Джудит Крэнц

Любовники

1

В Лос-Анджелесе нет такого водителя, который не остерегался бы владельцев крошечных «Фольксвагенов». Эта порода славится своей агрессивностью, бесстрашием и наплевательским отношением к дорожным правилам. Для таких людей дело чести подрезать какой-нибудь «Роллс-Ройс» или «Мерседес»; они лихо пользуются своим преимуществом на четырехрядных перекрестках и нагло вторгаются на места парковки, забронированные за более престижными, но менее маневренными автомобилями.

Джиджи Орсини купила себе пунцово-красный «Фольксваген» с откидным верхом, когда решилась перейти работать в рекламное агентство «Фрост, Рурк и Бернхейм», куда ее звали почти полгода.

Несколько лет Джиджи послушно водила дорогой, но скучный «Вольво», подарок ее мачехи Билли Айкхорн, но теперь, во время трехдневного уик-энда, выкроенного между окончанием одной работы и началом другой, она потратила с трудом накопленные деньги на машину, которая того стоила. Джиджи опустила верх и любовно погладила сверкающие бока; эта безумная машина, задорная и вызывающая, как нельзя лучше соответствовала ее новой работе, новому статусу. Прыткий, настырный автомобиль был под стать оптимизму, который Джиджи испытывала в 1983-м, в том самом году, когда Лос-Анджелес готовился принять летние Олимпийские игры; в том самом году, когда королева Елизавета, в разгар неистовой бури хладнокровно повязавшись косынкой, посетила горное ранчо президента Рейгана; в том самом году, когда финальная сцена из «Мэша» повергла в печаль миллионы американцев, во всем остальном живших припеваючи.

Итак, стояло оптимистическое утро поздней осени оптимистического начала оптимистических восьмидесятых. Джиджи Орсини, полная предвкушений от грядущих перемен, искала место для парковки на стоянке позади огромного старомодного здания в испанском стиле на бульваре Сансет, где находился офис «Фрост, Рурк и Бернхейм». Шел первый день ее новой работы. В последний раз обычно уверенная в себе Джиджи испытывала подобное смущение в восьмом классе, когда перешла учиться в другую школу.

Если бы она не чувствовала подспудного желания нарушить статус-кво и «опрокинуть тележку с яблоками»… Если бы она могла вести счастливую и спокойную жизнь, продолжая составлять популярный каталог готовой одежды «Новый магазин грез», к которому привыкла относиться как к семейному бизнесу, ей не понадобилось бы суетливо разыскивать место для парковки, предвкушая свои первые шаги на рекламном поприще.

Копирайтер Арчи Рурк и артхиректор Байрон Бирнсон Бернхейм-третий были двумя из трех партнеров агентства, которое всего лишь шесть месяцев назад перебралось в Лос-Анджелес из Нью-Йорка. Осторожно пристраиваясь рядом с лощеным «Порше». Джиджи вспоминала слова, с помощью которых Арчи пытался уговорить ее присоединиться к ним.

— Реклама — главная форма искусства второй половины двадцатого века, — говорил он. — Когда через триста лет музейщики будут готовить экспозицию, посвященную нашему времени, ее основу составят телевизионные ролики и рекламные объявления в журналах.

Конечно, Джиджи приняла решение не только из-за этой тирады, но уверенность Арчи произвела на нее сильное впечатление. Как будто литература, театр, музыка и фотография появились на свет только для того, чтобы слиться в одну гигантскую рекламу. Монолог Рурка возбудил в Джиджи тягу к приключениям и породил любопытство. А закончилось все вот чем…

Джиджи набрала код противоугонной системы и слегка дрожащими руками разгладила юбку. По крайней мере, она одета соответствующим образом. Во время каждой встречи Байрон и Арчи являли собой образец высокой моды Восточного побережья — легкие костюмы от Армани с рубашками в полоску и роскошными галстуками. По словам Рурка и тому, как чопорно держались Арчи и Байрон в местах, где можно было расслабиться, она поняла, что реклама — бизнес серьезный.

Джиджи с невольной улыбкой представила себе Арчи Рурка — этого беспечного, красивого малого. Ирландский тип — черные кудри и голубые глаза. Сочетание неотразимое.

Рыжеватый Байрон был полной противоположностью Арчи — высоким, элегантным мужчиной с мягкими и слегка неловкими манерами, за которыми скрывалась неожиданная насмешливость. Похоже, окружающий мир казался ему забавным, думала Джиджи, пробираясь между рядами машин. Поразительно, как эти ребята дополняли друг друга. Они работали вместе так давно, что казались разными воплощениями одного и того же человека — мужчины, чарам которого невозможно сопротивляться.

Джиджи нервным жестом одернула жакет. Впрочем, на самом деле ее беспокоил вовсе не собственный наряд. Она поняла это по пути со стоянки на бульвар Сансет. Черт бы побрал этот женский журнал! Статейка, советовавшая, как провести первый день на новой работе, попалась ей на глаза совсем некстати.

Джиджи от души надеялась, что ей удастся незаметно изучить местную обстановку, прежде чем поймет то, что автор статьи называл «политикой офиса». Статья строго-настрого велела не доверять первому доброжелательно настроенному человеку, которого вы встретите, так как он может оказаться «местным неудачником»; она же советовала быть оживленной, но не слишком суетливой, поскольку волнение может быть принято за признак непрофессионализма и неуверенности в себе; улыбаться тепло, но не так, чтобы тебя сочли начинающей карьеристкой; составить план рабочих мест, чтобы запомнить имена своих коллег, и через несколько месяцев терпеливого ожидания, не проявляя при этом излишнего рвения, в конце концов занять свое место в «коллективном корпоративном подсознании», которое, по словам автора статьи, является незыблемым как скала, даже если это не бросается в глаза.

— Я справлюсь, — упрямо бормотала Джиджи бессмертные слова королевы Виктории, узнавшей, что ей предстоит унаследовать трон.

Она вздернула подбородок, вошла в здание и беспечной танцующей походкой взлетела по ступенькам, которые вели в агентство «Фрост, Рурк и Бернхейм».

— Мистер Рурк просил передать вам свои извинения, но им с мистером Бернхеймом пришлось уехать к клиенту на срочное совещание, — сказала секретарша, когда Джиджи представилась. — Он не мог сказать наверняка, когда они вернутся.

Джиджи так растерялась, что не нашлась сразу, что ответить.

— Меня зовут Полли. Мистер Рурк просил, чтобы вы подождали его. — Секретарша смотрела на нее широко раскрытыми глазами. В этих глазах читалась растерянность, вполне сравнимая с той, которую ощущала сама Джиджи. Полли предложила проводить ее. Часы показывали половину одиннадцатого, рабочий день был в разгаре. По возвращении Арчи или Байрон проведут Джиджи по всему агентству, познакомят с коллегами и покажут ее рабочее место.

— Как скажете, — ответила Джиджи и решительно сдвинула шляпу на лоб, стремясь скрыть не столько свою челку и выщипанные брови, сколько любопытство и жгучее желание увидеть рабочие кабинеты Арчи и Байрона. Она шла вслед за Полли по лабиринту коридоров мимо просторных, скупо обставленных комнат с высокими потолками, в которых сосредоточенно трудились работники агентства. Кое-кто рассеянно провожал Джиджи взглядом и снова возвращался к своей работе.

— Вот мы и пришли, — наконец сказала секретарша и обвела рукой крошечную комнату с флюоресцентными лампами на высоком потолке, заливавшими помещение унылым светом. — Устраивайтесь поудобнее. Принести вам кофе?

— Нет, спасибо, — ответила Джиджи. — Не беспокойтесь, Полли. — Она улыбнулась, не открывая рта, надеясь, что это и есть та самая теплая, но без подобострастия улыбка, которая не исполнена излишнего рвения и не выдает непрофессионала.

В маленькой комнате не было ничего, кроме стола, заваленного журналами. Тут были «Вог» и «Базар» на всех возможных языках, номера «Эль», «Таун» и «Кантри» и несколько французских и итальянских ультрамодных изданий, названия которых она едва разобрала. Джиджи обошла стол, решительно закрыла дверь и опустилась в удивительно удобное обшарпанное старое кресло с подлокотниками.

Ну что ж, по крайней мере, она познакомилась с Полли и запомнила, где та сидит. Неплохо для начала. Конечно, можно было полистать журналы, которые наверняка свалили сюда специально для того, чтобы вдохновить ее, но сейчас Джиджи было не до этого. Что и говорить, приняли ее не слишком радушно. На столе стоял телефон, но ей на ум приходил один-единственный номер: 911. Служба спасения.

«Кажется, я дала промашку, — вздохнула Джиджи, вспомнив небрежно одетых сотрудников агентства. — Расфуфырилась, как павлин». В восьмом классе она, по крайней мере, знала, как будут одеты остальные школьники. Это знание позволило ей пережить первый ужасный день среди совершенно незнакомых ребят. Впрочем, в глубине души Джиджи знала, что ее наряд здесь ни при чем. Какая разница, кто во что одет? Так почему же у нее похолодели руки и ноги, а на лбу выступила испарина? С какой стати она, Грациелла Джованна Орсини, распустила нюни только из-за того, что чувствует себя не в своей тарелке?

Дверь без стука открылась, и кто-то заглянул в комнату.

— Вы где? — спросил незнакомый мужской голос.

— Я работаю, — пробормотала Джиджи и сгорбилась над журналом так, что наружу торчал только кончик шляпы.

— Уже? А я думал, мы выпьем кофе и немного поболтаем… — Мужчина вошел в комнату. — Меня зовут Дэвид, — представился он.

— Джиджи… — выдавила она из себя в ответ.

— Полли сказала мне, что вы здесь. Не хотите кофе с булочкой? У меня в кабинете есть кофеварка. Пойдемте, я сварю вам капуччино… — Голос приближался. Незнакомец обходил стол. Ему явно не терпелось увидеть Джиджи.

— Нет! Я ничего не хочу. Ничего! — Джиджи сжалась в кресле, как будто хотела исчезнуть, еще ниже склонилась над журналом.

— Ничего? — недоверчиво переспросил Дэвид.

— Я уже сказала, что занята. Закройте дверь с той стороны.

— Ладно, — с досадой произнес Дэвид. — Раз так, увидимся позже. Может быть, пообедаем вместе?

Джиджи ничего не ответила.

Через минуту он материализовался снова в виде большой руки, державшей яблоко.

— Вот! Надеюсь, от этого вы не откажетесь? Слушайте, вы какой знак Зодиака? Я — Лев. Я не слишком верю в астрологию, но полностью отрицать ее глупо. Расскажите мне, как вы в первый раз легли с парнем в постель? Это было для вас сильным разочарованием? Вы часто прогуливали школу? Вы сильно переживаете, когда превышаете свой счет в банке? Вы замужем, одиноки, разведены или?..

— Вон отсюда!! — рявкнула Джиджи, не дослушав его.

«Первый здешний изгой», — подумала она, когда дверь закрылась. Он оказался еще хуже, чем предупреждал журнал. В статье говорилось, что такие люди подозрительно дружелюбны, потому что никто не хочет с ними разговаривать. Но там не упоминалось, что эти маньяки обожают задавать вопросы личного характера. Авторы лишь подчеркивали, что местные отверженные липнут к каждому новичку. Знакомство с ними может иметь для человека роковые последствия. «Скажи мне, кто твой друг…» Лучше ходить на ленч в одиночку, чем есть с кем попало. Ишь, знак Зодиака ему подавай!

Избавившись от этой пиявки, Джиджи почувствовала себя немного лучше. От нечего делать она начала листать номер журнала «Вог» на итальянском языке. «ФРБ» предстояло рекламировать купальники производства фирмы «Индиго Сиз», разработанные одним модельером из Сан-Франциско специально для полных женщин. Эта кампания должна была стать для Джиджи трамплином в рекламный бизнес. Фасоны итальянского «Вог» были намного более вызывающими и авангардными, чем предлагало американское издание. На моделях, застывших в разнообразных позах, не было ничего, кроме двух крошечных клочков ткани. «Вот черт, — мрачно подумала Джиджи. — На кой мне сдались эти журналы, не имеющие ничего общего с реальностью? Все, что мне нужно, это комната, в которой я могу остаться наедине с компьютером и собственным воображением. Или отдел большого универмага, где можно поговорить с покупательницами. С теми женщинами, начинающими в разгар зимы искать купальник, в котором летом будет не стыдно показаться на курорте…»

В довершение всего Джиджи почувствовала, что она умирает с голоду. «Если бы меня пригласил на ленч кто-нибудь, кроме местного отверженного!» — тоскливо подумала она. Утром Джиджи так волновалась, что не смогла заставить себя позавтракать.

Она с досадой бросила журнал и начала расхаживать по комнате. Полное впечатление, что тебя наказали, оставив в классе после уроков. Нет, до чего же Арчи с Байроном нахальные типы! Уговаривали, приглашали на ленчи, не давали проходу звонками, рисовали заманчивые картинки и сулили фантастическое будущее в рекламе. Она много раз отказывалась, пока наконец не сказала «да». И что из этого вышло? Она торчит в клетке с крошечными окнами, выходящими на скучную автостоянку, и понятия не имеет, когда вернутся эти типы. А если их встреча затянется на весь день?

Джиджи вернулась в кресло, прижалась спиной к потертой обивке, положила ноги на стол и стала разглядывать свои новые туфли. Следовало без ложной скромности признать, что ноги у нее красивые. Поняв это, Джиджи успокоилась и опустила веки. Великолепные ноги… колдовские… ноги, которые могут перевернуть вверх тормашками целую империю… ноги… ноги…

Когда час спустя в маленький кабинет ворвались Арчи и Байрон, Джиджи крепко спала.

— Вот черт! Она ушла! — воскликнул Байрон.

— Успокойся, — ответил Арчи. — Куда она могла уйти?

— Обратно в свой каталог… Стоп! Ты видишь эти ноги?

— Ну вот, а ты боялся, — сказал Арчи, обходя стол. — Такие ноги да не увидеть…

Оба смотрели на Джиджи сверху вниз, довольные тем, что бабочка, за которой они гонялись столько месяцев, наконец-то угодила в их сети. Она была редкой добычей, способной украсить любую коллекцию. Бог свидетель, эта девушка была нужна им позарез. Благодаря ей агентство могло расширить бизнес и привлечь новых клиентов. Арчи и Байрон специализировались на рекламе пищевых продуктов, но не могли найти талантливого копирайтера в области готовой одежды.

— И долго ты собираешься любоваться ею? — поинтересовался Арчи. — Джиджи, проснись…

— Слушай, пусть поспит, — вмешался Байрон. — Может быть, она устала.

— Она в штате только с сегодняшнего утра, — решительно возразил Арчи. — А на этой работе устает каждый. Если он не устал — значит, бездельничал. — Он прикоснулся к ее ноге.

Джиджи тут же раскрыла глаза.

— Какого черта?.. Убери руки!

— Понял? — спросил довольный собой Арчи. — Это срабатывает каждый раз. Подсознание заставляет женщину заботиться о наиболее красивой части ее тела…

— Лучше поздоровайся… Джиджи, извини за опоздание, — сказал Байрон, ткнув друга в плечо и заставив его замолчать.

— Куда девались мои хорошие манеры? — вопросил небеса Арчи. — Джиджи! Рекламное агентство «Фрост, Рурк и Бернхейм» радо приветствовать тебя в своем лоне. От лица моих партнеров и от себя лично я приношу самые искренние извинения за то, что мы не смогли приветствовать тебя сегодня утром, но, увы…

Джиджи встала. В вертикальном положении она чувствовала себя намного увереннее.

— Я пришла сюда два с половиной часа назад, — ответила Джиджи, взглянув на часы. Про незваного гостя она совсем забыла. — Кажется, наступило время ленча, а я помню, что в мой первый рабочий день вы обещали пригласить меня куда-нибудь.

— Черт! Надо же, как скверно получилось… Извини, Джиджи, но мы ничего не могли поделать. Планы неожиданно изменились, — сказал Арчи.

— Придется отложить наш маленький праздник, — объяснил Байрон. — Рекламную кампанию «Пасты Бугаттини» надо будет начинать с нуля. Вчера вечером этот малый вернулся из Италии и забраковал все, что одобрил до своего отъезда.

«Обычная вещь для рекламного бизнеса, но худшего времени для этого выбрать было нельзя», — мрачно подумал он. Желание заказчика — закон. Тем более самого важного из их немногочисленных клиентов. Пришлось на несколько часов оставить Джиджи изучать журналы, пока они не разработали новый план.

— Байрон, подожди минутку, — сердито ответила Джиджи. — Я сумею найти дорогу до ближайшей закусочной, торгующей сандвичами с тунцом. Но вы с Арчи обещали провести меня по офису, познакомить со всеми, а во второй половине дня помочь мне устроиться. Больше ни минуты не останусь в этой комнате! Я чувствую себя так, словно меня опоили и погрузили на пароход, плывущий в Макао. Все начинается хуже некуда. Не понимаю, зачем вы так настойчиво приглашали меня? Ну ничего, на старой работе меня ждут с распростертыми объятиями, и я немедленно возвращаюсь туда.

Возмущенная приемом, который ей здесь оказали, она вздернула носик и раскраснелась. В Джиджи Орсини проснулись ее вспыльчивые предки — ирландцы со стороны матери и флорентийцы со стороны отца.

— Джиджи, у нас не было выбора…

— Бугаттини, наш главный клиент…

— Будь благоразумной…

— К чертовой матери благоразумие! Я ухожу отсюда, — с достоинством сказала Джиджи и взяла свою сумочку.

— Так вот вы какая! — раздался знакомый голос.

— Дэвид, где ты был, черт побери? — воскликнул Байрон.

— Дэвид, это ты во всем виноват! — заявил Арчи. — Джиджи хочет уйти, потому что ты не позаботился о ней, как тебя просили.

— Ну все, с меня хватит! — презрительно бросила Джиджи и решительно направилась к двери. «В довершение всего они приставили ко мне местного отщепенца», — мрачно подумала она, пытаясь протиснуться мимо долговязого малого, прислонившегося к косяку.

Но малый вытянул длинную руку, обхватил ее за талию, развернул, заставил вернуться в комнату и встал позади, продолжая крепко держать.

— Отпустите!

— Ни за что.

— Отпустите сейчас же!

— Не отпущу. Вы сегодня уже отвергли меня, чем ранили в самое сердце. — Похоже, он смеялся над ней. Хуже того — ни слова Джиджи, ни ее яростные попытки вырваться ни к чему не привели.

— Дэвид, руки прочь! — потребовал Арчи, пытаясь вырвать Джиджи из крепких объятий.

— Перестаньте, остолопы! — прикрикнул вмешавшийся в схватку Байрон, схватил Джиджи за плечи и потянул на себя.

«Это не так уж неприятно», — подумала Джиджи. В «Скруплс-2», штат которого был главным образом женским, никто не предъявлял столь лестных посягательств на ее тело. И все же эти грубияны могли наставить ей синяков.

— Пожар! — изо всех сил крикнула она и тут же ощутила свободу.

Все трое выпустили ее и опрометью бросились в коридор. Пока они рыскали вокруг, не чувствуя и намека на дым, она приглаживала свои помятые перышки. «Эти недоумки хотят, чтобы я была благоразумной», — вдруг осенило ее. Ну, чего-чего, а благоразумия у нее хватит. Правда, при обсуждении условий работы об этом речи не шло. Джиджи была благоразумной всю жизнь и не собиралась изменять этому правилу. Раз уж она произвела на них такое впечатление, пусть так и будет. Пусть они заодно повесят на нее табличку «надежная», «нетребовательная» и «полностью предсказуемая»… Джиджи решила положиться на свой инстинкт. Ну что, пойти на ленч или распрощаться? Нет… Если она позволит инциденту с «Пастой Бугаттини» омрачить ее приход, то совершит ошибку.

Когда мужчины вернулись в комнату, Джиджи сидела на письменном столе, скрестив руки и ноги и вызывающе вскинув рыжеволосую голову.

— Ну что, нагуляли аппетит? — спросила Джиджи Рурка. — Куда идем?

— В «Купол»? — сдаваясь, спросил Арчи. Еще один ленч в дорогом ресторане. Дай бог, чтобы она стоила этих денег…

— Почему бы и нет? — одобрительно улыбнулась Джиджи.

— Дэвид, надень галстук и пиджак, — велел Байрон.

— Он тоже пойдет? — недовольно фыркнула Джиджи.

Дэвид не обращал на нее внимания. Он разыскивал очки в массивной роговой оправе, которые обронил во время возни, и безуспешно пытался пригладить слишком длинные русые волосы, которые в сочетании с клювообразным носом делали его похожим на немного неряшливого, но симпатичного орленка.

— Естественно, — ответил Арчи.

— Он схватил меня. Я никому не позволяю такого обращения.

— Я был вынужден так поступить, — отозвался Дэвид, с облегчением водружая очки на нос. — Вы как-никак член моей команды.

— Член вашей команды? — гневно воскликнула Джиджи и спрыгнула со стола. Все, хватит с нее!

— Вы с Дэвидом составите новую творческую бригаду по рекламе «Индиго Сиз», — сказал Арчи. — Неужели он ничего тебе не сказал?

— Дэвид — наш лучший художник, — буркнул Байрон и добавил: — После меня.

— Он не сказал об этом ни слова! — зло бросила Джиджи. — Он задавал мне вопросы, на которые незнакомым людям не отвечают!

— Иногда юный Дэвид Мелвилл бывает не прав, — добродушно согласился Арчи.

— Я пошел за пиджаком, встретимся в вестибюле, — сказал Дэвид и вышел из кабинета.

Когда оживленная компания была уже у дверей, в приемную вошла какая-то женщина.

— Что здесь происходит? — спросила она.

— Виктория! Мы ждали тебя только завтра! — воскликнул Арчи. — Джиджи, в аббревиатуре «ФРБ» это буква Ф. Виктория Фрост. Джиджи Орсини.

— Чем вызван этот массовый исход? — спросила Арчи Виктория Фрост, не удостоив Джиджи взглядом.

— Ленчем в «Куполе»! — возбужденно ответил Рурк. — Пойдем с нами. У нас праздник.

Улыбка Джиджи тут же увяла. Там, откуда она пришла, во время знакомства люди здоровались, пожимали друг другу руки и смотрели в глаза. Даже улыбались. Точнее, улыбались всегда, потому что даже у тех, кто приветствует друг друга на поминальной службе, инстинктивно приподнимаются уголки рта. Хотя бы чуть-чуть. Однако безукоризненно правильное лицо Виктории Фрост осталось бесстрастным, если не считать удивленно приподнятых бровей.

— В самом деле? И что же мы празднуем? — холодно спросила она, наконец-то удостоив Джиджи короткого оценивающего и явно неодобрительного взгляда.

— Мой первый день на новой работе, — решительно ответила Джиджи. Не затем она выросла в доме Билли Айкхорн, чтобы позволять кому-то смотреть на себя сверху вниз. Даже Виктории Фрост, которая относилась к тем, кто одет менее элегантно, чем она, с высокомерием олимпийской чемпионки по гимнастике, привыкшей у всех судей получать только «десятки».

— Какой первый день? — с нескрываемым недоумением спросила мисс Фрост.

— Виктория, — прервал ее Байрон, — наверно, мы забыли сказать тебе… За время твоего отсутствия много воды утекло, но ты должна помнить, что мы пытались переманить к себе Джиджи из «Нового магазина грез».

— Когда я в последний раз слышала об этом, она не проявляла интереса к вашему предложению, — возразила Виктория. — И когда же именно Джиджи решила осчастливить нас своим присутствием?

— Дайте вспомнить… — Джиджи сосредоточенно нахмурилась. — Если быть абсолютно точной, это случилось в прошлый четверг, в девять сорок пять вечера, после нескольких бокалов вина, выпитых на голодный желудок. Впрочем, возможно, это случилось на пять минут позже. Или раньше. На часы я в тот момент не смотрела. А что, Виктория? Разве предложение утратило силу? Я здесь лишняя?

— Виктория! — предупредил Арчи.

— Джиджи! — в ту же секунду сказал Байрон.

Джиджи проигнорировала обоих, обращаясь только к высокой, стройной молодой женщине с прямыми русыми волосами и суровыми карими глазами.

— Я не хотела быть невежливой…

— Это вам прекрасно удалось, — прервала ее Джиджи.

— Однако у нас с партнерами принято совместно обсуждать вопросы приема и увольнения, — продолжила Виктория так, словно Джиджи ничего не говорила. — Насколько я понимаю, опыта работы в рекламе вы не имеете, а мне не кажется, что сейчас подходящий момент для…

— Виктория, ради бога, замолчи! — Арчи схватил ее за локоть, быстро повел по коридору и затащил в какой-то кабинет.

— Так-так-так, — протянула Джиджи. — Байрон, теперь я понимаю, почему до сих пор не встречалась с мисс Фрост. Это была ваша маленькая страшная тайна. Прощай, Байрон. До свиданья, Дэвид. Попрощайтесь за меня с Арчи. — Она шагнула к двери.

— Подожди! Слушай, Джиджи, перестань! — Байрон перекрыл ей путь. — Виктория просто удивилась, что это случилось в ее отсутствие, вот и все.

— Если она так реагирует на сюрпризы, то что бывает, когда она выходит из себя? — Джиджи попыталась обойти Байрона, но поняла, что это невозможно.

— При мне она еще ни разу не выходила из себя, — ответил Байрон, по-прежнему преграждая Джиджи путь. — Впрочем, в таком состоянии я ее тоже никогда не видел. Должно быть, она смертельно устала после поездки… Послушай, Джиджи, не уходи, — взмолился он. — Ты же знаешь, как мы хотели тебя переманить. Мы восхищаемся твоей работой и, видит бог, обожаем тебя. Ты спишь, как ангел, и просыпаешься, как цветок.

— Все это очень мило, — ответила Джиджи, пытаясь не реагировать на его слова, — но ваша прекрасная мисс Вики…

— Никогда не называйте ее Вики, — посоветовал Дэвид и вдруг прыснул.

— Ваша прекрасная, приветливая, покладистая мисс Вики мне не компания. Байрон, ты сам знаешь, что не можешь заставить меня работать здесь, поэтому будь добр отойти в сторону, пока я не стукнула тебя.

— Лучше стукните меня, — предложил Дэвид. Он встал перед Байроном и развел руки, показывая, что не собирается защищаться. — Согласно принятой здесь иерархии, терпеть колотушки — это моя обязанность.

— О господи… — Джиджи не выдержала и прыснула. — Я не видела столько чокнутых за всю свою жизнь.

— Она еще здесь? Отлично, Байрон. Ты молодчина, Дэвид! — В приемную ворвался Арчи. — Джиджи, Виктория сожалеет, что не может поехать с нами, и извиняется перед тобой за свое непростительное поведение. У нее ужасная мигрень, синдром хронической усталости, простуда, приступ сенной лихорадки и что-то еще… В общем, она умоляет, чтобы ты согласилась у нас работать.

— Какая жалость, что она не может к нам присоединиться, — небрежно ответила Джиджи, понимая, что нажила себе смертельного врага. — Думаю, все эти симптомы сняло бы как рукой, если бы из вашей мисс Вики вынули аршин, который она проглотила.

2

Менее чем за неделю до прихода Джиджи во «Фрост, Рурк и Бернхейм» — точнее, утром в ноябрьскую пятницу 1983 года — она приехала в офис «Нового магазина грез» с намерением уволить свою секретаршу. Салли-Лу Ивенс ни разу не выполнила порученного ей дела, но проявляла неистощимую фантазию в поисках оправданий. Хорошенькая Салли-Лу пользовалась в офисе большой популярностью. Она с удовольствием угощала других секретарш домашним печеньем, выражала сочувствие, когда тем случалось сломать ноготь, и хвалила их новые прически. Вокруг нее вечно толпился народ, из-за чего приемная напоминала любимую закусочную шоферов-дальнобойщиков. Джиджи в жизни никого не увольняла, но, когда администратор Джози Спилберг предложила сделать это сама, она отказалась. С этой задачей нужно было справиться самостоятельно.

— Брось, Джиджи. Увольнять людей — дело нелегкое. Для этого меня тут и держат, — сказала Джози.

— Я сама нанимала ее, сама и уволю, — стояла на своем Джиджи.

— Я всегда увольняла людей вместо миссис Айкхорн… то есть миссис Эллиот. — Джози все еще не могла привыкнуть к новому замужеству Билли, которую она много лет знала как несметно богатую вдову Эллиса Айкхорна. Во время второго брака Билли с Вито Орсини, отцом Джиджи, Джози скрепя сердце называла ее «миссис О». Она оказалась провидицей: брак распался через год, и Джиджи была единственным доказательством его существования.

— Спасибо, Джози, но с Салли-Лу я поговорю сама. Она просто не умеет работать.

— Хочешь совет? Есть один способ, который существенно облегчает задачу. Ты начинаешь говоригь сочувственным тоном: «Салли-Лу, я вижу, что здесь ты чувствуешь себя несчастной». А затем, что бы она ни ответила, продолжаешь твердить: «Нет, Салли-Лу, я знаю, что ты любишь наш каталог, но тебе здесь плохо. Я понимаю, что тебе нужна работа, но здесь ты несчастна. В каком-нибудь другом месте тебе будет лучше».

— Джози, но ей действительно здесь нравится. В офисе она чувствует себя не просто всеобщей любимицей, но настоящей королевой. Если я заговорю с ней таким образом, Салли-Лу решит, что я чокнутая.

— Это неважно. Самое главное — говорить дружеским тоном. Увольняемый должен верить, что это делается для его же блага, — Джози, я справлюсь сама, — упрямо ответила Джиджи. — Спасибо за науку. Боюсь, что теперь я не поверю ни одному твоему слову.

— Ну, как прошла беседа? — спросила Джози, столкнувшись с Джиджи в кафетерии компании во время ленча.

— Садись. Сейчас расскажу, — ответила Джиджи. Казалось, она совершенно сбита с толку.

— Что, трудно пришлось? Ничего, в следующий раз будет легче, — заверила Джози.

— Салли-Лу сказала мне спасибо.

— Серьезно? — поразилась Джози.

— За то, что я заметила, что она несчастна. Она молчала, потому что боялась огорчить меня, однако работать в «Новом магазине грез» ей действительно не нравилось. Она старалась изо всех сил, но…

— Неблагодарная дрянь! После всего, что ты для нее сделала…

— Знаешь, что она мне сказала? «Это скучный офис. Тут нет ни одного приличного мужчины, с которым можно пофлиртовать. Одни женщины. Очень славные женщины, но какой от них толк?» Ей предлагают место секретарши в «Криэйтив артисте». Должно быть, там полно мужчин. Кто знает, чем это кончится? Салли-Лу сказала, что ее искусство «общаться с людьми» оказалось здесь никому не нужным. Она поцеловала меня в благодарность, пролила несколько слезинок, получила то, что ей причиталось, попрощалась и ушла. Теперь мне нужна новая секретарша.

— Почему ты не попросила ее остаться, пока не найдешь замену? — рассердилась Джози.

— Я больше не могла ее удерживать. Ей не терпелось поскорее отправиться в «Криэйтив артисте».

— Все-таки мне надо было самой заняться этим делом. Я бы…

— Джози, ты не могла бы найти мне нового секретаря? Может быть, ему здешнее окружение окажется по душе, — прервала ее Джиджи. — Желательно мужчину.

В тот вечер Джиджи выпила перед обедом бокал вина. Она жила одна уже три недели. Зак Невски уехал в Монтану руководить съемками нового фильма и должен был вернуться только через три недели. Год назад они сняли старый дом на Голливудских холмах. Лорел-лейн была одной из малоизвестных извилистых улочек позади замка Мармонт — очаровательного полуразрушенного здания в средиземноморском провинциальном стиле, построенного в 1927 году.

Мебели в доме почти не было. Воспользовавшись этим, Джиджи оформила интерьер в романтическом стиле. В дело пошли приобретения, сделанные ею на блошиных рынках и всевозможных распродажах. Стены были задрапированы сотнями ярдов слегка выцветших тканей с цветочным рисунком, на окнах висели длинные белые шторы в горошек, половицы были выкрашены зеленой масляной краской. После этого все комнаты стали веселыми, светлыми, уютными и напоминали о лете. Двустворчатая стеклянная дверь вела из спальни на просторный балкон с резной чугунной решеткой, увитой белым жасмином. Жасмин только начинал расцветать; в воздухе стоял тонкий аромат, вызывавший смутную тоску. Далеко внизу, на другом конце бульвара Сансет, сияли знаменитые огни Лос-Анджелеса, привлекавшие к себе завистливые взгляды всего мира.

Ни прекрасный вид, ни цветочный аромат не радовали Джиджи. Без Зака она впадала в депрессию, которая усиливалась с каждым днем. Вернувшись с последних съемок, Зак пообещал ей, что постарается принимать только те предложения, которые не связаны с отъездами из Лос-Анджелеса. Столь знаменитый человек мог позволить себе выбирать. Однако он не сумел устоять перед заманчивой перспективой снять фильм по роману, получившему Пулитцеровскую премию. Действие происходило в Кейлиспелле, штат Монтана, сто лет назад. Зак так загорелся, что у Джиджи не хватило духу отговорить его. Тем более что она не имела на это морального права. Выйти за Зака замуж она отказалась, так почему он должен был отказаться от съемок фильма, о котором мечтал? Если бы Джиджи бросила работу, стала женой Зака и повсюду ездила с ним, они бы не разлучались. Но кочевая жизнь претила ей.

Джиджи вздохнула. Даже в те редкие дни, когда Зак был дома, они «не разлучались» максимум пару часов. Если Зак Невски оказывался без компании дольше, он просто не мог уснуть.

Джиджи вспомнила нью-йоркскую квартиру, в которой она жила со своей лучшей подругой Сашей Невски. Именно там она познакомилась с братом Саши, режиссером бродвейского театра, и влюбилась в него, как школьница, очарованная атмосферой бесконечной вечеринки. У Зака было много друзей, и они приходили без приглашения почти каждый вечер, чтобы поговорить по душам и получить моральную поддержку. Зак был свято уверен в том, что актеры — самые главные люди на свете. Они исцеляли свои недуги громогласным смехом хозяина, заряжались жизненной силой этого высокого, широкоплечего богатыря, отличавшегося умом, добротой, щедростью и без труда справлявшегося со всеми их профессиональными проблемами.

«Зак — это не человек, а здание, — с внезапным раздражением подумала она. — Что-то вроде огромной сауны из плоти и крови, где может согреться и расслабиться любой желающий». И если она смогла влюбиться в Здание, Которое Умеет Ходить, Как Человек, то должна винить в этом только саму себя.

Джиджи прошла на кухню, чтобы что-нибудь приготовить, но остановилась на полдороге. Во-первых, голода она не испытывала. А во-вторых, была слишком зла. Есть в таком состоянии весьма опасно. Рядом обязательно должен быть человек, который стукнет тебя по спине, если ты поперхнешься. А вот вино — вещь безопасная. Решив, что вино может ее успокоить, Джиджи налила еще один бокал и вернулась к окну. Вид, который обычно радовал глаз, сегодня был скучным, как Салли-Лу, пришедшая на работу в «Новый магазин грез». «Одно утешение, что горящие внизу огни горят сейчас, в отличие от звезд, свет которых проделывает путь в целые эпохи, прежде чем достигает Земли, — думала Джиджи, медленно потягивая вино. — Как грустно было бы чувствовать себя последней искоркой давно погасшего светила…»

Подумав о бесконечности Млечного Пути и ничтожности отдельно взятого человека, Джиджи приободрилась и решила переключиться с Зака на Салли-Лу. Но оказалось, что бывшая секретарша вызывает у нее сочувствие. Естественно, что девушке бьшо скучно. Если эта работа не вызывала энтузиазма у самой Джиджи, то бедной Салли-Лу приходилось еще хуже. Почему она поняла это только сегодня? Неужели она так старалась избежать мрачных мыслей, связанных с Заком, что с головой зарывалась в работу и не желала видеть ее недостатков?

Как видно, наступил вечер неприятных истин. Пытаясь спастись от них, Джиджи раскрыла дверь и вышла на балкон. Наверно, во всем виноват душный ветер со стороны Санта-Аны или полнолуние. Джиджи посмотрела вверх и увидела невинный новорожденный месяц и чистое небо. Вечер был тихий и спокойный. Жаль, что она не курит. Тогда можно было бы опереться о перила балкона, представить себя на палубе отчаливающего трансатлантического лайнера, выпустить струю табачного дыма, смело повернуться спиной к прошлому и устремиться навстречу влекущему, заманчивому будущему. Именно так поступали героини классических фильмов, которые Джиджи смотрела в доме своей одноклассницы Мейзи Голдсмит. Увы, в современных картинах нет ни египетских сигарет, ни шикарных длинных мундштуков…

Вздрогнув от порыва осеннего ветра, Джиджи вернулась в комнату и села на диван. Может быть, разжечь камин и послушать музыку? Но только не Ната Кинга Кола, от которого у нее начинало щипать глаза. Не надо песен о разлуке с любимым, несчастье и одиночестве…

Джиджи решила переключиться на более благодарный предмет — «Новый магазин грез». Мысль об издании бутиком, принадлежавшим Билли, каталога практичных и недорогих моделей, пришла ей в голову почти три года назад. Издание бьшо рассчитано на работающих женщин, у которых не было ни лишнего времени, ни лишних денег. Тогда она и упросила Билли назвать каталог «Новый магазин грез» — в честь знаменитого, но куда более дорогого «Магазин грез». Хотя, если говорить честно, главная заслуга принадлежала Спайдеру Эллиоту. Именно Спайдер убедил Билли вложить деньги и силы в его издание, но первый номер, в котором излагались цели и задачи каталога, Джиджи составила от корки до корки сама, включая подписи к иллюстрациям. Она считала, что сделала для успеха каталога не меньше, чем модельер Принс, работы которого рекламировала Билли, и Спайдер Эллиот, не только субсидировавший издание, но и разработавший его дизайн — вплоть до шрифта.

Конечно, Принс трудился как каторжный. Каждый новый сезон и непрерывное увеличение объема каталога заставляли его сталкиваться с новыми проблемами. После рождения мальчиков Билли сидела дома; всю тяжесть руководства компанией взвалил на себя Спайдер. Благодаря умелому руководству и великолепному оформлению «Новый магазин грез» с каждым месяцем пользовался все большим успехом. Он стал неотъемлемой частью мира американской моды; статьи из него перепечатывал даже «Вог», знавший, что многие его читатели заказывают товары по каталогу.

Джиджи прекрасно понимала, что работы у всех по горло. Саша (теперь миссис Джош Хиллман, мать маленькой Нелли) тоже вышла на работу, едва отняв ребенка от груди. Она день и ночь искала новые модели, поскольку коллекций Принса было уже недостаточно. Скучно было лишь одной Джиджи. Передовые и редакционные статьи она могла бы писать даже во сне. Теперь, когда стиль каталога был найден, с этим справился бы любой хороший копирайтер. Нет, черт побери, работа давно перестала приносить ей прежнее удовлетворение, но Джиджи заметила это только благодаря Салли-Лу.

— Джиджи, я вижу, что здесь ты чувствуешь себя несчастной, — вслух повторила она и поняла, что это правда. Окончательная и бесповоротная.

Однако, в отличие от отношений с Заком, эту ситуацию она могла изменить. Джиджи встала и начала расхаживать по комнате. Она не давала Арчи Рурку и Байрону Бернхейму решительного отказа. Она позволяла уговаривать себя, получала удовольствие от их компании и пыла, с которым эти ребята расточали ей комплименты, но на самом деле не слишком задумывалась над их предложением. С какой стати хорошо устроенному человеку, занимающемуся знакомым делом, все бросать и устремляться навстречу риску, непредсказуемости и неизвестности?

— С такой, что мне все надоело. Надоело до чертиков! — громко сказала Джиджи и пошла на кухню съесть что-нибудь вкусное.

Проснувшись утром после нескольких часов беспокойного сна, Джиджи поняла, что ее решение сменить работу стало окончательным и бесповоротным. Понадобилась всего одна ночь, чтобы «Новый магазин грез» стал прошлым. Любимым прошлым, но тем не менее… А «Фрост, Рурк и Бернхейм» превратился в символ заманчивого, но туманного будущего. Более подходящего случая переменить жизнь не будет, думала она, расправляясь с завтраком и торопливо одеваясь. Работа над новым номером была закончена. С Арчи Рурком она встречалась на прошлой неделе, и он все так же горячо уговаривал ее заняться рекламным бизнесом.

Да, она знала, что приняла правильное решение, но предстояло сообщить эту новость Билли, Спайдеру и Саше. Они были членами ее семьи, и Джиджи смертельно боялась огорчить их.

Почему Джози говорила, что увольнять людей трудно? Уходить по собственному желанию еще труднее, думала Джиджи, стоя у кабинета Спайдера и не решаясь войти. Она сделала глубокий вдох, открыла дверь и вошла.

Спайдер сидел один и рассматривал иллюстрации. Джиджи была рада, что застала его в одиночестве. В присутствии кого-то другого говорить было бы трудно, а просьба принять ее с глазу на глаз прозвучала бы просто зловеще.

— Привет, Спайдер, можно на минутку? — спросила Джиджи и неожиданно во всех подробностях вспомнила сцену их знакомства.

Ей было шестнадцать лет. Она только накануне прибыла в Калифорнию, ища прибежища после смерти матери. Весь следующий день она не могла прийти в себя от дружеского внимания, которым ее окружила Билли, от собственной новой прически и нового платья. Войдя в кабинет, они застали Спайдера и Вэлентайн в объятиях друг друга, и шокированная Билли громко ахнула. Когда Спайдер объяснил, что они с Вэлентайн только что поженились, Джиджи пискнула: «Поздравляю». Спайдер сразу рассыпался в комплиментах. Этот высокий светловолосый мужчина с самого начала был таким милым, добрым и внимательным, что Джиджи не могла остаться к нему равнодушной.

— Черт побери, Спайдер Эллиот, я буду ужасно тосковать по тебе! — с отчаянием выпалила Джиджи.

— Что с тобой? — вскочил встревоженный Спайдер. — Ты заболела?

— Нет, я здорова.

— Выходишь замуж за Зака и уезжаешь из Лос-Анджелеса?

— И не думала.

— Тогда какого черта тебе понадобилось пугать меня?

— Извини… я… я… — Джиджи потеряла дар речи. Почему-то в ее мозгу вертелась только одна фраза: «Спайдер, я вижу, что здесь ты чувствуешь себя несчастным».

— Джиджи, — мягко сказал Спайдер и сжал ее холодные руки, — я ничего не понимаю. Садись и рассказывай. Мне наверняка доводилось слышать истории и пострашнее.

— Я ухожу. Буду работать в рекламном агентстве, — быстро пробормотала Джиджи.

Спайдер посмотрел ей в глаза, увидел насквозь, как видел каждую женщину, и тут же все понял.

— Значит, это серьезно. Джиджи, я всегда думал, что ты боишься риска. Что ж, это будет мне уроком. Ты изменилась, а я и не заметил. Похоже, я теряю хватку.

— Спайдер, до вчерашнего дня я сама еще ничего не знала. Я уволила Салли-Лу, а потом решила уволить саму себя…

— Нельзя ли поподробнее? — попросил Спайдер. Он прикрыл небесно-голубые глаза, в уголках которых появились глубокие морщины, и Джиджи рассказала ему то, о чем думала вчера вечером. — А ты уверена, что это агентство… Фрост и как их там… именно то, что тебе нужно? В конце концов, в Лос-Анджелесе полно рекламных агентств.

— Арчи и Байрон — отличная команда. Толковые ребята. Я видела их работу, и она мне нравится. Насколько я понимаю, их ждет успех. За полгода работы в Лос-Анджелесе они сколотили тридцать миллионов. Сейчас, когда экономика на подъеме, реклама — настоящее золотое дно. Они нащупали мое слабое место, предложили взяться за рекламу купальников, ну и… — Внезапно она застеснялась собственного энтузиазма. — В общем, я думаю, что может получиться интересно…

Спайдер встал и начал расхаживать по кабинету. Он вспоминал, как эта малышка неожиданно ворвалась в их жизнь. Таинственная дочь из прошлого Вито, по капризу Билли ставшая ее официальной подопечной и полуофициальной падчерицей. Джиджи, без которой никто из них не нашел бы друг друга. Джиджи, талант которой они научились ценить. Джиджи, которая уже переросла их. Ей нужно освободиться, чтобы полностью реализовать себя. Кто знает, как далеко пойдет эта девочка, которая в тот памятный вечер отказалась лечь с ним в постель и так и не поняла, что Спайдер никогда не знал отказа.

— И когда ты хочешь уйти? — наконец неохотно спросил он.

— Думаю… думаю, прямо сейчас, — решительно ответила Джиджи. — До сдачи следующего номера в типографию почти два месяца. Этого времени хватит, чтобы найти и натаскать другого копирайтера, а Арчи нужно приступить к рекламе «Индиго Сиз» как можно скорее.

«Никакого намека на угрызения совести, — обиженно подумал Спайдер. — Другие для нее важнее. Арчи! Ну как же, Арчи нужно!»

— Я думала над этим все утро, — скороговоркой продолжила, Джиджи. — Раз я ухожу, то нужно сообщить им сегодня… или завтра… что я согласна выйти на работу в следующий понедельник, — До чего же ты бессердечная сучка… А как же большой прощальный ужин, золотые часы за два с половиной года безупречной службы… или ты предпочитаешь серебряный чайный сервиз?

— Спайдер, я хочу избежать всего этого. Пожалуйста, не надо. Иначе Джози всыплет мне по первое число, а я этого не вынесу.

— Я тоже могу всыпать. Причем так, что на всю жизнь запомнишь.

— Можешь, но не станешь. Именно поэтому я и пришла к тебе первому. Ну что, благословляешь? — бесстыдно спросила Джиджи. В уголках ее губ и огромных зеленых глаз, так напоминавших Спайдеру Вэлентайн, таилась улыбка.

— Благословляю. От души. Ты права, нужно попробовать что-то новое. Самое время. И хотя заменить тебя невозможно, мы попытаемся справиться. Работая в каталоге, карьеры не сделаешь, а в рекламном агентстве можно.

— Ох, Спайдер, спасибо тебе!

— Хочешь, я поговорю с Билли вместо тебя? — предложил он.

— Нет. Сейчас я пойду к ней домой. Едва ли она будет такой же сговорчивой, как ты. Но если я увильну от разговора, это будет нехорошо.

— Храбрая малышка Джиджи. Ты не знаешь этого, но Билли в былые дни тоже рисковала и не однажды меняла свою судьбу. Может быть, она все поймет, хотя очень рассчитывает на тебя.

— Может быть, — с сомнением повторила Джиджи.

Несмотря на благотворное влияние Спайдера, Билли продолжала оставаться самой властной женщиной на свете. Кроме того, у Билли было множество причин считать Джиджи своим собственным созданием. Если бы не она, уход из «Нового магазина грез» дался бы Джиджи куда легче.

Спайдер наклонился и нежно сжал ладонями ее лицо.

— Помнишь, что ты сказала, когда мы только что познакомились?

— Конечно. «Поздравляю».

— А теперь я поздравляю тебя, — сказал он и поцеловал ее в щеку. — Желаю тебе счастья, моя дорогая.

— Миссис Эллиот в гостиной, так что можешь пройти прямо туда, — сказал Берго О'Салливан. — Малышка, сегодня у тебя то же выражение, каким оно было в тот день, когда я сказал тебе, что с таким лицом в покер играть нельзя.

— Помню. Тогда мне было шестнадцать лет, и воскресная игра в покер по пенни за очко нравилась мне больше, чем свидания с мальчиками.

— Как всегда, за словом в карман не лезешь. Что, снова попала в аварию? Что ж ты не очаровала шофера, как сделала у меня на глазах с тем беднягой-англичанином?

— Когда ты станешь обращаться со мной как со взрослой? — Джиджи невольно улыбнулась мудрому Берго, выполнявшему в огромном доме на Холмсби-Хиллз множество мелких, но крайне необходимых обязанностей.

— Я подумаю и дам тебе знать, — серьезно ответил он. — Как насчет чашки чая? Это может укрепить твои расходившиеся нервы. На моей памяти ты нервничала только один раз: когда я учил тебя делать левый поворот на улице с оживленным движением.

— Берго, не фантазируй. Мне нужно поговорить с Билли, вот и все.

— У тебя что, горит? Раньше ты никогда не отказывалась зайти на кухню.

— Вроде того. Я зайду к тебе позже и все расскажу.

— Это случайно не мне? — спросил Берго, с интересом поглядывая на белую коробку, перевязанную голубой атласной лентой.

— Нет, это Билли. Хочу поздравить ее с рождением малышей. Почему подарки делают грудным младенцам, которые еще ничего не понимают, а не их матерям?

— Стало быть, взятка, — понимающе кивнул Берго.

— Стыдно быть таким подозрительным. Еще увидимся. — «Почему он всегда видит меня насквозь?» — задумалась Джиджи по пути к комнате Билли. Подарок из ее драгоценной коллекции старинного белья действительно мог бы смягчить мачеху. Но разве это взятка? Или старик прав?

Хотя Джиджи заявила Берго, что она спешит, нога ее не слушались. Она с трудом поднялась по лестнице и пошла по просторной анфиладе, каждый уголок которой манил остановиться и полюбоваться редкими безделушками и цветами. У постороннего человека могло сложиться впечатление, что они расставлены как попало, и только близкие знали, как много времени Билли посвящает своим сокровищам.

Дверь в конце длинного коридора была открыта. Там располагалась гостиная Билли.

— Я здесь, — раздался слабый голос хозяйки.

Билли в полном изнеможении сидела на диване. Ее растрепанные темные кудри обрамляли усталое лицо без следов косметики. На Билли была одна из старых рубашек Спайдера и линялые джинсы. Невозможно было поверить, что это та самая великая Билли Айкхорн, ставшая олицетворением прекрасно воспитанной, изысканно одетой, увешанной драгоценностями леди. Подобных дам во всем мире насчитывалось около трехсот, но такой же славой обладали лишь две-три из них.

— Спайдер не сказал, что тебе нездоровится, — осторожно начала Джиджи. — Я бы не стала тревожить тебя.

— О чем ты говоришь? Я совершенно здорова, — ответила Билли. — Я только что уложила мальчишек, вот и все. Садись рядом.

— А что, няня уволилась? — удивилась Джиджи, ставя коробку на стол.

— Конечно, нет. Она где-то здесь. Наверно, стирает.

— Мне это и в голову не приходило. Я думала, что с няней, живущей в доме, тебе не придется так уставать, но теперь… Почему ты не наймешь еще одну няню, если Элизабет не может справиться?..

— Может, Джиджи, может. Няня Элизабет — лучшая на всем Западе, но я свожу ее с ума тем, что ничего не даю делать. Если я предоставлю ей кормить мальчиков, купать их, укладывать спать, то в конце концов они решат, что их мать она, а не я. Джиджи, это самое важное время в их жизни, и если я пропущу его, то до самой смерти буду казнить себя. Так что, сама понимаешь… — Мысль о важности и ответственности стоящей перед ней задачи заставила Билли замолчать.

— Билли, но ведь их двое… Конечно, тебе нужна помощь.

— Теоретически да. Но кое-кто упорно считает, что двойняшкам достается меньше внимания, чем одному ребенку. Поэтому я не могу рисковать. Им четыре месяца, а это самый впечатлительный возраст.

— Лично я, — сказала Джиджи, — не помню, что со мной было в четырехмесячном возрасте.

— Тебе только так кажется. На самом деле все имеет значение. Все, поверь мне.

— Не сомневаюсь, но теперь уже слишком поздно. Послушай, Билли, я хочу тебе кое-что сказать…

— Джиджи, то, что хочу сказать я, куда важнее. Тебе необходимо кое-что понять, прежде чем ты сама обзаведешься детьми.

— Я вообще не собираюсь иметь детей, — решительно заявила Джиджи.

— Ну, это мы еще посмотрим, — усмехнулась Билли, а потом заговорила с убежденностью, которой могли бы позавидовать пророчицы. — А теперь слушай внимательно. Младенцы намного умнее, чем принято думать.

— Да, конечно. Особенно твои Хэл и Макс. Но я пришла, чтобы…

— Джиджи, как, по-твоему, младенцы управляют тобой?

— Что?

— Управляют. Они не умеют разговаривать, не умеют ходить, но управляют тобой. Держу пари, ты не имеешь ни малейшего понятия, как они это делают.

— Ты не можешь оставить их одних, не позволяешь ухаживать за ними няне и именно поэтому думаешь, что они управляют тобой, — ответила Джиджи, пытаясь восстановить здравый смысл.

— Ошибаешься! — Билли поднялась с дивана. — Так говорят все, потому что они ничего не знают, ничего! — Она понизила голос, и изумленной Джиджи пришлось напрячь слух. — Они управляют тобой с помощью взгляда.

— Конечно, Билли, — быстро согласилась Джиджи. Конечно. Как инопланетяне, высадившиеся на Земле под покровом ночи, Хэл и Макс управляли импульсивной миллиардершей Билли Айкхорн с помощью взгляда. Может быть, извиниться, выйти из комнаты и позвонить Спайдеру? Неужели он не замечает, что у Билли началась как минимум мания, если не настоящее сумасшествие? Или эта одержимость кажется Спайдеру естественной, потому что он такой же ненормальный отец?

— Я вижу, ты мне не веришь, — сказала Билли и откинула волосы — скорее устало, чем нетерпеливо. — Раз так, дай мне синюю книгу с письменного стола.

Джиджи поторопилась исполнить ее просьбу. Книга называлась «Межличностный мир ребенка».

— А теперь слушай, — сказала Билли, пытаясь найти нужную страницу. — Речь идет о развитии детей от трех до пяти месяцев, а именно столько сейчас мальчикам… Ага, здесь. «Ребенок устанавливает взаимосвязь с окружающим миром и управляет окружающими с помощью зрительного контакта…» Что я говорила? Но это еще не все. Слушай дальше: «Они могут отводить глаза, закрывать их и смотреть мимо вас. Сознательное использование подобного взгляда означает, что они недовольны матерью, отстраняются и защищаются от нее». Разве это не ужасно? — мрачно произнесла Билли и продолжила чтение: — «Они по собственному желанию могут возобновлять контакт, глядя на вас, улыбаясь и произнося какие-то звуки». Это единственное, что меня утешает. Они возобновляют контакт… — Билли тяжело опустилась на диван.

— Кто это написал? — подозрительно спросила Джиджи и взяла книгу.

— Знаменитый детский психиатр Даниэль Стерн. Это моя настольная книга. Жаль, что она написана слишком сложно, и я не все понимаю. Ну, теперь ты убедилась, что я права? Хэл и Макс управляют мной, и я ничего не моху с этим поделать.

Джиджи встала, положила книгу на прежнее место и сказала тоном сиделки, разговаривающей с психически больным, который нуждается скорее в поощрении, чем в лекарствах:

— Билли, я уверена, что твои сыновья замечательные мальчишки. Не забивай себе голову всякой чепухой. Но я пришла к тебе по делу. Я ухожу из «Нового магазина грез» в рекламное агентство. Завтра мой последний рабочий день.

— А ну-ка повтори… — Билли оперлась на локоть и слегка приподнялась.

— Перестань. Ты все слышала.

— Джиджи, как я за тебя рада! Это чудесно! Поцелуй меня!

— Ты… не сердишься?

— Конечно, нет! Неужели ты думаешь, что я такая эгоистка? Я была уверена, что ты рано или поздно расправишь крылья и улетишь из гнезда. Джиджи, в твоем возрасте я целый год одна прожила в Париже, потом вернулась в Нью-Йорк, занялась интересным делом, имела множество любовников, а потом вышла замуж за Эллиса, устраивала потрясающие вечеринки… Эллис купил мне изумруды императрицы Жозефины, ранчо в Бразилии, виллу на Барбадосе, меня включили в список самых элегантных женщин Америки… О небо, чего я только не успела, а ведь была младше тебя! Но ты из девушек, которые созревают поздно, и Зак — твое первое серьезное увлечение. Конечно, он мил, но ты… скажем так, не слишком опытна.

— Не надо обо мне, Билли! — воспротивилась Джиджи. — Лучше поговорим о твоих любовниках. Ты никогда не затрагивала эту тему. А можно поподробнее?

— Все это дела давно минувших дней, — рассмеялась Билли. — Сейчас речь о другом. — В ней начала просыпаться обычная энергия. — Я беспокоилась о тебе. Зак часто уезжает, на работе тебе развернуться негде, но ты позволяла вещам идти своим чередом… А теперь… Слушай, потрясающая новость! Что за агентство? То, куда тебя сманивали? «Фрост» и кто-то еще?

— Да, то самое. Арчи Рурк, Байрон Бирнсон Бернхейм-третий и Виктория Фрост.

— Ах да, помню. Дочь Миллисент Колдуэлл. Что она собой представляет?

— С ней я еще не познакомилась. Но ребята просто чудесные.

— Женатые? — поинтересовалась Билли.

— Нет, неженатые. О господи, неужели тебя волнуют такие условности?

— Посмотрим, что ты запоешь, когда выйдешь замуж в третий раз… Никаких служебных романов!

— А разве ты сама не была секретаршей Эллиса?

— Это было исключение. — Билли небрежно пожала плечами, но слегка покраснела. — Не следуй моему примеру… Спайдер знает?

— Да. Он благословил меня. И даже понял, почему я хочу уйти как можно быстрее.

— Дорогая, но мы не можем отпустить тебя без проводов. И никаких возражений.

И Билли тут же набрала номер Джози. Воспользовавшись моментом, Джиджи решила уйти. Она поцеловала Билли в макушку, помахала мачехе рукой, вышла в коридор и закрыла за собой дверь. На лестничной площадке ей попалась няня с корзиной чистого белья.

— Элизабет, я хотела вас кое о чем спросить, — остановила ее Джиджи. — Миссис Эллиот действительно чересчур заботится о мальчиках или мне это только кажется?

— Да, миссис Эллиот немного хватает через край, ведь она впервые родила в сорок. Да еще эта книга. Однако волноваться не из-за чего.

— Вы верите, что младенцы действительно управляют взрослыми с помощью взгляда?

— Конечно, Джиджи. А если не с помощью взгляда, то с помощью чего-нибудь еще. Они настоящие дьяволята.

Билли заметила коробку, перевязанную голубой шелковой лентой, только после ухода Джиджи. В ней проснулось любопытство. Под несколькими слоями папиросной бумаги лежал пеньюар из тонкого шелка чувственно-розового цвета, отделанный кремовыми валансьенскими кружевами.

Очарованная, Билли накинула пеньюар прямо поверх одежды и подошла к большому зеркалу. На нее смотрела совсем другая женщина. Женщина, знавшая секреты обольщения. Та, о существовании которой Билли уже забыла. Она смотрела на себя с удивлением и легким испугом, понимая, что испытывает сексуальное возбуждение. «О господи, а это еще что?» — подумала она, вынимая открытку, которой Джиджи сопроводила свой подарок.

«Этот пеньюар был на Габриэль — да, той самой божественной Габриэль, в день ее дебюта в „Фоли-Бержер“. С тех пор она считала, что этот пеньюар приносит ей счастье. Конечно, ее дебют состоялся весной, конечно, в Париже и, конечно, тогда, когда женщины одевались так, чтобы сделать процесс раздевания как можно более долгим. Габриэль была по натуре мечтательницей. Она смотрела в окно своей мансарды, на деревья в парке Монсо, подернутые вечерними сумерками, и думала о мужчинах, которые в эту минуту возвращались в свои холостяцкие квартиры. Она жалела их, и эта жалость становилась еще больше, когда всходила новая луна и на небе зажигалась вечерняя звезда. Что может сделать для них милосердная девушка, одновременно сохраняя самое драгоценное, что у нее есть? Габриэль не спала много ночей и наконец придумала нечто необыкновенное. А что будет, если скромная, целомудренная и красивая женщина — такая, как сама Габриэль, — позволит этим бедным холостякам увидеть, как она раздевается, готовясь ко сну? Что будет, если она позволит пеньюару из розового шелка упасть на пол и будет медленно-медленно раздеваться в такт музыке, расстегивая пуговицы и крючки нижнего белья… О, конечно, последний слой — сорочка и трусики — всегда останется при ней, дабы не вызывать в мужчинах недостойных мыслей и в то же время не дать жандармерии повода закрыть театр.

Ах, Габриэль, любимица Парижа, придумавшая стриптиз из сострадания к мужчинам, почему ты отклонила предложения желавших жениться на тебе? Не потому ли, что ты каждый вечер после представления надевала голубовато-серое бархатное пальто, шляпу с серым страусовым пером и велела кучеру, правившему четырьмя серыми лошадьми, поскорее ехать к твоему большому новому дому с видом на парк Монсо, где сладко спали крошечные мальчики-близнецы? Бедная мягкосердечная Габриэль, ты на собственном опыте убедилась, что случается с женщинами, которые слушают мужчин и отдают им свое последнее бесценное сокровище. Как видно, судьбу не обманешь и против природы не пойдешь…

С любовью от Джиджи».

Билли прочитала открытку и решила надеть пеньюар сегодня же вечером, потому что она тоже послушалась мужчину, но, в отличие от Габриэль, ничуть не пожалела об этом.

Вернувшись в свой кабинет, Джиджи позвонила Саше, у которой в тот день был выходной, и пригласила ее на ленч. Саша Невски входила в круг близких людей, с которыми Джиджи хотела поделиться новостью. За исключением Зака. Но Заку было совершенно все равно, где будет работать Джиджи. Самое главное, чтобы она была довольна.

Впрочем, как и ее отцу. Сейчас Вито Орсини был в Европе, но Джиджи решила, что сразу после его возвращения пригласит отца пообедать и все ему расскажет. В последнее время их отношения становились все более тесными. Когда Джиджи оставалась одна, Вито часто приглашал ее в ресторан, и за изысканным ужином, в разговорах на самые разные темы незаметно пролетал вечер.

— Похоже, ты ужасно довольна собой. Что случилось? Кто-то посулил всю жизнь снабжать тебя хорошими колготками? — спросила Саша Невски свою ближайшую подругу, с которой делила кров в Нью-Йорке и Западном Голливуде, пока год с небольшим тому назад не встретила адвоката Билли по имени Джош Хиллман и не вышла за него замуж после первого же свидания.

— Я испытываю огромное облегчение, — радостно призналась Джиджи. — Я жутко боялась сказать Спайдеру и Билли, что ухожу, но они оба сочли, что это здорово!

— Уходишь? Значит, ты уезжаешь из Лос-Анджелеса? — захлопала глазами Саша.

— Конечно, нет. Я ухожу из «Нового магазина грез».

— Что? — воскликнула Сайга. — Ты с ума сошла!

— Ради бога, не поднимай шума. Волноваться не из-за чего. Я решила принять предложение тех ребят из рекламного агентства, о которых тебе рассказывала. Разве это не замечательно?

— Замечательно? Ничего хуже я в жизни не слышала! Как тебе такое пришло в голову? Сообщаешь мне кошмарную новость с таким видом, словно в этом нет ничего особенного. Когда ты успела стать такой жестокой?

На глазах заблестели слезы, сделав ее еще более очаровательной. Благодаря классической красоте, точеному профилю, роскошным черным волосам, ослепительно белой коже, потрясающей фигуре и пленительной походке она считалась лучшей моделью Седьмой авеню и оставалась ею, пока Джиджи не переманила Сашу в «Новый магазин грез».

Джиджи уставилась на подругу, открыв рот. Саша, знаменитая сокрушительница мужских сердец, с первого взгляда покорившая самого завидного жениха Беверли-Хиллз, высокая, величественная, уверенная в себе Саша — и вдруг плачет? Такого не было за все годы их дружбы…

— Саша, — пробормотала она, — зачем все принимать так близко к сердцу? В наших с тобой отношениях ничего не меняется… Скучать по мне ты не будешь, потому что в «Новом магазине грез» мы почти не видимся. И моей новой работе ты не завидуешь, потому что у тебя есть своя, причем просто фантастическая… Утри слезы, — строго сказала Джиджи и сунула Саше салфетку. Она не для того все утро посвятила Спайдеру и Билли, чтобы позволить Саше упрекать ее в предательстве.

— Если ты уйдешь… «Нового магазина грез» больше не будет…

— Не глупи. Дело идет прекрасно и расширяется с каждым днем. А незаменимых людей нет.

— Ну да… Наверно, какой-нибудь копирайтер смог бы повторить твой стиль. Но на самом деле «Новый магазин грез» — это мы с тобой. Гели ты уйдешь, из каталога исчезнет главное — его дух…

— Саша, — мягко сказала Джиджи, — этот дух ушел давным-давно. Ушел в ту минуту, когда «Новый магазин грез» начал пользоваться успехом. Ты вздыхаешь о премьере, хотя пьеса уже третий год с успехом идет на Бродвее.

— Нам было так весело, когда мы начинали! — Голос Саши был таким печальным, что у Джиджи глаза полезли на лоб. Ее лучшая подруга в двадцать шесть лет имела все, о чем можно было мечтать: обожаемого мужа, чудесную дочь, замечательную работу и кучу денег…

— А разве что-то изменилось?

— Еще как… Мы стали взрослыми, а взрослым никогда не бывает весело. Ты этого еще не понимаешь, но скоро дойдет очередь и до тебя, — с непривычной тоской закончила Саша.

— Было бы странно, если бы ты не чувствовала себя взрослой, — ответила Джиджи, пытаясь не обращать внимания на неуместные переживания лучшей подруги и вернуться к реальности.

— Тебе хорошо… — У Саши вновь искривились губы. — Тебе не приходится скучать с моим чокнутым гениальным братом, ты пробуешь то, берешься за это… На самом деле ты еще не взрослая… и не доросла до настоящего понимания вещей.

— Слушай, о чем мы говорим? О моем уходе из каталога или о твоей семейной жизни? — уточнила Джиджи.

— Сама не знаю, — смущенно сказала Саша. — Как хочешь… Может, ты начнешь первой?

— Нет уж, начинай ты.

— Ох, Джиджи, — вырвалось у Саши, — Джош такой серьезный и солидный… В первые месяцы мне было все равно, что ему пятьдесят лет, но… Наверно, я не ожидала, что для него так важны вещи, которые мне безразличны… Я думала, что у нас все будет так же, как у других пар, но сейчас…

— Саша, не говори глупостей, — решительно сказала Джиджи. — Когда ты познакомилась с Джошем, ты прекрасно знала, кто он и сколько ему лет. Ты сама захотела стать женой влиятельного адвоката со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами…

— А как бы ты чувствовала себя, если бы внезапно оказалась женой одного из главных распорядителей фондов Музыкального центра, больницы «Синайский кедр», Музея изящных искусств и еще полудюжины других организаций? Что бы ты делала, если б тебе приходилось регулярно приглашать на ленч дам, у которых дочери моего возраста, которые знали первую жену Джоша и обожали ее? Что бы ты сказала, если бы три вечера в неделю просиживала на торжественных обедах, где произносят бесконечные тосты, а удрать пораньше невозможно, потому что либо на тебя смотрят во все глаза, либо вечер ведет Джош? О, он все понимает. Прекрасно понимает, что должен идти на компромисс, потому что знает, на какие компромиссы приходится идти мне!

— Похоже, жизнь у тебя действительно не сахар, — сочувственно кивнула Джиджи.

— Да уж… — Саша высморкалась, покоряясь судьбе.

— А Джош не может отказаться от этих обязанностей?

— Он и так отказался от половины из них. Я люблю его за то, что он хороший человек, очень добрый и мягкий, но дорого дала бы, чтобы он был немного похуже. Вернее, хотела бы, чтобы он был таким же хорошим, но не связывался со всем этим дерьмом. Ты меня понимаешь?

— Не очень.

— Почему мужчины с удовольствием занимаются тем, что не доставляет никакого удовольствия их женам?

— Спроси об этом своего «чокнутого гения», — мрачно ответила Джиджи.

— Выходит, и ты тоже?..

— Тоже.

— Ну вот… А я ведь тебя предупреждала, — мстительно напомнила Саша. — Предупреждала, чтобы ты с ним не связывалась.

— Прекрасно помню. А потом ты призналась, что ревновала его. Говорила, что Зак твой. И обзывала меня шлюхой.

— Ну что, дошло наконец? Говорю же, нам было весело!

3

С тех пор прошло всего четыре дня, а Джиджи уже сидела в кабинете с Дэвидом Мелвиллом. Ленч в «Куполе» оказался рекордно коротким, после чего они вернулись в офис и приступили к работе.

— Так что ты думаешь про эти купальники? — осторожно осведомился Дэвид.

— Говорить об этом после одиннадцати часов утра запрещается под страхом смертной казни, — отрезала Джиджи. — Мне хочется побольше узнать о Виктории Фрост. За столом ее имя не прозвучало ни разу, хотя вы болтали, не закрывая рта. Настроение у меня улучшилось, и все же с нами за столом сидел призрак мисс Вики. Расскажи мне о ней все, что знаешь.

— Я работаю здесь всего шесть месяцев, а она не сидела в офисе больше недели подряд, — нехотя сказал Дэвид.

— Дэви, ты явно о чем-то умалчиваешь. Давай-ка выкладывай.

— О ее личной жизни я ничего не знаю. Честное слово. Но профессионал она крепкий. Она постоянно охотится за новыми заказами, а когда мы представляем свои идеи перспективному клиенту, всегда присутствует при этом.

— А если клиент отвергает наши идеи?

— Тогда мы идем домой и бьемся головой о стену. В результате мы либо умираем, либо в эту голову приходят новые идеи. Одно из двух.

— Разве она не пытается убедить клиента, что идея хороша?

— Это дело творческой бригады. Виктория — мастер по части компромиссов. Иными словами, она умеет сделать так, чтобы заказчик остался доволен.

— Кто на самом деле руководит агентством? — полюбопытствовала Джиджи. — Виктория или Арчи с Байроном?

— Все трое. Они равноправные владельцы агентства и делят между собой прибыль — как именно, точно не знаю. Арч и Бай — художественные руководители, а Виктория — исполнительный директор, который одновременно курирует финансовые вопросы.

— А что бывает, когда они спорят? Чье мнение перевешивает — художественных руководителей или мисс Вики?

— Ты задаешь вопросы, которые находятся вне моей компетенции, — возразил Дэвид. — Меня на такие совещания не приглашают.

— Как ты думаешь, почему она с самого начала окрысилась на меня?

— Лично я думаю, что во всем виноват твой наряд. В этом костюме ты была похожа не столько на нового творческого работника, сколько на менеджера. А управление — ее территория.

— Но в офисе должны быть и другие управленцы, — заметила Джиджи.

— Все управленцы — мужчины, и Виктория командует ими как лагерный капо. Она сама нанимала их. Реклама — дело главным образом мужское, а в «ФРБ» особенно. Виктория здесь единственная женщина, обладающая реальной властью, и одевается соответствующе.

— Ладно, будем считать, что лично против меня она ничего не имеет, — не слишком убежденно пробормотала Джиджи. Едва ли ее появление в деловом костюме могло вызвать столь враждебную реакцию. — Теперь давай о себе, малыш. Ты женат, холост или разведен? Мы еще не обсудили все личные вопросы.

— На это сейчас нет времени, — хмуро ответил Дэвид. — В данный момент для нас самое важное — это реклама купальников.

— В нормальных условиях ни одна женщина не станет выставлять себя напоказ в хорошо освещенном месте. За исключением немногочисленных девиц, которые родились… нет, были генетически созданы, чтобы в лучшую пору своей жизни демонстрировать купальники, — рассудительно сказала Джиджи. — Предположительно от семнадцати до девятнадцати. Плюс-минус пара лет в зависимости от наступления зрелости.

— Выходит, ты не собираешься помогать мне продавать купальники или, как выражается моя мать, костюмы для плавания? — мрачно спросил Дэвид. Он поклялся себе, что не станет влюбляться в Джиджи. У него нет времени на любовь. Реклама — это не работа, а каторга, продолжающаяся шестнадцать часов в сутки. Поэтому на ближайшие десять лет никакой личной жизни…

— А где капуччино, которым ты так рвался угостить меня утром? — поинтересовалась Джиджи.

— Джиджи, купальные костюмы — это огромный рынок, — стоял на своем Дэвид, с ужасом понимая, что ему нравится произносить ее имя. — В конце концов, женщинам нужно в чем-то плавать, а один и тот же купальник нельзя носить вечно.

— Ты так считаешь? Слушай, кажется, ты что-то говорил про булочки. После ленча я успела проголодаться.

— Исследования показывает, — продолжал упрямиться Дэвид, боровшийся с желанием вскочить и принести ей всю еду, которая есть в офисе, — что женщины чаще всего жалуются на толстые ляжки, расплывшуюся талию, выступающий живот и другие естественные возрастные изменения. Джиджи, ты меня слышишь? Джиджи! Хочу, чтобы ты знала, что две другие творческие бригады — Керри с Джоанной и Джон с Лью — тоже составляют проект рекламной кампании «Индиго Сиз». Так что у нас тут жесткая конкуренция. Пока мы с тобой болтаем, они сидят в своих норах и пытаются придумать что-нибудь такое, чтобы у нас кишки свело. Ради бога, Джиджи, не отключайся!

— Извини, Дэви. У меня голова занята другим, — без всяких угрызений совести призналась Джиджи. — Я пыталась понять, готова ли подробно рассказать, как я рассталась с девственностью, и наконец поняла, что готова.

Дэвид, у которого гулко забилось сердце, сделал вид, что ничего не слышит.

— «Индиго Сиз» специализируется на купальниках, которые позволяют полным женщинам выглядеть вполне прилично. У нас с тобой вполне реальный потребитель. Последний опрос Лу Харриса показал, что избыточным весом страдают пятьдесят восемь процентов американок…

— Так говорят. — Джиджи равнодушно пожала плечами. — Кстати говоря, мой знак Зодиака — Овен.

— Интересно, какого черта им вздумалось взять тебя на работу? — Дэвид снял очки, бросил их на стол и уставился на Джиджи. Овен, его злой рок! За свои двадцать восемь лет он дважды смертельно влюблялся, и дважды это оказывались Овны. Даже космос был против него…

— Что ты хочешь этим сказать? Что возненавидел меня, когда я отказалась от твоего дурацкого яблока?

— Ради бога, не переводи все на личности или хотя бы говори тише! Виктория потратила несколько недель на то, чтобы этот заказ достался нам, а ты ведешь себя так, будто тебе плевать на выгодного клиента! Тебя наняли для того, чтобы вызывать у женщин желание приобрести купальник фирмы «Индиго Сиз»!

— Ни одна полная женщина не рвется приобретать каждый сезон новый купальник, какой бы фирмы и фасона он ни был, — упрямо ответила Джиджи.

«Не хочу я приниматься за работу, — подумала она. — Арчи и Байрон так и не нашли время представить меня и показать офис. Купальников „Индиго Сиз“ под рукой нет. Я не имею представления, как они выглядят, а составлять рекламные объявления на основании рассказов бессмысленно. Для вдохновения мне нужно видеть товар или, как минимум, его фотографию».

— Мы должны заставить ее захотеть, — не сдавался Дэвид.

— Мой мальчик, заставить человека захотеть невозможно. Желание возникает интуитивно.

— Джиджи, в «ФРБ» считают по-другому. В этом и заключается разница между мышлением составителя каталога и мышлением составителя рекламных объявлений. У нас создают желание. Учти это, Джиджи. Где твой энтузиазм, черт побери?

Раздосадованная Джиджи встала и взяла под козырек.

— У меня есть энтузиазм, сэр! Покажите мне цель, и мой энтузиазм взыграет! Дэвид требует энтузиазма? Ну что ж, он его получит.

— Перестань дурачиться.

— Есть, сэр! — Она снова взяла под козырек.

— Прекрати, я сказал. Нам нужно работать.

— Так точно, сэр!

— Только попробуй еще раз взять под козырек! Руку оторву!

— Да, сэр!

— Садись, черт побери!

— Есть, сэр!

— Еще раз назовешь меня сэром, получишь по башке.

— Как скажешь, дорогой Дэви. — Джиджи села и вновь стала самой собой. — Трудно найти общий язык с коллегой по команде… раньше у меня их не было… кажется, мне нравится работать под твоим руководством… — Джиджи выразительно посмотрела на Дэвида и подарила ему кокетливую улыбку. Знал ли Дэвид, что, когда он снимал очки, его светло-карие глаза становились поразительно огромными и испещренными странными пятнышками? В старых фильмах стоило близорукому мужчине снять очки, как девушки тут же начинали таять.

— Ты чего так улыбаешься?

— Потому что пытаюсь свести вас с ума… сэр.

— Значит, тебе наплевать на купальники, да?

— Сэр, с командным духом у меня всегда были проблемы.

— Может быть, для кого-то заказ на семь миллионов пустяк, но для нашей конторы это сумма внушительная.

— Ух ты! Семь миллионов… Таких денег может хватить на съемку какого-нибудь дешевого фильма, — поддразнила его Джиджи. Бедняга был чересчур серьезен. Требовалось заставить его улыбнуться.

— Джиджи, мы продолжаем попусту тратить время.

— Вовсе нет. Мы пытаемся узнать друг друга и установить личные контакты. Как предлагал Арчи. Или это был Байрон?

— Джиджи, я не хочу знать, как ты потеряла девственность. Я передумал. Мне это совершенно неинтересно.

— Ах, как обидно! Это не та тема, которую можно пропустить мимо ушей… Но будь по-твоему. — Она схватила блокнот и карандаш. — Дэви, ты продолжаешь называть наших потенциальных покупательниц полными, но мы оба знаем, что правильнее называть их толстыми. Слово, конечно, не слишком подходящее для рекламы. «Плотные» тоже не годится… Может быть, будем называть их «крупными»? Крупная женщина может быть просто высокой, рослой, ширококостной… По-моему, это вполне обтекаемо и совсем не обидно.

— Согласен. Никаких «полных». Только «крупные».

— Мы в «Новом магазине грез» продаем тонны платьев для крупных женщин. Но у себя в каталоге мы никогда не напяливали их на худеньких манекенщиц. Полные женщины ужасно подозрительны и выходят из себя, когда видят предназначенную для них одежду на какой-нибудь пигалице. В дородности нет ничего плохого. В прошлом веке и даже в начале этого вкусы были совсем другими. Очень многие мужчины и сейчас предпочитают пышечек. Не следует недооценивать чар таких женщин. Но когда им приходится приобретать купальник, они откладывают покупку в долгий ящик. Для того чтобы просто завлечь их в магазин, нужно сделать саму мысль о приобретении купальника хоть чуть привлекательной.

— И что ты предлагаешь?

— В агентстве «Нина Бланшар» длинный список бывших манекенщиц, которые потеряли форму для выхода на подиум. Почему бы один из купальников не продемонстрировать самой обаятельной модели из экс-худышек?

— Что ж… возможно… — задумчиво протянул Дэвид. — Об этом стоит подумать.

— А не стоит снять рядом с ней какого-нибудь парня? — вслух подумала Джиджи.

— Нет. Я вижу ее одну, в бассейне, роскошную Венеру в бирюзовой воде… Она… она не плывет… она вырывается из воды, прямо со дна бассейна… искрящиеся капли блестят на загорелой коже, длинные волосы откинуты назад… у нее потрясающая улыбка, потрясающие зубы… а самое главное — пара потрясающих титек. Чем больше, тем лучше.

— А под этим текст: «Достаточно ли ты женственна для „Индиго Сиз“?» — подхватила Джиджи.

— «Достаточно женственна»… Может быть, как-то усилить? Добавить что-то еще?

— Нет, — решительно ответила Джиджи. — Если мы заинтригуем покупательниц и заманим в отдел купальников, все остальное они найдут сами. Самое трудное — затащить их туда.

— О'кей… Примерно так. — Дэвид взял фломастер, что-то чиркнул на листе бумаги и протянул набросок ей.

Джиджи окинула рисунок взглядом.

— У тебя здорово получается, — одобрила она.

— Ага. Именно поэтому они и разрешили мне работать с тобой. Это награда… вместо повышения жалованья.

— Сколько идей нам нужно?

— А у тебя их много?

— Еще не знаю. Я только начала. «Достаточно женственна»… Например, так: «Символу женственности — „Индиго Сиз“. Как насчет итальянского эквивалента слова „обильная“ — abbondanza? Одной строкой — „Есть ли у тебя abbondanza?“ Затем говорим: „Индиго Сиз“, купальник для женщин с abbondanza!» — и даем фотографию Софи Лорен в «Индиго Сиз».

— По меньшей мере, нам нужны четыре идеи. Плюс несколько запасных для уверенности. Арч и Бай наверняка что-то отбросят. Есть и еще одно… Когда начнется обсуждение проекга, нужно будет показать, что мы испробовали разные подходы и перебрали кучу альтернатив. И в то же время их должно быть не слишком много, чтобы не сбивать с толку клиента.

— Теперь я понимаю, что именно ты имел в виду, когда говорил про битье головой о стену, — задумчиво ответила Джиджи. Внезапно она решительно поднялась. — Дэви, нам нужно увидеть настоящие купальники. Давай съездим в магазин и как следует пороемся там. А потом заглянем в автомобильный салон и поговорим с дамами, которые собираются приобрести машину. Мой отец всегда говорил, что это самые придирчивые покупательницы. Платить им не придется: они ужасно словоохотливы.

— Слушай, Джиджи… Извини меня. Я напрасно сказал, что тебе наплевать на купальники.

— Ты слышал про девиз: «Относись к работе не серьезно, а страстно»? Именно так я и поступаю… Стоп, Дэви! Можешь не искать ключи. Я отвезу тебя на моей новой красной машинке.

Билли и Спайдер уютно устроились у камина. Они были одни: близнецы наконец уснули.

— Я тебе не рассказывала о своем двоюродном брате Уинтропе, — спросила Билли. — Бене Уинтропе? Точнее, Бенджамине Уоррене Солтонстолле Уинтропе, не больше и не меньше. Правда, звучно?

— Как колокольный звон. Если верить журналу «Форбс», он один из самых агрессивных бизнесменов восьмидесятых годов. Я не знал, что вы родня. Он обосновался в Нью-Йорке, насколько я знаю.

— Возможно, ты знаешь больше меня, — пожала плечами Билли. — Я не помнила, чтобы кого-то из моих вредных кузенов, не дававших мне проходу, звали Бен, но сегодня днем он позвонил мне и доказал, что мы родня. Бен сказал, что прилетел по делам и с удовольствием зашел бы к нам в гости. Своих кузенов в последний раз я видела на похоронах тети Корнелии, когда мне было двадцать четыре, но Бена Уинтропа среди них не было.

— Ты пригласила его?

— Конечно, милый. Разве можно упустить случай похвастаться тобой и близнецами перед одним из шайки чванливых, самодовольных снобов, третировавших меня, когда я была маленькой девочкой из бедной семьи?

— Думаю, ты переставила местами предметы своей гордости, — ответил Спайдер, на время отдавая первенство детям.

— Не кокетничай… Как бы там ни было, но завтра он обедает у нас. Надо будет пригласить и Джиджи. Во-первых, она сейчас одна, а во-вторых, мне не терпится узнать про ее новую работу.

— Она провела там всего два дня.

— Верно, но первые впечатления — всегда самые важные. Когда мы встретились, ты решил, что я холодная сучка.

— Так оно и было.

— Да, черт побери. И я не стыжусь этого. По крайней мере, в то время я была сама себе хозяйкой. Не то что сейчас, когда ты промыл мне мозги и приковал к дому, смиренную и беременную.

— Опять? — тихо спросил он.

— Это просто поговорка.

— Слава богу.

— Разве ты больше не хочешь детей? — удивилась Билли, — Не хочешь девочку?

— Милая, хочу, конечно, но не сейчас, когда Хэл и Макс управляют тобой с помощью взгляда. Пусть они сначала научатся говорить. Может быть, тогда ты убедишься, что они довольны матерью.

Лос-Анджелес влек к себе Бенджамина Уинтропа уже несколько лет. Этот город был последним из благословенных уголков Америки (не считая Гавайев), где ему хотелось возвести торгово-развлекательные комплексы. Сейчас Бену было тридцать пять, но он с юности увлекся торговлей недвижимостью так же, как остальные представители его поколения увлекались рок-н-роллом, и начал упрямо скупать земельные участки, еще будучи новичком Гарварда, беря взаймы под суммы, к которым мог получить доступ только по достижении двадцати одного года.

Его отец считал такое поведение недостойным уроженца Бостона. Оно слишком отличалось от представлений старика о том, что такое настоящий бизнес.

— Бенджамин, ты должен руководить предприятиями, принадлежащими семье. Зачем покрывать плодородную землю уродливыми автостоянками и отвратительными лавками? — постоянно нудил он. — Я не собираюсь вкладывать в них свои деньги.

Отказ отца окончательно убедил Бена в том, что необходимо переезжать в Нью-Йорк. Финансовый климат Бостона слишком сильно зависел от моральных воззрений. Лично Бен придерживался девиза из кэрролловской «Алисы в Зазеркалье»! «Стоп, стоп, девочка, — сказала Герцогиня. — У всего есть мораль, надо только суметь найти ее».

Еще в том возрасте, когда взрослые давали ему читать детские книжки, Бен решил, что он не станет тратить понапрасну ни одной минуты и что до морали ему нет никакого дела. Человек, соблюдающий этические нормы, состояния нажить не может. За последние пятнадцать лет он стал обладателем восьмисот миллионов. Он не упускал ни единого шанса приумножить капитал, и польщенные боги случая были к нему благосклонны.

Зная о быстром деловом успехе Бена Уинтропа, окружающие считали его человеком нетерпеливым, и совершенно напрасно. Он прекрасно овладел искусством ждать и терпеливо хранить свой замысел до тех пор, пока тот не достигал окончательной зрелости. Потом оставалось только собрать выращенный урожай. Все, чем обладал Уинтроп, должно было принадлежать только ему. Мысль о дележе была ему не просто чужда, но ненавистна.

С женщинами, вызывавшими у него желание, Бен обращался так же, как с нужным земельным участком: терпеливо обхаживал и ждал удобного момента. Он с отличием закончил Гарвард по специальности «литература и история» и питал искреннюю любовь к красоте во всех ее проявлениях. Больше всего на свете ему нравилось делать деньги, любить женщин и наслаждаться произведениями искусства. Если женщина или, к примеру, картина казалась Бену стоящим внимания, он не останавливался ни перед чем.

В общем, Бен Уинтроп был чрезвычайно доволен собой. Он очень удивился бы, если бы кто-нибудь назвал его аморальным типом. Иногда Уинтроп с улыбкой думал, что живет по ту сторону морали, что узкие этические нормы к нему неприменимы, что благодаря собственным усилиям он поднялся в выси, которые доступны только умным и богатым людям, вызывающим зависть у тех, кто не в состоянии забраться так высоко.

Бена Уинтропа всегда чрезвычайно интересовала Билли Айкхорн — еще одна выдающаяся представительница их большого клана, достижения которой сделали ее семейной легендой. В год ее отъезда из Бостона Бен был подростком. Когда в двадцать один год Билли вышла замуж за Айкхорна, Бену было семнадцать, но он хорошо помнил, как женская половина его семьи оживленно обсуждала поведение дочери Джозайи Уинтропа во время воскресного ленча. Для чопорного Бостона это было равносильно скандалу. Известие о том, что Билли основала «Скруплс», вызвало у Бена одобрение, с которым он относился к любому проявлению предприимчивости за исключением неудачного ограбления банка.

Позволив Берго отвести машину на стоянку, Бен Уинтроп окинул быстрым взглядом огромный дом, окруженный садом в несколько акров. Уже стемнело, и в саду горели фонари. Наметанный глаз опытного торговца недвижимостью тут же определил лакомый кусок. Горничная провела Бена в дом, и он стремительной походкой направился к Билли.

— Добро пожаловать, кузен Бен, — сказала Билли, пристально разглядывая его. — Не могу сказать, что твое лицо мне хорошо знакомо.

— Это вполне возможно. Дело в том, что мы никогда не встречались. Я из более позднего поколения Уинтропов.

Бен Уинтроп умеет владеть собой, думала Билли, представляя его Спайдеру. У ее кузена было худое и сильное лицо, худое и сильное тело, худая и сильная рука и подкупающе задумчивая улыбка, придающая несколько резковатым чертам особый шарм.

Няня спустилась по лестнице и принесла Хэла и Макса. Бен был достаточно чуток, чтобы не совать младенцам палец, на котором могли быть микробы. Избави боже, а вдруг им захочется сунуть этот палец себе в рот? Вместо этого он погладил их крошечные ножки с чувством, которого едва ли можно было ожидать от холостяка.

— У меня детей нет, но их чудесный запах производит на меня впечатление, которое невозможно описать словами, — сказал он, когда няня унесла сонных близнецов. — Я видел множество младенцев — все мои друзья плодятся, как сумасшедшие, — но до сих пор не встречал детей с таким магическим взглядом. На миг показалось, что мне заглянули в мозг и проверили его содержимое.

«Умный мальчик этот Бен Уинтроп. Точнее, умный мужчина», — подумала Билли и посмотрела на него с новым интересом. У кузена были высокий, перерезанный морщинами лоб, придававший ему вид интеллектуала, непокорные русые волосы, не подвластные всем стараниям парикмахера, длинный аристократический нос с тонкими, чувствительными ноздрями, решительный тонкогубый рот и внушительный подбородок. Серо-голубые глаза, менявшие оттенок, как зимнее море, казались искренними и вызывали инстинктивное доверие, хотя их обладатель едва ли его заслуживал. Бен был ниже Спайдера сантиметров на восемь-десять, едва достигал метра восьмидесяти, но хорошо двигался и прекрасно владел своим телом.

«Интересно, как выглядит его петушок, когда возбуждается?» — подумала Билли и тут же опомнилась. О господи, что это пришло ей в голову? Ей, настолько поглощенной Спайдером, что другие мужчины для нее просто перестали существовать? Возмутительная мысль!

Воспользовавшись тем, что Спайдер занимал гостя беседой, Билли пригубила бокал с шампанским. В конце концов она решила, что старые привычки умирают с трудом даже в преданной жене и достойной матери. Или что Бен Уинтроп чрезвычайно сексапилен и женщины так и падают к его ногам. Лично она предпочла бы второе; впрочем, дни, когда ей казалось, что подобными чарами обладает любой мало-мальски симпатичный мужчина, миновали совсем не так давно.

— Эй, кто-нибудь дома? — прозвучал из коридора беспечный звонкий голосок Джиджи. Создавалось впечатление, что его обладательнице жизнь кажется сплошным праздником.

— Все дома, дорогая, — отозвалась Билли. — Мы здесь.

Джиджи вошла в гостиную. На ней были облегающие брюки из тонкого коричневого бархата, заправленные в ее любимые коричневые замшевые сапоги с широкими ботфортами. Бледно-зеленую тунику, под которой маленькие груди Джиджи задорно торчали вверх, подпоясывал толстый золотой шнур; ворот был отделан ирландским кружевом. Картину довершало облако волос огненного цвета. Она казалась фигурой со старинного гобелена — пажом, юным принцем или участницей маскарада, нарядившейся мальчиком.

Поцеловав Билли и Спайдера, Джиджи повернулась к Бену Уинтропу, с обычной для нее непринужденностью протянула руку и широко раскрыла любопытные глаза.

— Джиджи, это мой кузен Бен Уинтроп. Бен, это Грациелла Джованна Орсини, моя падчерица.

— Ой, как официально! Это потому, что Бен — мой сводный двоюродный дядя? — спросила Джиджи. — Билли, ты прожила с моим отцом всего год, а со мной — семь с лишним. Если бы один из нас был мужчиной, по закону мы с тобой могли бы пожениться, несмотря на то, что я прихожусь тебе падчерицей. Так почему бы твоему кузену не быть моим кузеном? Своих кузенов у меня нет, а мне их очень не хватает.

— В этом есть своя справедливость, — сказал Спайдер, довольный растерянным видом Билли. — Теперь Бен — мой шурин. Джиджи, я не вижу причин, которые мешали бы тебе считать его кузеном.

— А у меня есть право голоса? — Бен Уинтроп невольно шагнул навстречу Джиджи, желая заглянуть в ее зеленые глаза за колючими черными ресницами.

— У нас тут не демократия, — известила его Джиджи, еще выше приподняв уголки и без того изогнутых губ.

«Что-то она чересчур расшалилась», — подумал Спайдер, окинув Джиджи пристальным взглядом. То ли под влиянием новой работы, то ли из-за отсутствия Зака она пускала в ход чары записной сердцеедки, что было явно не к добру.

— А что же тогда? — спросил Бен. — Монархия?

— Мягкая диктатура, — ответила Джиджи. — Хэл и Макс диктуют законы, а остальные им повинуются. Правда, Спайдер?

— Даже больше, чем правда, детка… Как твоя новая работа?

— Сводящая с ума, сбивающая с толку, щекочущая нервы, интригующая, чрезвычайно наглая и в то же время по-детски невинная. Это сильно отличается от «Нового магазина грез», где наша деятельность подчинялась здравому смыслу. Рекламное агентство — нечто среднее между сумасшедшим домом и детским садом, и мне это ужасно нравится! Но там в десять тысяч раз труднее, чем в «Новом магазине грез».

«Джиджи очень возбуждена, — отметила Билли. — Интересно, чем вызвана эта странная метаморфоза? Необходимостью рекламировать купальники для тучных женщин, новым знакомством на работе или просто сменой окружающей обстановки? Кажется, девочка очень довольна собой. Энергия бьет из нее фонтаном».

— У кого вы работаете? — спросил Бен.

— Это совсем новое агентство. Оно называется «Фрост, Рурк и Бернхейм» и отпочковалось от нью-йоркской компании «Колдуэлл». Едва ли вы о нем слышали.

«Она не слишком знакома с историей рекламы последних лет», — подумал удивленный Уинтроп. Девочка приняла предложение самых ушлых ребят в Штатах и при этом назвала их невинными, как дети. Судя по всему, его самозваная кузина была рисковой особой.

Вечер закончился рано, потому что Билли нужно было встать на рассвете и покормить близнецов. Джиджи, слишком взволнованная, чтобы возвращаться домой, приняла предложение Бена «выпить на посошок».

— Куда бы вы хотели поехать? — спросил он. — Как жаль, что мы оба на машинах. Я не смогу проявить галантность к своей даме.

— В этом смысле Холмсби-Хиллз — место неблагодарное. Ни одного бара по соседству. Ближайшее приличное место — это гостиница «Бель Эйр», но вам ее ни за что не найти, — свысока ответила Джиджи, хвастаясь перед приезжим своим знанием здешних краев. — Несколько крошечных указателей легко пропустить. Поэтому следуйте за мной.

Проехав по извилистым улицам района Бель Эйр, казалось, специально не освещенным, чтобы дорогу могли найти только местные жители, они устроились в углу малолюдного, просторного бара одного из самых элегантных отелей Лос-Анджелеса. Топившийся дровами камин горел здесь даже летом. Панели темного дерева, диваны, обтянутые репсом, и зеленые кожаные кресла со множеством металлических заклепок делали бар похожим на библиотеку — последнее убежище мужской половины обитателей какого-нибудь английского замка.

— Где вы живете? — спросил Бен Джиджи.

Его спутница забилась в угол дивана, подобрала под себя ноги и сунула под спину несколько подушек с бахромой, как будто находилась в собственной гостиной.

— На Голливудских холмах.

— В квартире?

— В небольшом доме, — коротко ответила Джиджи. Она не собиралась обсуждать подробности своей личной жизни. Тем более с почти незнакомым человеком. — А вы приехали сюда, чтобы изуродовать наш красивый штат? Застроить его маникюрными салонами, закусочными и пекарнями? Не сомневаюсь, что так и будет. Вы из тех людей, которые доводят до конца все, за что берутся.

— Надеюсь, вы правы, — засмеялся он. — Я возвожу филиалы крупных универмагов, многозальные кинотеатры, рестораны…

— Наверняка вы руководствуетесь тезисом: «Если этого не сделаю я, то сделает кто-нибудь другой».

— Точно. Но я твердо намерен быть первым.

— Как приятно встретить честного человека, — с насмешливым восхищением ответила Джиджи.

— Вы не хотите узнать обо мне больше?

— Как говорит Дэвид, для начала нужно покончить с личными вопросами.

— Кто такой Дэвид?

— Мой артдиректор. Мы с ним составляем творческую бригаду. Вы можете представить себе бизнес, при котором два совершенно незнакомых человека сидят в комнате днями напролет и придумывают план успешной рекламной кампании за неделю, оставшуюся до заключения договора?

— И вы с этим справляетесь?

— Говорят, что да. А у меня такое чувство, что из этого может что-то выйти… да нет, непременно выйдет. В рекламном бизнесе бывают дела и постраннее. Сами рекламщики предпочитают называть его игрой.

— Похоже, это куда веселее, чем проблема, которая стоит передо мной.

Бен Уинтроп пристально смотрел на Джиджи. Во время обеда он был слишком занят беседой, чтобы обращать на нее внимание, но ни на секунду не забывал о ее присутствии. Бен считал себя знатоком женщин и имел на это полное право. В его постели перебывало множество самых красивых женщин Америки, однако он быстро терял к ним интерес. Но Джиджи не была похожа ни на кого из них.

По мнению Бена, все женщины играли в игры. У Джиджи тоже была своя игра, но ее правила пока держались в тайне. Он знал, что это цинично, но в том, что касалось женщин, мужчина мог быть либо циником, либо дураком. Второе было намного хуже. Джиджи не пускала в ход свои чары, хотя могла бы, пользовалась своей внешностью примерно так же, как все симпатичные девушки, и не строила на его счет никаких планов. Возможно, именно в этом и состоял ее план, но для таких тонкостей она была слишком молода и неопытна.

— А в чем заключается ваша проблема?

— Мне нужно избавиться от прежнего арендатора, семьи Мюллер. Моя компания является не только застройщиком, но и владельцем земельного участка, а эта роль иногда бывает неблагодарной. Мюллерам принадлежит сеть магазинов игрушек «Детский рай», но их выживает с рынка более мощная компания, продающая товар примерно того же качества по более низким ценам. Магазины «Детский рай» есть почти во всех моих комплексах, и я дружу с их руководством, но они уже несколько месяцев не платят за аренду.

— И сколько магазинов входит в сеть «Детский рай»?

— Сто два. Мне принадлежат семьдесят три комплекса, но у них есть магазины и в других местах.

— Семьдесят три! Да вы настоящий король торговых центров! И где еще вы собираетесь строить их?

— Сейчас мы сооружаем их в Санта-Монике, Калвер-Сити и Знсино. Потом строительство распространится на север и юг. Участки я уже купил.

Джиджи тихонько присвистнула.

— Да это настоящее вторжение… И как же вы будете обходиться с нами, бедными туземцами? По-дружески или наблюдать за нами с высоты и забавляться, как делают боги?

— Все зависит от состояния ваших кредитных карточек. Сами вы наверняка пользуетесь карточками «Планет-Виза»?

— Точно.

— Высший класс. А я-то думал, что вы работаете в рекламном агентстве.

— Только последних два дня, — возразила она. — И еще не успела стать таким крутым бизнесменом, как вы.

— Послушайте, вам обязательно нужно увидеть строительство в Санта-Монике. Это действительно очень красиво — архитектурный проект не имеет себе равных. Позвольте показать вам стройку. Хотя бы ради того, чтобы восстановить репутацию.

— Завтра у меня времени не будет. Придется изучать альбом рисунков Леонардо да Винчи. Весь день. А если потребуется, то и всю ночь.

— Это займет всего десять минут, и не завтра, а сегодня. Эскизы хранятся у меня в номере… Надо только подняться туда.

— Тогда какого черта вы морочили мне голову, что не знаете, где расположена гостиница? — вспыхнула Джиджи. — Вы хотите восстановить свою репутацию, называете себя честным человеком, а сами молчите, что остановились здесь!

— У вас был такой вид, словно вы ведете в атаку кавалерийский полк. Мне доставляло удовольствие следить за вами. Мне нравится ваш стиль. Я обожаю смелых женщин. Разве это преступление?

— Да-да, — рассеянно пробормотала она.

— Простите, не понял…

— Я согласна. Но только потому, что я объявила вас своим названым кузеном. Кажется, с моей стороны это было слишком опрометчиво. Но сомнение толкуется в пользу обвиняемого.

— Честно говоря, впечатление сильное, — сказала Джиджи после долгого рассматривания эскизов. — Комплекс будет что надо. Но я догадываюсь, что без магазина игрушек.

— Похоже на то. Разве что туда переедут их конкуренты, но при нашей высокой арендной плате это едва ли возможно.

Джиджи встала из-за кофейного столика и начала медленно расхаживать по просторной гостиной роскошного люкса.

— А «Детский рай» когда-нибудь пользовался рекламой? — спросила она.

— Пользовался, но не слишком широко.

— Гм-м… Послушайте, Бен… За последние шесть месяцев мне пришлось побывать на пяти крестинах, где гостями были богатые и очень богатые женщины — как раз те, которые живут неподалеку от ваших комплексов. Я никогда в жизни не видела таких подарков! Я понятия не имела, что на свете существует такая роскошная детская одежда. Это не считая жутко дорогих игрушек и вещей, которые предназначены скорее для матери, чем для ребенка, — вроде разных стеганых одеял, старинных детских стульчиков, музыкальных шкатулок и фарфоровых кукольных сервизов. — Джиджи остановилась и повернулась к Бену. — А теперь слушайте внимательно. Начинается самое главное. Вручив подарки, все гостьи начинали жаловаться, как трудно найти что-то особенное на крестины. Куда труднее, чем подарок на свадьбу.

— Почему-то мне кажется, что вы заманиваете меня в ловушку?

— Так оно и есть. Я сама потратила несколько дней, разыскивая что-нибудь необыкновенное для Саши. Прямо с ног сбилась, пока не обнаружила магазин, торгующий старыми детскими книгами… Я скупила почти все, что у них было: серию про волшебника из Страны Оз Беатрис Поттер, сказки с дивными иллюстрациями… Я подарила Саше несколько книг с картинками, остальное приберегла для других случаев и держу свой источник в тайне, чтобы никто не мог меня повторить.

— Джиджи, к чему вы клоните?

— Вы меня внимательно слушаете? Хорошо. Разве не ясно, что эта мания детских подарков распространилась на все богатые районы? Вы прекрасно знаете, что моду диктуют именно обеспеченные люди. Начинается с Беверли-Хиллз и постепенно доходит до Бруклина и Ла-Джоллы. В общем, вы меня понимаете. А это значит, что необходим магазин, который торгует только необычными детскими подарками. Особенно бабушкам и дедушкам… — Джиджи остановилась посреди комнаты и красноречиво раскинула руки.

— Бабушкам и дедушкам?

— Господи, Бен, как вы не понимаете! Бабушки и дедушки дарят внукам самые экстравагантные, самые роскошные подарки, потому что раньше они боялись избаловать своих детей, а теперь забывают о благоразумии.

— Пока что вы меня не переубедили, — скептически протянул Бен. Самому ему приходилось тратить тысячи долларов в год на шикарные подарки для новорожденных детей своих кузин и кузенов, которые исправно плодились и размножались. Кроме того, у Уинтропа было множество крестников, произведенных на свет его соучениками по Гарварду. Дни рождения случались чуть ли не каждую неделю, а Рождество превращалось в настоящий кошмар.

— Нужно заставить «Детский рай» перестроиться. Кроме того, следовало бы подготовить номер «Нового магазина грез», посвященный детским подаркам. Надо будет подыскать подходящее новое название. Например… например, «Волшебный чердак». Затем переоформить их соответственно новому названию, придумать упаковку незатейливее… Правильная упаковка очень важна. На всех коробках непременно должно быть название и адрес магазина. Покупатель должен знать, где можно найти самые лучшие, самые интересные и оригинальные подарки. Кроме того, гам должны торговать старинной детской одеждой и мебелью, чего не делают крупные универмаги. И множеством специальных подарков подешевле, вроде колечек по случаю появления первого зуба для людей, которые предпочтут тратить поменьше, но все же соблюсти обычай, и…

— Ей-богу, не знаю, — бесстрастно сказал Бен. Но он хитрил. Едва Джиджи упомянула про каталог товаров для детей, как Уинтроп понял, что эта идея — настоящее золотое дно.

— Какого черта? — Джиджи подбоченилась и посмотрела на него с вызовом. — Назовите хоть один довод против! Разве вы не обладаете нюхом?

— Леди, соображаете вы быстро, но для подобных вещей нужен солидный капитал.

— Капитал здесь не главное. Главная проблема — время. Если эти ваши владельцы «Детского рая», как их… Мюллеры… будут поворачиваться поживее, то не разорятся и…

— А вам-то что от этого? — спросил Бен.

— Разве не ясно? Им позарез необходима реклама. Они станут клиентом «ФРБ», и моя работа получит новое направление.

— Только и всего? Вы уверены?

— Большое спасибо, но участвовать в деле практически я не собираюсь. Вот Билли могла бы. Это как раз по ее части.

Бен взвился раньше, чем она успела закончить:

— Стоп, Джиджи! Я никогда не работаю с партнерами. Но риск люблю, а поэтому сам найду деньги, дам арендаторам отсрочку насколько понадобится и найму эксперта по маркетингу для работы с руководством «Детского рая».

— Ну у вас и темпы! Подождите минутку, черт побери! Вы ничего не сказали о сумме затрат на рекламу.

— Как по-вашему, сколько она могла бы составить? — Если бы Уинтроп не потратил всю жизнь на то, чтобы научиться сохранять бесстрастный вид, он улыбнулся бы ее наивности.

— Ну… гм-м… если мы берем семь миллионов долларов только за рекламу купальников для одного типа женщин, далеко не все из которых посещают пляжи… а здесь идет речь об обеспеченных семьях… о детях, каждому из которых делают дорогие подарки на день рождения и Рождество… дайте подумать… — лихорадочно соображала Джиджи. — Тут на рекламу и раскрутку компании уйдет намного больше. В конце концов, у «Индиго Сиз» уже есть имидж, а у «Волшебного чердака» его еще нет… Нужно будет дать объявления в шикарных журналах, местных изданиях, журналах для родителей… Я уж не говорю о телевидении. Ну, думаю, двенадцать миллионов в первый год… — Она затаила дыхание.

— Скажем так… восемь. Пока реорганизация не закончится, рекламная кампания не сможет набрать полный ход.

— Бен, но хорошая реклама того стоит…

— Тогда в конце года проведем переоценку.

— Я не знаю… — начала Джиджи и вдруг осеклась.

— Выкладывайте, что у вас на уме, — засмеялся Бен. — Отступать уже поздно.

— Не знаю, на что решиться. — Она откинулась на спинку дивана и начала болтать ногами в воздухе. — Еще минутку, — наконец сказала Джиджи. — А вы не передумаете? Мы договорились или нет? Если договорились, то давайте пожмем друг другу руки! — предложила она.

— Ну что ж, давайте. — «Джиджи автор идеи. Она будет иметь право потребовать свой процент с прибыли даже после заключения договора, — подумал Бен. — Спайдер или Билли могут посоветовать ей сделать это, и мне придется подчиниться». Но пока что беспокоиться было не о чем. Даже если он ошибся и дело не выгорит, худшее, что его ждет, это упущенная прибыль. — Такое дело не грех отпраздновать, — предложил он.

— О нет. Мне нужно домой. Я и не знала, что уже так поздно.

— Я провожу вас до вестибюля.

От боковых дверей до главного входа в гостиницу было далековато. Они молча шли по тускло освещенным тропинкам между роскошными клумбами, которыми славился «Бель Эйр». Гордостью отеля была анфилада укромных уголков с фонтанами. В одном из них Бен остановился и привлек Джиджи к себе. Удивленная девушка подняла глаза и увидела, что он улыбается.

— Дорогая кузина, вы просто находка. — Бен наклонился и крепко поцеловал ее. Хотя поцелуй продолжался недолго, в нем чувствовалась затаенная страсть. Тело Джиджи мгновенно напряглось. Бен тут же отпустил ее, злясь на самого себя. Что заставило его потерять голову? Да, она весь вечер кокетничала с ним, но это не оправдывало его глупость. «Этого больше не повторится», — поклялся уязвленный Уинтроп.

— Я бы с удовольствием заглянул к вам в агентство, — сказал Бен так, словно ничего не случилось. — Когда это можно будет сделать?

— Сначала мне нужно ввести в курс руководство, — ровным тоном ответила Джиджи.

— Тогда позвоните мне завтра, хорошо? Я вернусь в гостиницу к шести часам.

— Договорились, — сказала она и быстро устремилась к ярко освещенной стоянке.

Когда Джиджи уехала, Бен медленно вернулся к себе в номер, думая о ее странном поведении. Да, конечно, он выбрал неподходящий момент, но реакция девушки была чрезмерной. Может быть, она чересчур стыдлива? Или влюблена в другого? Уинтроп был уверен в одном: тут не было личной неприязни. Он знал, что нравится Джиджи, иначе не решился бы поцеловать ее. Мисс Джиджи Орсини была настоящей головоломкой, и Бен поклялся, что в один прекрасный день решит ее. Но сделает это так терпеливо, так тщательно и искусно, что она придет к нему сама. Это будет местью за ее сопротивление, за то, как напряглось ее тело от прикосновения его губ. До сих пор ни одна женщина не вела себя подобным образом.

«Всего один поцелуй, — думала ехавшая домой Джиджи. — Достаточно было одного поцелуя, чтобы я повела себя как сопливая школьница». Почему она чувствует себя такой… потрясенной… виноватой… нет, так, словно только что избежала… опасности? Мистика какая-то…

Поднимаясь к себе в спальню, Джиджи придумала идеальное противоядие от охватившей ее неуверенности в себе. Она позвонит Дэви и сообщит ему сногсшибательную новость. Даже если поздно, даже если он уже спит… Они с Дэви в одной команде, и он должен обо всем узнать первым.

4

— Джиджи, радость моя, так жить нельзя. — Голос Зака всегда звучал убедительно, а неподдельная любовь добавляла его словам значительности.

Джиджи кольнуло нехорошее предчувствие. Они лежали в постели; Джиджи уткнулась носом в грудь Зака и с наслаждением вдыхала его запах. Она была довольна и счастлива; тело ее стало невесомым и парило над землей, но слова Зака разрушили чары.

Она уже слышала эти слова, слышала этот тон. Как-то она позволила Заку заманить ее на вершину высокой горы, хотя едва умела стоять на лыжах, потому что Зак обладал способностью убедить ее в чем угодно. Она съезжала по склону, сжавшись от страха, мечтая лишь о том, чтобы не сломать ногу. Похоже, на свете не осталось человека, который мог бы противиться чарам Зака Невски, свято верившего в собственную непогрешимость.

— Зак, милый, — ответила она, изо всех сил пытаясь говорить разумно. Правда, этих сил было немного. Тело блаженно ныло; она лежала в объятиях Зака, расслабившаяся, благодарная и покорная. — Я только начала работу в «ФРБ»… прошло всего три дня. Как же я могу взять отгул? Единственное время, которое у меня есть, — это с вечера пятницы до вечера воскресенья.

Зак неожиданно прилетел в Лос-Анджелес на следующий день после ее обеда у Билли, и вернувшаяся с работы Джиджи застала его дома. Проблемы с финансированием возникли уже на подготовигельном этапе к съемкам, и Заку пришлось вылететь в Лос-Анджелес для переговоров с владельцами студии. Ему предстоял тяжелый день, после которого он собирался снова улететь в Монтану, решив все денежные вопросы.

— Джиджи, речь идет не об уик-энде. Я просто не могу жить с тобой врозь, — сказал он. — Стоило мне тебя увидеть, как я всеми печенками почувствовал, что ты должна бросить эту свою новую работу, выйти за меня замуж и быть со мной. Милая, мы совершаем преступление, понапрасну тратя время, которое должны провести друг с другом, и теряя то, что невозможно заменить ничем другим.

Воспользовавшись тем, что Джиджи лежит неподвижно, он приподнялся и внимательно вгляделся в ее лицо. Джиджи снизу вверх смотрела на его сильную шею, величественную голову, продолговатый нос с горбинкой, такой же решительный рот и ощущала холодок в животе.

— Зак, мы уже говорили об этом, — ответила она. — Разве с тех пор что-нибудь изменилось?

— Понимаешь, улетая в Монтану, я был так поглощен этой новой картиной, что совершенно забыл о времени. Я не подумал о том, что нам придется прожить врозь несколько месяцев. Но сейчас… Черт побери, я не могу без тебя. Это убивает все удовольствие от картины.

— Ты должен был подумать об этом заранее. Бог свидетель, мы говорили об этом несколько часов. — Стараясь не давать воли досаде, Джиджи отодвинулась от него и укрылась простыней.

— Я помню, милая. Да, это моя вина. Полностью моя. — Он так каялся, что Джиджи почувствовала еще большую досаду. Сначала настаивает на своем, а потом признает, что был не прав. Это нечестно…

— Две последние картины ты снял в Нью-Йорке и Техасе, — ровно ответила она. — Я не могла полететь с тобой. Когда было возможно, мы встречались в уик-энды. Но толку было мало, потому что почти все это время ты тоже работал. Потом у тебя была возможность снять три фильма здесь, в Голливуде, но ты предпочел Монтану.

— Какого черта ты не настояла, чтобы я отказался?

— О господи, Зак! Выходит, я виновата в том, что ты увлекся и решил сделать то, чего тебе до смерти хотелось? — Джиджи отстранилась от него еще дальше и приподнялась на локте.

— Ты имеешь право злиться. Я и сам злюсь на себя. Чертовски злюсь, милая. Но все, уладится, если мы поженимся. Разве это не ясно?

— Мне ясно только одно: в этом случае все выгоды будут на твоей стороне. Ты будешь заниматься делом, а я буду неподалеку ждать, когда ты выкроишь для меня свободную минутку…

— Ангел мой, не говори глупостей. Там для тебя начнется новая жизнь. Монтана — самое красивое место на свете. Ты сможешь ездить на экскурсии, заведешь подруг… Жена продюсера — очень милая женщина. Ты сможешь приходить на съемки. Может быть, мне удастся пристроить тебя в костюмерную, хотя ты и не член союза. Так что скучно тебе не будет…

— Заткнись, Зак Невски! — Джиджи села так порывисто, что чуть не стукнула его головой в подбородок. — Что ты несешь? Ездить на экскурсии! Я что, старшеклассница? Кажется, ты совершенно забыл, что у меня есть работа.

— Ах да, рекламное агентство… — Зак сел на край кровати и с нескрываемым презрением сказал: — Тоже мне работа… Ты не хуже меня знаешь, что все это легальная форма мошенничества. Никто не нуждается в большей части воспеваемого рекламой барахла. Люди могут пользоваться автомобилями по пять лет и больше, пить хорошее виски вместо «Катти Сарк», покупать обычную туалетную бумагу в супермаркетах, есть дешевые продукты из кулинарии — все они одинаковая дрянь…

— Ты говоришь, как двенадцатилетний вундеркинд, только что открывший для себя марксизм, — решительно сказала Джиджи. Спорить не хотелось, но она не могла позволить Заку одержать верх.

— Ты проработала в агентстве всего три дня, а уже защищаешь их. — Упрямое выражение лица Джиджи заставило Зака улыбнуться. — Этот тип Арчи запудрил тебе мозги, сказав, что реклама — форма искусства. Лучше бы ты сводила его на хороший фильм. — Зак насмехался над ней с олимпийских высот, уверенный в том, что единственными формами искусства двадцатого века являются кино и театр. — Процитировала бы ему Джорджа Оруэлла: «Реклама — это бренчание палки в пустом ведре».

— Послушай, Зак, сейчас не время для споров о формах искусства, — закусила удила Джиджи. У нее не было ни секунды, чтобы рассказать о своей новой работе: едва они увидели друг друга, как тут же легли в постель. — Посмотри на часы. Через несколько минут к нам в дверь позвонят пять человек, а открыть будет некому. Искусство вечно, а жизнь коротка, так что поскорее надевай штаны, милый.

— Вообще-то цитата звучит по-другому: «Жизнь коротка, искусство вечно, возможность мимолетна, опыт ненадежен, судить трудно, так что поскорее надевай штаны, милый», — усмехнулся Зак. — Держу пари, ты не знаешь, кто это сказал.

— Ты выиграл, — ответила Джиджи, думая, что от любви до ненависти один шаг. Человек с феноменальной памятью всегда сумеет доказать свою правоту.

— Гиппократ. Так говорил персонаж греческой инсценировки, которую я поставил, когда был старшеклассником.

— «Судить трудно», да? Ладно, я это запомню. А что мне надеть? И где мы будем обедать?

— Ну… здесь, наверно…

— Такого еще не было, — не веря своим ушам, промолвила Джиджи.

— Радость моя… придет всего несколько человек, и нам надо посекретничать. Ресторан для этого не годится. Приготовь что-нибудь простенькое, и достаточно.

— Зак, ты являешься неожиданно, мы проводим час в постели, потом ты заводишь серьезный разговор о нашем будущем, а в довершение всего заставляешь готовить угощение для толпы народа… Думаешь, я забыла?

— Вообще-то такое было только два раза, — заторопился Зак. — Но ты права, мы лучше куда-нибудь сходим. Вот только куда бы нам отправиться?

Джиджи внимательно посмотрела на него. Зак выглядел расстроенным. Его большое, мускулистое, обнаженное тело ссутулилось на краю кровати. Какого черта, почему бы и нет? Что ей стоит приготовить спагетти с соусом, например? К завтрашнему утру Зак был обязан иметь четкий план кампании. Он собирал свою команду — продюсера, агента, первого помрежа, сценариста и редактора. Это был военный совет перед началом битвы со студией, а солдат нужно кормить…

— Я что-нибудь приготовлю, — ответила она. — Ладно, не переживай. Я не сержусь.

Джиджи прикинула, что до прихода гостей осталось десять минут. За это время она успеет принять душ и одеться. Растираясь полотенцем, она лихорадочно придумывала, как смастерить обед на семь человек из имеющихся продуктов. Когда на кофейном столике разместились ведерко со льдом и поднос с бутылками и бокалами, план был готов. Она приготовит спагетти с соусом «вителло тоннато». На соус пойдут пюре из консервированного тупца, мелкий зеленый горошек, каперсы, анчоусы, оливковое масло, грудка цыпленка, нашинкованная петрушка и шнитт-лук. В доме всегда был кусок римского сыра, годившегося ко всему на свете, итальянский хлеб, всякая зелень для салата, а в морозилке хранились ведерки с мороженым. «Возможно, это и не станет моим звездным часом, — думала Джиджи, колдуя над разделочной доской и ловко орудуя консервным ножом, — но семь человек с голоду не умрут!»

— Спасибо, Джиджи, обед удался, хотя ты и забыла про чеснок, а земляничного мороженого на всех не хватило. Спасибо за то, что ты суетилась, бегала за тем и за этим, носила блюда, разливала вино и сбивалась с ног, пока мы вели умную беседу, слишком сложную для твоего понимания. Спасибо за то, что ты не обращала внимания, когда с тобой обращались как с нерасторопной официанткой. Спасибо за то, что ты не замечала, что никто не помнит твоего имени — только «киска», «золотце» и «милочка». Спасибо, что ты не сердилась, когда мы, слишком занятые своими важными делами, забывали говорить «спасибо» и «пожалуйста», — бормотала себе под нос Джиджи по пути из гостиной на кухню. Пора было наводить там порядок.

— Это ты мне? — расхаживая взад и вперед, спросил Зак, взбудораженный, как полководец накануне решающей битвы.

— Нет, сама себе.

— Господи, какие люди! Потрясающие, правда? — Зака распирало от энтузиазма. Его загорелое лицо и темные глаза так и светились энергией.

— Потрясающие, — согласилась она.

— Милая, так будет не всегда. Нам не придется тратить столько времени на решение финансовых проблем, хотя полностью избавиться от них, конечно, не удастся. Но зато какой настрой, какое единение людей, работающих вместе, какая страсть, какая праздничная атмосфера! Тебе там ужасно понравится!

Джиджи, несшая стопку грязных тарелок, остановилась и повернулась к нему.

— Где это «там»?

— Перестань, милая, — нетерпеливо ответил Зак. — В Монтане. Ты прекрасно знаешь, что полетишь со мной, так зачем упрямиться? Знаешь, голова на плечах у тебя есть, но иногда ты туго соображаешь…

— Ты так и не дал мне рассказать про новое место работы, — сказала Джиджи, продолжая держать тарелки.

— О'кей, валяй, — с покорным вздохом ответил Зак.

— Нет уж. Я не хочу, чтобы ты делал это под дулом пистолета.

— Да нет же, мне интересно, — возразил Зак. — Я не сомневаюсь: все, что ты делаешь для этой — прости за выражение — рекламы, ты делаешь замечательно. Но, Джиджи, милая Джиджи, неужели ты не понимаешь, что это ничего не меняет? Малышка, ежу понятно, что со мной ты будешь в тысячу раз счастливее. А я буду в тысячу раз счастливее с тобой, — сказал он самым веским и убедительным тоном, на который был способен. — Неужели сегодня вечером у тебя не раскрылись глаза? Теперь ты все время сможешь следить за моей работой, сможешь быть рядом со мной каждый день — а если захочешь, то и каждую минуту, сможешь участвовать в каждом разговоре, как было сегодня, видеть, как я делаю дела…

— Иными словами, смогу сидеть у твоих ног? — спросила Джиджи. Она говорила негромко, однако никто не дерзнул бы назвать ее тон спокойным.

— Ну… вообще-то… большую часть времени тебе придется быть за ограждением, но я попытаюсь дать тебе доступ всюду…

— Сядь.

— Не могу. Я слишком взволнован, — возразил Зак, расхаживая по кухне, как полководец, принц, хозяин, босс. Он был настолько упоен своим величием, что не заметил необычно бесстрастного тона Джиджи.

Джиджи разжала руки, и тарелки с грохотом полетели на выложенный плиткой пол.

— Сядь, я говорю!

— Господи, что ты наделала! Дай помогу…

— Сядь сейчас же, Зак Невски, и оставь в покое эти траханые спагетти, траханый соус и траханые тарелки!

— Джиджи, бедняжка, ты переутомилась, — с насмешливой снисходительностью ответил он. — Пойдем, милая, я отнесу тебя в постель. Тебе давно пора лечь.

Зак легко поднял ее, не обращая внимания на пинки, тычки и попытки вырваться, яростные, но тщетные. Он отнес ее в спальню и положил на кровать. Джиджи отчаянно извивалась в его могучих руках. Зак целовал ее в губы, не давая произнести ни слова. Джиджи пробовала отворачиваться, но все было бесполезно. Кончилось тем, что Зак быстро и умело стащил с нее джинсы и трусики. Одна сильная рука прижимала ее к кровати, вторая стиснула грудь и начала ласкать ее. Хотя Джиджи отстранялась изо всех сил, Зак быстро возбудился и его уже невозможно было остановить. Постанывая от желания, он всей тяжестью навалился на отбивавшуюся Джиджи. Горячий мужской член прижался к ее бедру. Зак отпустил ее сосок, сделал короткое движение и расстегнул «молнию». Когда он вошел в нее, Джиджи попыталась крикнуть, но язык Зака тут же проник в ее рот.

И тут она изо всех сил укусила его.

— Ой! Больно же! — вскрикнул удивленный и разгневанный Зак. Он слегка отодвинулся, но продолжал прижимать Джиджи к кровати. В уголке его рта показалась капелька крови.

— Слезь с меня! — завопила Джиджи.

— Почему ты меня укусила? — сердито воскликнул Зак.

— Потому что ты насилуешь меня, вшивый ублюдок! — тяжело дыша, ответила она.

— Насилую?! Не морочь мне голову, ты хотела этого не меньше, чем я! Тебя нужно было как следует трахнуть, чтобы привести в чувство. Думаешь, я не понимаю, почему ты весь вечер крутила носом? Мне нужно бьшо говорить с людьми, а ты только и делала, что ворчала! — Он встал с кровати и злобно уставился на Джиджи.

— О господи, оказывается, ты меня совершенно не знаешь, — растерянно сказала Джиджи. В ее мозгу что-то щелкнуло, и перед внутренним, взором появился итог долгих подсознательных вычислений. Итог, в котором удивления бьшо меньше, чем горя, боли и гнева. — Ты видишь только самого себя, большого и яркого, как солнце. Все остальное является производным от Зака Невски — и мои интересы, и мои чувства. А я способна только на одно: отражать твой свет.

— Неправда! Мы любим друг друга, вот что самое главное!

— Это бьшо самым главным, — еле слышно ответила Джиджи. Однако в ее голосе слышался отголосок грома, а под прикрытыми веками сверкали молнии. — Я пыталась сделать это самым главным и какое-то время справлялась… но теперь это невозможно. Неужели ты не понимаешь, что моя жизнь не может быть отражением твоей? Я не позволю этому случиться. Чем дольше мы живем вместе, тем хуже становится. Я наконец поняла, что так дальше нельзя.

— Ради бога, Джиджи, не драматизируй. — Зак не на шутку испугался. — Ты делаешь из мухи слона. Подумаешь, один неудачный вечер… Ладно, чего ты хочешь? Только скажи… Я перестану просить тебя уйти с этой проклятой работы… Я буду уважать твои запросы… Буду чутким, внимательным и все такое прочее. Клянусь, что буду. Я переменюсь, Джиджи!

— Я не верю тебе. Не верю ни на грош. — Джиджи встала с кровати и пошла к шкафу. — Я хочу, чтобы ты ушел отсюда и больше никогда не возвращался, — твердо сказала она и протянула Заку его свитер и куртку. — Ключи можешь не брать, потому что я сменю замки. — Она вышла из спальни, прошла через гостиную и остановилась на лестничной площадке, ожидая его ухода.

— Джиджи, не будь дурой. Наш разговор еще не кончен! — крикнул Зак.

Джиджи повернулась и смерила его взглядом, жестким, как чугунная решетка.

— Ты здесь больше не живешь, — резко сказала она.

— Опомнись… Разве можно быть такой дурой? — Он все еще никак не мог поверить. — Только потому, что тебе пришлось приготовить этот дурацкий обед…

— Уходи. Уходи, пока не стало еще хуже.

— Хуже некуда, — не скрывая отчаяния, ответил Зак.

— Тогда иди. Иди!

Когда за Заком закрылась дверь, из глаз Джиджи хлынули горючие слезы. Но она не жалела о решении, которое Зак заставил ее принять.

Время от времени Джошу Хиллману приходилось летать по делам службы в Нью-Йорк. Бывая на Манхэттене, он неизменно приглашал на ленч своих заочных коллег, пытаясь возместить этим месяцы телефонных разговоров и письменного общения.

В тот день, когда Джиджи и Дэвид должны были поделиться с Арчи, Байроном и Викторией своими идеями насчет рекламы «Индиго Сиз», когда Зак Невски пытался выбить деньги из прижимистых владельцев киностудии, когда Саша Хиллман собиралась на празднование помолвки дочери одного из партнеров мужа, Джош Хиллман сидел в банкетном зале фирмы «Уэсткотт, Розенталь, Келли и Кинг». На ленч было приглашено несколько младших партнеров. Джош попросил об этом Билла Уэсткотта, поскольку желал знать в лицо людей, с которыми придется работать в будущем.

Беседа была спокойной и непринужденной. Джош развлекал молодых адвокатов, пытаясь оценить не столько их таланты (бездарные люди никогда не очутились бы в этой просторной комнате с высокими потолками и стенами, отделанными деревом), сколько характеры. Через несколько лет ему понадобится знать, чего ждать от каждого из них.

Кент Розенталь и Билл Уэсткотт поздравили одного из молодых людей по имени Том Юнгер (явно ходившего у них в любимчиках) с недавней помолвкой.

— Мы были убеждены, что Том никогда не женится, — сказал Джошу Кент.

— Я пытался познакомить его с племянницей моей жены, но он отказался. Говорил, что у него разбито сердце, — обиженно заметил Майк Келли. — А потом взял и обручился с Элен.

— Оно и было разбито. Во всяком случае, сильно повреждено, — возразил Том Юнгер. — После исчезновения Саши я почти гол ни с кем не встречался.

— По-твоему, это называется постоянством? — спросил Кент Розенталь.

— Во всяком случае, столь долгого периода воздержания у меня не было с десятого класса.

— Том — наш штатный безнадежный романтик, — с улыбкой вставил Билл Уэсткотт. — В каждой адвокатской фирме есть такой. Но только один.

— Это какая Саша? — невольно напрягся Джош. У него гулко забилось сердце.

— Саша Невски. — Юнгер грустно покачал головой. — Моя невеста Элен потрясающая девушка и будет прекрасной женой, но я первый признаю, что до Саши ей далеко. Саша была неповторима.

— Чем же? — небрежно спросил Джош.

— Ну… неважно. Это старая история. Честное слово.

— Брось, Том. Мы все слышали про неповторимую Сашу, одну девушку из миллиона. От Джоша ты можешь не таиться, — рассмеялся Майк Келли. — Он живет в Голливуде, так что привык ко всему.

— Ну… Саша совершенно околдовала меня, — начал Том. — Беда заключалась в том, что у нее всегда было трое мужчин одновременно, в том числе и при мне, и она никогда не скрывала этого. Даже не пыталась. Она называла себя Великой Шлюхой и гордилась этим. Я не шучу. А если вы начинали возражать, смеялась вам в лицо. В такой честности было что-то… чистое.

— А вы не возражали? — с любопытством спросил Джош.

— Конечно, возражал. Это мне не нравилось, но я терпел. Другие делали то же самое. Саша каким-то образом умудрялась заставлять мужчин забывать о своих территориальных правах. Она отстаивала свою свободу так же, как делал бы на ее месте мужчина, и это заставляло тебя замолчать. Бог свидетель, я пытался спорить, но безуспешно. Наверно, у меня было временное помрачение рассудка. И тем не менее я продолжаю думать, что в чем-то она была права. Наверно, одинокая женщина должна иметь полную свободу. Но все собравшиеся здесь — настоящие мужские шовинисты, и их не перевоспитаешь.

— Том — Наш главный специалист по гражданским свободам, — добродушно посмеиваясь, поведал Майк Келли.

— А вы не пытались делать ей предложение? — осторожно спросил Джош.

— Она не хотела выходить замуж… Впрочем, оно и к лучшему. Если бы не это, я бы никогда не встретил Элен.

— И что же случилось с вашей Сашей?

— Удивительная вещь. В один прекрасный день она исчезла, и я больше ничего о ней не слышал. Ни письма, ни привета. Надеюсь, что Саша счастлива, где бы она ни находилась. Она была… в общем, второй такой нет на свете.

— Я же говорил, что он неисправимый романтик, — повторил Билл Уэсткотт. — Джош, хотите бренди?

— Нет, спасибо. Честно говоря, джентльмены, у вас здесь очень приятно, но мне пора ехать.

— Джиджи, ты выглядишь так, словно гуляла три ночи подряд. Ты уверена, что готова к презентации? — Дэвид Мелвилл с тревогой смотрел на коллегу в черном глухом свитере, заправленном в черные вельветовые джинсы. Лицо Джиджи было бледным и усталым; волосы имели такой вид, словно давно не видели щетки.

— Я плохо спала ночью. Наверно, съела что-нибудь. Устала, вот и все.

— Признайся, это нервы. Мы слишком долго ждали и волновались. Если бы презентация прошла вчера, без отрыва от кульмана… Но все они были слишком заняты с другими бригадами. Проклятие!

— Я не волновалась, — равнодушно ответила Джиджи. — Мне все равно, понравится им или нет! Жизнь продолжается.

— Блестяще! Значит, ты из тех, кто в тяжелую минуту утешает себя мыслью «мне все равно»? — мягко укорил ее Дэвид. — Дать тебе валиум?

— Прими сам. Тебе это нужнее.

— Одну таблетку я уже принял, — признался Дэвид. — Пойдем, Джиджи. Они будут в конференц-зале с минуты на минуту… Ты что, собираешься быть на презентации в темных очках?

— У меня конъюнктивит. Я выгляжу как пугало.

— Бедный ребенок… Глаза не выдерживают напряжения, да? А у меня в таких случаях начинается крапивница… Слушай, даже если им не понравится то, что мы придумали для «Индиго Сиз», они будут писать кипятком от «Волшебного чердака».

— Угу, — мрачно ответила Джиджи.

— Шагом марш! — по-военному рявкнул Дэвид.

— О'кей.

— Черт побери, мне полегчало бы, если бы ты взяла под козырек.

— О'кей. — Она вяло подняла руку к виску, потом подумала и добавила: — Сэр…

— Уж лучше бы не просил.

— Ну, ребята, вы попали в точку! — Как только Джиджи и Дэвид изложили последнюю из полудюжины идей рекламы «Индиго Сиз», проиллюстрированных Дэвидом, возбужденный Арчи вскочил на ноги.

— Если они не клюнут на это, то нам придется закрыть лавочку, — подтвердил Байрон. — Поздравляю!

— Не хочется портить вам удовольствие, — холодно откликнулась Виктория Фрост, — но ваше желание убедить толстых женщин в том, что тучность не порок, нисколько не учитывает точку зрения клиента. А для него главнее объяснить, почему эти женщины должны покупать именно их купальники: из-за знаменитых укрепленных вставок, патентованных чашечек бюстгальтеров, специальной эластичной ткани и огромного диапазона размеров.

«Эта пресловутая мисс Орсини просто нахалка, — мстительно подумала Виктория. — Арчи и Байрон лезли из кожи вон, но взяли на работу совершенно неподходящего человека. Я поняла это с первого взгляда». Мисс Фрост ничего не имела против привлекательных женщин в составе ее фирмы, но в Джиджи было нечто такое, что заставляло ее инстинктивно ощетиниться. Эта девчонка была вызывающе задиристой, ни в грош не ставила авторитет Виктории, а ее уверенность в себе была основана лишь на дерзкой юности, без всяких оснований считающей, что весь мир лежит у ее ног. Иллюзии рано или поздно развеются, но пока придется с этим мириться. Девчонка прекрасно знает, что все три остолопа — Байрон, Арчи и Дэвид — влюблены в нее. По крайней мере, слегка.

— Все это нам известно, — сказал Дэвид, прерывая короткое молчание, наступившее после реплики Виктории. — Но здесь мы подошли к задаче с другой стороны. Нужно побороть в женщинах предубеждение, разжечь в них любопытство и заставить устремиться в магазины. Этой рекламы будет достаточно, чтобы вынудить их прочитать ярлык, прикрепленный к каждому купальнику «Индиго Сиз». На ярлыке приводится вся техническая информация, о которой вы говорите. Модному товару не требуются пространные тексты.

— Ты ошибаешься, Дэвид, — ответила Виктория. — Тебя подкупила возможность рисовать красивые картинки, морочащие людям голову. «Индиго Сиз» — не модный товар, а нечто вроде пробкового пояса. Такой проект нельзя показать заказчику.

— Виктория, простите меня, — вмешалась Джиджи, — но все, о чем вы упомянули, уже было в объявлениях, составленных для заказчика другими. Как по-вашему, почему он начал искать новое агентство?

— Джиджи, если бы вы проработали в рекламе столько же, сколько я, то знали бы, что в данном случае вопрос «Почему?» неуместен. Часто причина не имеет никакого отношения к самой рекламной кампании и диктуется чисто внутренними соображениями…

— Виктория, ради бога! — вмешался Арчи. — Ребята предложили такую свежую идею, что просто слюнки текут! Неужели ты этого не видишь?

— Они подошли к задаче с совсем другого боку. Это ново и привлекает внимание. За прошедшие годы «Индиго Сиз» всем осточертела со своими укрепленными вставками. Людей начинает тошнить от одного упоминания об этих дурацких вставках, — злобно буркнул Байрон. — А тут роскошная идея!

— Байрон, купальник для толстых женщин — это вынужденная необходимость, — ответила Виктория, презрительно опустив уголок рта. — Ничто на свете не сделает толстую женщину роскошной.

— Кто это сказал? — спросила Джиджи, впадая в неистовый, благословенный, желанный гнев, который отвлекал ее от мыслей о собственных душевных терзаниях и существовании человека по имени Зак Невски. — Кто это сказал, черт побери?

— Джиджи, держите себя в руках, — с ледяным презрением ответила ей Виктория. — Мы находимся в серьезном учреждении, а не на рынке.

— Не смейте называть меня Джиджи! Вы продолжаете говорить о толстых женщинах, в то время как мы используем слово «крупные»! Вы чертовски высокомерны и в глубине души считаете, что таким женщинам вообще не следует появляться на людях в купальнике! Хуже того, вы пытаетесь играть наверняка и внушаете клиенту, что думаете о его благе… Если такова вся реклама, то я действительно взялась не за свое дело!

— Рискну утверждать, что так оно и есть, — протянула Виктория. — Думаю, нам следует вернуться к проекту Керри и Джоанны и к тому, что сделали Джон и Лью. Кое-что там не так уж плохо. Я считаю, что мы поторопились забраковать их. Неужели нужно устраивать скандал на весь офис только из-за того, что Джиджи и Дэвид не в состоянии объективно оценить свою работу?

— Виктория! — Байрон не верил своим ушам. — Мы же взяли Джиджи специально для этой кампании… Что с тобой?

— Байрон, почему бы нам не обсудить это наедине? Думаю, нам нужно извиниться перед Джиджи и Дэвидом, — хладнокровно ответила Виктория и начала рыться в сумочке, не глядя по сторонам.

— Я еще не закончила, — поднялась с места Джиджи. — И я не ребенок, которого можно выставить из-за стола!

— Джиджи… — начал Арчи.

— Я никуда не ухожу, Арчи. Мы с Дэви внесем необходимые изменения в рекламу «Индиго Сиз».

— Внесете? — недоверчиво переспросил Арчи, изумленный этой неожиданной капитуляцией.

— Подумаешь, какое дело… — Джиджи сумела взять себя в руки. На работе случается всякое, но устраивать скандал на весь офис действительно не следует. — Есть вещи поважнее. Два дня назад я обсуждала новое направление работ с застройщиком торгово-развлекательных комплексов Беном Уинтропом, и он пообещал заплатить восемь миллионов долларов за рекламную кампанию по созданию нового имиджа сети дорогих магазинов игрушек «Волшебный чердак».

— Обсуждали новое направление работ? — побелела Виктория. — Позвольте спросить, кто дал вам такое право?

— Я сама дала его себе, мисс Вики.

От агрессивного и дерзкого тона Джиджи у Дэвида отвисла челюсть, а Арчи с Байроном просто окаменели.

— А если вы будете возражать, мисс Вики, — продолжила Джиджи, — я положу эти восемь миллионов к себе в карман и поищу другое агентство, где мою работу оценят по достоинству. Это мой договор. Я сама нашла его и унесу с собой.

— В самом деле? Как это мило… Странно, что я до сих пор не слышала о такой сети магазинов, — промолвила Виктория, глядя куда-то в пространство. — Похоже, вы все это только что выдумали.

— Именно так, — подбоченилась Джиджи.

Мужчины молча наблюдали за схваткой двух амазонок.

— Вы никогда не слышали о такой сети, — продолжила Джиджи, — потому что ее пока не существует. Есть лишь сто два банкрота, называющиеся «Детский рай» и расположенные главным образом на территории комплексов Бена Уинтропа. Он собирается вложить деньги в эту сеть, полностью изменить их торговую политику, заново оформить от пола до потолка и сделать чем-то вроде Тиффани в области детских подарков. Иначе говоря, местом, где можно найти лучшие игрушки и одежду для детей в возрасте до тринадцати лет.

— Так, значит, договора на «Волшебный чердак» не существует? — нанесла удар Виктория. — Никаких восьми миллионов нет? Все это только ваши прожекты. До начала рекламной кампании им придется провести полную реорганизацию, перестроиться, сменить ассортимент и вложить в это целое состояние. А у вас нет никаких гарантий, что это будет сделано, не так ли? Даже если они пойдут на заключение договора, до тех пор пройдет не меньше года. Опытный человек никогда не назвал бы это «новым направлением работ».

— У меня есть согласие Бена Уинтропа, — ответила Джиджи, уверенная в себе, как никогда прежде.

— По-вашему, оно чего-то стоит? Его можно положить в банк?

— Если вы не верите слову Бена Уинтропа, то так и скажите! — вспыхнула Джиджи. — Лично мне этого достаточно!

— Бен Уинтроп… — протянула Виктория. — Он родственник вашей мачехи, не так ли? Если из вашей затеи что-нибудь выйдет в чем я лично сильно сомневаюсь, — это будет типичная семейственность.

— Не сомневаюсь, что об этом вы знаете куда больше моего, — парировала Джиджи. — По крайней мере, так сказал Бен, когда просвещал меня насчет вашего происхождения, мисс Фрост! — Теперь она чувствовала себя так, словно отлично выспалась.

— Дамы, мне не хочется прерывать вашу задушевную беседу, но не могли бы вы выбрать для нее другое время? Разве у всех нас нет дел? — уныло спросил Арчи.

— Я закончила, — сказала Джиджи, не обращая внимания на реакцию окружающих. — Пойдем, Дэви. Я приглашаю тебя на ленч.

— Сколько у нас времени? — спросила Джиджи Дэвида несколько дней спустя, оставив машину на попечение штатного парковщика гостиницы «Беверли-Уилшир». Компания «Индиго Сиз» сняла здесь два конференц-зала — один для заседаний, а другой для собственных работников, чтобы те могли обсуждать предложенные проекты с глазу на глаз.

— Часа полтора максимум. Нас заслушают сразу после ленча. Хороший признак. Это значит, что с утра они уже рассмотрели два проекта, поели и еще не успели устать. Лучшего времени просто не придумаешь.

— Значит, после нас будет еще один проект? Итого четыре?

— Не знаю… Они могли назначить рассмотрение еще четырех проектов на завтра. Заслушать их вчера. Или рассмотреть сегодня днем еще три. Это всегда держится в тайне.

— Что испытывает человек, когда его принимают в монастырь? — Джиджи не терпелось узнать секреты ее новой профессии, столь непохожей на то, чем она занималась раньше.

— По-твоему, я похож на монаха?

— Нет. А я похожа на монахиню? — Джиджи надеялась, что на сей раз оделась правильно. Расклешенная узкая юбка из зеленой шерсти; бело-зеленая полосатая блузка с серебряными пуговицами и тирольским воротником; короткая расстегнутая курточка из алого бархата, не скрывавшая старинный ремень с массивной серебряной пряжкой из Санта-Фе… В последнюю минуту перед выходом Джиджи добавила к этому наряду пару умопомрачительных красных ковбойских сапог из кожи ящерицы, которые делали ее выше ростом.

— Ты похожа на героиню какого-то фильма. Не то «Звуки музыки», не то «Шейн».

— О боже, это не приходило мне в голову…

— Нет, нет, все замечательно. Честное слово! Все любят «Звуки музыки», так что успокойся. Идеальный подбор. Даже Виктория ничего не сказала. А как, по-твоему, выглядит мой единственный костюмчик?

— Ты похож на Грегори Пека в «Римских каникулах». Совершенно неотразим.

— А ты, милая Джиджи, настоящая красавица. — «Боже всемогущий, — подумал Дэвид, — я согласен ходить на утверждение проектов пять раз в неделю, лишь бы иметь законный повод говорить тебе, что ты красавица, и называть тебя милой, не боясь, что ты удивленно выгнешь свои колдовские брови…»

— И когда нам сообщат результат? — в десятый раз за день спросила Джиджи.

— Милая Джиджи, это еще один случай, когда заранее ничего не известно, — в десятый раз ответил Дэвид. — Они объявят победителя, когда захотят. Сегодня, завтра или через две недели. Но кто бы ни получил заказ, эта новость распространится со скоростью света.

— Во всем этом есть что-то зловещее, — поежилась она.

— Получить заказ на семь миллионов — дело нелегкое. Уж больно лакомый кусок. Конечно, это садизм, но я готов держать пари, что подобные маленькие жестокие ритуалы есть в любой отрасли.

— Только не в «Новом магазине грез».

— «Новый магазин грез» — издание семейное, — резонно заметил Дэвид.

— Этот лифт работает или нет? — нетерпеливо спросила Джиджи, когда в вестибюле к ним присоединились Арчи, Байрон и Виктория.

Вся команда, не делая попытки завязать беседу, поднялась на третий этаж, где располагался конференц-зал. У дверей Викторию приветствовала солидная дама средних лет, представившаяся Джейн Фэйрбразер, исполнительным секретарем президента «Индиго Сиз» Джорджа Коллинза.

— Располагайтесь поудобнее, — сказала Джейн Фэйрбразер, любезно улыбаясь всем и никому в частности. — Боссы придут чуть позже. Хотите кофе или чаю? Нет? На столе стоят графины с водой. Если что-нибудь понадобится, дайте мне знать.

Джиджи осмотрела комнату. На одном ее конце стояли стулья для публики, на другом — большой стол с пятью креслами, по обе стороны от которого красовались мольберты.

Виктория села в центральное кресло; по обе стороны от нес расположились Арчи и Байрон; крайние кресла заняли Джиджи и Дэвид с большими кожаными портфелями, в которых лежали тщательно выполненные эскизы рекламных объявлений.

Вскоре из соседней комнаты вышла группа мужчин. Виктория поднялась и начала представлять собравшихся друг другу. Первыми шли три брата — Генри, Джон и Джордж Коллинзы, которым принадлежала компания «Индиго Сиз». За ними следовали директор по маркетингу со своим помощником и директор по рекламе, также с помощником. Три брата сели во втором ряду; последний ряд заняли три строго одетые немолодые женщины. Очевидно, это были секретарши братьев; каждая из них достала стенографический блокнот и карандаш.

Джиджи без стеснения рассматривала Коллинзов. Насколько она могла судить, смуглым и темноволосым братьям было от тридцати до тридцати пяти, они имели семейное сходство, но каждый был красив по-своему. Красив и совершенно бесстрастен. Она никогда не видела более бесстрастных лиц, на которых не отражалось ни скуки, ни ожидания, ни приветливости, ни враждебности. Ничего, кроме внимательных глаз под черными бровями.

Братья внимательно выслушали Викторию, которая заявила, что «ФРБ» с его уникальным отделом исследования рынка и талантливыми художниками идеально соответствует требованиям, предъявляемым «Индиго Сиз», что они будут тесно сотрудничать с расположенной в Сан-Франциско фирмой по производству купальников и что каждый из них готов по первому требованию сесть в самолет, чтобы обсудить малейшие нюансы совместной работы.

«Красиво работает, — подумала Джиджи. — Говорит складно и убедительно». Она еще не видела Викторию Фрост в деле и едва не захлопала, когда та села на место. Джордж Коллинз коротко поблагодарил ее.

Затем по очереди говорили Арчи и Байрон. Они описали другие аспекты деятельности агентства, подчеркнули молодость и силу своей компании, ее новаторский подход к проектам. Они упомянули работу Джиджи над созданием каталога «Новый магазин грез» и три приза «Белдинг Боул», полученных Дэвидом за его художественные проекты. Каждый из них был не менее убедителен, чем Виктория; они так хорошо дополняли друг друга, что картина получалась просто сказочная. Джиджи удивилась, что не прибежала в агентство после первой же беседы. Видимо, эти типы обрабатывали ее вполсилы, приберегая остальное для потенциальных клиентов.

Она не сводила глаз с братьев, пытаясь доказать себе, что это живые люди, а не чрезвычайно вежливые, бессловесные и бесстрастные куклы, но видела лишь достоинство, строгость, неподдельное внимание и некоторый налет мрачности, не имевший никакого отношения к тому, что говорили Арч и Бай. Их костюмы, рубашки, галстуки, туфли, прически и даже ногти были верхом совершенства. «Если только у совершенства есть верх», — мельком подумала Джиджи. Раньше она считала, что подобное совершенство и элегантность доступны только ее отцу, Вито Орсини.

Bella figura. Едва в мозгу Джиджи возникли эти слова, как она поняла, что братья Коллинзы по происхождению итальянцы. Ни один американский бизнесмен без примеси итальянской крови не стал бы тратить столько времени, денег и внимания на свой внешний вид. Создавать видимость bella figura и игнорировать внутреннее содержание — давняя итальянская традиция. Она помнила, как отец строил из себя bella figura, когда был посмешищем всего Голливуда, где задолжал всем и каждому и едва наскребал денег на обед…

Тут Арчи ткнул ее локтем в бок, и Джиджи поняла, что Байрон закончил свою речь словами:

— А сейчас Джиджи Орсини и Дэвид Мелвилл, наша творческая бригада, покажут вам эскизы рекламных объявлений.

Джиджи встала, чувствуя себя стрелой, летящей в цель. Дэвиду предстояло держать тяжелые листы картона, а Джиджи говорить, потому что он был художником, а текст принадлежал ей. «Но сначала, — подумала она, чувствуя, как по спине бегут мурашки, — немного национальной гордости». Эти братья были тремя молодыми Вито Орсини и нисколько не пугали ее. Ни чуточки.

— Меня зовут… — начала она, глядя Джорджу Коллинзу прямо в глаза, — Грациелла Джованна Орсини! — Джордж Коллинз моргнул. Джон Коллинз моргнул. Генри Коллинз моргнул. Она пробила броню их бесстрастности.

В следующие пятнадцать минут она показала им дюжину эскизов, учитывавших все требования Виктории. Дэвид изобразил если и не худышку, то превышавшую вес идеальной модели всего на четыре-пять килограммов, чрезвычайно привлекательную даму, приятную во всех отношениях.

Эскизы были хорошие, но не более того. Это знали и Джиджи, и Дэвид. Закончив говорить, Джиджи посмотрела на братьев Коллинз и заметила, что Джордж едва заметно пожал плечами. Язык итальянских жестов она знала в совершенстве и поняла, что старший брат не нашел в их эскизах ничего особенного. Неплохо, но не более того.

Джиджи посмотрела на Дэвида и подмигнула. Это был знак, о котором они договорились заранее. Он тут же открыл другой портфель. Не поворачиваясь к столу, за которым сидели ее начальники, Джиджи один задругам показала заказчикам эскизы, которые они с Дэви сделали первыми.

На каждом из них была сфотографирована красивая бывшая манекенщица. Без сомнений, она была… полная… на взгляд любой женщины, даже слишком полная, и все же лишние килограммы ее не портили. Все было на месте и казалось гармоничным. Последние два эскиза были новыми. На одном из них пышная, счастливая, зрелая женщина спускалась в бассейн, держа за руку красивого и явно очарованного ею ковбоя в полном облачении. Текст призывал: «Погрузись в воды Abbondanza!» На последнем образце манекенщица и ковбой, опустившиеся в воду по плечи, обнимались, смеялись и смотрели друг другу в глаза, а текст гласил: «Ты рад видеть меня… или все дело в моей Abbondanza?»

Когда Джиджи закончила, в комнате воцарилось молчание. Потом Джордж Коллинз поблагодарил ее.

— Вы не будете возражать против небольшого перерыва? — спросил он, обращаясь к Джиджи.

— Prego, — ответила она. «Prego» — одно из немногих итальянских слов, которым ее научил отец, самое полезное слово которое нельзя неправильно использовать ни при каких обстоятельствах, слово, которое означает все на свете — от «пожалуйста, будьте моим гостем» до «конечно», от «прошу прощения» до «не позволите ли подойти к вам» и «я к вашим услугам»…

При этом ее затылок ощущал убийственный взгляд Виктории.

— Мы поговорим позже, — сдавленным голосом произнес Арчи. Потом настала гробовая тишина. Джиджи и Дэвид долго и тщательно укладывали папки обратно в портфели, не смея смотреть друг на друга из боязни истерически расхохотаться. Впрочем, терять им было нечего.

Наконец дверь соседней комнаты скрипнула. Все сотрудники «Индиго Сиз» вернулись в зал и заняли свои прежние места… за исключением одной из секретарш, которая села рядом с Джорджем Коллинзом.

Джордж широко улыбнулся и указал на немолодую женщину.

— Позвольте представить вам мою мать, синьору Элеонору Колонна. Что скажешь, мама?

— Мне нравится ваша работа, — с нескрываемым одобрением сказала синьора Колонна, поднимаясь и обводя взглядом всю команду «ФРБ». Едва она открыла рот, как стало ясно, кто здесь самый главный. — Моим младшим сестрам тоже нравится ваша работа. — Она повернулась и жестом указала на двух женщин, продолжавших сидеть сзади. — Моим сыновьям нравится ваша работа. Я являюсь автором и владельцем патента на чашечки бюстгальтера и укрепленные вставки, а вы — единственным агентством, которое поняло, что худышка наши купальники носить не будет. Поэтому ждать нет смысла. Я хочу сразу сказать: заказ ваш. Добро пожаловать в «Индиго Сиз».

— Grazia mule, — ответила Джиджи, поскольку остальные, казалось, проглотили языки. Это усилие почти исчерпало ее словарный запас.

— Prego, Грациелла Джованна, — ответила пожилая женщина и лукаво улыбнулась. — Ты знала, что мы итальянцы?

— Нет, пока не увидела в ваших сыновьях bella figura, — призналась Джнджи.

— Тогда почему ты надела цвета итальянского флага, Грациелла Джованна?

— Это… такая примета, — безудержно фантазируя, выпалила Джиджи. — Мой отец, Вито Орсини, всегда говорил, что они приносят удачу.

— А твоя мать? Она тоже итальянка?

— Нет, ирландка. Ирландский флаг тоже зелено-белый, но вместо красной полосы там оранжевая.

— Ага… Теперь понятно, откуда у тебя такие волосы.

— Нет, синьора Колонна. Это пероксид.

— Прилетай к нам в Сан-Франциско. В нашем офисе слишком много мужчин. У меня славные мальчики — Джорджо, Энрико и Джанни. Чудесные мальчики, но мне всегда хотелось дочку. Мы с сестрами покажем тебе наши новые проекты и проверим, как работают твои мозги. У тебя есть стиль. Abbondanza нет, но стиля много.

— Grazia, синьора Колонна. С удовольствием, синьора Колонна.

— Prego, Грациелла Джованна. — Она взяла Джиджи за руку. — Я буду ждать твоего визита. Позвоню тебе завтра, и мы договоримся о дате. Если заночуешь, то познакомишься с моими внуками. Все мальчики, ну что тут поделаешь?

Представители «Индиго Сиз» обменивались рукопожатиями с Арчи, Байроном, Викторией и Дэви, смеялись и трещали без умолку, словно освободившись от неимоверного напряжения. Но рядом с синьорой Колонна и Джиджи образовался незримый круг. Все испытывали инстинктивное уважение к главе клана и девушке, которую та явно выделила из всей команды «Фрост, Рурк и Бернхейм».

5

В тот первый день работы Джиджи в «ФРБ» Виктория сидела в своем кабинете, не притрагиваясь к принесенному Полли фруктовому салату, и злилась при мысли о том, что Арчи, Байрон и Джиджи в эту минуту едят дорогой ленч. Как они смели нанять нового копирайтера без ее одобрения? Как они смели повести ее на ленч с таким видом, словно в агентстве только и знают, что пить да гулять?

Когда две творческие бригады не смогли составить толковые эскизы для «Индиго Сиз», она сказала Арчи, что тот должен бросить все, а особенно утомительную светскую жизнь, и взяться за эту работу сам: кто сказал, что рекламой купальников должна заниматься именно женщина? Но он всячески увиливал от дела, к которому не чувствовал склонности, и ждал Джиджи. Тоже мне женщина! Просто маленькая шпилька, самодовольная дрянь! Случайно добилась успеха со своим каталогом и думает, что может заниматься рекламой без всяких знаний и предварительной подготовки! Нет, Арчи с Байроном просто свихнулись…

Девчонка относилась к тому типу, который сама Виктория терпеть не могла, но болваны-мужчины считали очаровательным. Ох уж эти волосы, выкрашенные в рыжий цвет, нарочито яркая косметика, сексуальное тельце и жизнерадостность юного животного! Одобрить в Джиджи можно бьшо только одно — ее костюм. Дорогую ткань и стиль Принса узнаешь сразу, но на этой огненно-рыжей все будет смотреться как на корове седло. Дешевая бижутерия ей привычнее, чем настоящие драгоценности. Странно, что ее какое-то время воспитывала Билли Айкхорн: у той, по крайней мере, есть вкус. Когда Виктория жила в Нью-Йорке, то нашла свой стиль одежды именно в «Магазине грез». Так же, как ее мать, которая принадлежала к совсем другому типу — правда, не менее изысканному.

Да, хотя они с матерью, Миллисент Фрост-Колдуэлл, были абсолютно не похожи, но никто не мог сказать, что той и другой легко угодить.

Хотя ребенок был нужен Миллисент Фрост, которой только что исполнился двадцать один год, меньше всего на свете, она стоически отнеслась к его появлению. Рождение дочери на целых десять дней оторвало раздосадованную Миллисент от работы в процветающем агентстве «Джек Эбботт с партнерами», где она считалась самой толковой и многообещающей из молодых сотрудников. Девушка в самом деле была незаурядная: она обладала харизмой (состоявшей из неиссякаемой энергии и внутреннего шарма) и умом, позволявшим скрывать свойственное ей неистовое честолюбие. Миллисент была маленькой, живой блондинкой, изящной и хорошенькой. Кроме того, у нее был бесценный дар без труда обвораживать как мужчин, так и женщин. Роды не лишили ее этой способности: очаровав няню, она с триумфом вернулась на работу, оставив Викторию на попечение строгой и властной молодой женщины из Цюриха по имени Лори Шефер.

Девочка росла аккуратной, послушной, здоровой и очень любила свою няню. Родители видели ее всего несколько минут по вечерам, а потом уезжали на коктейль или обед. Дэн Фрост добывал заказы для большого рекламного агентства, а для этого было необходимо часто бывать в свете.

Когда Виктории исполнилось два года, ее родители развелись. Дэн переехал сначала в Чикаго, потом в Милуоки. Алименты от него приходили все реже, пока не прекратились совсем. После этого вся материальная ответственность за дочь легла на плечи Миллисент. К счастью, быстрая карьера в агентстве Эбботта (где она в двадцать четыре года стала вице-президентом, курирующим работу копирайтеров) позволяла ей держать Лори и приходящую уборщицу, учить дочь в частной подготовительной школе и еженедельно делать прическу у Сакса.

Миллисент исполнился тридцать один год, когда Лори, удивив как хозяйку, так и самое себя, забрала из банка накопившуюся там солидную сумму и вернулась в Швейцарию, чтобы подыскать себе подходящего мужа.

— Радость моя, ты будешь учиться в самой лучшей закрытой школе, — сказала Миллисент Виктории, которая не могла поверить, что Лори ее бросила.

— Почему я не могу остаться здесь? — с любопытством спросила девочка. — Мне нравится моя школа.

Она была слишком высокой для десятилетней девочки (почти такого же роста, как миниатюрная мать), худенькой, с правильными чертами лица и длинными темно-русыми волосами. «Не красавица, но и не дурнушка, — думала Миллисент. — Не хорошенькая и не прелестная. Обычная хорошо воспитанная десятилетняя девочка, если не считать несколько повышенного чувства собственного достоинства. Девочка со средними способностями, которые я обязана развить».

— Виктория, здесь ты никогда не сможешь найти себе нужных подруг, не научишься ездить верхом, не сумеешь освоить французский, что ты будешь делать в выходные? После ухода Лори присмотреть за тобой будет некому… О господи, Виктория, без первоклассной школы ты не сможешь занять подобающее тебе положение.

— Положение?

— Милая, тебе предстоит чудесное время. Мне бы твои возможности, — резко сказала Миллисент.

Виктории надлежало отправиться в дорогую закрытую школу в Новой Англии. Миллисент приложила немало трудов, чтобы уговорить девочку. Виктория стала уже великовозрастной, чтобы приглашать к ней новую гувернантку, а сама Миллисент была слишком занята, чтобы заниматься дочерью. Она занимала пост вице-президента в быстро развивавшемся агентстве «Доил, Дейн и Бернбах». В ее профессии бурная светская жизнь считалась одним из непременных условий успеха. У Миллисент просто не хватало времени помогать дочери делать уроки, принимать у себя в доме ее подружек и думать о том, что ребенку завтра надеть в школу. Сама мысль о такой жизни казалась ей чудовищной.

Виктория училась в закрытой школе неподалеку от Бостона, а лето проводила в замечательном лагере, расположенном в штате Мэн. Каникулы и время от окончания занятий до начала работы лагеря она обьино проводила у какой-нибудь подруги. Если ее никуда не приглашали, Миллисент находила для дочери симпатичных студенток, нуждавшихся в подработке.

Миллисент Фрост никогда не пропускала родительских дней в школе и лагере, не забывала поручать своей секретарше посылать Виктории чудесные подарки на день рождения. Она славилась своими вечеринками в честь Дня благодарения или Рождества, на которые приглашала своих многочисленных подруг из офиса. На этих вечеринках неизменно присутствовала и ее хорошо вышколенная дочь. Все женщины, работавшие в агентстве «Доил и Дейн», завидовали Миллисент, которая умела сочетать работу с образцовым выполнением материнских обязанностей. Между тем Виктория ненавидела мать, но скрывала свое чувство так тщательно, что об этом никто не догадывался.

Пока Лори не вернулась в Швейцарию, Виктории было достаточно близости с гувернанткой, чтобы без особых возражений принимать поддерживавшийся Лори культ «чудесной матери». Ну как же, очаровательная маленькая миссис Фрост работала днями и ночами, и на всем свете не было мужчины, который бы о ней заботился… Какое-то время Виктория была слишком занята, пытаясь приспособиться к требованиям школы, чтобы думать о матери, но вскоре теплые письма, которые ее подруги получали от родителей, и их долгие телефонные разговоры заставили ее понять, что к чему.

Иногда она тоже получала лаконичные сообщения, продиктованные матерью секретарше, в ответ на два письма в неделю, которые школьницы были обязаны писать домой. Бывая в гостях у подруг и с завистью глядя на их семейную жизнь, Виктория с болью думала о том, что ни за кем из знакомых девочек не приглядывали тщательнее, чем за ней, но единственный человек, которому не нужно было платить за проведенное с ней время, был совершенно равнодушен к дочери.

Однако поделиться своими переживаниями Виктории было не с кем. Девочка постепенно свыкалась с этой мыслью, но когда она стала подростком, ненависть к матери вошла в ее плоть и кровь. Всем, что у нее было, она была обязана матери. Каждым дорогим вечерним платьем и школьной формой, каждым билетом на балет и в театр, каждым часом уроков плавания под парусом и верховой езды, каждой зелено-розовой подушкой в заново отделанной спальне. Каждая дорогая деталь ее привилегированного воспитания оплачивалась блестящими достижениями Миллисент на ниве рекламы.

Конечно, Виктория знала, что этого недостаточно. Без материнской любви, без желания матери проводить с ней время все теряло смысл. Простить это было нельзя. Ни за что и никогда.

Осенью 1968 года, когда шестнадцатилетняя Виктория училась в девятом классе, Миллисент Фрост удивила себя и всех, кто ее знал, без памяти влюбившись в Ангуса Колдуэлла, восходящую звезду агентства. Двадцативосьмилетний Ангус считался самым неотразимым из сборщиков заказов (а в этой профессии мог преуспеть только мужчина, обладавший талантом обольстителя). Высокий, изящный и чрезвычайно обаятельный, Ангус Колдуэлл принадлежал к старинной шотландской семье. Он был белокожим, веснушчатым блондином. Шелковистые волосы падали ему на лоб, темно-серые глаза обладали магнетизмом, которого он сам не осознавал. У Ангуса была чарующая улыбка — стеснительная и слегка меланхоличная, придававшая ему вид школьника-переростка. Ангус Колдуэлл был также честолюбив, как и Миллисент Фрост, и так же добился успеха собственными руками. В наследство от родителей ему достались лишь порядочность, любовь к книгам и умение вызывать доверие у каждого встречного. Их любовь оказалась взаимной; разница в девять лет роли не играла, да и Миллисент внешне выглядела совсем молодо. После знакомства, продолжавшегося всего несколько месяцев, они решили пожениться.

Миллисент предпочла бы, чтобы во время венчания Виктория оставалась в школе. По ее мнению, девочка выросла достаточно привлекательной. Она была высокая, статная, с безукоризненной бледной кожей, пышными русыми волосами, большими светло-карими глазами, темными бровями и удивительно длинными темными ресницами. Миллисент поздравила себя с тем, что ее деньги были потрачены не напрасно. Она вырастила аристократку.

Однако Виктория казалась слишком зрелой для своего возраста. Чувство собственного достоинства, очаровательное в десятилетнем ребенке, делало ее чересчур взрослой. Естественно, что в столь романтический момент это не доставляло Миллисент Фрост никакой радости. На взгляд матери, она была даже слишком безукоризненна. Высокому росту Виктории соответствовали холодность, сдержанность и самообладание. Девочке не хватало мягкости, естественности и непринужденности, которых Миллисент с полным правом ждала от тщательно выращенного цветка. «Аристократка? О да. Но шарма у Виктории ни на грош», — сказала себе Миллисент, испустила разочарованный вздох и подумала, что никакая хорошая кожа и лучшие в мире волосы не заменят женщине обаяния. Эта дуреха даже не пользовалась своими удивительными ресницами и предпочитала смотреть на людей, не мигая.

Но делать нечего. Викторию придется забрать из школы в разгар экзаменов, иначе люди спросят, почему она не была в церкви рядом с матерью. Несмотря на скоропалительность решения, венчание было тщательно спланировано, и присутствовать на нем должны были все сливки Медисон-авеню. К счастью, среди платьев, купленных Виктории для занятий танцами, было одно подходящее: мини из ярко-зеленого бархата, с таким же коротким жакетом.

Утром в субботу Виктории предстоял экзамен. Затем ей нужно было переодеться, сесть в Бостоне на самолет и прибыть в Нью-Йорк как раз к началу церемонии. Миллисент отправила в аэропорт машину с шофером, чтобы девочка могла приехать в церковь Святого Варфоломея на Парк-авеню пораньше и познакомиться с Ангусом.

Самолет опоздал на полчаса, и запыхавшаяся Виктория едва успела занять свое место рядом с матерью, которая изо всех сил оттягивала начало венчания. Колдуэлл терпеливо ждал их; его светлые волосы были тщательно причесаны, взгляд темно-серых глаз был мягким и спокойным. Он повернулся к Виктории, наклонился, обхватил ее дрожащие пальцы большими теплыми ладонями, внимательно посмотрел в ее испуганные глаза, слегка приподнял бровь, ободряюще улыбнулся, слегка подмигнул, а потом повернулся к невесте. За все время венчания Виктория не могла отвести глаз от лица Ангуса Колдуэлла. Она влюбилась в него с первого взгляда. Эта любовь была первой и последней. В глубине изнывавшей от одиночества души Виктория знала, что никогда не полюбит никого другого.

После краткого медового месяца Ангус и Миллисент Колдуэлл ушли из своих агентств и создали новое — «Колдуэлл и Колдуэлл». В день основания фирмы Ангусу позвонил его старый друг, Джо Девейн, владелец «Оук-Хилл Фудс». В этой компании Ангус начал свою карьеру десять лет назад. До тех пор «Оук-Хилл Фудс» пользовалась услугами другого агентства, но, когда выяснилось, что Ангус основал собственный бизнес, Девейн решил перейти к нему, взяв с Ангуса слово, что тот всегда будет заниматься его делами самостоятельно, какого бы размаха ни достигла компания «Колдуэлл и Колдуэлл».

С этого дня и начались успехи Миллисент и Ангуса; казалось, от них не требовалось никаких усилий.

Заказы текли рекой; клиенты были уверены, что объединенные усилия двух честолюбивых и талантливых людей непременно принесут свои плоды.

Спустя полтора года, когда Виктория закончила школу, годовой оборот компании составлял семьдесят миллионов и служило в ней больше ста человек. Виктория подала документы в три лучших университета и была принята в два из них. Желая сделать дочери подарок, Миллисент Колдуэлл решила отправить ее на лето в Италию, но Виктория отказалась покинуть Нью-Йорк.

— Я хочу только одного — поработать летом в агентстве.

— Виктория, но разве это подарок? Молодые люди, которым мы предоставляем такую возможность, все лето работают, как черти. Если нужно, даже в выходные.

— Я тоже буду так работать. Мама, пожалуйста… Я ничего в жизни так не хотела.

— Ни в коем случае. Это будет несправедливо по отношению к тем, кому действительно нужна работа.

— Тогда следующим летом! — взмолилась Виктория.

— Послушай, детка, твое желание работать похвально, но у тебя был трудный год. Пора и отдохнуть. Лето — самая благодатная пора, чтобы завести новые знакомства и расширить свой кругозор. Есть и еще одно соображение: если я дам тебе работу, меня обвинят в семейственности, что весьма нежелательно.

При мысли о том, что восемнадцатилетняя дочь три месяца проведет бок о бок с ней и Ангусом, Миллисент бросило в дрожь. Неужели Виктории не приходит в голову, что матери хочется остаться с мужем наедине, без настырного подростка, шныряющего рядом? Нет, конечно, не приходит. Дети, какого бы возраста они ни были, об этом не думают.

На следующее лето Викторию отправили в Англию учиться верховой езде. Еще одно лето она провела в Греции. Затем Миллисент послала ее на летние курсы для молодежи, организованные Сорбонной, а потом в туристическую поездку по Италии. Под материнской крышей Виктория проводила не больше двух-трех ночей подряд. На День благодарения и Рождество она приезжала в Нью-Йорк, но все остальные каникулы проводила в домах подруг, где ее принимали теплее, чем у матери.

После окончания университета Виктория проходила летнюю практику в маленьком рекламном агентстве. Она исполняла обязанности курьера, варила кофе и носила почту. При этом она смотрела, слушала, впитывала и запоминала все, что имело отношение к бизнесу. Она разговаривала со всеми, у кого было желание беседовать. А таких оказалось на удивление много. Стоило ненароком упомянуть, чья она дочь, как у каждого развязывался язык. В конце лета она снова попросилась к матери на работу.

— Виктория, это полнейший абсурд, — сказала Миллисент Фрост-Колдуэлл. — У тебя нет ни художественных, ни литературных способностей. Ты хорошо училась, многое знаешь, но для рекламы нужен особый талант. Если бы это «что-то» у тебя было, оно проявилось бы во время работы в «Хилл». Тогда по окончании практики они предложили бы тебе постоянную работу.

— Компания слишком мала для этого, — возразила Виктория. — Послушай, мама, я не собираюсь составлять рекламные тексты или рисовать. Я прекрасно знаю, что не гожусь для этого.

— Что ж, это утешает. Тогда что ты хочешь у нас делать?

— Я знаю, что со временем смогу находить рекламодателей.

— Что? Да неужели?

— У меня есть для этого все необходимые качества, — с потрясающей самоуверенностью заявила Виктория. — Я не творческий работник, но умею найти с ними общий язык.

— Виктория, но…

— Нет, мама, пожалуйста, не перебивай меня. Для того чтобы находить заказы, нужен человек, умеющий выслушивать пожелания клиента, анализировать их и переводить на язык, понятный художнику. И в то же время способный подбодрить творческого человека, если его любимое детище будет отвергнуто.

Мать удивленно подняла кудрявую голову. Похоже, Виктория говорила совершенно серьезно.

— Для этого нужны ответственность, организованность, дотошность и внимательность ко всем участникам процесса, — продолжила Виктория. — Мне нужно будет кое-чему поучиться и потренироваться, но я знаю, чего хочу, а это половина успеха. Я молода, а ты всегда говорила, что реклама — дело молодых. В моем возрасте ты была матерью и много работала. Мне уже двадцать два, а ты продолжаешь содержать меня! Всю жизнь я делала то, что хотелось тебе. Мама, теперь ты просто обязана дать мне шанс. Я должна сама зарабатывать себе на жизнь, иметь собственную квартиру и жить так, как мне хочется.

— Виктория, неужели тебя привлекает такая работа? — Решительность дочери вызывала у Миллисент досаду и раздражение. — Неужели для этого я давала тебе образование? Вспомни свои летние поездки и великолепные места, которые ты посетила! Вспомни их, вспомни людей, с которыми ты познакомилась… Неужели все это было впустую?

— Мама, все это делалось по твоему настоянию! — Виктория широко улыбнулась и, к изумлению Миллисент, на мгновение стала настоящей красавицей. Она знала, что победила. Так и должно было быть после долгих лет учебы и путешествий, во время которых она ни разу не изменила своей тщательно скрываемой, безнадежной любви к Ангусу Колдуэллу.

Виктория Фрост не испытывала никакого интереса к другим молодым людям. Некоторых привлекали ее необычная серьезность и правильные черты лица, лучившегося здоровьем. Репутация недотроги способствовала тому, что кое-кто буквально не давал ей проходу. Мужчины не могли поверить, что эта девушка — отнюдь не красавица — может остаться равнодушной к их личным достоинствам, богатству, происхождению и принадлежности к вьющему обществу. Да, у нее была хорошая фигура, но не было и намека на сексуальность, вещь куда более притягательную, чем простая плоть. Но зато в Виктории было нечто… аристократическое. Да, пожалуй, это было самое подходящее слово. Эта девушка была именно тем, что она есть, не изменяла своей сущности, не прибегала к кокетству, принадлежала только себе и держалась так, словно имела над остальными какое-то преимущество. Молодым людям хотелось произвести на нее впечатление, заставить заметить их и вызвать у Виктории желание что-то изменить в себе самой, но надежды неизменно оказывались тщетными. Все знали, что она может позволить поцеловать себя, но не более того. И это в семидесятые годы, когда никаких ограничений не существовало и девушки из лучших семей пускались во все тяжкие!

В 1978 году Виктории было двадцать шесть. После окончания университета прошло всего четыре года, а она уже возглавляла группу. Под ее началом было четыре человека, сотрудничавших с многочисленными отделениями «Оук-Хилл Фудс». За десять лет эта пищевая компания, ставшая первым клиентом Ангуса Колдуэлла, неуклонно расширялась и теперь платила за рекламу около ста миллионов долларов в год. Это была изрядная сумма даже для такого преуспевающего агентства, как «Колдуэлл и Колдуэлл», годовой оборот которого приближался к миллиарду.

— Не повезло мне с Викторией, — говорила Миллисент мужу.

— Почему? Она отлично работает.

— Ангус, неужели ты не видишь дальше своего носа? Жизнь — это не только работа. Она ни с кем не встречается. Все ее подруги давно замужем, кое-кто успел развестись и снова выйти замуж, но она… Господи Иисусе, насколько я знаю, она целомудренна! Разве это не повод для беспокойства?

— Во-первых, ты ничего толком не знаешь, — возразил Ангус. — Будь у Виктории роман, вряд ли она стала бы откровенничать с тобой. Вы почти не видитесь, не говоря о разговорах по душам. Иногда я забываю, что вы мать и дочь. Во-вторых, я не разделяю твоего мнения о ее целомудрии, если ты подразумеваешь под этим отсутствие сексуальности. Мне кажется, что Виктория просто слишком сдержанна… Настоящая загадка, правда? Но я чувствую в ней глубоко скрытое тепло, неожиданную эмоциональность, что-то очень личное и очень хорошее. Ей нужно найти подходящего человека, но это нелегко. Миллисент, она несовременна, и в этом виновато твое воспитание.

— Я дала ей все, о чем мечтала сама, но не могла себе позволить, — начала защищаться Миллисент.

— Я не о том. У Виктории есть принципы, она знает себе цену и стремится к тому, к чему в ее возрасте обычно не стремятся. По крайней мере, я второй такой девушки не знаю. Она кажется очень зрелой.

Ангус Колдуэлл устало смотрел на жену, ожидая очередного приступа плохого настроения. Миллисент шел сорок восьмой год. Шесть лет назад у нее начался ранний климакс, и с тех пор она становилась все более раздражительной, вздорной и капризной. Это сильно усложняло жизнь, но на работе не сказывалось. К вящей досаде Миллисент, врачи не позволяли ей принимать эстроген, поскольку ее мать и тетка умерли от рака груди.

В сорок пять лет Миллисент сделала подтяжку, но это мало что изменило, она стремительно старела. Разница между супругами в девять лет, когда-то казавшаяся незаметной, теперь становилась катастрофической.

Светловолосая Миллисент все еще оставалась оживленной и хорошенькой — правда, Ангус прекрасно знал, чего ей это стоило. Чрезвычайно женственные платья и чудовищно дорогие украшения делали Миллисент похожей на ярко раскрашенную птичку, которая порхает туда-сюда., но ее щебет и блеск с каждой минутой становятся все более искусственными. «Колибри, — мрачно думал Ангус, — порхающая без остановки, но не умеющая вить гнездо. Бедная маленькая колибри…»

Наверно, все дело было в коже… Миллисент теряла жидкость, которая когда-то делала ее нежную кожу такой свежей и упругой. Ее глаза окружала сеть тонких морщинок; кожа под подбородком одрябла; между бровями залегли хмурые складки. С этими признаками старения не смог бы справиться самый искусный хирург. Хотя Миллисент неистово пыталась сохранить стройность с помощью диет и изнурительных физических упражнений и все еще носила платья шестого размера, однако ее тело потеряло упругость, и прикасаться к нему Ангусу хотелось все меньше и меньше.

Миллисент Фрост-Колдуэлл считалась первой звездой светского общества. Ее называли главой и старейшиной рекламного цеха. Ангус был знаменит не меньше, но Миллисент, будучи женщиной, привлекала к себе большее внимание. Возможно, потому, что она систематически создавала самое себя, словно была тем самым продуктом, который рекламировала. Она безропотно выполняла свои обязанности — выбирала и носила самые причудливые образцы американской высокой моды, приобретала ткани и наблюдала за отделкой трех роскошных поместий (которые они приобрели в Саутгемптоне, на Ямайке и Кейп-Ферра) и часто фотографировавшейся для глянцевых журналов двухэтажной квартиры на Пятой авеню.

Колдуэллы много путешествовали, посещая филиалы своей компании, созданные ими в Канаде, Лондоне, Японии и Германии. Чаще всего они делали это порознь, не желая оставлять агентство на кого-то из подчиненных. За последние десять лет Колдуэллы стали неотъемлемой частью бизнеса и культурной жизни Восточного побережья. Они искусно превращали клиентов в личных друзей и практически каждый вечер бывали в свете. Колдуэллы собирали клиентов и членов их семей на своих многочисленных виллах, где Миллисент легко и искусно смешивала заказчиков с ее друзьями из международного бомонда. Жены крупнейших клиентов были без ума от щедрой и гостеприимной Миллисент, Миллисент, которая влекла их к себе, как мощный магнит. Колдуэллы составляли идеальную пару, бывшую символом успеха в обществе, бизнесе и личной жизни одновременно.

В последние пять лет Ангус Колдуэлл время от времени изменял Миллисент, но он был слишком умен и осторожен, чтобы позволить какой-либо женщине предъявить на него права. Его похождения были анонимными, происходили не в Нью-Йорке и с самого начала спланированы так, чтобы не вызвать сплетен. Ангус признавался себе, что хотя в этих тайных встречах было нечто эротичное и возбуждающее, но они не давали ему ничего, кроме физического облегчения. Партнерство с женой позволяло им зарабатывать деньги, однако предъявляло к нему те же требования, что и к несчастной жене Цезаря, которой следовало быть «выше подозрений» в супружеской неверности. С годами королевский статус Миллисент становился все более прочным, но одновременно росла ее бдительность и ревность к молодым женщинам, особенно коллегам.

«Никаких романов», — сурово говорил себе Ангус, но все чаще думал, что наслаждение, которое он раз в жизни испытал с женщиной, больше не вызывавшей у него желания, недостижимо. Он с радостью повторил бы опыт, если бы не боялся разрушить карьеру, которую строил всю жизнь.

Как только Виктория получила первый заказ (а это случилось меньше чем через год после прихода в агентство), она начала подыскивать себе жилье. Жить под одной крышей с матерью и отчимом было невмоготу. Она точно знала, чего хочет, и в конце концов обнаружила нужную квартиру на Восточной 85-й улице, между Третьей и Второй авеню. Здание было старым, вестибюль — далеким от элегантности, однако дом обладал прочностью — качеством, которое Виктория ценила больше всего. Кроме того, он сулил уединение: все ее подруги жили в центре, до которого отсюда было далековато. Хотя в трехкомнатной квартире не было ремонта двадцать пять лет и выглядела она убого, это не остановило Викторию.

Войдя в квартиру и увидев голые стены и грязные окна, Виктория, вдохновленная инстинктом и страстью, в ту же секунду представила себе, что нужно сделать, чтобы Ангусу Колдуэллу было здесь хорошо. Ей казалось, что Ангус предпочтет изысканную простоту той роскоши, которой его окружала мать.

Виктория приводила квартиру в порядок, ни на минуту не забывая об Ангусе. Только он мог бы оценить тот уют, которым предпочитают окружать себя одинокие женщины. Стены гостиной занимали книжные шкафы от пола до потолка; деревянные панели были выкрашены в цвет светлой терракоты; на окнах висели длинные льняные шторы, чуть более глубокого оттенка, чем стены. Полы были заново отциклеваны и выкрашены в цвет темного меда; кресла и диваны были простыми, просторными, обитыми желто-коричневой кожей и плотной красно-коричневой тканью с парой зеленых и желтых пятен, благодаря чему казалось, что в квартире стоит ранняя осень. Выбранные Викторией столы напоминали старинную деревенскую мебель, тронутую патиной; на них стояли продуманно размещенные простые настольные лампы, а на сверкающем полу лежало несколько блеклых, но красивых ковров.

По выходным она бродила по букинистическим магазинам, выискивая те книги, которые когда-то были у Ангуса, и постепенно заполняя ими полки. Ни картин, ни безделушек Виктория не покупала; она старалась, чтобы в комнатах не было ничего лишнего. Тут и там стояло несколько фаянсовых ваз с фруктами и орехами; подоконники украшали горшки с тщательно ухоженными цветами. Мрачную кухню перекрасили в белый цвет, оснастили новой мебелью, а пол выложили мексиканской плиткой. Вся посуда была из сине-белого фарфора или фаянса, искусно расписанная от руки. Виктория нашла вполне пригодные, хотя и слегка помятые медные кастрюли и сковородки и сделала из них первоклассный кухонный набор. Она научилась превосходно готовить простые, но вкусные блюда. На домотканом коврике стоял большой стол с разномастными деревенскими стульями; его ярко освещала оловянная люстра.

Иными словами, тут царил уют, о котором мог мечтать любой мужчина.

Когда Миллисент по делам бизнеса уезжала из Нью-Йорка и Ангус оставался один, у Виктории вошло в привычку приглашать его обедать. Это было вполне естественно. Она все равно готовит для себя, а где один, там и двое. Разве трудно поставить на стол лишнюю тарелку, открыть бутылку вина и провести вечер за разговорами о работе, о книгах, q политике, искусстве и куче других вещей, представляющих общий интерес для двух умных людей, работающих вместе?

Во время этих вечеров Виктория не позволяла себе ни малейшего намека на какие-нибудь личные чувства. Она никогда не бросала на него слишком долгих взглядов и сознательно не прибегала к избитым приемам женского кокетства. Да, она была женщиной, но совсем не такой, какова ее мать. Для Миллисент Колдуэлл не существовали сложные и старомодные приемы, которыми пользовалась ее дочь, ставшая внимательным слушателем и интересным собеседником. Человеком, для которого была важна духовная жизнь.

Во время этих долгих вечеров Виктория всегда садилась подальше от Ангуса; это способствовало беседе, но мешало установлению слишком тесной близости. Когда Ангусу пора было уходить, она находила себе какое-нибудь занятие в гостиной, чтобы приветливо помахать ему рукой издали. Она сохраняла дистанцию между ними даже во время обеда на кухне, передавала ему тарелку, держась по другую сторону стола, и никогда не наклонялась, чтобы наполнить его бокал. Его никогда не приглашали взглянуть на спальню Виктории (как часто делают жители Нью-Йорка, демонстрируя гостю свою квартиру), и постепенно Ангус понял, что этого так и не случится.

Перед приходом Ангуса Виктория переодевалась. Она снимала темные, строгие, старившие ее костюмы, которые носила в офисе с самого начала своей карьеры, и надевала уютные джинсы, майки и свитеры цвета абрикоса или чайной розы, придававшие теплый оттенок ее бледной коже. Она всегда носила лифчик, поддерживавший ее полную грудь, но не надевала трусиков. Это было очень важно: прикосновение грубой ткани к интимным местам постоянно напоминало Виктории о той роли, которую она должна играть. Она распускала волосы, доходившие до середины спины, и тщательно расчесывала их. Она выглядела удивительно молодой, беспечной и невинной.

Молодость у нее была, но беспечностью и невинностью (за исключением чисто физической) тут и не пахло. Виктория Фрост прекрасно знала, что через какое-то время она заставит Ангуса Колдуэлла сгорать от желания, но не станет поощрять его ни словом, ни жестом. Она не ударит для этого палец о палец, не даст ему понять, что жаждет его каждым сантиметром кожи, каждой клеточкой мозга. Инициатива должна исходить от него.

Постепенно Ангус Колдуэлл осознавал, что ему больше не хочется случайных связей со случайными женщинами. Ради чего вонзаться в незнакомое тело и прикасаться к незнакомой душе? Ради недолгого физического облегчения? Когда он начал думать о Виктории, все это показалось ему мелким и ненужным. Ангус то и дело вспоминал ее тихую квартиру, напоминавшую островок в бурном море, ее гордое спокойствие, приветливую улыбку, умение слушать и высказывать оригинальные мысли.

Теперь Ангус с нетерпением ждал каждого нового обеда с Викторией. Однако от его внимания не ускользнула одна закономерность: когда Миллисент возвращалась, ни Ангус, ни Виктория не говорили ей о своих встречах. Они не договаривались об этом. С первого посещения Ангусом квартиры Виктории оба без слов поняли, что Миллисент этого не одобрит. Она все сильнее ревновала мужа к десяткам женщин, с которыми он работал. В том числе и к собственной дочери, хотя Виктория не давала для этого ни малейшего повода.

Виктория не давала ему ни малейшего повода думать о ней с неудержимым и все возрастающим вожделением. Да, он сгорал от вожделения. Он день и ночь сгорал от вожделения к девушке, которая не хотела от него ничего, кроме нескольких спокойных вечеров, к девушке, которая даже не удосуживалась накраситься ради него, которая никогда не подходила к нему близко, никогда не говорила о себе ничего такого, что могло бы подхлестнуть его воображение, к девушке, которая считала его своим другом и никем более.

Когда Ангус видел Викторию на совещаниях в офисе, неизменно одетую в черное, гладко причесанную, строгую, знающую и такую уверенную в себе, что ей можно было дать лет тридцать пять, бедняга думал только о том, какой была Виктория, когда он обедал с ней наедине. А когда у Колдуэлла появлялась возможность вновь прийти в ее квартиру, он представлял себе Викторию обнаженной, раскинувшейся на кровати, сбросившей с себя эти проклятые джинсы и мешковатый свитер, обнаженной и ждущей его, готовой принять его, умоляющей… О боже! Нужно положить этому конец, думал Ангус Колдуэлл, облачаясь в смокинг для очередного приема.

«Интересно, что думает обо мне Виктория? — задался он вопросом, наклоняясь и рассматривая себя в зеркало. — И думает ли вообще? Может быть, она мечтает об одном из двух молодых людей, которых недавно переманила из агентства Грея? Недаром она столько времени просиживает с ними в офисе… Арчи Рурк и Байрон Бернхейм. Рурк принадлежит к типу мужчин, который нравится всем девушкам, — мрачно думал Ангус. — Неотразимый ирландец с типично ирландским подходом к женщинам, краснобай и острослов. Если бы этот талантливый ублюдок не занялся рекламой, он мог бы пойти в политику и выиграть выборы благодаря женским голосам… Ну погоди, Арчи Рурк, наглый, самоуверенный, честолюбивый Арчи Рурк с хорошо подвешенным языком, соблазнитель женщин!

Впрочем, Байрон Бирнсон Бернхейм-третий куда больше соответствует вкусу Виктории, — решил Ангус, с каждой минутой все сильнее выходя из себя. — Он родом из Сан-Франциско, из семьи рафинированных интеллектуалов. Его мать — известная меценатка, а отец — банкир, коллекция картин которого известна даже в Нью-Йорке. Он выше Арчи, худощавее, с рыжеватыми волосами, элегантный, без намека на мускулы, распирающие пиджак Арчи. У этого малого живое, умное лицо и такой вид, словно он не сомневается, что сможет победить в любой борьбе.

К черту их обоих! К черту всех остальных мужчин, с которыми работает Виктория! К черту незнакомых мужчин, с которыми ей приходится показываться в обществе, хотя она никогда не упоминает ни одного имени! И к черту «Метрополитен», где должен состояться очередной нудный прием! Он расположен всего в трех кварталах отсюда, от дома до него можно было бы легко дойти пешком, если бы Миллисент не вырядилась в темно-синее платье от Сакса, которое прикрывает ее худые обнаженные руки с обвисшей кожей двойным слоем шифона. Никакие физические упражнения не помогут ей одолеть силу земного притяжения. Платье, созданное с таким расчетом, чтобы на нем разместились ее бриллианты стоимостью в три миллиона. Миллисент со стильной прической и макияжем, сделанным визажистом, который специально прибыл два часа назад, не смеющая сделать двух шагов от их парадного до открытой двери лимузина из страха, что ее обворуют. Даже на Пятой авеню…»

6

Когда несколько недель спустя Миллисент Фрост-Колдуэлл внезапно собралась, взяла шкатулку с драгоценностями, три чемодана, личную горничную, заказала билеты на «Конкорд» и на несколько дней улетела в Лондон, чтобы сорвать попытку конкурентов отбить у них заказ «Бритиш Эйрлайнз», Ангус сам напросился к Виктории на обед.

— Сегодня или завтра? — спросила она.

— Лучше сегодня, — небрежно сказал он. — Конечно, если тебе нетрудно.

— Разве трудно разогреть остатки вчерашнего жаркого? — улыбнулась Виктория и быстро пошла по коридору в свой кабинет. Нужно было приказать секретарше отменить назначенное на вечер свидание.

— Я принес запись Вивальди, которой у тебя нет, — сказал Ангус, когда она открыла дверь.

— По-твоему, Вивальди сочетается с жарким? — рассмеялась Виктория.

— Музыку можно послушать после обеда, — ответил Ангус. Он часто приносил новые записи, потому что она слушала музыку внимательно, с закрытыми глазами, и это позволяло долго, блаженно и нестерпимо долго смотреть на девушку без ее ведома.

Когда с едой было покончено и настало время музыки, Ангус сел в кожаное кресло, вытянул ноги и прикрыл глаза. Виктория расположилась на диване с обивкой из красно-коричневой ткани. На ней были белые джинсы; длинные локоны рассыпались по просторному темно-персиковому свитеру, скрадывающему изгибы ее тела. Она казалась такой вызывающе юной, что у него щемило сердце. Ангус с пронзительной ясностью представлял себе, как гладит эту гладкую шею кончиками пальцев, а потом целует жилку у основания горла. Было душно, в комнате витал дым от пламенного желания Ангуса прикоснуться к ней, но Виктория, сосредоточившаяся на музыке, казалось, ничего не замечала.

Однако она сквозь ресницы наблюдала за Ангусом. С помощью зеркала она убедилась, что может это делать совершенно незаметно. «Его лицо ничего не выражает», — думала она, изнывая от желания прикоснуться губами к его коже и светлым шелковистым волосам. Виктория беспокойно заерзала на диване. Несколько секунд спустя она сменила позу и вдруг заметила, что на лице Ангуса появилось голодное выражение. Он скрестил ноги, чего обычно не делал. Выждав мгновение, Виктория сделала глубокий вдох, закинула руки за голову и потянулась так, словно у нее затекла спина. Все еще следя за Ангусом сквозь ресницы, она заметила, что тот закусил нижнюю губу и еще плотнее сжал ноги. «О да, — подумала она, — да, кажется, настал момент, о котором я мечтала и которого ждала несколько лет. Пора! Либо это случится сейчас, когда он ощутил возбуждение и готов потерять над собой власть, либо этот обед будет для нас последним». Но музыка еще звучала, и Ангус продолжал сидеть.

Разделявшее их расстояние, расстояние, которое она неизменно поддерживала, внезапно оказалось непреодолимым. «Он продолжает придерживаться правил, которые я установила, — наконец догадалась Виктория. — И никогда не сделает первого шага».

Нет, так дальше нельзя! Сгорая от нетерпения, Виктория встала с дивана, пробормотала, что хочет достать другую кассету, забралась на стремянку из красного дерева, стоящую у шкафа, и принялась что-то нашаривать, повернувшись к Ангусу спиной, чтобы тот не видел ее глаз, наполненных слезами гнева и досады. Послышались шаги, и внезапно сильные руки обняли ее талию. Ангус нашарил застежку джинсов, заставив Викторию застыть на месте. Когда теплые пальцы коснулись ее обнаженного живота и двинулись вниз, к кромке курчавых волос, она потеряла дар речи и ухватилась за край стремянки, чтобы не упасть. «Не останавливайся, — молилась про себя Виктория, — не останавливайся». Ангус развернул Викторию к себе и жадно припал к темному треугольнику, чудесно открывшемуся его горячим губам.

Они стояли так несколько минут, слишком возбужденные, чтобы что-то говорить. Ангус зарылся лицом в ее лоно и исследовал его алчными губами и языком; молчаливое согласие Виктории было красноречивее всяких слов. Он продолжал ласкать девушку; наконец Виктория прижала к себе его голову, и Ангус испугался, что сейчас она испытает блаженство, которое он не сможет с ней разделить. Он взял ее на руки, понес в спальню, в которой еще ни разу не был, и положил на кровать, которую так часто представлял себе. Покрывая ее лицо торопливыми поцелуями, он сорвал с себя одежду, стащил с нее свитер и избавил от лифчика груди. Ангус был жадным и безжалостным, как преступник; в его действиях не было и намека на нежность, но Виктория отвечала ему не менее яростно. Скрежеща зубами, Ангус рвался вперед и вперед, набрасывался на нее, как умирающее с голоду животное набрасывается на кусок мяса, пока полностью не вошел в ее горячее, туго напрягшееся лоно.

— Да! — наконец вырвалось у Виктории, и этого было достаточно, чтобы Ангус испытал самый головокружительный оргазм в его жизни.

Когда все кончилось, он упал навзничь, едва не потеряв сознания от облегчения. Сердце колотилось как сумасшедшее. Придя в себя после долгого провала в памяти, он понял, что Виктория неподвижно лежит рядом и тяжело дышит от яростного напряжения, так и не нашедшего выхода.

— Ты не…

— Нет, — прошептала она.

Ангус склонился над Викторией, решив довести ее до оргазма, который она чуть не испытала в гостиной. Раздвинув ей ноги — на сей раз более нежно, — он увидел на простыне пятна крови.

— Я сделал тебе больно! — воскликнул он, внезапно поняв, что был настоящим дикарем, эгоистичным и безжалостным.

— Я хотела этого. — Она выглядела беззащитной, раненой и трогательно живой.

— У тебя течет кровь.

— Да.

— Ты… это было впервые. — Он не верил своим глазам.

— Конечно.

— Виктория… Этого не может быть. Ты не могла столько ждать!

— Я ласкала себя… и думала о тебе.

Она громко засмеялась, и Ангуса охватила целая гамма чувств — несказанная благодарность, трепет, изумление, любовь и отчаянное любопытство. Все эти чувства были сильными и какими-то первобытными. Ангусу хотелось кусать ее до крови, кусать, пока она не закричит, целовать, пока не распухнут губы, привязать Викторию к кровати и бешено овладевать ею, пока они оба не рухнут замертво. «Я ласкала себя и думала о тебе». Он понял, что возбудился снова, и снова вошел в ее ожидающее, полное желания тело. На сей раз Ангус двигался медленно и осторожно. Его пальцы, внезапно ставшие очень чувствительными, ласкали ее нежную плоть, ставшую за последний час влажной и жаркой. Его вторая эрекция длилась намного дольше первой. Он заполнил Викторию целиком, перестал двигаться и начал ласкать тугой, горячий, ожидающий кусочек плоти, от которого зависело ее удовлетворение. Почувствовав ее готовность, он убрал пальцы, но тут же снова возобновил ласки, когда распаленная Виктория замерла и открыла рот в молчаливой мольбе. Она ждала его. Пусть подождет еще немного, сейчас он даст ей облегчение. Ни одна женщина так не понимала его в постели, ни одна женщина до такой степени не отдавалась на его милость. Полнота обладания была такой сильной, что ему хотелось убить Викторию. И когда он наконец взорвался снова, то действовал едва ли не вопреки собственному желанию, неохотно позволив Виктории ощутить ликующее, варварское, отчаянное удовлетворение, которого она так долго ждала.

Четыре дня, которые Миллисент провела в Лондоне, они встречались в квартире Виктории, стремясь оказаться там как можно раньше. Из офиса они уходили порознь, пользовались разными такси и разными ключами, а потом сразу шли в спальню и набрасывались друг на друга со страстью, не позволявшей остановиться, оглянуться и осмыслить происходящее. Они были слишком счастливы, чтобы разговаривать, думать или строить планы, слишком одурманены все растущим наслаждением от узнавания тел друг друга.

Ангус с величайшим трудом заставлял себя вернуться домой, чтобы немного поспать, побриться, принять душ и позавтракать. У него не было сил поддерживать заведенный порядок. Оба проводили обычные совещания и презентации с ни о чем не догадывавшимися подчиненными, а сами пылко мечтали друг о друге. Когда они оказывались в одном помещении, то не смели смотреть друг на друга. Во время совместного ленча с сотрудниками «Оук-Хилл» обоим кусок не лез в горло, но никто из присутствовавших за столом не замечал, что общительные, деловые и доброжелательные Ангус Колдуэлл и Виктория Фрост не похожи сами на себя.

— Что будет дальше? — заставила себя спросить Виктория накануне возвращения матери.

— Я думаю только об одном: как устроить, чтобы мы могли быть вместе. Мы не можем… сидеть и ждать, когда она вновь уедет. Я не знаю, что делать. — Он сел на кровати и закрыл лицо ладонями.

Именно этого она ждала и боялась. Ангус не был готов порвать с прежним. Он еще не понимал, не позволял себе понять, что начать новую жизнь можно будет только тогда, когда от старой не останется камня на камне. Все произошло слишком быстро. Ангус не был готов взглянуть в лицо действительности, к отказу от всего, что у него было, к мысли о том, что Виктория должна занять место своей сухой, раздражительной матери, лишенной естественного родительского чувства и вполне заслужившей приближавшееся наказание. Но Ангусу всего тридцать девять, у него есть время, нужное им обоим, а Виктория согласна ждать. Ждать и ждать. Сейчас, когда она уверена в нем, это будет намного легче. Разве она не ждала его с шестнадцати лет, бесконечные, бесплодные годы, когда было не на что опереться, кроме своей любви и силы воли? Теперь, когда она одержала долгожданную победу, нельзя было совершить ложный шаг. Она всегда знала, знала, что уведет Ангуса у матери. Он принадлежал Виктории с той минуты, когда она увидела его в первый раз.

— Мы могли бы снять квартиру неподалеку от офиса, — с запинкой сказала Виктория, словно не думала над этим заранее. — Могли бы встречаться там… во время ленча или в конце дня… До того, как тебе нужно будет ехать домой. Ты мог бы сказать, что пришлось выпить с клиентом или сыграть в бридж. Можно было бы время от времени выкраивать час-другой…

— Ох, милая! — Он зарылся лицом в ее плечо. — Час — это ничто.

— По-твоему, у нас есть другой выход?

— Нет, — простонал он. — Нет…

Через несколько дней Ангус снял маленькую, хорошо меблированную квартиру в пяти минутах езды на такси от офиса. Они встречались там при первой возможности, иногда после тщательно рассчитанных отказов от деловых ленчей, а иногда в пять часов вечера. Но зависимость от множества связанных с ними людей делала эти встречи редкими, короткими и непредсказуемыми. Особенно трудно было вынести уик-энды, которые Колдуэллы с весны до осени обычно проводили в Саутгемптоне. Единственными периодами настоящей свободы были только краткие деловые поездки Миллисент Фрост-Колдуэлл.

Прошел почти год, но их жадная тяга друг к другу становилась все сильнее. Когда они были врозь, каждым овладевало растущее желание, постоянный голод, требовавший утоления, как привычка к наркотику.

— Я не могу спать с Миллисент, — как-то признался Ангус. — После тебя я ни разу не прикасался к ней.

— И что она на это говорит? — спросила Виктория, в голове которой билась только одна мысль: «Ради бога, скажи матери правду!»

— Ничего. Притворяется слепой и ничего не хочет знать.

Виктория застыла от ужаса, услышав в его голосе явное облегчение.

В начале зимы 1981 года, вскоре после своего назначения руководителем всех заказов «Оук-Хилл Фудс», Виктория решила, что Ангус слишком удобно устроился. Любовница, которая ради него готова на все и согласна довольствоваться крохами его внимания, и жена, решившая не задавать вопросов… Придется ей поторопить события.

— Мама, в этом году я бы хотела провести рождественские каникулы на Ямайке… У тебя найдется для меня комната?

— Конечно, — скрывая удивление, ответила Миллисент. — Наверно, ты будешь с кавалером?

— Честно говоря, еще об этом не думала. Но вообще-то… Да, пожалуй. Есть один молодой человек. У нас с ним ничего серьезного, компании он не испортит… Спасибо, мама.

«Грызет себе локти, что сама до этого не додумалась, — хихикала Виктория, набирая номер телефона. — Уж кто-кто, а Миллисент Фрост-Колдуэлл умеет сбывать товар. Даже самый неходовой».

Виктория выбрала себе в спутники самого симпатичного из своих воздыхателей, Эймори Хопкинса, тридцатипятилетнего разведенного биржевого маклера, обладавшего внушительным состоянием, не обремененного детьми, высокого, красивого, с хорошими манерами, спокойного и обладавшего чувством юмора. Он был неплохим спортсменом, прилично танцевал, прекрасно одевался и, судя по всему, был отличным любовником. Эймори принял приглашение с удовольствием. «Мать будет пускать слюнки, — подумала Виктория. — А Ангус… ничего, пусть помучается».

За неделю, проведенную в имении около Монтего-Бэй, Виктория использовала все средства, которые имелись в ее распоряжении. Флирта в саду среди них не было (этим искусством она не владела), однако каждый раз, когда им с Хопкинсом удавалось уединиться, они вели долгие беседы. Это наносило Ангусу куда более глубокие раны, чем могло бы причинить открытое кокетство. Стоило Ангусу услышать ее негромкий смех, увидеть, как она наклоняется к Эймори и приглаживает ладонью его растрепавшиеся волосы, его начинала мучить ревность. Виктория изменила своему обычному стилю и начала носить открытые сарафаны из хлопка, отказалась от лифчика, стягивавшего ее полную, упругую грудь, надевала бикини, подчеркивавшее ее пышные бедра и тонкую талию, и короткие вечерние платья.

Виктория была очень любезна с матерью. Не менее любезна с остальными гостями. И особенно любезна с Ангусом, как будто он действительно был ее любимым отчимом.

Эймори Хопкинс считал бы Викторию еще более очаровательной, если бы она легла с ним в постель, но этого не было. Она позволяла ему целовать себя, позволяла гладить шею и руки, а однажды у бассейна разрешила натереть себя маслом для загара всюду, где было можно, но говорила, что в материнском доме предпочитает спать одна.

Они ухитрились встретиться с Ангусом только один раз. Это было в купальне, в конце дня. Ангус ждал ее, испытывая болезненное возбуждение, усиливавшееся с каждой минутой. Он представлял себе, как будет целовать Викторию, пока та не затрепещет, а потом отведет ее в одну из раздевалок, запрет дверь, задерет подол ее сарафана и овладеет, нисколько не заботясь о том, чтобы она получила удовлетворение. Это будет местью за мучения, которые он испытал из-за нее. Он овладеет Викторией так быстро, эгоистично и беспощадно, что она не успеет испытать оргазм, а затем уйдет и бросит ее сгорать от унизительного желания. «Пусть терзается, — скрежеща зубами, говорил себе Ангус, — пусть испытает те же мучения, которые я чувствовал всю неделю, не получая удовлетворения. Пусть ласкает себя и думает обо мне, как это было прежде!»

Виктория вошла в купальню и бросилась в его объятия. Не успел Ангус поцеловать ее, как она сунула обе руки в его плавки, схватила твердый член и начала ласкать его так, как больше всего нравилось Колдуэллу: одной рукой поглаживая и сжимая яички, а другой быстро водя вверх-вниз и периодически сжимая ладонь. Ангус окаменел. Он тяжело дышал и понимал, что не сможет привести в исполнение свой план. Внезапно Виктория вздрогнула, как будто услышала чьи-то шаги, отдернула руки, резко повернулась и выбежала из купальни.

«Я знаю, как ты страдаешь, — думала Виктория, идя к дому. — Потому что я сама страдаю не меньше». За возможность лечь с ним в постель она отдала бы все на свете. Все, кроме только что одержанной победы.

— Думаешь, я не знаю, что все это ты сделала нарочно? — гневно спросил Ангус, когда они вернулись в нью-йоркскую квартиру неподалеку от офиса в канун нового, 1982 года. — Ты вела себя как шлюха!

— Мне мало тех крох, что изредка перепадают, — спокойно ответила Виктория, не обращая внимания на его гнев.

— О боже, ты должна понять… Большего мы себе позволить не можем.

— Нет, — решительно тряхнула головой Виктория.

Она сидела на кончике кресла и держала в руках перчатки, как леди, ожидающая, пока ей принесут чашку чаю. Ангус ждал ее, сгорая от желания, но Виктория была далека от мыслей о сексе. «Она кокетничает со мной», — подумал Ангус, шагнул к ней, наклонился, привлек к себе, поцеловал в губы, вынул шпильки из волос, расстегнул жакет и блузку, а потом впился губами в кончики грудей и начал сосать их. Эта ласка возбуждала ее, как никакая другая. Виктория позволила ему все. Позволила положить себя навзничь, раздеть, увлажнить себя языком, позволила раздвинуть ей ноги и войти в нее, но никак не реагировала. Ангус овладел ею яростно, как никогда в жизни. Чем больше она сдерживалась, тем сильнее он распалялся.

Когда все кончилось, она спросила только одно:

— Тебе было достаточно?

— Нет, черт побери! А тебе?

— Большего я тебе дать не могу, — неумолимо ответила Виктория. — Мне пора. Сегодня вечером я иду на бал в «Лайтхаусе». Нужно заехать домой и переодеться.

Ангус оцепенел и потерял способность связно мыслить. Он молча следил за тем, как Виктория собирает свои вещи и торопливо одевается. Часы показывали всего лишь половину шестого. Спешить было некуда, у них оставался еще час, даже полтора. Как она могла уйти от него, возбужденная, но не получившая удовлетворения, если уже несколько недель не испытывала оргазма? Во всяком случае, он так думал…

— Кто пригласил тебя на бал?

— Не Эймори. Этого человека ты не знаешь. — Она ушла, оставив его в полном отчаянии.

Он долго сидел на диване, не в состоянии одеться, закутавшись в пальто и дрожа от холода в жарко натопленной комнате, и пытался осмыслить случившееся. Ангус разрывался от ревности к мужчине, который сегодня вечером будет танцевать с ней, смотреть ей в глаза, любоваться ее улыбкой. А его снова оттолкнули, возбужденного до такой степени, что все болит. В эту минуту он отдал бы все на свете, чтобы вернуть ее.

Ангус Колдуэлл понимал, что при всем желании не сможет выкроить для Виктории больше нескольких дополнительных часов в месяц. Разве это что-то изменит? «Допустим, — сказал он себе, — я разведусь с Миллисент. Что дальше? В агентстве начнется разброд, и на какое-то время его налаженная деятельность полетит к чертовой матери. Но я смогу начать все сначала, создать новое собственное агентство, а со временем расширить дело. Да, все это вполне возможно».

Да, он имеет право развестись с женой, блестящей, знаменитой Миллисент, и жениться, на ком пожелает, рискуя при этом потерять часть клиентов и многих друзей. Кое-кто, подумав о возрасте Миллисент и роли, которую она сыграла в его успехе, сочтет его бессердечным. Но люди знают, что чужая семейная жизнь — тайна за семью печатями, и предпочитают не вмешиваться.

Но если после развода с Миллисент он женится на Виктории… Только теперь Ангус с ужасающей ясностью понял, что Виктория с самого начала была намерена выйти за него замуж. Только полный идиот мог надеяться на то, что ее удовлетворит тайная связь.

«Да, представь себе, что ты женишься на единственной дочери своей бывшей жены, которую все, кого ты знаешь, считают твоей падчерицей уже тринадцать лет». Нет! Ни за что! Он, Ангус Колдуэлл, знал, что это не кровосмешение. Они с Викторией не были связаны кровными узами. Он никогда не удочерял ее и даже не думал об этом. Он не прикасался к Виктории, пока той не исполнилось двадцать семь, но все это не имело никакого значения. Когда возникнет скандал, люди начнут строить домыслы и будут заниматься этим даже после его смерти. Каждый, кого он знал, каждый член клуба, каждый доверявший ему клиент, каждый из сотен служащих компании будет считать его человеком, совершившим преступление против природы. Человеком, трахавшим свою падчерицу. Человеком, трахавшим ее столько лет, что одному богу известно. Человеком, который изменял жене самым подлым из всех возможных способов. Человеком, которому не место в порядочном обществе. Человеком, которому не следует подавать руки.

Здравый смысл подсказывал Ангусу, что он обязан порвать с Викторией. Избавиться от смертельной опасности, которой он, ослепленный сексом, не осознавал вплоть до сегодняшнего дня. Он попал в ловушку, совершив самую большую ошибку в своей жизни. Теперь придется очень осторожно выбираться из этой ловушки, чтобы никто — никто! — ничего не узнал. Виктория может разрушить его жизнь, лишить всего, что для него важно.

В последующие месяцы Ангус при каждой встрече заставлял себя поднимать вопрос об их совместном будущем.

— Я понимаю, что ты так больше не можешь, — говорил он Виктории, — понимаю, что был эгоистом. Я и сам так больше не могу. Если мы не узаконим наши отношения, это будет преступлением против нашей любви. Но придется немного потерпеть. Нужно найти способ быть вместе, который не вызовет громкого скандала. Милая, ты же умница, ты все понимаешь, правда? И я тоже все понимаю. Ты можешь продолжать появляться в свете с другими мужчинами, иначе это покажется странным. Но я волей-неволей буду ревновать, даже зная, что ты не спишь с ними. Ты должна будешь простить мне эту ревность, но пообещай, что они никогда не прикоснутся к тебе, моя дорогая…

Да, конечно, он доверяет ей, знает, как долго она его ждала, и просит только одного: помочь ему найти наилучший способ обрести свободу и при этом не лишать его своей любви, своих поцелуев, а себя самого не лишать удовлетворения… этого он больше не вынесет. Конечно, время покажется ему бесконечным, но фундамент их будущего нельзя заложить за несколько недель и даже за несколько месяцев. Да, он понимает, что скоро ей исполнится двадцать девять, но обещает, что к тому времени у него будет план, надежный план. Нет, она не может уйти и бросить его, когда он сгорает от любви. Пусть она отдастся ему еще один раз, большего он не просит.

Ангус выторговал себе еще почти год, прежде чем нашел способ вырваться из ловушки.

— Лос-Анджелес! Ты что, шутишь? Почему ты хочешь отправить меня туда? — воскликнула Виктория.

— Я хочу отправить туда нас.

— Но…

— Милая, помолчи и послушай. Лос-Анджелес — это решение нашей проблемы. Странно, что оно не пришло мне в голову раньше. Это возможность начать с нуля, построить новую жизнь, сохранить друг друга, свою работу и…

— Но почему я должна отправиться туда первой? Одна, без тебя?

— Потому что такие важные вещи делаются постепенно… Виктория, слушай меня внимательно. Пока ты служишь в «Колдуэлл и Колдуэлл», ты будешь оставаться пленницей этой компании. Но если откроешь собственное дело, то обретешь независимость. А я присоединюсь к тебе, как только получу развод.

— Ты действительно считаешь, что я захочу создать собственное маленькое агентство в совершенно незнакомом городе? Ангус, об этом не может быть и речи.

— А если годовой оборот твоего нового агентства будет составлять двадцать миллионов долларов? А если ты сумеешь уговорить перейти к тебе нескольких талантливых ребят? Там ты будешь сама себе хозяйкой. А когда мы наконец соединимся, я принесу с собой еще несколько десятков миллионов. Разве наши перспективы не станут сказочными? Неужели ты предпочитаешь оставаться в одном городе с Миллисент?

— Двадцать миллионов? Где я возьму двадцать миллионов?

— Положись на меня. Я знаю, как это сделать. Без этого ты никуда не уедешь, моя дорогая. А если ничего не получится, я придумаю другой план.

На следующий день Ангус Колдуэлл пригласил на ленч своего верного старого друга и первого клиента, Джо Девейна. Компания «Оук-Хилл Фудс» была обязана Ангусу львиной долей своего успеха.

— Джо, я хочу попросить тебя о большой услуге.

— С удовольствием.

— Нет, не торопись соглашаться. Если ты откажешь мне, я все пойму. Дело в том, что у Виктории большие проблемы с матерью…

— Очень жаль, Ангус. Ты меня расстроил.

— Джо, они никогда не были близки. Я изо всех сил пытался наладить их отношения, но когда я женился на Миллисент, было уже слишком поздно, чтобы что-нибудь изменить.

— Совсем скверно, Ангус. Я и не догадывался об этом.

— Мы надеялись, что все как-то образуется, но… Я говорю тебе об этом первому. Виктория решила уйти из агентства.

— Проклятие! Новость действительно хуже не придумаешь. Ты знаешь, как мне дорога эта девочка. Но что я могу сделать? Ты хочешь, чтобы я поговорил с ней? Черт побери, Ангус, если ее не можешь удержать ты, то мне это и подавно не удастся.

— Джо, именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Виктория хочет уйти из «Колдуэлл» и перебраться в Лос-Анджелес. Я знаю, что она собирается забрать с собой своих лучших копирайтеров и художников и основать собственное дело. А мы не можем отговорить ее.

— Вот дерьмо! Я тебе не завидую, но мне тоже не легче. Мы с этой девочкой не только завоевали несколько премий в области рекламы, но и существенно увеличили прибыли от продаж…

— Думаешь, я этого не знаю? Вот в этом и заключается услуга, Джо. Ты не сможешь передать ей часть своих заказов? Я подумал о низкокалорийных продуктах…

— Забрать у тебя заказы? Ты просишь забрать у тебя двадцать миллионов и передать их новому агентству? По-твоему, это дружеская услуга? Ангус, ты сошел с ума!

— Напротив. Когда Виктория уйдет, со временем она будет претендовать на твои заказы. На все твои заказы. Это будет только логично. За восемь лет работы в агентстве заказами «Оук-Хилл» занималась только она, освоила эту работу до тонкостей, и твои ребята из отдела маркетинга и рекламы прекрасно с ней сработались.

— Да уж, черт побери…

— Джо, скорее всего, ты бы сам захотел уйти от нас, но ты слишком предан мне, чтобы пойти на это.

— Ты прав, Ангус. Сейчас у тебя моих заказов на сотню миллионов.

— Да, Джо, около того. Вот что я хочу тебе предложить… Пусть Виктория начнет свое дело с нескольких заказов, на которые имеет полное право, с заказов, которые она знает вдоль и поперек. Это будет для нее компенсацией за годы упорной работы. Надеюсь, что это ее немного утешит. Да и разделить вотчину между ней и Миллисент будет намного легче…

— Вот дьявольщина! Интересная мысль, Ангус, очень интересная. Что-то вроде упреждающего удара?

— Именно.

— Миллисент согласна с тобой?

— Если Миллисент когда-нибудь узнает, что это моя идея… Джо, не вздумай заикнуться об этом, иначе мне несдобровать. Отношения в семье и без того хуже некуда. Честно говоря, Миллисент и Виктория не разговаривают друг с другом. Я один пытаюсь что-то сделать. Джо, я рассчитываю на тебя. Как ты решишь, так и будет.

— Черт побери, ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Ангус, дай мне подумать день-другой. Тут есть над чем помозговать, но пока я не вижу особых возражений. Дело может выгореть. Мы удержим и Викторию, и «Колдуэлл». И все же нужно пошевелить мозгами. Ты твердо уверен, что не передумаешь? Двадцать миллионов — сумма большая. Даже для такого агентства, как твое.

— Я уже несколько месяцев не могу думать ни о чем другом.

— Неужели так паршиво?

— Хуже некуда, Джо.

— Арчи, что мы с тобой знаем о Виктории Фрост, кроме того, что она потрясающий профессионал и наследница «Колдуэлл и Колдуэлл»? — спросил Байрон.

— Тебе этого мало?

— Ну, мне бы хотелось знать, почему она кажется чертовски неуязвимой, — ответил Байрон. — Виктории всего около тридцати, как и нам, но чем дольше я ее знаю, тем больше она напоминает мне неприступную крепость. Это неестественно.

— Байрон, она давно вышла из этого возраста. Если вообще когда-нибудь была молодой.

— Странно, что у нее нет личной жизни. Если бы она была, мы бы давно все знали. В Нью-Йорке от сплетен не убережешься. Это меня заботит. Но я признаюсь в этом только тебе.

— Может быть, она лесбиянка. Разве не так думают мужчины, если женщина не проявляет к ним интереса? Я уверен в одном: бесполых людей на свете не существует, — заявил Арчи.

— Может быть, она ведет двойную жизнь и в свободное время работает в борделе проституткой, как Катрин Денев в «Дневной красавице»? — спросил Байрон.

— Я же говорил тебе: не смотри французские фильмы!

— Говорят, что после просмотра четырех фильмов Бюнюэля на ладонях начинают расти волосы, — хмуро ответил Байрон.

— Четырех! — воскликнул Арчи. — Видно, до тебя не дошло знаменитое предупреждение: «В первый раз ты философ, во второй — извращенец».

— Кто это сказал?

— Жан Кокто, — быстро ответил Арчи, надеясь на то, что проверять Байрон не будет. — Но посмотри на это с другой стороны. Наш начальник, Виктория Фрост, которую никогда и никто не называл Вики, имеет дело со множеством влиятельных мужчин, особенно из «Оук-Хилл». Может быть, это ее самозащита, дымовая завеса, способ существования? Одна из множества уловок, с помощью которых женщины спасаются от приставания коллег?

— Ни в коем случае, Арчи, тут кроется что-то другое, — ответил Байрон, который после нескольких лет тесной работы с Викторией все еще ломал голову над ее манерой поведения.

В последние годы Виктория не только безупречно вела себя, но и значительно усовершенствовала свой суровый, но в то же время очень дорогой авангардный стиль модно одевающейся монахини. Если бы она отказалась от черного и коричневого в пользу темно-серого или белого, это выглядело бы так же пугающе, как пурпурное или оранжевое на другой женщине. Она не изменяла французской моде и подчеркивала свою белую кожу с помощью ярко-красной губной помады. В ней было что-то классическое и одновременно таинственное, поскольку от проницательных мужских глаз нельзя было скрыть, что самое главное в ней остается невысказанным. Эта загадочность, действующая сильнее, чем красота, делала Викторию предметом бесконечных споров среди коллег мужского пола.

За ее маской скрывалась страсть. Арчи и Байрон давно знали это, но Викторию окружала такая мощная крепостная стена, что проникнуть за нее было нечего и мечтать.

В конце лета 1982 года, накануне своего тридцатилетия, Виктория Фрост пригласила Арчи и Байрона к себе на обед. Эта честь оказывалась им впервые, хотя в последние два года она часто принимала приглашения на большие неформальные вечеринки, устраивавшиеся ими совместно.

Изысканная простота и уют квартиры ошеломили их. Оба прекрасно знали, чего это стоит.

Байрон и Арчи обменялись изумленными взглядами, когда Виктория встретила их, облаченная в красные замшевые брюки в обтяжку, слишком просторную блузку из розового шелка, покрой которой напоминал мужскую рубашку, и пару великолепных сережек из резного нефрита. Она распустила волосы и отбросила их на спину. Нельзя было сказать, что Виктория помолодела на десять лет, но это была совсем не та женщина, которую они знали по офису.

Во время обеда при свечах, накрытого горничной в уютной столовой, все трое не говорили ничего важного, предпочитая обмениваться сплетнями о товарищах по цеху. Затем они вернулись в гостиную пить кофе и бренди. За бренди Виктория объявила им, что решила уйти из агентства «Колдуэлл» и основать свое собственное.

— Не спрашивайте меня, почему. — Ее лицо с тонкими чертами внезапно напряглось, а звонкий голос зазвучал почти гневно. — Вам я могу сказать только одно: это вызвано глубокими, неразрешимыми проблемами с моей матерью. Подробности знать вам ни к чему. Когда я уйду, то возьму с собой три заказа «Оук-Хилл». План рекламной кампании этих продуктов принадлежит вам. Вы знаете, что я считаю вас самой талантливой бригадой в агентстве. Я была бы рада, если бы вы присоединились ко мне.

Виктория сделала паузу, обвела взглядом их все еще изумленные лица и решила слегка сбавить тон:

— Слушайте, ребята, если вы не согласитесь, я очень расстроюсь. Джо Девейн искренне уважает вас, но он уже сказал, что в случае вашего отказа возьмет другую бригаду. Иными словами, я уйду в любом случае, хотя искренне предпочла бы работать с вами. Я могу забрать любую команду из любого нью-йоркского агентства, которая захочет воспользоваться этой возможностью и стать моими компаньонами. Кстати, эти три заказа стоят двадцать миллионов долларов. Если вы скажете «да», мы будем полноправными партнерами нового агентства.

— Виктория, подожди минутку, — сказал Байрон, ошеломленный как предложением, так и открывавшимися перспективами. — Уйти из агентства и создать новое — это одно, а забрать с собой заказы «Колдуэлл» — совсем другое. Тем более что это дело семейное.

— Ну и что? Сам знаешь, такое случается сплошь и рядом. Я понимаю, что это не игра в крикет, но некоторые из самых крупных рекламных агентств начинали именно так.

— Верно, такое бывало, — медленно ответил Арчи. — Но ты знаешь, почему идешь на это, а мы нет. Расскажи хотя бы, что заставило Джо Девейна уйти вместе с тобой. Его делами всегда занимался сам Колдуэлл. Если бы не Ангус, «Оук-Хилл» до сих пор оставалась бы пищевой компанией средней руки.

— Нет, Арчи, не могу, даже если ты решишь присоединиться ко мне. Но я никогда не сделала бы вам этого предложения, если бы не была абсолютно уверена, что дело того стоит. Я бросаю работу, рискую своим будущим… Неужели тебе нужны еще какие-то гарантии?

— Расскажи хотя бы, как это произойдет. Это самое малое из всего, что мне хотелось бы знать, — сказал Байрон. Они с Арчи давно мечтали о собственном агентстве, но такое развитие событий им и в голову не приходило.

— Очень просто и быстро, — ответила Виктория. — Мы подписываем соглашение и создаем новое агентство — «Фрост, Рурк и Бернхейм» или «Фрост, Бернхейм и Рурк». В каком порядке пойдут ваши имена, решайте сами, но мое будет первым… в конце концов, это моя идея. Примерно через неделю после нашего переезда «Оук-Хилл» устроит конкурс на проведение широкомасштабной рекламной кампании трех новых низкокалорийных продуктов — супа «Ансер», хлеба «Лин энд Мин» и десерта «Синлайн». В конкурсе будут участвовать, конечно, «Колдуэлл», несколько других компаний и наше новое агентство. После обычной процедуры все три заказа достанутся нам. Уловка прозрачная и никого не одурачит, но зато все будет законно.

— Виктория, нам с Байроном нужно подумать, — сказал Арчи.

— Конечно. — Виктория встала из-за стола. — Но ответ я должна получить через двадцать четыре часа. Каким бы он ни был, я всегда буду считать вас лучшими в своем деле.

«Никуда они не денутся, — думала Виктория, раздеваясь. — Соблазн слишком велик. Сначала я получу их согласие, а потом сообщу им, что мы переезжаем на побережье. „Фрост, Рурк и Бернхейм“ или „Фрост, Бернхейм и Рурк“? Какая разница, если не пройдет и года, как оно будет называться „Колдуэлл и Фрост“?»

— Она больше теряет, чем приобретает, — проворчал Байрон.

— Ага, но все равно хочет уйти из «Колдуэлл».

— Мы едва знакомы с Колдуэллами. Они едва ли различили бы нас на опознании в полицейском участке, — напомнил Бернхейм. — Я сам в последний раз видел их на торжественном вечере в честь Рождества.

— И все же это вопрос служебной этики.

— У Виктории больше прав на нашу преданность, чем у Колдуэллов. Она наше непосредственное начальство.

— Байрон, ты преувеличиваешь.

— Слушай, такая возможность бывает раз в жизни.

— Верно, черт побери, — сквозь зубы ответил Арчи. — Можно оставаться мистером Чистоплюем, но какой ценой?

— Слишком высокой. Ты хочешь сидеть и смотреть, как наши находки будет реализовывать другая творческая бригада? Мы вложили в эти проекты три года жизни и свои лучшие идеи.

— Ты хочешь заниматься ими?

— Тебе этого до смерти хочется.

— И тебе тоже, — быстро ответил Арчи. — Эти заказы в любом случае перейдут к Виктории. Сделать мы ничего не можем, так почему бы не согласиться?

— Я не вижу никаких причин для отказа, кроме чисто этических.

— Если бы мы с тобой хотели копаться в этическихпроблемах, то стали бы священниками, а не специалистами по рекламе, — ответил Арчи, и вопрос был закрыт.

Все вышло именно так, как говорила Виктория. Правда, Арчи и Байрон не были готовы к тому вниманию, которое им оказали в деловой прессе всей страны. Передача трех, пусть даже крупных заказов из одного рекламного агентства в другое была делом достаточно заурядным и никогда не вызвала бы такого фурора, если бы здесь не были замешаны мать и дочь. Раскол в семье, которая могла бы основать новую династию, оказал впечатление на дюжины журналистов. Взаимоотношения между матерью и дочерью, о которых до сих пор, к великой досаде прессы, ничего не было известно, возбуждали фантазию пишущей братии.

— Мне плевать на все эти инсинуации, — сказал Арчи Байрону, — но я ожидал, что после того обеда наша леди Совершенство будет более откровенной.

— Думаешь, тот ее наряд был случайным и ничего подобного больше не повторится?

— Если говорить про красные штаны в обтяжку, то да. Но я имею в виду ее манеры, а не одежду. Она вернулась к своей обычной непрошибаемости. Хотя теперь мы партнеры, она по-прежнему считает себя нашим начальством. Это жжет мне задницу.

— Похоже, ты не прочь ей слегка засунуть…

— «Слегка», Байрон? Ничего удивительного, что ты не умеешь связать двух слов. Впрочем, чего ждать от простого артдиректора? «Сгорая от желания вонзить…»

— Слушай, Арчи, я тоже был бы не прочь «вонзить», но боюсь, что вытащить обратно не удастся.

— Честно говоря, она не в моем вкусе. Но я имел в виду другое. Мне хотелось бы, чтобы она обращалась со мной как с равным. Именно это предусмотрено договором.

— Ты сам согласился переехать в Лос-Анджелес, — напомнил ему Байрон.

— Это имеет смысл. А ты согласился с названием «Фрост, Рурк и Бернхейм», или «ФРБ». Поставил себя на последнее место, чтобы не быть козлом отпущения?

— Нет. Просто так благозвучнее. А против Лос-Анджелеса я тоже ничего не имею. В Нью-Йорке меня ничто не держит, а мои старики живут в Сан-Франциско…

Вскоре после переезда в Калифорнию агентство «ФРБ» получило несколько небольших новых заказов на рекламу виноградников Нейпа-Вэлли, пасты «Гурман» компании «Бугаттини», калифорнийских артишоков, травяного чая «Бэй Ареа», дорогого уксуса для бальзамов, оливкового масла и несколько других. Увы, все это были продукты питания, ничего престижного. В общей сложности их новые заказы тянули на десять миллионов. В принципе, начало можно было считать неплохим, но для людей, привыкших к масштабам большого агентства и огромным оборотам, этого было совершенно недостаточно.

Несколько месяцев компания ютилась в каких-то тесных клетушках. Но затем Виктория, ожидая значительного роста и прихода новых людей, оформила долгосрочную аренду на помещение, которое было куда больше, чем им требовалось, и наняла декоратора. Требовалось, чтобы офис производил должное впечатление на будущих клиентов. Хотя Виктория продолжала вести все дела «Оук-Хилл Фудс», но большую часть времени проводила в разъездах, разыскивая для агентства новые заказы. Она решительно взяла на себя административные обязанности «координатора новых направлений бизнеса», позволив Арчи и Байрону сконцентрироваться на том, что получалось у них лучше всего.

Однако, несмотря на частые командировки в Нью-Йорк, Виктория видела Ангуса куда реже, чем надеялась. Он оправдывался тем, что Миллисент все усложняет. Если он начнет торопить события, Миллисент упрется и окончательно отравит им жизнь. Они и так многого добились. Просто нужно еще чуть-чуть потерпеть…

«Еще потерпеть, — мрачно подумала Виктория, отодвигая тарелку с принесенным Полли фруктовым салатом. — Еще чуть-чуть…» Как будто она мало терпела! За время ее пребывания в Нью-Йорке они не выкроили и минутки, чтобы побыть вдвоем. Ангус не мог увидеться с Викторией, и ее тело и душа разрывались от ненависти к матери и от досады на Ангуса, который не мог избавиться от своих бесконечных обязанностей.

А что ее ожидало по возвращении? Арчи и Байрон — единственные люди, на которых она могла положиться, единственные, кто знал ее до начала одинокой ссылки в Калифорнию, — уехали веселиться с Джиджи Орсини, которая была слишком хорошо одета и ни черта не соображала в рекламном бизнесе. С девчонкой, которая по каким-то непонятным причинам напоминала ей Миллисент в молодости.

7

— В Нью-Йорке я познакомился с одним человеком по имени Том Юнгер, — внезапно сказал Джош Саше вскоре после обеда, прошедшего в тягостном молчании. Саша безуспешно пыталась убедить себя, что он просто занят трудным юридическим делом. Он резко прервал их обычное паломничество в спальню Нелли и отвел Сашу в библиотеку.

— Ну, слава богу! — с облегчением и гневом воскликнула Саша. — Только и всего? Джош, никогда больше этого не делай! Я думала, что ты нашел у себя смертельную болезнь и не знаешь, как об этом сказать. Если бы вчера по возвращении из Нью-Йорка ты видел себя со стороны… Настоящий ходячий труп! Я извелась от беспокойства… но не решалась спросить, в чем дело, потому что слишком боялась ответа.

— Том… был твоим любовником, — с трудом произнес Джош.

— Ну да, был, — тут же ответила она, теребя длинную черную прядь. — И из-за этого ты так расстроился? Неужели Том рассказал это, когда узнал, что мы с тобой поженились? Как низко он пал! А ты чуть не загнал меня в гроб своей дурацкой ревностью к моему далекому прошлому. Мужчины, называется… Меня от вас тошнит!

Она вскочила с кресла и яростно заметалась по комнате, глядя на Джоша так, словно видела его впервые. Его решительный рот, четкие скулы, благородная голова с ежиком седых волос и доброе, но ироничное лицо внезапно показались ей незнакомыми. Виной тому был его измученный взгляд.

— Хочешь сказать, что ты мечтал жениться на девушке? — наконец выпалила Саша, видя, что он молчит. — Ты думал, что женщина двадцати четырех лет должна была провести всю жизнь в поясе целомудрия и ждать твоего появления?

— Нет. Я знал, что у тебя были такие же романы, как и у меня… интрижки, любовные связи… называй, как хочешь. Я знал это, а потом все выкинул из головы.

— Тогда зачем ты заговорил про этого Тома Юнгера? Я что, должна просить прощения? И что ты сделал, когда он начал вспоминать о делах давно минувших дней? Гордо удалился или дал ему в зубы?

— Он не знал, что мы женаты.

— Что?! Ты хочешь сказать, что Том Юнгер продолжает хвастаться своими старыми победами? Я позвоню этому грязному ублюдку и устрою такое, что он забудет не только мое, но и собственное имя! Подонок! Подумать только, что когда-то он мне нравился!

— Все было совсем не так.

— Тогда скажи, как это было, и не пропускай ни слова. Роман с Томом Юнгером — это не преступление. Даже если он сам стал преступником.

Джош со скрупулезной тщательностью рассказал ей обо всем, что случилось во время его нью-йоркского ленча.

Когда он закончил, Саша сидела неподвижно, упершись взглядом в ковер и теребя пояс халата. Молчание длилось долго. Наконец она подняла голову и бросила на мужа взгляд, полный сострадания.

— Извини, милый. Конечно, ты расстроен. Мне ужасно жаль, что я не рассказала тебе об этом сама. Если бы я знала, что тебе доведется это услышать на людях…

— Выходит, для тебя главное, как я услышал, что у тебя было по три любовника одновременно? Думаешь, что важнее всего способ, с помощью которого меня просветили?

— А разве не так? — Она поднялась и снова стала расхаживать по комнате. — Разве не так? — резко повторила она.

— О господи, конечно, нет!

— Но тогда что же? Что тебе кажется более важным?

— Ты, Саша, ты сама! Ты делала эти… вещи! И даже не пыталась скрывать их. Юнгер сказал, что каждый из них знал про других. Ты считала, что это твое право, и считаешь так до сих пор! — крикнул он, дрожа от боли и гнева.

— Нет, не считаю. — Саша остановилась. Ее лицо с благородным высоким лбом стало очень серьезным. Она сложила руки, а потом раскрыла их, как распускающийся цветок. — Я всегда знала, — негромко сказала она, — с первой ночи, проведенной с мужчиной, знала, что, когда я выйду замуж, эта часть моей жизни закончится. Закончится навсегда. Для секса у меня двойной стандарт. А разве у тебя не так? И у всех остальных людей тоже? Разве большинство людей в глубине души не придерживаются двойного стандарта, когда речь идет о чем-то важном? И не только о сексе. То, что простительно незамужней, совершенно непростительно для семейной женщины. Это разрушит любой счастливый брак.

— Боже, как заставить тебя понять? Трое мужчин… трое любовников, имеющих право… спать с тобой… а ты жонглируешь ими, как тремя гнилыми апельсинами. Один сегодня, другой завтра… О господи… — Он закрыл лицо ладонями.

— Да, Джош, так и было. Я не собираюсь просить за это прощения. Я имела право вести себя так, как мне хотелось. Если ты думаешь, что я стыжусь своего прошлого, то глубоко ошибаешься. — Саша говорила без всякого вызова, просто подтверждала верность своим взглядам.

— Ты действительно не понимаешь этого. — Джош впал в отчаяние. — Не хочешь понимать…

— Я понимаю, что была Великой Шлюхой. Я сама себя так называла. И что из этого? Я никому не сделала ничего плохого. И никогда не буду жалеть о том, как пользовалась своей свободой. Я никогда не спала с тем, кто мне не нравился. И не получала от этого ничего, кроме удовольствия. Я никогда не обманывала их. Просто никому не давала предъявлять на себя исключительные права, вот и все. И продолжала бы делать это до сих пор, если бы не встретила и не полюбила тебя.

Саша сделала паузу. Ей хотелось увидеть глаза Джоша, но он продолжал неподвижно сидеть в кресле, закрыв лицо руками.

— Джош, назови хотя бы одну причину, почему я не должна была жить так, как мне хочется, — настойчиво сказала она, решив во что бы то ни стало переубедить его. — Какое это имеет отношение к тебе и к тому, что я люблю тебя? Я — все та же Саша, которую ты полюбил и на которой женился. Великая Шлюха умерла и больше никогда не воскреснет. Осталась только я, твоя Саша. По-твоему, я должна раскаиваться в сделанном всю оставшуюся жизнь?

— Сколько… их было? — Джош говорил с трудом, словно слова тащили из него клещами.

— Не знаю. — В голосе Саши прозвучала злоба. — Не считала. Ты пытаешься унизить меня, но унижаешь только самого себя. Тебе должно быть стыдно за такой вопрос. Это недостойно.

— А твои переходы от одного мужчины к другому достойны? — крикнул Джош.

— Нет, все было не так. Я никогда не лгала себе.

От ее простодушия захватывало дух. Джош потряс головой, пытаясь прочистить мозги и понять, какое будущее их ждет. Но все было тщетно. Казалось, они стоят на разных краях огромной пропасти и пытаются сообщить друг другу что-то очень важное, но ветер подхватывает их слова и уносит в сторону.

— Джош, ради бога, перестань корчить из себя Иова. Убери руки! При чем тут наше с тобой настоящее? Это смешно.

Джош поднял голову, и она увидела его искаженное болью лицо и глаза, избегавшие ее взгляда. У Саши сжалось сердце. В этом не было ничего смешного. Только тут она поняла, что близость двух людей может не выдержать фактов, которые имеют значение только для одного из них.

— Джош! — «Я ни за что не расстанусь с ним», — подумала она, бросилась к мужу, обняла и начала укачивать. Все, что ей нужно, это время. Справедливый человек непременно поймет ее. А Джош был справедливым человеком.

— Дэви, мы победили, мы действительно победили! — Возбужденная Джиджи металась по гостиной своего дома, куда привела Мелвилла, чтобы выпить по рюмочке перед тем, как отправиться обедать. Эйфория от одержанной чистой, безоговорочной, огромной — нет, гигантской победы становилась все сильнее. Она положила на обе лопатки собственные сомнения в пригодности для рекламного бизнеса.

После окончания конкурса они с Дэви решили, что возвращаться в офис было бы глупо. Тем более что их присутствие не пришлось бы по вкусу одному из старших партнеров.

— Ты победила, — улыбнулся Дэвид.

Джиджи не находила себе места. Она то садилась на диван, то вскакивала снова.

— Нет, мы! Не спорь со мной, Дэви Мелвилл, иначе мне придется тебя стукнуть. Выпьем! — Она подняла бокал и чокнулась с ним. — Долой эксплуататоров, держи хвост пистолетом, чин-чин и все остальные тосты на свете! Ты слышал слова Виктории о том, что все детали нужно будет обсудить в понедельник? Тебе не показалось, что она вот-вот задохнется от ярости?

— Нет. Мне показалось, что она упадет в обморок.

Дэви было трудно отвечать Джиджи в тон. Его радость сдерживало другое чувство, намного более сильное. Когда Джиджи сбросила сапоги, сняла жакет, расстегнула верхнюю пуговицу блузки и с ногами залезла на широкий диван, Дэвид ощутил тревогу. Близость этой девушки волновала его.

Сегодня они с Джиджи впервые остались наедине. Он не ожидал, что у себя дома Джиджи окажется совсем другой. Она была уверенной в себе, непринужденной, свободной и раскованной. Никакое ухищренное кокетство не подействовало бы на Дэвида сильнее, чем эта безыскусная небрежность. Когда Джиджи наклонилась, чтобы наполнить бокалы, Мелвиллу показалось, что ее груди под блузкой подались вперед. Когда она поднесла ему напиток, Дэви был готов поклясться, что слышит, как трутся друг об друга ее прикрытые юбкой ляжки…

Еще немного, и он рехнется…

— Слушай, как тебе достались эти хоромы? — спросил Дэвид. В зимних сумерках комната казалась огромной: Джиджи торопилась и зажгла всего лишь две лампы над диваном.

— Случайно. Я сняла этот дом… Слушай, Дэви, правда, синьора Колонна прелесть?

— Правда. Но зачем тебе одной такая махина?

— Я люблю простор. Джорджо… Джанни… Энрико… я их обожаю! Правда, классные ребята или мне это только кажется?

— По высшему разряду. Слушай, Джиджи, ты с кем-нибудь встречаешься? Я вот что имею в виду… Не может сюда кго-нибудь ввалиться и спросить: «Кто этот малый, почему он сидит на моем диване и пьет с моей леди?»

— Я ни с кем «не встречаюсь», как ты выражаешься… — Джиджи зевнула. Нервное возбуждение улеглось, и она вдруг почувствовала усталость. — Я ничья леди. Своя собственная. И заруби на носу, Дэви, малыш, никогда не называй меня «леди». Я это ненавижу. Как угодно, но только не леди.

— Я только представил, что кто-то другой может так называть тебя.

— Пусть бы только попробовал, — ответила Джиджи и только тут поняла, что ее свобода — такая же реальность, как пустой дом, в котором она живет, как пустая постель, в которой она спит, как одинокие обеды, которые она ест. Такая же реальность, как тоска по мужскому прикосновению. Только возбуждение и концентрация на заказе «Индиго Сиз» позволяли ей не думать о Заке, только напряженная работа позволяла отгонять мысль о том, что она больше не ждет его возвращения.

Джиджи закинула руки за голову, взялась левой ладонью за правое запястье и как следует потянулась. Потом сменила руки, потянулась снова, пытаясь снять накопившееся за день напряжение, и слегка застонала от облегчения. «Что мне требуется, так это хороший массаж спины», — лениво подумала она.

— Дэви, иди сюда. Ты слишком далеко сидишь. Вот так… А теперь сними очки.

— Если я сниму очки, то ничего не увижу.

— Неважно. Я хочу видеть твои глаза, — стояла на своем Джиджи. Дело с «Индиго Сиз» закончилось, она успокоилась и могла переключить внимание на Дэвида Мелвилла, который все это время был с ней рядом. В его близости было что-то таинственное и удивительно приятное. Теплое, удобное, уютное…

«Но что именно?» — внезапно с острым любопытством подумала Джиджи. Она считала, что знает его, но сейчас поняла, что это ей только казалось. А такое невежество непростительно для членов одной творческой бригады, правда? «Если бы я знала его получше, то попросила бы растереть мне спину», — сказала она себе.

В комнате было так темно, что ей пришлось склониться к нему.

— Гм-м… у тебя необычные глаза. Волосы темно-русые, цвета шоколада «Годива», без единой более светлой пряди. А кожа легко сошла бы за сливочный крем. Слушай, Дэви, — сказала она, широко раскрыв глаза и глядя на него с легкой насмешкой, — я могла бы сделать из тебя шоколадное суфле!

— А я бы сделал из тебя бифштекс, — Дэви сграбастал ее и прижал к себе, — и съел целиком! От тебя не осталось бы ничего, кроме рыжих волос и ресниц!

— Дэви!

— Ты сама виновата, — простонал он и поцеловал Джиджи со страстью, которую подавлял с первого дня их знакомства.

— Дэви, ты что, с ума сошел? — спросила Джиджи делано удивленным тоном. «Слушай, ты в самом деле думала только о массаже спины? — честно спросила она себя. — Какие у него властные губы… Ничего похожего на суфле…»

— Замолчи и не отвлекайся. — Он продолжал целовать ее, и Джиджи замерла на месте. Дэви был ужасно милый, но откуда ей бьшо знать, что он умеет целоваться? Как он понял, что Джиджи стосковалась по мужским объятиям? Откуда ей бьшо знать, что лежащий рядом с ней — как это случилось? — худощавый Дэви окажется поразительно крепким и надежным, как скала, нагретая солнцем? Откуда ей бьшо знать, что у мужчины, с которым неделями работаешь в одной комнате, такие губы, что невозможно не отвечать ему с той же страстью, с которой он целует тебя? Откуда ей бьшо знать, какое возбуждение охватывает женщину, когда от ее шеи нежно отстраняют волосы и начинают водить по ней губами вверх и вниз?

Подумав об этом, Джиджи почувствовала себя величайшей обманщицей в мире. Но ничуть не удивилась, ничуть, ничуть…»

— Ох, Дэви… — Джиджи заерзала и еще крепче прижалась к нему.

— Джиджи, милая, пожалуйста… Я так люблю тебя, что схожу с ума…

— Prego… — прошептала она.

— Ты хочешь сказать… — Дэви не был уверен, что правильно ее понял, и боялся все испортить. Нет, только не теперь, когда он держал в объятиях свое сокровище и говорил о своей любви!

— Это значит «да»… я согласна… делай все, что хочешь…

— И это тоже? — спросил он, расстегивая ее блузку умелыми пальцами, которые вдруг задрожали и стали неловкими.

— Все, что хочешь… — пробормотала она и закрыла глаза, чтобы лучше почувствовать первое прикосновение его губ к своей груди. Когда это наконец случилось, она дрогнула, как дрожит древесная листва под первыми каплями дождя.

Дэви сполз с дивана, опустился на колени и начал ласкать ее груди чувствительными кончиками пальцев. Лампа освещала нежные розовые соски, набухавшие у него на глазах. Их сочетание с белой кожей редкого оттенка и юным, упругим телом бьшо настоящим чудом. Обещанием, от которого могло разорваться сердце. Он ласкал ее груди в благоговейном молчании, пока Джиджи сама не подалась к нему. Потрясенный, трепещущий, Дэви опустил голову и по очереди обхватил губами нежные набухшие бутоны, сделанные из горячего меда и плотного шелка.

Пьянящий вкус ее тела заставил Дэви затаить дыхание. Неужели его грезы стали явью? Когда изнывавшая от желания Джиджи тяжело задышала и сделала попытку избавиться от одежды, ему пришлось оторваться от своего увлекательного занятия.

Он продолжал стоять на коленях, пока не ощутил, что пальцы Джиджи вплелись в его волосы. Этот жест можно бьшо расценить как приглашение. Дэви начал раздеваться, не отрываясь от ее раскрытых душистых губ и все глубже проникая в них языком. Тем временем руки Джиджи изучали его обнаженную плоть. Вскоре она обнаружила обтянутую нежной кожей впадинку у основания шеи. Там, где встречались ключицы, бился пульс, напоминавший морской прибой. При свете лампы она увидела его плечи, локти и запястья, красотой не уступавшие губам, тонкие волоски на груди и руках, безупречно гладкую кожу и рельефные мышцы. Когда Дэви поднялся, она неожиданно для себя самой сказала:

— Стоп…

— Что?! — не поверил он своим ушам.

— Стоп… Я хочу рассмотреть тебя.

Джиджи испустила низкий смешок и дала волю своим эротическим фантазиям. Ничуть не стесняясь своей наготы, она поднялась, села на корточки и взяла в руки его упругий член. При виде его размеров она перестала улыбаться и затаила дыхание от изумления. Ее жадные пальцы начали сжиматься и разжиматься, сводя Дэви с ума. Не сходя с места, он напряг бедра, подался вперед, сжал кулаки и позволил играть с собой, пока ей не надоест. Эта сладкая пытка несказанно нравилась ему. Дэви понимал, что долго она не продлится.

Джиджи разрывалась между стремлением гурмана продолжить захватывающую игру и растущим желанием, утолить которое можно бьшо только одним способом — ощутив проникновение мужского члена. Во рту пересохло, сердце нетерпеливо колотилось… Наконец, не в силах сдержаться, она сдалась желанию, легла навзничь и отдалась ему с той же жадностью, с которой высохшая земля отдается грозе.

Дэвид сосредоточился так, словно ему предстоял заключительный прыжок с вышки на Олимпийских играх. Терпеливый и опытный любовник, он перемежал медленные, неторопливые, максимально глубокие проникновения быстрыми, резкими толчками, забывая о себе ради ее наслаждения, прислушиваясь к ее дыханию, ощущая ее испарину, пока не сплел окутавшее обоих покрывало страсти, под которым исчезло время. Джиджи перестала яростно стремиться к наслаждению и застыла на краю пропасти, ощущая его объятия, его дыхание, биение сердца и движения его мерно поднимавшегося и опускавшегося тела.

Убедившись в том, что они достаточно изучили друг друга, Дэви потянулся к жаркому вулкану, таившемуся между ее ногами. Вскоре Джиджи часто задышала и испустила несколько бесстыдных, нечленораздельных стонов. Тут Дэвид впервые улыбнулся. Не думая об оценке, прыгун совершил головокружительный пируэт и без брызг вонзился в воду, пережив самый восхитительный миг в своей жизни.

Вскоре после переезда в Калифорнию Виктория Фрост сняла квартиру в одном из домов, недавно построенных на участке, который когда-то принадлежал студии «XX век Фокс». Хорошо охранявшийся комплекс с подземной автостоянкой позволял ей чувствовать себя в безопасности и одновременно пользоваться анонимностью. Она могла подъезжать в машине к самому лифту и незаметно подниматься к себе на последний, четвертый, этаж, где располагались еще три квартиры. Своих пожилых соседей она видела только мельком. Виктория перевезла из Нью-Йорка всю мебель и книги и повторила в просторных комнатах с высокими потолками обстановку своей старой квартиры.

После получения заказа «Индиго Сиз» она вернулась в офис и устроила совещание с несколькими творческими бригадами. Ей не хотелось видеть Арчи и Байрона. Те начали бы смаковать детали и радоваться одержанной победе. Виктория знала, что допустила непростительный тактический просчет, и не хотела, чтобы ей лишний раз напоминали об этом.

Облачившись в стеганый шелковый халат фиолетового цвета и сделав себе коктейль, Виктория начала обдумывать события сегодняшнего дня. Следовало смотреть правде в глаза: позиция, которую она заняла во время обсуждения проекта Джиджи и Дэвида, оказалась принципиально неверной. Раньше за ней такого не водилось.

Бен Уинтроп и его заказ обретали реальность, хотя Джиджи предупредила, что следующие несколько недель Бен проведет в Нью-Йорке. «Сомневаться не приходится, эта кампания окажется такой же успешной, как и „Индиго Сиз“, — подумала Виктория, сжав губы и прищурившись, отчего ее лицо приобрело мрачное и суровое выражение. — За время работы в агентстве эта ловкая маленькая сучка не допустила ни одной ошибки. Придраться не к чему».

Чем вызвана ее инстинктивная ненависть к Джиджи? Эта рыжая потаскушка оказалась для агентства настоящим кладом, но каждая победа Джиджи оборачивалась для Виктории поражением. Узнав о Джиджи, Ангус сказал, что эта девушка очень напоминает ему Миллисент Фрост в начале карьеры: такая же живая маленькая чаровница, золотая девочка, полная идей и энергии. Но это полная чушь. Этого не может быть. Что общего у неопытной двадцатитрехлетней пигалицы, которой один раз повезло, с почти шестидесятилетней женщиной, разбирающейся в рекламном бизнесе лучше всех на свете? «Нет, этого не может быть, — твердо сказала себе Виктория. — Ангус ошибся. И я сама тоже ошиблась. Меня подвело первое впечатление. Воспоминание о матери, когда та была молодой».

Виктория встала, зажгла свет и хмуро спросила себя, в чем еще ошибся Ангус. С тех пор как он убедил ее уйти из «Колдуэлл и Колдуэлл», прошел почти год, а чего она добилась? Стала одним из трех партнеров маленького агентства. Неплохо для начинающего, но по меркам Медисон-авеню — ноль без палочки. Против своей воли отправилась в ссылку из города, в котором родилась, и рассталась со всеми поклонниками, которые увивались за ней в Нью-Йорке. А обещание Ангуса жениться на ней так и осталось обещанием. Она не видела и признака перемен. Правда, Ангус не перестает доказывать, что она находится слишком далеко и не может об этом судить, что он продолжает закладывать фундамент их будущего и что нетерпение может погубить все.

Слова Ангуса были стальным крючком, вонзавшимся в ее кожу, рассекавшим нервы, связки и кровеносные сосуды; от каждого телефонного звонка ей хотелось выть. Нужно было заставить Ангуса сделать то, что ей хотелось, но он был таким убедительным и рассудительным, что Виктории приходилось соглашаться с ним и заглушать свой страх.

За последний год они были вместе в общей сложности четырнадцать раз. Во время визитов Виктории в Нью-Йорк Ангус девять раз выкраивал для нее несколько часов в конце дня. Он приходил к ней в гостиницу, а потом торопился домой. Еще пять раз они встречались в Лос-Анджелесе, в ее квартире, во время его кратких посещений Западного побережья.

Долгие совместные уик-энды, которые Ангус сулил ей до переезда, поездки на север до Вентаны и на юг до Лагуны, посещения пустыни — все это оказалось обманом, потому что у Ангуса никогда не было для этого времени. Он не мог вырваться из офиса; без деловых встреч пребывание в Калифорнии теряло для него смысл. А на уик-энд Ангус остаться не мог, потому что в Нью-Йорке его ждала жена.

Его секретарша и секретарша Миллисент с давних пор работали рука об руку и всегда знали, где его найти. Разве эти ведьмы позволили бы ему ускользнуть из сети больше чем на несколько часов, в которых он мог оправдаться? «С таким же успехом он мог оказаться в хорошо охраняемой тюрьме!» — злобно думала Виктория.

Их разговоры по телефону продолжались всего несколько минут; организовать более долгие звонки было трудно. Виктория не могла звонить ему ни в офис, ни домой. Разница во времени между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом составляла три часа; это значило, что когда Ангус приходил на работу (где секретарша неукоснительно регистрировала все звонки), в Лос-Анджелесе было половина седьмого утра и звонить было бесполезно. В пять тридцать, когда он освобождался от надзора секретарши, в Калифорнии был разгар дня, время после ленча, самое напряженное для Виктории. А когда ее рабочий день заканчивался, Ангус был уже дома или где-нибудь на приеме.

Неужели Ангус всерьез думает, что телефонный разговор в три часа дня, когда аппарат раскаляется добела, может заменить его поцелуи? Неужели несколько звонков из собственного кабинета, сделанных до прихода секретарши и разбудивших Викторию, способны доставить ей удовлетворение? Нет уж, большое спасибо, она как-нибудь сама позаботится о себе. «Причем достаточно успешно, — думала Виктория, пристроившись в своем любимом углу и глядя в растопленный камин. — Весьма успешно».

Она прибыла в Лос-Анджелес с рекомендательными письмами, адресованными дамам, которые были столпами местного общества. Разговаривая с этими могущественными филантропками, Виктория вела себя как богатый клиент, с которым можно заключить договор миллионов на пятьдесят. Несмотря на молодость, она освоила правила этой игры как никто другой. На каждой встрече она намекала, что хотела бы быть полезной новым приятельницам, и вскоре ее пригласили присоединиться к сложной сети оказания взаимных услуг, на которые эти женщины тратили большую часть своего времени. Она быстро проникла в те круги, куда десятилетиями мечтали попасть многие уроженки Лос-Анджелеса.

Ее личность вызывала немалый интерес — богатая наследница, удачливая деловая женщина, одинокая, привлекательная молодая особа. Виктория доверительно сообщала о серьезном романе с неким англичанином — богатым, титулованным, но несчастливым в браке человеком. Вскоре весь город знал, чем объясняются чистота, достоинство и легкая грусть, столь редкие в незамужней молодой женщине, принадлежащей к высшему обществу. Именно поэтому очаровательная Виктория Фрост не встречается с неженатыми мужчинами своего возраста и не флиртует с мужьями своих подруг, а также их женатыми сыновьями и пасынками. Естественно, что после распространения этого слуха Виктория стала желанной гостьей на любом светском приеме.

«Они и не догадываются, что я веду себя как ковбой, который верхом въезжает в стадо, накидывает аркан на молодого бычка и ставит на нем свое клеймо», — подумала Виктория, глядя в огонь. Они не подозревали, что во время теннисных матчей в «Кантри-клубе», на балу динозавров в Музее естественной истории и даже во время редких посещений церкви Всех Святых в Пасадене Виктория не упускала своего. Мужчина, которого она выбирала, всегда был молод и женат на девушке из хорошей семьи. Такому человеку было что терять; следовательно, ему не поздоровилось бы, вздумай он не то что похвастаться своей победой, но просто назвать кому-нибудь имя своей любовницы. Когда Виктория находила такого мужчину, она убеждалась в его физической привлекательности, проницательно оценивала степень его доступности, а потом ждала первой большой вечеринки и говорила избраннику на ухо несколько тихих слов.

— Вы были бы сильно шокированы, если бы я призналась, что умираю от желания трахнуть вас? — И все. Ничего другого не требовалось.

Мужчинам приходится труднее, думала она. Если бы такое сказал мужчина, это прозвучало бы грубо и пошло. Но когда такое говорит женщина, мужчина теряет способность к сопротивлению. О боже, какие самодовольные, жадные дураки! Как просто подцепить их!

Если эти мужчины оказывались Виктории по вкусу, она заставляла их признаваться в самых тайных сексуальных фантазиях, даже если эти фантазии были столь постыдными, что ими нельзя было поделиться с женой. Достаточно было облечь свои желания в опасные слова и шепнуть их лежавшей рядом и внимательно слушавшей Виктории (у которой слегка раскрывались губы, а рука сама собой начинала поглаживать сладострастное тело, едва прикрытое прозрачной тканью), чтобы их охватило животное вожделение. Виктория позволяла им играть с ней в эти запретные игры, а потом учила их таким вещам, которых их жены наверняка не позволили бы. Она стала настоящим мастером по части эротики. Она позволяла мужчинам все, кроме одного — причинять ей боль, физическую или эмоциональную. Виктория развращала мужчин до такой степени, чтобы они теряли способность получать удовлетворение с другой женщиной, а потом прогоняла. Мысль об их будущих мучениях доставляла ей еще большее наслаждение, чем их тела и доверчивое обожание.

Виктория требовала, чтобы мужчины удовлетворяли ее до того, как удовлетворят себя, и молчали во время ее приближения к оргазму. Она крепко закрывала глаза и представляла, что на их месте находится Ангус. Ее аппетит возбуждали незнакомые мужчины; охота за новичком и процесс обольщения были Виктории дороже повторения пройденного. Особенно безудержной она становилась после встреч с Ангусом, когда возвращалась в Калифорнию неудовлетворенная. Гнев и бессилие делали ее нетерпеливой и жадной.

Каждому мужчине, с которым Виктория переспала дважды или провела несколько недель, она при расставании говорила те же слова. Эти дружеские слова должны были обеспечить его молчание на всю жизнь. «Если бы не моя симпатия к твоей чудесной жене, я бы ни за что не рассталась с тобой. Но я ужасно боюсь, что она все узнает. Ты ведь знаешь, что она немедленно разведется с тобой, правда? Мы не имеем права причинить ей боль и разрушить твой брак… Но я никогда не забуду тебя, милый. Ты был просто восхитителен… О да, лучше всех, кого я знала».

За год, прошедший после отъезда из Нью-Йорка, Виктория Фрост стала самой хищной одинокой женщиной Лос-Анджелеса.

Через неделю после получения заказа «Индиго Сиз» Саша и Джиджи встретились за ленчем. После ухода Джиджи из «Нового магазина грез» они часто говорили по телефону, но выкроить время для свидания не удавалось: обе женщины работали, а уик-энды у Саши были постоянно заняты. Они выбрали ресторан, расположенный на полпути между их офисами, — «Сады» в Беверли-Хиллз.

Джиджи сразу почувствовала в подруге какие-то перемены. Хотя Саша всегда выглядела роскошно, сегодня в ней было что-то странное. Она казалась свежей и оживленной; черные волосы реяли над ее лбом, а губная помада была яркой, как боевой штандарт.

Джиджи пристально вгляделась в нее. Саша выглядела великолепно, но взгляд выдавал ее. Что-то было не так.

— Нелли здорова? — тревожно спросила Джиджи.

— Конечно. Если бы она заболела, я бы не пришла.

— Тогда в чем дело?

— Ты не поверишь, — ответила Саша. В ее глазах мелькнуло отчаяние. — Джош узнал о моей блестящей карьере Великой Шлюхи.

— Хреново.

— Помнишь Тома Юнгера? Джош летал в Нью-Йорк, познакомился с ним, и этот мешок с дерьмом умудрился рассказать ему все. В компании людей, которые понятия не имели, что мы с Джошем женаты.

— Мать-перемать! Не верю! — Джиджи впервые в жизни почувствовала ограниченность английского языка. Ситуация требовала выражения позабористее. — И что сказал Джош?

— Конечно, поверил.

— Но, в конце концов, это… не знаю, как выразиться… правда.

— У него был выбор.

— А что, существовали две Саши Невски?

— Он мог бы более спокойно воспринять это, — мрачно сказала Саша. — Он не должен был врываться в дом с обвинениями, как будто настал конец света.

— Послушай, ты знаешь, что я всегда на твоей стороне, что бы ни случилось, но это нереально. По-моему, ты требуешь слишком многого.

— Мне так не кажется. Я ломаю себе голову уже целую неделю. Слушай, Джиджи, если бы мне сообщили, что за время, прошедшее с развода Джоша до его встречи со мной, он перетрахал всех женщин в городе, я бы ему и слова не сказала. Никогда. Решила бы, что он имел на это полное право. Я следила бы за ним как ястреб, чтобы он не взялся за старое, но что было, то прошло. Кануло в Лету.

— Но…

— Что «но»?

— Саша, он мужчина.

— О господи, Джиджи, и ты туда же! Ты сама понимаешь, что говоришь? Ему простительно, потому что он мужчина, а мне непростительно, потому что я женщина? Ты ведь это имела в виду?

— Да, — ответила пристыженная Джиджи. — Мне самой не верится, но именно это я и имела в виду.

— Значит, ты придерживаешься двойного стандарта. Мужчинам можно, а женщинам нельзя?

— Не… не уверена…

— Но так оно и есть, — неумолимо заявила Саша. — Ты просто никогда не осознавала этого. Выходит, все наши прежние разговоры были ни к чему. Ты прекрасно знала, что я делаю, но не верила, что я сплю с тремя разными мужчинами по очереди, верно? Считала, что я просто вру, да?

— Да, — медленно ответила Джиджи. — Наверно… Я никогда их не видела. У нас с тобой было что-то вроде взаимного соглашения. Это было… — она с трудом подыскивала слова, — не вранье, нет… Фантазия. Я прекрасно знала, что ты делаешь, но не верила этому. Не до конца. Не полностью. Что-то знать… еще не значит верить. Но если даже я не смогла поверить в правду, то как в нее поверил Джош?

— О, тут все по-другому. Он не только поверил, но и не может выкинуть это из головы. Думает об этом днем и ночью. Достаточно увидеть его лицо. Он ничего не говорит, но я знаю, что это убивает его… Он в одном шаге от убийства или самоубийства. Мы пытаемся говорить о малышке, пытаемся как можно чаще быть на людях, лишь бы не оставаться наедине.

— Неужели ты не можешь заставить его поговорить об этом? Обсудить вопрос и забыть о нем? — воскликнула Джиджи.

— Он считает, что так будет еще хуже. Отказывается говорить на эту тему. Когда я пытаюсь завести разговор, он просто уходит.

— Саша, это ужасно! Почему ты не позвонила мне раньше?

— Я надеялась, что он передумает, — убитым голосом сказала Саша. — Надеялась, что, если дать ему время, он сумеет понять… хотя бы разумом… что я имела полное право жить так, как считаю нужным. Но теперь я знаю, что разум не имеет к этому никакого отношения. Джош на двадцать пять лет старше меня. На двадцать пять световых лет. Но дело не только в возрасте. Дело в половой принадлежности. Может быть, Зак воспринял бы это по-другому?

— Мы никогда не говорили об этом. Он ничего о тебе не знал… Но я не думаю, что он был бы согласен дать женщине такую свободу, — неохотно призналась Джиджи.

— А ты, Джиджи? Теперь ты знаешь, что это была не фантазия, а реальность. Ты считаешь, что все правильно? Если сомневаешься, то не говори «да», лишь бы угодить мне. Потому что я прекрасно знаю, когда ты лжешь.

— Я пытаюсь представить это, — серьезно ответила Джиджи. — Пытаюсь представить себя на твоем месте.

— Не забудь, что Зака в твоей жизни еще нет. Ты никогда не встречала его, не влюблена в него… Сумеешь?

— Проще простого! — фыркнула Джиджи.

— И есть трое мужчин, которые обожают тебя, трое привлекательных холостых мужчин, каждый из которых сходит по тебе с ума. А ты не любишь никого из них, но все они тебе очень нравятся. Они знают про двух других и уважают твою свободу. Ты не желаешь выбирать одного из троих, ты хочешь их всех и позволяешь себе заниматься любовью со всеми троими. Это ты в состоянии себе представить?

Джиджи сосредоточенно уставилась в пространство.

— Мне нужно представить себе конкретных мужчин, — сказала она. — Только для примера. Допустим, Арчи… и Байрон… и… ну… Бен Уинтроп. Это значило бы, что Арчи в понедельник, Байрон во вторник, Бен в среду, Арчи в четверг, Байрон в пятницу, Бен в субботу. В воскресенье никого. Воскресенья мы бы проводили с тобой, как и было на самом деле.

Джиджи сделала паузу и закрыла глаза, представив себе эту картину. Наконец она посмотрела на Сашу и кивнула.

— Кажется, понимаю. Честно говоря… честно говоря, я думаю, что это могло бы доставить мне удовольствие. Да, пожалуй… А что, классно! Конечно, это было бы утомительно, но почему бы и нет?

— Джиджи, ты поняла! — Саша схватила ее руку и сильно стиснула.

— Насколько я себе представляю… — начала Джиджи, изумляясь самой себе. С Дэви их было бы четверо. Нет, это не для нее. Но представить себе можно…

— Ты не понимаешь, как много это для меня значит… Но Джиджи, только не вздумай делать это! Ради бога, пообещай, что не будешь! Ты испортишь себе жизнь!

— Конечно, обещаю. Но как ты выйдешь из положения с Джошем?

— Буду ждать, что мне еще остается. Джош не подходит ко мне, не притрагивается, даже не целует в губы с тех пор, как узнал это… И если он будет продолжать вести себя так и дальше, но будет терпеть неизвестно ради чего… ради ребенка, ради того, что несправедливо наказывать меня задним числом, или ради еще какой-нибудь чуши… я сама уйду от него. А что мне останется? Я не смогу так жить.

— Нет, Саша, не говори так.

— Ты можешь предложить другой выход?

— Если он не сумеет стать прежним Джошем… Даже не знаю… Саша, мне нечего тебе посоветовать, это не мой случай, — осторожно сказала Джиджи. — Делай как знаешь. Я всегда буду на твоей стороне.

— Ладно, хватит обо мне… Ты-то как? — поинтересовалась Саша, меняя тему разговора.

— Я? — Джиджи даже не знала, что ответить. По сравнению с трудностями Саши ее проблемы казались мелочью. — А что я?

— Почему ты не включила в список своего Дэви? Что случилось? Ты прожужжала мне все уши, какой он милый, а третьим в твоем списке ни с того ни с сего оказался Бен Уинтроп.

— О боже, какая разница? Мы говорили чисто гипо… гипо… гипотетически.

— Так ли это? — лукаво посмотрела на нее Саша.

— Конечно!

— Тогда почему ты краснеешь? Неужели ты действительно думала, что можешь от меня что-то утаить? Ты и Дэви. Ну-ну… Очень интересно, — протянула Саша, снова становясь прежней. — Выходит, ты не так неопытна, как я думала. И когда же это случилось?

— Только после того, как я выгнала из дома твоего братца, этого самонадеянного, эгоистичного типа! Настоящая женщина ему не нужна, ему подавай безмозглую рабыню, которую доставляют по его желанию, стоит ему позвонить в отдел заказов. Я собиралась сказать тебе…

— Я всегда удивлялась, как ты с ним ладишь, — прервала ее тираду Саша. — Я его сестра, но это не значит, что я не вижу его недостатков. Особенно когда его нет рядом.

— Ты говоришь, как персонаж из анекдота: «В этом ресторане отвратительно кормят. Но хуже всего то, что у них очень маленькие порции».

— Кстати, а мы будем что-нибудь заказывать? Я умираю от голода. Официант! Официант! Да где же он, черт побери? Джиджи, ты посмотри, в зале почти никого не осталось… Эй, кто-нибудь, примите заказ, пока мы не упали в голодный обморок!

8

Была пятница. Зак Невски и его продюсер Роджер Роуэн провели в Кейлиспелле, штат Монтана, уже семь недель — половину срока, отпущенного на съемку. Их штаб-квартира находилась в «Аутлоу-Инн», крупнейшем местном мотеле. Когда в конце дня стемнело и съемки закончились, Зак и Роуэн вернулись в свои удобные, хорошо натопленные номера. Стоял февраль, на улице было минус двадцать три, и мерзнуть никому не хотелось.

Кейлиспелл — процветающий городок, в котором проживало около тринадцати тысяч человек, — состоял из домов викторианского стиля, тенистых улиц и съемочной площадки, построенной в пятидесятых годах, включая павильон из двадцати шести комнат. В 1980-м здесь снимали «Ворота в небо». Городок заработал на этом миллионы, одновременно став символом финансовой катастрофы и конца карьеры режиссера Саймино. Однако автор «Хроник» сделал местом действия романа именно Кейлиспелл, поэтому фильм можно было снимать только здесь.

— Кто сказал, что великий актер непременно вшивый муж, а великая актриса — сам дьявол? — спросил Зак, садясь за письменный стол.

— Джордж Бернард Шоу? — предположил Роуэн. — Хотя он вряд ли воспользовался бы эпитетом «вшивый». Тогда кто? Билли Уайддер? Хичкок? Нет? Ладно, сдаюсь. Как обычно.

— У. С. Фиддс, — сказал Зак. — Он умер задолго до того, как Мелани Адаме стала первой кинозвездой планеты Земля. Этот человек был великим пророком.

— Пророком? Черта с два. Просто у него был большой опыт. Филдс работал со многими великими актрисами своего времени. С тех пор ничто не изменилось.

— Кто проклял нас и взял ее в картину?

— Ты сам настоял на ней, — с терпеливой скукой ответил Роуэн. — Я согласился, студия согласилась, автор согласился, публика готова на нее молиться, а ее рыночная стоимость…

— Родж, вопрос был чисто риторический. Когда я думаю о том, как тяжело с ней работать, о тысяче и одном требовании, которые предъявили ее агенты…

— Зак, взгляни на это дело с другой стороны. Играет она блестяще. Ты на такое и не надеялся.

«Режиссеры всегда грызутся со звездами. Как оперные примадонны», — устало подумал пожилой Продюсер. Он ненавидел как режиссеров, так и актеров. Если бы можно было снимать фильмы без тех и других, Роуэн был бы самым счастливым человеком на свете.

Он пригласил Зака Невски, потому что тот не страдал манией величия, как девяносто восемь процентов современных режиссеров. В последнее время — а Роджер Роуэн был продюсером уже больше пятнадцати лет — режиссеры получили больше власти, чем когда бы то ни было, и это превращало их в тиранов. Кроме того, у Зака Невски была репутация человека, который способен снять фильм вовремя и не вьшезая за рамки бюджета. Одного этого было бы достаточно, чтобы отдать ему пальму первенства. Он был спокоен, разумен и умел держать удар. А то, что он днем и ночью спрашивал, кто автор той или иной никому не известной цитаты — что ж… За все надо платить.

— Разве я стал бы бороться за актрису, которая никуда не годится? — спросил Зак. — Нет, Роджер, я реалист. За исключением нескольких редких благородных личностей, все актрисы ранга Мелани больны нарциссизмом. Они чрезвычайно упрямы, отвратительно жадны, сварливы, совершенно непредсказуемы и обожают плести интриги. Но то, что она трахается со светотехниками, — полный бред. Тебе не кажется, что Мелани перегибает палку? В конце концов, она у всех на виду и должна заботиться о своем положении в обществе.

— Моя жена говорит, что все это легко объяснимо.

— Что она имеет в виду? — заинтересовался Зак.

Норма Роуэн была одной из тех не обремененных детьми жен, которые считали своим священным долгом сопровождать мужей на съемки, одновременно заботясь об их нуждах и предотвращая попытки повеселиться на стороне. В этом и таился секрет продолжительности подобных браков.

— Норма говорит, что в страсти артисток к «синим воротничкам» нет ничего необычного. В отличие от актеров, работяги не считают себя пупом земли, а потому ценят любой оказанный им знак внимания. Кроме того, они очень неплохи в постели. Это здоровые, крепкие ребята, привыкшие к физическому труду. Норма могла бы рассказать тебе о съемках одного моего фильма, во время которых звезда перетрахала всех монтировщиков декораций, помрежей, осветителей, операторов и четырех шоферов. После этого она до самого конца карьеры — а карьера у нее была долгая и успешная — была почетным членом профсоюза. Ублаженная звезда — это не так уж плохо. Конечно, если ее ублажают не алкоголем… А что ты так расстраиваешься? У тебя были на Мелани другие виды?

— Родж, мое первое правило гласит: никогда не трахать звезд. Нет, меня тревожит, что она может натравить ребят друг на друга. Аллен Хенрик уже работал со мной. Он серьезный малый, с женой и детьми, головы не потеряет и не позволит вертеть собой. Но Сид Уайт — молод, непредсказуем, агрессивен и страстен. От него можно ожидать чего угодно.

— Зак, работягу можно заменить, но если мы отошлем Сида в Лос-Анджелес, Мелани обидится и в пику нам найдет кого-нибудь другого, — возразил Роджер Роуэн. — Кроме того, мы взяли Сида по рекомендации Лу Кейвона, а с ним ссориться не стоит. Он не просто лучший из лучших и ангел-хранитель этого фильма, но и большая сила в Лос-Анджелесе, один из руководителей профсоюза. И если он замолвил словечко за младшего братишку своей жены, нам лучше не трогать парня.

— Не знаю, — покачал головой Зак. — Думаю, от Сида следует избавиться, чего бы это ни стоило. Я следил за ним всю неделю, словно у меня нет других забот. Так вот, он безумно влюблен в Мелани. Настоящая любовь с большой буквы. Да, в стиле Ромео и Джульетты, и можешь посмотреть на меня таким циничным взглядом. В чем, в чем, а в страстной любви я разбираюсь. Недаром я столько лет ставил Шекспира. Сид ревнует Мелани к Аллену, бешено ревнует, а Мелани не только не пытается успокоить его, но делает все, чтобы раздуть пламя. Кажется, до сих пор о происходящем знают лишь несколько членов съемочной группы, но лишь потому, что для представителей прессы здесь чертовски холодно.

— Зак, — неохотно сказал Роджер, — я вот что надумал… Давай попросим Уэллса Коупа поговорить с ней. За семь лет он должен был научиться иметь дело с этой женщиной. Мне ужасно не хочется доставлять ему такое удовольствие, но, может, стоит попробовать?

— Родж, я никогда на это не пойду, — ответил Зак. — Как только я обращусь к другому человеку за советом, что делать с Мелани, фильму конец. Нет, я сам поговорю с ней, не откладывая дело в долгий ящик. Завтра у нас съемка, в воскресенье у Мелани выходной, поэтому мы потолкуем сегодня вечером.

— Послушай, я уважаю твою точку зрения, — не сдавался Роджер, — но когда мы решили снимать картину в Кейлиспелле, ко мне подходили десятки людей и спрашивали, какого черта нам понадобилось возвращаться туда, где произошла катастрофа с «Воротами в небо». Я объяснял, что это стало для нас уроком, как не надо снимать фильмы, и до сих пор нам удавалось избегать ссор с «Юнайтед артисте», которые погубили Саймино. Я сижу здесь неотлучно, а рядом с Саймино не было крепкого продюсера. Черт побери, как только начались съемки, капитаном на корабле стал ты, а все остальные, включая меня, превратились в пассажиров, но ты уверен, что прав? Мелани Адаме привыкла к деликатному обращению.

— Родж, она всего лишь актриса. Самая дорогая, самая знаменитая, самая красивая актриса в мире, но тем не менее актриса.

Зак покачал головой. Все продюсеры были осторожны и туповаты. Роуэн был опытным профессионалом, но он родился циником и не знал, что такое подлинная страсть. Для него, как и для работников студии, картина была всего лишь продуктом. Роуэн был любимчиком нового начальства студии. «Тем больше поводов для подозрений, — подумал Зак. — Если бы с артистами работал только режиссер, без вмешательства продюсера и студии, на свете не было бы человека счастливее меня».

— Актриса, — сказал он, возвращаясь к теме разговора, — это женщина, обладающая определенным психическим складом, талантом и неординарной внешностью. Можешь называть ее выдающейся личностью, умеющей таинственным образом доводить публику до экстаза, но ни за что — ни за что! — не позволяй ей одержать над тобой верх. Я никогда не забываю, что они всего лишь женщины. Командовать актерами — моя профессия. Именно поэтому ты меня и нанял. За прошедшее время ты должен был убедиться, что я чертовски хороший укротитель кинозвезд.

— Тебе следовало остаться в театре, — проворчал Роджер. — Рабочие сцены, как правило, гораздо старше членов съемочных групп и не причиняют таких хлопот.

— Ты прав, Родж, делать фильм сложнее, чем я ожидал. И все же кино — это тебе не бейсбол. До настоящего шоу ему далеко.

— «Шоу», — саркастически повторил Роджер. — Бюджет в двадцать пять миллионов, сценарий по книге, получившей Пулитцеровскую премию и имевшей огромный коммерческий успех, массовка из двухсот пятидесяти местных жителей, две голливудские суперзвезды… а режиссер и продюсер сидят и думают, что делать с мисс Адаме и ее политикой «открытых дверей». Наверно, мне следовало стать продюсером вестерна, где нет никакой любви, кроме шашней с девицами из салуна, на которых всем наплевать. Вот дерьмо!

«Знаю ли я о Мелани Адаме нечто такое, что могло бы помочь в разговоре с нею?» — подумал Зак Невски, когда Роджер ушел. Убедить или запугать эту женщину, которая стала международной кинозвездой с первой своей картины, снятой семь лет назад, будет нелегко, и он будет дураком, если не воспользуется для этого всеми средствами, имеющимися в его распоряжении.

Зак знал, что в 1976-м девятнадцатилетняя Мелани Адаме приехала из Луисвилла в Нью-Йорк и работала моделью у Спайдера Эллиота. Вскоре после этого девушка познакомилась с Уэллсом Коупом, и тот стал продюсером ее первого фильма. Этот очень богатый и независимый продюсер считался одним из самых процветающих представителей кинобизнеса, но после открытия Мелани Адаме его карьера достигла заоблачных высот.

Второй фильм Мелани, называвшийся «Легенда», стал для нее суровым испытанием. Девушка оказалась с характером, а ее красота и талант полностью соответствовали трудностям роли.

После этого Мелани Адаме снялась еще в трех фильмах, каждый из которых пользовался большим успехом, чем предыдущий. Продюсером этих картин неизменно оставался Уэллс Коуп, которому теперь было под пятьдесят. Это был спокойный, очень скрытный и поразительно умный человек, умевший держаться вдалеке от суеты и шумихи. Он уже не один год работал в Голливуде, знал здешнюю публику как облупленную, но никогда не становился членом этого клана.

Характера отношений Коупа с Мелани не могли понять даже те, кто по роду деятельности должен был разбираться в подобных вещах. Ни один журналист не проник в эту тайну. Они никогда не состояли в браке — ни друг с другом, ни с кем-нибудь иным; никто не знал наверняка, состоят ли они в любовной связи. Однако, согласно благородной традиции, Уэллс был импресарио Мелани — то есть человеком, руководившим каждым ее шагом. Участие в «Хрониках», где Мелани должна была играть главную и единственную женскую роль, было ее первым самостоятельным решением, принятым сразу после окончания срока договора с Коупом.

«Спайдер Эллиот!» — подумал Зак. Спайдер мог кое-что знать о Мелани Адаме, а в таком деликатном деле пригодится любая информация. Зак посмотрел на часы и попросил секретаршу соединить его с «Новым магазином грез», пытаясь не вспоминать, сколько раз он сам звонил туда Джиджи.

— Привет, Спайдер, это Зак Невски.

— Зак! Как поживаешь? Как Монтана? Рассказывай!

— Я в порядке, Монтана великолепна, но «Хроники» следовало снимать летом. Я только здесь узнал, что такое ледяной ветер. Живя в Нью-Йорке, я думал, что Монтана — это Дикий Запад, а выяснилось, что это почти Канада. Сугробы здесь высотой в два моих роста. Но обо мне хватит. Как поживают Билли и близнецы?

— Спасибо, все замечательно. Как идут съемки?

— В сроки почти укладываемся, в бюджет тоже, отснятый материал вполне приличный, но есть одна вещь, о которой я хотел с тобой поговорить.

— Валяй.

— Ты знаешь, что в картине снимается Мелани Адаме?

— Господи, Зак, кто же этого не знает?

— С ней нет никакого сладу. Естественно, она привыкла, чтобы все было по ее. Уэллс Коуп ее разбаловал. Вот и решил попросить у тебя совета. Ты знаешь ее давно. Нет ли у тебя слов, которые могли бы на нее подействовать?

— Слов? Зак, ты обратился не по адресу. Я понятия не имею, как управляться с Мелани Адаме. Я с радостью помог бы, но общение с этой девицей — не сахар. Я не виделся и не разговаривал с ней лет шесть, со времени выхода ее первого фильма.

— Спайдер, мне доводилось слышать, что ты мужчина, который знает о женщинах все.

— Это сильно преувеличено. Даже самый умный мужчина на свете знает о женщинах лишь малую часть. Моя репутация основана только на понимании этого факта. Как бы там ни было, я никогда не мог понять, чем дышит Мелани. Она ни на кого не похожа.

— Но ведь именно твои фотографии привлекли к ней внимание Голливуда, — возразил Зак.

— Зак, я знал, как ее сфотографировать, вот и все. Это было нетрудно. Я включал лампы и нажимал на затвор, а все остальное делало ее лицо. Снять ее плохо было просто невозможно. Слушай-ка, я кое-что вспомнил. Еще до знакомства с Мелани Вэлентайн увидела ее снимки и сказала мне, что эта девушка должна быть пустой внутри. А после знакомства решила, что Мелани очень грустная. Вэлентайн жалела ее. Бог знает почему, потому что Мелани ей не нравилась. Зак, вот тебе слова женщины, которую никогда не обманывал инстинкт. «Пустая» и «грустная». Дай бог, чтобы тебе это помогло.

— Поможет, Спайдер. Спасибо тебе. Огромное спасибо.

— Ты у нас всегда желанный гость. Жаль, что не могу сказать тебе ничего более утешительного.

— Большой привет Билли. И поцелуй за меня ребятишек.

— Конечно. Держись, дружище, все наладится. И смотри не замерзни. Счастливо.

Когда Зак Невски положил трубку, он знал еще две вещи, о которых Спайдер и не заикнулся. Во-первых, когда-то Спайдер был отчаянно влюблен в Мелани Адаме; об этом можно было догадаться по его голосу. Во-вторых, Спайдер знал, что между Заком и Джиджи все кончено. Он ни разу не упомянул ее имя… в доме повешенного не говорят о веревке. «А какого дьявола ты ждал?» — спросил себя Зак. Что Джиджи никому не расскажет, что выгнала его, что она будет несколько месяцев делать вид, будто все в порядке, потому что… почему, черт побери? Что кончено, то кончено. О господи, как тяжело ничего не знать о ней! Заку отчаянно хотелось спросить: «Как там Джиджи?», но он не доверял собственному голосу. Если бы телефону можно было прочитать мысли Спайдера… Впрочем, вполне возможно, что сам Спайдер его мысли прочитал.

Спайдер опустил трубку и уставился в окно. Звонок Зака всколыхнул в нем воспоминания. За семь лет блестящей карьеры Мелани он не видел ни одного фильма с ее участием. Она внезапно исчезла, причинив Спайдеру нестерпимую боль и оставив в свое оправдание глупое, лживое письмо. Мелани была его первой любовью, первой настоящей любовью. С тех пор много воды утекло, но он так и не избавился от горечи, как всякий человек, первая любовь которого оказалась осмеянной и растоптанной. Только Вэлентайн сумела вывести Спайдера из депрессии, в которую он впал после ухода Мелани.

Он вычеркнул Мелани из своей жизни, а потом полюбил Вэлентайн. Это была совсем другая любовь, зрелая и взаимная. Но через год с небольшим Мелани вновь напомнила ему о себе. Вэлентайн умерла, задержавшись допоздна над эскизами костюмов для Мелани. Она задремала от усталости, и тлеющая сигарета стала причиной пожара.

Спайдер понимал, что Мелани не была виновата в ее смерти, но факт оставался фактом: если бы Мелани Адаме не существовало на свете, Вэлентайн была бы жива…

Но если бы Вэлентайн была жива, они с Билли не поженились бы… Спайдер вздохнул, дивясь причудливым поворотам своей судьбы. Судьбы, в которой Мелани Адаме занимала не последнее место. Все, чего он достиг, все, о чем скорбел и чему радовался, существовало либо благодаря, либо вопреки этой женщине и в конечном счете определялось ею. Если бы Мелани не бросила его, Спайдер женился бы на ней и они счастливо жили бы до сих пор. Возможно, он стал бы модным фотографом, потому что именно в этом заключался его главный талант, а она все еще была бы моделью… Впрочем, едва ли.

Спайдер встал, подошел к высокому окну кабинета и посмотрел на красное зимнее солнце, садившееся в серый Тихий океан. Лучше бы Зак Невски не звонил и не ворошил старые воспоминания… Он любил Зака, искренне любил независимо от его разрыва с Джиджи, причины которого не знала даже Билли. Спайдер решил, что Джиджи Орсини сама разберется в своих чувствах. Зак Невски при всех его талантах был Джиджи не пара… насколько он, Спайдер, разбирался в женщинах.

Мелани понимала, что Зак Невски попросил ее встретиться с ним наедине не для того, чтобы обсуждать роль. Она сама знала, что играет хорошо. Роль молодой учительницы музыки, ставшей причиной кровавой распри между двумя самыми могущественными мужчинами маленького городка в Монтане, привлекала многих актрис, но она приняла ее по двум соображениям. Во-первых, ее партнерами должны были стать Клинт Иствуд и Пол Ньюмен; во-вторых, это была первая главная роль, которую ей предложили после окончания контракта с Уэллсом Коупом.

Когда она была никому не известной и неопытной, Уэллс, сраженный ее красотой, увез Мелани из Нью-Йорка в Голливуд, стал ее наставником и судьей, а потом, увидев отснятые пробы, тут же заключил с ней контракт на четыре фильма.

Тогда Мелани была рада подписать договор, который защитил бы ее от всех угроз и соблазнов, подстерегающих девушку в незнакомом городе — тем более таком, как Лос-Анджелес. Уэллс обещал «сделать» ее. Порукой тому были его острый ум, непререкаемый авторитет на студиях, умение сдерживать ее жгучее нетерпение и выбирать подходящие для Мелани роли. Именно ему Мелани была обязана своей карьерой, в ходе которой она не совершила ни одной ошибки.

Мелани Адаме был позарез необходим наставник. Однако Уэллс Коуп оказался не только наставником, но и единственным мужчиной, который любил ее, не требуя ничего взамен. Уэллс хотел только одного — быть ее хозяином. Мелани не сразу поняла, что длинный, шелковистый и невидимый поводок на самом деле был стальным и туго охватывал ее шею.

Она могла тратить на наряды сколько угодно, но самостоятельно выбрать платье для получения награды Академии киноискусства ей не доверяли. Уэллс лично отбирал для нее роли и не хотел слышать никаких возражений. Она могла отвергнуть — и отвергала — сексуальные притязания Уэллса, когда тот начинал ей надоедать, но, когда она обольщала мужчину, который ей нравился, Уэллс никак не реагировал на это. Во всяком случае, ей так казалось.

С другой стороны, Уэллс обрекал ее на долгие периоды безделья — приходилось ждать, пока он не найдет сценарий, достойный Мелани. Она могла бы выйти замуж, однако это значило бы просто сменить владельца. Какой муж согласился бы ничего не требовать от жены, даже если бы этой женой была Мелани Адаме?

«Я могла бы влюбиться», — думала Мелани. Уэллс не мог бы помешать этому, но она никогда не влюблялась, что бы это ни значило, и со временем привыкла считать, что это ей не суждено.

Кино было для нее всем. Она должна была играть, иначе не стоило бы жить на свете. Понимая это, она соглашалась быть объектом любви. Любовь была платой за возможность играть.

Дети? Мелани Адаме пожимала плечами. Если на свете существовало что-нибудь хуже, чем иго Уэллса Коупа, то это было иго детей, рождение которых считалось неизменным предназначением каждой женщины. По крайней мере, официальный контракт со временем кончался, а материнство оставалось до самой смерти. Она никогда не понимала и даже не пыталась понять, как можно быть такой тупой и неосторожной, чтобы хотеть ребенка. Скорее всего, в женщинах срабатывал рабский инстинкт. Им требовалось быть нужными. Но детей хотели даже красивые женщины. Это было просто непостижимо.

«Я хочу только одного: свободы, — говорила себе Мелани. — Хочу, чтобы никто не предъявлял на меня прав, не задавал вопросов. А самое главное — хочу неопровержимого доказательства собственного существования. Настоящего, реального существования, не зависящего от неприемлемых, но неотвратимых требований других людей».

Мелани находила это отчаянно нужное ей доказательство только тогда, когда играла роль перед объективом камеры в окружении толпы людей, которые интересовались только тем, что она делает, а не кто она такая. Людей, которые платили ей за то, чтобы она находилась на съемочной площадке. Слава богу, платили не за любовь, а за то, чтобы самим в конце концов получить прибыль.

Она чувствовала удовлетворение только тогда, когда ее просили стать кем-то другим, кем-то, кто был не Мелани Адаме. Только тогда, когда ее просили забыть о себе, своем теле и душе и превратиться в другое существо. Только тогда она ощущала, что использовала все свои способности. Только собственное искусство было способно на время отвлечь ее от мучительного поиска истинного смысла своего существования. Только собственная игра позволяла ей приближаться к счастью. Но Мелани всегда останавливалась слишком далеко, чтобы можно было дотянуться до него рукой.

Для Мелани Адаме, Иствуда, Ньюмена и четы Роуэн были сняты четыре самых удобных дома в городе. Остальные артисты, члены съемочной группы и администраторы жили в уютных мотелях. Что же касается массовки, то она была набрана из местных жителей.

В шесть часов вечера Зак вышел из «Аутлоу-Инн», сел в машину и направился по расчищенным улочкам к просторному дому в викторианском стиле, где Мелани разместилась со своим личным парикмахером, женщиной по имени Роз Гринуэй. Роз, причесывавшая Мелани с самого начала ее карьеры, стала ее незаменимой помощницей во многих делах, компаньонкой и даже подругой — если Мелани действительно была способна на дружбу. Когда Мелани ушла от Уэллса Коупа, то забрала Роз с собой.

С помощью мисс Гринуэй Роджер Роуэн обеспечил Мелани все удобства во время съемок, которые включали наем повара, специалиста по вегетарианской кухне, штатного массажиста, личного секретаря (сидевшего в Лос-Анджелесе и пересылавшего звезде вырезки из мировой прессы), а также личного костюмера, заботившегося о ее нарядах. Уэллс Коуп окружал ее роскошью, подобающей звезде, и Мелани привыкла, чтобы о ней как следует заботились.

— Входите, мистер Невски, — сказала Роз Гринуэй, принимая у Зака куртку и меховую шапку. — Мисс Адаме просила вас подняться. Она ждет. Пожалуйста, закройте за собой дверь, чтобы не выветрился пар от увлажнителей. Этот горный воздух, — с недовольным видом добавила она, — слишком сушит кожу мисс Адаме.

— Я знаю, мисс Гринуэй, — ответил Зак, услышав знакомую жалобу.

Он поднялся по лестнице и вошел в просторную спальню с окнами-фонарями. На втором этаже Зак был впервые и ожидал увидеть здесь ту же безликую мебель, которая стояла внизу. Однако мисс Адаме сумела преобразить комнату с помощью тонких псевдокашемировых шалей разного размера, экзотических оттенков и таинственных узоров. Она затянула этими шалями все стены, диваны, кресла, столы, изголовье двуспальной кровати и даже плафоны светильников. Вместо штор также были использованы шали. На паласе, протянувшемся от стены к стене, лежали пушистые белые коврики, а неубранная кровать была застелена вышитым итальянским постельным бельем. В камине горел огонь, повсюду стояли горшки с цветами, в воздухе стоял аромат, источаемый четырьмя зелеными свечами «Риго».

— Входите, — позвала Мелани Адаме из-за открытых дверей ванной. — Вода замечательная. «Очень мило», — подумал Зак.

— Спасибо. Я подожду, пока вы закончите принимать ванну, — ответил он и сел на диван. Зак закрыл глаза и вдохнул искусственно увлажненный теплый воздух с ароматом свеч. Из ванной доносился негромкий плеск воды.

Что это? Экскурсия в сады Альгамбры? Вторжение в гарем султана? Самый элегантный публичный дом Персии? Чем бы это ни было, по выходе отсюда он схватит пневмонию, если не снимет свитер и фланелевую рубашку. Зак разделся и остался в майке и джинсах. «Мелани ловко это замыслила, — лениво подумал он. — Лучший способ добиться победы — это смутить соперника и сбить его с толку…»

Решив, что Зак ждал достаточно долго, Мелани вышла из ванной. Ее волосы были обернуты в тюрбан из полотенца, тонкий белый шелковый халат прилипал к влажному телу, пояс туго охватывал тонкую талию, на лице не было ни следа косметики. Она широко раскрыла глаза. Зак спал мертвым сном.

Мелани была разочарована: ее эффектный выход пропал даром. Хотя, с другой стороны, ей удалось застать его врасплох. Можно будет рассмотреть его пристальнее, чем раньше, когда они обсуждали роль или какую-то сцену и она видела его глаза, в которых светился ум. Даже сейчас, охваченный сном, Зак продолжал излучать физическую энергию.

Да, она желала его. Желала с самого начала, несмотря на наставления Уэллса, который заклинал Мелани ни в коем случае не вступать в связь со своими режиссерами. Коуп убеждал ее, что она таким образом потеряет свое главное преимущество.

«Слава богу, теперь я плевать хотела на поучения Уэллса Коупа», — с удовлетворением подумала Мелани. Теперь она была сама себе хозяйкой, и Зак Невски должен был дать ей возможность на деле проверить теорию Уэллса. А вдруг связь со своим режиссером окажется для нее более полезной, чем попытка держать его на расстоянии?

Зак пошевелился, открыл глаза, увидел напряженный взгляд Мелани и все понял.

— Хорошо искупались? — сразу придя в себя, спросил он.

— Спасибо, чудесно. — Мелани сладко потянулась. — Вы много потеряли.

— Предпочитаю душ.

— Напрасно. Вы лишаете себя огромного удовольствия.

Голос Мелани, который ей никто не ставил, навсегда сохранил акцент уроженки Луисвилла. В нем чувствовались мягкое тепло южных субтропиков, музыка, доносящаяся откуда-то издалека, и легкий, но отчетливый призыв.

Мелани села в низкое кресло около дивана, позволив халату распахнуться и обнажить ее ноги до самых бедер. Она развернула тюрбан и тряхнула только что расчесанными длинными волнистыми волосами. На ее плечи хлынул умопомрачительный водопад волос, цвет которых никто до сих пор так и не смог определить.

— Как здесь тихо… — промолвил Зак, внезапно почувствовав, что пауза слишком затянулась.

— Все отправились есть пиццу и смотреть кино, — ответила Мелани. — Хотите выпить?

— Нет, спасибо.

— А я налью себе немного хереса… Не передумали?

Ее тон был невинным, обезоруживающим и слегка насмешливым. Мелани встала и подошла к столику, на котором стоял поднос с бокалами и бутылками. Зак следил за ее движениями, каждое из которых было тщательно обдуманным. Демонстрируя безукоризненные запястья, руки и пальцы, она взяла бокал, подняла подбородок и прижала очаровательные пухлые губки «к его краю. Сквозь белый халат просвечивали розовые соски ее твердых остроконечных грудей и темный треугольник между бедрами. Не заметить этого было невозможно, поскольку расположенный за ее спиной камин заливал комнату ярким светом.

«Она знает об освещении все. Как любая актриса, — подумал Зак. — Неужели эта женщина считает меня легкой добычей?»

— Отличная роль, — лаконично сказал он.

— Какая роль?

— Прекраснокудрой Афродиты.

— Это что, комплимент? В конце концов, здесь не проба.

— Она вам и не требуется. Волосы Афродиты крадут разум даже у мудрых. Примерно так сказал Гомер.

Мелани сделала несколько шагов и села на валик дивана. Хотя у нее пересохло во рту, она продолжала сдерживать возбуждение. Все было рассчитано до миллиметра. Она продемонстрировала Заку свою грудь и слегка раздвинула ноги.

— Мелани, мне хотелось немного побыть с вами наедине, — серьезно сказал Зак, подняв глаза и пристально рассматривая ее лицо. «Никогда в жизни я не видел столь прозрачной, столь сияющей кожи», — подумал он.

— В самом деле? — Мелани подавила победную улыбку.

— Не знаю, известно ли вам, что я взялся за эту картину только из-за вас. Я считаю вас величайшей актрисой нашего времени, — честно сказал Зак.

— Что ж, спасибо, — скромно потупилась Мелани. Она не ожидала, что все начнется с дежурных комплиментов.

— Ваша героиня, — заговорил Зак, наконец отведя взгляд от ее лица, — это совсем молодая учительница музыки, чрезвычайно невинная и трогательная.

— Зак, все это я знаю… — Мелани не понимала, к чему он клонит.

— Но вы не знаете другого. Старому ублюдку Зкерману хватило глупости усомниться в том, что вы сможете убедительно сыграть эту роль. Он уже впал в маразм, но продолжает возглавлять студию. Когда я встретился с этим выжившим из ума старикашкой, он принялся твердить, что вам почти двадцать восемь и что для этой роли мы могли бы подыскать юную девушку. Как будто на свете существует юная девушка, умеющая играть так же, как вы…

— И вы пришли ко мне вечером через два месяца съемок, чтобы сказать об этом? — зловеще произнесла Мелани и скрестила руки на груди.

— Честно говоря, я не думал, что мне придется говорить об этом. Зачем расстраивать вас, пересказывая бредни Экермана? После двух недель съемок я отправил материал на проявку в Лос-Анджелес, через два дня получил его обратно, просмотрел и убедился, что старик окончательно впал в маразм. Я знаю, что вы никогда не смотрите дубли, но это доставило бы вам огромное удовольствие. Вам можно дать не больше семнадцати… — Зак сделал паузу и притворился смущенным.

— Что вы хотите этим сказать?

— Потом я разговаривал с Экерманом по телефону. Вы знаете, что эти болваны в студии всегда просматривают проявленные пленки, прежде чем присылают их нам?.. Так вот, Экерман позвонил и сказал, что он заметил признаки… сам не понимаю, как ему хватило духу… но этот старый козел назвал их признаками «износа». Обвинил меня в том, что я вас замучил, не даю вам как следует выспаться, учитывая, что на съемочную площадку приходится являться к шести утра. Я уважаю старость, однако был вынужден спросить, не испортилось ли у него зрение. Однако он ответил, что другие парни, сидевшие в просмотровом зале, с ним согласились, а потом начал бормотать что-то о коллагене… — Зак осекся и уперся взглядом в пушистый коврик у дивана.

— О коллагене! Что именно он сказал?

— Его зять — дерматолог, специализирующийся на инъекциях коллагена. Ну, это такое вещество, которое…

— Я знаю, что такое коллаген! — оборвала его Мелани. — Что он сказал потом?

— Экерман сказал: «Все дело в коллагене. Если на коже человека нет ни единой морщинки, это еще не значит, что его уровень коллагена не изменился. Коллаген начинают терять с трехлетнего возраста». Дальше он сказал, будто его зять считает, что все дело в качестве сна… особенно если у человека сухая кожа. Сказал, что если понадобится, он пришлет вам самое современное безвредное снотворное, которое ему выписал его личный врач. И любого визажиста, которого вы выберете. Сказал, что мы плохо освещаем вас. Когда отснятый материал пришел назад, мы с оператором внимательно просмотрели его… и поняли, о чем говорил Экерман. Мы освещали вас так, чтобы скрыть круги под глазами.

— У меня нет кругов под глазами!

— Камера безжалостна, Мелани, легкие тени вокруг глаз, но они есть… И вот здесь, в уголках — еле заметные, почти невидимые… морщинки. Восемнадцатилетняя Лидия Лейси не выглядела бы так даже в том случае, если бы не спала всю ночь, занимаясь тем, чем сто лет назад девственные учительницы музыки в Монтане не занимались.

На этом Зак остановился, сделал вид, будто сказал все, что хотел, и начал заправлять фланелевую рубашку в джинсы.

— Вы хотите сказать, что я должна порвать с Сидом и Алленом, — без всякого выражения промолвила Мелани.

— Решайте сами. Если вам удается ублажать обоих, оставляя себе восемь часов для сна, и являться на площадку в шесть утра шесть раз в неделю отдохнувшей… Я же советую вам ложиться спать в девять вечера… одной.

— Вы мерзкий, злобный интриган! — взорвалась Мелани. — Если бы здесь был Уэллс…

— Держу пари: если бы Уэллс был здесь, вам бы и в голову не пришло увлечься кем-нибудь. Он следил за вашим режимом дня, руководил вашей жизнью, и я никогда не смогу заменить его…

— Мне не нужна замена Уэллса! — злобно воскликнула она. — Проклятие, Зак, я впервые почувствовала себя свободной женщиной! Вы не можете себе представить, какую жизнь я вела. У меня не было ни одной минуты, чтобы стать самой собой. Я то работала на Уэллса, то ждала возможности на него работать. Мне все осточертело! Я приехала сюда работать с незнакомыми людьми, где никто не будет за мной следить, никто не будет указывать, где можно никого не слушать и не слушаться…

— Сид и Аллен — это тоже ваш способ вознаградить себя за потерянное время?

— Да! Вы сами не знаете, чего от меня требуете. Не имеете представления! Я никогда… не делала ничего подобного. Они были для меня… чем-то вроде эксперимента. Да, конечно, для того, чтобы убить время… но дело того стоило. — Ее улыбка была развратной и целомудренной одновременно. Именно этой таинственной улыбки, от которой замирало сердце, и ждала публика.

— Может быть, вы окажете мне услугу и прекратите свой эксперимент?

Зак говорил мягко, но не менее решительно, чем это сделал бы сам Уэллс Коуп, знавший, что для нее хорошо, а что плохо. Инстинкт самосохранения, живший в мозгу Мелани, тут же сработал.

— Я подумаю, как это сделать, — поспешно сказала она и отвернулась.

— Вот и хорошо. Послушайте, Мелани, я сам поговорю с Сидом и Алленом. Вам вовсе не обязательно делать это самой.

— Зак, не смейте! — гневно вспыхнула Мелани. — Именно так сказал бы на вашем месте Уэллс. Я выполню вашу просьбу, но не думайте, что я не знаю, как лучше выйти из этого положения. Не стойте у меня на пути!

— Извините. Когда речь идет о моей главной звезде, я обязан сделать все, чтобы облегчить ей жизнь. Вы меня прощаете?

— Конечно. Ну что, теперь выпьете?

— Спасибо, но я должен вернуться в мотель. Жду звонка из Лос-Анджелеса.

— От Экермана? — подозрительно спросила она.

— Ни в коем случае. Экерман никогда не узнает о нашем разговоре. Я ни за что не доставил бы такой радости этому сукиному сыну… Нет, от моей невесты.

— Ну что ж… — с облегчением сказала Мелани. — Примите мои поздравления. Я не знала, что вы обручены. Я ее знаю?

— Не думаю. Она не из кинобизнеса. — Зак взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. — Спокойной ночи, Мелани. До завтра. Пусть утро будет ярким и солнечным.

— Спокойной ночи, Зак.

На обратном пути Зак поздравил себя с успешным разрешением проблемы. Мелани Адаме по-прежнему владела его мыслями, хотя и не догадывалась об этом. Кстати, слова «пустая» и «печальная», сказанные Вэлентайн при первом знакомстве с Мелани, теперь потеряли смысл. Насколько можно было судить, после ухода от Уэллса Коупа она была довольна жизнью и дорожила каждой ее минутой. Мелани собиралась выжать из прощальных сцен с двумя работягами все, что можно. Он понял это по ее взгляду. Она предвкушала драму в постели и сладостно-горькие прощальные поцелуи.

Невеста… Что заставило его прибегнуть к этому обману, одному из множества обманов, которыми он воспользовался сегодня вечером? Это было великолепным предлогом, чтобы избавиться от сложностей с Мелани. Потому что лечь с ней в постель было проще простого, но он не мог себе этого позволить. Точнее, мог, но не нуждался в близости женщины. А если и нуждался, то не хотел. Как он мог не хотеть? Не хотеть саму Мелани Адаме? Что это с ним?

В субботу Роз Гринуэй вернулась к себе позже обычного. Пришлось дождаться Сида Уайта и проводить его наверх, к Мелани. Роз была измучена, как всегда после тяжелой недели, когда приходилось вставать в пять утра, чтобы помочь Мелани одеться и накормить ее завтраком до прибытия машины. «Завтра я отосплюсь, — подумала Роз Гринуэй, залезая под стеганое одеяло. — Встану как можно позже».

Через два часа она рывком проснулась, уверенная, что слышала какой-то шум. Роз внимательно прислушалась. В доме стояла тишина, но сердце подсказало Роз: что-то не так. Она неохотно встала, надела махровый купальный халат и пошла наверх. У двери спальни она остановилась и прислушалась. На полу лежала полоска теплого, мигающего света. Очевидно, в комнате еще горели свечи. Едва слышно урчали увлажнители воздуха. Все было спокойно. «Наверно, спят», — подумала Роз, но что-то мешало ей вернуться в постель. Что делать? Войти? В такой час? Мелани это выведет из себя.

Роз прижалась ухом к двери и затаила дыхание. Из спальни не доносилось ни звука. Ни храпа, ни тихого сонного дыхания… Она бесшумно приоткрыла дверь и взглянула на большую двуспальную кровать. Постельное белье было смято, но в кровати никого не было. Она открыла дверь пошире и затаила дыхание от ужаса. В изножье кровати лицом вниз лежал обнаженный Сид Уайт. Под ним виднелись волосы Мелани и край ее ночной рубашки. Роз рванулась вперед, изо всех сил уперлась в Сида Уайта и перевернула его, мельком обратив внимание на то, что у юноши размозжен затылок. При виде хрупкого женского тела, залитого кровью так, словно его окатили из ведра, Роз отшатнулась. Она молча сняла с себя халат, набросила его на Мелани, подбежала к стоявшему у кровати телефону и позвонила в полицию. Затем нажала на рычаг и хотела вернуться к Мелани, но вместо этого снова взялась за трубку. «Продюсер, — машинально подумала она. — Всегда нужно звонить продюсеру».

Роджер Роуэн и Зак засиделись за полночь, составляя расписание съемок на следующую неделю. Неожиданно зазвонил телефон.

— Да… — недовольно буркнул Роуэн. — Роз? Что?! О боже, нет! Мы выезжаем! — Он бросил трубку. — Поехали. В Мелани стреляли. Вот дерьмо! Не могу в это поверить, мать твою!

— Она жива? — крикнул Зак по пути к машине.

— Не знаю. Эта истеричка ничего толком не сказала и повесила трубку!

9

Норма Роуэн порхала по приемному покою, нося мужу кофе и печенье из стоявшего в коридоре больницы торгового автомата. Роджер сидел в пластмассовом кресле, ломая себе голову над пунктом «форс-мажорные обстоятельства» в страховом полисе на картину.

— С деньгами проблем не будет, — в десятый раз громко сказал он. — Тут ясно указано, что если производство картины прерывается из-за смерти, болезни или увечья любого члена съемочной группы, страховка выплачивается полностью. Они выплатят всю сумму даже в том случае, если картину придется прикрыть.

Роз Гринуэй, прижавшаяся к плечу Зака, продолжала всхлипывать, но ее горе и потрясение постепенно сменялись усталостью. Зак, оскорбленный бесчувственностью продюсера, вполголоса бросил:

— Помолчи, Родж. Мы еще ничего не знаем. Мелани в операционной уже два часа, а у тебя на уме только страховка.

— Это наше единственное утешение!

— Зак, ты должен радоваться, что Роджер думает о картине, — проворчала Норма. — Интересно, что бы ты делал, если бы он не заботился обо всем заранее!

— И он еще поднимает хвост! — прошипел Роуэн. — Кто не стал звонить Уэллсу Коупу? Кто настоял, что сам поговорит с Мелани? Кто позволил ей встретиться с Сидом Уайтом? Кто не ударил палец о палец, чтобы оградить ее? Невски, наш гениальный режиссер, вот кто, и все знают это. Эта траханая заваруха — его рук дело!

— Кто тут у вас главный? — спросил запыхавшийся новый посетитель, растрепанный юноша, выглядевший так, словно только что вскочил с постели.

— А вы кто такой, черт побери? — ответил вопросом на вопрос Зак.

— Оливер Брэди из «Кейлиспелл дейли интерлейк». Я слышал, что произошел несчастный случай.

— Нам нечего вам сказать! — рявкнул Роуэн.

— Мелани Адаме в больнице, а вам нечего сказать? — хмыкнул возбужденный репортер.

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери! — обернувшись к нему, зарычал Роджер.

— Сейчас я избавлюсь от него. — Зак взял Брэди за руку и вывел в коридор. — Я Зак Невски, режиссер «Хроник». Кто вам сказал? Один из санитаров «Скорой помощи»?

— Вы что, шутите? Так я и выдал вам мой источник информации! Я знаю, что в нее стреляли, нанеся множественные ранения, знаю, что рядом с ней обнаружили мертвого голого парня. Возможно, самоубийство. Знаю, что полиция осматривает дом. Это сенсационная новость, и я узнал про нее первым. Я никуда не уйду, пока не выясню подробности. Пресса имеет на это право. Кто тот малый в приемном покое?

— Роджер Роуэн, продюсер картины. Он очень расстроен, и это понятно. Не судите его строго… Я никогда не видел вас на наших пресс-конференциях, — осторожно сказал Зак. — Вы в газете недавно?

— Ага. Вот мое удостоверение, если не верите. Вообще-то я работаю в отделе спорта, но это мой материал, и я никому его не отдам!

— Никто и не просит, — успокоил его Зак. — Мы еще не знаем, в каком состоянии находится мисс Адаме, — продолжал он. — Врачи пока молчат, поэтому остается только ждать.

— Кто этот мертвый парень? Почему он был найден голым в спальне Мелани посреди ночи? Почему стрелял в нее? Гнев? Любовная ссора? Бурный секс?

— Кто, где, когда, что, почему… Я отвечу на все, за исключением «почему»… — медленно сказал Зак, лихорадочно соображая, как подать эту историю, которая разнесется по всему миру. От первого репортажа зависело очень многое. — Брэди, — наконец решился он, — утром здесь будет охрана и ребята из пресс-центра студии. Они летят сюда на принадлежащем компании реактивном самолете. Все главные программы новостей тоже пришлют своих репортеров. Вас не подпустят к больнице и на сто метров. Вашей газете придется прислать сюда своего главного редактора, а не начинающего репортера из спортивного отдела. Таковы условия игры. Но вы толковый, предприимчивый юноша и заслуживаете эксклюзивного интервью.

— Я уже получил его, — самоуверенно заявил Брэди.

— Конечно. Но узнали лишь одну десятую правды. Эка невидаль! Большие парни возьмут ваш материал, перепишут его, а остальное узнают сами.

— Послушайте, Невски, даже если вы не ответите ни на один мой вопрос, у меня материала больше чем достаточно, так что можете не шантажировать меня!

Зак сделал паузу, заглянул в глаза молодого возбужденного репортера, вздохнул и наконец сказал:

— Брэди, вы меня убедили. У вас есть диктофон? Хорошо. Не включайте его. Просто запомните то, что я скажу. Это не для записи. Я не имею права сообщать вам такие подробности. — Зак тяжело вздохнул. Дело ему предстояло сложное. Легче было бы пересказать сюжет шекспировских «Бесплодных усилий любви» ораве шестиклассников. — Мелани Адаме стала жертвой трагедии на любовной почве, — со вздохом сообщил он. — У нее был очень серьезный роман. Страстная любовь с молодым человеком по имени Сид Уайт. Сид Уайт покончил с собой. Мисс Адаме и Сид Уайт держали свои отношения в тайне, но эти отношения продолжались довольно долго. Для Сида Уайта это была первая работа в кино. Он был… э-э… дизайнером, но согласился стать на время съемок осветителем, чтобы быть рядом с мисс Адаме. Недавно мисс Адаме поняла, что должна порвать с ним. Сид Уайт становился все более неуправляемым и маниакально ревнивым. Она боялась за его рассудок. Сид настаивал на браке, но она не хотела себя связывать, хотя и любила его.

— Мелани любила этого малого?! Вы меня не разыгрываете?

— Ничуть. Мелани Адаме искренне любила Сида Уайта и чувствовала себя несчастной, понимая, что он ей не пара. Брэди, это был настоящий старомодный роман. Черт побери, мисс Адаме всегда была очень романтичной. Достаточно вспомнить фильмы, в которых она играла.

— Я не видел ни одного.

— Что ж, Брэди, вы многое потеряли. Короче, в пятницу вечером я пришел к ней, чтобы обсудить сложившуюся ситуацию. Предложил предоставить это дело мне и пообещал все уладить. Но она не согласилась и даже разозлилась на меня. Она была слишком чувствительной, слишком старомодной, чтобы слушаться советов, и настояла на том, что поговорит с Сидом сама… Сказала, что так будет правильно. Это ее подлинные слова, Брэди. «Так будет правильно»… Поэтому Сид и пришел к ней поздно вечером. Наверняка мисс Адаме пригласила Уайта сама, иначе мисс Роз Гринуэй, ее помощница, парикмахер и подруга, живущая с ней в одном доме, никогда бы не впустила его.

— И что было потом? Откуда он взял пистолет?

— Одному богу известно. Кто знает, сколько людей ходит по городу с пистолетом в кармане?.. Так вот, Мелани тревожило его психическое состояние, неуравновешенность и беспричинная ревность. Мне приходит в голову только одно: узнав, что Мелани Адаме не хочет выходить за него замуж и намерена порвать с ним, Сид окончательно вышел из себя. Он выстрелил в нее, решил, что она мертва, а затем покончил с собой. Как в «Майерлинге»… Вы помните фильм «Майерлинг»? Нет? Так назывался замок в Австрии, где кронпринц Рудольф убил Марию, свою возлюбленную, а потом застрелился сам. Это было преступление на любовной почве, совершенное в девятнадцатом веке. Брэди, женщины типа Мелани Адаме вызывают у мужчин именно такую страсть. Такова их злая судьба… «Майерлинг в Монтане»… Похоже, сегодня ночью история повторилась.

— «Майерлинг в Кейлиспелле»… Нет, «Майерлинг в Монтане» звучит лучше.

— Было несколько версий того, что именно произошло в ту ночь неподалеку от Вены, — продолжил Зак, убедившись, что рыбка клюнула. — Была ли согласна Мария на двойное самоубийство, в точности неизвестно, но эта история не забылась. Так же, как не забудется ваша история, Брэди. Она принесет вам славу! Но не увлекайтесь. То, что случилось сегодня ночью, не было самоубийством по договору. Мелани Адаме пыталась защищаться… убежать от Сида Уайта, когда он попытался убить ее.

— Почему же на ней была только ночная рубашка, а он был совершенно голый? Почему нельзя было поцеловаться на прощание одетыми?

— О господи, Брэди, неужели вы ничего не понимаете в любви? — застонал Зак. — Соображайте быстрее, иначе будете до конца жизни писать только о бейсболе! Почему? А как по-вашему? Я скажу вам почему! Должно быть, Мелани Адаме позволила этому чокнутому овладеть собой в последний раз, потому что она жалела его. Худшее, в чем ее можно обвинить, это в недостатке здравого смысла, в мягкосердечии, в излишнем романтизме и старомодности. Это была роковая ошибка! Сид не смог сделать ее своей собственностью и убил, чтобы она не досталась никому другому. Типичное преступление на почве страсти, безумной страсти… О боже! Вы пишете о Мелани Адаме, а не о какой-нибудь посредственности. Она лежит в операционной, жертва преступления, совершенного под влиянием романтического чувства. Не забудьте этого, Брэди! Ну все, мне пора возвращаться в приемный покой.

— Вы позвоните мне в газету, как только узнаете о ее состоянии? — алчно спросил Брэди.

— О нет, увольте. Я и так рассказал вам слишком много. Даже то, на что не имел права.

— Послушайте, Невски, если вы позвоните мне и сообщите, что именно сказали врачи, я прочитаю вам свою статью еще до того, как сдам ее. Обещаю. Я не хочу упустить свой куш.

— Справедливо. Ну что ж, Брэди, если рассказ будет честным, если вы не будете заниматься отсебятиной, если статья будет опубликована в таком виде, в каком вы ее прочтете мне, я буду держать вас в курсе. Когда появятся дополнительные новости, я свяжусь с вами. Эта история вызовет много шума, и в наших с вами интересах изложить ее правильно. Но если хоть одна живая душа узнает, кто дал вам информацию, вы перестанете для меня существовать. Вот номер моего телефона в офисе съемочной группы. Вы можете звонить мне в любое время. Все остальные журналисты будут что-то узнавать только во время пресс-конференций. Если я буду на съемках, секретарша сообщит мне о вашем звонке, и я перезвоню. Если я буду в больнице, то похлопочу, чтобы вас пропустили. Дайте мне номер вашего домашнего и рабочего телефонов. Бульварная пресса настолько лжива, что мне будет приятно иметь дело с человеком, который дорожит именем честного журналиста, даже если он и не романтик.

— Как правильно пишется «Невски»?

— Я уже сказал вам: это не для записи. Ради бога, называйте меня «информированным источником»! — с жаром сказал Зак.

— Мне все равно нужно знать, как пишется ваша фамилия. Вы и продюсер были первыми, кто оказался на месте любовного преступления. «Майерлинга в Монтане».

«Вот и состоялся мой дебют в роли Болтуна», — подумал Зак, поспешно возвращаясь в приемный покой. Он не был бы так уверен в том, что можно сказать Брэди, а о чем следует умолчать, если бы не слышал множества рассказов старого лиса Вито Орсини о катастрофах на съемочных площадках. Отец Джиджи был докой по части отношений с прессой. Он научился этому в ходе долгого общения с воротилами кинобизнеса. Зак подружился с Вито, когда тот переманил его из Нью-Йорка и дал поставить «Честную игру». Зак спас картину, которая стала первым успехом Вито после долгого бездействия, а самому Заку принесла славу наиболее многообещающего молодого режиссера Голливуда.

Зак понимал, что сделал всего лишь первый шаг, придав происшедшему более-менее приемлемый вид. Даже если произойдет чудо и Мелани сможет продолжить съемки, процесс чрезвычайно усложнится. В ходе своей долгой и трудной карьеры Вито сталкивался со случаями и похуже, но никогда не шел на компромиссы и не пытался свалить вину на режиссера. Судя по всему. Роуэн собирался сделать и то и другое. Зак понял, что ему нужен союзник, разбирающийся в способе мышления Роуэнов и Экерманов. Ему был нужен Вито Орсини.

Еще полчаса прошло в гробовом молчании. Наконец из смежной операционной в приемный покой вышли два усталых хирурга.

— Все будет о'кей, — сказал тот, что был старше. — Ей очень повезло. Если бы вы привезли ее на десять минут позже, мы были бы бессильны. Пришлось перелить много крови, и она выкарабкается. Сейчас ее отправили в палату интенсивной терапии, под постоянный присмотр.

— Лицо? — простонал Роуэн. — Что с ее лицом?

— Слава богу, лицо не пострадало, — сказал второй хирург. — Пуля пробила артерию в запястье и вызвала сильное кровотечение. Несколько костей руки сломано; кроме того, сильно пострадало плечо. Мы сделали все, что могли, но ей понадобится специальный уход, а затем реабилитация руки под наблюдением хорошего специалиста. Постарайтесь, чтобы он прилетел сюда завтра.

— Когда она сможет вернуться к работе? — спросил Роуэн.

— К работе?! — недоверчиво спросил младший из хирургов.

— Джо, не удивляйся, это же киношники, — с презрением сказал старший. — Я не знаю. Все зависит от осложнений, которые невозможно предвидеть, от ее физического и эмоционального состояния, реакции на переливание крови и миллиона других факторов. Я не смогу ответить на ваш вопрос, пока ее не переведут из палаты интенсивной терапии.

— Хотя бы примерно! — стоял на своем Роуэн.

— Будь я на ее месте… то выздоровел бы не раньше, чем через полгода, — сказал врач. — А потом поискал бы себе другую работу.

Когда хирурги ушли, Зак и Роуэн устремились к стоявшим в коридоре телефонным будкам. Зак собирался позвонить Брэди, а Роуэн — своему агенту. Вскоре Зак вернулся с Роз Гринуэй, ждавшей, пока Роуэн закончит разговор. Наконец продюсер вышел из будки и подошел к жене.

— Роджер, нам нужно поговорить, — тихо сказал Зак. — С глазу на глаз. Давай-ка немного пройдемся.

— Ну, что еще?

— Аллен Хенрик, второй рабочий, с которым трахалась Мелани… Сам понимаешь, его имя всплыть не должно.

— Ага…

— Ты должен как можно скорее договориться о встрече с Лу Кейвоной. Он обязан взять Аллена на себя. Кроме того, Лу еще не знает о смерти Сида. Парень был его шурином.

— Прежде всего я должен позвонить Экерману. Это мой долг.

— Роджер, ты сможешь свалить всю вину на меня, когда Экерман проснется. Зачем тревожить его посреди ночи? Он не скажет тебе за это спасибо. Лу Кейвона сейчас важнее. Можно попробовать замять дело.

— Замять дело! Да эта новость появится на первых полосах газет! Каждая радиостанция, каждый телеканал… Все это только вопрос времени. Один бог знает, что собирается написать этот сопляк.

— Будем молиться, чтобы он оказался поклонником Мелани Адаме.

Современные средства связи тут же распространили сообщение Оливера Брэди по всему земному шару. И хотя добраться до далекого Кейлиспелла в феврале было не так просто, но к концу следующего дня местный аэропорт испытывал небывалую нагрузку.

Все мотели и гостиницы города спешно набирали людей, чтобы готовить номера, пустовавшие с прошлой осени. Владельцы ресторанов висели на телефонах, обзванивая поставщиков до самого Сан-Франциско и суля неслыханные цены за доставку продуктов самолетами. Они знали, что внакладе не останутся.

Первыми прибыли представители киностудии: начальник производственного отдела Джо Ирвинг со своими помощниками и секретарями; отдел связей с общественностью в полном составе; начальник службы безопасности студии со своими людьми; большая группа юристов студии; адвокат Мелани Адаме; агент и адвокат Роуэна. «Похоже, защищать форт в Голливуде остался один Экерман», — подумал Зак. Вслед за десантом со студии в городок хлынули журналисты и репортеры.

Вито Орсини, которому Зак позвонил среди ночи, прибыл в Кейлиспелл одним из первых, сумев попасть на самолет со страховыми агентами, и теперь делил с Заком люкс в «Аутлоу-Инн».

— Знаешь, что бы я сделал, если бы у меня был дом в Кей-лиспелле? — спросил Вито, смеясь одними глазами. — Устроил бы аукцион между немцами и японцами, сдал им дом минимум на три месяца и увез всю семью вместе с малышами куда-нибудь во Флориду, пока не кончится бум. Я бы одним махом заплатил за учебу детей в университете, а ребятишки бы как следует загорели. Черт побери, к тому времени, когда прибудут «Инкуайерер» и «Сан», здесь даже отапливаемый гараж будет стоить целое состояние!

— Вито, я рад, что тебе так весело, — вымученно улыбнулся Зак.

— А я рад, что это не моя картина, — парировал Вито. — Ну, рассказывай…

— Лу Кейвона просто молодец. Сид Уайт был братом его жены, и Лу клянет себя на чем свет стоит за то, что устроил ему эту работу. Ему ужасно стыдно перед женой и ее семьей, но он понимает наши трудности не хуже Экермана.

— А что с другим рабочим? — поинтересовался Вито.

— Лу взял Аллена Хенрика на себя. Я не стал спрашивать, как он это сделал, да и не слишком интересовался, но Хенрик уже улетел в Лос-Анджелес, где будет работать в другой съемочной группе. Поскольку Хенрик человек женатый и скандал ему ни к чему, он будет держать язык за зубами.

— А как будет с остальными членами съемочной группы и обслуживающим персоналом? Едва репортеры начнут рыть землю, хватит одной наблюдательной официантки, чтобы распространились слухи…

— Вито, я знаю. Но это будут всего лишь слухи. Все проглотили официальную версию и считают ее правдой. Это самое большее, на что можно было надеяться.

— Ты хорошо поработал, малыш. «Майерлинг в Монтане». Отличная идея.

— Комбинация пьес, поставленных мной в старших классах, и кошмарных историй, услышанных от тебя.

— Я когда-нибудь рассказывал тебе о катастрофе во время съемок «Медленного парохода», случившейся в 1975-м? Нет? Тогда выход из ситуации мне подсказала Мэгги Макгрегор. Это положило начало ее карьере. Короче, убийца до сих пор трудится в кинобизнесе и время от времени получает «Оскара». Не спрашивай его имя, все равно не скажу… А что, Мэгги присоединится к этой собачьей свадьбе?

— Разве она может пропустить такое?

— Я не видел ее после предварительного просмотра фильма «БАСП»[1], — сказал Вито, вспоминая, как несколько лет назад Мэгги Макгрегор, самая влиятельная тележурналистка страны, удрала из его постели, даже не попрощавшись, едва узнала о масштабах провала. После этого Вито поставил три фильма, пользовавшихся успехом, но с Мэгги больше не встречался.

— У тебя осталось какое-нибудь влияние на нее? — с надеждой спросил Зак.

— Все зависит от того, есть ли у нее совесть. Интересный вопрос, малыш. Что чувствует женщина, которая трахалась с тобой до изнеможения, а потом бросила тебя только потому, что ты снял вшивую картину? Кто, по ее мнению, виноват — ты или она?

— Думаю, она чувствует себя так, как ей выгоднее, — ответил Зак, удивленный признанием Вито. «БАСП» снимался в ту пору, когда Вито еще был мужем Билли Айкхорн-Орсини-Эллиот. — Возможно и то и другое.

— А как быть с местной полицией?

— До сих пор врачи не разрешали им говорить с Мелани. Но она чувствует себя неплохо, и ее должны вот-вот перевести из палаты интенсивной терапии в обычную. А там мы не сможем помешать шефу полиции допросить ее.

— До тех пор ты должен проинструктировать ее. Сегодня же вечером.

— Как будто я не знаю… — вздохнул Зак. — Понятия не имею, что она должна говорить.

— Все очень просто. Попроси сказать, что она ничего не помнит. Nada[2]. Все события того дня выпали у нее из памяти. Шок. Одна реплика: «Не помню». Или две, если у нее хватит сил. «Как я сюда попала?» Классическая реплика, я ее обожаю. Вот и все. А сейчас, будь добр, оставь меня одного. Я должен перечитать сценарий.

— О господи, Вито! Даже если свершится чудо и через десять дней Мелани сможет сниматься, ей наложат гипс и она будет носить руку на перевязи. Впрочем, у нас и десяти дней нет. Иствуд и Ньюмен задействованы в съемках с Мелани в ближайшие дни. Две ударные сцены! Придется закрыть картину, хотя компания ни за что не выплатит всю страховую сумму. Джо Ирвинг и остальные сотрудники производственного отдела сейчас просматривают отснятый материал. Им наверняка понравится. Но это только усугубит дело.

Вито покачал головой и посмотрел на Зака с сочувствием и превосходством одновременно.

— Слушай, шел бы ты отсюда. Дай мне подумать… Ладно, ладно, задавай свой вопрос. Он у тебя на лбу написан.

— О черт, Вито… — Зак смотрел на него с молчаливой мольбой.

— Малыш, у Джиджи все нормально. Карьера развивается стремительно. Еще один крупный заказ и всего два штрафа за нарушение правил дорожного движения.

— Вито…

— Ну да, да, парень у нее есть. А чего ты ждал?

— Что за парень?

— Насколько я слышал, кто-то с ее работы. Со времени вашего разрыва Джиджи так и не нашла времени поговорить со мной. Скорее всего, просто не захотела. Она знает, что мы с тобой друзья. — Вито пожал плечами. — Я должен был учесть, что твой опыт общения с деловыми женщинами уступает моему… Все, ступай, у меня есть свои дела.

«Поняла ли Мелани хоть что-нибудь из того, что я говорил ей вчера?» — ломал себе голову Зак, идя в палату следом за врачом и шефом полиции Кейлиспелла. Когда он втолковывал ей, что следует говорить, Мелани не вымолвила ни слова. Она лежала с закрытыми глазами; осунувшееся лицо без кровинки было лишено всякого выражения. Мелани слышала его, но никак не отреагировала на услышанное. Сколько успокоительного ей дали? Запомнила ли она то, чего нельзя говорить шефу полиции?

Зак прислонился к стене палаты, а главный хирург и полисмен сели на стулья рядом с кроватью.

— Всего несколько минут, шеф, — сказал врач. — Если я увижу, что с нее достаточно, то дам вам знак.

— Договорились, док… Мисс Адаме, прошу прощения, но мне нужно задать вам несколько вопросов, — вполголоса произнес полисмен и включил диктофон.

Мелани открыла свои дивные глаза и с испугом посмотрела на него. Шеф на миг лишился дара речи, но тут же взял себя в руки и начал:

— Мисс Адаме, в ту ночь, когда в вас стреляли… Сид Уайт что-нибудь сказал перед тем, как вынуть пистолет?

— Сид… как он? Где он? — выдавила Мелани.

У Зака зашевелились волосы от ужаса. Она не помнила того, что он внушал ей вчера!

— Он… он… — Полисмен осекся. Как сказать бедной женщине, что Сид Уайт покончил с собой?

— Он лишил себя жизни, мисс Адаме, — осторожно сказал врач.

— Нет! Нет! О боже… милый Сид… бедняжка. Я так боялась за него, — пробормотала убитая горем Мелани. — Он был таким порывистым, таким уязвимым… Он был слишком слаб для этого мира… не так, как другой…

— Другой?!

Зак закрыл глаза, понимая, что все пропало.

— Другие, другие… люди из съемочной группы… У него была нежная, прекрасная душа, и я любила его.

— Мисс Адаме, он стрелял в вас, — напомнил полисмен.

— Он сам не понимал, что делает… — прошептала Мелани. — Должно быть, он сошел с ума. А теперь… Сида нет. Это доказывает его любовь. Все эти месяцы… я твердила, что у него нет причины для ревности… но он не верил мне…

— Вы сказали ему, что между вами все кончено? Это было мотивом? — спросил полисмен.

— Должно быть. А что же еще? Я должна была послушаться Зака… Он хотел избавиться от Сида… а я оказалась дурой… Я любила его и послушалась своего сердца. — На глазах Мелани выступили слезы.

— Шеф, ради Христа, оставьте ее в покое! — сердито сказал врач.

Полицейский встал и быстро вышел из палаты, борясь с желанием оглянуться и еще раз посмотреть на женщину, красивее которой не было на свете. Врач сосчитал пульс Мелани, а затем наклонился и прижал к ее груди стетоскоп. Этого мгновения Мелани хватило, чтобы увидеть Зака и незаметно подмигнуть ему.

— Вито, она все поняла! И все разыграла как по нотам.

— Теперь понял, за что я люблю актрис?

— Я чуть коньки не отбросил. И она знала об этом. Нарочно все подстроила!

— Ты их тоже любишь, — снисходительно улыбнулся Вито.

— Но эту? Нет, тут совсем другой уровень. Мелани ткнула меня носом как щенка и отправила подучиться.

— Малыш, я не сомневаюсь теперь, что ты сумеешь закончить картину. Если сегодня она сыграла роль Дузе, то через пару дней сможет сыграть и две сцены с Иствудом и Ньюменом. Без проблем.

— Ты думаешь? Ей предстоят натурные съемки. Пол делает ей предложение в санях, запряженньи лошадью, а сцена отказа происходит на ступеньках лестницы, ведущей к особняку Клинта.

— Взгляни на страницу восемьдесят восемь. Я заложил это место. Там она падает с лошади — естественно, не она, а дублерша, — и разбивается. И сцена предложения, и сцена отказа пройдут в больнице, причем она будет лежать в постели. Прическа, грим, временами ночная рубашка, временами гипс и повязка. Когда она поднимется — а я предполагаю, что это произойдет довольно скоро, — ты снимешь ее и лошадь. Не обязательно сажать Мелани верхом, достаточно, чтобы она постояла рядом. А потом ты будешь совершенно свободен; все остальное она сыграет с гипсом, повязкой и чем угодно. Твоей единственной проблемой станет смена костюмов.

— Вито, но…

— Что «но»?

— Мелани преподает игру на фортепиано! Не забывай об этом.

— Те сцены, где она дает уроки, уже сняты, верно? Отлично… А теперь она будет учить пению. Мелани ведь умеет петь? Если нет, возьмешь дублершу. Не будь таким буквоедом. Люди не читают книг и не сравнивают их сюжет с сюжетом фильма. Девяносто пять процентов романа «Унесенные ветром» в картину не вошли. Кстати, почему здесь нет твоего сценариста? Вызови его завтра же. Он может спать на полу.

— Вито, побойся бога! Как мы будем снимать в больничной палате? Палата Мелани самая большая во всей больнице, но камеры, операторы, прожекторы, кабели… Нет, уместиться там невозможно.

— Сколько будет стоить на пару дней снять операционную? В крайнем случае, снимай в операционной по ночам. Максимально используй дублершу. Кровать Мелани на колесиках, так что ее можно разворачивать под любым углом. Никаких операторских изысков, только крупные планы.

— Я когда-нибудь говорил, что люблю тебя?

— Кажется… Пойдем выпьем. Я угощаю.

Бар «Аутлоу-Инн» был переполнен, и Заку с Вито пришлось дожидаться, пока освободится столик. Поскольку съемки были прекращены до особого распоряжения, все, кроме вновь прибывших сотрудников студии, оказались свободными. Они с удовольствием собирались, сплетничали и радовались тому, что работы нет, а денежки капают.

— Пикируем! — скомандовал Вито, увидев собравшуюся уходить группу костюмеров. — Что будешь пить?

— «Негрони», радость моя, а ты как думал? — раздался женский голос, и к ним присоединилась Мэгги Макгрегор. — Помнишь, котик, когда ты впервые угостил меня этим коктейлем? Рим, тысяча девятьсот семьдесят четвертый год, «Остерия дель Орсо». Я никогда этого не забуду. — Она наклонилась и поцеловала Вито в губы. — Если в Монтане нет «кампари», я буду очень разочарована. Кстати, как ты сюда попал, черт побери?

— Я решил, что ты непременно примчишься, и разбил здесь лагерь! — засмеялся Вито. Он был ужасно рад видеть ее. Если Мэгги вспомнила времена, когда брала у него интервью для «Космо», будучи никому не известной журналисткой, интервью, за которым последовали две недели страстной любви и глубокая взаимная привязанность, о дальнейших неприятностях можно было забыть.

— Ты, как всегда, неотразим… — Мэгги смерила Вито оценивающим взглядом и заметила, что ни прошедшие годы, ни местные морозы не уменьшили исходящего от него тепла. Его короткие вьющиеся волосы ничуть не поредели, а несколько морщин на лице только прибавили ему значительности. — Узнаю прежнего Вито Орсини. Только он может ходить в твидовом костюме и кашемировом пальто там, где все остальные кутаются кто во что горазд… А кто этот джентльмен? — спросила она, показывая на Зака.

— Мэгги, позволь представить тебе Зэкери Невски, режиссера «Хроник».

— Ах, вот как? Зак, я была без ума от вашей «Честной игры». — Мэгги испробовала на нем чары своих выразительных темных глаз. Тех самых проницательных и все видящих глаз, которые держали в страхе половину представителей шоу-бизнеса. Глаз, которые заставляли людей публично признаваться в том, что они всеми силами пытались скрыть. Мэгги было тридцать два года, и она находилась в самом расцвете сил. Она была любимицей миллионов американцев, смотревших вечерние теленовости.

— Спасибо, Мэгги, — почтительно сказал Зак.

— Так что здесь делает Вито? — осведомилась она.

— Вито? Гм-м… ну…

— Мэгги, я прилетел, чтобы уговорить Зака стать режиссером моей новой картины, а когда начался этот фейерверк, решил подождать и посмотреть, чем он закончится.

— Какой новой картины? — требовательно спросила Мэгги.

— Это секрет. Говорить об этом пока рано. Даже тебе, любовь моя. Но Зак уже дал мне слово. Правда, Зак?

— Конечно… — Деваться было некуда. Теперь Зак был связан обещанием крепче, чем если бы подписал договор. Ему стало ясно, почему Вито с такой готовностью откликнулся на его предложение. Что ж, все справедливо. Он был перед Вито в долгу за спасение «Хроник»…

— Так, значит, вы снова в одной упряжке? Чудесно. Обещайте, что будете держать меня в курсе. Слушай, Вито, ты помнишь, как мы обедали в «Бутике Ла Скала» на Беверли-Хиллз? Я брежу или Билли действительно начала писать кипятком, когда мы вспомнили съемки «Медленного парохода»? Я не перестаю ломать себе голову… Я ей никогда не нравилась и не нравлюсь до сих пор, но разве я не искупила свою вину, когда позвонила тебе за день до церемонии и сообщила, что ты получил «Оскара» в номинации «Лучший фильм года»?

— Ну, ты же знаешь, как Билли относится к…

— Вы поболтайте, а мне пора бежать. — Зак решительно поднялся из-за стола.

— Интересно, куда это? — по привычке спросила Мэгги, не сводя глаз с Вито.

— Опаздываю на пресс-конференцию, — сказал Зак и пулей вылетел из бара, боясь истерически расхохотаться.

— Он душка, — сказала Мэгги. — Просто душка.

— Место занято, Мэгги.

— Кем это?

— Моей дочерью. Он член семьи.

— Ну… раз так… — Искорка интереса в глазах Мэгги тут же погасла.

— Слушай, тут так шумно, что я тебя едва слышу, — пожаловался Вито. — Может, выпьем в местечке потише? Например, у тебя в номере. Нам есть что сказать друг другу. Я бы пригласил тебя к себе, но, увы, мы живем в одном люксе с Заком.

— Пойдем ко мне, — согласилась Мэгги. — Закажем обед в номер и слегка расслабимся. Все равно сегодня вечером ничего важного не случится.

— Так ты тоже остановилась здесь?

— Ну конечно, Вито, — с удивлением ответила Мэгги. — В президентском люксе. Мой телеканал заботится о своих сотрудниках.

К тому времени, когда в номер доставили обед, Вито заставил Мэгги поверить, что идея о часовой телепередаче, посвященной спасению «Кейлиспеллских хроник», принадлежала ей самой.

— Забавно… Меня привлекает не столько сам фильм, сколько интерес, который проявляют к нему люди, — сказал Вито, когда они лежали в постели, решив отложить еду ради долгожданного воссоединения.

— Попытка убийства и самоубийство? Вито, эта история навязла у всех в зубах. О ней будет написано столько, что через десять дней людей начнет тошнить. Ради нее я бы и прилетать не стала, но руководство телеканала настояло.

— Согласен. В самой попытке убийства и самоубийстве нет ничего интересного. Даже при том, что жертвой стала Мелани Адаме. Меня интересует то, что будет дальше. Мелани — актриса, которая сделала самую легкую и быструю карьеру в истории кино. У нее никогда не было никаких осложнений. Конечно, у нее бесспорный талант, конечно, она потрясающая красавица, но мы оба знаем, что с этим она родилась. И в этом есть что-то дьявольски несправедливое. Она вела безмятежную жизнь, и теперь я хочу посмотреть, как на нее подействует эта травма. Она не сможет жить дальше так, словно ничего не случилось; это выше человеческих сил. Однажды ночью в ее спальне вооруженный мужчина набросился на Мелани и едва не убил. Она никогда не сможет забыть этого, никогда! Как этот опыт изменил ее? Сомневаюсь, что кому-нибудь придет в голову спросить ее об этом.

— Ай, брось… Мелани наймет круглосуточных телохранителей, как делает множество людей, заведет здоровенных немецких овчарок, и если у нее есть мозги, в чем я сильно сомневаюсь, перестанет ночью впускать к себе в спальню парней. Может быть, пройдет курс психотерапии, по примеру других звезд, но в этом нет ничего интересного.

— Мэгги, ты меня удивляешь. — Вито обвязал покрывало вокруг талии и поднял трубку, чтобы заказать обед. Он достаточно хорошо знал вкусы Мэгги, чтобы не задавать лишних вопросов. — Велели подождать полчаса, — объявил он. — Хочешь грецких орехов или предпочтешь съесть что-нибудь из фруктов?

— Угу… Так чем я тебя удивляю?

— Тем, что ты можешь взять интервью, которое не сумеет взять никто другой, а вместо этого предпочитаешь лежать здесь, со мной, и говорить банальности.

— Черта с два! — В Мэгги взыграла гордость.

— Именно банальности. Ты встала на точку зрения средней домохозяйки, читающей газеты. «Стало быть, Мелани Адаме чуть не застрелил ревнивый любовник?» Зевок. «Ничего, скоро я увижу ее живой, здоровой и богатой, как всегда». Зевок.

— Гм-м…

— Что это значит?

— Когда я говорю «гм-м» вместо «дерьмо», это значит «может быть, ты и прав». Объясни мне, как ты этого добиваешься. Я слишком устала, чтобы сообразить это сама. Похоже, мозги у тебя не стареют. Сколько тебе, Вито? Девятнадцать?

— Сорок восемь. Думаю я немного медленнее, чем раньше, но ты меня вдохновляешь.

— Стало быть, у человечества еще есть надежда. Продолжай.

— Это вечный вопрос. Синдром «раньше-позже». Все мы знаем — или думаем, что знаем, — какой Мелани была прежде. Но никогда не узнаем, какой она станет. Мы никогда не сумеем поговорить с ней по душам и будем пробавляться сообщениями специалистов по связям с общественностью, если ты не заставишь ее разговориться. Мы никогда не узнаем, что она почувствовала, когда внезапно из знаменитой кинозвезды превратилась в беспомощное ничтожество, умоляющее сохранить ей жизнь. Сможет ли она вновь ощутить себя сильной? Смогут ли все телохранители на свете избавить ее от чувства собственной уязвимости? Мэгги, все это твои вопросы. Я так и слышу, как ты задаешь их. Сохранила ли она свою смелость? Не актерскую смелость, а человеческую. Вот что я хотел бы понять. Но это нельзя спросить. Это можно только показать.

— Как?

— Зак придумал, как Мэгги, лежа на больничной койке, сможет за девять дней сыграть две самые сложные, самые эмоциональные сцены — одну с Клинтом Иствудом, другую с Полом Ньюменом. Конечно, если она захочет этого сама и если позволят врачи. Он не будет знать этого до последней минуты. Эти сцены были бы тяжелыми в самых благоприятных обстоятельствах для самой здоровой актрисы. Сейчас Мелани абсолютно противопоказаны такие усилия. Никто от нее этого не ожидает. Никто не осудит ее, если она захочет окончательно восстановиться после ранения. Никто не обвинит в том, что из-за нее пришлось прекратить съемки. Все это Мелани знает. Но сможет ли она решиться на продолжение съемок? Захочет ли отдать этому остатки сил?

— Не знаю, — задумчиво ответила Мэгги. — Лично я могла бы. Однако я не Мелани Адаме. Ты прав, Вито, это интересно.

— Но для этого придется попотеть, — продолжил Вито, как будто ничего не слышал. — Операторы должны будут совершить чудо. Зак собирается использовать в качестве съемочной площадки операционную и снимать там. Допустим, у Мелани хватит смелости и силы воли, чтобы вынести это. Тогда она спасет фильм. Если она сможет сделать это, то станет героиней. Если Мелани хотя бы попытается, но не выдержит нагрузки — а я склонен считать, что так оно и будет, поскольку ее всего день как выписали из палаты интенсивной терапии, — это тоже будет интересно. Но интереснее всего будет, если она откажется. Не так героично, зато по-человечески. В общем, если ты скажешь, что показывать всю эту закулисную возню по телевидению не имеет смысла, я тебе не поверю.

— Если это так трудно, как ты говоришь, с чего ты взял, что мне и телеоператорам позволят войти в палату? — недоверчиво и в то же время заинтересованно спросила Мэгги.

— С того, чго режиссер фильма Зак и что съемки проводит он.

— Зачем ему дополнительные хлопоты? Мои операторы будут путаться под ногами его съемочной группы и только мешать им. С него и своих трудностей хватит.

— Потому что будущий тесть его как следует об этом попросит.

— А тебе-то от этого какая корысть?

— Такая, что он будет выдвинут на премию Академии киноискусства в номинации «Лучший режиссер года» и на «Оскара» одновременно. А это принесет пользу моей будущей картине. Очень большую пользу. Кроме того, я уже говорил тебе, что мы с Заком родня. — «Если я повторю эту фразу еще раз, то сам поверю в нее», — подумал Вито.

— Слушай, Вито, тебе никогда не удавалось долго пудрить мне мозги, — сказала Мэгги. — Я знала, что какая-то корысть у тебя есть. Но ты прав, дорогой, идея чертовски заманчивая. Я сделаю это интервью, и мы покажем его в прайм-тайм.

— Я поговорю с Заком после обеда, — пообещал Вито. — Конечно, если из его затеи что-нибудь выйдет.

«Но о чем будет моя новая картина? — ломал себе голову Вито. — Я создал Заку и „Хроникам“ потрясающую рекламу, заполучил в режиссеры потенциального обладателя „Оскара“, но у меня за душой нет ни сценария, ни подходящей книги на примете. Наверно, во мне есть что-то гипнотическое», — решил он и шагнул к кровати. Зачем тратить силы на раздумья, когда рядом лежит Мэгги и мурлычет так, словно у них медовый месяц? Со Сьюзен Арви он расстался, когда после внезапной кончины Курта она стала главой студии «Арви». Они согласились, что деловые отношения важнее сексуальных, и с тех пор у Вито никого не было.

По телефону сказали, что обед принесут через полчаса, а то и позже. Иными словами, времени у них достаточно. За то время, что они не виделись, Мэгги многому научилась. Что прибавило ему сил? Свежий воздух, президентский люкс или сама Мэгги?

Как и предсказывала Мэгги, представители масс-медиа разъехались после недели лихорадочного раскапывания подробностей, бесконечных неофициальных интервью с теми членами съемочной группы, которых им удавалось отловить, множества официальных интервью, взятых у терпеливой Роз Гринуэй, чрезвычайно нетерпеливого Роджера Роуэна, распустившей перья Нормы Роуэн, а также всех врачей и медсестер больницы Кейлиспелла. Имя Аллена Хенрика всплыло, несколько дней привлекало к себе внимание, но потом вновь кануло в небытие из-за отсутствия неопровержимых доказательств. В больницу Кейлиспелла никого не пропускали, доступа к Мелани Адаме тоже никто не имел. Дозволялось только фотографировать ее через окно палаты. Ньюмен и Иствуд отказывались давать интервью, а Зак Невски был слишком занят, чтобы разговаривать с представителями прессы.

Тем временем в больницу по ночам постепенно перевозили оборудование для съемок. Зак собирался снять первую большую сцену в пятницу, а вторую в субботу. Дальше тянуть было нельзя, иначе нарушались условия контрактов с Иствудом и Ньюменом.

Пока Зак придумывал подробности мизансцен, ему сообщили, что в Кейлиспелл прилетел Уэллс Коуп. Знаменитый продюсер поселился в заранее снятом им частном доме. По просьбе Мелани, ему разрешили каждый день навещать ее. Коуп держался от Зака в стороне, не вмешивался в его дела, не показывался в баре «Аутлоу-Инн», но его регулярно встречали десятки сотрудников производственного отдела.

— Как по-твоему, что задумал этот незваный гость? — спросил Зак у Вито.

— Деньги тут ни при чем. Мелани не должна ему ни пенни. Я всегда считал, что для Коупа не существует ничего, кроме денег, но теперь вижу, что он более сентиментален, чем мне казалось. Может, вспомнил старые времена и прилетел навестить больную подругу. Или любит ее. Тебе никогда не приходило это в голову?

— Перестань, Вито.

— Я заинтригован не меньше твоего. Он нам не мешает, а мы не можем помешать ему. Кажется, ты говорил, что Мелани не расстраивают его посещения.

— Судя по ее словам, нет. Он приносит ей цветы, спрашивает, как она себя чувствует, говорит о погоде и уходит.

— Все это выглядит чертовски зловеще, — сказал Вито после продолжительной паузы.

— Не шути так.

— Я нисколько не шучу, малыш. Думаю, он знает о нашем плане.

— Конечно. Она не делала из этого секрета. Он думает, что это замечательная мысль, и говорит, что на моем месте поступил бы точно так же.

— Значит, дело обстоит еще хуже, чем мне казалось.

На следующий день после триумфального завершения съемок второй из двух ключевых сцен, блестяще поставленных Заком Невски, Мелани дала Мэгги продолжительное эксклюзивное интервью, к которому журналистка тщательно подготовилась.

— Ну? — спросил Вито, когда Мэгги вышла из больничной палаты, а съемочная бригада ликвидировала все следы своего присутствия.

— Публика у экранов обрыдается. Она заставила прослезиться даже меня. — Мэгги негодующе шмыгнула носом. — Вито, ты был прав. Я рада, что послушалась тебя. Кстати, я говорила с ней о Невски. Она ему страшно благодарна.

— Ты удивляешь меня, детка.

— Иногда я жалею… что тоща мне не хватило смелости. Но сейчас уже слишком поздно, да, Вито?

— Боюсь, что так, милая. Но мы с тобой еще не раз встретимся. Причем в самых неожиданных местах.

— Невски, у вас есть свободная минутка? — спросил Уэллс Коуп, подойдя к Заку у дверей палаты Мелани.

— Теперь есть, — с досадой ответил Зак. — Ну как, вы довольны своим визитом в Кейлиспелл?

— Больше, чем вы думаете. Но я хочу намылить вам шею.

— Прямо сейчас?

— Да. Как только вы узнали об этих парнях, вам нужно было немедленно избавиться от обоих. Вы совершили непростительную глупость, Невски.

— Коуп, все мы задним умом крепки. И как у вас духу хватает?

— Задним умом? Невски, мне пришлось проделывать это четырежды, и я надеялся, что у вас хватит ума сделать то же самое.

— Вы… вы хотите сказать, что это вошло у нее в привычку?

— Неужели вы поверили ей, когда она сказала, что это случилось впервые? — Уэллс уставился на Зака во все глаза. — Не может быть… Да нет, вижу, что может. Боже всемогущий, до чего наивны нынешние режиссеры! Невски, как деликатно выражается нынешняя молодежь, она торчит от ревности.

— Она сказала…

— Сказала, что хотела освободиться, верно? Стать хозяйкой самой себе? Она всегда так говорит. Мелани нуждается в любви… Но ей нравится убивать эту любовь, размалывать ее в пыль, следить за тем, как она умирает, и наслаждаться ее предсмертными стонами. А когда это перестает быть забавным, она нуждается в повторении процесса. Снова и снова. Это очень опасный способ получать удовольствие. Я много раз предупреждал ее, но она не останавливалась, и переубедить ее было невозможно. Поэтому я сразу же избавлялся от работяг — слава богу, это всегда были простые парни, а не актеры. Думаю, половина руководства их профсоюза, занимающаяся набором кадров, купила себе виллы за мой счет.

— Уэллс! — позвала Мелани из-за двери. — Иди сюда. И возьми с собой Зака. Уэллс, ты уже сообщил Заку нашу новость? — спросила она.

— Нет. Только собирался.

— Когда мы закончим снимать этот фильм, я сделаю еще одну картину с Уэллсом, — сказала Мелани тоном записной обольстительницы. — Он единственный человек в мире, который понимает, какое я чудовище, а я единственный человек в мире, который знает, какой он извращенец. Но мы все простили друг другу и теперь снова можем работать вместе. Я долго думала об этом, когда почувствовала себя лучше… Ох, Зак, не смотрите на меня так!

— Дорогая, он считает меня кем-то вроде Свенгали[3].

— Я нуждаюсь в Уэллсе, а он нуждается во мне. Но, конечно, теперь правила игры изменятся. Уэллс позволит мне выбирать роли, которые я захочу играть, позволит решать, когда работать, а когда отдыхать, и никогда не будет диктовать, что мне надеть на вручение «Оскара».

— Это просто невероятно! — не веря своим ушам, выдавил Зак.

— И всем этим я обязана вам. Именно так я сказала Мэгги перед телекамерой. Я знала, что это заставит Уэллса сойти с ума от ревности. Он делает вид, что ему все равно, но я слишком хорошо его знаю, чтобы верить.

Зак посмотрел на Уэллса Коупа и заметил, что в его глазах мелькнула затаенная боль. «Мне почти жаль его, — подумал он. — Но только почти».

— Позвольте поздравить вас. Надеюсь, вы проживете друг с другом долго и счастливо.

— Спасибо, Зак, милый. Вы действительно чудо. Какая жалость, что я выхожу из игры… У меня были на вас большие виды.

— «Только работяги», Уэллс? — спросил Зак. — Вы в этом абсолютно уверены?

10

В последнюю неделю апреля, как только закончились съемки и группа покинула Кейлиспелл, по телевидению показали сильно разрекламированный специальный выпуск новостей, который подготовила Мэгги Макгрегор. Его рейтинг оказался поразительно высоким.

К удивлению Джиджи, в пятницу Вито не пригласил ее пообедать в ресторане, а, наоборот, напросился к ней. После обеда он настоял, чтобы Джиджи и Дэви тоже уселись перед телевизором. Вито хранил бесстрастное выражение игрока в покер, но проницательная Джиджи тут же поняла, что за этим что-то кроется. «Отец неисправим. Обожает быть в луче прожектора. Можно было подумать, что этот спецвыпуск теленовостей подготовил он сам», — подумала Джиджи с тем странным чувством, которое Вито вызывал в ней последнее время. Комбинация нетребовательной, умиленной любви и тревожного предчувствия.

— Папа, почему ты так интересуешься этим интервью? — мягко спросила она отца, ожидая начала передачи.

— Летом Зак будет ставить для меня «Долгий уик-энд».

— Первый раз слышу это название, — откликнулась Джиджи, никак не реагируя на имя Зака. — И где же будут съемки — в Конго, Австралии, Патагонии?

— В Малибу. Сорок пять минут или три часа езды отсюда, в зависимости от интенсивности движения. Не дай бог ехать туда после вечера четверга или возвращаться оттуда до второй половины понедельника. Именно так я сказал Заку, когда он попросил объяснить ему смысл названия и главную идею сценария.

— Зак Невски? — с любопытством спросил Дэвид. — И как с ним работается?

Вито быстро посмотрел на Джиджи, но выражение ее лица осталось безмятежным. «Она еще хуже меня, — с испугом подумал Вито. — У нее каменное сердце. Ее нельзя выпускать на свободу без предупреждающей таблички на шее. А ведь была такой хорошей девочкой. Ее испортили долгие годы жизни с Билли, — решил он в припадке отцовских чувств. — Бедный мальчик не имеет об этом представления. Неужели он не понимает, что не пара ей? Для Джиджи он слишком хорош, слишком нормален. В один прекрасный — и очень недалекий — день он ей наскучит, как наскучил мне. Несмотря на чувство юмора и хороший характер. Неприкрытое обожание, даже по отношению к моей дочери, становится утомительным».

— Отлично работается, — известил он Дэви. — Зак — чертовски хороший парень. Я понимаю, почему они с Джиджи хотели пожениться, хотя из-за какого-то глупого недоразумения порвали друг с другом полгода назад.

— Папа!

— Что? — спросил Вито, разыгрывая непонимание. — Ты хочешь сказать, что Дэви понятия не имел об этом? Эка невидаль! Детки, не стоит секретничать. Жизнь — это растущий снежный ком. Вы вращаетесь, и все, что налипает на вас, в конце концов становится вашей сущностью.

— Ты говоришь, как псевдогуру Нового Века, — яростно прошипела Джиджи. — Или как адвокат Дершовиц, защищающий очередного серийного убийцу…

— Тише, детка. Мэгги начинает вступление. Я не хочу пропустить ни слова.

— Трахала я твою Мэгги! — разъярилась Джиджи.

— Успокойся, малышка. Мэгги трахают много и долго, так что она без тебя обойдется, — хладнокровно ответил Вито. Но это только подлило масла в огонь.

— С каких пор ты стал называть меня малышкой, старый мошенник? — обернулась Джиджи к отцу.

— Тс-с… — Он прижал палец к губам. — Давай помолчим.

Весь следующий час они смотрели на экран как загипнотизированные и говорили только во время вставных рекламных клипов.

— Ух ты… — протянул Дэви, когда передача закончилась. — Если весь фильм так же хорош, как то, что мы видели, это будет картина года.

— Перестань! — возразила Джиджи. — Мелани все испортила.

— Джиджи, ты рехнулась, — сказал Вито. — Она играла фантастически. Даже я снимаю перед ней шляпу. Дэви прав. Мелани наверняка будет номинироваться на «Оскара» и, скорее всего, получит его.

— Я говорю не про сцены из фильма! — фыркнула Джиджи. — Они были… убедительны, но меня возмутили эти телячьи нежности, эти глаза, наполненные благодарными слезами, когда Мелани говорила Мэгги, что она всем обязана Заку. Зачем ей понадобилось держать Зака за руку и смотреть на него обожающими глазами? В конце концов, он всего лишь режиссер, а не господь бог, наградивший ее талантом!

— Не думаю, что она притворялась, — возразил Дэви. — По-моему, это было сказано от души.

— Ох, перестань! Меня от нее тошнит. А Зак смотрел на Мелани так, словно она Дева Мария, а он — три волхва и все животные разом… В общем, это был трюк, вот и все. Теперь мы знаем, что она может притворяться не только стоя, но и лежа. Подумаешь, какая новость! Рано или поздно это приходится проделывать каждой женщине. Эта часть интервью была просто вульгарной. Странно, что Мэгги не придумала вопросов поинтереснее. И с чего она сама начала лить слезы? Думаю, ей должно быть стыдно…

— Ну ладно… — Вито встал и выключил телевизор. — Я рад, что взял Зака в режиссеры. Счастливо, детки, мне пора. Джиджи, спасибо за обед. Поцелуй меня на прощание.

— Зачем ты это сделал, мерзкий старый болтун? — прошипела Джиджи, целуя его в щеку.

— Я? Малышка, я хотел только одного: отведать твоей стряпни.

— Ты ел у меня в последний раз, отвратительный тип!

— Почему ты никогда не говорила мне о Заке Невски? — спросил Дэвид, как только за Вито закрылась дверь Его глаза превратились в щелочки, красивые губы плотно сжались.

— Это никого не касается, — отрезала Джиджи. — А особенно моего отца, у которого вода в заднице не держится.

— Я сказал тебе, что был влюблен дважды, но не слишком серьезно. И не скрыл, что у меня была одна связь, которая едва не закончилась свадьбой. — Дэвид отрывисто засмеялся, но было видно, что ему совсем не весело.

— Дэви, я отношусь к этому по-другому. — Джиджи смерила его долгим хмурым взглядом. — Что было, то прошло. Мы начали с нуля. Меня не интересовали твои старые романы. Ты сам настоял на этом.

— Настоял? — Дэви на мгновение задумался, но потом упрямо покачал головой. — Разве рассказать о себе то, что ты считаешь важным, значит настаивать?

— Я никогда не спрашивала тебя о подробностях. Никогда. Но ты интересовался ими с первого дня. Едва мы познакомились, как ты начал задавать мне вопросы личного характера. Не забыл?

— Давай вернемся к Невски, — стоял на своем Дэви. — Сколько вы пробыли вместе, пока не расстались?

— Это не имеет никакого значения.

— Вы жили здесь? Именно поэтому у тебя такой большой дом?

— Дэви, замолчи! Не мучай меня своими вопросами!

Но Дэвид уже закусил удила.

— Не думай, что я поверил в сказочку, будто тебе нужен «простор»! Я с самого начала знал, что есть вещи, которыми ты не хочешь со мной поделиться!

— «Поделиться»? Ненавижу это слово! Разве мы малыши, которые приходят в гости к соседям, садятся в кружок и начинают делиться своими детскими обидами? Ты этого хочешь, Дэви?

— Не заговаривай мне зубы. — В его голосе слышался гнев ревнивого любовника. — Я хочу знать только одно: почему ты никогда не говорила мне о Невски? Почему я услышал об этом лишь от твоего отца? Я чувствую себя так, словно часть… всего… украли, изуродовали, сделали чужим… потому чго ты не захотела рассказать об этом сама.

— И не хочу до сих пор! Теперь ты доволен?

— Джиджи, перестань! Завтра ты улетаешь работать над «Волшебным чердаком». Ты знаешь, как я к этому отношусь. Самое маленькое, что ты можешь сделать, это рассказать мне о Невски. — Отчаяние сделало его требовательным и нетерпеливым.

— Дэви, это становится смешным, — предупредила Джиджи. — Абсурд какой-то! Ты приревновал меня к Арчи и Байрону за то, что на Рождество они целовали меня под омелой… Они целовали всех, даже тебя! Стоит мне собраться в Сан-Франциско на «Индиго Сиз», как ты начинаешь подозревать черт знает в чем братьев Коллинз, самых порядочных семейных людей из всех, кого я знаю. Ты приревновал меня к Бену Уинтропу, едва тот переступил порог нашего агентства.

— Значит, я не имею на тебя никаких прав? Даже самых маленьких?

— Ты хочешь сказать, что мы должны пожениться? Я уже говорила и говорю еще раз: я к этому не готова! И, может быть, не буду готова никогда! Никто не имеет на меня никаких прав! Это невыносимо. Не задавай мне таких вопросов!

— Это сильнее меня, — взмолился Дэви. — Неужели ты не понимаешь, что заставить себя не чувствовать невозможно?

— Я не хочу значить для тебя так много! Мне вообще не следовало начинать всю эту историю!

— Да, не следовало! — вспыхнул Дэви.

— Ага! — взвилась Джиджи. — Хочешь сказать, что это была моя идея, а ты не имел к ней никакого отношения?

— Я полюбил тебя с первого взгляда. Мне и в голову не приходило, что я способен так любить. Черт побери, но ты сама знаешь, что флиртовала со мной как сумасшедшая. Поощряла меня с самого начала. Позволяла мне любить себя. Любовь рикошетом, да, Джиджи? Рикошетом от Невски. Вот почему все случилось так внезапно. Можешь не отвечать. Я знаю, что прав.

Лицо Дэви так исказилось от страданий и преувеличенной жалости к себе, что Джиджи стало тошно. Он был невыносим. Будь он змеей, она растоптала бы его без всяких угрызений совести. Предложение руки и сердца стало последней каплей.

— Мне нужно собираться, — сказала Джиджи и сделала шаг к спальне. — Я устала и не хочу продолжать этот разговор. Постараюсь позвонить тебе из Нью-Йорка. — Она решительно закрыла за собой дверь.

Минуту Дэвид Мелвилл топтался на месте, затем, понимая, что она не передумает, спустился по лестнице, сел в машину и поехал домой.

Теперь он знал, почему Джиджи не позволяла ему переехать к ней и отказывалась переезжать к нему; знал, почему она не позволяла ему ночевать в ее постели и утром просьшаться вместе; знал, почему она отправляла его домой; знал, почему она хотела заниматься любовью только на диване в гостиной; знал миллион вещей, о которых не хотел знать, но боялся признаться в этом даже себе самому.

Джиджи была слишком рассержена, чтобы уснуть. Она судорожно собирала чемодан, а потом с досадой выкидывала его содержимое на ковер, зная, что для Нью-Йорка эта одежда не годится. Она рылась в шкафах, находила горы другой одежды, но та была ничуть не лучше. «Можно что-нибудь скомбинировать и превратить калифорнийский стиль в манхэттенский», — равнодушно подумала она и стала совать в чемодан что попало. Не все ли равно, как она будет выглядеть? Визит в Нью-Йорк будет чисто деловым и как можно более коротким.

Надо было ложиться, но когда Джиджи пошла чистить зубы, то заметила, что от злости у нее трясутся руки. Нужно было сразу догадаться, что отец что-то задумал. Догадаться, как только он предложил пообедать у нее, а не повез в ресторан. Вито никогда не приходил к ней, хотя она часто приглашала его. Отец прекрасно знал, что она не хочет смотреть это чертово шоу, но настоял на своем и заманил ее в ловушку.

Как он смел сказать Дэви о Заке? Это не было тайной — с какой стати? Но кто просил отца лезть не в свое дело? Какое он имел право? Вито никогда ничего не говорил без причины. Конечно, он не знал о том, что Дэви отвратительно ревнив, но говорил о ней и Заке так, словно они были детьми. «Глупое недоразумение…» Ничего себе! После этого отцеубийство становится вещью понятной и простительной.

Что же касается Дэви, то тут все кончено. Сегодняшний вечер был последним. Еще одной такой сцены она не выдержит. Неужели это тот самый Дэви, с которым ей было так весело в первые месяцы работы в «ФРБ»? Теперь стоило ей задержаться в буфете, расположенном в главном коридоре агентства, и посплетничать с собравшимися там людьми, как он неизменно шел следом, делая вид, будто это произошло случайно, и если видел, что она разговаривает с кем-нибудь из мужчин, то присоединялся к беседе и использовал весь арсенал языка жестов, показывая, что они с Джиджи не просто члены одной творческой бригады.

Джиджи погасила свет и легла. Проворочавшись несколько часов с боку на бок, она призналась, что злится не столько на Дэви, сколько на себя саму. Не следовало вступать в связь ни с кем из сотрудников агентства. Теперь им с Дэви придется искать себе других партнеров. После нынешнего вечера они больше никогда не смогут работать по-прежнему. Придется идти к Арчу и Байрону, что-то объяснять и убеждать их ликвидировать лучшую творческую бригаду в агентстве. Но легче ощущать неловкость, чем мучиться, легче слышать обвинения в нарушении служебной этики, чем иметь дело с ревнивым мужчиной. Дэви переживет это: он сам признался, что был влюблен дважды.

Да и с чего она взяла, что на свете есть верные мужчины? Разве что Пьер Абеляр, но кто знает, что случилось бы с его любовью к Элоизе, если бы его не кастрировали? Где гарантия, что рано или поздно он не променял бы ее на какую-нибудь смазливую куколку? Подвернулся бы ему тогдашний вариант Мелани Адаме, и Элоиза была бы забыта.

При воспоминании о Мелани Джиджи заскрежетала зубами. Тоже мне выздоравливающая Сара Бернар, храбрая хрупкая королева с одинокой розой в руке! А рядом с ней Зак, склонивший темную голову, как поклоняющийся волхв. Тьфу! Мэгги всегда была склонна к дешевым эффектам, но тут она хватила через край. Впрочем, публика на это клюнет. Знала бы она этих исполнителей…

А знает ли их она сама? Джиджи часто слышала от Зака ядовитые отзывы об актерах и считала, что знает их как облупленных. Но он всегда оставлял место для нескольких редких исключений. А вдруг Мелани из их числа? Уэллс Коуп окружил свою пассию такой тайной, что ее личность была загадкой. А вдруг Мелани Адаме именно такая, какой кажется?

Эта мысль заставила Джиджи включить свет, встать с постели и полезть в книжный шкаф. Нужно было почитать что-нибудь серьезное и успокаивающее. Джейн Остин? Да, Джейн подойдет. Она перенесет ее в мир, где секс не только не упоминается, но и не существует вообще. Как рекламные агентства, киностудии, танцы «диско», мини-юбки и весь штат Калифорния. Потрепанный том сам собой раскрылся на любимом романе Джиджи. «Широко известная истина: как только одинокий мужчина обзаводится состоянием, он начинает искать себе жену».

Джиджи бросила книгу, как будто та была объята пламенем, пошла на кухню и съела целую коробку корнфлекса, запивая его молоком. Хлопья хрустели так громко, словно были сделаны из скорлупы кокоса.

Бен прислал за Джиджи лимузин, который должен был доставить ее в аэропорт имени Бербанка. Он сказал, что летит в Филадельфию в личном реактивном самолете и по дороге может доставить ее в Нью-Йорк. Вылетят они в субботу; за воскресенье Джиджи успеет акклиматизироваться, а с понедельника приступит к деловым встречам.

Джиджи с головой ушла в разработку предварительного проекта. Бен практически реквизировал ее у Виктории, которая не могла ему отказать, поскольку он сразу одобрил проект рекламной кампании по созданию имиджа еще не открывшейся сети магазинов. Теперь эти объявления публиковались в каждом престижном журнале. Согласно словам Бена, совет директоров отправил семью Мюллер, создателей «Детского рая», в отставку. Теперь их интересы представлял Джек Тейлор, опытный специалист по маркетингу. Бен предоставил Джиджи свободу в выборе ассортимента товаров, и хотя это часто отвлекало ее от непосредственной работы, но она не могла сопротивляться искушению реализовать свою концепцию в полном объеме.

На предстоящей неделе она собиралась встретиться с тремя дизайнерами по интерьеру, каждый из которых предлагал свою концепцию оформления «Волшебного чердака». Джек Тейлор связался с создателями необычных игрушек и кукол ручного изготовления во всех городах Европы и Соединенных Штатов; они должны были прислать свои образцы. Ювелиры и другие ремесленники должны были представить ей свои эскизы подарков, изготавливаемых специально для сети магазинов, так же как дизайнеры по упаковке.

В Валентинов день Джиджи осенило, что на базе «Волшебного чердака» можно создать и второй рынок, предназначенный для мужчин, ищущих подарки для своих любимых в любое время года. Зная, что любая женщина независимо от возраста не может остаться равнодушной к роскошному варианту подарка для маленькой девочки, Джиджи собиралась посетить выставку таких подарков — от тщательно выполненных копий викторианских кукол до дорогих чучел животных. Использовав подход «Скруплс», она решила, что «Волшебный чердак» должен оказывать мужчинам такое же внимание, как и женщинам.

Однако в данный момент Джиджи было наплевать на все. На рассвете ей все-таки удалось уснуть, но через четверть часа зазвонил телефон. Саша и Билли решили в последнюю минуту дать ей совет, что нужно непременно сделать, купить или увидеть во время пребывания в Нью-Йорке. Билли велела в дороге каждый час пользоваться увлажнителем и губной помадой, чтобы противодействовать влиянию сухого воздуха. Кроме того, она советовала ни в коем случае не краситься. «Как будто у меня хватит на это сил», — подумала Джиджи, надевая серый свитер и брюки — самое подходящее одеяние для путешествия.

Бен встретил ее на борту частного реактивного самолета весьма сдержанно. В йельском свитере и рубашке с расстегнутым воротником он сидел на другом конце просторного салона и, не обращая на нее внимания, работал на компьютере.

— У вас сонный вид, — сказал Бен, подняв глаза. — Не хотите прилечь? Разложите диван, лягте и подремлите.

— О да, — благодарно ответила Джиджи. Подремать? Замечательно. Именно это ей и требовалось. Самый дорогой в мире тихий час. Она пыталась вычислить, сколько стоит минута, снимая одежду, облачаясь в принесенную стюардом просторную шелковую пижамную куртку и забираясь под одеяло. Сколько стоит минута? Черт побери, какое ей до этого дело? Лишь бы кровать стояла горизонтально…

Самолет приземлился, заправился топливом, вновь взлетел, а Джиджи все еще спала. Она проснулась примерно через три часа, ополоснула лицо, почистила зубы, надела один из халатов, висевших в шкафу, и неверной походкой прошла в салон. Алый шелк волочился за ней по полу.

— О боже, неужели я проспала всю дорогу до Нью-Йорка? Бен, сколько сейчас времени?

— Лос-анджелесского?

— Вы правы, вопрос глупый. Когда мы приземлимся?

— Где-то во второй половине дня. Все зависит от ветра. — Его улыбка показалась ей странной.

— Бен, я плохо ориентируюсь, — с оттенком нетерпения сказала Джиджи. — Я не привыкла спать в середине дня, так что не шутите со мной.

— Я говорю совершенно серьезно. Вас похитили.

Джиджи не знала, как реагировать на его слова. За последние месяцы она неплохо изучила Бена. Грубые розыгрыши этому человеку были несвойственны. Как и преувеличения. Чувство юмора у Бена было, но шутить он не умел. Казалось, он выше этого.

— Похитили так похитили, — согласилась она, садясь с ним рядом. — В конце концов, почему бы и нет? Начался уик-энд, люди могут позволить себе небольшой отдых. Мне хотелось бы знать только одно: мы куда-то летим или просто кружим в воздухе?

— Мы летим в Венецию, — ответил Бен. Морщины на его лбу обозначились резче, а голубые, внушающие доверие глаза уставились на нее с нескрываемым любопытством. Сейчас он удивительно напоминал мечту студентки — сексуального молодого профессора английского языка, пригласившего девушку в свой кабинет под предлогом обсуждения курсовой и готового разложить ее на столе. Или лучше под столом?

— Венеция, штат Мэн? — спросила Джиджи. — Отлично. Там есть замечательный китайский ресторан.

— Берите выше.

— Венеция… в Италии? — Джиджи была так потрясена, что заговорила на октаву ниже, чем обычно.

— Я подумал, что для вашего первого похищения пункт назначения должен соответствовать случаю.

— Венеция! — В ее глазах вспыхнули крошечные зеленые искры. Недоверие и радость одновременно прозвучали в голосе Джиджи.

— Стало быть, возражений нет?

— Но мне нечего надеть! — спохватилась Джиджи. — О черт, почему вы меня не предупредили?

— Если бы я предупредил вас, это не было бы похищением, — резонно возразил Бен.

— Зачем вам это понадобилось? Почему решили одурачить меня?

— А вы бы согласились, если бы я сказал: «Давайте слетаем в Венецию»?

— Может быть… не знаю. А почему бы и нет?

— Вот и я тоже не знал. Вы бы стали раздумывать. Нужно было бы предупредить агентство. Билли могла бы сказать вам, что вдвоем с мужчиной путешествовать рискованно…

— Рискованно? — Джиджи не знала, плакать ей или смеяться. — О господи, Билли никогда не говорит ничего скучного и банального. Вы просто ее не знаете.

Джиджи хорошо помнила, как Бен поцеловал ее в первый вечер их знакомства. Как ни абсурдно, но тот единственный поцелуй действительно был опасным. Бен никогда не пытался повторить его во время совместной работы и, должно быть, совершенно забыл тот странный момент. Рядом с ним Джиджи чувствовала себя в полной безопасности.

— Тоже мне риск, — фыркнула она. — Сейчас двадцатый век!

— Если только вы не почувствуете себя в соответствующем настроении.

— Я сама не знаю, в каком я настроении, — ответила Джиджи. Уголки ее рта слегка приподнялись, а затем она широко улыбнулась. — Я ощущаю только голод.

— Раз так, мы можем пообедать. Я ждал, когда вы проснетесь.

— Ох, Бен, я чувствую себя такой божественно, прекрасно, абсолютно свободной! Ничего, кроме неба вокруг, где-то ждет Венеция… о чем еще мечтать?

— Ну, возможно… о паспорте.

— О боже! — Джиджи прижала руку к груди. У нее не было паспорта.

— Он будет ждать вас в аэропорту… Об этом позаботился один мой старый приятель из госдепартамента.

— Очень тщательно спланированное похищение, — пошутила она. — Вы случайно не из ЦРУ?

— Я нет, а вот мой приятель — возможно. Он поступил в Йель, а не в Гарвард, что мне всегда казалось подозрительным.

— Зачем вам столько хлопот? Почему вы решили мне сделать такой сюрприз? — Ее лицо сияло.

— Потому что мне так захотелось. Потому что это весело. Потому что вам нужен отпуск. И мне тоже.

— Хорошие ответы. Я удовлетворена. — Джиджи зевнула и потянулась. — Я бы с удовольствием выпила шампанского, — заявила она. — Отпуск так отпуск.

Едва самолет приземлился в аэропорту Марко Поло, как служащий посольства США в Риме вручил Джиджи ее паспорт. Бен и Джиджи быстро прошли таможенный досмотр, спустились на пристань и поднялись на палубу ожидавшего их длинного приземистого катера с лоснящимся деревянным корпусом. Бен пожал капитану руку и назвал его Джузеппе. Тем временем матрос отнес в каюту их багаж.

Джиджи жадно вертела головой. Вокруг не было ничего, кроме обычного неба, раскинувшейся до самого горизонта зеленоватой воды с несколькими плоскими островами, за которыми виднелись неясные очертания каких-то сооружений.

— Где Венеция? — спросила она Бена.

— Там, — ответил он, указывая рукой на ряды далеких пятен. — Вообще-то сюда лучше всего приплывать на пароходе.

Катер рванулся с места, и Джиджи едва не потеряла равновесие.

— Не хотите пройти в каюту? — спросил Бен. — Тут ветрено.

— Я останусь здесь, пока не покажется Венеция. — Ветер трепал волосы Джиджи. Она надела солнечные очки, которые всегда носила в сумочке, и крепко взялась за поручни. Бен стоял у нее за спиной. По лагуне катер плыл быстро, но когда они приблизились к городу, капитан резко сбавил ход.

— Чтобы не поднимать волну в буквальном смысле этого слова, — объяснил Бен. — Теперь придется продвигаться чуть ли не ползком. Мы рядом с Венецией. Если воде позволят ударять в камень, город просто утонет.

Полуразрушенные дома медленно приближались. Первой видимой деталью La Serenissima, безмятежной невесты Адриатики, стали провисшие веревки с выстиранным бельем. Вскоре катер вошел в узкий канал, и Джиджи снова завертела головой из стороны в сторону, высматривая живописные детали, но видя только неимоверное количество кошек, несколько ничем не примечательных каменных мостов и орды звонкоголосых детей. Затем они свернули в канал пошире, и Джиджи, дрожавшая от нетерпения, возмутилась при виде приземистой грязной баржи, доверху наполненной ящиками с банками и бутылками. Между бортами баржи и набережной оставалось пространство всего в несколько сантиметров.

— И нам придется тащиться за этой посудиной?

— Придется.

— А объезда нет?

Бен рассмеялся Джиджи в лицо, а их катер окончательно сбросил ход.

— Каналы здесь строились такой ширины, чтобы пропустить одну гондолу. В Венеции торопиться невозможно. Можно быстро подниматься на вершину Гималаев, бежать вдоль Великой Китайской стены и даже пытаться объехать площадь Согласия, но здесь нельзя двигаться быстрее самой медленной баржи, которая тащится перед тобой. Так что сядьте и ждите.

Джиджи заскрежетала зубами, но последовала его совету. Они двигались со скоростью черепахи. Джиджи даже зажмурилась от досады. Это могло длиться вечно.

— Открывайте глаза, — подтолкнул ее локтем Бен.

— Баржа свернула?

— Открывайте, не пожалеете, — засмеялся он.

Джиджи открыла глаза и обнаружила, что они плывут по Большому каналу. Она очутилась в центре удивительной, ошеломляющей призмы нежных цветов. Ничто не могло сравниться с этим чарующим, радостным царством переливавшегося света. Джиджи смотрела вокруг с благоговейным трепетом, чувствуя себя так, словно катер превратился в ковер-самолет, смущенная и очарованная зрелищем дворцов, церквей с куполами и бесконечной водной шири, раскинувшейся под благословенным небом, с которого низвергались потоки серебряного и розового света.

— Понимаю, что вы чувствуете, — сказал Бен и положил руку ей на плечо. — К этому невозможно привыкнуть, даже если возвращаешься сюда тысячу раз.

Она не смогла ответить. Этой красоты было слишком много. Слезы текли из глаз и ручейками спускались по щекам. Уинтроп молча сунул ей носовой платок. Катер, неторопливо пересекавший самую широкую часть канала, покачивался на волнах. Затем он свернул направо и двигался вперед, пока не добрался до причала у чрезвычайно узкого палаццо со множеством окон на выцветшем бело-розовом каменном фасаде. К шесту, выкрашенному в зелено-бело-черную полоску, была привязана большая, лоснящаяся черная гондола с сиденьями, обтянутыми зеленым бархатом.

— Это гостиница? — спросила Джиджи.

— Не совсем.

— Мы здесь причалим?

— Да.

— Мы идем к кому-то в гости?

— Нет.

— Мы будем здесь ночевать?

— Да.

— Значит, это скромное жилище принадлежит вам?

— Верно.

— Знаете, Бен, я начинаю думать, что бы на моем месте сказала Билли.

— И жалеете, что не можете спросить ее саму?

Джиджи на минуту задумалась, а потом ответила невпопад:

— Вот теперь я действительно чувствую себя в отпуске… Давно вам принадлежит этот palazzetto?

Джиджи и Бен стояли на встроенном балконе верхнего этажа и любовались закатом. Интерьеры дома отражали дух Венеции, но не пытались воссоздать его буквально: это было бы тщетно. Внутреннее убранство палаццо было особого рода капризом, сознательной подделкой. На каждом этаже было только по две высокие и узкие комнаты, намеренно скупо обставленные. Большая часть полированных полов оставалась неприкрытой, шторы были простыми, что только подчеркивало красоту вида на Большой канал, открывавшегося из каждого окна. Тут и там стояли огромные зеркала в позолоченных рамах, а также несколько предметов мебели, украшенной жемчугом и выполненной в форме раковин. Это напоминало о намного более пышных и эксцентричных веках, когда венецианцы наполняли свои жилища добычей со всех концов тогдашнего мира.

Четвертый, верхний этаж палаццо занимали балкон, комната Бена и ванная. Этажом ниже располагались комнаты для гостей; помещения второго этажа, где были самые высокие потолки, превратились в салон-библиотеку окнами в сад и гостиную, смотревшую на канал. На первом этаже были кухня, чулан и комнаты слуг. Все окна задней части палаццо выходили на уютный крошечный сад, увитый побегами глицинии. На клумбах росли миниатюрные белые олеандры с круглыми кронами, окаймленные розовой геранью. Стены сада были обнесены решеткой, по которой карабкалась цепкая жимолость. Дворец был совсем маленький — palazzetto, но Бен сказал, что венецианцы упорно называют его жилище palazzo. Джиджи казалось, что она находится на сцене, где есть все нужное для жизни, и играет в современной пьесе, описывающей события тысячелетней давности.

— Около десяти лет, — ответил Бен. — Мой близкий друг, член Комитета по спасению Венеции, сообщил, что дворец выставлен на продажу, и я, не глядя, купил его в тот же день… в тот же час. Он был в ужасном состоянии. Понадобилось три года, чтобы привести его в порядок. Я прилетал сюда по уик-эндам, чтобы наблюдать за ходом работ, и уже потерял надежду, что дом примет жилой вид. Но в один прекрасный день я прилетел и обнаружил, что стал обладателем красивого palazzetto.

— И сколько времени вы провели здесь после этого?

— На следующий день мне пришлось улететь в Нью-Йорк.

— Вы хотите сказать, что прожили здесь только одну ночь? — не поверила своим ушам Джиджи.

— Вообще ни одной. Дворец был пуст. Здесь не было ни кровати, ни бутылки вина. Я ночевал на другой стороне канала — вон там, справа, в гостинице «Гритти». Не спал до рассвета и тоскливо смотрел в окно на свой palazzetto, как отвергнутый любовник.

— И что же было потом? — спросила заинтригованная Джиджи. Такого Бена Уинтропа она никогда не знала.

— Утром я нанял декоратора. Кроме того, я нашел супружескую пару, которая должна была следить за домом и вести хозяйство, и поселил их в апартаментах на первом этаже. О следующем визите я предупредил их заблаговременно и провел здесь целую неделю. Именно тогда я купил катер и нанял капитана Джузеппе. Это не единственный способ передвижения по Венеции, но самый удобный.

— Сколько времени вы здесь проводите?

— В общей сложности около месяца в году. Урывками, когда удается выбрать время.

— Не могу себе представить, — покачала головой ошеломленная Джиджи. — Зачем нужно содержать дом, в котором вы так редко бываете?

— Не нужно, — ответил Бен. — Совершенно не нужно. Но мне хочется. Хочется, потому что это кусочек Венеции. Мне принадлежит кусочек того места, где я чувствую себя самым счастливым человеком на свете. Будь моя воля, я купил бы всю Венецию целиком.

— Но разве нельзя… останавливаться в гостинице?

— Ни за что, — ответил Бен, глядя на позолоченные солнцем византийские купола базилики Святого Марка, построенной девять веков назад. — Ни за что.

Он повернулся к Джиджи и с жаром сказал:

— Принято считать, что Венеция умерла, превратилась в огромный разрушающийся музей, в место для праздных туристов. За сотни лет написаны десятки тысяч плачей по ее ушедшей славе. Писатели сокрушаются, что больше нет дожей, что Наполеон вырубил деревья на площади Святого Марка, что по ее улицам не ходят Байрон и Казакова. Это так же глупо, как желать жить в добрые старые времена королевы Елизаветы Первой, Господи, да стоит только раскрыть глаза, пройти по Риальто, отведать свежих овощей, выпить кофе у Флориана или коктейль у Куадри, поболтать, полюбоваться на голубей и насладиться тем, что доставляет наслаждение самим венецианцам! Зачем вспоминать прежнюю великую, романтическую Венецию вместо того, чтобы любить ее такой, как она есть, — несовершенной, но неповторимой? Все эти плакальщики давно умерли, а Венеция, слава и чудо западной цивилизации, по-прежнему жива!

Джиджи смотрела на него с изумлением. Бен совершенно преобразился. Куда исчез расчетливый, прагматичный бизнесмен, ищущий выгоду и просчитывающий все свои действия?

— Синьор Бен! — окликнул его женский голос. Затем раздался короткий стук, и в комнату вошла жена эконома. — Гондольер спрашивает, понадобится ли он вам вечером.

— Марта, пожалуйста, попросите его подождать.

— Догадываюсь, что постоянный гондольер достался вам по наследству вместе с замком, — пробормотала Джиджи.

— Не торопитесь с выводами, — засмеялся Бен. — Я могу выбирать. Либо мои апартаменты в Нью-Йорке, хижина на лыжном курорте Клостерс, маленький дворец в Венеции, реактивный самолет и катер, либо постоянный гондольер.

— Вы хотите сказать, что подумываете переселиться сюда насовсем?

— Пока речь не об этом. Либо одно, либо другое… все остальное. А гондольера я нанимаю только на время.

— Тогда я пошла одеваться, — сказала Джиджи, неохотно отрываясь от лицезрения чудес, совершавшихся в темноте. Взошла луна, и ее свет с каждой минутой делал Венецию все более молодой и прекрасной. — Счетчик тикает.

Пока Бен не упомянул про гондольера, Джиджи и не задумывалась о его сказочном богатстве. Личный реактивный самолет, палаццо, торгово-развлекательные комплексы и все остальное… Он не шутил, говоря о том, что платит гондольеру сдельно. Можно быть бесконечно богатым, как Билли, и в то же время получать удовольствие от копеечной экономии. Билли не разрешала снимать с держателей рулоны туалетной бумаги, пока на них оставался хоть клочок. Однажды мачеха призналась, что это позволяет ей чувствовать себя нормальной женщиной, которой свойствен здравый смысл.

Джиджи открыла чемоданы и только тут поняла, что во время сборов была слегка не в себе. Все, что она второпях взяла, никак не сочеталось между собой. Оставались только тонкий свитер, длинная черная юбка, широкий черный пояс и пара агатовых сережек. Джиджи оделась и недовольно посмотрела на себя в зеркало. Первый день в Венеции, а она выглядит так, словно собралась на торжественные похороны!

Надеясь неизвестно на что, Джиджи еще раз переворошила чемоданы и обнаружила маленький сверток, врученный ей Билли. Она развернула оберточную бумагу и наконец разложила на кровати большой треугольник из черной сетчатой ткани со вспыхивавшими на свету редкими золотыми прожилками. Все три стороны были окаймлены зубчатой полосой золотистых кружев шириной в двадцать сантиметров. Это была шаль вечернего платья от Джоффри Бина, которое Билли надевала лишь несколько раз.

Восхищенная Джиджи принялась экспериментировать. Шаль можно было носить как мантилью, как накидку, саронг, серапе или блузку. При соответствующем нижнем белье ее можно было превратить в короткое вечернее платье без бретелек. Самое сильное впечатление она производила, когда использовалась так, как было задумано Джоффри Бином: спадая с плеч. Но сделать это можно было только одним-единственным способом.

Джиджи освежила косметику, накрасила губы, водила щеткой по волосам, пока те не превратились в пышное облако, накинула шарф на свитер и вышла наружу — венецианка до кончиков черных бархатных шлепанцев. Естественно, ее вечерние туфли остались в Лос-Анджелесе.

— А как быть с людьми, которые ждут меня в Нью-Йорке? — спросила Джиджи на следующее утро.

Они с Беном сидели в желто-зеленых плетеных креслах у Флориана и грелись на солнышке. Оркестр, расположившийся у соседних дверей, исполнял мелодии из старых оперетт.

— Я отложил все встречи. Они состоятся немного позже, никаких проблем.

— А вдруг кто-нибудь из агентства позвонит в гостиницу, где я должна была остановиться?

— Моя секретарша зафиксирует все звонки и передаст их сюда по телексу. Телекс стоит у меня в гардеробной. Вы сможете перезвонить в Калифорнию, и никто ни о чем не догадается.

— Значит, вы можете безнаказанно утопить меня в канале. Это таинственное исчезновение станет еще одной из загадок истории.

— Мне очень нравится ваше настроение, — улыбнулся Бен. На Джиджи было платье от Версаче. Еще несколько пакетов с надписями «Версаче», «Валентино» и «Кризиа» стояло у ее ног. «Помимо всего прочего, — подумал Бен, — Венеция — это прекраснейший бутик мира. Люди, которые его создали, были величайшими купцами, которых когда-либо знала Земля».

— Я вспомнила один страшный английский фильм… — Джиджи умолкла. Та картина была посвящена другой Венеции — зловещей, мрачной, ничем не похожей на это чудо, согретое апрельским солнцем. Дети бегали по мраморной мостовой, голуби ели у них из рук, рябь света омывала фасад собора Святого Марка, гарцевавших перед ним четырех бронзовых коней и множество крылатых львов, а в воздухе стоял колокольный звон.

— Сколько времени мы здесь пробудем? — спросила она.

— Сколько захотите. На дворе еще только апрель… а туристский сезон продолжается здесь до середины октября. Но кое-кто любит Венецию во все времена года. Чтобы знать Венецию так, как ее знают местные жители, нужно провести здесь зиму.

— Не шутите. Я знаю, как вы заняты.

— Не просите меня сегодня быть серьезным, — ответил Бен. — Для этого я слишком счастлив.

— Потому что вы в Венеции?

— Потому что я в Венеции, потому что оркестр у кафе всегда играет музыку, которую я люблю, потому что после ленча в крытом саду у Даниэли мы отправимся в академию и полюбуемся картиной моего любимого Джорджоне. Вы сможете пробыть там хоть несколько часов. Торопиться вам не придется, потому что я неуклонно соблюдаю первое правило жизни в Венеции: осматривать только одно произведение искусства в день, проводить по крайней мере час на воде, вкусно есть по крайней мере один раз в день и покупать только одну вещь, неважно какую… Потому что я здесь с подругой, которая находится полностью в моей власти, поскольку пропадет, если попробует сбежать; потому что сегодня днем на Лидо будет поло, и при желании мы сможем посетить это зрелище; потому что оркестр начинает играть «Сказки Венского леса», при звуках которых меня всегда тянет танцевать…

Бен взял Джиджи за руки, заставил встать, и они закружились по площади Святого Марка, распугивая голубей, веселя детей, потешая официантов и привлекая туристов.

Следующие три дня прошли согласно первому правилу Бена; когда они закончились, Джиджи знала Венецию лучше, чем если бы была вооружена огромным путеводителем и дотошно следовала его рекомендациям. Она до глубины души прониклась ритмом жизни этого города и знала, что отныне воспоминания о Венеции будут с ней всегда и везде.

Утром четвертого дня Джиджи спустилась завтракать на второй этаж палаццо и неожиданно оказалась в столовой одна. Она задумчиво пила апельсиновый сок, не сводя глаз с оживленного Большого канала. Это зрелище становилось для нее привычным, но не менее желанным. Допив сок, Джиджи поставила стакан и неожиданно поняла, что чем больше привыкает к городу, тем чаще думает о Бене Уинтропе. Днем Бен носил пестрые итальянские свитера и легкие брюки, а вечером элегантные костюмы, причем делал это так непринужденно, что его бостонский полупрофессорский, полуделовой имидж бесследно исчезал. Теперь Джиджи с трудом верилось, что этот имидж существовал вообще. Длинноватые волосы Бена по-прежнему отказывались расти в направлении, предписанном парикмахером, но серые глаза иногда казались голубыми. Возможно, виноваты в этом были море и небо, но скорее всего причина заключалась в том, что внешность Бена отражала его душевное состояние.

Впрочем, дело было не просто в легкомысленном настроении или в желании занятого бизнесмена насладиться каждой драгоценной минутой редкого отдыха. Все было куда серьезнее. Похоже, Бен отказался от маски, которая была характерной чертой его делового имиджа и помогала не говорить ничего лишнего. Оказавшись в Венеции, Уинтроп перестал быть прожженным хитрецом, которым показался ей с первого взгляда, нарочито и сознательно бесстрастным человеком, задумчиво смотревшим на все вокруг и определявшим ему цену.

«Бен стал юнцом, — подумала Джиджи, — стройным, сильным и загорелым. Увлекающимся молодым человеком, непредсказуемым, не понимающим самого себя и своего отношения ко мне».

Что общего было у этого галантного кавалера, доброго приятеля и чудесного спутника, с тем мужчиной, страстный и властный поцелуй которого так напугал ее несколько месяцев назад?

Пока Джиджи думала о Бене, сидя в столовой, сам он стоял перед зеркалом, поправлял галстук, думал о Джиджи и составлял план на предстоявший день.

Уинтроп был доволен собой. С первой минуты полета в Венецию он умело притворялся хорошим товарищем и «своим в доску». Ни разу не позволил себе воспользоваться чудесным настроением, возбуждением и даже ликованием, в которое приводила Джиджи романтическая красота окружающего. Он подарил ей Венецию, самое желанное место на свете, ничего не требуя взамен, словно какой-нибудь любящий братец или дядюшка, предмет сокровенных грез любой девушки. Ни разу не позволил себе отозваться на близость и тепло ее чудесного тела, обращался с ней в тысячу раз равнодушнее, чем обращался бы с любимым домашним животным, хотя от каждого прикосновения Джиджи у него горела рука и он тысячу раз на дню преодолевал желание заключить ее в объятия, прижать к себе и покрыть поцелуями. Каждое утро Бен клялся не давать себе воли, но, насколько он мог заметить, Джиджи ничего не подозревала, не задавала вопросов и считала его поведение совершенно естественным.

Что может заставить женщину так долго сопротивляться соблазну? Бен был недоволен собой. Он спланировал это путешествие тщательнее, чем любую из своих сделок. Несколько месяцев успешно работал с Джиджи рука об руку, пытаясь заставить ее забыть о совершенной им ошибке — поспешном поцелуе, от которого Джиджи содрогнулась всем телом, уязвив его гордость.

Весть о том, что ее обманом увезли в Венецию, Джиджи восприняла весьма спокойно. Но разве есть на свете женщина, способная не ответить на вызов, который бросает ее чарам кажущаяся невозмутимость спутника?

Если бы Джиджи была изощренной кокеткой, Бен восхитился бы совершенством, с которым она вела интригу. Но он готов был держать пари, что Джиджи нисколько не лицемерит. Такой опытный мужчина, как он, тут же разоблачил бы любую попытку притворства. Ее чувства были искренними и тут же выходили наружу. Но разве женщина может не сознавать или не ощущать того, какие чувства она вызывает у мужчины? Разве она может не стремиться нарушить его покой, вывести из равновесия, пробить броню? «Не ждет ли она, чтобы я сделал первый шаг? — гадал он. — Ни одна из расставленных мной ловушек не сработала. Джиджи просто не замечает их, жадно впитывая в себя удовольствия, припасенные мной на этот день. Наживка оказалась такой заманчивой, что рыбка не видит ничего другого…»

И тут после нескольких дней благословенного молчания внезапно заработал телекс.

— Только этого мне и не хватало! — раздраженно воскликнул Бен и с такой силой выдернул из машины листок бумаги, что тот порвался.

«А разве ты хотела чего-то другого? — спрашивала себя Джиджи, хрустя вторым гренком. — Ты хотела свободы и получила ее с избытком; ненавидела зависимость, а тут никто не предъявляет на тебя никаких прав; не желала, чтобы тебя ревновали, и получила в спутники кавалера, который ведет себя как Гек Финн. Так чего же тебе еще, капризная дура? Тебя привезли в Венецию, не требуя ничего взамен. Кому из женщин могло такое присниться? Но Венеция без небольшого… флирта — это не Венеция. Сама природа этого города требует романтических отношений так же, как требует прилива и отлива, не дающих застаиваться каналам…»

Джиджи сознавала, что флирт у нее в крови, но не позволяла себе флиртовать с Беном Уинтропом. Нет, ни в коем случае! Флиртовать с ним может только тот, кто ищет неприятностей на свою голову. Первое правило Бена гласило одно, а ее первое правило — другое: «Не флиртовать с Беном Уинтропом».

И все же, все же… когда во время долгой экскурсии вверх и вниз по извилистому Большому каналу пароходик слегка ударялся об одну из бесчисленных плавучих пристаней и Бен поддерживал ее, помогая сохранить равновесие, Джиджи неудержимо хотелось прислониться к нему, повернуть голову, прильнуть к его груди и замереть, а не отстраняться, едва он смягчит удар. Когда Бен пил капуччино, ей неизменно хотелось держать его за руку; когда внезапный короткий ливень загонял их под портик церкви, она боролась с желанием спрятаться под его просторной курткой. Но она внушала себе, что это не флирт, а естественное желание вступить в осязательный контакт с существом противоположного пола, которое любая женщина ощутила бы в этом прекрасном романтичном городе, где любовью пропитан сам воздух.

Единственными мужчинами, с которыми Джиджи флиртовала (и получала ответ), были официанты в ресторанах, капитан Джузеппе, гондольер Гввдо и Арриго Чиприани. Последний флирт оказался самым удачным из всех.

Вчера они с Беном внезапно соскучились по американским гамбургерам и зашли в бар «Гарри» — единственное место в Европе, где их умели готовить как следует. Там она познакомилась с владельцем, приятелем Бена, и между ними завязался чудесный, тонкий, едва уловимый флирт. Джиджи поняла это сразу, хотя вид у Арриго был весьма достойный. Когда с ленчем было покончено, Арриго подарил ей красную «бабочку» — свой фирменный знак, галстук, без которого его никто не видел. Красный галстук как нельзя лучше подходил к ее блейзеру цвета морской волны и белой блузке, заправленной в джинсы. Сегодня утром она снова нацепила эту веселую «бабочку» на небесно-голубую рубашку, поверх которой был надет купленный вчера свитер с разноцветными ромбиками.

«Слава богу, что я захватила с собой кредитные карточки», — подумала Джиджи, расправляясь с завтраком. Искушений здесь было не меньше, чем в Беверли-Хиллз, курс доллара по отношению к лире оставался высоким, а большинство бутиков торговали семь дней в неделю. Два дня назад она неосторожно остановилась у витрины «Нарди», самого знаменитого ювелирного магазина Венеции, и Бен затащил ее внутрь, заставив примерить привлекшие ее взгляд изумрудные серьги, оправленные бриллиантами.

Когда Джиджи объяснила, что не может принять такой подарок и что даже самое замечательное похищение на свете не предполагает осыпание жертвы драгоценностями, Бен ужасно расстроился. Но когда позже Джиджи позволила ему купить маленький швейцарский маникюрный набор, радость Уинтропа с лихвой компенсировала огорчение от невозможности потратить целое состояние на изумрудные серьги. Этой суммы хватило бы, чтобы целый век платить жалованье десяти штатным гондольерам. Неужели Бен действительно не знает цены деньгам?

— Проклятие! — В столовую вошел Бен и сел рядом. — Вчера вечером пришел телекс. Мне следовало разбить эту машину о стену!

— Мы должны вернуться?

— Ничего подобного. Этого не случилось бы, даже если бы кто-нибудь взорвал один из моих комплексов. Я оставил инструкции на все случаи жизни. Нет, здесь другое. Я занимаюсь торговым флотом, а тут появилась возможность приобрести сразу три грузовых судна. Но для этого нужно сегодня же съездить в Местре. Владелец сильно переоценил свои возможности и теперь вынужден срочно продать их по цене металлолома. Если я не куплю их утром, днем это сделает кто-нибудь другой.

«Нет, Бен не забыл цены денег; просто у него другое представление о них», — подумала Джиджи. Металлолом… Неужели это причина, чтобы прерывать прогулку по Венеции?

— Я оставлю вас на попечение Гвидо, а сам вернусь через пару часов, — продолжил Бен.

— А далеко до Местре?

— Получаса хватит с лихвой. Этот город расположен на материке. Я доберусь на катере до железнодорожной станции, а там меня встретит шофер с машиной. Я взгляну на суда, вернусь, и мы еще успеем выпить по коктейлю перед ленчем.

— А можно мне с вами?

— В Местре? Это мерзкий городишко. Серый, мрачный, промышленный. На него незачем тратить время.

— Я серьезно, — заупрямилась Джиджи. — Мне хочется увидеть что-нибудь серое и мрачное. Хотя бы для контраста.

— Что ж, я буду только рад. Но потом не жалуйтесь.

У ворот Джиджи и Бена встретил служащий верфи. Прежде чем пропустить их на территорию, он вручил обоим по велосипеду с номером, каске и паре защитной обуви, представлявшей собой что-то вроде сабо с металлическими ушками и резиновой подошвой, надевавшихся поверх туфель. Суда стояли в сухом доке, находившемся в полутора километрах отсюда, и для передвижения по огромной территории, где строились суда всевозможных видов, люди пользовались велосипедами.

Добравшись до сухого дока, они остановились на площадке и далеко внизу увидели три одинаковых серых судна. «Печальное зрелище, — подумала Джиджи. — Дело не в том, что они вынуты из воды, так что видна часть корпуса ниже ватерлинии. Невозможно смириться с тем, что скоро их разрежут и продадут на металлолом». Даже на взгляд непрофессионала в очертаниях их носа и кормы было что-то грациозное. Сильные, изящные обводы были приятны глазу. При мысли о судьбе, ждавшей этих красавцев, сжималось сердце.

— Где их владелец, Северини? — нетерпеливо спросил Бен. — Я хочу поскорее завершить сделку и вернуться еще до полудня.

Через несколько минут подкатили двое мужчин и спрыгнули с велосипедов. Судя по внешности, это были отец с сыном, оба хорошо одетые и мрачные.

— Прошу прощения, мистер Уинтроп, что заставил вас ждать. Меня задержал междугородний разговор. Позвольте представить вам моего сына Фабио. Он инженер.

— Рад познакомиться с вами обоими, — ответил Бен. — А это мисс Орсини, ужасно любопытная туристка.

— Должно быть, так, если ей захотелось посетить Местре, — ответил Северини-старший.

Джиджи и Фабио отошли немного в сторону, чтобы не мешать деловому разговору.

— Инженер? — спросила Джиджи. — Иными словами, вы проектируете суда?

— Да, — ответил Фабио Северини. — Эти три сухогруза были моим первым детищем.

Он перегнулся через поручни и продолжал говорить, не сводя глаз с корпусов обреченных судов:

— Я посвятил жизнь единственному делу, которое любил. Некоторые считают, что нет более высокой судьбы, чем судьба судовладельца вроде моего отца. Наша семья владела судами сотни лет. Некоторые из них были гордостью Венеции. Но я считаю, что проектировать суда не менее почетно.

— Конечно, — пробормотала Джиджи, не зная, что ответить.

— Я спроектировал новый сухогруз и провел десять месяцев, наблюдая за людьми, которые пластина за пластиной сваривали эти корпуса в доке, следя за тем, как поднимаются их палубы, и что из этого получилось? Три плавучие коробки. Три коробки чудесной формы, достойные того, чтобы ходить по морю, которые не только не будут плавать, но скоро превратятся в груду металла. Мы молим господа, чтобы на них нашелся покупатель. Если этого не случится, нашему семейному бизнесу придет конец.

— Коробки? Не понимаю. Они что, пустые внутри? — Ответ Джиджи не интересовал. Просто она не могла вынести молчания этого невероятно грустного молодого человека.

— Да, интерьеры всегда оформляют последними. Эти суда почти закончены. Тем не менее они бесполезны. День рождения корабля празднуют дважды. Один раз — когда сваривают две первые плиты, а второй — когда строители передают судно владельцу. Второго дня рождения у них не будет… Пойдемте, отец машет нам.

Когда Джиджи и Фабио присоединились к мужчинам, те пожимали друг другу руки. Похоже, сделка была заключена. Севе-рини-старший посмотрел на Джиджи и улыбнулся ей. В этой улыбке чувствовались облегчение и печаль одновременно.

— До свиданья, мистер Северини и мистер Северини, — сказал Бен. — Нам пора возвращаться.

Джиджи, старательно объезжавшая многочисленные ямы и кабели, рискнула обернуться и увидела, что отец и сын перегнулись через перила и молча смотрят на три сухогруза. Отец обнимал сына за плечи. «Бен был прав, — подумала она. — Мне не стоило приезжать сюда».

11

К вечеру Джиджи с Беном вернулись из Местре, и их встретил такой фантастический, даже по венецианским меркам, закат, что Бен велел Гвидо вывести гондолу на удобное место посреди лагуны и по возможности дольше держать лодку на одном месте.

— Это его коронный номер, — с улыбкой пояснил он. — От более крупных катеров расходятся волны, в движении уклоняться от них сравнительно легко, зато на одном месте это требует большого искусства: ведь гондолу на якорь не поставишь. А вечером, как видишь, движение здесь весьма оживленное. Если бы в гондоле были ремни безопасности, мы могли бы вписать новую скандальную страницу в венецианскую историю.

— Про себя он, наверное, называет нас «сумасшедшими американцами»?

— Про себя? Подозреваю, что гораздо хуже и намного выразительнее. Держись!

В этот момент о борт гондолы ударилась волна от рейсового катера, курсирующего между Венецией и Лидо, и Джиджи с Беном кинуло в сторону.

— Ох, Бен, — вздохнула Джиджи, — я понимаю, что тебя не проймешь какими-то там аналогиями с прошлыми временами, но скажи, ведь лучше было бы, если бы и сейчас в Венеции не было моторных лодок! Одни только гондолы! Ну, хоть на один день? — В ее голосе слышалось столько мечтательной тоски, столько несбыточного желания, что Бен Уинтроп разом ухватился за представившуюся ему возможность, которой давно уже ждал; ему показалось, что сейчас Джиджи готова, пусть неосознанно, ответить ему.

— Я бы лучше перенесся в другой день, — отозвался он. — А точнее — вечер и конкретный его миг.

— Какой же? — рассеянно спросила Джиджи. Она смотрела на бледно-лиловые, с легкими розовыми и золотистыми бликами облака и мысленно пыталась дать определение цвету этого фантастического заката, если он вообще имеет название.

Осторожно взяв за подбородок, Бен повернул ее лицом к себе.

— Тот вечер, когда я впервые тебя поцеловал, — ответил он и, наклонившись, одарил Джиджи ласковым поцелуем. — Тот вечер, когда я поторопился тебя поцеловать, — повторил Бен и снова запечатлел на ее устах поцелуй, еще нежнее прежнего. — Тот вечер, когда я тебя огорчил, — добавил он и поцеловал ее в третий раз — так легко, что губы его лишь коснулись ее рта. — Вкус твоих губ — как эти облака, — сказал он, мысленно удивляясь нахлынувшим на него чувствам и словам. — С того самого вечера я все пытался вспомнить, какие у тебя губы на вкус, и вот теперь знаю — как прекрасный апрельский закат.

— В Венеции? — неуверенно пробормотала Джиджи, боясь, что любые слова могут сейчас показаться кокетством.

— В любом месте земного шара. А ты не хочешь меня поцеловать?

Джиджи собралась наградить его таким же нежным поцелуем, но тут в борт гондолы ударилась волна и она качнулась вперед всем телом. Бен подхватил ее, а она ткнулась носом ему в мочку уха. Они услышали извинения и проклятия Гвидо.

Джиджи расхохоталась. Слегка отстранившись, но оставаясь в объятиях Бена, она прошептала:

— У меня были самые лучшие намерения, но гондола оказалась слишком… шаткая. — Опять кокетство, подумалось ей.

— Гвидо, домой и побыстрее! — прокричал Бен.

Наверное, ни одна гондола в мире еще не совершала столь стремительного и столь бесконечно долгого пути. Гвидо действовал веслом со всем проворством, на какое был способен. Бен не выпускал Джиджи из крепких объятий, зарывшись лицом ей в волосы. Она пребывала в полном смятении и едва ли смогла бы облечь свои мысли и эмоции в слова; она вся обратилась в чуткий инструмент, трепетно ожидающий, когда к нему прикоснутся руки маэстро. Под недоумевающим взором Гвидо они чинно прошествовали в палаццо. В холле Джиджи остановилась и повернулась к Бену. Она заглянула ему в глаза — они светились нежностью и желанием.

— Что-то не так? — спросил Бен, и голос выдал его напряжение, — Я… я не знаю, — ответила Джиджи, отчаянно жалея, что женщины разучились падать в обмороки, что избавило бы ее от необходимости отвечать на вопрос.

— Джиджи, если я тебе не нравлюсь… я отдаю себе отчет…

— Придется тебе рискнуть, — пробормотала Джиджи, не в силах отвести глаз от его лица. — Я ничего не могу тебе обещать…

— Ты уже нарушил свой собственный принцип, — тихо сказала она, задержавшись на пороге спальни Бена. — Правило первое — в один день только…

— В моих правилах ничего не говорится о поцелуях, — возразил Бен, — ни намека на это. — Бен подвел ее к среднему окну и развернул Джиджи спиной к Гранд-каналу, а сам отступил на полшага назад. — Я мечтал поцеловать тебя вот здесь, да еще не закрывая глаз, чтобы получить двойное удовольствие — от тебя и красивого вида одновременно.

— Промашка вышла, — насмешливо отозвалась Джиджи. — Нельзя одновременно услаждать осязание и зрение — если ты, конечно, целуешься не со статуей… — Она придвинулась к нему, поднялась на цыпочки и осыпала его губы мимолетными легкими поцелуями. — Выбирай что-то одно! — приказала она, и он, не открывая век, с жадностью приник к ее губам, которые стали похожи на нечто, сотканное из неведомого доселе материала — как розы, объятые пламенем.

— О Бен… — выдохнула она. — Мне не следовало тебя так дразнить.

— Это точно, — согласился он дрожащим от нетерпения голосом и потянул ее к кровати. — Это слишком много и все равно мало… Давай не будем сейчас флиртовать. Еще успеется. Потом…

— Потом? — изумилась Джиджи. — Когда потом?

— Опять ты за свое, — пробурчал он и принялся стягивать с нее одежду. — Господи, какая ты красивая… потрясающе… гораздо красивее, чем я себе представлял…

— Ты себе представлял? — с упреком переспросила она. — Так вот чем ты занимался — представлял себе меня в голом виде?

— А ты как думаешь? С того момента, как мы прилетели, я ничего вокруг не замечал — я мог бы с таким же успехом находиться не в Венеции, а где угодно. Джиджи… — Его губы отыскали ее грудь и приникли к ней — с той же настойчивостью, с какой до этого прижимались к губам, а через несколько мгновений он осыпал поцелуями все ее тело, вызывая в ней такое же сильное ответное желание. Оба были настолько поглощены нахлынувшими на них чувствами, что, казалось, не заметили бы и урагана; от вожделения они будто парили в воздухе, готовые вот-вот выпорхнуть в готическое окно, подхваченные порывом ветра; желание близости было настолько сильным, что они до боли прижимались друг к другу, и все же это было еще только первое знакомство, и каждое новое па этого древнейшего танца мужчины и женщины заставляло их трепетать.

Прошел час, солнце уже давно село, когда Джиджи наконец заговорила:

— Ну вот, теперь ты знаешь, что значит заниматься со мной любовью… Не жалеешь, что рискнул?

— Я пока не уверен, что достаточно распробовал, чтобы делать выводы, — задумчиво отозвался Бен Уинтроп. — Придется рискнуть еще разок… чтобы уж знать наверняка.

— Может, начнем опять с гондолы? Как в тот раз?

— Как скажешь… — И он поцеловал ее с той же нежностью, которая так поразила ее в лодке. — Мы можем сделать вид, что мы в гондоле. — «Да, рыбка клюнула, — подумал Бен. — И сама поймала рыбака».

— Зачем делать вид? — Джиджи задохнулась от восторга, когда он снова проник в нее. — Бен, ведь это все происходит по правде, да?

Несколько часов спустя они сидели в полукруглой кабинке ресторана самого элегантного отеля в Италии — «Киприани» — и заказывали ужин. Ресторанчик «Киприани» обладает очарованием, какого вы не найдете ни в одном другом гостиничном ресторане мира; вокруг вас простирается водная гладь и свод небес, а классический вид собора и башни Сен-Джорджо Маджоре кажется особенно торжественным на фоне уходящей вдаль лагуны.

— Здесь чувствуешь себя, как на корабле, — промолвила Джиджи, нарушая молчание, счастливыми пленниками которого они были, — то молчание, которое наступает, когда людям слишком многое хочется друг другу сказать и они не знают, с чего начать.

— Угу, — согласился Бен, не сводя с нее глаз и не поворачивая головы к застекленной стене, от которой их отделяли несколько столиков.

— Да нет же, ты только посмотри, ведь я правду говорю!

— Я знаю, это одно из моих любимых мест, — кивнул он, внимательно разглядывая Джиджи. Неужели это произошло? Неужели он влюблен? «Никогда прежде такого со мной не бывало», — подумал он, охваченный в равной степени восторгом и тревогой. Обычно скупой на проявления чувств, он чувствовал себя не в своей тарелке.

Бен порылся в кармане пиджака и извлек оттуда черную бархатную коробочку.

— Забыл, — сказал он и открыл крышку. В коробочке лежали изумрудные серьги с бриллиантами. — Я не мог удержаться. Раз уж ты не желаешь принять их в подарок, то хотя бы надень их для меня сегодня, хорошо?

— Это будет зависеть от некоторых обстоятельств, — задумчиво протянула Джиджи, но не взяла сережек из его рук, даже не взглянула на них, а только обвела взглядом зал, словно ища ответа на какой-то вопрос. «От чего же это будет зависеть?» — рассеянно подумала она, нарочно растягивая время. С той минуты, как Бен поцеловал ее в гондоле, она больше не могла полагаться на рассудок. Куда девалась та Джиджи, которая еще сегодня утром столь мудро рассуждала: флиртовать ли ей с Беном Уинтропом или нет? Как случилось, что она позволила поставить себя именно в ту ситуацию, которой стремилась избежать во что бы то ни стало? Ведь у нее был выбор — до самой последней минуты, пока она не вошла к нему в комнату! А может, это любовь? С Заком ей ни разу не приходилось задавать себе этот вопрос — это была любовь с первого взгляда. Ничего подобного не происходило у нее с Дэви. А сейчас, с Беном, она знала только, что ничего не может понять.

— От каких обстоятельств? — Бен выжидающе смотрел на нее.

Джиджи не опустила глаза, не отвела взгляд.

— Я надену серьги до конца этого вечера и то при условии, что ты без звука заберешь их назад.

— Какая же ты формалистка!

— Форма только отражает содержание.

— По-моему, ты хотела сказать: форма соответствует назначению, но это в данном случае не подходит.

— Я соглашусь надеть сегодня эти серьги, но только на несколько часов. Понятно?

— Абсолютно.

Бен протянул к ней открытую ладонь. Джиджи намеренно неторопливо сняла свои сережки, убрала их в сумочку, затем так же медленно вдела в уши тяжелые изумруды.

— О если звезды… — начал Бен и умолк, не в силах закончить цитату. — Не хочешь посмотреться в зеркало?

— Я помню, как они смотрелись на мне, когда я их примеряла в магазине, — возразила Джиджи, придвигаясь ближе к нему. — Я и без зеркала чувствую себя достаточно уверенно. А ты хочешь услышать, какая у меня родилась идея?

— Я весь обратился в слух.

— По дороге из Местре мне пришла в голову одна идея. Те три грузовые посудины, что ты сегодня приобрел, заслуживают большего, чем быть проданными как металлолом. Это очень красивые суда, с потрясающе элегантными линиями корпуса. Из них можно сделать туристские лайнеры совершенно нового типа.

— Что? Да кому это интересно — туристские лайнеры! — прервал ее Бен, пораженный и почти оскорбленный тем, что она говорит о каких-то судах в самый неподходящий момент.

— Тебе, Бен Уинтроп!

— Дорогая, у меня есть интерес к грузовым перевозкам, но никак не к туристскому бизнесу. Это две разные вещи. И вообще — зачем мы об этом говорим?

— Ты пока этим не интересуешься, — возразила она, — а надо бы! Представь себе пассажирский лайнер, атмосфера которого напоминала бы этот ресторанчик: элегантный, но не слишком большой, эксклюзивный, дико дорогой и весь — воплощенное совершенство, вплоть до последней мелочи. Лайнер, на борту которого ты чувствовал бы себя, как в этом ресторане. Вот во что можно превратить те три корабля, что мы сегодня смотрели. Пусть на них будут каюты только класса люкс. Супердорогой люкс для ограниченного числа туристов, со сногсшибательной обстановкой и по баснословной цене.

— Откуда ты знаешь, — спросил Бен, внезапно переключаясь на деловую волну и воспринимая слова Джиджи совсем по-иному, — что на такие лайнеры может быть какой-то спрос?

— От Коллинзов — владельцев «Индиго Сиз». Они обожают круизы, совершают их всей семьей по два раза в год. И тем не менее не перестают сетовать, что каюты первого класса недостаточно просторны и на больших судах всегда полно пассажиров третьего класса. Платят за круиз все по-разному, а фактически совершают тот же маршрут и на борту пользуются одними и теми же удобствами.

— Но владельцы лайнеров вынуждены делить пассажиров на три класса, иначе не будет прибыли, — возразил Бен.

— Да нет, по-моему, проблема в том, что они используют такие гигантские суда, что для того, чтобы покрыть все расходы на эксплуатацию, им приходится набивать туда слишком много туристов, — покачала головой Джиджи. — Я понимаю, Бен, что это недемократично, и не стану спорить на эту тему, я только хочу сказать, что сейчас — пожалуй, больше, чем когда-либо, — люди с большими деньгами, отправляясь в безумно дорогой круиз, хотят общаться там с ровней. В точности как в этом зале, где все окидывают друг друга придирчивым взглядом, дабы убедиться, что здесь только люди их круга.

— Предположим, ты права, — продолжал Бен. — Но ведь грузовой корабль — еще далеко не лайнер.

— Строго говоря, грузовыми эти корабли тоже назвать нельзя. Фабио Северини сказал мне, что это всего лишь «плавучие коробки», — не унималась Джиджи. — Из них легко можно сделать пассажирский лайнер. Он сказал мне, что если у вас есть корпус и машина, то на начинку уйдет в два раза меньше времени и денег.

— Ты уверена? — По мере того как Бен начинал переваривать ее информацию, голос его становился все более деловым.

— Абсолютно. В Триесте специально для этих судов изготовлены моторы. Если бы ты купил эти двигатели, Бен, тем более что корпуса ты уже приобрел, тогда ты смог бы превратить их в три настоящие жемчужины! Найми лучших корабельных дизайнеров! Всего один шаг — и ты владелец собственной туристической компании! Почему нет? Ну чем не блестящая идея! — Джиджи по-настоящему загорелась, и фантазия ее заработала на полную мощность.

— Ну-ну, дорогая, уймись. Владеть кораблями еще не значит иметь собственный туристический бизнес, — попытался охладить Бен ее пыл.

— А владеть участком земли еще не значит иметь крупный торговый центр!

— Зато я знаю, как это делается.

— И ты не хочешь попробовать что-то новое, Бен? — сделала она еще одну попытку, желая раззадорить его.

Ответа не последовало. Бен даже не слышал вопроса. Он обладал редким даром безошибочно угадывать подходящий момент и случай для реализации любой новой идеи, а это всегда залог успеха. Именно на такую идею сейчас набрела Джиджи, и про себя он уже это оценил.

Несмотря на совершенно отсутствующий вид, Бен Уинтроп уже перебирал в голове имена экспертов, которые подскажут ему, каких специалистов переманить из существующих турфирм; он просчитывал в уме всю выгоду, которую таила в себе предстоящая сделка; он мысленно брал на заметку новые для него аспекты бизнеса, связанные с морским туризмом, которые ему предстояло в срочном порядке освоить. Он знал, что в 1984 году богатые люди готовы сорить деньгами, а туристический бизнес еще не откликнулся в полной мере на это беззастенчивое расточительство.

— Бен! Ты меня совсем не слушаешь! — укоризненно воскликнула Джиджи. — Подумай, ведь как звучит — «Уинтроп-Лайн»!

— А первое судно ты назовешь «Эсмеральда Уинтропа»? Эсмеральда как раз значит «изумруд», — почти машинально отозвался он.

— Ну, это, пожалуй, несколько банально… Хотя стоит подумать. А тебе нравится? — Джиджи решила, что если заставить его придумать названия кораблям, то, может, он более серьезно отнесется и к самой идее организации такого бизнеса.

— Мне очень нравится, — ответил он. — Название легко запоминается, и оно будет напоминать мне о том, как ты сегодня выглядела. Когда ты будешь проводить официальную церемонию наречения корабля, то, может быть, опять согласишься надеть эти серьги.

— То есть… ты хочешь сказать, что согласен? Да! По глазам вижу! Ты меня не обманываешь?

— Конечно, нет. Я никогда не позволяю себе шутить на темы бизнеса. Джиджи, твоя идея грандиозна, только давай не будем вдаваться в подробности расходов на рекламу, пока я не разберусь в тонкостях морского туризма, который пока что для меня сплошная загадка.

Джиджи раскрыла рот. Она и не думала, что сможет получить новый контракт, ей это в голову не приходило. С другой стороны, это было бы справедливо. Идея-то принадлежит ей!

— Есть только одна проблема, — вздохнул Бен. — Ну что бы тебе не озариться своей идеей несколькими днями позже? А теперь придется завтра же отправляться домой — мне не терпится заняться этим делом.

— Мне все равно пора возвращаться, — горестно протянула Джиджи. — Мне не хотелось в этом признаваться — даже себе, но я не могу бесконечно торчать в Нью-Йорке. Во всяком случае, у меня нет тому разумных обоснований. Пока мы тут сидим, Арчи, должно быть, уже бьется в истерике.

— Если вылетим завтра, то еще наверстаем шесть часов разницы с Нью-Йорком. Выходные дни вы с Джеком Тейлором можете поработать над «Волшебным чердаком», а в воскресенье я отправлю тебя в Лос-Анджелес, так что у тебя хватит времени и выспаться, чтобы в понедельник прийти на работу в лучшем виде. Я сегодня же отправлю телекс секретарше, она все устроит.

— Бен, я прямо не знаю, смеяться или плакать. Я страшно взволнована идеей «Эсмеральды Уинтропа», и в то же время мне жаль покидать Венецию.

— Дорогая моя, ты разве не понимаешь, что мы сюда еще вернемся — и не один раз? Тебе не придется прощаться с Венецией навеки!

— От Джиджи что-нибудь слышно? — спросила Саша.

Они с Билли сидели в детской у двойняшек, где происходила первая совместная игра их малышей. Судя по всему, девятимесячным сыновьям Билли Хэлу и Максу очень понравилась малышка Нелли, которая была старше их всего на пару недель. И хотя мальчишек было двое, да к тому же каждый из них весил по меньшей мере на пять фунтов больше ее, было очевидно, что верховодит в манеже именно она — по святому праву женщины.

— Я позвонила в Нью-Йорк, телефонистка отеля сказала мне, что ее нет в номере, — отозвалась Билли, — а потом мне позвонила секретарша Бена Уинтропа и сообщила, что Джиджи будет мне дозваниваться на следующее утро в восемь часов.

— А сама она не звонила?

— Нет, она позвонила, но у нее практически не было времени говорить. — В голосе Билли слышалась досада. — Я-то думала, она будет без умолку трещать о своих успехах и достижениях, но она только сказала, что все это слишком сложно, чтобы обсуждать по телефону, и пообещала подробно рассказать обо всем по возвращении. Как будто мы никогда не обсуждали с ней по телефону никаких сложных проблем! У меня создалось впечатление, что ей не терпится закруглиться.

— У нас с ней был аналогичный разговор. Бессодержательный и скомканный. Либо она становится трудоголиком, либо прекрасно развлекается в Нью-Йорке и не хочет тратить драгоценное время на разговоры.

— Да будет тебе, Саша, ты не хуже меня знаешь, что Джиджи не тот человек, чтобы безудержно прожигать время и деньга, — не согласилась Билли. — Она увлечена своим проектом, да, собственно, это ее обычное состояние. Сначала она придумала белье в стиле ретро и «Новый магазин грез», затем все бросила и стала сочинять рекламные тексты; фактически изобрела новый тип купальника, после чего ей понадобилось придумывать новый магазин игрушек. Посмотри-ка на детей… Тебе не кажется, что им пора подбросить других игрушек?

Билли снабдила малышей тремя новыми коробками с яркими спортивными туфлями, отлично понимая, что малышей не меньше интересуют сами коробки, чем их содержимое. Испробовав на зуб коробки, дети перешли к тапочкам и шнуркам — Билли знала, что это именно то, что нужно, чтобы хоть на несколько минут занять ее мальчишек, у которых режутся зубки. Когда обувь им надоела, она принесла малышам три пары небьющихся солнцезащитных очков, поскольку ее собственные очки пробуждали в них непреодолимое любопытство. Следующим номером программы — на десерт — было ведерко со льдом, в котором охлаждались три тщательно вымытых серебряных доллара — какое наслаждение сосать и грызть холодную монету!

— Они играют не с твоими коробками, а с Нелли, — сказала Саша. — Ты что, не видишь? Они ее изучают! Может, они считают ее игрушкой? Живой куклой?

— Да ты не волнуйся, Нелли достаточно смышленая, чтобы о себе позаботиться.

— Это уж точно, — согласилась Саша. — Она от рождения поумней.

— Она ведь девочка, — заметила Билли, нимало не обидевшись. — Чего ж ты хочешь?

— Ах, Билли, девочки могут рождаться очень умными, но далеко не все они такими и остаются! — И Саша вдруг разразилась слезами.

— Господи, Саша, что такое? Да что случилось, скажи ради бога! Что с тобой? — Билли крепко обняла Сашу за плечи, однако та еще долго не могла успокоиться настолько, чтобы произнести что-то членораздельное. Наконец она отерла глаза, высморкалась и привела себя в порядок.

— Мы разводимся.

— О господи! Саша, мне так жаль!

— Но ты — ты не удивлена?

— Нет… Не совсем. Я чувствовала, что между вами что-то происходит… хотя не понимала, что именно… Но я… надеялась, что все образуется.

— И я надеялась. Надеялась и надеялась, пока не стала сходить с ума от этих надежд. Билли, это продолжается уже не первый месяц и становится все хуже и хуже. Я держалась до последнего, но в конце концов подала на развод. Около трех месяцев назад. Джош сразу же съехал. А Джиджи тебе ничего не говорила?

— Ни слова, ни даже намека. Однако в последний раз, когда мы со Спайдером видели вас вместе с Джошем, мы оба заметили, что он… ну, ты-то старалась изо всех сил, но Джош… он — нет, он выглядел таким подавленным, таким… угрюмым… А потом всякий раз, как мы звонили, он говорил, что ты занята, и нам оставалось только гадать, почему.

— Билли, он болен, его мучит ревность ко всем мужикам, с которыми я спала до знакомства с ним. И ведь есть к кому ревновать!

— Да что ты такое говоришь? — То, что она услышала, показалось Билли невероятным. — Он что — не в своем уме?

— В этом вопросе — да.

— Саша, о чем ты говоришь? Я ничего не понимаю!

По возможности кратко, но не упустив ни одной существенной детали, как ни больно это ей было, Саша поведала Билли о командировке Джоша в Нью-Йорк и о том, как он узнал о ее прошлом. Она говорила спокойным тоном, но избегала смотреть Билли в глаза.

Когда Саша кончила, Билли взяла ее руки в свои и крепко сжала.

— А теперь ты меня послушай, детка. Джош обошелся с тобой по-свински. Я тут слушала все твои оправдания и резоны, но я вижу, что с того момента, как все началось, ты и сама уверовала в то, что он прав! А он не прав! Джош — просто свинья, и будь он сейчас в этой комнате, я бы задушила его голыми руками!

— Билли! — Саша никак не ожидала от собеседницы подобной реакции.

— Тебе следует знать, что я вытворяла, пока не встретила Вито. Джош бы счел меня в тысячу раз хуже тебя. Я выбирала себе мужчин по вкусу — из тех, что сидели с Эллисом, пока он болел, — и нанимала их с единственной целью — потрахаться! Меня не волновали никакие подробности, мне даже было неважно, нравятся они мне или нет, главное, чтобы физически меня к ним влекло. Моей целью был секс. Один секс, и больше ничего. Ты-то хоть встречалась со своими кавалерами, у тебя были с ними романы, ты с ними танцевала, шутила, кокетничала — я же со своими никогда не появлялась на людях, и мы сроду не разговаривали, для меня всегда существовало только их тело. И это длилось годами!

— Билли!

— Ну вот видишь, по крайней мере, мне удалось тебя развеселить. Или ты в шоке? Все равно это уже прогресс. Знаешь, Саша, что я тебе скажу? Ты никогда не была Великой Шлюхой — ты это выдумала. Я тоже не была шлюхой… Секс был мне нужен как воздух… как вода… И пока Эллис лежал на смертном одре, я нашла для себя единственный способ иметь этот самый секс. Так что давай не будем слушать всякую чушь о том, что ревность может распространяться и на то время, когда двое еще не были знакомы. Такая ревность не имеет права на существование, и, если Джош этого не понимает, ничего другого не остается, как развестись, и чем скорей, тем лучше. Если хочешь знать мое мнение, так его уже не переделать — он слишком стар и к тому же в плену традиционных представлений о добродетели.

— Билли, это нечто большее, чем ревность. С ревностью, возможно, он сумел бы совладать — время все лечит, но им овладел стыд — вот что заставило меня наконец решиться. Джош отказывался куда-либо выходить со мной, потому что ему было бы стыдно наткнуться на кого-нибудь, кто был знаком со мной раньше. Он стал стыдиться нашего брака!

— О черт! Лучше бы ты ему все рассказала до свадьбы!

— Тогда никакой свадьбы бы не было.

— Именно это я и хочу сказать. И тебе не пришлось бы терпеть все это унижение! Саша, скажи, чем я могу тебе помочь?

— Ты мне уже помогла! — И она начала смеяться и плакать одновременно, пока Билли, глубоко тронутая несчастьями подруги, не присоединилась к ней. Придя окончательно в себя, обе вновь повернулись к малышам, которые все это время вели себя подозрительно тихо.

— Ты только посмотри на них! — воскликнула Билли.

— Как это им удалось стащить с себя штаны?

— Эти сорванцы поступают так при первой возможности… Они ненавидят штаны и без труда вычислили, как с ними расправляться. Спайдер говорит, у них инженерный склад ума.

— Но Нелли-то не знает, как это делается!

— Либо она научилась у них, либо ей помогли. Она для них куда интереснее, чем спортивные тапочки. Да, собственно, какая разница? Они еще слишком малы, чтобы играть в доктора, — успокоила ее Билли.

— Правда, что ли? — недоверчиво спросила Саша.

— Да, Саша, это я тебе точно говорю. Я прочла в одной книжке, могу дать почитать.

Джиджи казалось, что ее отсутствие нельзя было исчислить часами или днями — во всяком случае, не теми, на которые идет счет времени в южной Калифорнии. Припарковав машину на своем персональном месте на автостоянке позади агентства, она зашагала к центральному входу, на ходу собираясь с мыслями. Был первый понедельник мая. Она прилетела накануне вечером — спустя неполных восемь дней с момента отъезда, — и ей удалось урвать лишь несколько часов сна.

«Наверное, опоздала», — подумала она, здороваясь с Полли, которая в ответ бросила на нее заговорщицки-многозначительный взгляд. От двух подряд перелетов и разницы во времени, от массы впечатлений и ждущих решения вопросов у Джиджи голова шла кругом, однако она твердо знала, что слово «Венеция» не написано у нее на лбу. Единственным объяснением понимающего взгляда Полли могла быть ее природная подозрительность. Джиджи быстро проследовала мимо кафетерия и направилась прямиком к себе, пробираясь сквозь обычную толчею в коридоре с таким видом, что никто не отваживался остановить ее. Она была преисполнена решимости разобраться с Дэви Мелвиллом безотлагательно, по горячим следам.

В кабинете было пусто. Исчезли все следы недавнего пребывания Дэви — от фотографий на стенах до кофеварки и стола, за которым он делал эскизы, до привычной вазы с фруктами. Джиджи стояла посреди комнаты, испытывая нескрываемое облегчение от того, что у Дэви хватило ума перейти в другую группу, не дожидаясь ее возвращения. Зазвонил внутренний телефон на ее столе.

— Джиджи? Это Арчи. Не зайдешь ко мне на минутку?

— Уже иду, — ответила она и зашагала по коридору к кабинету Арчи. «Что это с ним, — удивилась она. — Ни „здравствуй“, ни „рад, что ты вернулась“.

— Отличная работа, Джиджи, — произнес Арчи, подняв голову от бумаг на своем столе.

— Благодарю. — «Интересно, — мелькнуло у нее в мозгу, — откуда он уже знает, какую работу я проделала?» Конечно, слухом земля полнится, и их контора в этом смысле не исключение, но ведь сегодня только понедельник и она еще ни с кем не говорила.

— Ага. Потрясающая работа. Пока Дэви не познакомился с тобой, он был всего лишь правой рукой Байрона, не более того. Теперь он выполняет те же функции при Джее Чате, которому, вероятно, удастся запугать и задолбать его настолько, что он станет работать еще лучше, чем здесь.

— Ах ты, черт, так он уволился! — ошеломленная Джиджи медленно опустилась в кресло.

— Вот именно, неделю назад. Явился сюда и объявил Байрону и Виктории, что ваши личные отношения дошли до такой точки, что он не видит для себя возможности продолжать с тобой работу. Мы так поняли, что ты… как бы помягче выразиться… играла его чувствами.

— Дай мне сказать, Арч. Дэви пал жертвой собственных эмоций. Что мне прикажешь делать — выйти замуж за человека, которого я не люблю, чтобы только вы не лишились ведущего сотрудника?

— Ну, Джиджи, я, конечно, вправе рассчитывать на твою преданность фирме, но не до такой степени. А вот что я действительно хочу тебе посоветовать на будущее: воздерживайся от взаимоотношений, выходящих за рамки сугубо деловых.

— Послушай-ка, Арч, а ты никогда не пробовал сочинять тексты? У тебя слог вполне подходящий, скажем, для каких-нибудь уставов морской пехоты США. Ты так изящно формулируешь свои мысли! Ну ладно, я была не права, мне не следовало с Дэви заходить так далеко. Я это хорошо понимаю. Слишком хорошо. Мне ужасно жаль, что ему пришлось уйти, и я бы просила тебя дать мне в напарники девицу, чтобы обезопасить на будущее от моей необузданной похоти, неукротимых сексуальных запросов, перед которыми бедняга Дэви никак не мог устоять, как ни старался.

— Но он сказал…

— Он так и не узнал всей правды, несчастный. Дэви был моим сексуальным рабом, Арч. Я заставила его влюбиться, наслав на него магические заклинания и чары, известные в истории под названием «Заклятие Орсини». Это давняя история, она уходит корнями во флорентийское Средневековье. Будем считать эту тему исчерпанной? Или ты предпочел бы посадить меня в колодки перед кафетерием, чтобы каждый сотрудник агентства видел, что я наказана за свои грехи — о которых им уже, конечно, все известно, — причем со всей строгостью? Мне никогда их все не искупить. Теперь я понимаю, что означал этот странный взгляд, которым меня наградила Полли.

— Разговоров было предостаточно, — признался Арчи, чувствуя облегчение оттого, что нотацию Джиджи можно считать произнесенной. Им с Байроном пришлось кидать монетку, чтобы выбрать, кому взять на себя эту неприятную миссию, которой каждый хотел избежать.

— Почему в этой конторе, что бы ни случилось, все обязательно истолковывается шиворот-навыворот? — недоуменно спросила Джиджи.

— Это одна из маленьких загадок природы. — Считая тему исчерпанной, Арчи перешел на другую: — Как твои дела в Нью-Йорке?

— Мы все решили. Первые двадцать пять «Волшебных чердаков» откроются в ближайшие два месяца. Кое-какие детали ребята Бена обсудят с Викторией. Да, кстати, не могу пока сказать, на сколько он потянет, но, кажется, я добьша для нас еще один контракт.

— Что? Джиджи, это фантастика!

— Надеюсь, он компенсирует потерю Дэви, — с притворной скромностью добавила Джиджи.

— Что за контракт? — Арчи сгорал от нетерпения.

— «Уинтроп-Лайн».

— А что это такое?

— На данный момент это три пустых корабельных корпуса, стоящих на верфи недалеко от Венеции, и три двигателя для них в Триесте.

— А-а, — с нескрываемым разочарованием протянул Арчи. — Когда ты сказала «Уинтроп-Лайн», я решил, что это что-то грандиозное. Ну, например, что Бен скупил целый флот океанских лайнеров.

— Арчи, не пройдет и года, как моря начнет бороздить роскошный корабль, а за ним последуют еще два, и все они — эталон блеска и роскоши, на каждом — не больше двух сотен очень богатых туристов, из тех, что метут себе позволить тратить на поездку фантастические деньги. Ну как, звучит достаточно захватывающе?

— Ну-ка, как тебе вот это — «Море — твой второй дом»? — Арчи уже деловито писал. — Неплохая фраза?

— Мне тоже понравилось, когда я записала ее себе в блокнот вчера в самолете. Вот список из двенадцати рекламных слоганов, этот стоит первым.

— Джиджи…

— Да, Арчи?

— У меня дилемма: либо на коленях просить тебя оставаться такой же умницей, либо… либо пригласить сегодня отужинать со мной, раз уж ты, так сказать, свободна.

— Я выбираю ужин, Арчи, тем более что после нашего разговора я отдаю себе полный отчет в том, что ты далек от намерения завязать со мной какие-либо более тесные связи, чем те, что диктуются деловыми отношениями между коллегами.

— А что, если… что, если нам устроить большой ленч — отпраздновать новый контракт? Позвоню-ка я Байрону, спрошу, не захочет ли он составить нам компанию. — Арчи беспомощно рассмеялся. — Я просто не уверен, что смогу соответствовать твоим высоким моральным принципам. Да, и если Байрон тебя захочет куда-нибудь пригласить — а я знаю, что этот негодяй собирается это сделать, — будь добра, доведи их и до его сведения.

— Ладно, попробую не забыть, — серьезно ответила Джиджи. — Только вот что, если сейчас полнолуние, все обещания отменяются. Я ведь говорила тебе о Заклятье Орсини? Видишь ли, Арчи, — произнесла Джиджи, направляясь к выходу, — ни один человек не в силах перед ним устоять, причем, — добавила она, уже шагнув в коридор, — женщины нашего рода тоже становятся безвольными жертвами их собственных роковых чар. Это может случиться и с Байроном, и с тобой, милый.

На столе перед Викторией Фрост лежали свежие номера журналов «Рекламная неделя», «Век рекламы», «Нью-Йорк таймс» и «Уолл-стрит джорнэл», в каждом из которых была заметка, посвященная новому проекту Бена Уинтропа, о котором он публично объявил на своей пресс-конференции. Проект именовался «Уинтроп-Лайн». Хотя ни одно из изданий не называло Джиджи автором идеи, все в один голос сообщали о том, что заказ на рекламную кампанию уже отдан агентству «Фрост, Рурк и Бернхейм», чем последнее обязано исключительно разворотливости Джиджи. Далее на несколько абзацев следовал рассказ о «Волшебном чердаке», «Индиго Сиз», небольших, но многообещающих контрактах с косметической фирмой «Беверли-Хиллз Бьюти-бар», которые Джиджи с Дэвидом получили совсем недавно в результате участия в очередном конкурсе, а также о заказе на рекламу новых духов, над которым Джиджи с Дэвидом начали работать какое-то время назад.

«Да, — подумала Виктория, — до сегодняшнего дня основной добытчицей заказов для „ФРБ“ была я, теперь же приходится делить эти лавры с Джиджи. Контракт с „Уинтроп-Лайн“ принесет пятнадцать миллионов долларов; в ближайшее время на самых дорогих, с точки зрения рекламы, задних обложках или на первом развороте всех престижных журналов Соединенных Штатов и Европы появятся первые рекламные объявления „для затравки“. Бен Уинтроп объявил журналистам, что намерен превратить „Уинтроп-Лайн“ — и в первую очередь „Эсмеральду Уинтропа“ — в сеть пятизвездочных международных плавучих курортов».

Виктория прикинула, что после появления Джиджи оборот агентства возрос более чем на тридцать три миллиона долларов. Арчи и Байрон не стали дожидаться окончания финансового года, чтобы поднять Джиджи зарплату, а, поразмыслив, решили выплатить ей единовременную премию и утроить оклад. Виктория согласилась с их предложением, признав, что на этом поле ей Джиджи не одолеть. Они не могут себе позволить лишиться этой девчонки, но всей хваленой выдержки Виктории с трудом хватало на то, чтобы скрывать обуревавшую ее досаду.

Вот таким и везет! Да только дураку не ясно, что контрактам и на «Волшебный чердак», и на «Уинтроп-Лайн» Джиджи обязана только тому, что у Бена Уинтропа на нее стоит! И все эти мелочи типа «Индиго Сиз», парфюмерии и «Бьюти-бара» лишний раз подтверждают, что люди в большинстве своем падки до броской дешевки. Большие же заказы Джиджи были следствием ее сексуальной доступности, но это преимущество может так же легко обернуться и против нее. «Вместо того чтобы тратить время на вытряхивание денег из Бена Уинтропа, отрабатывала бы зарплату на рабочем месте, — сердито подумала Виктория. — Нашла себе повод без конца отлучаться с работы — мол, Уинтропу она нужна для согласования того или другого, — да только кретину не ясно, что ему просто хочется почаще иметь ее под рукой, даже когда он не в Лос-Анджелесе, чтобы при первом же удобном случае затащить в койку». С каждым новым триумфом Джиджи враждебный настрой Виктории нарастал, но она заставляла себя соблюдать корректность и не выплескивать своей неприязни наружу.

Постепенно Виктория осознала, что причина ее дикой нетерпимости коренится отнюдь не в Джиджи, которая так умело пользовалась своими женскими прелестями, дабы вытянуть из Бена Уинтропа побольше деньжат, а в Ангусе Колдуэлле.

Прошло уже почти полтора года с того дня, как Ангус уговорил ее перебраться в Калифорнию, а сам продолжает сомневаться, выискивать тысячу причин, почему сейчас не время уезжать из Нью-Йорка. И все же, как ни редко и мимолетно они виделись, каждое новое свидание с Ангусом лишь убеждало ее, что по сравнению с ним любой другой мужчина — а их у нее было теперь немало — тянет не более чем на третий сорт и в лучшем случае годится лишь для удовлетворения физиологических потребностей.

Порой Виктория ловила себя на том, что мысленно желает Ангусу смерти. Она так долго и так беззаветно любила его, что не сомневалась, что излечить от этой привязанности ее может только его смерть. Если бы его вдруг не стало, она продолжала бы жить своей жизнью, но, пока он жив и женат на ее матери, ей не светит ни секунды счастья. Со смертью Ангуса ее любовь бы не умерла, но перестала бы приносить такую боль, стала бы более тихой и спокойной, из каждодневной кровавой раны ревности и неутоленной жажды близости превратилась в источник бесконечной нежности и сладостных воспоминаний. И со временем она, быть может, обрела бы свою тихую гавань.

Ах, если бы только она могла прожить жизнь заново! Честное слово, уж тогда она бы, не мешкая, подцепила самого богатого парня из числа своих знакомых и, не раздумывая, вышла бы за него. Пускай в браке не было бы и намека на любовь — ей достаточно было бы знать, что он в ее власти. Тогда бы ей плевать было на карьеру. Она превратилась бы в молодую матрону, не ведающую никаких забот, кроме того, как обставить свой пятый по счету дом, какое имя дать третьему ребенку и какого любовника предпочесть. Она вела бы тот образ жизни, к которому готовила ее мать, и делала бы это неподражаемо. И даже не подозревала бы о том, как ей повезло, что она не влюбилась, страстно и безнадежно, в мужчину по имени Ангус Колдуэлл.

«Но заново прожить жизнь мне не удастся, — уныло подумала Виктория. — Мне тридцать два года, и у меня ничего, кроме карьеры, нет».

12

Близился сентябрь 1984 года, когда Зак Невски закончил подготовку к премьерному показу «Кейлиспеллских хроник» и тотчас приступил к работе над новым фильмом Вито под названием «Долгий уик-энд». Это была комедия из жизни киношников, место действия — Малибу и его окрестности. График съемок был рассчитан на двенадцать недель, и большая их часть должна была производиться в трех особняках, обнесенных глухим высоким забором, так называемой «колонии» Малибу.

— Аренда будет стоить нам таких денег, что можно было бы купить три летних дома на берегу, — посетовал Зак, когда они с Вито в первый съемочный день приехали на площадку.

— Да. Только не здесь. Сейчас клочок земли в Малибу с соседями с каждого боку обойдется в пять, а то и шесть миллионов. Здесь самая дорогая земля в мире.

— И никакого уединения, — констатировал Зак. — Все кому не лень являются на берег и прямо перед виллами устраивают пикники или запускают воздушных змеев.

— Побережье является собственностью штата Калифорния, и у населения тоже есть свои права, — прокомментировал Вито.

Снять меблированные дома для съемок было настоящей проблемой, им помогло только закрытие официального курортного сезона. В результате киногруппе удалось взять в аренду достаточно просторные виллы, а недостающие детали обстановки обеспечили бутафоры. Сейчас все было готово, но работа еще толком не началась, и Вито в равной степени томился ожиданием и был преисполнен радужных надежд в отношении будущего новой картины.

Что-то есть магическое в этом нелегком, подчас жестоком деле, называемом кинематограф. Кто любил его, вживался в него, становился пленником на всю жизнь. А пока Вито сидел на пляже, наслаждался сияющим сентябрьским утром и издалека наблюдал за тем, как Зак работает с членами группы. Предстояло снять сцену вечеринки, в которой главные исполнители еще не были задействованы. Сегодня, по крайней мере, Вито мог позволить себе не болтаться непосредственно вблизи съемочной площадки, действуя на нервы режиссеру. Бьющая через край энергия заставляла Вито всюду совать свой нос, по-хозяйски наблюдая за происходящим. Его интересовало все — приготовлен ли для актрисы-вегетарианки надлежащий ленч, какого цвета ее парики, сколько страниц сценария удалось отснять за каждый конкретный день работы.

Вито понимал, что нервирует режиссера, но это его мало волновало. Не нравится стиль работы продюсера — не снимай с ним. Однако на этом фильме Вито решил по возможности держаться в сторонке. Когда Зак впервые появился в Голливуде после своих театральных постановок, то на протяжении всех съемок «Честной игры» Вито буквально дышал ему в затылок. Однако теперь Невски вырос в такого блистательного и мощного режиссера, что Вито, уважая его профессионализм, нежился на солнышке, словно ему ни до чего нет дела — ему, продюсеру, человеку, на которого возложена вся полнота ответственности, ибо не кто иной, как он, снял помещение, пробил финансирование и нанял актеров и весь персонал, включая и самого Зака.

«Но если я так уверен в Заке, — подумал Вито, — тогда почему целый час только и делаю, что наблюдаю за ним?» Он сделал над собой усилие, повернулся спиной к съемочной площадке и стал смотреть вдаль.

Океан в Малибу, как обычно, был спокойный и оттого навевающий уныние, пляж — пустой, не видно даже ребятни, которая могла бы внести какое-то оживление. «Наверное, все уже приступили к занятиям в школе», — подумал Вито, поглядывая то на актеров, то в сторону единственного человека, находившегося, кроме него, на всем пляже, — женщины. Обычно за работой киношников наблюдает толпа зевак. Уже завтра их здесь будет полным-полно, а к среде толпа достигнет такого размера, что ее придется отсекать каким-нибудь барьером. Вито взглянул на часы. Скоро обеденный перерыв, он планировал провести его вместе с Заком, вот и узнает, как прошло первое рабочее утро.

Поднявшись, Вито направился в сторону незнакомки. Надо чем-то заняться, иначе он не сумеет устоять перед искушением и подойдет к съемочной площадке, а ему хотелось хотя бы первые полдня ни во что не вмешиваться.

— Можно присесть рядышком? — обратился он к женщине, которая, как и он, была одета в джинсы и легкую куртку.

— Конечно, это же не частный пляж, — рассеянно ответила та, не повернув головы, так как была увлечена происходящим на площадке.

Вито опустился на песок и посмотрел на незнакомку, потом быстро отвернулся и украдкой снова взглянул на нее. «Разве можно влюбиться с первого взгляда?» — с недоумением подумал он.

— Славный сегодня денек, — машинально изрек он. Может, она наконец повернется к нему лицом, и тогда он рассмотрит ее хорошенько и видение исчезнет — обернется элементарным обманом зрения, игрой света и тени; если же нет — тогда это та девушка, которую он искал всю жизнь, сам того не понимая.

— Да, это уж точно. — Она опять не повернула головы — ни на четверть дюйма. Волосы у нее были темные, небрежно собранные на затылке ярко-желтой шерстяной лентой; такими же темными были глаза и брови; ненакрашенные губы имели нежно-розовый цвет. Кожа у нее была очень белая и матовая, как лепестки гардении, легкий загар тронул только скулы и кончик носа. «Сколько в ней благородства, чистоты и печали, — подумал Вито. — Какая скотина стала причиной этой печали?» — мысленно возмутился он, переполняемый желанием защитить незнакомку.

— Вы обгорите на солнце, — заметил он. — Будьте осторожны.

— Я намазалась кремом, — ответила она, не шелохнувшись. — Спасибо за беспокойство. — Она слегка улыбнулась в знак признательности, и эта улыбка заставила сердце забиться сильнее.

— Похоже, вас заинтересовала съемка? — только и смог он сказать.

— Не просто съемка, а именно эта. Не знаю почему, но никогда прежде не видела Зака на площадке.

— Зака, — машинально повторил Вито. Приподнятое настроение разом исчезло.

— Да, это режиссер — видите того высокого, широкоплечего парня в белой футболке? Это и есть Зак. Посмотрите только, сколько в нем силы и энергии, он в своей стихии. Я его обожаю! — с жаром произнесла она и спросила: — Вы знаете, который час?

— Почти половина двенадцатого, — ответил Вито. Половина двенадцатого того дня, когда жизнь началась и закончилась после двухминутного разговора.

— Я пришла слишком рано, но, когда смотришь, как делают кино, время как будто стоит на месте. Зак меня предупреждал. Чувствую, пока он освободится, я с голоду умру.

— Вы обедаете… с режиссером?

— Совершенно верно. Он мне сказал, что в первый день это еще можно устроить. Потом он будет слишком занят, и мне придется удалиться, чтобы не мешаться у него под ногами.

С этими словами собеседница наконец повернулась к Вито, и он понял, что безысходное отчаяние, испытываемое им до этого момента, было ничем в сравнении с той бездной горя, в какой он очутился, разглядев ее — чужую — всю. Ее профиль таил в себе лишь легкий намек на ее подлинное очарование; он никогда не видел более совершенного человеческого лица. А глаза! Господи, зачем только он заглянул в эти глаза! Надо было сразу встать и уйти и никогда не возвращаться. Выражения человеческих глаз нельзя скрыть никаким покровом, а эти, эти глаза были полны такой живости и юмора, такой игривости, что он понял раз и навсегда, что умрет у ног этой женщины, принадлежащей Заку. Умрет не за обладание ею, ибо это невозможно, а за право защитить ее, уберечь от любых невзгод.

Не в силах двинуться с места, хотя ему хотелось бежать со всех ног, Вито смотрел, как Зак объявляет перерыв, отдает какие-то указания оператору и направляется к ним, на ходу натягивая свитер.

— Привет! — прокричал он издали, и женщина побежала ему навстречу. Он крепко обхватил ее сильными руками, приподнял в воздух и расцеловал в обе щеки таким привычным движением, что не оставалось сомнений, что таких поцелуев, таких объятий и доверительного шепота было уже очень и очень много. Зак с девушкой, улыбаясь, подошли к Вито.

— Быстро управились, — сказал он. — Я чувствовал, что моя крошка здесь просто умирает с голоду. Пойдем поедим. Здесь недалеко есть небольшое заведение — прямо на пляже, — говорят, там потрясающие гамбургеры.

— Нет, спасибо, — буркнул Вито. — Мне надо в офис.

— О, я тебя умоляю, думаешь, я не знаю, чего тебе стоило все утро держаться в сторонке? — Зак рассмеялся. — Не уезжай сегодня, а то у меня голова только наполовину занята съемкой, а наполовину — мыслями о том, не лопнешь ли ты от желания влезть в мои дела. От этого тоже можно свихнуться.

— Завтра я буду на месте. А ты… со своей девушкой… Ну, словом, не буду вам мешать.

— Ты? — удивился Зак.

— Ну, вы же договорились пообедать.

— Да, и что из того? Что мешает тебе к нам присоединиться?

— У этой леди с тобой свидание, — обреченно констатировал Вито. — Третий лишний, Зак, разве не мы с тобой сняли фильм с таким названием?

— Вито, что с тобой? Ты не перегрелся?

— Вито? Вито Орсини? — встрепенулась Саша.

— Саша, ты что — тоже не в себе?

— Саша? Твоя сестра? — Вито стал судорожно вспоминать слова молитвы.

— Нет, моя бабушка. Да что у тебя с головой? Нет… не может быть… Вы что, незнакомы? Нет, это невозможно. Абсолютно невозможно! Джиджи должна была вас познакомить сто лет назад.

— Но этого не произошло, правда, Вито? — Саша чуть ли не в первый раз в жизни залилась краской и смущенно потупила взор.

— Правда, правда. Она, видно, упустила момент.

— Гадкая Джиджи. Подумать только! Я-то считала ее своей лучшей подругой!

— Жестокая Джиджи. Сегодня же вычеркну ее из завещания.

— Послушайте, отправляйтесь-ка вы обедать без меня. — Зак поднял руки вверх. — И не вздумайте возвращаться!

По дороге к кафе в машине Саша то и дело бросала быстрые взгляды на Вито, который так сильно нервничал, что она вынуждена была сама поддерживать разговор.

— Вы как мифологический герой, — сказала она. — Я так давно и так много слышу о вас от разных людей, что какое-то время назад решила для себя, что вы — эдакий американо-итальянский бог, который является с Олимпа лишь избранным.

Интересно, думала Саша, поглядывая на профиль Вито, исполненный силы и власти. По сравнению с ним даже ее решительный и неизменно уверенный в себе брат казался мальчишкой. Почему Джиджи не познакомила ее со своим отцом? Саша могла придумать тому только одно объяснение — ревность. Паршивка Джиджи слишком хорошо знакома со вкусами Саши в отношении мужского пола, чтобы не догадаться, что Вито просто создан для нее.

— Подумайте сами: сколько раз мы могли случайно встретиться, — продолжала Саша после непродолжительной паузы, — ведь мы столько лет прожили с Джиджи вместе в Нью-Йорке… Правда, вы тогда работали в Европе… А потом мы опять жили с ней в одной квартире, пока я не вышла замуж…

— Джиджи ведь сказала, что…

— Мы развелись.

— Отлично.

— Отлично? Обычно в таких случаях говорят: «Мне очень жаль».

— Чушь собачья. Джош был вам не пара. Хороший парень, но не для вас.

— Так вы его знаете?

— Он составлял наш с Билли брачный договор, а потом оформлял развод.

— Ах да! Я совсем забыла. Ведь это было давно, задолго до того, как мы познакомились с Джиджи. Это еще более удивительно: до чего же мир тесен! Джиджи, Джош, Спайдер, Зак, Билли…

«Неужели Билли совсем рехнулась, — подумала Саша. — Дать уйти этому бронзоволикому пирату, этому конкистадору, этому потрясающему мужчине — самому потрясающему мужчине на свете! Неужели после брака с Вито она могла довольствоваться Спайдером, пускай симпатягой Спайдером, но все же не более чем еще одним милым светловолосым американским парнем? Просто немыслимо, понять это невозможно. Конечно, тот брак длился всего год — скорее всего они с самого начала не подходили друг другу. Должно быть, Вито оказался для Билли слишком сильным, слишком властным, не желающим потакать прихотям избалованной богатой девицы. Должно быть, им вдвоем было очень плохо», — решила Саша, охваченная внезапной радостью.

— Что там Зак говорил про какое-то кафе ниже по берегу? — спросил Вито.

— Я не помню. Мы едем как раз в обратную сторону. Только что проехали Транкас.

— Может, здесь и поедим? Мне кажется, вы проголодались.

Они припарковались возле простенького и обшарпанного прибрежного отеля с ресторанчиком, выходящим на пляж. Вито выбрал столик в углу под навесом, лениво колыхавшимся на морском ветру. Оба принялись с серьезным видом изучать меню.

— Есть что-нибудь заманчивое? — поинтересовался Вито.

— Все… Впрочем, мне все равно. Разве что куриный салат? — «Кусок не полезет, — подумала Саша. — Аппетит совсем пропал».

— Что-нибудь выпить для начала? Шампанское, шерри, «Лиллет», «Негрони», «Кровавая Мэри», «Читано»… — «Да что я в самом деле! Как бармен какой-то!» — мысленно отругал себя Вито.

— Пожалуйста, «Чинзано». Со льдом. — Саша назвала первое, что пришло в голову.

— Официант, два «Чинзано» со льдом и куриный салат для дамы…

— Куда мы спешим? Вы голодны?

— Нет. Я — нет. Хотел, но теперь — нет.

— Я тоже.

— Такое бывает, когда… — Вито запнулся, собираясь с духом. Сейчас или никогда, а если никогда — то лучше узнать об этом прежде, чем увязнешь с головой. Как будто он и без того еще не увяз.

— Когда — что? — спросила Саша, не дыша.

— Когда… двое встречаются и обнаруживают, что между ними существует невольная связь. — Он поднял голову и посмотрел ей в глаза — такие же темные, как у него.

— В смысле — помимо их воли?

— Да, поскольку она абсолютна и существует сама по себе, так что уклониться от нее невозможно. Это знак судьбы.

Вито с жаром сжал ее руки в своих, и они сидели так, молча, охваченные трепетом, глядя друг на друга, пока не успокоились настолько, чтобы продолжать разговор.

— Мне нужно вам кое-что сказать, — объявила Саша с решимостью, словно повинуясь данному себе самой обету.

— Необязательно сейчас… Впрочем, это ничего не изменит в моем отношении…

— О чем вы? — Саша была поражена отразившимся на его лице волнением.

— Что-то не так?

— Ах, Вито. Да мне в жизни не было так хорошо!

— Слава богу! Все остальное не имеет значения. Никакого!

— Нет, имеет. В моей прошлой жизни было множество мужчин.

— Когда-то, перед нашей свадьбой с Билли, — сказал Вито, — я сказал ей, что меня не интересует ее прошлое, потому что я могу оказаться ревнивым. С тех пор прошло много лет, я стал более умен и менее ревнив, но по-прежнему убежден, что все, что было у кого-то в прошлом, меня не касается.

Саша слушала его — и не слышала.

— У меня одновременно бывало три любовника, и я встречалась с ними по очереди, по два раза в неделю — все дни, кроме воскресенья, — упрямо продолжала она.

— Надеюсь, они отдавали себе отчет, как им повезло. Единственное, что я хотел бы знать…

— Я знала, что у вас появятся вопросы. Я это знала…

— Был ли среди них хоть один такой же старый, как я? Мне ведь уже сорок восемь.

— В основном это были мужчины около сорока. Юнцы меня никогда не привлекали.

— Что ж, отлично. — Вито вздохнул с облегчением. — Хочешь, я расскажу о своем прошлом?

— Нет. Ни слова. Это ничего не изменит.

— Хорошо. — Ему очень не хотелось рассказывать ей о Сьюзен Арви или Мэгги Макгрегор, но если бы она попросила, он, не задумываясь, сделал бы это. И обо всех остальных тоже бы рассказал, включая тех, чьи имена он уже не помнит, и даже девочек из его школьных романов. Если потребуется, он пойдет к гипнотизеру, и тот поможет ему вспомнить все в подробностях.

— О господи! — На его лице промелькнуло огорчение.

— Что?

— Я ужасный отец.

— Но Джиджи вас обожает, — не согласилась Саша.

— Это потому, что у нее ангельский характер. Мы с ее матерью развелись, когда она была еще малышкой, и я ни разу не задумался над тем, что ей нужен был отец. Я был слишком увлечен своей карьерой, чтобы тратить время на дочь, я считал, что с меня достаточно будет и алиментов. Я был дерьмовым отцом…

— Но сейчас вы раскаиваетесь? — прервала его Саша.

— Конечно! Это моя самая большая печаль! Теперь, когда я бываю в городе, то вожу ее пообедать, и она находит для меня время, мы подолгу беседуем, но это взрослые разговоры, а насколько иначе все могло бы быть, если бы я был рядом, когда она росла! Подумай, чего я ее лишил! И чего лишился сам!

— Вы лишили ее комплекса безотцовщины, который мог бы отравить ей всю жизнь.

— Ты так думаешь?

— Уверена. Спросите ее, если мне не верите.

— Я верю тебе. Верю во всем. — Он не лгал, она его просто заворожила, покорила в первый же миг.

— Ну что ж… — беззаботным тоном произнесла она.

Зачем она дразнит его фонтаном черных искр, мерцающих в глазах? Этой искушающей улыбкой? Неужели не понимает, насколько он во власти этих чар?

— Ты ничего не съела. — Вито торопливо отвел глаза.

— Ты тоже.

— Поужинаем сегодня вместе?

— Нет.

— Почему?

— Слишком долго ждать.

Вито напряженно соображал, что она хотела этим сказать. Его помешавшемуся от любви рассудку казалось, что в этих словах мог быть заключен только один смысл, но познакомиться утром с Сашей Невски, будь то в этом мире или в каком ином, той самой Сашей, которая была сестрой Зака и лучшей подругой его дочери, а спустя пару часов заняться с ней любовью? Это казалось ему невероятным. С ней это было совершенно невозможно. В отличие от многих других женщин. От большинства. Она перевернула для него весь мир, изменила его самого, и он уже не мог, как прежде, не раздумывая, тащить женщину в постель. Сашу — не мог. Она была ему слишком дорога. И все же… казалось, им больше ничего и не остается.

— Кто нам может запретить? — спросила Саша. — Мы будем жить по собственным правилам. Сейчас же. И прямо здесь. Если не ошибаюсь, именно для этого и существуют пляжные отели.

— Ты… ты просто читаешь мои мысли.

— Это со мной впервые в жизни! Я обычно бываю очень рассудочна. Вито, ты и впрямь в опасности!

— А думаешь, ты — нет?

Вселенная для нее сузилась до размеров кровати, а сама кровать была похожа на большую пушистую птицу, на чьей надежной и дружелюбной спине они с Вито лежали, погруженные в любовный транс, проваливаясь куда-то вниз в такт медленно звучащему танго, а где-то далеко внизу материки меняли цвет в лучах заходящего солнца. Заходящего солнца…

— Зак! — Саша резко села на кровати. — Мы о нем забыли! Сейчас уже почти ночь! Он, правда, сказал, что мы можем не возвращаться, но, может, он не это имел в виду?

— Конечно, не это, — лениво протянул Вито, чувствуя, что утопает в многоцветье ощущений, равных которым ему не доводилось прежде испытывать. Как мог он воображать, что влюблен в нее без памяти, если сейчас это чувство еще сильней! Саша тряхнула его за плечи, и он с усилием поднялся. — Не может того быть, чтобы Зак не ждал моего возвращения к концу дня, дабы отчитаться о проделанной работе. У тебя самая красивая грудь во вселенной.

— Не грудь, а мечта портного, — отозвалась Саша. — Когда я работала манекенщицей и демонстрировала нижнее белье, на меня всегда примеряли новые фасоны лифчиков.

— Портные? И они лапали своими грязными пальцами твою божественную грудь? Должно быть, железные мужики!

— Это были женщины.

— Хорошо, что за обедом на тебе была свободная куртка. Иначе мне пришлось бы признаваться во всем при людях.

— Это значит, что ты полюбил меня из чистых побуждений.

— Побуждения тут ни при чем, неважно — чистые или не очень. Грудь у тебя — само совершенство, зад тоже не имеет себе равных, а все остальное просто совершенно, но если бы у тебя было самое что ни на есть заурядное тело, я все равно любил бы тебя так же сильно, как теперь. Сильнее не бывает.

— Будет сильнее. С каждым днем, — убежденно произнесла Саша.

— Да, конечно, не сомневаюсь. Я говорю о том, что я чувствую сейчас, в данную минуту.

— Именно данная минута меня и тревожит. — Саша со вздохом поцеловала его в теплое плечо. У нее было такое чувство, что это первое плечо мужчины, на которое она обратила внимание, словно это конкретное сочетание сильных мышц, кожи и сухожилий только что родилось под ее губами. С того дня, как Джош ездил в Нью-Йорк, и до развода прошло шесть унизительных месяцев, за это время Джош не притронулся к ней, и она не знала мужской ласки. Теперь, после пылкой близости с Вито, она никак не могла прийти в себя. Саша чувствовала себя юной девушкой, впервые познавшей мужчину. Она сделала над собой усилие, чтобы вернуться с небес на землю.

— Милый, так что же Зак? И еще мне надо позвонить домой, узнать у няни, как Нелли… О-о, даже думать не хочу!

— Думать о чем?

— Да обо всех наших знакомых. Представляешь себе, как на нас будут смотреть?

— Прекрасно себе представляю. — Вито тихонько хохотнул. — Вот что мы с тобой сделаем: сегодня же поженимся, в Вегасе, а уж потом всем объявим. Пересудов будет в десять раз меньше, поскольку все будут поставлены перед свершившимся фактом.

— Тайный брак?

— Именно. Это совершают люди сплошь и рядом, и вряд ли у кого есть на то более веские причины, чем у нас.

— Не сказать никому!

— Никому — кроме Зака.

— Но почему ему? Чем он лучше других?

— Это вопрос чести. Он единственный твой родственник-мужчина. Я не могу увезти тебя тайно от него.

— Но он страшен в гневе, — упавшим голосом произнесла Саша. — Он меня убьет!

— Давай спросим у него. — Вито взглянул на часы, дотянулся до телефона и набрал номер в Малибу, где находился их офис. Через минуту Зак был у телефона.

— Привет, это я. Нет, я не об этом, меня не волнует, закруглились вы на сегодня или нет. И не говори мне, что начался прилив, даже если он смыл все снятые нами дома. И не рассказывай, что помреж разродилась тройней прямо на пляже. Послушай меня: мы с Сашей сегодня женимся, и я подумал, что тебе следует об этом знать. Угу. Угу. Угу. А почему ты сразу не сказал? Ну да ладно, мы летим в Вегас пятичасовым рейсом и приглашаем тебя с собой — будешь свидетелем, убедишься, что раввин настоящий, а не поддельный, и все такое. Почему раввин? Идиот, твоей матушке станет легче, если она будет знать, что все прошло как надо. В кошерном, так сказать, виде. Отлично! Увидимся в самолете. У тебя хватит времени вернуться к завтрашнему дню и с утра продолжить съемку. Спасибо, передам. Пока.

— Что это ему следовало сразу нам сказать? — спросила Саша, заинтригованная и одновременно восхищенная тем, с какой легкостью Вито разобрался с Заком.

— Он говорит, что в тот момент, когда он нас представил друг другу, он уже знал, что мы поженимся, только не знал, как скоро. Говорит, что всю сознательную жизнь ставит любовные сцены, так что его не проведешь. Если хочешь знать мое мнение, он слишком хвастает — задним-то умом все крепки, но это неважно, Зак все равно есть Зак. Все примечает, ничего не упустит. Да, он велел сказать тебе, что любит тебя и что ты поступаешь правильно. И что если ты посмотришь в книгу пророка Экклезиаста, то поймешь, что под солнцем не бывает ничего нового. Велел также не беспокоиться насчет мамули. Ну, это я и сам могу тебе сказать.

— Ма! Ну почему он должен мне о ней напоминать! Я сама должна была помнить! — Саша поежилась. — Ты, возможно, думаешь, что во мне не осталось ни капли здравого смысла, но я должна тебе сказать, что Татьяна Орлова-Невски имеет в нашем семействе куда больше влияния, чем папа римский на христианскую церковь. При росте четыре фута десять дюймов все ее беспрекословно слушаются. Так вот, если ты думаешь, что…

— Я ничего не думаю, с твоей «ма» все будет в порядке, — улыбнулся Вито. — Я столько слышал от Зака о ее деспотизме, что решил позаимствовать у нее кое-какие идеи для своей работы и однажды, будучи в Нью-Йорке, нанес ей визит. Мы моментально нашли общий язык, и она даже сказала, что, будь помоложе, непременно бы в меня влюбилась, а я сказал, что не возражаю, и она рассмеялась. Сказала, что не хочет искушать себя даже со мной и что мне следовало явиться к ней десятью годками раньше. Зато она позволила мне себя приподнять и поцеловать на прощание. Зак сказал, что за это мне полагается Крест за боевые заслуги.

Саша от изумления разинула рот.

— Она позволила тебе себя приподнять?! Ни одному человеку, включая Зака, не позволено ее трогать! Она так не любит, когда ей напоминают о ее росте!

— Ну, я же тогда не был членом семьи. А в следующий раз, когда я ее увижу, я подниму ее как миленькую, пусть это будет новая семейная традиция Орловых-Невски.

— Уж лучше ты ее ублажай, чем я. — Саша радовалась и удивлялась одновременно. — А теперь мне надо позвонить и убедиться, что с Нелли все в порядке, а заодно сообщить, чтобы до завтра меня не ждали.

Вито откинулся на подушки и стал смотреть, как Саша набирает номер телефона. Он не мог понять, как жил раньше, вечно гоняясь за хорошими сценариями, приобретая права на экранизацию, мучительно отбирая исполнителей и ведя извечную непримиримую войну со студиями; со всеми его полученными и неполученными «Оскарами», заработанными и потерянными деньгами, хотя, слава богу, одной «Честной игрой» он обеспечил себя до конца дней. Но какое теперь значение может иметь то, что было тогда — до Саши? В свое время это казалось ему действительно важным, это он помнил точно. Теперь же его занимали только две вещи — поесть и жениться. Неважно, в каком порядке.

Наутро, как только они с Вито пришли в себя, Саша позвонила Джиджи на работу.

— Джиджи, это Саша. Мне надо тебя срочно увидеть. Это очень важно. Может, поужинаем вместе?

— Дорогая, вечером я не могу. Приехали Коллинзы и ведут нас всех на большое пиршество по случаю успеха новой коллекции купальников.

— А обед? Джиджи, это действительно неотложное дело.

— Ну что ж, я, правда, собиралась в обед поработать, у меня накопилась куча дел… Ну ладно, давай. Что у тебя стряслось? Неудачно подстриглась? О нет, не говори только, что уволилась нянька!

— Нет, ничего такого не случилось. Просто нам надо кое-что обсудить.

— А по телефону нельзя?

— Нельзя! Встретимся в «Доминике» в час?

— Хорошо. Только у меня будет мало времени.

Саша положила трубку и повернулась к Вито.

— Хорошие новости: у нее будет мало времени. Ей надо будет быстро вернуться на работу.

— Милая моя детка, если бы ты только знала, какой у тебя испуганный вид, ты бы засмеялась. Джиджи не станет тебя есть. Это я должен бояться.

— Не похоже что-то.

Вито надел по этому случаю свой «продюсерский наряд» — один из тех безукоризненно скроенных костюмов, когда по одному только взгляду можно определить и цену, и вкус владельца. Уж что-что, а одеваться он умел — не настолько щегольски, чтобы производить впечатление человека слишком привередливого в одежде или чересчур модного, хотя рубашки он заказывал у Шарве, а галстуки и обувь являли собой маленькие шедевры. Никто не заподозрил бы Вито в том, что он тщательно продумывает свой костюм. Он взял себе за правило одеваться так, чтобы его безупречный костюм казался наугад выбранным из обширного гардероба.

— Жаль, что нет Зака, но он не может отлучиться со съемки, — вздохнул Вито, сосредоточенно завязывая галстук.

— Он бы все равно не пошел, — сказала Саша. — С тех пор как Джиджи его выгнала, он с ней не видится.

— Значит, мой шурин не показывается на людях с моей дочерью?

— Да, нас разделяет родовая вражда, хотя мы женаты менее суток. И тайный брак в данном случае ничего не меняет. — Саша скорчила гримаску. — Мне надо следить за собой, иначе Джиджи сразу поймет, что здесь что-то не так.

— Мне наплевать, что кто-то из твоих родственников не разговаривает с моими. Пусть не разговаривают хоть до конца дней, только бы нам не мешали.

— И много у тебя родственников? — поинтересовалась Саша, оглядывая себя в зеркале с головы до ног. Прическа и макияж были, как всегда, безукоризненны, костюм она выбрала очень элегантный и теперь могла с достоинством вступить в зал, полный таких же ослепительных красавиц.

Вито, высокий и сильный, был преисполнен той магической власти, которая вызывает у окружающих восхищение и зависть. Они с Сашей были удивительно красивой парой.

— Ты, Нелли, Джиджи, Зак, твоя мать и вся твоя родня, — ответил Вито.

— Они и мои родственники, так как же они могут всю жизнь не разговаривать?

— Я понял: один недостаток у тебя все же есть, — усмехнулся Вито.

— Какой?

— Ты обладаешь здравым смыслом.

Джиджи опоздала на десять минут. Метрдотель провел ее через длинный зал с зеркальными стенами в следующий — поменьше размером и уютнее.

Вито не случайно выбрал более уединенное место. Он опасался, что Джиджи не совладает со своими эмоциями, и не хотел, чтобы свидетелями бурной сцены стали многочисленные посетители ресторана.

— Саша, извини, что опоздала. Отец? Вот чудеса! Выглядишь сногсшибательно! И ты, Саша, тоже. Но слушай, пап… что ты тут делаешь? — Она расцеловала обоих и села рядом с Сашей.

— Ты ему не сказала? — шепнула она подруге.

— Что именно? — дрогнула та.

— Ну, что нам с тобой надо поговорить… Пап, нам с Сашей надо кое о чем пошептаться. Я бы ни за что не попросила тебя оставить нас на пару минут вдвоем, но у меня правда совсем мало времени.

— На самом деле… — начала Саша, но запнулась и взглянула на Вито, ища у него поддержку.

— Видишь ли, Джиджи, — объявил Вито, — Саша собиралась сама тебе преподнести эту новость, но она, похоже, лишилась дара речи, так что придется мне взять это на себя.

— Можно я сперва сделаю заказ? Что бы вы мне ни говорили, через сорок пять минут я должна быть на работе, а обедать всухомятку, как вчера, я больше не хочу. — Джиджи углубилась в меню — оно занимало не одну страницу. — Ты что заказала, Саша?

— Мы заказали сосиски из телятины и куриного мяса, а на гарнир — картофельный салат, — отозвался Вито.

— «Мы»? А тебя-то кто пригласил? Слушай, отец, ты заявился на свидание двух подружек и еще начинаешь командовать.

— Видишь ли… — опять начала было Саша и снова запнулась.

— Видишь ли, я тоже был приглашен, — сказал Вито.

— Саша, ну зачем ты это сделала? Твоя вежливость граничит с безумием. Как мы можем разговаривать при нем? Извини, отец, но ты был приглашен только из вежливости. Я тебя очень люблю, но, пожалуйста, оставь нас хотя бы ненадолго. В другой раз мы обязательно составим тебе компанию.

— Джиджи, мы с Сашей вчера поженились.

— Очень смешно. Как думаешь — китайский салат с курицей съедобен?

— Джиджи, это правда, — подтвердила Саша.

Джиджи отложила в сторону меню и уставилась на обоих, словно видела их впервые. Молчание затянулось.

— Ничего себе, — наконец тихо сказала она и повторила: — Ничего себе!

— Я понимаю, что тебе надо время, чтобы свыкнуться с этой новостью, — нарушил молчание Вито.

— Ты и Саша… Вы даже толком незнакомы! Мы с Заком еще смеялись по этому поводу. Я, должно быть, подсознательно этого опасалась, чуяла за версту, чем может дело кончиться. Вы прекрасно друг другу подходите! Просто прекрасно! Я только никак в толк не возьму, почему вас раньше не познакомила! Господи, неужели я хотела сберечь вас для себя самой, вас обоих! Какая я гадкая, жадная, ревнивая!

Джиджи говорила так громко, что взоры всех присутствующих устремились на их столик.

Наконец она успокоилась и стала допытываться:

— И давно вы знакомы? Как вам удалось держать это от меня в тайне? Наверное, это было довольно… затруднительно — встречаться, особенно в ожидании Сашиного развода…

— Мы познакомились вчера, — с затаенной гордостью объявил Вито.

— Только не надо меня дурачить.

— Это правда. Мы познакомились вчера утром, на пляже в Малибу, — уточнила Саша.

— Когда же вы успели пожениться? — изумилась Джиджи.

— Вчера вечером в Вегасе, — ответила Саша.

— Ах, как это грустно — вдвоем, без свидетелей. Но зато очень романтично! Два человека, потерявших голову в одно мгновение. Любовь с первого взгляда… — От нахлынувших разноречивых чувств она умолкла.

— Ну, на самом деле один свидетель у нас был, — упавшим голосом произнес Вито.

— И кто же?

— Мой… брат, — ответила Саша.

— Зак! Вы приглашаете на бракосочетание Зака, а меня — нет! Да как вы могли! — воскликнула Джиджи. — Я весь вечер просидела дома, вам надо было только набрать номер, и я бы в мгновение ока бьша там! Саша, как ты могла! А еще лучшая подруга!

— Но ведь это Зак познакомил нас! — начала оправдываться Саша. — Он в буквальном смысле выгнал нас со съемочной площадки, вот мы и встретились, а потом велел нам скрыться с глаз долой и обедать без него. Если бы не Зак, ничего бы не было! Уж, во всяком случае, не так быстро! К тому же Вито преисполнился чувством долга и решил, что обязан испросить благословения у кого-нибудь из моих родственников-мужчин, вот все и сошлось на Заке. А братец решил, что все надо обставить честь по чести, и настоял на том, чтобы полететь с нами в Вегас. Джиджи, ты бьша права: Зак определенно ни в чем не знает меры.

— Ну что ж… Зак вас познакомил, он был свидетелем, но прием буду устраивать я! Понятно вам?

— Яснее некуда.

— Хорошо, мы согласны, — поспешно заверила Саша.

— О господи, — от волнения Джиджи даже побледнела, — у меня ведь теперь две мачехи — ты и Билли! Саша, девочка моя, что же это такое? И… крошка Нелли — моя сестренка, а Зак — он-то мне кто? Шут с ним, знать его не желаю.

— Он шурин твоему отцу, брат твоей мачехи, тебе, конечно, не дядя, если тебя это волнует. По крайней мере, мне так кажется, — не слишком уверенно сказала Саша.

— И на том спасибо. А мы есть сегодня будем или вы отныне питаетесь воздухом?

— Сейчас сделаем заказ, — ответил Вито. — И пожалуйста, Джиджи, никому ни слова, пока мы сами тебе не скажем. Помимо Зака, ты единственная, кто в курсе дела. Мне еще предстоит объяснение с Джошем и Билли.

Когда Джиджи, молниеносно проглотив обед, оставила их наедине, Вито с восхищением произнес:

— Какая ты умница! И главное — знаешь, как надо вести себя с Джиджи. Найти такой тонкий поворот в истории с Заком — это здорово, иначе все могло бы иметь непредсказуемые последствия.

— Для того и существуют лучшие друзья, чтобы не причинять друг другу боли.

— А я думал, твой лучший друг — я, — разочарованно протянул Вито.

— Ты для меня — все.

— Значит, меня тоже ждут всякие уловки?

— Тебя, любовь моя, ждет чистая правда, и ничего, кроме правды.

— Будем считать, что первая партия сыграна? И счет в нашу пользу, — улыбнулся Вито.

— Вито, ты, кажется, хотел меня видеть? — Джош Хиллман холодно посмотрел на непрошеного гостя. — Если у тебя какие-то юридические проблемы, то есть фирмы, специализирующиеся на кинобизнесе, а мы редко имеем с этим дело.

— Мой разговор не имеет никакого отношения к бизнесу, Джош, — ответил Вито, также холодно глядя на человека, который какой-то месяц назад официально еще являлся мужем его жены.

— Тогда чем могу быть полезен? — нехотя произнес Джош. Он не мог найти разумный предлог выставить Вито за дверь, хотя ему этого очень хотелось.

— Я пришел тебе сообщить, что вчера мы с Сашей поженились.

При этих словах Джош ощутил прилив такой безумной ярости, какой не испытывал никогда за всю свою размеренную и упорядоченную жизнь. Стиснув кулаки, он выскочил из-за стола.

— Да как ты смеешь!

— Мы любим друг друга. И ты больше не имеешь на нее никаких прав, Саша сама вольна выбирать.

— Ах ты, вонючий сукин сын! Я все про тебя знаю, я знаю, кто ты такой и где ты бывал! Я знаю, как ты обошелся с Билли, и почему она тебя бросила, и как ты забыл и думать о своей дочери и не вспоминал о ней, пока ей не исполнилось шестнадцати. Я знаю, как Билли вкладывала деньги в «Стопроцентного американца» и чего ей стоили «Зеркала», и чем ты отплатил ей за своего «Оскара», и почему у нее не возникло затруднений с оформлением официального опекунства над Джиджи! Мне все о тебе известно, подонок, кровосос, мерзавец! И ты думаешь, что стоит тебе жениться на моей жене, и все переменится?

— Саша тебе уже не жена. Я понимаю, что ты чувствуешь, но она больше тебе не жена. Ты сам вынудил ее развестись. — Вито говорил спокойно и не отступил ни на шаг назад.

— На то были веские причины, Орсини, как ты скоро узнаешь.

— Я и так все знаю. Она сразу мне рассказала о своей жизни в Нью-Йорке, не откладывая в долгий ящик, чтобы потом не возникло тех проблем, что с тобой. Послушай, Джош, мы с Сашей оба понимаем, что ревность — это продолжение любви, что она естественна и по-своему простительна. Но мы отличаемся от тебя — для нас обоих старая, умершая любовь не может быть причиной для ревности. Что было, то прошло. Забыто. Старые отношения не могут жить вечно, день ото дня разъедая человека подобно раковым клеткам и убивая тем самым новую любовь. Теперь Саша принадлежит мне, и плевать я хотел, сколько мужиков спали с ней до меня. Я сделаю все для ее счастья, обещаю тебе.

— Да мне чихать на твои обещания! И нечего читать мне лекции! Неужели ты полагаешь, что я не понимаю, что ты уже давно увивался вокруг моей жены — еще задолго до того, как я узнал, что она за женщина? И неужели ты думаешь, что я позволю своей дочери расти под одной крышей с таким подонком? Я буду добиваться через суд оформления единоличной опеки, и можешь быть уверен — выиграю это дело! Саша — плохая мать, а ты-то уж точно доказал, что не можешь быть отцом, так что Нелли у вас заберут…

— Джош, успокойся! Кликни свою секретаршу, там в приемной тебя ждет еще один человек, и я хотел бы, чтобы ты с ним встретился, прежде чем будешь дальше выставлять себя в глупом виде.

— Черта с два! Ты здесь не распоряжаешься.

Вито обошел Джоша, дотянулся до кнопки селектора и позвонил.

— Пригласите ее, пожалуйста.

Открылась дверь кабинета, и вошла Билли.

— Ты была права, — сказал Вито. — Без тебя мне не обойтись.

— Тебе известно, как этот мерзавец со мной обошелся? — набросился Джош на Билли, нимало не удивившись ее появлению — настолько сильным был его гнев.

— Узнала несколько часов назад. — Билли спокойно опустилась в кресло. — И, по-моему, это чудесно.

— Билли, ты в своем уме? — заорал Джош. — Здорово же тебе промыли мозги! Да это же Вито, мужчина, которого ты сама велела навсегда вычеркнуть из своей жизни!

— Я помню, кто он такой, когда-то я так любила его, что сама сделала ему предложение. И тебя, Джош, я отлично знаю. Для меня ты дорогой и добрый друг, человек, к которому я обращаюсь за советом и помощью, которого очень ценю и без которого я бы пропала, но сейчас ты ведешь себя совсем не как Джош Хиллман, которого я знаю.

— Я и близко его не подпущу к своей дочери! — Джош продолжал кричать, словно не слыша Билли. — Он украл у меня жену, а теперь хочет украсть и дочь! Да я затаскаю его по судам, похороню под грудой счетов, я оформлю опекунство до совершеннолетия Нелли…

— Джош, сядь и успокойся. — Давненько Билли Айкхорн не говорила с ним таким тоном, и опыт многолетнего общения с нею подсказал ему, что сейчас надо сесть и слушать.

— Вы с Сашей теперь в разводе, Джош, — с нажимом произнесла Билли. — Как адвокат, ты отлично знаешь, что это означает. Ты называешь ее своей женой только потому, что ты сейчас на взводе. Сейчас в тебе говорит не тот Джош Хиллман, которому я привыкла доверять, не тот Джош Хиллман, который является столпом лос-анджелесского общества, и не тот Джош Хиллман, к которому все идут за помощью и мудрым советом.

— Билли, если ты думаешь, что меня сейчас заботит мой имидж, ты просто рехнулась! Я только хочу справедливости, я хочу заставить их страдать за все, что они мне сделали!

— Джош, давай придерживаться фактов. — Голос Билли звучал все так же властно и непререкаемо. — Ты жаждешь справедливости? Ты? А ты сам разве не чувствуешь за собой вины? От тебя ушла жена, которую ты не пожелал простить, к которой не притрагивался несколько месяцев, которую ты не пожелал понять! И ты ведь не остановил ее, когда она подала на развод! Какая несправедливость в том, что она наконец нашла человека, который любит и принимает ее такой, как она есть?

— Ты не понимаешь! — с жаром воскликнул Джош.

— Боюсь, что понимаю, — ответила Билли. — Это старая история. Ты все еще любишь Сашу, но не сумел простить ее, как ни пытался — если, конечно, пытался. И ты не допускаешь и мысли, что она может быть счастлива. Ты насквозь изъеден своей ревностью. И из-за этой своей низкой, черной ревности ты готов разрушить ее счастье.

— Да как ты можешь сводить все дело к простой ревности — ты! Тебе ли не помнить, что вытворял Вито после получения «Оскара»?

— Простой ревности, Джош, не существует. Уж поверь мне. Проведя полжизни в Голливуде, я поняла одну вещь: человеку, заслужившему «Оскара», надо давать индульгенцию на год. Для него это время тяжких испытаний. Вито тоже их не избежал, хотя оказался не хуже многих.

— А Джиджи? — не унимался Джош. — Ты же сама мне говорила, каким он был плохим отцом. С какой стати я должен доверять ему свою дочь? Не считаешь ли ты, что я должен на все закрыть глаза! Нет, Билли, мне очень жаль, но я ни за что, ни при каких обстоятельствах не допущу, чтобы Нелли жила с ним под одной крышей. Ни за что! Я буду бороться до конца!

— Вито, не мог бы ты на минуту оставить нас одних? — попросила Билли.

Едва дверь за Вито закрылась, как Билли придвинулась ближе к Джошу и заговорила тихо, но напористо:

— Да ты ведь и сам не сразу стал безукоризненным папочкой, не так ли, Джош? Вспомни, друг мой, было время — каких-то семь лет назад, когда ты развелся с женой, с которой прожил вместе двадцать лет, разбил сердце женщины, которая никак того не заслуживала, и, не задумываясь, доверил ее попечению троих детей!

— Черт побери, какое это сейчас имеет значение! — Джош был так изумлен этой внезапной атакой, что гнев уступил место удивлению. — Мы с Джоан вместе пришли к такому соглашению.

— Как говорят французы, позволь мне посмеяться, Джош. Тебе было сорок два, и у тебя был роман с двадцатишестилетней девушкой, ради которой ты был готов бросить все, включая и троих твоих несносных деток. Ты был безумно влюблен, и тебе бьшо наплевать на все обязанности и долг — родительский или любой другой. Ты хотел начать все заново, оставить прошлую жизнь позади… и все — за любовь хорошенькой рыженькой девушки…

— Как?.. Чем ты это докажешь?.. Это все твоя фантазия…

— А тебе не приходило в голову, что мы с Вэлентайн были подруги? Близкие подруги! Она сама мне рассказывала, Джош, все — от начала до конца, включая и тот факт, что ты влюбился в нее с первого взгляда, когда вел какое-то мое дело. Я также знаю и о той неделе в Лондоне, которую вы с Вэлентайн провели в «Савойе», я знаю про ее квартиру, где ты провел столько вечеров, когда Джоан была уверена, что ты задерживаешься на работе, я знаю и о том уик-энде, когда ты — еще женатый человек — отправился с Вэлентайн на прием к Лейсу — даже Джон Принс не удержался и рассказал мне эту маленькую пикантную подробность. Да не смотри на меня так — я не привидение! Вэлентайн делилась со мной, ведь ей надо было с кем-то поделиться, но она твердо знала, что дальше меня это не пойдет. Она делилась со мной, потому что очень тебя любила. И я знаю, что она готова была выйти за тебя замуж… если бы не случилось так, что она полюбила Спайдера. Вэлентайн и Спайдер. Мой Спайдер. Я бы тоже могла погрузиться в бездну ненависти, но я себе этого не позволила.

— Господи, Билли… Ты знала, ты все знала и молчала…

Билли поднялась, подошла к Джошу и положила руки ему на плечи.

— Дорогой мой, тебе не везет в любви, и все же ты самый завидный холостяк во всем городе… Еще не все потеряно. В третий раз будешь удачливее… Я знаю, что Джоан ты никогда не любил — во всяком случае, с Вэлентайн и Сашей не сравнить, так что она не в счет.

— Билли… Я… я не знаю, что мне делать.

— Смирись, Джош. Вито прекрасно понимает, кем он должен был быть для Джиджи, так что лучшего отчима для Нелли не найти. Он станет возвращать ей все, что задолжал Джиджи, и даже больше. А ты сможешь оформить совместное попечение, как это и предусмотрено при разводе. Смирись. Пусть будет что будет. Достаточно той боли, что ты уже причинил… и испытал сам.

Джош глубоко вздохнул и уткнулся лицом в ладони. Билли нежно погладила его по волосам, словно ребенка. Наконец он поднял глаза.

— Наверное, ты права. Черт, конечно, права. Только ты сама ему скажи. Я не хочу его больше видеть.

13

Интересно, привыкнет ли она снова к рейсовым самолетам, думала Джиджи, находясь на борту принадлежащего Бену «Гольфстрима-3», уносящего ее в Нью-Йорк. Все лето — а сейчас была уже середина сентября — она то и дело летала к нему этим самолетом на выходные, как бы далеко от Лос-Анджелеса он ни находился. Вот что отличало богатых, стоящих на самой вершине пирамиды американского процветания, от просто богатых, которые, казалось, были лишь самую малость ниже, а на самом деле далеко-далеко, — вот эта возможность иметь наготове собственный самолет с двумя пилотами — именно собственный самолет, а не самолет фирмы.

Компания Бена «Уинтроп девелопмент» имела три самолета, с тем чтобы любой ответственный работник мог при малейшей необходимости добраться до каждого магазина из широкой сети торговых центров фирмы. «Гольфстрим» же был личной собственностью Бена, и он пользовался им с той легкостью, с какой мальчишка вскакивает на велосипед. «Быстро же привыкаешь к этому баловству», — подумала Джиджи.

Сейчас ей предстояло пробыть в Нью-Йорке почти неделю. Работа над «Эсмеральдой Уинтропа» продвигалась настолько успешно, что Бен решил ознакомить ее со своими достижениями. Все лето он использовал каждую свободную минуту, которую удавалось выкроить в своем напряженном графике, чтобы лично проследить за тем, как идет дело, но не торопился посвящать ее в детали, пока не убедился, что все идет как надо. Джиджи понимала, что нынешний приезд — это своего рода торжественное открытие, демонстрация успехов и достижений. Она надеялась более активно сотрудничать с Беном в этом проекте, но он буквально окружил его стеной таинственности.

Джиджи перекусила предложенной ей стюардом копченой лососиной с тоненьким ломтиком черного хлеба с маслом. Она размышляла о том, что отношение Бена к «Эсмеральде Уинтропа» в какой-то степени схоже с его отношением к ней самой. В обоих случаях угадывалось собственническое чувство, подразумевающее полновластное и безраздельное господство. Против такого отношения к кораблю она ничего не имела — пускай себе тешится, как дитя с новой игрушкой. Но всякий раз, как они были вместе, ей приходилось держать ухо востро, дабы не дать ему впасть в иллюзию, будто она является его собственностью.

Да, думала Джиджи, когда мужчина готов для тебя на все — и даже жениться, а ты не уверена, что любишь его, приходится соблюдать определенную дистанцию. Ей хватило ее опыта отношений с Заком, той боли, которую ей до сих пор так и не удалось преодолеть, как она ни старалась. Конечно, чем лучше ей удавалось держать эту дистанцию, тем сильнее становилось желание Бена ее сократить. Даже если бы она хотела заарканить Бена Уинтропа покрепче, в ее действиях было бы меньше расчета, чем теперь; она была не более уверена в своих чувствах к нему сейчас, чем в тот вечер у «Киприани». Стоило ей подумать о браке с Беном, как в сознании ее возникала стена сплошного тумана, за которой она ничего не могла различить. Наверное, именно это испытывают мужчины, когда говорят женщине, что не готовы связать себя обязательствами. А может быть, все дело в практической жилке, которая никогда не позволяла ей строить воздушные замки?

В чем причина ее сомнений? К черту все, Бен действительно чудесный! Умный, тонко чувствующий красоту и умеющий получать от жизни удовольствие, щедрый и обаятельный. Что-то не то творилось в ней самой, и Джиджи никак не могла в этом разобраться. Она не должна возводить барьер между собой и Беном. Но сейчас, когда самолет летел где-то над Миссисипи, в памяти Джиджи всплыл эпизод, имевший место недели две назад. Это был длинный уик-энд, поскольку в понедельник отмечался День труда, и они проводили его в кругу старых друзей Бена по Гарварду и кое-кого из одноклассников. Всего в вечеринке участвовало шесть пар, причем это были его самые близкие друзья. В просторном уединенном доме на высоком берегу места хватило всем — и родителям, и детям. В обычных развлечениях — прогулках под парусом и пешком, дружеских беседах за столом — время пролетело незаметно. В компании царила атмосфера неподдельной теплоты и товарищества, и все же Джиджи никак не могла отделаться от ощущения, что Бен был неоспоримым лидером, первым среди равных. И при этом он не просто упивался своим неформальным первенством, а, казалось, расценивал его как заслуженную награду.

Будучи новичком в компании, Джиджи сразу уловила, что сколько бы насмешек и протестующих возгласов ни вызвало суждение Бена по тому или иному вопросу, оно все равно становилось общим мнением; что все эти бесспорно миловидные женщины с гораздо большим удовольствием выслушивали комплименты из уст Бена, нежели от собственных мужей; что стоило Бену утомиться управлением лодкой, как всех тут же начинало тянуть на берег; что едва Бен намекнул, что неплохо бы пропустить по стаканчику, как все немедленно потянулись к своему пиву, водке и ледяному соку; а когда Бен бросил фразу, что было бы здорово вместо поездки в ресторан устроить пикник на берегу, все единодушно согласились после краткого обсуждения — чисто для виду.

Душа общества? Умение предугадывать общее настроение? Возможно. А как тогда с привычкой все планировать в собственной жизни? Теперь ей казалось, что даже их первая близость, даже его желание целовать ее, глядя на Гранд-канал, — все было заранее спланировано. Вполне безобидная и по сути романтическая фантазия — куда более спонтанная, нежели приобретение изумрудных серег — «все равно решил купить» — с последующим торжественным вручением их ей у «Киприани». Видимо, ее предшествующий отказ от столь дорогого подарка он всерьез просто не воспринял. Раз Бен Уинтроп решил подарить своей подруге изумруды, он их ей подарит, даже если она настоит на том, чтобы он хранил их у себя, а она будет надевать их лишь по особым случаям.

Неужели она тоже… в некотором смысле… лишь часть его художественного замысла? И он сделал ее своей, поскольку она вписывается в нарисовавшую им картину? Или она несправедлива к нему и принимает его искренние проявления любви за властные притязания? Может, он просто не умеет выражать любовь по-другому. Чего еще можно желать от любовника? И все же… все же… Джиджи казалось, что в выборе Беном места и времени есть каждый раз что-то слишком нарочитое.

Тогда, в тот длинный уик-энд, в этом огромном старом доме хозяева предусмотрительно выделили им по отдельной спальне, но он в первую же ночь явился к ней, а ее комната находилась рядом с хозяйской спальней, спустя час после того, как все улеглись, разбудил и с такой страстью набросился на нее, что не могло быть никаких сомнений, что за тонкой деревянной перегородкой слышен каждый его стон. Она шепотом попросила его сдерживаться, но в пароксизме страсти Бен не сумел совладать с собою и вновь огласил весь дом стонами и громкими восклицаниями.

Джиджи в жизни своей не испытывала большей неловкости, чем на следующее утро за завтраком, когда все эти едва знакомые ей люди старательно делали вид, что ночью ничего не слышали. Ей было бы легче перенести намеки и подмигивания, чем это притворство. Если бы хоть один из них пошутил на эту тему, ей бы тотчас стало легче. Бен был само раскаяние, она же кипела от злости и все последующие дни не подпускала его к себе, а он безропотно принял ее наказание. Но Джиджи прекрасно могла себе представить, о чем станут говорить между собой приятели Бена и их жены по возвращении в Бостон.

Бена, конечно, нисколько не волновало ни то, что будут говорить, ни то, что станут думать о нем другие. Он извинялся, твердил, что ни одна женщина не возбуждала в нем такой страсти, и самое худшее, что могут испытывать невольные свидетели их бурной ночи, — это зависть.

Джиджи поднялась и размяла ноги, потом прильнула к овальному иллюминатору. Хорошо хоть, сказала она себе, что зычный голос Бена, по крайней мере, заглушил ее собственные стоны, ибо он с поразительной быстротой изучил секреты ее тела и умело использовал их.

На следующий день Джиджи предстояло посетить главный офис компании «Уинтроп-Лайн», причем впервые в качестве официального представителя агентства «Фрост, Рурк и Бернхейм». После долгого раздумья она остановила выбор на своем самом элегантном деловом костюме. Это был костюм из осенней коллекции Карла Лагерфельда, подготовленной специально для дома моделей «Шанель», с которым он недавно начал работать, пытаясь как-то оживить былую славу фирмы. Под этот костюм из твида кремового цвета с отделкой в черную с кремовым клетку она надела черную шелковую блузку с большим воротником, а на бедрах застегнула пояс в виде массивной цепи. Джиджи оглядела себя в зеркало и с удовлетворением отметила, что изысканные линии кроя удачно подчеркивают стройность ее фигуры.

Первым, кому представил ее Бен, когда она появилась в офисе в Нижнем Манхэтгене, был Эрик Хансен, мужчина шестидесяти трех лет, главное действующее лицо всего проекта. Хансена Бен переманил из «Роял-Викинг-Лайн», он был одним из трех ведущих исполнительных менеджеров в области морского туризма. Он согласился на новое место только потому, что ему светила скорая пенсия, а нерастраченной энергии и творческих идей у него было еще слишком много, чтобы уйти из бизнеса, в котором он являлся подлинным королем. Это был жилистый мужчина среднего роста, с вьющимися седыми волосами. Он служил воплощением деловой хватки, от него так и веяло энергией.

— Вот тот человек, — сказал Бен, когда они устроились в кабинете Хансена и налили себе по чашке кофе, — который точно знал, кого именно и из какой компании следует переманить, и на сегодняшний день список исчерпан. В этом бизнесе, если зовет сам Хансен, люди идут к вам, не раздумывая.

— Так вот как это делается? — удивилась Джиджи. — Кража умов?

— Это единственный способ, — ответил Хансен. — Настоящих специалистов довольно много, но они нужны всем. Мистер Уинтроп значительно облегчил мне задачу, поскольку выдал карт-бланш в отношении окладов.

— Каждый ответственный работник, которого мы нанимаем, приводит с собой целую команду, — добавил Бен, — так что на сегодняшний день высший и средний эшелоны у нас практически укомплектованы. Этажом выше, к примеру, сидят менеджер по отелям Юстас Джонс и Пер Даль — капитан из Норвегии.

— А сейчас-то они тебе зачем? — удивилась Джиджи. — Первый круиз на «Эсмеральде» состоится не раньше чем через год!

— Лучше укомплектовать штат сейчас, — ответил Хансен. — Мы уже заключили контракты с дизайнером по ресторанам Антонио Замбони, шеф-поваром Андре Сен-Юбером, кондитером Полем Вилларом, а также с главным метрдотелем Джанни Фенди.

— Фенди? Виллар? Сен-Юбер? Все иностранцы? — удивилась Джиджи.

— Американцы, как ни странно, ничего не смыслят в ресторанном деле. — Хансен усмехнулся. — Туристические лайнеры обычно набирают персонал в Италии — официантов, метрдотелей, барменов. Лучшая обслуга — это итальянцы. Португальцы — тоже ничего, французы, как правило, страдают излишним снобизмом, поэтому из них выходят только хорошие повара, а у испанцев нет должных традиций. Стюарды и горничные должны быть скандинавы, офицеры и капитаны — норвежцы, датчане или англичане. Как это принято, казино будет принадлежать австрийской компании, а салон красоты — английскому владельцу, имеющему долю во всех без исключения туристских лайнерах.

— А разве «Эсмеральда» будет ходить не под американским флагом?

— Под международным флагом, — ответил Бен. — Это даст нам право нанимать кого хотим.

— А американцев ты, что же, совсем не будешь брать?

— Буду, конечно, — музыкантов в оркестр, персонал сферы развлечений, спортивных инструкторов. Команду жиголо наберу, скорее всего, из греков, они обладают необходимым шармом, энтузиазмом и долготерпением. — Бен сделал вид, что не замечает ее возмущения.

— Похоже на Организацию Объединенных Наций, — заметила Джиджи. — И кто же будет главный?

— Главный — мистер Уинтроп, ведь он владелец. Поскольку по счетам платит он, ему и принадлежит право окончательного решения. Конечно, было бы проще, если бы он на год устранился от других дел и поселился в Венеции, но поскольку это невозможно, мы занимаемся этим здесь. Как только все приготовления будут завершены, оснастка корабля будет произведена в сухом доке.

— Кажется, мисс Орсини хочет увидеть ход работ своими глазами, — сказал Бен, поднимаясь из-за стола. — Вижу по ее глазам..

— Ты уже научился читать мои мысли? — шепнула Джиджи, когда он взял ее под руку и повел к двери. Они прошли коридор второго этажа, на котором располагались кабинеты чиновников и бухгалтеров, и на лифте поднялись этажом выше. Здесь их взору предстал один огромный зал, в котором на компьютерах работало человек сто.

Арнсин Ольсен — главный инженер — провел их по рядам, показывая будущую начинку нижней части судна. Джиджи разглядывала сложные чертежи, изображающие будущее устройство межпалубного пространства, которое должно было быть отдано трубам, электропроводке и телефонному кабелю.

— Я и не думала, что все так сложно, — призналась она.

— Сам не ожидал, — поддакнул Бен. — А мы еще с тобой не посмотрели и малой части того, что будет. Наберись терпения. — Он небрежным движением обвил ее рукой за талию, успев мимоходом ущипнуть за зад.

— Прекрати! — прошипела она, ощущая на себе любопытные взгляды служащих.

Бен еще раз ущипнул ее, и весьма ощутимо.

— Это тебе не торговый центр, а плавучий отель. Чтобы спроектировать такое судно, требуется не менее пятидесяти тысяч чертежей.

— Мисс Орсини, не хотите ли взглянуть на общий план судна? — спросил Олъсен.

— Ну конечно! Это очень интересно.

В сопровождении Хансена и Ольсена они поднялись на другом лифте на четвертый этаж, где стояло еще больше компьютеров и работало еще больше людей. Пройдя через зал, они вошли в большой кабинет, и там Джиджи была представлена капитану Далю, Юстасу Джонсу и дизайнеру Ренцо Монтегардини — высокому, сухопарому мужчине лет пятидесяти, костюм на котором сидел не менее элегантно, чем на Вито Орсини, и который обладал неоспоримым обаянием.

— Наконец-то я вижу ту молодую леди, чей гений заставил меня покинуть мою родную Геную, мою любимую студию, моих учеников и заказчиков.

— От ваших слов я чувствую за собой вину, — ответила Джиджи, кокетливо взмахнув ресницами.

— Не надо меня жалеть, дорогая мисс Орсини. Я новообращенный американец. Я обожаю Нью-Йорк, моя жена — тоже. И это действительно потрясающий проект. Корпус судна настолько хорош, что у нас получится настоящий красавец. Сейчас убедитесь сами.

Ренцо сдернул полотно с картины, изображающей «Эсмеральду Уинтропа» во всей красе. От волнения сердце в груди Джиджи радостно забилось; она пыталась сообразить, что общего между этим красавцем-лайнером и тем серым корпусом, который они видели на верфи в Местре.

Очертания кормы и носа остались бесспорно теми же, однако все остальное было словно из другого мира. На белоснежном корпусе судна выделялась изумрудно-зеленая полоса, которая шла от носа к корме. Вдоль каждой из четырех новых палуб тянулась полоса иллюминаторов. Посередине верхней солнечной палубы устремлялась вверх угловатая конструкция наподобие лестницы, которую венчали сигнальные флажки. Хотя на картине судно было изображено в спокойном море, казалось, что оно зримо режет волну, неподвластное закону земного тяготения.

Джиджи вдруг заметила, что все, кто был в комнате, молча взирают на открывшуюся их взорам картину. Она порывисто повернулась к Монтегардини.

— У меня нет слов.

— Вы уже все сказали, — с улыбкой ответил он. — Четыре минуты молчания — для меня это знак успеха.

— Выше всяческих похвал, — заверила она.

— Джиджи, — напомнил Бен, — я знал, что тебе понравится, но давай же посмотрим на общий план судна.

— Беннито, по-моему, чертежей с мисс Орсини уже хватит, — вмешался Ренцо Монтегардини — У нее усталый вид. Почему бы тебе не показать ей макеты кают, ресторана, казино? А если после всего у мисс Орсини останется желание взглянуть на чертежи — милости просим.

— Это не усталость, а удовольствие, — поправила Джиджи. — Но вы правы, я не хочу портить впечатление от этого прекрасного корабля разглядыванием его с чертежей, во всяком случае — не сейчас.

— Как скажешь, — согласился Бен, неохотно откладывая в сторону папку. — Идешь с нами, Ренцо?

— А как же? Я хочу сам убедиться, что макет понравится labellasignora.

— Ты покорила еще одно мужское сердце, — пробормотал Бен, когда они с Джиджи в сопровождении свиты шли назад к лифту.

— А что это он зовет тебя уменьшительным именем?

— Он всех зовет так, как ему нравится. Он ведь художник, а мы дельцы.

— Зато на борту судна написана твоя фамилия, — возразила Джиджи.

— С этим он смирился, но не более того, — кивнул Бен.

Лифт был забит битком, все хотели своими глазами видеть, какое впечатление на Джиджи произведут макеты в натуральную величину. Рука Бена скользнула на уже привычное место на ее ягодицах, и даже сквозь плотный твид Джиджи чувствовала ее жар.

— Если ты сейчас же не прекратишь, я не выйду из лифта, — прошипела Джиджи. — Поскольку все очень вежливы и будут пропускать меня вперед, то мы останемся в лифте до понедельника.

На следующем этаже кабина остановилась, и Бен послушно убрал руку. Вся компания вывалила в коридор, где несколько комнат были оборудованы как судовые помещения.

— Расскажи-ка мне о своей каюте, — повернулась Джиджи к Бену.

— На каждом лайнере будет одна такая каюта, по размерам — вдвое больше других апартаментов.

— Можно мне начать с этой каюты? Вернее — нам с тобой? Остальные пусть подождут.

— Но…

— Разве не ты здесь за все платишь?

— Джентльмены, — начал Бен, — свою каюту я хочу показать мисс Орсини сам. Прошу вас минуту обождать.

Макеты были изготовлены в натуральную величину, в строгом соответствии с размерами судна, и поэтому их стены не доходили до высоких потолков бывшего склада и напоминали перегородки. Джиджи шагнула в комнату, за спиной гулко стукнула дверь, но голоса оставшихся в коридоре людей были хорошо слышны.

— Наконец-то мы вдвоем, — сказала она и, сбросив туфли, закружилась на месте.

— Ну же, деточка, перестань дурачиться. Ну, как тебе? Правда, фантастика? Ты когда-нибудь видела что-нибудь похожее? А ведь это только спальня. А там еще гостиная, кухня, столовая, солярий, ванные комнаты и встроенные шкафы. Все продумано до мелочей.

Джиджи улеглась на середину необъятной кровати, накрытой шелковым покрывалом золотисто-бежевого цвета, и растянулась во весь рост.

— Отличный матрас. Иди-ка сюда и поцелуй меня. Мне положительно необходимо чуточку полежать, иначе я упаду в обморок.

Бен пожал плечами, присел рядом, наклонился и легко поцеловал ее в губы.

— Нет, не так, — прошептала Джиджи. — Ты умеешь лучше. Попытайся меня оживить, я как выжатый лимон.

Бен лег рядом и обнял ее.

— Что тебя так подкосило — система опреснения воды или Ренцо?

Приподнявшись, она стянула с себя жакет.

— Скорее лифт, — пробурчала она. Одним ловким движением Джиджи расстегнула и сняла юбку. — А может, меня кто-то достал своими щипками. Мне надо посмотреть, не осталось ли синяков. — Говоря это, она быстро стягивала колготки и трусики.

— Что на тебя нашло? — зашипел Бен. — За этой тонкой перегородкой куча народу. Тебя же могут услышать.

— Ничего, я буду говорить тихо, — ангельским тоном ответила Джиджи, стремительно наклонилась над ним и расстегнула «молнию» на брюках. — Смотри, сам не шуми.

— Прекрати!

Не давая ему опомниться, она оседлала его и заглянула в глаза.

— А помнишь ту старую песенку «Только сделай вид»? Как там было — «Только сделай вид, что я тебя люблю, только сделай вид, что любишь ты меня». Что-то в этом роде, — тихонько промурлыкала она. — Только сделай вид, что мы одни, дорогой, только сделай вид, что ты хочешь меня…

— Черт знает что!

— Да, Бен, ты прав, меня захватила романтика дальних странствий. Я сделаю вид, что стены доходят до потолка и нас никто не слышит, — прошептала Джиджи, запуская пальцы ему в трусы.

— Остановись!

— Тише, а то тебя услышат! — предупредила она и начала возбуждать его, действуя руками, губами и языком.

Как только ей стало ясно, что Бен уже почти не контролирует себя, она начала действовать еще активнее. В тот момент, когда по его напряжению и тяжелому дыханию она поняла, что Бен близок к оргазму, Джиджи привстала на коленях, моментально впустив его в свое лоно, которое жаждало принять его.

Раскачиваясь так, что ее груди колыхались под блузкой, она смотрела Бену в лицо. В экстазе он прикрыл глаза.

Она не отрывала взгляда от его лица, на котором отражалось нарастающее с каждым мигом блаженство. Он скрежетал зубам» и обеими руками сжимал ее ягодицы, притягивая ее как можно ближе к себе. Джиджи видела, что ему стоит больших усилий не издавать ни звука. Бен с такой силой кусал себе губу, что выступила кровь. Наконец она зажала ему рот ладонью, заглушая глухие звуки, которые он издал в момент неистового освобождения. Как только к ней вернулась способность двигаться, Джиджи откатилась от него и с невинным видом уставилась в потолок.

— Зачем? — первое, что сумел произнести Бен.

— Как зачем? Мне показалось, ты этого хотел… там, в лифте… твоя рука…

— Ты… сумасшедшая.

— Должно быть, я неадекватно среагировала. Зато теперь ты знаешь, как кончить, не сотрясая весь дом своими криками. Когда-нибудь это пригодится.

— Ты сука!

— Конечно! Так и знай!

— Но как же я тебя люблю!

— Спасибо, Бен. Фу-ты, не могу найти трусов.

— Плюнь на них. Одевайся, ради бога. О черт, а покрывало!

— Не можем же мы оставить комнату в таком беспорядке. Что о нас люди подумают? — Джиджи отыскала и быстро натянула на себя вещи. Потом подошла к туалетному столику напротив кровати и придирчиво оглядела себя в зеркале.

— Есть свои преимущества в положении сверху — по крайней мере, не испортили прическу. Зато по лицу сразу заметно, что меня только что трахнули.

— Не преувеличивай. Никто и не догадается.

— Ренцо сразу все поймет, да и остальные тоже, даже если они девственники.

— Тогда не выходи, пока не остынешь. Прими душ. Я скажу, что ты себя плохо почувствовала, что у тебя разболелась голова.

— Да я себя прекрасно чувствую! — объявила Джиджи, накладывая помаду. — Я готова к продолжению экскурсии. По-моему, это покрывало придется заменить, — небрежно бросила она. Сунув ноги в туфли, Джиджи решительно направилась к выходу. — Ты идешь? — спросила она и распахнула дверь. — Джентльмены, — объявила Джиджи, — осмотр хозяйских апартаментов придал мне новых сил. Итак, продолжим?

Как только Джиджи отбыла в Нью-Йорк, Виктория Фрост приступила к осуществлению своего плана, который вынашивала на протяжении долгих месяцев. Еще когда Арчи и Байрон в первый раз заговорили о том, чтобы пригласить на работу в агентство Джиджи, она взяла с них слово, что они никогда не будут стремиться к заказам от «Нового магазина грез». Джиджи была полна решимости не тянуться к этому лакомому кусочку, а оборот ее старой фирмы достигал уже тринадцати миллионов в год и возрастал с каждым годом, поскольку понимала, что тем самым обяжет Спайдера и Билли давать заказы «ФРБ» независимо от того, хотят они того или нет.

Это была ее плата за независимость и родственные связи, как она объяснила Арчи и Байрону. Пока они не согласились на ее условия, Джиджи отказывалась всерьез рассматривать их предложение. Оба убедили и Викторию в том, что «Новый магазин грез» — это не их делянка.

«Как глубоко они заблуждались», — подумала Виктория.

Во-первых, никакого ущемления интересов тут нет: если агентство подпишет контракт с «Новым магазином грез», это отнюдь не будет означать, что Джиджи работает сама на себя, поскольку она не имеет акций «ФРБ». Во-вторых, своим успехом «Магазин грез» был в значительной степени обязан рекламным текстам, сочиненным для каталога именно Джиджи. И в-третьих, чрезмерная щепетильность Джиджи в деловых вопросах граничит с непрофессионализмом, которому не место в рекламном бизнесе. Арчи и Байрон не должны были принимать ее условия, но уж слишком они хотели тогда заполучить Джиджи, чтобы вступать с нею в пререкания и убеждать ее, что она излишне щепетильна.

Времени с тех пор прошло более чем достаточно — почти год. И Виктория рассудила, что Джиджи получила уже куда больше, чем заслужила, чтобы по-прежнему держаться своих прежних условий. Настал час Виктории. Она уже достаточно скрупулезно проанализировала работу агентства «Руссо и Руссо», которое вело рекламную кампанию «Магазина грез». «Арчи и Байрону пока ничего не скажу — надо сперва заручиться успехом», — решила Виктория и набрала номер Спайдера Эллиота.

— Добро пожаловать в «Новый магазин грез», — этими словами Спайдер приветствовал Викторию. — Не каждый день видишь начальство Джиджи… Впрочем, едва ли у нее когда-либо было начальство в обычном смысле этого слова. Это, так сказать, клуб для избранных — вы, да я, да наш поставщик Эмили Гэтерум. И, разумеется, моя жена, но она сейчас не работает — сидит с малышами.

— Я много слышала о ваших двойняшках, — улыбнулась Виктория. — Всякий раз, как мы с Джиджи обедаем, она рассказывает об их новых проделках — настоящая любящая тетушка. Вы должны ими страшно гордиться.

— Я от них просто без ума, но это, по-моему, нормально. Что вам предложить выпить — кофе, чай или что-нибудь прохладительное?

— Спасибо, ничего не хочу, мистер Эллиот.

— Называйте меня, пожалуйста, Спайдер. Меня все так зовут.

— А я — Виктория.

Спайдер прекрасно разбирался в женщинах и сразу угадал в Виктории незаурядную личность. В светло-бежевом шерстяном костюме она являла собой образец деловой и преуспевающей женщины. И в то же время в ней было столько строгой чистоты, что она в этом наряде производила впечатление некоего трагизма. Странно, но Джиджи никогда не говорила, что Виктория настоящая красавица — причем того классического типа, который многие мужчины находят весьма интригующим.

Виктория тоже составила себе представление о Спайдере и не замедлила пожалеть о том, что с этим мужчиной ей не суждено провести вечер наедине. Все ее знания относительно манеры поведения, сигналов и флюидов, исходящих от мужчины, позволили сделать ей моментальный вывод о том, что Спайдер Эллиот никогда не будет испытывать к ней сексуального влечения. Он принадлежал другой женщине — настолько, насколько мужчина вообще может принадлежать женщине.

— Спайдер, я пришла поговорить о рекламной кампании «Магазина грез», — начала Виктория с той убежденностью, которая немедленно настраивает слушателя на серьезный и вдумчивый лад, подобно тому как при первых аккордах в исполнении великого музыканта зал обращается в слух. — На протяжении последних четырех месяцев я внимательно слежу за вашей рекламной кампанией и абсолютно убеждена, что мы в состоянии сделать ее гораздо лучше, чем «Руссо и Руссо».

— Правда? — «Она сразу берет быка за рога», — подумал Спайдер.

— Истинная правда. Они далеко не лучшие для вас рекламные партнеры. Бьюсь об заклад, у них в команде одни мужчины.

— Угадали, но должен сказать, очень смышленые ребята и прекрасные художники.

— Вы выпускаете каталог женской одежды, и ваша реклама должна преследовать одну-единственную цель — пробудить к себе интерес у как можно большего числа покупательниц. А вы прибегаете к услугам рекламных агентов с мужскими мозгами. В их продукции слишком много тестостерона, Спайдер.

— Вы в самом деле считаете, что мужчины не в состоянии делать хорошую рекламу, адресованную женщинам? А наоборот? Женщины могут делать рекламу для мужчин?

— Иногда, если женщина незаурядна, да. Например, моя мать. «Мужской» рекламы она делала не меньше, чем «женской». Но ее золотая пора уже давно миновала, и женщины с тех пор изрядно переменились. Они стали другими — особенно женщины, покупающие вещи по вашему каталогу, работающие женщины, молодые матери, деловые женщины, у которых нет времени ходить по магазинам. Это совсем новая порода женщин, Спайдер, с новым набором потребностей и желаний, с новыми приоритетами. И что еще важнее — с новыми фантазиями, женскими фантазиями. — Она сделала маленькую паузу, дабы убедиться, что ее внимательно слушают, и продолжала: — И ни один мужчина в мире не в состоянии понять, что происходит в головах у этих женщин и какими они хотели бы видеть сами себя.

— Мы это хорошо понимаем, Виктория, иначе наш каталог не шел бы нарасхват.

— Да, я согласна, с каталогом в этом смысле все в порядке, но в рекламных текстах вы продолжаете использовать идеи Джиджи. У меня есть полный комплект каталогов «Нового магазина грез», и вынуждена констатировать, что ваши тексты едва ли изменились с момента ухода Джиджи. Вы только переставляете ее слова и применяете их в отношении других изделий.

— Тут вы правы. — «Не просто правы, а слишком правы», — добавил он про себя. Такое положение дел уже не первый месяц беспокоило его. Спайдер терпеть не мог повторяться, но в сочинении рекламных текстов никто не сравнится с Джиджи.

— По-моему, ваша реклама… как бы это сказать… не попадает в цель. Конечно, для «Руссо и Руссо» и такая реклама — большая удача, но это их предел. Тут нужно совершенно новое направление. Кроме того, вам необходима серьезная, планомерная работа с прессой. Вас не найдешь во многих популярных журналах, адресованных именно вашим клиентам, и на телевидении надо давать рекламу. Для ваших объемов продаж вы слишком мало тратите на рекламу.

— Что вы конкретно предлагаете?

— Я бы хотела предложить вам несколько новых идей, провести презентацию.

— Вы ставите меня в затруднительное положение. На ком будет творческая часть? На Джиджи?

— Разумеется, иначе я бы не осмелилась к вам заявиться. Джиджи очень быстро стала нашим ведущим текстовиком, не считая, конечно, Арчи Рурка, к тому же Джиджи — женщина и хорошо знакома с вашей продукцией. Нет сомнения, мы бы хотели поручить это ей, хотя у нас есть и другие талантливые творческие работники. Мы бы вот что сделали — «озадачили» бы все агентство в полном составе, выудили из каждого мало-мальски способного сотрудника — независимо от пола — все возможные идеи, хотя я не сомневаюсь, что лучшие идеи будут исходить от Джиджи.

Спайдер поднялся с кресла, присел на край стола, скрестил руки на груди и уставился на Викторию.

— А Джиджи об этом знает? — строго спросил он.

— Нет. Она согласилась работать в «ФРБ» при условии, что мы не станем брать заказы на рекламу от вас. Но это было давно. Теперь она более чем зарекомендовала себя; никто не сомневается в том, что она в состоянии крепко стоять на ногах без посторонней помощи. Вот почему я взяла на себя смелость явиться сюда с этим предложением.

— А что, если мы выслушаем ваши идеи, но решим продолжать сотрудничество с «Руссо и Руссо»? Джиджи не будет смущена?

— Джиджи?! Не знаю, как вы, Спайдер, а я еще никогда не видела ее смущенной. С тех пор, как она работала у вас, она стала другим человеком. Она теперь настоящий профессионал.

— Вы в этом уверены? Та Джиджи, которую я знаю, при всей ее деловитости, все же сильно подвержена эмоциям.

— Это верно. Однако работа в рекламном агентстве быстро приучает оставлять свои эмоции дома.

— Так-так-так… А знаете, Виктория, в том, что вы предлагаете, есть смысл. Мне нравится ход ваших мыслей. Кроме того, мне недостает идей Джиджи, а нам как раз нужно делать новый текст к каталогу. Будет ли у нас возможность нанять для этого Джиджи?

— Спайдер, в случае, если вы сделаете нас партнерами по маркетингу и расстанетесь с «Руссо и Руссо», это будет составной частью нашего контракта.

— Буду с вами откровенным, Виктория. Я готов на все, чтобы только вернуть Джиджи к работе над каталогом. Я знаю ваших художников — отличные ребята, в особенности Бернхейм. Если вы дадите мне Джиджи и Бернхейма, я готов хоть сейчас подписать контракт.

— Вы быстро принимаете решения, — улыбнулась Виктория, с успехом скрывая свое изумление и торжество.

— Только когда против предложения невозможно устоять, — ответил Спайдер и протянул руку.

Виктория Фрост распрощалась со Спайдером и стала спускаться на лифте в цокольный этаж, где находилась автостоянка, и с каждым этажом вниз она почти физически ощущала, как поднимается у нее настроение. Когда Джиджи узнает, будет уже поздно… она ничего не сможет поделать… менеджмент есть менеджмент, и никакими личными соображениями невозможно отменить достигнутую столь малой кровью договоренность о контракте на тринадцать миллионов долларов. Бог ты мой, какая же она молодец — одним махом убить двух зайцев! Джиджи и «Магазин грез». Если бы только этот Спайдер Эллиот не был настолько под каблуком у жены, она бы могла убить сегодня и трех зайцев. Но нельзя же получить разом все.

Не с кем даже поговорить, с горечью думала Билли, плавая кругами у себя в бассейне, — не с садовниками же, которые вшестером трудятся в ее саду. Ей стало жаль себя. Она четвертый раз за сегодняшний день начинала свои пятьдесят кругов.

Джиджи в Нью-Йорке, Саша на несколько дней уехала с Вито в Санта-Барбару, хотя настоящего медового месяца до окончания съемок «Долгого уик-энда» они не смогут себе позволить; ее близкая подруга Долли Мун находится в штате Мэн, где разыгрывает бракоразводную комедию с Аланом Альдой, а Джессика Торп-Страусс — самая ее давнишняя подруга, после того как все пятеро ее детей приступили к учебному году, отправилась с мужем в европейское турне. Ни с одной из шестерых сестер Спайдера говорить ей не хотелось.

Близнецы только что уснули после обеда, а Спайдер был на работе. «Вот это и называется „тихий час“, — подумала Билли, рассекая воду. Она терпеть не могла плавать, но, для того чтобы по-прежнему влезать в свои наряды, вынуждена была регулярно тренироваться. Впрочем, куда их теперь носить? Она превратилась в богатую домохозяйку.

Презирая себя за эти мысли, Билли решительно вылезла из воды, не проплыв и половины намеченной дистанции, кое-как вытерлась полотенцем, завернулась в махровый халат, сунула нога в шлепанцы и стремительно направилась в огороженный высоким забором сад — свое излюбленное место уединения в любое время года. «Если уж быть одной, то по крайней мере в том месте, которое для этого предназначено», — подумала Билли, апатично взирая на яркие цветы ранней осени.

«Какое унылое время года осень, — подумала Билли, — даже здесь, в саду, где царит красота и покой». Красота и покой — это прекрасно, только не осенью, когда кровь в ее жилах — жилах уроженки Восточного побережья — начинала бежать быстрее в предвкушении предстоящего светского сезона, который воспринимался ею как подлинное начало года. Осенью все галереи показывают новые коллекции; осенью начинаются балы и приемы; осенью все возвращаются из отпусков. Осенью начинаются театральные премьеры; осенью обновляется гардероб… К черту эту Калифорнию, где осень превращается в сезон лесных пожаров и где под жарким солнцем не происходит ничего нового — только все вокруг становится исполненным еще большей красоты и покоя.

Надо что-то с собой делать, решила Билли, сидя на старой скамейке в увитой давно отцветшими глициниями беседке, под гроздьями желтеющих листьев. Вот уже больше десяти месяцев она полностью поглощена материнскими заботами. Вся ее жизнь вертится вокруг Хэла с Максом да еще Спайдера. Билли могла бы не работать больше ни дня, средств у нее достаточно. Ноона убедилась, что роль матери и домохозяйки не для нее.

По крайней мере, к такому выводу ее привело то гнусное состояние жалости к себе самой, в каком она находилась на протяжении уже многих недель, в чем она боялась признаться не только окружающим, но и себе самой.

Даже если бы она захотела сидеть дома и посвятить себя малышам, ее бы постигло разочарование, поскольку дети были слишком увлечены друг другом и тем новым миром, который они не уставали для себя открывать и сокрушать с такой неимоверной силой, словно это были не дети, а маленькие солдаты. Они все меньше нуждались в ней, и Билли остро переживала это.

Теперь, когда мальчики начали ходить и с первого дня обнаружили незаурядные задатки будущих спринтеров, няня Элизабет попросила о подкреплении, и ей на помощь была нанята еще одна, весьма проворная нянька.

Конечно, она может вернуться в «Новый магазин грез» и опять работать вместе со Спайдером, хотя за последний год он взял ее обязанности на себя. Раскрой глаза, сказала себе Билли, он фактически принял на себя руководство фирмой. Не может же она явиться и затребовать у него назад свою долю работы, ведь он даже не отдает себе отчета в том, что его новая должность просто поглотила ее бывшие обязанности. Он бы очень удивился, если бы она указала ему на то, как мало он теперь посвящает ее в дела фирмы, стараясь не тащить свои проблемы домой — настоящий бизнесмен, возвращающийся к своей хозяюшке.

«Какая же я была наивная, что ничего этого не предвидела», — поняла вдруг Билли. С первого дня их знакомства, с того самого дня, когда десять лет назад он обошел вместе с нею ее любимое детище — бутик «Магазин грез», безошибочно указывая на все недочеты и промахи, допущенные ею, Спайдер был человеком, у которого на любой вопрос есть ответ. Он ненавязчиво заставил ее дать им с Вэлентайн полную свободу действий и в короткое время превратил ее бутик в исключительно преуспевающее предприятие.

Когда эпоха «Магазина грез» окончилась, Спайдер вернулся из своего кругосветного плавания и уговорил ее дать название «Магазин грез» каталогу, хотя, когда Джиджи с Сашей предложили эту идею, она была категорически против. Он оказался прав. В который раз! Интересно, почему так получается: за что бы она ни бралась, это всегда делается по воле Спайдера. Неужели за десять лет он сумел, с ее молчаливого согласия, полностью подчинить ее своей власти? Да, надо признаться, что так и случилось. От этой мысли Билли вскочила со скамейки и принялась мерить шагами дорожки сада. Этот мужчина — пускай даже и любимый — просто ведет ее за руку, как будто у нее никогда не было своей головы на плечах, как будто она просто богатая женщина, готовая всегда выслушать его советы, дать себя уговорить и идти, куда он скажет. Богатая кукла. Она, Уилхелмина Ханненвелл Уинтроп Айкхорн Орсини Эллиот, всего лишь богатая, безмозглая кукла.

К черту все! У нее есть одна идея, и, надо сказать, недурная. Билли решительным шагом покинула беседку и несколько часов ходила по одиннадцати акрам своего сада, а мысль ее работала так быстро и напряженно, как еще никогда в жизни.

14

— Мы куда-то идем? — Спайдер в замешательстве остановился в дверях гостиной, глядя на Билли.

— Нет, дорогой, с чего ты взял?

— Ты приоделась и выглядишь так, словно мы куда-то приглашены.

— Правда? — Билли отлично понимала причину его удивления. Пока она днем бродила по саду, обдумывая свою новую идею, то пришла в такое возбуждение, что, казалось, вот-вот взлетит. Настроение у нее было слишком приподнятое, чтобы надеть что-нибудь заурядное и удобное, в чем она уже давно привыкла ходить целыми днями, включая и вечерние часы.

Сегодня за два часа до прихода Спайдера Билли устроила настоящую ревизию в своем платяном шкафу и перебрала все до единой вешалки на каждой из четырех восьмиметровых перекладин в своей гардеробной. Это должно было быть что-то необычное, не то, в чем она ходила днем, но в то же время не слишком официальное. Да возможно ли это, недоумевала Билли, чтобы женщина, которая в возрасте двадцати трех лет впервые появилась в списке самых элегантно одетых женщин, сейчас не могла найти, что надеть для ужина вдвоем с мужем? Или во всем виноваты дети?

Наконец она нашла где-то на дальней полке идеальный ансамбль — легинсы и длинную, расклешенную тунику тяжелого китайского шелка с глубоким овальным вырезом. Цвет ее можно было бы определить как нечто среднее между вызывающе-розовым и огненно-красным. Свой наряд она довершила бархатными туфельками без задников, которые когда-то купила специально под эту тунику — в те далекие времена, когда для нее еще имело большое, подчас очень важное значение наличие подходящей обуви к каждому туалету.

Билли приняла душ и зачесала со лба непослушные кудри. Оглядев себя с головы до ног, она поняла, что цвет костюма обязывает ее подобрать более яркие тени и помаду, нежели те, которыми она пользовалась обычно. Когда же Билли наложила макияж, стало очевидным, что недостает какой-то последней, но решающей детали. Тогда она направилась в спальню, чтобы найти в своем сейфе подходящие украшения.

Когда же и куда это все носить, думала она, один за другим выдвигая обтянутые черным бархатом лотки с драгоценностями. Золото без камней не годится — на розовом оно смотрится плохо, бриллианты, разумеется, тоже не для этого случая. Изумруды? Не то. Рубины? Тоже нет. Всегда и ко всему идет жемчуг, но сегодня он будет, пожалуй, чересчур консервативным, даже черный. Она поочередно подносила к себе украшения из бирюзы, кораллов, аквамаринов, аметистов, турмалина, топазов, нефрита и придирчиво смотрела в зеркало. Все не то. Оставались только сапфиры, в которых она поначалу сомневалась — капризное все-таки сочетание — синее с розовым, пока не надела весь комплект — сапфировые серьги с подвесками из крупного жемчуга и ожерелье из сапфиров с жемчугом, которое идеально легло в вырез туники.

«Недаром говорят, — подумала Билли, — что камни должны касаться кожи, иначе они теряют свое великолепие, или это относится только к жемчугу? А еще рекомендуется не реже двух раз в год плавать в жемчугах в морской воде». Неважно, главное — она снова стала похожа на себя.

Стоя перед зеркалом, она оглядела себя со всех сторон. С тех пор как Билли сбросила излишки веса, она могла позволить себе любой фасон. Но сегодня, когда впервые после того, как несколько месяцев носила исключительно домашнюю одежду, Билли взглянула на себя в зеркало в красивом наряде, у нее захватило от восторга дух. Она выглядела просто великолепно.

«Ну что ж, — подумала Билли, ожидая Спайдера, — великолепно так великолепно. Он уже давненько не лицезрел свою жену в таком потрясающем виде… Надо сделать для себя выводы — никогда не позволять себе опускаться». Хотя Спайдер не знал ее в самые лучшие времена, но много раз видел ее во всем великолепии! Спайдер, должно быть, в глубине души удивляется, что произошло с Билли, почему великолепная женщина, на которой он женился, после рождения детей превратилась в практичную домохозяйку.

Билли стояла у балконной двери и глядела на уходящую вдаль дорожку, усаженную благородными сикоморами. В этот момент она услышала в гостиной шаги Спайдера. Она не стала оборачиваться, а дождалась, пока он подойдет вплотную.

— Господи! Я, кажется, знаю, — сказал Спайдер, положив ей руки на плечи. — Есть только одна причина, почему ты сегодня так хороша.

— И ты меня не поцелуешь?

— А как же помада? Нет уж, ты сначала признайся: опять беременна? Я угадал?

— Ну, Спайдер, неужели, по-твоему, это для меня единственный повод принарядиться? — Билли была крайне разочарована.

— Это лучший повод из тех, которые могут прийти мне в голову, но, конечно, не единственный. — Ее реакция его явно развеселила.

— А какие еще?

— Малыши сделали что-то такое, чего раньше не умели, — например, научились пользоваться салфеткой, или ты нашла себе нового парикмахера, который будет тебя стричь на дому, или ты только что приняла сеанс массажа, или… черт, понятия не имею, может, ты купила детям собаку, о которой мы с тобой говорили?

— Твое воображение меня восхищает, — сказала Билли, стараясь не показать своей досады. — Выпить не хочешь?

— Еще как! А где дети?

— Играют в детской с обеими няньками и наверняка с наслаждением что-нибудь ломают. Я подумала, что нам не мешало бы побыть и вдвоем, а то вечно приходится их оттаскивать от бокалов.

— Вот уж этого я бы им не запрещал — чем раньше попробуют, тем дольше не будут потом пить, — засмеялся Спайдер. — А может, и вообще не будут. Воспитание отвращения к алкоголю. Почему бы тебе не позвонить Элизабет, чтобы она несла детей сюда? Если я сейчас с ними не пообщаюсь, то, когда мы поужинаем, они уже лягут спать.

«Снова беременна, — с горечью подумала Билли, снимая трубку интеркома. — Снова беременна…» Ему что — мало двойни? Или. с точки зрения мужа, женщина может почистить перышки только затем, чтобы объявить ему, что с ее детородной функцией все в порядке? Так вот кто она для Спайдера — матка на двух ногах, в своем роде печь, которая знай печет младенцев? Или еще того хуже — домохозяйка, которой позволительно привести себя в порядок только для того, чтобы предложить его барскому вниманию какую-то ничего не значащую домашнюю новость? Сообщить о новой парикмахерше? По-видимому, так. Черт бы его побрал, сукин сын!

Однако, если уж быть справедливой, то винить следует и себя, причем не в меньшей степени, признала Билли, потягивая коктейль и глядя на мальчишек, которые повисли на отце, как на гимнастическом снаряде, не обращая на нее ровным счетом никакого внимания. Еще до рождения детей, еще во время беременности, она чересчур сосредоточилась на своей репродуктивной функции, так что же теперь удивляться, что Спайдер давно забыл, кем она для него была. И она сама тоже об этом забыла! У нее вдруг возникло такое чувство, словно она вдруг вышла из продолжительной комы.

И все же… может, такое положение дел устраивает Спайдера? Он ведь всегда славился умением указать на ее просчеты и чудесным образом их исправить? Не слишком ли быстро и безропотно смирился он с ее затворничеством? Однако будем справедливы: на месте Спайдера так вел бы себя любой мужчина. Спайдер Зллиот не исключение.

Что ж, пусть так. Однако она не намерена позволять ему держаться своих старомодных воззрений, настала пора их перевернуть. Придется ей попридержать свой план при себе до окончания ужина — он слишком для нее важен, чтобы излагать его за едой.

Интересно, думала Билли, поднимаясь после ужина вместе со Спайдером в гостиную, почему так всегда получается: сколько бы в доме ни было комнат, сколько уединенных уголков ни было специально предназначено для задушевного разговора, всякий раз, когда вам действительно надо поговорить, вы направляетесь в укромное место, которое наверняка будет самой маленькой комнатой в доме?

Как только дверь малой гостиной за ними закрылась, рука Спайдера обвила Билли за талию.

— Итак, ты не беременна, — констатировал он. — Почему бы мне это сегодня же не исправить? Подумай: у нас может быть сразу трое малышей или даже четверо, если повезет и родишь опять двойню.

— Вот уж, действительно, заманчивая перспектива, — ответила Билли таким тоном, в котором Спайдер должен был безошибочно распознать отрицательный ответ.

Но по тому, как он снова притянул ее к себе и как настойчиво действовали его руки, она догадалась, что Спайдер не уловил иронии. Неутолимый отросток в его штанах был глух к нюансам.

— Ты ослепительна, — говорил Спайдер, целуя ее в затылок.

«Ослепительна?» — подумала Билли и поежилась: почему-то это слово всегда ассоциировалось у нее с какой-нибудь престарелой аристократкой с бриллиантовой диадемой в волосах, иными словами, означало две вещи — богатство и старость.

Она отстранилась и стала смотреть на антикварные японские вазочки, заполненные букетами маргариток и разноцветных гербер, которые сегодня в основном были желтых тонов и потому дивно сочетались с огненно-розовым цветом ее туники. Она взяла в руки один цветок и стала теребить лепестки. Наконец она заговорила:

— Спайдер, у меня родилась одна идея, и я умираю от желания поделиться с тобой.

— У меня тоже есть идея, и я умираю от желания ее тебе продемонстрировать, — отозвался он и, взяв из ее рук цветок, настойчиво поцеловал в губы.

— Спайдер, я серьезно!

— Я тоже. — Он словно не слышал ее. — Не просто серьезно — я страшно возбужден.

Билли высвободилась из его рук и обошла стол.

— Сядь и послушай! Ты всегда возбужден.

— Не всегда, а только когда вижу тебя.

— Ну, я ведь никуда не денусь, правда? Пожалуйста, выслушай меня.

— Сколько тебе надо времени? — решил он поторговаться.

— Пока не закончу, и я бы хотела, чтобы ты слушал внимательно. И не поглядывай украдкой на часы, чтобы при первой же возможности броситься на меня.

Спайдер улыбнулся в ответ той самой своей улыбкой, от которой у нее всегда таяло сердце.

— Слушаюсь и повинуюсь, я весь внимание, только ты тогда ко мне не приближайся. Я сяду в кресло, а ты можешь устроиться на диване. Может, тебе закрыть голову бумажным пакетом, чтобы я не видел… Хотя нет, не стоит, я просто стану смотреть себе на колени. Так в чем заключается твоя идея?

— Меня осенило сегодня днем. Я размышляла над тем, чем бы себя занять, ведь просто сидеть дома — тоска, и подумала о том, что надо переделать все убранство дома…

— Прекрасно! Измени всю обстановку — это тебя развлечет! — с облегчением воскликнул Спайдер.

— Я стала думать об изменении внешнего вида, — продолжала Билли, не обращая внимания на его слова, — и поняла, что мне нужно настоящее дело, а не суета вокруг каких-то мелочей.

— Если тебе надоело сидеть дома, то чем тебе плоха твоя прежняя работа?

— Моей прежней работы больше нет, Спайдер. Я не жалуюсь, в конце концов, уже почти полтора года, как я не работаю. Сколько ты с тех пор набрал людей, которые частично выполняют мои обязанности?

— Дай подумать… Для Принса мы переманили у «Билл-Бласс» Доди, еще новенькие — Фабиен, Сирена и Трейси — они закупают аксессуары и рыщут в поисках образцов белья в стиле ретро; потом есть еще Мэри-Энн, она занимается одеждой для будущих мам, плюс Саша расширила свою секцию, и вместо четырех у нее теперь шесть сотрудников, а на той неделе она сама выходит на неполную ставку…

— Вот видишь, для меня места-то и нет, — подвела итог Билли.

— Да ты что, дорогая, мы же хозяева фирмы, для тебя можем изобрести любое место. Мы набрали столько новых людей потому, что бизнес развивается быстрее, чем думали, и мы не справляемся.

— Спайдер, для меня «Новый магазин грез» — это нечто такое, на что я могу теперь глядеть и говорить: «Мы это сделали», — перебила его Билли. — Я смотрю каждый новый каталог и с удовлетворением отмечаю про себя: «Это все сделали мы со Спайдером». Это крупное, развивающееся дело, которому я отдала большую частицу себя, оно существует в том виде, в каком я его задумала, и оно — плод усилий нас с тобой, Джиджи и Саши, и эти усилия будут продолжены, но я говорю о другом.

— Чего же ты хочешь? — На лице Спайдера отразилось любопытство.

— Я хочу делать новый каталог. Мой собственный каталог, на пустом месте, с нуля, делать что-то такое, чего еще никто не делал.

— Что еще за каталог?

— По интерьеру. Я назову его «Дом грез». Я соберу со всего света небольшую группу высококлассных дизайнеров по мебели и усажу их разрабатывать коллекции мебели по умеренной цене, подобно той, по какой «Магазин грез» продает одежду…

— Но где ты видишь рынок? — перебил Спайдер. — Люди не выбирают мебель по каталогу, во всяком случае — не наши клиенты. Обычно для этого идут в магазин и там выбирают себе то, что нравится. Некоторые предпочитают сначала присесть на приглянувшийся диван…

«Такое впечатление, — подумала Билли, — что ему плевать на мою затею. Неужели он не понимает, что я все серьезно продумала?»

— Для чего люди покупают вещи по каталогу? — настойчиво продолжала она. — Да для того, чтобы получить максимальные скидки, поскольку фирма, торгующая по каталогу, — не что иное, как удобный и хорошо оформленный склад.

— Ну, это-то я понимаю, Билли, ведь я как раз этим и занимаюсь. — Спайдер начинал проявлять нетерпение. — Ты все же не ответила на мой вопрос.

— Каталог «Дом грез» представит базовые коллекции мебели для разных типов жилища — традиционный городской, классический модерн, в стиле кантри, фермерский дом французского типа и дом в стиле вестерн — для ранчо. Диваны, кресла, шкафы, кровати и комоды разных стилей — ты меня понял?.. Их можно будет использовать порознь и в сочетаниях — по тому же принципу, что лежит в основе коллекций Принса, которые, кстати, пользуются большим успехом. — Билли посмотрела на Спайдера, пытаясь определить, понимает ли он ее, но он выглядел все таким же озадаченным. — Спайдер! Наши покупательницы смогут обставить свой дом, не выходя на улицу! По каталогу можно будет заказать французскую кровать с высоким изголовьем, из одной коллекции можно будет приобрести изящное кресло, из другой — раскладной обеденный стол в стиле модерн и таким образом решить наконец вопрос интерьера. Молодые люди, обзаводясь своим домом или квартирой, смогут купить в «Доме грез» все самое необходимое, с тем чтобы впоследствии придать своему жилищу индивидуальность, добавив мелочи по своему вкусу. Но главные вещи можно будет приобрести по оптовой цене.

— А это твое кресло — чем оно будет обито? — поинтересовался Спайдер.

— Думаю, простым муслином, плюс комплект съемных чехлов.

— Съемных чехлов! И сколько ты думаешь предложить видов чехлов, чтобы удовлетворить спрос своих клиенток?

— Для начала, думаю, хватит пяти-шести. Какая-нибудь нейтральная хлопчатобумажная, хорошо стирающаяся ткань с рельефной выработкой типа рогожки, три основные цветовые гаммы из плотного хлопка и один вид — с красивым цветочным узором. Со временем покупательницы станут приобретать и наборы съемных чехлов — для разнообразия. Когда я почувствую, что в этом есть необходимость, — добавим новые ткани. — В голосе Билли звучала гордость: съемные чехлы — это была совершенно новая, ее собственная идея. Их производство обойдется в сущие копейки, они чрезвычайно практичны и вносят разнообразие в надоевшую обстановку.

— Знаешь, давай пока не будем обсуждать эти твои чехлы, — сказал Спайдер. Перед глазами у него уже стояла Билли, заваленная тысячами ярдов невостребованной мебельной ткани. В таком случае ей останется только открыть магазин мерного лоскута. — О каких ценах ты толкуешь?

— Ну, в этом я собаку съела, пока вместе с дизайнером обставляла этот самый дом. Если брать по нижнему пределу, то приличный диван обойдется примерно в шесть сотен, добротный обеденный стол на восьмерых — долларов сорок-пятьдесят…

— Но ведь с тех пор, как ты меняла в доме обстановку, прошло три года!

— Примерно три, — согласно кивнула Билли.

— Ах, Билли, Билли, за это время цены сильно подскочили, а ты исходишь из нижнего предела, говоря о главном источнике своего будущего дохода. К тому же мне кажется, что ты ведешь себя непрактично, исходишь из собственного вкуса, а не из того, что в массе своей любят простые люди. Ведь ты собираешься ориентироваться на них?

— Ты ошибаешься, — вспылила Билли. — Да, я исхожу из собственного вкуса, но не из своей экстравагантности. Между прочим, кресло, в котором ты сидишь, было обито обычным муслином и стоило пять тысяч долларов, а я заказала для него обивку во Франции, что обошлось еще в девятьсот, да плюс работа, да транспортные расходы, да налог на продажу. И это еще за вычетом оплаты дизайнера, которые, как тебе известно, берут до тридцати процентов. Уж поверь мне, я лично проверила и подписала каждый чек.

— О боже, у тебя и впрямь изысканный вкус.

— Могу себе это позволить, — огрызнулась Билли. — Зато удобнее этого кресла не найти, оно сделано на века, обивка — натуральный лен, а обойщика я наняла самого дорогого в Калифорнии. Конечно, кресла в каталоге «Дом грез» не будут столь изысканными, я прекрасно отдаю себе в том отчет. Они не будут обиты дорогими тканями, будут не ручной работы, а фабричного производства, словом, без всяких излишеств. Спайдер, да за пятьсот долларов сейчас можно купить, к примеру, отличную имитацию антикварного комода…

— Только не говори, что от подделки можно получить такое же удовольствие.

— Удовольствие можно получить и от того, и от другого! Если я возьму лучших дизайнеров — за любую цену! — и дам им полную свободу в конструировании красивой, но не вычурной мебели, если строго ограничу их в выборе материалов и стану продавать недорого, но много, — дело пойдет!

Спайдер поднялся, подошел к столу и стал что-то чиркать в блокноте. Билли молча следила, чувствуя, как с каждым новым росчерком его пера у нее в груди все сильнее клокочет злость.

— По моим расчетам, — наконец изрек он, — твой базовый набор мебели для жилой комнаты влетит по меньшей мере в четыре тысячи долларов с хвостиком, и это без светильников, а ведь человек еще должен иметь возможность увидеть, чего он накупил.

— Коврам, светильникам и разным аксессуарам я планирую отвести в каталоге целый раздел, это очевидная вещь, — попыталась защититься Билли. — Можно найти потрясающие вещи и совсем недорого, ты просто не в курсе…

— А ты-то откуда это знаешь?

— Оттуда, что я выписываю журналы по интерьеру — от самого дорогого до самого дешевого, ведь я всегда считала, что мне надо учиться на дизайнера.

— Ага! Теперь я понял, откуда это все идет! Так ты, значит, мечтала стать дизайнером, а сама никогда мне ничего не говорила. Интересно, почему? Твой «Дом грез» грешит той же непрактичностью, что и первый «Магазин грез», каким я его впервые увидел: точная копия парижского салона «Диор», только в самом центре Беверли-Хиллз.

— Спайдер, ты что, будешь мне это напоминать до конца дней? Это совсем другое дело, теперь я учла все ошибки и первого «Магазина грез», и нашего каталога. Я многому научилась в плане маркетинга, а здесь это очень пригодится.

— Постой минутку, — оборвал ее Спайдер и повелительным жестом воздел руку — как регулировщик, останавливающий движение. — У каталога была хорошая финансовая база, иначе мы вряд ли бы сумели развернуться. Правильно я говорю? Итак, представь: твоя клиентка заказывает все для гостиной или столовой, а когда вещи доставлены, она вдруг понимает, что это совсем не то, что она себе представляла. Не тот цвет или размер, она неверно обмерила комнату, мебель не понравилась мужу — да всякое может быть… Что она тогда делает — отсылает все назад?

— Да, — кивнула Билли. — Я гарантирую это покупателям.

— Билли, да ты хотя бы подумала, во что обойдется доставка мебели даже в одну сторону? Понимаешь ли ты, какой огромный склад тебе понадобится? А как твоя заказчица станет распаковывать доставленные ей вещи — вынимать из ящиков и расставлять в доме? А хуже всего — вдруг вещи ей не понравились? Как она тогда станет упаковывать их обратно? Ведь вещи-то все громоздкие, диван не всучишь в руки посыльному! Проблемы, Билли, одни проблемы и ничего больше — вот вся твоя затея. А что, если ты просчитаешься — от ошибок никто не застрахован, и мы в каталоге тоже делаем их немало, — и твоя французская кровать с изголовьем никому не нужна, а у тебя весь склад ими забит, или наоборот — всем нужна именно такая кровать, и тебе надо срочно доставить двадцать тысяч штук?

— Скажи сразу: долго еще ты будешь критиковать мой план? — Билли была оскорблена до глубины души. Она смотрела на мужа с неприязнью.

— Мне очень не хочется тебя разочаровывать, но должен же кто-то доказать тебе, что твоя затея нереальна. Это, конечно, приятная фантазия, но на ней бизнеса не сделаешь. Каталог одежды был с самого начала вполне реальным делом с точки зрения бизнеса. Ты, правда, так не думала, и мне пришлось тебя убеждать, но это… нет, это работать не будет.

— Нет, будет! — с жаром воскликнула Билли. — Я вложу в дело свои деньги, и мы посмотрим!

— Ну что ж, этого права у тебя никто не отнимал, — сказал Спайдер неожиданно безразличным тоном.

— Почему ты так со мной разговариваешь?

— Потому что ты не имеешь ни малейшего представления о финансах, тебе никогда не приходилось иметь дело с платежными ведомостями и кредитами, к тому же я сомневаюсь, что найдется банк, готовый дать тебе ссуду под этот проект. Если тебе угодно потратить на это деньги, заработанные потом и кровью, — изволь, но когда ты окажешься в дерьме и придешь ко мне плакаться, не говори, что я тебя не предупреждал.

— Это я тебе обещаю. — Билли резко повернулась и вышла на балкон.

Зачем она вообще ему рассказала? Надо было сначала обдумать весь каталог и только после этого делиться идеей со Спайдером. Когда она купила в Беверли-Хиллз лучшее место и открыла там «Магазин грез», она не спрашивала ничьих советов и консультаций, и ее магазин и торговля почтой процветали. Билли клокотала от гнева.

Вся хваленая помощь Спайдера в плане маркетинга — за которую ему хорошо заплатили и о которой он не уставал ей напоминать — могла бы исходить от любого другого человека. Просто так случилось, что она наняла именно его.

От злости Билли так сжала кулаки, что ногти впились в ладони. Простить невозможно! Спайдер вообразил, что раз она вышла за него, то он стал ее начальником. Он считает, что создал каталог на свои денежки — этот мужлан, который прекрасно довольствовался житьем в меблирашках, пока не перебрался в ее роскошный дом, имея с собой единственный чемодан вещей! Он, видите ли, воображает себя экспертом в бизнесе, связанном с интерьером!

Для своего каталога она сможет нанять лучших специалистов, переманить главного редактора из любого журнала, наладить телефонные консультации для клиентов по вопросам выбора цвета или обмера комнат — все, что Спайдеру представляется таким несбыточным, вполне ей по плечу… Почему вместо того, чтобы ей помочь, он взял и облил всю затею грязью?

Билли неподвижно стояла на балконе, глядя в одну точку. Спайдер подошел сзади и крепко обнял ее.

— Я знаю, что ты сердишься, — сказал он. — Я не должен был быть столь категоричен. Может, дело и пойдет, кто знает? Почему бы тебе не начать с чего-то поменьше, попробовать себя, втянуться? Скажем, каталог постельного белья или посуды, а когда дело пойдет на лад, постепенно расширяться?

— Такие каталоги уже есть — я получаю их пачками. И не хочу я начинать с мелочовки. — От злости Билли с трудом выдавливала слова. Как великодушно с его стороны бросить ей подачку в виде простыней с кружавчиками и жалких тарелок! Как глупо! И неуважительно! Он ее совсем не уважает. И никогда не уважал, ни одного дня, внешне — может быть, но в глубине души — нет.

— Я устала, — сказала Билли и резко высвободилась из его объятий. — Пойду лягу.

Она раздевалась и перед туалетным зеркалом снимала макияж, чувствуя, как в груди у нее нарастает гаев и обида. Билли набросила халат и с книгой в руке устроилась в кресле-качалке в спальне, не желая ложиться в одну кровать со Спайдером, пока тот не уснет. Двуспальные кровати, должно быть, изобрел сам дьявол.

Она без конца перечитывала одну и ту же строчку, снедаемая яростью и мрачными мыслями. Из своей ванной в пижаме вышел Спайдер.

— Интересная книга? — спросил он.

— Не очень.

— Тогда почему бы тебе не закрыть ее и не лечь рядом, чтобы я мог принести тебе свои извинения в более доходчивой форме?

— У тебя потрясающее чувство юмора. Нет уж, я лучше почитаю. Пусть даже и плохую книгу.

— Как хочешь. — Спайдер отвернулся и что-то записал в ежедневнике, который всегда лежал у него на тумбочке. — Не забыть бы завтра позвонить в «Руссо и Руссо». Это дело я не могу доверить никому.

— Какое такое дело? — невольно насторожилась Билли.

— Я разве тебе не сказал? Я решил заключить контракт на рекламу с «Фрост, Рурк и Бернхейм», и мне предстоит сообщить ребятам из «Руссо» неприятную новость.

— Что? — отбросив книгу, Билли вскочила.

— Я только что тебе все сказал. Я меняю рекламных агентов. Сегодня приходила Виктория Фрост и убедила меня, что мы работаем не с самым лучшим агентством. Весьма впечатляющая особа.

— Но Билла и Эда Руссо нанимала я! Я их нашла! — воскликнула Билли. — Они мои друзья, и ты это знаешь. Рекламой занимался мой отдел! Как ты смеешь отказываться от их услуг, не переговорив со мной?

— Черт возьми, Билли, но ты ведь устранилась от дел еще до рождения малышей. Твои братья Руссо работают недостаточно хорошо, с этим нельзя не согласиться.

— Что за чушь ты несешь! Ты что, забыл, что Джиджи заявила, что если она уйдет в рекламное агентство, то ни при каких обстоятельствах не станет добиваться наших контрактов?

— Нет, не забыл. Но Виктория сказала, что Джиджи теперь относится к этому более здраво.

— Ах, это тебе Виктория сказала! А ты и поверил!

— А зачем ей врать?

— Этого я не знаю, но я знаю то, что Джиджи и Виктория с трудом выносят друг друга.

— У меня сложилось другое впечатление, — угрюмо отбивался Спайдер, глядя на искаженное гневом лицо Билли. Видела бы она себя! Воображает, что деньги бывшего мужа дают ей право принимать решения по любым вопросам!

— Тебе показалось заманчивым предложение Виктории, и теперь ты хочешь вытереть ноги о Джиджи точно так же, как вытираешь их об меня. Послушай, Спайдер, мы с тобой владеем каталогом наравне, и ты не можешь меня игнорировать. Утром ты позвонишь Виктории и скажешь, что передумал. Точка. Когда тебе в другой раз захочется поменять рекламных агентов, ты сначала посоветуешься со мной. Ты не дашь отставку «Руссо и Руссо», пока я не вникну в проблему и не приду к заключению, что нам действительно нужно что-то другое. Ты слышишь меня? Если ты не уважаешь Джиджи, это еще не значит, что я позволю тебе не уважать меня!

Спайдер подошел к ней и больно схватил за руку, не давая ей двинуться с места.

— Женщина, которая пытается настоять на своем, лишая мужчину секса, визжит, как базарная торговка, и ведет себя, как самая настоящая мегера, не заслуживает уважения.

— Возьми свои слова обратно!

— Не возьму! — крикнул он. — Это правда. И ты это прекрасно понимаешь!

— Убирайся из моей спальни! Спи, где хочешь. Меня от тебя тошнит! И позаботься, чтобы мои указания были исполнены в точности, — надменно произнесла она.

— Билли, ты ведь этого не хочешь, одумайся.

— Прошу не указывать мне, чего я хочу, а чего — нет. Ты не понимаешь, чего я хочу. Ты меня вообще не понимаешь. К несчастью, я-то тебя отлично знаю. Ты ничтожество!

— Я лучше уйду, — ответил Спайдер таким спокойным и снисходительным тоном, что Билли захотелось задушить его голыми руками. — Иначе, боюсь, не удержусь и отшлепаю тебя, как ты того заслуживаешь.

Наутро, направляясь в ванную, Спайдер обнаружил на полочке рядом с зеркалом записку:

«Я ухожу. Когда вернусь — не знаю. Ты прекрасно обходишься без меня, и я не вижу причин оставаться в доме, чтобы обслуживать тебя. Я не знаю, чем вызвано твое неуважение, но то, что ты меня не уважаешь, видно по твоим словам и поступкам. Этого я терпеть не намерена. Скоро пришлю за детьми».

Больше в записке ничего не было — даже подписи. Спайдер ринулся в ванную Билли и увидел, что она увезла кое-что из косметики. Беспорядок в платяном шкафу свидетельствовал о том, что Билли прихватила и какую-то одежду.

По интеркому он связался с Берго О'Салливаном.

— Когда уехала миссис Эллиот?

— С час назад за ней заехал лимузин, мистер Эллиот.

— Благодарю, Берго. Передайте повару, что я сегодня завтракаю не дома.

Она уже летит в Нью-Йорк, прикинул Спайдер. Наверняка помчалась к Джессике, в свое обычное пристанище в трудные моменты. Поразмыслив, он решил, что так оно даже лучше, хотя тон ее записки откровенно не понравился ему своим нелепым трагизмом. Однако, положа руку на сердце, Спайдер должен был признать, что сегодня он предпочел бы ее не видеть.

Спайдер брился и размышлял о том, что Джессика, как никто, умеет заставить Билли понять очевидные вещи. Именно Джессика заставила ее понять Вито, и этого хватило, чтобы по крайней мере прожить с ним дольше нескольких недель. Мудрая, надежная, любимая и любящая, Джессика владела тем искусством компромисса, которое никак не давалось чересчур богатой и невероятно упрямой Билли, готовой в любой ситуации биться до конца.

«Пришлю за детьми…» Неужели она это сделает? Только через мой труп», — решил он.

Преисполненный праведного гнева, Спайдер помчался на работу, где намеревался начать со звонка братьям Руссо, чтобы объявить, что «Новый магазин грез» больше не нуждается в их услугах.

— Есть одна проблема, — сказала Саша. Они с Вито брели по пляжу Санта-Барбары, рука в руке. — Джиджи придется пригласить на нашу свадьбу Зака — в ее дом, где они жили вместе.

— Он будет всего лишь одним из целой оравы гостей. Джиджи не придется с ним много общаться — поздороваются, и все. Но ей придется смириться с его присутствием, ведь он теперь ей в некотором роде родственник. Даже если бы прием давала Билли, все равно они бы оба должны были на нем присутствовать. И в конце концов, праздник устраивается для нас, не так ли?

— Ты считаешь, что люди могут ладить после разрыва? Насколько это было бы для всех проще! И вообще, более цивилизованно!

— Нет, я так не считаю. Что бы ты сказала, если бы среди гостей был Джош?

— О нет! Надеюсь, Джиджи не собирается и его пригласить?

— Она знакома с ним целую вечность, и вежливость требует, чтобы она позвала его тоже. — Вито сжал ее пальцы. — Но я предупредил Джиджи, что он не входит в число желанных гостей.

— Ты все-таки неисправим, Вито. Специально завел этот разговор, чтобы меня подразнить.

— Обожаю тебя дразнить. Ты так реагируешь — одно заглядение.

— Не искушай судьбу.

— Ты меня сама спровоцировала.

— Спровоцировала? На что?

— Скоро увидишь. Пожалуй, сейчас вполне подходящий момент.

— Вито, только не на пляже! Прекрати сейчас же!

Вечером следующего дня офис агентства «ФРБ» опустел уже в шесть часов. В конторе остались только Виктория, Арчи и Байрон, намеренно разогнавшие всех сотрудников домой. Они сидели за столом в кабинете Виктории и приканчивали уже вторую бутылку шампанского. Мужчины давно поснимали галстуки и закатали рукава. Виктория тоже расстегнула верхние пуговки строгой белой блузки и, совершенно расслабившись, сбросила туфли, водрузив ноги на край стола.

— Вы, ребята, такие смешные в своей непоследовательности, — сказала Виктория Фрост, нарушая затянувшееся молчание. — Вас беспокоит реакция Джиджи на заключение мною контракта с «Магазином грез», но нисколько не тревожит, что свои контракты с «Волшебным чердаком» и «Уинтроп-Лайн» она добыла исключительно в постели с Беном Уинтропом.

— Это ее дело, — сказал Арчи и пропел слова известной песенки: — «Это ее дело, только ее дело, только ее дело, больше ничего…»

— Контракты, которые определяются… — начала Виктория, старательно подбирая слова, памятуя о том, что Арчи и Байрон выпили намного больше ее, — сексуальным… влечением между клиентом и творческим работником, рискованны: что произойдет, если она надоест Уинтропу? У нас может возникнуть серьезная проблема, это только вопрос времени. Настанет день, когда интрижка Джиджи придет к логическому концу. — В голосе Виктории звучала неколебимая уверенность.

— Вовсе не обязательно, — не унимался Арчи. — Я видел их вместе, этот парень крепко попался… По всему видно, он без ума от нашей малышки Джиджи. Дело может кончиться свадьбой.

— Тогда Джиджи станет женой клиента, бросит работу и станет вести совершенно иную жизнь, — продолжала Виктория. — И первое, о чем она задумается после медового месяца, — как поменять рекламное агентство на новое. Жены клиентов обожают совать нос в дела, независимо от того, разбираются они в рекламе или нет. И чем лучше разбираются, тем больше лезут не в свои дела. В этом смысле Джиджи представляет собой наихудший вариант — она разбирается слишком хорошо.

— К черту, давайте не будем раньше времени беспокоиться, — не выдержал Арчи. — Забудем об этом. У нас есть отличный повод для праздника. Виктория, не омрачай события, а лучше расскажи-ка еще раз про Харриса Ривза. Расскажи подробно, как все было, что он говорил и что ты отвечала.

— Ты серьезно, Арч? Захотел счастливую сказочку на сон грядущий? — Виктория томно улыбнулась, отчего лицо ее приняло сексуальное выражение, которое напомнило Арчу и Байрону проведенный ими вечер в ее нью-йоркской квартире.

— Я еще не насытился, — признался Арчи. — У меня такое чувство, как у ребенка, которому на день рождения подарили целый цирк. Настоящий цирк со слонами, львами и клоунами. Ну же, мисс Фрост, не заставляй меня просить тебя на коленях.

— Правда, Виктория, — подхватил Байрон, — я тоже хочу послушать еще разок.

— Утром, когда я принта на работу, меня ждала записка с просьбой позвонить в Нью-Йорк Харрису Ривзу из «Бич-Кэжуалс». — Виктория нарочно замолчала, наслаждаясь нетерпением, отразившимся на лицах друзей.

— Виктория, я тебя умоляю! — простонал Арчи.

— И я. Пожалуйста, Виктория, не томи! — воскликнул Байрон. «Вот повезло, — подумал он, — работать вместе с девицей, которая умеет так разжечь мужика!»

— Я позвонила, но его не оказалось на месте. Поскольку он является главным администратором крупнейшей в стране компании по торговле купальными принадлежностями, то я все утро кусала ногти и ждала, когда мне ему перезвонить. В одиннадцать часов по калифорнийскому времени я позвонила снова и на сей раз попала на него самого. Я сказала, что звоню по его просьбе, и спросила, чем могу быть ему полезной. А он сказал… он сказал… минуточку, дайте-ка вспомнить поточней, что было дальше…

— Виктория! Я тебя задушу! — пригрозил Арчи.

— Если ты это сделаешь, Арчи, то кончишь свои дни в газовой камере, — хихикнула Виктория.

— Виктория!

— Ну, хорошо, удовлетворю ваше любопытство. Ривз сказал, что на него произвела большое впечатление наша работа с «Индиго Сиз» и что он внимательно следит за ростом их продаж, а я сказала, что благодарна ему за теплые слова, а он сказал, что поручил вице-президенту по рекламе собрать о нас сведения и что отзывы только самые хорошие — и от Джо Девейна, и от других, а я сказала «большое спасибо», а он сказал, что агентство, с которым они сейчас работают, давно не предлагает никаких новых идей, они уже на протяжении десяти лет без всякого конкурса имеют этот контракт, и что он их уже предупреждал, но они не в состоянии родить что-либо новенькое и интересное, а я только мычала в ответ, а потом он сказал, что хочет предложить нам работу с «Бич-Кэжуалс». Примерно так. Один разговор по телефону. Я даже не успела его толком поблагодарить, а Харрис Ривз уже объявил, что ждет нас на следующей неделе в Нью-Йорке, где мы познакомимся с его людьми, и я сказала, что мы будем очень рады, только какой день его устроит более всего? А он сказал, что среда и чтобы мы рассчитывали пробыть до конца недели, чтобы успеть встретиться со всеми причастными к делу людьми, обсудить с ними все вопросы, и я опять сказала «большое вам спасибо», а он сказал, что совмещать это с работой на «Индиго Сиз», наверное, вряд ли удастся, а я сказала, что контракт с ними обязательно будет расторгнут, а он сказал «вот и отлично», а в конце мы перешли к формальностям типа «с нетерпением ждем нашей встречи», и на этом разговор закончился. Ну что, мальчики, теперь вы довольны? Или рассказать все заново?

— Ты опустила самую интересную часть, — посетовал Арчи.

— Это она нарочно. Она хочет, чтобы мы лизали ей пятки, — бросился подпевать Байрон. — Снимай колготки, Виктория, я готов.

— Спасибо, Бай, я тронута, но не стоит.

— Виктория, давай выкладывай!

— Контракт составит девяносто миллионов долларов в год.

— Девяносто миллионов, — благоговейно выдохнул Арчи.

— Девяносто миллионов, — повторил Байрон. — Черт побери, девяносто миллионов!

— Это невероятная удача, мальчики! О таком можно только мечтать! Девяносто миллионов — как с куста! Такое даже моей матери не снилось!

— Господи, Виктория, как я рад, что Харрис Ривз говорил именно с тобой, — сказал Арчи. — На твоем месте со мной бы случился сердечный приступ — если такое бывает на радостях.

— У меня создалось впечатление, что он не очень-то доволен своим вице-президентом по рекламе, — проговорила Виктория словно сама с собой, — и решил взять бразды в свои руки. Можете себе представить, каково пришлось этому вице-президенту, когда Ривз мне позвонил. Он создал «Бич-Кэжуалс» лет тридцать назад на голом месте и, конечно, имеет право предъявлять претензии к своим рекламным агентам.

— Ты сама позвонишь Коллинзам и расторгнешь контракт, — спросил Арчи, — или это лучше сделать Джиджи? Ее в Сан-Франциско хорошо знают, может, у нее это лучше получится?

— Арчи, расторгнуть контракт с одним агентством в пользу другого, который сулит десятикратную прибыль, — это прерогатива руководства, — холодно сказала Виктория.

Неужели они с Байроном думают, что она уступит кому-нибудь удовольствие уведомить «Индиго Сиз» о том, что фирма стала слишком мала для сотрудничества с Викторией Фрост? Ох, и денек будет у Джиджи, когда она, переполняемая гордостью за себя и дорогой туристический проект, лелеемый ее любовником, явится на работу и узнает новости!

Виктория налила еще по бокалу шампанского и произнесла тост:

— За «Фрост, Рурк и Бернхейм» — агентство, которое знает толк в реальном деле!

Все подняли бокалы, чокнулись и выпили до дна.

— Открывай следующую бутылку, Арчи, — потребовала Виктория. — Отпразднуем новый контракт как следует!

15

Войдя в высокие ворота и сделав первые шаги по просторному, вымощенному булыжником двору своего парижского дома на улице Вано, Билли почувствовала, что правильно выбрала то единственное место, которое способно дать ей некоторое облегчение. Этот дом, в котором ей так и не довелось пожить, она купила четыре года назад, повинуясь внезапному капризу, в чем готова была признаться. В тот момент она была не способна устоять перед любым искушением, лишь бы как-нибудь отвлечься от недавнего развода с Вито Орсини. Едва увидев, она, не торгуясь, купила этот дом по баснословной цене — восемь миллионов долларов, сознательно идя на этот шаг безумного расточительства, ибо с первого взгляда поняла, что он просто создан для нее.

— Мадам будет довольна состоянием дома, — после приветствия сказала Мари-Жанна, жена привратника Пьера Дюжардена. — Я каждое утро говорила Пьеру: «Что, если мадам Айкхорн появится сегодня, без предупреждения?» И поверьте, мадам, мы взяли себе за правило каждый вечер, ложась спать, удостовериться, что все в доме в полном порядке.

— Благодарю вас, мадам Мари-Жанна. Я знала, что оставляю дом в надежных руках.

— Давно мы вас не видели, мадам.

— Это уж точно, — согласилась Билли, — но жизнь у меня довольно сложная.

— Конечно, конечно, мадам, — ответила жена привратника.

Хотя она находила странным, что прекрасный дом в самом престижном аристократическом районе Парижа пустует, а конюшни забиты до отказа антикварными ценностями, которые даже не распакованы из ящиков. Однако мадам Айкхорн платила им с Пьером очень хорошо и регулярно, а сама их сторожка, куда хозяйка провела центральное отопление и где была оборудована новая кухня, являлась предметом зависти многих. Тем не менее она была рада снова видеть мадам Айкхорн, это говорило о том, что она не продала дом каким-то чужакам, а приехала пожить здесь.

— Как долго мадам намерена пробыть в Париже? — спросила она.

— Пока не знаю, — ответила Билли. — Мадам Мари-Жанна, если не возражаете, я пройду в дом одна.

— Ну конечно, мадам.

Когда за ней закрылись двойные двери и она очутилась в круглом холле, Билли сразу же ощутила специфическую атмосферу дома, которая когда-то сразу покорила ее. Дом, с его идеальными пропорциями, производил впечатление в равной степени изысканной роскоши и уюта, неся на себе печать времени. Утренние лучи солнца, проходя сквозь стеклянные двери веранды, заливали натертые паркетные полы и мраморные камины. По стенам были развешаны старинные зеркала в резных рамах, переносившие посетителя в неспешные и славные времена; полы при каждом шаге по-прежнему издавали легкий приветственный звук, обещающий мир и покой.

Билли, пребывая в своеобразном трансе, обошла все двадцать комнат, как бы заново открывая их для себя и находя в том некоторое утешение. Наконец она добралась до зимнего сада, который был пристроен позади дома по ее указанию; сквозь застекленные стены оранжереи открывался вид на сад из вечнозеленых растений, поверх стен которого виднелся огромный парк резиденции премьер-министра Франции под названием «Отель Матиньон». Она опустилась на широкий подоконник и погрузилась в раздумья.

Последний раз она была здесь в 1981 году накануне Рождества, и тогда все ее мысли были о скором вселении в новый дом и праздниках, которые ей предстояло провести вдвоем с Сэмом Джеймисоном, скульптором из Сан-Франциско, для которого она была скромной школьной учительницей из Сиэтла по имени Ханни.

На протяжении почти целого года она успешно обманывала его, преследуя единственную цель — чтобы Сэм не знал, кто она на самом деле, и относился к ней не так, как другие мужчины, для которых она была богатой чудачкой, объектом всевозможных сплетен и домыслов.

Тогда она думала, что так воспринимают ее все мужчины за исключением Спайдера Эллиота, того самого, который вчера позволил себе в такой унизительной форме пройтись по поводу финансовой бездарности Билли в отношении ее денег — как он с иронией выразился, «потом и кровью заработанных денег». Он-то отлично знает, что последний раз она работала за зарплату двадцать два года назад, причем тогда это была ставка младшего секретаря.

«Господи, ну почему они все одинаковые?» — с тоской подумала Билли. И Сэм, и Спайдер с готовностью примешали в свои отношения с ней факт существования ее денег. Спайдеру, правда, удавалось на протяжении нескольких лет держать это при себе, выдвигая на первый план то обстоятельство, что для него она бьша, как он выразился в одном письме, «податливой глиной, из которой можно вылепить любую форму». Сэм один только раз увидел ее в Парижской опере и узнал, кто она такая, и этого оказалось достаточно, чтобы он отказался от нее, и даже ее полное боли письмо с объяснениями, которое она послала ему на следующий день, не возымело на него никакого действия. Сэм был убежден, что неожиданным успехом своей выставки был обязан ей — дескать, она уговорила своих друзей купить его работы. Он не дал ей ни одного шанса, ни разу не усомнился в своей правоте. Но у него хотя бы было оправдание: она в течение нескольких месяцев обманывала его.

И кто лучше — Сэм, который отверг женщину из-за того, что она несметно богата, или Спайдер, который этим богатством воспользовался? Нет, не так: не «кто лучше», а «кто хуже»!

«Да гори они оба в аду!» — подумала Билли, выходя излома и окликая привратника.

— Мсье Пьер, я решила сегодня же заночевать здесь. Пожалуйста, подберите из тех вещей, что сложены на конюшне, подходящий шкафчик, один-два стола, зеркало, несколько ваз, подсвечников и пару кресел и расставьте их в одной из маленьких спален, той, что рядом с ванной.

— Но, мадам, — возразил привратник, — среди тех антикварных вещей нет кровати.

— Значит, ее доставят через несколько часов, — заявила Билли. — И благодарю вас, мсье Пьер, дом в прекрасном состоянии.

— Спасибо, мадам, вы тоже прекрасно выглядите. Я так рад вашему возвращению!

— До встречи, мсье Пьер, — попрощалась Билли и заспешила к стоящей у ворот машине, где ее дожидался шофер.

— До свидания, мадам, — отозвался Пьер. Мадам выглядела отнюдь не прекрасно. Мадам выглядела опустошенной и несчастной, насколько это применимо к красивой женщине.

В мебельной секции «Галери Лафайет» Билли не составило труда заручиться помощью задерганной продавщицы — она просто сунула ей в руку тысячефранковую банкноту и пробормотала, что хотела бы, чтобы ее обслужили сейчас же.

— Мне нужны кровать с хорошим матрасом, постельные принадлежности, несколько светильников, лампочки, свечи, полотенца, светонепроницаемые шторы на два окна, ковер, корзину для белья… Что еще? Если вспомню еще что-нибудь, скажу вам.

— Но это все в разных секциях, по всему магазину! — Продавщица была несколько обескуражена. — Я ведь работаю в мебельном отделе.

— Еще мне нужен человек, который повесит шторы на окна, поставит кровать и сделает все остальное. Я живу на улице Вано. И все это нужно доставить сегодня же. Когда все будет сделано, вы получите еще две тысячи франков, грузчики и водитель тоже в обиде не останутся.

— Конечно, мадам, я с удовольствием окажу вам услугу. Я готова проводить вас в другие секции.

— Видите ли, — объяснила Билли на своем безупречном французском, — я из сумасшедших богатых американок. Полагаю, это все объясняет?

— Ах, нет, мадам, какая же вы сумасшедшая, разве что несколько импульсивная.

— Именно так это будет написано на моем надгробье, — усмехнулась Билли. — Давайте начнем, времени у нас мало.

Совершая долгий рейд по огромному магазину, Билли подумала, насколько было бы проще остановиться в «Рице», где она обычно занимала четырехкомнатный номер «люкс», но если ее захотят разыскать, то звонить будут прежде всего туда. Первую ночь после прилета она провела в отеле аэропорта, а наутро договорилась о машине с шофером из того же агентства по прокату лимузинов, услугами которого пользовалась на протяжении тех долгах месяцев, когда была влюблена в Сэма Джеймисона и вела настолько сложную двойную жизнь, что объяснить ее можно было только безумной страстью.

«На что я готова ради любви…» Есть такая песня, — вспомнила Билли, проверяя на упругость матрас. — Должно быть, ее написали о других дурочках, которые были так же обмануты, как и я, но ни одна из них так безнадежно не ошибалась в собственных чувствах, это уж точно. И скорее всего, француженок среди них не было».

Менее четырех лет прошло с тех пор, как Билли научилась играть две разные роли. По одной она — американская миллионерша Билли Айкхорн, занимавшая лучшие апартаменты в «Рице», взбалмошная светская львица, проводящая время у портних, в антикварных лавках, на приемах, а ночью бывающая — кто знает где? По другой — Ханни Уинтроп, школьная учительница из Сиэтла, приехавшая в Париж в академический отпуск, занимающаяся исследованиями Вольтера и проводящая пять ночей в неделю с Сэмом Джеймисоном в его скромной студии рядом с площадью Вогезов.

Теперь же у нее была только одна жизнь и одна постель, теперь ее никто не ждет, она не делает безумно дорогих покупок, не ходит на званые обеды, не одевается у Диора или Живанши, у нее нет любовника, ей не надо никому лгать, у нее нет ни машины, ни своего шофера — один только полупустой дом и присматривающие за ним люди, достаточно деликатные для того, чтобы не задавать лишних вопросов. В течение первых же двух дней Билли убедилась, что ее передвижения по Парижу остаются для всех незамеченными.

Район вокруг улицы Вано был лишен привлекающих туристов достопримечательностей, и поэтому в ночное время здесь стояла воистину деревенская тишина, хотя достаточно было прислушаться, чтобы различить в отдалении ненавязчиво зовущий к веселью, непрекращающийся гул столичной жизни, нетерпеливые автомобильные гудки и, как ей казалось, даже заговорщицкий смех женщин и мужчин.

Билли пришла к заключению, что если она ограничит место своих прогулок районом между домом и Люксембургским садом, то может не опасаться, что случайно встретит кого-то из старых знакомых. Менее всего ей хотелось бы сейчас наткнуться на знакомое лицо и отвечать на вопросы о том, что она делает в Париже. Но вероятность этого сводилась практически к нулю. Лучшие отели, торговые центры, а также большая часть прославленных музеев и ресторанов располагались на правом берегу, а антикварные лавки, шикарные бистро и художественные галереи находились на левом, но в другой его части, ближе к Сене.

Билли испытывала безотчетную потребность ходить, ходить и ходить до полного изнеможения. Только в неустанном движении она могла найти избавление от одолевавших ее мыслей, с которыми была не в силах бороться. Единственным спасением были многочасовые пешие прогулки. Ее манил Люксембургский сад, но риск встретить кого-нибудь из знакомых в этом оживленном месте останавливал Билли. Некоторое время она пребывала в нерешительности. Прямо напротив нее находился боковой вход в ту часть сада, в которой было меньше всего посетителей. Стоит только пересечь улицу — и она в одном из крупнейших садов Парижа, излюбленном месте отдыха горожан и туристов.

Кроны деревьев уже приобрели тот особый оттенок старого золота, какой характерен именно для парижской осени. Билли ощутила настоятельную потребность пройтись по чисто выметенным аллеям Люксембургского сада, очутиться в уединении садов, посаженных монахами Шартреза еще в 1257 году, посидеть на скамье, глядя в чистое небо.

Она огляделась по сторонам, стремительно перешла через дорогу и в считанные секунды оказалась под сенью деревьев Люксембургского сада. Вдохнув полной грудью воздух свободы, она принялась энергично мерить шагами аллеи, совершенно не задумываясь над тем, куда повернуть на пересечении с каждой новой дорожкой. Она ходила и ходила, пока не устала до такой степени, что буквально рухнула на ближайшую скамью.

Билли чувствовала, что, прежде чем принять какое-то важное решение, ей необходим определенный период отшельничества. У себя в саду она пыталась создать подобие такого уединения, но ей не удалось добиться того ощущения полной оторванности от мира, какое царило здесь, за шесть тысяч миль от дома, в центре большого старинного парка. У себя в Калифорнии, как бы далеко в лесную глушь ни забрела Билли, она продолжала бы чувствовать связь с домом и домочадцами с их бесчисленными проблемами. Собственно, от этих проблем она и пыталась сейчас укрыться. Билли была импульсивной натурой и прекрасно это сознавала, и нынешний приезд в Париж, при всей его неожиданности, был всего лишь способом оттянуть на время какие-то конкретные действия. «Его можно назвать поступком антиимпульсивным», — рассудила Билли.

Надо ли беспокоиться по поводу того, что она вдруг оказалась в полном одиночестве? Как это все смешно и нелепо! Едва ли можно чувствовать себя отрезанной от остального мира, находясь в двадцати пяти минутах ходьбы от собственного дома. К тому же стоит ей поймать такси и появиться в вестибюле отеля «Риц», как к ее услугам будет весь персонал, не говоря уже о том, что она могла бы прямо сегодня улететь на «Конкорде» в Нью-Йорк, а оттуда — ближайшим рейсом в Лос-Анджелес.

Но, с другой стороны, объективно Билли одна, наедине с собой, и никто во всем свете, за исключением привратника и его жены, не знает, что она в Париже. То обстоятельство, что она имеет возможность в любой момент прервать это уединение, не значит, что она не сумела укрыться в этом городе — самом центре земной цивилизации — столь же успешно, как в какой-нибудь дикой пещере в безлюдной глуши. Когда Билли решила улететь сюда после ссоры со Спайдером, то в ней скорее говорил инстинкт. Это был ее город, она никогда не бывала здесь с ним вдвоем, и она знала этот город так хорошо, как никогда не узнает Лос-Анджелес.

Сколько она здесь еще пробудет? Быть может, тот инстинкт, который привел ее сюда, велит ей остаться здесь навсегда? С этой мыслью Билли зашагала обратно на улицу Вано, приняла душ, переоделась и отправилась обедать. В тот момент ее занимал один вопрос — взять ли на закуску порцию сардин из Бри-тани, а на первое — овощной суп либо предпочесть ломтик сочного, нежно-розового окорока, запеченного на косточке? Билли почувствовала, что у нее разыгрался такой аппетит, что она готова съесть что угодно.

На протяжении последующих пяти дней Билли по пять-шесть часов гуляла пешком, по десять часов спала и, просыпаясь, не могла припомнить ни одного сна. Она жила одним днем, отгоняя всякие мысли о прошлом и будущем с помощью детективов, один из которых всегда лежал у нее в сумке. Единственным отклонением от рутинного распорядка стало посещение парикмахерской в двух кварталах от дома. Она была твердо убеждена, что в Париже нельзя ходить плохо причесанной. Билли так осмелела в своем инкогнито, что время от времени позволяла себе присесть у маленького бассейна в саду, который облюбовали мамаши с детьми. И вот в один прекрасный день, находившись вдоволь, она почувствовала себя настолько расслабленной и умиротворенной, что пригрелась на октябрьском солнышке и погрузилась в блаженную дрему.

— Говорят, что, если сидеть здесь достаточно долго, можно увидеть всех, кого когда-то знал, — раздался голос Сэма Джеймисона.

«Приснилось», — подумала Билли, даже не открывая глаз.

— Ты по-прежнему зовешься Ханни Уинтроп? — Голос был тот же, серьезный и ироничный одновременно.

Она не разжимала век, но уже знала, что это не сон.

— Между прочим, это самая короткая дорога от моей студии до бульвара Монпарнас, если тебе это интересно, — продолжал Сэм. — Я собирался сходить туда в субботу, но погода сегодня уж слишком хороша, чтобы сидеть дома. Я вижу, ты того же мнения, иначе с чего бы ты здесь торчала? Я не знал, что ты опять в Париже. А я так никуда и не уезжал, как тебе, должно быть, известно. Хотя нет, откуда тебе знать? Вряд ли ты читаешь журналы по искусству. В прошлом году у меня была выставка в Лос-Анджелесе, но я не стал тебя приглашать, это показалось мне не самой удачной идеей…

— Что ты трещишь, как болтливый идиот! — Билли не на шутку разозлилась и повернулась к нему. — И у тебя хватает наглости говорить со мной? Знаешь что? Или ты сейчас уйдешь, или я!

— А ты все еще злишься, — отозвался Сэм. — Если бы ты просто рассмеялась мне в лицо, это произвело бы куда более сильное впечатление.

— Не обольщайся! Неужели ты возомнил, что мне есть до тебя дело? Что я все еще на тебя злюсь? Слишком много о себе воображаешь!

— Это оттого, — протянул Сэм, — это все оттого, что я был полным идиотом и подлецом. Мне кажется, даже если бы ты сердилась на меня до конца своих дней, ты все равно имела бы для этого все основания.

— Если это извинение, то оставь его при себе! Меня это не интересует.

Билли вскочила и быстро зашагала к фонтану Медичи, он легко поспевал за ней. Он почти не изменился внешне — все тот же рыжеволосый долговязый парень, которому она когда-то позволила себя подцепить и швырнуть голой на постель после часа знакомства.

Сильными пальцами скульптора Сэм схватил ее за плечо.

— Пожалуйста, Ханни! Не убегай! Если ты правда больше не сердишься, то прошу тебя, дай мне хотя бы минуту, я тебе все объясню.

Билли поняла, что попалась. Если она не даст ему эту минуту, то он всю оставшуюся жизнь будет думать, что по-прежнему что-то для нее значит, а ей меньше всего хотелось тешить его самолюбие.

Она взглянула на часы.

— Минуту? Ладно. Только не называй меня Ханни.

— Билли Айкхорн?.. Я помню тот вечер, когда ты мне сказала, кто ты такая на самом деле. Ты по-прежнему носишь это имя?

— Неважно, — отрезала она.

— Билли, я прочел твое письмо, но не мог поверить.

— Тоже мне новость. — Билли пренебрежительно пожала плечами. — Анри мне говорил — после того, как ты фактически плюнул мне в морду в ресторане Липпа.

— Ну, как ты не понимаешь? — снова начал Сэм, испытывая неловкость, но преисполненный решимости довести дело до конца. — Я за один вечер продал пять крупных работ. Пять! Больше половины всей выставки, моей первой в Париже выставки, над которой я работал много лет. Я в один миг превратился из никому не известного художника в знаменитость. Конечно, я был уверен, что ты приложила к этому руку, и так подумал бы любой на моем месте. И я только что узнал, что ты очень богата! Будь же справедлива, ведь ты мне все время лгала…

— Я тебе написала, почему я это делала. — Билли была неумолима.

— Буквально через несколько минут после того, как я прочел твое письмо, продалась первая работа. Эти первые клиенты — я просто поверить в них не мог! И с каждой проданной работой я все меньше верил в себя! У меня было такое чувство… господи… как будто я был на содержании! Это был худший день в моей жизни. Я стал устанавливать связи всех клиентов, выспрашивать, не знакомы ли они с тобой, — все решили, что я помешался, — но в конце концов я понял, что ты не имеешь к этому никакого отношения. Но ты к этому моменту уже исчезла. Я простить себе этого не мог!

— Вот несчастье-то! — безжалостно съязвила Билли. — Если ты чувствовал свою вину передо мной, то почему ты мне не написал? Тебе стоило послать письмо в «Риц», и оно бы меня нашло.

— Я… Это трудно объяснить… — Он густо покраснел, как бывало с ним в минуты душевного волнения.

— Прощай, Сэм. — Билли порывисто отвернулась. Не нужно ей ничего знать. И она ничего не хочет знать.

— Нет, подожди, все дело было в твоих деньгах, будь они неладны! — Он говорил сбивчиво, боясь, что она не выслушает его до конца. — Я подумал, что, если… если напишу тебе после такого… после такого свинства… после всех бессердечных, бессовестных слов, которые я тебе наговорил… ты будешь думать, что я опять… делаю это из-за… денег… как делали все другие мужчины. Для меня твои деньги не имели значения, но ты ведь сама написала в своем письме, что твое богатство сильно меняло всех мужчин, с которыми ты когда-то была близка, и я боялся, что ты будешь считать меня одним из них.

— Ты всегда страдал чрезмерной гордыней, Сэм. Это не добродетель, а порок.

— А ты думаешь, я этого не знаю? — Он обеими руками схватил ее за плечи. — Посмотри, чем я за это поплатился — я так и не смог больше никого полюбить. А ведь я старался, можешь мне поверить!

— Сэм, не надо преувеличивать. Это на тебя не похоже, да и что это изменит? Влюблялся ты или нет, для меня это уже не имеет никакого значения.

— Билли, ты для меня была единственной. И осталась.

— Неплохо сказано, Сэм, только поздновато. Считай, что я приняла твои извинения, но слова ничего не стоят. Давай закончим на этом и разойдемся, нам все равно не по пути.

— Я не собираюсь прощаться! Я был так поражен, когда увидел тебя дремлющей на солнце в Люксембургском саду! Я десять минут стоял и набирался смелости, чтобы окликнуть тебя. Послушай, почему бы нам не прогуляться, не зайти куда-нибудь выпить? Разве мы не можем пропустить по стаканчику по старой памяти? Ну, пожалуйста, Билли, позволь мне еще некоторое время смотреть на тебя, большего я не прошу.

— Сначала ты просил одну минуту, теперь уже зовешь меня в кафе.

Как неосторожно, подумала Билли, так долго смотреть в лицо Сэма, в его красивые, немного близорукие серые глаза под густыми рыжими бровями; она позволила ему стоять слишком близко и с удивлением обнаружила, что не забыла его запах.

А с другой стороны, что она, собственно, теряет? Почему бы и в самом деле не выпить? Нет нужды навсегда порывать со старыми друзьями, даже возлюбленными, из-за недоразумения, пускай и нешуточного, тем более если человек просит прощения.

И читать ей тоже надоело.

«Ее молчание означает „да“, — догадался Сэм.

— Мы сейчас недалеко от Сен-Жермен-де-Пре, — сказал Сэм. — Куда пойдем — во «Флор» или «Де Маго»? Или там в это время года полно туристов?

— Ты уже должен не хуже меня знать Париж. Ты ведь говоришь, что никуда не уезжал, а я здесь с тех пор не была.

— Вообще-то я города совсем не знаю, — признался Сэм. — До нашего знакомства я посмотрел основные достопримечательности, и мне, в общем-то, хватило. После твоего исчезновения я наконец выучил французский, потом, когда поверил, что у меня завелись реальные деньги, я перебрался в квартиру побольше, сразу за углом. Но работаю я по-прежнему в старой студии — я вообще домосед, за исключением случаев, когда мне приходится ехать с очередной выставкой за рубеж.

— Ты как старый парижанин, — рассмеялась Билли. — Это они живут и умирают в своем квартале, не удосужившись за всю жизнь перейти на другой берег Сены хотя бы из любопытства.

— Левый берег — не моя стихия. То, что я тебя сегодня встретил, — это редкая удача… Если бы я не пошел в мастерскую… Навряд ли ты бы собралась навестить меня в студии…

— Уж это точно. И все же никогда нельзя исключить случайности. В Голливуде, кстати, сценаристам позволено по два случайных совпадения на сценарий — иначе это чревато осложнениями.

— Нам лучше поторопиться, — сказал Сэм, — иначе у нас точно будут осложнения. Кажется, сторож уже всех гонит — скоро будут запирать ворота.

— Ничто меня так не бесит, как эта их привычка запирать парки при наступлении сумерек, — возмутилась Билли.

— Все почему-то считают французов романтиками, а они на самом деле настоящие прагматики.

— По правде говоря, они самый рациональный народ в Европе.

— Если не считать швейцарцев.

— Да, если не считать швейцарцев, — согласилась Билли. — У тебя что, была выставка в Женеве?

— В Цюрихе, — заулыбался он.

— Все продал?

— Все.

— Чудесно.

— Спасибо. Так куда мы идем?

— Давай пойдем вот в этом направлении, — беспечным тоном произнесла Билли. — Тут где-то должно быть кафе.

Она прекрасно отдавала себе отчет, куда его ведет. Она должна показать Сэму свой дом. Их отношения нельзя считать завершенными, пока он не увидит дом, в котором Билли планировала их совместную жизнь, и конюшню, превращенную в студию, о которой скульптор может только мечтать. Вот когда он поймет, насколько сильно в ней ошибался. Словами этого не объяснишь.

— Что это значит? — удивился Сэм, видя, как Билли отпирает ключом высокие кованые ворота в увитой плющом стене, выходящей на тротуар улицы Вано.

— Маленький каприз. Добрый вечер, мадам Мари-Жанна.

— Добрый вечер, мадам, добрый вечер, мсье.

— Добрый вечер, мадам, — ответил Сэм.

— Мадам Мари-Жанна, не могли бы вы одолжить мне бутылку красного вина и два бокала?

— Конечно, мадам, уже несу.

— Благодарю вас. Оставьте их в зимнем саду.

— Все будет исполнено сию же минуту, мадам.

Билли и Сэм зашагали по дорожке через двор, едва сдерживая смех, вызванный церемонным поведением француженки.

— Тебе еще повезло, что я тебя не представила, — фыркнула Билли. — А то пришлось бы выслушивать еще кучу этих «мадам» и «мсье».

— А кто она?

— Жена привратника. Погоди минутку, я хочу показать тебе кое-что, пока мы не вошли в дом.

Билли направилась к одному из флигелей, ключом отперла висячий замок на массивных дверях, над которыми красовался барельеф с изображением великолепного гарцующего коня.

— Здесь когда-то была конюшня, — объяснила она и включила свет: в свое время она специально распорядилась, чтобы сюда провели освещение, и теперь большие галогеновые лампы ярко освещали каждый фут помещения из конца в конец.

— Похоже на гигантский склад. — Сэм щурился от яркого света. — А когда это все было построено?

— Примерно в 1720 — 1730 году.

— Потрясающе… — пробормотал Сэм и поднял глаза к потолку.

— Согласна, — сказала Билли, решив пока не говорить ему, зачем она распорядилась установить здесь осветительных приборов на такую сумму, что ее хватило бы для освещения больничной операционной, как проинформировал ее архитектор. — Пошли выпьем вина.

Сэм и Билли сидели на встроенной в оконный проем банкетке в зимнем саду и наливали себе уже из второй бутылки вина, которое мадам Мари-Жанна на подносе поставила прямо на пол. Это было бейшвельское бордо 1971 года, которое она хранила для особых случаев.

— Никогда не видел дома с таким интерьером, — сказал Сэм. — Снаружи и не скажешь, что он такой уютный, даже и без мебели. Теперь я понимаю, почему тебе захотелось его купить.

— Видишь ту сосну сразу за садом? — спросила Билли. — Самую высокую.

— Да, а что?

— На ней мы должны были развесить рождественские гирлянды. В Рождество восемьдесят первого года.

— А-а.

«О господи, Ханни, ну что ты со мной делаешь? Не заставляй называть тебя Билли, — мысленно запротестовал он. — Разве мало того, что ты привела меня сюда, в этот пустой дом, посадила рядом с собой и угощаешь вином; ты так близко, что я прекрасно вижу соски, выпирающие под свитером, а я прекрасно помню, как выглядит твоя грудь, когда ты сверху нависаешь надо мной. Я пытался захватить губами эти два розовых соска, чего мне никогда не удавалось сделать, так упруги и роскошны были твои груди: их никогда нельзя было свести вместе. Как мне нравилось, когда ты была сверху, а я лежал на животе, и ты изобретала все новые и новые забавы, водила языком мне по моим ногам — по ступням, по икрам вверх-вниз, приводя меня в такое возбуждение, что мне казалось, я схожу с ума, что мои соки извергнутся прямо на постель! А ты не произносила ни слова и только продолжала свои ласки, а потом — как раз вовремя — успевала шепнуть „повернись“, рукой вводила моего парня себе в лоно, и извержение происходило на полпути, я даже не успевал добраться до бархатных глубин… помнишь, как это было, Ханни?»

— Все деревья в саду вечнозеленые, — продолжала Билли. — Это была дань Калифорнии — я хотела иметь сад, который будет зеленым круглый год.

— Неплохо придумано.

«О Ханни, — мысленно воскликнул Сэм, — какое мне дело до деревьев в твоем саду, когда я думаю только о наших ночах у меня в студии! Иногда ты притворялась, что спишь, продолжала лежать на боку ко мне спиной, слегка расставив ноги, так что я мог проскользнуть в тебя сзади очень медленно и осторожно, как будто боялся тебя разбудить, и делал вид, что не замечаю, как учащается твое дыхание. Я продолжал двигаться так нежно, как только мог, продвигаясь с каждым разом не более чем на дюйм, пока не достигал самых глубин, и тогда я знал, что пора обхватить тебя за бедро и двигаться в ускоренном темпе, все быстрей и быстрей, пока ты не кончала… Как это было прекрасно… и ни один из нас не произносил ни слова… ни слова… даже наутро. Мы предпочитали делать вид, что ничего не было. Ты и сейчас делаешь вид, Ханни, притворяешься, будто не видишь, что я сижу рядом в невероятном возбуждении и только и жду, что ты сделаешь первый шаг. Вот что ты со мной делаешь… Я тебя слишком хорошо знаю, дорогая, чтобы этого не понимать».

— Билли, а ты замужем? — вдруг спросил Сэм.

— Да.

— Удачно?

— Я так считала, — коротко ответила она.

— Ты так считала? Как это понимать?

— Сейчас я ни в чем не уверена.

«Что я несу, — подумала она, — это же почти что приглашение». «Не уверена»? Если не уверена, то как ты оказалась здесь наедине с тем, кто некогда был твоим возлюбленным? Ты должна бы скорее быть в каком-нибудь уютном маленьком бистро за хорошим обедом, как ты делала всю эту неделю в ожидании, что наступит озарение и тебе откроется будущее, но уж никак не сидеть в полумраке наедине с Сэмом Джеймисоном. «Что бы сказал Спайдер, если бы видел меня сейчас? Л что бы он сделал, если бы знал, что я нахожусь в этом доме, о существовании которого когда-то мельком ему обмолвилась… или нет? В любом случае, адреса он не знает. И что бы он сделал, если бы я решила сейчас подняться с Сэмом на второй этаж и показать ему жилые комнаты? Но ведь я еще этого не сделала. Ах, если бы Сэм только знал, что я привела его в дом, где есть только одна кровать — моя кровать… Кто здесь кого морочит, в конце концов? Да я готова на коленях просить его, я готова наброситься на него, расстегнуть ему „молнию“ и… О господи, я хочу ощущать вкус его губ, я хочу чувствовать в себе его член, я, должно быть, сошла с ума, что позволила себе остаться с ним наедине; я готова содрать с себя одежду прямо здесь, в эту самую минуту; готова отдаться его прикосновениям, его рту, открыться для него настежь, как когда-то, впустить его в себя… он так этого ждет… неужели он думает, что я этого не вижу? Ведь должен же он понимать, что здесь не так темно, чтобы я не видела, как все вздыбилось у него в штанах, как он принял боевую готовность, как он жаждет, как сходит с ума от вожделения; но он не сдвинется с места, пока я ему не позволю, пока не подам ему знак, крошечный, едва уловимый сигнал, которого будет вполне достаточно; и тогда будущее прояснится, я перестану чувствовать себя несчастной и кинусь вперед без оглядки. Без оглядки! Да, этот парень все еще меня любит, это ясно без слов, по его румянцу, по блеску глаз; я слишком хорошо его знаю, чтобы в этом сомневаться…»

— И поэтому ты в Париже одна? — спросил Сэм. — Потому что ни в чем не уверена?

— Да.

— Что-то для тебя прояснилось?

— Пока нет. Не могу об этом думать. Во всяком случае, спокойно и взвешенно.

— Зачем ты меня сюда привела?

— Чтобы доказать, что то, о чем я тебе писала, была чистая правда, что я действительно собиралась тебе во всем признаться сразу после вернисажа и готовила для нас этот дом. Я хотела показать тебе, что отказалась выйти за тебя замуж не потому, что не верила в тебя. А в конюшнях собиралась устроить для тебя студию…

— Но там нет дневного света!

— Управление по архитектуре не разрешает никаких перестроек в зданиях, если они внесены в списки исторических памятников, как этот дом. Даже если это частная собственность. Вот почему мне пришлось проводить туда освещение.

— Понятно. А что бы ты сказала, если бы я сейчас пригласил тебя к себе и предложил остаться на ночь?

— Я не могу, Сэм.

— Но почему? Господи, Билли, ведь я тебя люблю. И всегда любил. Почему ты не можешь дать мне еще один шанс? Я хочу тебя… И не говори, что ты меня не хочешь, я все равно не поверю.

— Я хочу тебя… но не могу.

«Я правда не могу, — подумала Билли, отказываясь в это верить. — Я с ума схожу при одной мысли о близости с тобой, и все же я не могу даже двинуться в твою сторону, черт бы меня побрал, ибо я уже не та Билли… Я потеряла ее… но нашла другую… Да кому она, в сущности, нужна — та, прежняя Билли? Тому, кто понимает, что мы впервые вместе по-честному, что былой трепет отчасти прошел, после того как Сэм узнал, кто я такая? Он-то это понимает, я знаю. Могла бы я… стала бы я делать то, что сделала бы на моем месте Ханни? Или лучше думать о Спайдере? А может, Сэм избавит меня от мыслей о Спайдере Эллиоте? А смогу ли я любить его так же сильно?»

— Ты не можешь? Значит, ты все еще любишь своего мужа?

— Похоже на то.

— И где же этот счастливчик?

— Далеко. За шесть тысяч миль.

— Кажется, я понял. Мы с тобой здесь, только ты и я, и от него тебя отделяет целый океан. Он ничего о нас не узнает, не так ли? Ты ведь ему не скажешь… ты самая искусная в мире лгунья… и все-таки ты не можешь. Просто не можешь — и все. Других причин нет. А главное — не хочешь.

— Получается так.

— Такой уж я везунчик. — Сэм поднялся, собираясь уходить.

— Я провожу тебя, — сказала Билли. — Эти ворота с секретом.

— Только соблюдай дистанцию, леди.

— Сэм… мне очень жаль.

— Нам обоим очень жаль. Видно, момент неудачный. У нас с тобой всегда был неудачный момент.

Пока они шагали к воротам, Сэм старался подавить в себе разочарование и досаду. Ему никогда до конца с ней не совладать, но сегодня… у него хотя бы была возможность побороться. Что ж, по крайней мере выяснил, что она любит своего мужа.

— Билли, один вопрос: тебе не приходило в голову, что я не смогу работать без естественного освещения? И эти великолепные конюшни окажутся для меня темной, мрачной тюремной камерой? Что я люблю взбегать по лестнице на чердак, залитый светом?

— Мне это как-то в голову не пришло… Какая я идиотка! Но ты мог бы оставить себе старую студию…

— И ты не помнишь, как я вставал по утрам с первым светом и шел работать еще до завтрака? Я и сейчас так работаю, и для этого мне достаточно натянуть комбинезон и завернуть за угол.

— Похоже, я и вправду слишком много на себя взяла.

— Ну, это не так страшно.

— Нет, это страшно… как же я не подумала?

— Не переживай — все равно ведь ничего не вышло. Поцелуешь меня на прощание? Билли… Ханни, любовь моя?

— Нет, это не слишком удачная мысль. Меня много как называли за мою жизнь, только не круглой дурой, дорогой Сэм. Во всяком случае, за последнюю неделю — никто. — Билли тихонько рассмеялась и закрыла за ним ворота.

16

Едва «Гольфстрим» набрал высоту, Джиджи опустила спинку кресла и закрыла глаза. Мысленно она возвращалась к проекту «Эсмеральды Уинтропа», который на протяжении последней недели усиленно изучала под руководством Ренцо Монтегардини. Для того чтобы понять, на что следует делать упор в тексте рекламы, она должна детально ознакомиться с проектом оснащения судна.

— На этой палубе, мы назвали ее «Козерог», будут располагаться офицерские каюты, камбуз и ресторан, — пояснял Монтегардини. — Столики в ресторане рассчитаны на разное число посетителей — от двух до двенадцати.

— А столик капитана предусмотрен? — поинтересовалась Джиджи.

— А как же! Каждый вечер он будет приглашать за свой стол разных людей, а не так, как делается обычно, когда изо дня в день с капитаном обедают одни и те же люди. Теперь взгляните сюда, Грациелла Джованна: следующей идет палуба «Близнецы», здесь уже располагаются помещения для пассажиров. По обе стороны от главного коридора идет по семь кают, каждая — пятьсот шестьдесят квадратных футов. Аналогичные каюты будут располагаться на трех из пяти новых палуб, всего — восемьдесят четыре плюс хозяйские апартаменты. При полной загрузке на борту «Эсмеральды» будет помещаться самое большее сто семьдесят пассажиров плюс сто сорок человек команды.

«Эта девочка меня волнует», — признался себе Ренцо Монтегардини, с горечью думая о том, что он на тридцать лет старше Джиджи. Это был весьма искушенный мужчина, никогда не испытывавший недостатка в женском внимании и имевший на своем веку немало удовольствий по этой части. Сейчас же эта девочка лишила его покоя — девочка, с неподдельным рвением склоняющаяся над чертежами и жаждущая инструкций, отчего ее глаза сверкают под черным бархатом ресниц.

— Каждая каюта, — продолжал он, мысленно смирясь с тем, что эта соблазнительная красавица принадлежит Бену Уинтропу, — будет состоять из двух комнат с большим холлом, ванной, отделанной розовым мрамором, и встроенной гардеробной с небольшим сейфом для ценных вещей. Стены будут обшиты светлым деревом и парчой пастельного тона. Еще я широко использовал вертикальные зеркала, они будут зрительно расширять пространство и отражать море.

— А иллюминаторы? — спросила Джиджи.

— Иллюминаторы будут в каютах команды, но в апартаментах я предусмотрел окна во всю стену, на которые на ночь можно будет надвинуть светонепроницаемые жалюзи.

— А какой будет сама каюта?

— Вот смотрите: холл длиной пять футов, за ней — стенка, разделяющая комнаты. В спальне роскошное ложе, которое при желании можно трансформировать в две отдельные кровати, прикроватные тумбочки и у противоположной стенки — изящный туалетный столик. В гостиной будут установлены телевизор и видеомагнитофон — его можно будет выдвинуть из шкафчика нажатием кнопки на пульте; еще будет стенной бар, письменный стол и круглый стол, на котором будет удобно завтракать или, к примеру, играть в карты.

— А что, перегородка идет не до самого верха? — уточнила Джиджи, ткнув пальцем в чертеж.

— Совершенно верно. Она легко убирается, и каюта превращается в просторную гостиную, где может разместиться до тридцати приглашенных на вечеринку гостей. А потом можно опять сделать ее уютным гнездышком для двоих.

В этом уютном номере, подумалось ему, ее губы, мягкие и зовущие, будут жадно искать других губ для поцелуя; ее груди окажутся округлыми и манящими — как на некоторых старинных гравюрах, которые будоражили его воображение. Он вспомнил, сколько ей лет и сколько ему, и вздохнул.

— А что на других палубах, Ренцо? — нетерпеливо спросила Джиджи.

— Бутики и экскурсионное бюро, Грациелла Джованна. Наверху, на палубе «Зодиак», вы найдете все службы, какие обычно есть на пассажирском лайнере, — танцзал, несколько баров, казино, библиотека, оздоровительный центр, косметический салон, спортзал, конечно же, бассейн и солярий.

— Ренцо, а вот это что? — Джиджи ткнула в чертеж. — Что это за два пустых места на корме палубы «Зодиак»? Это основание труб?

— Да, так и есть. А позади них, собственно на корме, еще одна солнечная палуба.

— А что, если на судне будет пара вертолетов? — предложила Джиджи. — Можно было бы сажать вертолеты на эту палубу?

— Конечно, но вертолеты мы не планируем. Зачем?

— Я просто подумала…. Предположим, судно стоит в порту Лондона, а кому-то из модниц вздумалось посмотреть на показ новейшей коллекции сезона в Париже, вместо того чтобы осматривать Тауэр, тогда они могли бы на вертолете перелететь на материк, а к ужину вернуться. Разве не так? Или если встали на якорь в Пирее, то вместо того чтобы глотать дым в Акрополе, кто-то захочет совершить поездку на острова. Да мало ли для чего еще они могут понадобиться!

— Вы с Беном не обсуждали эту идею?

— Пока нет, но обязательно обсудим, раз вы говорите, что место для вертолетов есть.

«Я нашел бы место и для четырех вертолетов, если бы у тебя в сердце нашлось местечко для меня, — подумал Монтегардини. — Если бы ты приняла меня, отдала бы мне свои манящие прелести…» Он прикусил губу и снова подумал о Бене Уинтропе. Что за собственник, собственник во всем!

— Ренцо? Ренцо! А как вы думаете, нельзя ли урезать кусочек от танцевального зала — он слишком велик — и устроить костюмерную и гримерную?

— С какой целью?

— Для костюмированных балов! Я думаю, что надо будет устраивать балы-маскарады, это так романтично. Костюмы надо будет заранее закупить и развесить в костюмерной. Лучшего места для этого я не вижу.

— Я попробую, Грациелла Джованна, на этой стадии еще все возможно.

— О Ренцо, вы просто ангел! Ну, раз вы говорите, что все возможно, то не могли бы вы заодно уменьшить общий обеденный зал на самую малость и сделать специальный зальчик, где можно было бы поочередно устраивать тематические ужины — с китайской кухней, потом итальянской или французской? Можно было… отмечать в этом зале дни рождения, годовщины и другие торжественные поводы. Неплохая идея?

— Посмотрим, посмотрим, дорогая Джиджетта. Сделаю все, что смогу.

«До чего же ты хитра, очаровательная соблазнительница… Мне решительно необходимо выставить тебя за дверь, пока я совсем не потерял голову», — признался он самому себе.

Джиджи попросила отпечатать для нее чертежи в уменьшенном виде и несколько фотографий интерьера кают. Она согласовала с Беном право использовать эти материалы в специальном рекламном приложении к журналам «Дом и дача», «Архитектурный дайджест» и «Вог». Можно будет рассылать эти буклеты в те районы, где предположительно обитает большая часть потенциальных пассажиров «Эсмеральды». Последний раздел буклета должен включать одну-единственную строчку — информацию о том, что билеты на первый рейс уже распроданы.

— Вы не слишком самоуверенны, Грациелла Джованна? — Ренцо посмотрел на нее с сомнением.

— В первый рейс отправятся только приглашенные, — заверила его Джиджи, — прямиком из Венеции в Нью-Йорк. Разве вы смогли бы отказаться от такого предложения?

— Любое предложение, исходящее от вас, моя радость, я приму с радостью.

Джиджи с блокнотом и ручкой в руках сидела в кресле самолета, уносящего ее назад в Калифорнию, и надписывала открытку к подарку, который приготовила для Элеоноры Колонны ко дню ее шестидесятипятилетия. Годовщина должна была отмечаться на следующей неделе. На протяжении последнего года Джиджи много раз бывала в Сан-Франциско, где работала с дизайнерами «Индиго Сиз», и старалась быть в курсе всех новшеств фирмы, дабы и рекламная кампания не отставала от жизни. За это время ее дружеские отношения с главой клана сильно укрепились. Теперь Джиджи всякий раз останавливалась в гостевой комнате в доме у Элеоноры и знала всю ее большую и дружную семью.

За пять дней пребывания в Нью-Йорке Джиджи выкроила время, чтобы походить по тем местам, где обычно отыскивала что-нибудь интересное из старинного белья, — ей хотелось найти что-нибудь ручной работы, относящееся к тем временам, когда женщины знали толк в таких вещах и понимали, что и небольшой части приоткрытого тела достаточно, чтобы пробудить в мужчине влечение. Сейчас в коробке рядом с нею лежала настоящая находка — купальный костюм столетней давности, предназначенный для купания эмансипированной дамы, да и то лишь после того, как колокольчик разогнал с пляжа всех мужчин.

Костюм состоял из четырех предметов, первым из которых была очень широкая накидка в пол из белого полотна с оборками по подолу и завязками под двойным гофрированным воротником. Когда женщина шла по пляжу, ее купальник должен был быть целиком скрыт под этим облачением. Под накидкой на отважной купальщице было платьице до колен с широкой юбкой и панталоны из тонкой ткани, доходившие почти до середины икры и собранные под коленкой. Платье и панталончики были в темно-синюю с белым полоску с вышивкой контрастного цвета. Завершал ансамбль кокетливый головной убор — широкая вышитая лента.

«Городок Довиль долго не мог прийти в себя после появления загадочной итальянки, которая однажды утром вышла на пляж и сразу же завладела вниманием мужского населения. В считанные дни во всей Нормандии в продаже не осталось ни одной подзорной труды. Скоро пронесся слух, что ее имя — Элеонора. Но кто она — танцовщица или благородная дама голубых кровей ? Путем подкупа служанок удалось выяснить только одно: она обладает телом куртизанки, кожей младенца, лицом ангела и скромностью монахини. И ей только пятнадцать лет. Обезумев от страсти, два молодых аристократа через тех же служанок стали осыпать ее роскошными подарками. Единственное, о чем они просили, — было мимолетное свидание с Элеонорой по пути от пляжа к карете, которая всегда ожидала ее после купания. Но она вернула подарки без ответа. Молодые люди каждый день наблюдали за ней в подзорную трубу и были настолько сражены в самое сердце, что не могли думать ни о чем другом. Однажды, заплатив сумму, которой хватило бы для подкупа самого президента Франции, они уговорили служанок дать им свои платья и шляпки, чтобы можно было проникнуть к их госпоже. Элеонора не заметила ничего необычного и, выйдя на берег, направилась в кабинку для переодевания. Мокрая ткань облепила ее тело, при виде которого молодые люди лишились дара речи. Элеонора не могла понять, почему медлят служанки, и, боясь простудиться, решила раздеться самостоятельно. Молодые люди пали на колени, стыдясь содеянного. Каждый из них в один миг понял, что готов положить жизнь за право называться супругом этой божественной женщины. Пряча от раскаяния глаза, они раскрылись перед Элеонорой, а та спокойно ответила: „В таком случае не мог бы один из вас подать мне полотенце?“ В тот вечер Элеонора появилась в казино Довиля в обществе обоих аристократов. С царственным видом она обошла игорные залы, заставив стихнуть на время даже звук рулетки. Украшениями к ее скромному наряду служили оранжевые цветы в волосах, ибо для бриллиантов она была еще слишком юна. На следующий день Элеонора не появилась на пляже, исчез и один из молодых аристократов — тот, что первым подал ей полотенце. Из достоверных источников известно, что с той поры они жили счастливо, переехав в далекую Калифорнию, где Элеонора сразу же стала царицей общества. Младшая дочь Элеоноры стала матерью Элеоноры Колонны, другой красавицы, понимающей толк в мокром купальном костюме.

С любовью, Джиджи».

Довольная собой, Джиджи вложила открытку в коробку и перевязала подарок лентой. После этого она позвонила стюарду и попросила подать обед. У нее впереди было несколько часов полета — достаточно времени, чтобы надписать открытки к заготовленным для Саши с Вито «свадебному комплекту белья» из пяти предметов, отделанному викторианским кружевом, и стильному смокингу с бархатным воротником работы Шарве.

В понедельник Джиджи явилась в агентство в такую рань, что думала, будет в числе первых голодных посетителей кафетерия. Ночью она почти не спала от перевозбуждения, поглощенная планом рекламной кампании для «Эсмеральды Уинтропа». Она ломала голову над тем, как найти на солнечной палубе местечко столу для пинг-понга. Это был единственный вид спорта, который ей удавался и который, по мнению Джиджи, был доступен абсолютно всем — даже самому неспортивному человеку. После целого часа размышлений о турнире, который длился бы на протяжении всего круиза и завершался бы вручением оригинальных призов, ей пришло в голову, что стол может быть раскладным, и тогда для него вообще не нужно много места. На этом она успокоилась и провалилась в глубокий сон, но уже в шесть часов вскочила, будто у нее над ухом прозвучала пожарная сирена.

— Привет, Полли, — поздоровалась Джиджи с секретаршей, беря себе тарелку для бутербродов.

— Привет, путешественница. Как Нью-Йорк?

— Фантастика. А вы тут как?

— Скоро узнаешь. Виктория срочно хочет тебя видеть — велела мне прислать тебя, как только появишься.

— А она уже здесь?

— Сегодня все рано, — ответила Полли с видом человека, посвященного в какую-то тайну.

— Так вот почему бутербродов уже нет, — разочарованно протянула Джиджи, беря себе две булочки с корицей и наливая стакан горячего чая. С едой она направилась к себе в кабинет, который в этот момент был пуст — Лизы Леви, способной художницы, работавшей с ней в паре, на месте не оказалось. Джиджи решила, что ничто из того, что ей скажет Виктория, не может быть важнее завтрака. Дома она не поела, и теперь у нее слегка кружилась голова. Зазвонил телефон, и она, не успев прожевать, сняла трубку.

— Это Полли. Виктория спрашивает, идешь ты или нет.

— Да ты что? Я же не могу проглотить завтрак в одну минуту! Я чуть не подавилась!

— Бери еду и шагай к Виктории. Что-то ей нужно от тебя немедленно.

— Передай мисс Вики, что я приду сразу, как только закончу сеанс трансцендентальной медитации и дочитаю книжку. Если я нарушу ежедневный ритуал, то весь день пойдет наперекосяк.

— Джиджи, ну пожалуйста, сделай это для меня.

— Ну ладно. — «Если Виктория Фрост воображает, что ей удастся испортить мне утро, она ошибается», — думала Джиджи, шагая по коридору к просторному кабинету, где царствовала Виктория. — Ну? — спросила Джиджи, остановившись в дверях.

Арчи и Байрон тоже были здесь и казались чем-то взволнованными, а Виктория стояла у столика, на котором стоял поднос с аппетитными бутербродами.

— У меня что — день рождения? — с радостным изумлением воскликнула Джиджи.

— Небольшая торжественная встреча, — объяснил Арчи. — Можешь не верить, но нам тебя не хватало, вот мы и решили отметить твой приезд легким угощением. Считай, что это знак любви.

— Теперь понятно, чем вызвана спешка. — Джиджи повернулась к Виктории, однако если ее и мучило раскаяние за свои неблаговидные предположения, то лишь в самой малой степени. — Ну что ж, приступим.

— Это я придумал, — похвастал Байрон. — Арчи хотел купить торт, но я-то знаю, чего тебе хочется по утрам.

— Ты угадал, Байрон-третий, — отозвалась Джиджи, набрасываясь на еду. — А ты что предлагала, Виктория? — полюбопытствовала она.

— Я выступала за килограмм черной икры и ящик шампанского, но подчинилась большинству.

Джиджи показалось странным, что Виктория Фрост хотела отметить ее возвращение икрой и шампанским. Что-то здесь было не так.

— Расскажи, как прошла неделя, — попросил Арчи, закончив еду.

— Арчи, почему бы тебе сначала не рассказать Джиджи, как прошла неделя у нас? — спросила Виктория. Мало того, что она согласилась на этот нелепый завтрак, так еще ее хотят заставшъ выслушивать словоизлияния Джиджи об этом лайнере! С прошлого вторника она ждет не дождется момента, когда лицо Джиджи вытянется при сообщении о том, что в ее отсутствие агентство получило новый контракт на сто миллионов долларов. Таким образом «ФРБ» превратилось из новоиспеченной фирмы, куда ее некогда заманивали всеми силами как какого-то гения, в крупную компанию, в которой она теперь будет не более чем одним из многих работников, хотя и весьма ценных.

Байрон и Арчи раздули целое дело из ее возвращения. Несмотря на все усилия Виктории, ей не удалось их отговорить, они продолжали чувствовать какие-то угрызения по поводу того, что контракт с «Магазином грез» был заключен в ее отсутствие. Арчи даже предложил было назначить Джиджи главой художественного совета, но Виктория решительно отвергла эту идею.

— Мы поговорим о новой должности, когда Джиджи придет просить прибавки к жалованью, — заявила Виктория и ни на йоту не отступила от своих позиций.

Несомненно, что со временем малышку Орсини надо будет вознаградить, но торопиться с этим совсем ни к чему, она и так задирает нос. Пора вернуть ее с небес на землю.

— Виктория, скажи ей сама! — возразил Арчи. — Это ведь твое детище, а не мое.

— Мне все равно, кто из вас и что мне расскажет, — сказала Джиджи, — только давайте перейдем к делу. А то у меня много новостей, касающихся «Эсмеральды».

— Джиджи, ты с нами уже почти год, — начала Виктория, как обычно беря на себя роль лидера. — Ты зарекомендовала себя как талантливый копирайтер, кроме того, у тебя есть деловая хватка. Когда ты настаивала на том, чтобы мы не сотрудничали с «Магазином грез», мы хорошо понимали, что ты опасаешься обвинении в кумовстве и протекционизме. Однако…

— «Однако»? — перебила Джиджи. — Мне это слово что-то не нравится. Теперь ясно, откуда икра и шампанское.

— Однако, — нимало не смутясь, продолжала Виктория, — ты, несомненно, понимаешь, что это была просто прихоть, которую я бы назвала проявлением непрофессионализма, причем не совсем безобидным для фирмы.

— Ты хочешь сказать, Виктория, что я — дилетант?

— Как раз наоборот. Ты была дилетантом, когда пришла сюда, но сейчас ты стала асом рекламного дела. — Виктория широко улыбнулась, как бы давая понять, что они понимают друг друга гораздо лучше, чем это может казаться со стороны. — На прошлой неделе я встречалась со Спайдером Эллиотом и убедилась, что он давно недоволен работой «Руссо и Руссо». Так вот, он прямо-таки ухватился за предложение доверить свою рекламную кампанию нам. Он даже отказался от обычного в таких случаях конкурса.

— Почему ты не согласовала этот вопрос со мной, прежде чем говорить со Спайдером? Ты ведь могла мне позвонить в Нью-Йорк! — с жаром воскликнула Джиджи.

— Не согласовала? Джиджи, ты должна понимать, что руководство не обязано испрашивать твоего соизволения на заключение того или иного контракта. Это же очевидная вещь.

— Когда это произошло? — Щеки Джиджи пылали от гнева.

— Примерно неделю назад — какая разница?

— Неделю? Ты, значит, решила, что пройдет неделя, и тогда… — Джиджи была так растеряна, что не знала, что сказать.

— Нет сомнения, что Эллиоты заинтересованы в нашем сотрудничестве. Они не позвонили тебе, потому что ты взрослая девочка и нет нужды с тобой нянчиться.

— Теперь мне понятно, Виктория, почему тебе не даются тексты — у тебя просто дар находить обидные слова, — огрызнулась Джиджи.

Виктория пропустила ее замечание мимо ушей.

— Ты будешь работать в паре с Байроном, — теряя терпение, заявила она. — Ну, почему ты не хочешь признать, что напрасно мешала нам получить контракт с «Магазином грез», который нуждается в нем не меньше, чем мы?

— Благодарю за завтрак, — сказала Джиджи, — но не было необходимости подслащать пилюлю.

Она стремительно направилась к двери, стараясь не глядеть на самодовольные физиономии этих предателей — Арчи и Байрона. Она считала их верными ребятами, но, как видно, ошибалась. Она была поражена и глубоко разочарована тем, что они что-то провернули за ее спиной и вступили в сговор с Викторией. Если Виктория вправду считает ее профессионалом, она должна была бы посоветоваться с ней, как лучше вести дело с «Магазином грез», а не обстряпывать его в ее отсутствие. Если бы она так поступила, Джиджи пришлось бы признать, что контракт — в интересах агентства.

— Есть еще новости, Джиджи. Не спеши убегать, — быстро добавила Виктория.

— Какие же? — Джиджи обернулась.

— Потрясающие новости! Ты не поверишь! — не мог скрыть торжества Арчи. — Нас пригласили в «Бич-Кэжуалс»!

— Вот это да! — Джиджи онемела. Теперь она была хорошо знакома с организацией отдыха на воде, и ей было ясно, что последует за этим контрактом.

— Это правда! — воскликнул Арчи. — Девяносто миллионов в год!

— Господи… это здорово… только…

— Только — что? — спросил Байрон. — Какие могут быть оговорки, когда речь идет о девяноста миллионах долларов!

— Это означает, что от «Индиго Сиз» придется отказаться.

— Господи, Джиджи, стоит ли об этом печалиться? — рассмеялся Байрон.

— Но ведь отказаться придется!

— Конечно, — согласился Арчи. — Мы уже отказались.

— Но самое невероятное заключается в том, что разговор об обоих контрактах — и с «Магазином грез», и с «Бич-Кэжуалс» — состоялся в один день! Мы так обалдели от счастья, что напились прямо здесь! — сообщил Байрон. — Жаль, что тебя не было.

— Ну, вы-то ведь были, — спокойно ответила Джиджи, глядя в их сияющие лица. — И как восприняли это известие братья Коллинзы?

— Ну, с этим я справилась без труда, — самодовольно заявила Виктория.

— А они не спросили, в курсе ли я?

— Я сказала, что тебя нет в городе. Уверена, Коллинзы меня поняли, ведь они деловые люди, как мы все.

— Не все, — медленно возразила Джиджи. — Меня можешь не считать.

— О чем ты? — изумился Арчи. — Что ты хочешь этим сказать?

— Я только что поняла, Арчи, что не создана для рекламного бизнеса. И я не стала профессионалом, хотя вы только что это признали. Я…

— Говорил я тебе, Виктория, она расстроится… — пробормотал Арчи.

— Дело не в каталоге, Арчи, дело в двуличии. Вы с Байроном нарушили обещание, которое давали мне еще до того, как я согласилась работать с вами, и нарушили вы его только потому, что перед вами замаячил выгодный договор, которым вы не хотели рисковать — вдруг бы я отказалась?

— Подожди, идея принадлежала Виктории, а не…

— Сейчас неважно, кто это придумал, вы все оказались заодно и целую неделю держали меня в неведении, а потом вообразили, что меня можно умаслить красной рыбой и лестью.

— Так вот в чем проблема — мы не подключили тебя к переговорам, — протянул Арчи.

— Мое самолюбие тут ни при чем, Арчи, я говорю о том, что в принципе не гожусь для рекламного дела. Законы вашего бизнеса таковы, что при виде крупной рыбы вы должны вышвырнуть всю мелочь из аквариума. Я же привязываюсь как раз к мелкой рыбешке, я прикипаю к людям, которые со мной обращаются по-человечески, как Элеонора Колонна и ее сыновья, и я горжусь тем, как мы наладили дело с «Индиго Сиз». И я знаю. что они в меня верят… А вы это все разрушили. Вы ведь знали про мои близкие отношения с этим семейством! Я понимаю, что от их контракта вы должны были отказаться, но почему вы даже не дали мне возможности все им объяснить?

— Это смешно! — вышла из себя Виктория. — Ты не член руководства.

— Это не смешно, и ты это понимаешь. Твое деление сотрудников на руководящих и творческих абсолютно искусственно, тебе так удобнее удерживать власть. Неужели ты думаешь, что я могу бросить все силы на творческую часть работы, а потом уповать на твою милость в надежде на то, что ты соизволишь принять устраивающее меня решение?

— Именно это имеет место в нашем агентстве! — рявкнула Виктория. — И тебе оно не принадлежит!

— Поэтому я и ухожу, мисс Вики. Меня не устраивают порядки, которые царят в этом бизнесе — или, может, в данном конкретном агентстве? Можно не утруждать себя и не присылать мне на память фирменную кружку с моей фамилией.

Джиджи вышла из кабинета и, не задерживаясь, покинула здание.

— Итак, моя малышка осталась без работы, — сказал Вито, ласково поглаживая руку Джиджи. Они с Сашей принимали ее за ужином в тот же вечер.

— Да, похоже на то, — ответила Джиджи с непринужденной улыбкой. — Не удивлюсь, если скоро буду нянчить Нелли.

— Только скажи, и я сейчас же рассчитаю няньку, — улыбнулась Саша.

— На твоем месте я бы не торопилась, — посоветовала Джиджи. — Я сбежала из торговли и рекламного бизнеса, но возиться с детьми, боюсь, не моя стихия. Что угодно, только не это. Но все равно спасибо за заботу.

— А режиссура тебя не привлекает? — поинтересовался Вито.

Джиджи фыркнула: в Голливуде, наверное, не было человека, не мечтавшего бы снимать кино.

— Я мог бы найти тебе применение, — сказал Вито полушутя.

— А что, у тебя проблемы с твоим нынешним режиссером? — спросила Джиджи, отметив про себя, что все еще избегает произносить имя Зака вслух.

— С ним происходит что-то неладное, — пожал плечами Вито, — не могу понять, в чем дело. «Долгий уик-энд» написан как черная комедия о жизни Голливуда, и многие персонажи отнюдь не внушают симпатий — ты знаешь, как это бывает у киношников.

— Вроде тебя, что ли? — спросила Джиджи невинным тоном, наслаждаясь атмосферой счастья, которая окружала эту пару.

— Не смейся, это режиссеры нас такими делают. Но в нашем случае исходный черный юмор превращается в легкую иронию, а то, что задумывалось как ирония, становится просто-таки романтичным. Пару раз Зак даже скатывался на сентиментальность… настоящие любовные переживания… Я попробовал на него повлиять, а он говорит, что ставит так, как чувствует. Боже упаси от этих режиссеров! Кто его просит чувствовать?

— Нельзя ли переменить тему? — проворчала Саша. — В конце концов, он мой брат. Теперь я знаю, почему обычно советуют не вести дела с родственниками. Давайте лучше поговорим о Бене Уинтропе, нашем миллиардере.

— Джиджи, — сказал Вито, — идея «Волшебного чердака» и «Уинтроп-Лайн» принадлежит именно тебе. Это значит, что ты по меньшей мере имеешь право голоса в вопросе выбора рекламного агентства. Ведь ты не захочешь оставлять эти контракты за «ФРБ» после того, что они с тобой сделали?

— Не стану я лишать их этих контрактов, — покачала головой Джиджи. — Для меня нет ничего проще, чем отговорить Бена, но чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что проблема намного шире, чем вопрос участия «ФРБ» в рекламе проектов Уинтропа.

— Да что может быть важнее? — с недоумением уставился на нее Вито.

— Как ни странно, для меня гораздо важней сам факт, что это я добыла для них эти контракты. И я не хочу просить Бена расторгать их ради меня.

— Но почему? — Саша тоже непонимающе смотрела на нее.

— Я не хочу… не хочу быть ему обязанной. Стоит мне его попросить, и он это сделает в один миг, но тогда я… о черт, как мне вам объяснить? Тогда я буду от него зависеть — еще больше, чем теперь.

— Погоди, — сказал Вито. — Эти контракты зависят от тебя, но если ты посоветуешь отдать их другому агентству, то попадешь в зависимость к Бену Уинтропу из-за того, что употребила свое влияние? Правильно я тебя понял?

— Абсолютно правильно.

— Дорогой, твоя дочь пытается нам объяснить, что деньги на рекламу компании Бена Уинтропа дает сам Бен Уинтроп, и она не хочет влиять на него в этом вопросе.

— Но Джиджи не была такой щепетильной, когда уговаривала его вложить деньги в корабли и торговлю! — запротестовал Вито.

— Но, папа, я только предложила ему, дала ему идею, а у него было право принять ее или отвергнуть. Раз он принял именно такое решение, значит, мое агентство заслужило этот контракт, но я на него не давила.

— Гм-м. — Вито призадумался. — Иными словами, ты не собираешься за него замуж? Ты не намерена становиться женой клиента. В противном случае ты расторгла бы эти контракты с такой быстротой, что Виктория Фрост и глазом бы не успела моргнуть.

— Саша, ну как ты все это терпишь? — рассмеялась Джиджи, но спорить с отцом не стала.

— Со временем привыкаешь. Джиджи, а ты уверена, что не хочешь выходить за Бена? И ты позволишь уплыть мужчине, у которого есть все?

— Я иногда пытаюсь представить себе, как буду выглядеть лет через пять-десять в роли жены Бена, но ничего не получается, — призналась Джиджи. — Воображение не срабатывает…

— А мое срабатывает! — воскликнула Саша. — И я легко могу себе представить, какое блестящее будущее тебя ждет с Беном — кругосветные путешествия, выходы в свет, — хочешь, поделюсь своим воображением?

— А ты, когда познакомилась с отцом, разве представляла себя в роли его жены?

— Это нечестно! Ты знаешь, о чем думают первым делом все незамужние женщины при знакомстве с очередным мужчиной: Он или не Он? Стала бы я с ним спать, если бы он мне не понравился!

— Саша! — не отставала Джиджи. — Отвечай на мой вопрос!

— С той минуты, как Зак представил нас друг другу, я имела твердое намерение стать его женой.

— У меня другой случай.

— Саша, — вмешался Вито, — Джиджи пытается объяснить тебе, что еще ничего не решено. Но не торопись ставить на ней крест, может, доживешь до того дня, когда тоже прокатишься в самолете Уинтропа. Признайся — ведь ты из-за этого неравнодушна к этому парню? Что лишний раз подтверждает тот факт — мужчины знают, что делают: путь к сердцу женщины лежит через средство передвижения. Если у тебя есть самолет и лимузин, никого не волнуют ни твоя физиономия, ни характер, все женщины — у твоих ног.

— А яхта? — спросила Джиджи. — Или пассажирский теплоход с вертолетом на борту?

— Тоже не помешает, — в тон ей отозвался Вито. — Главное, чтобы не парусная шлюпка. Это все может испортить. Средство передвижения должно быть с мотором.

— Честно говоря, Саша, — сказал Вито, укладываясь в постель, — я не понимаю, что происходит с твоим братцем и моей дочерью: на обоих вдруг накатили сентиментальность, утонченные чувства… Уж эта мне молодежь — они слишком ранимы для грубой действительности.

Саша засмеялась.

— Я сказал что-то смешное?

— Ты забыл? Зак мой старший брат.

— Всегда об этом забываю. Готов биться об заклад, что ты-то уж ни за что бы не оставила эти контракты Виктории Фрост.

— Да я бы оставила ее без гроша и глазом не моргнула, — кивнула Саша. — Послушай, милый, а что в самом деле творится с Заком? Я не стала расспрашивать тебя при Джиджи, но мне надо знать.

— Понять не могу. Будь на его месте другой режиссер, я бы сказал, что он себя исчерпал, что он лишился творческого вдохновения и халтурит либо что его одолела звездная болезнь. К Заку не подходит ни то, ни другое, ни третье, он настоящий профессионал, но нынешний материал требует постоянной остроты, а он то и дело промахивается. Я столько времени провожу на площадке, пытаясь что-то исправить, но безрезультатно.

— А может, у него это возрастное?

— Не рано ли?

— У всех бывает по-разному. — В голосе Саши звучала неподдельная озабоченность.

— Он больше похож на безнадежно влюбленного юношу. Но ни то, ни другое не соответствует действительности, ведь у него уже несколько месяцев никого нет… насколько я знаю.

— Какой кошмар! — Саша в ужасе села. — Ты хочешь сказать, что у него депрессия?

— Уж, во всяком случае, особого счастья на его лице не заметно. Вместо того чтобы в обеденный перерыв идти со мной перекусить, он сидит с Эльзой Уорти и слушает историю ее жизни. Сорок лет назад это была настоящая звезда, и кое-что от былого огня в ней еще осталось… Так вот, она изо дня в день рассказывает Заку свою жизнь — страдания, нищета, совсем как в мыльной опере. Не думаешь же ты, что он увлечен ею?

— На него это не похоже, — произнесла Саша, тревожась все сильней.

— И потом. Он стал очень рассеян. Представляешь, вчера помрежу пришлось ему сказать, что он снимает финальную сцену уже во второй раз! И это не первый случай. Я не могу уйти со съемочной площадки и на несколько минут.

— Почему ты мне раньше ничего не говорил? — возмутилась Саша.

— Не хотел тебя тревожить, дорогая. Терпеть не могу тащить в дом служебные проблемы, но твой брат беспокоит меня. В пятницу, когда Зак звонил матери…

— Когда — что?

— Когда Зак звонил матери, как послушный сын, — он это делает пару раз в неделю…

— О господи, Вито! Дело плохо. Звонок матери — это последнее средство для нас обоих. Мы звоним матери только тогда, когда не хочется жить! О господи, да ты понимаешь, от чего ты пытался меня уберечь? И когда же ты собирался наконец мне рассказать о Заке? После того, как он пустит себе пулю в лоб?

— Саша, ты слишком преувеличиваешь, — терпеливо ответил Вито.

— Да нет же! Зак в глубочайшей депрессии!

— Вообще-то он уже давно сам на себя не похож, — задумчиво сказал Вито. — Десять месяцев назад я ездил в Кейлиспелл, и эти… изменения… уже проявлялись. Тогда это не сказывалось на работе, и я не стал придавать значения, а может, я тогда был слишком занят финансовыми проблемами и потому толком не заметил… нет, ты права, у него действительно депрессия.

— Десять месяцев? — переспросила Саша. — А я-то, я-то! Погрузилась в свои проблемы с Джошем, в этот дурацкий развод, а с родным братом даже не нашла времени пообщаться! Что ж, мы знаем, какую мерзкую, подлую сучку надо за все это благодарить.

— Да? Это кого же? — изумился Вито.

— Твою крошку Джиджи, вот кого!

— Эй, не бросайся такими словами! «Мерзкая, подлая сучка»!

— Прости, дорогой, но это так! И чем она теперь занимается, эта жестокая и коварная девица? Играет чувствами Бена Уинтропа. Теперь абсолютно ясно, что он ей нужен лишь как очередная добыча — чтобы скальп привесить к поясу. А бедняга Дэви Мелвилл! Его она затрахала до того, что парень ушел с работы!

— Погоди! Остановись! Джиджи все это время крутит романы один за другим, что для нее вовсе не характерно. Зак же, напротив, ни с кем не трахается, что для него тоже не характерно, следовательно…

— Интересно у тебя получается: твоя дочь «крутит романы», а мой брат обязательно «трахается»!

— Не перебивай меня, Саша, дослушай до конца. Джиджи и Зак все еще любят друг друга!

Саша не могла с ним не согласиться.

— Никогда себе не прощу, что не разобралась, в чем тут дело, раньше тебя, — с досадой произнесла она.

— И что будем делать?

— Исправлять положение, что же еще? — В голосе Саши зазвучала знакомая уверенность в собственных силах.

— Но каким образом? Ведь это длится уже почти год.

— Тем лучше. Если за год они не разлюбили друг друга, значит, это серьезно. — Саша прикрыла глаза и сосредоточилась. — Давай не будем ничего изобретать, а поступим самым традиционным образом.

— Завезем их на необитаемый остров и бросим там на неделю?

— Ах, дорогой, ты рассуждаешь, как настоящий мальчишка. Мы ничего не станем делать. Ты только намекнешь Заку, что Джиджи все еще его любит, а я намекну Джиджи, что Зак в нее по-прежнему влюблен. Только не в лоб! Не забывай: они не глупее нас с тобой.

— «Много шума из ничего»? Все по Шекспиру? Вот уж не думал, что это все еще срабатывает!

— Это срабатывало за десять тысяч лет до Шекспира и будет срабатывать, даже когда мы обживем Марс.

— А что, если с Джиджи и Заком этот номер не пройдет?

— Тогда и будем думать. Иначе мне придется позвонить маме и просить ее вмешаться.

17

Последующие после ссоры с Билли два дня Спайдер прожил в каком-то кошмаре, снова и снова повторяя про себя ее последние слова. Глаза его сузились и из голубых, как у викинга, стали темными от мрачной решимости; обычно открытое, сейчас его лицо приобрело жесткий оттенок, казалось, что губы стали тоньше — так крепко он их сжимал. Со своим заместителем Томми Тедером он был подчеркнуто вежлив, так что при всей самонадеянности к тому в душу стало закрадываться подозрение, не собираются ли его уволить. Три раза Спайдер самым заботливым образом справлялся у Джози Спилберг о ее племянниках и о том, как у них дела в школе, — раньше он никогда не проявлял к ним никакого интереса. И, наконец, он бил по тормозам, едва завидев желтый свет за двадцать футов до перекрестка.

Он перебирал в памяти все плохое, что видел от Билли за время их знакомства, — от обвинения в попытке ухаживания за Джиджи на основании одного невинного поцелуя, когда она обозвала его «половым членом без стыда и без совести», до попытки на три недели продлить ему испытательный срок в 1977 году, когда он приехал в Калифорнию и стал работать в ее магазине. О да, уже с первого взгляда он понял, какая она стерва, недаром он сказал тогда Вэлентайн, что никакие посулы не заставят его работать на мегеру, и ведь с тех пор ничто не изменилось, во всяком случае, и он, и Билли остались прежними. Какой же он был дурак, что женился на ней!

В середине третьей ночи, после сорока восьми часов самоуничтожающей злости, Спайдер проснулся. Ему приснилось, что он вновь на яхте, и ощущение румпеля в руках и бескрайнего океана перед глазами было настолько явственным, что он попытался восстановить в памяти весь свой сон от начала до конца, отчего на него нахлынули воспоминания о его плавании.

После смерти Вэлентайн, в 1980 году Спайдер купил небольшую яхту и с командой из двух человек отправился в плавание, стремясь заглушить свою боль каждодневной борьбой со стихией.

За два года, что длилось это путешествие, он написал всего два письма, и оба — к Билли. Матери он посылал открытки из разных портовых городов, по-настоящему же общаться ему хотелось только с одним человеком — с Билли. С ней одной он еще сохранял какую-то душевную близость во время своего бегства, из которого он вернулся, когда понял, что пережил свое горе и готов жить дальше.

Сейчас, лежа без сна, с широко открытыми глазами, Спайдер осознал, что испытывает непреодолимую потребность поговорить с Билли, объясниться с нею. Ни к одному человеку на свете он не мог бы сейчас обратиться за утешением после всего, что наговорила ему Билли, и всего, что он наговорил ей сам, это могла быть только сама Билли.

Спайдер помнил, как тогда, во втором своем письме к ней, он написал, что, когда вернется, ему не будет смысла возвращаться к бизнесу, ибо никогда не найти другого такого партнера, с которым ему будет так же интересно и занятно сражаться. Конечно, он писал это с далекого греческого острова в Эгейском море, но все равно, чтобы написать такие слова, надо было совсем лишиться серого вещества, думал Спайдер.

Он принялся мерить шагами комнату. Хотелось бы ему сейчас еще раз пережить ту депрессию, в какой он оказался, когда они поссорились с Вэлентайн из-за ее мистического любовника, еще задолго до их супружества. Тогда у него притупились все чувства и все хорошее в жизни словно подернулось серой дымкой — теперь же он понимал, что то была лишь жалость к самому себе, ощущение бесцельности дальнейшего существования.

Спайдер вдруг припомнил, что во время той ссоры с Вэлентайн он первый раз в жизни допустил по отношению к женщине намеренную жестокость. И вот теперь — Билли.

Где она может быть? Звонить Джессике в Нью-Йорк слишком рано, в Мэн, куда она могла отправиться к Долли, — тоже. Чувствуя, что уже не уснет, Спайдер поднялся и стал одеваться. Такие заметные люди, как Билли, не исчезают бесследно. Он спустился на кухню и приготовил себе яичницу, однако, сев за стол, обнаружил, что кусок не лезет в горло. До пяти часов он чашками пил кофе, а потом принялся звонить. Экономка Джессики сообщила ему, что хозяйка находится во Флоренции. Долли уже неделю как не говорила с Билли. В половине десятого Спайдер уже был на работе, готовый допросить с пристрастием Джози Спилберг, как только она появится. Не было смысла тешить свою гордость и притворяться, что потерял жену и наводит справки из чистого любопытства.

— Спайдер, клянусь, если бы я что-нибудь знала, то сказала бы тебе. Я не общалась с Билли дней пять-шесть.

— Джози, а ты не могла бы для меня разыскать во Флоренции Джессику Страусе? Кто еще может что-нибудь знать?

К концу дня список тех, кто мог знать о местонахождении Билли, был исчерпан — от Джона Принса в Нью-Йорке до всех портье в «Рице» и других дорогих отелей в Париже, Лондоне и Нью-Йорке. Было ясно одно: Билли уехала в аэропорт и там исчезла.

— Спайдер, она скоро вернется, дети-то здесь, — успокаивала его Джози.

— Только тем и утешаюсь.

— Няня! Она наверняка что-то знает! — предположила Джози, и Спайдер помчался домой.

— Мистер Эллиот, да если бы я знала, разве я бы вам не сказала? — заверила его нянька. — К сожалению, от миссис Эллиот нет никаких известий. Я сама начинаю беспокоиться. Может быть, ей просто захотелось побьггь несколько дней вдали от всех и вся, ведь прошел почти год, как родились дети, а для женщины это серьезное испытание, независимо от того, сколько у нее помощников.

— Нам надо было куда-нибудь съездить, — согласился Спайдер. — Черт, как я об этом не подумал!

— Не беспокойтесь. Миссис Эллиот скоро вернется, — уверенно сказала нянька. — Она не выдержит долго разлуку с детьми. Я мало видела таких… таких преданных мамаш. Я не раз советовала ей уехать хотя бы на выходные, но она и слышать об этом не хотела.

— У нее на все свое мнение, — вздохнул Спайдер.

— Это точно. Необыкновенно упрямая женщина, что правда, то правда, но я ее очень люблю.

— Я тоже, — сказал Спайдер. — Господи, я тоже.

К концу недели Спайдер настолько извелся, что стал подумывать о том, чтобы обратиться в полицию, несмотря на настоятельный совет Джоша Хиллмана не вмешивать власти.

— Ну что тебе скажет полиция? Мы и без них знаем, что в Лос-Анджелесе ее нет.

— А что, если я обращусь к журналистам?

— Спайдер, ты ведь не хочешь, чтобы о твоих семейных проблемах трезвонил весь мир! Выбрось это из головы!

— Ты прав, Джош, но я никак не могу отделаться от мысли, вдруг…

— Ты себя напрасно изводишь. Билли — женщина сильная и глупостей не натворит, можешь мне поверить. Иди, Спайдер, домой, поиграй с детьми и знай, что через несколько дней ты будешь вспоминать об этом, как о дурном сне.

— Ты собираешься выставить мне счет за свой дурацкий совет? О черт, извини меня, Джош, я знаю, что ты стараешься, как лучше. Хорошо, хорошо, еду домой. Кажется, нашей няньке придется и надо мной взять шефство.

Спайдер немного оттаял в детской, при виде близняшек. Прикосновение к их теплым тельцам и шелковистым волосикам было для него единственным утешением.

— Ба-га! — возвестил Макс, оседлав его колено. — Ба-га!

— Бу-гу! — поддержал брата Хэл.

— Няня, вы слышите? Они, по-моему, просят собаку! Кажется, это их первое слово! Какие умные дети — за одну ночь научились выражать вполне абстрактную мысль!

— Ну да, только позвольте заметить, что в последние дни им уделяет много внимания Берго О'Салливан — так и путается у меня под ногами. Мне не очень приятно это признавать, мистер Эллиот, но, похоже, их первое слово — это его имя.

— Берго? Вот сукин сын, я его убью!

Спайдер бросился на поиски несчастного, оставив няню думать, что у бедной миссис Эллиот наверняка были все основания скрыться с глаз такого ревнивца.

— Берго! Выходи сейчас же, урод, трус ты эдакий, или я выбью дверь!

— Зачем так кричать? — Берго с невозмутимым видом незаменимого человека показался в дверях своей комнаты.

— Где моя жена? Только не говори, что не знаешь, дети тебя разоблачили, жалкий говнюк! Ты без конца торчишь у них! С каких это пор ты так любишь детей, лживый, злобный…

— Я не знаю, где она, — с достоинством отвечал Берго. — Вам нет нужды меня оскорблять.

— Нет, знаешь! — прорычал Спайдер, смыкая пальцы на шее О'Салливана.

— Она сама звонит, откуда — не знаю, — прохрипел тот. — Пустите!

— Почему ты мне ничего не сказал? Ведь отлично знал, что я с ума схожу!

— Может, еще пару дней, и я бы признался — исключительно в силу мужской солидарности, но все-таки я прежде всего работаю у миссис Эллиот, а она заставила меня поклясться прахом моей матери, — с прежним достоинством ответил Берго. — К счастью, матушка моя еще жива и здравствует.

— Что она говорила, Берго? Что? Не испытывай мое терпение!

— Миссис Эллиот спрашивает про детей, и я в подробностях ей рассказываю, потом я обычно спрашиваю, как дела у нее, а она говорит, что все хорошо — и по голосу тоже слышно, после чего вешает трубку.

— Ну, слава богу! — Спайдер вздохнул с облегчением. — Раз мы теперь знаем, что с ней все в порядке, мне остается только ждать ее возвращения. Она может быть где угодно.

— Один раз, — припомнил Берго, — я слышал, как она обращалась к кому-то по имени — Мэри Джон или что-то в этом роде, только она говорила как-то не по-нашему.

Не дослушав его до конца, Спайдер уже звонил Джошу Хиллману.

— Джош, тебе что-нибудь говорит имя «Мэри Джон»? Чья жена?! Мари-Жанна? Неужели Билли все эти годы платила им жалованье? А ты о них и не подумал? Господи, Джош, что с того, что дом совершенно пустой и непригоден для жилья? С каких это пор такие пустяки могли остановить Билли? Скорее диктуй адрес, идиот! Адвокаты хреновы! — пробурчал он, обращаясь уже к Берго, потом поцеловал его в лоб и помчался наверх сообщить новости няне и взять паспорт.

Размахивая пустой сумкой, Билли шагала по улице Бар-бе-де-Жюи. Она отправилась в лучший винный магазин в районе, дабы восполнить запасы Мари-Жанны, и с удивлением обнаружила, что вино урожая 1971 года — большая редкость. Лавочник пообещал ей добыть для нее ящик или, на худой конец, заказать что-нибудь равноценное.

«Сегодня настоящий осенний день», — подумала Билли, заворачивая за угол, чтобы по улице Де-Варенн выйти на улицу Вано. У нее не было желания идти в Люксембургский сад, хождение по его аллеям вдруг показалось ей бессмысленным занятием.

Ей захотелось быстрым шагом спуститься по улице Камбон и скупить все наряды из новой коллекции «Шанель». Пальто, платья, сумочки, туфли — все, что там есть! Ох, черт! Вот беда! Нельзя ей показываться на улице Камбон, сразу за «Рицем»! В салоне «Шанель» она встретит не меньше пятерых знакомых — особенно в середине дня.

А что, если заказать машину с шофером? Тогда достаточно будет быстренько шагнуть через тротуар и исчезнуть за дымчатой стеклянной дверью; можно надеть темные очки и кепи с большим козырьком, чтобы закрывала лицо. Можно заранее позвонить менеджеру и договориться, чтобы сразу пройти в персональную примерочную… Рискнуть? Билли так хотелось что-нибудь купить — все равно что. Она не могла больше сидеть взаперти, она бьша подобна человеку, который пережил долгую полярную ночь или длительное выздоровление после тяжелой болезни.

И зачем только Сэм прислал ей этот огромный букет? И записку: «Если все же передумаешь, если когда-нибудь настанет удачный момент, вот мой новый телефон. Я всегда буду ждать тебя, любовь моя. Сэм».

Не надо было ему этого делать, думала Билли. Это нечестно. Она уже все решила и оставалась при своем решении, и эти цветы, поставленные в вазу мадам Мари-Жанной, ничего не могли изменить. Они стояли в залитой солнцем комнате на полу и своим оттенком всякий раз напоминали ей цвет его волос. Надо их выбросить и записку тоже, вот приду домой и выброшу, решила она и повернула на улицу Вано.

У запертых ворот дома стоял, прислонясь к стене, высокий человек в перехваченном поясом плаще. Билли застыла на месте. Он стоял спиной и не мог ее видеть. У нее еще было время повернуться и скрыться за углом.

Всем своим естеством Билли ощутила присутствие Спайдера; физическое осознание этого присутствия пронзило ее насквозь, и она вдруг ясно увидела его место в ее мире, во времени и пространстве, с его прошлым и настоящим, с его силой и слабостью, со всеми связывающими их воспоминаниями; Спайдер Эллиот — единственный на земле человек, к которому устремлены все ее чувства. И вдруг, даже не давая себе труда ни о чем подумать, Билли рванулась вперед. Заслышав ее шаги, он повернулся и бросился навстречу, и все в мире разом перевернулось.

— Нет, дорогой, только не сейчас, поговорим об этом позже. Мадам Мари-Жанна, познакомьтесь с моим мужем, это мсье Эллиот. — Билли высморкалась и вытерла слезы, не в силах справиться одновременно с ключом, носовым платком Спайдера и его ладонью, которую ей никак не хотелось выпускать.

— О, мадам, простите меня! Он позвонил, но я не разрешила ему дожидаться в доме. Я не знала, что мадам ждет мсье… — Мадам Мари-Жанна пожала руку Спайдеру и замолчала в ожидании дальнейших указаний от хозяйки.

— Мсье Эллиот нам обеим устроил сюрприз. — Билли повернулась к Спайдеру. — Входи, бедняга, ты, кажется, валишься с ног. Я никогда не видела тебя таким измученным.

— Прямого рейса на Париж из Лос-Анджелеса не было, пришлось лететь в Нью-Йорк через Атланту, а может, через Чикаго? Я уже запутался… А потом я опоздал на «Конкорд» и пять часов проторчал в Нью-Йорке… Похоже, что быстрее было бы плыть на веслах. Мне надо выпить, не то я свихнусь от счастья. Следующие два дня я буду тебя целовать без перерыва. Нет — две недели. Нет! Два месяца!

— Мадам Мари-Жанна… нельзя ли мне одолжить у вас еще пару бутылочек вина и два бокала?

— Разумеется, мадам. Куда принести поднос, мадам?

— На террасу… Нет, лучше отнесите наверх и поставьте возле двери в мою комнату. Мне кажется, па террасе надо убрать… цветы там завяли…

— Я их уберу, мадам.

— Благодарю вас, мадам Мари-Жанна.

Мари-Жанна заспешила к себе в домик, чтобы взять вино и рассказать Пьеру последние новости. Этот высокий блондин, которого мадам представила как своего мужа, пожалуй, даже лучше вчерашнего рыжего красавчика. Может, завтра появится высокий брюнет? Работать на мадам Айкхорн интереснее всякого кино. Если дело так пойдет и дальше, надо будет закупить побольше вина.

— Спайдер, прошу тебя, давай отложим разговоры на завтра, — сказала Билли, с тревогой замечая его худобу и ввалившиеся глаза, которые стали еще заметнее сейчас, после того как он принял душ, побрился и облачился в ее белый банный халат, который едва доставал ему до колен.

— Сначала я должен с тобой объясниться, — возразил он. — Я ни о чем другом думать не мог все это время, и мне это куда более необходимо, чем сон. Я изводился, потому что понимал, как виноват перед тобой. Я тысячу и один раз был не прав, и ты совершенно справедливо рассердилась на меня. Не понимаю, почему я был к тебе так несправедлив, почему отнесся к твоей идее с таким пренебрежением, зачем делал эти незаслуженные намеки насчет твоих денег и отсутствия финансового чутья?

— И к чему ты пришел? — сухо спросила Билли, чувствуя, как краснеет при воспоминании обо всех обидных словах, которые были произнесены в тот вечер.

— В моей жизни уже был случай, когда я жестоко обошелся с женщиной. Когда у Вэлентайн был роман с Джошем…

— Ты о нем знал? — изумилась Билли, застигнутая врасплох. — Мне-то Вэлентайн рассказывала, но я считала, что для всех это тайна.

— Да, она рассказала мне, но только после нашей свадьбы.

— Что-что, а секреты мы с тобой хранить умеем, — задумчиво произнесла Билли. — Но какое отношение к нам с тобой теперь имеет чужой роман семилетней давности?

— Я ревновал ее к Джошу, хотя тогда я даже не знал, кто это такой, для меня это был таинственный возлюбленный Вэлентайн. Но все дело в том, что я тогда не сознавал, что ревную, поскольку не отдавал себе отчета, что люблю. Я исходил злобой, что она не уделяет работе прежнего внимания, что она занята кем-то другим.

— И что? — Билли была озадачена.

— В тот вечер — неужели это было всего неделю назад? — я пришел домой и застал тебя такой, как раньше — сияющей и неотразимой, увлеченной своей новой идеей. И я почувствовал… да, я почувствовал ревность из-за того, что ты можешь принадлежать не мне одному…

— Ну послушай, это же глупо!..

— После рождения детей ты сидела дома, и я уже забыл, что это такое — жить с женщиной, полной энергии и новых идей, которая способна вершить большие дела, сильной и яркой личностью, у которой есть своя позиция, свои права и обязанности и которая не нуждается во мне, у которой есть полная свобода передвигаться по всему миру, если ей это интересно…

— Не хочешь ли ты сказать, Спайдер Эллиот, — Билли не верила своим ушам, — что ты мечтал о том, чтобы я сидела дома с детьми до конца дней в ожидании счастливейшего мига, когда ты соблаговолишь объявиться к ужину?

— В глубине души я хотел именно этого. Старомодная жена в стиле моей мамочки. Я хотел, чтобы ты была как все, чтобы подчинялась мне…

— Несчастный, — сказала Билли. — В жизни не слышала большей ерунды.

— Но это правда, — с горечью ответил он. — В душе я, наверное, пещерный человек. Можно мне еще глоток? Никак не приду в себя.

— Если бы я могла это знать раньше…

— Что?

— Я все равно бы вышла за тебя, идиот несчастный. Ты, Спайдер Эллиот, оказался таким же эгоистом, как все другие мужчины на этой земле, только умело это скрывал. А теперь, когда ты знаешь о себе всю гнусную правду, у тебя есть возможность работать над собой, чтобы в конце концов выползти из своей пещеры. На будущее, Спайдер, будь со мной честен. Не заставляй напоминать о своих грехах.

— Послушай, дорогая, я ведь еще не закончил.

— Что-то еще? Куда уж хуже?

— Я стал вспоминать, как мы с тобой затевали «Магазин грез», — сказал Спайдер, отпивая вино. — Так вот, я припомнил, что ведь это была твоя идея, ты не сомневалась, что новый бутик на Родео-драйв найдет своего покупателя, и у тебя нашлись силы и упорство его создать — я же только немного переменил интерьер и подход к некоторым вещам, ну, и потом нанял новых продавщиц… все это мелочи.

— Но успех пришел именно благодаря этим мелочам, как ты мне частенько говоришь, — напомнила Билли.

— И все же это было твое детище. А каталог — мое. Вообще-то, если уж быть справедливым до конца, то идея принадлежала Джиджи, зато я изыскал возможности и сумел уговорить тебя. А уж ты организовала все по высшему классу! Так что выходит, что мы все время работали в паре, все время были верными и равными партнерами.

— Все это я могла бы сказать тебе сама, только ты вряд ли бы стал слушать. Почему каталог по интерьеру показался тебе такой ужасной затеей?

— Я так не думаю! Я считаю, напротив, что он может принести огромный, небывалый успех! Но я не хочу, чтобы он превратился в твою навязчивую идею, как это было с «Магазином грез». Вот где ты действительно делала большие деньги. И проводила там двадцать четыре часа в сутки! Ты способна так увлекаться работой, что это меня по-настоящему пугает.

— Меня тоже. Если бы ты сегодня не приехал, «Шанель» бы уже целиком была в моей собственности. Не только вещи, а и сама фирма. Я не шучу. Вообще-то готова биться об заклад, это было бы неплохое вложение — особенно сейчас, когда они пригласили Латерфельда… Знаешь, дорогой, об этом надо подумать серьезно…

— Послушай, — перебил Спайдер, осушая свой бокал, — из всех тех проблем, что я тебе описывал, нет ни одной неразрешимой. Мебель должны доставлять и возвращать по сто раз на дню — иначе для чего изобрели систему доставки? Можно завести и собственный автопарк… И что с того, если вдруг придется освобождать склад от залежавшейся ткани или каких-то кроватей? Для этого существуют магазины при фабриках… магазины при фабриках…. Билли, красавица моя, ты когда-нибудь всерьез думала о фантастических возможностях магазинов при фабриках?

— Сколько ты выпил? — осведомилась Билли.

— А что такое? Бутылку? Или полбутылки?

— Милый, ты просто пьян. Завтра не вспомнишь, о чем разглагольствовал сегодня.

— Но, Билли, фабричный магазин… Этим же никто… никто не занимался…

Спайдер, шатаясь, побрел к кровати, заполз под одеяло и отключился.

Билли некоторое время смотрела на спящего супруга, потом взяла листок бумаги и набросала список покупок. После этого спустилась и отправила Мари-Жанну в магазин. Надо же накормить мужа, когда он проснется. Может, когда протрезвеет, с ним можно будет серьезно обсудить приобретение компании «Шанель»… Неплохая идея, между прочим…

Билли наспех поужинала и, почувствовав внезапную усталость, легла и моментально уснула, успев только мельком ощутить блаженство от сознания того, что снова лежит в постели со Спайдером.

Когда утром она проснулась, он еще спал. Будет с него, решила Билли, и не без труда разбудила его.

— Где я? — спросил Спайдер спросонья.

— В Париже. Ты кто?

— Пещерный человек.

— Я проверяю, проснулся ты или нет, — засмеялась Билли.

— Приди в мою пещеру. — Спайдер ласково сгреб в ладонь ее волосы. — Мы, пещерные люди, можем стерпеть все, только не разлуку со своей самкой.

— А этот дом и правда пустой? — спросил Спайдер, одеваясь, чтобы спуститься к запоздалому завтраку.

— Да, за исключением этой комнаты. Большая часть мебели стоит нераспакованной на конюшне. Я тебе все покажу, только мне не терпится домой — повидать мальчишек. Давай позвоним в «Риц» и спросим, когда ближайший рейс.

— Я есть хочу! — пожаловался Спайдер. — Давай позвоним после завтрака!

— А вдруг опоздаем на самолет? Я и так слишком долго ждала!

— Один день ничего не изменит.

— Тебе легко говорить… Ты их видел только вчера. Или позавчера? Я сбилась.

— А где кофейник? — спросил Спайдер, входя в кухню.

— Нету. Здесь не водится ни кофейника, ни кастрюльки, ни сковородки. Только два ножа, которые оставили рабочие, открывалка и моя чашка.

— А как же ты завтракала?

— Открывала горячий кран и давала воде стечь, пока не пойдет крутой кипяток, потом подставляла кружку с пакетиком чая прямо под струю.

— Какая находчивая девочка! А как ты общаешься с Мари-Жанной? Подаешь дымовой сигнал?

— По-моему, она как раз открывает входную дверь. Мадам Мари-Жанна, это вы? — громко спросила Билли.

— Да, мадам. К вам пришли посетители. Ожидают у ворот. Впустить?

— Кто это, Мари-Жанна? Мужчина?

— Не совсем, мадам.

— Значит, женщина? Как ее имя?

— Она не сказала, мадам.

— Пусть войдут, мадам Мари-Жанна, — распорядился Спайдер на своем неподражаемом французском.

— Слушаюсь, мсье. Кажется, они прошли за мной следом, — сказала Мари-Жанна, пропуская вперед Хэла и Макса в сопровождении няни.

Мальчики так торопились к Билли, что чуть не посбивали Друг друга с ног. Забравшись к матери на колени, они прижались к ней, крепко обхватили за шею.

— Ма-ма! Ба-га!

— Бу-гу, ма-ма!

— Спайдер, они заговорили! — По лицу Билли катились слезы. Она наперебой целовала малышей. — Ну вот, я пропустила этот момент! Вы давно здесь? — обратилась к няне Билли. — Или только что приехали?

— Нет, мы полетели первым же прямым рейсом после отъезда мистера Эллиота. Мальчикам очень понравилось в самолете. Мы расположились в «Рице», как нам велел мистер Эллиот. Там очень удобно.

— Я сказал няне, чтобы она везла сюда детей, если я не позвоню, — объяснил Спайдер. — Я рассчитал, что если мне ничего не удастся самому, то они будут моей козырной картой. Я намеревался сыграть на твоих материнских чувствах и отвоевать свое право отцовства.

Мари-Жанна распрощалась с надеждами увидеть высокого брюнета, правда, сделала это без сожаления. Этот мсье, несомненно, является мужем мадам и уж во всяком случае отцом ее детей. Белокурые ангелочки похожи на него гораздо больше, чем на нее.

Днем, уложив детей спать в номере «Рица», где они теперь разместились всей семьей, Спайдер и Билли вернулись на улицу Вано попрощаться с мадам Мари-Жанной и в последний раз взглянуть на дом, прежде чем выставить его на продажу. Билли с грустью решила, что нет никакого смысла оставлять его себе — не для того же, чтобы раз в три года провести здесь неделю. Этот чудесный и уютный дом в столь любимом ею городе не вписывался в ее жизнь. Он достоин лучшей участи — в нем должны жить люди.

— Покажешь мне дом? — спросил Спаидер, задерживаясь ненадолго в пустом дворе — привратник с женой отправились к дочери поделиться последними новостями.

— Охотно, — ответила Билли, охваченная необъяснимым волнением. — Иди за мной.

Она провела Спайдера по всем комнатам, словно прощаясь с каждым уголком этого уютного дома, от которого веяло чем-то настоящим и вечным, как от великого произведения знаменитого ваятеля. Прежде чем перейти в другую комнату, она каждый раз оборачивалась, словно чувствуя за собой вину. Она нежно касалась каждого зеркала, проводила пальцами по шероховатой поверхности каминов и узорных панелей. Она останавливалась перед каждым окном и прощалась с открывающимся оттуда видом, словно навсегда.

— Бедный мсье Делакруа, — вздохнула она, входя в пустую хозяйскую спальню, из которой открывался прекрасный вид на живописный уголок парка Матиньон. В этот момент ударили колокола собора Святой Клотильды, и их перезвон сейчас же подхватил дружный хор колоколов со всей округи.

— Делакруа?

— Мой дизайнер. Самый несчастный человек во всем Париже. Когда вся обстановка была готова, когда он закупил весь антиквариат — все, кроме кухонного оборудования, — я вернулась в Нью-Йорк. Он так и не увидел дом в законченном виде. Должно быть, это разбило ему сердце.

— Так ты так и не въехала? — очень тихо спросил Спайдер, тронутый глубиной ее чувства к этому дому, которое сквозило в каждом ее жесте, даже в том, как осторожно и бережно она ступала на старые половицы. Он помнил от слова до слова ту журнальную статью, в которой описывалась история ее отношений с Сэмом Джеймисоном. Вот где она собиралась с ним жить, с этим несчастным идиотом, потерявшим самую прекрасную женщину на свете. И слава богу!

— Нет, как видно, не судьба, — сказала Билли, тщетно пытаясь скрыть нотки сожаления в своем голосе.

— Тоща — нет, но почему бы не теперь? Лично мне просто невыносимо видеть этот дом пустым. Мы остаемся здесь, в Париже, Делакруа обставит дом, мы все распакуем и расставим по местам, всюду поставим цветы и разожжем в каминах дрова, а в канделябрах свечи, в кухне будут тонны еды и человек, который сумеет заварить приличный чай — и даже кофе. И если ты по-прежнему будешь любить этот дом, мы останемся здесь до той минуты, как тебе захочется вернуться в Калифорнию, а если тебе никогда не захочется — значит, мы не вернемся.

— Спаидер! — воскликнула Билли. — А как же каталог? Ты не можешь все бросить!

— Нет, конечно. Дело практически крутится без моего участия. Да и зачем было нанимать высокооплачиваемых работников, если нельзя ни на миг отлучиться? К тому же всегда есть телефон, пусть звонят, если я им нужен. Мы с тобой оба склонны слишком увлекаться работой в ущерб радостям жизни. Билли, в жизни так много интересных вещей помимо работы, но мы о них так и не узнаем, если не отвлечемся от дел хотя бы на несколько месяцев… И знаешь, если ты несколько лет содержала этот дом в отличном состоянии, он тебе по-настоящему дорог. Если бы ты и вправду хотела его продать, то сделала бы это уже давно. Но ты ведь всегда надеялась сюда вернуться, даже если не отдавала себе в этом отчета.

— Ты мне напоминаешь одного старого знакомого. — Билли смерила его серьезным взглядом.

— Кого же?

— Спайдера Эллиота… Ему всегда удавалось меня уговорить.

— Только тогда, когда ты сама этого хотела, — ответил он и поцеловал так нежно, что у нее закружилась голова. — Давай-ка изучим содержимое ящиков на конюшне. Интересно, есть ли у мужа Мари-Жанны молоток и лом?

Держась за руки, они вышли во двор и увидели Пьера и Мари-Жанну, которые возвращались из гостей.

— Мсье Пьер, не найдется ли у вас молотка? — спросил Спайдер.

— Конечно, мсье. Могу я вам помочь?

— Это было бы весьма кстати, две пары рук всегда лучше одной. Давайте-ка вскроем кое-какие ящики на конюшне и посмотрим, что там.

— Ehbien, мсье, — в недоумении ответил Пьер, — там работы на двадцать человек.

— Завтра будет и двадцать, но я хочу начать прямо сейчас.

— Мадам наконец решила распаковать вещи? — осторожно спросила Мари-Жанна.

— О да! — вскричала Билли, светясь от счастья. — Мы намерены наконец-то обосноваться в доме вместе с детьми и нянькой. И собакой.

— Ах, мадам, по этому случаю стоит выпить шампанского! — всплеснула руками Мари-Жанна.

— Ну конечно, это особый случай! Надеюсь, вы записываете, сколько вина я вам уже должна?

— Мадам, я все помню. Но шампанское за наш с Пьером счет, мы угощаем. Могу я спросить, какую вы хотите собаку — большую или маленькую?

— Это мы посмотрим, главное — это будет настоящая французская собака, мадам Мари-Жанна, можете не беспокоиться.

18

— В день, когда я даю прием в вашу с папой честь, Бен Уинтроп будет в городе. Не возражаешь, если я его приглашу? — спросила Джиджи. Вместе с Сашей они гуляли с малышкой Нелли в саду около дома, где Саша с Вито снимали квартиру, одновременно подыскивая себе постоянное жилье.

— Конечно, нет. Мне самой интересно наконец взглянуть на него, и — кто знает — вдруг и мне выпадет честь прокатиться на его самолете? Не сможет же он отказать невесте на приеме по случаю свадьбы!

— Он не откажет, — убежденно сказала Джиджи. — И куда ты полетишь?

— Кататься! Ты теперь без работы, и мы запросто можем слетать на ленч в Сан-Франциско, пробежаться по магазинам — обязательно в белых перчатках и шляпках, как настоящие сан-францисские леди, — и обернуться домой к обеду.

— Я полагаю, перчатки и шляпку ты мне одолжишь? Вообще это замечательная идея — я смогу лично вручить свой подарок к юбилею синьоре Элеоноре. Саша, я бы просила не говорить обо мне «без работы». Не забудь: я сама ушла из агентства.

— Да какая разница? — пожала плечами Саша. — Ты ведь не расписываешься в ведомости раз в неделю.

— Это решение я приняла сама, и ты представить себе не можешь, насколько свободной я себя теперь чувствую. В любом случае, у меня сейчас так много дел — сначала ваш прием, потом прием в Венеции, — так что я все равно не могла бы сейчас работать в полную силу.

— Прием в Венеции? — спросила Саша. — Ты имеешь в виду первое плавание?

— Это будет следующий прием, в будущем году. А я говорю о том, который состоится через две недели. Это будет небольшое мероприятие для бизнесменов и прессы. Бен считает, что это хорошая возможность для презентации всей компании, а туристический бизнес — это только предлог.

— А какой смысл, если корабль все еще в доках?

— Когда строят корабль, — пояснила Джиджи, — то в первый килевой лист заваривают на счастье монетку от лица владельца. Бен хочет, чтобы эту пластину заменили на другую — с американским серебряным долларом, в ознаменование приобретения им трех судов и переоснащения «Эсмеральды». Я организую это мероприятие совместно с одним крупным турагентством. Мы должны привезти журналистов в Венецию, потом — в Порта Марджера на торжественную церемонию замены памятной монеты, после чего отвезти назад в Венецию, где у «Киприани» состоится обед. Транспорт, еда и жилье для двухсот журналистов и нескольких десятков служащих Бена — это все на мне.

— А тебе за это заплатят? — поинтересовалась Саша.

— Бен хотел мне заплатить, но я ему не позволила.

— Джиджи! — Саша была шокирована. — Я, как твой бывший агент, не могу этого допустить!

— Саша, я просто не могу — и не буду — брать у него деньги!

— Как ни странно, я тебя хорошо понимаю, особенно если учесть, что между вами еще столько неясностей. О'кей, работай задаром, мне все равно. И я рада, что вы с Беном будете много времени проводить вместе — может, что-нибудь сдвинется в голове у Зака и он наконец вернется с небес на землю. Я все готова сделать, чтобы он наконец забыл тебя. Нелли, Нелли, это червяк, детка, а не игрушка! Дай маме. Ой, Джиджи, она тянет его в рот! Останови ее, ради Христа!

— Нелли, не надо, — мягко произнесла Джиджи, отбирая у малышки червя. — Смотри, какая хорошая лопатка, иди покопай песок. — Она повернулась к подруге. — Почему ты вдруг заговорила о Заке, Саша Невски?

— Прошу называть меня Сашей Орсини. Или тебе не нравится носить со мной одну фамилию?

— Не увиливай от ответа. Что за чушь ты несла о Заке?

— Вито очень обеспокоен на его счет. Черная комедия у Зака превращается в сентиментальную любовную историю, потому что режиссер по-прежнему неравнодушен к дочери продюсера — чем тебе не сценарий для фильма? Надо подбросить Вито идейку, еще не поздно переделать сценарий.

— Саша, я не вижу никакой другой причины, почему ты это мне говоришь, кроме как из-за твоей обычной страсти мутить воду. Я наивно полагала, что два брака за столь короткий промежуток времени тебя от этого излечили.

— Все-таки это подло с твоей стороны, Джиджи, напоминать мне о Джоше сейчас, когда я так счастлива. Как ты можешь?

— Саша, меня не проведешь, даже не пытайся! Говори, что у тебя на уме?

— Если бы Зак с кем-нибудь сошелся, я бы считала, что ты для него в прошлом. Но он, видишь ли, ни с кем не встречается! Скажи честно, Джиджи, ты считаешь это нормальным для молодого здорового мужчины в расцвете сил?

— Что за бред собачий! С чего ты взяла?

— Каждый вечер, приходя домой, мой муж мне все подробно докладывает. Спроси его сама. Ты считаешь, что твой отец стал бы городить огород на пустом месте?

— Если это помогло бы ему снять фильм — стал бы. Но это… это плохая шутка. Что вы затеваете?

— Неужели ты думаешь, что нам делать больше нечего, как петь дифирамбы твоей неотразимости? Тоже мне — центр мироздания! Нелли! Прекрати! Джиджи, только посмотри, она лопаткой разрубила червяка пополам! О господи, как можно?

— Она готовится стать маньяком-убийцей, для женщин это редкость, но все же такие случаи известны. Когда я на нее смотрю, у меня нервы сдают. Я начинаю понимать, чего стоили Билли ее двойняшки.

— Не дашь Нелли бутылку? Время перекусить.

— Нет, лучше не надо, — сквозь зубы процедила Джиджи.

— Да брось ты, смелее, когда-нибудь и тебе придется это делать. Все женщины через это проходят, даже мама нам давала соску, хотя я не очень уверена: может, она кормила нас до того возраста, когда мы могли уже пить из чашки? Я попрошу Зака спросить ее, когда он будет ей звонить в следующий раз.

— Когда Зак что будет делать?! — У Джиджи округлились глаза. Она испытывала неподдельный страх перед Татьяной Орловой-Невски, этой вздорной, внушающей трепет, властной главой большого клана Невски, о чьем крутом нраве ходили легенды.

Саша вздохнула.

— Он, как нежный сын, звонит маме узнать, как у нее дела. Вито говорит, в последнее время это происходит по два раза в неделю.

— Ты меня обманываешь, Саша?

— Это истинная правда, клянусь крошкой Нелли.

Джиджи молча переваривала услышанное.

— А Зак… — неуверенно начала она, — он ничего не говорит обо мне? Может быть, отцу?

— Ни слова. Ни мне, ни Вито.

— Ну видишь, вы впадаете в заблуждение.

— Как раз наоборот. Такое впечатление, что он волевым усилием вычеркнул тебя из своей памяти. Принимая во внимание, сколько времени он проводит с Вито, согласись, что это довольно подозрительно. Если бы он хоть раз — между делом — поинтересовался, как у тебя дела! Но не произносить твоего имени больше года, притом что он изо дня в день работает вместе с Вито? Это самый верный признак, что он еще не пережил вашего разрыва. В конце концов, ты-то говоришь о нем легко, потому что любишь Бена, но мой бедный брат не в состоянии даже вслух произнести твое имя, значит, он не может смириться с мыслью, что жизнь идет своим чередом, но без тебя.

— Ну и дурак!

— Именно это я и сказала Вито, — кивнула Саша.

— И что ответил мой старый добрый папуля?

— Какие-то милые слова, вроде того, что он тоже не смог бы забыть меня до конца своих дней… Это неважно. Не забывай — Вито другой, он взрослый человек, а Зак — влюбленный мальчишка.

— Мальчишка? Послушай, Саша, брак с мужчиной в возрасте сделал тебя снисходительной. Заку, кажется, тридцать один год?

— Но в душе он мальчишка, страстный, романтичный мальчишка. Печально, конечно, но я стараюсь об этом не думать. А вот и Нелли, можешь ее потискать, если не хочешь покормить. Почему бы мне не доставить тебе этого удовольствия, раз ты обещаешь свозить меня в Сан-Франциско?

Свернувшись в кровати калачиком, Виктория Фрост перебирала в уме свои победы. Агентство окрепло настолько, что в состоянии проворачивать контракты на девяносто миллионов в год; она избавилась от наглой выскочки Джиджи Орсини, не потеряв при этом добытые ею контракты, за исключением компании «Индиго Сиз», расстаться с которой им пришлось бы в любом случае.

Хотя Джиджи и заявила, что намерена уйти из рекламного бизнеса, вся минувшая неделя прошла в изрядном напряжении — все ждали, что Джиджи уговорит Спайдера Эллиота расторгнуть контракт с агентством, а Бена Уинтропа — отказаться от их услуг в «Волшебном чердаке» и «Уинтроп-Лайн». В конце концов из неофициальных источников удалось выяснить, что Джиджи не пошла работать ни в какое другое агентство и не прихватила с собой свои контракты, что могла бы сделать без труда. Предварительная работа с «Бич-Кэжуалс» и «Магазином грез» продвигалась быстро.

В дополнение, «ФРБ» получило приглашение принять участие в конкурсе, объявленном тремя крупными компаниями в Нью-Йорке. Конечно, подготовка к показу требовала денег и времени, а также сосредоточения всех усилий на одном направлении, однако агентство сейчас, как никогда, было готово к работе на таком уровне. Их рекламная фирма стала известной по всей стране, и все это — за какие-то два года.

Виктория решила, что у Ангуса больше нет никаких оснований оставаться в Нью-Йорке. Она уже давно поняла, что он человек привычки, не способный на решительный следующий шаг — а кто из мужчин свободен от этого недостатка? Но по мере того как их встречи случались все реже и реже, его страсть к ней становилась глубже и жарче. Каждой клеточкой своего тела Виктория чувствовала, что ни одна женщина не обладает той физической властью над Ангусом, какой обладает она.

Виктория перевернулась на спину и стала мысленно перебирать тех мужчин, с которыми развлекалась в Калифорнии. Каждый из них добавил что-то свое в копилку ее сексуального опыта. Это пошло ей на пользу. Всякий раз, как они виделись, Ангус набрасывался на нее с такой необузданной страстью, что она подчас пугалась. Этот мужчина полностью в ее власти, пора настоять на своих условиях.

Виктория рассчитала, что при нынешнем положении в агентстве совершенно неважно, что многие контракты Ангуса не перейдут вместе с ним, а останутся в «Колдуэлл и Колдуэлл», хотя он потратил массу времени на подготовку отходного маневра. Им и в Лос-Анджелесе хватит работы. Не менее важным было то, что в руководстве «ФРБ» Ангус мог бы оказаться весьма полезным.

Виктория чувствовала, что уже с трудом справляется с навалившейся на нее нагрузкой, хотя тщательно скрывала это от Арчи и Байрона. Те усиленно набирали новый персонал для работы по вновь заключенным договорам; в той же части дела, которая касалась ее, Виктория продолжала держать минимум работников, намеренно приберегая место для Ангуса и всех, кого он захочет с собой привести.

Была суббота, раннее утро. Виктория проснулась задолго до рассвета. На выходные мать и Ангус, конечно, уехали в Саутгемптон, но в эту рань мать наверняка еще не спустилась к завтраку. Пора! Виктория села, придвинула к себе телефон и набрала номер в Саутгемптоне.

— Пожалуйста, мистера Колдуэлла, с ним хочет говорить Джо Девейн, — сказала она, когда горничная сняла трубку. Через минуту раздался голос Ангуса.

— Это я. В какой ты комнате? — спросила она.

— В библиотеке. Какого черта…

— Не перебивай. Ты, должно быть, читал о моем контракте с «Бич-Кэжуалс»?

— Да, но…

— Ангус, прошло уже почти два года. Я не намерена больше ждать. Хватит держать меня на поводке, я больше не могу. У тебя больше нет никаких причин оставаться там, ты нужен мне здесь!

— Время неподходящее, ты слишком спешишь…

— Время всегда будет неподходящим. На следующей неделе я буду в Нью-Йорке. Во вторник утром у нас назначена неофициальная встреча с Харрисом Ривзом, а днем я должна увидеться с Джо Девейном. Последующие три дня мы будем работать с «Бич-Кэжуалс». У тебя масса времени, чтобы поставить ее в известность.

— Я… послушай…

— Если ты ей не скажешь, я сделаю это сама.

— Нет, Виктория, ты шутишь…

— Не испытывай меня. Пока.

Ангус молча положил трубку. Он заперся в библиотеке и стал думать. В ушах все еще звучал голос Виктории. Как долго он оттягивал этот момент в надежде — нет, в уверенности, — что он каким-то образом не настанет. Она кого-нибудь встретит или перерастет свое чувство, потеряет к нему интерес… Одному богу известно, на что он надеялся, но он так и не верил, что этот день когда-нибудь наступит.

Внезапно ощутив, что не может больше оставаться в четырех стенах наедине со своими мыслями, Ангус стремительно вышел из огромного дома, стоящего в нескольких сотнях ярдов от моря. Он быстрым шагом пересек зеленый газон и пляж и остановился у самого края воды. Мягкие волны ласково набегали на берег.

Ангус медленно обвел взором горизонт и стал смотреть на утреннюю, молочного цвета дымку, поднимающуюся над океаном, уступая место яркому солнцу нового осеннего дня. Он переводил взор с одной роскошной виллы на другую и мысленно произносил имена хозяев этих престижных владений на участке морского побережья, сравниться с которым по красоте не могло ни одно другое место. Здесь каждого он знал как близкого друга, в каждом доме он был желанным гостем.

Ангус дышал полной грудью, с наслаждением втягивая в легкие бодрящий солоноватый воздух Атлантики, и смотрел на свой дом — старинный дом, под черепичной крышей, с глубокими глазницами окон и широкой верандой, дом, куда он каждую пятницу летел вертолетом, испытывая неподдельное нетерпение — такое же, с каким в воскресенье возвращался в просторную, ачегантно обставленную и полную произведений искусства квартиру на Пятой авеню, зная, что впереди у него неделя напряженной работы. С каждым ударом сердца он все отчетливее понимал, как много для него значит и этот дом, и квартира, и тот миг, когда открывается дверь лифта и он ступает в роскошную приемную агентства, где у них с Миллисент в подчинении работают сотни сотрудников. Ангус Колдуэлл смотрел в морскую даль и размышлял о своей доле в агентстве, оборот которого скоро достигнет миллиарда долларов в год.

Его жизни позавидует любой мужчина. Он стал думать о том, что в спальне на втором этаже лежит его жена — Миллисент, которая предоставляет ему полную свободу — только не ту, что была ему так нужна. Окажись Виктория здесь, он бы прямо сейчас нашел место, где овладеть ею, где найти то успокоение, какое могла ему дать она одна, ибо звук ее голоса по телефону сегодня утром привел его в невыносимое возбуждение, граничащее с болью. Нет, он не сдержался бы, даже если ему пришлось бы швырнуть ее голышом на песок у всех на виду.

«Если ты не скажешь, я сделаю это сама». Волна откатилась, Ангус носком туфли проковырял в мокром песке ямку и стал смотреть, как она наполняется водой. Неизбежность, с какой это происходило, заставила его содрогнуться, и он побежал трусцой вдоль пляжа, двигаясь легко и свободно, как человек с единственной в жизни заботой — тренироваться, дабы продлить свое достойное зависти существование на этой грешной земле.

Вито и Зак решили прерваться на чашку кофе, пока редактор уединился в своей комнате и просматривал эпизоды, над которыми они сегодня работали.

— Последний дубль не самый удачный, — сказал Зак. — Финальную сцену можно сделать намного лучше.

— Согласен, — ответил Вито. — На самом деле, чем больше ты снимаешь, тем больше мне эта картина нравится. На прошлой неделе был день, когда я решил, что самое лучшее, что можно сделать с отснятым материалом, — это сжечь негатив и уповать на то, что нас не поймают пожарники, но сейчас я вижу, что начинает получаться нечто удобоваримое. Я уже предвижу, как критики напишут: «Голливудская любовная история. Настоящая находка!» — и начнут нас нахваливать.

— Если, Вито, ты окажешься прав, то только благодаря актерам. Не думай, что я не понимаю, что был не в лучшей своей форме. Мне все мерещится, как критики разносят нас в пух и прах.

Вито рассмеялся.

— Это всего лишь кино, Зак, я все время тебе это твержу. Не принимай все так близко к сердцу. У каждого из нас были фильмы, которые сначала казались совершенно безнадежными. А иногда наоборот — все, казалось, хорошо, а получается дерьмо. — Вито налил себе еще кофе. — «Долгому уик-энду» с самого начала не везло, словно кто порчу навел. Такое впечатление, что жители этого поселка просто собираются каждые выходные, лепят наши восковые фигурки, с наслаждением втыкают в них булавки, а потом варят в кипящем масле. Надо было назвать фильм не «Долгий уик-энд», а «Столпотворение в Малибу». Пожалуй, завтра же пойду в Гильдию и зарегистрирую другое название.

— Вито, ты действуешь мне на нервы. С того дня, как я на тебя работаю, ты всегда представлял каждый момент съемок как вопрос жизни и смерти, и вот, когда я на грани провала, ты ведешь себя как ни в чем не бывало. Тебя будто подменили!

— Во-первых, ты снял настоящий фильм. Во-вторых, я не тот Вито Орсини, какого ты знал, можешь поблагодарить за это сестрицу. Я возвращаюсь домой, где меня ждет Саша, и это наполняет мою жизнь смыслом. А если я к тому же успеваю поиграть с Нелли, то для меня перестают существовать отснятые за день эпизоды.

— Ты и вправду так любишь эту малышку? — полюбопытствовал Зак.

— Конечно. Как можно ее не любить? Я часто жалею о том, что Джиджи росла без меня. Она сейчас такая заноза — я даже доволен, что у вас с ней не заладилось. Ее сложный характер плюс твой сложный характер — ничего путного бы не вышло.

— Спасибо на добром слове.

— Послушай, мальчик, не станешь же ты упрекать меня в том, что я как отец мечтаю видеть Джиджи замужем за Беном Уинтропом? Он хоть сейчас готов жениться, по Джиджи предпочитает не обсуждать эту тему и даже не позволила мне с ним познакомиться. Какой отец не мечтает о том, чтобы его дочь вышла замуж за молодого, богатого, красивого и, насколько я могу судить, порядочного человека? Саша говорит, что этому не суждено сбыться, потому что Джиджи слишком сентиментальна, а если она и выйдет за Уинтропа, то это будет означать, что он воспользовался ее нынешними трудностями. И вообще, она считает, этот брак обречен на неудачу, потому что Джиджи если и выйдет за Уинтропа, то лишь назло тебе.

— Саша с ума сошла? — поморщился Зак. — Она никогда не перестанет меня опекать. Я думал, может, замужество ее изменит, но, судя по всему, этого не произошло. Она считает, что я неотразим, и все потому, что я очень похож на нее.

— Знаешь что, Зак? Ты и твоя сестра опасны для общества. Ее-то я теперь изолировал, а ты еще щиплешь травку на воле. Ни одному мужчине еще не удавалось вырвать Сашу Невски из своего сердца — взгляни хотя бы на Джоша Хиллмана! И моя дочь никак не может тебя забыть — до такой степени, что я боюсь при ней произносить твое имя. У нее сразу появляется такое обиженное и беспомощное выражение, что я чувствую себя последней скотиной. Она ни разу не спросила меня, как идет съемка, — и все потому, что дело касается и тебя. Я пригласил ее на площадку — она и слушать не захотела. На других картинах она сама приставала ко мне, чтобы ее пустили поглазеть, тут же все наоборот. Она просто не может тебя спокойно видеть!

— Тогда я не пойду на прием, — заявил Зак.

— Ты должен пойти, Зак, ты сам это понимаешь. Мы с Сашей тебе не простим, если ты не придешь. Джиджи морально к этому готова…

— Черт побери, Вито, я с ней не порывал, это она меня выставила за дверь. Я не виноват, что она… что она такая.

— Я знаю, Зак. Ни одна из брошенных мною женщин не впадала в такую сентиментальность и тоску, как Джиджи. Если хочешь знать, даже с Билли я продолжаю поддерживать отношения. Для Сьюзен Арви я буду делать следующий фильм, а с Мэгги Макгрегор у меня прекрасные дружеские отношения.

— Ты и Сьюзен Арви! Черт!

— А ты как думал? Теперь я остепенился, но в былые времена… Славные были денечки. Слава богу, Саша не проявляет к ним интереса, иначе мне пришлось бы ей все рассказать, и боюсь, ей бы это не понравилось.

— А что Мэгги? — спросил Зак как зачарованный.

— Это долгая история. Все началось еще до Билли. А как, ты думал, я уговорил ее сделать о тебе специальную программу в связи с «Кейлиспелльскими хрониками»?

— Я над этим не задумывался. Вернее, я думал, что это дело случая.

— Такие вещи обычно незаметны постороннему глазу, о них может догадываться только человек посвященный. Это тебе на будущее — слушай старшего, умудренного опытом товарища. А сейчас я хочу тебе сказать, что мне не совсем понятно, почему моя дочь купила на видеокассете картину «Какими мы были» и чуть не каждый вечер ее смотрит.

— «Какими мы были»?

— О'кей, ты не Редфорд, а она не Стрейзаид, но, Зак, речь идет о проблеме мужчины и женщины, которые не могут жить вместе, но по-настоящему любят друг друга! Такой фильм можно смотреть без конца, и всякий раз он будет трогать до глубины души, даже если ты выучил его наизусть. Сам-то ты его видел?

— Видел один раз… Не сказать, чтоб он произвел на меня большое впечатление, — неумело соврал Зак. Он несколько раз брал напрокат кассету с этим фильмом и даже подумывал о том, чтобы купить ее.

День, на который был назначен прием в доме Джиджи по случаю бракосочетания Вито с Сашей, был не по-осеннему теплым и душным, и даже вечер не принес желанной прохлады. Солнце еще не село, а в небе уже появилась и низко повисла полная ярко-оранжевая луна.

Джиджи потратила несколько вечеров, чтобы отрепетировать как следует свой прием, и в первую очередь заменила все лампочки в доме, и теперь квартира освещалась ровным и мягким розоватым светом. Она расхаживала по дому, расставляя повсюду подсвечники, так что в конечном итоге создалась одновременно праздничная и по-домашнему уютная атмосфера. Не менее удачными получились и укромные уголки — в них было что-то загадочное, манящее и многообещающее. Весь дом так и светился гостеприимством. Вьющийся по нему плющ и окружающие деревья были увешаны разноцветными фонариками, а балконы украшены мигающими гирляндами.

Сначала Джиджи хотела украсить комнаты белыми цветами, но потом отвергла эту идею, памятуя о том, что и у Вито, и у Саши это уже не первый брак. Она отправилась на оптовый цветочный рынок и загрузила во взятый напрокат фургон двадцать дюжин нежно-розовых цикламенов в горшках и двадцать дюжин едва распустившихся белых и розовых примул. Потом она долго бродила по рынку, подбирая фрукты в нужной цветовой гамме — от нежно-розовых персиков до яблок всех оттенков красного. Джиджи решила расставить корзины с фруктами по всему дому. Когда рабочие выгрузили корзины с ее покупками на ступенях дома, Джиджи поняла, что сделала правильный выбор.

Где же устроить бар? По опыту она знала, что бар — это всегда толчея. В ее доме было столько пустующих комнат, что можно было устроить не один бар и сделать их маленькими, чтобы гости не задерживались в них подолгу.

После долгих размышлений о том, что необычного предложить на закуску, Джиджи пришла к заключению, что благоразумнее всего будет устроить проверенный временем традиционный итальянский буфет. К тому же это любимая еда Вито. Среди массы горячих и холодных закусок, спагетти пяти видов, оссо-буччо, цыплят с маслинами, колбасок с перцем и жареной бараньей ноги любой гость найдет себе угощение по вкусу. И конечно, свадебный торт. Если же отыщется привереда, которому все это придется не по душе, пусть тогда наедается дома. Джиджи удалось взять напрокат скатерти густо-розового тона, по которому были разбросаны изящные яблоневые ветки с белыми и розовыми гроздьями нежных цветов. Салфетки она купила бледно-розовые, свечи были белые, а последним штрихом должны были стать глиняные кашпо с белыми примулами. По всему дому были расставлены столы на восемь персон. Где-то она читала, что за столом должно быть тесно, тогда оживление обеспечено, поэтому столы Джиджи выбрала небольшие.

Перед ней стояла нелегкая задача, и иногда Джиджи жалела, что вызвалась устраивать этот прием для нескольких сотен человек, половина из которых друг друга не знают!

Саша пригласила кучу народа из «Нового магазина грез», а Вито — из «Всего Голливуда». Никто из них никогда прежде не встречался. Единственный из гостей, близко знакомый им обоим, будет Зак. Да, и еще Джози Спилберг и Берго. На этих двух говорунов Джиджи рассчитывала в плане наведения мостов между двумя столь различными компаниями, зато на Зака ставку делать нечего: лучше всего будет, если он ненадолго появится для приличия и быстренько испарится.

Когда-то Зак сказал, что главное, о чем надо думать при подготовке вечера, — это чем занять гостей. Удобство и хорошее настроение хозяев нечего принимать в расчет, поскольку они в данном случае выступают лишь в роли продюсеров.

Тогда это показалось ей вполне резонным, но сейчас, когда Джиджи сама давала прием, она не могла подходить к делу столь философски. Дом, хотя и был слишком велик для нее, для такого количества гостей мог оказаться мал, что давало надежду на то, что оживлению и общению будет способствовать элементарная физическая близость в прямом значении этого слова. В свое время известная хозяйка многолюдных раутов Эльза Максвелл утверждала, что ключ к успеху любого вечера — это слишком большое число гостей, и Джиджи оставалось только поверить ей на слово.

Джиджи оформила заказ с фирмой «Чакс-Паркинг» на предоставление нескольких распорядителей для автомобильной стоянки, заказала ансамбль скрипачей, которые должны будут развлекать публику романтическими мелодиями с самого большого в ее доме балкона, а также группу музыкантов, которые будут играть на танцах в саду, и все время мысленно благодарила Сашу за тот давний контракт с несчастным мистером Джимми на воспроизводство старинного белья из коллекции Джиджи. После его смерти контракт был перезаключен с «Новым магазином грез», так что теперь полученные ею отчисления, из которых она до сих пор не потратила ни цента, составили кругленькую сумму. Даже если нынешний прием окажется более разорительным, чем она предполагает, у нее хватит денег, чтобы об этом не думать.

Джиджи леденеющими пальцами застегивала пуговицы. Руки не слушались, и она чуть не сломала «молнию». В салоне «Нейман-Маркус» она отыскала шифоновое платье светло-бирюзового цвета, навевающего мысли о русалках, ранней весной резвящихся на берегах ручья. Лиф был облегающий, с узкими рукавами и низким вырезом. Платье плотно облегало ее тонкую фигуру до талии, где было перехвачено шифоновым пояском. Трехслойная юбка косого кроя колыхалась на ходу, повторяя изгибы ее бедер.

Это было самое смелое платье в се жизни, и, покупая его, Джиджи сказала себе, что, когда празднуешь свадьбу собственного отца с девушкой всего на три года старше тебя, надо одеться так, чтобы у молодой мачехи не возникло опасения, будто ей на шею вешают падчерицу, которая еще слишком невинна, чтобы заботиться о себе самой. Или скромна. Скромным это платье назвать было бы затруднительно.

Это платье, кроме материи, не имело ничего общего с тем шифоновым платьем цвета лаванды, в котором она была на свадьбе Саши с Джошем Хиллманом — классическим платьем подружки невесты. Да и она тоже уже не та, какой была два с половиной года назад, подумала Джиджи, на мгновение позабыв о предстоящем вечере. С ней столько всего произошло за эти годы: она покинула «Магазин грез», приняла трудное решение — немыслимое решение — в отношении Зака; обнаружила, что имеет смертельного врага в лице Виктории Фрост; узнала, что у нее есть внутренние ограничения на пути к профессиональному успеху; она заимела двух любовников, благодаря чему испытала ревность и мужской эгоизм; наконец, она повзрослела настолько, что позволила себе купить это платье, вместо того чтобы мучительно перебирать в шкафу юбочки и кофточки. Хорошо это или плохо, но Джиджи сильно изменилась. Интересно, можно ли вообще избежать перемен, думала Джиджи, словно спрашивая ответа у своего отражения в зеркале.

Отбросив в сторону бесполезные философствования, Джиджи критически осмотрела себя с головы до ног. Она не без удовольствия отметила, что сегодня ее фигура, обтянутая тонким шифоном, выгодно подчеркивающим все изгибы тела, выглядит особенно привлекательно. Она немного отрастила волосы, и они теперь падали на шею и колыхались при каждом шаге и повороте головы подобно яркой осенней листве на ветру. Джиджи решила, что ее наряд не требует никаких дополнений, кроме золотых босоножек, и убрала украшения. Платье само по себе было символом, и даже тонкий браслет мог его испортить. Интересно, символом чего? Ах да, конечно, символом идеальной хозяйки дома — собранной, выдержанной, невозмутимой, гостеприимной, уверенной в себе и зрелой.

Спустя час, когда вечер был уже в полном разгаре, но время ужина еще не пришло, Джиджи наконец расслабилась и двигалась по оживленным комнатам с тем пьянящим чувством удовлетворения, какое знакомо только хозяйкам удачного вечера, — чувством победы над всеми страхами и сомнениями, над проблемами покупок и приглашений, над мучительными мыслями о том, как сделать, чтобы все состоялось, как задумано, а не пошло кувырком.

Прием с первой минуты превзошел все ожидания. Люди из «Магазина грез», полагавшие, что, как и все в Лос-Анджелесе, заняты в двух сферах деятельности — своей собственной и шоу-бизнесе, — были в восторге от того, что им предоставили возможность пообщаться с голливудской публикой, а та, в свою очередь, наслаждалась новой аудиторией, перед которой можно было продемонстрировать собственную значимость.

В воздухе явственно витала атмосфера праздника — столь же ощутимая, как иллюминация и оранжевый диск луны; Джиджи порхала между гостями, и в такт ее ногам в золоченых босоножках порхало, кружилось и пело все у нее внутри. У нее было такое чувство, словно от выпитого шампанского она приподнялась над землей и парит в воздухе. Надо почаще устраивать приемы! Да… пускай это будет первый из ее ежегодных балов осеннего полнолуния… А на Рождество надо будет устроить вечер под названием «Двенадцатая ночь», первого апреля можно организовать бал-маскарад, и чтобы все были одеты в красное… Она на мгновение остановилась перед входной дверью.

Головокружительное ощущение невесомости внезапно было разрушено появлением Зака. Шумные толпы гостей словно по волшебству исчезли, и они остались наедине. От обоих нынешний вечер потребовал известного усилия над собой, и все же они оказались неготовыми к внезапной встрече с тем, что считалось давно минувшим.

Первым из оцепенения вышел Зак.

— Ты раньше стеснялась носить этот цвет на людях.

Джиджи совсем забыла, что именно такого цвета был наряд, который он специально отдавал в покраску для Ариэль в «Строптивой» — эффектное сочетание лямочек и тесемочек, настолько откровенное, что она в свое время даже постеснялась надеть его в качестве маскарадного костюма, но перед Заком надевала без смущения.

— Я выбирала не цвет, а… фасон, — слегка запинаясь, сказала она, словно оправдываясь.

— Ты отрастила волосы, — произнес он не то с сожалением, не то с восхищением.

— Ты тоже.

— Продюсер у меня такой, что нет времени постричься.

— Почему же не пожалуешься своему агенту?

— Ну… — изрек Зак и замолчал.

Ему требовался сценарий. Текст. Суфлер, наконец. Перед ним его любимая женщина, но раз этого ей сказать нельзя, тогда что можно?

— Ну? — повторила Джиджи и слегка качнулась в его сторону, судорожно пытаясь придумать продолжение фразы — так, чтобы не вызвать больше никаких общих воспоминаний. Она машинально протянула ему свой бокал.

— Что я должен с ним делать? — не понял Зак.

— Пей.

— Но он пустой.

— Ой, извини, давай сюда. Почему ты не идешь поздравить молодоженов, а заодно взять себе выпить?

— Молодоженов? — Зак выглядел смущенным. С той секунды, как переступил порог и увидел ее, он забыл, зачем пришел. Он наслаждался возможностью снова лицезреть Джиджи.

— Ну да, Сашу и Вито, — напомнила она и подумала о том, что никогда раньше не видела Зака смущенным — Зака, с его умением уверенно чувствовать себя в любой обстановке, становиться центром, душой любой компании.

— Ах… да… Точно! Надо поздороваться. Я ведь, собственно, за тем и шел. Л где они?

— Наверху, в гостиной.

— Пойду отыщу их, — сказал Зак. — К тебе еще гости.

Распахнулась входная дверь, и на пороге возник Бен Уинтроп. Не замечая Зака, он стремительно шапгул к Джиджи.

— Привет, дорогая, — сказал он и легонько поцеловал ее в губы. — Извини, что опоздал, только что отзаседали. Выглядишь чудесно, но к этому платью требуются изумруды. Почему ты мне не сказала, в чем ты будешь? Я бы их захватил.

— Бен, познакомься: Зак Невски. Зак, это Бен Уинтроп.

— Невски? Так вы, стало быть, брат новобрачной? — любезным тоном произнес он, пожимая руку Заку. — Я так наслышан о Саше от Джиджи, что мне кажется, я давно ее знаю. И уж тем более Вито, — добавил он с самоуверенной улыбкой. — У меня есть подозрение, что она прячет меня от своей родни. Ну же, дорогая, проводи меня к виновникам торжества, я наконец их поздравлю.

Джиджи повернулась и взбежала по лестнице, предоставив мужчинам самим решать, в каком порядке за нею следовать. Единственным ее желанием было раствориться, растаять, исчезнуть, испариться, спрятаться под кровать. Какой бес попугал ее, что она позволила явиться сюда Бену Уинтропу? Ей казалось естественным, что он придет и познакомится с Вито и Сашей и что это произойдет как бы между делом, без помпы, но она не предполагала, что они с Заком окажутся рядом. Вот вам и опытная хозяйка!

«Так вот он какой, мистер Расчудесный, — подумала Саша, вмиг очарованная Беном. — Невероятно сексуален и потрясающе уверен в себе». Они непринужденно болтали, а ее пытливый ум лихорадочно работал, оценивая нового знакомого. Даже не зная о состоянии Бена, можно было без труда о нем догадаться по его выправке. Он нарочито не заботился о том, чтобы произвести впечатление и понравиться окружающим. Бен не сомневался в своем обаянии и излучал уверенность в том, что он желанный гость в любом обществе. В постели наверняка орел! Как это похоже на Джиджи — не обмолвиться об этом ни словом! Саша ненавидела эту ее скрытность.

Подошел Зак и крепко обнял ее. «Нет, — подумала Саша, — этот Бен Уинтроп не достоин занять в сердце Джиджи место моего брата! Он никогда не сможет любить ее так самозабвенно, как умеет Зак, — у него просто нет для этого такого сердца!» А уж в сердцах-то Саша Невски-Орсини кое-что понимала. Тем не менее она продолжала непринужденно болтать с Беном и улучила момент закинуть удочку насчет прогулки на его самолете.

— Ну конечно, я буду очень рад, в любое удобное для вас время! — сказал Бен. — Но у меня есть идея получше: почему бы вам с Вито не полететь вместе с нами в Венецию?

— Вито, что ты на это скажешь? — Саша смотрела на мужа с мольбой.

— Ну… посмотрим, — отозвался Вито, застигнутый врасплох. — Мы только что закончили съемку… Редактор просматривает материал, это займет недельку, потом Зак будет месяца два монтировать…

— Значит, дней через десять вы будете срвершенно свободны, — уточнил Бен.

— В принципе да, — нехотя согласился Вито, привыкший с порога отвергать любую идею, если она исходит не от него. Но разве он может отказать в чем-то Саше?

— Прекрасно! Я на вас рассчитываю! — Бен повернулся к Джиджи: — Дорогая, пожалуйста, устрой все как следует, хорошо? Я думаю, лучше всего будет номер люкс в «Гритти» — тогда Саша и Вито смогут махать тебе из окошка через канал.

«Конечно, сможем махать, а как же иначе, — раздраженно подумал Вито. — Только я ни за что не стану высовываться из окна отеля и махать дочери, поселившейся в особняке этого типа». Он, конечно, современный отец и далек от мысли, что его дочь… ну, скажем… девственница… но совать нос в ее личную жизнь, да еще на людях, — это уж слишком. Что-то в этом гладеньком Бене Уинтропе есть… неделикатное, что ли. Чего стоит холеная рука, по-хозяйски лежащая у Джиджи на талии! Он что — не видит, что она вся напряглась?

Зак удалился в дальнюю часть гостиной, где его тут же обступили коллеги. Он то и дело поглядывал в сторону Вито с Сашей, которые продолжали встречать запоздалых гостей. Джиджи и Бен Уинтроп скрылись из виду. Зак давно собирался удалиться, но теперь превратился в ревнивого Отелло. Как можно уйти, когда Бен Уинтроп еще здесь? Не может же Огелло велеть Яго прогуляться! «К этому платью нужны изумруды»! Если уж изумруды и могут убить какой-то цвет, так именно этот. До чего же высокомерный козел! Невыносимый, самодовольный, улыбчивый негодяй!

Наконец Джиджи и Бен снова появились в поле зрения Зака: они присоединились к Саше с Вито и стояли к нему спиной.

— По-моему, пора за стол, — сказала Джиджи.

Рука Бена скользнула по ее спине вниз и уверенно улеглась на ягодице. Она легонько повела бедрами, стряхивая ее, но так, чтобы отец ничего не заметил.

— Саша, гости все собрались?

— Кто не успел — тот опоздал, — пожала плечами Саша.

Ладонь Бена Уинтропа как ни в чем не бывало снова легла на зад Джиджи.

— Прекрати, — прошипела Джиджи, стараясь, чтобы ее не было слышно в общем гуле голосов.

— Что прекратить? — спросил Бен, еще сильнее сжимая упругую плоть, обтянутую тонким шифоном. — В этом платье ты неотразима. — В своем замешательстве Джиджи была еще более неотразима. Как она не поймет, что его ласка — это честь?

Не соображая, что он делает, Зак в три прыжка пересек комнату, круто развернул Бена за плечо и с размаху заехал ему в глаз. Бен качнулся, быстро вернул себе равновесие и устремился на Зака с рвением чемпиона по боксу, каким он был в колледже.

Мужчины бросились друг на друга, а гости расступились, освобождая место для поединка. Хотя почти никто из собравшихся никогда не видел настоящей драки — разве что в кино, — все были в таком приподнятом настроении, что внезапный взрыв ярости был воспринят скорее как составляющая часть программы. Никто из присутствующих даже не сделал попытки помешать разъяренным мужчинам.

Из замершей в изумлении толпы гостей показался Берго О'Салливан и с помощью братьев Джонс наконец разнял дерущихся. Оба были в крови, но еще держались на ногах.

— Ах, Джиджи, эти ревнивые идиоты испортили такой чудесный вечер, — огорченно протянула Саша.

— Ну что ты! — засмеялась Джиджи, испытывая необъяснимую радость. — Будет что вспомнить!

Она сделала знак официанту подавать ужин. Так вот что значит быть Прекрасной Еленой!

19

— Это хуже, чем брак по расчету, — сквозь зубы проворчал Байрон, когда они с Арчи и Викторией дожидались лифта, чтобы подняться в офис «Бич-Кэжуалс». — У меня такое чувство, словно я должен снять вуаль с лица женщины, с которой мне предстоит прожить до конца дней и которую выбрала мне мать, потому что она крепкого здоровья.

— Не дрейфь, Бай, — отозвался Арчи и в десятый раз за последние две минуты поправил узел галстука. — Бери пример с Виктории: она невозмутима, как королева Англии. Костюм у тебя просто потрясающий, Виктория.

— Благодарю, Арчи. Я подумала, что по этому поводу должна надеть что-нибудь новое.

Виктория Фрост ободряюще улыбнулась партнерам. Стоя в гудящем от посетителей вестибюле большого здания на Седьмой авеню, она нервничала не меньше их, но ее профессиональная броня была непроницаема. На ней был строгий облегающий костюм из черной кашемировой шерсти, единственным украшением которого служил белый платочек. Этот шедевр с застежкой на три пуговицы обошелся ей в две тысячи долларов. Догадаться об этом могли лишь сведущие люди, но зато при виде ее в этом безупречном наряде все сразу понимали, что перед ними женщина особого положения.

Она как никогда горделиво держала голову, ее классически красивое лицо являло собой образец собранности, а глаза казались неживыми — так сильно она старалась придать им невозмутимое выражение. В ушах Виктории поблескивали изысканно-простые серьги с черным жемчугом. Безукоризненный цвет лица оживляла лишь тщательно нанесенная губная помада.

«Нельзя так волноваться, это просто смешно, — сердито сказала себе Виктория и попробовала дышать глубже. — Ведь это еще не конкурсный показ, это лишь первая встреча с новым клиентом».

Харрис Ривз решил сначала познакомиться с ними сам в неофициальной обстановке и пригласил на чашку кофе в половине одиннадцатого утра.

Завтра у них будет напряженный день: предстоит знакомство с персоналом «Бич-Кэжуалс», но сегодня днем никаких встреч не намечалось, так что Виктория решила пообщаться с Джо Девейном из «Оук-Хилл Фудс», без чего не обходилась ни одна ее командировка в Нью-Йорк.

— Виктория, лифт! — громко объявил Арчи, прерывая ее размышления. Они с трудом втиснулись в переполненный скоростной лифт, который должен был доставить их на сороковой этаж, где размещалась фирма «Бич-Кэжуалс».

Харрис Ривз производил впечатление исключительно самодовольного человека, которое еще более усиливалось его безукоризненным внешним видом. Если был на свете мужчина, который тратил больше времени на разглядывание себя в зеркале, чем любая женщина, то это бесспорно был Харрис Ривз. Так думала Виктория, с улыбкой разглядывая его из-за чашки кофе. Уж он-то с одного взгляда определил стоимость ее нового костюма.

У Харриса Ривза были блеклые умные глаза, от которых не ускользала ни одна деталь, даже когда он играл роль гостеприимного хозяина. Секретарши под его руководством расставили на столе серебряные подносы с кофе, чаем и всевозможными сладостями, которые сейчас были отодвинуты в сторону. Только для того, чтобы произвести на Харриса Ривза отрицательное впечатление, надо было в этот первый, самый ответственный момент знакомства жевать пирожное.

Стены элегантного кабинета мистера Ривза украшали три работы Модильяни и две — Пикассо, что дало Байрону повод начать беседу с разговора об искусстве.

— Вы обязательно должны побывать у меня дома и посмотреть мою коллекцию, — сказал Ривз, довольный началом. — Здесь у меня только самые любимые вещи. Собственно говоря, я занимаюсь производством купальных костюмов лишь с одной целью — чтобы иметь возможность приобретать произведения искусства. Мы с женой каждую субботу бываем в галереях и на аукционах и не пропускаем ни одной интересной вещицы. И в Европе бываем на всех крупных аукционах. Но где же остальные? Надеюсь, их такси не попало в пробку? В этом районе движение просто сумасшедшее.

— Что? — не поняла Виктория. — О каких «остальных» вы говорите?

— Но я же вам сказал еще по телефону, что хочу, чтобы вы все прилетели в Нью-Йорк. Естественно, сюда входят и Джиджи Орсини, и Дэвид Мелвилл, то есть непосредственные исполнители. Вы не могли не понять, что я имел в виду.

— Видите ли, мистер Ривз… Дэвид Мелвилл уже полгода как не работает в агентстве. После его ухода художественным директором проекта с «Индиго Сиз» была Лайза Леви, очень талантливая молодая художница. Очень глупо с моей стороны, но, когда мы с вами говорили, мне и в голову не пришло, что вы захотите видеть ее лично на этом, самом первом этапе нашего знакомства. Мои коллеги — члены совета директоров, а Лайза имеет совсем иной статус. Мне очень жаль, что я вас не поняла, — быстро проговорила Виктория. Губы у нее пересохли. — Если позволите, я ей позвоню и велю прилететь первым же рейсом. Завтра она, конечно, уже будет здесь. Еще раз прошу меня простить.

— Ну что вы, ничего страшного, — кивнул Харрис Ривз. — Будем считать это вполне объяснимой ошибкой. Наш вице-президент по рекламе должен был уточнить с вами все детали. Придется с него спросить. Еще кофе?

— Нет, благодарю.

— Надеюсь, Джиджи Орсини вы с собой привезли? — Вопрос Ривза прозвучал резко и неожиданно.

— Откровенно говоря…

— Я этим крайне огорчен. Рекламная кампания «Индиго Сиз» целиком строилась на тексте, на единой концепции. Тут у меня есть графики их объемов продаж — потрясающий рост. Черт, вы должны были привезти ее. Джиджи Орсини — автор кампании, которая совершила переворот в бизнесе Элеоноры Колонны и ее ребят, уж вы должны были понимать, что я в курсе таких подробностей! Не так много фирм, работающих в этой сфере, и мы пристально следим друг за другом. Джиджи Орсини непременно должна была прилететь с вами! Вот вам телефон, звоните немедленно.

— Мистер Ривз, когда вы пригласили нас к сотрудничеству, вы знали, что мы работаем с «Индиго Сиз»? — Виктория старалась придать своему голосу рассудительный тон.

— А какое это имеет отношение к делу?

— Нам пришлось расторгнуть с ними контракт, мы не имеем права работать на две конкурирующие фирмы.

— А мне какое до этого дело? Это ваши проблемы.

— Видите ли… когда мы сказали об этом Джиджи, она… она уволилась.

— Что она сделала?

— Уволилась, — твердо ответила Виктория, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Тогда верните ее, черт возьми! Разыщите ее, заплатите ей вдвое, втрое больше — только верните! Мне одно непонятно — какого лешего вы заявились ко мне без нее? Уж кто-кто, а она-то должна была бы вникнуть в наши дела с первого дня! У вас было более чем достаточно времени, чтобы уговорить ее вернуться. Плохо начинаете!

— Мистер Ривз, — вступил в разговор Арчи, — с первого дня Джиджи в нашем агентстве я руководил ее работой. Собственно, я и нашел ее, и привлек к работе в «ФРБ», когда нам надо было заполучить контракт с «Индиго Сиз». Могу вас заверить, что качество нашей работы с «Бич-Кэжуалс» будет не хуже, если не лучше, чем то, что делала Джиджи для братьев Коллинз.

— «Не хуже, если не лучше» меня не интересует — меня интересует Джиджи Орсини, она должна писать рекламные тексты для моей фирмы. И все! Я коллекционер и покупаю оригиналы, а не копии, благодарю покорно! Чего бы я стал нанимать ваше агентство? Вы не задумывались? Ради удовольствия видеть вас троих? Да я вас знать не знаю! Нет уж, премного вам благодарен! Мне плевать, что вы руководили работой Джиджи Орсини — вы можете это делать двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю, мистер Рурк, но вы ведь не писали за нее текстов? Полагаю, что нет. Их писала женщина, а не мужчина. Верните ее. Пока она не вернется, нам с вами не о чем разговаривать.

Он резко отодвинул чашку с кофе, ясно давая понять, что разговор окончен. Арчи с Байроном поднялись и вопросительно посмотрели на Викторию. Неужели не скажет Ривзу, что Джиджи вообще ушла из рекламного бизнеса?

— Прошу еще раз простить меня, мистер Ривз, — сказала Виктория и грациозно встала. — Мы позволим себе побеспокоить вас только тогда, когда Джиджи Орсини снова будет работать в нашем агентстве. Я высоко ценю вашу оценку нашей деятельности. Не могу вам передать, как я огорчена, что мы не оправдали ваших ожиданий. Пускай начало было и неудачным, как вы изволили заметить, но я обещаю вам, что за ним последует отличная работа.

— До свидания, мисс Фрост, до свидания, джентльмены, — сердито сказал Харрис Ривз. — Моя секретарша вас проводит. Я немедленно распоряжусь, чтобы мой вице-президент по рекламе выяснил, где находится Джиджи Орсини. Даю вам время до конца этой недели, верните ее. Иначе я сделаю это сам.

— О господи, и что нам теперь делать? — простонал Байрон. Они с трудом нашли такси и втроем втиснулись на заднее сиденье.

— Вариантов нет, Бай, — ответил Арчи. — Мы обязаны вернуть Джиджи любой ценой, это очевидная вещь.

— Арчи прав, — поддержала его Виктория. — Сию же минуту отправляйтесь в аэропорт и садитесь в ближайший самолет. Не тратьте время на отель, я выпишу вас сама. Разыщите ее и уговорите… обещайте что угодно. Без меня у вас лучше получится. Она меня не любит, а я не люблю ее, но дело свое она знает. Не раздумывая, обещайте ей все, что может склонить ее вернуться, — в том числе и партнерство.

— Меня вот что больше всего беспокоит, — угрюмо сказал Арчи, — Ривз ведь может понять — если уже не понял, — что мы ему не нужны. Он сам может нанять Джиджи, открыть собственное агентство, сделать ее главным действующим лицом, положить ей астрономический оклад и при всем том сэкономить на комиссионных.

— С него станется, — мрачно поддержал его Байрон. — Как коллекционер живописи, он отлично знает, что всегда выгодней покупать прямо у художника, чем у агента — во-первых, цена лучше, во-вторых, они обожают личные контакты, они тогда начинают чувствовать себя не столько покупателями, сколько патронами.

— Вице-президент фирмы по рекламе этого не допустит, — возразила Виктория. — Если это произойдет, то он первый кандидат на сокращение. В любом случае я не собираюсь волноваться на этот счет раньше, чем вы поговорите с Джиджи. Она уже наверняка остыла. Десять к одному, что к голосу разума она прислушается.

— А ты почему не летишь с нами? — спросил Арчи, с трудом скрывая охватившую его панику. — Ты можешь не говорить с Джиджи, но в Лос-Анджелесе ты нам не помешаешь.

— У меня сегодня встреча с Джо Девейном, — невозмутимо ответила Виктория.

— А подождать он не может? — огрызнулся Арчи.

— Нет, Джо терпеть не может, когда назначенные заранее встречи переносятся, пусть даже на полчаса. Давайте не будем забывать, что мы имеем с «Оук-Хилл» двадцать пять миллионов, не нужно пренебрегать своим первым клиентом, мальчики, менеджмент не терпит небрежности. И не надо паниковать, Арчи, это пока не боевая тревога, а учебная.

«Интересно, — подумала Виктория, — почему Ангус не оставил мне в отеле никакой записки». Она не уедет из Нью-Йорка, пока не поговорит с ним и не выяснит, как он решил вопрос с ее матерью. Никакой крупный контракт, который им надлежит добыть любыми способами, никакой Харрис Ривз с его безупречной прической и картинами Пикассо на стенах кабинета не заставит ее изменить решение.

В приемной «Оук-Хилл Фудс» Виктории пришлось ждать не дольше минуты. Кабинет Джо носил отпечаток старомодности, но у всякого посетителя эта старомодность создавала ощущение прочности и надежности фирмы, руководству которой нет нужды заботиться о том, чтобы произвести впечатление. Виктория обладала редким умением замкнуться в некую оболочку, отбросить все посторонние мысли, и сейчас утренние неприятности нисколько не сказались на ней. Ей не терпелось побыстрее исполнить свой долг перед Джо и потом со спокойной совестью начать выяснять отношения с Ангусом. Если нужно, она готова для этого явиться к нему на работу.

— Мистер Девейн просил вас подождать в кабинете, — учтиво обратилась к ней секретарша.

— А что, Глория, его нет? Кстати, как поживаешь? — Они были знакомы уже не первый год.

— Спасибо, мисс Фрост, хорошо. Мистер Девейн на минуту отошел, он сейчас придет. Вам там будет удобнее, — сказала Глория, впуская ее в кабинет и плотно закрывая дверь.

За столом Джо Девейна сидела Миллисент Фрост-Колдуэлл.

— Отлично, ты, как всегда, пунктуальна, — сказала она ровным голосом, бросив взгляд на украшенные бриллиантами часики. — Садись, Виктория. — Она с радушной улыбкой указала на кресло.

— А что… почему… зачем ты здесь? — От удивления Виктория встала как вкопанная.

— Виктория, Джо проявил любезность и разрешил нам воспользоваться своим кабинетом. Он с пониманием отнесся к тому, что мы пытаемся наладить отношения в семье, и предложил свой офис, опасаясь, что в нашей фирме будет сложнее уединиться.

— Отношения в семье? Это еще что за черт!

— А разве это не так? — шагнул вперед Ангус Колдуэлл. До этого он стоял в нише у окна, и Виктория его не заметила.

— Ангус! Ты почему мне не оставил записку в отеле?

— Он не оставил тебе записку, Виктория, потому что мы хотели поговорить с тобой вместе, — ответила мать. — Сядь, пожалуйста.

Ангус положил ей руку на плечо и подвел к креслу. От его теплого прикосновения к ней вернулись силы. Все будет в порядке. Раз мать здесь, это может означать только одно: она смирилась с неизбежностью развода и пытается сделать так, чтобы испытать меньше унижений. Это лучшее решение для разумной женщины — оставить мужа, не дожидаясь, пока он тебя бросит.

Внимательно и без тени смущения оглядев мать, Виктория вновь обрела уверенность в себе. Внезапно содрогнувшись от физического отвращения, она мысленно отметила, что эта женщина по-прежнему одевается не по возрасту. Миллисент, видимо, все еще думает, что может скрыть свои пятьдесят три года приятной нежно-розовой шелковой блузкой с закрытым воротом. Она все еще тешит себя иллюзиями, будто может затуманить критический взгляд молодого мужа кольцом с чересчур крупным рубином, бриллиантовой брошью на лацкане темно-лилового жакета и браслетами с неуместно крупными рубинами и бриллиантами, которые, однако, ничуть не скрывали вздувшихся вен. Должно быть, она по нескольку часов в день изнуряет свои стареющие мышцы гимнастикой, не отдавая себе отчета в том, что выглядит высохшей старухой. Под глазами появились новые морщинки, презрительно отметила Виктория, а для этой встречи она, кажется, специально сделала прическу.

Виктория перевела взор на Ангуса: тот придвинул себе кресло и устроился в нем боком, так что она оказалась между ним и матерью. Она пыталась поймать его взгляд. Как часто Виктория специально для встречи с ним надевала строгий черный наряд — как сегодня. Ей доставляло удовольствие отдаваться ему в полном облачении, едва войдя в дом. О, она в совершенстве овладела этим искусством — возбудить, разжечь его, а потом тянуть и откладывать, так что он уже почти переставал надеяться, — а затем уступить. Подними Ангус сейчас глаза, он безошибочно узнал бы, о чем она думает. Но он продолжал смотреть мимо, уставившись в одну точку где-то над головой жены, как если бы чувствовал себя не вправе лицезреть эту боготворимую им красоту, прежде чем ему официально не будет дано это право.

— Виктория! — Ангус нервно откашлялся. — Твоей матери известно, что на протяжении пяти лет у нас с тобой был роман. — Голос был чужой, такой решительный и резкий, что Виктория сразу поняла, что он намерен высказаться до конца. — Миллисент знает, что в это дело меня втянула ты, — продолжал Ангус, как автомат. — Она знает, как я потерял голову и позволил себе заниматься с тобой любовью, и ей известно, что наш роман продолжался до самого последнего времени, даже после того, как я попытался избавиться от тебя и услал в Калифорнию. Она знает, что периодически я теряю разум и способность сопротивляться своим сексуальным желаниям. Ей доподлинно известно, какие безумные поступки я совершал и как я, по своей преступной слабости, не сумел противостоять тебе, хотя должен был это сделать в первый же раз. После твоего звонка в Сауттемптон я ей все рассказал.

— Но мы любим друг друга! — Это был единственный и последний ее довод, и она ухватилась за него, как утопающий за соломинку. — Ты хочешь на мне жениться! Ты ей об этом сказал?

Ангус снова заговорил своим механическим голосом, и слова его, как гвозди, вколачиваемые в крышку гроба, били по ней, не оставляя ни малейшего шанса на возражения.

— Все эти годы я так и думал. Я думал, что люблю тебя. — Он набрал в грудь воздуха и теперь смотрел на жену. — Да, Миллисент, я был в нее влюблен, так влюблен, что был не в состоянии смотреть на вещи здраво. Но с того дня, как она стала требовать, чтобы я развелся с тобой, я начал ее бояться, а любовь и страх — вещи несовместимые.

— А он не сказал тебе, что он был моим первым мужчиной? — выкрикнула Виктория.

— Я всегда чувствовала, что в тебе есть что-то неправильное, Виктория, — своим мелодичным голосом невозмутимо произнесла Миллисент Колдуэлл. — Нет, конкретно эта трогательная подробность не была мне известна, но какая теперь разница, какую форму принял твой психоз? Ты не считаешь, что тебе было бы намного полезней раздвигать ноги перед каждым встречным, чем беречь свою девственность для собственного отчима? Что скажешь?

Миллисент Колдуэлл сидела с высоко поднятой головой, олицетворяя собой невозмутимость и хладнокровие. Некоторая аляповатость ее наряда и украшений почему-то воспринималась теперь скорее как символы могущества, нежели как проявление слабости.

— Отчима? Не морочь мне голову ерундой! — выпалила Виктория. — Ты прекрасно знаешь, что я никогда не была ему падчерицей и что все произошло, когда мне было уже двадцать семь лет! Какое отношение имеет к этому ваш брак? Двое взрослых людей любят друг друга!

— Ангус, — тихо и печально произнесла Миллисент, — я не хотела тебе верить, но ты был прав — она ничего не хочет понимать…

— Понимать — что? — закричала Виктория с искаженным от злости лицом, переводя недоуменный взгляд с одного на другого. — О чем ты говоришь? О вашей несуществующей семье? Об отношениях, которых нет? Это и отношениями-то нельзя назвать, ты прекрасно знаешь, и не смей этого отрицать, что твой «отчим» — голая фикция, просто тебе удобно сейчас об этом вспоминать, хотя никакого морального или законного права у тебя на это нет! Не забывай, что я познакомилась с Ангусом, когда мне было шестнадцать лет!

— Бедная девочка, — сказала мать. — Неужели ты думаешь, что любой здравомыслящий человек — кроме тебя, Ангуса и меня — поверит, что между вами ничего не было на протяжении одиннадцати лет? Ты была вполне оформившаяся девушка, а Ангус — такой страстный мужчина… Да кто поверит, что вы все эти годы тайком от меня не спали вместе? Тут может быть только один вопрос — когда именно и где это началось — в Нью-Йорке ли, Саутгемптоне, на Ямайке или во Франции? «Как долго они терпели?» — вот единственный вопрос, который здесь уместен. У вас были все возможности для близости… К тому же я была намного старше Ангуса, не правда ли? Между прочим, — улыбнулась она, — я и сейчас его старше.

Миллисент Колдуэлл посмотрела на свои руки.

— Вот ведь что говорили бы люди, как бы я ни пыталась их разуверить. Все бы думали, что я просто защищаю вас обоих, но никто и никогда не позволил бы мне изображать из себя святошу, даже если бы я и хотела. Люди всегда с большей готовностью верят в плохое, неужели ты еще этого не поняла? Виктория, где твое благоразумие? Твоя беда в том, что ты смотришь на вещи только своими глазами и отказываешься встать на чужую сторону. Среди моих знакомых не найти ни одного человека, кто не замечал бы, что между вами с Ангусом что-то происходит. Все ваши свидания неизменно становились предметом сплетен между моими лучшими друзьями и подругами. Никто из нас не безгрешен, так что провести кого-либо очень трудно.

— Значит, ходили сплетни! И что с того? Ангус, тебе есть какое-нибудь дело до сплетен? Ну, скажи! — В голосе Виктории, до этого вызывающем и самоуверенном, зазвучала растерянность. Or слов матери, с их неуязвимой логикой и житейской правдой, веяло чем-то таким, что ей стало казаться, будто море вдруг превратилось в лед, а горы растопились.

— Да ты что, и впрямь сумасшедшая? Конечно, мне есть до них дело! И что плохого — дорожить мнением окружающих? — В Ангусе в полный голос говорил инстинкт самосохранения.

— Да как ты можешь ставить чье-то мнение выше собственного счастья? Ведь тебе приходилось жить с ней под одной крышей! — сорвалась на крик Виктория, тыча пальцем в мать. — Ничье доброе мнение не способно сделать человека счастливым, ничье мнение не заставит твой член стоять, ничье мнение не поможет тебе кончить, кобель несчастный! Или ты уже тоже высох, как и она? Может, она тебе отрезала яйца?

— Грубостью ничего не добьешься, Виктория, — не теряя достоинства, фыркнула Миллисент Колдуэлл. — Тебе не идет. Это не твой стиль.

— Да плевать я на тебя хотела! И на твоих так называемых друзей!

— Ты — да, но Ангус — нет, пойми это, Виктория. Он только что сам это сказал. Он, конечно, еще не все тебе объяснил. Он не сказал тебе, что не представляет, как можно провести остаток жизни в ссылке — бесславной ссылке! — в Калифорнии, хотя там и много солнца. Он не сказал о том, что с Нью-Йорком у него связано слишком много важного и дорогого его сердцу, чтобы всем этим пренебречь ради твоего новоиспеченного агентства, в успехе которого я лично никогда не сомневалась.

— Это правда?! — Виктория уставилась на Ангуса и поняла вдруг, что у него нет ни малейшего желания продолжать этот разговор. Ответ на заданный ею вопрос был написан у него на лице, лице провинившегося школьника. Он по-прежнему не смотрел на нее, а жалобными глазами верного пса глядел на жену. — Ведь ты умрешь, Ангус, умрешь от желания, ты ведь это знаешь! Ведь знаешь, жалкий трус? Как мужчине тебе коней, как ты не понимаешь?

— О, в этом я как раз не уверена, Виктория, — с легким смешком отозвалась мать. — С тех пор как у тебя началась связь с Ангусом, мы с ним не спим вместе, и я догадывалась, что у него кто-то есть, и на какое-то время смирилась. Мне просто в голову не приходило, что эта женщина — ты. Что касается меня, то Ангус свободен удовлетворять свои сексуальные потребности с любой женщиной на его выбор — только ни с кем из служащих агентства или из моих подруг. И не с тобой. Этого не будет никогда!

Изящные пальцы забарабанили по столу Джо Девейна.

— Ангус будет вести себя благоразумно, а я — я просто буду закрывать на это глаза. Уверяю тебя, многие семьи живут куда хуже. Раньше я ревновала, устраивала ему сцены, но это была пустая трата времени. Мне нужно одно — и я буду на этом настаивать, — чтобы рядом со мной до конца моих дней был муж, преданный человек и прекрасный партнер по бизнесу.

— Преданный? Ты воображаешь, что он тебе предан? — Виктория обдала мать презрением. — Да знаешь ли ты, что он ненавидит тебя и себя за то, что вынужден жить с тобой! Что он давно задумал уйти от тебя?

— Я думаю, что лучшим доказательством твоей неправоты — Ангус меня поправит, если я ошибаюсь, — служит как раз то, что мой муж намерен продолжать именно ту жизнь, которую, по твоим словам, он так ненавидит. Семейная жизнь бывает разной, как жаль, что в свои тридцать два ты еще этого не поняла. Ты обвинила Ангуса во лжи и была права, Виктория. Он лгал нам обеим — хотел успеть всюду. В постели — ты, дома — я. Но в конечном итоге, когда встал вопрос выбора, он предпочел меня, причем не раздумывая. Так, Ангус?

Тот кивнул.

— Я думаю, Виктория хотела бы услышать это от тебя, — с мягкой настойчивостью произнесла Миллисент Колдуэлл.

— Твоя мама права, — тотчас же глухим голосом произнес Ангус.

Миллисент с поразительной легкостью отпустила ему его грехи, и он был внутренне готов к тому, что она непременно его унизит. Но она была слишком умна, чтобы вновь и вновь возвращаться к этой теме: через несколько недель все забудется, как будто ничего и не было.

— Повтори, — потребовала Виктория. — Посмотри на меня и скажи, что ты мне врал, скажи, что тебе нужна она, а не я.

Он обратил на нее пристальный взгляд и негромко произнес:

— Я обманывал тебя. Я обманывал Миллисент. Ты мне не нужна. Мне нужна она. Я не хочу ничего менять в своей жизни. И мы больше никогда не будем с тобой вдвоем.

Виктория села еще прямее. Во взгляде Ангуса она прочла ненависть. Отвращение. Омерзение. Его гордость оказалась растоптана, и в этом он винит ее. Она стала для него причиной позора, и он сделает все, чтобы как можно скорее забыть о ней. Поруганная гордость безвольного человека таит в себе больше опасности, чем человека сильного, потому что без этой гордости он ничто. Она только сейчас это поняла.

— Ну вот, теперь, когда мы все выяснили, может, забудем об этом неприятном моменте, дорогая? — спросила Миллисент Колдуэлл.

— Мне нечего тебе сказать. Поблагодари Джо за то, что он предоставил для встречи свой кабинет.

— Нет, Виктория, не спеши так. Нам еще надо обсудить кое-какие дела, правда, Ангус? Видишь ли, Виктория, до вчерашнего дня я не задумывалась над тем, как нашему агентству не хватает контрактов с «Оук-Хилл». Этого я все-таки не могу тебе уступить, даже не проси. Ни тебе, ни кому еще. Дело не в личностях, Виктория, а в профессиональной гордости. Мы с Ангусом предложили Джо, что в течение трех лет будем вести его рекламную кампанию — по всем трем направлениям и бесплатно. Мы готовы выделить для этого своих лучших сотрудников. Стоит ли говорить, как обрадовался Джо. Так что, Виктория, больше ты с ним не работаешь.

— До какой мелочности ты опустилась! Какая низость! Да эти контракты вам не нужны! Они для вас давно в прошлом! О господи!

— Вовсе нет, — возразила Миллисент с холодной улыбкой. — Я сделала это ради тебя, Виктория.

— С меня довольно! — Она встала.

— Ты возвращаешься в «Колдуэлл и Колдуэлл» вместе с контрактами «Оук-Хилл». Это так естественно. Ты сохранишь свое лицо, дорогая, а в твоем положении это уже немало.

— Ты с ума сошла! И не подумаю даже!

— Если ты не вернешься, то мы с Ангусом тебя уничтожим. Нам стоит только шепнуть кому надо, какая у нас неблагодарная, безумная дочь-шантажистка, и твоего агентства больше нет! А ты до конца своих дней будешь искать работу.

— Ты настоящее чудовище!

— Яблоко от яблони… — Миллисент погрозила дочери пальцем. — Я должна иметь возможность приглядывать за тобой. Я хочу знать, где ты находишься в каждый конкретный момент, и буду следить за тобой, пока ты не выйдешь замуж — впрочем, я и тогда буду за тобой смотреть. Пока я жива, ты будешь под моим присмотром. С моими деньгами это не составит большого труда.

— Но зачем? — в отчаянии воскликнула Виктория. — Зачем? Ты получила все, что хотела. Почему ты не хочешь оставить меня в покое?

— Я несу за тебя ответственность. Ты мое единственное дитя, и все эти годы я мало уделяла тебе внимания. Но еще не все потеряно. Тебе нужно только, чтобы кто-то держал тебя в узде, ты из тех, кому требуется твердая рука. Я не прощу себе, если не сделаю все, чтобы тебе помочь. Ты, может быть, вообразила, что я давно отреклась от собственной дочери? Богу известно, как я старалась, но дети — это такой народ: с ними старайся — плохо и не старайся — плохо. С этим в наши дни никто уже не спорит. Как бы то ни было, в том, что ты сделала со своей жизнью, есть и моя вина.

— Мы решили послать тебя менеджером в токийский филиал, — Ангус хладнокровно объявил приговор. Его взгляд мимоходом скользнул в ее сторону, но она не прочла в нем ничего, кроме желания поскорей закончить этот тяжелый разговор.

Виктория не помнила, как вышла из кабинета, но в ушах у нее навсегда застыл безжалостный голос матери, самодовольно комментирующий приговор, вынесенный дочери:

— Кажется, Ангус, эту маленькую проблему мы решили? Джо будет очень доволен.

20

— Сколько может пролететь самолет без дозаправки? — переспросил Бен. — Ну, например, до Вашингтона. Где-то около трех тысяч шестисот морских миль…

— Тогда что нам мешает лететь из Венеции прямиком в Лос-Анджелес без промежуточной посадки? — спросила Саша.

«И часа не летит, а уже нашла причины для недовольства», — раздраженно отметила про себя Джиджи.

— Мы не можем тащить с собой столько горючего, — удивился ее непонятливости Бен. — Этот самолет — самый большой из тех, что разрешено иметь в частной собственности, но его баки не рассчитаны на такие дальние перелеты без дозаправки. До Венеции больше пяти тысяч морских миль. Да ты зря беспокоишься, Саша, если ты не будешь спать, то во Фроби-шер-Бей сумеешь размять ноги, пока будем заправляться.

«За те полчаса, что требуются для дозаправки, — подумал Бен, — она замерзнет до смерти, если выйдет из салона наружу, ведь в Восточной Арктике сейчас лютые морозы. Впрочем, это было бы нелишне — небольшое обморожение уж, во всяком случае, не помешало бы, пусть потрет потом свой заносчивый носик».

Бен Уинтроп привык к другому: новые гости на борту его самолета обычно восхищались при виде роскошного просторного салона. Спроектирован он был на заказ — с таким расчетом, чтобы впереди в уютных вращающихся креслах могли разместиться шесть человек, а еще для двоих были спальные места в заднем, отгороженном занавеской отсеке. Но на Сашу, похоже, больше впечатления произвели утилизатор отходов и кухня.

— Я полагаю, у экипажа свой туалет? — произнесла Саша таким царственным тоном, которым могла бы гордиться даже Татьяна Невски.

— Вообще-то нет, они пользуются тем же, что и мы.

— Ну, здесь в самом деле очень мило и просторно, — снизошла до похвалы Саша, ничем не выдавая своих эмоций.

Вито с восхищением наблюдал за женой. Она прекрасно владела собой. Конечно, первым в драку полез Зак, однако ни один человек, осмелившийся поднять руку на ее брата, пусть даже в целях самозащиты, не может рассчитывать на ее расположение.

Тем не менее драка, происшедшая десять дней назад, никак не отразилась на планах Саши прокатиться в Венецию в качестве гостя Бена Уинтропа. «Это вещи абсолютно не связанные», — заявила она Вито. Поскольку Джиджи сказала, что понятия не имеет, из-за чего началась драка, а Зак наотрез отказывался что-либо объяснять, никто бы не понял, если бы она отказалась от удовольствия из солидарности с братом. «Я, конечно, прекрасно обошелся бы без этой увеселительной прогулки, — рассудил Вито, — но не могу разочаровывать Сашу, которая с нетерпением готовилась к поездке в Венецию». Как только «Долгий уик-энд» будет смонтирован, он повезет Сашу в настоящее свадебное путешествие, а не на каких-то пару дней в Венецию.

Но, как бы то ни бьио, нынешняя поездка давала ему возможность приглядеться к Бену Уинтропу. В конце концов, у него явные намерения охомутать его дочь, но Вито, при всем его богатом опыте общения с разными людьми, пока не удавалось разобраться в этом парне. Внешне он выглядел весьма привлекательно, с этим не поспоришь, и явных недостатков за ним как будто не замечалось — разве что чрезмерное самодовольство, даже высокомерие, если угодно, но в отношении Джиджи он был исключительно щедр и, по всему видно, безумно влюблен.

И все же вокруг Бена Уинтропа существовала своя атмосфера, которая воспринималась Вито как какая-то стена или густой туман, так что при всей своей тонкости и проницательности Вито не мог в нее проникнуть. Бен Уинтроп был непроницаем. В нем было что-то, чего он не выказывал и, наверное, не выкажет никогда, думал Вито, и в этом отношении он был похож на кое-кого из старых голливудских боссов, которые обладали такой естественной, въевшейся под кожу беспощадностью к другим, что человек начинал это осознавать только тогда, когда сам становился жертвой. Насколько Вито мог судить, дело было не только в том, что Уинтроп себя не проявлял в полной мере, но и окружающие пребывали в безнадежном заблуждении. И с этим навряд ли можно было что-то поделать. Джиджи сама примет решение, когда у нее откроются глаза, и уж конечно, ей не понадобится для этого совет отца.

— Надеюсь, я взяла из вещей именно то, что нужно, — пробормотала Саша.

— Публика в Италии считает своим долгом одеваться самым изысканным образом, так что, как бы ты ни оделась, ты все равно будешь выглядеть белой вороной, — заметила Джиджи.

— Ты всегда умеешь меня утешить, Джиджи, — улыбнулась Саша. — А что ты наденешь на церемонию спуска на воду?

— Я же тебе говорила взять джинсы и свитер? Это самое подходящее. На верфи всем выдадут теплые куртки, поскольку там может оказаться прохладно. В Венеции в начале ноября погода бывает коварной. Потом мы все разъедемся по отелям и к званому обеду переоденемся.

— Но почему у меня такое чувство, словно я буду нелепо выглядеть? — с подозрением спросила Саша. — Бен тоже наденет эту куртку? И Вито? А редактор отдела туризма «Вог» тоже?

— Если захотят — конечно. Это дело добровольное, Саша. Никто тебя не станет заставлять.

— Наверняка это что-то зеленое — вроде жуткой формы болельщиков «Селтика».

— Угадала только наполовину. Куртки белые с зеленой надписью, — язвительно заметила Джиджи. — На спине действительно написано: «Эсмеральда Уинтропа». Мне кажется, особу, которая спит в футболке с надписью «Голосуйте за Кеннеди!», это не должно шокировать.

— Не спит, а спала, Джиджи, — уточнила Саша. — Теперь я сплю в майке с надписью: «Зеркала» — фильм года!» и очень этим горжусь. И я хотела бы обратить твое внимание на то, что майка, агитирующая за Кеннеди, была не моя — кто-то мне ее подарил. А я голосовала за кандидата какой-то новой партии — не помню, как его звали. Мама настояла.

— А разве ты не сама решаешь, за кого голосовать? — поинтересовался Бен.

— С моей мамулей это невозможно.

— А что тебе мешает согласиться с ней, а потом в кабинке для голосования сделать по-своему? — спросил Бен.

— От нее ничего не утаишь, — мрачно ответила Саша.

«Что ж, эта „мамуля“ заслуживает уважения», — подумал Бен, довольный тем, что есть хоть кто-то, способный держать в страхе эту несносную подружку Джиджи. Хуже, чем подружку, — жену отца. Он мысленно поздравил себя с тем, что скоро избавит Джиджи от ужасного влияния Саши, увезя ее за три тысячи миль. Когда его знакомили с этой парой, он еще не знал, чего от них ожидать, но Вито, по крайней мере, был ему знаком по фотографиям и статьям в журналах, посвященным кино, и пока что производил вполне приятное впечатление.

Заочно Бен почему-то представлял себе Сашу как некое подобие Джиджи, только постарше и куда менее обаятельное, но никак не ожидал увидеть холеную красавицу с манерами, временами напоминающими оскорбленную английскую герцогиню.

Ее громила-братец его мало беспокоил — с ним проблем быть не должно. Но что, если Саше взбредет в голову навязаться им в гости, когда они с Джиджи обустроятся в Нью-Йорке? Когда у калифорнийской дамы вдруг заводится подруга в Нью-Йорке, всегда находятся предлоги для того, чтобы провести на Манхэттене пару месяцев весной и осенью, походить по магазинам, посмотреть новые постановки и выставки. Да, эта проблема может стать серьезной, придется ему брать ее на себя и решительно пресекать подобные попытки. Впрочем, он с этим без труда справится.

Бен имел на Джиджи в будущем совсем другие виды, продолжение знакомства с Сашей не вязалось с его планами. Мысленно он уже отчетливо представлял себе дом, который они с Джиджи купят и обставят по своему вкусу; интимную жизнь и количество детей, которых Джиджи ему родит, но не раньше чем лет через семь-восемь; тщательно продуманный список благотворительных обществ, куда Джиджи будет вносить крупные суммы; приемы для избранных, которые они будут давать, а также те, на которые будут ходить и — что требует еще более взвешенного подхода — на которые ходить не будут.

Конечно, будет и большой загородный дом, вероятно, вблизи Эдгартауна, хотя они будут при всякой возможности ездить в Венецию. Надо проявить гибкость, сказал себе Бен, ведь она ждет от него именно этого. Если окажется, что Джиджи по душе какое-то другое место в Европе — например, вдруг ей вздумается облюбовать замок королевы Анны с полями, садами и конюшнями неподалеку от Лондона, — почему бы нет? Или французский замок на берегу Луары? Или виллу в Тоскане? Или все три разом — да ради бога! Он купит ей все!

Она должна стать его дополнением, как и всякая уважающая себя жена, в том старомодном значении этого слова, которое он вкладывает в него. Бен уже в том возрасте, когда жена становится непременным атрибутом, без которого жизнь носит оттенок какой-то незавершенности.

Бен вдруг стал понимать, что прежде жена была ему попросту не нужна. Он слишком много ездил по стране, приобретая землю и открывая новые и новые торговые, центры, и поэтому не чувствовал потребности в семейной гавани, довольствуясь своим холостяцким жильем в Нью-Йорке, шале в Клостере и старинным палаццо на Большом канале. Но те выходные, которые он провел с Джиджи в компании своих однокашников, заставили его осознать, что и ему пора остепениться.

Он ни за что на свете не женился бы ни на одной из тех бостонских барышень, с которыми рос и учился; они были ему как сестры — энергичные, образованные и начисто лишенные эротичности. Никто из нью-йоркских знакомых женщин также не привлекал его.

Джиджи же самой судьбой была предназначена ему.

Конечно, происхождение у нее неважное. Мать — танцовщица мюзик-холла ирландского происхождения; отец — итальянец, подвизающийся на почве шоу-бизнеса! К счастью, сам он достаточно благородных кровей, этого должно хватить на двоих. Конечно, для чопорного Бостона, для отца, который не одобряет его бизнес, для всех самодовольных Уинтропов его женитьба станет бельмом в глазу, хотя у Джиджи есть один козырь — мачеха Билли Уинтроп Эллиот, и это обстоятельство, возможно, смягчит поток неизбежной критики в ее адрес. Необычность его выбора пуще всяких денег будет подтверждением его небывалых успехов в жизни.

Что до Джиджи, то с ее обаянием, недюжинным умом и привлекательной внешностью она легко их всех очарует. Ее богатое воображение, направленное в русло благотворительности, скоро привлечет к ней внимание дам того узкого круга, который, собственно, и правит Нью-Йорком, и со временем она займет достойное место в этом кругу, ведущее место. Да, Джиджи — лучший для него — нет, не компромисс, он никогда не пошел бы на уступки в вопросе женитьбы, — она идеальный для него… как бы это назвать… идеальный выбор.

И, конечно, он влюблен. Безумно влюблен? Нет, слава богу, он способен не поддаваться эмоциям и не впадать в крайности. Но он сильно влюблен, даже больше, чем он мог себе представить. Глубоко влюблен. Чего еще можно желать от жизни?

Адриатическому морю и венецианским каналам, казалось, нет никакого дела до того, что туристский сезон официально закрылся. В городе, который даже Диккенс, по его признанию, не брал на себя смелость описывать, в игривых лучах солнца серебрилась вода; филигрань тумана еще не подернула малых каналов, таинственной игры розовой палитры Дворца дожей и выстроившихся вдоль Большого канала многочисленных мраморных палаццо.

В прозрачно-голубом воздухе, казалось, растворились все звуки, остались только колокольный звон и плеск воды. Ветви глициний, протянувшиеся от окна к окну, больше не поражали взгляд буйным цветением; кое-где с высоких стен свешивались ветви олеандров, уже лишившихся белых и розовых цветков. Осенняя Венеция поражала той свободой и ощущением простора, какие возникли в городе после отъезда пяти с лишним миллионов туристов, каждый год совершающих сюда свое паломничество.

В день их приезда Венеция выглядела как никогда романтично. Казалось, невозможно даже помыслить о ноябрьском приливе, который грозит затопить мраморные плиты площади Сан-Марко. Из двухсот приглашенных на церемонию журналистов почти никто не ответил отказом. Назавтра сюда ожидались все мало-мальски известные журналисты, пишущие о проблемах переживающего стремительный взлет бизнеса, связанного с торговлей недвижимостью и туризмом.

Джиджи на славу поработала с туристическим агентством, и все было готово для того, чтобы участники презентации были доставлены и размещены в Венеции с максимальным комфортом. На весь срок за ними была закреплена целая флотилия в сорок или пятьдесят катеров, и теперь эти красавцы с горделивыми очертаниями выстроились на рейде, расцвечивая лагуну своими бело-зелеными флагами. Номера для гостей забронированы в «Гритти», «Даниели» и «Киприани», к приезду каждого ожидают вазы с цветами, фрукты и шампанское в ведерках со льдом. Мини-бары в комнатах тоже заполнены до отказа. На каждом ночном столике гостя ждут написанное красивым почерком приветственное послание от Бена Уинтропа, а также план поездки, путеводители и карты Венеции.

В первый день в распоряжение гостей предоставят скоростные катера, и они смогут осмотреть Венецию, Мурано, Лидо или Торчелло, при этом для них во всех трех отелях будут предусмотрены круглосуточные роскошные буфеты, снятые на все время мероприятия. На второй день после обеда их доставят на вокзал, где их будут ждать автобусы, чтобы отвезти на материк, а оттуда — в Порта Марджера. На верфях гостей снова будут ждать автобусы, которые доставят их на трибуны, сооруженные вдоль сухого дока. Перед ними выступит с короткой речью Бен Уинтроп и объяснит суть предстоящей операции с монетами. Потом на их глазах Джиджи произведет замену, после чего стальной лист будет опять приварен к днищу «Эсмеральды».

После церемонии они поплывут обратно на речном трамвае, освещенном разноцветными гирляндами, на борту которого гостей будут развлекать музыканты, а официанты — разносить напитки. Гости прибудут в отель как раз вовремя, чтобы успеть переодеться к вечернему торжеству, которое запланировано в специально украшенном для этого случая казино в палаццо Гримини. Там танцы и рулетка будут продолжаться до тех пор, пока не уйдет последний гость. Следующие два дня будут свободны, от официальных мероприятий, и каждый сможет провести их по своему усмотрению.

— Три с половиной дня в Венеции в лучших отелях, дармовой транспорт, еда, напитки, роскошный банкет и всего одно официальное мероприятие — если не это, то что тогда может сделать человека счастливым? — спросил Бен, когда Джиджи изложила ему программу мероприятия.

— Сколько бы мы ни старались им угодить, скептики всегда найдутся, — беспокоилась Джиджи. — Все же мне кажется, тебе надо зафрахтовать круглосуточно пятьдесят гондол под бело-зелеными флагами, чтобы сразу можно было определить хозяина.

Бен отрицательно помотал головой.

— Это означало бы бесконечные переговоры с профсоюзом гондольеров, а это куда хуже, чем у наших водителей грузовиков. Если кто-либо из журналистов захочет прокатиться на гондоле, пусть заплатит за себя сам, в конце концов, дорогая, все остальное для них бесплатно.

— Я знаю, но почему не включить сюда и гондолы? Это же лицо Венеции!

— А я не желаю иметь дела с грабителями в лице профсоюзов! — не сдавался Бен.

Джиджи не стала настаивать. Бену была свойственна эта узколобость, он мог принимать беспредельные в своей экстравагантности решения в одних делах, но отказываться отступить и на йоту — в других. Джиджи уже не считала это проявлением забавной подчас бережливости, которая свойственна многим богатым людям. Билли бы сразу поняла, что даже дармовую прогулку в Венецию гондолы бы только украсили. А цена, которую может запросить профсоюз гондольеров, — просто капля в море расходов, которые фирма готова потратить на все это пышное мероприятие.

В своей жизни Бен руководствуется какой-то одному ему известной схемой, которой следует неукоснительно, — для нее эта схема по-прежнему остается загадкой. Интересно, что было бы, если бы в их первый приезд в Венецию она нарушила его планы и вознамерилась бы целый день провести в картинной галерее? Неужели бы он выволок ее оттуда силой, не дав всласть насладиться полотнами Джорджоне?

После драки Зака с Беном присущее обоим чувство такта помогло им замять это недоразумение. Бен в шутку упрекнул ее за то, что она надела столь вызывающее платье, а изображала из себя невинную скромницу; она же ответила, что он вел себя как эксгибиционист и получил фонарь под глазом совершенно заслуженно, после чего сделала вид, что ничего не было. Но в глубине души Джиджи понимала, что имеет полное право возмущаться слишком вольным обращением с собой в присутствии посторонних. Она негодовала по поводу поведения Бена и была благодарна Заку за его заступничество, совершенно для нее неожиданное.

Джиджи нахмурилась. Если оставить в стороне вопрос с гондолами, получалось, что все проблемы, которые возникают у нее с Беном, касаются каких-то мелочей: то это его пристрастие (другого слова она не могла подобрать) к ее заду; то вызывающая ночь в поместье друзей; его упорство в приобретении дорогих серег, которых она не хотела; даже их первый поцелуй. Он все время старался извлечь преимущество из ситуации и тем самым самоутвердиться, он стремился к господству. Безраздельному господству.

То не был эгоизм в обычном понимании этого слова; Джиджи казалось, что никто не может сравниться с Беном в щедрости и экстравагантности, когда он в ударе. Это было что-то другое, что-то присущее его натуре, чему она не могла дать название, как ни старалась.

Конечно, все было исключительно романтично. Положа руку на сердце, разве нашлась бы женщина, на которую бы не произвело впечатление похищение на самолете и последующий уик-энд в Венеции? Конечно, нет! Судя по всему, она слишком привередничает, упрекнула себя Джиджи. Представления мужчины и женщины о романтическом времяпрепровождении могут не совпадать. Большинство женщин были бы наверху блаженства, заполучив такого поклонника, но Джиджи немного тяготилась его знаками внимания. Иногда ей казалось, что ее хотят посадить в золотую клетку.

Главное же заключалось в другом: она еще не принадлежит ему. Во всяком случае, не целиком.

В два часа дня Арчи и Байрон сидели в баре.

— Ну, мы и влипли, — подвел итог Арчи. — Не могу для себя решить, с чем это сравнить — с ощущениями утопающего или человека, которому загоняют щепки под ногти или сжигают на костре.

— Представь, что тебя предали, кастрировали, избили и под дулом пистолета обобрали до нитки, — уныло ответил Байрон, пытаясь нарисовать картину повыразительнее.

— А может, мы все драматизируем? Реагируем неадекватно? В конце концов, мы пока здоровы, не облысели, наши костюмы при нас и таланты тоже. Единственное, что мы потеряли, — это плоды тяжелейших многолетних трудов и репутацию фирмы.

— Но, Арч, мы ведь понимали, что идем на риск.

— Ты хочешь сказать, что мы того заслужили?

— Нет, просто такое в бизнесе случается.

— Байрон, если ты намерен тут философствовать, то лучше помолчи. Еще слово — и я не оставлю от тебя мокрого места, — совсем неубедительно пригрозил Арчи.

— Джиджи укатила в Венецию, Виктория пожизненно сослана в Токио… Скольких контрактов мы лишились, Арчи? Я сбился со счета.

— Оглашаю список: три наших любимых — «Оук-Хилл Фудс», «Индиго Сиз» и «Бич-Кэжуалс» да еще, как сообщил нам из Парижа Спайдер Эллиот, — «Новый магазин грез».

— «Индиго Сиз» не считай — мы сами им отказали, — возразил Байрон. — С этого-то все и началось.

— Нет, все началось тогда, когда мы отделились от «Колдуэлл и Колдуэлл» и связались с этой двуличной сучкой, снежной королевой Викторией Фрост. — Арчи так разозлился, что не выбирал выражений.

— Наверное, нам следовало знать, что она рванет к мамочке и папочке, стоит ей однажды споткнуться. Она даже не удосужилась нас предупредить!

— Не знаю, не знаю. Мне кажется, Виктория испытала некоторую неловкость, раз отправила нам телекс только из Японии, даже не набравшись смелости поговорить с нами по телефону перед отъездом. А мы-то, дураки, еще гонялись за Джиджи. У той, по крайней мере, были основания для ухода — пускай и не профессиональные. И она не уволокла с собой никаких контрактов. Да и Эллиота нельзя винить за отбой, ведь он-то надеялся, что будет опять работать с Джиджи. И хитреца Ривза я бы тоже не обвинял… Это, что ли, называется преступная махинация?

— По моему мнению, это обычный бизнес, — отозвался Байрон. — Такова реальная жизнь.

— В таком случае у меня есть мысль. — Арчи немного оживился. — У нас осталось несколько небольших заказов плюс — пока — «Волшебный чердак» и «Уинтроп-Лайн». И что нам мешает отправиться к братьям Руссо и предложить слияние? Билли Эллиот предоставила им еще один шанс в «Магазине грез», а мы можем обеспечить этому контракту приток новой крови. Если мы с ними объединимся, то может выйти приличное небольшое агентство. Они надежные ребята, не такие, конечно, крутые, как мы… точнее, как мы были… Но таких разве сыщешь? Вернее, раньше-то можно было сыскать.

— Гм-м. «Руссо, Руссо, Рурк и Бернхейм»… Нет, звучит не очень… — закапризничал Байрон.

— А «Руссо, Рурк, Руссо и Бернхейм» тебе нравится больше?

— Уж лучше тогда «Руссо, Бернхейм, Руссо и Рурк». Ниже этого я опускаться не намерен, — ответил Байрон. — Хорошо хоть, больше с мисс Вики работать не придется.

— Новая проблема: кто будет звонить? — сказал Арчи.

— Арч, я всего лишь гениальный артдиректор, слова — это твоя прерогатива. Так что звонить придется тебе. А когда договоришься, разбуди меня, — изрек Байрон и сделал знак официанту: — Еще бутылочку, пожалуйста. Мы намерены надраться до чертиков.

Наконец журналисты прилетели и разместились по отелям. Погода стояла изумительная. На другой день все бросились осматривать Венецию, изредка ненадолго появляясь на площади Сан-Марко.

Джиджи у «Флориана» составила вместе несколько плетеных столиков и, пока Бен работал с Ренцо Монтегардини, обсуждая возможные пути ускорения работ по переоборудованию «Эсмеральды», коротала время в обществе сотрудников отдела информации и рекламы компании «Уинтроп девелопмент». Рано или поздно их гости-журналисты к ним присоединятся, закажут чай, кофе, минеральную воду, пирожные, многим наверняка не захочется уходить, так что неофициальная встреча приобретет широкий размах.

Немолодой репортер из «Бостон глоб» по фамилии Бранч присел за столик Джиджи. Ее удивило, что он слишком тепло одет, несмотря на хороший, ясный день.

— Где вы остановились, мистер Бранч?

— Зовите меня Бранчи. Я живу в «Гритти». Венецию я не люблю за сырость и ужасный климат и уж тем более ни за что не потащусь на эту церемонию в доки! Мне жаль пропускать речь молодого Уинтропа, ведь я, вы знаете, пишу об их семействе книгу, но тащиться в такую даль, возвращаться затемно, когда уже холодно… Надо было вам устроить это мероприятие в более цивилизованном месте, вот мой совет. Но выбрать Местре! Как можно!

— Но ведь судно невозможно вывести из сухого дока, — пояснила Джиджи. — Вы знаете, Бранчи, мне будет очень жаль, если вы пропустите церемонию, — заметила она, чувствуя, как из списка влиятельных изданий, представленных на церемонии, на глазах ускользает «Бостон глоб». — А если я лично о вас позабочусь? На обратном пути я специально для вас закажу катер от самого вокзала. Вы сможете сесть в кабину и закрыть дверцу. Вам будет очень удобно, и в отель вы попадете намного раньше других.

— Очень любезно с вашей стороны. Уговорили. Спасибо.

Вечером Джиджи и Бен повели Сашу с Вито в шумный рыбный ресторан «Ла Мадонна», где в основном бывали не туристы, а итальянцы, и Джиджи рассказала Бену о своей спецпрограмме для Бранчи.

— Я рад, что ты его уговорила поехать, — обрадовался Бен. — Он знает всех и вся, в газете имеет определенный вес, ты никогда по его виду не угадаешь, насколько велико его влияние. Он автор подробнейших статей обо всем, что я делаю, начиная с первого моего торгового центра. Подчас мне кажется, что он о моем бизнесе знает больше меня самого. Он недолюбливает Венецию и боится подхватить здесь какую-нибудь опасную болезнь. Не удивлюсь, если завтра на нем будет плащ и теплый шарф. Только не вздумай поднять его на смех. Вообще-то тебе прямой резон прихватить его с собой, поскольку я планирую поехать на верфи часа на два пораньше, чтобы проверить трибуны и громкоговорители до прибытия прессы.

— Разве нельзя это поручить кому-нибудь из отдела информации? — удивился Вито.

— Да, конечно, но я люблю во всем убедиться лично. Терпеть не могу сюрпризы!

— Очень вас понимаю. Продюсеры тоже ненавидят сюрпризы, даже приятные — если, конечно, не сами их преподносят.

— Это будет что-то вроде репетиции будущего торжественного спуска на воду? — спросила Саша.

— Угадали, — ответил Бен и улыбнулся при мысли о том, что скоро этот день настанет. — Только на следующий год здесь будет раз в пять больше народу, все местные сановники, разные знаменитости, экипаж, семьи всех, кто делал корабль, — разве что оркестра не будет, хотя что нам мешает и его пригласить, скажем, школьный оркестр Местре? К тому времени переоснастка двух других судов будет идти уже полным ходом.

— А их как вы назовете? — поинтересовалась Саша. — «Бриллиант» и «Сапфир»?

— Не думаю, что стоит возвращаться к теме камней, — сказал Бен, — хотя звучит неплохо. А как вам нравится «Джиджи Уинтроп» или просто «Грациелла Джованна»? Что скажешь, дорогая?

Джиджи только пожала плечами, уклоняясь от ответа.

На следующий день Джиджи надела черные брюки, черную водолазку, черный бархатный пиджак и черные туфли на плоской подошве. В ее представлении это был не лучший наряд для торжественной церемонии, но Бен просил ее во время процедуры надеть изумрудные серьги на счастье, и она не могла придумать ничего другого, чтобы было просто и строго, так чтобы огромные изумруды не выглядели нелепым дополнением. Серьги и серебряный доллар лежали у нее во внутреннем кармане сумочки, поскольку Бену не хотелось таскать их с собой, пока он будет ходить по доку.

Журналисты, разместившиеся в «Гритти», собрались за столиками на большой плавучей платформе перед отелем, огороженной резными деревянными перилами и украшенной розовой геранью в горшках. Это был единственный в своем роде ресторан, расположенный на верхней оконечности Большого канала, где в открытом зале под полосатым навесом подавали самый дорогой в Венеции ленч. Проход, идущий по платформе, соединял парадную дверь отеля с узким мостиком, спускающимся к небольшому причалу, где всегда стояли самые разнообразные лодки.

Под шутливые приветственные возгласы к причалу «Гритти» пристал заказанный речной трамвай. Большинство журналистов охотно остались бы в Венеции, но правила игры надлежало соблюдать, а потому все были готовы исполнить возложенную на них роль почетных гостей верфи. Все поспешили занять лучшие места в носовой части трамвайчика, откуда открывалась потрясающая панорама.

Джиджи и Бранчи, стоя в стороне, наблюдали за тем, как заполняется пассажирами наружная палуба пароходика. Бранчи сказал, что сядет внутри: там будет не так тесно и к тому же никаких сквозняков. Отец и Саша махали Джиджи, призывая ее присоединиться к ним, но не могла же она бросить Бранчи одного, тем более что толпа уже несла их к трапу.

Наконец проход освободился, и Бранчи ступил на зыбкий трап. Он уже приготовился ухватиться за руку матроса, который стоял у поручней, помогая пассажирам взойти на борт, и в этот момент внезапно возникшей на канале волной трап и паром бросило в противоположные стороны, так что между ними образовался зазор фута в три.

Будь у журналиста длиннее ноги и лучше реакция, Бранчи бы без труда перепрыгнул на борт. Но этого не произошло. Он не достал до протянутой ему руки и свалился в канал; вода тут же сомкнулась у него над головой, оставив плавать на поверхности только длинные концы его шарфа.

Не прошло и нескольких секунд, как бедолагу выудили из воды.

— Я так и знал, что все этим кончится! — возвестил он, как только обрел дар речи. Его доставили в отель, и он поспешно вытер лицо и волосы первой попавшейся под руку скатертью. — Как минимум гепатит, плеврит, пневмония, двусторонняя пневмония и нефрит, будь проклят этот город, дважды проклят, двойной гепатит — А и Б одновременно, хорошо еще, если домой попаду живым… Я подам в суд на этот город… на Бена Уинтропа… на его идиотскую затею… Немедленно уезжаю из этого рассадника… сейчас же… вот только обсохну…

— Бранчи, Бранчи, успокойтесь, выпейте коньяку, — хлопотала вокруг него Джиджи, с тоской глядя вслед отплывающему пароходику, уносящему с собой Сашу, Вито и толпу журналистов.

— Выпить?! Вы меня убить хотите? Мне в рот могла попасть вода, с волос течет мерзкая помойная жижа… дохлые кошки, дохлые крысы, канализация… срочно в душ! Дезинфекция — вот что мне сейчас нужно! Ну же, проводите меня в номер. Позвоните менеджеру, пусть принесут антибиотики! — Бранчи замахал щуплыми ручками и, сопровождаемый Джиджи, а также носильщиками и двумя портье, зашагал к себе в номер.

Там он первым делом принял душ, трижды намылился с ног до головы, вытерся насухо, наглотался таблеток и заглотнул две порции виски.

— Ах, Бранчи, никогда себе не прощу! — воскликнула Джиджи голосом, полным раскаяния. — Это я во всем виновата.

— Виноват Бен Уинтроп с его дурацкой церемонией в доке, я сразу сказал, что это глупая затея, обычное тщеславие, вот что это такое. Гордыня. Серебряный доллар, чтоб я провалился! Дайте-ка мне еще виски. Только ради бога без льда, лед — это смерть, ведь он из той же воды. Зато алкоголь, если принять его сразу, говорят, может убить микробы. Я, конечно, в это не верю, но попробовать можно.

Джиджи налила ему полстакана виски и в тревоге смотрела, как он его осушает.

— Вам не лучше?

— Завтра узнаем, если я вообще проснусь. Очередная жертва Уинтропа, вот кто я такой, — злобно произнес Бранчи. — Как Мюллеры. Не надо было мне приезжать, не послушал внутреннего голоса.

По всему было видно, что в пьяном виде Бранчи будет не из приятных собеседников. Джиджи мысленно прикидывала, есть ли у нее шансы поспеть на вокзал раньше речного трамвайчика, если она возьмет быстроходную лодку. Похоже, времени у нее достаточно, ведь прогулка на трамвайчике планировалась неспешная, дабы насладиться красотами Большого канала. «Интересно, что он имеет в виду под „жертвой“, — подумала она, поправляя Бранчи подушки.

— Вы о Мюллерах знаете? — с трудом выговаривая слова, спросил Бранчи. — Уверен, что нет. Могли бы, конечно, поинтересоваться, но я уверен, что вы ничего не знаете. Никто не знает — только Мюллеры и я. — Он натянул одеяло до подбородка и уставился на Джиджи.

— Это те, что владели «Детским раем»? — спросила она. — Конечно, знаю. Я работаю с их представителем — Джеком Тейлором.

— Это он вам сказал? — выпалил Бранчи воинственным голосом, приподнимаясь.

— Кто? Джек? Что сказал?

— Что он является их представителем? Бьюсь об заклад, он вам наговорил, что Мюллеры все еще владеют долей в бизнесе? И вы ему поверили? Ха! Еще одна жертва Уинтропа, вот вы кто. Уверен, что вы ни одного Мюллера в глаза не видели, ведь так? Угадал?

— И что с того? — возмутилась Джиджи. — Они все перебрались в Сарасоту. Какая разница? Джек представляет Мюллеров, уж я-то знаю — все-таки идея «Волшебного чердака» принадлежит мне! С того самого момента я и работаю с Джеком.

— Неплохая идея, между прочим. Умница девочка, отличный маркетинговый ход. Уинтроп поглотил их бизнес — все магазины до единого, не оставил Мюллерам даже возможности частичного выкупа. Бедняги Мюллеры. Лишились всего, обанкротились. Живут в Сарасоте по одной простой причине — у них там есть дом. Уж не по своей воле, поверьте мне. Он стервятник — этот молодой Уинтроп, обсосал их косточки добела. Я сейчас чихну.

Джиджи поспешно протянула ему пачку бумажных салфеток.

— Бен не дал им возможности выкупа? Что за чушь! Да он спас их фирму!

Бранчи едко ухмыльнулся.

— Не хотите верить — не верьте, милочка. Джек Тейлор подчиняется Бену Уинтропу и получает от него зарплату, он человек Уинтропа — на все сто. Это нормально, я его не виню, он хороший работник. Но Мюллеры начинали с нуля, они были первыми арендаторами Уинтропа и исправно платили ему хорошую ренту на протяжении пятнадцати лет, он мог бы оставить им хоть маленький кусочек пирога, я так полагаю. Всем хватило бы, но не в традициях Уинтропа с кем-нибудь делиться, он заставил их признать себя банкротами. Мюллеры пали его жертвой, теперь-то вы не станете с этим спорить?

Джиджи почувствовала, как в комнате сгущается воздух, словно за окном нависли мрачные тучи.

— Жертвы? — повторила она, и к горлу подступила тошнота. — Впервые слышу, чтобы кто-то критиковал этические нормы Бена.

— Он умеет заметать следы. Люди говорят только о том, что знают. Еще Сенека писал: «Удавшееся преступление именуется добродетелью» — и с тех пор ничто не изменилось. Стало даже хуже. Молодой Уинтроп — это предмет моего особого интереса. Держу руку на пульсе, слежу за его деяниями, иду следом, расспрашиваю, добываю материал. Он стервятник, а я — ястреб. Никто не знает Уинтропа лучше меня. Дождитесь, пока выйдет моя книга, тогда сами увидите. Он произвел десятки махинаций, чтобы завладеть земельными участками, подкупая чиновников. Взятки, какие вам и не снились, дорогуша, и все — шито-крыто, никто ничего не слышал… Надо только знать, где искать и с кем говорить. Он умен, голыми руками его не возьмешь, но я давно за ним наблюдаю. И я знаю правду, а когда закончу книгу, ее узнают все. Скоро я его разоблачу, но пока держу все это в секрете, это мой материал, ни у кого его нет, и Бен Уинтроп станет моей сенсацией. Не следовало мне говорить с вами об этом… Или, к примеру, Северини… Подайте-ка мне стакан, дорогая. Знаете, а эта штука, оказывается, действует…

— А что Северини?

— Та же история. Лишились компании в пользу туристского бизнеса Уинтропа. Вы думаете, журналистам, которых он созвал, об этом известно? Конечно, нет. Маленькая семейная фирма Северини — кто о них вообще слышал? Прекрасный пример того, как Уинтроп ведет дела. Знаете, сколько он заплатил им за машины? Себестоимость минус огромная скидка за то, что заплатил наличными. Для Северини это была последняя соломинка. А он заключил потрясающе выгодную сделку.

— Вы говорите о машинах в Триесте? — уточнила Джиджи.

— Вы неплохо осведомлены для девочки из отдела информации и рекламы.

— Да нет, я совсем немного знаю. Слышала, как кто-то говорил о каких-то двигателях в Триесте… — Джиджи не терпелось узнать все до конца, хотя эти открытия причиняли ей боль.

— Северини пошли на риск, но изначально выбрали неудачный момент, и вот молодой Уинтроп купил их суда за бесценок, ему вечно везет. Ха! И все же Северини рассудили, что лучше пятьдесят процентов, чем ничего. Им пришлось закрыться. Все. Конец. И косточки обсосаны добела — как с Мюллерами. Если бы Уинтроп заплатил им свою цену, Северини могли бы удержаться на плаву, что в Венеции не так-то просто. Ха! А теперь глядите на меня — чуть не утонул, подхватил гепатит. Это мой последний приезд сюда, моя дорогая, даю обет. Если, конечно, выживу.

— Но… но… почему Бен не заплатил им сполна? — прошептала Джиджи.

— Я уже говорил. Это не в его стиле. Он стервятник. Он не успокоится, пока не уничтожит очередную жертву окончательно и бесповоротно. Он так делает бизнес. Никакой пощады. Стервятник есть стервятник. Это его природа, его стиль, для него это нормально. Не делиться ничем — ни кусочком, ни крошкой! А как, вы думали, может человек стать миллиардером за какие-то пятнадцать лет, если начинал на деньги, взятые в кредит? Вот почему он представляет такой интерес… Это вам не добрые старые Уинтропы… Закройте шторы, дорогая, я хочу спать. Не волнуйтесь, я напишу хороший репортаж, вы ни в чем не виноваты, мне самому не следовало ехать в Венецию. Запомните… «удавшееся преступление… именуется… добродетелью…» Вам самое время набираться знаний… Это очень поучительно…

Когда Джиджи на быстроходном катере добралась до железнодорожного вокзала, все автобусы с прессой уже ушли. Она поймала такси, пообещала водителю как следует заплатить, если он позабудет о правилах движения, и была возле верфи в тот момент, когда входили в ворота последние представители прессы. Она впрыгнула в последний автобус, который должен был доставить гостей к сухому доку, и вскоре была уже у края высоких трибун, сооруженных специально для церемонии.

После разговора с Бранчи у Джиджи словно открылись глаза на Бена Уинтропа. Она наконец решила головоломку, которая давно ее мучила и в которой до сих пор ей удавалось нащупать лишь отдельные фрагменты, намеки, самую малость, тени на воде, тонкие и прозрачные, как первые клочья тумана, но от этого не менее тревожные.

Она ведь могла оборвать излияния Бранчи, когда он завел разговор о Мюллерах, могла не придавать значения пьяной болтовне, оставить его бороться с несуществующими хворями наедине с виски. Однако какая-то сила удерживала ее в номере; она не могла уйти, не выслушав того, что было известно Бранчи. Даже если бы накануне сам Бен не охарактеризовал Бранчи весьма сведущим человеком, она бы все равно догадалась, что все, что вылетает из его пьяных уст, — хоть и горькая, но правда. Уж больно хорошо укладывались эти детали в не решенную ею головоломку под названием «Бен Уинтроп».

Будь она по-настоящему влюблена в Бена, она не стала бы слушать Бранчи ни минуты, она оборвала бы его, осталась бы глуха к инсинуациям в адрес своего возлюбленного, и это было бы способом самосохранения, которое часто проявляют женщины, не желая знать дурное о своих любимых; а к этой минуте она бы уже думать забыла о каком-то Бранчи. Пьяный, сумасшедший, ожесточившийся человечек, сгорающий от зависти к Бену и не достойный ее внимания.

Джиджи поискала глазами отца. Ей непременно надо с ним поговорить, хотя ее, конечно, ждут в доке, где уже стоит наготове сварщик в окружении главных участников официальной церемонии. Там же толпились фотокорреспонденты телеграфных агентств и разных периодических изданий.

Плевать ей на все! Если так не терпится заварить в киль корабля американскую монету, пусть кто-нибудь пошарит у себя в кармане.

Джиджи обвела глазами толпу. К ней уже спешили отец и Саша.

— Господи, где ты была? — недоуменно воскликнула Саша.

— Долго объяснять, это касается Бена… Слушай…

— Ну, ты даешь! Я так и ахнул, когда ты не села на паром, — быстро проговорил Вито, с такой силой сжав ей локоть, что она вскрикнула от боли. — Джиджи, я не знаю, как далеко зашло у тебя с Уинтропом, но я должен тебе кое-что сказать… Я знаю, что тебе некогда, но ты должна знать… Перед самым уходом нам в отель позвонил Зак…

— Что он сделал Заку? — испугалась Джиджи.

— Какое-то время спустя после драки у тебя в доме Уинтроп обедал с нашим банковским агентом и сказал ему, что у Зака проблема с наркотиками, что Зак без причины набросился на него, потому что нанюхался до одури, и что весь «Долгий уик-энд» он снимал в состоянии наркотического опьянения. Из банка, понятное дело, позвонили на студию, началось что-то несусветное, со студии звонили агенту Зака, агент звонил Заку. Он, конечно, узнал последним — не считая меня.

— Я его убью! — бушевала Саша. — Я его убью!

— В этом нет необходимости, — ответила Джиджи, развернулась на сто восемьдесят градусов и решительно направилась к лифту, который был специально оборудован для того, чтобы спустить гостей церемонии на дно сухого дока.

Она шагала к платформе, примыкающей к корпусу корабля. На лице Бена Уинтропа читалось злое нетерпение. Джиджи ступила на платформу.

— Где ты пропадаешь, черт побери? — со злостью зашипел Бен, стараясь, чтобы никто из посторонних не слышал. — Больше я ждать не мог. Журналисты уже нервничают. О черт, я уж думал, придется начинать без тебя.

— Можешь начинать. Я здесь.

— Серебряный доллар у тебя с собой? А серьги?

— Да.

— Надень.

— Начинай говорить.

— Не начну, пока не наденешь серьги!

— Тогда не говори. Твое дело.

— Черт! Нашла время показывать характер! Ты что, не видишь, что все ждут?

— Если ты намерен выступать — начинай! — Джиджи была непреклонна.

Бен отвернулся от нее, взял в руки микрофон и произнес свою трехминутную речь, которую переписывал раз десять, пока не добился абсолютно гладкого, изящного и безукоризненного текста, полного реверансов во все стороны и содержащего объяснения по поводу того, почему надо заменить итальянскую монету на американский доллар, а кроме того — объявляющего официальное начало переоснащения «Эсмеральды» с того момента, как будет заменена монета в килевой обшивке.

Сварщик поднял щиток и протянул Джиджи стальную пластину, которую только что вынул из обшивки.

Она достала из специального углубления итальянскую монету и протянула Бену, потом вынула из сумочки серебряный доллар.

— Перед вами американский серебряный доллар, — в микрофон объявила Джиджи и подержала монету в руке, давая возможность фотографам сделать хороший кадр. — Он будет защищать корабль от злого рока. — С этими словами Джиджи протянула монету Бену, и тот вложил ее в стальной лист.

Джиджи достала одну из изумрудных серег. Она подняла ее высоко над головой и медленно покачала, чтобы все могли оценить красоту камня.

— А теперь перед вами изумруд. Он тоже будет защищать корабль от злого рока. Это за Мюллеров! — Не давая Бену опомниться, она на глазах у изумленной публики вложила серьгу в то же углубление, что и доллар, потом быстро сунула руку в сумочку и, достав вторую переливающуюся серьгу, помахала ею перед камерами и зрителями на трибунах. — А вот еще один изумруд. Он также будет хранить корабль от злого рока. Это за Северини! Она отправила вторую серьгу вслед за первой. Со всех сторон вспыхивали фотокамеры и доносился удивленный ропот: все спрашивали друг у друга, кто такие Мюллеры и Северини.

— Можете заваривать, — сказала Джиджи в микрофон, обращаясь к сварщику. Все, стоящие с нею рядом, онемели и замерли, не в силах двинуться с места под несколькими сотнями глаз гостей и прессы. На глазах у всех присутствующих рабочий быстро вернул стальной лист на его место в обшивке корабля вместе с долларом и бесценными изумрудами.

— А это… — сказала в микрофон Джиджи. — Это то, что получает обманщик, вор и клеветник. Это за Зака Невски! — Она повернулась к Бену Уинтропу и со всей силы ударила его по лицу.

Воцарилась полная тишина. Джиджи не отрываясь смотрела Бену в глаза. Только дождавшись, когда он отведет взгляд под ее презрительным взором, она сошла с платформы, пересекла дно дока и на лифте поднялась наверх.

— Мне почему-то кажется, что пора отсюда уходить, — сказала она Саше и отцу, которые бросились к ней навстречу. — Хотя праздник только начинается.

21

Было начало ноября. Зак сидел в полном одиночестве в первом ряду просмотрового зала. Ему впервые предстояло увидеть плод своих трудов собранным воедино, в самом первом приближении, еще без звуковых эффектов и музыки.

Через пару минут после того, как выключили свет и просмотр начался, задняя дверь тихонько приоткрылась и в зал заглянул Вито Орсини. Он кивнул единственному человеку, который находился в зале, помимо Зака, — монтажеру. Тот сидел на последнем ряду, откуда ему было удобнее общаться с механиком. Монтажер молча кивнул в ответ, не нарушая неписаного этикета просмотрового зача, работа в котором требует полной тишины, и снова стал смотреть на экран. Несколькими минутами позже он отметил про себя, что Вито удалился, но на противоположном конце последнего ряда появилась хрупкая женская фигурка. Монтажер решил, что раз продюсер привел ее сюда, значит, у него есть на то основания, и тотчас же забыл о ее существовании.

Когда через два с лишним часа просмотр был завершен, в зале опять вспыхнул свет. Зак встал, разминая затекшие руки и ноги, и крикнул монтажеру:

— Спасибо, Эд! Здесь еще есть над чем поработать. Надеюсь увидеть тебя завтра, да пораньше.

Монтажер немедленно удалился, а Зак еще несколько минут расхаживал перед экраном, размышляя над тем, что предстоит сделать завтра в монтажной, что и как он будет менять, пусть по секунде, пусть по кадрику, пока не добьется того, что ему нужно. Монтаж был очень важной частью работы, тонким, деликатным, миниатюрным процессом превращения отснятого материала в тот фильм, который зрители увидят в кинотеатре. Наконец, все еще погруженный в себя, он направился по ступеням к выходу. Не доходя до двери, он вздрогнул от чьего-то сдавленного всхлипывания.

— Что за черт?

Он огляделся и увидел Джиджи, комкающую в пальцах мокрый носовой платок.

— Ты? Эй, драчунья, кончай плакать, неужто так плохо?

— Нет… — От слез голос Джиджи прерывался и дрожал. — Как это… как глупо… Но я всегда плачу… когда кончается хорошо.

— Ну, хоть разок-то улыбнулась за весь фильм?

— Это было труднее всего — не рассмеяться вслух, а то бы я себя выдала. Зак, я не ожидала от тебя такого. Все это так романтично, неожиданно романтично… Как тебе это удалось?

— А мне это удалось?

— Ты сам это знаешь, — объявила Джиджи.

— Ну… скажем, у меня есть только робкая надежда, что после двух месяцев доведения всего этого до ума, может быть — только может быть, — мне удастся сделать из этого фильма что-то чуточку более достойное, чем то, чего я ожидал. — Зак постучал по деревянному подлокотнику одного из кресел.

— Ты все такой же суеверный, как я вижу, — проворчала Джиджи и тоже постучала по дереву. На всякий случай.

— И сколько ты извела клинексов?

Джиджи посмотрела себе в подол.

— Восемь… нет, девять, считая последний. Но ведь в твоем фильме три разных хеппи-энда, — сказала она в свое оправдание, — значит, выходит по три штуки на каждый. Я не какой-нибудь фонтан.

— Значит, ты заметила все три? А я-то думал, что один-то мне точно удастся утаить. Так, говоришь, девять? Ты, конечно, еще не показатель. Может, ты просто плакса.

— А ты что, помнишь меня такой? — В ее вопросе звучала масса оттенков — тут были и ностальгия, и упрек, и тоска, и притворное безразличие.

— Ну ладно, ты совсем не плакса, — поспешил исправиться Зак. — Вернее, не была плаксой. Но ты ведь могла перемениться — начала же, к примеру, бить физиономии перед камерой.

— Это было только один раз, не надо преувеличивать, — уточнила Джиджи.

— Тебе повезло, что джентльмен не дал сдачи. Конечно, от этого он выглядел бы еще хуже, чем теперь, хотя это вряд ли возможно — спасибо фотографам и репортерам. Джиджи, ты спасла мою репутацию, а я тебя еще толком не поблагодарил.

— Я получила твое письмо.

— Бывают случаи, когда никакое письмо не может передать всей признательности. Спасибо тебе, Джиджи. Ты была… великолепна.

— Не стоит благодарности. Приходите еще. Скажи мне, Зак, а если бы я ударила тебя, что бы ты сделал? — не удержалась от вопроса Джиджи, убирая в сумочку остатки клинексов.

— Я бы повалил тебя и стал щекотать ушки.

— О черт, ты слишком много знаешь, — пробормотала Джиджи, заливаясь краской. Некоторые ее слабости были известны одному Заку.

— По-моему, неплохая идея. Можешь не волноваться, я никому не скажу. Слушай-ка, а не съесть ли нам по пицце? В честь будущего кино для влюбленных парочек?

— Я бы, пожалуй, и две съела. После плохого кино мне требуется стакан газировки, а после хорошего — пицца, уж не знаю почему, но это самый верный критерий. У меня что-то, должно быть, с составом крови. Может, мне стать профессиональным кинокритиком?

— Ты тогда поправишься на целую тонну. Пошли отсюда.

Зак заказал пиццу с двойной колбасой, двойным сыром, двойным соусом и тройной порцией анчоусов, но без зеленого перца, а в придачу — маслины и два пива. Джиджи серьезно слушала и думала о том, что есть вещи, которые совершенно не меняются, — в частности, вкусы в отношении пиццы.

Когда пиццу принесли, он аккуратно прорезал до конца сделанные поваром насечки и протянул ей кусок, держа его к ней внешней стороной. Джиджи согнула кусок пополам и два раза откусила от середины, после чего оставшуюся внешнюю часть с корочкой вернула Заку, чтобы он доел. Так продолжалось, пока пицца не была уничтожена, после чего они немедленно заказали вторую. Где-то на половине Джиджи остановилась.

— Не могу. Боюсь, больше не влезет.

— Да брось ты. Ешь одни середки — какой в них прок? Вот корка — это да, ею можно наесться, а серединка… Видимость одна.

«Какая она хрупкая, — с тревогой подумал Зак. — надо ее подкормить». После пролитых в кинозале слез туши на ресницах совсем не осталось, и сейчас Джиджи казалась совсем юной. Это безнравственно — расхаживать по городу в таком виде, когда рядом с нею любого мужика начинают одолевать низменные мысли. «Надо ей об этом сказать», — подумал он и не решился. Она не любит критику в свой адрес, он это слишком хорошо знал.

— Середка — это самое вкусное, там же сплошная начинка, — терпеливо втолковывала Джиджи.

— Тебе края никогда не нравились, — неодобрительно покачал головой Зак.

— А ты всегда недооценивал серединку, — парировала Джиджи.

— Ты даже ни разу не попыталась распробовать край, — твердил Зак.

— Я отказываюсь спорить на эту тему: мы оба получаем, что хотим, так в чем же дело?

— О'кей, но ты все равно не права, — упрямо заявил Зак.

— Верно.

— Верно? Ты согласна, что ты не права? — Зак не верил своим ушам.

— Нет, я не могу с тобой согласиться, я просто считаю, что нет смысла продолжать эту дискуссию. — Глаза Джиджи лукаво сверкнули.

— Что ж, это осложняет дело, — нехотя проговорил он, прикончив вторую пиццу и вдруг осознав, что Джиджи ничего не прибавила к своей последней реплике. — Тогда о чем будем говорить?

— Я думала, ты что-нибудь предложишь. — Джиджи откинулась на спинку и скрестила на груди руки.

— Очень умно с твоей стороны, — сказал Зак, — уступить в этом извечном, но ничего не значащем споре. А я-то купился.

— Ну и? — Голос Джиджи звучал кротко, но непреклонно.

— Не знаю, — признался Зак, чувствуя, что это тот редкий случай, когда у него нет готового ответа, нет ясной позиции, нет четкого суждения по поводу того, что должно произойти дальше.

— Ты не считаешь, что нам следует поговорить? — тихо спросила Джиджи голосом, в котором одновременно слышались и насмешка, и нежность — та терпкая нежность, которая вызывала у него желание слушать этот голос еще и еще, чтобы понять наконец, что делает его таким притягательным, почему на звук этого голоса отзывается его сердце.

— Конечно, надо поговорить. А как, кстати, ты попала на просмотр?

— Отец провел. Мы об этом будем говорить?

— А зачем ты пошла?

— Считай, что из простого любопытства.

— Из простого любопытства ни один человек не станет сидеть два с лишним часа и смотреть черновую копию. Нормальный человек, я хочу сказать.

— Ты прав, — согласилась Джиджи без ложного колебания.

— И?

— Может, мне надо было убить время. Или я хотела посидеть впотьмах, тихонько посмеяться и поплакать. А может, мне захотелось вновь увидеть тебя… — Она замолчала и стала придумывать новые причины, которые могли бы привести ее в просмотровый зал.

— Все же что именно? Убить время? — спросил Зак.

— Нет.

— Посидеть в темноте? — продолжил перечислять он.

— Нет… не то. Не совсем то, — неуверенно произнесла Джиджи.

— То есть… последнее?

— Пожалуй… пожалуй, да.

— Ты хотела видеть меня? Неужели?

— А ты разве не хотел меня видеть?

— Ты прекрасно знаешь, что хотел, да еще как!

— А почему? — горя от нетерпения, спросила Джиджи.

— Потому что я тебя боготворю, — выпалил он. — Потому что я готов целовать землю, на которую ты ступаешь, потому что ради тебя я могу пройти сквозь огонь, забраться на вершину айсберга, переплыть океан — потому что я тебя безумно люблю, а то ты не знала! С тобой невозможно иметь дело!

— Неужели? — удивилась Джиджи. — Пожалуй, да, особенно если меня провоцировать, но ты ведь в последнее время этим не грешил, правда?

— Да, и довольно давно.

— Пожалуй, — медленно произнесла она, словно с трудом подбирая слова. — Пожалуй… Хотя, если все взвесить, не знаю, что у нас могло бы получиться… У нас настолько разные взгляды на многие вещи… Но, может, нам стоит попробовать снова?

— Джиджи, любовь моя! — Он резко приподнялся, намереваясь подсесть к ней, но Джиджи остановила его:

— Оставайся на месте, Зак! — Голос Джиджи пригвоздил его к месту. — Мы должны договориться о некоторых правилах игры, иначе все начнется снова, а я не смогу пережить это во второй раз.

— Джиджи, я теперь совсем другой! За последний год я столько пережил, что просто не мог бы остаться прежним. Я часто думал о том, как был не прав по отношению к тебе, как пытался подчинить тебя себе, о всех ужасных словах, которые тебе говорил, — ну, неужели ты считаешь, что я не способен стать лучше?

— Нет, ты способен… Но ты всегда будешь в первую очередь влюблен в свою работу, и я всегда буду соперничать с ней. Разве не так?

Зак тяжело вздохнул. Чтобы быть с Джиджи, он готов на что угодно — только не на ложь.

— Если все дело в этом, — с горечью признал он, — то тут мы ничего не сможем изменить. Я не мыслю себя без этой работы. Я и есть моя работа. Это для меня полжизни. Но вторая половина, Джиджи, — это ты.

Джиджи разумом и сердцем пыталась сейчас постигнуть Зака Невски с его безграничной преданностью своему делу. Вот человек, думала она, вся жизнь которого предопределена его талантом; человек, рожденный на свет затем, чтобы облекать написанные на бумаге слова в реальность, которая способна овладеть сердцами зрителей; человек, который глубоко верит в свою способность вдохнуть жизнь в текст и воплотить на сцене и в кино замысел драматурга или сценариста; человек, неоднократно доказавший свои способности; человек, который жить не сможет без того, чтобы не дарить людям свое искусство. Наконец она поняла, что Зак действительно неотделим от своей работы.

— Вряд ли мне был бы интересен мужчина, которому безразлично, что он делает, — так же медленно, старательно подбирая слова, произнесла Джиджи. — Но, Зак, ты не можешь быть в такой степени погружен в свои дела, чтобы не понимать, что то, что делаю я, значит для меня ничуть не меньше, чем для тебя — твоя работа.

— Да! Я понимаю! И я…

— Погоди. Не торопись с ответом. Я знаю, что, если бы я заработала большие деньги, стала бы знаменитостью, ты бы сделал героическое усилие и попытался оценить мои труды. Но что, если я вздумаю изучать итальянский или начну играть на фортепьяно, займусь разведением роз — что, если я так захочу тратить свое время? Ты тогда меня оценишь?

— Я целый год потратил как раз на то, чтобы найти ответы на эти вопросы. Ты была права, назвав меня обманщиком и лицемером, когда я пообещал относиться к твоей работе серьезно: тогда я, наверное, и впрямь был способен на одни слова. Я видел одно — что рекламное дело уводит тебя от меня, и пытался внушить тебе, что ни один приличный человек не станет этим заниматься. Это было отвратительно.

— Да уж.

Он твердым взглядом смотрел на нее.

— Какую бы работу ты для себя ни избрала, я буду относиться к ней так же серьезно, как к режиссуре. Обещаю тебе.

— Тогда эту проблему можно считать решенной. Но есть и другие. — Джиджи помолчала, ожидая, что он теперь скажет.

— Джиджи, я был готов убить себя за то, что взял тебя силой, а потом сказал, что ты только этого и ждала, что ты все сделала, чтобы привлечь мое внимание.

— Да, это было низко. Даже Бен Уинтроп не опускался до такого.

— Что мне сделать, чтобы ты меня простила? — взмолился он. — Джиджи, я знаю, что я тиран, я самодур, упрямец.

— Ты это понимаешь? Серьезно? Но все-таки… ты не так уж плох.

— Правда?

— Ты теперь знаешь себя намного лучше, чем раньше, — серьезным тоном произнесла Джиджи.

— Год без тебя — почти по двадцать четыре часа в сутки — кое-чему меня научил.

— Что значит «почти по двадцать четыре часа»? — не поняла Джиджи.

— Ну, немного я все же спал — посмотрев в сотый раз «Какими мы были».

— «Какими мы были»? Господи, я сто лет его не видела, — удивилась Джиджи. — Зак, ты уверен, что сумеешь измениться? — тихо спросила она.

— Ну… не уверен. Это у меня в крови, это часть моего характера. Если бы я не был убежден в своем мнении и не должен был бы всеми силами убедить в нем других, я занимался бы чем-либо иным, нежели режиссурой. Может, мы бы тогда оба занялись солением огурцов и создали бы гигантскую маринадную империю.

— Это уж вряд ли.

— Да, конечно, но одно я обещаю тебе раз и навсегда: с тобой я не буду вести себя как режиссер на съемочной площадке.

— И ты всерьез веришь, что можешь быть властелином мира на работе и переключаться дома?

— Именно это я и имею в виду, — серьезно произнес Зак. — Я знаю, что это возможно. Я никогда больше не стану заставлять тебя вести ту жизнь, которая мне нравится. Ты сама себе хозяйка. Я больше не повторю этой ошибки.

Джиджи с серьезным видом кивнула. Она чувствовала, что он говорит от чистого сердца.

— А как быть с твоими съемками, которые могут на полгода оторвать тебя от дома?

— Теперь я могу сам выбирать, что снимать, а что нет. Значит, буду выбирать поближе к дому.

— Или… время от времени я могла бы ездить с тобой. Мы могли бы… могли бы прийти к какому-то компромиссу, — произнесла Джиджи ненавистное слово.

— Компромиссу? — удивился Зак. — Ты вправду готова к компромиссу?

— Не всегда, — поспешила поправиться Джиджи, — далеко не всегда, но я не хотела бы, чтобы ты отказывался от стоящего сценария только потому, что надо на несколько месяцев уехать. То есть — время от времени это возможно.

— А как же твоя работа?

— Я решила остаться пока на вольных хлебах, — призналась Джиджи. — Хотя это звучит нескромно, но на меня колоссальный спрос. Я не намерена возвращаться на постоянную работу. У меня нет хватки деловой женщины, я не хочу быть игроком в чьей-то команде. Я стану работать над собственными проектами — знаешь, Зак, это ведь может быть все что угодно!

— Иными словами, — уточнил он, видя, как глаза ее загорелись при мысли об открывающихся возможностях, — ты могла бы работать в любом месте?

— Не увлекайся, — поспешила она дать обратный ход. — Я хочу иметь нормальный дом, я не собираюсь становиться летучим голландцем в юбке. И еще — слушай меня внимательно, Зак Невски: тебе придется согласиться еще на два условия. Первое — ты не будешь проводить со своей съемочной группой каждый вечер. И я не собираюсь делиться тобою с твоими поклонницами. И второе, Зак: если будешь приглашать кого-то на ужин, то я должна знать об этом заранее, и гости должны знать, как меня зовут, иначе я выставлю их за дверь голодными.

— Я со всем согласен, — воскликнул Зак. — Готов подписаться под любой бумагой! Кровью.

— Это лишнее, — ответила Джиджи, стискивая руки, которые так и тянулись к нему. — Я верю твоему слову.

— А как… как ты хочешь, чтобы тебя называли гости?

— Джиджи.

— Джиджи Невски? — Он с надеждой и мольбой посмотрел ей в глаза.

— Похоже, что это… в некотором роде… неизбежно, — прошептала Джиджи, беспомощно глядя на него. И как только у нее хватило сил прожить без него целый год?

— Можно мне пересесть к тебе? Пожалуйста!

— Можно! — Джиджи была щедра и великодушна, ведь все вопросы, которые мучили и сдерживали ее, теперь были решены раз и навсегда, и она могла опять позволить этому невозможному, настойчивому, желанному парню завладеть своим сердцем, как он уже сделал это однажды много лет назад. Ее первая настоящая любовь и, по совести говоря, единственная.

— Любимая, мы сейчас же едем домой, — объявил Зак, моментально беря ситуацию под контроль. — Я так тебя люблю! Я просто не могу… О черт! Ты оставила машину на студии?

— Нет. Меня подвез отец и высадил там.

— И ты осталась — не зная, как попадешь домой? — У Зака это не укладывалось в голове. Никто, ни один человек в Лос-Анджелесе не совершил бы такого импульсивного, такого безрассудного поступка.

— А что в этом странного? — рассмеялась Джиджи.

Интересно, думала она, сколько ему надо времени, чтобы понять наконец, что он встретил девушку своей мечты? Придется дать ему еще месяц-другой на принятие окончательного решения, ведь мужчинам требуется больше времени на осознание очевидных вещей.

Зак обнял ее и стал целовать на глазах у изумленной публики, которая встретила такое проявление чувств одобрительным свистом и возгласами. Джиджи наконец услышала, что творится кругом, и попыталась высвободиться. Зак только крепче прижал ее к себе, подхватил на руки и понес к машине. Она прильнула к его мощной, теплой груди, и ее затопило безмерное счастье. Мозг лихорадочно заработал, обдумывая предстоящую свадьбу — пусть это будет действительно скромная свадьба, только Билли со Спайдером, отец с Сашей, малыши, Джози, Берго и… О нет! «Ма»! «Придется смириться и с Татьяной Невски», — твердо сказала себе Джиджи. Так, значит, Саша теперь будет ее золовкой и мачехой одновременно. Саша Невски-Орсини и Джиджи Орсини-Невски. Кто бы мог подумать! Но сейчас, в эту счастливую минуту, Джиджи не хотелось думать о возможных осложнениях. В жизни так много хорошего!

Примечания

1

БАСП — аббревиатура слов «белый, англосакс, протестант»; в переносном смысле — человек, принадлежащий к привилегированным слоям американского общества.

2

Ничего (исп.).

3

Зловещий гипнотизер, герой романа Джорджа Дю Морье «Трильби».

Content

Джудит Крэнц
Любовники

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания