобы приготовили свежий, — сказала Лиз. Ей очень хотелось, чтобы ее глаза умели метать молнии, тогда бы от ее братца осталась только кучка пепла.

— Прошу прощения! Простите, ради бога! Автобус сломался, нас всех высадили, а следующие три были битком набиты, влезть было невозможно. Так что мне пришлось идти пешком, — задохнувшись, выпалила Мэгги, усаживаясь на свободное место между Джульеттой и Монти. Она ни на кого не смотрела, рылась в своей сумке, доставала блокнот, карандаши. На ее лице застыло спокойное, безразличное выражение.

Тесса услышала голос Мэгги, и сердце ее затопила волна благодарности богу, ее переполняли нахлынувшие эмоции. Она чувствовала себя как будто раздетой, открытой всем взорам. Ей казалось, каждый может сейчас прочесть ее мысли.

— Я полагаю, теперь мы можем начать, — сказала Лиз Синклер.

Ей каким-то образом удалось сохранить величавую осанку, когда она передавала генеральное соглашение Тессе, сидевшей рядом с ней, и указывала место, где следует поставить подпись. Как только Тесса расписалась, Лиз заговорила снова:

— С этого дня, Мэгги, в твоем распоряжении будет машина с шофером. Твое время слишком высоко ценится, чтобы тратить его понапрасну.

— Отлично, — отозвалась Мэгги, открывая блокнот и раскладывая карандаши в одной ей ведомом порядке.

«Она на меня и не смотрит, — думала Тесса. — Все же она пришла. Моя дочь здесь». Слезы подступили к ее глазам. Прошло пять лет, и перед ней предстала совершенно чужая, молодая, уверенная в себе женщина. Боже, каким образом она превратилась в эту удивительно владеющую собой сотрудницу рекламного отдела? Мэгги, ее яркая, сногсшибательно чувственная дочь, которая ничем ей не обязана, прошедшая тяжелой дорогой детства и юности без ее помощи. В это почти невозможно было поверить, но вот же она — Мэгги. Сидит вместе со всеми за столом, готовая к работе. Ее дочь, с которой ей предстоит знакомиться заново.

— Мэгги, — каким-то чудом удалось произнести Тессе, — ты потрясающе выглядишь.

— Чувствую себя отлично, спасибо, — коротко ответила молодая женщина, кивком поблагодарив всех присутствующих.

Она не назвала меня по имени, подумала Тесса. Она на меня даже не взглянула. Но Мэгги пришла. Начало положено. Спасибо тебе, господи.

33

После того как Тесса подписала генеральное соглашение и дата аукциона была назначена, каждый день стал жизненно важным.

Прошло всего несколько часов после утренней встречи, а Монти Фой и два его помощника уже начали составлять опись всех ее драгоценностей. Мужчины осторожно открывали каждый футляр, вынимали украшение и составляли описание. Они записывали предварительную стоимость каждой вещи на отдельном листке бумаги. Затем Монти Фой передавал этот листок Тессе, она его подписывала. Далее экземпляр возвращался в футляр, его закрывали и опечатывали. За дверями ожидала целая армия курьеров и охранников.

Гора бархатных футляров, еще не открытых и не описанных, уменьшалась очень медленно, как казалось Тессе, но аккуратные ряды опечатанных коробочек разной формы на металлической стойке, напоминающей багажную ленту в аэропорту, неуклонно росли. Всем экспертам фирмы из Женевы, Цюриха и Лондона приказали немедленно прилететь в Нью-Йорк.

По мере того как открывали один футляр за другим, Тесса испытывала все большую неловкость оттого, что совершенно чужие люди касаются ее собственности. Они были церемониальны, как священники во время мессы. Но как они смеют прикасаться к ее драгоценностям, безмолвно выходила из себя Тесса, чувствуя, как все быстрее бьется ее сердце с каждым новым открытым футляром.

Подписывая генеральное соглашение, или контракт, как его все называли, она не предполагала, что ей придется присутствовать при этом святотатстве, при этом насилии! Пальцы Монти Фоя с желтыми пятнами от никотина прикасались к камням, которыми украшал ее муж, прежде чем заняться с ней любовью. И вот теперь этот ужасный человек держал в руках те самые изумруды, которые Люк подарил ей во время медового месяца, и монотонно бубнил:

— Колье из изумрудов и бриллиантов: пять грушевидных изумрудов, один изумруд — подвеска в виде груши, отстегивается, все шесть изумрудов в оправе из бриллиантов.

Одно его прикосновение к ожерелью омрачало самое светлое воспоминание Тессы. Все становилось просто грязной сделкой. Это больше не было чудом. Воспоминания превращались в пепел. Тесса и представить не могла, какую боль она будет испытывать.

Опечаленная женщина отвернулась от стола, сосредоточилась на своем обручальном кольце, стараясь не смотреть и не слышать. Она поворачивалась, только чтобы поставить подпись под очередным описанием и суммой. Ее изумляла эта боль, рвущая душу на части. Какой же дурой она была, когда решила продать свои драгоценности на аукционе, даже не дав себе труда задуматься над тем, что эта продажа станет ее публичным освобождением от воспоминаний о прошлом. Неужели она переоценила силу своего духа, поверив, что сумеет вынести прикосновение чужих рук к дорогим для нее вещам? Неужели она не понимала, что очень скоро другие женщины наденут на шею, на запястья, на пальцы ее украшения — единственное, что напоминало ей о сладостных моментах ее жизни? «О да, вы абсолютно правы. Это одно из украшений Тессы Кент!» — будут они говорить, усмехаясь. Знала ли она, догадывалась ли, что заплатит за общение с дочерью так дорого?

Заткнись и прекрати ныть, строго приказала себе Тесса. Да, Мэгги ни разу не взглянула на тебя сегодня. Но это не повод для слез и уныния. Впереди еще шесть месяцев. Все еще может случиться.

— Тройная нитка рубинов с бриллиантами, — Монти Фой дошел до футляров с рубинами. Тесса не прикасалась к ним после смерти Люка. Она бы давно избавилась от них, но даже мысль о том, что их придется брать в руки, казалась ей тяжелым испытанием. Она не могла их видеть.

— Я пойду выпью кофе, — объявила Тесса, резко поднимаясь со стула.

— Но как же продолжать без вас? — запротестовал Монти Фой. — Я не могу открывать футляры, если вы не удостоверите их содержимое.

— Ради бога, мистер Фой, не станете же вы совать мои драгоценности к себе в карман. Закончите инвентаризацию рубинов без меня, а я потом все подпишу, — приказала Тесса.

— Боюсь, что я не смогу этого сделать, если вы не назначите кого-нибудь — адвоката или помощника — вместо себя. Этот человек должен присутствовать при вскрытии футляров вместо вас.

— Пришлите сюда одного из охранников.

Помощник Фоя открыл дверь и поманил ближайшего охранника.

— Как вас зовут? — обратилась к нему Тесса.

— Берни Аллен, мэм.

— Мистер Аллен, будьте так любезны, засвидетельствуйте опись моих рубинов. Подписывайте каждую бумагу, которую вам передаст мистер Фой. А потом я сама подпишу их.

— Слушаюсь, мэм. — Охранник с удивлением смотрел на Фоя, но тот только пожал плечами и жестом пригласил его подойти поближе к столу.

Тесса вышла из комнаты и пошла в туалет, расположенный в конце коридора. Неожиданно перед ней выросла женская фигурка. Лица она рассмотреть не могла, потому что женщина стояла спиной к свету. Она была высокая, тоненькая и вся в черном. У Тессы сжало горло. Мэгги! О Мэгги! Девушка подошла поближе, и Тесса увидела перед собой незнакомку с темно-рыжими, круто вьющимися волосами.

— Мисс Кент, меня зовут Дженет Ковиц, я помощница Мэгги. Она прислала меня узнать, не нужно ли вам чего-нибудь. Может быть, принести вам чашку чая, колу или «Перье»? Вас удобно устроили? Возможно, у вас есть какие-нибудь поручения? Я могу их выполнить, пока вы будете присутствовать при составлении описи. Может быть, кому-нибудь надо позвонить? Мэгги просила меня передать вам, что отныне я в полном вашем распоряжении.

— Благодарю вас, Дженет, мне ничего не нужно. Я просто вышла немного вздохнуть. Что вы имели в виду, когда сказали, что вы «в полном моем распоряжении»?

— Мэгги будет чрезвычайно занята все последующие шесть месяцев, у нее все расписано по минутам. Они даже создали специальную команду. Поэтому она поручила мне делать то, чем обычно занимается сама, если у нее есть время.

— Понимаю. Я с удовольствием выпила бы чашечку кофе. А пока просто постою немного в коридоре.

Тесса отчаянно пыталась придумать, как же ей избавиться от этой Дженет Ковиц. Она ходила по коридору, не обращая внимания на охранников. Наконец из комнаты вышел Берни Аллен.

— Мистер Фой закончил с рубинами, мисс Кент.

— Спасибо, мистер Аллен. Когда здесь появится молодая леди с чашкой кофе, передайте ей, что я передумала и что она может вернуться к себе в отдел.

Тесса вновь села в свое кресло, когда Монти Фой достал из футляра тот самый жемчуг, который она купила себе у «Тиффани».

— Это я оставлю себе, — сказала Тесса, выхватывая нитку у него из рук.

— Хорошо, — в его голосе слышалось понимание. — Она не слишком подходит к остальным экземплярам коллекции, верно? Я полагаю, этот жемчуг имеет для вас особую ценность.

— Не большую, чем для вас ваши легкие, мистер Фой, — сердито ответила она этому заядлому курильщику.

34

— Как прошла встреча? — живо поинтересовался Сэм, поцеловав Тессу.

Тесса была так взвинчена, что Сэм буквально не узнавал ее. Ее настолько поглотили мысли о встрече с дочерью, что она почти не могла говорить ни о чем другом.

— Ничего определенного сказать не могу, — голос Тессы звучал безжизненно и вяло. — Я абсолютно ни в чем не уверена. Я, вероятно, все испортила.

— Что это с тобой? — удивился Сэм. — Ты же говорила, что это всего-навсего предварительная встреча. Даже ты, с твоей удивительной способностью усложнять себе жизнь, не могла испортить с самого начала то, на что потребуется еще полгода работы!

Тесса попыталась улыбнуться, но улыбка вышла такая жалкая и несчастная, что Сэм не на шутку встревожился.

— Расскажи мне все по порядку с самого начала, — приказал он. — Тогда я смогу тебе объяснить, что случилось, потому что ты — вот это мне совершенно ясно — говоришь глупости.

— Нас было семеро. Мы сидели вокруг стола в кабинете Ли Мэйн. Она уступила его Мэгги на время подготовки к аукциону.

— И кто там был? Я ведь историк, детка. Мне нужны детали.

— Кроме Мэгги, Джульетты Трин и меня, была еще эта девушка Дженет Ковиц, о которой я тебе уже говорила, и Дьюн Мэддокс, щеголеватая, очень светская блондинка, у которой больше мозгов, чем можно подумать с первого взгляда. Еще там сидели две временные сотрудницы, просто дети, лет по двадцать, не больше. Ты бы видел их, Сэм. Пара очаровательных брюнеток, обе умные и хваткие, Эвайва Бич и Джоан Кордей.

— Так ты оказалась там единственной взрослой женщиной?

— Нет. Джульетте уже за сорок. Она настоящий профессионал. Элегантная женщина. Она кажется несколько консервативной, особенно по сравнению с остальными. Я сразу же поняла, что Мэгги там культовая фигура. Девушки копируют ее прическу, ее манеру одеваться. Прислушиваются к каждому слову Мэгги. Все как одна, за исключением Джульетты, конечно.

— Итак, ты сидела там среди всех этих женщин и выглядела как?..

— Ох, Сэм, я полночи не спала, обдумывая, что бы мне надеть. Я решила, что не могу одеться так, как на встречу с твоим деканом. Они будут ждать от меня чего-то другого. И тогда я выбрала костюм, который надевала в день нашей первой встречи. Я надеялась, что он принесет мне удачу.

— Но ты забыла, что я был влюблен в тебя с юных лет. И что же?

— Я старалась изо всех сил. Я даже отодвинула стул подальше от стола, чтобы не мешать Мэгги играть на своей территории. Она вела совещание, я молчала и слушала. Она сказала, что Гамильтон Скотт объявит о предстоящем аукционе, и мне придется выступить с речью, объясняющей, почему я решила продать мои драгоценности. Рассказать прессе, что полученные деньги пойдут на финансирование научных исследований, посвященных борьбе с раком, и ответить на вопросы журналистов.

— Пока что все хорошо.

— Сэм, черт побери, ты же сам просил рассказывать с самого начала. Так что не высказывайся, пока я не закончу!

— Может быть, тебе налить что-нибудь?

— Нет, я буду чувствовать себя еще хуже, и настроение совсем испортится.

— Тогда, наверное, тебе просто необходимо выпить?

— Ты прав. Спасибо, дорогой. Йу почему ты так хорошо обо мне заботишься? — жалобно спросила она.

— А почему бы и нет? Ты моя любимая женщина, и потом, ты так хорошо меня обеспечиваешь. А теперь выпей и рассказывай дальше.

— Джульетта захотела узнать, есть ли у меня фотографии. Им потребуются мои снимки для каталога и для журналов.

— Но у тебя должны быть тысячи и тысячи фотографий!

— Так и есть. Идея состоит в том, чтобы каждый журнал, который поместит обо мне статью, получил фотографии, которых не будет ни в одном другом журнале. Все сугубо индивидуально. И на каждой фотографии я должна предстать в украшениях. Мэгги пытается добиться того, чтобы журналы поместили мою фотографию на обложке. Она обратилась в «Вог», «Вэнити фэа», «Пипл», «Хелло!», «Лайф» и даже «Архитектурный дайджест», и «Дом и сад», можешь себе представить? И еще она рассчитывает поместить статьи в «Ньюсуик» и, возможно, даже в «Тайм» на той неделе, когда будет проходить аукцион.

— Но разве избыток рекламы не убивает самое хорошее начинание?

— Полагаю, Мэгги не согласна с таким мнением. Она попытается организовать еще и большое шоу на телевидении.

— А ты не будешь возражать против повышенного внимания к нам? Ты провела этот год так тихо и спокойно.

— Не будешь ли возражать ты, вот в чем вопрос.

— Я хотел бы, чтобы о нас узнали все, — ответил Сэм. Он понимал и принимал скрытность Тессы. Он догадывался, что ей не хочется, чтобы их союз стал предметом сплетен и пересудов. Но ему самому отчаянно хотелось официально признанных романтических отношений. Если бы только Тесса вышла за него замуж! Прежде чем возникла эта идея с аукционом, она была почти готова к этому. Но теперь ее внимание оказалось целиком посвящено Мэгги.

— Я предложила сотрудникам рекламного отдела прийти сюда, все осмотреть и решить, какие снимки лучше сделать, — продолжала Тесса. — Дженет и Дьюн буквально вцепились в это предложение. Молоденькие брюнетки пока еще не осмеливаются подать голос, но скоро настанет и их черед.

— А как насчет Мэгги? Она не захотела зайти взглянуть?

— Разумеется, нет. Мэгги объявила, что все вопросы с фотографиями будут решать Дженет и Дьюн. Джульетте Трин она поручила предварительный отбор фотографий для каталога. Они рассчитывают продать немало экземпляров. В числе покупателей могут оказаться и серьезные клиенты, просто любопытные, поклонники творчества Ирвина Пенна, который будет делать фотографии, и мои поклонники. Каталоги можно будет продавать и как подарочное издание. Они выйдут из печати как раз перед Рождеством.

— Пока, как историк, я не вижу никаких изъянов в твоем поведении.

— Дальше произошло следующее. Я наконец оглядела их всех и поняла: что бы я ни говорила, какой бы информированной я ни была, сколь бы ценными ни были мои идеи, они все равно смотрят на меня со смешанным выражением зависти и любопытства. Все, за исключением Мэгги, как ты понимаешь. Это привычное: «О господи, это и в самом деле Тесса Кент!» Они обращались ко мне «мисс Кент», даже Джульетта Трин. Они никак не могли удержаться и все время искоса рассматривали меня с ног до головы. Все, но только не Мэгги.

— Но она же знает, как ты выглядишь, — попытался резонно заметить Сэм.

— Нет, Сэм, дело не в этом. Моя дочь намеренно избегает моего взгляда. Ведь встреча продолжалась почти два часа. Когда Мэгги обращалась к своим сотрудникам, она смотрела на них, но я для нее оставалась невидимкой. Когда она оглядывала стол, она смотрела поверх моей головы. Она ни разу, ни разу не назвала меня по имени. Мэгги говорила обо мне, словно меня не было в комнате. Но при этом ей удавалось казаться необычайно вежливой и хорошо воспитанной. Она была настолько церемонной, как будто перед ней сидела столетняя представительница какой-нибудь династии, уходящей корнями в вечность.

— Так когда же ты сорвалась?

— Нет, ничего такого не произошло. Я просто сказала, что раз мы будем все работать вместе, то почему бы нам не обращаться друг к другу по имени, как это бывает на съемках фильма. Я попросила всех называть меня Тесса. В таком случае, решила я про себя, Мэгги придется присоединиться к остальным.

— И что же в этом не так?

— Все посмотрели на Мэгги, а она эдак изогнула бровь, как будто я сказала что-то неприличное. И вот тут, Сэм, я так разозлилась на ее ледяное обращение, мне так отчаянно захотелось, чтобы она признала меня… Да, Сэм, я повела себя как собачонка, которая все прыгает и прыгает, чтобы на нее обратили внимание, ставит грязные лапы на белую юбку. Я взяла и объявила всем, что Мэгги ведет себя так сдержанно и холодно только потому, что не хочет афишировать, что мы с ней сестры.

— Гм.

— Что значит это «гм»?

— Ничего особенного, меня же при этом не было. И как прореагировала Мэгги?

— Никак. А вот девушки были сражены наповал. Я буквально кожей почувствовала их изумление при слове «сестры». Они не могли в это поверить, они были шокированы, очарованы, им безумно хотелось немедленно посплетничать на эту тему. Но надо отдать им должное, помощницы Мэгги повели себя очень хорошо. Кто-то пробормотал удивленно: «Сестры?» Джульетта выглядела так, словно только что сложила гигантскую головоломку. А Мэгги молчала, перелистывая страницы своего блокнота. И тогда я разыграла этакую мисс Невинность. Я сказала, что думала, что это ни для кого уже не новость. Ведь и Лиз, и Гамильтон, и Ли Мэйн уже знали об этом. Я якобы решила, что и в отделе рекламы это известно. Господи, я все говорила и говорила, как последняя дура.

— Почему ты так уверена, что Мэгги никак не отреагировала на твои слова?

— Потому что совещание шло еще целый час, а она так и не взглянула на меня, так и не назвала меня по имени и стала в десять раз холоднее, чем раньше. Мэгги явно не одобряла, что я так далеко зашла и поставила ее перед фактом. И действительно, я это сделала! Ох, Сэм, будь оно все проклято! Сначала я заставила ее заниматься рекламой этого аукциона, потом вынудила признать, что мы сестры. А ведь мы видимся всего второй раз со дня нашей ссоры. Не стоило мне этого говорить, Сэм! Мэгги сама должна была сказать всем об этом или не говорить никому и никогда. Вместо того чтобы ходить на цыпочках и не дышать, я наступила ей на ногу и ударила по голове бейсбольной битой.

— Да, ты поступила необдуманно, но ничего не испортила, дорогая, — сказал Сэм после минутного раздумья. — Ты при всех рассказала общеизвестный вариант правды, так что теперь вам нет нужды делать вид, что вы никогда раньше не встречались. Все равно в течение полугода так продолжаться не могло, тем более что в фирме уже есть люди, которым известно о вашем родстве. И очень хорошо, что теперь все будут звать тебя по имени, они будут комфортнее себя чувствовать в твоем присутствии. Ты теперь не Тесса Кент, а старшая сестра Мэгги, и это делает тебя по-человечески ближе.

— Ты на самом деле так думаешь или просто утешаешь меня?

— Я действительно так думаю. Ты же знаешь, что я никогда не скрываю от тебя правды. Мэгги ведет себя так не потому, что ты объявила о вашем родстве. Ваши отношения мать — дочь, вот что заставляет ее так себя вести. Это продолжается очень долго и должно пройти само собой.

— О Сэм, я была такой ужасной!

— Ты вела себя естественно, ты не держалась начеку. Ты была слишком счастлива видеть ее, тебе хотелось кричать об этом во весь голос. Ты повела себя не слишком умно. Но даже у тебя, дорогая, бывают такие моменты. Только помни, что у тебя впереди шесть месяцев. Все может случиться. Полгода — это большой срок.

— Шесть месяцев? Всего шесть месяцев! Они пройдут так быстро.

— За шесть месяцев ты можешь совершить чудо. Мы вместе чуть больше года, а я уже и представить не могу, как это я раньше жил без тебя.

— Я полагаю, что все относительно, — еле слышно произнесла Тесса. Она встала, подошла к окну и смотрела на город, ничего не видя. Шесть месяцев… Когда-нибудь Сэм станет красивым пожилым мужчиной, известным профессором. Он по-прежнему будет преподавать, писать книги, будет счастлив в браке и станет отцом семейства. У него впереди еще двадцать или тридцать лет спокойной жизни. Ох, Сэм, когда ты оглянешься назад, покажется ли тебе, что полгода — это очень большой срок? Поймешь ли ты, что я была готова заплатить любую цену, чтобы состариться с тобой вместе? Как часто ты будешь вспоминать обо мне, любимый? Сколько пройдет времени до того дня, когда ты больше не будешь думать обо мне? Как скоро ты встретишь другую женщину? Прошу тебя, Сэм, будь счастлив, но только не забывай меня… Не забывай меня подольше…

35

— Ты выглядишь такой усталой, — сказала Полли, разглядывая лицо Мэгги. — Тесса Кент по-прежнему возглавляет войска?

— Честное слово, Полли, если бы ты только могла ее видеть! Сегодня у нас было назначено интервью с весьма неприятным субъектом из лондонской «Таймс». Он явно считает всех кинозвезд намного ниже себя, особенно таких, у которых завелись лишние украшения для продажи. Представь себе эдакого закоренелого лейбориста, который ясно дал понять, что конфисковал бы драгоценности британской короны, если бы мог, и с удовольствием упразднил бы монархию, а то и казнил бы всю королевскую семью. К тому времени, когда Тесса закончила очаровывать его, мужик был согласен увеличить расходы принца Уэльского и пожертвовать собственные деньги на новую яхту для Виндзорской династии. Вот что значит манипулировать прессой! Такова Тесса Кент.

— Но разве это не ее работа?

— Разумеется, это ее работа. Я сама сказала, что она должна этим заниматься. Но меня просто тошнит, когда я вижу, с какой легкостью она заставляет людей буквально есть из ее рук.

— И как же ей это удается? — Полли жаждала узнать детали.

— Черт меня побери, если я понимаю. Она унаследовала семейный ум, семейное очарование. Тесса так тепло отнеслась к этому журналисту из «Тайме», смеялась, когда он пытался пошутить, делала вид, что не слышит его ядовитых замечаний. Наконец, одному господу известно, каким образом, она вынудила его разговориться. Он поведал миру о своей жене и о том, как она буквально заставила его купить ей обручальное кольцо от Эспри, поставщика королевского двора, потому что именно об этом мечтала всю жизнь. Затем Тесса завела разговор о природной тяге женщин к драгоценностям, о психологических причинах этого явления, а затем плавно перешла к истории. На сцену выплыл черный жемчуг Марии Стюарт, на который королева Елизавета наложила руку еще до того, как соперница потеряла голову на плахе…

— Ага, старая история о черном жемчуге.

— Совершенно верно. И представь себе, этот брит решил сделать статью на два номера и посвятить ее в основном коллекции очень редкого и ценного черного жемчуга с Таити, принадлежащей Тессе Кент. Хорошо подобранная нитка подобного жемчуга может стоить около миллиона долларов… Прошу тебя, Полли, я больше не могу. Она поймала его на крючок при помощи бедной королевы Марии… Тесса играла Марию Стюарт много лет назад — вот откуда она знает о ее жемчугах. Эвайва сидела рядом и буквально внимала каждому ее слову будто завороженная. Репортер слушал, как малыш сказку.

— Здорово, — пробормотала Полли.

— Джульетта, Эвайва, Дженет, Джоан и Дьюн обожают ее. — Мэгги насупилась. — Ли она тоже очаровала. Всякий раз, когда я привожу к Тессе репортеров, они выслушивают рассказы, которые я слышала еще ребенком. Просто для них она создает более подходящую версию, с большим количеством подробностей. Сюда же добавляется поведанная к месту история о том, как мы играли с ее украшениями, когда я была маленькой девочкой. Ей каким-то образом удается сделать эти камни еще более интересными и придать им частицу своего сияния. О Полли, я совершенно сбита с толку! Она потрясающе работает. Ни одна из нас не сумела бы так справиться с прессой, как это делает она. Ведь драгоценности принадлежат не нам, мы ничего о них не знаем, и не мы продаем их на аукционе ради благой цели. Но я все равно вне себя от злости! Я сама себе отвратительна, но ничего не могу с этим поделать.

— А ты, случайно, не ревнуешь к ней своих сотрудниц?

— Полли, что за бред! Тесса специально собрала эту группу обожателей, чтобы добраться до меня! Тебе это известно лучше, чем кому-либо другому. Ты же сама подсказала мне эту идею, чтобы не оставаться с ней наедине.

— Тесса Кент твердо намерена «добраться до тебя», как ты выражаешься, иначе она не стала бы все это затевать, — задумчиво заметила Полли. — Я полагаю, твоей матери есть чем заняться в жизни, вместо того чтобы убалтывать враждебно настроенных журналистов.

— Разумеется.

— Послушай меня, — с надеждой попросила Полли, — только не вцепляйся мне в глотку сразу, как только услышишь, что я тебе скажу. Уже несколько месяцев Тесса выматывается до предела, ты сама признала это. Она никогда не отказывается от поездок по городам, куда ты вывозишь самые интересные образцы ее коллекции, выдерживает изнурительные пресс-конференции. И потом, ей наверняка жаль расставаться с некоторыми из своих драгоценностей. Так почему бы тебе…

— Полли, даже не начинай!

— Почему бы тебе не быть с ней помягче? Мне кажется, я нашла верное слово.

— Полли, ты же мне обещала!

— Знаю, знаю. Но ведь я же выслушиваю твои жалобы. Ты знаешь, какого мнения я была о Тессе Кент, когда ты рассказала мне свою историю. Да, она восемнадцать лет была тебе плохой матерью, но сейчас она так изменилась. И, может быть, тебе стоит выслушать ее. У нее могла быть своя правда. Господь знает, насколько непредсказуема жизнь. Ты не можешь этого отрицать теперь, когда встречаешься с ней каждый день, когда видишь, сколько усилий она прикладывает, и все только для того, чтобы достучаться до тебя.

— Она старается?! Подумаешь, несколько месяцев усилий. А восемнадцать лет безразличия? Ты полагаешь, ей удалось сравнять счет, а, Полли?

— Разумеется, нет. Этот счет сравнять невозможно. Ты должна забыть слово «справедливость», выбросить его из своего словаря. Тессе Кент никогда не удастся возместить тебе то, чего она лишила тебя в детстве и юности. Никогда. Но надо ли быть такой злопамятной, Мэгги? Разве нет такого слова, как «прощение»? Ведь она так старается заслужить его.

— Черт, я просто не могу с тобой разговаривать, Полли. Ты всегда добиваешься своего, совсем как она. Я чувствую себя просто отвратительно. Мой энергетический потенциал на нуле.

— Предменструальный синдром?

— Слава богу, нет. Я даже не знаю, что это такое. Но у меня все не как у людей. У меня даже месячных сейчас нет. Со мной такое уже было, когда я приехала в Нью-Йорк и начала работать временной секретаршей. Это стресс играет со мной в такие игры. Вы обе просто сводите меня с ума. Пойду посмотрю, не пришел ли Барни. Он сегодня задерживается на работе.

— Как тебе живется с нашим милым ясноглазым мальчиком?

— Блаженство, просто блаженство. — На лице Мэгги наконец засияла улыбка. Все мысли о Тессе разом вылетели у нее из головы. — Если бы не этот аукцион, я бы сказала, что совершенно счастлива, и это меня пугает. Я даже и представить не могла, что полюблю кого-нибудь так сильно. Мы созданы друг для друга. И избавь меня от своих рассуждений насчет того, что ты сразу это заметила, когда только увидела нас вместе.

— Но так и было, — невозмутимо сказала Полли. — Мне следовало написать это на листке бумаги, проставить дату и запечатать в конверт. Тогда бы я сейчас могла предъявить это в качестве доказательства. И ты бы мне поверила.

— Но ты все же ошиблась. Если бы мы были вместе с самого начала, у нас бы ничего не получилось. А теперь самое время, и всю оставшуюся жизнь мы будем счастливы.

— Я догадываюсь, что это невероятно старомодно, но неужели мысль о замужестве никогда не приходила тебе в голову? — небрежно поинтересовалась Полли, провожая гостью к дверям.

— О, у нас целая вечность, чтобы подумать об этом, — столь же небрежно ответила Мэгги. — Мы вместе и никогда не расстанемся, но проходить через все эти убийственные формальности? Снова увидеть Тайлера и Мэдисон? Мы просто распишемся у судьи, но всему свое время. Куда торопиться? Жить во грехе — это так весело. Кому знать, как не тебе?

— А мы бы с Джейн поженились, если бы могли, — в голосе Полли прозвучали нотки зависти. — Мне бы хотелось, чтобы все было законно. Но если ты все же решишь пойти традиционным путем, ты позволишь мне устроить тебе свадьбу?

— О щедрое создание, конечно! — воскликнула Мэгги и обняла подругу с таким энтузиазмом, что чуть не оторвала ее от пола. — Я даже позволю тебе выбрать для меня платье, иначе я выряжусь в черный бархат или нечто подобное, совершенно неподходящее невесте.

— Иди к Барни. При одной только мысли о свадьбе у меня на глаза наворачиваются слезы, — заявила Полли и вытолкала Мэгги в коридор.

Тесса аккуратно проверила содержимое подносов, принесенных обслугой в ее апартаменты. Почти с самого начала подготовки к аукциону она стала приглашать сотрудниц отдела рекламы к себе в отель на ранний завтрак по пятницам, чтобы все могли устроиться с комфортом, обсудить, что было сделано за неделю, и составить планы на будущее.

Тесса выяснила, что это оказалось единственной возможностью сосредоточиться именно на ее аукционе. Когда встречи проходили в фирме «Скотт и Скотт», то они много раз прерывались телефонными звонками, не относящимися к делу, или появлением сотрудников, у которых возникли вопросы к отделу рекламы в связи с другими аукционами фирмы.

Каталог был уже практически готов. Его оставалось напечатать и разослать. Все согласились с тем, что никогда еще драгоценности не были сфотографированы с такой фантазией, никогда еще никто не фотографировал владельца украшений среди столь знаменитых людей. И никогда еще в каталоге продавец не рассказывал покупателям, когда и почему было приобретено то или иное украшение, и не вспоминал самые лучшие моменты своей жизни, связанные с ними.

Когда Тесса еще изучала присланные Фионой фотографии, она вдруг ощутила удивительную отстраненность. Разумеется, это она восемь лет назад танцевала с королем Испании на балу в Венеции в бледно-голубом атласном платье от Живанши, украшенная множеством кашмирских сапфиров, таких прозрачных, что они напоминали мыльные пузыри. Это, без сомнения, она смеялась вместе с Томом Хенксом, Томом Крузом и Кевином Костнером на премьере какой-то комедии всего три года назад. Она была тогда в маленьком черном платье и умопомрачительных серьгах из овальных бриллиантов по пятнадцать карат, безупречно прозрачных и ярко-желтых. Их можно было с легкостью принять за бижутерию. Только султан Брунея владел такими же бриллиантами. Серьги стоили девять миллионов долларов. И все же это была не она. Другой мир, другая жизнь, другая женщина.

То, что она почти на год оторвалась от этой суеты, оказалось эмоциональным благом. Иначе Тесса могла бы и пожалеть о том, как она проводит шесть бесценных месяцев своей жизни. Ведь становилось все более очевидным, что Мэгги не собирается смягчиться по отношению к ней. И неважно, сколько времени они проведут в одной комнате.

Портье оповестил о приходе первой партии сотрудников отдела рекламы, и вскоре все они уже собрались вокруг столиков, наслаждаясь плотным завтраком, заказанным Тессой. Тут было все: нежнейшие круассаны, яичница, копченая лососина, запеченная ветчина и колбасы.

Какие замечательные девушки, думала Тесса. Теперь, когда она их узнала, вернее, когда они узнали ее, в их отношениях появилось настоящее тепло и чувство товарищества. Шестнадцать или семнадцать лет, разделявших ее с Эвайвой и Джоан, казались несущественными. Вот что такое семья, где много дочерей, думала Тесса. Если бы только она могла любить их всех материнской любовью, читать любовь в их ответных взглядах. Она могла бы провести рукой по волосам Дьюн, поцеловать Дженет в щеку. Они были бы связаны на всю жизнь, хотя девочки бы с этим и не согласились. Она бы познакомилась с молодыми людьми, за которых они вышли бы замуж, держала бы на руках их детей, ходила бы к ним на дни рождения… Но у судьбы нет сослагательного наклонения. Все же она могла бы устроить такой же завтрак в честь дочери. Могла бы, если бы…

На следующий день ей, Мэгги и Дьюн предстояло отправиться в Сан-Паулу, где в понедельник открывалась предпродажная выставка особо интересных украшений. Фирма давала роскошный бал в первоклассном отеле «Максуд-Плаза». Были приглашены все потенциальные покупатели из Южной Америки. На вторник и среду планировались индивидуальные примерки для тех женщин, кто остановил свой выбор на каких-то украшениях. В это время разрешалось взять драгоценности в руки и рассмотреть их как следует. Во время выставки вынимать их из футляров было запрещено. Дилеры приедут перед аукционом в Нью-Йорк и получат такую же привилегию.

Сан-Паулу, южноамериканский брат-близнец Нью-Йорка, пользовался репутацией не только центра богатства и крупного бизнеса, но и Мекки для журналистов. Пресс-конференцию назначили на вторую половину дня в понедельник, на ней должны были присутствовать сотни репортеров со всей Южной Америки.

Безопасность на выставках за границей считалась вопросом не менее важным, чем реклама, поэтому Тесса, Мэгги и Дьюн должны были лететь на одном самолете, а драгоценности перевозиться на другом. Украшения будут доставлены в аэропорт в сопровождении усиленной охраны. В Сан-Паулу их встретит другая группа охранников, нанятая фирмой на месте. Значительные силы бразильской вооруженной полиции будут держать украшения под наблюдением каждую секунду их пребывания в стране.

Пока остальные завтракали, Мэгги, сидевшая у самых дверей, вдруг быстро отставила тарелку и торопливо вышла из комнаты. Этого не заметил никто, кроме Тессы. Подождав немного, она отправилась следом за дочерью. Знает ли Мэгги, что ванная комната для гостей расположена за углом?

Дверь в гостевую ванную была открытой, и там никого не оказалось. Куда же исчезла Мэгги? Неужели она просто встала и ушла? Обеспокоенная Тесса заглянула в ванную рядом с библиотекой и наконец подошла к своей собственной ванной комнате. Туда можно было попасть через внутреннюю дверь из большой гардеробной.

Дверь в гардеробную была прикрыта не полностью. Тесса остановилась на пороге, не желая беспокоить Мэгги, и услышала звуки, которые невозможно было спутать ни с чем другим. Мэгги неудержимо рвало. Наконец, после нескольких сильнейших приступов, Мэгги дважды спустила воду, вышла из туалета и подошла к раковине.

Мать Пресвятая Богородица, это же утренняя тошнота, подумала Тесса. Она сама никогда не забудет этот звук. Она поспорит на все, что у нее есть, что у Мэгги не кишечный грипп. Сама Тесса именно этим пыталась как-то оправдаться перед собственной матерью. Тесса вдруг осознала, что молится, благодаря господа за такое счастье.

«Только не входи, — остановила она себя, дрожа от желания броситься к Мэгги. — Не смей входить. Вспомни, что случилось в прошлый раз, когда ты переступила черту, проведенную Мэгги. Она беременна, но ты не можешь обсуждать это с ней. Мэгги носит твоего внука или внучку, но ты обязана делать вид, что ни о чем не подозреваешь. Мэгги беременна, а ты даже не можешь предположить, кто отец ребенка. Мэгги беременна, а тебе неизвестно, когда родится ребенок. Ты не можешь, не смеешь даже спросить, оставит ли она этого ребенка. Тебе, Тесса Кент, остается только благодарить бога, в которого ты больше не веришь, и читать молитвы, которые, с твоей точки зрения, ни на что не годятся».

Тесса торопливо вытерла слезы радости и пошла обратно по коридору к своим гостям.

Мэгги широко открытыми глазами смотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Она улыбалась. Боже мой, так вот почему у нее так долго не было месячных! Предменструальный синдром, стресс… Нет, это ребенок, ребенок Барни. Контрацепция иногда дает сбой, она всегда это знала. Но она и представить себе не могла, как это будет замечательно, если хваленые средства не сработают. Что скажет Барни, что скажет Полли, что скажет Лиз Синклер? Да какая разница, кто что скажет. Ее сердце пело от радости. А что скажет Тесса, когда узнает, что станет бабушкой? Мэгги нахмурилась. Как неудачно все складывается! Завтра они летят в Бразилию. Но она будет хранить эту восхитительную тайну, лелеять ее и поделится ею только с Барни. Мэгги прополоскала рот еще раз, умылась холодной водой и спокойно пошла в гостиную. Хорошо бы там еще остались эти восхитительные круассаны. Она просто умирает с голода!

36

Мэгги нахмурилась и уже в который раз посмотрела на часы. Они с Тессой ожидали в VIP-зале вылета своего рейса в Сан-Паулу. Дьюн должна была присоединиться к ним по меньшей мере еще полчаса назад. Мэгги недоумевала, как могла ее так подвести самая верная и пунктуальная помощница. До начала посадки оставалось всего двадцать минут.

— Мисс Хорват! Вам звонят, — обратилась к ней одна из служащих, — можете взять трубку здесь. — Мэгги схватила телефон и стала мрачно слушать, как Дьюн, захлебываясь слезами от злости на саму себя, рассказывала ей о том, что сломала лодыжку, когда ловила такси. Она звонила из телефона-автомата в приемном покое больницы в ожидании, пока ей наложат гипс.

— Черт побери, Дьюн, почему ты дожидалась последней минуты, чтобы позвонить?

— Я пыталась найти себе замену. Я провисела почти час на телефоне. Я четыре раза звонила Дженет, но там все время автоответчик. Я уверена, что она со своим другом у него в квартире. Я пыталась дозвониться Ли, но их с мужем нет в городе. А Эвайва и Джоан обе, ты можешь себе представить, обе уехали вчера на уик-энд. И не оставили номера телефона, по которому с ними можно было бы связаться.

— Ты все сделала правильно. Значит, заменить тебя некому. Даже если Дженет позвонит, чтобы проверить свой автоответчик, то вылететь она сможет только завтра.

— О Мэгги, — простонала Дьюн, — как я могла так подвести тебя?

— Мне очень жаль. Нам следовало прислать за тобой лимузин. Не беспокойся, я сама со всем справлюсь. Выздоравливай и береги себя.

Мэгги подошла к Тессе и сообщила новости.

— Бедная девочка! — воскликнула Тесса. — Дьюн, должно быть, чувствует себя ужасно. — Она изо всех сил пыталась скрыть свою радость. Ей было жаль Дьюн, но наконец ей удастся остаться с дочерью наедине.

— Полагаю, что да, — сухо согласилась Мэгги, поджав губы. В этот момент к ним подошла служащая авиакомпании, чтобы провести их в самолет первыми.

Тесса и Мэгги, которым очень не хватало злополучной Дьюн, сели друг за другом в креслах у окна в первом классе. Девятичасовой перелет прошел в гробовом молчании. Мэгги лишь однажды поинтересовалась, удобно ли Тессе, но вела себя по-прежнему холодно и отстра-ненно. В аэропорту Сан-Паулу в шесть часов вечера по местному времени их встретила деловая, энергичная, очень элегантная сеньора Марта Перейра, глава местного отделения компании «Скотт и Скотт», в сопровождении двух своих заместителей. Она вручила Тессе огромный букет цветов.

Очень скоро обе женщины уже осматривали свои роскошные апартаменты на последнем этаже огромного отеля «Максуд-Плаза». В Бразилии начиналась весна: тепло и море цветов.

Прежде чем распаковать чемоданы, Тесса позвонила Сэму в Нью-Йорк и рассказала ему о несчастном случае с Дьюн.

— До пресс-конференции в понедельник я буду предоставлена самой себе, дорогой. Наконец-то я смогла бы побыть с Мэгги наедине, но совершенно очевидно, что она постарается этого не допустить. — Тесса говорила печально, почти покорно. А чего, собственно, она могла ожидать?

В середине ночи Тессу разбудил негромкий, но настойчивый стук в дверь.

— Кто там? — крикнула она, изумленная этим неожиданным вторжением.

— Мэгги.

Тесса зажгла свет, вскочила на ноги и побежала открывать. Дочь стояла перед ней в халате, лицо побелело, глаза казались огромными. В них застыл ужас.

— Я не хотела тебя беспокоить, — пробормотала она, нетвердо держась на ногах.

— Мэгги, что случилось? — воскликнула Тесса, втаскивая ее в комнату.

— Я… О черт… У меня кровотечение…

— Нет, только не это! Ты же ждешь ребенка! Немедленно ложись в постель на спину. Ноги повыше, на подушку.

— Откуда ты знаешь о ребенке?

— Я слышала вчера, как тебя рвало. Давно началось кровотечение?

— Не могу сказать наверняка. Я проснулась пятнадцать минут назад и пошла в ванную. Там я и заметила. Сначала были коричневатые выделения, а потом пошла кровь. Я не знаю, что делать.

— А боли есть?

— Нет, только кровотечение.

— Я думаю, это ложная тревога. Так иногда бывает. Но я немедленно вызову доктора. — Тесса говорила уверенно, со знанием дела, хотя чувствовала себя на самом деле ужасно. Но сейчас она должна была оставаться спокойной и уверенной в себе.

— Почему ложная тревога? — задохнулась Мэгги.

— У меня дважды был выкидыш. И это никогда не происходило просто так. У меня были очень сильные боли, и я потеряла очень много крови. А теперь полежи спокойно, постарайся расслабиться, дыши глубже.

Тесса сняла трубку.

— Оператор, это Тесса Кент. Как вас зовут? Долорес? Отлично. Прошу вас, Долорес, немедленно соедините меня с управляющим. Нет, Долорес, не с ночным управляющим, а с главным управляющим отеля. Да, немедленно позвоните ему домой. Это очень срочно, Долорес, и очень серьезно. Я Тесса Кент, и я рассчитываю на вас. Потом свяжитесь с ночным управляющим и попросите его немедленно подняться в номер Тессы Кент и принести пустую грелку и два ведерка со льдом. Немедленно! Это срочно! Спасибо, Долорес. Я вешаю трубку, чтобы главный менеджер мог перезвонить мне сразу же. Я дам вам автограф, если вы поторопитесь.

Тесса повернулась к Мэгги, чье лицо исказила гримаска неодобрения.

— Я сейчас принесу полотенца, это не займет и секунды, — сказала Тесса и торопливо прошла в ванную. Она вернулась со стопкой полотенец.

— Давай-ка я спущу твои пижамные штаны, а ты положи это между ног. Ничего не болит? Вот и умница.

Она повернулась, чтобы ответить на телефонный звонок.

— Говорит Тесса Кент. Благодарю вас, сеньор. Это очень срочно. Мне нужен лучший гинеколог в Сан-Паулу. Он должен как можно быстрее приехать сюда. Какая самая лучшая больница в городе? Отлично. А теперь, прошу вас, немедленно позвоните в госпиталь Альберта Эйнштейна, вы понимаете: не-мед-лен-но! Скажите им, что вы говорите от имени Тессы Кент. У меня чрезвычайные обстоятельства. Попросите соединить вас с отделением гинекологии, и пусть вам дадут имена и телефоны самых лучших врачей. Объясните, что это для Тессы Кент. Если кто-то из докторов сейчас в больнице, пусть немедленно приезжает сюда, в мой номер. Если такового не окажется, звоните домой и просите первого, кто вам ответит, приехать в отель немедленно. Пусть поторопится, повторяю: обстоятельства чрезвычайные. И это в вашем отеле, сеньор. Нет, только не гостиничный доктор! Никогда! Вы бы вызвали к своей жене гостиничного доктора? Я так и думала. Я рассчитываю на вас, сеньор.

Тесса снова повернулась к Мэгги:

— Ты не будешь против, если я посмотрю полотенце? Очень хорошо, не так уж много крови, но кровотечение все еще продолжается. Возьми свежее. Расслабься и лежи спокойно.

— Я даже представить не могла, что можно повторить эти два слова столько раз всего в двух телефонных разговорах, — слабым голосом сказала Мэгги.

— Какие слова? Очень срочно или чрезвычайные обстоятельства?

— Тесса Кент.

— Они срабатывают лучше всего. Ага, это, должно быть, принесли лед, — с облегчением вздохнула Тесса и пошла открыть дверь. Она взяла у ночного управляющего поднос и отправила его вниз встречать главного управляющего. Затем она быстро наполнила грелку льдом, завернула в маленькое полотенце и положила на живот Мэгги.

— В грелке лед продержится подольше, — объяснила она.

— Где ты всему этому научилась? — спросила Мэгги просто так, чтобы отвлечься.

— Я провела немало времени у гинекологов.

Снова зазвонил телефон, и главный управляющий сообщил, что везет самого лучшего гинеколога для мисс Тессы Кент. Они выезжают сию минуту.

— А они не удивятся, когда увидят тебя живой и здоровой? — без улыбки прошептала Мэгги. Ей явно стало легче, когда она узнала, что врач уже едет. — И еще в этой ночнушке?

— Господи, мне и в самом деле лучше надеть халат. Положить тебе на лоб влажное полотенце?

— Да, пожалуйста.

— Хочешь пососать кусочек льда? Нет, лучше не надо. Кто знает, из какой воды его делали. Лучше глоток минеральной воды?

— С удовольствием.

Мэгги лежала в кровати. Тесса принесла мокрое, крепко отжатое полотенце, минеральную воду и подвинула кресло, чтобы сесть рядом с ней. Она дала Мэгги воды и спокойно приказала:

— А теперь закрой глаза. Они скоро будут здесь.

Мэгги вздохнула и повиновалась. Тесса взглянула на ее руку, которая лежала на грелке, словно оберегая еще не родившееся существо, и приказала себе не прикасаться к ней и молчать. Может быть, Мэгги уснет ненадолго. Тесса старалась дышать как можно тише. Скоро, очень скоро сюда приедет врач. А пока она может себе представить, что проведет всю ночь вот так рядом с дочерью в круге бледно-желтого света, отбрасываемого лампой, охраняя покой Мэгги.

Стук в дверь возвестил о приходе ночного управляющего, главного управляющего и симпатичного, мускулистого мужчины средних лет очень маленького роста. Он назвался доктором Роберто Гольденбергом.

— Благодарю вас, джентльмены, — сердечно поблагодарила Тесса и закрыла дверь перед носом гостиничного начальства, пропустив только врача.

— Мисс Кент, что случилось? — спросил он низким голосом, полным уверенности в себе.

— У моей дочери, вероятно, выкидыш. Я уложила ее в постель и положила грелку со льдом на живот.

— Как давно это началось? — спросил врач, торопливо направляясь в спальню.

— Я не знаю точно. Мэгги разбудила меня около получаса назад.

— Вы быстро все сделали, мисс Кент. Со слов управляющего отелем, я решил, что вы рожаете тройню.

— Что вы кончали, доктор? — сурово поинтересовалась Тесса.

— Я учился в Гарварде, а потом в колледже Джона Хопкинса. Привет, Мэгги. Я доктор Роберто, — он улыбнулся, демонстрируя великолепные зубы. — Дай-ка мне взглянуть на тебя. Мамми, подождите, пожалуйста, в соседней комнате, — сказал Гольденберг, наклоняясь над Мэгги.

Удивленная этим странным обращением и побежденная его уверенностью, Тесса ретировалась и села в кресло в гостиной. Она смотрела на городские огни и не видела их.

Через некоторое время доктор вышел и сел рядом с ней на диван.

— С моей точки зрения, у Мэгги нет выкидыша, — сказал он, ласково похлопывая Тессу по руке. — Вероятность этого очень мала, хотя вы понимаете, никто не даст вам стопроцентную гарантию, что она доносит ребенка. Такого рода кровотечения случаются довольно часто. У Мэгги оно почти прекратилось. Но все же следует проявлять крайнюю осторожность следующие три дня. Она не должна вставать. Ей можно только в ванную. Прежде чем уйти, я дам ей слабительное, чтобы ей не пришлось тужиться. Мэгги может есть все, что пожелает, но, если ей не захочется, не заставляйте ее. Ваша дочка совсем не хрупкого сложения, мамми. Главное — это отдых, отдых и еще раз отдых. И как можно больше жидкости.

— Вы сказали ей об этом?

— Я говорю вам. Разве этого не достаточно?

— Вам придется повторить последнюю часть самой Мэгги. Она приехала сюда работать и, боюсь, не станет слушать меня.

— Меня она послушает, — сказал доктор Гольденберг со смешком.

— Какой у нее срок? — спросила Тесса.

— Это бы хотела знать и сама Мэгги. Удивительное дело! Мои пациентки очень внимательно относятся к этим вопросам. Они приходят и говорят: «Доктор Роберто, я беременна две недели и пять дней». Что же касается Мэгги, я бы назвал срок в три месяца. Но не зная даты последних месячных, я не могу сказать точно. А она определенно не помнит, когда это было в последний раз. Вы, жители Северной Америки, просто удивительные люди.

— Вы могли бы зайти завтра, доктор?

— Разумеется, мамми. Я буду приходить каждый день. И каждый вечер, если необходимо. Но я думаю, что это не понадобится. А во вторник я хотел бы видеть Мэгги в моем кабинете. Мы сделаем ей ультразвук и посмотрим, что там внутри.

— О, доктор Гольденберг, а нельзя ли привезти аппарат сюда, в отель? Я не хочу рисковать и везти дочь через весь город. Эти машины, лифты, толпы людей, — Тесса с мольбой взглянула на врача.

— Это несколько необычно… Но, впрочем, почему бы и нет, мамми. Прибор переносной, в конце концов. А теперь идемте со мной. Посмотрите, как доктор Роберто будет пугать Мэгги.

Он сурово смотрел на Мэгги, а Тесса стояла рядом.

— Послушай, Мэгги, я уже сказал твоей мамми, а теперь повторяю тебе. Единственная возможность не потерять ребенка — это оставаться в постели с поднятыми кверху ногами и отдыхать три дня. Пей побольше жидкости, ешь что душе угодно, но оставайся в постели. Грелка со льдом тебе больше не нужна. Можешь осторожно встать и медленно пройти в ванную. Но ты ни в коем случае не должна спускаться вниз и носиться по этой выставке, ради которой ты приехала. Не должна! Ни при каких обстоятельствах! Доктор Роберто это категорически запрещает. И пусть твоя мамми за тобой присматривает. Поняла?

— Но, доктор Роберто, у меня так много обязанностей, — слабо запротестовала Мэгги. — Все это так некстати.

— Пусть кто-нибудь другой обо всем позаботится. Твоя мамми прекрасно со всем справится, раз уж ей удалось вытащить меня сюда посреди ночи. А теперь, Мэгги, ты должна поспать. Завтра во второй половине дня я приду тебя навестить.

Тесса проводила доктора до дверей апартаментов.

— О доктор Гольденберг, вы настоящий ангел! Я никогда не смогу отблагодарить вас!

— Вам не за что меня благодарить. Вы должны понять, что точно так же я веду себя со всеми своими пациентками и делаю для них то же самое… Может быть, только кроме ультразвука на дому… Но что касается вас… — Он вдруг смутился и замолчал. — Вы не будете возражать? — Роберто Гольденберг протянул ей свой блокнот с бланками рецептов и ручку. — Я не буду делать вид, что это для моей жены. Я сам ваш горячий поклонник. Я видел все ваши фильмы. А теперь позвольте мне, как врачу, задать вам один вопрос. Откуда у вас такая взрослая дочь? Это просто невозможно!

— Это долгая история, — рассмеялась Тесса. — И только гинеколог может в такое поверить.

37

Тесса закрыла дверь за доктором и вернулась в спальню. Власть у нее в руках. Мэгги сидела в постели. На ее лице читалась готовность к бунту.

— Но, Тесса…

— Ты слышала, что сказал врач, Мэгги? Ты никуда не пойдешь. — Какая радость произносить эти простые слова, думала Тесса. Любая мать произносила их миллион раз.

— Черт побери этого бразильского суперсамца! Называет тебя мамочкой, говорит о себе в третьем лице! Он просто сногсшибателен, этот доктор Роберто, правда?

— Много лет назад я работала в Бразилии. Они действительно говорят «мамми», но по-португальски это значит просто «мать», а не «мамочка», как у нас.

— Если я должна остаться здесь, ты займешь мои апартаменты.

— Глупости. Здесь достаточно места для нас обеих. Доктор Гольденберг и так пришел в ужас, когда услышал, что я не знаю, на каком ты месяце беременности. Ты можешь себе представить, что он скажет, если узнает, что я оставила тебя одну? Считай меня своей личной Флоренс Найтингейл. Я рабыня доктора Гольденберга.

— Почему он решил, что ты должна быть в курсе событий?

— Я полагаю, в Бразилии мамми узнают обо всем первыми.

— Да я сама узнала всего на несколько секунд раньше тебя. Вчера меня в первый раз тошнило утром. Сегодня рвоты уже не было. О господи, неужели завтра меня снова будет тошнить?

— Может быть, и нет, — ответила Тесса, она не хотела предрекать неприятности. — Вчера сыграли свою роль все эти запахи, еда, волнение, предстоящий отъезд. Вполне возможно, что это больше никогда не повторится. Доктор Роберто сказал, что, предположительно, ты на третьем месяце. А в это время тошнота и рвота по утрам уже прекращаются. Ведь сегодня утром ты отлично себя чувствовала.

— Это могло быть случайностью, — согласилась Мэгги и вдруг стала серьезной. — Плохо, что я не смогу работать, но хуже всего то, что я не могу позвонить Барни и сообщить ему. Он взял этого своего красавца «Дукати», от которого без ума, и укатил с ним на весь уик-энд. Проклятие!

Тесса долго молчала, потом прошептала, слегка удивленно:

— Дукати? — Нет, Мэгги не может любить мужчину, который уехал с каким-то неведомым мужиком, пусть и красавцем. Он от него без ума! Это как понять?!

— Это его новый мотоцикл. Совершенно особенный, как я догадалась, — продолжала Мэгги. — У Барни своя мастерская. И не спрашивай, он отлично справляется.

— Барни? — Тесса едва слышно повторила имя, но Мэгги услышала вопрос.

— Ну ты же помнишь Барни! Господи, Тесса, ты же не могла забыть Барни? — Мэгги спросила с таким возмущением, какое только могла себе позволить, лежа в кровати.

— Единственному Барни, которого я видела, было всего лишь пять лет от роду. — При этом имени у Тессы забилось сердце. Она сразу вспомнила маленького загорелого мальчугана, с первой же секунды взявшего на себя заботу о малышке Мэгги. Крошечный Тарзан и его застенчивая Джейн.

— Но мы же столько говорили с тобой о нем! Неужели ты не помнишь, что он никогда не оставлял меня одну? Все время меня опекал?

— Барни Уэбстер? — Тесса вздохнула с облегчением.

— Тесса, ну что ты, в самом деле! Никакого другого Барни в моей жизни не было.

— Он так и не сдался, верно? Опекая тебя, он сделал тебе ребенка. Это наивысшая форма опеки, если хочешь знать мое мнение.

Мэгги сонно хихикнула.

— Честно говоря, никто из нас не хотел сдаваться.

— Он будет счастлив?

— Очень, очень счастлив… Безмерно счастлив… — Мэгги закрыла глаза и замолчала.

Тесса долго всматривалась в ее лицо. Мэгги заснула. Стараясь не разбудить дочь, Тесса осторожно сдвинула с места тяжелые глубокие кресла и поставила их возле кровати. Получилась коротенькая кушетка. Тесса нашла в шкафу подушку, одеяло и свернулась калачиком на этом импровизированном ложе. Было удобно, но сон бежал от нее. Она не могла закрыть глаза и упустить такую возможность — спокойно смотреть на дочь.

Даже в спящей Мэгги чувствовалось что-то театральное, решила Тесса. Ее необыкновенные яркие глаза были закрыты, но она все равно оставалась живой, трепетной. Губы приоткрылись, словно в ожидании поцелуя. Если бы сейчас поднялся занавес, представляя ее публике спящей, весь зрительный зал был бы покорен ею. Все бы покорно сидели и ждали, что же произойдет дальше с этим юным, ярким созданием, всегда готовым улыбнуться?

Много часов спустя Мэгги проснулась и увидела Тессу, спящую в креслах у ее постели. Мэгги тихонько выползла из постели и побрела в ванную.

— И куда это ты собралась? — Тесса открыла один глаз.

— В туалет. Я думала, что ты спишь.

— Я спала. — Тесса села, сбросила одеяло, потянулась и зевнула. — И мне снилось, что ты собираешься сбежать, поэтому я проснулась.

— Я вернусь на днях. — Мэгги шагала медленно, изображая крайнюю осторожность.

Тесса пошла во вторую ванную, плеснула в лицо холодной водой, провела руками по непослушным кудрям. Все тело у нее болело от неудобного положения, но она радовалась тому, что им обеим удалось отдохнуть. Она быстро вернулась к Мэгги, которая послушно улеглась в кровать.

— Как кровотечение? — спросила Тесса.

— Прекратилось. И я чувствую себя просто замечательно. Честно говоря, я умираю от голода.

— О Мэгги, это самый лучший знак! Чего бы тебе хотелось на завтрак?

— Галлон апельсинового сока, яичницу с беконом, груду тостов, клубничный джем, чай. О господи, который час?

— Два часа дня. Я открою шторы и закажу нам завтрак.

— Если меня утром и тошнило, то этот момент я проспала. Ведь не может же тошнота начаться после ленча, правда?

— Я уверена только в одном: такого не проспишь, — ответила Тесса, и лучи весеннего бразильского солнца хлынули в комнату. — И мне никогда не приходилось слышать о приступах тошноты после полудня. Хотя я знала женщин, которых тошнило целыми днями в течение всей беременности до самых родов.

— Должно быть, им очень хотелось иметь ребенка, если они терпели такую пытку девять месяцев.

— Гм.

— По-моему, тебе хочется узнать, насколько сильно мне хочется иметь ребенка? Или ты думаешь, я не понимаю, что означают эти твои нечленораздельные звуки?

— Гм. — Тесса подняла руки в знак того, что сдается и больше не задаст ни одного вопроса.

— О Тесса, я безумно хочу ребенка! Я не понимала этого до той минуты, когда решила, что у меня выкидыш. Я хочу ребенка от Барни больше всего на свете. Я, честное слово, не знаю, как я могла забеременеть — совершенно случайно, уверяю тебя, но теперь я этому несказанно рада! Я наверху блаженства. Я даже не думала, что буду так себя чувствовать. Это не входило в мои планы. Разумеется, теперь нам придется пожениться. И это будет день Полли!

— Полли Гильденштерн?

— Ты должна знать, кто такая Полли. Ты и твой частный детектив. Я уверена, что тебе известен даже номер ее социальной страховки. Только на днях она говорила о свадьбе. Ведь Полли знает о Барни все. И я пообещала ей, что именно она устроит нашу свадьбу, если таковая состоится. О господи, неужели нам придется приглашать Тайлера и Мэдисон, как ты думаешь?

— От этого вам не отвертеться, — сказала Тесса, и ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди от радости, когда она это услышала. Впервые за много лет Мэгги спросила у нее совета.

— Что ж, они, вероятно, долго не пробудут, если вообще появятся. Я бы дорого заплатила за то, чтобы увидеть лицо Мэдисон в тот момент, когда она узнает, что я стану женой ее сына. Миссис Барнаби Элкотт Уэбстер. Мне нравится! Я закажу приглашения и оставлю одно у нее дома, когда буду точно знать, что ее нет. Ага, вот и наш завтрак. Выглядит очень аппетитно!

Мэгги почти доела яичницу, как вдруг ахнула и закрыла руками лицо.

— Тошнит? — Тесса тут же вскочила на ноги.

— Я только что вспомнила! Марта Перейра! Я же должна встретиться с ней в три часа.

— Она позвонит из вестибюля. Не волнуйся, вместо тебя с ней буду работать я. Поверь мне, я сумею придумать достойное объяснение. Я просто дьявол, когда надо что-то проверить, и удовлетворюсь только совершенством.

— Ну хорошо, сегодня все будет нормально, — Мэгги была рада уступить, — но что делать с завтрашним днем, Тесса? Пресс-конференция, а вечером прием. Кругом одни потенциальные покупатели со всей Южной Америки, а меня нет! Что же я буду делать?

— Угадай! — Тесса подавила улыбку.

— Я останусь лежать в постели, — пробормотала Мэгги, — и дам тебе возможность со всем управляться самой. И ты со всем отлично справишься без посторонней помощи, это я уже давно поняла. В конце концов, ты же Тесса Кент, а они придут посмотреть не столько на драгоценности, сколько на Тессу Кент, как это было в школе «Элм Кантри».

— У меня есть книги, ты можешь почитать. И потом, я могу принести тебе журналы.

— Может быть, попозже. А ты не будешь доедать свой завтрак? Послушай, ты не съела и половины. Если… Спасибо, я все доем. Знаешь, если ты очень осторожно сводишь меня почистить зубы, то потом я могла бы еще немного поспать.

— Я позову горничных, чтобы они перестелили постель, пока ты будешь умываться. Только не делай глупостей! Никакого лежания в ванной, ни при каких условиях! — предупредила Тесса. — Тебе разрешено только обтереть себя губкой, Мэгги, — она наслаждалась своей материнской властью. — Ты должна пообещать мне делать все очень, очень медленно и осторожно. Возьми свежую ночную рубашку.

— Очень сексуальная, знаешь ли. Спасибо. Обещаю тебе не делать никаких резких движений. В конце концов, Тесса, этот ребенок тоже имеет ко мне отношение. Остается только гадать, что скажет божественный доктор Роберто, когда увидит меня в этом… Он сразу догадается, что она не моя. Ты заметила, что он от тебя без ума?

— Мэгги!

— Мамми! — смеясь, ответила ей Мэгги и медленно, словно гусыня, направилась в ванную комнату.

38

В понедельник поздно вечером Тесса открыла дверь в свои апартаменты, изо всех сил стараясь не шуметь. Но Мэгги еще не спала. Она лежала в постели и читала.

— Я просто не могла уснуть, — объяснила Мэгги и отложила книгу в сторону, — пока ты не вернешься и не расскажешь мне, как все прошло.

— Невероятный успех, великолепный, потрясающий праздник! — воскликнула Тесса, сбрасывая накидку из серебристых кружев, дополнявшую строгое платье из серебристого атласа. — О Мэгги, я была в ударе. Я могла бы сама продать все драгоценности до последней по цене раз в двадцать выше объявленной, но Марта мне не позволила. Она еще осталась там, записывает желающих примерить украшения. Драгоценности останутся здесь еще на два дня, потому что желающих оказалось слишком много.

— Но…

— Нет, не волнуйся. Марта позвонила в Нью-Йорк и все уладила. Мы улетим домой вовремя. Как бы мне хотелось, чтобы ты была там! Такие замечательные люди, такие умопомрачительные туалеты. Мне кажется, что именно таким был Голливуд в пятидесятые годы. Я почувствовала себя серой мышкой.

— Бедняжка, — съехидничала Мэгги. — Тебе следовало взять напрокат немного украшений, раз уж тебе нечего надеть, кроме этого скромного платья, чтобы прикрыть наготу. А как наш доктор Мачо? Он приглашал тебя танцевать?

— Разумеется. Мы танцевали танго. И вдруг он прошептал мне на ухо: «Скажите Мэгги, что она была очень хорошей девочкой и доктор Роберто ею доволен».

— Ты танцуешь танго, а я должна лежать в постели и быть хорошей девочкой. Что-то в этой картинке не так, правда? — В голосе Мэгги прозвучала жалоба. — Я полагаю, что он поцеловал тебе руку?

— Не без этого, моя дорогая, не без этого, — ответила Тесса, вынимая шпильки из высокой прически. Волосы волнами рассыпались по ее плечам, обрамляя раскрасневшееся лицо. — Я не думаю, что Сэм умеет танцевать танго, так что я натанцевалась вволю.

И была в центре внимания весь вечер, подумала Тесса. Она никогда раньше не флиртовала. Люк и Сэм — это же не флирт, а сильная, искренняя любовь с первого взгляда. Да ей и не с кем было кокетничать. Сначала был Люк, а потом сразу Сэм. Она могла бы стать королевой флирта, решила Тесса, если бы у нее оставалось на это время. Но теперь она знает о своей удивительной способности кружить голову мужчинам. Пылкие латиноамериканцы в зале не сводили с нее глаз. Лучше поздно, чем никогда, сказала она себе, улыбаясь.

— Значит, Сэм не совершенство? — спросила Мэгги.

— Совершенство, но у него есть один недостаток. А Барни танцует танго?

— Если только его научили этому в школе вместе с приемами бокса.

— О Мэгги, я так рада, что все закончилось, — сказала Тесса, присаживаясь на краешек кровати. — Пресс-конференция, бал — это был, несомненно, триумф, но теперь нам осталось только сделать тебе ультразвук, и мы можем возвращаться домой. Может быть, ты поспишь? Беспокоиться больше не о чем. Первое путешествие прошло удачно. Так что можешь расслабиться.

— Но ты же наверняка валишься с ног. Ты не присела эти два дня.

— Да, я немного устала… Но это неважно, ведь живешь только раз. — Тесса зевнула, потянулась, расстегнула «молнию» на платье, и оно упало к ее ногам. Мэгги лежала, чуть прикрыв глаза. Тесса вернулась из ванной в халате и устроилась снимать грим у туалетного столика. Мэгги со спокойной решимостью села в постели, опираясь на подушки, и, глядя в спину Тессе, задала вопрос:

— Кто был моим отцом?

— О господи, как же ты меня напугала! Я думала, ты спишь.

— Так кто же? — твердо спросила Мэгги. — Я хочу знать о нем все. Я спросила бы об этом раньше, но мне не хотелось расстраивать тебя перед таким ответственным вечером.

— Твоего отца звали Марк О'Малли. Ты очень на него похожа. Он был высоким и красивым, настоящим ирландцем. У него были такие же темные вьющиеся волосы, такие же потрясающие синие глаза. Он был соблазнителен и уверен в себе. Перед его очарованием никто не мог устоять. Он был местным героем, Мэгги, капитаном школьной футбольной команды. Я была влюблена в него целых два года. Честное слово, я просто потеряла голову.

— Два года? У вас был роман?

— Едва ли это можно было назвать романом, — скупо ответила Тесса, вспоминая. — Он даже не подозревал о моем существовании. Это была отчаянная, сумасшедшая любовь без взаимности. Я обожала его на расстоянии. Наконец, когда мне исполнилось четырнадцать, мы с подружкой тайком пробрались на вечеринку, которую устраивал Марк, и там я с ним познакомилась. Я сказала ему, что мне восемнадцать, и он поверил. Я выглядела старше своих лет, да и оделась соответственно. Он отвел меня наверх в свою комнату и в каком-то смысле соблазнил. Марк так и не узнал ни моего имени, ни о том, что я беременна. Мы больше ни разу с ним не виделись.

— Ты хочешь сказать, что он… жив?

— Полагаю, что да, — засмеялась Тесса. — Вполне вероятно, что теперь это очень симпатичный мужчина сорока одного года, у него жена и четверо ребятишек, играющих в футбол.

— Вот сукин сын!

— Нет, Мэгги, не надо, не говори так! Я была так накрашена и одета… Марк не сомневался, что я знаю, что делаю. Он, в сущности, ни к чему меня не принуждал. Ругай только меня. Я слишком много выпила, и мне очень хотелось быть с ним.

— Так каким же образом ты залетела? — нетерпеливо спросила Мэгги.

— Тебе в самом деле хочется об этом узнать?

— Да.

— Должна предупредить, что история покажется тебе совершенно невероятной.

— Я имею право знать, — Мэгги упрямо стояла на своем.

— Он был очень… возбужден… И когда он… вошел в меня, всего на дюйм, он сразу испытал оргазм. Вот и все.

— На дюйм! Так вот как ты забеременела? Дюйм! Так ведь ты осталась девственницей!

— Так и было, но кто бы мне поверил? Твои бабушка и дедушка не желали знать деталей. Они раз и навсегда решили, что я грешница.

— Итак, я обязана своим рождением сексуально возбужденному школьному герою с суперактивными сперматозоидами и преждевременным семяизвержением и сексуально возбужденной школьнице, которая позволила ему все! Где ты была, когда вас учили основам безопасного секса?

— Мэгги, о чем ты говоришь? Я училась в строгой католической школе.

— Здорово. Просто здорово. — Мэгги покачала головой.

— Если бы не эта случайность, тебя бы не было на свете.

— О господи, — вздохнула Мэгги, — дюйм, один-единственный счастливый дюйм… — И она захохотала так, что кровать заходила ходуном. — Дюйм! Ему я обязана жизнью.

— Прекрати, это уже истерика, — взмолилась Тесса и засмеялась сама. — Прошу тебя, Мэгги, перестань. Честно говоря, тогда мне было совсем не смешно. Ой, но признаюсь, это действительно ужасно смешно, когда происходит не с тобой. Один дюйм… — И Тесса буквально зашлась от смеха.

— Я думала, что папочка сделал все как полагается… — Мэгги еле-еле произносила слова сквозь приступы смеха. — Бедная мамми! Что за невезение, что за насмешка судьбы. Я всегда знала, что я особенная, но даже и представить не могла, что меня родила девственница. Да, ты права, история совершенно невероятная. Но я тебе верю.

Мэгги и Тесса еще долго хохотали, потом вдруг резко замолчали обе, понимая, что их разговор еще не закончен.

— Когда я получила то письмо деда, — торжественно заговорила Мэгги, — меня убило не то, что меня родила школьница, этим трудно кого-то удивить или шокировать. Меня сразило то, что, когда ты могла признать меня, ты этого не сделала. Я понимаю, что в шестнадцать лет ты стала звездой и не могла всем объявить, что у тебя есть ребенок. Но что помешало тебе это сделать, когда ты вышла замуж за Люка, а дедушка и бабушка погибли? Вот это меня доконало. Ведь я считалась твоей сестрой, я не была тебе чужой. Почему вы с Люком не взяли меня к себе?

— На этот вопрос есть дюжина ответов, и ни один из них тебя не удовлетворит.

— Неужели? Назови хоть несколько причин, просто чтобы я знала.

— Люк не знал, что ты моя дочь.

— Ты так ему и не сказала?

— Видишь ли, он хотел жениться на девственнице. Для него это было страшно важно.

— Разве он имел на это право? — гневно воскликнула Мэгги. — Люк был намного старше тебя, он спал с миллионом женщин, так откуда, черт побери, такая наглость? Он, видите ли, захотел получить в жены девственницу!

— О Мэгги, я была такой глупой, такой молодой, такой влюбленной, я так его хотела, я верила, что с ним я буду в безопасности. Мне всю жизнь хотелось почувствовать себя защищенной! Это было словно глоток свежего воздуха после многих лет, проведенных в подземелье! Я не жду, что ты поймешь или простишь меня, я просто рассказываю тебе, как все было на самом деле. Я боялась потерять Люка, поэтому я лгала ему. А когда мы поженились, сказать ему правду стало совсем невозможно. Мэгги, я верила, что наша совместная жизнь основана на его доверии ко мне и зависит от этого доверия. Даже в нашу первую брачную ночь я разыграла целый спектакль.

— Но ведь ты родила ребенка! Как же он ничего не понял?

— Доктор, принимавший у меня роды, потом сказал мне, что сделал мне одолжение и зашил меня, так что я снова стала «как новенькая». Я поняла, что это значит, только в нашу первую с Люком ночь.

— Ладно, тебе удалось выдать себя за девственницу. Но ведь Люк просто обожал тебя, боготворил. Так почему же ты не могла признаться позже, когда он уже не мог без тебя жить? Я на твоем месте так бы и сделала!

— Я была страшной трусихой, Мэгги. Люк был очень самолюбивым человеком. Страшно ревнивый, он ненавидел мою работу, но все же позволил мне сниматься. Я боялась нарушить то хрупкое равновесие, которое нам удалось создать. Люк был невероятно требовательным. Его мир вращался вокруг него, но я стала центральным элементом этой системы. Я позволила ему установить правила нашей совместной жизни, потому что мне так нравилось. Я сама хотела так жить! В глубине души я жаждала, чтобы мной управляли. Мне казалось, что иначе я не смогу. И я выбрала самый легкий путь — путь лжи.

— Но почему ты ничего не рассказала мне после смерти Люка?

— Это был единственный раз, когда я поступила правильно, Мэгги, и горжусь этим. Смерть Люка совершенно выбила меня из колеи. Тут могло помочь только время. Я обязана была справиться с этим горем сама. Я знала, что должна просто стиснуть зубы и работать круглые сутки. Если бы я позволила тебе пропустить последний школьный год, это было бы нечестно по отношению к тебе. В этом я абсолютно уверена. Как только я поняла, что могу снова строить планы и смотреть в будущее, я первым делом решила все тебе рассказать. Но ты уже получила то письмо. Я опоздала.

— Пять лет прошло… Не могу поверить, — прошептала Мэгги.

— Мэгги, — сказала Тесса, — я даже представить себе не могла, как на самом деле тебе живется у Уэбстеров. Я думала, что ты счастлива.

— Я не хотела, чтобы ты знала.

— Но мне следовало догадаться!

— Как ты могла догадаться? Это невозможно. Я и сама лгунья что надо. Вероятно, это наследственный талант. Сначала твоя мать… Потом ты… И наконец я…

— Все может оставаться по-прежнему.

— А может быть, я этого не хочу, — порывисто сказала Мэгги.

— Мэгги, это правда?

— По-моему, время пришло. — Мэгги с рыданием прижала Тессу к себе, положила голову ей на плечо и почувствовала теплое, такое нужное ей, такое долгожданное материнское объятие.

39

— Как скоро? — доктор Хелен Лоуренс повторила вопрос Мэгги. — Я полагаю, месяцев через шесть. Но мне все же хотелось бы знать, когда именно ты забеременела. Это помогло бы нам ориентироваться точнее, а не строить догадки.

— Я всегда пользовалась колпачком, — рассмеялась Мэгги, убирая ультразвуковые снимки, которые ей отдал доктор Роберто, чтобы она показала их гинекологу в Нью-Йорке.

— Всегда?

— Ну… почти, — Мэгги вспомнила самую первую, восхитительную, незабываемую ночь с Барни. — Пожалуй, один раз я забыла это сделать. Но неужели одного раза достаточно, доктор Лоуренс?

— Даже если ты действительно всегда пользуешься колпачком, вероятность забеременеть все равно остается. Конечно, она близка к нулю, но зависит еще и от активности сперматозоидов. Но раз ты так рада своей беременности, все это не имеет никакого значения.

— Во всяком случае, колпачок исправно работал в течение пяти лет. Разумеется, я их меняла. Разве вы не помните, как я пришла к вам в первый раз, чтобы вы мне его выписали? Я знала только одного гинеколога — гинеколога Тессы.

— Конечно, помню. Тебе было всего восемнадцать. И ты была так расстроена, что не можешь получить бесплатную контрацепцию в колледже, где тебе учиться не по средствам, что я не стала выписывать счет. Это самое малое, что я могла для тебя сделать. В конце концов, Тесса направила ко мне стольких пациентов за все эти годы. Как я могла брать деньги с ее младшей сестры? И что же случилось с тем Адонисом, в которого ты была тогда влюблена?

— Энди? Он женился на красивой и, как я слышала, несколько глуповатой дочери какого-то герцога. Весь набор необходимых качеств налицо — отличные манеры, молодость, красота и знатность. Как раз в его стиле. А примерно через полгода, когда Гамильтон Скотт уйдет на пенсию, он вернется в Нью-Йорк и будет помогать вести дела.

— А кто отец твоего ребенка? Или это слишком личный вопрос?

— О доктор Лоуренс, вы получите приглашение на свадьбу! Его зовут Барни Уэбстер, и мы знакомы с детства.

— Как это необычно в наши дни.

— Вы хотели сказать обычно?

— В наше-то время? Чтобы девушка выходила замуж за того, кого знает всю жизнь? У меня волосы встали дыбом от изумления. Это уникальный случай. Поздравляю, Мэгги, дорогая. Я просто в восторге!

— Спасибо, доктор.

— Ты уверена, что не хочешь узнать пол будущего ребенка? Я уже могу сказать тебе.

— Нет, пусть это будет сюрпризом.

— Ты потрясающе старомодна, Мэгги. Ну а как дела у Тессы?

— Она сразила всех наповал в Сан-Паулу. Работала за себя и за меня. Все прошло великолепно.

— А как у нее с аппетитом?

— Аппетит? Честно говоря, я не обратила внимания.

— Для нее жизненно важно хорошо питаться! — Хелен Лоуренс была явно взволнована. Она выпрямилась и открыто взглянула прямо в глаза Мэгги. — Я была очень огорчена, когда узнала, что Тесса отказалась от химиотерапии и облучения. Но совершенно ясно, — Хелен вздохнула, — что лечение не позволило бы ей вести такую активную жизнь. И уж, конечно, никаких аукционов.

Мэгги была совершенно ошарашена. Она не сразу поняла истинный смысл сказанных слов, но инстинктивно почувствовала, что должна держаться как можно спокойнее.

— Разумеется, — сказала она. Ее голос абсолютно ничего не выражал.

— Мэгги, ты не заметила, боли уже есть? Вот этого вполне можно будет избежать. Хотя Тесса, если у нее есть работа, не станет принимать «Роксанол», который по-настоящему помогает. Вероятно, она выпивает таблетку «Перкосета» или «Дилаудида», да? И мчится по делам.

— «Роксанол»? — переспросила Мэгги, ее ногти впились в ладони.

— Это жидкий морфин, приготовлен в виде эликсира. Но он несколько затормаживает реакцию. У человека пропадает желание есть. Но ты должна заставить ее есть, Мэгги. Большинство людей с такой формой рака, как у нее, очень быстро теряют в весе.

— А что там насчет ее… болезни? — осторожно спросила Мэгги. Ее лицо оставалось бесстрастным, голос звучал ровно. Если она не выяснит все у доктора Лоуренс, то ведь больше не у кого будет спросить. Тесса, скорее всего, будет молчать. — Я не совсем понимаю.

— Это неудивительно. Многие не понимают. Рак поджелудочной железы выявляют обычно поздно, когда он уже успевает захватить соседние органы. Симптомы появляются только тогда, когда уже ничего нельзя сделать. Если бы Тесса не пришла ко мне совершенно с другими жалобами, она бы до сих пор ни о чем не догадывалась. Иногда посторонние замечают, что человек очень похудел.

— Вы сказали «поздно». Это значит — поздно для излечения?

— Для лечения, Мэгги. Когда-нибудь, возможно, рак поджелудочной железы можно будет вылечить, но пока это невозможно. И мне страшно жаль. Какое счастье, что у тебя будет ребенок. Это станет огромной радостью для Тессы. У нее еще будет время полюбоваться твоим ребенком, если ей повезет.

— Сколько?

— Возможно, даже больше года, если господь так захочет. Мы этого не знаем.

— Как вы полагаете, может быть, мне стоит уговорить ее отказаться от этих поездок?

— Ни в коем случае. Тесса сама почувствует, когда ей станет слишком тяжело путешествовать. С такой силой воли, как у твоей сестры, все эти поездки помогают ей держаться и отвлекают от мрачных мыслей. Самое худшее — это когда у человека слишком много времени для раздумий.

— Какая доза морфина безопасна?

— Она может принимать столько, сколько захочет, Мэгги. Я ненавижу врачей, которые отказывают умирающим в болеутоляющих. Ведь для них не существует опасности привыкания, верно?

— Да, вы совершенно правы. Я никогда об этом не думала.

— У тебя не было повода задуматься об этом. — Хелен Лоуренс встала и проводила Мэгги до двери. — Не забывай принимать витамины, которые я тебе выписала, и запишись ко мне на прием через месяц. Я позвоню тебе, как только получу результаты анализа крови. С моей точки зрения, ты сейчас здоровее некуда и вполне можешь продолжать путешествовать. Ты немного бледная, но зимой в Нью-Йорке румяную девушку днем с огнем не найти. Хотя теперь мне пора называть тебя женщиной, верно?

— Мне все равно, — ответила Мэгги, — это не имеет никакого значения.

Мэгги шла по Лексингтон-авеню целеустремленно и быстро, как ходила всегда, только на этот раз у нее не было никакой цели. Ее нигде не ждали. В офисе она сказала, что берет на остаток дня выходной.

Все, мимо чего она проходила: витрины магазинов, светофоры, мужчины и женщины на улице — казалось неестественно ярким и странно плоским. Мэгги переходила улицы вместе с другими пешеходами, уворачивалась от такси, которые останавливались слишком близко к тротуару, привычно лавировала в толпе, но думала только о словах Хелен Лоуренс.

Она не чувствовала шока, печали, удивления, жалости. Мэгги не ощущала ничего. Она казалась самой себе чистым листом бумаги. В ее душе воцарились холод и пустота. Единственным спасением оставалось движение.

Мэгги дошла до отеля «Карлайл». Она поднялась на этаж, где жила Тесса. Горничная открыла ей дверь, и Мэгги, оттолкнув ее, прошла в гостиную, где Тесса ставила в вазу цветы.

— Сегодня после обеда я побывала у Хелен Лоуренс. Она мне все рассказала. О тебе. О том, что у тебя рак. — Голос Мэгги звенел от гнева.

Тесса поставила розу и очень медленно выпрямилась, оттягивая мгновение, когда ей придется взглянуть в лицо дочери.

— Я полагаю, Хелен сочла, что ты в курсе событий, — спокойно ответила она. — Я собиралась поговорить с тобой, Мэгги, дорогая, но сейчас я чувствую себя превосходно. Если бы я не знала диагноз, я бы ни за что не поверила, что со мной что-то не в порядке.

— Нечего меня успокаивать! «Мэгги, дорогая». Как ты могла, Тесса? Как ты могла поступить со мной так жестоко? Почему ты просто не оставила все как было? Все шло замечательно до того момента, когда ты явилась к Лиз и соблазнила ее аукционом века. Ей оставалось только уговорить меня принять в этом участие. Будь ты проклята, Тесса! Я не нуждалась в тебе, не скучала без тебя, у меня была своя жизнь. Я никогда не думала о тебе. Но теперь все изменилось! Ты заманила меня в ловушку. Прежде чем ты все это затеяла, ты уже знала, что я тебя потеряю. Но нет, тебя не устраивало, что я живу сама по себе, ты заставила меня полюбить тебя…

— Но я…

— Не надо оправдываться! Так все и было задумано! Разве ты не хотела, чтобы я тебя полюбила? Попробуй скажи, что это неправда! — Мэгги с вызовом смотрела на мать. Гнев душил ее.

— Не стану отрицать. — Тессу нисколько не смутила ярость Мэгги. — Я хотела исправить то, что сделала. Я не хотела умирать, не получив твоего прощения.

— Я, я, все время я! — крикнула Мэгги. — Только о себе ты и думаешь. А ты хоть раз поставила себя на мое место? Хотя бы на минуту? Только вспомни, как ты вела себя в Сан-Паулу. Ты так заботилась обо мне, словно от этого зависело все на свете. А почему ты решила, что я вообще захочу иметь ребенка? Для тебя это был всего лишь предлог проявить свои материнские чувства, и ты этим воспользовалась. Почему ты не заботилась о себе? Ты же знала, что больна, ты тратила драгоценные силы, бегая по отелю и выполняя мою работу. Как, черт тебя подери, я должна себя теперь чувствовать? Я чувствую себя виноватой, вот так.

— Я не сделала ничего, что укоротило бы мою жизнь. Я отказалась от лечения, потому что оно не дает никаких результатов. Разве Хелен не объяснила тебе этого? Но возможность увидеть твоего ребенка… Это все изменило. И здесь я снова подумала только о себе.

— Это ничего не меняет, как ты не видишь? Я все равно чувствую себя ужасно виноватой, виноватой во всем. Ну почему я не прочла хотя бы одно твое письмо? Почему я была такой упрямой, почему я растила свою обиду и ни разу не попыталась взглянуть на все, что случилось, твоими глазами? О Тесса, я этого не вынесу… Я больше не знаю, что правильно, а что нет… Я не представляю, что теперь делать… — Мэгги захлебнулась слезами, прорвавшимися сквозь плотину гнева.

— Пойдем-ка сядем, — Тесса обняла дочь и подвела ее к дивану. Она вытерла слезы, катившиеся по щекам Мэгги, пригладила короткие кудри и легко поцеловала в щеку. — Не вини себя ни в чем! Только это я могу сказать тебе, Мэгги. Я уже сделала это за нас обеих. Прошу тебя, родная, успокойся. Я бы на твоем месте точно так же отсылала письма обратно, не читая, честное слово. У тебя собственная гордость, и ты была вправе отвернуться от меня. Это самое меньшее, что ты могла сделать. Если бы я не узнала, как мало мне осталось, я, наверное, предоставила бы тебе возможность и дальше жить так, как ты считаешь нужным, без меня.

— О Тесса, что же нам теперь делать? — с тревогой спросила Мэгги.

— Мы не можем выйти из зрительного зала и потребовать вернуть нам деньги за билеты, — в голосе Тессы прозвучали ироничные нотки, хотя по ее щекам текли слезы, смешиваясь со слезами Мэгги. — Мы обязаны досмотреть представление до конца. Во всяком случае, мы можем сидеть рядом и держать друг друга за руки, пока все не кончится.

— Чудесная парочка, — всхлипнула Мэгги.

— Я полагаю, нам надо перестать лить слезы и продолжать жить дальше.

— Я люблю тебя, Тесса. Я всегда любила тебя, даже тогда, когда думала, что ненавижу. Но теперь я люблю тебя еще сильнее. Ты ведь знаешь об этом, правда?

— Да, моя дорогая, моя дочка, моя девочка, я знаю. Вот ты и сказала, что мы будем делать. Мы будем любить друг друга. Это единственный ответ, который я могу тебе дать.

— Ты собираешься что-то сказать мне? И, по твоему мнению, я не хочу этого слышать? — прошептал Сэм на ухо Тессе, когда она лежала обнаженная в его объятиях. — Эли закончил сценарий, и они требуют, чтобы ты завтра же вылетела на побережье. Я угадал?

— Почему ты так говоришь?

— Потому что ты еще ни разу не соблазняла меня так, как сегодня вечером… Я почувствовал себя невинным, молодым, неопытным парнишкой в руках потрясающей женщины, которая решила сделать из меня настоящего мужчину. Это актеры называют «входить в роль»?

— Ты думаешь, я уже играла роль Кэсси? Страстной Кэсси? — спросила Тесса, приподняв голову.

— Ты была страстной Тессой, но в тебе появилось что-то новое, удивительное, то, о чем раньше я не смел и мечтать.

Если бы дело было только в фильме, подумала Тесса, теснее прижимаясь к Сэму. Нет, это было последним сексуальным праздником, пока Сэм еще не узнал страшную правду. Потом, всякий раз, когда они будут заниматься любовью, он будет думать об этом и вести себя осторожнее.

— Но ты не знаешь, что я взял отпуск на год и смогу провести это время с тобой, пока будут идти съемки фильма, — продолжал Сэм. — Я вдруг понял, что не могу отпустить тебя одну. А если говорить откровенно, я просто не смогу остаться здесь один, без тебя. Я уже все обговорил с деканом.

— Это невозможно, Сэм, — Тесса села в постели, прислонилась к изголовью и натянула халат на обнаженное тело. Она глубоко вздохнула. — Этого не может быть, потому что я не могу сниматься в фильме, а я не могу сниматься в фильме, потому что у меня рак, — произнесла она на одном дыхании, стараясь, чтобы голос звучал ровно и не дрожал.

Сэм резко спустил ноги с постели.

— Я не верю.

— Сэм, ты же понимаешь, я не стала бы этого говорить, если бы это не было правдой.

Он посмотрел на Тессу. Она сидела в постели, сложив руки на груди, словно защищаясь, сжав пальцы в кулаки. Сэм бросился к ней и крепко обнял ее.

— Тесса, дорогая моя, мы будем бороться вместе, ты поправишься, обещаю тебе.

— Нет, Сэм, я не поправлюсь.

— Не говори так! Что бы ни потребовалось, ты должна все сделать, я буду с тобой рядом каждую секунду.

— С этим ничего нельзя сделать.

— Кто внушил тебе такую глупость?

— Врач.

— Ради бога, Тесса, что за идиот сказал тебе такое? Завтра же мы найдем самого лучшего врача в Нью-Йорке и…

— Сэм, дорогой, послушай меня. Я была у самого лучшего врача в Нью-Йорке. У меня рак поджелудочной…

— Господи! Нет! — Сэм резко отпустил Тессу, встал и со всей силы ударил кулаком в стену.

— Сэм? — окликнула она его в наступившей тишине.

— Мой отец умер от этого.

— Значит, ты все понимаешь.

— Да.

— Сколько ему было лет?

— Почти восемьдесят. Тесса, твой врач не ошибся? Ты консультировалась с кем-нибудь еще? Ты слишком молода для этого… Это какое-то недоразумение… Это просто невозможно…

— Я могу проконсультироваться с другим врачом, если тебе от этого станет легче, но мне делали ультразвук, компьютерную томографию и биопсию. Я побывала на приеме у самого лучшего онколога. Ошибки быть не может. Операция невозможна, от лечения я отказалась, потому что на него уйдет все отпущенное мне богом время. У меня впереди еще по крайней мере год, Сэм, может быть, даже два… Только обними меня, держи крепче и не отпускай.

— Я не отпущу тебя, моя красавица, моя девочка, я никогда не отпущу тебя.

40

Фиона Бриджес приехала в Нью-Йорк в последнюю неделю марта за два дня до аукциона. Она сидела в кресле, специально оставленном для нее Тессой. Это было одно из лучших мест, в самой середине аукционного зала. Родди Фенстервальд удобно устроился в кресле рядом с ней. Здесь собрались самые богатые люди. Фиона вертела головой по сторонам, благодарная Тессе за приглашение и за эти удобные места.

— Я чувствую себя настоящей деревенщиной, — прошептала она на ухо Родди.

— Я тоже, — ответил он. — Я даже не предполагал, что будет нечто подобное. Правда, я не попал на аукцион герцогини Виндзорской. Но он проходил в Женеве, а провинция, дорогая, есть провинция. А этот аукцион просто наэлектризовал Нью-Йорк. Все говорят только об этом, даже таксисты.

— Я не осмелилась никому сказать, что для меня зарезервировано место. Меня разорвали бы на куски от зависти.

— Особенно учитывая тот факт, что ты не будешь ничего покупать.

— А ты будешь, Родди?

— По таким-то ценам? Но я не смог устоять и все же взял табличку, показывающую цену, как и ты. Буду делать вид, что собрался кое-что прикупить для тебя, дорогая. Как ты думаешь, многие ли женщины будут торговаться для себя? Держу пари, единицы. В торгах всегда участвуют мужчины, подстегиваемые женщинами, и именно мужчины будут платить. Я все-таки никак не могу понять, зачем Тесса устраивает этот аукцион, — пробурчал Родди. — Ну лежали бы ее драгоценности в своих ячейках в банке, повышались бы в цене.

— Я думаю, что в этом нет никакой загадки. Тесса все прекрасно объяснила в предисловии к каталогу. С ее точки зрения, деньги, вырученные от продажи ее украшений, лучше потратить на научные исследования в области лечения рака.

— Ах, наша Тесса пожелала стать святой? Это не в ее стиле, — задумчиво усмехнулся Родди. — Ее драгоценности стали частью ее самой. Продавая их, она как будто прощается со своим прошлым. Мне становится грустно, и я чувствую себя старым… Полагаю, мне просто неприятна сама мысль о том, что их будут носить другие женщины.

— Может быть, это своего рода знак, что восьмидесятые годы и в самом деле кончились.

— Какая ужасная мысль! Фиона, никогда, никогда не повторяй этого больше! Даже думать так не смей! — Родди пришел в ужас.

— Прости, дорогой. Восьмидесятые будут длиться вечно, не бойся.

— Ты уверена?

— Несомненно, — насмешливо отозвалась Фиона.

Энди Маклауд, вернувшийся домой, чтобы присутствовать на аукционе Тессы Кент, стоял на своем привилегированном месте у подиума и любовался залом. Каждое кресло, которое они умудрились втиснуть в два аукционных зала фирмы, было занято. Покупатели съехались со всего мира. Многие из них никогда раньше не пользовались услугами фирмы «Скотт и Скотт», отдавая предпочтение «Сотби» и «Кристи».

По всему Западному полушарию: в Беверли-Хиллз, Чикаго, Бостоне, Далласе, Майами, Сан-Франциско, Палм-Бич, а также в Торонто, Монреале, Мехико, Сан-Паулу, Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресе — отделения фирмы сняли бальные залы в отелях и наладили прямую связь с главным аукционом в Нью-Йорке.

Двадцать пять телефонов в каждом из залов в Нью-Йорке с отдельно выделенной линией и опытной телефонисткой будут принимать ставки от тех, кто счел неудобным или невозможным лично присутствовать на аукционе.

И никто в мире не узнает, напомнил себе Энди, кто именно победил, за исключением дяди Гамильтона, тети Лиз и, наконец, после стольких лет ожидания, его самого. Но самые высокие ставки будут сделаны анонимно.

Какой все же это замечательный бизнес! Да, Энди очень любил фарфор и керамику, которыми занимался, но и он вынужден был признать, что нет более захватывающего зрелища, если не считать продажи картин великих мастеров, чем аукцион драгоценностей. Он явственно ощущал течение реки мировых финансов, которая этим вечером избрала русло фирмы «Скотт и Скотт». На этом аукционе у Энди не было никаких официальных обязанностей. «Ты просто внимательно смотри, — сказала ему тетя Лиз, — и запоминай хорошенько». Имела ли в виду тетя в ту минуту и Мэгги Хорват Уэбстер? Мэгги, и это казалось совершенно невозможным, выглядела необыкновенно сексуальной и совершенно неотразимой, несмотря на беременность. Но, в конце концов, его жена, леди Кларисса, обладала своим собственным очарованием. Она казалась истинным воплощением изящества — тоненькая блондинка с хрупкой фигуркой, нежной улыбкой. Черт бы их побрал, эти невыразительные хрупкость и изящество. Как удавалось Мэгги, расцветшей, располневшей, громко смеющейся, с заметным животом выглядеть обворожительно женственной? Абсурд.

Энди как следует рассмотрел ее, пока она приветствовала и рассаживала журналистов всех мастей. За представителями прессы ухаживали, как за дорогими гостями, потому что аукциону предстояло обрести вторую жизнь на страницах газет и журналов. Камеры в аукционный зал не допускались. Никто не хотел рисковать и оказаться запечатленным на пленке в тот момент, когда выкладывал миллионы за дамское украшение. Но журналистам здесь были рады. И некоторые из покупателей, по предварительной договоренности, могли потом увидеть свое имя в прессе. Посредником при этом выступала Мэгги или кто-то из ее отдела. Все ее сотрудницы оделись так же, как и она, — свободного покроя черная длинная туника с воротником «хомут» поверх облегающих черных брючек и туфли без каблука. Они что, все беременны? Энди был удивлен. Может быть, у Мэгги новая причуда и она берет на работу только женщин в положении?

Господь свидетель, Мэгги может и почудить после той работы, что она проделала для этого аукциона. Она и Тесса Кент. Странно, в самом деле странно, что в то время, когда они были вместе, Мэгги ни разу даже не упомянула о том, что Тесса Кент ее старшая сестра. Или она ему не доверяла? Едва ли, учитывая все, что произошло между ними. Для этого должна была быть другая причина.

Интересно, как себя чувствовал этот парень Уэбстер, когда его жена моталась из Токио в Лугано в ее теперешнем состоянии? И кто он такой, кстати? Сногсшибательный байкер, если верить тетушке Лиз, присутствовавшей на свадьбе. Ездит на «Дукати». Наверное, какой-нибудь плейбой. Кто бы он там ни был, он поторопился обрюхатить свою жену. Даже первой брачной ночи не дождался. «Признайся, старина, — сказал себе Энди, заставив себя отвести глаза от Мэгги, — она была легкодоступной женщиной».

Полли Гильденштерн в очень модном темно-зеленом бархатном платье с высоким воротом была вся внимание. Она едва дышала, дожидаясь начала аукциона, сидя на один ряд впереди Фионы и Родди.

Полли ненавидела Ист-Сайд, шумный и новый. Она предпочитала проводить время в своей тихой студии на последнем этаже, готовила или работала над новыми заказами. Их было немного, однако денег хватало на скромную, но достойную жизнь. В свободное время они вместе с Джейн отправлялись в свои излюбленные бары или на дискотеку, наслаждаясь обществом друг друга. Но это место! Полли совершенно растерялась в толпе благоухающих дорогими духами, изысканно одетых, целующихся и перешептывающихся женщин, которых сопровождали мужчины в строгих темно-синих или темно-серых костюмах.

Но, с другой стороны, подумала Полли, расправляя плечи, и капризная, ироничная улыбка появилась у нее на лице, кто из них знает столько же, сколько она? Кто знает, почему организован этот аукцион, кто именно сделал так, чтобы он состоялся? Неизвестная богатой изысканной публике, Полли на самом деле была богиней этого аукциона.

Разумеется, об этом знали Тесса и Мэгги, но они были частицами одного целого, которое создала Полли. Сэм Конвей? Барни? Полли сомневалась, что им все известно. Полли наслаждалась своей ролью хранительницы тайны и потому благосклонно оглядела зал, сияя довольной улыбкой.

— Прошу прощения, могу я задать вам вопрос? — обратилась к Полли седая пожилая женщина, сидевшая рядом с ней. Восхитительные рубины на шее и в ушах дополняли ее роскошное, расшитое серебром платье.

— О! Да, — Полли вернулась на землю, — конечно.

— Миниатюра, которая на вас, меня просто очаровала. Вы не позволите взглянуть на нее поближе?

— Прошу вас. Я сейчас сниму ее, и вы сможете как следует ее рассмотреть. — Полли расстегнула замочек на бархатной ленте, охватывавшей ее шею. Она очень гордилась этой миниатюрой. Овал из старинного золота и в нем — портрет Джейн на темно-синем фоне. Полли изобразила свою подругу в старинной мужской рубашке, украшенной кружевами, и куртке из мягкой черной кожи, на которой была расстегнута одна серебряная пуговица.

— Как необычно! Господи, по-моему, я никогда не видела ничего красивее. Детали, моя дорогая, как выписаны детали! Я чувствую, что он именно так и выглядел до последнего волоска на голове.

— Да, она так и выглядит. Сходство получилось изумительным, — согласилась Полли.

— Вы хотите сказать, что модель жива? И это женщина? Из-за костюма я приняла ее за мужчину. Но это же не может быть современной работой?

— Я закончила миниатюру на прошлой неделе.

— Вы шутите! Я решила, что это семнадцатый век, и, вероятно, работа Исаака Оливера.

— Благодарю вас. Я действительно написала эту миниатюру в его стиле. Фон точно такого же синего цвета, как на портрете Джона Донна работы Оливера из коллекции королевы Елизаветы.

— Я просто поверить не могу. Я видела эту коллекцию только в прошлом году. Портрет Донна датирован 1616 годом. Неслыханно! Моя дорогая, вы случайно не работаете на заказ?

— Я работаю только на заказ, — гордо ответила Полли.

— Великолепно! Я думала о подарках к следующему Рождеству. Это так сложно, когда у тебя четыре дочери и у каждой маленькие дети, поэтому я начинаю думать об этом заранее. Как вы полагаете, вы смогли бы написать миниатюры каждого из детей? Дочери будут довольны, а у меня останется одной заботой меньше. Я всегда дарю им что-нибудь необычное, но цены на сегодняшнем аукционе запредельные. Миниатюры внуков — это более подходящий подарок, с большим значением, чем любое из украшений Тессы Кент, хотя мои девочки и без ума от нее.

— Мне сложно сразу ответить на ваш вопрос. — Мозг Полли лихорадочно работал. — Сколько у вас внуков?

— Одиннадцать, если считать и самых младших. Но я же не могу их обидеть, не правда ли?

— Одиннадцать. Гм. Так много детей…

— О, дорогая, разве их бывает слишком много? У вас есть время до следующего декабря. Это почти девять месяцев. Ну, в крайнем случае не пишите младенцев.

— Что ж, полагаю, я смогу с этим справиться, если отложу все остальные заказы и буду работать как проклятая, — Полли задумчиво нахмурилась. — Но проблема в том, что мне придется огорчить много людей. Тем не менее… Раз речь идет о детях… Да, я обдумаю ваше предложение, но исключительно из сентиментальных побуждений.

— Моя дорогая, если вы согласитесь, я буду самой счастливой женщиной на свете! Кстати, сколько они стоят?

— Они довольно дорогие, — предупредила Полли.

— Уверена, что не дешевые, — с возмущением парировала ее соседка.

— Я прошу по пять тысяч долларов за каждую, вне зависимости от возраста модели. С детьми особенно трудно. Их лица еще не приобрели четких очертаний, так что очень сложно уловить сходство.

— Как вы хорошо это сказали. Вы правы, я никогда раньше над этим не задумывалась. Прошу вас, соглашайтесь, откажитесь от других заказов. Вы же можете работать с фотографиями, правда? А то не получится сюрприза.

— Я часто так делаю, особенно когда речь идет о детях. Они такие непоседливые.

— Отлично. Вот моя карточка. Если вы напишете свое имя и адрес, я попрошу моего бухгалтера завтра же заехать к вам, подписать все необходимые бумаги и уладить финансовые вопросы. Вы скажете ему, что вас устроит — чек или наличные. О бог мой, вы же еще не согласились. Скажите же да! Да? О, какое облегчение! Теперь я смогу спокойно сидеть и наслаждаться аукционом, а не думать о том, делать мне ставку или нет.

— Я тоже не собираюсь волноваться по этому поводу, — согласилась с ней Полли.

— Вот только…

— Что?

— Видите ли, многие мои подруги непременно обратятся к вам, как только увидят миниатюры. Боюсь, вы станете чрезвычайно популярной. Я была бы вам очень признательна, если бы вы позвонили мне, прежде чем примете заказ. Я не хочу, чтобы меня копировали все, кому не лень. Пусть мои девочки побудут оригинальными хотя бы год.

— Целый год? — Полли с сомнением покачала головой.

— Ну полгода. Неужели я прошу так много?

— Хорошо. Так и договоримся. — Полли решительно кивнула. Она как раз умножила цену на десять и обеспечила себя работой на многие годы. Не зря богиня аукциона спустилась с высоты и покинула Вест-Сайд, усмехнулась про себя Полли, возвращая портрет Джейн на место. Где еще познакомишься с такими богатыми людьми?

41

Сэм сидел рядом с Тессой в удобном кресле в тишине отдельной ложи наверху. Этим вечером они остались одни. Внизу бурлило людское море. Им дали бинокли, и Гамильтон Скотт на подиуме, казалось, стоял совсем рядом с ними. Они не могли видеть, как увеличиваются ставки, но слышали все через установленные в ложе динамики.

— Дорогой, — Тесса повернулась к Сэму, — сразу после аукциона Мэгги выведет нас отсюда. Она поедет с нами в отель. Я хочу попросить ее об одном одолжении. Ты не станешь возражать, если мы вдвоем посидим немного в баре, а ты поднимешься в номер?

— Конечно, не стану. К тому времени я буду уже вне игры. На меня всегда так действует вид людей, тратящих миллионы. Единственный раз, когда я приехал в Лас-Вегас, я заснул под столом для игры в блэк-джек.

— Но сегодня-то все ради благого дела, — Тесса улыбнулась ему. Это была странная, загадочная улыбка ее губ, созданных для поцелуев. В ее глазах светилась такая любовь, что Сэму пришлось сжать пальцы в кулак, чтобы, не дай бог, не заплакать. Она никогда еще не выглядела такой живой, никогда ее лицо не было столь выразительным.

Сэм знал, что в этот день Тесса впервые использовала болеутоляющий пластырь. Он почувствовал это, когда обнимал ее на прощание утром, собираясь идти в университет. Тесса сказала ему, что это средство действует три дня.

— Это для тех, кто не следит за временем, — объяснила она, почти радуясь достижениям медицины. — Я пользуюсь самым лучшим, что может предложить наука.

— Боли начались давно?

— Всего несколько дней назад. Забавно, но я почувствовала, что мне необходимо прожить с этой болью некоторое время, осознать ее, прочувствовать. Не знаю, почему. И только потом я воспользовалась пластырем и ощутила, как она отступает.

— Ты обещаешь мне хорошо поесть за ленчем?

— А куда деваться? Я ем вместе с Мэгги, а она следит за тем, чтобы я проглотила все до последнего куска. Вчера она придумала самый калорийный, самый дорогой ленч в городе — две половинки авокадо, наполненные черной икрой.

— Только не говори мне, что и себе она заказала то же самое!

— Разумеется, нет. Для нее это слишком солоно и чересчур калорийно. Мне кажется, так всегда бывает. Когда можешь есть, тебе не хочется, а когда хочется, тогда нельзя. Это какой-то универсальный закон. Я ненавижу все эти универсальные законы. Не знаю ни одного, который мне бы понравился. Ты со мной не согласен?

— Ты же знаешь, что согласен.

Они без слов достигли соглашения, что у них еще есть время, много времени для обсуждения всего, чего захочется Тессе. А если она не захочет, то и не надо. Решать будет она сама.

Сэм знал и понимал только одно: он будет с ней рядом до самого конца, он пройдет вместе с ней весь путь. Он любил ее с каждым днем все сильнее, и они оба чувствовали это. Единственное, что приходилось скрывать Сэму, — это свой страх, панический страх перед будущим без Тессы, преследовавший его постоянно.

Громкий удар молотка отвлек его от размышлений. В зале наступила полная тишина.

— Добрый вечер, дамы и господа, — объявил Гамильтон Скотт своим глубоким бархатным голосом. — Добро пожаловать в фирму «Скотт и Скотт». Мы начинаем наш исторический аукцион по продаже потрясающих драгоценностей из коллекции мисс Тессы Кент.

Тесса и Мэгги вошли в кафе отеля «Карлайл» под звуки песни Бобби Шорта «Туманный день в Лондоне». Тессу узнали, раздались приветственные аплодисменты. Как только аукцион закончился, о его результатах стало известно по всему миру. А на Манхэттене благодаря радио, телевидению и досужим сплетникам новость распространилась еще быстрее. Тесса не успела даже доехать до гостиницы.

Драгоценности были проданы за сто шестьдесят два миллиона долларов. Эта сумма более чем в три раза превысила выручку от аукциона драгоценностей герцогини Виндзорской в 1987 году. Ни одно украшение не было продано дешевле, чем за цену, в пять-шесть раз превышающую стартовую. Были побиты все рекорды.

Тесса помахала рукой и улыбнулась приветствовавшим ее людям. Тессу с дочерью отвели к уединенному столику, который был заказан заранее. Им сразу же налили шампанское. Тесса свободно откинулась на банкетке, вздохнула с облегчением и едва удержалась, чтобы не замурлыкать себе под нос.

— Давай больше никогда не будем устраивать никаких аукционов, — сказала Тесса, когда им принесли еду. Их столик стоял в стороне отдельно, и они могли спокойно беседовать.

— Согласна, если только ты не припрятала кое-что и не собираешься вскоре продать и это.

— Остался только жемчуг, мое обручальное кольцо и камеи. Я чувствую себя так хорошо, словно освободила все шкафы от одежды, которую ни разу не надела за последние два года.

— Я слышала эту теорию, — сказала Мэгги. — Говорят, это полезно, только я ношу вещи до тех пор, пока они полностью не изнашиваются. И если я выброшу одну из четырех рубашек Барни, с ним случится удар. Хотя, знаешь ли, как раз одну из них он никогда не надевает.

— Не трогай ее, поверь мне на слово. Она ему зачем-то нужна. Я знаю о мужчинах больше, чем ты когда-либо сможешь узнать, малышка.

— Об этом я ничего не знаю, но с удовольствием послушаю. Я люблю кровавые подробности, — ответила Мэгги. — Почему у меня такое ощущение, что мы здесь по причине, известной только тебе? Почему, интересно, Сэм отправился наверх, отказавшись присоединиться к нам под предлогом того, что просто засыпает на ходу? Мне показалось, что он не прочь выпить и сна у него ни в одном глазу. Все это очень подозрительно.

— У него страшный приступ аукционной лихорадки, — засмеялась Тесса. — Я еще ни разу не видела, чтобы мужчина пришел в такое возбуждение. Это было в десять раз хуже, чем когда он смотрит суперкубок. Ему необходимо выпить успокоительное и лечь в постель.

— Он удивился тому, что у тебя оказалось так много драгоценностей?

— Сэм видел каталог, пролистал его пару раз, полюбовался фотографиями Пенна, присвистнул, когда увидел мои снимки. Но ему даже в голову не пришло читать описания. Сегодняшний вечер стал для него откровением. Когда начался аукцион и колье из изумрудов было продано всего за несколько минут за одиннадцать миллионов долларов, он как будто получил удар по носу. Даже я была ошеломлена.

Это оказался единственный раз за все время аукциона, когда Тесса с трудом сдержала слезы. Воспоминания о том волшебном вечере с Люком, о запахе лаванды, о теплом ветре Прованса, о великолепном платье от Диора, которое она надела впервые… Ей казалось, что с тех пор прошло миллион лет. Неужели никогда больше такой вечер не повторится для нее? Да, никогда. Никогда больше. Разве в зале найдется женщина, которая может наслаждаться такими же воспоминаниями? Так уговаривала себя Тесса, пока Гамильтон Скотт продавал ожерелье с изумрудами, и ей удалось остановить глупые слезы, так и не пролившиеся из ее глаз.

— Я тоже была поражена, хотя и привыкла к аукционам, — призналась Мэгги. — Я работала, и мне казалось, что все это чистой воды фантазия, реклама ради рекламы. Но сегодня фантазия превратилась в огромную, совершенно реальную сумму денег. Эти люди сошли с ума! Они хотели получить часть тебя за любую цену! Тебя или твоей легенды. Я думаю, что одно неотделимо от другого. И я до сих пор не могу прийти в себя.

— Ну, я полагаю, Лиз и Гамильтон пришли в себя, получив свои десять процентов комиссионных.

— Эту сумму осознать легче. А теперь расскажи мне, Тесса, зачем я сижу здесь и почему ты не наверху вместе с Сэмом?

— От тебя ничего не скроешь.

— Да, я внимательна и проницательна.

— На самом деле, дорогая, я хотела бы предложить тебе работу.

— Что? — воскликнула Мэгги, чуть не подавившись «Спрайтом», который она пила вместо шампанского. — Я только что закончила самую потрясающую работу в моей жизни, а ты уже хочешь предложить мне новую? Ты удивительно удачно выбрала время. Ма, а ты не думаешь, что мне нужен отпуск? Разве я его не заслужила?

— Ма?

— Да, я решила, что это тебе подходит. Разумеется, только когда мы наедине.

— Мне нравится. Я чувствую себя как ма. А теперь, Мэгги, выслушай меня внимательно. Я создаю фонд, который получит в свое распоряжение все деньги, вырученные от аукциона и от продажи полумиллиона каталогов. Это очень большая сумма. Сегодня я начала составлять завещание. Я оставляю фонду и большую часть денег, полученных мною в наследство от Люка.

«И более чем достаточно я оставляю Мэгги, — подумала Тесса. — Она и ее дети никогда не будут зависеть ни от одного мужчины, как бы Мэгги его ни любила». Но об • этом дочь узнает позже, когда уже не сможет возражать и протестовать. Она получит жемчуг и серьги, купленные когда-то у «Тиффани», которые Мэгги будет носить, и знаменитое колье из трех ниток настоящего жемчуга, которое она наденет, став чуть постарше, и зеленоватый бриллиант в форме сердца, и много еще всего, включая ферму в Провансе, которую Тесса так и не решилась продать. И более того, Мэгги откроет для себя многочисленную ирландскую родню, всех этих тетушек, дядюшек, кузин и кузенов, каждому из которых Тесса также оставила деньги. Придет время, и Мэгги узнает об этом. Но это будет позже, намного позже.

— Пресвятая Богородица!

— Вот именно. Фонду придется работать с несколькими миллиардами долларов. Дополнительные средства будут поступать каждый год. Для управления фондом нужен человек, которому я смогла бы доверять. Я хочу, чтобы ты подумала о том, чтобы возглавить этот фонд.

— Миллиарды! Господи, Тесса, я ничего не понимаю в управлении фондом с таким капиталом.

— Разумеется. Но ты быстро учишься, ты умная, удивительно хорошо организованная, моя дорогая Мэгги. Ты привыкла работать с разными людьми и умеешь заставить их работать друг с другом. А это единственное, что имеет значение. Что же касается остального, то найдешь профессионала, который научит тебя, как должен работать фонд. Заплатишь лучшим онкологам в мире, чтобы они подсказали тебе нужное направление для вложения денег. Все зависит от того, примешь ли ты мое предложение или нет.

— Но как же ребенок, ма, твой будущий внук?

— Я только об этом и думаю. Ты собиралась вернуться на работу в фирму «Скотт и Скотт» после его рождения?

— Нет, я хотела бы посидеть дома года два-три, а потом найти работу на неполный день. У Барни дела идут удивительно хорошо — каждую минуту рождаются десять байкеров, — так что мы спокойно сможем нанять экономку. А я буду заниматься ребенком и немного работать.

— Ты можешь руководить фондом из дома, — спокойно сказала Тесса.

— И никакого персонала? — фыркнула Мэгги.

— Разумеется, служащие в том количестве, которое тебе потребуется. И хорошая зарплата и для тебя, и для них. И офис, чтобы разместить служащих и встречаться с профессионалами, которые будут на тебя работать и с которыми ты будешь консультироваться. Но пока тебе не нужно будет ходить каждый день на службу. Что касается денег, ими будут управлять те же люди, которые управляют имуществом Люка для меня. Так что и об этом тебе не придется беспокоиться. Да и вообще тебе не нужно немедленно приниматься за работу. Сначала ты будешь делать маленькие шаги, потом побольше. Вполне вероятно, что ты будешь готова к гигантским шагам к тому времени, когда ребенок пойдет в детский сад.

— Я буду снова беременна к тому времени?

— Откуда же мне знать? — удивилась Тесса.

— Ты же знаешь, что я буду управлять фондом. Вот я и подумала, может быть, тебе и это известно.

— О Мэгги! Ты согласна? Ты даже не представляешь, насколько я счастлива. О, дорогая моя!

— Как я могу устоять? Чем больше ты говоришь об этом, тем меньше мне хочется отдавать управление фондом в чужие руки. Это твой фонд, ма, «Фонд Тессы Кент», и кто сможет управлять им лучше, чем твоя дочь?

— Есть еще кое-что…

— Тесса?! Что ты еще задумала?

— Видишь ли, когда я соберусь закончить завещание, как ты хочешь, чтобы я написала, — что фондом будет управлять моя дочь или моя сестра?

— Черт, черт, черт. Это так важно, а я даже не подумала об этом. Черт!

Мэгги долго сидела совершенно неподвижно, закусив губу. Наконец она заговорила:

— Ты не сможешь основать такой большой фонд и оставить это в тайне. Будет практически невозможно скрыть детали от прессы. Если ты назовешь меня дочерью, это станет самой главной новостью и об этом никогда никто не забудет. Когда с этим закончит обычная пресса, за эту историю возьмутся таблоиды и будут муссировать ее годами… Вспомни, они до сих пор твердят, что Элвис жив. Если ты назовешь меня сестрой, то это будет та правда, которую все давно знают. Даже моим одноклассницам известно об этом, и твоим голливудским друзьям, и всем, кто знает меня с рождения. Это не новость, не сенсация, это нормально.

— Я хочу, чтобы ты сама приняла решение, — заметила Тесса. — Тебе с этим жить.

— О господи, я не знаю! — воскликнула Мэгги. — Я хочу, чтобы люди знали, что я твоя дочь! Но мне отчаянно не хочется всю свою жизнь объяснять всем и каждому…

— …почему я не упоминала об этом раньше.

— Да.

— Подумай об этом. Я перенесу встречу с адвокатом. Ты можешь посоветоваться с Барни.

— И с Полли.

— Полли знает?! — изумилась Тесса.

— Да, она узнала обо всем первой. Полли очень непростой человек.

— Полли, Барни, Сэм и я… — задумчиво произнесла Тесса, — и никто никому ничего не сказал. — «И еще Мими, — подумала она. — Мими умеет хранить секреты».

— Ты сказала Сэму?

— Разумеется, я не могла лгать и ему тоже.

— Что ж, кроме нас пятерых, нет никого, кому бы мне не терпелось рассказать правду. Раз мы все это знаем, с меня этого достаточно. Скажи адвокату, пусть напишет «сестра»… Ой, а как же доктор Роберто? — Мэгги прикрыла рот ладонью.

— Он был убежден, что я слишком молода, чтобы быть твоей матерью, — Тесса хихикнула. — Если он прочтет в газетах, что ты моя сестра, то решит, что я намеренно солгала, чтобы привлечь к тебе больше внимания. Он все равно так думает.

42

1994 год

В первую неделю июня, незадолго до своего двадцать четвертого дня рождения, Мэгги родила дочку. Они с Барни выбрали ей двойное имя: Тереза Маргерит. Мэгги решила, что для такой крошки имя слишком длинное, и сразу же стала называть ее Тэмми.

И теперь в теплое воскресенье начала сентября, золотистое, с топазовыми отблесками, столь характерными для осени, Тэмми было чуть больше трех месяцев. Всю свою коротенькую жизнь она провела на ферме в округе Фэрфилд в Коннектикуте, окруженная своими придворными — Мэгги, Тессой и Сэмом. Только Барни ездил в город ежедневно на своем мотоцикле, но даже его уикэнд затягивался на три дня.

После аукциона, состоявшегося в марте, Тесса несколько недель занималась поисками дома за городом, пока не нашла эту старинную постройку, окруженную сорока акрами земли. Благородные деревья и низкая каменная стена служили границей участка. Тесса сразу поняла, что этот дом должен принадлежать ей, а потом он перейдет к Мэгги и Барни. Она очень быстро оформила покупку и за два месяца сделала ферму жилой, предоставив полную свободу действий Марку Хэмптону. Барни и Мэгги к тому времени еще не подыскали себе более просторную квартиру, и Тесса собиралась подарить им дом, чтобы они могли переехать сразу же после рождения ребенка.

Это было очень уютное место. Дом прослужил людям больше двухсот лет, и его последний хозяин сумел очень аккуратно обновить водопровод и пристроить новую кухню, не нарушив при этом его старомодного очарования.

Тесса понимала, что подарить молодой семье только что заново отделанный загородный дом — это несколько чересчур, но она решила делать абсолютно все, что ей захочется, ни у кого не спрашивая разрешения.

Каждое утро и сразу после полудня наступало время, получившее название «время Тэмми». Когда девочка уже поспала и перед тем, как она снова проголодается, Тессу и Тэмми оставляли наедине на широкой террасе примерно минут на сорок. Малышка пускала пузыри и потягивалась. Потом она начинала хватать неловкими пальчиками все, что попадалось ей на глаза: волосы Тессы, жемчуг Тессы, пальцы Тессы, одежду Тессы. Тэмми очень полюбила сосать бриллиантовое кольцо Тессы.

— Тебе бы ведь тоже хотелось, чтобы сентябрь еще не наступил, правда, Тэмми? — тихо спрашивала малышку Тесса. Она всегда разговаривала с внучкой совершенно особенным тоном. — Ведь и тебе показалось, что лето пролетело слишком быстро, правда? Великолепный июль, сияющий август, все уже позади. Я не могу в это поверить. Как бы мне хотелось узнать, что происходит в твоей головке, но ты таинственно хранишь молчание, маленькая Тэмми. Так поступала великая Грета Гарбо. Ты еще не можешь ощущать, как быстро бежит время. Возможно, месяц тебе кажется годом или часом, но я убеждена: ты знаешь намного больше, чем все думают. Ты готова к тому, что мальчики будут все время говорить, что Тэмми Уэбстер умна не по годам?

Тэмми, которую Мэгги положила в детское сиденье, протянула руки к Тессе. Тесса осторожно отстегнула ремешок и взяла девочку на руки. Малышка немедленно ухватила Тессу за палец и взяла бриллиант в рот.

— У тебя наверняка режутся зубки, Тэмми, — с восторгом заметила Тесса. — Ты еще слишком мала для этого или тебе уже пора? И почему ты так на меня смотришь? Неужели я вижу в твоих глазах возмущение? Никто не смеет задавать вопросы вашему королевскому высочеству, так? Я ничего не знаю о том, как растут малыши, моя дорогая голубоглазая девочка. Но мне бы так хотелось узнать, почему в твоих глазах столько вопросов. Это потому, что тебе предстоит еще так много узнать, или потому, что я тебя интересую? Если у тебя уже режется зубик, то, может быть, пора и твоим волосам немного отрасти? Не то чтобы я жаловалась, но все женщины в этой семье могли похвастаться своими волосами. Ага, вот что ты хотела услышать, вот почему ты улыбаешься. Комплимент… Не могу сказать, что я удивлена.

«Я еще увижу, как Тэмми сядет», — подумала Тесса и улыбнулась.

Она еще увидит, как Тэмми начнет ползать. Но суждено ли ей увидеть, как внучка попытается встать, как сделает первый шаг? Тесса внушала себе уверенность в том, что это вполне возможно.

Она совсем недавно стала употреблять морфин. Препарат успокаивал боль на восемь-двенадцать часов. Тесса так составила, свое расписание, чтобы чувствовать себя как можно лучше во «время Тэмми».

Теперь Тесса часто ложилась вздремнуть, хотя этот короткий сон и не оказывал на нее такого благотворного действия, как на малышку. В Тэмми уживались два существа, разделенные сном, — ангел и дьяволенок. Тесса обладала привилегией общаться исключительно с ангелом.

Если бы только ей так же хотелось есть, как этой девочке! Мэгги кормила Тэмми грудью шесть раз в день, и аппетит малышки удивлял всех домашних.

А Тессе стали невыносимы ароматы даже самых любимых прежде блюд. Зато в холодильнике всегда было жирное ванильное мороженое. Если Тессе удавалось съесть хоть несколько ложек, то это было самым легким способом получить необходимые калории.

Тесса очень похудела. Ее одежда казалась летящей и скрывала фигуру. Каждый день она старалась посидеть на солнце, чтобы поддержать блекнущий загар, и пользовалась самой яркой красной губной помадой, которую только могла найти. А ее роскошные волосы свободными волнами по-прежнему ложились ей на плечи.

«Девушка лета», — насмешливо подумала Тесса, взглянув в зеркало и быстро отвернувшись. Ее совершенно не интересовала неувядающая красота ее лица, как и стопка сценариев, с каждым днем становящаяся все больше. Их складывали у ее качалки на террасе. Тесса не сказала правду ни Фионе, ни Родди, ни Аарону, ни даже Мими, с которой она никогда не теряла связь. Все считали, что она не хочет сниматься, чтобы не расставаться с Сэмом, и именно поэтому она отказалась от роли Кэсси. Это было лучше, чем их ужас, шок, тревога, жалость и постоянные звонки, на которые пришлось бы тратить ту драгоценную теперь энергию, которую Тесса берегла для самых дорогих для нее людей.

Какое наслаждение, со вздохом подумала Тесса, смотреть на старые деревья, окружающие дом, лениво роняющие первые листья, и знать, что ей не нужно покидать это место только потому, что сменилось время года. Им все время будет хорошо здесь, грезила Тесса, поглаживая легкие темные волосики на голове Тэмми. Скоро их окружат яркие краски осени, которая бывает только в Новой Англии. Затем придет снежная зима, они затопят камины… А потом наступит долгожданная весна… Но до этого еще слишком далеко, чтобы предвкушать ее радости. Достаточно сегодняшнего дня, каждой минуты достаточно.

Тэмми вдруг резко повернула голову.

— Как ты замечательно чувствуешь время, — восхитилась Тесса, глядя на маленькие фигурки Мэгги, Сэма и Барни, которые торопливо шли по зеленой лужайке с корзинами свежих овощей в руках. — Да, Тэмми, да, они идут к нам так быстро, как только могут.

Content

Джудит Крэнц
Звездная пыль

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42