Мэриан Кайз

Не учите меня жить!

1

Когда Меридия напомнила мне, что в следующий понедельник сразу после работы мы вчетвером идем к гадалке, у меня заныло под ложечкой.

— Ты забыла, — осуждающе сказала Меридия, тряся пухлыми щеками.

— Да, действительно…

Она тяжело шлепнула ладонью по столу.

— Только попробуй заикнуться, что раздумала идти.

— Черт, — пробормотала я, потому что именно это и собиралась сделать.

Нет, я была не против узнать, что меня ждет, наоборот! Хоть развлеклась бы. Правда же забавно, когда тебе пророческим голосом сообщают, что мужчина твоей мечты ждет тебя за ближайшим углом.

В таких случаях даже я смеюсь.

Но сейчас это было мне не по средствам. Хотя зарплату я получила только что, мой банковский счет был пуст, как разграбленный неприятелем город, потому что деньги я уже успела потратить на набор эфирных масел для ароматерапии, суливших мне немедленное омоложение, прилив энергии и жизненных сил.

И полное разорение, хотя об этом на упаковке ничего не говорилось. Видимо, предполагалось, что я настолько омоложусь и исполнюсь жизненных сил, что все остальное не будет иметь для меня ровно никакого значения.

Так что, когда Меридия напомнила мне, что я обязалась заплатить неизвестно кому тридцать фунтов стерлингов, чтобы услышать, что мне предстоит путешествие по воде и что я сама наделена острым внутренним зрением, я поняла — ближайшие две недели придется не обедать, а вслух посетовала:

— Не знаю, по средствам ли мне это.

— Ты что! — загремела Меридия. — Миссис Нолан делает нам скидку. Если ты не пойдешь, остальным придется заплатить больше.

— А кто такая миссис Нолан? — с подозрением спросила Меган, оторвавшись от компьютера, с которым играла в бридж. Вообще-то в ее обязанности входило вести список должников по платежам.

— Гадалка по картам Таро, — пояснила Меридия.

— Что это за имя такое — миссис Нолан? — не отставала Меган.

— Она ирландка.

— Да нет! — Меган досадливо отбросила со лба светлую, блестящую прядь. — Что за имя для гадалки — миссис Нолан? Ее должны звать мадам Зора или типа того. А тут «миссис Нолан». Как можно верить гадалке с таким именем?

— Но если ее так зовут, — обиделась Меридия.

— Значит, надо придумать другое имя, — сказала Меган. — Насколько мне известно, это нетрудно. Правда, так называемая Меридия?

Тяжелая пауза.

— Или надо было сказать Корал? — торжествующе продолжала Меган.

— Нет, не надо, — надулась Меридия. — Меня зовут Меридия.

— Ну да, — саркастически заметила Меган.

— Именно! — пылко возразила Меридия.

— Тогда покажи свидетельство о рождении.

Меган и Меридия вечно цапались по любому поводу, и особенно из-за имени Меридии. Меган, вполне разумная девушка из Австралии, известная своей нелюбовью к пустому трепу, три месяца назад устроилась к нам на временную работу и три месяца твердила, что Меридию зовут не так. Возможно, она права. При всей моей симпатии к Меридии, я не могу не согласиться, что имя у нее какое-то придуманное, ненастоящее.

Но, в отличие от Меган, я в том особой беды не вижу.

— Так, значит, не Корал? — Меган взяла со стола записную книжечку и что-то там подчеркнула.

— Нет, — напряженно ответила Меридия.

— Ладно, — усмехнулась Меган. — На букву К больше ничего нет. Посмотрим на Д, Дафна? Дейрдре? Долорес? Дениза? Диана? Дина?

— Заткнись! — буркнула Меридия и засопела, будто вот-вот расплачется.

— Перестань! — Хетти мягко положила руку на плечо Меган. Так она делала всегда. Будучи истинной леди, воспитанной и чопорной, Хетти тем не менее была женщиной доброй и милой, умела гасить мелкие ссоры. С ней, конечно, скучновато, но кто из нас без недостатков?

При первом же взгляде на Хетти становилось ясно: она истинная леди, не потому, что была страшна, как смертный грех, а из-за того, как ужасно одевалась. В свои всего-то тридцать пять Хетти носила унылые твидовые юбки и платья в цветочек, будто из бабушкиного сундука. Она никогда не покупала новых вещей, чем сильно огорчала всех нас, ибо ничто так не объединяет работающих вместе женщин, как демонстрация свежих приобретений на следующий после получки день.

— Хоть бы эта австралийская стерва скорее уехала, — шепнула ей Меридия.

— Теперь уже недолго ждать, — примирительно улыбнулась Хетти. И светским тоном добавила: — Крепись.

— Когда ты уезжаешь? — сварливо буркнула Меридия.

— Как только скоплю денег, толстая моя, — отрезала Меган.

Меган совершала турне по Европе, и у нее кончились деньги. Но она собиралась продолжить путешествие, как только наберет нужную сумму, и каждый день напоминала нам, что ее ждут Скандинавия, Греция, Пиренеи или Южная Ирландия.

А до тех пор Хетти и мне предстояло разбираться с ежедневными сварами.

По-моему, в основном напряженность нагнетало то, что Меган высокая, стройная и эффектная, а Меридия — невысокая, не очень стройная и совсем не эффектная. Она завидовала красоте Меган, а та презирала ее за лишний вес. Когда Меридии в очередной раз не удавалось купить одежду по размеру, Меган, вместо того чтобы проявить сочувствие, как делали все мы, бестактно орала: «Прекрати ныть, бочка с жиром, и садись наконец на диету!»

Но Меридия не слушала. Более того, когда она шла по улице, движение потрясенно останавливалось, ибо вместо того, чтобы зрительно уменьшать свои габариты при помощи продольных полосок и темных расцветок, она как будто нарочно делала все, чтобы казаться еще больше. В одежде Меридия строго соблюдала принцип многослойности, причем слоев было действительно очень много. Ее внушительную фигуру окутывали метры шелка и бархата, хитро задрапированные, подвязанные, подхваченные всевозможными булавками и брошками, закрепленные тесемками и шарфиками.

Все это цвело и переливалось самыми смелыми оттенками — чем ярче, тем лучше: пурпурный, фиолетовый, ослепительно оранжевый, огненно-красный.

И с волосами то же самое. Всем краскам для волос Меридия, как настоящий социальный работник, предпочитала хну.

— Или я, или она, — прошипела Меридия, злобно косясь на Меган.

Но это она просто храбрилась. В нашей конторе Меридия работала уже очень давно, — послушать ее, так вообще с незапамятных времен, а на самом деле лет восемь, не меньше, — и ни разу не попыталась устроиться куда-нибудь еще. Да ей никто и не предлагал. Она горько сетовала, что ее притесняют за полноту (хотя, как мне кажется, никому из тучных, больших людей не заказана дорога к успеху, и в любых компаниях они при желании занимают самые высокие должности).

Тем не менее, поскольку я, как известно, размазня, то и на сей раз уступила Меридии без боя. Я даже сумела убедить себя, что без денег мне будет лучше: две недели без обеда — то, что надо, если я все равно, не слезая, сижу на диете.

И тут Меридия напомнила мне о том, чего я не учла.

— Ты ведь только что рассталась со Стивеном. Поэтому тебе все равно надо к гадалке.

Хоть и не хотелось мне это признавать, возможно, она была права. Теперь, когда я выяснила, что Стивен — не тот, о ком я мечтала, не все ли равно, как скоро я при помощи экстрасенсов и парапсихологов захочу узнать, какой он на самом деле, мужчина моей мечты? Этим мы с подругами и занялись смеха ради, конечно, никто ведь не верил гадалкам. По крайней мере, ни одна из нас не призналась бы, что верит.

Бедный Стивен! Как он меня разочаровал!

Особенно если вспомнить, как замечательно все начиналось. Он показался мне просто красавцем — белокурый, в черных кожаных штанах, на мотоцикле. Вообще-то внешность у него довольно заурядная, но в моих глазах он был хорош, как античное божество, и я считала его диким, опасным и необузданным. А как же иначе? Мотоцикл и черные кожаные штаны — непременный атрибут мужчины дикого, опасного и необузданного.

Разумеется, я ни на что не позволяла себе надеяться: такому парню есть из кого выбирать, королевы красоты гроздьями вешаются ему на шею, и вряд ли он посмотрит на ничем не примечательную девушку вроде меня.

Потому что я — самая обыкновенная. И внешность у меня самая обыкновенная. У меня обычные каштановые кудряшки, и я трачу на средства для их распрямления столько денег, что наша администрация могла бы сразу переводить мою зарплату в парикмахерскую рядом с работой, чтобы сэкономить мне время. У меня обычные карие глаза и, будто в наказание за мое ирландское происхождение, восемь миллионов самых обычных веснушек — по одной за каждого ирландца, погибшего во время картофельного голода (так всегда говорит мой папа, когда немного выпьет и затоскует по «родным краям»).

Но, несмотря на мою заурядность, Стивен пригласил меня на свидание и вообще вел себя так, будто я ему нравлюсь.

Сначала я вообще не могла понять, почему такой роскошный мужчина хочет со мной встречаться. И, конечно, не верила ни одному его слову. Когда он говорил, что я его единственная, я была уверена, что он врет; когда говорил, какая я красивая, ждала подвоха, мучилась подозрениями и ломала голову, что ему от меня нужно.

Нет, я не возражала, я принимала как данность, что встречаться с мужчинами типа Стивена можно только на таких условиях.

Прошло некоторое время, прежде чем я убедилась в его искренности и поняла, что эти слова он говорит не всем девушкам подряд.

Тогда я осторожно предположила, что счастлива, хотя на самом деле была совершенно сбита с толку. Я упрямо верила, что у Стивена есть другая, тайная жизнь, о которой мне не положено знать: ночные головокружительные гонки на «Харлее», секс с незнакомыми женщинами на пляже и тому подобное. А как еще вести себя белокурому полубогу в кожаных черных штанах?

Я рассчитывала на мимолетный, страстный, изматывающий роман, мечтала, как мои нервы будут звенеть от напряжения в долгом ожидании его звонка, а потом, когда он позвонит, я буду пьяна от счастья.

Но он всегда звонил, если обещал, и всегда говорил, какая я красивая, что бы я ни надела. И вместо того, чтобы радоваться, я чувствовала себя весьма неловко.

В результате я получала то, чего ждала, и чувствовала себя так, будто меня обсчитали на крупную сумму, а доказать невозможно.

Стивен между тем относился ко мне слишком хорошо.

Однажды утром я проснулась оттого, что он смотрел на меня.

— Ты красавица, — не отводя глаз, шепнул он, и мне стало совсем не по себе.

Когда мы занимались любовью, он без умолку твердил: «Люси, Люси, о боже, Люси» — страстно, исступленно, и я изо всех сил старалась проявлять ответную пылкую страсть, но чувствовала себя ужасно глупо.

Чем сильнее я ему нравилась, тем больше избегала его и дошла до того, что едва могла дышать в его присутствии.

Его обожание душило меня, восхищение раздражало. Я ни на секунду не забывала, что ничего особенного во мне нет, а если он считает, что есть, то с ним что-то не так.

— За что ты меня любишь? — тупо спрашивала я.

— За то, что ты красивая (или: ты очень сексуальная, или: ты женщина на двести процентов).

От этих ответов меня просто тошнило.

— Нет, я не такая, — бубнила я. — Как ты можешь говорить, что я такая?

Он нежно улыбался.

— Если б я тебя не знал, то подумал бы, что ты хочешь меня послать.

Его нежность особенно выводила меня из равновесия. Нежные улыбки, нежные взгляды, нежные поцелуи, нежные ласки, сплошные слюни, просто кошмар какой-то.

А еще он вечно норовил прикоснуться, погладить, прижаться, будто для общения одних слов недостаточно, и это меня тоже бесило.

Куда бы мы ни шли, он держал меня за руку, гордо демонстрируя всем и каждому, что я — «его женщина». В машине обязательно клал руку мне на бедро, а когда мы смотрели телевизор, вообще чуть не ложился на меня. Он не отставал от меня ни на секунду: гладил по плечу, по волосам, по спине, пока я окончательно не теряла терпение и не отталкивала его.

В конце концов я придумала ему прозвище: эластичный мужчина.

И стала так называть его в лицо.

Мало-помалу я дошла до того, что каждый раз, как он дотрагивался до меня, мне хотелось вылезти вон из кожи, а от одной мысли о том, чтобы лечь с ним в постель, меня тошнило.

Как-то он сказал, что всегда мечтал о собственном доме с большим садом и кучей ребятишек и теперь его мечта сбудется.

Тогда я не выдержала и ушла от него.

Я уже не понимала, как он мог раньше казаться мне привлекательным, если второго такого урода в целом свете не найдешь. Его русые кудри, кожаные штаны и мотоцикл никуда не делись, но второй раз я бы на это не купилась.

Я презирала его за то, что он так в меня втюрился, и удивлялась, как мало ему надо.

Подруги меня не одобряли. Он ведь такой милый, в один голос твердили они. Он так тебя любил. Чего тебе еще, такой был классный парень.

— Нет, — отвечала я, — не был. Классные парни так легко не достаются.

Он меня разочаровал.

Я ожидала неуважения, а получила преданность; ждала непостоянства, а получила верность; рассчитывала на грубость и невоспитанность, а получила безукоризненную предупредительность, и, что горше всего, вместо волка мне досталась кроткая овечка.

Конечно, обидно, когда милейший человек, который вам очень нравится, оказывается лживым, двуличным ублюдком, но, поверьте, немногим лучше обнаружить, что тот, кого вы приняли за бабника и вертопраха, на самом деле мил и прост.

Дня два я ломала голову: почему мне нравятся парни, которые со мною ведут себя по-свински? Почему не полюбить нормального, порядочного человека?

Неужели я буду презирать любого, кто отнесется ко мне по-человечески? Выходит, мне суждено любить только тех, кому я не нужна?

Я проснулась среди ночи и долго лежала, размышляя о своем странном чувстве собственного достоинства. Почему мне хорошо, только если меня ни во что не ставят?

Затем я вспомнила бессмертные строки: «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей» и немного успокоилась. В конце концов, не я первая, не я последняя и не мной это придумано.

Так что же, если мой идеал мужчины — самовлюбленный, но зависимый; верный мне изменник и предатель, для которого я — всё, но он никогда не звонит мне, если обещал; с которым я чувствую себя самой прекрасной женщиной в мире, но при этом он не пропускает ни одной моей подруги? Разве я виновата, что мне нужен мужчина, в котором сочетаются несколько абсолютно несовместимых личностей?

2

По-моему, есть прямая связь между репутацией гадалки и тем, насколько трудно добраться до ее дома. Чем сложнее и запутанней дорога, тем выше качество предсказаний.

По этому критерию миссис Нолан, видимо, была мастером своего дела, потому что жила в каком-то ужасном, богом забытом пригороде Лондона, на самом отшибе, так далеко, что нам пришлось ехать туда на машине Хетти.

— А почему не на автобусе? — полюбопытствовала Меган, когда Хетти объявила, что надо скинуться на бензин.

— Автобусы туда больше не ходят, — туманно пояснила Меридия.

— Почему не ходят? — не отставала Меган.

— Потому что, — отрезала Меридия.

— Правда, почему? — встряла я.

— Был один случай… несчастный, — буркнула Меридия и больше не проронила ни слова.

В понедельник, ровно в пять, Меган, Хетти, Меридия и я собрались у парадного подъезда нашей конторы. Хетти пошла за припаркованной в нескольких километрах машиной — нигде ближе в центре Лондона места для стоянки не нашлось, — подогнала ее ко входу, и мы сели.

— Прочь из этого проклятого места, — сказал кто-то из нас. Не помню, кто именно, потому что так мы говорили каждый день перед уходом домой. Хотя могу предположить, что не Хетти.

Дорога была кошмарная. Несколько часов подряд мы то стояли в пробках, то плутали по безымянным окраинам, пока не вырулили на шоссе, по которому тоже ехали целую вечность. Наконец свернули на узкую дорожку, ведущую к огромному муниципальному жилому комплексу.

Боже, ну и дом!

Я и два моих брата (крещенные мамой, ревностной католичкой, как Кристофер Патрик Салливан и Питер Джозеф Мэри Планкетт Салливан) тоже выросли в муниципальном доме, так что я имею право критиковать муниципальное жилье за уродство и бесчеловечность, и никто не назовет меня сердобольной либералкой. Но тот дом, где росла я, не шел ни в какое сравнение с апокалиптического вида архитектурным ансамблем, в котором жила миссис Нолан.

Два громадных серых корпуса, как сторожевые башни, высились над россыпью сотен жалких маленьких домишек По двору бесцельно рыскали бродячие собаки, вяло выглядывая, кого бы покусать.

Ни травинки, ни дерева, ни цветочной клумбы — один асфальт.

Поодаль тянулся недлинный ряд бетонных магазинов. Почти все они были закрыты, кроме киосков, где торговали картошкой фри и спиртным навынос, да конторы букмекера. Может, у меня слишком буйное воображение, но я готова поклясться, что в сгущающихся сумерках видела у киоска с картошкой фри четырех жокеев. Что ж, тем лучше. Миссис Нолан была явно лучше, чем мне сначала показалось.

— Боже мой, — с брезгливой гримасой пробормотала Меган, — ну и дыра!

— А то! — гордо улыбнулась Меридия.

Посреди асфальтовой пустыни виднелся ограниченный бордюром клочок земли, призванный, по замыслу архитектора, стать цветущим зеленым оазисом, где под ярким солнцем будут резвиться смеющиеся дети со своими заботливыми родителями. Но с тех пор, как здесь росла хоть какая-то трава, очевидно, прошло уже очень много лет.

В сгустившихся сумерках мы увидели, как на этом пятачке действительно собралось человек пятнадцать детей. Они толпились вокруг чего-то, подозрительно похожего на остов сгоревшей машины.

Несмотря на пронизывающе холодный мартовский ветер, ни на ком из них не было ни пальто, ни даже спортивных курток. Едва заметив нас, они отвлеклись от своих явно нехороших шалостей и, громко галдя, побежали к нам.

— Боже милостивый, — ахнула Хетти. — Срочно запритесь!

Мы дружно хлопнули дверцами, а дети уже окружили машину и смотрели на нас мудрыми старческими глазами.

Жутковатое впечатление усиливалось тем, что лица у них были вымазаны чем-то черным — наверно, мазутом или копотью от сгоревшей машины, но выглядело это как боевая раскраска.

Губы детей беззвучно шевелились.

— Что они говорят? — в ужасе спросила Хетти.

— По-моему, спрашивают нас, не к миссис ли Нолан мы приехали, — неуверенно предположила я.

Затем приоткрыла окно, и в узкую щель ворвался разноголосый гам. Они действительно наперебой спрашивали, не к гадалке ли мы.

— Уф! Аборигены оказались дружелюбными, — улыбнулась Хетти, картинным жестом вытерла пот со лба и вздохнула с искренним облегчением.

— Люси, поговори с ними.

Нетвердой рукой я опустила стекло еще чуть-чуть.

— M-м… мы к миссис Нолан.

В ответ поднялся оглушительный гвалт. Все стремились перекричать друг друга.

— Вот ее дом.

— Она вон там живет.

— В том подъезде.

— Можете оставить машину здесь.

— Вот ее дом.

— Вон там.

— Я покажу.

— Нет, я.

— Нет, я сама их провожу.

— Не ты, а я.

— Но я первая их увидела.

— А подошла последней.

— Пошла ты знаешь куда, Черриз Тиллер.

— Сама иди, Клодин Холл.

Началась потасовка. Четверо или пятеро девчушек лупили друг дружку, как взрослые, а мы сидели в машине и ждали, когда они перестанут.

Меган это надоело.

— Давайте вылезать, — предложила она. Для того чтобы напугать Меган, толпы полудиких ребятишек явно недостаточно. Она открыла дверцу и хладнокровно перешагнула через двух катающихся по асфальту драчунов.

За ней вышли мы с Хетти.

Не успела Хетти ступить на землю, как к ней подбежала и дернула за рукав тощенькая, кожа да кости, маленькая девчонка с лицом прожженной тридцатипятилетней мошенницы.

— Мы с подружкой посторожим вашу машину, — пообещала она.

Подружка, совсем крохотная и худенькая, похожая на сердитую обезьянку, молча кивнула.

— Спасибо, — с застывшей на лице маской ужаса пробормотала Хетти и попыталась высвободиться из ее цепких лапок.

— Мы последим, чтобы с ней ничего не случилось, — многозначительно и слегка угрожающе продолжала девочка, по-прежнему крепко держась за пальто Хетти.

— Дай им сколько-нибудь, — раздраженно бросила Меган. — Она тебе ясно намекает.

— Извините! — вскипела Хетти. — Не дождутся. Это просто шантаж.

— А чтобы машина осталась с колесами, когда ты вернешься, хочешь?

Девчушка и ее обезьянка, скрестив ручки на груди, терпеливо ждали конца перепалки. Теперь, когда в дело вмешалась такая понимающая женщина, как Меган, они знали, что все будет хорошо.

— Вот тебе. — Я протянула малолетней вымогательнице фунтовую бумажку.

Она взяла деньги, угрюмо кивнув.

— А теперь можно мы все-таки пойдем и узнаем, что нас ждет? — нетерпеливо спросила Меган.

Меридия, жирная трусиха, во время наших переговоров с детками из ада отсиживалась в автомобиле и не вылезала, пока они не отошли на почтительное расстояние.

Но только ее голова показалась из машины, они моментально примчались обратно. Видимо, им нечасто приходилось видеть стокилограммовых дам, облаченных с головы до пят в пунцовый бархат, с прической точно в тон платью, но уж когда такой случай представился, они не собирались упускать его. Довольные бесплатным зрелищем, они заливались жутковатым, скрипучим смехом, от которого у нас кровь стыла в жилах, и развлекались, как могли.

— Идите сюда! — орали они. — Только гляньте на эту толстую корову! Вот ужас-то, что это такое на ней? Мамочкины занавески? Ну и страхолюдина!

И наконец:

— А что, в «Гринпис», что ли, позвонить? Пусть пришлют патруль.

Лицо у бедняжки Меридии стало таким же пунцовым, как и ее наряд. Бочком, съежившись, она прошла несколько шагов до дома миссис Нолан, а за нею следом, точно за крысоловом из Гаммельна, вприпрыжку, хохоча и выкрикивая обидные слова, бежала ватага маленьких паршивцев. Веселье было такое, будто в город приехал цирк шапито, а Хетти, Меган и я сгрудились вокруг несчастной жертвы, почти искренне стараясь защитить ее и отогнать разбушевавшихся детей.

А потом мы увидели дом, где жила миссис Нолан. Не заметить его было невозможно.

Каменная облицовка, двойные стекла, подъезд с маленьким застекленным крылечком. На всех окнах подхваченные лентами кружевные занавески в рюшах и оборочках и прозрачный тюль. Подоконники до отказа уставлены безделушками, фарфоровыми лошадками, стеклянными собачками, бронзовыми кувшинчиками, меховыми зверюшками, сидящими в игрушечных креслицах-качалках. Все эти безусловные приметы достатка выделяли жилище миссис Нолан среди окрестных домов. Среди гадалок по картам Таро она, безусловно, была звездой.

— Звони в дверь, — велела Хетти Меридии.

— Нет, давай ты, — сказала Меридия.

— Но ты ведь здесь не в первый раз, — возразила Хетти.

— Я позвоню, — вздохнула я, протянула руку и нажала кнопку звонка.

В прихожей раздались первые такты «Зеленых рукавов», и мы с Меган дружно прыснули.

Меридия в бешенстве оглянулась на нас.

— Заткнитесь! — прошипела она. — Имейте хоть каплю уважения. Эта женщина лучше всех. Она — мастер.

— Она идет. О господи, она идет, — возбужденно прошептала Хетти, когда за матовыми стеклами показался чей-то силуэт. Хетти будто окаменела.

— Боже мой, Хетти, тебе лечиться надо! — презрительно пробормотала Меган.

Дверь открылась, и вместо экзотической, смуглой, с пронзительным взглядом женщины на пороге появился молодой человек с кислой физиономией.

Из-за его ноги выглядывал чумазый малыш.

— Ну? — спросил молодой человек, оглядывая нас по очереди. Когда он дошел до пунцовой Меридии, глаза у него расширились и слегка остекленели.

Мы молчали. Все мы происходим из среднего класса и стесняемся незнакомых людей. Даже я, хоть я и из рабочей семьи.

Хетти незаметно тронула за руку Меридию, та толкнула локтем Меган, а Меган — меня.

— Говори что-нибудь, — прошипела Хетти.

— Нет, лучше ты, — буркнула Меридия.

— Ну? — не слишком вежливо осведомился обкуренного вида молодой человек.

— Миссис Нолан здесь живет? — спросила я.

Он настороженно глянул на меня, но, видимо, решил, что мне можно доверять, и промямлил:

— Она занята.

— Чем? — нетерпеливо вмешалась Меган.

— Пьет чай, — ответил юноша.

— А можно нам войти и подождать внутри? — спросила я.

— Она ждет нас, — прибавила осмелевшая Меридия.

— Мы приехали издалека, — объяснила Хетти.

— Нас вела путеводная звезда с Востока, — хихикнула Меган за нашими спинами.

Мы дружно обернулись и строго посмотрели на нее.

— Извините, — пробормотала Меган.

Молодой человек смертельно оскорбился выказанным его матери, или бабушке, или кем там ему приходилась миссис Нолан, неуважением, и стал закрывать дверь.

— Нет, пожалуйста, не надо, — взмолилась Хетти. — Ей уже стыдно.

— Ага, — бодро и без малейших угрызений совести откликнулась Меган.

— Ну ладно, — проворчал он и впустил нас в крохотную прихожую.

Мы все еле там поместились.

— Подождите здесь, — велел он и куда-то пошел — должно быть, в кухню, судя по клубам пара, звяканью чашек и запаху яичницы, хлынувшим в прихожую, когда он открыл дверь, и исчезнувшим, когда закрыл ее за собой.

На стенах прихожей, не оставляя ни сантиметра свободного, густо висели картины, барометры, тканые коврики и подковы. Меридия переступила с ноги на ногу и тут же плечом сбила со стены фотографию какой-то очень многочисленной семьи; бросилась поднимать ее, но задела попой еще десяток рамочек, и все они тоже посыпались на пол.

Мы топтались в тесной прихожей еще невесть сколько, всеми забытые, а из-за закрытой двери доносились голоса и смех.

— Сейчас умру от голода, — пожаловалась Меган.

— Я тоже, — кивнула я. — Интересно, что они там едят?

— Это просто глупо, — сказала Меган. — Может, пойдем?

— Подождите, пожалуйста, — попросила Меридия. — Она просто чудо, честное слово.

Миссис Нолан наконец допила чай и вышла к нам. Увидев ее, я не могла сдержать разочарования — такой у нее был обыкновенный вид. Короткая стрижка, химические кудряшки. Ни красного шарфа на голове, ни золотых сережек кольцами.

Она была в очках, бежевой шерстяной кофте, тренировочных брюках и, что окончательно добило меня, в тапочках. И маленькая, как лилипут! Я и сама не очень высокая, но ее макушка не доставала мне до плеча.

— Ну что, девочки, — деловито и бодро сказала она с сильным дублинским акцентом, — кто первый?

Первой пошла Меридия. За ней Хетти. Меган решила идти последней, чтобы, узнав наше мнение, решить, стоит ли это потраченных денег.

3

Дождавшись своей очереди, я вошла. Комната явно считалась парадной и была так забита мебелью, что дверь открывалась с трудом. Первое, что я увидела, — чугунная, вся в завитушках каминная решетка. Рядом — огромный буфет красного дерева, жалобно постанывавший под тяжестью многочисленных безделушек, статуэток и вазочек. Повсюду низенькие табуретки для ног, столы, столики, а в довершение всего — новенький гарнитур в полиэтиленовой упаковке.

Миссис Нолан восседала на покрытом пленкой стуле. Она поманила меня к себе. Напротив нее стоял такой же стул, будто только что из магазина.

Пробираясь по узкому лабиринту между мебелью, я почувствовала, что меня охватывает нервное возбуждение. Хоть мне гораздо легче представить, как миссис Нолан, встав на коленки, драит полы на кухне у Хетти, чем предсказывает судьбу, ее репутация выдающейся гадалки, наверно, возникла не на пустом месте. Что она мне скажет? Что уготовано мне картами?

— Садись, миленькая, — сказала миссис Нолан.

Я села на самый краешек покрытого пленкой сиденья.

Она посмотрела на меня. Внимательно? Мудро?

Потом заговорила. Пророчески? Зловеще?

— Ты проделала долгий путь, миленькая.

Я подскочила на стуле. Мы что, уже начали? Так вдруг? И как она точно выразилась! Да, я действительно прошла долгий путь от детства в муниципальном жилом комплексе в Эксбридже.

— Да, — согласно кивнула я, потрясенная ее проницательностью.

— Машин было много, миленькая?

— Что? Чего? М-м-м… э-э-э… машин? Нет, не очень, — выдавила я.

Теперь понятно. Она просто завязывает разговор. Само гадание еще не началось. Какое разочарование… Ну ладно, ничего.

— Да, миленькая моя, — вздохнула она. — Будет просто чудо, если они когда-нибудь закончат этот чертов объезд. А то сейчас из-за выхлопов и шума, бывает, всю ночь глаз не сомкнешь.

— Да-да, — закивала я. Хотя беседа о дорожном движении и выхлопах уже начинала казаться мне несколько неуместной. Но тут мы перешли прямо к делу.

— Шар или карты? — отрывисто бросила она.

— П-простите?.. — вежливо спросила я.

— Шар или карты? Хрустальный шар или карты Таро?

— Ах, это! Даже не знаю. А какая разница?

— Пятерка.

— Нет, я не о плате. Карты, пожалуйста.

— Хорошо, — ответила миссис Нолан и с уверенностью портового шулера принялась тасовать колоду. — Теперь, миленькая, перемешай сама, — сказала она, протягивая карты мне. — Тасуй как хочешь, только не роняй на пол.

Наверно, ронять карты на пол — плохая примета, смекнула я.

— Радикулит замучил, — пояснила миссис Нолан. — Доктор сказал, наклоняться нельзя. А теперь, миленькая, спроси себя о чем хочешь, — продолжала она. — Ты задай вопрос, а карты тебе ответят. Мне, миленькая моя, ничего не говори. Мне это без надобности. — Помолчав, она многозначительно взглянула мне в глаза. — Миленькая моя!

Вопросы у меня были самые разные. Например: исчезнет ли когда-нибудь голод на земле? Или: найдут ли лекарство от СПИДа? Наступит ли всеобщий мир? Научатся ли ученые штопать озоновые дыры? Но, что странно, при всем разнообразии вопросов меня интересовал ответ только на один из них: встречу ли я хорошего человека? Даже смешно!

— Ты придумала вопрос, миленькая моя? — забирая у меня колоду, спросила миссис Нолан.

Я кивнула. Она начала быстро-быстро метать карты на стол. Что означали картинки на картах, я не знала, но выглядели они не очень обнадеживающе. Среди них часто попадались мужчины с ножами и саблями, а уж это точно не к добру.

— Твой вопрос касается мужчины, миленькая? — услышала я.

Но даже на меня это впечатления не произвело.

Судите сами: я — молодая женщина. Забот у меня в жизни немного. Ну, то есть у меня-то их полно, но среднестатистическая молодая женщина обращается к гадалке по двум вопросам: карьера и личная жизнь. А если у нее проблемы по службе, она, скорее всего, сама решит, как ей быть.

Например, переспит с шефом. Или не переспит.

Так что остается только личная жизнь.

— Да, — уныло кивнула я. — Это касается мужчины.

— Тебе не везет в любви, миленькая моя, — сочувственно сказала она.

И я снова отказалась восхищаться ее проницательностью.

Ну да, в последний раз мне не повезло. А покажите мне женщину, с которой этого не случалось.

— В твоем прошлом есть светловолосый мужчина, миленькая, — продолжала миссис Нолан.

Наверное, она имеет в виду Стивена. Но, с другой стороны, у кого в прошлом нет ни одного светловолосого мужчины?

— Он тебе не пара, миленькая.

— Спасибо, — с легким раздражением отозвалась я, потому что это я и сама давно поняла.

— Но ты на него слез не трать, миленькая, — посоветовала она.

— Не волнуйтесь, не буду.

— Потому что есть другой человек, миленькая, — широко улыбнулась она.

— Правда? — обрадовалась я, подаваясь ближе к ней. Пленка на стуле подо мной противно зашуршала. — А можно поподробнее?

— Да, — вглядываясь в карты, сказала миссис Нолан. — Вот я вижу свадьбу.

— Да что вы? — ахнула я. — Чью? Мою?

— Да, миленькая. Твою.

— Правда? — снова спросила я. — Когда?

— Прежде чем листья второй раз упадут на землю, миленькая.

— Простите?..

— Прежде чем четыре времени года пройдут полный круг и еще половину, — ответила она.

— Простите, я все равно не понимаю, сколько это, — смутилась я.

— Примерно через год, — буркнула она. Видно, я ее достала своей непонятливостью.

Я была слегка разочарована. Через год будет еще зима, а я в те редкие минуты, когда вообще допускала мысль о собственном замужестве, всегда думала, что выйду замуж весной и только весной.

— А не могли бы вы сделать так, чтобы это произошло чуть позже? — робко спросила я.

— Миленькая моя, — строго ответила гадалка, — я этими вещами не ведаю. Я только вестница.

— Простите, — промямлила я.

— Ладно, — неожиданно подобрела она, — чтобы уж наверняка, скажем так: не позже, чем через полтора года.

— Спасибо, — от души поблагодарила я, подумав про себя: какая все-таки порядочная женщина. Итак, я выхожу замуж. Это вам не просто так. Особенно когда ты готова к новым встречам. — Интересно, кто он?

— Смотри в оба, миленькая, — предупредила миссис Нолан. — Когда ты его увидишь, то, быть может, не сразу узнаешь, кто он такой на самом деле.

— Я что, встречу его на маскараде?

— Нет, — строго произнесла она. — Сначала он может показаться не тем, кто он есть в действительности.

— А, то есть он мне будет врать, — понимающе кивнула я. — Ладно, спасибо, что предупредили. В конце концов, почему он должен отличаться от всех остальных?

И я рассмеялась.

Миссис Нолан, кажется, рассердилась.

— Нет, миленькая, — с досадой возразила она. — Я хочу сказать, что тебе надо снять розовые очки. Этого человека тебе, быть может, придется искать. Ты должна смотреть на него ясными глазами и без страха. Может, у него не будет денег, но ты над ним не смейся. Может, он не красавец, но ты носа не вороти.

Замечательно, подумала я. Сама могла бы догадаться. Жених у меня будет с помойки и урод.

— Понимаю, — сказала я вслух. — Значит, он будет бедный и некрасивый.

— Нет, миленькая моя! — От раздражения миссис Нолан плюнула на мистику и заговорила нормальным языком: — Это значит, что он поначалу может оказаться не в твоем вкусе.

— Теперь понятно! — просияла я.

Что бы ей было начать с этого! «Ясными глазами и без страха», подумаешь!

— Значит, — продолжила я свою мысль, — когда семнадцатилетний Джейсон, весь в прыщах и в этих ужасных мешковатых штанах, ловит меня у ксерокса и приглашает покушать таблеточек с ним на пару, не надо смеяться ему в лицо и говорить, что кататься на коньках в аду он будет без меня?

— То-то и оно, миленькая, — удовлетворенно улыбнулась миссис Нолан. — Ибо цветок любви может цвести в самых неожиданных местах, и ты должна быть готова сорвать его.

— Поняла, — кивнула я.

Конечно, чтобы у Джейсона появился хоть какой-то шанс, я должна совсем дойти до ручки, но миссис Нолан об этом сообщать необязательно.

Все равно, если она хоть чего-то стоит, то знает, о чем я подумала. Между тем миссис Нолан начала тыкать пальцем в карты и говорить короткими рублеными фразами, показывая таким образом, что аудиенция близится к концу:

— У тебя будет трое детей, две девочки и мальчик. Денег, миленькая моя, у вас не будет, но будет счастье. На работе у тебя есть враг, миленькая. Она завидует твоему успеху.

На это я невесело усмехнулась. Она бы тоже посмеялась, если б знала, какая у меня мерзкая, холуйская работа.

Затем она замолчала, посмотрела на карты, подняла глаза на меня. Лицо у нее было тревожное и озабоченное.

— Над тобой, миленькая, висит тяжелая туча, — медленно произнесла она. — Черная печаль.

К своему ужасу, я почувствовала, как в горле встал ком. Черная туча — мое собственное определение время от времени случающихся со мной приступов депрессии. Не заурядной хандры типа «вот бы у меня была такая замшевая юбка», хотя и это мне знакомо. Я говорю о другом. Лет с семнадцати у меня бывают приступы самой настоящей клинической депрессии.

Я молча кивнула, не в состоянии вымолвить ни слова, и беззвучно прошептала:

— Да.

— Ты много лет носишь это в себе, — спокойно продолжала она, смотря на меня с искренним состраданием. Она все понимала.

— Да, — снова прошептала я, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

— Ты маешься с этим совсем одна, без помощи, — мягко сказала она.

— Да, — кивнула я, чувствуя, как слеза ползет вниз по щеке. Господи, какой ужас! Я-то думала, мы пришли так просто, для смеха. А вместо смеха эта женщина, совершенно чужая и незнакомая, заглянула мне прямо в душу, забралась в тот уголок, куда я вообще мало кого пускаю! — Простите, — всхлипнула я, вытирая глаза рукой.

— Не переживай, миленькая, — отозвалась миссис Нолан, протягивая мне салфетку из стоящей на столике коробки, видимо, специально приготовленной для таких случаев. — Такое случается.

Она подождала, пока я справлюсь с собой, и снова заговорила:

— Все в порядке, миленькая?

— Да. — Всхлип. — Спасибо.

— Все исправится, миленькая. Но ты не должна прятаться от тех, кто хочет тебе помочь. Как они тебе помогут, если ты сама не даешь?

— Даже не знаю, о чем это вы, — пробормотала я.

— Может, сейчас и не знаешь, миленькая, — мягко согласилась она. — Ничего, авось потом поймешь.

— Спасибо, — всхлипнула я. — Вы такая милая. И еще спасибо за все это, ну, что вы сказали про парня и что я выйду замуж, и вообще. Приятно было услышать.

— Не за что, миленькая, — улыбнулась миссис Нолан. — С тебя тридцать фунтов.

Я заплатила и встала с шуршащего полиэтиленом стула.

— Будь здорова, миленькая, — напутствовала она меня. — Кто там следующий, скажи, пусть заходит.

— Кто следующий? — задумалась я. — Меган, что ли?

— Меган! — воскликнула миссис Нолан. — Какое красивое имя! Она, наверно, валлийка?

— Да нет, она из Австралии, — улыбнулась я. — Еще раз спасибо. До свидания.

— Прощай, миленькая, — приветливо кивнула она. Я вышла обратно в крохотную прихожую, и на меня тут же набросились с расспросами Меридия, Меган и Хетти.

— Ну?

— Что она сказала?

— Это стоит таких денег? (последний вопрос, как вы понимаете, задала Меган).

— Да, — ответила я. — Это стоит того. Иди.

— Я пойду, если только вы обещаете ничего не рассказывать, пока я не вернусь, и мы будем все вместе, — проворчала Меган. — Не хочу ничего пропустить.

— Ну ладно, — вздохнула я.

— Эгоистка несчастная, — буркнула Меридия.

— Придержи язык, толстая, — прошипела в ответ Меган.

4

Через двадцать минут появилась улыбающаяся Меган. Мы засобирались и вышли, толкаясь в дверях, в холодную ночь, чтобы посмотреть, что сделали чертовы детки с нашей машиной.

— С ней все в порядке, ведь правда? — сбиваясь с шага на бег, беспомощно спрашивала бедняжка Хетти.

— Искренне надеюсь, что да, — ответила я, с трудом поспевая за нею. Я действительно надеялась искренне, а что еще оставалось? Наши шансы добраться домой каким-либо другим транспортом были весьма сомнительны.

— Не надо было нам сюда приезжать, — сетовала безутешная Хетти.

— Очень даже надо, — оживленно возразила Меган. — Я провела вечер просто замечательно.

— И я тоже, — донеслось до нас из темноты: Меридия пыхтела метрах в двадцати позади.

Невероятно, но факт: машина оказалась цела.

Как только мы зашли за угол, девчонка, обещавшая последить за машиной, выросла перед нами словно из ниоткуда. Не знаю, сколько угрозы было во взгляде, которым она обменялась с Хетти, но та немедленно полезла в сумку и с готовностью достала из кошелька еще две фунтовые бумажки.

Остальные дети куда-то делись, но мы слышали невдалеке визгливое хихиканье, возгласы и звон разбитого стекла.

Выезжая со двора, мы увидели их. Вся компания сгрудилась вокруг мини-фургона; кажется, его дни были сочтены.

— Разве им не пора спать? — забеспокоилась Хетти, потрясенная беглым знакомством с настоящей жизнью. — Где их родители, хотелось бы знать? Чем они занимаются? Ведь можно же сделать хоть что-нибудь?

Дети нам очень обрадовались. Как только наш автомобиль оказался рядом с ними, они начали смеяться, галдеть, показывать пальцами и строить рожи. Их явно интересовала Меридия. Трое или четверо мальчишек погнались за нами и некоторое время бежали рядом с машиной, хохоча и гримасничая, пока мы не прибавили скорость.

Окончательно убедившись, что маленькие исчадия нас не догонят, мы расслабились. Настало время обнародовать, что сказала каждой из нас миссис Нолан, и все мы были немного взволнованы. Как маленькие девочки на утреннике с призами, все хотели узнать, что досталось другим, и сравнить. «Что у тебя? Покажи! Смотри, а мне вот что дали!»

Шум в машине стоял оглушительный: Меридия и Меган спорили, кому рассказывать первой.

— Она знала, что я австралийка, — возбужденно тараторила Меган. — И еще она говорит, что меня ждет какой-то разрыв, но это к лучшему, и я, как всегда, отлично справлюсь.

Последнее было сказано с изрядной долей самодовольства.

— Значит, наверное, пора собираться в путь, — продолжала она. — Как бы ни было, похоже, скоро мне уже не придется смотреть на ваши скучные физиономии.

— Она сказала, я получу деньги, — радостно сообщила Меридия.

— Хорошо, — до странности злобно откликнулась Хетти. — Тогда ты наконец вернешь мне двадцать фунтов.

Тут я заметила, что Хетти как-то совсем притихла. Она не разделяла общего возбужденного веселья, не вступала в разговор, просто вела машину, смотря строго вперед.

Может, ее привыкший к устроенной жизни организм еще не пришел в себя от потрясения после близкого контакта с детьми из рабочих семей? Или случилось что-нибудь еще?

— А тебе она что сказала, Хетти? — забеспокоилась я. — Может, она сказала, что тебя ждет что-то плохое?

— Да, — еле слышно ответила Хетти. Мне даже показалось, что она всхлипнула!

— Что такое? Что она тебе наговорила? — хором загалдели мы все и подались ближе к ней, жаждая услышать, какие беды напророчила гадалка Хетти: аварию, болезнь, смерть, разорение, немедленную выплату ссуды в банк, взрыв парового котла?

— Она сказала, что очень скоро я встречу самую большую в своей жизни любовь, — захлебываясь слезами, ответила Хетти.

Воцарилось тяжелое молчание. Господи, вот это да! Действительно, плохо. Очень плохо. Бедная Хетти!

Представьте, каково услышать, что вы вот-вот встретите самую большую любовь в своей жизни, если вы уже замужем и у вас двое детей?

— Она говорит, что я без памяти влюблюсь, — громко всхлипывала Хетти. — Это будет просто ужасно. В нашей семье никогда не было разводов. А как же Марк и Монтэг (а может, ее сыновей зовут Троил и Тристан, или Сесил и Себастьян)? Им и без того приходится нелегко в пансионе, а тут еще такой позор: гулящая мать!

— Дорогая, — сочувственно вздохнула я, — это ведь не всерьез. Скорее всего, ничего такого не произойдет.

Но от моих слов слезы у бедняжки полились не в три, а в четыре ручья.

— Но почему я не должна встретить главную любовь всей моей жизни? Я хочу ее встретить!

Меган, Меридия и я потрясенно переглянулись. Боже милосердный, до чего дошло! Может, у обычно здравомыслящей и уравновешенной — даже скучной, не побоюсь этого слова — Хетти случился нервный срыв?

— Почему я не могу пожить в свое удовольствие? Что же, я так и должна сидеть до самой смерти с этим занудой Диком? — вопрошала она нервно.

Каждый раз, произнося «я», она налегала на руль, и машина с пугающей легкостью перестраивалась в соседний ряд. Все вокруг возмущенно гудели нам, но Хетти, видимо, не замечала.

Я была потрясена. Проработав с Хетти два года, я считала, что хорошо знаю ее, хотя задушевными подругами мы никогда не были.

Дальше довольно долго ехали молча. Меган, Меридия и я нервно глотали слюну, пытались найти для Хетти слова утешения и не находили.

Положение спасла сама Хетти. Будучи дамой безупречного воспитания (она закончила безумно дорогую частную школу), она как никто умела сглаживать неловкие ситуации.

— Простите, — сказала она, вдруг становясь самой собой, то есть воплощением светскости, учтивости и самообладания. — Извините меня, девочки, — повторила она. — Что-то я расстроилась попусту.

Она деликатно кашлянула, расправила плечи, всем своим видом давая понять, что тема закрыта. Дик и его занудство — не предмет для обсуждения.

Какая жалость, подумала я. Мне всегда хотелось знать об этом побольше, потому что, если откровенно, Дик казался мне сверхъестественно скучным. Но, опять же при всем моем добром отношении к Хетти, она тоже.

— Итак, Люси, — решительно сказала она, отметая последние крохи любопытства к своей персоне, — что миссис Нолан нагадала тебе?

— Мне? — переспросила я. — Ах да! Она сказала, что я выйду замуж.

В машине наступила звенящая, неправдоподобная тишина.

Недоверие Меган, Меридии и Хетти к моим словам было настолько физически ощутимо, что казалось, будто в машине появился кто-то пятый. Продлись молчание чуть дольше, пятый материализовался бы, и ему пришлось бы вносить свою долю за бензин.

— Правда? — произнесла Хетти, умудрившись растянуть одно слово слогов на шестнадцать, не меньше.

— Ты?! — возопила Меган. — Она сказала, что ты выйдешь замуж?!

— Ну да, — запальчиво ответила я. — А что тут такого?

— Да нет, ничего, — нежно улыбнулась Меридия. — Просто, как я понимаю, до сих пор тебе не слишком везло с мужчинами.

— Но ты ведь не виновата, — поспешно добавила тактичная Хетти.

Чувство такта у Хетти врожденное.

— Что делать, так она сказала, — обиженно буркнула я.

Они так и не придумали, что мне ответить, и разговор не клеился, пока наконец мы не вернулись в цивилизованный мир. Первой выходила я, поскольку жила на Лэдброк-гров, и последнее, что я слышала, вылезая из машины, был громкий голос Меридии. Она рассказывала всем желающим, как миссис Нолан сказала, что ей предстоит путешествие по воде и что она наделена недюжинным внутренним зрением.

5

Живу я в одной квартире еще с двумя девушками, Карен и Шарлоттой. Карен двадцать восемь лет, мне двадцать шесть, а Шарлотте — двадцать три. Мы подаем друг дружке дурной пример — пьем вино бутылками и редко наводим порядок в ванной.

Когда я вошла, Карен и Шарлотта уже спали. По понедельникам мы, как правило, ложимся рано, чтобы прийти в себя после бурных выходных.

На кухонном столе лежала записка от Карен. Мне звонил Дэниэл.

Дэниэл — мой друг, и, поскольку в моей жизни он является почти безупречным образцом надежного мужчины, я не вступила бы с ним в романтические отношения, даже если б от этого зависело будущее человечества. Теперь вы, наверное, поняли, насколько свободна от мужчин моя жизнь.

Их у меня, как калорий в диетической пище.

Но Дэниэл — действительно просто чудо. Парни приходят и уходят (уходят, можете мне поверить), но я всегда могу рассчитывать на Дэниэла. Он занимает вакантное место, не хуже самого настоящего любовника доводит меня до ручки своими рассуждениями по поводу неравенства полов и говорит, что на мне ему больше нравятся короткие облегающие юбки.

При этом он вовсе не урод, — по крайней мере, так говорят мои подруги. Все они считают его неотразимым. Даже Дэнис, мой приятель (он голубой), признался, что не вытолкал бы Дэниэла взашей, даже если бы тот ел чипсы в постели. А когда Карен говорит с ним по телефону, она делает такое лицо, будто у нее оргазм. Иногда Дэниэл заходит к нам в гости, а стоит ему уйти, как Карен и Шарлотта бросаются на тот край дивана, где он сидел, и начинают в экстазе кататься и ерзать, издавая страстные стоны.

Совершенно не понимаю, чего они все так суетятся. Дэниэл — друг моего брата Криса, и я знакома с ним сама не помню сколько лет. Наверно, я просто слишком хорошо его знаю, чтобы к нему клеиться. Или, если уж на то пошло, чтобы он меня клеил.

Хотя, пожалуй, один раз, много тысяч световых лет тому назад, мы с Дэниэлом робко улыбались, склонившись голова к голове над пластинкой «Дюран Дюран», и раздевали друг друга глазами… А может, и не было ничего, я ведь не обязана помнить все, что я к нему испытывала, могу только предположить, что было и такое, потому что в моем богатом разнообразными эмоциями отрочестве я западала на всех мужчин без исключения.

Наверное, оно и к лучшему, что мы с Дэниэлом так и остались просто друзьями, ведь, случись у нас роман, Крису пришлось бы вставать на защиту чести сестры и бить Дэниэлу морду, а я не хотела никому причинять беспокойства.

Карен и Шарлотта ошибочно завидовали моим отношениям с Дэниэлом.

Они недоверчиво качали головами и говорили: «Ах ты, стерва везучая, как это тебе удается быть с ним такой естественной, шутить, дурачиться, смешить его? А мы вот и слова вымолвить не можем».

Но они забывают, что я не имею на него видов. Когда я действительно хочу кому-то понравиться, то тут же впадаю в панику, у меня все валится из рук, и я начинаю беседу с вопросов типа: «Задумывался ли ты, каково это быть батареей?»

Я смотрела на записку Карен, на маленькое пятнышко на бумаге, которое она обвела и подписала «капля», и раздумывала, стоит ли звонить Дэниэлу. Потом решила не звонить, вдруг он уже в постели.

И не один, если вы меня понимаете.

Чтоб его с его активной половой жизнью. Я хотела с ним поговорить.

То, что сказала миссис Нолан, дало мне пищу для раздумий. Не о том, что я выйду замуж, нет; я все-таки не настолько глупа, чтобы принимать это всерьез. Но ее слова о черной туче, висящей надо мною, напомнили мне о моих приступах депрессии и о том, какой это ужас. Я могла бы разбудить Карен и Шарлотту, но решила, что не буду. Во-первых, если их поднимают с кровати по любой другой причине, кроме незапланированной вечеринки, они могут разозлиться. И потом, о моей депрессии они ничего не знают.

То есть, конечно, они знают, что иногда я говорю, что у меня депрессия, и спрашивают, почему, а я плету: плохой день на службе, или парень изменил, или не влезаю в купленную прошлым летом юбку. Тогда они искренне меня жалеют.

Но им неизвестно, что периодически я впадаю в депрессию с большой буквы. Кроме моей семьи, Дэниэл один из очень немногих, кто в курсе.

Дело в том, что мне стыдно. Окружающие делятся на тех, кто считает депрессию душевной болезнью, и для них я ненормальная, с которой надо говорить очень медленно и спокойно, а лучше совсем не общаться, и тех (а их намного больше), кто полагает, что депрессии как таковой вообще не существует и все это выдумки нервных барышень. Для них депрессия — разновидность «расстроенных нервов», что, как известно, значит: «она себя очень жалеет без всякой причины», а я, по их мнению, просто потакаю своим подростковым капризам, хотя из переходного возраста давно вышла. И всего-то мне и нужно, что «собраться», «плюнуть на все» и «заняться спортом».

Их отношение я могу понять, потому что у всех иногда бывает хандра. Это — признак того, что мы живы, такой же, как работа, удачные дни или воспаление среднего уха.

Людям свойственно хандрить, например, из-за денег (когда их не хватает), да мало ли какие неприятности случаются с нами каждый день: разругались с другом, потеряли работу, телевизор сломался через два дня после окончания гарантийного срока и так далее, и тому подобное, — и вот мы чувствуем себя несчастными.

Все это я знаю, но та депрессия, от которой страдаю я, — не просто приступ хандры, не снотворное в тумбочке, хотя и это мне знакомо, и происходит с завидной регулярностью, как и со многими другими, особенно если до того они всю неделю много пили и мало спали, но хандра и снотворные таблетки — детские игрушки по сравнению со свирепыми черными демонами, которые время от времени поселяются в моем мозгу и мучают меня со всей жестокостью, на какую способны.

Нет, моя депрессия — не просто плохое настроение, у меня супердепрессия, депрессия класса «люкс», ни с чем не сравнимая, единственная в своем роде.

Не могу сказать, чтобы я поняла ее уникальность при первом же знакомстве. Я вовсе не была несчастна все время; вообще-то я была девочка веселая, общительная и симпатичная, а если когда на душе и скребли кошки, я изо всех сил старалась вести себя так, будто все в порядке. И уж только в самом крайнем случае, когда становилось так отчаянно плохо, что этого невозможно было скрыть, я залезала в постель и оставалась там от двух дней до недели, пока не полегчает. И действительно легчало, чуть раньше или чуть позже.

Первый приступ депрессии, который я пережила, был и самым страшным.

В том году мне исполнилось семнадцать, было лето, я только что закончила школу и без всякой причины, не считая совершенно очевидных, вбила себе в голову, что мир — очень грустное, одинокое, несправедливое, жестокое место, где разбиваются сердца.

Я впадала в уныние из-за всего, что случалось с людьми в отдаленных уголках земли; с людьми, которых я не знала и никогда не узнаю. Но я страшно переживала из-за них, потому что они умирали от голода или от эпидемий или погибали под обломками собственного дома во время землетрясения.

Я плакала от любых новостей, которые слышала или видела по телевизору — об автокатастрофах, голоде, войнах; от репортажей о жертвах СПИДа, историй о смерти матерей, оставивших сиротами малолетних детей, сообщений об избитых мужьями женах; от интервью с шахтерами, которых тысячами увольняют с шахт, и они в свои сорок знают, что больше работу не найдут; от газетных статей о семьях из шести человек, живущих на пятьдесят фунтов в неделю; от фотографии ослика с грустными глазами. Даже забавные сюжеты в конце выпуска — о собаке, которая катается на велосипеде или говорит «мама, мяса» — пронзали меня болью, потому что я знала, что рано или поздно эта собака тоже умрет.

Как-то на тротуаре у дома я нашла детскую варежку в бело-синюю полосочку, и меня охватила такая скорбь, что не выразить словами. Мысль о крохотной замерзшей ручонке, о второй варежке, совсем одинокой без пары, была столь мучительна, что каждый раз при виде ее меня душили горькие, обжигающе-горячие слезы.

Немного спустя я уже не решалась выходить из дому. А вскоре после того перестала вылезать из постели.

Это был настоящий кошмар. Я чувствовала, что все беды в мире касаются меня лично, что у меня в голове работает Интернет всемирного горя, что каждый атом чьей-либо печали в прошлом, настоящем и будущем проходит сквозь мою душу, прежде чем его должным образом упакуют и отправят по назначению; как будто я — центральное депо несчастий.

Тут за дело взялась моя мама. С непреклонностью деспота, которому угрожает государственный переворот, она наложила строжайшее вето на новости. Мне запретили смотреть телевизор, что, по счастью, совпало с одним из периодов, когда мы долго не могли за что-то заплатить — за квартиру, наверное, — и у нас решением суда описали кучу домашней утвари, включая телевизор, так что я все равно не могла его смотреть.

Каждый вечер, когда мои братья возвращались домой, мама обыскивала их у входной двери, изымала газеты, которые они иногда пытались тайком пронести к себе в комнату, и только потом допускала в дом.

Надо сказать, что информационная блокада особого результата не принесла. Я обладала поразительным умением сделать трагедию, пусть маленькую, из всего, чего угодно, и умудрялась рыдать над описанием маленьких луковок, замерзающих в земле в февральскую стужу (единственным разрешенным мне чтением был журнал по садоводству).

Наконец послали за доктором Торнтоном, но прежде целый день в честь его визита лихорадочно наводили порядок в квартире. Доктор обнаружил у меня депрессию и — кто бы мог подумать — прописал антидепрессанты, которые я принимать не хотела.

— Какая от них польза? — рыдала я. — Разве антидепрессанты вернут тем людям из Йоркшира работу? Разве антидепрессанты найдут пару этой… этой… (я уже захлебывалась слезами)… этой ВАРЕЖКЕ?!

Тут я завыла в голос.

— Хватит уже нести околесицу об этой несчастной варежке, — прикрикнула на меня мама. — Она мне всю душу вынула россказнями об этой варежке. Да, доктор, она непременно начнет принимать таблетки.

Моя мама, как и многие, кому не довелось закончить школу, свято верит в спасительную силу образования. В ее глазах любой человек с университетским дипломом, тем более доктор, всеведущ и непогрешим, как папа римский, а прием наркотиков по рецепту — таинство столь же значительное, как и любое другое.

К тому же моя мама — ирландка, у нее мощный комплекс неполноценности, из-за чего она считает, что правильно все, что предлагают англичане (а доктор Торнтон англичанин).

— Предоставьте это мне, — мрачно заверила она доктора Торнтона. — Уж я прослежу, чтобы она их принимала.

И слово свое сдержала.

Вскоре я действительно почувствовала себя лучше. Не счастливее, нет, ничего подобного. Я по-прежнему знала, что все мы обречены и будущее пусто, серо и безрадостно, но допускала, что ничего плохого не случится, если я на полчасика встану с постели и посмотрю сериал.

Через четыре месяца доктор Торнтон сказал, что мне уже хватит принимать антидепрессанты, и вся семья затаила дыхание в ожидании, полечу ли я самостоятельно ввысь или кану обратно в соленую от слез преисподнюю одиноких варежек.

Но к тому времени я поступила в колледж на отделение делопроизводства и обрела пусть хрупкую, но веру в будущее.

В колледже передо мною открылись новые горизонты. Я узнала много странных и непостижимых вещей. Например, кто бы мог подумать, что расположение букв на клавиатуре пишущей машинки так отличается от их последовательности в алфавите; что, кроме букв, есть странные значки, обозначающие целые слоги, и что если начать письмо со слов: «Дорогой сэр», а закончить «искренне Ваш», мировая катастрофа неизбежна.

Я постигла искусство сидеть с блокнотом на коленях и покрывать страницу за страницей непонятными крючочками и точками. Я отчаянно стремилась стать идеальной секретаршей, зарабатывать себе на «Бакарди» и кока-колу, по вечерам бегать с подружками в кафе, а дальше я и не загадывала.

Мне ни разу не пришло в голову, что, возможно, я могла бы выбрать для себя совсем другую жизнь: долгое время я считала столь великой честью учиться на секретаршу, что даже не понимала, как мне это скучно. А если бы даже и поняла, как это скучно, то все равно не смогла бы бросить курсы, потому что моя мама — очень решительная женщина — твердо стояла на том, что учиться надо именно здесь. В тот день, когда я получила диплом, удостоверявший, что я шевелю пальцами достаточно быстро, чтобы печатать сорок семь слов в минуту, она плакала от счастья настоящими слезами.

В более справедливом мире это она, а не я училась бы машинописи и стенографии, но жизнь рассудила иначе.

Я единственная из всего класса поступила в колледж. Кроме меня и Гиты Прадеш, которая серьезно занималась спортом, все остальные либо забеременели, либо вышли замуж, либо устроились продавщицами в ближайший супермаркет, либо и то, и другое, и третье сразу.

В школе я училась неплохо; во всяком случае, слишком боялась учительниц-монашек и мамы, чтобы не делать совсем ничего.

Но при этом слишком боялась некоторых девочек из класса, чтобы выбиваться в круглые отличницы: у нас была банда крутых девиц, которые курили, красили глаза, имели очень развитую для своего возраста грудь и, по слухам, занимались с мальчиками сексом. Мне ужасно хотелось стать такой же, как они, но на это не приходилось и надеяться, потому что иногда я хорошо сдавала экзамены.

Однажды я получила на экзамене по биологии шестьдесят три балла из ста возможных и еле унесла ноги от одноклассниц, хотя до сих пор считаю, что их оценили несправедливо: экзамен был по теме «Размножение», а уж об этом-то они точно знали больше моего и получили бы высшие оценки, если бы только вообще пришли.

Но после каждого экзамена они приносили фальшивые записки от родителей, что пропустили день по болезни.

Родители эти были еще почище их, и если монашки, усомнившись в подлинности записок о болезни, назначали девицам наказание, матери, а иногда даже отцы, приходили в школу и устраивали скандал, грозя прижать монашек к ногтю, обвиняя их в том, что обзывают их кровиночек лгуньями, и вопя, что «заявят куда следует».

Однажды, когда Морин Кверк принесла третью за месяц записку, в которой опять говорилось, что она пропустила занятия из-за месячных, сестра Фидельма дала ей оплеуху и сказала: «Девочка, по-твоему, я полная идиотка?» Не прошло и часа, как в школу, подобная ангелу мести, примчалась миссис Кверк (самое смешное в этой истории, как потом рассказывала Морин, было то, что на самом деле она была беременна, хотя еще не знала об этом, когда от имени матери писала записки).

— Моих детей никто и пальцем тронуть не смеет! — вопила мамаша Кверк. — Никто! Кроме меня и мистера Кверка! А ты, рыба сушеная, лучше найди себе мужика, а мою Морин оставь в покое!

Затем царственно вышла за ворота, таща за собой Морин, и колотила ее всю дорогу до дома. Это я знаю точно, потому что, когда я в тот день пришла домой обедать, отец прямо напал на меня с расспросами:

— Тут полчаса назад по улице прошла дочка Кверков со своей мамашей, — начал он, — и мамаша ее так отделала, что, по-моему, она долго сидеть не сможет. Что у вас там стряслось?

Итак, я перестала принимать антидепрессанты и поступила в колледж. Депрессия моя уже не наваливалась на меня столь беспощадно, но полностью так и не прошла. И поскольку я страшно боялась нового приступа и не хотела принимать таблетки, то посвятила жизнь поиску способов держать ее под контролем без помощи лекарств.

Я хотела изгнать депрессию из своей жизни, но приходилось утешаться тем, что я могу контролировать ее, постоянно укрепляя свой слабый дух.

Так, наряду с плаванием и чтением, борьба с депрессией стала моим хобби. Я читала о депрессиях все, что попадалось под руку, и ничто так не поднимало мне настроение, как хороший, смачный рассказ о какой-нибудь знаменитости, тоже страдавшей от депрессии. Меня завораживали истории об известных людях, которые месяцами не вылезали из постели, не ели, не разговаривали, а только смотрели в потолок, мечтая набраться сил и покончить с собой, и слезы текли по их впалым щекам.

Как выяснилось, компания у меня была что надо!

Каждый раз, придя в книжный магазин, я притворялась, что бесцельно брожу вдоль полок, но, сама того не осознавая, оказывалась у полок с разного рода руководствами по практической психологии. Там я застревала надолго, часами рылась в книжках, призванных поднимать упавший дух, в надежде найти способ прекратить или хотя бы облегчить засевшую внутри меня тоску.

Но только читать книги было явно недостаточно; чтобы они помогли, надо было еще что-то делать: например, стоять перед зеркалом и по сто раз в день повторять себе, что я красивая (это называлось аффирмацией). Или каждое утро по полчаса представлять себе, что купаюсь во всеобщей любви и уважении (это называлось визуализацией). Или вести список всего, что со мной случилось в жизни хорошего.

Обычно я прочитывала книгу, день-два выполняла то, что там предлагалось, потом мне становилось все это скучно или братья застигали меня в тот момент, когда я обольстительным голосом разговаривала со своим отражением в зеркале (никогда не забуду последовавшего за этим Великого Презрения Братьев).

Также я пробовала и другие средства — витамин B6 , усиленные физические нагрузки, кассеты с психологическими установками, которые надо слушать, пока спишь; йогу, аквааэробику, массаж с ароматерапией, шиацу, иглоукалывание; сидела на бездрожжевой диете, потом на безбелковой диете, потом на диете без углеводов, на диете без пищи, на вегетарианской диете, на диете «много мяса» (научного названия не знаю); дышала ионизированным воздухом, прошла курс самоутверждения, курс позитивного мышления, курс электросна, погружения в предыдущие жизни, молитвы, медитации и ультрафиолетового облучения (проще говоря, съездила в отпуск на Кипр). Некоторое время ела только молочное, затем полностью отказалась от молочных продуктов (в первый раз я неправильно поняла статью), а потом почувствовала, что если еще день проживу без шоколада, то вгоню себя в гроб.

И хотя ни одна из принятых мною мер не была Абсолютно Верным Решением, все они хоть сколько-нибудь помогали, и со мною уже не случалось такого кошмара, как в тот самый первый раз.

Но миссис Нолан что-то говорила о помощи, которая придет, стоит мне только попросить… Теперь я жалела, что не взяла с собой диктофон, потому что не могла точно вспомнить, что именно она сказала.

Что она имела в виду?

Единственное, до чего я в результате додумалась, — может, она хотела сказать, что надо прибегнуть к помощи специалистов, сходить к психоаналитику, или психологу, или еще какому-нибудь врачу для психов? Однако около года назад я почти восемь недель ходила к одной даме, как раз психотерапевту, и только впустую потратила время, не говоря уже о деньгах.

6

Ее звали Элисон, и я приходила к ней раз в неделю. Мы сидели в маленьком тихом кабинете и пытались выяснить, что со мной не так.

Хотя она вытащила из меня много интересного о моем детстве — оказывается, например, я до сих пор не простила Адриенне Коули того, что она подарила мне игру «для детей от 2 до 5 лет» (так было сказано на коробке) на мой шестой день рождения, — но ничего нового я о себе так и не узнала. Я еще и не то про себя могу понять, лежа долгими ночами без сна.

Разумеется, мы с Элисон начали с увлекательной психотерапевтической охоты на ведьм под названием «Кто виноват?», в ходе которой старались возложить на мою семью ответственность за все выверты моей изломанной души.

Но ничего странного в моей семье не было, если не считать странной ее полную нормальность.

У меня были абсолютно нормальные отношения с двумя моими братьями, Крисом и Питером, — то есть все детство я пылко ненавидела их, а они. как положено братьям, делали мою жизнь невыносимой. Они заставляли меня бегать в магазин, когда мне совершенно этого не хотелось, занимали телевизор, ломали мои игрушки, пачкали мои тетрадки с домашними работами, рассказывали мне, что я — приемный ребенок, а мои настоящие родители сидят в тюрьме за ограбление банка. Потом говорили, что пошутили, а на самом деле моя родная мать ведьма. А когда мама с папой уходили в паб выпить пива, милые братцы шепотом сообщали мне, что на самом деле они сбежали и никогда не вернутся, а меня заберут в приют, где будут бить, кормить подгоревшей овсянкой и поить холодным чаем. Обычные родственные забавы.

Все это я открыла Элисон. Она слушала спокойно, но, услышав, что мои родители ходили в паб, очень оживилась.

— Расскажите мне о пьянстве ваших родителей, — попросила она, устраиваясь в своем кресле поудобнее, чтобы принять на себя готовый хлынуть поток признаний и откровений.

— Даже не знаю, что вам рассказать, — ответила я. — Моя мать не пьет.

Элисон заметно приуныла.

— А отец? — с надеждой спросила она, сообразив, что не все еще потеряно.

— А вот он выпивает.

Как же она обрадовалась!

— Да? — вкрадчиво-мягко спросила она. — Хотите поговорить об этом?

— Можно, — неуверенно промямлила я. — Правда, говорить особенно не о чем. Если я сказала, что он выпивает, это не значит, что у него проблемы с алкоголем.

— Мгм, — понимающе кивнула она. — А что вы имеете в виду под «проблемами»?

— Не знаю, — пожала плечами я. — Алкоголизм, наверное. Но ведь папа не алкоголик.

Элисон ничего не сказала.

— Да нет, нет, — рассмеялась я. — Извините, Элисон, я была бы рада, если б могла рассказать вам, что все мое детство папа не просыхал и у нас никогда не было денег, а он бил нас, и кричал на нас, и пытался меня совратить, и говорил моей маме, что лучше бы он на ней не женился…

Элисон не рассмеялась в ответ, и я почувствовала себя весьма неуютно.

— Ваш отец действительно говорил вашей матери, что лучше бы он на ней не женился? — спросила она.

— Да нет же! — смутилась я.

— Нет? — строго переспросила она.

— Ну, почти никогда, — призналась я. — И то, только если выпьет. А это случалось очень редко.

— А вы правда чувствовали, что в вашей семье всегда не хватает денег?

— Да нет, нам, вообще-то, хватало, — занервничала я.

— Хорошо, — кивнула Элисон.

— Ну, не то, чтобы всегда, — для очистки совести уточнила я. — Денег у нас действительно было маловато, но не из-за того, что папа пил, просто… просто их было не очень много.

— А почему у вас было мало денег? — продолжала допрос Элисон.

— Потому, что папа не мог найти работу, — поспешила объяснить я. — Понимаете, у него нет никакой специальности, потому что он бросил школу в четырнадцать лет, потому что у него умер отец и ему пришлось одному заботиться о матери.

— Понимаю, — кивнула Элисон. — Давайте сегодня на этом и остановимся.

— Как, разве час уже прошел? — спросила я, потрясенная столь внезапным окончанием сеанса. Меня вдруг захлестнула волна стыда. Вдруг я опозорила папу? — Послушайте, — в отчаянии начала я, — только не подумайте, что мой папа плохой человек. Он хороший, и я очень люблю его.

Элисон улыбнулась мне загадочной улыбкой Моны Лизы и с непроницаемым лицом проговорила:

— Увидимся через неделю, и вы мне все расскажете про своего папу.

Но через неделю я ничего не рассказала Элисон, потому что я больше ни разу не появилась у нее.

Я чувствовала, что она манипулирует мною, заставляет рассказывать гадости о папе, и совесть мучила меня ужасно. И потом, депрессия-то была у меня, и я не могла взять в толк, зачем целый сеанс посвящать моему отцу, и тому, пьет он или нет и сколько.

Точно так же, как диета только прибавляет вес, психоанализ добавил мне проблем вместо того, чтобы решить мои. Поэтому я искренне надеюсь, что миссис Нолан не предлагала мне сходить на прием к какой-нибудь еще Элисон, так как этого я совсем не хотела.

7

Мы бы все быстро забыли о миссис Нолан и ее пророчествах, отправив визит к ней в самый темный и глухой уголок памяти, если бы вскоре не случилось двух вещей.

Первое — сбылось то, что предсказали Меридии. Ну, почти сбылось…

На следующий день после нашей поездки к гадалке Меридия пришла на работу, победно размахивая над своей разноцветной головой какой-то бумажкой.

— Смотрите! — выкрикивала она. — Смотрите, смотрите, смотрите!

Хетти, Меган и я вскочили из-за столов и подбежали к Меридии, чтобы разглядеть, чем она там машет. То был чек.

— Она сказала, что я получу деньги, и я получила! — возбужденно воскликнула Меридия. Она неуклюже попыталась сделать какое-то танцевальное па, но пошатнулась, столкнув со своего стола девять из десяти папок, а все здание заходило ходуном.

— Покажи, ну покажи, — тянула я, стараясь вырвать у нее чек, но для своих огромных размеров Меридия оказалась поразительно увертлива.

— Знаете, сколько я ждала этих денег? — спросила она, обводя нас торжествующим взглядом. — Догадайтесь, сколько?

Мы в немом недоумении мотнули головами. Меридии надо отдать должное: она умеет заворожить аудиторию.

— Так вот: я ждала несколько месяцев! — выпалила она, закинув голову. — В буквальном смысле слова!

— Потрясающе, — пролепетала я. — Просто потрясающе!

— От кого деньги? — по-деловому спросила Хетти.

— Сколько? — спросила Меган, задав единственный по-настоящему важный вопрос.

— Это из моего клуба книголюбов, — радостно щебетала Меридия. — Вы просто не представляете себе, сколько писем я им послала, чтобы получить этот чек. Уже собиралась сама ехать в Суиндон ругаться.

Меган, Хетти и я озадаченно переглянулись.

— Твой… клуб книголюбов? — медленно переспросила я. — Чек из клуба книголюбов?

— Да, — драматически вздохнула Меридия. — Ужасная вышла путаница. Я говорила, что лучшая книга месяца мне не нужна, а они все равно выслали, и…

— Сколько же ты получила? — бестактно перебила ее Меган.

— Семь пятьдесят, — ответила Меридия.

— Семь тысяч пятьдесят или семь фунтов пятьдесят? — готовясь к худшему, вмешалась я.

— Семь фунтов пятьдесят, — сердито уточнила Меридия. — Ты что, с ума сошла — семь тысяч пятьдесят? Из чего, по-твоему, должна быть сделана книга месяца, чтобы она столько стоила, — из золотого слитка? Честное слово. Люси, иногда я тебе просто удивляюсь!

— Понятно, — небрежно проронила Меган. — Ты получила чек на семь фунтов пятьдесят пенсов — четверть того, что ты заплатила миссис Нолан, — и говоришь, что ее предсказание о том, что тебя ждут деньги, сбылось? Я правильно тебя поняла?

— Да, — с негодованием подтвердила Меридия. — Она ведь не сказала, сколько я получу денег. Она просто сказала, что я их получу. И я их получила, — воинственно добавила она.

Не скрывая разочарования, мы разошлись по рабочим местам.

— А что тут такого? — крикнула Меридия вдогонку нам. — Ваша беда в том, что вы слишком многого хотите.

— А я-то было поверила на минуту, что предсказания начинают сбываться… Нет, все-таки не похоже, чтобы меня ждала любовь всей моей жизни, — опечалилась Хетти.

— И у меня никакого большого разрыва не предвидится, — подхватила Меган. — Ну разве что колготки порвутся, так это ерунда.

— А я не выйду замуж, — с грустью подытожила я.

— Совершенно верно, — согласилась Меган.

— Да, да, — вздохнула Хетти.

На этом месте беседа была грубо прервана появлением нашего начальника, Айвора Симмондса, или Гадюки Айвора, как мы иногда его величаем. Или «этого подлого ублюдка», как мы любовно называем его время от времени.

— Мое почтение, дамы, — кивнул он нам, хотя на его лице было четко написано, что почтения к нам он не испытывает и дамами нас не считает.

— Доброе утро, мистер Симмондс, — с вежливой улыбкой ответила Хетти.

Мы дружно промычали «угу» и сделали вид, что работаем.

Потому что мы его ненавидим.

Ненавидим мы его без особых причин: не за полное отсутствие чувства юмора — по меткому выражению Меган, все обаяние ему удалили при рождении хирургическим путем, — не за низкий рост, не за жидкий рыжий пушок на голове и омерзительную, рыжую же, козлиную бородку; не за дешевые очки с тонированными стеклами и пухлые, вечно кажущиеся мокрыми красные губы, и даже не за широкий, вислый, какой-то бабский зад, обтянутый дрянными залоснившимися брюками, под которыми отчетливо вырисовывается кромка трусов.

Разумеется, все это способствует. Но ненавидим мы его главным образом за то, что он наш начальник. Потому что так принято.

Хотя в некоторых случаях его отталкивающая внешность может сослужить добрую службу. Как-то раз, когда Меган было совсем худо после продолжительной вечеринки с пивом и персиковым шнапсом, она ей очень помогла.

— Хоть бы меня стошнило, — стонала Меган. — Сразу бы полегчало.

— Представь себе, что занимаешься любовью с Айвором, — услужливо подсказала я.

— Ага, — радостно подхватила Меридия, — представь, что тебе надо с ним целоваться, облизывать эти губы, эту бородку. Бр-р-р!

— Господи, — слегка меняясь в лице, пробормотала Меган, — кажется, действует.

— Спорим, он громко чмокает, — сладострастно продолжала Меридия.

— А подумай только, как он выглядит в одних трусах, — перебила я. — Хорошенько подумай. Наверняка он и нормальных мужских трусов не носит.

— Не носит, — поддакнула Хетти, от которой никто этого не ждал.

Все навострили уши.

— А ты откуда знаешь? — хором спросили мы.

— Потому что… ну… у него видно… это… линию, — слегка покраснела Хетти.

— Действительно, — вынуждены были согласиться мы.

— По-моему, он ходит в панталонах, — мечтательно протянула я. — В женских панталонах, таких длинных, до самых подмышек, розовых, на резинке. Жена покупает ему белье в магазине для старушек, потому что больше нигде его размера не бывает.

— А представляешь, какой у него член? — спросила Меридия.

— Да, — кивнула я, чувствуя, что меня начинает мутить. — Малюсенький, тоненький, а волосы на лобке рыжие, и…

Этого оказалось достаточно. Меган сорвалась с места, пулей вылетела из комнаты, а через две минуты вернулась сияющая и довольная.

— Класс, — улыбнулась она. — Здорово! У кого есть зубная паста?

— Честно говоря, Меган, — холодно проронила Хетти, — иногда ты хочешь слишком многого.

Меган, Меридия и я переглянулись, подняв брови. Надо же! Интересно, что это так разозлило нашу обычно приветливую и любезную Хетти?

По счастливой случайности, мистер Симмондс, похоже, ненавидел нас не меньше, чем мы его.

Он сердито зыркнул на нас, зашел в свой кабинет и громко хлопнул дверью.

Меган, Меридия и я делали вялые попытки включить компьютеры. Хетти свой давно уже включила.

В нашем отделе почти всю работу брала на себя Хетти.

Был, правда, еще один очень неприятный период, когда Меган только появилась у нас и вкалывала как заведенная. Она не просто начинала работать вовремя, нет, она тут же бралась за дело, даже если приходила раньше. Она не разворачивала газету и не говорила, взглянув на часы: «Еще три минуты. Эти ублюдки не получат от меня ни секунды больше, чем оплачено», как делали мы все.

Тогда мы с Меридией отвели ее в сторонку и объяснили, что она не просто подводит нас, а и себя ставит под удар, потому что так ей скоро нечего будет делать, а вся работа кончится. (А тогда как ты попадешь в Грецию?) Она сбавила темп и даже умудрилась допустить пару ошибок. После того разговора мы ладили без труда.

Негласный девиз нашего отдела был: «Предоставьте это Хетти». Только сама Хетти о нем не знала.

Я никогда не могла понять, зачем Хетти вообще работать. Уж точно не ради денег. Но мы с Меридией решили так: наверно, благотворительные организации города Лондона уже не принимают добровольцев, потому что желающих помочь ближнему слишком много, вот Хетти и заскучала, и в поисках развлечения пошла в народ, то есть к нам в контору.

Что не сильно отличается от благотворительности.

Да, мы с Меридией часто шутили, что работать в нашей лавочке — все равно что работать на благотворительность — настолько смехотворно мало нам платят.

День шел своим чередом. Мы наконец принялись за работу.

Никто больше не вспоминал о миссис Нолан, Любовях, разрывах, неожиданных деньгах и моей свадьбе.

Потом, ближе к вечеру, позвонила моя мама, и я приготовилась к очень плохим новостям. Мама никогда не звонит просто так, чтобы поболтать о том о сем, потратить пять минут моего рабочего времени; обычно она трагическим шепотом сообщает о катастрофах. Ее излюбленная тема — чья-нибудь смерть, но если никто не умирает, сойдет и стихийное бедствие. А также сокращение штатов на работе у брата, киста на щитовидке у дяди, пожар в зернохранилище в Монагане, беременность какой-нибудь из моих незамужних кузин.

— Ты знаешь Мейзи Паттерсон? — возбужденно спросила мама.

— Да, — ответила я, подумав при этом: «Мейзи как ее?» — но вслух предусмотрительно уточнять не стала, потому что иначе пришлось бы выслушивать подробный рассказ о родословном древе Мейзи Паттерсон.

— Так вот… — протянула мама, нагнетая напряжение. — Мейзи Паттерсон, очевидно, отошла в лучший мир, но просто констатировать этот факт было мало.

— Да, — терпеливо повторила я.

— Вчера ее закопали! — выдержав паузу, патетически воскликнула мама.

— Зачем? — мягко поинтересовалась я. — Чем она им так досадила? И когда откопают?

— Очень остроумно, — с горечью заметила мама, расстроившись, что новость не произвела на меня должного эффекта. — Тебе нужно послать им открытку с соболезнованиями.

— Как это произошло? — спросила я, чтобы подбодрить маму. — Она попала головой в зерноуборочный комбайн? Задохнулась в бункере с зерном? Или ее заклевали куры?

— Нет, — раздраженно бросила она. — Не валяй дурака, ты что, не знаешь, что она уже давно жила в Чикаго?

— Ах… да, конечно.

— Нет, это очень печально, — продолжала мама, на пару децибел понизив голос из уважения к усопшей, и следующие пятнадцать минут подробно излагала мне историю болезни Мейзи Паттерсон. Я услышала про ее странные головные боли, про очки, которые ей прописали, про обследование, которому ее подвергли, когда очки не помогли, про рентген, горы лекарств, диагнозы, которые ей то ставили, то отменяли ничего не понимающие специалисты в больнице, пока все не стало ясно, и, наконец, про красную «Тойоту», которая сбила ее на улице, от чего у бедняжки произошел разрыв селезенки, и она спешно отправилась в лучший мир.

8

В четверг день не задался с самого утра.

Когда я проснулась, чувствуя себя совершенно несчастной, я еще не знала, что именно сегодня суждено «сбыться» предсказанию Меган.

Если б знала, то, возможно, мне было бы несколько легче встать.

А так выбираться из теплой, уютной постели оказалось весьма непросто.

Вставать по утрам для меня пытка. Ненавижу это дело с того самого подросткового приступа депрессии, когда не вылезать из-под одеяла весь день было моей единственной привилегией.

Может, я просто ленива, но мне удобнее называть лень депрессией: это уменьшает чувство вины.

Итак, превозмогая себя, я дотащилась до ванной и ценой невероятных усилий воли заставила себя принять душ.

В спальне стоял могильный холод, к тому же я никак не могла найти чистые трусы и пристойную одежду. С вечера я ничего не погладила, поэтому пришлось надеть то, в чем уже ходила на работу вчера. Чистых трусов не оказалось в шкафах ни у Карен, ни у Шарлотты, и я была вынуждена надеть трусы от купальника.

Когда я добралась до метро, все хорошие газеты уже распродали, а поезд ушел у меня из-под носа. Пока ждала следующего, решила купить пакет шоколадного драже в автомате на платформе, и проклятый автомат тут же сработал. Конфеты я проглотила в две секунды, и меня немедленно начала мучить совесть, а потом я забеспокоилась, не зациклена ли я на еде, если начинаю утро с шоколада.

Я была очень несчастна.

Было холодно, сыро, ждать, казалось, совершенно нечего, и мне хотелось домой, в теплую постель, к телевизору, смотреть «Ричарда и Джуди», есть чипсы и печенье, листать толстые иллюстрированные журналы.

На работу я приплелась с двадцатиминутным опозданием. Меган оторвалась от газеты, внимательно осмотрела меня с головы до ног и бодро спросила:

— Ты что, вчера вечером не раздевалась?

— О чем ты? — устало выдохнула я.

— Ты что, спала в одежде?

— Отстань, — буркнула я. В такие дни, как сегодняшний, австралийская прямота Меган действует мне на нервы. — И вообще, — не подумав, добавила я, — если тебя смущает мой внешний вид, посмотрела бы ты, какие на мне сегодня трусы.

Меган, надо сказать, всегда вставала вовремя, чтобы погладить себе одежду, даже если накануне спала всего пять минут. А если у нее не оказывалось чистых трусов, она не ленилась по пути на работу зайти в магазин и купить новые. Хотя представить, чтобы у Меган кончилось чистое белье, довольно сложно, потому что она всегда устраивает постирушку задолго до того, как опустеет ящик в шкафу.

Австралийцы — они вообще такие. Организованные. Работящие. Собранные.

День шел своим чередом. Я то и дело погружалась в мечты о какой-нибудь эффектной авиакатастрофе. Мне грезилось, как самолет прямо с неба падает на нашу контору, предпочтительно на мой письменный стол, чтобы уж сразу наверняка. Тогда мне не придется ходить на работу во веки веков. Правда, я, наверно, погибну, ну и что? Зато не надо будет ходить на работу.

Дверь кабинета мистера Симмондса поминутно открывалась, выходил он сам, топал, тряся задницей, к моему столу, или к столу Меридии, или Меган, швырял что-нибудь и орал: «Уже лучше. Всего сорок восемь ошибок», или: «У кого из вас замазка лишняя?» или еще какую-нибудь гадость.

С Хетти он себе никогда такого не позволял, потому что боялся. Ее изысканная светскость напоминала ему, что он заурядный представитель среднего класса и костюмы у него из синтетики.

Без десяти два, когда я, склонясь над столом, внимательно читала статью о пользе черного кофе, а Меридия тихо дремала с большой плиткой шоколада в руке, у нашего кабинета произошла маленькая драма, и тут то, что предсказали Меган, начало сбываться.

Ну, почти…

Меган появилась в дверях с белым, как у привидения, лицом. Изо рта у нее текла кровь.

— Меган! — воскликнула я, вскакивая с места. — Что с тобой стряслось?

— А? Что? — вскинулась разбуженная Меридия, ничего не понимая и не успев даже вытереть тонкую ниточку слюны в левом углу губ.

— Ничего страшного, — отозвалась Меган, пошатываясь, дошла до моего стола и села. Кровь бежала у нее по подбородку, капала на рубашку.

— Сейчас позвоню, вызову «Скорую», — вяло добавила она.

— Сиди спокойно, пожалуйста, — испугалась я, протягивая ей пачку бумажных салфеток. Они моментально пропитались кровью, и я совсем запаниковала. — Я сама позвоню, а ты вообще ложись. Меридия, оторви от стула свою толстую задницу и помоги ей лечь!

— Да не мне «Скорую», дурочка, — раздраженно возразила Меган, отмахиваясь от Меридии, — а тому парню, что свалился с велосипеда прямо на меня.

— О боже! — ахнула я. — Он сильно пострадал?

— Нет, — отрезала Меган, — но еще пострадает, когда я с ним разберусь. Тогда ему понадобится не «Скорая», а труповозка.

Не успела я моргнуть, как она сняла трубку и, отплевываясь от крови, действительно вызвала «Скорую».

— Где он? — спросила Меридия.

— Там, у подъезда, лежит на мостовой и задерживает движение, — ответила Меган. Она была сильно не в духе.

— Есть кому о нем позаботиться? — осведомилась Меридия, алчно блеснув глазами.

— Там полно народу, — буркнула Меган. — Вас, британцев, хлебом не корми, дай поглазеть на аварию.

— Пойду-ка я лучше посмотрю, как он там. — Меридия решительно шагнула к двери. — Может, он в шоке. Тогда я укрою его своей шалью.

— Не стоит, — возразила Меган. Когда она говорила, у нее на губах пузырилась кровь. — Его уже кто-то укрыл пальто.

Но Меридия уже побежала на улицу, не желая упускать такой случай. Ей, несмотря на миловидное (хоть и пухлое) лицо, с мужчинами не везет. Те немногие, кто активно волочился за нею, всегда оказывались стойкими почитателями пышных форм, а, как с достоинством говорит Меридия, «кому нужен мужчина, которому нужно только твое тело?».

Но альтернатива, по-моему, неутешительна. Меридия любит знакомиться с мужчинами, когда они эмоционально или физически уязвлены. Она заботится о них, становясь совершенно незаменимой, и предоставляет им любую помощь, в которой может нуждаться слабый человек.

Правда, рано или поздно приходит время, когда они оправляются настолько, чтобы передвигаться, и передвигаются тут же, причем не просто передвигаются, а бегут прочь от заботливых рук Меридии с такой прытью, на какую только способны их исцеленные ею ноги.

— Сейчас я тут приберусь, — вытирая окровавленный рот рукавом, сказала Меган.

— Не дури, — остановила ее я. — Тебе нужно наложить швы.

— Вот еще, — пренебрежительно отмахнулась она. — Ерунда какая. Видела бы ты, что может сделать с человеческой рукой зерноуборочный комбайн…

— Да брось ты свои… австралийские шуточки! — разозлилась я. — Швы наложить нужно. Тебе надо в больницу. Я поеду с тобой.

Если она думала, что я добровольно упущу случай полдня не работать, то глубоко ошибалась.

— Никуда ты со мной не поедешь, — запротестовала Меган. — За кого ты меня принимаешь? Я что, ребенок?

Тут открылась дверь кабинета и вошла Хетти. Мирно пообедав, она совсем не ожидала увидеть воочию сцену из «Апокалипсиса сегодня» в исполнении Меган.

Еще через пару секунд появился мистер Симмондс, тоже после обеденного перерыва. Обедал он не с Хетти, что всячески стремился подчеркнуть. Очевидно, они просто столкнулись у входа. Впрочем, нам до того дела не было.

Симмондс тоже перепугался. Он был явно огорчен тем, что пролилась кровь Меган, но, по-моему, он был еще больше огорчен тем, куда пролилась эта кровь. На столы, папки, телефоны, письма и документы его драгоценной маленькой империи.

Он сказал, что, конечно, Меган должна поехать в больницу и что, конечно, мне надо поехать с ней, а когда Меридия пришла сказать, что «Скорая» у подъезда, он сказал, что и она тоже может составить нам компанию. А потом сказал, что Хетти лучше остаться, потому что надо же кому-то держать оборону.

Пока я радостно выключала компьютер и надевала пальто, мне вдруг пришло в голову, что если мистеру Симмондсу и хочется, чтобы Хетти что-то у него держала, то отнюдь не оборону.

9

В карету «Скорой» Меридии влезть не удалось. Мне было ужасно неловко, что я еду без нее, но со всем оборудованием, двумя фельдшерами, раненым велосипедистом, Меган и мною там просто не оставалось места для женщины размером с небольшого слона.

Ее, впрочем, это не смутило, она заявила, что поймает такси и встретит нас у больницы.

Когда мы отъезжали от крыльца, я чувствовала себя почти кинозвездой, — наверное, из-за тонированных стекол и кучки зевак, смотрящих нам вслед.

Они не торопились расходиться, впитывали последние крохи возбуждения от аварии, прежде чем вернуться к обычной жизни, разочарованные, что драма закончилась, и тем более разочарованные, что никто не умер.

— Он вроде в порядке, да? — спросил один наблюдатель другого.

— Да, — огорченно ответил тот.

Четыре часа мы просидели на жестких стульях в переполненной, гудящей приемной. Люди с травмами куда тяжелее, чем у Меган или Шейна (велосипедиста — за это время мы все не только перезнакомились, но и сроднились), тоже сидели и стоически ждали, держа в руках оторванные, но чудом спасенные части тела. Мимо нас то и дело провозили на каталках умирающих. Никто не мог сказать нам, что происходит и когда врач осмотрит Меган и Шейна. Автомат с кофе не работал. Киоск со сладостями был закрыт. В довершение всего стоял лютый холод.

— Подумай только, — мечтательно зажмурилась я, — сейчас мы могли бы быть на работе.

— Да уж, — вздохнула Меган. Когда она говорила, у нее с лица отслаивались чешуйки засохшей крови. — Повезло нам, правда?

— Еще бы, — усмехнулась я. — С утра я была такая несчастная. Знала бы я, какое развлечение меня ждет.

— Надеюсь, меня скоро отпустят, — сказал Шейн. Вид у него был встревоженный и растерянный. — Потому что я обязательно должен доставить те документы. Мне сказали, что это очень срочно.

Шейн работал курьером и как раз ехал с пакетом, когда сбился с праведного пути и налетел на Меган.

Он поминутно задремывал, потом вдруг просыпался, вскидывался и снова начинал беспокоиться о своих документах. Когда он заговорил о них в десятый раз, мы с Меган обменялись страдальческими взглядами, а Меридия нежно улыбнулась ему, как маленькому, и постепенно до нас дошло, что, может, он не слабоумный, а просто получил сотрясение мозга.

Даже без периодических вмешательств Шейна разговор у нас получался довольно несвязный.

— Давай посмотрим на это с хорошей стороны, — улыбнулась я Меган, кивая на ее изуродованный рот. — Вот он, тот разрыв, который тебе обещали. Только ты не ожидала, что речь идет о рваной ране.

При этих словах Меридия подскочила, будто ей выстрелили в спину, и впилась ногтями мне в запястье.

— Господи боже, — выдохнула она, глядя перед собой. В глазах у нее появился странный блеск, точнее сказать, не странный, а безумный. Да, безумный огонь в глазах. — Она права! — все тем же свистящим шепотом произнесла она, по-прежнему глядя в пространство. — Боже мой, она права!

— У меня есть имя, — заметила я, рассерженная ее кривлянием. И кисть она мне чуть не вывихнула.

— Да, ты действительно права, — засмеялась Меган. — Ой!

От смеха у нее снова начала кровоточить губа.

— Прямое попадание, — продолжала она, смеясь и не обращая внимания на появившуюся в уголке рта кровь. — Да, вот он, мой большой разрыв. Все как она и говорила. Не вижу только, что в этом хорошего.

— Может, со временем станет ясно и это, — таинственно промолвила Меридия, искоса, тайком взглянула на Шейна, многозначительно подмигнула Меган и снова кивнула в сторону Шейна. — Если ты меня понимаешь… — с нажимом продолжала она.

Я не разобралась, кому Меридия прочит Шейна — себе или Меган, но жизненный опыт подсказывал мне, что она сама имеет на него виды. Тем более в ситуации, когда он болен и нуждается в помощи.

Хотя, если рассудить, Меган имела на него больше прав. Разве не на нее он свалился? И потом, она так мужественно себя вела, что заслужила награду.

— Теперь, Люси, остаетесь только вы с Хетти, — заметила Меган. — Скоро сбудется и твое предсказание.

— Знаешь, что такое «после дождичка в четверг»? — усмехнулась я.

— Ах ты, Фома неверующий, — всплеснула руками Меридия. — Но признай хотя бы, что все это странно.

— И не подумаю! — возразила я. — Не будь дурочкой, можно любые факты подогнать под какое угодно предсказание, стоит только захотеть.

— Такая молодая и уже такая циничная, — печально покачала головой Меридия.

— Кто-нибудь видел мой радиотелефон? — придя в себя, вскрикнул Шейн. — Мне надо связаться с диспетчером.

— Тш-ш-ш, родненький, все хорошо, — успокоила его Меридия, силком укладывая его голову обратно к себе на плечо.

Он слабо сопротивлялся, но без толку.

— Вот погоди, — пригрозила мне Меридия поверх затуманенной головы Шейна. — Сама увидишь. Все сбудется. И тогда тебе будет стыдно.

Я страдальчески улыбнулась Меган, рассчитывая, что она в ответ страдальчески улыбнется мне, но она, к моему беспокойству, не отреагировала, потому что согласно кивала в такт каждому слову Меридии.

У меня в животе все сжалось в нервный комочек. Господи, у нее что, от удара в мозгах повредилось? Неужели это Меган, самая циничная из всех моих знакомых, включая меня, — а я соответствую высшим стандартам цинизма, чем горжусь? В иной день я спокойно могу переплюнуть самого отъявленного из ныне живущих циников.

А Меган, как и я, цинична настолько, что даже не влюбилась в Дэниэла. «Он не одурачит меня своими хорошими манерами и приятной внешностью», — заявила она после первой же встречи.

Тогда что с ней стряслось?

Не думает же она всерьез, что ее с Меридией предсказания сбылись? И, что еще хуже, не полагает же она, будто вследствие этого должно сбыться то, что миссис Нолан обещала мне и Хетти?

Наконец медсестры разобрались со всеми инфарктниками и другими умирающими и занялись нами. Меган наложили швы на губу, а Шейну сказали, что сотрясения у него нет, просто ушиб.

Потом в конце концов нас отпустили восвояси.

— Ты где живешь? — спросила Шейна Меридия, когда мы вышли на больничную автостоянку.

— В Гринвиче, — настороженно ответил он.

Это на юге Лондона. Можно сказать, на крайнем юге.

— Вот повезло, — выпалила Меридия. — Можем поймать одно такси на двоих.

— Но… — начала я, желая напомнить Меридии, что она живет в Стоук Ньюингтоне, в северо-восточной части Лондона, и в Гринвич ей совсем не по пути.

Меридия ответила мне убийственным взглядом, и я прикусила язык.

— Мне надо еще забрать велосипед, — опасливо пятясь, возразил Шейн, — и я правда должен сначала отвезти эти документы.

— Не глупи, — с наигранной бодростью заявила Меридия. — Это ты можешь сделать и завтра. Давай, поехали. Пока, девочки, до завтра на работе. Если только смогу передвигаться, — пробормотала она в сторону достаточно громко, чтобы Шейн услышал и пугливо встрепенулся. — Понимаешь, о чем я? — ухмыльнулась она, в последний раз многозначительно подмигнула нам и отбыла, таща за собой насмерть перепуганного Шейна.

Он умоляюще оглядывался на нас с Меган, безмолвно взывая о помощи, но мы ничего для него сделать уже не могли.

Агнца повели на заклание.

10

На следующий день начался самый настоящий кошмар, потому что Меган и Меридия оповестили всех, кого смогли, о том, что я выхожу замуж. Нет, они не сообщали радостную весть каждому встречному, они просто сказали Кэролайн, нашей вахтерше, а это все равно что — нет, это даже хуже — каждому встречному.

Меридия и Меган решили, что, невзирая на отсутствие у меня парня, пророчество миссис Нолан насчет свадьбы сбудется так же, как сбылось предсказанное им.

Разумеется, потом они просили прощения, говорили, что не имели в виду ничего дурного и вообще просто шутили, и так далее. Но дело уже было сделано, идея укоренилась в моем мозгу, и я стала задумываться о том, что, возможно, не так уж плохо найти задушевного друга, близкого человека, с которым спокойно и надежно, как за каменной стеной.

Во мне проснулись забытые желания. Я чего-то начала хотеть от жизни, а это в корне ошибочно.

Но все вышеупомянутое было еще впереди, а пока я ни о чем не тревожилась и, как всегда, думала о том, как я несчастна.

Единственное, что радовало меня в тот день, — это то, что наступила пятница.

Проснулась я в том же разобранном состоянии, что и накануне. Одежду так и не постирала, следовательно, чистого белья у меня по-прежнему не было, поэтому пришлось надеть боксерские трусы Стивена, которые он забыл забрать, когда я выставила его из своей квартиры три недели тому назад. Их я постирала с намерением вернуть владельцу, так что они, по крайней мере, были чистыми.

Автомат с шоколадками на станции подло сработал — уже второй раз! Автоматы меня ненавидят. Этот выдал мне плитку шоколада с орехами и изюмом, и у меня недостало воли не съесть ее. Я все больше и больше убеждалась, что сдвинулась на питании: во вчерашнем шоколадном драже было всего 170 калорий, а в плитке шоколада — целых 267. Мне становилось хуже, а не лучше. Назавтра, наверное, попробую достать из автомата большую плитку шоколада, а еще через неделю буду съедать перед завтраком по двухкилограммовой коробке шоколадных конфет, мрачно подумала я.

С этими мыслями наконец я доехала до работы и опоздала, даже по собственным представлениям, очень прилично или скорее неприлично.

Когда я влетела в приемную, меня чуть не сбил с ног мистер Симмондс, на четвертой скорости мчавшийся к уборной. Его огромная задница еле поспевала за ним. Вид у него был взъерошенный, глаза покраснели. Если б я считала, что этот тип способен испытывать человеческие чувства, то сейчас поклялась бы, что он плакал. Его явно что-то расстроило.

Я немного приободрилась, широко улыбнулась сидевшей на посту Кэролайн, чтобы она не думала, что жизнь меня совсем задавила. Она приняла вызов, мгновенно поняв, что ее хотят обидеть, и с такой же широкой улыбкой протянула мне список телефонограмм. Пробегая мимо ее стола, я услышала, как она что-то сказала мне вдогонку — до странности похожее на «поздравляю», — но мне слишком не терпелось выяснить, что за беда стряслась с мистером Симмондсом, и оборачиваться я не стала.

Я влетела в наш кабинет, уже не беспокоясь о своем опоздании. Мистер Симмондс интересовал меня неизмеримо больше, нежели трудовая дисциплина.

У Меган отчетливо выступили все синяки, а нижнюю правую часть лица закрывала белоснежная повязка, закрепленная пластырем.

Я остановилась. Что-то было не так! Потом меня осенило: Меридия и Меган не ссорились! Они вполне мирно беседовали, что усугубило мое недоумение.

Как странно, подумала я. Кто их угомонил? Что происходит? Они склонились голова к голове над тарелкой с печеньем — на работе печенье обладает большой связующей силой — и о чем-то таинственно шептались.

Не похоже, что они обсуждали увечья Меган или личную жизнь Меридии: чтобы объединить Меган и Меридию, должно случиться нечто большее.

А это опять-таки значит, что произошло Событие.

Отлично! Я совсем развеселилась и почувствовала приятное возбуждение. Может, мистера Симмондса уволили? Или от него ушла жена? Или еще что-нибудь хорошее.

Я огляделась, но больше в комнате никого не было. А где же вечная труженица Хетти?

— Люси! — как всегда, драматически воскликнула Меридия. — Слава богу, ты наконец здесь. Ты должна это узнать.

— Что? — дрожа от нетерпения, спросила я. — В чем дело? Как у тебя с Шейном — все хорошо?

По лицу Меридии пробежала легкая тень.

— Об этом после, — сдержанно проронила она. — Наша новость касается присутствующих.

— Да неужели? — возбужденно выдохнула я — Так и думала, что у нас новости. Я только что столкнулась в приемной с Гадюкой Айвором, и он…

— Люси, — перебила меня Меридия, — пожалуй, тебе лучше сесть.

— Да что такое? — изнемогая от любопытства, воскликнула я.

— Произошло нечто, — приличествующим случаю драматическим шепотом начала Меридия. — Нечто такое, о чем тебе следует знать.

— Ну, если следует, так не тяни и просвети меня наконец! — не выдержала я.

— Речь пойдет о Хетти, — торжественно произнесла Меган неповрежденным углом рта.

— Хетти? — не поверила я. — Какое отношение имеет Хетти к Гадюке Айвору? Или ко мне? О боже — у нее что, с ним роман?

— Нет, нет, нет, — содрогнулась Меридия. — Нет, новость хорошая, но Хетти пару дней не будет на работе, потому что с ней кое-что произошло.

— Тогда, будь так добра, скажи наконец, что это за «кое-что», — взмолилась я. — или мне тут весь день сидеть и мучиться, пока вы созреете?

— Имей терпение, — недовольно поморщилась Меридия.

— Скажи ей, — по-бандитски шевеля одним углом рта, велела Меган.

— Что «скажи»? — взорвалась я, как они и ожидали.

— Хетти, — начала Меридия и замолчала, нагнетая напряжение. Господи, долго она так собирается надо мной издеваться?! — Хетти, — повторила она и опять замолчала.

Я почувствовала почти неодолимое желание закричать, но тут Меридия сжалилась.

— Хетти встретила любовь всей своей жизни.

В наступившей тишине можно было услышать, как я моргаю.

— Правда? — хрипло выдавила я.

— Ты слышала, — самодовольно ухмыльнулась Меридия. Я посмотрела на Меган, надеясь, что хоть она не сошла с ума, но она только кивнула и так же самодовольно ухмыльнулась.

— Она встретила свою большую любовь, бросила Дика и сегодня же переезжает к Роджеру.

— А сердце Гадюки Айвора разбито, — прогудела Меган, шлепнув себя по крепкой ляжке.

— Не пори чушь, — рассеянно отозвалась я. — У него нет сердца.

Меган с Меридией захихикали, но я не могла к ним присоединиться.

— Он уже давно неровно дышал к Хетти, — сказала Меган. — Бр-р-р, бедняжка Хетти, гадость какая. Только представь себе! У него, должно быть, стояло так, что колом не перешибешь, с утра до вечера.

— Заткнись, пожалуйста, — попросила я, — а то меня стошнит.

— И меня, — присоединилась Меридия.

— Я правильно поняла? — спросила я слабым голосом. — Роджер — это тот, другой?

— Да, — улыбнулась Меган.

— Но Хетти так никогда не поступает, — не сдавалась я, расстроенная и потерянная. Я хотела сказать, что Хетти действительно никогда раньше так не поступала. Хетти — строгая, стойкая, стабильная, сдержанная… вообще у нее куча достоинств. Ей несвойственно вот так просто ни с того ни с сего встретить где-то там любовь всей своей жизни, уйти от мужа… Она на это не способна, и все тут!

Уход Хетти от Дика противоречил всему, что я считала правильным, он потряс самые основы моего миропорядка.

— Разве ты не рада за нее? — спросила Меридия.

— Кто он? — выпалила я. — В кого она так смертельно влюбилась?

— Подожди, узнаешь, — с наслаждением протянула Меридия.

— Да уж, — подхватила Меган с не меньшим ехидством.

— Любовь всей ее жизни — не кто иной, как родной брат Дика! — покраснев от удовольствия, выдала Меридия.

— Брат Дика? — прошептала я. С каждой секундой все становилось еще более странно. — Как это? Она была знакома с ним все эти годы и вдруг решила, что любит его?

— О нет, — терпеливо улыбнулась Меридия, будто увещевая, непослушного ребенка. — Это очень романтическая история. Она никогда с ним не встречалась, пока три дня назад они увидели друг друга и… вот вам, пожалуйста, — любовь всей жизни! — Как же так получилось, что до того они ни разу не виделись? — недоумевала я. — Ведь она столько лет замужем.

Тут меня осенило.

— Нет, — встревожилась я, — нет, нет. Этого не может быть.

— Что? — дружно выдохнули Меган и Меридия.

— Только не говорите, что он младший брат Дика и пропадал в каких-нибудь дальних странах — в Кении или Бирме — последние двадцать лет, как в романе «Последние дни Раджи», а теперь вернулся — весь загорелый, с копной выгоревших волос, в белом полотняном костюме и вот сидит в ротанговом кресле, пьет джин и смотрит на Хетти томными, зовущими в постель глазами. Не надо, я не выдержу! Это слишком затаскано.

— Честно говоря, Люси, у тебя слишком живое воображение, — охладила мой пыл Меридия. — Нет, ничего такого не было.

— И он не дарил ей браслет из слоновой кости? — спросила я.

— Если и дарил, нам она ничего не сказала, — с сомнением в голосе ответила Меган.

Я вздохнула с явным облегчением.

— Ну и хорошо.

— Он старший брат Дика, — уточнила Меган.

— Хорошо, — повторила я. — Хотя бы нечто небанальное.

— И не виделись они из-за какой-то давней семейной ссоры, — продолжала Меридия. — Дик и Роджер много лет не разговаривали, но отныне они лучшие друзья… Хотя теперь, пожалуй, нет, ведь Хетти…

Я смотрела на их довольные физиономии и ничего не говорила.

— Что с тобой, корова ты несчастная? — спросила Меган.

— Не знаю, — сказала я. — Неправильно это как-то.

— Нет, правильно, — пропела Меридия. — Гадалка сказала ей, что она встретит любовь всей своей жизни, она и встретила!

— Да я не о том, — безнадежно возразила я. — У Дика и Хетти уже давно что-то не так. То есть это стало ясно, когда она расплакалась на обратном пути от миссис Нолан.

Меридия и Меган обиженно замолчали.

— Но вместо того, чтобы предпринять что-то реальное, она поверила россказням гадалки, шарлатанки…

— Ничего не шарлатанки, — обиженно перебила Меридия.

— Все равно, ей сказали, что она встретит свою неземную любовь, и вот она кидается на шею первому встречному, который не удосужился даже завести себе полотняный костюм или ротанговое кресло, и, не подумав о последствиях, сбегает с ним неизвестно куда! И вообще, — добавила я, помолчав, — по-моему, у нее все-таки было что-то с Гадюкой Айвором — вот до чего она докатилась!

И подождала, не стошнит ли их.

Они обе побледнели. Я еще подождала и продолжила:

— Ладно, пусть мы и пошли к гадалке, но не надо было принимать это всерьез. Это же просто так, смеха ради. Так настоящие проблемы не решаются.

Они молчали.

— Не понимаете? — не отступала я, но они избегали моего взгляда и смотрели себе под ноги.

— Да откуда ты знаешь? — взвилась Меридия. — Почему у тебя нет ни крупицы веры? Почему ты не веришь миссис Нолан?

— Потому что у Хетти в семье настоящие проблемы, — ответила я. — И ничего не наладится только оттого, что ей хочется верить, будто она встретила большую любовь. Это называется эс-капизм, я читала.

— Ты просто боишься, — выпалила вдруг Меган. Лицо у нее перекосилось, но пылало искренним возмущением.

— Чего это я боюсь? — изумилась я.

— Боишься признать, что предсказания Меридии и Хетти сбылись, потому что тогда тебе придется признать, что и твое тоже сбудется.

— Меган, — упавшим голосом сказала я, — что с тобой? Я-то думала, хоть одна ты у нас нормальная. Ты ведь наш голос разума, забыла?!

Меридия сердито засопела и надулась, точнее, раздулась, и я даже испугалась, что она вот-вот лопнет.

— Послушай, Меган, — продолжала я, — ты же на самом деле не веришь в эту чепуху с предсказаниями. Скажи, что не веришь.

— Факты говорят сами за себя, — надменно отозвалась она.

— Да, — ощерилась Меридия, осмелев оттого, что Меган на ее стороне, и даже попыталась презрительно вздернуть губу. — Да. Факты говорят за себя сами. Так что лучше посмотри в лицо действительности! Ты выйдешь замуж!

— Больше не могу слушать эти глупости, — хладнокровно заявила я. — Не собираюсь из-за этого ссориться с вами, но, насколько я понимаю, тема закрыта.

Они переглянулись — оживленно или обеспокоенно? или виновато? — но я предпочла не обращать на это внимания.

Я села за свой стол, включила компьютер, подавила мгновенное, но сильное желание расшибить лбом стену и приступила к работе.

Немного спустя я заметила, что они обе так ничего и не делают — в этом ничего необычного не было, особенно учитывая отсутствие мистера Симмондса, — но вместо того, чтобы звонить друзьям в Австралию, листать «Мари Клер» или завтракать во второй раз (как Меридия обычно делала в половине одиннадцатого), они просто сидели и как-то странно смотрели на меня.

Я перестала печатать, подняла голову.

— Что с вами? Какая муха вас сегодня укусила?

— Скажи ей, — шепнула Меридия Меган.

— Ой нет, — с нервным смешком ответила Меган, — только не я. Идея была твоя, тебе и говорить.

— Ах ты, стерва! — возмутилась Меридия. — Это была не моя, а наша общая идея.

— Да пошла ты! — крикнула Меган. — Сама все это начала…

Тут у меня на столе зазвонил телефон, и им пришлось прерваться. Я умудрилась ответить, не сводя глаз с обеих. Они то и дело зыркали друг на дружку, а пропускать хорошую ссору мне совсем не хотелось, тем более ссору Меган и Меридии. Даже забавно, как скоротечна оказалась их общность.

— Алло! — сказала я.

— Люси! — сказал голос в трубке.

О господи, это Карен, моя соседка по квартире. Почему у нее такой злой голос? Наверно, я забыла оставить ей деньги за газ или телефон…

— Привет, Карен! — затараторила я, пытаясь скрыть беспокойство. — Слушай, прости, я, кажется, забыла оставить тебе чек за телефон. Или за газ? Я вчера поздно пришла, и…

— Люси, это правда? — перебила она.

— Конечно, правда, — возмутилась я. — Когда я вернулась, было уже за полночь, и…

— Да нет же, — нетерпеливо возразила она. — Ты правда выходишь замуж?

Комната качнулась у меня перед глазами.

— Что ты сказала? — тихо спросила я.

— Дежурная на коммутаторе, — ответила Карен. — И, должна тебе сказать, довольно странно узнавать такие новости от нее. Когда ты собиралась поставить в известность нас с Шарлоттой? Я считала, что мы лучшие подруги. А теперь придется давать объявление, что мы ищем новую соседку, а мы ведь так хорошо ладили, а вдруг вместо тебя вселится какая-нибудь зануда, которая не пьет, незнакома с симпатичными парнями, и без тебя все будет не так, и…

Она долго говорила еще что-то в том же духе.

Меган и Меридия подозрительно притихли. Они сидели смирно, слишком смирно, и физиономии у них были испуганные и виноватые.

Стоп. Их виноватые лица. Вопрос Карен, не выхожу ли я замуж. Упорство Меган и Меридии в том, что предсказание, данное Хетти, «сбылось». Слова миссис Нолан о том, что я скоро выйду замуж. Так-так-так!

11

Я все поняла!

Хотя это было настолько неправдоподобно, что не хотелось верить.

Неужели правда? Неужели, вбив себе в головы, что предсказания Меган, Меридии и Хетти якобы сбылись, они решили, что непременно должно сбыться и мое? Быть не может, чтобы эти две идиотки побежали докладывать всем подряд, что я выхожу замуж, как будто это свершившийся факт, а не болтовня гадалки!

Я дрожала от бешенства. И от недоумения. Как они могли оказаться такими дурами?

Понимаю, кто бы говорил… Моя собственная жизнь — длинная серия глупостей с редкими вкраплениями нелепостей и пары откровенных безумств. Но на такое даже я не способна, могу поручиться.

Я смотрела на них, недобро прищурившись. Меридия сжалась в комочек на стуле, демонстрируя крайний испуг (когда я говорю «Меридия сжалась», это не следует понимать буквально). Меган упрямо и независимо поджала губы, насколько позволяли бинты. Ее напугать не так просто.

В трубке по-прежнему тараторила Карен:

— …конечно, можно и парня поселить, но что, если он влюбится в одну из нас, и…

— Карен, — безуспешно попыталась я вставить хоть слово.

— …и начнет свинячить в туалете, ты же знаешь этих мужчин…

— Карен, — сказала я громче.

— …конечно, может, друзья у него будут симпатичные, да, вообще-то, и он сам может оказаться ничего себе, но нам уже нельзя будет ходить по квартире без одежды, хотя, если он симпатичный, может, мы были бы не против, и…

— Карен! — заорала я.

Она замолчала.

— Карен, — с облегчением повторила я, радуясь, что остановила безудержный поток ее сознания, — я сейчас не могу с тобой говорить, но, как только смогу, перезвоню.

— Скажи, это Стивен? — не вытерпела она. — Рада за тебя, он прелесть. Не знаю, зачем было давать ему отставку, разве что на самом деле ты хотела, чтобы он сделал тебе предложение. Умно придумано, Люси, я от тебя такого не ожидала…

Я повесила трубку. А что еще было делать?

Потом остановила тяжелый взгляд на Меридии. Перевела глаза на Меган и обратно на Меридию. Потом снова на Меган, чтобы та знала, что я о ней не забыла.

Выдержав паузу, я медленно заговорила:

— Звонила Карен. Она думает, что я выхожу замуж. С чего бы это?

— Извини, — пробормотала Меридия.

— Да, извини, пожалуйста, — промямлила Меган.

— За что «извини»? — безжалостно спросила я. — Может, вы наконец объясните мне, что происходит?

Что происходит, я прекрасно понимала, но хотела ознакомиться с фактами во всей их полноте. Вслух, членораздельно, при всех признаваться в собственной глупости — дело не самое приятное. Тут открылась дверь, в комнату скользнула Кэтрин, секретарша директора, и бросила что-то в лоток для писем.

— Люси, — окликнула она меня, — какие новости! Я еще забегу к вам попозже, чтобы услышать все в подробностях. И упорхнула.

— Какого чер… — начала я.

Зазвонил телефон.

То была моя вторая соседка по квартире, Шарлотта.

— Люси, — выпалила она, — Карен мне все рассказала! Я звоню сказать, что страшно за тебя рада. Карен говорит, что ты дура и дрянь, потому что не сказала нам, но я уверена: у тебя были на то веские причины.

— Шарл… — попыталась остановить ее я, но, как и в случае с Карен, вставить хотя бы слово оказалось невозможно.

— И еще, Люси, я так рада, что у тебя наконец все наладилось, — трещала она. — Если совсем честно, я никогда не думала, что так будет. Знаешь, я всегда спорила с тобой, когда ты говорила, что останешься старой девой в вольтеровском кресле, с одной батареей на всю квартиру и сорока кошками, но я уже начала бояться, что тебя действительно ждет что-то такое…

— Шарлотта, — сердито перебила я (одна батарея, придумает же!), — мне некогда.

И с размаху швырнула трубку.

Телефон тут же зазвонил.

На сей раз то был Дэниэл.

— Люси, — прохрипел он, — скажи, что это неправда. Не выходи за него! Никто не будет любить тебя больше, чем я.

Я угрюмо ждала, пока он заткнется.

— Люси, — помолчав, позвал он. — Ты еще здесь?

— Да, — коротко ответила я. — Тебе кто сказал?

— Крис, — удивленно ответил он.

— Крис? — возопила я. — Мой брат Крис?

— Ну да. А что, это секрет?

— Дэниэл, — пустилась объяснять я, — послушай, я сейчас не могу говорить. Но перезвоню тебе, как только смогу, хорошо?

— Хорошо, — согласился он. — Вообще-то, я просто шутил. На самом деле я очень, очень за тебя ра…

Я повесила трубку.

Телефон зазвонил снова.

Я решила не подходить.

— Лучше кто-нибудь из вас, — мрачно сказала я.

— Алло, — нервно сказала в трубку Меридия. — Нет, — продолжала она, опасливо поглядывая на меня, — сейчас она подойти не может.

И после паузы:

— Хорошо, я ей передам.

— Кто звонил? — как во сне спросила я.

— Ребята со склада. Хотят пригласить тебя в бар отметить событие.

От ужаса у меня поплыло перед глазами.

— Не жалейте меня, — простонала я, — говорите все, как есть. Вы что, оповестили по электронной почте все четыре этажа? Или только несколько сотен моих ближайших друзей? Откуда об этом знает мой брат?

— Твой брат? — меняясь в лице, ахнула Меган.

Меридия нервно сглотнула.

— Люси, — сказала она. — Никаких электронных писем мы никому не посылали. Честное слово!

— Нет, — встряла Меган с легким смешком. Хочется верить, что смеялась она от облегчения. — Мы вообще почти никому не говорили. Только Кэролайн. И Беатрис, и…

— Беатрис?! — бледнея, перебила ее я. — Значит, вы сказали Беатрис! Если Беатрис, то электронная почта может отдыхать. Спорю на что угодно, моя мать тоже в курсе.

Беатрис отвечает в нашей конторе за связи с общественностью. Сплетни — не просто ее профессия, она ими дышит.

Телефон на моем столе зазвонил опять.

— Давайте-ка лучше вы, — угрожающе процедила я. — Если еще кто-нибудь рвется поздравить меня с предстоящим изменением семейного положения, я за себя не отвечаю.

Меган сняла трубку, с нервной дрожью в голосе сказала «алло».

— Это тебя. — Она протянула трубку мне и тут же отдернула руку, будто обожглась.

— Меган, — прошипела я, знаками веля ей прикрыть микрофон ладонью, — я не желаю ни с кем разговаривать. Меня нет.

— Лучше возьми, — жалко пробормотала она. — Там твоя мама.

12

Я умоляюще посмотрела на Меган, потом на трубку и снова на Меган.

Ничего хорошего это не предвещало. Но ведь не мог же еще кто-нибудь умереть за такое короткое время? И она определенно звонила не поболтать — у нас с мамой никогда не было отношений типа: «Да брось ты, купи это, я папе не скажу, никто не поверит, что у тебя взрослая дочь, на тебе это платье сидит лучше, чем на мне, дай-ка я подушусь твоими духами, у тебя сейчас фигура лучше, чем когда ты вышла замуж, пошли прошвырнемся по магазинам, посидим в кафе, ты моя лучшая подружка». Значит, до нее тоже каким-то ветром донесло новость о моем мифическом замужестве, и потому общаться с нею мне не хотелось.

Если совсем честно, я просто ее боялась.

— Скажи, что я вышла, — отчаянно прошипела я Меган.

Из трубки раздался взрыв негодования, как будто поругались два попугая, но это всего-навсего мама орала, что все слышит. Пришлось взять трубку.

— Кто умер? — спросила я, чтобы выиграть время.

— Ты, — проявив несвойственное ей остроумие, прорычала моя мама.

— Ха-ха, — нервно ответила я.

— Люси Кармел Салливан, — яростно отчеканила матушка, — мне только что звонил Кристофер Патрик и сообщил, что ты выходишь замуж. Замуж!

— Мама…

— Хорошенькое дело — родная мать должна узнавать подобные новости таким образом!

— Мама…

— Разумеется, мне пришлось сделать вид, будто я в курсе. Но я знала, Люси, что этот день придет. С младых ногтей ты была легкомысленна и безответственна. Тебе ничего нельзя было поручить — разве для того, чтобы ты все сделала наоборот. Есть только одно объяснение тому, что молодая женщина выходит замуж столь поспешно — если она настолько глупа, что попала в историю. Тебе еще крупно повезло, что заставила парня покрыть твой грех, правда, одному богу известно, что он за болван…

Я не нашлась, что ответить, потому что это было даже забавно — в нашей семье, бывало, шутили, что мама находит недостатки во всем, что бы я ни делала. У меня такой большой опыт ее недовольств и разочарований в моей персоне, что я давно перестала обращать на них внимание.

Много лет назад я оставила надежды, что ей понравится хоть один из моих кавалеров или что она скажет доброе слово о моей квартире, работе, подругах.

— Ты вся в своего отца, — с горечью посетовала она.

Бедная мама — никогда и ничем я ее не порадовала.

Когда я закончила колледж и устроилась секретаршей в лондонском офисе одной международной компании, в первый мой рабочий день мама позвонила мне, но не затем, чтобы поздравить и пожелать успехов, а чтобы сообщить, что акции моей компании упали на десять пунктов по индексу Доу-Джонса.

— Мама, послушай меня, не пори чушь, — громко перебила я, — я не выхожу замуж.

— Понимаю. Ты хочешь опозорить меня на весь мир, подарив мне незаконного внука, — все еще негодуя, воскликнула она. — А уж если ты дошла до того, что прекословишь матери…

(Лет десять назад мама ездила в Бостон в гости к своей сестре Фрэнсис, и там ее словарь обогатился множеством книжных выражений, которые вкупе с ирландским выговором звучали довольно странно.)

— Мама, я не беременна и не выхожу замуж, — резко сказала я.

В трубке растерянно молчали.

— Это просто шутка, — добавила я, стараясь говорить приветливо и мягко.

— Хороша шуточка, нечего сказать, — фыркнула она, придя в себя. — Вот когда ты приедешь поведать мне, что нашла приличного человека и выходишь за него, то-то будет шутка. Целый день буду смеяться. Пока не заплачу.

К моему удивлению, я очень рассердилась. Мне вдруг захотелось крикнуть, что я никогда не приду к ней с новостью о своем замужестве и уж тем более не приглашу на свадьбу.

Разумеется, весь юмор ситуации заключается в том, что если, хоть это и маловероятно, я подцеплю солидного человека с приличной работой и жильем, не отягощенного бывшими женами и криминальным прошлым, то не удержусь и непременно предъявлю его маменьке — пусть только попробует найти в нем какой-нибудь изъян.

Потому что, хоть мне часто кажется, что я её ненавижу, в глубине души я все-таки хочу, чтобы она погладила меня по головке и сказала: «Умница, Люси, хорошая девочка».

— Папа дома? — спросила я.

— Разумеется, твой любимый папочка дома, — с горечью ответила она. — Где ему еще быть? Неужели на работе?

— Можно мне с ним поговорить?

Поболтав минут пять с папой, я всегда чувствую себя немного лучше. По крайней мере, можно утешаться тем, что я не совсем пропащая неудачница и хотя бы один из родителей меня любит. Папа, как никто, умеет меня ободрить и посмеяться над мамой.

— Сомневаюсь, — резко ответила она.

— Почему?

— Подумай сама, Люси, — устало вздохнула она. — Вчера он получил пособие. Как считаешь, в каком состоянии он сегодня?

— А, понимаю, — сказала я. — Он спит.

— Спит! — уничтожающе воскликнула мама. — Да он в глубокой коме. Уже двадцать четыре часа, с небольшими перерывами. В кухне воняет, как в винном погребе, и не пройти от пустых бутылок!

Я не ответила. Мама вообще максималистка, и всякого, кто время от времени выпивает, автоматически записывает в алкоголики. Послушать ее, так папу пора лечить принудительно.

— Значит, замуж ты не выходишь? — спросила она.

— Нет.

— То есть устроила весь этот переполох без причины.

— Но…

— Ладно, мне пора идти, — заявила она, а я не успела придумать что-нибудь едкое в ответ. — Не могу весь день стоять тут и точить лясы. Кому делать нечего, тот пусть и болтает.

Меня затрясло от ярости. Она же сама мне позвонила! Но прежде, чем я смогла наорать на нее, она заговорила снова:

— Не помню, знаешь ли ты, что теперь я работаю в химчистке, — без предупреждения сменила она тему. Голос у нее стал несколько спокойнее. — Три раза в неделю.

— Вот как?

— А по средам и воскресеньям по-прежнему в прачечной.

— Да?

— Понимаешь, мой магазин закрыли, — продолжала она.

— Ясно.

Я была на нее так зла, что могла отвечать только междометиями.

— Поэтому я с удовольствием поработаю несколько часов в неделю в химчистке, — не унималась мама. — Деньги лишними не бывают.

— Ага.

— Так что, кроме мытья полов в больнице, возни с цветами в церкви Святого Доминика и помощи отцу Кольму с приютом, у меня еще много дел.

Я ненавидела ее за это. Уж лучше бы она все время была злобной и невыносимой. Не понимаю, как можно вдруг переключиться на светскую беседу после всего, что она мне только что наговорила?

— А ты сама как — в порядке? — осторожно спросила она.

«В порядке, когда тебя не вижу», — хотела ответить я, но ценой неимоверных усилий сдержалась и буркнула:

— Все хорошо.

— Мы тебя сто лет не видели.

Видимо, это должно было прозвучать весело и с некоторой долей игривости.

— Да, пожалуй.

— Может, зайдешь как-нибудь вечерком на следующей неделе?

— Посмотрим, — протянула я, начиная паниковать. Не могу вообразить ничего ужаснее вечера в обществе моей мамы.

— Например, в четверг, — решительно заявила она. — К тому времени у твоего папочки кончатся деньги, и есть шанс, что он встретит тебя трезвым.

— Может быть.

— Значит, в четверг, — подытожила она. — А теперь мне пора.

Она пыталась говорить беззлобно и дружелюбно, но сказывался недостаток практики.

— Все эти… яппи, или как их там называют, из новых роскошных домов, вот-вот набегут за своими драгоценными костюмами от Армады, дорогушими шелковыми рубашками и бог знает чем еще. Представляешь, некоторые даже галстуки в химчистку сдают! Веришь? Гал-сту-ки! Что же дальше будет! Хотя, если у кого деньги лишние, еще и не на то можно потратить…

— Так иди, тебе ведь некогда, — мучаясь, посоветовала я.

— Ну, ладно, все. Увидимся в чет…

Я швырнула трубку и заорала:

— Не Армада, аАрмани!

Потом оглянулась на Меган и Меридию, которые в течение всего разговора так и сидели молча, с виноватыми лицами.

— Вот полюбуйтесь, что вы натворили, глупые коровы, — всхлипнула я, сама удивляясь обжигающим щеки злым слезам.

— Прости, — шепнула Меридия.

— Да, Люси, прости нас, — пробормотала Меган. — Это все Элейн придумала.

— Заткнись, стерва, — прошипела Меридия. — Меня зовут Меридия, а идея была твоя.

Я их не слушала.

Они ходили вокруг меня на цыпочках, потрясенные и напуганные силой моего гнева. Я сержусь очень редко. По крайней мере, так они думают. Вообще-то, я сержусь довольно часто, но почти никогда не подаю вида. Слишком боюсь вызвать чье-нибудь неудовольствие: вдруг подумают, что я мелкая склочница. У этого есть свои плюсы и минусы. Минус в том, что к тридцати годам я, наверно, заработаю себе язву желудка, а плюс — в тех редких случаях, когда я таки даю волю собственной злости, это производит впечатление.

Мне хотелось уронить голову на стол и заснуть, но вместо этого я достала из кошелька двадцать фунтов, положила в конверт и надписала на конверте папин адрес. Если мама больше не работает в магазине, с деньгами у них должно быть еще хуже, чем обычно.

Весть о том, что я не выхожу замуж, распространилась по компании так же быстро, как и новость о моем замужестве. Поток посетителей в нашей комнате не иссякал ни на минуту, причем шли по самым дурацким поводам. Это был настоящий кошмар. Когда я проходила мимо кого-нибудь в коридоре, все замолкали, а потом начинали хихикать. Вероятно, персонал уже начал скидываться мне на подарок, и теперь, когда недоразумение разъяснилось, начались некрасивые свары по поводу возврата денег, ибо сдававшие требовали назад значительно больше, чем внесли на самом деле, и, хотя моей вины в том не было, я все же чувствовала себя неловко.

Жуткий день, казалось, будет тянуться вечно, но, к счастью, закончился и он.

Была пятница, а в пятницу вечером у нас в отделе принято всей компанией заглядывать «на минуточку» в бар рядом с работой.

Но только не в эту пятницу.

Я отправилась домой сразу же.

Я не хотела никого видеть.

Мне хотелось забрать домой весь стыд, все унижение, всю жалость чужих людей к моему статусу одинокой женщины. Довольно с меня того, что целый день была предметом пересудов и вообще посмешищем.

По счастью, Карен и Шарлотта по пятницам тоже отмечали конец рабочей недели «рюмочкой» в баре каждая со своими сослуживцами.

Поскольку «рюмочка» обычно превращалась в семичасовую пьянку, а заканчивалась рано утром в субботу танцами с молодыми людьми в дешевых костюмах и повязанных вокруг головы галстуках в безымянном ночном клубе, где бывают одни туристы, где-нибудь в подвале у Оксфорд-серкус, очень вероятно, что вся квартира будет в моем распоряжении.

И это меня несказанно радовало.

Когда из схватки с жизнью я выхожу побежденной, — а я, как правило, остаюсь в проигрыше, — то впадаю в спячку.

Я прячусь от людей, не желаю ни с кем разговаривать, ограничиваю контакты с обществом заказом пиццы на дом и платой рассыльному. Еще хорошо бы рассыльный не снимал своего мотоциклетного шлема, чтобы не встречаться с ним глазами.

А потом все проходит.

Через пару дней я обретаю необходимую для выхода в мир и общения с другими человеческими особями энергию. Я восстанавливаю свой защитный панцирь, чтобы не казаться размазней, плаксой и занудой, чтобы снова смеяться над своими несчастьями и активно поощрять к этому остальных. Пусть удивляются, какая я стойкая и мужественная.

13

Когда я вышла из автобуса, начал накрапывать холодный дождик. Хоть я и страдала, хоть и рвалась домой, в тепло и уют, но все же задержалась у магазинчиков за остановкой, чтобы запастись провизией на два дня моей добровольной изоляции.

Сначала я купила в газетном киоске четыре плитки шоколада и толстый иллюстрированный журнал и умудрилась при этом не обменяться ни единым словом с продавцом (одно из многочисленных преимуществ жизни в центре Лондона).

Затем зашла в винный магазинчик и с чувством глубокой вины купила бутылку белого вина. Мне было ужасно неловко от сознания того, что продавец понимает: я собираюсь вылакать всю бутылку одна. Даже не знаю, почему это меня так заботило. Если б меня пырнули ножом, пока я стою в очереди, он и бровью не повел бы; главное, чтобы я успела расплатиться. Просто мне никак не удается искоренить свои дурацкие провинциальные комплексы.

Далее я остановилась у фургончика, торгующего картошкой фри, и, не считая краткой дискуссии по поводу соли и уксуса, получила пакет жареной картошки, не вступая в дальнейшие контакты.

Оставался видеопрокат. Я надеялась быстренько найти там что-нибудь легкое и развлекательное, с минимумом разговоров.

Но это мне было не суждено.

— Люси! — окликнул меня Адриан, владелец пункта проката, таким голосом, будто мое появление привело его в неописуемый восторг.

Я прокляла себя за то, что вошла. Как можно было забыть, что Адриан обязательно захочет поболтать, потому что клиенты — его главная и единственная возможность общения.

— Привет, Адриан, — сдержанно улыбнулась я, надеясь остудить его дружеский пыл.

— Рад тебя видеть, — крикнул он.

Лучше бы не радовался так бурно. Я была уверена, что на меня смотрят все, кто находится в зале.

Я попыталась стать маленькой и незаметной. Хорошо еще, что пальто у меня коричневое, неброское.

Затем быстро — намного быстрее, чем собиралась сначала, — нашла то, что искала, и подошла к прилавку.

Адриан широко улыбнулся.

Если б не мое человеконенавистничество, пришлось бы признать, что он действительно очень мил. Если б еще не его чрезмерный энтузиазм…

— Ты где пропадала? — громко спросил он. — Я тебя не видел… больше недели!

Другие посетители перестали бродить между полок и дружно уставились на меня в ожидании ответа. Во всяком случае, так мне показалось, ибо чувствительность у меня была обострена до предела.

Я умирала от стыда.

— Значит, живешь себе своей жизнью и в ус не дуешь? — радостно продолжал Адриан.

— Ага, — промямлила я.

— А что случилось? — насторожился он.

— Продула уже все, — печально усмехнулась я.

Он поперхнулся от смеха.

— Да ты просто комик!

Я физически ощущала, как другие посетители сворачивают шеи, чтобы взглянуть на меня, и думают: «Она? Эта замухрышка? Он не ошибся? Уж на комика-то она совсем не похожа».

— Все равно приятно снова тебя увидеть, — продолжал трепаться Адриан. — Ну, и что мы будем смотреть нынче вечером?

При взгляде на мою кассету улыбка сползла с его физиономии, и он едва не швырнул мне в лицо выбранную коробку.

— «Четыре свадьбы и одни похороны»? Только не это!

— Именно «Четыре свадьбы и одни похороны», — твердо сказала я, щелчком посылая ему кассету через прилавок.

— Но, Люси, — взмолился он, решительно возвращая ее мне, — это же сентиментальная чушь. Уж я-то знаю! Может, лучше «Синема Парадиз»?

— Я его смотрела, — сказала я. — Между прочим, по твоему совету. В тот вечер ты не позволил мне взять «Неспящего в Сиэтле».

— Ага! — торжествующе протянул он. — А как насчет «Синема Парадиз», режиссерская версия?

— Смотрела.

— «Жан де Флоретт»? — с надеждой спросил он.

— Смотрела, — безжалостно ответила я.

— «Бабетта идет на войну»?

— Смотрела.

— «Сирано де Бержерак»?

— В чьей постановке?

— Выбирай любую.

— Все смотрела.

— «Сладкая жизнь»?

— Смотрела.

— А если что-нибудь Фассбиндера?

— Нет, Адриан, — возразила я, борясь с отчаянием, но стараясь говорить твердо. — Ты никогда не даешь мне выбрать то, что хочу я. Весь твой запас культовых и иностранных фильмов я уже пересмотрела. Пожалуйста, прошу тебя, можно я один разочек возьму что-нибудь легкое? И, пожалуйста, на английском языке, — поспешно добавила я, пока он не попытался всучить мне что-нибудь легкое на шведском (Ингмара Бергмана, например).

Адриан вздохнул.

— Ладно, — грустно сказал он, — твоя взяла. Пусть будут «Четыре свадьбы и одни похороны». А что у тебя сегодня к чаю?

— Ой, — вырвалось у меня. Резкие перемены темы вообще выводят меня из равновесия.

— Дай сумку, — попросил он.

Я неохотно поставила свои котомки на прилавок.

То был наш с Адрианом ритуал. Когда-то давно он признался мне, что на своей работе чувствует себя оторванным от жизни. Что ему никогда не удается поесть в то время, когда едят все остальные. И что ему легче поверить, что жизнь не проходит мимо него, если он общается с теми, кто работает с девяти до пяти, а они рассказывают ему, что делают вечерами и, самое главное, что едят.

Обычно я очень ему сочувствую, но в этот вечер мне хотелось только поскорее скрыться, остаться наедине с шоколадом и вином и упиваться своим одиночеством.

Кроме того, я стеснялась своих богатых сахаром и жирами приобретений с низким содержанием белка и растительной клетчатки.

— Так, понятно, — промычал он, роясь в моих сумках. — Шоколад, картошка фри, вино — кстати, шоколад так растает, картошка-то горячая… У тебя что, настроение плохое?

— Угадал, — пытаясь вежливо улыбнуться, сказала я. Каждая клеточка во мне ныла от желания скорее оказаться дома, за запертой дверью.

— Бедненькая, — сочувственно вздохнул он.

Я опять попыталась улыбнуться, но не смогла. На секунду мелькнула мысль — не рассказать ли ему о моем сегодняшнем провале с замужеством, но сил не было.

Адриан все-таки хороший. Ужасно хороший.

И симпатичный, вяло подумала я.

И еще в голову пришло — может, он в меня влюбился?

Не заняться ли им? Нет, глупости какие.

Может, именно это и имела в виду миссис Нолан, когда говорила, что сначала я, возможно, не признаю в нем будущего мужа… или как там она точно сказала?

Тут с некоторым раздражением я поняла, что сама начинаю верить словам миссис Нолан. Получается, я ничем не лучше Меган и Меридии?

Разозлившись, я велела себе прекратить маяться дурью и помнить, что не собираюсь замуж, тем более за Адриана.

Все равно ничего хорошего не выйдет.

Во-первых, мы не подходим друг другу по финансовым соображениям. Не знаю, сколько зарабатывает Адриан, но наверняка немного — вряд ли существенно больше, чем та милостыня, что получаю я. Конечно, я за деньгами не гонюсь, но, если смотреть фактам в лицо, как на наш совместный доход содержать семью? И потом, как же дети? Адриан вкалывает по двадцать часов в день семь дней в неделю; они же отца в лицо знать не будут! Да и мнепри его расписании не удастся провести с ним столько времени, чтобы успеть забеременеть.

Все, хватит, проехали!

Адриан набрал номер моего счета, который знал наизусть, и сообщил, что с меня полагается штраф за что-то, взятое десять дней назад и до сих пор не возвращенное.

— Да что ты? — ахнула я, покрываясь холодным потом при мысли о том, сколько там набежало за десять дней, и от страха, что так я никогда не попаду домой.

— Да, — озабоченно кивнул он. — Люси, на тебя это не похоже.

Он был прав. Я никогда ничего такого себе не позволяла: слишком боялась, что на меня рассердятся или, того хуже, устроят выволочку.

— О господи, — заволновалась я, — даже припомнить не могу, чтобы что-то у тебя брала за последние две недели. Что там?

— «Звуки музыки».

— Ой, так это не я брала. Наверное, моей карточкой воспользовалась Шарлотта.

Сердце у меня ушло в пятки. Теперь придется отчитывать Шарлотту за подлог и введение в заблуждение должностного лица. И еще взять с нее деньги на штраф. Зубы вырвать — и то легче.

— Но почему «Звуки музыки»? — спросил меня Адриан.

— Это ее любимый фильм.

— Правда? Она, часом, не больная?

— Нет, — бросилась я на защиту подруги. — Она очень милая.

— Рассказывай, — фыркнул Адриан. — Она небось толстая.

— Вовсе нет, — не сдавалась я. — Она совсем юная (и, может быть, только чуть-чуть толстая, подумала я, но Адриану об этом знать необязательно).

— Если ей больше восьми, то «совсем юной» ее назвать нельзя, — усмехнулся он. — Сколько ей лет?

— Двадцать три, — промямлила я.

— Уже большая, пора бы и поумнеть, — пробурчал он, презрительно вздернув губу. — Спорим, у нее на кровати розовое покрывало с оборочками, и она любит детей и животных и по воскресеньям специально встает рано, чтобы посмотреть «Домик в прерии».

Если б только Адриан знал, как он был близок к истине.

— Очень много можно сказать о человеке по тому, какие фильмы он выбирает, — пояснил Адриан. — Но это так, к слову, а почему она взяла его на твою карточку?

— Потому что ее счет ты закрыл. Вспомнил теперь?

— Та блондинка, что увезла в Испанию «Самолеты, поезда и автомобили»? — вскрикнул Адриан, сам не свой от волнения. Ужасная мысль о том, что он выдал одну из своих драгоценных кассет безответственной девчонке, которая уже раз таскала его детище по всей Европе да потом еще и отказалась платить за просрочку, потрясла его до глубины души. И к тому же его штрафные санкции против Шарлотты не возымели действия. — Понять не могу, как я ее не узнал, — подавленно пробормотал он.

— Ничего, не переживай, — успокаивающе заворковала я, чтобы он унялся и отпустил меня домой. — Я принесу кассету. И штраф заплачу.

Сейчас я была готова заплатить любые деньги, лишь бы поскорее уйти.

— Не надо, — сказал он, — Только верни ее.

Так всегда говорят по телевизору измученные матери пропавших детей.

— Верни ее мне, — повторил он. — Это все, о чем я прошу.

Я вышла, чувствуя смертельную усталость. Называется, решила ни с кем не общаться.

Но больше ни с кем сегодня не заговорю, решила я.

Я просто больше не могла ни с кем разговаривать.

Я решила принять обет молчания.

Хотя больше было похоже, что обет молчания принимает меня.

14

В квартире был жуткий беспорядок. В раковине громоздились сваленные грязные тарелки и кастрюли. Мусорное ведро давно пора было вынести, на всех батареях сушилось белье, посреди гостиной валялись, благоухая луком и сырокопченой колбасой, две пустые коробки из-под пиццы. Я открыла холодильник, чтобы поставить свою бутылку вина. Запах оттуда шел, мягко выражаясь, странный.

Хотя весь этот бедлам поверг меня в еще более глубокое уныние, я не нашла в себе сил прибраться и только отнесла к ведру коробки из-под пиццы.

Но зато я была уже дома.

Пока я безуспешно рыскала по кухне в поисках более или менее чистой тарелки для жареной картошки, зазвонил телефон, и, не успев осознать, что делаю, я сняла трубку.

— Люси? — мужским голосом спросила трубка.

На секунду я обрадовалась: все-таки мужчина. Потом поняла, что это всего лишь Дэниэл.

— Привет, — сказала я, стараясь быть вежливой и в душе проклиная себя, что подошла. Наверняка звонит подразнить меня этой белибердой с гаданиями и замужеством.

— Привет, Люси, — по-дружески заботливо ответил он. — Как ты там?

Я не ошиблась. Он определенно решил меня подразнить.

— Тебе чего надо? — холодно спросила я.

— Просто звоню узнать, как у тебя дела. — Негодяй, как умело изображает удивление. — И поблагодарить за теплый прием.

— Ну да, — обиделась я, — ты звонишь, чтобы посмеяться надо мной.

— Честное слово, нет! — заверила трубка.

— Дэниэл, — вздохнула я, — не надо притворяться. Когда со мной случается что-нибудь плохое, ты сразу звонишь, чтобы посыпать мои раны солью. Точно так же, как, если что-нибудь случается с тобой, я смеюсь до хрипоты. У нас с тобой правила такие.

— Не совсем, — мягко возразил он. — Не могу отрицать, что ты очень веселишься, стоит мне во что-нибудь вляпаться, но неверно было бы утверждать, что я смеюсь над всеми твоими неудачами.

Я молчала.

— Подумай сама, — продолжал он. — Если б у меня действительно было такое правило, я бы давно надорвался от смеха.

— До свидания, Дэниэл, — отчеканила я.

— Люси, погоди! — крикнул он. — Это шутка.

Я ждала, что еще он скажет.

— Боже правый, — донеслось до меня, — насколько же с тобой приятнее общаться, когда ты не забываешь включить свое чувство юмора.

Я не отвечала, потому что не знала, как быть: поверить ему, что шутил, или нет. За последнее время на мою голову свалилось столько несчастий, что нервы мои пребывали в плачевном состоянии. Я легко обижалась, страшно боялась, что надо мною будут смеяться или, того хуже, жалеть.

Молчание продолжалось.

А время идет, печально подумала я, и денежки капают. .

Затем попыталась взять себя в руки. Жизнь и без того поганая штука, так что нечего впадать в истерику и устраивать трагедию из-за не сказанных по телефону слов.

Чтобы убить время, я начала листать журнал. Нашла статью о том, как делать сифонную клизму. Фу, мерзость какая. Наверное, помогает.

Затем съела две сосиски в тесте. Одной мне не хватило.

— Я слышал, ты не выходишь замуж, — после паузы длиной в вечность прорезался наконец Дэниэл.

— Нет, Дэниэл, замуж я не выхожу, — подтвердила я. — Надеюсь, хорошие выходные я тебе обеспечила. А теперь позволь, я пойду. До свидания.

— Люси, пожалуйста, — взмолился он, — не клади трубку.

— Дэниэл, — устало перебила я, — я действительно не в настроении, извини.

Мне не хотелось ни с кем даже говорить, не то что пикироваться.

— Прости меня, — виновато протянул он.

— Ты серьезно? — подозрительно спросила я.

— Конечно, — заверил он. — Честное слово!

— Очень хорошо, — сказала я. — Но я правда хочу попрощаться и пойти.

— Все еще злишься на меня, — вздохнул он. — Я же слышу.

— Нет, Дэниэл, не злюсь, — устало возразила я. — Просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

— Погоди, это значит, что ты собираешься до следующих выходных залечь на дно с мешком печенья?

— Может быть, — кисло усмехнулась я. — Увидимся через неделю. Возможно.

— Буду звонить каждый час и тормошить тебя, — пообещал он. — Не хочу, чтобы на тебя опять напал постельный ступор.

— Спасибо.

— Нет, Люси, ты послушай. Может, сходим куда-нибудь завтра вечером?

— Завтра вечером? — переспросила я. — То есть в субботу?

— Ну да.

— Дэниэл, даже если бы я хотела сходить куда-нибудь завтра вечером, — а я не хочу, — то уж точно пошла бы не с тобой, — отрезала я.

— Ах, вот как!

— Не обижайся, — попросила я. — Но в субботу вечером… В такое время надо ходить на вечеринки и пытаться знакомиться с мужиками, а не убивать время со старыми друзьями. Для этого бог создал вечер понедельника.

Вдруг меня посетила тревожная мысль.

— Ты сейчас где? — подозрительно спросила я.

— Д-дома, а что? — Ему явно было стыдно.

— В пятницу вечером? — изумилась я. — А вечером в субботу ты собираешься куда-то идти со мной? В чем дело?

Тут я сама все поняла, и мое настроение существенно улучшилось.

— Она тебя бросила, да? — насмешливо спросила я. — Эта дурочка Рут пришла наконец в чувство. Хотя, должна признаться, до сих пор я думала, что приходить ей некуда.

Я всегда отпускала недобрые комментарии по поводу девушек Дэниэла. Полагаю, любая женщина, у которой хватает ума крутить роман с человеком настолько ветреным и не признающим обязательств, как Дэниэл, заслуживает самых нелестных определений.

— Вот видишь, как хорошо, что я позвонил, — как ни в чем не бывало заметил он. — Разве ты не рада, что не бросила меня на произвол автоответчика?

— Спасибо, Дэниэл. — Я чувствовала себя уже немного лучше. — Ты очень внимательный и чуткий. Но разделенная печаль вдвое сильнее. Так что у тебя стряслось?

— А, — неопределенно протянул он, — ничего особенного. Расскажу подробнее завтра вечером, когда мы увидимся.

— Дэниэл, — мягко возразила я, — ты со мной завтра вечером не увидишься.

— Но, Люси, — рассудительно сказал он, — я уже заказал столик в ресторане.

— Но, Дэниэл, — так же рассудительно сказала я, — тебе не следовало этого делать, не посоветовавшись со мной. Ты же знаешь, какой у меня непредсказуемый характер. Вот сейчас, например, мне совершенно не до развлечений.

— Понимаешь, в чем дело, — начал он, — я уже очень давно его заказал и должен был пойти с Рут, но поскольку мы уже не во множественном числе…

— Понимаю, — перебила я, — дело не в том, чтобы с тобой пошла именно я. Тебе просто нужна спутница, неважно кто. Ну, так это легко устроить, принимая во внимание, сколько баб по тебе сходит с ума. Хотя, если честно, не возьму в толк, почему…

— Нет, Люси, — возразил он. — Я хочу, чтобы со мной пошла именно ты и никто другой.

— Извини, Дэниэл, — грустно сказала я, — у меня опять депрессия.

— Разве тебя не развеселила новость о том, что меня бросила девушка?

— Конечно, развеселила, — ответила я, чувствуя укол совести, — просто я не в силах никуда идти.

Тогда Дэниэл выложил козырную карту.

— А у меня день рождения, — уныло сообщил он.

— А разве не во вторник? — ловко вывернулась я.

Ну, забыла я про его день рождения, ну и что? Соображаю я в таких случаях быстрее молнии, уважительные причины находить умею. По части того, как избегать нежелательных предложений, у меня опыт большой.

— Но я действительно хочу сходить именно в этот ресторан, — не отставал он. — И столик там забронировать очень трудно.

— Ох, Дэниэл, — простонала я, чувствуя, что близка к отчаянию, — зачем ты со мной так?

— Не тебе одной паршиво, — спокойно парировал он. — Нечего объявлять монополию на плохое настроение.

— Прости меня, я гадкая. — Мне уже стало стыдно, но в глубине души я злилась на него. — Твое сердце разбито?

— Ну, ты ведь знаешь, каково это, — вздохнул он. — А я хоть раз бросил тебя одну, когда тебе было плохо?

Вот негодяй. Теперь моя судьба решена бесповоротно.

— Это шантаж, — мрачно подытожила я. — Но я с тобой, так и быть, пойду.

— Отлично, — сразу повеселел он.

— Ты очень несчастен? — полюбопытствовала я. Меня всегда интересовало, какое у других отчаяние. Я так и эдак сравнивала его с тем, что испытывала сама, — просто чтобы убедить себя, что я не такая уж белая ворона, а вполне нормальный человек.

— Да, — уныло подтвердил он. — А как бы ты чувствовала себя на моем месте? — И неожиданно хихикнул.

Я пришла в настоящее бешенство.

— Дэниэл! Ты подонок! Мне следовало сразу понять, что ты только прикидываешься огорченным.

— Шучу, Люси, шучу, — усмехнулся он. — Это мой способ борьбы с неприятностями.

— Никогда не могу понять, когда ты шутишь, а когда говоришь серьезно, — вздохнула я.

— Я и сам не понимаю, — согласился он. — Теперь давай я расскажу тебе о том ресторанчике, куда поведу тебя завтра.

— Ты меня не поведешь. Когда ты так говоришь, получается, что у нас свидание, а это неверно. Так ты о том ресторане, куда вынудил меня пойти шантажом и обманом?

— Извини, — поправился он. — Да, именно о том ресторане, куда вынудил тебя пойти шантажом и обманом.

— Вот так-то лучше, — назидательно произнесла я.

— Он называется «Кремль».

— «Кремль»? — всполошилась я. — То есть это русский ресторан?

— Да, очевидно, — насторожился Дэниэл. — А в чем проблема?

— А ты сам не понимаешь? Вдруг нам придется выстаивать многочасовую очередь, чтобы попасть внутрь? Да еще при температуре ниже нуля? И потом, несмотря на обилие всяких деликатесов в меню, единственное, чем нас будут потчевать, — сырая репа?

— Нет, нет, успокойся, — запротестовал он. — Ничего подобного. Ресторан в русских традициях, а значит, все должно быть просто великолепно. Икра, водка, красный бархат. Тебе понравится.

— Да уж, конечно, — мрачно заметила я. — Все равно не понимаю, зачем ты так уговариваешь меня пойти с тобой. Почему не Карен, не Шарлотту? Они обе по тебе с ума сходят. И тебе было бы куда веселее с любой из них. Или с обеими сразу, если уж на то пошло. Пофлиртуете за тарелкой борща. Блинов поедите.

— Нет, благодарю, — твердо сказал он. — Я изранен в боях. Хочу немного отдохнуть от женщин.

— Ты? — хохотнула я. — Ушам своим не верю! Охмурять девочек для тебя так же естественно, как дышать!

— Какого ты обо мне низкого мнения, — сказал он, и я догадалась, что он улыбается. — Честно говоря, я предпочел бы побыть с тем, кто не имеет на меня видов.

— Я, конечно, мало что умею, но уж в этом могу тебе угодить, — почти весело ответила я.

И мне действительно полегчало немного.

— Отлично! — обрадовался он и почему-то замолчал.

Потом заговорил снова.

— Люси, — робко сказал он, — можно спросить тебя кое о чем?

— Разумеется.

— Это совершенно неважно, не подумай, пожалуйста, просто немного любопытно… Почему ты не имеешь на меня видов?

— Дэниэл! — возмутилась я. — Ты просто смешон.

— Я только хотел понять, что я делаю неправильно… — возразил он.

Я повесила трубку.

Не успела я выложить уже остывшую картошку на тарелку, как телефон зазвонил снова. На сей раз я оказалась умнее и включила автоответчик.

Все равно, кто бы там ни был, сейчас я ни с кем говорить не хотела.

— Э-э-э, гм, алло. Говорит миссис Конни Салливан. Я звоню моей дочери Люси Салливан.

Это была мама.

Интересно, сколько, по ее мнению, в нашей квартире девушек по имени Люси, раздраженно подумала я. Но в то же время все во мне пело от радости при мысли о чудесном избавлении. Какое счастье, что я не взяла трубку! Так что же моей матушке надо?

Что бы ни было, ей явно было не очень удобно делиться этим с автоответчиком.

— Люси, милая, э-э-э, гм, это, м-м-м, мамуля.

Говорила она как-то униженно. А когда называла себя «мамулей», это значило, что она пытается проявить дружелюбие. Наверно, сейчас звонит, чтобы ворчливо извиниться за то, что сегодня так меня достала. Обычная схема поведения.

— Люси, девочка моя, кажется, я, э-э-э, сегодня по телефону на тебя слишком напустилась. Это только потому, что я желаю тебе добра.

Я слушала, вздернув губу и сделав презрительное лицо.

— Но я должна была тебе позвонить. У меня душа была не на месте, — продолжала она. — Понимаешь, я просто чуть с ума не сошла, когда подумала, что ты, может быть… в положении… — Последние слова она прошептала еле слышно, очевидно, из страха, вдруг кто-нибудь еще нечаянно подслушает, что она говорит, и услышит из ее уст столь неприличное выражение. — …Но в четверг мы увидимся, и, пожалуйста, не забудь, что среда — день Святого причастия и начало поста…

Возведя глаза к небу, хотя никто моего представления видеть не мог, я пошла в кухню за солью. Разумеется, этого я не признала бы и под страхом смерти, но, знаете, теперь, когда мама позвонила, когда она хоть как-то извинилась передо мною, я почувствовала себя лучше.

Я съела картошку, потом шоколад, посмотрела фильм и рано легла спать. Вина пить не стала, хотя, наверно, следовало бы, потому что спалось мне плохо.

Всю ночь, казалось, в квартиру входили и выходили какие-то люди. Без конца звонил звонок, скрипели и хлопали двери, пахло жареными тостами, из гостиной слышались обрывки разговоров, из кухни доносилось приглушенное хихиканье, из чьей-то спальни — грохот упавшей табуретки, снова смешки, уже не приглушенные, звяканье столовых приборов в буфете — наверно, кто-то полез за штопором, — веселые мужские голоса.

Это один из недостатков проживания в квартире, где двое других жильцов в пятницу вечером подгуляли и пришли навеселе, а вы пораньше легли спать. Хотя часто и я сама принимаю участие в хихиканье и ночных разговорах, и обычно меня не раздражает, когда другие позволяют себе нечто подобное.

Намного труднее мириться с этим, когда ты сама трезва, несчастна и хочешь поскорее забыться сном. Конечно, можно вылезти из-под одеяла, прямо как есть, в пижаме, с всклокоченными волосами, без капли косметики на лице, ворваться в гостиную и воззвать к Карен, Шарлотте и их гостям, чтобы вели себя потише, но вряд ли это мне поможет. Либо начнут по пьянке издеваться над моей пижамой и прической, либо заставят влить в себя полбутылки водки по принципу «не можешь прогнать — расслабься и получай удовольствие».

Иногда я жалею, что живу не одна.

В последнее время я часто об этом думаю.

Наконец мне удалось заснуть, но не прошло, казалось, и получаса, как я проснулась снова.

Не знаю, который шел час, но темнота была кромешная. В доме было тихо, в комнате у меня — холодно: наверно, отопление еще не заработало в полную силу. Судя по шуму, за окном лил дождь и ветер хлопал разболтанными ставнями моего древнего окна. Занавески слегка колыхались от сквозняка. Шурша шинами по мокрой мостовой, проехал автомобиль.

Меня больно пронзило какое-то смутное чувство — пустота? одиночество? заброшенность? Если не одно из них, все равно из той же обширной семьи.

«Никогда больше никуда не пойду, — подумала я, — по крайней мере, пока мир таков, какой он сейчас. С плохой погодой и людьми, которые надо мной смеются. Никто мне не нужен».

Через некоторое время я не могла не заметить, что, хотя всего полшестого утра, и притом суббота, я все еще не сплю.

Вечно со мной так — с понедельника по пятницу каждое утро не могу продрать глаза, несмотря на оглушительный звон будильника и угрозу увольнения при следующем опоздании. Выбраться из постели в будни практически невозможно, простыни не пускают, тянутся, будто сделаны из эластика.

Но стоит наступить субботе, когда рано вставать не нужно, и я вопреки собственному желанию вскакиваю с первыми лучами солнца. Ни в какую не могу уговорить себя повернуться на другой бок, закрыть глаза, свернуться калачиком и поспать еще.

Единственное исключение из этого правила — те редкие субботы, когда приходится идти на работу. Тогда просыпаться так же тяжко, как и в предыдущие пять дней.

О, придумала! Надо что-нибудь съесть.

Я встала, стуча зубами от холода, и побежала по коридору в кухню. К моему огорчению, там уже кто-то маячил.

«Наплевать, — воинственно подумала я. — Я ни с кем разговаривать не собираюсь».

Оказалось, это молодой человек, совершенно мне незнакомый. На нем были только красные трусы, и он жадно пил воду из-под крана. Спина у него была вся в пятнах.

Не могу сказать, что первый раз субботним утром натыкаюсь в нашей кухне на незнакомого парня. Такое случалось и раньше, с той только разницей, что в это утро не я его притащила.

Что-то в нем — то ли жадность, с которой он пил воду, как будто умирает от жажды, то ли просто его рябая спина — пробудило во мне нежные чувства, и я решила быть с ним любезной:

— В холодильнике есть кока-кола, — великодушно сообщила я ему.

Он подскочил и обернулся ко мне. Лицо у него тоже было рябое.

— О, привет, — брякнул он, затем спохватился и автоматически бережно прикрыл обеими ладонями пах (интересно, есть ли там крапинки, вяло подумала я).

— Извините, — продолжал он, заикаясь. — Надеюсь, я вас не напугал. Я пришел с… э-э-э… вашей соседкой вчера вечером.

— С какой из них? — полюбопытствовала я.

Кто вчера вечером привлек к себе столь пристальное внимание этого пятнистого субъекта? Карен или Шарлотта?

— Гм, мне ужасно неловко, — смущенно ответил он, — но я не помню, как ее зовут. Выпил много.

— Опишите ее, — любезно предложила я.

— Блондинка.

— Этого мало, — сказала я. — Они обе блондинки.

— Большие… э-э… ну… — промямлил он, водя перед собой руками.

— А, понятно, с большой грудью, — догадалась я. — Опять-таки это может быть и одна, и другая.

— По-моему, у нее выговор забавный, — продолжал он.

— Шотландский?

— Нет.

— Йоркширский?

— Точно!

— Тогда это Шарлотта.

Я взяла пакет слоеного печенья и пошла обратно к себе.

Через несколько минут в мою спальню вошел рябой парень.

— Ой, — смущенно выдохнул он, и рука его опять инстинктивно метнулась к самому дорогому, — а где… Я думал…

— Рядом, — сонно ответила я.

15

В следующий раз я проснулась почти в полдень. В ванной кто-то плескался, из-под двери валили клубы пара, видимость в коридоре была минимальная. Я на ощупь добралась до гостиной и обнаружила там Карен, лежавшую на кушетке под покрывалом. Она надсадно кашляла, курила, стряхивая пепел в стоящую рядом на полу переполненную пепельницу, и внешне напоминала панду, потому что перед сном не смыла свой вчерашний макияж.

— Доброе утро, — натянуло улыбнулась она. Вид у нее был измученный. — Что ты поделывала вчера вечером?

— Ничего, — рассеянно ответила я. — А что у нас в квартире за парная? Кто в ванной? И что там можно делать столько времени?

— Там Шарлотта. Шпарит себя горячим душем, трет посудной мочалкой, решила, наверно, содрать кожу до крови. Все никак от греха не отмоется.

Меня захлестнула мощная волна сострадания.

— Боже мой, бедная Шарлотта. Значит, она-переспала с тем пятнистым?

— А ты его разве видела? Когда же ты успела?

Разволновавшись, Карен попыталась сесть, но потом передумала.

— Я наткнулась на него в кухне в полшестого утра.

— Правда урод? Но Шарлотта смотрела на него сквозь пивную бутылку, ну, не пивную, если совсем честно, а сквозь бутылку текилы, и потому решила, что он просто кинозвезда.

— Оптический обман?

— Похоже, что так.

Шарлотта — жизнерадостная, хорошо воспитанная девушка из приличной семьи в маленьком городке недалеко от Брэдфорда. В Лондоне она всего год и до сих пор пребывает в болезненном процессе поиска себя и своего места в жизни. То ли она все та же веселая, нахальная, но вполне благопристойная простушка из Йоркшира, которая заливается румянцем по пустякам и смешно округляет глазки при разговоре с посторонними, то ли роковая обольстительница-блондинка, каковой она становится, когда выпьет лишнего? Странное дело: когда Шарлотта начинает строить из себя соблазнительницу, волосы у нее действительно светлеют на пару тонов, а грудь как будто увеличивается минимум на один размер.

Бедняжке очень, очень трудно примирить столь противоположные стороны своей натуры. Когда она превращается в грудастую соблазнительницу, то потом несколько дней изводит себя попреками, и ее постоянными спутниками надолго становятся чувство вины, самоуничижение, презрение и ненависть к себе, страх наказания, отвращение к своему непристойному поведению.

За то время, что я с ней знакома, она слишком часто принимала горячие ванны.

Большая грудь и светлые волосы для Шарлотты просто несчастье, к тому же она несколько полновата, что тоже порождает массу предрассудков. Для людей вроде Шарлотты блондинка — бранное слово. Но я все равно очень ее люблю, она замечательный человек и полностью устраивает меня как соседка.

— Но хватит о ней. Ты о себе расскажи, — воодушевилась Карен. — Всю эту безумную историю о том, как ты собралась замуж. И поподробней, пожалуйста.

— Ни за что! Не хочу об этом говорить.

— Вот всегда ты так, Люси! Ну я прошу тебя!

— Ладно, только пообещай не смеяться надо мной и не жалеть меня.

Итак, я поведала Карен все, начиная с нашего визита к миссис Нолан с ее предсказаниями, о том, как Меридия получила семь с половиной фунтов, а Меган рассекла губу, а Хетти сбежала с братом Дика, и как Меган с Меридией разболтали всем, что я выхожу замуж.

Карен потрясенно слушала.

— Боже мой, — выдохнула она, — какой ужас! Ты огорчена?

— Есть немного, — неохотно согласилась я.

— Убить мало вашу Меридию! Ты ей этого так не оставляй. Но я поверить не могу, что Меган тоже в этом участвовала. Она всегда производила впечатление нормальной.

— Знаю.

— Наверно, это какая-то массовая истерия, — предположила Карен.

— Интересно, о какой еще истерии, кроме массовой, может идти речь, если за дело берется женщина с такой массой, как Меридия, — заметила я.

Карен засмеялась, но тут же согнулась пополам в приступе судорожного кашля.

В комнату вошла Шарлотта в бесформенном вязаном платье длиной почти до щиколоток, явно призванного играть роль власяницы.

— Ох, Люси! — воскликнула она, расплакалась и бросилась ко мне.

Я обняла ее как могла крепко, что довольно затруднительно, потому что Шарлотта выше меня сантиметров на двадцать.

— Мне так стыдно, — всхлипывала она. — Я себя ненавижу! Лучше б я умерла.

— Тише-тише, — успокаивала ее я. — Скоро тебе полегчает. Не забывай, вчера вечером ты много пила, а алкоголь провоцирует депрессию. Естественно, что ты чувствуешь себя подавленной.

— Правда? — спросила она, с надеждой глядя на меня.

— Честное слово.

— Люси, ты такая хорошая. Ты всегда знаешь, что нужно мне сказать, когда я несчастна.

Разумеется, знаю. У меня такой богатый собственный опыт, что грех было бы не поделиться знаниями, приобретенными кровью и потом.

— Никогда больше не буду пить, — пообещала Шарлотта с воодушевлением.

Я ничего не сказала.

— Люси, я вела себя ужасно, — каялась Шарлотта. — Я сняла блузку и танцевала в лифчике.

— В одном лифчике? — строго спросила я.

— Да.

— Без трусов?

— Ты с ума сошла, конечно, в трусах. И в юбке.

— Значит, все не так плохо, а?

— Нет, Люси, очень плохо. Подбодри меня, пожалуйста. Расскажи что-нибудь. Расскажи мне… погоди, дай подумать… расскажи, помнишь, как тебя бросил парень, потому что он влюбился в другого парня.

У меня екнуло сердце.

Но винить, кроме себя, некого. Я тщательно культивирую свою репутацию комической рассказчицы — по крайней мере, среди близких друзей — и с юмором повествую о собственных житейских трагедиях. Уже когда-то давно мне пришло в голову, что есть только один способ избежать превращения в трагический, достойный жалости персонаж — искриться остроумием и всех смешить. Особенно если шутить над собственными несчастьями и мелкими неудачами.

С тех пор надо мною никто не смеется, потому что я их всех опережаю.

Но сейчас я была на это не способна.

— Нет, Шарлотта, я не могу…

— Да брось ты!

— Нет.

— Ну пожалуйста! Только не забудь рассказать о том, как он заставил тебя коротко подстричься, а потом все равно бросил.

— Гм… Ладно, черт с тобой. Слушай.

И я как можно остроумней и веселей поведала Шарлотте историю одного из многих моих унизительных поражений в любви. Пусть прочувствует, что, как бы ни ужасна была ее жизнь, хуже моей все равно не придумаешь.

— Сегодня будет вечеринка, — сказала Карен. — Ты пойдешь?

— Нет, не могу.

— Не можешь или не хочешь? — проницательно спросила она. Карен шотландка и умеет задавать вопросы по существу.

— Не могу. Пообещала Дэниэлу, что пойду с ним обедать.

— Обедать с Дэниэлом… Везет же людям, — потрясение выдохнула Шарлотта.

— Но почему он пригласил тебя? — возмущенно взвизгнула Карен.

— Карен! — укорила ее Шарлотта.

Карен не стесняется в выражениях, но, по сути, она совершенно права: я тоже не понимаю, почему Дэниэл пожелал пригласить именно меня.

— Он расплевался со своей как-ее-там, — сказала я, с запозданием поняв, что подливаю масла в огонь.

— Ты серьезно? — спросила она оживленно.

— Абсолютно!

— Ух ты, — с блаженной улыбкой протянула Шарлотта. — Вот красота!

— Так он теперь свободный человек? — спросила Карен.

— Безусловно, — торжественно подтвердила я. — Исполнивший свой долг перед обществом и так далее.

— Это ненадолго, если за него возьмусь я, — с металлом в голосе заявила Карен. — Куда он тебя ведет? — по-деловому уточнила она.

— В какой-то русский кабак.

— В «Кремль»? — спросила она, будто не веря своим ушам.

— Точно!

— Ах ты, везучая, везучая, везучая корова.

И они обе уставились на меня с неприкрытой завистью.

— Не смотрите на меня так, — испуганно попросила я, — я и идти-то туда не хочу.

— Да как ты можешь? — возмутилась Шарлотта. — Такой симпатичный…

— Богатый, — вставила Карен.

— …симпатичный, богатый парень, как Дэниэл, хочет повести тебя в шикарный ресторан, а ты ломаешься!

— Ничего он не симпатичный и вовсе не богатый, — неуверенно возразила я.

— Неправда! — хором вскричали они.

— Ну, может, вы и правы. Но мне-то от этого какой толк? — вяло отбивалась я. — Я не считаю его симпатичным. Он просто мой друг. И, по-моему, в субботний вечер идти куда-либо с другом — пустая трата времени. Особенно когда предпочитаешь вообще остаться дома.

— Странная ты, — буркнула Карен.

Я не стала спорить. Она тратила свой проповеднический пыл понапрасну. Сама знаю, что странная.

— Что ты наденешь? — спросила Шарлотта.

— Не знаю.

— Должна знать! Тебя же не в паб на кружку пива пригласили.

Дэниэл приехал около восьми, а я все еще не была готова. И то, если бы Шарлотта и Карен угрозами и нытьем не вынудили меня принять ванну и напялить вечернее золотое платье, я вообще до сих пор ходила бы в пижаме.

Они закидали меня советами, как одеться, как накраситься и причесаться, и каждую фразу начинали со слов: «Вот если бы с Дэниэлом пошла я…» или: «Если бы Дэниэл пригласил меня…»

— Надень эти, надень эти, — возбужденно затараторила Шарлотта, выкопав из ящика с нижним бельем кружевные чулки.

— Нет, — отрезала я, отнимая чулки у нее и запихивая их обратно в ящик.

— Но они такие красивые!

— Знаю.

— Так почему ты не хочешь их надевать?

— Чего ради? Это же только Дэниэл.

— Какая ты неблагодарная.

— Неправда. Какой смысл носить их? Баловство одно: кто их увидит?

— Батюшки, — хохотнула Карен, вытаскивая из кучи белья лифчик, — я и не знала, что бывают лифчики такого маленького размера.

— А ну, покажи, — потребовала Шарлотта, отнимая лифчик и сгибаясь пополам от смеха. — Господи боже! Как будто для куклы сшит, для Синди или Барби. У меня в такой только сосок поместится.

— Наверно, у тебя соски с булавочную головку, — заржала Карен, подталкивая ее локтем. — Не знала, что такое вообще бывает в природе. Минус первый размер!

Я металась по спальне с пунцовым от стыда лицом и ждала, когда им надоест надо мной потешаться.

Как только в дверь позвонили, Карен ворвалась ко мне в комнату и щедро опрыскала меня своими духами. У меня сразу же защипало в глазах.

— Спасибо, — пробормотала я, затаив дыхание, пока рассеются парфюмерные облака.

— Не за что, глупая, — ответила она. — Это чтобы от тебя пахло, как от меня. Ты мостишь мне дорогу к сердцу Дэниэла.

— Вот как?!

Затем Шарлотта и Карен долго препирались, кто откроет Дэниэлу дверь, и победила Карен, потому что живет в нашей квартире дольше Шарлотты.

— Входи, — с несоответствующим случаю воодушевлением воскликнула она, настежь распахивая дверь. Карен всегда демонстрирует бурную радость, если Дэниэл рядом, и, вероятно, дверь — не единственное, что она желала бы перед ним распахнуть.

Дэниэл выглядел как обычно, но я не сомневалась, что назавтра мне опять предстоит выслушивать восторги Карен и Шарлотты по поводу его неземной красоты.

Даже забавно, что женщины в нем находят, потому что на самом деле ничего особенного в его внешности нет. Другое дело, если бы глаза у него были синие и пронзительные, волосы — черные, как вороново крыло, рот — пухлый и чувственный, а нижняя челюсть размером с чемодан, так ведь ничего подобного!

У него серые глаза, совершенно обыкновенные, ничуть не пронзительные, — по-моему, серый цвет вообще скучный.

Волосы у него просто никакого цвета — каштановые, как и у меня. Правда, его, должно быть, при рождении погладила по голове добрая фея, и потому его волосы прямые и блестящие, а у меня, увы, вьются мелким бесом, а если попаду под дождь, они встают дыбом, как после химической завивки в домашних условиях.

Он улыбнулся Карен. Он вообще много улыбается, и все, кто находит Дэниэла привлекательным, без конца твердят, какая у него приятная улыбка, чего я понять не могу. Невелика хитрость зубы показывать.

Ладно, допустим, у него все зубы на месте, и даже похоже, будто все свои, притом здоровые и растут не торчком. Ну и что?

Секрет его успеха, как мне кажется, в том, что на вид он симпатичный парень, приличный, дружелюбный, с традиционным, несколько старомодным воспитанием, и со всеми женщинами обращается, как с леди.

В действительности это настолько далеко от истины, что просто смешно, но, когда его девушки начинают это понимать, бывает уже слишком поздно.

— Привет, Карен, — сказал Дэниэл, снова проделывая фокус с улыбкой. — Как дела?

— Бесподобно! — воскликнула она. — Просто замечательно!

И немедля пустилась бесстыдно кокетничать. Она искоса взглядывала на него, загадочно улыбалась, делала понимающее лицо и обнаглела до такой степени, что хозяйским жестом смахнула несуществующую пушинку с лацкана его пальто.

— Привет, Дэниэл, — прощебетала Шарлотта, томно выплывая из своей комнаты. Она тоже в открытую с ним флиртовала, но решительным действиям предпочитала милые, застенчивые улыбки и потупленные глазки. Вся такая зардевшаяся, стыдливая, ясноглазая, свеженькая, наивная девочка, которая ничего крепче молока не пьет и слушается маму.

Дэниэл стоял в нашей маленькой прихожей и улыбался.

Попыткам Карен затащить его в гостиную он воспротивился решительно.

— Спасибо, нет. Внизу ждет такси.

И многозначительно посмотрел на меня, а потом на часы.

— Ты пришел раньше времени, — огрызнулась я, бегая туда-сюда по коридору и пытаясь найти свои туфли на высоком каблуке.

— Вообще-то я пришел вовремя, — мягко возразил он.

— Помнить надо, с кем имеешь дело, — крикнула я из ванной.

— Прекрасно выглядишь, — сказал он, когда я пробегала мимо, и схватил за руку с намерением поцеловать. Шарлотта стояла рядом мрачнее тучи.

— Фу, — поморщилась я, вытирая щеку. — Отстань, ты мне всю красоту размажешь.

Туфли на каблуках оказались в кухне, в проеме между плитой и посудомоечной машиной. Я обулась и встала рядом с Дэниэ-лом. Даже сейчас он был намного выше меня.

— Ты очень красивая, Люси, — с грустью сказала Шарлотта. — Мне ужасно нравится на тебе это золотое платье. Ты в нем похожа на принцессу.

— Верно, — согласилась Карен, улыбаясь прямо в глаза Дэ-ниэлу и удерживая его взгляд намного дольше, чем было необходимо, а он, дамский угодник, и не возражал.

— Правда, они чудесная пара? — спросила Шарлотта, поочередно улыбаясь то мне, то Дэниэлу, то снова мне.

— Ничего не чудесная, — буркнула я, смущенно переминаясь с ноги на ногу на неудобных каблуках. — Мы просто смешны. Он слишком длинный, а я слишком маленькая. Люди подумают, что мы сбежали из цирка.

Шарлотта замахала руками, заспорила, но Карен мне не возразила.

В Карен очень силен дух соревнования.

И с этим она ничего поделать не может, бедняжка. Она из тех, кто никогда не позволяет себе страдать от уныния, никогда не занимается самоедством, никогда не отпускает иронических замечаний на свой счет. В то время как я, наоборот, только этим всю жизнь и занимаюсь. Но она правда так не может, я же вижу.

Карен вообще-то славная, но берегитесь хоть в чем-нибудь перейти ей дорогу, особенно если она выпьет. Тогда ей вообще лучше не попадаться под руку: у нее пунктик насчет уважения и чувства собственного достоинства. Честно говоря, она вообще на этом сдвинута.

Месяца два тому назад ее парень Марк робко предположил, что их отношения, кажется, становятся слишком серьезными. Она едва дала ему закончить фразу, а потом велела выметаться из квартиры и больше никогда не приходить. Она почти не дала бедняге времени одеться. Его трусы так и остались у нас — Карен торжествующе махала ими ему вслед из окна, когда он брел восвояси. Затем купила трехлитровую посудину вина и потребовала, чтобы я сидела рядом, пока она все не выпьет.

Так что если не считать ее страсти во всем быть первой, она соседка что надо! Она не скучная, у нее классные шмотки, которые не приходится слишком долго выпрашивать поносить, она умеет говорить смешные пошлости и всегда вовремя платит за квартиру. Разумеется, я понимаю, что, если наши интересы пересекутся, надо быть готовой либо изящно отступить, либо работать на аптеку. Но до сих пор наши интересы ни разу не пересекались и вряд ли пересекутся из-за Дэниэла.

— У нас сегодня вечеринка, — сообщила Карен, обращаясь к нему и только к нему одному. — Может, потом зайдешь?

— Звучит заманчиво, — улыбаясь во весь рот, согласился он. — Давай я запишу адрес.

— Не беспокойся, — вмешалась я, тронутая романтической атмосферой, установившейся в прихожей. — У меня он есть.

— Ты уверена? — забеспокоилась Карен.

— Уверена. А теперь идем. Все, хватит, поговорили и проехали.

— Пожалуйста, приходи на вечеринку, — томно протянула Карен. — Даже если Люси не захочет.

Она хотела сказать — особенно если Люси не захочет, подумала я и рассмеялась.

Мы вышли. Дэниэл послал через плечо улыбку Карен и Шарлотте, а я бросила на него вопросительный взгляд.

— Что?! — воскликнул он, пока мы спускались по лестнице. — Что я сделал?

— Ты невозможен! — снова рассмеялась я. — Ты хоть когда-нибудь говоришь с женщинами просто так, без флирта?

— Но я не флиртовал, — запротестовал он. — Просто вел себя как положено. Проявлял учтивость.

«Меня не одурачишь», — глазами ответила ему я.

— Люси, ты такая красивая, — сказал он.

— А ты — трепло несчастное, — парировала я. — Тебе надо упреждающий знак носить, когда на улицу выходишь. Чтобы женщины знали, с кем имеют дело.

— Не понимаю, что я сделал не так, — сокрушенно вздохнул он.

— А знаешь, что там должно быть написано? — продолжала я, не услышав.

— Так что же, Люси?

— Осторожно, бабник.

Он распахнул передо мною дверь подъезда, и холодный воздух хлестнул меня по лицу, как пощечина.

Господи, тоскливо подумала я, переживу ли я этот вечер?

16

Мы приехали в ресторан, и нам навстречу вышел человек, печальнее которого я еще не встречала.

— Дмитрий возьмет у вас пальто, — с сильным русским акцентом сказал он.

Затем помолчал, как будто собираясь с силами, чтобы говорить дальше.

— А потом, — вздохнул он, — Дмитрий проводит вас к вашему столику.

Он вяло щелкнул пальцами, и минут через десять действительно явился Дмитрий — низенький, плотный мужичок в плохо сидящем фраке. Казалось, он вот-вот заплачет.

— Уотсон с группой? — скорбно, как плакальщик на похоронах, промолвил он.

— Простите? — не понял Дэниэл.

Я толкнула его в бок.

— Он имеет в виду нас с тобой. Ты ведь мистер Уотсон.

— Да? А, правильно, спасибо.

— Сюда, пожалуйста, — сипло шепнул Дмитрий.

Сначала он подвел нас к прилавочку, где мы вручили наши пальто очень красивой, но крайне уставшей от жизни молодой женщине. У нее были высокие скулы, матово-белая кожа, волосы цвета воронова крыла и застывшая в глазах вековая тоска. Даже тысячеваттная улыбка Дэниэла не вывела ее из меланхолии.

— Лесбиянка, — пробормотал он.

Затем мы проследовали за Дмитрием через весь ресторан в темпе, который ему, видимо, казался размеренным, а на самом деле просто очень, очень медленно, так что я все время дышала ему в затылок, пока наконец не наступила на пятку. Тогда он обернулся и наградил меня долгим взглядом — скорее горестным, чем гневным.

Несмотря на то, что сделала все возможное, чтобы сюда не поехать, я не могла не признать, что здесь было очень здорово: сверкающие канделябры, много красного бархата, огромные зеркала в золоченых рамах, пальмы в кадках. Весь зал гудел, звенел, молодые красивые люди смеялись, пили водку, роняли себе на грудь и колени черную икру.

Теперь я была несказанно благодарна Карен и Шарлотте за то, что они насильно облачили меня в золотое платье. Может, я и чувствовала себя не в своей тарелке, но, по крайней мере, выглядела, как полагается.

Дэниэл слегка приобнял меня за талию.

— Сгинь, — буркнула я, отшатываясь от него. — Ты как себя ведешь, скажи на милость? Прекрати обращаться со мной так, будто я одна из твоих пассий.

— Прости, виноват, — покаялся он. — Привычка — вторая натура. Я на минуточку забыл, что со мной ты, и начал действовать по обстановке.

Я хихикнула, и Дмитрий немедленно повернулся ко мне, сверля укоризненным взглядом.

— Извините, — пробормотала я. Мне стало так стыдно, будто я осквернила святыню или сказала что-то до крайности неприличное.

— Ваш столик, — повел рукой Дмитрий, указуя на бескрайнюю равнину под белоснежной, до хруста накрахмаленной скатертью, уставленную звонкими хрустальными бокалами и сверкающими столовыми приборами.

Может, подумала я, нам и подадут только сырую репу, но съедим мы ее в роскошной обстановке и за безупречно сервированным столом.

— Здесь очень мило, — улыбнулась я Дэниэлу.

Затем мы с Дмитрием еще немного покружили вокруг моего стула, который не желал отодвигаться. Пришлось предпринять обманный маневр, оставить его в покое, а потом снова дружно налечь и потянуть на себя.

— Не принесете ли вы нам что-нибудь выпить? — спросил Дэниэл, когда наконец мы оба разместились друг напротив друга за огромным круглым столом.

Дмитрий вздохнул, тем самым давая нам понять, что он ожидал услышать нечто подобное, что просьба наша ни с чем несообразна, но он — человек незлобивый и работящий и постарается нам угодить.

— Я позову Григория, он принесет карту вин, — промолвил он и чинно отбыл.

— Но… — воззвал к его удаляющейся спине Дэниэл. — Ну вот, — сказал он, — я только хотел попросить, чтобы нам принесли по рюмке водки, а теперь придется исполнить весь этот винный ритуал до конца.

Тем временем появился Григорий и, грустно улыбаясь, предъявил нам длиннейший перечень напитков, где значились водки всех мыслимых и немыслимых сортов.

Не буду лукавить: это мне очень понравилось. Я почти была рада, что оказалась здесь.

— Так, — приходя в приятное волнение, протянула я, — что скажешь о клубничной? Или, может, манго? Или лучше… нет, нет, погоди… черносмородиновой?

— Выбирай, что душе угодно, — отозвался издалека Дэниэл. — И мне тоже закажи.

— В таком случае, — сказала я, — давай-ка для начала попробуем лимонную, а потом, может быть, закажем что-нибудь другое.

Когда я была моложе, меня просто завораживали страницы меню с длинным перечнем напитков. Мне хотелось попробовать все, пройти по всему меню в алфавитном порядке, ни разу не заказав одно и то же дважды, но я слишком боялась упиться до бесчувствия, чтобы осуществить свое желание. Наверное, то, что я предлагала проделать с разными сортами водки, было взрослым вариантом моей девичьей мечты. Я по-прежнему боялась опьянеть, но почему-то чувствовала, что сегодня вечером как-нибудь с этим справлюсь.

— Значит, лимонную, — кивнул Дэниэл.

Как только Григорий ушел, он через стол прошипел мне:

— Иди сюда. Ты слишком далеко.

— Нет, — занервничала я, — Дмитрий сказал, чтобы я села здесь.

— И что? Ты ведь не в школе.

— Но я не хочу его сердить…

— Люси! Не будь такой трусихой. Двигайся ко мне.

— Нет!

— Ладно, тогда я сам к тебе подсяду.

Он встал, передвинул свой стул на несколько метров вокруг стола и сел мне чуть ли не на колени.

Две молодые очень шикарные пары за соседним столом, казалось, были шокированы, и я бросила на них сокрушенный взгляд: мол, бедная я, посмотрите, с каким чудовищем мне приходится делить столик, сама-то я девушка утонченная и ничего подобного себе не позволяю. Но Дэниэл был явно доволен содеянным.

— То-то же! — улыбнулся он. — Так намного лучше. Теперь я тебя по крайней мере вижу.

И начал перетаскивать ближе ко мне все свои бокалы, ножи, вилки и салфетку.

— Дэниэл, прошу тебя, — в отчаянии взмолилась я, — люди смотрят.

— Где? — озираясь, спросил он. — Ах да, вижу.

— Так веди себя прилично! — загремела я, кипя праведным гневом. Но он уже не слушал, потому что встретился глазами с одной из двух дам за соседним столиком — той, что покрасивее, и начал свои обычные фокусы. Он смотрел на нее, она краснела и смущенно отводила взгляд. Тогда он отворачивался, а она украдкой взглядывала на него, он снова смотрел на нее, ловил ее на месте преступления и дарил чарующей улыбкой. Она улыбалась в ответ… Тут я незаметно ущипнула его за руку.

— Слушай ты, нахал, я ведь даже не хотела идти с тобой сюда!

— Извини, Люси, извини, тысяча извинений.

— Прекрати, слышишь? Я не собираюсь весь вечер терпеть, что ты перемигиваешься с кем-то через мое плечо.

— Ты права, извини.

Голос у него был виноватый, лицо — отнюдь.

— Это ведь ты захотел, чтобы я пошла с тобой, так что вспомни, черт возьми, о правилах хорошего тона и развлекай меня. Хочешь флиртовать неизвестно с кем, зачем приглашал? И убери эту дурацкую улыбочку, — продолжала я. — Меня на такое не купишь.

Григорий принес на подносе две внушительные стопки, наполненные ярко-желтой жидкостью. Выглядела она так, будто доставлена прямиком из Чернобыля, но я решила, что говорить об этом вслух будет бестактностью.

— Боже, — с сомнением протянул Дэниэл, разглядывая на свет содержимое своей стопки, — вид у нее какой-то радиоактивный.

— Заткнись, — сказала я. — С днем рождения!

Мы чокнулись и залпом выпили.

Внутри у меня немедленно защекотало, из желудка волнами начало расходиться по телу приятное тепло.

— Ой, батюшки, — хихикнула я.

— Что?

— Она определенно радиоактивная. Но очень вкусная.

— Закажем еще?

— Да, пожалуй. Где Григорий?

Григорий уже пробирался к нам между столиками. Дэниэл махнул ему и, когда Григорий подошел, сказал:

— Мы бы хотели повторить, если можно.

— Только, пожалуйста, на этот раз розовую, — попросила я.

— Клубничную? — уточнил Григорий.

— Если она розовая, то клубничную.

— И еще, по-моему, нам пора подумать, что мы будем есть, — вставил Дэниэл.

— Отлично, — сказала я, раскрывая меню. Тем временем принесли розовую водку, и она оказалась так хороша, что мы решили повторить.

— Они такие маленькие, — в свое оправдание заметила я. На столе возникли две новые стопки — на сей раз с черносмородиновой водкой, — и мы выпили.

— Хорошо пьется, только быстро, да?

— Еще? — угадал мою мысль Дэниэл. — А поесть?

— Наверное, надо бы. Ага, вот и Дмитрий. Дмитрий, мы с нетерпением ждем вашу сырую репу, — жизнерадостно прощебетала я, с ужасом осознавая, что мне уже хорошо.

— Люси, мне надо тебе кое-что сказать, — вдруг став серьезным, обратился ко мне Дэниэл.

— Давай, валяй, — усмехнулась я. — Мне на минуточку показалось, что у меня улучшается настроение, но, наверно, лучше сразу положить этому конец.

— Извини, не надо было мне ничего говорить. Забудь.

— Ну как я могу забыть то, чего не было. Теперь давай выкладывай.

— Хорошо, хорошо, но предупреждаю: тебе не понравится.

— Говори.

— Это касается Рут.

— Так-так-так, и что же с ней произошло?

— Я с ней порвал, понимаешь, а не она со мной.

Вон оно что, подумала я, слегка обалдев. Потом вспомнила, что моя задача — держать Дэниэла в строгости, чтоб знал свое место.

— Ах ты, мерзавец! Как же ты мог?

— Но, Люси, мне с ней стало скучно. Ты не представляешь, до чего с ней скучно. Просто кошмар!

— У нее же большая грудь.

— И что с того?

— А значит, подержался и до свидания, так, что ли? — еле дыша от смеха, выдавила я. То был один из редких случаев, когда я сама казалась себе очень забавной.

— Точно, — ответил Дэниэл и тоже рассмеялся. — Так все и было.

— И теперь ты у нас безрутный, — продолжала я, по-прежнему упиваясь собственным остроумием. — Она плакала из-за тебя?

— Нет, она мужественно перенесла разрыв.

— Все равно ты скотина.

Дэниэл как будто расстроился, и даже вроде бы глаза у него увлажнились. Водка сделала нас обоих чувствительнее.

— Я уже жалею, что сказал тебе, — обиженно прогудел он. — Я знал, что тебе не понравится.

— Может, и не понравится, но мне придется с этим смириться.

Я улыбнулась ему. И что у него там с Рут, мне вдруг стало совершенно наплевать. Сейчас все это не значило ровным счетом ничего.

— Дэниэл, я так странно себя чувствую — мне вроде бы грустно, ну, как обычно, но при этом я счастлива. Счастлива, хотя мне и грустно.

— Знаю, — нетерпеливо подхватил он. — Со мной происходит то же самое. Только я думаю, что счастлив, как обычно, но при этом мне немного грустно.

— Русские, наверно, все время так себя чувствуют, — хихикнула я. У меня сильно кружилась голова, и я знала, что говорю глупости. Но эти глупости казались мне откровением. — Как думаешь, они потому пьют столько водки, что они философы и несчастны, или они философы и несчастны, потому что пьют столько водки?

— Это трудный вопрос, Люси. Так вот сразу на него не ответишь.

— Да, Дэниэл, это один из тысячи трудных вопросов.

— Люси, — проговорил он уже серьезно, — а вот еще один трудный вопрос: почему мне никогда не попадались нормальные женщины?

— Не знаю, Дэниэл. А почему мне ни разу не попадались нормальные мужчины?

— Не знаю, Люси. Неужели я всегда буду один?

— Кто знает, Дэниэл. А я неужели всегда буду одна?

— Как знать, Люси.

Мы помолчали, улыбаясь друг другу, соединившись на миг в этой горьковато-сладостной меланхолии. Мы ею просто наслаждались, мы млели и даже не заметили, как нам принесли еду.

— Но, Дэн, главное, что мы остаемся людьми. Мы ощущаем боль, мы страдаем. Жизнь есть боль. Мы еще выпьем водки?

— Какого цвета?

— Синего, я думаю.

Дэниэл качнулся на стуле и попытался схватить официанта за полу.

— Дама желает повторить, — крикнул он, размахивая рюмкой. — Еще две… нет, не ей одной две… а может, и ей одной. Ты хочешь, Люси?

— То же самое, сэр? — спросил Григорий. По крайней мере, мне показалось, что это был Григорий. Я меланхолически улыбнулась ему, и он тепло улыбнулся мне в ответ.

— Точно то же самое, — кивнул Дэниэл. — Только две стопки. Нет, лучше пусть будет четыре. И еще… ах, да, — крикнул он вдогонку официанту, — они должны быть синими. Да, так о чем мы? — с нежной улыбкой обернулся он ко мне.

Я была так рада, что пришла, Дэниэл так мне нравился!

— Мы говорили об экзистенциальной боли, кажется?

— Да, — подтвердила я. — О ней мы и говорили. Интересно, мне пойдет такая прическа, как у девушки вон за тем столиком?

— Где? — озираясь по сторонам, спросил Дэниэл. — Да, конечно. Тебе она пойдет даже больше, чем ей.

Я хихикнула.

— Может, расскажешь, что там с твоим замужеством.

— Ни за что! Я не хочу об этом говорить.

— Конни, похоже, совсем с ума сошла…

— Точно, утверждает, что я беременна.

— Бедная Конни!

— Тоже мне, бедная!

— Ты к ней слишком строга. Понимаешь, она хорошая и тебе желает только добра.

— Ха! Тебе легко говорить, с тобой-то она всегда мила и любезна.

— Я ее очень люблю, это правда.

— А я нет.

— Как ты можешь так говорить о собственной матери.

— Брось, Дэниэл, — рассмеялась я. — Перестань, бога ради. Моя мама что, заплатила тебе, чтобы ты мне ее расхваливал?

— Нет, я к ней действительно хорошо отношусь.

— Ну, если ты ее так любишь, можешь в четверг пойти вместе со мной к ней в гости.

— Отлично!

— То есть ты не против?

— Разумеется, нет.

— Ясно. А я против. Давай больше не будем о ней говорить? — попросила я. — От этого у меня депрессия начинается.

— Ладно, — легко согласился Дэниэл, — лучше выпьем еще. Какой цвет мы не пробовали?

— Зеленый.

— Киви?

— Прекрасно.

Принесли еще водки. Я помню, что мы много ели, но после, как ни старалась, не могла вспомнить, что именно ела я. Думаю, что все было очень вкусно. Дэниэл говорит, я, не переставая, повторяла, что еда изумительная. И еще мы замечательно беседовали. Теперь, пожалуй, не вспомню, о чем шла речь, но знаю, что говорили о бессмысленности и бесцельности всего сущего, о том, что все мы обречены, и наши рассуждения казались мне исключительно важными. Я полностью примирилась с собой, с миром и с Дэниэлом. Смутно помню, как Дэниэл стучал кулаком по столу и с жаром говорил: «Я совершенно с тобой согласен», потом остановил кого-то из официантов (Григория? Дмитрия?) и крикнул: «Слушайте эту женщину, она говорит правду, не лжет и не притворяется».

Вечер был чудесный, и я, быть может, осталась там до сих пор, покрикивая: «Сиреневую! А сиреневая водка у вас есть?», если бы в какой-то момент мы с Дэниэлом не заметили, что остались в зале одни, а строй коренастых официантов внимательно смотрит на нас из-за буфетной стойки.

— Люси, — прошипел Дэниэл, — по-моему, нам пора.

— Нет! Мне здесь нравится.

— Послушай, Люси, Григорию и всем остальным надо ехать домой, ресторан закрывается.

Мне тут же стало совестно.

— Конечно, надо. Конечно. А ведь им, бедным, еще много часов добираться до Москвы ночным рейсом… А завтра им всем наверняка рано вставать… — хихикала я.

Дэниэл крикнул, чтобы несли счет. Благовоспитанность, с которой мы здесь начинали, давно куда-то делась.

Счет принесли очень скоро. Дэниэл посмотрел на него.

— Внешний долг Боливии? — спросила я.

— Скорее Бразилии, — вздохнул он. — Впрочем, какая разница?

— Точно, — согласилась я. — И потом, ты ведь богатый.

— Вообще-то нет. Все относительно. Просто когда тебе платят ничтожно мало, ты думаешь, что всякий, кто имеет чуть больше, богач. А на самом деле, чем больше ты зарабатываешь, тем больше должен.

— Дэн, это замечательно! Какая глубокая экономическая истина — в середине жизни мы все в долгах. Неудивительно, что у тебя такая хорошая работа.

— Нет, Люси, — возразил Дэниэл, осипнув от возбуждения. — Замечательно то, что сейчас сказала ты. Это так верно — в середине жизни мы действительно все в долгах. Ты обязательно запиши это. И вообще мы должны записать все, о чем сегодня говорили.

От того, какие мы с Дэниэлом умные, у меня слегка закружилась голова. Я тут же сказала ему об этом.

— Спасибо, Дэниэл, — сказала я. — Было просто великолепно.

— Рад, что тебе понравилось.

— Знаешь, Дэн, я везде чувствую себя не к месту. И теперь я поняла, почему. Очевидно, я русская.

— Как ты до этого додумалась?

— Я несчастна, но счастлива. И здесь я чувствую себя уютно.

— Ты, наверно, пьяная.

— Не говори глупостей. Я и раньше бывала пьяная, но такого со мной никогда не было. Как думаешь, я найду работу в России?

— Наверное, найдешь, но я не хочу, чтобы ты уезжала.

— Ты будешь приезжать ко мне в гости. Тебе все равно придется, когда здесь кончатся девушки, с которыми можно ходить на свидания.

— Умно придумано, Люси. Мы пойдем на ту вечеринку, куда звала нас Карен?

— Да! А я и забыла.

17

— Ты много оставил им на чай? — шепотом спросила я у Дэниэла, когда мы наконец вышли из «Кремля», сопровождаемые преданными взглядами персонала.

— Много.

— Хорошо. Они такие милые.

Я смеялась все время, пока мы поднимались по лестнице к выходу, а когда вышли на улицу, в холодную ночь, стала смеяться еще громче.

— Классный вечер. Очень было весело, — выдохнула я, повиснув на руке у Дэниэла.

— Рад за тебя, — ответил он, — а теперь веди себя прилично, не то мы никогда не поймаем такси.

— Прости, Дэн, я, наверное, немножко пьяная, но мне так хорошо.

— Прекрасно, только помолчи минутку, прошу тебя.

Рядом с нами остановилось такси. За рулем сидел какой-то сердитый дядька.

Я забралась в машину, Дэниэл сел рядом и захлопнул дверь.

— Куда? — с сильным арабским акцентом спросил таксист.

— Куда вам угодно, — сонно отозвалась я.

— Не понял?

— Куда хотите, — пояснила я. — Какая разница? Ведь через каких-нибудь сто лет вас здесь не будет, и меня не будет, и такси вашего уж точно не будет!

— Люси, перестань, — шепнул Дэниэл, толкая меня локтем в бок и стараясь не смеяться. — Оставь его в покое. В Уимблдон, пожалуйста.

— Давай остановимся у винного магазина и купим чего-нибудь выпить на вечеринку, — предложила я.

— А что мы купим?

— Решай сам.

— Ради бога, Люси, не будь такой размазней и скажи мне, чего хочешь ты! Разве у тебя нет своего мнения? Почему ты всегда уступаешь и…

— Я не размазня, и у меня есть свое мнение, — рассмеялась я, — просто мне на самом деле все равно. Ты же знаешь, я и не пью почти. Ну, может быть, «Гиннесс».

Таксист возмущенно хмыкнул. По-моему, он мне не поверил.

Мы остановились у маленького магазинчика, и через несколько минут Дэниэл вернулся с упаковкой пива.

Музыку мы услышали, как только такси свернуло на нужную улицу.

— Кажется, там у них весело, — заметил Дэниэл.

— Да, — согласилась я. — Интересно, вызовут ли полицию — без этого праздник не в праздник!

— Только не это. Соседи наверняка уже звонят в участок, так что давай поторопимся, а то не успеем повеселиться вдоволь, как всю компашку разгонят.

— Не волнуйся, — успокоила я его. — В участок звонят часто, а вечеринки разгоняют очень редко.

Затем случилась небольшая перебранка, потому что мы с Дэниэлом оба пытались заплатить таксисту.

— Я заплачу.

— Почему ты никогда не можешь расслабиться и позволить хоть кому-нибудь поухаживать за тобой? Ты такая…

— Эй! Давайте там живее договаривайтесь! Я тут всю ночь стоять не хочу, — прервал таксист Дэниэла, и психоанализ моих глубинных комплексов так и остался незавершенным.

— Заплати ему, — пробормотала я себе под нос. — Скорее, пока он не достал из-под сиденья кувалду.

Дэниэл протянул хмурому дядьке деньги, причем наверняка опять с щедрыми чаевыми.

— Ты своей ханум позволяешь слишком много разговаривать, — ворчливо заметил тот. — Терпеть нэнавижу болтливый женщин.

И такси с ревом укатило.

Я стояла, дрожа от холода и печально глядя вслед исчезающим вдали красным огонькам.

— Хам какой! Ничего я не болтливая.

— Вообще-то, доля истины в его словах есть. Иногда ты действительно болтлива.

Я попыталась рассердиться на Дэниэла, но вместо того не сдержалась и прыснула.

Мы позвонили в дверь дома, где шла вечеринка, но никто нам не открывал.

— Может, не слышат звонка, — предположила я. Мы стояли, ежась от холодного ночного тумана, вслушиваясь в звуки музыки и взрывы хохота за тяжелой деревянной дверью. — Может, музыка слишком громкая.

Мы подождали еще минуту.

— Позволь мне отдать тебе хотя бы половину, — сказала я.

Дэниэл посмотрел на меня внимательно.

— Ты о чем?

— О такси. Давай хотя бы пополам.

— Люси! Вот так бы иногда и стукнул тебя! Ты меня доводишь до…

— Тише! Кто-то идет.

Дверь открылась, и на нас выжидательно уставился молодой человек в желтой рубашке.

— Чем могу быть полезен? — вежливо осведомился он.

Только тут до меня дошло, что я понятия не имею, к кому нас пригласили.

— Э-э-э, — начал Дэниэл.

— Нас позвал Джон, — промямлила я.

— Ах вот что! — просиял владелец желтой рубашки, сразу став намного приветливее. — Значит, вы друзья Джона. Псих он ненормальный, верно?

— Это точно, — бодро подтвердила я. — Как есть псих!

Видимо, я нашла исключительно верные слова, потому что дверь тут же широко распахнулась и нам дозволили войти, принять участие в веселье и приобщиться к празднику. Окинув взглядом присутствующих, я с упавшим сердцем заметила, что девушек очень много — порядка тысячи на каждого мужчину, как это обычно бывает на вечеринках в городе Лондоне. И все они с явным интересом смотрели на Дэниэла.

— Кто такой Джон? — прошипел мне на ухо Дэниэл, когда мы ввалились в холл.

— Ты что, не слышал? Псих ненормальный.

— Это я понял, но кто он?

— Понятия не имею, — шепнула я, предварительно убедившись, что желтой рубашки поблизости не наблюдается, — но думаю, есть большая вероятность того, что некто по имени Джон когда-нибудь здесь жил или был другом тех, кто здесь живет. Закон частотности.

— Ты чудо, — восхитился Дэниэл.

— Нет, я не чудо, — возразила я, — это просто ты встречаешься с одними дурами.

— Знаешь, ты права, — задумчиво произнес он. — Почему мне попадаются одни толстухи?

— Потому что только они соглашаются иметь с тобой дело, — с приветливой улыбкой ответила я.

Он тяжело вздохнул:

— Ты очень злая, Люси.

— Нет, я не злая, — уточнила я. — Это я для твоего же блага. Мне больнее об этом говорить, чем тебе — слушать. Ладно, не дуйся. Это выражение лица портит твой мужественный облик, ты всех девушек так распугаешь.

Нашу назревающую ссору прервал звонкий, оживленный, истинно шотландский голос, закричавший:

— А вот и вы! Молодцы, что пришли!

Буравя нас взглядом, Карен пробиралась к нам, расталкивая локтями гостей, стоявших в холле с банками пива в руках. Небось весь вечер глаз не сводила с входной двери, недобро подумала я и немедленно почувствовала себя виноватой. Считать Дэниэла привлекательным — не преступление, а всего лишь вопиющее отсутствие художественного чутья и неумение разбираться в людях. Карен выглядела восхитительно, как раз во вкусе Дэниэла: белокурая, жизнерадостная и ослепительно красивая. Если она правильно себя поведет, если умерит свой бьющий в глаза ум, то, я уверена, у нее есть недурные шансы стать следующей подружкой Дэниэла. Карен весело сообщила, как она счастлива нас видеть, обрушила на нас град вопросов, на которые мы не успевали отвечать. Как нам показался ресторан? Как там кормят — должно быть, изумительно? Видели ли мы каких-нибудь знаменитостей? Первые несколько минут я имела глупость полагать, что это настоящий разговор и я принимаю в нем участие, но потом заметила, что мои брызжущие остроумием рассказы о Григории и Дмитрии Карен выслушивает с каменным лицом, но, стоит Дэниэлу открыть рот и вставить слово, покатывается от хохота, изящно вытирая набежавшие от смеха слезы. Как только я встречалась с ней взглядом, она начинала делать мне какие-то энергичные, многозначительные знаки — бешено двигала бровями вверх-вниз, вращала глазами, а потом я заметила, что она говорит что-то одними губами. Я прищурилась, следя за ее артикуляцией, пытаясь разобрать слова. Вот опять… Что это? Что она там изображает? Первая буква?.. Так, а дальше? Три слога?

— Отвали!

Она перегнулась ко мне и прошипела это прямо мне в ухо, пока Дэниэл отошел повесить пальто.

— Отвали, бога ради!

— Что? А, хорошо, сейчас.

Оказывается, я напрасно расточала перлы своего остроумия. Я — лишний груз. Я балласт. Мне пора сматывать удочки. Если останусь, то назавтра меня ждет веселая жизнь.

Я знаю, когда не нужна. На это у меня вообще исключительное чутье, и часто я все понимаю еще до того, как поймут другие. Но сегодня вечером я проявила несвойственную мне толстокожесть, это правда.

Покраснев от смущения — ненавижу чувствовать, будто сделала что-то не так, — и пробормотав: «Ну, я тут рядом», я неторопливо отошла от увлеченных беседой Карен и Дэниэла и встала чуть поодаль.

Никто из них и не возражал. Я почувствовала легкое разочарование оттого, что Дэниэл даже не попытался меня остановить, не спросил, куда я иду, но, с другой стороны, если бы все было наоборот и я была бы на его месте, то не поблагодарила бы его за то, что путается под ногами.

Потом мне все-таки стало обидно — я была совсем одна, никого из знакомых вокруг не наблюдалось, я до сих пор не сняла пальто и не сомневалась, что все смотрят на меня и думают, что у меня нет друзей. Прежняя эйфория прошла, уступив место моему обычному недовольству собой. Я вдруг неожиданно и совершенно некстати протрезвела.

Почти всю жизнь меня не оставляет чувство, что жизнь — праздник, на который меня не пригласили. Теперь я действительно оказалась на празднике, куда меня не пригласили, и почти с облегчением понимала, что чувства, с детства бывшие для меня главными — одиночество, неловкость, смущение, — единственно верные в данной ситуации.

Я с трудом освободилась от пальто в страшной тесноте прихожей, растянула губы в ослепительной улыбке, надеясь убедить шумную, веселую толпу вокруг меня, что не только им здесь весело и хорошо. Что я тоже счастлива, жизнь у меня удалась, друзей полно, а если сейчас я одна, так это потому, что сама так решила, но стоит только захотеть, и я окажусь среди огромной толпы знакомых. Вообще-то я старалась зря, потому что никто не обращал на меня ни малейшего внимания. По тому, как одна девушка, со всех ног бежавшая открывать дверь, наткнулась на меня и с удобством постояла на моем мизинце, а другая опрокинула на меня бокал вина при попытке взглянуть на часы, я поняла, что меня просто никто не видит.

Расстроило меня не столько мое мокрое платье, сколько то, как недовольно она покосилась на меня, как будто виновата была я, и я действительно почувствовала, что виновата во всем, и вообще нечего было стоять там на самом проходе.

Наверно, всю жизнь меня бросает из одной в крайности в другую: то я слишком заметная, то абсолютно невидимая.

Тут сквозь просвет в толпе я увидела Шарлотту, и у меня от радости екнуло сердце. Я широко улыбнулась, крикнула ей, что иду, но она в ответ еле заметно, но вполне определенно покачала головой. Кажется, она беседовала с каким-то молодым человеком.

Так я бродила по квартире очень долго, улыбаясь, как деревенская дурочка, пока не придумала, что я могу сделать — я могу убрать пиво в холодильник! Я была в восторге: у меня появилась цель. Дело. Занятие. Я тоже на что-то гожусь!

Гордая собой и своей новообретенной пользой, я протолкалась через толпу народа в прихожей и через еще большую толпу в кухне и поставила в холодильник четыре банки «Гиннесса». Затем взяла оставшиеся две под мышку и попыталась пробиться обратно, держа курс на большую гостиную, где и происходило главное веселье.

Тогда-то я его и встретила.

18

В последующие месяцы я так часто проигрывала в голове сцену нашей встречи, что помню все, абсолютно все, до мельчайших подробностей.

Я как раз выходила с кухни, когда услышала за своей спиной восхищенный мужской голос:

— Остановись, мгновение! О, золотое видение! Богиня, истинно богиня!

Разумеется, я продолжала работать локтями, пробираясь к выходу, ибо, помимо золотого платья, меня ладно облегал мой комплекс неполноценности, и я ни на секунду не задумалась, что богиней могли назвать меня.

— И не просто богиня, — продолжал голос, — а моя самая любимая — богиня темного пива «Гиннесс».

Реплика о пиве «Гиннесс» пробила стену моей неуверенности. Я обернулась. Там, в тесном углу, вольготно облокотившись на холодильник, стоял парень. Ничего необычного в этом не было: вечеринка, полно людей, и среди них даже попадаются мужчины, один из которых решил отдохнуть, прислонившись к домашней технике.

Молодой человек — насколько молодой, сказать сложно, — был очень привлекателен: шапка черных вьющихся волос, зеленые глаза в тонких розовых прожилках от усталости. Он смотрел на меня в упор и улыбался так, будто знает меня, — а мне в данный момент это было очень кстати.

— Привет, — кивнул он просто и дружески.

Наши взгляды встретились, и у меня возникло странное ощущение: я почувствовала, что тоже знаю его. Я пялилась на него, понимая, что это невежливо, но оторваться не могла. Меня бросило в жар от смущения, и в то же время я была заинтригована, потому что, хотя я была уверена, что нигде с ним не встречалась, никогда прежде его не видела, откуда-то я его знала. Я не понимала, почему мне так кажется, но было в нем что-то очень знакомое.

— Ты где пропадала? — весело спросил он. — Я тебя давно жду.

— Ты — меня? — нервно сглотнув, выдавила я.

У меня застучало в висках. Что происходит? Кто он? Что это за внезапное узнавание, полыхнувшее между нами?

— Ну да, — подтвердил он. — Я мечтал о прекрасной женщине с банкой пива «Гиннесс», и вот явилась ты.

Я не нашлась, что ответить.

Он вольготно привалился к стене, излучая расслабленное спокойствие, всем довольный, симпатичный, несмотря на красные глаза. Казалось, он не находил в нашей беседе ничего необычного.

— И давно ждешь? — спросила я, почему-то почувствовав, что задать такой вопрос абсолютно нормально, как будто болтаешь со случайным человеком на автобусной остановке.

— Добрых девятьсот лет, — вздохнул он.

— Как девятьсот? — подняла брови я. — Девятьсот лет назад баночный «Гиннесс» еще не придумали.

— Точно! — обрадовался он. — Вот и я о том же! Бог свидетель, как я страдал. Пришлось столько ждать, пока они разработают технологию, так скучно было! Если б я мечтал о кувшине меда или кружке эля, я сэкономил бы нам массу времени и сил.

— И все эти годы ты стоял здесь? — поинтересовалась я.

— Почти все, — честно ответил он. — Иногда отходил туда, — он показал на квадрат пола примерно в полуметре от себя, — но в основном здесь.

Я улыбнулась, совершенно плененная им и его болтовней.

Именно такие мужчины мне и нравились — не скучные и положительные, но наделенные фантазией, изобретательностью и быстрым умом.

— Я ждал тебя так долго, что, когда ты появилась, мне трудно в это поверить. Ты настоящая? — спросил он. — Или ты плод моего истомившегося по «Гиннессу» воображения?

— Абсолютно настоящая, можешь не сомневаться, — уверила его я. Хотя сама в этом уверена не была, как, впрочем, и в том, что он настоящий.

— Я хочу, чтобы ты была на самом деле, ты говоришь мне, что ты настоящая, но, может, я все это выдумал, даже тот эпизод, где ты говоришь мне, что ты настоящая. Тут так легко запутаться — ты понимаешь, в чем моя проблема?

— Безусловно, — серьезно подтвердила я. Я была очарована.

— Можно мне получить мою законную банку «Гиннесса»? — осведомился он.

— Даже не знаю, — занервничала я, на минуту забыв, что я очарована.

— Девятьсот лет, — мягко напомнил он.

— Да, понимаю, — сказала я, — и полностью разделяю, но, видишь ли, эти банки не мои, а Дэниэла. То есть он за них заплатил, и я как раз собиралась отнести ему одну, но… а, ладно, неважно. Бери.

— Может, Донал за них и заплатил, но судьба предназначила их мне, — доверительно сообщил он, и я почему-то даже не усомнилась.

— Правда? — нетвердым голосом спросила я, разрываясь между желанием сдаться на милость сверхъестественных сил, играющих этим человеком и мною, и страхом быть обвиненной в том, что обнаглела и распоряжаюсь чужим пивом, как своим.

— Донал не стал бы возражать, — продолжал он, мягко высвобождая что-то у меня из-под мышки.

— Дэниэл, — рассеянно поправила я, оглядывая толпу в прихожей; нашла глазами сблизившихся головами Карен и Дэниэла и подумала, что, судя по виду Дэниэла, ему сейчас не до пива.

— Может, ты и прав, — согласилась я.

— Есть только одна загвоздка, — сказал парень.

— Какая?

— Если ты — плод моего воображения, то и «Гиннесс» твой тоже плод моего воображения, а воображаемый «Гиннесс» вполовину не так хорош, как настоящий.

У него был чудесный выговор, такой мягкий, лиричный, и звучал знакомо, но я никак не могла определить, почему.

Парень открыл банку и вылил ее содержимое себе в горло. Он осушил всю банку одним глотком, а я стояла и смотрела. Могу честно признать: он меня впечатлил. Почти никто из моих знакомых так не умел. Если точно, единственный, кто умеет, — мой папа.

Я пришла в полный восторг, совершенно пленившись этим мужчиной-мальчиком, кто бы он ни был.

— Хмм, — задумчиво промычал он, посмотрев на пустую банку, а затем на меня. — Трудно сказать. Может, оно настоящее, но, опять-таки, может, и воображаемое.

— Вот, — сказала я, протягивая ему вторую банку. — Это настоящее, ручаюсь.

— Почему-то я тебе верю. — И он взял вторую банку и повторил представление с начала до конца. — Ты знаешь, — глубокомысленно продолжал он, вытирая губы тыльной стороной кисти, — я думаю, ты права. А если пиво настоящее, значит, и ты тоже настоящая.

— Пожалуй, да, — согласилась я. — Хотя часто я в этом не уверена.

— Ты, наверно, иногда чувствуешь себя невидимкой? — спросил он.

У меня екнуло сердце. Никто, никто никогда еще не задавал мне этот вопрос, а ведь в точности так я чувствовала себя большую часть своей жизни. Он что, читает мои мысли? Я была просто околдована. Такое чутье! Кто-то понял меня. Совершенно незнакомый человек только что заглянул мне прямо в душу и увидел мою суть. От радости, волнения и надежды у меня закружилась голова.

— Да, — слабо кивнула я. — Иногда я чувствую себя невидимой.

— Я знаю, — сказал он.

— Откуда?

— Просто знаю, и все.

— Ясно.

Потом мы оба замолчали, стояли и, слегка улыбаясь, смотрели друг на друга.

— Как тебя зовут? — вдруг спросил он. — Или лучше называть тебя просто Богиней «Гиннесса»? Если хочешь, можно сократить до БГ. Но тогда я могу перепутать тебя с какой-нибудь лошадью и попытаться поставить на тебя, а ты, будем откровенны, совсем не похожа на лошадь, и хотя у тебя красивые ноги… (тут он остановился, нагнулся вперед так, что его голова оказалась вровень с моими коленями). Да, ноги красивые, — продолжал он, выпрямляясь, — но не думаю, чтобы ты умела бегать так быстро, чтобы выиграть Большой Кубок. Хотя, может, ты пришла бы в первой тройке, так что я в любом случае мог бы ставить на тебя … Посмотрим, посмотрим. И все-таки, как тебя зовут?

— Люси.

— Значит, Люси? — повторил он, глядя на меня зелеными-презелеными глазами. — Красивое имя для красивой женщины.

Я точно знала, что он ответит на мой следующий вопрос, но все равно решила спросить:

— Скажи… ты, случайно, не ирландец?

— Разумеется, господи, кем же мне еще быть, как не ирландцем? — откликнулся он с театрально-преувеличенным ирландским акцентом и выдал какое-то замысловатое танцевальное па. — Самый что ни на есть, из графства Донегал.

— Я тоже ирландка, — взволнованно сообщила я.

— По выговору не похоже, — усомнился он.

— Нет, правда, — возразила я. — Во всяком случае, мои родители оба ирландцы. Моя фамилия Салливан.

— Действительно ирландская, — признал он. — Ты из вида Пэддиус, подвид Этникус?

— Что-что?

— Ты ирландского происхождения?

— Да, родилась здесь, — согласилась я, — но ощущаю себя ирландкой.

— Ладно, для меня этого достаточно, — весело заметил он. — А меня зовут Гас, но друзья для краткости называют меня Огастес.

Я была совершенно очарована. Он нравился мне все больше и больше.

— Чрезвычайно рад нашему знакомству, Люси Салливан, — сказал он, беря меня за руку.

— А я чрезвычайно рада познакомиться с вами, Гас.

— Нет, пожалуйста! — протестующе вскинув руку, воскликнул он. — Огастес, я настаиваю.

— Если тебе все равно, я бы лучше звала тебя Гас. Огастес так длинно, что весь рот забивает.

— Я? — с искренним удивлением произнес он. — Весь рот? Ты ведь только что со мной встретилась!

— Ну, ты же понимаешь, что я имела в виду, — смутилась я, испугавшись, что мы не поймем друг друга.

— Ни одна женщина до сих пор обо мне такого не говорила, — заявил он, внимательно глядя на меня. — Ты необычная женщина, Люси Салливан. Ты, если я могу так выразиться, очень проницательная женщина. И если ты настаиваешь на формальном обращении, так и быть, зови меня Гасом.

— Спасибо.

— Сразу видно, что ты хорошо воспитана.

— Правда?

— Конечно! У тебя чудесная манера поведения, очень мягкая и вежливая. Ты, наверно, умеешь играть на фортепьяно?

— М-м-м… нет, не умею, — промямлила я, недоумевая, что заставило его столь резко переменить тему. Мне хотелось сказать ему, что умею играть на фортепьяно, потому что я изо всех сил старалась ему понравиться, но беззастенчиво врать все же боялась: вдруг он тут же предложит сыграть в четыре руки?

— Значит, на скрипке?

— Нет.

— На окарине?

— Нет.

— Значит, наверное, на аккордеоне?

— Нет, — в отчаянии ответила я. Когда он наконец остановится? Дались ему эти музыкальные инструменты!

— По твоим запястьям не похоже, чтобы ты играла на бод-хране, но ты, должно быть, все равно играешь.

— Нет, и на бодхране я не играю.

Да о чем это он?

— Ладно, Люси Салливан, ты совсем меня озадачила. Сдаюсь. Теперь скажи сама, какой у тебя инструмент?

— Инструмент?

— На чем ты играешь?

— Я вообще ни на чем не играю!

— Как?! Но, если не играешь, то наверняка пишешь стихи?

— Нет, — коротко ответила я и стала думать, как бы сбежать. То, что происходило, было слишком странно даже для меня, хотя я очень терпима к странностям.

Но тут, как будто прочитав мои мысли, он положил руку мне на плечо и повел себя нормально.

— Прости, Люси Салливан, — кротко попросил он, — я виноват. Я тебя напугал, да?

— Немного, — признала я.

— Прости, — повторил он.

— Да ладно, — заулыбалась я, чувствуя небывалое облегчение. Не имею ничего против людей неожиданных и даже слегка эксцентричных, но когда их мелкие причуды перерастают в психопатию, предпочитаю ретироваться.

— Дело в том, что я тут сегодня хорошо поел наркотиков класса «А», — продолжал он, — и сейчас не совсем в себе.

— «А», — слабо отреагировала я, не зная, что думать. Значит, он принимает наркотики? А я как к этому отношусь? Наверное, никак, решила я, пока он на моих глазах не готовит себе инъекцию героина, — да ему и негде: в этой квартире явно не хватает чайных ложек.

— Что ты принимаешь? — осторожно спросила я, стараясь не впадать в обличение.

— А что ты можешь предложить? — рассмеялся он. Затем оборвал себя: — Опять я начинаю, да? Пугаю тебя?

— Ну, как тебе сказать…

— Не беспокойся, Люси Салливан. Я тяготею к мягким растительным галлюциногенам или релаксантам, а больше ничего не принимаю. В малых дозах. И не очень часто. На самом деле, скорее очень редко. В отличие от пива. Должен признать, что к пиву я питаю искреннюю склонность и готов потреблять его в любых количествах и в любое время суток.

— Ну, это не страшно, — сказала я. С пьющими мужчинами у меня все в порядке.

Но тут мне пришло в голову: если сейчас он под воздействием какого-то зелья, значит ли это, что в нормальном состоянии он не рассказывает байки, ничего не выдумывает и вообще такой же скучный, как все? Я отчаянно надеялась, что нет. Было бы невыносимым разочарованием, если б этот великолепный, обая-тельный, необычный человек исчез, как только из его крови испарятся остатки наркотика.

— А обычно ты тоже такой? — спросила я. — Ну, выдумываешь, рассказываешь всякие истории и вообще? Или это от наркотиков?

Он пристально посмотрел на меня сквозь упавшие на лоб волнистые пряди.

Почему, ну почему я никак не добьюсь, чтобы мои волосы так блестели, позавидовала я. Интересно, каким кондиционером он пользуется?

— Это важный вопрос, не так ли, Люси Салливан? — не сводя с меня глаз, промолвил он. — От ответа многое зависит.

— Пожалуй, — промямлила я.

— Но я должен быть честен с тобой, — сурово продолжал он. — Я не могу так вот просто взять и сказать тебе то, что ты хочешь услышать, верно?

Положа руку на сердце, я не стала бы утверждать, что полностью с ним согласна. В нашем непредсказуемом и неприятном мире услышать то, что хочется, было бы и необычно, и очень приятно.

— Пожалуй, — вздохнула я.

— Тебе не понравится то, что я скажу, но это все равно мой нравственный долг.

— Ладно, — загрустила я.

— У меня нет выбора. — Он легко дотронулся до моей щеки.

— Знаю.

— О! — неожиданно вскрикнул он, театральным жестом широко раскинув руки, чем привлек к себе беспокойные взгляды всей кухни — даже те, кто стоял у двери, обернулись к нам и вытянули шеи. — «О, что за паутину ткем, когда впервые робко лжем!» Ты не согласна, Люси Салливан?

— Согласна, — рассмеялась я, не сдержавшись, — так он был хорош и безумен.

— Люси, ты умеешь ткать? Нет? В наше время это мало кому нужно. Умирающее ремесло, забытое искусство. Я и сам, признаться, не умею — руки-крюки, что поделаешь. Так вот, Люси Салливан, говорю как на духу…

— Надеюсь.

— Слушай же! Без наркотиков я еще хуже! Вот, я это сказал! Наверное, теперь ты встанешь и уйдешь навсегда?

— Вообще-то нет.

— Но разве ты не считаешь меня ненормальным, горем луковым и клоуном несчастным?

— Считаю.

— Ты хочешь сказать, что клоуны и ненормальные — твоя публика?

Об этом я никогда не думала, но если уж он спрашивает…

— Да, — сказала я, — пожалуй…

19

Он взял меня за руку и повел через холл. Я шла послушно, не сопротивляясь. Возбуждение мое росло. Куда он меня тащит? Вот мы протиснулись мимо Дэниэла, который вопросительно поднял брови и предостерегающе погрозил мне пальцем, чего я решила не замечать. Сделать мне выговор он еще успеет.

— Присядем, Люси Салливан, — Гас указывал на нижнюю ступеньку лестницы, — здесь можно поболтать без помех.

Его выбор показался мне не очень удачным: по лестнице вверх и вниз сновали люди, и движение тут было покруче, чем на Оксфорд-стрит в час пик. Что происходило наверху, в точности сказать не могу — полагаю, обычный секс по пьянке с парнем лучшей подруги на пальто этой самой лучшей подруги или что-то вроде.

— Так вот, Люси, извини, что напугал тебя там, на кухне, но мне просто показалось, что ты — человек творческий, — начал Гас, когда я наконец устроилась на ступеньке. — Сам я музыкант и музыку люблю страстно, — продолжал он. — Поэтому подчас забываю, что не все чувствуют так же, как я.

— Это же здорово, — в полном восторге сказала я. Какое счастье: он не только психически нормален, он еще и музыкант, а все мужчины, которые мне нравятся, всегда оказываются музыкантами, писателями, в общем — подвластны вдохновению и испытывают муки творчества. Ни разу не влюблялась в человека, имеющего постоянную работу, и надеюсь не влюбляться впредь. Что может быть скучнее мужчины со стабильным доходом, знающего цену деньгам и умеющего жить по средствам?! Лично для меня финансовая нестабильность — сильнейший возбуждающий фактор. По этому вопросу мы вечно цапаемся с мамой, но в том-то и дело, что в маме нет ни капли романтики, тогда как я пропитана ею до мозга костей, причем абсолютно всех костей, какую ни возьми: лучевой, локтевой, большой и малой берцовой, лонного сочленения (в особенности!), грудинной, плечевой, обеих лопаток, спинных позвонков всех отделов, ребер в ассортименте, полного набора мелких косточек плюсны и кисти, двух крохотных во внутреннем ухе — не помню, как называются, — все начинены романтикой.

— Так ты музыкант? — оживилась я. Может, потому мне показалось, что я его знаю: слышала о нем или видела где-нибудь фотографию. — Известный музыкант?

— То есть?

— Ну, в своем кругу?

— Люси Салливан, я неизвестен в своем кругу, у меня и круга-то нет. Ни узкого, ни широкого. Я тебя разочаровал, да? Мы только познакомились и уже находимся в кризисе. Люси, нам непременно надо обратиться за помощью к специалистам. Посиди здесь, а я схожу за справочником и найду номер телефона доверия.

— Не надо, — рассмеялась я. — Ничего я не разочарована. Просто у меня возникло ощущение, будто я знаю тебя, хоть и непонятно, откуда, и я подумала: если ты известный музыкант, то я тебя где-нибудь видела.

— Ты хочешь сказать, мы не знаем друг друга? — с потрясенным видом спросил он.

— По-моему, нет, — хмыкнула я.

— Не может быть, — убежденно сказал он. — Если не в этой, то хоть в прошлой жизни мы наверняка были знакомы.

— Все это очень мило, — протянула я, — но, даже если в прошлой жизни мы были знакомы, кто сказал, что тогда мы друг другу нравились? Меня всегда мучил этот вопрос: ведь если люди узнают друг друга в следующей жизни, они вовсе не обязательно друг другу приятны, верно же?

— Ты совершенно права, — крепко стиснув мне руку, подхватил Гас. — Я тоже всегда так думал, но в моей практике ты первая, кто думает так же, как и я. Ты просто чудо. Но мы-то с тобой уж точно прекрасно ладили, в какой бы жизни нас ни свела судьба. Мне рядом с тобой как-то уютно: наверно, ты одолжила мне денег на изломе века, когда я был на мели, или сделала еще что-нибудь хорошее. А «Гиннесс» еще есть?

Я отправила Гаса к холодильнику, устроилась на ступеньке поудобнее и принялась ждать. Душа моя пела, счастье переполняло меня. Какой он славный! Как я рада, что пришла на эту вечеринку — ведь запросто могла и не пойти и тогда не встретила бы его! Неужели права миссис Нолан, и Гас — тот самый единственный, тот самый мой человек, которого я столько ждала?

Кстати, где этого единственного черти носят?

Сколько нужно времени, чтобы дойти до холодильника и похитить оттуда оставшиеся банки купленного Дэниэлом пива? А что, если, пока я сижу тут разомлевшая и улыбаюсь, как идиотка, он уже убалтывает другую покладистую девушку, а обо мне забыл?

Я занервничала.

Интересно, сколько еще мне здесь торчать, пока можно будет встать и отправиться на поиски? Спустя какое время прилично проявить беспокойство?

И не рановато ли он начинает, даже имея дело со мной, заставлять меня дергаться и ждать?

Мою мечтательную расслабленность как рукой сняло. Мне следовало раньше понять, что это слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. Вдруг я осознала, что все это время вокруг ходили люди, разговаривали, шумели, а я и забыла о них, пока говорила с Гасом. А что, если они смеются надо мной? Может, Гас на их глазах проделывал то же самое с тысячами других дурочек? В эту секунду передо мной уже стоял растрепанный Гас.

— Люси Салливан, — с огорченным видом объявил он, — прости, что я так долго, но я попал в ужасную передрягу.

— О господи, — рассмеялась я, — что случилось?

— Когда я подошел к холодильнику, какой-то тип примеривался к пиву твоего друга Донала. «Поставь назад!» — крикнул я. «Нет», — говорит он. «Еще как поставишь», — говорю я. «Это мое», — говорит он. «Не твое», — говорю я, а потом, Люси, случилась потасовка, из которой я вышел с легкими ранениями, зато теперь «Гиннесс» в безопасности.

— Неужели? — в некотором недоумении протянула я, потому что увидела в руках у Гаса только бутылку красного вина, а пива что-то не заметила.

— Да, Люси, я пожертвовал собой и спас его. Пусть теперь кто-нибудь попробует его украсть.

— Ты что сделал?

— Сделал? Разумеется, Люси, я его выпил. А что еще я мог с ним сделать?

— Э-э-э…

Я беспокойно оглянулась через плечо и, конечно же, увидела, как Дэниэл с не предвещающим ничего хорошего лицом пробирается через холл к лестнице.

— Люси, — кричал он, — какой-то мелкий мерзавец украл…

Тут он замолчал, потому что увидел Гаса.

— Ты! — взревел он.

О боже! Кажется, Дэниэл и Гас уже знакомы.

— Дэниэл, Гас. Гас, Дэниэл, — вяло пробормотала я.

— Это он, — сердито выпалил Гас. — Тот нечистый на руку тип, который хотел украсть пиво твоего друга.

— Какой же я дурак, — возмущенно тряся головой, воскликнул Дэниэл, не обращая ни малейшего внимания на обвиняющий перст Гаса. — Просто идиот, все же было понятно. Люси, и где ты их только находишь? Объясни мне — где?

— Да пошел ты, ханжа несчастный, — огрызнулась я, не зная, что еще сказать от стыда и досады.

— Ты его знаешь? — воинственно осведомился Гас. — По-моему, он не из тех, с кем тебе следует дружить. Видела бы ты, какой…

— Я ухожу, — заявил Дэниэл, — и забираю бутылку вина, которую принесла Карен.

После чего выдернул бутылку из рук Гаса и растворился в толпе.

— Ты видела? — завопил Гас. — Он опять за свое!

Я честно старалась не смеяться, но сдержаться не могла — видимо, была не так трезва, как мне самой казалось.

— Прекрати, — выдохнула я, дергая его за рукав. — Сядь и веди себя прилично.

— Ах, так это я должен вести себя прилично?!

— Да.

— Понятно!

Он замолчал, скорчил свирепую гримасу (насколько можно сделать свирепой такую славную мордаху) и посмотрел на меня.

— Ну, Люси Салливан, если ты говоришь…

— Я говорю!

Он послушно сел на ступеньку рядом со мной, старательно изображая пай-мальчика. С минуту мы сидели молча.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но попробовать стоило.

20

Весь мой словарный запас как-то неожиданно иссяк. Я сидела на ступеньке, прижатая людским потоком к Гасу, и лихорадочно придумывала, что бы такое сказать.

— Ну ладно! — начала я излишне бодро, стараясь скрыть неловкость. Что теперь будет? Раскланяемся, скажем, как приятно было познакомиться, и разбежимся в разные стороны? Как в море корабли? Очень не хотелось бы.

Тогда я решила задать ему вопрос: людям, как правило, нравится говорить о себе.

— Тебе сколько лет?

— Я стар, как горы, и юн, как утро, Люси Салливан.

— А поконкретнее можно?

— Двадцать четыре.

— Ясно.

— Девятьсот двадцать четыре, если совсем точно.

— В самом деле?

— А тебе сколько лет, Люси Салливан?

— Двадцать шесть.

— Вот оно как. Ты понимаешь, что я тебе в отцы гожусь?

— Если тебе девятьсот двадцать четыре ты, пожалуй, и на дедушку потянешь.

— Если не на прадедушку.

— Но для своих лет ты неплохо сохранился.

— Здоровый образ жизни, Люси Салливан, вот что главное. Да еще сделка, которую я заключил с дьяволом.

— Что за сделка?

Как же он мне нравился, как мне было весело!

— Не стареть ни на год из тех девятисот, что я тебя дожидался, но, если я сделаю хотя бы шаг, чтобы заполучить постоянную работу, то немедленно одряхлею и умру.

— Забавно, — сказала я. — Именно это происходит со мной всякий раз, как я иду на работу, но мне не приходилось девятьсот лет ждать, когда это произойдет.

— Неужели ты ходишь на службу? — в ужасе спросил он. — Бедная, бедная Люси, милая моя девочка, как же это? Ты вообще не должна работать. Тебе следует проводить дни, лежа в мягкой постели в золотом платье, поглощать конфеты и благосклонно принимать поклонение своих обожателей.

— Всю жизнь об этом мечтаю, — искренне призналась я.

— Чудесно, — воодушевленно кивнул он. — К слову, о мягкой постели… С моей стороны будет очень большой наглостью предложить проводить тебя домой?

Я открыла рот, чувствуя легкое головокружение от тревоги.

— Прости меня, Люси Салливан, — патетически воскликнул он, больно сжав мой локоть. — Не могу поверить, что я такое сказал. Прошу тебя, прошу, сотри мои слова из памяти, постарайся забыть, что я вообще их говорил, что с моих губ сорвалось столь бесстыдное предложение. Разрази меня гром! Удара молнии, пожалуй, и то будет мало.

— Все в порядке, — успокоила я его, тронутая глубиной его раскаяния. Если он так смутился, значит, у него нет привычки навязываться в гости к дамам, с которыми едва знаком?

— Нет, не все в порядке, — возразил он. — Как у меня язык повернулся сказать подобное такой женщине, как ты? Сейчас я скроюсь, сгину с глаз твоих и прошу тебя забыть, что мы были знакомы. Больше я ничего не могу для тебя сделать. Прощай, Люси Салливан.

— Не надо, не исчезай, — заволновалась я, пока не зная, хочется ли мне спать с ним. Чтобы он ушел, не хотелось точно.

— Ты желаешь, чтобы я остался, Люси Салливан? — не скрывая беспокойства, спросил он.

— Да!

— Ну, если не шутишь… побудь здесь, а я сбегаю за курткой.

— Но…

Господи боже! Я-то хотела, чтобы он остался со мной здесь, на вечеринке, и развлекал меня дальше, а он, похоже, решил, что я пригласила его остаться в моей мягкой постели, и теперь мне предстояло объяснить ему это заблуждение и свести его появление в моей квартире к обычному незапланированному визиту. А вдруг он обидится?

Он обернулся значительно быстрее, чем в тот раз, и уже стоял передо мною с ворохом шарфов, курткой и свитером под мышкой.

— Я готов, Люси Салливан.

Да уж наверное, нервно сглатывая, подумала я.

— Только, Люси… вот что…

— Что еще?

— Не знаю, хватит ли у меня денег, чтобы полностью заплатить мою долю за такси. Лэдброк-гров ведь неблизко отсюда?

— А сколько у тебя есть?

Он выгреб из кармана пригоршню мелочи.

— Ну-ка, посмотрим: четыре фунта… пять фунтов… нет, прошу прощения, это песеты. Пять песет, десятицентовик, чудотворный образок и семь, восемь, девять, одиннадцать пенсов!

— Ладно, сойдет, — рассмеялась я. Чего я, в конце концов, ждала? Мечтать о встрече с бедным музыкантом, а потом сетовать, что у него нет денег?

— За мной не заржавеет, Люси. Я отдам, как только получу свои законные миллионы.

21

На Лэдброк-гров мы приехали очень не скоро. В такси держались за руки, но пока не целовались. Я понимала, что это — вопрос времени, и страшно нервничала. Точнее, пребывала в нервном возбуждении.

Гас упорно стремился втянуть таксиста в беседу, задавал ему всевозможные вопросы типа «кто был наиболее известный из ваших пассажиров», потом «наименее известный из ваших пассажиров», нес еще какую-то чепуху и замолчал только после того, как где-то в районе Фулхэма тот резко затормозил и в лаконичных, но емких выражениях предупредил нас, что, если Гас немедленно не заткнется, мы оба можем освободить салон, топать пешком, куда нам надо, и обмениваться путевыми впечатлениями сколько влезет.

За такси заплатила я, но Гас насильно всучил мне свою пригоршню иностранной мелочи.

— Зачем они мне? Не надо, — протестовала я.

— Возьми, Люси, — настаивал он, прибавив с немалой долей иронии: — У меня, знаешь, тоже своя гордость имеется.

Я долго возилась с ключом, пытаясь открыть входную дверь.

Мы наконец вошли в квартиру, я предложила выпить чаю, но Гаса чай не интересовал.

— Люси, я страшно устал, — простонал он. — Мы пойдем спать?

О господи! Я знала, что это значит.

Меня беспокоило слишком многое, проблема контрацепции не в последнюю очередь, а Гас, похоже, был не в том состоянии, чтобы заботиться о таких вещах. И не только заботиться, но даже просто думать. Возможно, когда он не пьян, то способен отвечать за свои поступки, — хотя на это я особой надежды не имела, — но сейчас, кажется, пришла моя очередь мыслить здраво и думать о последствиях. Не то чтобы я возражала: как известно, в моем вкусе мужчины неразумные, дикие и необузданные.

— Так как же, Люси? — улыбнулся мой герой.

— Конечно! — насколько могла беззаботно, весело и спокойно ответила я, стараясь казаться уверенной в себе женщиной. Потом испугалась, не слишком ли я настойчива и разнузданна. Я вовсе не хотела, чтобы он увидел, какой я на самом деле клубок нервов, но заставлять его думать, что я умираю от желания отправиться с ним в постель, тоже лишнее.

— Ну что, пошли, — промямлила я, надеясь, что мой тон близок к нейтральному.

Я понимала, что веду себя не совсем разумно. Пригласила совершенно незнакомого человека, незнакомого мужчину, притом очень странного, в пустую квартиру. Если меня изнасилуют, ограбят и убьют, кроме себя самой, винить будет некого. Хотя по поведению Гаса было не похоже, что он настроен на насилие и грабеж. Он увлеченно кружил по моей спальне, совал нос во все по очереди ящики, читал валявшиеся повсюду счета, восхищался, как у меня уютно.

— Настоящий камин! — восторгался он. — Люси Салливан, ты хоть понимаешь, что это значит?

— А что это значит?

— Что мы должны поставить перед ним стулья, сидеть, любоваться пляской языков пламени и рассказывать истории.

— Да, но, видишь ли, мы камином не пользуемся, потому что дымоход надо…

Но он уже не слушал, ибо открыл мой платяной шкаф и самозабвенно перебирал вешалки.

— Ага! Грубый домотканый плащ, — воскликнул он, вытаскивая оттуда мое старое пальто, длинное бархатное, с капюшоном. — Что скажешь?

Он примерил пальто (и, честно говоря, кажется, больше ничего ему на себя надевать не хотелось), нахлобучил капюшон и встал перед зеркалом, запахнув полы.

— Замечательно, — рассмеялась я. — Вылитый ты.

Он немного походил на эльфа, но эльфа очень сексуального.

— Люси Салливан, ты смеешься надо мной?

— Вовсе нет.

Я действительно не смеялась, потому что, по-моему, он был просто великолепен. Меня восхищал его энтузиазм, его интерес ко всему, его необычный взгляд на вещи. Да, другого слова найти не могу: я была очарована.

Кроме того, к моему большому облегчению, он заигрался в переодевание вместо того, чтобы домогаться меня. Я действительно находила его привлекательным, даже очень привлекательным, но ложиться с ним в постель мне казалось несколько преждевременным. С другой стороны, я сказала, что он может проводить меня до дома и зайти в гости, а в данном случае, по моим ощущениям и по соображениям этикета, я просто не могла не лечь с ним в постель.

Теоретически, конечно, у меня есть право не ложиться в постель с тем, с кем не хочется, и передумать я могу в любой момент происходящего, но в действительности мне было бы слишком неловко вслух сказать «нет».

Вероятно, мне казалось, что, после того как он проделал такой длинный путь, было бы невежливо отправить его восвояси ни с чем. Все эти предрассудки родом из моего детства, где гостеприимство ставилось превыше всего, где было неважно, останемся мы без обеда или нет, лишь бы нашлось, чем накормить гостя.

Еще я чувствовала, что обо мне и Гасе уже думают как о паре, и это очень меня возбуждало. Отказаться переспать с ним было бы не только непростительно грубо, но означало бы плюнуть в лицо судьбе, навлечь на себя гнев всех известных мне богов. От этой последней мысли мне стало значительно легче жить, поскольку она полностью исключала всякие «буду — не буду». Выбора у меня нет. Я должна переспать с ним. Никаких угрызений, славно и просто.

И все равно я не переставала нервничать.

Наверное, предусмотреть всего не может никто.

Я села на кровать и принялась теребить свои серьги. Гас бродил по спальне, брал в руки вещи, ставил их на место, говорил много и с удовольствием.

— Хорошие книги, Люси. Все, кроме этой калифорнийской дряни, — пробормотал он, взглянув на обложку опуса под названием: «Кто за рулем в нестабильной семье девяностых годов».

Потом снова вдела серьги, чтобы иметь возможность еще раз их снять. Всегда считала, что в ситуации соблазнения бижутерия — вещь очень полезная, потому что, снимая украшения, вы создаете впечатление, будто активно раздеваетесь и уже готовы на все, а в действительности ваш партнер успевает разоблачиться до трусов, а вы еще и не начинали, что дает вам возможность отступить или передумать, не обнажившись, между прочим, дальше кистей рук.

Этому приему я научилась в пятнадцать, летом, когда мы с Энн Гаррет, Фионой Харт и парнями с нашей улицы играли в покер на раздевание. И у Энн, и у Фионы грудь уже была, и в то лето, переполненное сексуальными флюидами, правда, ко мне это не имело отношения, они жаждали оказаться в ситуации, где могли бы показать себя. У меня грудей не было, и пусть даже меня безмерно радовало ощущение того, что у меня есть друзья, я скорее умерла бы на месте, чем теплым летним вечером согласилась сидеть на лужайке за ларьками, в одном лифчике и трусах, с Дереком и Гордоном Уитли, Джо Ньюи и Полом Стэплтоном.

Поэтому я решала проблему, нацепив на себя столько побрякушек, сколько могла добыть. Уши у меня еще не были проколоты — до этого я дошла только в двадцать три года, — так что приходилось носить клипсы, от которых нарушалось кровообращение и мочки ушей опухали и ужасно болели, но на такие жертвы я шла легко (хотя всегда с облегчением проигрывала первые две карты). Кроме того, я контрабандой выносила из дому мамино кольцо с камеей, которое она хранила завернутым в папиросную бумагу в коробочке в нижнем ящике своего шкафа и сама надевала только на годовщину свадьбы и день рождения. Мне оно было велико, и я жила в вечном ужасе обронить его. Еще вешала на руку три пластмассовых браслета из коробки кукурузных хлопьев с сюрпризом, на шею — крестик на цепочке, и, таким образом, при самом большом невезении снимала с себя, помимо украшений, разве что носки и босоножки. Причем от греха подальше носков натягивала по три пары.

А вот Энн и Фиона по тогда еще непонятной мне причине вообще не носили украшений.

Да и к выигрышу они не особенно стремились, выкидывали королей и тузов, как немодную одежду, и через пять минут после начала партии разоблачались до лифчиков и трусов, смущенно хихикали, говорили, как им стыдно, садились как можно прямее, втянув живот, отведя назад плечи и выпятив грудь. А я оставалась при полном параде, если не считать горки розовых браслетов, клипсов и колечек на траве рядом со мной.

Это было очень странно. Вообще я почти никогда не выигрываю, но в покер на раздевание каким-то образом умудрялась выигрывать всегда. А самое непонятное то, что никого из игроков мои победы не огорчали. И я сама только спустя несколько лет поняла, что они не были, как я самодовольно полагала, неудачниками.

Это я была очень наивной дурочкой.

Итак, я то вдевала, то вынимала серьги, а Гас тем временем знакомился с обстановкой моей спальни.

— Люси, если можно, я бы прилег ненадолго.

— Пожалуйста.

— А можно я сниму ботинки?

— Д-да, конечно.

Я ожидала, что он снимет не только ботинки. Если он этим ограничится, значит, я дешево отделалась. Если пойдет дальше — дело дрянь, мне не выкрутиться.

Он лег рядом со мной, взял меня за руку и сказал:

— Мне хорошо.

Я согласно кивнула. Действительно хорошо.

— Знаешь что, Люси Салл…

— Что?

Он молчал.

— Что? — переспросила я, оборачиваясь к нему.

Но он уже спал. Спал, растянувшись на моей кровати, прямо в джинсах и рубашке. Он был такой милый. Длинные черные ресницы бросали тень на его щеки, на подбородке чуть заметно пробивалась щетина, губы чуть приоткрыты в улыбке.

Я смотрела на него и не могла оторваться.

Вот кто мне нужен, подумала я. Он и никто другой.

22

Я вытянула из-под него покрывало и заботливо укрыла его, отчего меня обуяла небывалая нежность. Затем, только чтобы упрочить это приятное чувство, убрала с его лба волнистую прядь. Задумалась, правильно ли, чтобы он спал одетым, потом решила, что сойдет и так: не собираюсь же я сама раздевать его. Намерения копаться в его нижнем белье, тайком бросая оценивающие взгляды и строя планы, у меня точно не было.

Далее, чувствуя себя, скажем так, более раскованно, я начала готовиться ко сну, надела пижаму (я была абсолютно уверена, что Гас не из тех, кто балдеет от сексуального женского белья, да оно и к лучшему, потому что у меня такого белья нет). По моим ощущениям, его подобные изыски скорее испугали бы, чем взволновали. Хотя, конечно, чужая душа — потемки…

Еще я почистила зубы. Разумеется, я почистила зубы. Я чистила их с таким усердием, что у меня заныли десны, потому что твердо знала: как следует вычистить зубы — самое важное, когда ложишься в постель с малознакомым мужчиной. Можно даже не читать статей в женских журналах и не руководствоваться своим богатым опытом, чтобы понять, как это важно. Ужасно грустно думать, что мужчина, которому ты понравилась настолько, что он захотел провести с тобой целую ночь, утром может рвануть к двери со спринтерской скоростью, если твое дыхание недостаточно благоуханно, но, увы, такова жизнь. Грусти не грусти — ничего тут не поделаешь.

Вместо того чтобы смыть косметику, я накрасилась еще больше. Поутру, когда Гас проснется, мне хотелось выглядеть красавицей, и я решила, что мой тщательный макияж компенсирует его трезвость, смягчит похмелье, если угодно. Затем юркнула в постель рядом с ним. Во сне он был такой лапочка.

Я лежала, смотрела в темноту, думала обо всем, что произошло этим вечером, и то ли от возбуждения и желания, то ли от разочарования, то ли (почему бы?) от облегчения уснуть не могла.

Через некоторое время хлопнула входная дверь, послышались голоса Карен, Шарлотты и еще один мужской, звяканье чашек в кухне, тихий разговор, приглушенные смешки. Все было куда спокойнее, чем накануне ночью, — ни «Звуков музыки», ни падающих стульев, ни оглушительных взрывов хохота.

Пролежав целую вечность в темноте, я решила все-таки встать и посмотреть, что у них там без меня творится. Я чувствовала себя несколько не у дел, но это-то мне как раз не в новинку. Осторожно выбравшись из-под одеяла, чтобы не потревожить Гаса, на цыпочках вышла из комнаты в коридор, но, тихонько закрывая дверь спальни, врезалась в большой и темный предмет, которого обычно в нашем коридоре не наблюдается.

Я подпрыгнула до потолка и вскрикнула:

— О господи!

— Люси, — сказал знакомый мужской голос. И чьи-то руки опустились на мои плечи.

— Дэниэл! — поперхнулась я от неожиданности, поворачиваясь к нему. — Что ты здесь делаешь? Идиот, чуть на всю жизнь заикой не оставил!

Но Дэниэл, вместо того чтобы извиниться, дико развеселился и согнулся пополам от хохота.

— Привет, Люси, — еле выдавил он, отсмеявшись. — Ты, как всегда, со мной любезна. А я думал, ты уже на полпути к Москве.

— Ты что тут рыщешь в темноте у меня под дверью? — неласково спросила я.

Все еще смеясь, Дэниэл привалился к стене.

— Ну у тебя сейчас и вид, — простонал он, вытирая набежавшие слезы, — видела бы ты.

Я была шокирована, раздражена и вовсе не находила происходящее забавным, а потому дала ему тумака.

— Смотри-ка, — не переставая смеяться, заметил он, — ты еще и опасна.

Не успела я стукнуть его еще раз, как в коридор выскочила Карен, и мне сразу все стало ясно. Она многозначительно подмигнула мне и пропела:

— Это я пригласила Дэниэла зайти. Ты тут ни при чем, не волнуйся.

Браво, Карен. Как всегда, великолепна. Мне оставалось только бескорыстно восхищаться. Похоже, в ее отношениях с Дэниэлом что-то сдвинулось с мертвой точки.

— Вообще-то, я уже собирался уходить, — сказал Дэниэл, — но, поскольку ты встала, пожалуй, посижу еще.

Мы перебазировались в гостиную, хранившую последствия недавнего чаепития. Я испытывала некоторую неловкость оттого, что Дэниэл застиг меня в голубой полушерстяной пижаме. Шарлотта тут же с безмятежно-счастливым лицом растянулась на диване.

— Люси, — восторженно начала она, — это так замечательно, что ты не спишь! Поди сюда, посиди со мной.

Она сама села и похлопала по диванной подушке. Я примостилась рядом с нею, скромно подобрав под себя ноги. У меня уже облупился лак на ногтях, на пятке была мозоль, и Дэниэлу это видеть незачем.

— Чая не осталось? — спросила я.

— Полно, — обрадовала меня Шарлотта.

— Я тебе налью, — сказал Дэниэл и устремился в кухню. Ровно через две секунды он вернулся, налил чаю в большую кружку, добавил молока, положил две ложки сахара, размешал и протянул мне.

— Спасибо, и ты иногда на что-нибудь сгодишься.

Он стоял у дивана, нависая надо мной.

— Да сними ты пальто, — раздраженно буркнула я. — В нем ты похож на гробовщика.

— А мне оно нравится.

— И сядь. Ты мне свет загораживаешь.

— Извини.

Дэниэл сел в кресло рядом со мной, а Карен тут же опустилась на пол, изящно приклонив головку на подлокотник. Глаза у нее сияли, выражение лица было мечтательно-романтическое. Честно говоря, меня это потрясло.

Она вела себя совершенно несвойственным ей образом. Обычное амплуа Карен — недоступная стерва, которая вьет из мужчин веревки и самого уравновешенного парня способна превратить в нечто дрожащее и неуверенное в себе. Она несколько жестковата в общении, а сейчас выглядела мягкой, милой и нежной.

Хорошо, хорошо, хорошо…

— Я познакомилась с парнем, — объявила Шарлотта.

— И я, — радостно подхватила я.

И Карен, но, пожалуй, сейчас ей было как-то не с руки говорить об этом.

— Мы знаем, — сказала Шарлотта. — Карен подслушивала у тебя под дверью, хотела понять, делом ли вы там занимаетесь.

— Ах ты, трепло несчастное… — в полном бешенстве взвилась Карен.

— Тише, тише, — перебила ее я. — Не ссорьтесь. Мне не терпится узнать в подробностях о новом парне Шарлотты.

— Нет, сначала я хочу услышать, что там у тебя, — запротестовала Шарлотта.

— Нет, давай ты первая.

— Нет, ты.

Карен сделала скучное, взрослое лицо, но это только из-за Дэниэла — чтобы не подумал, будто она занимается такими глупостями, как девчачьи сплетни. Мы ее не осуждали: все мы вели себя точно так же в присутствии парней, по которым сходили с ума. Я первая этим грешу. Это просто военная хитрость, и как только она убедится, что он заинтересовался, то снова станет самой собою.

— Пожалуйста, Люси, рассказывай первая, — вмешался Дэниэл.

Карен не успела скрыть удивления, затем подхватила:

— Давай, Люси, не тяни. Хватит стесняться.

— Ладно, — в полном восторге согласилась я.

— Классно. — Шарлотта обхватила руками колени и приготовилась слушать.

— С чего прикажете начать? — улыбаясь до ушей, спросила я.

— Посмотрите на нее, — сухо заметила Карен. — Ни дать, ни взять кошка, добравшаяся до сметаны.

— Как его зовут? — вступила Шарлотта.

— Гас.

— Гас?! — поморщилась Карен. — Фу, какое ужасное имя. Горилла Гас. Гусенок Гасси.

— А какой он из себя? — не обращая на нее внимания, продолжала Шарлотта.

— Он просто замечательный, — начала я, воодушевляясь все больше и больше. А потом заметила, что Дэниэл как-то странно на меня смотрит. Он подался вперед, сцепил руки на коленях и не отводил от меня глаз. Вид у него был то ли растерянный, то ли грустный.

— Ты почему на меня так смотришь? — спросила я.

— Как — так?

Но это крикнула Карен, а не Дэниэл.

— Спасибо, Карен, — вежливо произнес Дэниэл, — я пока и сам могу связать два слова, если понадобится.

Она передернула плечами и надменно тряхнула белокурой гривой. Если не считать легкого румянца, никто и в жизни не заметил бы, что она смутилась. Я позавидовала ее самообладанию и уверенности в себе.

Дэниэл обернулся ко мне.

— Так о чем мы? — спросил он. — Как — так?

Я начала глупо хихикать.

— Не знаю, — выдохнула я. — Смешно. Как будто ты знаешь обо мне что-то, чего не знаю я сама. Ладно, проехали.

— Люси, — серьезно сказал он, — я не настолько глуп, чтобы утверждать, что знаю что-то такое, чего не знаешь ты. Мне пока жить хочется.

— Молодец, — усмехнулась я. — Так можно я расскажу о своем новом знакомом?

— Да, — прошипела Шарлотта. — Продолжай, прошу тебя.

— Так во-о-от, — протянула я. — Ему двадцать четыре года, он ирландец, и он просто чудо. Совершенно не зануда, веселый, в меру сумасшедший. Не похож ни на кого из моих прежних знакомых и…

— Правда? — перебил меня удивленный Дэниэл. — А как же тот Энтони, с которым у тебя, помнишь…

— Гас нисколько не похож на Энтони. Энтони был просто ненормальный. А Гас нет, — твердо закончила я.

— Ладно, а что же тот другой выпивоха-ирландец, с которым ты встречалась? — не унимался Дэниэл.

— Кто? — начиная сердиться, спросила я.

— Как его там, — пробормотал Дэниэл, — Мэтью, что ли? Малкольм?

— Малакай, — услужливо шепнула Карен. Предательница.

— Правильно, Малакай.

— На Малакая Гас тоже не похож, — возмутилась я. — Малакай пил, не просыхая.

Дэниэл ничего не сказал, только поднял бровь и бросил в мою сторону многозначительный взгляд.

— Ладно! — взорвалась я. — Прошу прощения за «Гиннесс». Не беспокойся, убытки я тебе возмещу. Но с каких пор ты стал таким мелочным и занудным? Что ты ко мне придираешься?! Слушай, если ничего хорошего сказать не можешь, лучше ничего не говори!

— Извини.

Вид у него был такой сокрушенный, что я почувствовала себя виноватой, потянулась к нему, в знак примирения робко тронула его колено. Я ведь ирландка и не привычна к жарким вспышкам чувств.

— И ты извини, — пробормотала я.

— Может, наконец-то выйдешь замуж, — предположила Шарлотта. — Может, этот твой Гас — как раз тот, о ком говорила ваша гадалка.

— Может, — вяло согласилась я, потому что мне было стыдно признать, что я и сама об этом подумала.

— Знаешь, — смущенно потупившись, продолжала Шарлотта, — одно время я думала, что твой таинственный незнакомец и будущий муж — Дэниэл.

Я расхохоталась от души.

— Он?! Да я к нему на пушечный выстрел не подойду: его вечно днем с огнем не найдешь, когда надо.

Дэниэл как будто обиделся, а Карен, похоже, была просто в бешенстве.

Я поторопилась пойти на попятный и преданно подмигнула Дэниэлу.

— Дэниэл, я шучу. Ты же знаешь, что я хотела сказать, но, если тебя это утешит, моя мама была бы в восторге. Для нее ты идеальный зять.

— Знаю, — вздохнул он. — Но ты права, ничего у нас с тобой не получится. Для тебя я слишком обыкновенный, верно, Люси?

— Как это?

— Ну… у меня есть работа, я никогда не встречаюсь с тобой пьяный в доску, плачу за тебя, когда мы куда-нибудь ходим, меня не осеняет вдохновение, и я не испытываю мук творчества.

— Заткнись, — рассмеялась я. — Послушать тебя, так все мои парни — пьяницы, вруны и бездельники.

— Может быть, и так, — сказал он, — не думаю, чтобы твоя мать пришла в восторг от знакомства с Гасом.

— А ей и не придется с ним знакомиться.

— Придется, если ты собралась за него замуж, — возразил Дэниэл.

— Заткнись, пожалуйста! — взмолилась я. — Кажется, мне раз в жизни повезло, а ты…

Я поймала его взгляд. Виноватым он не казался, но, прежде чем я успела продолжить обличительную речь, он сказал:

— Ну, Шарлотта, а теперь послушаем о твоем парне.

Шарлотта согласилась и с нескрываемой радостью поведала, что его зовут Саймон, он высокий симпатичный блондин, ему двадцать девять лет, занимается рекламой, у него спортивный автомобиль, всю вечеринку не отходил от нее ни на шаг и должен звонить сегодня, чтобы пригласить ее пообедать.

— И я знаю, что позвонит, — вся сияя, закончила она. — У меня предчувствие, что все будет очень хорошо.

— Здорово! — обрадовалась я. — Похоже, у всех у нас вечер удался.

А потом ушла к себе и юркнула обратно в постель, к Гасу.

23

Гас по-прежнему спал и выглядел по-прежнему изумительно. Но меня слегка расстроили слова Дэниэла. Верно, маме Гас точно не понравится. Она даже может возненавидеть его с первого взгляда. Счастливый вечер несколько померк в моих глазах. Моя мама наделена исключительной способностью омрачать любое счастье, о котором узнает.

Насколько я помню, именно этим она всю жизнь и занималась.

В моем далеком детстве, когда папа приходил домой в хорошем настроении, потому что нашел работу, выиграл на бегах или почему-либо еще, она умудрялась отравить любую радость. Отец входил в кухню, улыбаясь во весь рот, с полными конфет карманами и бутылкой в коричневом бумажном мешке под мышкой, а она вместо того, чтобы улыбнуться в ответ и спросить: «Что случилось, Джемси? Что мы празднуем?» — все убивала, сделав кислую мину и буркнув какую-нибудь гадость вроде: «Опять ты за свое, Джемси» или: «Джемси, ты же обещал».

Даже лет в шесть-семь, или сколько мне тогда было, я чувствовала себя ужасно. Меня поражала ее неблагодарность. Я всячески стремилась дать папе понять, что я считаю мамино поведение возмутительным, что я на его стороне. И не только потому, что конфетами нас баловали редко. Я всем сердцем соглашалась с папой, когда он говорил: «Люси, твоя мать хоть кому печенки проест».

И, поскольку больше этим заняться было некому, я полагала своей обязанностью поднимать ему настроение.

Поэтому, когда папа садился за стол и наливал себе стаканчик, я садилась вместе с ним, чтобы поддержать компанию, показать свою солидарность, чтобы он не праздновал то, что праздновал, в грустном одиночестве.

Я любила наблюдать за ним. В том, как он пил, был некий ритм, который успокаивал меня.

Мама выражала свое недовольство, гремя кастрюлями, шумно терзая посуду и яростно вытирая со всех поверхностей несуществующую пыль. Время от времени отец пытался ободрить и развеселить ее и говорил:

— Съешь рогалик, Конни.

Если бы тогда существовала фраза «расслабься», он, наверное, часто пользовался бы ею.

Немного спустя он обычно доставал со шкафа проигрыватель и подпевал «Четырем зеленым полям», «Тоске по Кэррик-фергусу» и другим ирландским песням. Он ставил их снова и снова, а в промежутках между песнями повторял:

— Да съешь же этот чертов рогалик!

Еще через некоторое время он начинал плакать, но продолжал петь хриплым от слез голосом. От слез — или, быть может, от бренди.

Я знала: у него рвется сердце оттого, что он не в Кэррикфергусе, и мне самой становилось так жалко его, что я тоже плакала. Но мама только роняла:

— Господи! Да этот пустобрех знать не знает, в какой стороне Находится Кэррикфергус, а туда же — скучает он, видите ли!

И я не могла понять, почему она такая злая. Или такая жестокая.

А он заплетающимся языком говорил ей:

— Это образ мыслей, дорогая. Образ мыслей, понимаешь?

Что он имел в виду, я не знала.

Но когда он из последних сил, глотая слоги и сминая слова, цедил: «Хотя тебе-то откуда знать, у тебя и мыслей нет», я хорошо понимала, что он хочет сказать. Тогда я ловила его взгляд, и мы оба потихоньку хихикали.

Эти вечера всегда проходили одинаково. Несъеденный рогалик, ритмичное питье, звон посуды, пение, слезы. Затем, когда бутылка пустела, мама обычно говорила что-нибудь типа: «Ну вот, приехали. Представление начинается».

Папа поднимался на ноги. Иногда ему не удавалось держаться прямо — точнее, как правило, не удавалось.

— Я еду домой, в Ирландию, — скучным голосом говорила мама.

— Я еду домой, в Ирландию, — заплетающимся языком бубнил папа.

— Если сяду на поезд сейчас же, то успею к почтовому катеру, — все тем же скучным голосом продолжала мама, облокотившись на раковину.

— Если сяду на поезд сейчас же, то успею к почтовому катеру, — гремел папа. Иногда глаза у него начинали косить, как бывает, когда пытаешься увидеть кончик собственного носа.

— Дурак я был, что уехал оттуда, — лениво цедила мама, разглядывая ногти. Я не могла понять ее каменного спокойствия.

— Чертов кретин я был, что уехал оттуда! — орал в ответ папа.

— Ага, значит, на сей раз «чертов кретин», да? — спрашивала мама. — Мне больше нравится «дурак», но для разнообразия можно и «кретин».

Бедный папа стоял у стола, слегка пошатываясь, насупившись, немного похожий на быка. Он смотрел на маму, но вряд ли видел ее. Скорее он видел кончик собственного носа.

— Я пошел собирать вещи, — суфлерским полушепотом подсказывала мама.

— Я пошел собирать вещи, — послушно повторял папа, направляясь к двери.

Несмотря на то, что происходило это много раз и никогда он не добирался дальше входной двери, каждый раз я верила, что он действительно от нас уходит.

— Папочка, пожалуйста, останься, — умоляла его я.

— Ноги моей не будет в доме, где эта стервоза даже не хочет съесть рогалик, который я ей купил, — обычно отвечал он.

— Съешь рогалик, — просила я маму, одновременно пытаясь загородить папе путь к выходу.

— Не путайся под ногами, Люси, или я за себя не твеча… то есть не отве… тьфу, гори оно все синим пламенем!

И вываливался в прихожую.

Затем до нас доносился грохот упавшего столика, и мама бормотала:

— Ну, если только этот засранец сломал мой…

— Мамочка, останови его, — в ужасе молила я.

— Дальше калитки все равно не уйдет, — с горечью отвечала она. — А жаль, ей-богу.

И, хотя я никогда не верила ей, она оказывалась права. Он редко добирался и до калитки.

Однажды, правда, добрел аж до дома О'Хайнлайонов, сжимая под мышкой пластиковую сумку с четырьмя кусочками хлеба и недопитой бутылкой бренди — припасами на дорогу домой, в Монаган. Он стоял под окнами О'Хайнлайонов и выкрикивал всякое разное. Что-то о том, что О'Хайнлайоны мошенники, что Шеймус бежал из Ирландии, чтобы не сесть в тюрьму.

— Удрал с родины, как трус! — орал папа.

Мама и Крис шли за ним и возвращали домой. Он не сопротивлялся. Мама вела его за руку мимо соседей, которые стояли у своих калиток, скрестив руки на груди, с осуждающими лицами и молча наблюдали за происходящим. Дойдя до нашей двери, мама оборачивалась и кричала им:

— Можете отправляться по домам. Представление окончено. Цирк уехал.

И я с удивлением видела, что она плачет.

Думаю, она плакала от стыда. Стыда за то, как она с ним обращалась, портила ему хорошее настроение, не ела купленный для нее рогалик, провоцировала его уйти из дома. Стыда, который полностью заслужила.

24

Я проснулась и обнаружила Гаса рядом с собой. Приподнявшись на локте, он смотрел мне в лицо.

— Люси Салливан? — спросил он.

— Ну, я, — отозвалась я сквозь сон.

— Слава богу!

— Это почему?

— Я думал, ты мне приснилась.

— Как это мило.

— Рад, что ты так думаешь, Люси, — уныло ответил он, — но, боюсь, ничего особенно милого здесь нет. Особенности моего восприятия таковы, что очень часто я просыпаюсь и жалею, что предыдущий вечер мне не приснился.

Я растерялась, но, по здравом размышлении, решила, что, кажется, мне сделали комплимент.

— Благодарю за то, что позволила мне насладиться созерцанием твоей тихой прелести, Люси, — продолжал он. — Во сне ты похожа на ангелочка.

Встревожившись, я села. Последняя фраза показалась мне прощальной. Он что, уже собрался уходить?

Но нет, нет, он даже не успел надеть рубашку, а значит, пока никуда не торопился. Я нырнула обратно под одеяло, он прилег рядом, что было просто восхитительно, хоть одеяло и разделяло нас.

— На здоровье, — улыбнулась я.

— Знаешь, Люси, я лучше сразу спрошу: сколько дней я здесь?

— Вообще-то, чуть меньше одного.

— И все? — разочарованно протянул он. — Надо же, какой я приличный. Старею, наверное. Хотя, конечно, еще не вечер. Времени впереди полно.

И хорошо, подумала я. Оставайся сколько хочешь.

— А теперь, Люси, можно мне насладиться прелестями твоей ванной?

— Дверь прямо по коридору, увидишь.

— Только, Люси, лучше я сначала прикрою срам.

Я поспешно приподнялась на локте, чтобы успеть взглянуть на его срам, покуда он не прикрыт, и увидела, что среди ночи Гас разделся и сейчас на нем нет ничего, кроме трусов. Тело у него было просто восхитительное: чудесная гладкая кожа, сильные руки, узкая талия, плоский живот. Как следует разглядеть ноги мне не удалось, потому что Гас, не мудрствуя, буквально лег на меня, но, если они такие же, как и все остальное, то лучшего и желать нельзя.

— Надень мой халат, он висит за дверью.

— А если я наткнусь на кого-нибудь из твоих соседок? — с притворным ужасом спросил он.

— И что с того? — хихикнула я.

— Застесняюсь. А они, они… знаешь, подумают обо мне всякое разное.

Он повесил голову и потупился — сама скромность.

— Какое всякое? — рассмеялась я.

— Ну, где я провел ночь… И мое доброе имя погибнет навеки.

— Не бойся, если кто-нибудь что-нибудь скажет, я защищу твою честь.

У него был такой приятный голос и такой чудесный выговор, что хотелось слушать и слушать без конца.

— Классный халат! — воскликнул Гас. Халат был белый, махровый, с капюшоном. Гас надел капюшон и медленно, враскачку, пошел вокруг кровати.

— Люси, ты не состоишь в ку-клукс-клане? — спросил он, глядя на себя в зеркало. — Горящие кресты под кроватью случайно не держишь?

Я улыбнулась ему, откинувшись на подушки. Я была счастлива.

— Ладно, — сказал он, — я пошел.

Затем открыл дверь спальни и тут же в испуге захлопнул.

Я подскочила на кровати.

— Что там?

— Тот человек! — в ужасе проблеял Гас.

— Какой человек?

— Тот верзила, что украл пиво твоего друга и мою бутылку вина. Он стоит прямо за дверью!

Значит, Дэниэл остался на ночь. Интересно!

— Я сейчас все тебе объясню, — начала я.

— Это он, Люси, клянусь всеми святыми, — твердил Гас, не слушая меня. — Разве что у меня опять галлюцинации…

— Никаких галлюцинаций у тебя нет, — отрезала я.

— Тогда нам надо поскорее выставить его отсюда! Иначе он тут у тебя камня на камне не оставит, всю мебель из квартиры вынесет, ей-богу! Видал я таких. Настоящие профессионалы…

— Нет, Гас, пожалуйста, помолчи и выслушай, — возразила я, стараясь говорить серьезно. — Ничего он у меня не украдет: он и есть мой друг. Его зовут Дэниэл.

Гас долго осмысливал мои слова.

— О боже, — простонал он наконец.

Затем согнулся пополам, рухнул на кровать и закрыл лицо руками.

— Боже мой! Я обвинил его в краже его собственного пива, а потом все пиво выпил сам. И еще взял бутылку вина, что принесла его девушка…

— Она не его девушка, — неуверенно возразила я, — хотя теперь, может, уже и его…

— Та страшноватая блондинка?

— Гм, да.

Довольно точное описание для Карен.

— Поверь мне, — внушительно произнес Гас, — она его девушка, точно говорю, если только она вообще женского рода.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась я.

А про себя подумала: надо же, как интересно, значит, он внимателен к мелочам и умеет быть проницательным? Как это сочетается с мотыльковой легкостью и веселыми безумствами? Или можно быть одновременно проницательным и безалаберным? Неужели такие крайности уживаются в одном человеке?

— Обычно я не такой гадкий, Люси, честное слово, — клятвенно заверил он. — Это все наркотик. Наверное.

— Да ничего, — с чувством легкого разочарования ответила я.

— Я должен извиниться перед ним, — вскочив с постели, заявил он.

— Не надо, — остановила его я. — Ложись обратно. Для извинений час слишком ранний. Успеется.

Гас еще немного потоптался у двери с огорченным и подавленным видом, приоткрыл ее, выглянул.

— Ушел, — с облегчением сказал он. — Путь в ванную свободен.

И выскользнул в коридор.

Пока его не было, я лежала в постели, весьма довольная собой. Надо признаться, я обрадовалась, когда ему стало стыдно за то, как он поступил с купленным Дэниэлом «Гиннессом». Значит, приличный человек.

И неглупый — быстро раскусил Карен.

Он оказался даже симпатичнее, чем мне помнилось со вчерашнего вечера: улыбчивый, привлекательный, и глаза уже не такие красные.

Интересно, что будет, когда он вернется из ванной? Оденется и убежит, неловко уклонившись от обещания позвонить вечером? Почему-то мне казалось, что нет. Я надеялась, что нет.

Не было этого ужасного, грязного ощущения, часто сопутствующего пробуждению в воскресное утро в собственной постели рядом с абсолютно незнакомым человеком либо в постели абсолютно незнакомого человека.

Гас, по крайней мере, дождался, пока я проснусь. Не выбрался осторожно из-под одеяла, не оделся бесшумно в темноте, не зажигая света, не выскочил из квартиры, сунув трусы в карман пальто и забыв часы на моем ночном столике.

Да, разбудил меня не стук захлопнувшейся за ним входной двери. Учитывая мою печальную статистику отношений с мужчинами, такое начало можно считать обнадеживающим.

С Гасом я чувствовала себя спокойно и естественно. Даже не нервничала. Ну, почти.

Он вернулся из ванной без халата, с розовым полотенцем на бедрах, блестя мокрыми волосами, чистый и благоухающий.

Подозрительно благоухающий.

Насчет его ног я не ошиблась.

Роста он был невысокого, но прекрасно сложен и мужчина на все сто.

Меня вдруг зазнобило и охватило нетерпение… ну… узнать его поближе.

— Люси, перед тобой человек, который в данный момент своей жизни лишен почти всех покровов. — Он ухмыльнулся, явно очень довольный собой. — Лишенный покровов, вымытый гелем для душа, намазанный увлажняющим кремом, умащенный благовониями! Да! Выбирай любое, все это я проделал над собой в последние десять минут. Помнишь те дни, когда просто мыться было единственным, что от нас требовалось в ванной комнате, Люси? Они ушли и не вернутся. Мы обязаны шагать в ногу со временем, не так ли, Люси Салливан?

— Так, — хихикнула я. Он был такой смешной.

— Мы должны идти вперед, ибо вода не течет под лежачий камень, верно, Люси Салливан?

— Верно.

— Обойди хоть весь Лондон, ты не найдешь человека чище меня.

— Да уж.

— У тебя изумительная ванная комната, Люси. Ты по праву можешь ею гордиться.

— Гм… да, наверное…

Потому что мысли мои были заняты отнюдь не состоянием моей ванной комнаты.

— Люси, надеюсь, это ничего, что я воспользовался туалетными принадлежностями Элизабет?

— Какой такой Элизабет?

— Ну, не тебе меня об этом спрашивать, сама должна знать, ты ведь здесь живешь. Разве она не твоя соседка по квартире?

— Нет, здесь таких нет. Только я, Карен и Шарлотта.

— Тогда она странная особа, потому что в вашей ванной полно ее вещей.

— Да о ком ты наконец?

— Элизабет, а как же ее фамилия? Начинается на «д»… Нет, Ардент, да, кажется, так. Элизабет Ардент, теперь я точно вспомнил, потому что подумал, вот хорошее имя для сочинительницы женских романов; во всяком случае, в ванной куча бутылочек и тюбиков с ее именем.

— О господи! — расхохоталась я.

Гас употребил на себя дорогущий гель для душа и лосьон для тела от Элизабет Арден, принадлежавшие Карен. Элизабет Бордель, как говорили мы с Шарлоттой, но это потому, что ужасно завидовали Карен и облизывались на ее шикарную косметику, хотя боялись ее даже пальцем тронуть.

На самом деле Карен тоже ею не пользовалась: баночки и флаконы стояли на полке исключительно для декорации, чтобы производить впечатление на таких, как Дэниэл, пусть даже он, будучи всего лишь мужчиной, в упор их не заметил бы. До сегодняшнего дня я вообще подозревала, что в них ничего нет, кроме подкрашенной воды.

Ой, что теперь будет…

— Боже мой, — заволновался Гас, — я что, опять натворил что-нибудь не то? Совершил еше один неверный шаг — не многовато ли на сегодня? Я не должен был трогать эти штуки, да?

— Не переживай, — ответила я. Переживать действительно было бесполезно — что сделано, то сделано. И если Карен поднимет крик… нет, когда Карен поднимет крик, я предложу купить ей новый набор от Элизабет Арден.

— Но, Гас, я думаю, лучше тебе больше не брать вещи Карен.

— Кто такая Карен? Ах да, понятно, Карен — владелица вещей Элизабет. Бедная Карен: пользоваться всеми этими бутылочками и тюбиками, на которых стоит чужое имя. Совсем как я: все мои школьные учебники, даже тетрадки, всегда были подписаны чужим именем, потому что у меня полно старших братьев… Ладно, в следующий раз возьму твои.

— Вот и хорошо, — улыбнулась я, придя в восторг оттого, что следующий раз возможен.

— Но что там твое? — спросил он. — На всех остальных флаконах было написано «Бутс», и, надеюсь, ты не станешь убеждать меня в том, что они принадлежат тебе, потому что я пока из ума не выжил и помню, как тебя зовут. Твоя фамилия Салливан, а не Бутс.

— Извини, Гас, — возразила я, завороженная, околдованная захватывающими дух виражами нашего разговора, — но вообще-то, все флаконы с надписью «Бутс» мои.

— Ладно, пусть, только помни, что ты нарушаешь закон о достоверности рекламы, — ухмыльнулся он, добавив вскользь: — А такая красивая женщина заслуживает лучшей участи.

У меня кровь прилила к щекам. Комплименты в исполнении Гаса с его неподражаемым выговором звучали очень сексуально.

— Спасибо, — запинаясь, пробормотала я.

— Люси, — произнес он, подошел, сел подле меня на кровать и взял меня за руку. Рука у него была гладкая и теплая. Моя рядом с ней казалась крохотной.

Люблю чувствовать себя маленькой рядом с мужчиной. Пару раз я встречалась с очень плюгавыми парнями и должна сказать, ничто не приводит меня в уныние сильнее, чем необходимость ложиться в постель с мужиком, у которого задница меньше и ляжки тоньше, чем у меня самой.

— Мне правда неловко, — искренне сказал Гас, большим пальцем круговыми движениями гладя мою ладонь, отчего я затрепетала от восторга. Я едва слышала, что он говорит.

— Ты ужасно милая и очень мне нравишься, — робко продолжал он, — а я уже наломал кучу дров, хоть мы только что познакомились. Иногда я шучу не вовремя, а если что-то для меня действительно важно, совсем дурею. Прости.

Сердце мое растаяло. Я и так на него ничуть не сердилась, а после этой маленькой речи почувствовала к нему просто небывалую, мучительную нежность.

— А что до тех баночек в ванной, может, лучше мне самому поговорить с Карен и объяснить ей…

— Хорошо, — кивнула я.

— Если ты говоришь… А теперь, Люси, пойдем гулять.

Он много раз смешил меня, но это предложение рассмешило просто до колик.

— Почему ты смеешься, Люси?

— Я? Гулять? В воскресенье?

— Ну да.

— Нет.

— Почему?

— Потому что на улице мороз.

— Оденемся потеплее, и все. И пойдем быстрым шагом.

— Но, Гас, я вообще не выхожу из дома по воскресеньям с октября по апрель, разве только в «Карри» по вечерам.

— Значит, пора начать. А что за «Карри»?

— Индийский ресторанчик за углом.

— Название что надо.

— Ну, на самом деле он называется не «Карри», а «Звезда Лахора» или «Алмаз Бомбея», не помню точно.

— И вы ходите туда каждое воскресенье?

— Да, каждое воскресенье вечером и заказываем всегда одно и то же.

— Хорошо, может, потом и мы туда заглянем, но сейчас, Люси, мы идем в Холланд-парк, это в нескольких шагах отсюда.

— Правда?

— Ну да. Ты давно живешь здесь, Люси Салливан?

— Года два, — небрежно бросила я, стараясь, чтобы «два года» прозвучало как «две недели».

— И за все это время ни разу не выбралась в парк? Стыдно, Люси, стыдно.

— Гас, я не особенно люблю дышать свежим воздухом.

— А я очень.

— А телевизор там есть?

— Есть.

— В самом деле?

— Нет, конечно. Я сам тебя буду развлекать, не волнуйся.

— Ладно.

Я была очень довольна. Я была просто в восхищении. Он хочет провести со мной весь день!

— Можно я надену этот свитер?

— Можно. Хочешь, совсем забирай. Терпеть его не могу.

Гас долго рылся в ящиках моего комода и наконец откопал громоздкий темно-синий шерстяной джемпер, который связала мне мама.

Я ни разу не надевала его именно потому, что она связала его для меня. Связала слишком свободно, не натягивая нитку, так что ворот получился огромный, как жернов; просто удивительно, как ей это удалось — уж тянуть-то она умеет лучше всех на свете. Я в нем похожа на гигантскую черепаху.

— Классно! Спасибо, Люси Салливан!

25

Я пошла в душ, а когда вернулась, комната была уже пуста — Гас куда-то делся, и меня охватила легкая паника. Я боялась, что он совсем ушел, но еще больше — что он еще здесь. С его редкостным умением создавать скандальные ситуации я не была уверена, что, даже несмотря на его трогательное раскаяние, ему можно позволить бродить по квартире без присмотра.

Перед глазами у меня встала жуткая картина: Гас лежит в постели между Дэниэлом и Карен и болтает без умолку, не обращая внимания на то, что им пришлось внезапно и без всякого желания прервать свои любовные игры. Но все оказалось в порядке.

Гас нашелся за столом в кухне в обществе Дэниэла и Карен. Все они пили чай и ссориться не собирались. Наоборот, к моему огромному облегчению, они прекрасно поладили, мирно беседовали о том, о чем принято беседовать за утренним чаем, и даже Гас с Дэниэлом как будто нашли общий язык и предали забвению беззаконное распитие Гасом шести банок чужого «Гиннесса». Карен и Гас общались как лучшие друзья.

— Люси? — просиял Гас, когда я появилась на пороге кухни. — Входи, садись и подкрепи свои силы здоровой пищей.

— Привет, — невнятно откликнулась я, несколько ошарашенная этой неформально-дружественной обстановкой. Я была не то чтобы раздражена, а как-то обескуражена — вероятно, потому, что все эти люди, которые познакомились только благодаря мне, и без меня чувствовали себя прекрасно.

— Я объяснил Карен, что нечаянно воспользовался ее шампунем от Элизабет Арден, — с невинным видом заметил Гас, — а она говорит, что все в порядке.

— Право, какие пустяки, — прощебетала Карен, улыбаясь Гасу, Дэниэлу и мне.

Ничего себе пустяки! Спорю на что угодно: Карен не проявила бы и малой доли той кротости, если бы к вышеозначенной косметике от Элизабет Арден притронулись мы с Шарлоттой.

Просто Гас ей понравился, ясное дело.

А может, Дэниэл минувшей ночью показал себя героем-любовником. Но уж об этом-то я еще успею узнать. Она сама расскажет нам все в подробностях, как только мужчины уйдут.

На прогулку я собиралась долго. Труднее всего на свете одеться якобы просто и без затей и при этом выглядеть милой, женственной и стройной. Намного труднее, чем выбрать наряд для вчерашнего ужина с Дэниэлом. Когда идешь дышать свежим воздухом, вся штука в том, чтобы одеться так, будто тебе совершенно все равно, что на тебе надето: так, схватила, что под руку попалось, не выбирая. Я надела джинсы — а что было делать, больше ничего не оставалось, — хотя терпеть их не могу, потому что в джинсах сразу видно, какие у меня жирные ляжки.

Свои ляжки я ненавижу с детства и отдала бы что угодно, только бы они похудели. Я даже молилась об этом один раз. Мы пошли к Рождественской мессе (мама требовала, чтобы мы ходили к мессе всей семьей, и я научилась мириться с этим. За ропот и пререкания нас лишали мороженого за обедом). Когда священник возвестил, что теперь каждый может попросить господа о самом сокровенном, я помолилась, чтобы у меня были стройные ноги. После службы мама спросила, о чем молилась я, а когда узнала, пришла в ярость и заявила, что о таких вещах просить бога недостойно и неприлично. Тогда я, устыженная, вернулась в церковь, смиренно склонила голову и помолилась, чтобы господь даровал стройные ноги ей, папе, Крису, Питу, бабушке Салливан, голодающим в Африке и всем остальным, кому они нужны.

Но господь не вознаградил мое бескорыстное рвение, ляжки у меня остались такие же неизящные, как были, и тогда я поняла, что единственный способ зрительно уменьшить их — окружить большими предметами. Поэтому я надела тяжелые, громоздкие ботинки. Потом пришлось несколько смягчить походный вид пушистым розовым джемпером из ангоры цвета «девичья мечта» и просторной курткой в черно-синюю клетку, в которой я кажусь маленькой и хрупкой.

Следующий час я провела, стараясь создать впечатление, будто я кое-как заколола волосы на макушке. Потребовалась целая вечность, чтобы уложить мои кудряшки так, словно они разлетелись от случайного порыва ветра.

Затем последовал тщательный обильный макияж, которого вообще не должно быть заметно на лице, будто я совсем не красилась, а только умылась холодной водой: естественный румянец, чистая белая кожа, ясные глаза и свежие губы.

Гаса я обнаружила в гостиной, увлеченного беседой с Карен, Шарлоттой и Дэниэлом. Казалось, что их связывают узы ближайшей дружбы, что они знают друг друга всю жизнь. Сердце мое радостно подпрыгнуло. Я хотела, чтобы он понравился моим соседкам по квартире и друзьям. И чтобы они понравились ему.

Хотя, если можно, не настолько явно.

Хуже взаимной неприязни между вашим парнем и вашими знакомыми и близкими может быть только одно: чересчур пылкая симпатия. Она способна привести к ужасным осложнениям, непониманию и интимным проблемам.

Тем временем Шарлотте позвонил Саймон, и она, уже накрашенная и надушенная, возбужденно готовилась к выходу.

— Презервативы, — лихорадочно бормотала она, копаясь в сумочке, — презервативы, презервативы, тут они или нет?

— Вы ведь только пообедать собираетесь, — заметила я.

— Люси, твоя наивность меня удивляет, — надменно возразила она. — А, вот… черт, всего один… а какой? Ага, с ароматом ананаса. Ладно, сойдет.

— Люси, ты прекрасно выглядишь, — восхищенно сказал Дэниэл.

— Ага, правда. Очень красивая, — подтвердил Гас, оборачиваясь, чтобы разглядеть меня получше.

— Да, красивая, — эхом повторила Шарлотта.

— Спасибо.

— Ну что, пошли? — спросил Гас, вставая.

— Идем, — ответила я.

— Чрезвычайно приятно было со всеми вами познакомиться, — обратился к собравшимся Гас, уже напрочь забыв об обидах и недоразумениях вчерашнего вечера, — и желаю удачи с… гм… ну…

Так и не вспомнив, с кем, он кивнул Шарлотте.

— Спасибо, — натянуто улыбнулась она.

— Хорошего дня, — подмигнул мне Дэниэл.

— И тебе, — подмигнула я в ответ.

26

Хорошо хоть дождь не шел. Было холодно, но небо синее и безоблачное, и совершенно безветренно.

— Люси, у тебя перчатки есть?

— Есть.

— Дай мне.

— На.

Эгоист чертов.

— Да нет, нет, не так! — рассмеялся он. — Смотри, одну тебе на крайнюю правую руку, вторую — мне на крайнюю левую, теперь возьмемся за средние, и всем будет тепло. Поняла?

— Поняла.

Это было здорово, потому что полностью разрешило неловкий вопрос, как и когда браться за руки. Вчера вечером в пьяном угаре у нас никаких затруднений не возникло, но при трезвом холодном дневном свете все по-другому.

Мы шагали, раскачивая руками, и холодный воздух румянил нам щеки.

Потом сидели на скамейке, не разнимая рук, и наблюдали за прыгающими вокруг белками.

Я немного стеснялась, но все-таки не могла отвести глаз от Гаса. Он был великолепен: черные блестящие волосы, чуть колючий подбородок (эпилятора Карен он, по-видимому, не нашел), ярко-зеленые в морозном свете зимнего дня глаза.

С ним было просто чудесно!

— Хорошо как, — вздохнула я. — Я так рада, что ты вытащил меня сюда.

— Рад, что ты рада, крошка Люси Салливан.

— И белки такие милые, — продолжала я. — Мне нравится смотреть на них. Бегают, резвятся, играют…

Гас встрепенулся и уставился на меня.

— Ты серьезно? — с крайне обеспокоенным видом спросил он.

Что там еще, недоумевала я, чувствуя себя все более неуютно. Неужели он снова пустится в безумный полет фантазии? Кажется, мои опасения были не беспочвенны.

— Так вот, — процедил он, — разреши тебе заметить, что близится конец света, если невинные твари, жители лесов и полей, станут развлекать себя бессмысленными и опасными азартными играми… хотя я забыл, здесь все-таки Лондон, город великих возможностей. Значит, еще немного, и они начнут курить марихуану!

Господи, ужаснулась я, да он спятил! Но принимать его всерьез все-таки не захотела и расхохоталась так, что едва могла говорить.

— Да не азартными, просто играми! — выдохнула я.

— Я и в первый раз отлично слышал тебя, Люси, — оскорбленно возразил он. — И что ты имеешь в виду? Собачьи бои? Скачки? Бинго? Глаза вниз, на дорожку, и две толстые тетки вдогонку за белочками? Карты? Однорукие бандиты? Рулетка? Riеп пеvaplus! Только этого, то есть, не хватало, вот что я тебе скажу! Нет больше невинности и чистоты, Люси! Все испоганено, опорочено, запачкано! При одной мысли, что маленькие белочки играют — и во что, — у меня рвется сердце. В Донеголе бы такого не случилось. Чем им не нравилось собирать орехи? Надоело, наверное. Скучно стало. А все это проклятое телевидение!

Он снова посмотрел на меня, и тут в его глазах что-то блеснуло.

— О, — устыженно воскликнул он, — о нет! Ты, верно, имела в виду просто игру, то есть веселье? Не азартные игры?

— Да.

— О боже! Прости, прости меня. Я тебя не так понял. Теперь ты подумаешь, что меня давно пора запереть в психушку. Комната без углов и все такое.

— Нет. Я думаю, с тобой весело.

— Очень мило с твоей стороны, Люси, — сказал он. — На твоем месте многие решили бы, что я сошел с ума.

— Почему это? — с любопытством спросила я.

— Догадайся с трех раз, — невинно предложил он. — И вообще, — продолжал Гас, — если они думают, что я ненормальный, посмотрели бы на остальных моих родственников!

Так-так! На горизонте забрезжили неприятные открытия. Но я расправила плечи и смело двинулась навстречу беде.

— А какие они у тебя, Гас?

Он криво усмехнулся.

— Как тебе сказать… Не люблю разбрасываться определениями типа «психически больные», но…

Я старалась скрыть тревогу, но, видимо, мои чувства все же отразились у меня на лице, потому что он громко расхохотался.

— Бедная маленькая Люси. Видела бы ты сейчас свое испуганное личико!

Я попыталась весело улыбнуться.

— Успокойся, Люси, я тебя разыгрываю. На самом деле психически они вполне здоровые…

Я вздохнула с облегчением.

— …в медицинском смысле слова… — продолжал он. — Но очень, очень эмоциональные. Да, наверное, это самое точное для них определение.

— Что ты имеешь в виду?

Лучше разобраться во всем здесь и сейчас, решила я.

— Даже боюсь рассказывать тебе, Люси: вдруг ты окончательно убедишься, что я сам псих. Когда услышишь, в какой обстановке я рос, то, наверно, закричишь «караул» и убежишь от меня.

— Не пори чушь, — твердо возразила я.

Но в желудке у меня тихонько заныло. Господи, прошу тебя, пусть все это не будет слишком ужасно. Он так мне нравится.

— Ты уверена, что хочешь слушать, Люси?

— Уверена. Не так страшен черт… У тебя есть родители?

— О да. Полный набор. В ассортименте. Пара голубков, как положено.

— И, как ты уже сказал, много братьев?..

— Пятеро.

— Правда много.

— Для наших мест не очень. Мне всегда было стыдно, что количество моих братьев так и не дошло до двузначной отметки.

— У тебя старшие или младшие?

— Старшие. Все старше меня.

— Так ты маленький.

— Да, хотя я единственный из всех, кто уехал из родительского дома.

— Пять взрослых мужиков, и до сих пор живут с родителями? Это должно создавать массу проблем.

— Спрашиваешь! Да ты и половины себе не представляешь. Но выбора у них нет, потому что все они работают либо на ферме, либо в пабе.

— Вы держите паб?

— Да.

— Значит, вы богатые?

— Да нет.

— Но мне всегда казалось, что если у тебя паб, значит, ты только что сам денег не печатаешь.

— Не в нашем случае. Видишь ли, дело в братьях. Очень не дураки выпить.

— А, понимаю: они пропивают весь доход.

— Опять не угадала, — усмехнулся он. — Никаких доходов они не пьют. Они пьют спиртное.

— Да ну тебя.

— И денег мы почти не видим, потому что они все пропивают, и мы должны всем пивоварням в Ирландии, поэтому скоро с нами никто не станет иметь дела. Среди виноторговцев Ирландии наше имя — бранное слово.

— Разве у вас нет клиентов? Доходы ведь от них.

— Вообще-то нет, мы ведь живем в такой глуши… Наши единственные клиенты — мои братья и отец. И, разумеется, местная полиция. Но от них точно денег не дождешься: приходят только после закрытия, проверяют, не торгуем ли мы из-под полы в неурочное время. Сполна с них не стребуешь — попробуй мы только, они закрыли бы нас за нарушение закона о торговле спиртным.

— Шутишь?

— Нисколько!

Голова у меня шла кругом, в мозгу роились способы поднять доходность семейного предприятия и помочь родным Гаса. Вечера караоке? Беспроигрышные лотереи? Специальные цены? Недорогие обеды? Все это я выложила ему.

— Да нет, Люси, — покачал он головой. Лицо у него было лукавое и вместе с тем грустное. — Ничего у них не получится. Где-нибудь обязательно случится прокол, потому что они вечно напиваются в доску и устраивают драки.

— Ты серьезно?

— Абсолютно! В нашем доме чуть не каждый вечер случаются настоящие драмы. Представь: прихожу я вечером домой, братья сидят на кухне, у двоих физиономии в крови, у одного рука обмотана рубашкой, потому что он кулаком вышибал окно, все друг друга обзывают, потом начинают плакать и уверять, что любят друг друга как братья. Ненавижу.

— А из-за чего они ссорились? — спросила я, заинтригованная, нет, завороженная его рассказом.

— Из-за всего буквально. Они не особо разбирают. Недобрый взгляд, резкий тон, что угодно сойдет!

— Правда?

— Ага. Приехал домой на Рождество, и в вечер моего приезда мы всей семьей вусмерть напились. Сначала было очень душевно, потом, как обычно, все пошло наперекосяк. Около полуночи П. Дж. решил, что Поди на него как-то странно смотрит, так что П. Дж. стукнул Поди, а Майки крикнул, чтобы П. Дж. оставил Поди в покое, а Джон Джо ударил Майки за то, что тот кричит на П. Дж., а П. Дж. врезал Джону Джо, чтобы не трогал Майки, а Стиви расплакался из-за того, что брат идет войной на брата. Потом заплакал П. Дж., потому что ему стало жалко, что он огорчил Стиви, потом Стиви стукнул П. Дж. за то, что тот первый начал, а Поди дал раза Стиви за то, что поднял руку на П. Дж., потому что он сам хотел ему вломить… А потом пришел папа и попытался побить всех.

Гас перевел дыхание.

— Это было ужасно. Уверен, все от скуки, но алкоголь, конечно, тоже виноват. Пару лет назад они немного утихомирились, когда мы заказали крутой спортивный тренажер, но потом папа не заплатил за него, и все понеслось по-прежнему.

Я была околдована и могла вечно слушать, как Гас с этим чудесным, мягким выговором рассказывает историю своей невероятно нестабильной семьи.

— А ты-то чем там занимался? Кого бил?

— Никого. Я вообще там не у дел, по крайней мере, стараюсь не быть.

— Послушать, так вы весело живете, — заметила я. — Как будто в комедии.

— Да? — сухо отозвался Гас. — Тогда, наверно, я плохо рассказываю, потому что ничего смешного в нашей жизни нет.

Мне тут же стало стыдно.

— Извини, Гас, — промямлила я. — Я на минуту забыла, что ты говоришь о своей собственной жизни. Просто ты так увлекательно рассказываешь… Но я уверена, на самом деле это просто ужасно.

— Да уж наверное, Люси, — с негодованием в голосе ответил он. — Эта жизнь оставила на мне страшные рубцы и заставляла делать ужасные вещи.

— Например?

— Я часами гулял по холмам, разговаривал с кроликами и сочинял стихи. Разумеется, все это только потому, что мне хотелось убежать от семьи, а ничего другого придумать не мог.

— А что плохого в том, чтобы гулять по холмам, разговаривать с кроликами и сочинять стихи? — удивилась я, подумав про себя, что это так романтично и по-ирландски.

— Много чего, Люси, и ты бы со мной согласилась, если б прочла хоть одно мое стихотворение.

Я рассмеялась, но негромко, чтобы он не подумал, будто я смеюсь над ним.

— А кролики — плохие собеседники, — продолжал он. — О чем с ними говорить, кроме морковки и секса?

— Да что ты?

— Поэтому как только я выбрался оттуда, то выбросил из головы и поэзию, и муки творчества.

— Ну, в муках творчества-то что плохого? — запротестовала я, в отчаянии от необходимости расстаться с образом Гаса как непризнанного гения.

— Плохо, Люси, все плохо. Стыдно и скучно.

— Правда? А мне нравится…

— Нет, Люси, такое тебе нравиться не должно, — твердо сказал он. — Я настаиваю.

— А какие у тебя родители? — спросила я, меняя тему.

— Отец — худший из себе подобных. Ужасный человек, как выпьет. А пьет почти все время.

— А мама что?

— Мама ничего особенного не делает. То есть делает, конечно, и очень много, — готовит, стирает, и все такое, но даже не пытается держать их всех в руках. По-моему, просто боится. Много молится. И плачет — плакать мы все отлично умеем, не семья, а толпа плакальщиков. Молится за братьев и отца, чтобы бросили пить и взялись за ум.

— А сестры у тебя есть?

— Две, но обе сбежали из дому, когда были совсем юными. Элинор в девятнадцать вышла за человека, который ей в дедушки годился. Такой Фрэнсис Кэссиди из Леттеркенни.

Вспомнив об этом, Гас как будто немного приободрился.

— К нам на ферму он приходил всего раз — только затем, чтобы попросить ее руки, и, может, я не должен тебе этого рассказывать, потому что ты решишь, что мы просто толпа дикарей, но мы общими усилиями выставили его за порог. Хотели даже собак спустить на беднягу Фрэнсиса, но собаки отказались его кусать. Наверное, боялись подхватить какую-нибудь заразу.

Гас посмотрел на меня в упор.

— Ну что, Люси, должно мне быть стыдно?

— Да нет, — сказала я. — Это забавно.

— Знаю, мы были не очень гостеприимны, но у нас там так мало развлечений, а Фрэнсис Кэссиди такой омерзительный, даже хуже нас. Самый гадкий старик из всех живущих на свете, да к тому же у него, похоже, был дурной глаз: после его визита куры четыре дня не неслись, а коровы не давали молока.

— А вторая твоя сестра?

— Эйлин? Просто исчезла. Никто из окрестных парней ее руки не искал; думаю, их отвел Фрэнсис Кэссиди. Мы заметили, что ее нет, только когда однажды утром на столе не появился завтрак. Понимаешь, было лето, мы косили, поднимались до рассвета, а Эйлин должна была кормить нас перед тем, как мы уходили в поле.

— И куда она уехала?

— Не знаю. Наверное, в Дублин.

— Неужели никто о ней не беспокоился? — изумилась я. — Не пытался найти, догнать?

— Да все беспокоились, конечно. Беспокоились, что теперь придется самим готовить себе завтрак.

— Но это же ужасно, — совсем расстроилась я. Рассказ об Эйлин опечалил меня намного больше, чем сага о Фрэнсисе Кэссиди и брезгливых собаках.

— Люси, — стиснув мне руку, сказал Гас, — я вот ничуть не беспокоился, что придется самому готовить завтрак. Я хотел поехать следом за ней, но отец пригрозил, что убьет меня.

— Ясно, — кивнула я. Мне немного полегчало.

— Я по ней скучал, она была такая красивая, она говорила со мной. Но я рад за нее. Рад, что она уехала.

— Почему?

— Она слишком умная и яркая, чтобы всю жизнь только копаться по хозяйству, а наш папашка поговаривал о том, чтобы выдать ее за одного из двух старых пердунов с соседней фермы. Землю их хотел к рукам прибрать.

— Варварство какое, — ужаснулась я.

— А некоторые сказали бы — выгодная партия, — хмыкнул Гас. Я бросила на него сердитый взгляд, и он поспешно добавил: — Но я к ним не отношусь.

— А что сталось с бедной Эйлин? — спросила я, чувствуя, что от стольких горестей у меня вот-вот разорвется сердце. — Хоть раз она дала о себе знать?

— Думаю, она уехала в Дублин, но мне никогда не пишет, так что наверняка не знаю.

— Как печально, — выдохнула я.

Затем меня пронзило внезапное подозрение, и я вскинула глаза на Гаса.

— А ты случайно не выдумываешь опять? Как с белочками, играющими в азартные игры, и моей соседкой по квартире по имени Элизабет Ардент?

— Нет, — заверил он. — Разумеется, нет. Честное слово, Люси, я никогда не стал бы шутить и выдумывать, если речь идет о важных вещах. Хоть и жалею, что история моей семьи — не сказка. Наверное, для утонченной городской девушки вроде тебя все это звучит странно?

Я ничего странного не находила.

— Понимаешь, мы жили очень уединенно, — продолжал Гас. — Ферма стоит на отшибе, людей мало, кроме соседей, общаться не с кем, так что я лучшей жизни не видел. Свою семью мне было не с чем сравнивать. Много лет думал, что ежедневные драки, крики, слезы и так далее — обычное дело, и все живут, как мы. Должен тебе сказать, что для меня было большим облегчением узнать, что мои предположения верны и что родственники мои действительно ненормальные, как я всегда и думал. Вот тебе, Люси, и весь рассказ о моих корнях.

— Что ж, спасибо за откровенность.

— Я тебя напугал?

— Нет.

— Наверное, у тебя тоже родственники сумасшедшие.

— Вынуждена тебя разочаровать — нет.

— Тогда почему ты так терпима к моим?

— Потому что ты — это ты, а не твоя семья.

— Если бы все было так просто, Люси Салливан.

— Очень может быть, Гас… Гас, а дальше?

— Гас Лаван.

— Приятно познакомиться, Гас Лаван, — сказала я, пожав ему руку.

Люси Лаван, произнесла я про себя. Люси Лаван? Ничего, звучит. А если сохранить еще свою фамилию? Люси Салливан Лаван. Тоже очень неплохо.

— Мне тоже очень приятно познакомиться с тобой, Люси Салливан, — серьезно произнес он, отвечая на рукопожатие. — Хотя, кажется, я уже тебе это говорил?

— Да, вчера вечером.

— Но со вчерашнего вечера это не стало менее верным. Пойдем пить пиво, Люси?

— Гм… да, конечно, если хочешь. Ты уже нагулялся?

— Я погулял достаточно, чтобы мне захотелось пить, следовательно, я нагулялся.

— Отлично.

— Люси, который час?

— Не знаю.

— У тебя нет часов?

— Нет.

— И у меня нет. Это знак.

— Знак чего? — нежно спросила я. Того, что мы с Гасом — родственные души? Того, что мы идеально подходим друг другу?

— Того, что мы всегда и везде будем опаздывать.

— А-а. Эй, ты что делаешь?

Гас откинулся на спинку скамейки, запрокинул голову и смотрел в небо, озабоченно цокая языком и бормоча что-то вроде: «сто восемьдесят градусов», «в Нью-Йорке на семь часов больше», «или нет, в Чикаго».

— Смотрю на небо, Люси.

— Зачем?

— Чтобы узнать время, конечно.

— Ну и как, есть результаты?

— Люси, я готов заявить с почти полной определенностью — разумеется, ты понимаешь, что ошибиться может всякий, — но я могу точно сказать, что день почти наступил. Восемьдесят семь процентов вероятности. Или восемьдесят четыре. Было бы интересно узнать твое мнение по данному вопросу, Люси.

— Я бы сказала, что сейчас около двух часов дня.

— О боже, — вскочил он со скамейки, — неужели так поздно? Тогда пошли скорее, нам надо поторопиться.

— Ты о чем? — хихикнула я, пока он тащил меня за собой через весь парк к выходу.

— Время закрытия, Люси, время закрытия. Мерзкое слово. Нет, два мерзких слова. Гадкие, грязные слова, — с отвращением воскликнул он, будто отплевываясь. — Грязные! Сегодня пабы закрываются в три, а откроются только в семь, я не ошибаюсь?

— Нет, — пропыхтела я, стараясь не отстать. — Разве что сегодня утром приняли какую-нибудь поправку к закону о торговле спиртным.

— Думаешь, и правда приняли? — внезапно остановившись, спросил Гас.

— Вряд ли.

— Тогда поспешим, — отрывисто бросил он, переходя почти на бег. — В нашем распоряжении всего час.

27

Мы остановили свой выбор на первом же после выхода из парка пабе, в который вошли. Там было вполне сносно, и на том спасибо, потому что меня преследовало чувство, что Гас заставил бы меня войти, даже если бы в пабе провалилась крыша и рушились стены.

У двери он положил руку мне на плечо.

— Люси, мне очень неловко, но, боюсь, профинансировать эту акцию придется тебе. Во вторник я получу пособие и сразу отдам тебе деньги.

— Да… да, конечно.

Сердце у меня упало, но я успела поймать его, пока оно не шлепнулось наземь. В конце концов, Гас не виноват, что я встретила его в выходные, когда у него в карманах пусто.

— Что будешь пить? — спросила я.

— Пинту пива.

— Какого?

— «Гиннесса», разумеется…

— Ну конечно.

— …и маленькую, — договорил он.

— Маленькую?..

— Виски, льда не надо.

— Понятно.

— Но только пусть будет большая, — добавил он.

— Извини?

— Большая маленькая.

— Что?..

— Ну, виски. Полный стаканчик.

— А, теперь ясно.

— Надеюсь, Люси, ты не возражаешь. Не вижу смысла делать что-либо наполовину, — извиняющимся тоном объяснил он.

— Все в порядке, — вяло кивнула я.

— Ну, и себе закажи что хочешь.

— Гм, спасибо.

Будь я Карен, мое «гм, спасибо» прозвучало бы очень ядовито, но, поскольку я — это всего лишь я, то «гм, спасибо» ничего, кроме «гм, спасибо», не означало.

— Люси, смотри, вон там свободный столик. Пойду покараулю его, пока ты принесешь выпить.

У стойки бара мне на минуту взгрустнулось, но я сурово остановила себя. Нечего думать всякие глупости. Во вторник он получит деньги.

— И хорошо бы еще картошки фри, — сказал мне прямо в ухо голос Гаса.

— С чем?

— С солью и уксусом…

— Хорошо.

— …и еще, если у них есть мясо с горчицей…

— Будет сделано.

— Ты ангел доброты.

Себе я заказала скромную диет-коку.

Гас управился с пинтой пива и двойным виски раньше, чем я допила свой бокал. Если точно, он прикончил их, когда я еще только садилась за стол.

— Повторим, — предложил он.

— Конечно, повторим.

— Сиди, не вставай, — заботливо сказал он. — Дай только деньги, я сам все возьму.

— Да, конечно, — сказала я, порылась в карманах, нашла только что убранный туда кошелек и достала пятерку.

— Пять скромных фунтов? — с сомнением протянул он. — Люси, ты уверена, что этого достаточно?

— Да, — твердо ответила я.

— А тебе что-нибудь взять?

— Нет!

Когда он ушел, я быстро допила свою кока-колу и решила, что, если он не вернет мне сдачу без напоминания, я… я… я даже не знаю…

— Люси, вот сдача.

Я оторвалась от мрачного созерцания пустого стакана и подняла глаза на Гаса. С беспокойством глядя на меня, он протягивал мне на открытой ладони несколько монеток.

— Спасибо, — улыбнулась я и забрала все тринадцать (или сколько там) пенсов, внезапно почувствовав себя значительно лучше.

В конце концов, дело не в деньгах, а в принципе.

— Люси, — проникновенно сказал Гас, — спасибо. За пиво, вообще за все… это очень мило с твоей стороны. Во вторник получу пособие, верну тебе долг, и мы обязательно куда-нибудь сходим уже за мой счет. Обещаю. В общем… спасибо.

— На здоровье, — улыбнулась я, чувствуя себя еще намного лучше.

Он хорошо умел это — выправлять ситуацию. В последнюю минуту, уже балансируя на грани моего неодобрения, делать шаг назад и уходить от конфликта.

Не то чтобы мне было жалко денег для него — или для кого угодно, если уж на то пошло, — особенно на такое святое дело, как кружка пива в обед, но очень не нравилось ощущение того, что меня держат за идиотку, которую раз плюнуть обвести вокруг пальца.

Он еще несколько раз что-то себе заказывал, а я радостно платила (во вторник, Люси, я верну тебе все сполна). Час пробежал, как пять минут.

— Мы честно сражались до конца, Люси, мы совершили чудеса в отпущенный нам краткий промежуток времени, — подытожил Гас, созерцая выстроившуюся на нашем столике шеренгу пустых бокалов, когда ближе к трем бармен попросил нас на выход.

— Диву даешься, как многого можно добиться, если очень захотеть. — Чтобы подчеркнуть свои слова, он взмахнул полупустой пивной кружкой. — Надо только приложить минимум усилий. Хотя ты, Люси, меня разочаровала. — Он нежно тронул мою щеку. — Прости, но я должен это сказать. Две диет-коки и один джин-тоник? Ты точно ирландка?

— Да, — сказала я.

— В следующий раз, пожалуйста, соберись с силами. Нехорошо взваливать всю тяжесть мероприятия на меня.

— Гас, — хихикнула я, — у меня для тебя плохие новости.

— В чем дело?

— Вообще-то, я столько не пью. И никогда не пью днем… обычно, — поспешно добавила я, перехватив его осуждающий взгляд на мой бокал с джин-тоником.

— Правда? А я думал… Но ты не против, если другие люди при тебе пьют много? — с робкой надеждой спросил он.

— Ничуть, — успокоила его я. — Нисколько.

— Тогда все в порядке, — вздохнул с облегчением он. — А то я, ей-богу, начал волноваться. Так ты говоришь, бар уже закрыт?

— Да.

— Дай-ка я схожу проверю, — лукаво предложил он.

— Гас! Бар закрыт!

— Но бармен пока не ушел. Может, еще обслужат?

— Он моет посуду.

— Пойду гляну.

— Гас!

Но он уже вспорхнул со стула и стоял у стойки, беседуя с барменом. Разговор вышел эмоциональный; Гас энергично жестикулировал, затем, к моему ужасу, они заговорили еще громче — и тут беседа оборвалась. Гас с грохотом опустил ладонь на деревянный прилавок и пошагал обратно ко мне.

— Закрыто, — вполголоса пробормотал он» не глядя мне в глаза, и уставился в свою кружку.

Я видела, что немногие оставшиеся посетители наблюдают за нами с живым интересом, и была слегка сконфужена, но, в общем, мне было смешно.

— Уж не знаю, что там у него стряслось, но этот тип за стойкой — очень неуравновешенный парень, — буркнул Гас. — Неуравновешенный и неприятный. Наговорил мне много лишнего. И как же тогда «клиент всегда прав»?

Я рассмеялась и заработала сердитый взгляд.

— И ты, Люси? — упрекнул он.

Я опять засмеялась, потому что не могла сдержаться. Наверное, от джина.

— Люси, мы сюда больше не придем. Нет уж! Я прихожу в паб не затем, чтобы меня оскорбляли, так что ноги моей больше здесь не будет! Не будет, и все тут.

Его подвижное, славное лицо помрачнело от раздражения.

— Есть куча других мест, куда я могу пойти, чтобы нарваться на оскорбление, — угрюмо добавил он.

— Что он тебе сказал? — поинтересовалась я, стараясь удержать ползущие вверх уголки рта.

— Люси, этого я не хотел бы повторять, тем более в твоем присутствии, — с жаром ответил он. — Не хочу осквернять ни мой собственный рот, ни благоуханный воздух вокруг твоих нежных ушек повторением того, как этот шлюхин сын, этот… этот… вонючий ублюдок, этот подлый, низкий, драный в жопу педик назвал меня.

— И правильно, — согласилась я, стараясь сохранить серьезное лицо.

— Я слишком тебя уважаю, Люси.

— Покорнейше благодарю.

— Люси, ты настоящая леди. А у меня есть правила, есть некие личные ограничения, которые я соблюдаю в присутствии дам.

— Спасибо, Гас.

— А теперь, — воскликнул он, вставая и допивая свое пиво, — здесь нам делать нечего.

— Чем мы займемся теперь? — спросила я.

— Сегодня воскресенье, до вечера далеко, мы немножко выпили, на улице холодно, а мы только вчера вечером познакомились, так что звезды говорят, что надо вернуться к тебе, свернуться клубочком на диване и посмотреть черно-белый фильм.

Гас многозначительно улыбнулся, обвил рукой мой розовый ангорский свитерок и тихонько привлек меня к себе. У меня слегка закружилась голова от… ну, наверное, от желания. Так чудесно было ощущать, что он меня обнимает. Несмотря на невысокий рост, он был сильный и мужественный.

— По-моему, удачная мысль.

Меня пронизала сладкая дрожь, хоть я и боялась, что черно-белого фильма может не оказаться в программе, а Дэниэл с Карен, вполне возможно, занимаются сексом на полу в гостиной. Если по телевизору нет ничего подходящего, можно зайти к Адриану и взять напрокат кассету, но как быть с Дэниэлом и Карен, вот вопрос!

А что, если Адриан расстроится, увидев меня с парнем? Что тогда делать? Печально, конечно, но такова жизнь, и у каждой серебристой изнанки есть своя тучка, и любое счастье оплачивается чьей-нибудь болью.

28

В тот вечер, после того, как Гас ушел, счастье просто переполняло меня. Я жаждала поговорить с кем-нибудь о Гасе, в мельчайших подробностях описать, как я была одета, когда мы познакомились, что он мне сказал, как выглядел, и так далее.

Но обычные мои доверенные лица отсутствовали — и Карен, и Шарлотта, причем Карен ушла с Дэниэлом, а на Меган и Меридню я была слишком зла. Поэтому я позвонила Дэннису, и, что удивительно, он оказался дома.

— Я думала, тебя нет, — сказала я.

— Потому и позвонила?

— Какие мы обидчивые.

— Чего надо-то?

— Дэннис, — драматически вздохнула я, — я встретила человека!

Он тихонько охнул.

— Ну давай, колись.

Вообще Дэннис воспитанный мальчик, но иногда изъясняется экстравагантно.

— Приезжай, это не телефонный разговор. Вживую будет интереснее.

— Уже еду.

Я забегала по квартире, торопясь накраситься и причесаться, потому что Дэннис при встрече каждый раз устраивает мне настоящий экзамен, замечает, на сколько килограмм я поправилась или похудела, какой вес для меня идеален, идет мне прическа или нет, к лицу ли я одета… Он еще хуже, чем»моя мама, но у него хотя бы есть оправдание: он голубой и ничего с собой поделать не может.

Через десять минут он уже звонил в дверь. Сколько я с ним знакома, он стрижется все короче и короче и теперь дошел до того, что бритый череп только прикрыт сверху младенческим белесым пушком. При длинной тонкой шее это делает его похожим на утенка.

— Быстро ты, — сказала я, открывая дверь. — Такси, что ли, поймал?

— Да что ты говоришь — такси! Ах, со мной произошло такое приключение… стоп! Потом расскажу, давай сначала ты.

Иногда Дэннис несколько переигрывает со своей пылкой гомосексуальной манерой общения, но я была слишком благодарна ему за согласие выслушать меня, чтобы прекращать его излияния. Сейчас он, как всегда, скажет что-нибудь вульгарное. Да, так и есть, он меня не разочаровал.

— Боже, — воскликнул Дэннис, потирая зад, — жопа просто горит!

Я предпочла не услышать, потому что не затем позвала его, чтобы обсуждать его интимную жизнь. Я хотела говорить о Гасе.

Затем мне был учинен тщательный осмотр, который я прошла с честью, получив всего пару замечаний. Далее Дэннис потребовал чаю и строго распек меня за рисунок на чашке.

— Кошка, подумать только, КОШКА! Честное слово, Люси, не понимаю, как это можно.

У самого Дэнниса в квартире всего четыре вещи, правда, очень красивые и дорогие.

— Ты для меня как искусственная подружка, — призналась я, когда мы уселись.

— Это как?

— Как кислородная подушка в «Скорой помощи». Когда мне необходимо поговорить с подружкой, а они все недоступны, на помощь приходишь ты, — пояснила я. — Так и вижу, как ты натягиваешь форму и спускаешься по шесту.

Он покраснел так густо, что щеки стали темнее высветленных перекисью волос.

— А тебе-то что? Моя частная жизнь никого, кроме меня, не касается.

— Принимаем удобное для сплетен положение, — скомандовала я, и мы оба сели на диван лицом друг к другу.

И я поведала Дэннису про поездку к гадалке.

— Чего раньше молчала, — проворчал он, — я бы тоже с удовольствием съездил.

— Прости. — Я поспешно перешла к распространившимся на работе ужасным слухам о моем скором замужестве. — Дэннис, веришь, мне было так плохо. Помимо унижения и всего прочего, на меня накатило такое одиночество, как будто я в самом деле никогда не выйду замуж.

— А вот я в самом деле никогда не выйду замуж, — буркнул Дэннис. — Мне не разрешат.

Слово «разрешат» он произнес с яростью.

— Прости мне мою невольную бестактность, — извинилась я, боясь, что Дэннис заведет свою волынку о нарушении гражданских прав гомосексуалистов, которым необходимо позволить вступать в законный брак так же, как «производителям» (так он упорно называл гетеросексуалов).

— Я почувствовала себя старой, всеми забытой, пустой и жалкой, понимаешь?

— О-о-о, дорогуша, еще как понимаю, — поджал он губы.

— Дэннис, прошу тебя, не надо со мной этих штучек.

— Ты о чем?

— Не называй меня «дорогушей», — взмолилась я, — это так надуманно. Ты ведь ирландец, не забывай.

— Да пошла ты…

— Вот, совсем другое дело. Так о чем я? Ах да, поверить не могу, что в двадцать четыре часа все настолько изменилось.

— Ночь всего чернее перед рассветом, — мудро заметил Дэн-нис. — Значит, ты познакомилась с ним в субботу вечером?

— Да.

— Должно быть, он и есть тот, кого тебе нагадали, — продолжал он, сказав в точности то, что я хотела услышать.

— Может, и так, — застенчиво согласилась я. — Знаю, в это нельзя верить, и ты, пожалуйста, никому не говори, что я верю, но думать-то никто не запрещает?

— Можно я буду у тебя на свадьбе подружкой невесты?

— Конечно!

— Только, наверное, я не смогу быть в розовом, потому что в нем я страшон как смертный грех!

— Ладно, ладно, выбирай любой цвет, какой захочешь, — отмахнулась я. Мне было интересно говорить только о Гасе, без всяких лирических отступлений. — Дэннис, он именно тот, кто мне нужен, он совсем как я. Если б я поднялась к богу и описала ему идеального мужчину, и бог был бы в хорошем настроении, он послал бы мне Гаса.

— Правда? Он настолько хорош?

— Да. Дэннис, мне немножко стыдно так думать, но он слишком хорош, чтобы встретиться мне случайно. Наверно, гадалка оказалась права. Я чувствую, что это должно было произойти.

— Обалдеть можно, — зачарованно протянул Дэннис.

— И вся моя жизнь, мое прошлое теперь видятся мне в новом свете, — философски продолжала я. — Все те ужасные типы, с которыми я проводила время в прошлом, тоже были не просто так. Ты ведь помнишь, как я плыла по жизни от одного мерзавца к другому?

— Помню, и даже слишком хорошо.

— Так этого, извини, больше не будет. Видишь ли, Дэннис, все это время я шаг за шагом неосознанно приближалась к Гасу. Все эти потерянные годы, когда мне казалось, что я блуждаю в непроглядной чаще, я, оказывается, была на верном пути.

— Как думаешь, может, и у меня то же самое? — с надеждой спросил он.

— Просто уверена. Меня целой и невредимой провели по минному полю не тех мужчин, — все больше увлекаясь, рассуждала я, — ну разве что пару раз слегка задело, и вот впереди, на той стороне, забрезжил просвет, а там меня ждал Гас. Дэннис, если б я только знала, что моему одиночеству когда-нибудь придет конец!

— Если б мы оба знали, — заметил Дэннис, без всякого сомнения вспомнив все вечера, что он провел, выслушивая мои излияния.

— Надо было верить.

— Меня надо было слушать.

— Мы понятия не имели, что нам предстоит, к чему подводит нас жизнь, — с увлажнившимися глазами говорила я, — раньше я считала себя хозяйкой собственной судьбы, капитаном своего корабля. И, знаешь, Дэннис, подозреваю, что оттого-то в моей жизни и царила такая неразбериха, что я сама направляла ее течение…

— Ладно, хватит, — нетерпеливо перебил меня Дэннис. — К черту философию, я вижу, к чему ты клонишь, теперь расскажи мне о нем. И поточнее, пожалуйста!

— О, он замечательный, правда замечательный, все у него как надо. Я чувствую, что он хороший человек.

— Подробнее, — отрывисто буркнул Дэннис. — Мускулы у него есть?

— Ну, вроде…

— Значит, нет.

— Почему же нет? Он довольно мускулистый.

— Высокий?

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Значит, невысокий.

— То есть низкий.

— Ладно, Дэннис, пусть низкий. Но ведь я тоже низкая, — торопливо добавила я.

— Люси, вечно тебе нравятся какие-то недомерки.

— Кто бы говорил, — возразила я. — Человек, который балдеет от Майкла Флэтли!

Дэннис повесил голову от стыда.

— Человек, который сто раз смотрел по видео все серии «Танцев на воде», — добила его я.

Однажды ночью, в сильном подпитии, Дэннис имел неосторожность признаться мне в этом.

И теперь горько сожалел о содеянном.

— Мир велик, — робко заметил он. — В нем есть место для любых вкусов.

— Вот именно, — кивнула я. — Так что, может, Гас и низкий…

— Да, он низкий.

— …но он очень симпатичный, у него великолепное тело и…

— Он работает по вызову? — с надеждой спросил Дэннис.

— Почему-то мне кажется, что нет.

Мне жаль было разочаровывать Дэнниса, но я не могла ему лгать. Все равно, увидев Гаса, он и сам бы понял, что тут ему не обломится.

— Значит, он много пьет?

— Значит, он любит тусовки.

— Понятно. Пьет много.

— Дэннис, ради бога, не будь таким злым, — закатила я глаза. — Подожди, вот познакомишься с ним — и полюбишь его, даю слово! Он замечательный, такой веселый и обаятельный, умный, славный и, богом клянусь, действительно сексуальный! Может, он и не в твоем вкусе, но мне кажется верхом совершенства!

— Так в чем проблема?

— То есть?

— Ну, не может же все быть хорошо, верно?

— Отстань, — рассердилась я. — Знаю, до сих пор мне не особенно везло, но…

— Я имею в виду не мужчин, с которыми встречалась ты, — вздохнул он, — а мужчин вообще. Лучше меня этого никто не понимает.

— Дэннис, — раздельно сказала я, — по-моему, проблем нет.

— Верь мне, — возразил он, — должны быть. Он богатый?

— Нет.

— Что, совсем бедный?

— Ну… он получает пособие…

— Люси, не продолжай! Почему ты всегда связываешься только с нищими оборванцами?

— Потому что я смотрю глубже, чем ты. Ты думаешь только о том, какие на парне шмотки, как он подстрижен и какие носит часы.

— Может, и так, — обиделся Дэннис, — зато ты об этом совсем не думаешь!

— И вообще, — продолжала я, — я с ними не связываюсь, просто так получается.

— Жила бы ты в Калифорнии, тебе бы такие слова с рук не сошли… Ладно, неважно. Так почему он живет на пособие?

— Это не то, что ты думаешь, — бросилась объяснять я. — Он не лоботряс, не бездельник. Ни одно из любимых определений моей мамы к нему не подходит. Он музыкант, и ему трудно найти работу.

— Как, опять музыкант?

— Да, но этот совсем не такой, а я, чтоб ты знал, глубоко уважаю тех, кто мирится с финансовыми затруднениями ради искусства.

— Знаю.

— И сама с радостью забросила бы свою ежедневную каторгу, если бы обладала хоть каким-нибудь талантом.

— Но ты действительно согласна связать жизнь с тем, у кого нет и никогда не будет денег? Только не заводи бодягу про любовь, которая все победит, и про то, что духовное важнее материального. Давай рассуждать практически.

— Не возражаю. Просто я не уверена, что моих денег хватит нам двоим на такую жизнь, к которой, кажется, привык Гас, — признала я, чувствуя себя довольно неловко.

— А в чем дело? Он нюхает кокаин?

— Нет, — сказала я, потом подумала и добавила: — А может, и да.

— Придется тебе работать по вечерам. Точнее говоря, придется тебе идти на панель, если он привык к такой жизни.

— Заткнись, я же тебе рассказываю — сегодня вечером мы с Гасом ходили в пиццерию…

— Но ведь сегодня воскресенье, почему же вы не пошли в индийский ресторанчик, как его там?..

— Потому что туда пошли Дэниэл и Карен, а у них, похоже, большое взаимное чувство, и я не хотела им мешать.

— Дэниэл и Карен? — побледнев, взвизгнул Дэннис. — Карен и Дэниэл?

— Ну да. — Я и забыла, что Дэннис влюблен в Дэниэла.

— Та Карен, что здесь живет? Карен Макхаггис, или как там ее зовут? Помнится, что-то вызывающе-шотландское. Боже, как печально! — Он действительно выглядел расстроенным. — Мне необходимо выпить.

— Там должна быть какая-то бутылка.

— Где?

— Вон там, в книжном шкафу.

— Простые вы люди — держите выпивку в книжном шкафу.

— А что делать? Книг у нас нет, надо же хоть что-нибудь туда поставить.

Он оглядел полки.

— Не вижу.

— Но она точно там была.

— Сейчас нет.

— Может, Карен с Дэниэлом выпили… Прости, прости! — спохватилась я, увидев, как он скривился.

— Помяни мое слово, у них это ненадолго. — Голос у него слегка дрожал. — Ты же знаешь, он голубой.

— Ты это говоришь обо всех мужчинах на свете.

— Дэниэл действительно голубой. Рано или поздно он про-зреет. И, когда это произойдет, я буду рядом.

Мне не хотелось огорчать его, но как быть! Все мои знакомые нетрадиционной ориентации упорно твердят, что любой нормальный мужик — скрытый гомосексуалист.

29

Дэннис снова сел, хватаясь за грудь, и минут пять глубоко дышал, а я ерзала от нетерпения. Наконец он сказал:

— Все, теперь порядок. Я справился.

— Отлично, — с энтузиазмом продолжала я, — так вот, в пиццерии у Гаса не было денег — ну да, разумеется, не было, потому что их не было ни накануне, ни в тот день раньше, и, хоть он и очень одаренный человек, не думаю, чтобы в числе его талантов наблюдалась алхимия…

— И потому тебе пришлось платить за себя и за него.

— Именно. Гас выпил бутылок десять «Перони» и…

— Десять бутылок вина!

— Успокойся, — сказала я. — Меня это в принципе совершенно не напрягает, к тому же «Перони» — вино очень легкое, но и за него надо платить.

— А у тебя не возникает ощущения, что он тебя использует? — искоса глядя на меня, спросил Дэннис.

Эта мысль посетила меня еще днем, когда мы сидели в пабе, и я страшно расстроилась, потому что больше всего боюсь, что меня сочтут идиоткой и будут водить за нос.

Но ссоры из-за денег я ненавижу. Они напоминают мне о детстве, о том, как мама с красным, искаженным лицом кричала на папу. Никогда не буду так себя вести.

— Нет, Дэннис, не возникает, потому что в ресторане он говорил мне такие чудесные вещи…

— И за это не жаль десяти бутылок вина?

— Ничуть.

— Что ж, послушаем.

— Он взял меня за руку, — медленно начала я, стараясь создать нужное настроение, — и сказал серьезно-серьезно: «Люси, я очень тебе благодарен». А потом сказал: «Ненавижу сидеть без денег, Люси, — внимание, Дэннис, — особенно когда встречаю такую девушку, как ты». Как тебе такое заявление, а?

— Что он имел в виду?

— Он сказал, что я прекрасна, как богиня, и меня нужно водить в самые шикарные места и дарить мне самые красивые вещи.

— Вот только от него ты их не дождешься.

Дэннис умеет быть очень грубым.

— Заткнись, — рассердилась я. — Он сказал, что мечтает водить меня по дорогим ресторанам, покупать мне цветы и шоколадные конфеты, и норковые манто, и встроенные кухни, и электроножи, и эти маленькие пылесосы, которыми можно чистить мягкую мебель, и все, чего моя душа пожелает.

— А чего желает твоя душа? — вкрадчиво спросил Дэннис.

— Она желает Гаса.

— По-моему, мы говорим уже не о душе.

— Какой же ты пошляк! Ты вообще когда-нибудь думаешь о чем-то, кроме секса?

— Нет. А еще что он говорил?

— Что маленькими пылесосами очень здорово убирать из карманов пальто всякую труху.

— Хорош, — фыркнул Дэннис. — Просто чудо как хорош, принц, да и только. Электроножи, пылесосы и норковые манто, с ума сойти!

Но он не знал и половины, а мне не хотелось рассказывать дальше. Мне не нужны были его злобные комментарии, я жаждала сопереживания и дружеской радости, соответствующей моему настроению.

Дело в том, что с этого момента наш с Гасом разговор несколько запутался, если не сказать — зашел в тупик.

— Ты любишь цветы? — спросил он меня.

А я ответила:

— Да, люблю, цветы — это чудесно, но я и без них живу полноценной жизнью.

— А шоколад? — спросил он.

— Да, шоколад люблю ужасно, но недостатка в нем не испытываю.

— Не испытываешь? Интересно! — Он озабоченно нахмурился и, кажется, впал в глубокое уныние. — А чего я, собственно, ожидал? — скорбно произнес он после недолгой паузы. — Да еще от такой красивой женщины, как ты. Хватило же ума подумать, что могу быть единственным в твоей жизни мужчиной! Скажу, не тая, Люси: меня предупреждали. Предупреждали неоднократно, желая мне только добра. Полегче с этой твоей гордостью, Гас, говорили мне. Но разве я слушал? О нет, нет и еще раз — нет! Надо мне было войти в тот смутный чертог и поверить, что у такой богини, как ты, найдется минутка для простого смертного. Когда, должно быть, плененные твоей красотой поклонники складывают к твоим стопам трепещущие сердца за один только благосклонный взгляд.

— Гас, прошу тебя, перестань. О чем ты вообще говоришь? Нет, нет, все в порядке, — сказала я официанту, прибежавшему на этот взрыв эмоций. — Нет, правда, ничего не надо, спасибо.

— Пока вы здесь, принесите мне еще одну такую же, — вмешался Гас, размахивая перед носом у официанта бутылкой «Перони» (то была, если не ошибаюсь, девятая). — Я, разумеется, говорю о вас, мисс Люси Богиня Салливан — надеюсь, действительно «мисс»?..

— Да.

— …и поклонники, что приносят тебе шоколад…

— Гас, у меня нет поклонников, которые приносят мне шоколад.

— Но ты ведь сама сказала…

— Я сказала, что не испытываю недостатка в шоколаде. Это правда. Но я сама его покупаю.

— Вот как, — медленно произнес он. — Покупаешь сама. Понятно…

— Вот и хорошо, — рассмеялась я. — Хорошо, что понятно.

— Независимая женщина, Люси, вот кто ты, оказывается, такая. Не хочешь быть никому ничем обязанной, и ты, безусловно, права. «Будь верен себе одному», примерно так всегда завещал мне наш общий друг Билли Шекспир.

— Прости, кому я не хочу быть обязанной?

— Поклонникам.

— Гас, никаких поклонников нет.

— Никаких?

— Ни одного. Во всяком случае, в данное время.

Я все-таки не хотела, чтобы он счел меня полной неудачницей.

— Но почему?!!

— Не знаю.

— Ты же красивая.

— Спасибо.

— Никогда прежде не слышал, чтобы близорукость была национальной особенностью англичан, но, похоже, так оно и есть. Это единственное объяснение, которое я могу найти.

— Еще раз спасибо.

— Перестань говорить «спасибо». Я серьезно.

Наступила вполне приятная пауза, в течение которой мы просто сидели и улыбались друг другу. Глаза Гаса слегка остекленели — вероятно, от избытка «Перони».

Но Дэннису все эти подробности знать необязательно, и потому я передала эту сцену следующим образом:

— Люси, можно спросить тебя кое о чем? — начал Гас смущенно. — До меня тут случайно дошло, что у тебя в настоящий момент нет поклонника… Могу ли я надеяться, что это место ва-кантно?

— Да, пожалуй, можно и так сказать.

— Знаю, что с моей стороны это непростительная наглость, но все же: могу ли я надеяться, что ты рассмотришь мою кандидатуру?

Тогда, стыдясь встретиться с ним взглядом, я прошептала:

— Да.

Дэннис был определенно разочарован.

— Люси, — вздохнул он. — Опять ты пропускаешь мимо ушей все мои советы. Нельзя так легко сдаваться. Пусть бы побегал.

— Нет, Дэннис, — твердо возразила я. — Пойми, пожалуйста, что с ним я в эти игры играть боюсь: он способен неверно понять сказанное, даже если речь идет о самых простых вещах. Обычные при первом знакомстве хитрости и женские уловки — говорить «нет», подразумевая «может быть», и «может быть», имея в виду «да», — в этом случае могли бы все погубить.

— Ладно, если ты настаиваешь… Дальше что было?

— Он сказал: «Я так романтически настроен, ты будешь доедать пиццу?»

— Златоуст чертов, — без всякого восхищения пробормотал Дэннис.

— Я пришла в небывалое возбуждение, — продолжала я.

— А от чего тут в возбуждение-то приходить? — цинично заметил мой друг. — Заплачено же, значит, надо кому-то доесть, но что в этом возбуждающего, ей-богу, не понимаю.

Я оставила его мерзкую ремарку без внимания.

— А в постели он как, ничего? — спросил Дэннис.

— Пока не знаю.

— Как, ты ему не дала?

— Он и не просил.

— Но ведь вы провели вместе почти двадцать четыре часа. Тебя это не смущает?

— Нет.

Меня действительно это не смущало. Разумеется, такая скромность в мужчине не вполне обычна, но ничего неслыханного в ней нет.

— Он точно голубой, — сказал Дэннис. — Помяни мое слово! Разве тебе не обидно, что он не попытался тебя завалить? — в некотором недоумении спросил Дэннис.

— Потому-то мне и не обидно, — сказала я. — Мне нравятся мужчины, которые идут к цели медленно, которые хотят узнать меня до того, как уложат в постель.

Это была чистая правда, а вовсе не бравада для Дэнниса: мужчины, пребывающие в постоянной боевой готовности к сношению, большие взрослые дядьки с непомерными сексуальными аппетитами действительно меня пугают. Не понимаю мужиков с похотливыми взглядами, толстыми ляжками, волосатой грудью и массивным небритым подбородком, с эрекцией по шесть раз в час, воняющих потом, солью и сексом. Тех, кто входит в комнату, всем своим видом говоря: вот мой готовый к делу друг, а через пять минут прибудет и все остальное.

Подобные жизнелюбы приводят меня в необъяснимый ужас.

Возможно, я просто боюсь не оказаться на их высоком техническом уровне и быть жестоко раскритикованной. Такие мужчины могут выбирать любых женщин, каких пожелают, и привыкли брать от жизни лучшее. Если у одного из них в койке окажусь я, не имея ни груди, ни длинных ног, ни аппетитного загара, то не вызову ничего, кроме горького разочарования.

— Что все это значит? — спросят меня, как только я разденусь. — Ты совсем не похожа на ту, что я трахал сегодня днем. Ты вообще не женщина. Грудь у тебя где?

Я надеялась, что, если мужчина пообщается со мной, прежде чем мы вместе ляжем в постель, у меня будет больше шансов на то, что он поведет себя по-человечески и не станет надо мной смеяться. И будет снисходителен к моему очевидному физическому несовершенству, потому что я интересна как личность.

Не хочу сказать, что ни разу не спала с мужчинами, с которыми только что познакомилась. Пару раз бывало и такое. Иногда я чувствовала, что у меня просто нет выбора. Или человек очень мне нравился, и я боялась, что, если не отвечу на его приставания, он убежит и больше ко мне не подойдет. Если бы Гас настаивал на немедленном сближении, наверно, я бы уступила. Но его сдержанность обрадовала меня куда больше.

— Это все твое католическое чувство вины, — скорбно качая головой, изрек Дэннис. Надо было остановить его, пока он не напустился на католическую церковь, монахинь, братьев во Христе и как они калечат души юных неопытных созданий, с которыми соприкасаются, отнимая у них способность к свободным от чувства вины чувственным утехам. А то дискуссия затянется на всю ночь.

— Нет, Дэннис, от случайных связей меня удерживает не католическое чувство вины.

Подозреваю, что, будь у меня большая упругая грудь и длинные, стройные, лишенные целлюлита загорелые ноги, я легко разобралась бы со своими религиозными комплексами. Возможно, тогда я уверенно прыгала бы в постель к незнакомым мужчинам, не задаваясь вопросами морали и нравственности. Может, и секс как таковой действительно доставлял бы мне удовольствие вместо того, чтобы каждый раз становиться набором упражнений: вести себя так, будто получаешь удовольствие, пытаясь в то же время спрятать от глаз партнера излишки задницы, отсутствие груди, ляжки, которые тоже… ну, в общем, понятно.

— Итак, в результате, подводя, так сказать, итоги нашего разговора: что ты обо всем этом думаешь? — бодро спросила я. — Правда, он замечательный?

— Ну, не думаю, что это то, что нужно мне… Но, — поспешно продолжал он, — вообще он, кажется, симпатичный. И если ты упорно выбираешь мужчин без денег, надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Я бы не советовал, но, по-моему, я говорю со стенкой.

— А правда удивительно то, что предсказала гадалка? — просительно протянула я, чтобы направить его мысли в нужную колею.

— Не могу не признать, что попадание точное, — согласился он. — Безусловно, это знак. В обычных условиях я бы тебя предостерег, но, видимо, звезды распорядились иначе.

Именно это я и хотела услышать.

— Не считая отсутствия денег, он хорошо к тебе относится? — спросил Дэннис.

— Очень хорошо.

— Ладно. Для вынесения окончательного приговора надо все-таки на него посмотреть живьем, но до тех пор даю тебе мое временное благословение.

— Спасибо.

— В таком случае я бегу. Уже полпервого.

Заснула я счастливой.

30

Разумеется, на следующее утро, когда я проснулась и осознала, что сейчас нужно выползти из-под одеяла и идти на работу, настроение у меня было уже не то.

Мне хотелось спрятаться, но что делать: понедельник есть понедельник, а менять давно укоренившиеся привычки тяжко. Встреча с новым парнем, пусть даже таким замечательным, как Гас, не могла за одну ночь превратить меня в оптимистку, бодро вскакивающую с постели, не успеет отзвонить будильник, распевая: «Как здорово, что я не умерла ночью».

Не открывая глаз, я пошарила вокруг, нащупала кнопку выключения сигнала, выгадав себе еще пять минут тревожного от угрызений совести сна. Чего бы я сейчас не отдала за возможность не вставать! Все, что имею.

В ванной уже шумела вода. Отлично, там кто-то есть. Вставать, пока не освободится, бессмысленно. Еще пять минут свободы.

В комнату с шумом ворвалась Карен. Вид у нее был шикарный и очень деятельный, макияж — безупречный, что в столь ранний час производило несколько пугающее впечатление. Карен всегда выглядела ухоженной, как будто только что из салона красоты, и волосы у нее никогда не курчавились, даже под дождем. Бывают и такие люди. Но я к ним не отношусь.

— Люси, Люси, срочно просыпайся, — приказала она. — Я хочу поговорить с тобой о Дэниэле, был ли он когда-нибудь влюблен, я имею в виду, серьезно влюблен?

— Э-э-э…

— Брось, ты ведь его столько лет знаешь.

— Ну…

— Значит, не влюблялся, да?

— Но…

— А тебе не кажется, что сейчас ему самое время? — агрессивно осведомилась она.

— Да, — ответила я. Соглашаться всегда проще.

— Мне тоже.

Карен плюхнулась на мою кровать.

— И потом, я влюблена.

Мы немного полежали рядом молча. В ванной Шарлотта пела «Где-то над радугой».

— У этого Саймона, видно, прибор здоровый, — прокомментировала Карен.

Я кивнула.

— Ой, Люси, — драматически вздохнула она, — как на работу не хочется!

— И мне тоже.

И мы стали играть в «утечку газа».

— Правда, здорово было бы, если бы у нас на кухне случился взрыв газа? — спрашивала Карен.

— Да! Не очень сильный, но…

— Ну, достаточно сильный, чтобы мы остались дома…

— Но не настолько, чтобы кто-нибудь пострадал…

— Правильно, но дом будет частично разрушен, нас завалит, и мы застрянем здесь на несколько дней, будем только смотреть телик и листать журналы, и поневоле уничтожим все запасы в морозильнике, и…

Хотя «запасы в морозильнике» — не что иное, как полет безудержной фантазии. Там мы никогда ничего не держали, кроме огромного пакета зеленого горошка, который уже был, когда четыре года назад Карен поселилась в этой квартире. Иногда мы покупаем мороженое в больших коробках с твердым намерением лакомиться понемногу время от времени, чтобы хватило на месяц, но обычно оно не доживает до вечера.

Иногда для разнообразия мы играем не в «утечку газа», а в «землетрясение». Мы мечтаем о землетрясении с эпицентром в нашей квартире, но с неизменной предусмотрительностью не желаем смерти и разрушений никому, кроме себя самих. Да и себе не желаем, и разрушений сильных не надо — нам бы пару завалов за дверью квартиры, и все. Журналы, телевизор, мебель и еда в наших катастрофах чудесным образом остаются целы.

Иногда еще, бывало, мы мечтали сломать ногу или обе, привлеченные перспективой нескольких недель полного, ничем не нарушаемого лежания. Но прошлой зимой на занятиях по фламенко Шарлотта сломала мизинец на левой ноге (по крайней мере, такова официальная версия, а на самом деле она сломала палец, когда перепрыгивала через журнальный столик, будучи под сильным воздействием алкоголя) и сказала, что муки ее не поддавались описанию. Поэтому мы оставили мечты о сломанных конечностях и только иногда грезим об остром аппендиците.

— Ладно, — решительно заявила Карен, — я пошла на работу. — И добавила: — Сволочи.

Не успела она уйти, как явилась Шарлотта.

— Люси, смотри, я тебе принесла кофе.

— А-а, ну спасибо, — мрачно ответила я, приводя себя в сидячее положение.

В рабочей одежде и без косметики Шарлотта выглядит лет на двенадцать. Впечатление портит только ее огромная грудь.

— Давай быстрее, — сказала Шарлотта, — дойдем до подземки вместе. Мне надо с тобой поговорить.

— О чем? — осторожно спросила я, гадая, не ждет ли меня дискуссия о плюсах и минусах гормональных таблеток, которые принимают на следующее утро.

— Понимаешь, — с несчастным видом начала она, — вчера я спала с Саймоном… Как по-твоему, я очень гадкая, если за одни выходные переспала с двумя мужчинами?

— Что-о-о ты, — успокаивающе протянула я.

— Нет, я плохая, я сама знаю, но, Люси, я же не нарочно, — зачастила Шарлотта. — То есть, конечно, когда я делала это, то понимала, что делаю, но я же не собиралась спать с обоими! Откуда мне было знать в пятницу вечером, что в субботу я встречу Саймона?

— Разумеется, — с жаром согласилась я.

— Люси, это ужасно, я нарушаю мои собственные правила, — всхлипывала бедная Шарлотта, твердо решив как следует наказать себя. — Всегда говорила, что никогда, никогда ни с кем не лягу в постель в первый же вечер знакомства — так ведь с Саймоном я и не спала в первый вечер, потому что подождала до следующего дня, и даже не дня, уже вечер был. После шести часов.

— Так, значит, все в порядке, — сказала я.

— И это было волшебно, — добавила она.

— Хорошо, — ободрила ее я.

— Но как же быть с другим парнем, с тем, что в пятницу, — господи, даже имени его вспомнить не могу, — Люси, правда ведь, ужас какой? Представь, я показываю кому-то голую задницу и не могу даже вспомнить его имени. Дерек, кажется, его зовут Дерек, — с искаженным от мучительной работы мысли лицом пробормотала она. — Ты его видела; как, по-твоему, похож он на Дерека?

— Шарлотта, пожалуйста, прекрати терзать себя. Не можешь вспомнить, как его зовут, ну и ладно. Какая, в сущности, разница?

— Разумеется, никакой, — возбужденно ответила она. — Конечно, никакой. Или, может, он Джефф? Или Алекс? О господи! Да встанешь ты или нет?

— Сейчас встану.

— Хочешь, я тебе что-нибудь быстренько поглажу?

— Да, пожалуйста.

— А что?

— Что найдешь.

Шарлотта пошла за утюгом, а я ценой нечеловеческих усилий спустила ноги с кровати. Шарлотта с кухни кричала что-то о прочитанной где-то статье насчет операции по восстановлению девственной плевы и возвращению невинности, которую делают в Японии, и, как по-моему, не стоит ли ей такую сделать?

Бедная Шарлотта. Бедные мы все.

Все мы очень рады и благодарны за красиво упакованный (хотя и неохотно вручаемый) дар свободной любви, но кто та старая тетушка, та злая фея, что вместе с ним выдала каждой из нас увесистые мешочки с чувством вины?

От нас она благодарственных писем не дождется.

Как будто тебе дарят чудесное, коротенькое, облегающее, манящее, переливчатое красное платье при условии, что с ним ты будешь носить только грубые коричневые башмаки без каблука и ни грамма косметики.

Одной рукой дают, а другой — тут же отнимают.

На работе я определенно чувствовала себя намного лучше, чем в пятницу, когда уходила домой.

Меган и Меридия были предупредительны и милы. Друг с дружкой они не разговаривали, но это — дело обычное. Правда, время от времени Меган непринужденно роняла: «Хочешь печенье, Элинор?» или: «Фиона, передай мне, пожалуйста, дырокол», а Меридия в ответ шипела: «Меня зовут Меридия».

Со мной они были очень любезны. Что касается остальных сослуживцев, то время от времени я ловила на себе их заинтересованные взгляды, но уже не чувствовала себя настолько уязвимой, незащищенной и растерянной. Теперь все виделось мне в ином свете: я поняла, что счесть дурочками могли Меган и Ме-ридию, а не меня. В конце концов, ведь это они распустили глупую сплетню.

И. конечно, с пятницы в моей жизни произошла большая перемена. Я встретила Гаса. Каждый раз при мысли о нем я чувствовала, что меня окружает непробиваемая броня, что теперь никто не посмеет думать обо мне как о жалкой неудачнице, потому что… потому что я не такая, правильно?

По иронии судьбы в пятницу все думали, что я выхожу замуж, а у меня даже не было парня, а сегодня, в понедельник, когда я познакомилась с замечательным человеком, никто уже не осмеливался затрагивать в моем присутствии тему замужества.

Меня распирало от нетерпения рассказать Меридии и Меган про Гаса, но прощать их было еще рано, так что пришлось держать рот на замке, пока не миновала приличная для смертельной обиды пауза.

Другая причина, по которой я перестала быть центром всеобщего внимания, была очевидна: вчерашняя сенсация уже не сенсация.

Теперь все судачили о Хетти и безответной любви к ней Гадюки Айвора. Вероятно, в пятницу вечером у него поехала крыша, и он заявил всей компании, от исполнительного директора до вахтеров включительно, что влюблен в Хетти и убит ее уходом от мужа, хотя, строго говоря, его подкосил не уход Хетти от мужа, а лишь то обстоятельство, что от мужа она ушла не к нему.

Что касается самой Хетти, то от нее не было известий.

— Хетти сегодня будет или она все еще нездорова? — невинно спросила я у Айвора. Хетти прихворнула — по крайней мере, такой легенды мы все, видимо, решили придерживаться.

— Не знаю, — с увлажнившимся взором пробормотал он. — Но, если это вас так заботит, можете взять на себя ее работу, пока она не вернется.

Вот мерзавец!

— Разумеется, мистер Симмондс.

Размечтался, гаденыш.

— Что там у Хетти? — кинулась я к Меридии и Меган, когда Айвор утопал к себе и захлопнул дверь, затем, вне всяких сомнений, чтобы уронить голову на стол и зарыдать, как дитя. — Кто хоть что-нибудь знает?

— Я, я знаю, — выпалила Меридия, обрадовавшись случаю помириться со мной. — Я ей вчера звонила…

— Ах ты, стервятница! — воскликнула я.

— Так ты хочешь слушать или нет? — желчно осведомилась она.

Я хотела.

— …и по голосу она мне счастливой не показалась. Не показалась, — весомо и мрачно повторила Меридия, потрясенная семейной драмой Хетти.

Ее повествование прервал телефонный звонок. Меридия схватила трубку, пару секунд нетерпеливо слушала, потом рявкнула:

— Да, понимаю, но, к сожалению, в данный момент у нас неполадки в системе, и я не могу проверить ваш баланс. Позвольте, я запишу ваш номер и перезвоню вам позже. Угу, — кивнула она, ничего не записав, — да, есть. Перезвоню, как только смогу. — Она швырнула трубку на рычаг. — Проклятие! Чтоб их, этих клиентов!

— У нас действительно не работают компьютеры? — спросила я.

— Откуда я знаю? — с искренним удивлением откликнулась Меридия. — Я еще ничего не включала. Хотя, на самом деле, не думаю… Так о чем я? Ах да, Хетти…

Мы частенько так развлекались. Иногда говорили, что у нас неполадки в компьютерной сети, иногда отвечали, что у телефона уборщица, иногда притворялись, что телефон работает плохо, и мы не слышим собеседника, или вешали трубку, как будто связь прервалась сама собой, или делали вид, что плохо владеем родным языком («Я немножко не говорить английски»). Клиенты на нас сердились, требовали соединить их с нашим начальством; когда это случалось, мы без возражений «соединяли», через пару минут брали трубку и с елейной вежливостью уверяли бушующего клиента, что обидевший его работник уже собирает в коробку пожитки и освобождает стол.

Между тем Меридия поведала мне, как несчастна Хетти, какой худой и усталой она выглядит.

— Но она ведь всегда была худой и усталой, — возразила я.

— Нет, — раздраженно отмахнулась она, — сейчас сразу видно, что ей пришлось выстрадать, ведь она попала в такую трав-матичную… травматичную… э-э, травму.

— На самом деле не вижу, из-за чего ей переживать, — вмешалась Меган. — Два мужика, вместо одного, спят и видят, как они ее трахают. Два ума — и не только ума, заметь, — лучше одного, я всегда это говорила.

— Да что же это, в конце концов! — возмущенно закудахтала Меридия. — Как это на тебя похоже — сводить все к… примитивным животным инстинктам.

— Об этом, Гретель, можно говорить очень долго, — уклончиво ответила Меган. На ее роскошных спелых губах блуждала таинственная улыбка.

Прежде чем выскользнуть из комнаты, она пробормотала еще что-то; как мне показалось, там было слово «втроем».

— Меня зовут Меридия, — прорычала ей вслед Меридия. — Сучка безмозглая, — буркнула она, чуть успокоившись. — Так о чем я? Ах да. Она разрывается между двумя любовниками, — драматическим шепотом продолжала Меридия. — С одной стороны — Дик, надежный, честный Дик, отец ее детей. А с другой — Роджер, восхитительный, непредсказуемый, страстный…

Она говорила и говорила без остановки, до самого перерыва на обед. Тут я, разумеется, оставила работу, удрала из конторы и на целый час отправилась по магазинам.

То, что работать я с утра, по существу, еще не начинала, было совершенно неважно.

Я пошла на поиски открытки и подарка на день рождения Дэниэлу, что всегда было для меня сущим наказанием.

Я никогда не знаю, что дарить.

Что бы вы на моем месте купили человеку, у которого все есть? Вот и я мучаюсь. Может, книгу? Но ведь у него уже есть книга.

Кстати, не забыть ему это сказать. Ему понравится.

В результате я всегда покупаю что-нибудь ужасно прозаическое — носки, галстук или набор носовых платков.

А он, что хуже всего, умудряется каждый раз дарить мне чудесные подарки со значением. На мой последний день рождения, например, я получила однодневный абонемент в салон красоты — целый день райского блаженства. День, свободный от угрызений совести, солярий, массаж, восхитительное, ничем не замутненное безделье.

В общем, я купила ему галстук. Галстуков я уже два года не дарила, так что авось сойдет.

Но открытку выбрала действительно хорошую — милую, забавную, красивую, и подписала: «С любовью, Люси». Надеюсь, Карен ее не увидит и не обвинит меня в том, что я отбиваю у нее парня.

Оберточная бумага стоила почти столько же, сколько сам галстук. Наверно, ее покрывают настоящим золотом.

Галстук я упаковала уже на работе, но затем пришлось тащиться на почту, чтобы отправить подарок адресату. Конечно, можно было воспользоваться служебной почтой, но мне все же хотелось, чтобы Дэниэл получил свой галстук в текущем столетии, а два неандертальца, что работают у нас курьерами, этого гарантировать не могут. Не из вредности, нет, — они вообще-то приятные ребята, и с моей дурацкой свадьбой поздравляли меня искренне, — просто соображают медленно. Помогут чем могут, но могут не все — вот, пожалуй, самое точное для них определение.

За этими заботами незаметно пробило пять часов, и, подобно пуле из ружейного ствола, я полетела домой.

31

Люблю вечера в понедельник. Я нахожусь на том жизненном этапе, когда будни предназначены для отдыха от выходных, и не могу понять ту часть человечества, которая придерживается другого мнения.

Вечер понедельника обычно единственный за неделю, когда Карен, Шарлотта и я одновременно оказываемся дома, измученные похождениями минувших выходных.

Во вторник вечером Шарлотта ходит в студию танца фламенко (или фламинго, как думала она, а у нас недоставало духу ее поправить). В среду вечером наша квартира тоже, как правило, недосчитывается одного-двух жильцов. А в четверг уходят все, активно готовясь к грядущему безудержному единению с народом. Вечер четверга — разминка перед бурным разгулом выходных, когда дома не появляется ни одна из нас (разумеется, с временными поправками на мою депрессию).

Вечер понедельника — начало новой жизни: мы идем в супермаркет и накупаем яблок, винограда и обезжиренных йогуртов на неделю вперед. В этот вечер мы едим приготовленные на пару овощи, говорим, что пора отказаться от пиццы, что мы больше никогда не выпьем ни капли спиртного, ну. по крайней мере, до следующих выходных точно ни капли.

(Во вторник мы возвращаемся к макаронам и вину, в среду обогащаем рацион мороженым, шоколадным печеньем и парой кружек пива в пабе, в четверг после работы идем в бар с сослуживцами и балуем себя китайскими деликатесами навынос, а с пятницы до воскресенья уже ни о каких ограничениях говорить не приходится. Затем наступает понедельник, и мы опять покупаем яблоки, виноград и обезжиренные йогурты.)

Когда я пришла, Шарлотта была уже дома. Она разгружала сумку из «Теско» и выбрасывала из холодильника тонны просроченных, так и не съеденных обезжиренных йогуртов, чтобы освободить место для новых покупок.

Я поставила свой пакет из «Уэйтроуз» рядом с ее сумкой из «Теско», чтобы они могли поболтать без помех.

— Покажи, покажи, что ты купила? Что-нибудь вкусненькое? — спросила Шарлотта.

— Яблоки…

— А-а. Я тоже.

— …и виноград…

— Я тоже.

— …и обезжиренный йогурт…

— Я тоже.

— Так что, извини, ничего вкусненького нет.

— И слава богу, очень хорошо, потому что с сегодняшнего дня я решила правильно питаться.

— Я тоже.

— Чем меньше соблазнов, тем лучше.

— Правильно.

— Карен тоже зайдет в магазин на углу. Будем надеяться, что и она ничего хорошего не купит.

— К мистеру Пападопулосу?

— Да.

— Не купит.

— Почему?

— Там ничего хорошего вообще не бывает.

— Пожалуй, ты права, — задумчиво изрекла Шарлотта. — Все там какое-то… грязноватое, что ли? Даже на такие вкусности, как шоколад, глядеть не хочется, он у них, наверное, с довоенных времен лежит.

— Да, — согласилась я. — Действительно, повезло нам. Представляешь, на что мы были бы похожи, если б жили рядом с хорошим магазином, где продаются всякие деликатесы.

— На коров, — предположила Шарлотта. — Или на слоних.

— Вообще, если задуматься, — продолжала я, — это одно из неоспоримых преимуществ нашей квартиры. Так и надо писать в объявлениях: четырехкомнатная квартира, с полной обстановкой, во второй зоне, рядом с метро и автобусом, за много километров от магазина, где продают нормальный шоколад.

— Точно! — восхитилась Шарлотта.

— А вот и Карен.

Вошла Карен, с мрачным видом вывалила свои покупки на кухонный стол. Она явно пребывала в раздражении.

— Что случилось, Карен? — спросила я.

— Слушай, какая сволочь положила в кошелек для мелочи песеты? Мне было так неловко. Мистер Пападопулос теперь думает, что я хотела его надуть, а вы же знаете, что говорят об отношении шотландцев к деньгам!

— А что говорят? — спросила Шарлотта. — Ах да, что вы очень скупые. Ну, вот видишь…

Тут она осеклась, потому что посмотрела Карен в лицо.

— Кто их туда положил? — грозно спросила Карен. Устрашать она умеет.

Я подумала: может, соврать и свалить все, например, на этого пятнистого (Дерека или Джеффа?), бедного отвергнутого мальчика, который звонил вечером в воскресенье, спрашивал Шарлотту, а ему ответили, что таких здесь нет.

Потом решила отрицать все.

— Э-э-э…

Но отказалась и от этой мысли.

Карен все равно потом выяснит. Карен меня расколет. И моя нечистая совесть будет мучить меня, пока я не сознаюсь.

— Прости, Карен, наверно, это я виновата… То есть в кошелек я их не клала, но в доме они появились по моей вине.

— Но ты же никогда не была в Испании.

— Правильно, не была, мне дал их Гас, а я не хотела брать и, должно быть, оставила на столе, а кто-то еще, наверно, убрал в кошелек, приняв в темноте за настоящие деньги…

— А, если Гас, тогда ладно.

— Да ну? — изумленным хором протянули мы с Шарлоттой. Карен нечасто бывает столь снисходительна и покладиста.

— Да, он такой хороший. Просто лапочка. Сумасшедший, конечно, но ужасно милый… Элизабет Ардент… — тихонько хихикнула она. — Смешной.

Мы с Шарлоттой тревожно переглянулись.

— И тебе не хочется его поколотить? — в беспокойстве спросила я. — Или отправить к Пападопулосу объяснять, что ты не бесчестная шотландская скупердяйка, и…

— Нет, нет, нет, — добродушно отмахнулась она.

Эта неожиданная перемена в Карен очень меня растрогала: теперь она казалась намного милее, не такой агрессивной.

— Нет, — продолжала она, — довольно будет и тебя. Ты справишься. Можешь сходить к мистеру Пападопулосу и извиниться.

— Э-э-э…

— Прямо сейчас идти необязательно. Не спеши, пообедай, только не забудь: магазин работает до восьми.

Я уставилась на нее, не понимая, шутит она или нет. Хотелось бы знать точно, чтобы не суетиться и не нервничать понапрасну, а потом выяснить, что тебя разыграли.

— Ты серьезно или как? — с надеждой спросила я.

После короткой напряженной паузы Карен сжалилась.

— Ладно уж, я пошутила. С тобой сейчас лучше дружить — все-таки подружка Дэниэла.

И одарила меня очаровательной, обезоруживающей, «я такая взбалмошная, но я такая прелесть», улыбкой, и мне оставалось только вяло улыбнуться в ответ.

Дуться на соседок по квартире я не имею права, тем более что на сей раз Карен просто нарывалась на скандал, а я скандалов панически боюсь.

— Не забывай только почаще говорить ему, какая я замечательная, — сказала она, — и что мужчины влюбляются в меня пачками.

— Хорошо-хорошо, — кивнула я.

— Я готовлю брокколи на пару, — вмешалась Шарлотта, уводя разговор от опасной темы к домашним делам. — Кто хочет?

— А я — паровую морковь, — сообщила я, — так что, может, тоже попробуете?

И мы заключили тройственное соглашение о равном потреблении всех приготовленных на пару овощей.

— Да, Люси, — небрежно заметила Карен. Слишком небрежно. Я насторожилась. — Звонил Дэниэл.

— Очень хорошо… Кто-кто, Дэниэл?

Устроит ее мой равнодушный тон или нет?

— Мне, — торжествующе продолжала она. — Он звонил мне.

— Здорово.

— Не тебе. Мне.

— Поздравляю, Карен, — рассмеялась я. — Значит, вы теперь вместе?

— Очень похоже на то, — самодовольно ответила она.

— Рада за тебя.

— Тебе лучше смириться с этим.

Мы поели овощей, посмотрели сериал, потом душераздирающий документальный фильм о естественных родах. Фильм досматривали буквально в корчах: женщины с искаженными от боли лицами, потные, задыхающиеся, стонущие, произвели на нас сильное впечатление.

А ведь мы — я, Карен и Шарлотта, — точно такие же.

— Господи, — с окаменевшим лицом выдохнула Шарлотта, не отрывая от экрана расширенных от ужаса глаз, — никогда не буду рожать.

— И я не буду, — с жаром согласилась я, внезапно осознав все преимущества целомудрия и воздержания.

— Но ведь можно сделать спинномозговую анестезию, — возразила Карен. — Тогда ничего не почувствуешь.

— Она не всегда действует, — напомнила я.

— Правда? А ты откуда знаешь? — встрепенулась она.

— Люси права, — вступилась за меня Шарлотта. — Моя золовка говорит, что на нее ни капли не подействовало, и она страшно мучилась и вопила так, что было слышно за три улицы.

История хорошая и рассказана талантливо, но верить Шарлотте я не спешила: она из Йоркшира, где обожают рассказы о невыносимой боли.

Карен страшная сказка Шарлотты, кажется, тоже не особенно напугала. Сила духа Карен такова, что на нее спинномозговая анестезия подействует обязательно, просто не посмеет не подействовать.

— А как же кислородная маска, а закись азота? — спросила я. — Разве они не должны облегчать боль?

— Кислородная маска! — презрительно фыркнула Шарлотта. — Подумаешь, маска! Толку от нее — все равно что ампутированную руку пластырем заклеивать!

— Боже мой, — слабо сказала я, — боже мой. Может, еще что-нибудь посмотрим?

Примерно без двадцати десять кратковременное насыщение от паровых овощей прошло, уступив место настоящему голоду.

Кто дрогнет первым?

В обстановке нарастающего напряжения Шарлотта как бы между прочим спросила:

— Кто хочет пойти прогуляться?

Карен и я благодарно вздохнули.

— Куда прогуляться? — осторожно спросила я.

Присоединяться к мероприятию, не связанному с едой, мне не хотелось, но Шарлотта не разочаровала меня.

— За жареной картошкой, — застенчиво ответила она.

— Шарлотта! — хором возмутились мы с Карен. — Как не стыдно! А наши благие намерения?

— Но я есть хочу, — пропищала она.

— Съешь морковку, — предложила Карен.

— Чем морковку, лучше я ничего не буду, — честно призналась Шарлотта.

Я понимала, каково ей. Я тоже скорее сжевала бы кусок каминной доски, чем морковку.

— Ладно, — вздохнула я. — Если ты действительно умираешь от голода, схожу с тобой.

Я была готова прыгать от восторга. Мне так хотелось жареной картошки!

— Кстати, — вздохнула Карен, как будто ей было невыносимо тяжко, — если тебе станет от этого легче, можешь и мне купить порцию.

— Если это только затем, чтобы меня меньше мучила совесть, не надо жертв, — нежно ответила Шарлотта. — Вам совершенно необязательно нарушать диету только из-за того, что у меня нет силы воли.

— Мне совсем нетрудно, — возразила Карен.

— Нет, правда, — не унималась Шарлотта, — тебе-то зачем страдать ради меня? Проживу и с больной совестью.

— Заткнись, пожалуйста, и купи мне картошку! — заорала Карен.

— Большой пакет или маленький?

— Большой! С соусом карри и копченой колбасой!

32

Гас собирался сводить меня куда-нибудь во вторник после работы. Так он сказал вечером в воскресенье.

Но вечером в воскресенье градус нашего общения был очень высок, особенно в крови Гаса в пересчете на алкоголь; десятиминутная прогулка от пиццерии до моего дома заняла больше получаса, потому что по дороге Гас расшалился и разыгрался, и я немного тревожилась, не выдумал бы он что-нибудь, договариваясь со мной на вечер вторника.

Я боялась, что он перепутает место, время или даже день встречи.

Мои попытки окончательно уточнить эти обстоятельства с Гасом превратились в настоящий кошмар.

Началось с того, что, провожая меня домой в воскресенье вечером, он вежливо пожал мне руку и сказал:

— До завтра, Люси.

— Нет, Гас, — мягко поправила я, — завтра мы не увидимся. Завтра понедельник, а мы встречаемся во вторник.

— Нет, Люси, — так же мягко поправил он меня. — Сегодня, придя домой, я предприму некоторые… гм… определенные фармацевтические меры, а когда проснусь, будет вторник. Так что, вне всяких сомнений, Люси Салливан, мы увидимся завтра. По крайней мере, это будет завтра для меня.

— Ясно, — с сомнением протянула я. — Где встретимся?

— Люси, я встречу тебя с работы. Я спасу тебя с административных рудников, вытащу из ямы контроля платежей.

— Договорились.

— Напомни еще раз, — сказал он, обнимая меня за плечи и привлекая к себе. — Значит, Кэвендиш-кресент, 54, а освобождаешься ты в пять тридцать?

И улыбнулся нежно и немного бессмысленно.

— Нет, Гас, не Кэвендиш-кресент, а Ньюкасл-сквер, дом номер шесть, — уточнила я.

Вообще-то я несколько раз повторила ему адрес, даже специально записала на почтовом бланке, но день выдался долгий и пить Гасу пришлось ужасно много.

— Правда? — искренне удивился он. — Интересно, и чего я подумал про Кэвендиш-кресент? Что там такое творится, не знаешь?

— Понятия не имею, — отрезала я, не желая входить в тонкости того, что происходит или не происходит на Кэвендиш-кресент, 54, если только такое место существует в действительности. Мне и так забот хватало: я из последних сил поддерживала беседу, пытаясь убедиться, что до Гаса дошло, где, когда и как меня встречать.

— А где та бумажка с адресом, что я тебе дала? — спросила я, понимая, что похожа на занудную мамашу или училку, но ничего, если надо, значит, надо.

— Не знаю, — пожал он плечами, отпустил меня и начал рыться во всех карманах и хлопать себя по куртке. — О нет, Люси, только не это! Кажется, я ее потерял.

Пришлось писать адрес еще раз.

— Постарайся запомнить, — нервно улыбнулась я, отдавая ему листок. — Ньюкасл-сквер, дом 6, в пять вечера.

— Пять часов? Я думал, ты сказала пять тридцать.

— Нет, Гас, пять.

— Прости меня, Люси, никогда ничего не могу запомнить. Я способен забыть даже собственное имя — и забываю часто. Много раз мне приходилось спрашивать собеседника: «Как, простите, мое имя?» У меня голова как… как, знаешь, такая круглая штука с дырочками.

— Дуршлаг, — сердито буркнула я.

— Люси, не злись, — засмеялся он. — Я просто пошутил.

— Понятно.

— Теперь, думаю, я все правильно запомнил, — заявил он с улыбкой, от которой у меня внутри все оборвалось. — Пять часов вечера, Ньюкасл-кресент, дом 56…

— …Нет, Гас…

— …прости, прости, Кэвендиш-сквер…

Он не виноват, подумала я, тщетно пытаясь успокоиться. По-своему, это даже очень мило. И кто бы не путался в цифрах и названиях, выпив столько, сколько выпил Гас?

— …Нет, нет, нет, Люси, только не сердись! Ньюкасл-сквер, 56, в пять часов вечера.

— Шесть.

Его лицо исказила гримаса болезненного недоумения.

— Ты же сама сказала — в пять! — возроптал он. — Но ничего страшного, Люси, женщинам полагается часто передумывать, так что, если это необходимо, передумывай, пожалуйста.

— Нет, Гас, ничего я не передумала. Я имела в виду пять часов, дом номер шесть!

— Ладно, теперь, кажется, дошло, — улыбнулся он. — Часов пять, дом шесть. Пять часов, шестой дом. Часов пять, дом шесть.

— До встречи, Гас.

— А не в шесть часов у дома номер пять? — спросил он.

— Нет! — в тревоге воскликнула я. — А, понимаю, ты опять шутишь…

Он помахал мне рукой на прощание и затараторил, как попугай:

— Часов пять, дом шесть, пять часов, шестой дом, извини, Люси, не могу прерваться, чтобы сказать тебе «до свидания», потому что боюсь забыть пять часов, шестой дом, часов пять, дом шесть, но мы непременно увидимся в пять ча…

И пошел прочь, продолжая твердить:

— …дом шесть, пять часов, дом шесть…

Я постояла у калитки, глядя ему вслед на темную дорогу, немного разочарованная, что он даже не попытался меня поцеловать. Ничего, утешала я себя. Гораздо важнее, чтобы он запомнил, где должен встретиться со мной во вторник. При условии, что он придет к нужному дому в правильный день и назначенный час, для поцелуев у нас будет куча времени.

— …пять часов, дом шесть, пять часов, дом шесть… — долетело до меня с холодным ночным ветром. Гас продолжал распевать свои мантры.

Я вздрогнула, отчасти от холода, отчасти от восторга, и пошла в дом.

Так что мое беспокойство утром во вторник объяснялось как страхом, что Гас вообще не придет, так и радостным ожиданием.

Я не сомневалась, что нравлюсь ему, что он не может назначить свидание и умышленно не прийти, но совсем не была уверена, что в воскресенье он не напился до такой степени, чтобы напрочь забыть обо всем.

Тем не менее я надела новые и очень миленькие трусики, потому что предусмотрительность лишней не бывает. Потом примерила маленькую зеленую штучку, похожую на жакет с широким поясом на бедрах, но на самом деле это обалденное мини-платье. Затем натянула сапоги и залюбовалась собой в зеркале. Очень даже неплохо, подумалось мне. Стильно, лаконично, а-ля гарсон.

Затем меня охватил краткий приступ паники — что, если Гас не придет? Почему, ну почему я не взяла у него телефон, тоскливо думала я. Надо было спросить, но я боялась, что, сделав это, проявлю чрезмерный интерес к предмету.

Также я понимала: весь наш чудесный персонал сразу заподозрит, что я иду после работы на свидание, поскольку пришла на службу в платье, не прикрывающем задницы, если поднять руки. На работе всегда так — волосы расчесать нельзя, чтобы не пошел слушок, что ты кого-то кадришь, челку лишний раз не подстричь, не возбуждая всеобщих догадок, не появился ли у тебя новый парень.

На пяти этажах нашего учреждения рассеяны триста работников, и все они живо интересуются делами своих сослуживцев. О том, насколько им интересны их прямые обязанности, уже говорилось выше.

У нас работаешь, как будто в аквариуме. Ни одно происшествие не остается без комментария. Даже дискуссия о том, кто с чем делает бутерброды, легко занимает большую часть дня («Раньше она никогда не ела сандвичи с яйцом, только с ветчиной. А за эту неделю дважды съела с яйцом. По-моему, она беременна»).

Главный источник сплетен — Кэролайн. Глаз у нее просто ястребиный, она не пропускает ничего, а если нечего пропускать, выдумывает сама. Всегда останавливает кого-нибудь на входе, чтобы многозначительно шепнуть: «Смотрите-ка, Джеки из бухгалтерии что-то сегодня не в лице. Не иначе, дела сердечные». И, не успеете вы понять, что к чему, все пять этажей уже гудят от слухов о скором разводе Джеки. А все потому, что сегодня утром бедняжка проспала и не успела как следует наложить тон.

Поэтому для меня была невыносима сама мысль об унижении провести день, уклоняясь от своих обязанностей в интригующе-полуголом виде, чтобы в пять часов тот, ради кого я старалась, так и не пришел.

Я могла бы пронести выходную одежду в нашу комнату в пакете и переодеться после работы, но это спровоцировало бы еще больший скандал («Вы видели эту Люси Салливан? Со сменой одежды на завтра? Да еще во вторник? Говорю вам, она помолвлена!»).

Как бы ни было, стоило мне скинуть ужасное коричневое зимнее пальто и явить себя обществу во всей своей мини-красе, как в комнате начался невероятный переполох.

— М-да, — заявила Меган, — что-то ты сегодня форсишь!

— Кто он? — трагически воскликнула Меридия.

Краснея, я попыталась сделать вид, будто не понимаю, о чем они, но толку от этого было мало. Врать я не умею совершенно.

— Я… э-э-э… в выходные познакомилась с одним парнем…

Меридия и Меган обменялись торжествующими взглядами, — дескать, мы-то знали, что это случится.

— Ну, это мы сами видим, — пренебрежительно проронила Меридия. — И сегодня вечером у вас свидание…

— Да.

Во всяком случае, очень надеюсь.

— Расскажи нам о нем.

С минуту я колебалась: ведь, по идее, я на них еще сержусь, но желание поговорить о Гасе победило мою суровость.

— Ладно, — примирительно улыбнулась я, подвинула стул к столу Меган, устроилась поудобнее и приступила к подробному рассказу:

— Зовут его Гас, ему двадцать четыре…

Меган с Меридией напряженно слушали, одобрительно охали и ахали и заерзали от восторга, услышав, сколько хорошего наговорил мне Гас.

— …И он сказал, что хотел бы подарить тебе маленький пылесос для мягкой мебели? — восторженно переспросила Меридия.

— Да. Правда, мило?

— О боже, — возведя взгляд к небу, пробормотала Меган. — Ерунда все это. Прибор у него какой? Короткий и толстый? Длинный и тонкий? Или мой любимый вариант: длинный и толстый?

— Э-э-э, гм… нормальный, — неопределенно протянула я.

Не успели меня вынудить к признанию, что на самом деле я ничего еще не видела, как в комнату влетел Гадюка Айвор и увидел, что мы сидим в кружок и ничего не делаем. Он немного покричал, и мы виновато поплелись к своим столам.

— Мисс Салливан, — рявкнул он вдогонку, — вы, кажется, сегодня забыли надеть нижнюю часть костюма.

От несчастной любви он стал противным и злобным. Хотя, конечно, противным и злобным он был и до бегства Хетти из семьи.

— Вообще-то, это платье, — отважно возразила я, осмелев от внушенного Гасом счастья.

— Я таких платьев никогда не видел, — заорал он. — И впредь у себя в отделе не потерплю. Завтра наденьте что-нибудь приличное.

И, грохнув дверью, скрылся в своем логове.

— Фиг тебе, — буркнула я.

33

Примерно без двадцати пять я покинула рабочее место, чтобы сходить в уборную накраситься в ожидании Гаса, который, по моим расчетам, должен был прибыть через семнадцать тысяч часов.

От беспокойства мне было физически нехорошо. Рассказав Меган и Меридии про Гаса, я почти сразу же раскаялась, что вообще открыла рот. Зачем, зачем я выдала им свой секрет? Что бы мне прикусить болтливый язык, но я же не могла ничего с собой поделать!

Мне до смерти хотелось похвастаться своим счастьем, зато теперь я была уверена, что сама его разрушила. Разговорами о нем я прогневила судьбу, и Гас не придет.

Я никогда больше его не увижу, подумала я.

Но на всякий случай все-таки накрашусь.

По дороге к уборной я увидела, как два охранника выталкивают кого-то взашей. Пьяницы и бездомные бродяги вечно пытаются пробраться к нам в здание, чтобы погреться, и на охранниках лежит неприятная обязанность выдворять их. Самое печальное для меня то, что я часто завидую этим бродягам. Если выбирать, где сидеть — в конторе или на картонке у чужого подъезда, пусть даже в мороз, — думаю, я бы предпочла картонку у чужого подъезда.

Еще охранники должны проверять документы на входе, впуская только тех, кто приглашен, записан на прием или имеет гостевой пропуск. Но они, бедолаги, все же не профессиональные охранники, приемами самозащиты владеют слабо, а потому иногда при попытке выдворить незваного гостя ситуация существенно осложняется — как правило, если нарушитель пьян.

Тогда начинается потеха, и если Кэролайн в хорошем настроении, она обязательно звонит нам в отдел, и мы всей комнатой бежим поглазеть на бесплатный цирк.

Я вытянула шею, чтобы лучше видеть. Инородное тело было уже оттеснено к двери, но оно отчаянно сопротивлялось, брыкалось и даже лягнуло Гарри. Я улыбнулась: мои симпатии всегда на стороне гонимых.

Потом пошла дальше, смутно сознавая, что в выдворяемом нарушителе есть нечто очень знакомое, и вдруг услышала, как меня зовут по имени: «Вон она идет, Люси Салливан, Люси, Люси, Люси!»

Я медленно обернулась с ужасным предчувствием.

То был Гас. Брыкающийся, извивающийся, лягающийся тип в руках Гарри и Уинстона — Гас!

Он изогнулся, устремил на меня дикий взор и воззвал:

— Люси, спаси меня!

Гарри с Уинстоном замерли, так и не завершив процедуру изгнания Гаса на улицу.

— Вы знаете этого человека? — недоверчиво спросил Уинс-тон.

— Да, знаю, — холодно ответствовала я. — Может, вы объясните мне, что здесь происходит?

Я пыталась говорить со спокойным превосходством, не подавая виду, что умираю от стыда, и, кажется, мне это удалось.

— Мы обнаружили его на четвертом этаже, и у него не было пропуска, и…

На четвертом этаже, с ужасом подумала я.

— Я искал тебя, Люси! — страстно воскликнул Гас. — Я имел полное право быть там.

— Ошибаешься, голубь мой, — угрожающим тоном возразил Гарри. Видно было, что ему не терпится вывести Гаса за ухо, обойтись с ним как с мальчишкой-трубочистом из романа Чарлза Диккенса. — Подумать только, до четвертого этажа добрался. И вел себя так, будто вся тамошняя роскошь принадлежит ему. Веришь, расселся прямо в кресле мистера Балфура. Я тридцать восемь лет здесь работаю, состариться уже успел, но такого…

На четвертом этаже находились кабинеты руководителей высшего звена, и отношение простых смертных к этому месту было благоговейно-почтительным. Четвертый этаж в нашей компании по оптовой продаже металла и пластика имел такое же значение, как Овальный кабинет в Белом доме.

Сама я там ни разу не была, потому что я слишком мелкая сошка, но Меридия однажды под каким-то предлогом просочилась, и, судя по ее словам, то была настоящая страна чудес с толстыми красивыми коврами, глупыми красивыми секретаршами, стенными панелями красного дерева, произведениями искусства для услаждения начальственных взоров, уютными кожаными креслами, мини-барами в виде глобусов и толпами лысых толстяков, принимающих сердечные препараты.

Так что, при всем моем священном ужасе, я не могла не восхититься дерзновенным прорывом Гаса, но вот Гарри с Уинсто-ном, видимо, были глубоко шокированы его невежеством и неуважением к высшим ценностям.

Я решила взять дело в свои руки.

— Спасибо, ребята, — по возможности небрежно сказала я охранникам, — все в порядке. Я сама с ним разберусь.

— Но у него до сих пор нет пропуска, — не сдавался Гарри. — Ты ведь знаешь правила, солнце мое. Без пропуска нельзя.

Гарри очень милый человек, но слишком верит печатному слову.

— Ладно, — вздохнула я. — Гас, не мог бы ты немного подождать меня у входа? В пять часов я освобожусь и найду тебя.

— Где?

— Вот здесь, — скрипнув зубами, улыбнулась я и подтолкнула его к креслам, рядком стоявшим прямо у дверей.

— Люси, а здесь мне ничто не угрожает? — опасливо спросил он. — Они не набросятся на меня снова, как тогда?

— Посиди здесь, Гас.

Кипя от гнева, я отправилась, куда шла, — в уборную. У меня стучало в висках от ярости. Я злилась на Гаса за то, что выставил меня на позорище перед родным коллективом, но еще больше — за то, что все это произошло со мной, когда я еще не успела накраситься.

— Чтоб тебя! — чуть не плача от злости, вся багровая, прошипела я и пнула ногой бачок для мусора. — Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя!

Впору было умереть.

Кэролайн видела все, с начала до конца, так что через пять минут о случившемся будут знать остальные. Не прошло и недели, как я в последний раз стала посмешищем, буквально не сходя с рабочего места, и сейчас вовсе не была уверена, что хочу повторения. И, что еще хуже, Гас видел меня без макияжа!

Я уже знала, что Гас несколько эксцентричен, и мне это нравилось, но сцена, которую мне довелось наблюдать только что, меня нисколько не обрадовала. Моя вера в Гаса утратила свою незыблемость, и это было ужасно. Может, я в нем ошиблась? Неужели мои отношения с ним — очередной кошмар? Стоит ли так из-за него беспокоиться? И не лучше ли поставить точку прямо сейчас?

Но я не хотела так думать о Гасе.

Господи, прошу тебя, не дай мне разочароваться в нем! Я этого не вынесу. Он так мне нравится, и я так надеюсь, что мы будем вместе!

Но тихий голосок упорно нашептывал мне, что можно оставить Гаса сидеть у проходной и сбежать через запасной выход. Почему-то при мысли об этом я испытывала невероятное облегчение, пока не поняла, что он, вероятно, прождет меня всю ночь, а наутро вернется к проходной и будет ждать еще целую вечность, покуда я наконец не появлюсь.

Что же мне делать?

Я решила действовать решительно и бестрепетно.

Спущусь к проходной, с Гасом буду мила и приветлива, поведу себя так, будто ничего особенного не случилось.

К моменту нанесения на ресницы четвертого слоя туши я уже немного успокоилась.

А губная помада, тональный крем и карандаш для глаз действуют на раздраженную психику очень благотворно.

То, что происходит у нас с Гасом. не более чем болезнь роста. Страх первой ночи.

Я вспомнила субботний вечер, радость первой встречи с Гасом. Потом я подумала о том, как чудесно мы вдвоем провели воскресенье, как много у нас общего, как Гас оказался именно тем мужчиной, о котором я мечтала, как он смешил меня, как понимал с полуслова.

И я еще собираюсь бросить его? Да как я могла?!

Особенно в тот момент, когда он, преодолев все недоразумения, сумел прийти вовремя (и даже раньше), в нужный день и в условленное место. Меня охватили сочувствие и нежность. Бедный Гас, растроганно подумала я. В своем простодушии он как ребенок: откуда ему, в самом-то деле, знать суровые правила и ограничения нашей мощной империи оптовых продаж металла и пластика?

Ему тоже пришлось нелегко, ему тоже досталось. Должно быть, он пережил настоящий шок. Гарри и Уинстон — ребята плечистые, внушительные, на голову выше его. Наверное, он испугался.

Когда наконец я подошла к проходной, чтобы забрать Гаса, то не только я успокоилась, но и в нем, казалось, произошла некая перемена. Он выглядел намного серьезнее, взрослее, вполне владел собой.

Увидев меня, он встал. .

Я хорошо помнила, какой длины у меня юбка, и видела, как заинтересованно оборачивается в мою сторону толпящийся в вестибюле перед выходом народ.

Гас окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы, после чего на его лице появилось какое-то похоронное выражение — унылое и беспокойное.

— Люси, — тихо и мягко промолвил он, — так ты все-таки вернулась? Я боялся, что ты сбежишь через запасной выход.

— Эта мысль приходила мне в голову, — честно призналась я.

— Не могу сказать, что я тебя бы не понял, — с несчастным видом сказал он.

Затем прочистил горло и пустился в пространные извинения, настоящую речь, которую, очевидно, отрепетировал, пока я слой за слоем лихорадочно накладывала косметику в женской уборной.

— Люси, я могу только чистосердечно извиниться, — быстро начал он. — У меня не было намерения делать что-то не то, и я надеюсь, ты найдешь в себе душевные силы простить меня, и…

Он не умолкал ни на секунду, говорил, что, даже если я его прощу, сам он вряд ли когда-нибудь сможет простить себя, и так далее, и так далее.

Мне оставалось только ждать, когда он закончит, когда исчерпает все возможные извинения, но его самоуничижение становилось все яростнее и яростнее, спина все согбеннее, выражение лица — все смиреннее… нет, слишком смиренное и кроткое. И вдруг этот эпизод потряс меня своим комизмом.

Ну и что с того, недоумевала я, не в состоянии остановить расплывающуюся на моем лице улыбку, по мере того как понимала, насколько все это глупо.

— Эй! — окликнул меня Гас, прервав поток самообличений. — Что тут смешного?

— Ничего, — сквозь смех выдавила я. — Только ты. Понимаешь, у тебя был такой вид, будто тебя вот-вот казнят, да еще Гарри с Уинстоном — они вели себя так, будто ты опасный преступник, и…

— А мне вот было не очень смешно, Люси, — обиженно сказал он. — Прямо как в «Полуночном экспрессе». Я думал, что сейчас меня вышвырнут в мусоропровод, и опасался за свою физическую сохранность.

— Но Гарри и Уинстон мухи не обидят, — заверила я.

— Мне как-то все равно, что Гарри и Уинстон делают с насекомыми, — кипя благородным негодованием, возразил Гас. — Их частная жизнь меня не касается, но, Люси, я был уверен, что они убьют меня.

— Но ведь не убили же? — нежно спросила я.

— Кажется, нет.

Он вдруг расслабился и усмехнулся.

— Ты права. Господи, я боялся, ты никогда больше не захочешь со мной говорить. Мне так стыдно…

— Это тебе-то стыдно?! — фыркнула я.

А потом рассмеялась, и он тоже рассмеялся, и тогда я поняла, что этот забавный инцидент — первый в копилке историй, которые мы будем рассказывать нашим внукам («Дедушка, дедушка, расскажи, как тебя однажды чуть не выбросили с бабушкиной работы…»). Так делается семейная история.

— Надеюсь, у тебя не будет из-за меня неприятностей, — снова забеспокоился Гас. — Ты ведь не потеряешь работу из-за меня?

— Нет, — ответила я. — Ни в коем случае.

— Точно?

— Абсолютно точно.

— Почему ты так уверена?

— Потому что со мной никогда ничего хорошего не случается.

И мы снова хором рассмеялись.

— Ладно, — улыбнулся он, обнимая меня за талию и подталкивая к ступенькам. — Позволь мне сводить тебя куда-нибудь и потратить на тебя уйму денег.

34

Вечер был чудесный.

Сначала Гас привел меня в паб и взял мне джин с тоником. И даже заплатил сам.

Затем, вернувшись к столику, сел рядом со мной, порылся в сумке и преподнес мне маленький, изрядно помятый букетик. Несмотря на помятость, цветы явно были куплены в магазине, а не позаимствованы из чужого сада или с клумбы, что привело меня в восторг.

— Спасибо, Гас, — сказала я. — Очень красивые цветы.

Они и правда были красивые, просто чуть растрепанные.

— Но только зачем ты это, — спохватилась я. — Не надо было…

— Разумеется, надо, Люси, — решительно возразил он. — А как еще? Такой прекрасной женщине, как ты…

И улыбнулся, и сразу стал так хорош собой, что у меня защемило сердце. Счастье пело во мне, и я вдруг почувствовала, что все идет как надо.

Как же я была рада, что не бросила его и не удрала через запасной выход!

— Это еще не все, — продолжал Гас, доставая из сумки, как Санта-Клаус из мешка, нарядный сверток в подарочной бумаге, разрисованной младенцами, колыбельками и аистами. — О господи, Люси, — сконфузился он, глянув на нее, — за упаковку прошу прощения. В магазине не заметил, что картинки свадебные.

— Ладно, не волнуйся, — успокоила я его, поскорее убирая с глаз долой возмутительную обертку.

Под ней оказалась коробка шоколадных конфет.

— Спасибо, — восхищенно ахнула я, потрясенная тем, что ради меня он так беспокоился.

— И это еще не все, — объявил он, опять полез в сумку, запустив туда руку до самого плеча.

Если это мини-пылесос для мягкой мебели, то я умру от смеха, решила я, совершенно очарованная этим тщательно продуманным парадом подарков, — несомненно, явившимся следствием нашего воскресного разговора в пиццерии.

Наверно, я ему понравилась. И понравилась сильно, если он пошел на такие траты. Я просто умирала от счастья.

Наконец он извлек из недр сумки маленький пакетик из той же бумаги с аистами.

Сверточек был размером со спичечный коробок, так что пылесос там при всем желании поместиться не мог.

Какая жалость! Меридия бы долго ахала, но ладно, неважно. Так что же там, если не мини-пылесос для мягкой мебели?

— Я не мог с первого захода купить тебе целое манто, — объяснил Гас, поняв мое любопытство, — поэтому решил дарить его тебе частями. Открой.

Я уставилась на него в полном недоумении, и он рассмеялся.

Я развернула бумагу. В пакетике лежал брелок из меха для ключей.

Какая прелесть! Значит, и о меховом манто он помнил!

— Пусть у тебя не будет недостатка в мехах, — сказал он. — Кажется, это горка.

— Может, ты хотел сказать «норка»? — нежно поправила его я.

— Очень может быть, — кивнул он. — Или соболь. Но ты, пожалуйста, не волнуйся. Я знаю, как некоторые расстраиваются из-за мехов, истребления животных и всего такого — я-то нет, я вырос в деревне, но знаю, что другие да, — но ни одно живое существо не пострадало при изготовлении этого брелока.

— Понятно.

Значит, на самом деле это не норка (или горка?) и не соболь. Но это ничего не значит. Во всяком случае, при встрече с активистами общества защиты животных и их ведрами с красной краской мне ничего не грозит.

— Спасибо огромное, Гас, — чуть задыхаясь от полноты чувств, сказала я. — Спасибо за чудесные подарки.

— Пожалуйста, Люси, — ответил он. И многозначительно подмигнул: — Имей в виду: на сегодня это еще не все. Не забывай, вечер только начинается.

— Вот как, — отчаянно краснея, промямлила я.

Может, сегодня все и произойдет? У меня под ложечкой заныло от разгорающегося нервного возбуждения. После вечера бывает ночь.

— Скажи-ка, — хихикнула я, уходя от щекотливой темы, — что ты делал в кресле мистера Балфура?

— Просто сидел, как тебе и сказал тот мужик, — пожал плечами Гас. — Святынь не осквернял.

— Но мистер Балфур — наш исполнительный директор, — начала объяснять я.

— И что? — удивился Гас. — Это всего лишь кресло, а мистер Балфур, кто бы он ни был, всего лишь человек. Я правда не понимаю, из-за чего поднялся такой переполох. Им что, беспокоиться больше не о чем? Если так, рад за них. Ладно, Люси, допивай, и пойдем еще куда-нибудь. Я накормлю тебя ужином.

Я замахала руками.

— Гас, я не могу позволить тебе истратить на меня все твое пособие. Не могу, и все. Меня совесть замучит.

— Люси, успокойся. Сейчас ты поужинаешь, а я заплачу за ужин, и давай закроем эту тему.

— Нет, Гас, я так не могу, правда не могу. Ты накупил мне столько подарков, ты платил за меня в пабе, поэтому позволь, пожалуйста, за ужин заплатить мне.

— Нет, Люси, и слушать не хочу.

— Я настаиваю, Гас, я решительно настаиваю.

— Настаивай сколько угодно, Люси, — упорствовал Гас, — ничего у тебя не получится.

— Замолчи, Гас, — рассердилась я. — Я плачу, и все тут.

— Ну, если ты настаиваешь, — с сожалением протянул он.

— Настаиваю, — отрезала я. — Куда бы ты хотел пойти?

— Да практически куда угодно, Люси. Мне угодить легко. Была бы еда, а уж съесть я ее никогда не откажусь…

— Отлично, — обрадовалась я. Голова у меня закружилась от многообразия открывающихся перед нами возможностей. Вот, например, тут недалеко чудесный малайзийский ресторанчик…

— …особенно если это пицца, — продолжал Гас. — Очень люблю пиццу.

— Ясно, — кивнула я, уводя свое воображение с юго-востока Азии.

— Ладно, Гас, пицца так пицца.

Вечер удался на славу. В нашем стремлении общаться мы стрекотали наперебой — так много надо было нам поведать друг другу. Слов не хватало, они не успевали за нашим общим энтузиазмом и радостным возбуждением.

Каждую минуту один из нас восклицал: «Точно, я тоже так думаю», или: «Поверить не могу — тебе тоже так показалось?», и еще: «Совершенно мои слова. Я полностью с тобой соглашаюсь».

Гас рассказывал мне о своей работе, об инструментах, на которых играет, какую музыку пишет.

И все было просто волшебно. Знаю, мы проговорили почти всю ночь в субботу, провели вместе воскресенье, но сегодня другое дело. Сегодня у нас было первое свидание.

Мы просидели в ресторане много часов и все говорили и говорили, и держались за руки над тарелкой с чесночным хлебом.

Мы говорили о том, какими были в детстве, о том, какие мы сейчас, и я чувствовала: что бы я ни сказала Гасу, что бы ни рассказала о себе, он поймет. Поймет, как никто другой никогда не понимал и не мог понять.

Я даже позволила себе чуточку помечтать, каково мне будет замужем за Гасом. Разумеется, наш брак будет не самым традиционным, ну и что с того? Время маленьких, кротких женщин, которые хлопочут по хозяйству в маленьком домике с розами в палисаднике, пока мужчины в поте лица трудятся от рассвета до заката, давно прошло.

Мы с Гасом будем друг для друга лучшими друзьями. Я буду вдохновлять его в занятиях музыкой, буду работать и содержать нас обоих, а потом, когда он прославится на весь мир, он расскажет в шоу Опры Уинфри, что не смог бы добиться этого без меня и своим успехом всецело обязан мне одной.

Дом наш будет наполнен музыкой, смехом, интересными разговорами, и все будут завидовать нам и говорить, какая у нас замечательная семья. И даже когда мы разбогатеем, то по-прежнему будем радоваться простым вещам и предпочитать всем остальным общество друг друга. Интересные, талантливые люди будут приходить к нам без приглашения, а я буду готовить из всего, что найдется в холодильнике, обеды для гостей, попутно обсуждая с ними в присущей мне доброжелательно-интеллигентной манере ранние фильмы Джима Джармуша.

Гас будет беречь и поддерживать меня во всем, и я не буду чувствовать себя такой… такой ущербной, когда стану его женой. Я буду ощущать себя нормальным, цельным человеком, не хуже остальных.

Гас никогда не соблазнится смазливыми поклонницами, которые будут виснуть на нем во время гастролей, потому что ни одна из них не даст ему того ощущения всеобъемлющей любви, покоя и радости, к которому он привыкнет со мной…

— Люси, ты очень торопишься домой или, может, сходим еще куда-нибудь? — спросил Гас после ужина.

— Нет, я не спешу, — ответила я. Я и в самом деле не спешила, ибо к этому моменту была уверена, что сегодня вечером наши отношения перейдут в новую фазу. Я была в восторге, но в то же время цепенела; хотела того, что будет, но все-таки боялась.

Любая отсрочка долгожданного момента была мне ненавистна, но втайне я даже радовалась ей.

— Ладно, — сказал Гас. — Я бы сводил тебя в одно место.

— Куда?

— Сюрприз. Но придется ехать на автобусе. Ты не против, Люси?

— Нет, конечно.

Мы сели на двадцать четвертый. Гас взял мне билет, и меня восхитил его покровительственный жест. В этом было что-то мальчишеское и ужасно трогательное.

Автобус привез нас в чудный пригород Кэмден.

Гас взял меня за руку и повел по ковру из пустых банок от дешевого пива, мимо людей, лежавших на картонках и спящих у подъездов, мимо молодых парней и девушек, сидевших прямо на грязном тротуаре, прося милостыню. Я пришла в ужас: поскольку работаю я в центре Лондона, то, конечно, наслышана о проблеме бездомных в городе, но здесь бездомных было столько, что мне казалось, будто я попала в другой мир, в Средневековье, когда люди были вынуждены жить в грязи и умирать от голода.

Некоторые из них были пьяны, но далеко не все. Не то чтобы все на одно лицо.

— Гас, постой! — сказала я, вынимая из сумки кошелек.

Ужасная дилемма — отдать всю мелочь кому-то одному, чтобы он мог купить что-нибудь существенное — например, поесть или выпить, — или попытаться раздать поровну, чтобы как можно больше людей получили по двадцать пенсов? А что купишь на двадцать пенсов? Даже на шоколадку не хватит.

Я стояла посреди улицы, люди шли мимо и толкали меня, а я все не могла решить, что же делать, и обратилась за помощью к Гасу:

— Скажи ты, как мне быть?

— Если честно, Люси, я думаю, надо быть жестче, — сказал он. — Научись закрывать на это глаза. Даже если ты раздашь все, что у тебя есть, до последнего пенни, это ничего не изменит.

Он был прав: все, что у меня было — капля в море, по одному пенни на каждого неимущего и то не найдется, но какая разница?

— Пойми, Люси, — вздохнул Гас. — Для тебя должно быть важно отдать и тебя не должно волновать, кто получит твою помощь.

— Ага, — слабо кивнула я. Может, он и прав. Я была посрамлена.

— Хорошо, — наконец решилась я. — Отдам вон тому парню, что сидит напротив.

— Нет, Люси, не надо, — удерживая меня за локоть, сказал Гас. — Только не ему. Он подонок.

С минуту я раздраженно смотрела на Гаса, а потом мы оба расхохотались.

— Ты шутишь? — отсмеявшись, спросила я.

— Нет, Люси, — виновато улыбнулся он, — не шучу. Отдай деньги любому бродяге в Кэмдене, любому, кроме него. Он и его братья — толпа бездельников. И потом, он даже не бездомный: у него муниципальная квартира в Кентиш-таун.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила я, заинтригованная, не зная, верить ему или нет.

— Знаю, и все тут, — мрачно ответил он.

— Ладно, а вон тому можно? — показала я на другого бедолагу, сидевшего на асфальте у подъезда.

— Валяй.

— Он не подонок?

— О нем я такого не слышал.

— А братья у него есть?

— И о них ничего плохого не знаю.

Я высыпала в шляпу жалкую горстку монеток.

Мы с Гасом перешли через дорогу, свернули в боковую улочку и наконец вошли в ярко освещенный, теплый, шумный паб.

Народу тут было битком. Все смеялись, болтали и пили. Гас, похоже, знал здесь абсолютно всех. В углу сидели три музыканта: парень с бодхраном, девушка с окариной и кто-то неопределенного пола со скрипкой.

Я узнала мотив: то была одна из любимых папиных песен. Все вокруг меня говорили с ирландским акцентом.

— Посиди тут, — сказал Гас, проталкиваясь вместе со мной сквозь толпу краснолицых, счастливых людей и указывая на бочонок. — Я за выпивкой. Постараюсь побыстрей, но уж как получится.

Не было его целую вечность. Сидеть на бочонке оказалось очень неудобно: его край больно врезался мне в попу.

Интересно, подумала я, который час? Наверняка уже больше одиннадцати, а бармен все не уходит. Меня поразила страшная мысль: а вдруг это нелегальный ночной паб вроде тех, о которых всегда тосковал папа?

Часов у меня не было, и у женщины, что сидела рядом со мной, тоже, и ни у кого из ее компании, но один из них знал кого-то в противоположном углу паба, у кого они есть, и женщина, несмотря на мои возражения, протолкалась ради меня через весь зал, нашла того человека и спросила у него время.

Вернулась моя соседка не скоро.

— Двадцать минут двенадцатого, — сообщила она, отхлебнув из кружки.

— Спасибо, — еле сдерживая нервную дрожь, ответила я. Значит, я не ошиблась. Это действительно подпольное заведение, раз они работают так поздно. Как здорово! Дерзость, порок, опасность! Может, со стороны Гаса и было ошибкой привести меня сюда, где меня могут арестовать за нарушение закона, но меня это не заботило. Я чувствовала, что вступаю на запретную территорию, что в кои-то веки живу настоящей жизнью.

Наконец пришел Гас.

— Люси, извини, что я так долго, — начал он. — По пути мне попалась толпа Кейванов, и…

— Ничего, ничего, — перебила я его, сползая с бочонка. Мне не терпелось обсудить с ним, как лихо мы нарушаем закон о торговле спиртным, а извинения могли и подождать. — Гас, ты не беспокоишься из-за полиции? — выдохнула я с круглыми от ужаса и восторга глазами.

— Нет, — пожал он плечами. — Думаю, они вполне могут сами о себе позаботиться.

— Я не об этом, — нервно хихикнула я. — Ты не боишься, что нас арестуют?

Он похлопал себя по карманам пиджака и облегченно вздохнул.

— Нет, Люси, в данный момент не боюсь.

Он явно не принимал меня всерьез, и я рассердилась.

— Но, Гас, разве тебя не волнует, что они могут нагрянуть сюда, накрыть нашу тусовку и всех арестовать?

— Да зачем им это делать? — недоуменно хмыкнул Гас. — Им что, на улице некого арестовывать, если вдруг очень приспичит? Кажется, специально для этого существует закон о бродяжничестве.

— Но, Гас, — раздраженно повторила я, — что, если они услышат музыку? Что, если поймут, что мы тут вовсю пьем, а время уже к полуночи?

— Ничего плохого мы не делаем, — сказал Гас, но, помолчав, добавил: — Хотя в прошлом это никогда их не останавливало.

— Нет, делаем, — не отставала я. — Бар подпольный. В одиннадцать он должен был закрыться. Мы нарушаем закон.

— Люси, Люси, послушай! У этого паба есть специальное разрешение, он работает до двенадцати. Никто здесь ничего плохого не делает — кроме этого копуши-бармена, который пинту пива толком налить не может!

— То есть все это законно и никто не придет нас арестовывать? — уныло спросила я.

— Да, Люси, разумеется, — усмехнулся он. — Не думаешь же ты, что я приведу тебя туда, где с тобой может что-то случиться?

Потом Гас поехал со мной ко мне домой. Никаких вопросов по этому поводу у меня не возникло, это казалось абсолютно естественным. Выбравшись наконец из паба и попрощавшись со всеми знакомыми Гаса, мы просто решили вернулся в Лэдброк-гров на такси. И так и сделали.

Гас не звал меня к себе, и мне тоже не пришло в голову, что можно отправиться не ко мне, а к нему. Тогда я не находила в этом ничего странного. А стоило бы!

35

В четверг на доселе ничем не замутненном пейзаже моего счастья возникли два пятна.

Во-первых, нас ошарашили новостью, что Хетти подала официальное заявление об уходе. Я расстроилась — не только оттого, что в нашей комнате она одна действительно что-то делала, но и потому, что мне будет ее не хватать.

Перемены я ненавижу, а теперь оставалось мучиться неизвестностью, кого к нам пришлют вместо нее.

Во-вторых, я согласилась в четверг после работы навестить маму.

Наши отношения с Гасом вошли в ту фазу, когда, проснувшись, я первым делом думала о нем. Я была восхитительно счастлива почти все время (кроме промежутка с семи тридцати до десяти утра, но, в общем, и тогда тоже, особенно если рядом был Гас, хотя это началось позже). Если Гаса рядом не было, мне хотелось говорить о нем с кем угодно, со всеми; хотелось рассказывать, как божественно он выглядит, какая у него гладкая кожа, как маняще от него пахнет, какие у него зеленые глаза, какие шелковистые волосы, как интересно с ним общаться, какие у него великолепные зубы, какой у него классный зад — не больше почтовой марки. Или в подробностях пересказывать все нежности, что он мне говорил, и перечислять подарки.

Я вся вибрировала от счастья и избытка адреналина, и мне даже не приходило в голову, что, наверно, скучнее меня нет никого на свете.

Но я была пьяна своим счастьем, любила весь мир, и мне казалось, что все вокруг так же радуются за меня, как и я сама.

Разумеется, они не радовались и утешали себя, говоря друг другу: «Долго это не продлится» или: «Если я еще раз услышу, как он расстегнул на ней лифчик и снял его зубами, то закричу».

Не подумайте только, что Гас снимал с меня лифчик зубами. Хотя во вторник ночью то, чего я так ждала и боялась, действительно произошло, на уровень «Девяти с половиной недель» это не тянуло. Оно и к лучшему: поедание с завязанными глазами маринованных огурчиков и прочих деликатесов не соответствует моим представлениям о любовных играх. С моим комплексом неполноценности и неуверенностью, доходящей до ступора, я предпочитаю традиционный, незамысловатый секс в постели. С мужчинами, тяготеющими к многообразию поз, я так пугаюсь, что уже ничего не хочу.

Даже по дороге домой, когда о многообразии поз речь еще не заходила, я все равно была как клубок нервов — по счастью, очень пьяный клубок нервов, что значительно ослабило напряжение, когда мы с Гасом вошли в квартиру. Мы оба корчились и сгибались пополам от смеха и в спальню отправились сразу же.

Гас со спринтерской скоростью сорвал с себя всю одежду и прыгнул вместе со мной на кровать.

Я честно намеревалась не смотреть на его готовый к делу член; мне казалось, для этого я слишком скромна. Но, словно против воли, мой взгляд все время обращался в ту сторону. Я смотрела и смотрела. Я не могла оторваться, я была заворожена.

Притом для пятнадцатисантиметрового выроста, багрового и вздрагивающего, он выглядел необычайно привлекательно. Я не переставала удивляться, как столь изначально… ну… странный, мягко говоря, предмет может быть столь эротичен.

Настал мой черед разоблачаться.

— В чем дело? — Гас с притворным испугом подергал меня за рукав. — Ты еще одета? Давай-ка снимай это, быстро-быстро.

Мне стало смешно: как будто я маленькая девочка, а мама меня раздевает.

— Ноги прямо, — приказал он, встав в изножье кровати, взялся за мыски моих колготок и потянул на себя. Я услышала треск рвущихся ниток и расхохоталась еще громче.

— Руки вверх! — рявкнул он, стаскивая с меня майку. — Господи! Куда пропало твое лицо?

— Здесь оно, — пробормотала я сквозь майку. — Рукава ты снял, а ворот расстегнуть забыл.

— Слава богу; я уж думал, что от страсти оторвал тебе голову.

Я была раздета в рекордно короткий срок, но, как оказалось, впервые в жизни не стесняюсь и не стыжусь своего тела. Скромничать и жаться не было возможности: Гас относился к происходящему слишком легко, как будто так и надо.

— Ты случайно не студент-медик? — с подозрением спросила я.

— Нет.

Гас не очень утруждал себя любовными играми, если не считать прелюдией к сближению вопрос: «Тебе хорошо?» Он был абсолютно готов и стремился непосредственно к цели (или в цель? Любопытная игра слов). Его энтузиазм, конечно, меня восхитил: значит, я действительно ему нравлюсь.

— Только не кончай в три секунды, — предостерегла я, а когда через три секунды он все-таки кончил, мы в обнимку покатились по кровати, умирая от смеха.

Затем Гас заснул, буквально лежа на мне, но я не была разочарована или рассержена. Я не орала на него, не требовала, чтобы он немедленно привел себя в порядок и ублажал меня, пока я не испытаю с десяток оргазмов, хотя как женщина девяностых годов двадцатого века имела на то полное право. Напротив, отсутствие у него большого сексуального опыта как-то успокоило меня, ибо означало, что мне не придется соответствовать изо всех своих слабых сил. Для меня в сексе главное — человеческое тепло и нежность, а не множественные оргазмы. А нежности и тепла Гасу было не занимать.

С ним я проскочила долгий, скучный этап узнавания и постепенного сближения и сразу перешла к влюбленности.

Поэтому я горько сожалела о необходимости ехать в гости к маме и попусту тратить время, которое могла бы провести если не вдвоем с Гасом, то хотя бы рассказывая о нем знакомым.

Единственное, что делало предстоящий визит более или менее сносным, — компания Дэниэла. У мамы дома я не смогу говорить о Гасе, но в поезде по пути туда и обратно у меня будет время пошептаться с Дэниэлом.

В четверг после работы я встретилась с Дэниэлом, мы спустились в метро и отправились в долгий путь до конечной по Пиккадилли-лайн.

— На этот вечер я могла бы придумать себе занятие поинтересней, чем ехать на край света с визитом к маме, — ворчала я, пока мы, стоя, тряслись в битком набитом поезде, где воняло мокрыми пальто, а весь пол был заставлен портфелями и хозяйственными сумками.

— Не забывай о папе, — напомнил Дэниэл. — Ты ведь и к папе в гости едешь. Разве это тебя не радует?

— Да, конечно, но я с ним толком поговорить не смогу, пока она рядом. И еще ненавижу потом уезжать от него. Чувствую себя ужасно виноватой.

— Люси, ты сама создаешь себе трудности, — вздохнул Дэниэл.

— Знаю, — улыбнулась я, — а может, мне так больше нравится.

Я не хотела, чтобы Дэниэл начал воспитывать меня прямо в вагоне метро, потому что знала, что толку в этом чуть, но Дэниэл из тех, кого легко остановить, если уж они закусят удила. А сколько дружб разбилось о скалы непрошеной помощи!

Когда мы вышли из метро, было темно и холодно, а нам предстояла еще пятнадцатиминутная пешая прогулка до маминого дома.

Дэниэл отобрал у меня сумку.

— Господи, Люси, она весит не меньше тонны. Что там?

— Бутылка виски.

— Для кого это?

— Да уж не для тебя, — хихикнула я.

— Мог бы и сам догадаться. Мне ты ничего, кроме всякого хлама, не даришь.

— Неправда! Разве плохой галстук я подарила тебе на день рождения?

— Спасибо, хороший. Во всяком случае, по сравнению с прошлым годом это явный прогресс.

— А что я тебе тогда подарила?

— Носки. Ты всегда делаешь мне «папочкины подарки».

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, галстуки, носки, носовые платки — такие вещи всегда дарят отцам.

— Я не дарю.

— Да? А что ты своему даришь?

— Как правило, деньги. Иногда бутылку хорошего бренди. А тебе в этом году я собиралась купить что-нибудь особенное. Я хотела подарить тебе книгу…

— Но у меня уже одна есть. Да, Люси, знаю, знаю! Этой шутке сто лет! — грубовато перебил меня он.

— Ладно, прощаю тебе эту банальность! Но кое-что я простить тебе не могу. Ты погляди на женщин, с которыми встречаешься!

— Люси! — рявкнул он так, что я испуганно вскинула на него глаза. Судя по голосу, он здорово разозлился, но тут же рассмеялся, недоуменно качая головой. — Люси Салливан, тебе слишком многое сходит с рук. Не понимаю, почему я до сих пор тебя не убил.

— И я не понимаю, — задумчиво сказала я. — Я с тобой такая недобрая. А главное, я не имею в виду того, что говорю. Я вовсе не считаю тебя тупым. Да, вкус на женщин у тебя, по-моему, просто ужасный, и обращаешься ты с ними действительно скверно, но во всем остальном ты вполне приличный человек.

— Вот расхвалила, дальше некуда, — ухмыльнулся Дэниэл.

Мы шли мимо рядов маленьких, одинаковых домиков, похожих на коробки. Стало еще холоднее.

Немного спустя Дэниэл заговорил:

— Так для кого оно?

— Что для кого?

— Виски. Для кого?

— Для папы, разумеется. Для кого же еще?

— Разве он до сих пор поддает?

— Дэниэл! Ты говоришь так, будто он совсем опустился, стал алкоголиком… В общем, ужасно.

— Просто Крис говорил, что твой отец вроде как завязал.

— Кто, папа? — презрительно скривилась я. — Папа бросил пить? Не смеши меня! С чего бы это?!

— А маме ты что везешь?

— Маме? — изумилась я. — Ничего.

— Нехорошо как-то.

— Нормально. Я никогда ей ничего не привожу.

— Почему?

— Потому что она работает. У нее есть деньги. А папа не работает, и денег у него нет.

— И тебе никогда не приходило в голову купить ей хоть какую-нибудь безделицу?

Я остановилась, встала перед Дэниэлом, чтобы преградить ему путь.

— Слушай, ты, подхалим несчастный, — сердито начала я. — На день рождения, Рождество и День матери я дарю ей подарки, и хватит с нее. Может, ты таскаешь своей маме подарки при каждом удобном случае, а я — нет. И нечего пытаться заставить меня чувствовать себя плохой дочерью!

— Я только хотел… ладно, неважно.

У него был такой удрученный вид, что сердиться я уже не могла.

— Хорошо, — тронув его за плечо, примирительно сказала я, — если тебе станет от этого лучше, я куплю ей торт, когда дойдем до магазина.

— Не утруждай себя.

— Дэниэл! Ты что, еще дуешься? Что это еще за шгучки — «не утруждай себя»?!

— Да, — раздраженно буркнул он, — я попросил тебя не беспокоиться, потому что уже купил ей торт.

Я попыталась возмутиться:

— Дэниэл Уотсон, ты все-таки подхалим!

— Вот и нет. Я просто воспитанный. Твоя мама приготовила для меня обед, и прийти с пустыми руками было бы невежливо.

— Можешь называть это вежливостью, а я называю подхалимажем.

— Ладно, Люси, — улыбнулся он. — Называй как хочешь.

Мы свернули за угол, я увидела свой дом, и у меня екнуло сердце. Ненавижу этот дом. И приходить сюда ненавижу.

Тут я спохватилась и строго сказала:

— Дэниэл! Скажи при маме хоть слово про Гаса, и я тебя убью.

— Будто я сам не понимаю, — обиделся он.

— Вот и хорошо, что мы друг друга понимаем.

— По-твоему, она не обрадуется? — желчно спросил Дэниэл.

— Заткнись!

36

Я увидела, как в окне гостиной колыхнулась штора. Мама побежала открывать входную дверь раньше, чем мы успели нажать кнопку звонка.

Я сразу же загрустила.

Неужели ей больше нечего делать?

— Входите, входите, добро пожаловать! — весело защебетала мама — само гостеприимство и любезность. — Вечер такой холодный, скорее в тепло! Как дела, Дэниэл? Какой ты молодец, что не побоялся долгой дороги и приехал к нам! Замерз? — спросила она, хватая его за руки. — Нет, вроде не очень. Снимайте пальто и проходите в дом, я только что поставила чайник.

— Не знал, что нас ждет чайная церемония, — многозначительно и лукаво улыбнулся ей Дэниэл.

— Перестань! — по-девчачьи звонко рассмеялась она, беззастенчиво строя ему глазки. — Ужасный человек, ужасный!

Я засунула в рот два пальца и тихо захрипела.

— Прекрати, — шепотом приказал Дэниэл. — Ты ведешь себя как капризный ребенок.

Его слова разозлили меня, поэтому, когда мы сняли пальто в крохотной прихожей и оставили их на перилах лестницы, я сделала глупую гримасу и раз пятьдесят противным голосом произнесла: «Капризный ребенок».

Потом мы немного подрались. Я пыталась ударить его, но он поймал мои запястья и держал крепко. Потом он смеялся надо мной, пока я лягалась и извивалась в его лапищах, стараясь вырваться, но не могла ослабить его хватку ни на дюйм, а он стоял как ни в чем не бывало и ухмылялся.

Эта демонстрация мужской силы несколько растревожила меня. Будь на месте Дэниэла любой другой мужчина, потасовка вышла бы очень эротичная.

— Ты, громила!

Я знала, что он обидится, и была права, потому что он немедленно меня отпустил. И тут я испытала легкое разочарование. Извращенная я все-таки натура.

Мы вошли в теплую кухню, где мама сновала вокруг стола, возясь с печеньем, сахаром и молоком.

Папа, тихонько похрапывая, дремал в кресле. Пушистые белые волосы вихрами торчали над его головой. Я нежно пригладила их. Очки сидели на носу косо, и у меня болезненно сжалось сердце: я вдруг поняла, что папа похож на старика. Не на мужчину средних лет, не на пожилого, а на сухонького старичка.

— Сейчас выпьете по большой чашке горячего чая и совсем отогреетесь, — сказала мама. — Люси, у тебя новая юбка?

— Нет.

— Откуда она?

— Она не новая.

— Я отлично слышу. Так откуда?

— Ты все равно не знаешь.

— А ты попробуй, скажи, — я ведь не такая старая перечница, как она думает, — звонко рассмеялась она, обращаясь к Дэ-ниэлу и через весь стол подвигая к нему блюдо с печеньем.

— Кукай, — процедила я сквозь зубы.

— Ничего себе название для магазина, а? — осклабилась она, притворяясь, что ей смешно.

— Я же говорила, ты не знаешь.

— Не знаю. И знать не хочу. Из чего она? — Мама помяла пальцами ткань.

— Откуда мне знать? — огрызнулась я, вытягивая подол из ее клешней. — Если вещь мне нравится, я ее покупаю, а из чего она, мне все равно.

— По-моему, чистая синтетика, — продолжая ощупывать юбку, заметила мама. — Смотри, смотри, искры летят!

— Перестань!

— А подол как обработан — малый ребенок лучше подрубил бы. Сколько, ты говоришь, ты за нее отдала?

— Я ничего не говорила.

— Ладно, так сколько же?

Мне хотелось ответить, что этого я ей говорить не собираюсь, но я понимала, как по-детски это прозвучит.

— Не помню.

— Помнить-то ты помнишь. Тебе просто стыдно сказать мне. Наверняка цена несуразная и отдала ты намного больше, чем она того стоит. Да, Люси, деньги считать ты не умела никогда.

Я стоически молчала.

— Знаешь старую поговорку: дураку и его деньгам всегда не по пути.

И снова мы все трое погрузились в тяжелое молчание. Я демонстративно не прикасалась к чаю, потому что готовила его мама.

Вечно она будит во мне все самое дурное.

Напряжение разрядил Дэниэл: он вышел в прихожую и вернулся с тортом, купленным для гостеприимной хозяйки.

Разумеется, она пришла в телячий восторг и накинулась на Дэниэла, как кожная сыпь.

— Вот это я понимаю — воспитанный человек! Спасибо, только зачем же было тебе тратиться? Увы, дела мои печальны, если моя собственная родная кровиночка пришла к матери с пустыми руками.

— Это не от одного меня, а от нас обоих, — нашелся Дэниэл.

— Подлиза, — едва слышно прошептала я через стол.

— Вот как, — промолвила мама. — Что ж, Люси, спасибо. Только разве ты не знала, что в пост я шоколада не ем?

— Но здесь нет шоколада, — слабо возразила я.

— Шоколадный торт без шоколада не бывает, — ответствовала она.

— Так заморозь его и съешь, когда кончится пост, — посоветовала я.

— Он испортится.

— Не испортится.

— И вообще это противоречит душевному состоянию поста.

— Ладно, ладно! Не ешь. Мы с Дэниэлом сами съедим.

Торт раздора сиротливо торчал посреди стола, вдруг превратившись в нечто угрожающее вроде часовой бомбы. Если б я верила в сверхъестественные явления, то поклялась бы, что он тикает. Я знала, что быть съеденным ему не суждено.

— Люси, а от чего ты отказалась ради поста?

— Ни от чего! В моей жизни проблем и без того хватает, — уныло добавила я, надеясь дать ей понять, что речь идет о моем визите к ней. — Мне не нужно ни от чего отказываться.

К моему удивлению, она не стала придираться, а посмотрела на меня почти… нежно. Но недолго.

— Я приготовила твое любимое блюдо, — сказала она задушевно.

А я и не знала, что у меня здесь есть любимое блюдо. Любопытно поглядеть, что она там такое настряпала.

Но из чистой вредности я ответила:

— Ой, мама, как здорово! Я и не знала, что тайская кухня тебе по силам.

Мама обернулась к Дэниэлу с притворно-добродушным лицом, как будто я только что удачно пошутила.

— О чем это она? «Тай», «дай»… Люси у нас всегда была девочка со странностями. Что «дай»? Мне и дать-то нечего — разве сходить наверх за старыми папиными галстуками в тон твоей юбке. Ему они все равно уже не нужны, — с горечью добавила она. — Он галстука с самой свадьбы не надевал.

— Пшла ты, — невнятно раздалось из кресла. — Разве я не надевал галстук на похороны Мэтти Берка?

Папа уже открыл глаза и озирал блуждающим взглядом кухню.

— Папочка! — обрадовалась я. — Ты проснулся!

— И восстали мертвые из праха, и явились живым, — язвительно прокомментировала мама папины отчаянные попытки сесть прямее.

— Не восстали! — возразил он. — А вообще-то, это был не Мэтти Берк, а Лоуренс Моллой. Я тебе еще не рассказывал, Люси? Веселое было времечко, когда Лоуренс Моллой аж на два дня прикинулся мертвым, а мы все бодрствовали кто во что горазд. Вот самому Лоуренсу было не больно весело, когда до него дошло, что надо лежать, не шевелясь, в жестком деревянном ящике, не пить ни капли, только вдыхать пары, что от нас долетают. Выскочил он тогда из гроба и выхватил у кого-то бутылку. «Дай-ка мне», — говорит…

— Замолчи, Джемси! — рявкнула мама. — У нас гость, и ему, я уверена, неинтересно слушать байки про твою пропащую молодость.

— Я не рассказывал баек про мою пропащую молодость, — проворчал папа. — Лоренс Моллой воскрес всего года два тому назад… А, привет, сынок, — спохватился он, заметив Дэниэла. — Я тебя помню. Ты, бывало, приходил к нам играть с Кристофером Патриком. И длинный же ты тогда был — настоящая оглобля. Встань-ка, дай поглядеть, не стал ли с тех пор короче!

Дэниэл неловко поднялся, с грохотом отодвинув стул.

— Еще длиннее, кажется! — заявил папа. — Даже не думал, что это возможно.

Дэниэл благодарно уселся на место.

— Люси, — сказал папа, обратив наконец внимание на меня, — девочка моя дорогая, солнышко мое, я и не знал, что ты сегодня придешь. Почему ты не сказала мне, что она придет? — грозно спросил он у мамы.

— Я тебе говорила.

— Нет, не говорила.

— Нет, говорила.

— Да точно нет, как бог свят! Не говорила!

— Тебе говори — не говори, все без толку! Все равно что со стеной разговаривать.

— Люси, — продолжал папа, — я сейчас схожу наверх, приведу себя в божеский вид и вернусь, не успеешь ты и глазом моргнуть. Одна нога здесь, другая там.

Он, покачиваясь, вышел из кухни. Я тепло улыбнулась ему вслед.

— Он прекрасно выглядит, — сказала я.

— Неужели? — холодно отозвалась мама.

Последовала неловкая пауза.

— Еще чаю? — спросила мама у Дэниэла, следуя доброй ирландской традиции все заминки в разговоре восполнять насильственным угощением.

— Спасибо.

— Еще печенья?

— Нет, спасибо.

— Кусочек торта?

— Нет, правда, лучше не надо. Должен же я оставить место для обеда.

— Да ладно тебе, ты ведь еще растешь.

— Честное слово, не надо.

— Ты уверен?

— Мама, отстань от него! — рассмеялась я, вспомнив, что говорил Гас об ирландских матерях. — Так что у нас на обед?

— Рыбные палочки, бобы и жареная картошка.

— Гм… Здорово, спасибо, мама.

Действительно, полжизни назад то была моя любимая еда, пока я не перебралась в Лондон и не отведала такой экзотики, как лапша тандури и жареная картошка с пекинской уткой.

— Отлично, — широко улыбнулся Дэниэл. — Очень люблю рыбные палочки, бобы и жареную картошку.

Надо же, разливается, будто и в самом деле так думает.

— Тебе что ни подай, ты все равно так скажешь, верно, Дэниэл? — вмешалась я. — Даже если б мама сказала: «Ах, Дэниэл, я собиралась подать на стол твои яички в белом винном соусе», ты бы ответил: «М-м-м, чудесно, миссис Салливан, должно быть, это восхитительно». Да?

У него на лице был написан такой ужас, что я захихикала.

— Люси, — поморщился он, — ты все-таки следи иногда, что ты говоришь.

— Извини, — рассмеялась я. — Забыла, что говорю о самом дорогом, что у тебя есть. Чем был бы Дэниэл Уотсон без своих гениталий? Жизнь твоя утратила бы всякий смысл, а?

— Нет, Люси, не поэтому. Подобное предложение огорчило бы любого, не только меня.

Мама наконец обрела дар речи.

— Люси! Кармел! Салливан! — выдохнула она, побагровев от возмущения. — Что, ради всего святого, ты несешь?

— Ничего, миссис Салливан, — поспешно откликнулся Дэниэл. — Совсем ничего. Честное слово, ничего.

— Ничего, Дэниэл? А вот Карен, по-моему, другого мнения, — подмигнула я.

Дэниэл лихорадочно вел светскую беседу с мамой. Как ее здоровье? Работает ли она? Не тяжело ли ей работать в химчистке?

Мама вертела головой, оборачиваясь то к Дэниэлу, то ко мне, то снова к нему. Она разрывалась от противоречивых чувств: удовольствия быть в центре внимания Дэниэла и подозрения, что спускает мне нечто скандальное и непростительное.

Но тщеславие победило. Через минуту она уже потчевала Дэниэла россказнями о капризных богатых мерзавцах, которых ей приходится обслуживать в химчистке, и как они требуют, чтобы все было готово уже вчера, и как никогда не благодарят, и как ставят свои автомобили, «большие шикарные „БМХ“ или „БЛТ“, или как их там», перекрывая движение, и как ко всему цепляются.

— Да вот только сегодня приходит один такой, щенок богатый, швыряет, да, швыряет мне рубашку, тычет ею прямо в лицо и говорит: «Что, черт возьми, вы с ней сделали?» Ну, во-первых и в-главных, вовсе не обязательно на меня орать, так я ему и сказала, а потом посмотрела на рубашку, а на ней ни пятнышка…

У Дэниэла терпение, как у святого. Я уже была рада, что он поехал со мной. Одна я бы просто не выдержала.

— …а я ему говорю: «Она же белее снега», а он: «Правильно, а сдавал я голубую»…

Мама трещала и трещала без умолку. Дэниэл улыбался и сочувственно кивал. Все было замечательно, и мое присутствие там вовсе не требовалось; кроме редких кивков и согласного мычания, маме от меня ничего не нужно. Ее внимание было сосредоточено на Дэниэле.

Наконец сага о строптивом клиенте подошла к концу.

— …И вот он мне говорит: «Увидимся в суде», а я ему отвечаю: «Сами идите в суд», а он говорит: «Мой адвокат вам скоро позвонит», а я говорю: «Хорошо, надеюсь, он умеет громко кричать, а то я на одно ухо почти глухая»… А у тебя как дела, Дэниэл? — спросила наконец мама.

— Спасибо, миссис Салливан, хорошо.

— Да, по-моему, не просто хорошо, а очень хорошо, а, Дэниэл? Расскажи маме о своей новой подружке. — Меня уже понесло.

Я злорадствовала. Я знала, что она расстроится. Она все еще надеется, что я как-нибудь ухитрюсь охмурить Дэниэла.

— Люси, перестань, — пробормотал Дэниэл, явно смущаясь.

— Да ты не стесняйся, выкладывай.

Я знала, что веду себя гадко, но получала от этого огромное удовольствие.

— Мы ее знаем? — с надеждой спросила мама.

— Да, — радостно кивнула я.

— Правда?

Она пыталась скрыть волнение, но очень неумело.

— Да, это Карен, моя соседка по квартире.

— Карен?

— Да.

— Шотландка?

— Да. Они без ума друг от друга. Правда здорово?

Мама хмуро молчала, и я повторила:

— Ну, правда здорово?

— Мне она всегда казалась довольно бесстыжей… — начала мама, но сделала вид, будто спохватилась, и в притворном ужасе прикрыла рот ладошкой. — О Дэниэл, неужели я такое сказала? Прости, пожалуйста. Боже милостивый, какая бестактность! Дэ-ниэл, прошу тебя, забудь, что я вообще что-то говорила; я очень, очень давно ее не видела. Уверена, теперь она изменилась…

— Уже забыл, — с легкой улыбкой ответил Дэниэл. Какой же он хороший! Мог ведь сгоряча наподдать этой старой корове, и никто в целой Англии его не осудил бы.

— При всех своих недостатках, — негромко, как бы размышляя про себя, продолжала мама, — Люси, по крайней мере, соблюдает приличия. Уж она-то не вывалит голую грудь всем напоказ.

— Это потому, что у меня нет груди и вываливать мне нечего. Если б была, можешь быть уверена, уж я бы показала.

— Следи, что говоришь, Люси, — оборвала она, шлепнув меня по руке.

— Что говорю?! — вскипела я. — По-твоему, я сейчас плохо говорю? Ох, я бы тебе сказала…

Тут я осеклась и мысленно прокляла Дэниэла за то, что он стоит рядом. Не могла же я в полную силу ругаться с мамой при госте! Не то чтобы Дэниэл считался настоящим гостем, но все-таки…

— Прошу прощения, я на минутку, — пробормотала я, выбежала из комнаты в прихожую, достала из сумки бутылку виски и пошла наверх. С папой я хотела побыть без свидетелей.

37

Он надевал ботинки, сидя на кровати в спальне.

— Люси, — сказал он, увидев меня, — а я уже собрался идти вниз, к вам.

— Давай минутку посидим здесь, — предложила я, обнимая его.

— Отлично, — согласился папа. — Посидим, поболтаем без помех о том о сем.

Я отдала ему бутылку виски, и он снова обнял меня.

— Люси, девочка, ты очень, очень добра ко мне.

— Как дела, папа? — со слезами на глазах спросила я.

— Прекрасно, Люси, просто замечательно. А плакать зачем?

— Ненавижу думать, как ты маешься здесь, совсем один, с… ней, — всхлипнула я, кивнув в сторону кухни.

— Но, Люси, у меня все хорошо, очень хорошо, — смеясь, возразил он. — Она не самая плохая жена. Мы всю жизнь в одной упряжке — и ничего.

— Ты так говоришь только для того, чтобы я не волновалась, я же знаю, — глотая слезы, сказала я, — но все равно спасибо.

— Ох, Люси, Люси, Люси, — сжав мне руку, вздохнул папа, — не надо принимать это все так близко к сердцу. Старайся радоваться, пока живешь, а в земле належаться мы еще успеем.

— Нет, нет, — воскликнула я, а потом заплакала уже по-настоящему. — Не говори о смерти. Я не хочу, чтобы ты умирал. Обещай мне, что не умрешь!

— Гм… ну… если это сделает тебя счастливой, Люси, я не умру.

— А если все-таки придется, обещай, что мы с тобой сможем умереть одновременно.

— Обещаю.

— Папочка, как же это ужасно!

— Что, радость моя?

— Все. Жить, любить людей и постоянно бояться, что все они умрут.

— И откуда только ты набираешься таких ужасных мыслей, Люси?

— Но… но… от тебя, папочка.

Папа неловко обнял меня, сказал, что я, должно быть, ослышалась, что он никогда ничего подобного не говорил, что я еще молода, и у меня вся жизнь впереди, и надо постараться радоваться этой жизни.

— Но зачем, папа? — спросила я. — Вот ты же никогда не пытался радоваться жизни, и ничего плохого не случилось!

— Видишь ли, Люси, — вздохнул он, — у меня все было по-другому. Да и теперь опять не так, как у тебя: я ведь уже старик. А ты девочка молодая. Молодая, красивая, образованная — никогда не забывай о пользе образования, Люси, — с нажимом произнес он. — И все это работает на тебя. Так что, Люси, ты должна быть счастливой.

— Да как же? — взмолилась я. — И как ты можешь от меня этого ожидать? Мы ведь с тобой одинаковые, папочка. Что нам делать, если мы видим нелепость, тщету и темноту жизни, тогда как для остальных она легка и весела?

— Что с тобой, Люси? — Папа вглядывался в мое лицо, будто желая прочесть там ответ. — Парень, что ли, обидел? Какой-нибудь молодчик, охочий до развлечений, поманил? Угадал я?

— Нет, папа, — рассмеялась я, хотя еще плакала.

— Не тот ли длинный, что сидит и точит лясы внизу на кухне?

— Кто, Дэниэл? Нет, нет.

— Он, случайно, не… ну, не вольничал с тобой, Люси? Потому что если да, то помогай мне бог, пока ноги еще держат меня, я велю твоим братьям наподдать ему так, чтобы долго помнил. Пинок под зад и карта мира — вот что ему, паршивцу, нужно, и это он получит, как пить дать. Он глупее, чем кажется на первый взгляд, если думает, что может жить спокойно и хвастаться своим паскудством, если спутался с дочкой Джемси Салливана…

— Папа, — простонала я, — Дэниэл ничего такого не сделал.

— Видел я, как он на тебя смотрит, — угрюмо проворчал папа.

— Никак он на меня не смотрит. Все ты выдумываешь.

— Выдумываю, говоришь? Может быть, может быть. Только у тебя ведь это не в первый раз.

— Папа, парни тут вообще ни при чем.

— Почему же ты тогда грустишь?

— Потому что такая уж я есть, папа. Такая же, как ты.

— Но у меня-то все в порядке, Люси! Лучше не бывает!

— Спасибо, папа, — вздохнула я, прильнув к нему. — Я знаю, что ты это говоришь, только чтобы мне стало легче, но все равно благодарю.

— Но… — начал он и озадаченно замолчал. — Ладно, пошли, — нашелся он наконец, — пора вниз, а то обед остынет.

Вечер получался мрачноватый: мы с мамой были на ножах и не пытались это скрыть, а папа подозрительно разглядывал Дэниэла, убежденный, что тот имеет относительно меня неправедные намерения.

Общее настроение несколько поднялось, когда на столе появился обед.

— Оранжевая рапсодия, — глядя на свою тарелку, заявил папа, — вот что это такое. Оранжевые рыбные палочки, оранжевые бобы, оранжевая картошка и, чтобы легче глоталось, стакан лучшего ирландского виски, которое, на счастье, тоже оранжевого цвета!

— Картошка не оранжевая, — возразила мама. — А выпить ты Дэниэлу предложил?

— Очень даже оранжевая, — горячо воскликнул папа. — Нет, не предлагал.

— Дэниэл, выпьешь виски? — спросила мама, вставая.

— Так, а если она не оранжевая, то какого же, скажите на милость, она цвета? — обратился папа ко всем присутствующим. — Розовая? Зеленая?

— Нет, миссис Салливан, спасибо, — занервничал Дэниэл. — Что-то не хочется.

— Тебе и не нальют, — воинственно откликнулся папа. — Пока не скажешь, что картошка оранжевая.

Мама и папа выжидательно уставились на Дэниэла. Оба одинаково хотели перетянуть его на свою сторону.

— По-моему, она скорее золотистая, — после некоторого раздумья изрек он, будучи по натуре дипломатом.

— Нет, оранжевая!

— Золотистая, — со вкусом повторила мама.

Дэниэл ничего не говорил. Он, казалось, предпочел бы провалиться сквозь землю.

— Ну, хорошо же, — зарычал папа и грохнул кулаком по столу, отчего подпрыгнули тарелки и зазвенели ножи с вилками. — Тяжко с вами договориться. Золотисто-оранжевая — вот мое последнее слово. Не нравится — не соглашайся, но в несправедливости меня не обвинишь. Дайте парню выпить.

Не прошло и пяти минут, как папа снова развеселился. Обед творил с его плохим настроением настоящие чудеса.

— Знай ешь рыбные палочки, — восторженно заявил он, с улыбкой обводя взглядом стол — А ведь тут еще целых шесть штук. Гляньте-ка, — восхищенно продолжал он, поднимая вилку с надетой на нее целой рыбной палочкой и поворачивая ее, чтобы рассмотреть со всех сторон, — какая красота. Произведение искусства. Университетского образования мало, чтобы как следует приготовить хоть одну такую палочку.

— Джемси, не делай из своего обеда выставку, — сказала мама и, как всегда, испортила все веселье.

— Встретиться бы с этим капитаном Бердом, что нарисован на этой коробке, пожать ему руку и поздравить с хорошо сделанной работой, — продолжал папа. — Я бы не отказался. Может, его пригласят в шоу «Это ваша жизнь». Как по-твоему, Люси?

— По-моему, папа, такого человека на самом деле нет, — хихикнула я.

— Нет? — удивился папа. — Да быть такого не может! Ему бы следовало присудить Нобелевскую премию, — не унимался папа.

— …Нобелевскую премию? За что это? — язвительно поинтересовалась мама.

— За рыбные палочки, естественно, — с изумленным видом ответствовал папа. — Как думаешь, Конни, какую еще Нобелевскую премию я могу иметь в виду? Не по литературе же? Что я, по-твоему, таких вещей не понимаю?

Тогда мама негромко рассмеялась, и они с папой как-то странно переглянулись.

После обеда, когда была убрана посуда, папа отправился обратно в свое кресло в углу, а мы с мамой и Дэниэлом остались за столом пить чай. Чая пришлось выпить целый океан.

— Наверно, нам пора, — беззаботно заметила я примерно в половине одиннадцатого. Предыдущие полчаса я собиралась с силами для этого предложения, зная, что с мамой такое легко не пройдет.

— Как, уже? — взвизгнула она. — Но вы ведь только пришли!

— Уже поздно, мам, а пока я доберусь до дома, будет ночь глубокая! Я не высплюсь.

— Прямо не знаю, что с тобой, Люси. В твоем возрасте я могла после работы танцевать всю ночь напролет, до самого рассвета.

— Таблетки с железом, Люси, — крикнул из угла папа, — вот что тебе нужно. Или… как там называется та, другая штука, которую принимают молодые, чтобы были силы?

— Не знаю, папа. Гематоген?

— Нет, — проворчал он. — Что-то еще.

— Нам действительно пора. Правда, Дэниэл? — твердо сказала я.

— Пожалуй, да… — промямлил он.

— Вот, вспомнил! Кокаин! — радостно возопил папа. — Сходи в аптеку, купи себе дозу кокаина, и запрыгаешь по дому, как мячик!

— Нет, папа, не думаю, — усмехнулась я.

— Почему это? — возмутился он. — Что, кокаин тоже запрещен законом?

— В самую точку, папа!

— Безобразие какое! — загремел папа. — Эти законники вертят нами, как хотят, обрушивают нам на голову все подряд — налоги плати, это нельзя, то запрещено! Повредила бы тебе время от времени капля кокаина? Совсем сбрендили, крючкотворы проклятые!

— Почему бы тебе не остаться на ночь? — перебила его пламенную речь мама. — В твоей комнате постелено.

При одной мысли об этом я пришла в ужас. Остаться под ее кровом? И чувствовать себя, как в западне? Как будто я отсюда так и не сбежала?

— Нет, мама, спасибо, но Дэниэлу нужно домой, а мне с ним по пути, так что я тоже поеду, чтобы не одной…

— И Дэниэл мог бы остаться, — возбужденно предложила мама. — Переночевать в комнате у ребят…

— Огромное спасибо, миссис Салливан.

— Конни, — поправила она, наклонясь к нему через стол и кладя руку ему на рукав. — Называй меня Конни, а то как-то глупо получается: ты такой взрослый, а до сих пор говоришь мне «миссис Салливан».

Боже правый! Она вела себя так, словно… флиртовала с ним! Меня чуть не стошнило.

— Огромное спасибо, Конни, — повторил Дэниэл, — но я лучше поеду домой. У меня встреча очень рано с утра…

— Ну, если так… Я далека от того, чтобы совать палки в колеса технического прогресса. Но ты ведь скоро приедешь навестить нас?

— Разумеется, с удовольствием.

— Может, следующий раз оба и ночевать останетесь?

— А, так я тоже приглашена? — съязвила я.

— Люси, — поморщилась мама, — тебя я всегда жду без приглашения. Как ты с ней ладишь? — обратилась она к Дэниэлу. — Обидчивая, ничего ей не скажи.

— Да ничего, нормально, — промямлил он. Врожденная вежливость вынуждала его соглашаться с мамой, а врожденное чувство самосохранения подсказывало, что сердить меня опасно для жизни.

Тяжело, наверно, быть Дэниэлом, подумала я. Чувствовать, что надо пытаться угодить всем сразу. Проявлять дружелюбие и сочиться обаянием двадцать четыре часа в сутки — от этого же с ума можно сойти.

— Кто бы другой поверил, только не я, — колко проронила мама.

— Гм, а не вызвать ли нам такси? Можно позвонить? — спросил Дэниэл, спешно меняя тему.

— И на метро прекрасно добрались бы, — возразила я.

— Уже поздно. И мокро.

— И что?

— Плачу я.

— Уговорил.

— На нашей улице есть вызов такси, — сказала мама. — Если вам так горит ехать, я сейчас туда позвоню.

Сердце у меня ушло в пятки. Постоянно менявшийся персонал диспетчерской по вызову такси на нашей улице состоял из афганских беженцев, соискателей политического убежища из Индонезии и ссыльных алжирцев, из которых никто не говорил ни слова по-английски, и, судя по их ориентации на местности, только что прибывших в Европу. Я искренне сочувствую их тяжелым жизненным обстоятельствам, но мне хотелось бы добраться домой не самым кружным путем и желательно без случайных заездов в Осло или Стокгольм.

Мама повесила трубку.

— Через пятнадцать минут будет машина.

Мы опять сели за стол и стали ждать. Обстановка была натянутая, все пытались делать вид, что эти пятнадцать минут ничем не отличаются от прошедшего вечера, что мы счастливы побыть здесь еще и не вслушиваемся в каждый шорох за входной дверью, дабы не пропустить скрип тормозов. Никто не разговаривал. Я, например, просто не могла придумать, какую бы чепуху сказать, чтобы ослабить напряжение.

Мама вздыхала, время от времени роняя что-нибудь вроде «ну, вот и хорошо». Из всех, кого я знаю, она одна умеет говорить «ну, вот и хорошо» или «еще чаю?» с неподдельной скорбью.

После десятичасового (по моим ощущениям) ожидания мне послышалось, что к дому подъехала машина, и я выбежала на улицу посмотреть, так ли это.

Автомобили у них всегда жуткие: проржавевшие развалины, по большей части «Лады» и «Шкоды».

На этот раз у крыльца уже стоял древний «Форд Эскорт», весь в грязи, и даже в сумерках я разглядела, что весь кузов покрыт пятнами ржавчины.

— А вот и наше такси, — сказала я, сгребла в охапку пальто, схватила под руку Дэниэла и прыгнула в машину.

— Добрый вечер, меня зовут Люси, — поздоровалась я с шофером. Поскольку нам предстояло провести много времени вместе, я решила, что лучше отбросить церемонии и звать друг друга по имени.

— Гассан, — улыбнулся он.

— Давайте сначала поедем на Лэдброк-гров, — попросила я.

— Английский не очень хорошо, — извиняющимся тоном ответил Гассан.

— О господи!

— Parlez-vous francais?[1] — спросил он.

— Un pen[2], — сказала я. — А ты parlez francais хоть как-нибудь? — обратилась я к Дэниэлу, когда он забрался в салон.

— Un pen, — ответил он.

— Дэниэл, это Гассан. Гассан, это Дэниэл.

Они обменялись рукопожатием, и Дэниэл принялся терпеливо выяснять положение дел.

— Savez-vous[3] Уэствей?

— Э-э-э…

— Ладно, savez-vous центр Лондона?

Недоуменный взгляд.

— Вы о Лондоне когда-нибудь слышали? — терпеливо спросил Дэниэл.

— Ах, да, Лондон. — На лице Гассана появилось осмысленное выражение.

— Bien![4] — удовлетворенно кивнул Дэниэл.

— Лондон — столица Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Его население… — уверенно начал Гассан.

— Вы можете нас туда отвезти? — перебил его Дэниэл, уже начиная беспокоиться. — Я буду показывать дорогу. И хорошо заплачу.

Так мы и ехали. Время от времени Дэниэл покрикивал: «A droit»[5] или «A gauche»[6].

— Слава богу, выбрались, — вздохнула я, когда такси только отъехало от дома. Мама еще стояла на темной улице и махала нам вслед.

— По-моему, очень приятный вечер, — высказался Дэниэл.

— Не смеши меня, — пренебрежительно хмыкнула я. — С этой… мерзкой старухой?

— Догадываюсь, что ты имеешь в виду свою маму. Мне она мерзкой не кажется.

— Дэниэл! Но она же не упускает ни одного случая унизить меня!

— А ты не упускаешь случая позлить ее.

— Что? Да как ты смеешь? Я хорошая, послушная дочь, я прощаю ей оскорбление за оскорблением!

— Люси, — рассмеялся Дэниэл, — все не так. Ты ее взвинчиваешь и нарочно говоришь ей то, что ее расстроит.

— Уж и не знаю, что ты имеешь в виду. Так или иначе, это вообще не твое дело. И потом, разве она не зануда? — без всякой паузы продолжала я. — Сколько можно талдычить про свою несчастную химчистку? Кому это интересно?

— Не знаю, по-моему, она очень одинока. Ей и слова-то не с кем сказать…

— Если и одинока, то сама виновата.

— …торчит в пустом доме нос к носу с твоим отцом — и больше никого. Она куда-нибудь ходит? Кроме работы, разумеется.

— Понятия не имею. Нет, наверно. А вообще, мне все равно.

— А знаешь, она ведь очень интересный человек. И еще нестарая женщина.

— Дэниэл, — прошипела я, — ничего хуже этого ты в жизни мне не говорил. И вообще, так меня еще никто не оскорблял.

Он только рассмеялся.

— А вот повидать папу я всегда рада.

— Твой отец сегодня был со мной довольно приветлив, — ответил Дэниэл.

— Он всегда приветлив.

— В мой прошлый приезд — нет. Назвал меня выродком-англичанишкой, обвинил в том, что я украл у него землю и угнетал его семьсот лет.

— Он не имел в виду тебя лично, — успокоила его я. — Ты просто был для него символом нации.

— И все же мне было неприятно, — отрезал Дэниэл. — Я ни разу в жизни ничего не украл.

— Никогда?

— Никогда.

— Прости, не расслышала?

— Никогда!

— Орать необязательно.

— Ладно, ладно! Ты, наверно, вспомнила про тот случай в «Вулворте», когда мы с Крисом украли эти несчастные ножи и вилки.

— Что-что!

Для меня это новость, но Дэниэла было уже не остановить.

— Никогда мне ничего не забываешь, да? — сердито спросил он. — Все вынюхиваешь, клещами из меня вытягиваешь, ничего от тебя не утаить…

— Но почему ножи и вилки? — в полном недоумении перебила его я.

— А почему нет?

— Ну… что вы с ними собирались делать? Зачем вы их украли?

— Потому что могли.

— Не понимаю.

— Потому что могли. Мы взяли их, потому что могли взять. Не потому, что они были нам нужны, — с расстановкой, как ребенку, повторил он. — Важен был не результат, а сам процесс кражи. Акт приобретения, если угодно, а не обладания.

— Ясно.

— Теперь поняла?

— Кажется, да. А что вы с ними потом сделали?

— Я подарил их маме на день рождения.

— Ах ты, свинья!

— Но я ей и еще что-то купил, — поспешно добавил он. — Кухонный таймер-яйцо. Нет, нет, не подумай, за таймер я заплатил. Люси, не смотри на меня так!

— Это не потому, что я подумала, что ты и таймер украл. А потому, что ты подарил маме в день рождения кухонный таймер! Что это за подарок для женщины?!

— Я был молод, Люси. Слишком молод, чтобы это понимать.

— Так сколько же тебе было? Двадцать семь?

— Нет, — рассмеялся он. — По-моему, лет шесть.

— С тех пор ты не сильно изменился, а, Дэниэл? Ты берешь вещи просто потому, что можешь взять.

— Не знаю, о чем ты говоришь, — обиделся он.

— Дэниэл, я говорю о женщинах. О женщинах и тебе, Дэниэл. О тебе и женщинах.

— Так я и подумал, — заметил он мрачно.

— Ты берешь их только потому, что можешь взять.

— Да нет же, Люси, черт побери!

— Да? А как же Карен? Она тебе очень нравится? Или ты просто развлекаешься с ней?

— Она действительно мне нравится, — искренне ответил он. — Честное слово, Люси, это так. Она очень умная, с ней всегда весело, и она симпатичная.

— И у тебя серьезные намерения? — сурово спросила я.

— Вполне.

— О боже!

Мы оба замолчали.

— Слушай, а ты не… ну, ты случайно не влюбился в нее? — осторожно спросила я.

— Люси, я ее слишком мало знаю, чтобы влюбляться.

Наконец мы остановились у моего дома.

— Спасибо, что поехал со мной, — сказала я Дэниэлу.

— Не говори глупостей. Я прекрасно провел вечер.

— Ну… спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Люси.

— Скоро увидимся. Ты же наверняка придешь к Карен.

— Наверное, — улыбнулся он.

Меня охватила неожиданная досада, какая-то детская ревность: в конце концов, Дэниэл — мой друг.

— Пока, — коротко попрощалась я, собираясь выйти из машины.

— Люси, — позвал Дэниэл.

Было в его голосе что-то необычное, новое, — возможно, настойчивость, которая заставила меня обернуться и взглянуть на него.

— Что? — спросила я.

— Ничего… просто… доброй ночи.

— Да, доброй ночи, — кивнула я, стараясь говорить строго. Но из машины все не выходила: какое-то странное напряжение подсказывало мне, что я чего-то жду, а чего — и сама не знаю.

Наверно, мы ссоримся, решила я. Молча, без слов, но серьезно.

— Люси, — повторил Дэниэл все тем же странным, настойчивым тоном.

Но я ничего не сказала. Даже не вздохнула сердито, не спросила «что?», как обычно.

Я только посмотрела на него и впервые в жизни почувствовала, что робею оттого, что он рядом. Я не хотела смотреть на него, но и отвести глаз уже не могла.

Он поднял руку, легко коснулся моей щеки. Я завороженно смотрела, как кролик, ослепленный встречными фарами. Да что это он делает?

Он ласково убрал упавшую мне на глаза прядь волос, а я сидела в каком-то оцепенении и все смотрела на него.

Затем я ожила.

— Спокойной ночи, — бодро воскликнула я, хватая сумку и протягивая руку к дверце. — Спасибо, что подвез. Увидимся.

— Ах да, и bonsoir[7], — обратилась я к Гассану. — Bon chance[8] с иммиграционной службой.

— Salut[9], — отозвался он.

Я побежала к дому, вставила ключ в скважину. Руки у меня тряслись. Я не могла быстро отпереть дверь и войти. Мне хотелось только скорее очутиться в своей комнате, в безопасности. Я не на шутку испугалась. Что за неожиданное напряжение возникло между мною и Дэниэлом? Так немного есть людей, с которыми мне спокойно и уютно, так немногих я считаю друзьями! Если с Дэниэлом у меня разладится, я этого не переживу.

Но что-то уже было не так; события принимали довольно странный оборот. Может, он разозлился на меня за то, что я издевалась над его девушками? Может, все-таки влюбился в Карен и защищает ее?

А может, и я ему больше не нужна, если он влюбился и встретил родственную душу — иногда ведь и так бывает. Сколько дружб разрушается, когда к одному из друзей приходит любовь? Должно быть, сотни, если не тысячи. Не удивлюсь, если это произойдет у нас с Дэниэлом.

Ничего, у меня есть Гас. И другие друзья. Все у меня будет хорошо.

38

Это случилось недель шесть спустя, в воскресенье вечером. Точнее, поздно ночью.

Незадолго до того мы вернулись из любимого индийского ресторанчика. Гас уже час как ушел. Карен, Шарлотта и я бессильно валялись кто в креслах, кто на диване в гостиной, ели чипсы, смотрели телевизор и отдыхали от выходных. Вдруг Карен резко села с таким видом, будто только что приняла судьбоносное решение.

— В пятницу я устраиваю званый обед, — объявила она. — Вы обе приглашены. Саймон и Гас тоже.

— О господи, Карен, спасибо, — нервно сказала я.

Я уже заметила, что она что-то замышляет. Последние полчаса она смотрела в огонь с выражением решимости на лице.

— А Дэниэл придет? — наивно поинтересовалась Шарлотта.

Разумеется, Дэниэл придет. Дэниэл — причина, по которой Карен это устраивает.

— Разумеется, придет, — прочла мои мысли Карен. — Дэниэл — причина, по которой я это, черт побери, устраиваю.

— Понятно, — кивнула Шарлотта.

И мне было понятно.

Карен собралась приготовить очень сложный обед с несколькими переменами блюд, сервировать стол по всем правилам, изящно, ничего не проливая себе на платье, не выбегая к гостям из кухни с красной, лоснящейся физиономией. Она будет прекрасна, остроумна, будет умело поддерживать легкую беседу и сделает все, чтобы показать Дэниэлу, как она ему необходима.

— Мы устроим чудный обед, — сказала она. — Учтите: форма одежды парадная.

— Здорово, — обрадовалась Шарлотта. — Я могу надеть свой ковбойский костюм.

— Нет, ковбойский костюм не надо, — встревожилась Карен. — Я имею в виду действительно шикарные наряды: вечерние туалеты, украшения, высокие каблуки.

— Не уверена, что у Гаса есть вечерний туалет, — сказала я.

— Ха-ха, — сухо заметила Карен, — очень смешно. Позаботься, чтобы он пришел в чем-нибудь более приличном, чем его обычный походный прикид третьей свежести. А еще, — продолжала она, — мне нужно… ну, скажем… м-м-м… по тридцать фунтов от каждой из вас сейчас, а окончательную смету составим потом.

— Что-о-о?! — потрясенно ахнула я.

Этого я от нее не ожидала. Да и Шарлотта тоже, судя по тому, как у нее отвисла челюсть. К тому же я, не щадя себя, все выходные напролет развлекалась с Гасом и теперь чувствовала себя слишком хрупкой, чтобы дискутировать с Карен на столь сложные темы.

— Да, — раздраженно подтвердила она. — Не думаете же вы, что я целиком оплачу продукты, верно? Я осуществляю общее руководство и беру на себя готовку.

— Ладно, допустим, это справедливо, — согласилась Шарлотта, стараясь казаться бодрой и подмигивая мне с видом: «Давай посмотрим на это с хорошей стороны». — Мы не можем ожидать от Карен, что она по доброте душевной задаром накормит нас и наших парней.

О, как она была права!

— Отлично, значит, договорились, — твердо сказала Карен. — Если не возражаете, я бы хотела получить деньги сейчас.

Потрясенная пауза.

— Сейчас, — повторила Карен.

Мы вяло потянулись за сумками, неискренне бормоча:

— Наверно, сейчас у меня столько не наберется.

— А чеком можно? Завтра вечером точно. Может, подождешь?

— Ей-богу, Карен, — сказала я, — как можно хоть на минуту предположить, что ночью в воскресенье у нас вообще есть хоть сколько-нибудь денег? Особенно после таких выходных, как эти.

Карен пробурчала какую-то гадость о глупых девушках и умных девушках, но я справедливо заметила, что в нашей квартире нет ни одной девушки, ни глупой, ни умной, так что понятия не имею, о чем это она.

Мы дружно рассмеялись, напряжение мгновенно исчезло, но Карен не унималась.

— Деньги действительно нужны мне сейчас, — с металлом в голосе предупредила она.

— Зачем? — тупо спросила я. — Разве «Уэйтроуз» открыт в воскресенье, да еще в половине одиннадцатого вечера?

— Не пытайся острить, Люси, — надменно проронила она. — Тебе это не идет.

— Вообще-то я серьезно, — с некоторой запинкой произнесла я. — Мне правда любопытно, зачем тебе деньги прямо сейчас. Сегодня ночью. В воскресенье.

— Не сегодня ночью, дурочка, а завтра сразу после работы. Я все куплю по дороге домой, так что деньги давайте сейчас.

— А-а.

— Сейчас все вместе пойдем к банкомату, — не допускающим возражений голосом заявила Карен.

Шарлотта отважилась возразить, но ее порыв был обречен на неудачу.

— Но на улице дождь, уже ночь, и я в ночной рубашке…

— Тебе и не надо одеваться, — ласково сказала Карен.

— Спасибо, — вздохнула Шарлотта.

— Просто надень поверх ночной рубашки пальто, — продолжала Карен, — а на ноги лосины и сапоги, и порядок. Темно, никто и не заметит.

— Ладно, — кротко согласилась Шарлотта.

— И вообще совершенно не нужно идти вам обоим. Люси, дай Шарлотте свою кредитку и скажи ей код.

— Ты хочешь сказать, что сама не пойдешь? — слабо ахнула я.

— Люси, честно сказать, иногда ты так туго соображаешь! Зачем же мне-то идти?

— Но я думала…

— Нет, ты не думала, в том-то все и дело. Так или иначе, Шарлотта уже одевается, значит, тебе можно не ходить.

Я не стала утруждать себя и сердиться на нее. Один из принципов успешного совместного проживания — способность позволять другим время от времени вести себя абсолютно ужасно. Чтобы, когда у вас возникнет желание повести себя как антихрист, они ответили вам ангельским терпением.

— Я не могу отпустить Шарлотту одну, — заявила я.

— Шарлотта, чтоб вы понимали, и сама одна не пойдет, — крикнула Шарлотта из своей спальни.

Карен пожала плечами.

— Если тебе угодно проявлять благородство…

Я напялила пальто прямо на пижаму и заправила пижамные штаны в сапоги.

— Мой зонтик в прихожей, — пропела Карен.

— Засунь его себе в задницу, — огрызнулась я, но на всякий случай сначала вышла из квартиры.

Ибо второй принцип успешного совместного проживания — осознание собственной возможности время от времени выпускать пар.

Мы с Шарлоттой пошлепали под дождем к банкомату.

— Сука! — сказала Шарлотта.

— Она не сука, — мрачно возразила я..

— А кто же она тогда? — удивилась Шарлотта.

— Она гребаная сука, — уточнила я.

Шарлотта, не разбирая дороги, топала по лужам и кричала:

— Сука, сука, сука, сука!

Неподалеку переходил дорогу какой-то мужик, выгуливавший собаку. Он внимательно посмотрел на нас, двух ненормальных, шагающих под дождем неизвестно куда, сквернословя на ходу. Розовые оборки Шарлоттиной ночнушки развевались и взлетали из-под пальто при каждом шаге, мои голубые пижамные штанины хлопали на ветру.

— Надеюсь, она подцепит от Дэниэла триппер, — сказала я. — Или герпес, или хламидиоз, или еще какую-нибудь гадкую болячку.

— Или лобковых вшей, — сладострастно подхватила Шарлотта. — А еще я надеюсь, что она забрюхатеет. А когда Дэниэл придет к нам в следующий раз, я буду расхаживать по квартире в чем мать родила, чтобы он увидел, что грудь у меня больше, чем у нее. Ох, она и взбесится, командирша паршивая.

— Правильно! — пылко воскликнула я. — И вообще, тебе надо попробовать его совратить.

— Да, — с энтузиазмом согласилась она. — Я бы с удовольствием.

— Нет, лучше сразу попробовать заняться с ним сексом. И по возможности в ее кровати, — со злобным удовольствием предложила я.

— Отличная мысль! — взвизгнула Шарлотта.

— А потом сказать ей, что он сказал, что в койке она полный ноль и что с тобой ему было намного лучше.

— Вот это не знаю, — с сомнением протянула Шарлотта. — По-моему, охмурить его будет не так-то легко, ему вроде бы действительно нравится Карен. Может, лучше тебе попытаться?

— Мне?

— Да, у тебя шансов больше, — сказала она. — По-моему, Дэниэл к тебе лучше относится, чем ко мне.

— При чем тут это, — мрачно отозвалась я, — Шарлотта, не забывай, мы ведь о сексе говорим!

Мы посмеялись, и нам стало немного легче, если не считать того, что я вспомнила о Дэниэле, а Дэниэл в последнее время едва разговаривал со мной. Или я едва разговаривала с ним. Во всяком случае, между нами творилось что-то странное.

Мы сняли с карточки деньги, вернулись домой промокшие и злые и с шутовским поклоном вручили деньги Карен.

— Так, значит, я могу засунуть зонтик? — ехидно спросила она, не меняя своего устойчивого положения на диване.

Я покраснела от смущения, но, подняв на нее глаза, увидела, что она ухмыляется.

— Да, — рассмеялась я. Напряжение улетучилось, вот здорово. — Я иду спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — ответила мне в спину Карен. — Ах да, Люси, в четверг вечером мне надо, чтобы вы с Шарлоттой были здесь для окончательной уборки и подготовки к приему.

Я остановилась в дверях и подумала, что третий принцип успешного совместного проживания — способность представить, как твою соседку по квартире бьют по голове большой толстой палкой с гвоздем на конце.

— Ладно, — промямлила я, не оборачиваясь.

Ночь прошла в мечтах и фантазиях о том, как бы запихнуть всю одежду Карен в мешки для промышленных отходов и выставить их за порог на радость мусорщикам.

В четверг, в Вечер Долгих Приготовлений, мне казалось, что я умерла и попала в ад.

Карен решила приготовить почти всю еду накануне, чтобы в вечер званого обеда ей уже ни о чем не пришлось заботиться — только быть красивой, умной, хладнокровной и владеть собой.

Правда, покуда Карен так нервничала и была исполнена такой решимости произвести впечатление на Дэниэла, что ладить с ней было намного… как бы это помягче сказать? Намного сложнее, чем обычно. Энергичной и волевой она была всегда, но все же есть некая тонкая грань между просто энергичной и волевой девушкой и дорвавшейся до власти стервой. В четверг, как мне показалось, Карен эту грань успешно перешла.

Она решила, что мы с Шарлоттой займемся тяжелым физическим трудом, тогда как она сама возьмет на себя функции художественного руководителя, чтобы надзирать, советовать, а также направлять и координировать наши действия.

Другими словами, если нужно почистить картошку, то она к этому рук не приложит.

Мы с Шарлоттой едва успели войти в дом после работы, как она бросилась к нам.

— На тебе, — крикнула она, ткнув ручкой в сторону Шарлотты и читая по списку, — чистка моркови, перца, баклажанов и цуккини, суп с кориандром и мелиссой, суфле из спаржи. А ты, — ткнула она в меня, — отвечаешь за картофель дюшес, пюре из киви, клюквенное желе, взбитые сливки, фаршированные грибы и венское печенье.

Мы с Шарлоттой остолбенели. О большинстве перечисленных выше блюд мы слыхом не слыхивали, не говоря уже о том, чтобы уметь их готовить. Коронное блюдо Шарлотты — тосты, а мое — лапша быстрого приготовления. Каждый раз, как мы пытаемся состряпать что-нибудь более сложное, это кончается слезами, скандалом и градом взаимных упреков (не считая обожженных пальцев, скрытой злобы, повышенных голосов, уязвленных чувств, луж растительного масла и воды на полу, ушибов и синяков). Нельзя сделать яичницу, не разбив посуду; мне, по крайней мере, это никогда не удавалось.

В тот вечер наша кухня напоминала сцену из Дантова ада. Все четыре конфорки и духовка работали без передышки, из кастрюль валил пар, крышки гремели и подпрыгивали, вода выкипала на плиту. Повсюду высились горы винограда, спаржи, цветной капусты, картофеля, моркови и киви. Жара стояла несусветная, и мы с Шарлоттой побагровели, как два помидора. Мы, но не Карен.

Ставить готовые яства было уже некуда, потому что Карен распорядилась перенести обеденный стол из кухни в гостиную.

— Давайте прямо туда. Нет, нет, не на основу для меренг, бога ради! — завопила она, когда мне пришлось вынуть из холодильника все, что там обычно лежало, чтобы освободить место для двадцати, то ли тридцати десертов, которые, по ее мнению, мы должны были приготовить.

Еда была везде. На холодильнике, на сушке для посуды, на полу рядами стояли кастрюли со свининой в маринаде, формы с застывающим желе, лежали завернутые в фольгу чесночные багеты. Я боялась на полдюйма подвинуть ногу, чтобы не вляпаться по щиколотку в оливковое масло, красное вино, барбарис, ваниль, тмин и компонент для маринада «Секрет Карен». Насколько я могла понять, секретный компонент оказался не чем иным, как обычным коричневым сахаром. Ох, как мне хотелось съездить ей по физиономии за то, что напустила такой таинственности!

Я почистила четырнадцать миллионов картофелин. Я порезала ломтиками семнадцать миллионов киви, а затем мелко их порубила. А затем протерла через сито, — собственно, ради этого и старалась. Я содрала до крови костяшки пальцев, пока тащила по коридору кухонный стол. Я порезала большой палец, когда украшала блюда. В порез попал перец чили, и щипало ужасно. Карен сказала, что надо быть осторожнее, и кровь в еде ей не нужна.

Каждые полчаса она приходила на кухню и устраивала «шуточную проверку» нашей деятельности. Даже понимая, что это смешно и нелепо, я нервничала. Она была похожа на старшину, муштрующего новичков-первогодков.

— Нет, нет, нет, — пропела она и, к моему изумлению, стукнула меня по пальцам деревянной ложкой! — Так картошку не чистят. Ты половину срезаешь вместе с кожурой. Это расточительство, Люси.

— Иди ты на фиг со своей деревянной ложкой, — злобно огрызнулась я, жалея, что у меня в руках всего лишь картофелечистка, а не выкидной нож с кнопкой.

Эта дрянь зашла слишком далеко, а деревянная ложка бьется больно.

— О, мы, кажется, нынче вечером не в настроении, — рассмеялась она. — Тебе, Люси, придется научиться воспринимать конструктивную критику. А то с твоим отношением к делу далеко не уедешь.

У меня во рту стало горько от бешенства. Но я честно старалась проявить выдержку: надо же понимать, что она просто сама не своя из-за мужика. Даже если этот мужик всего лишь Дэниэл, не мне ее судить.

— А это, извините, что? — вопросила она, подойдя к Шарлотте, которая в поте лица чистила морковку, и взяла одну из «готовой» горки.

— Это морковь, — ощетинившись, надменно проронила Шарлотта.

— Какая морковь? — многозначительно поинтересовалась Карен.

— Очищенная морковь.

— Очищенная морковь! — торжествующе повторила Карен. — Она говорит, эта морковь почищена. Могу я спросить тебя, Люси Салливан: как, по-твоему, эта морковка почищена?

— Да, — отрезала я. Не подводить же подругу.

— Нет, ошибаешься! Если эта морковка и почищена, то почищена крайне небрежно. Давай-ка еще раз, Шарлотта, и чтобы все было как надо.

— Не выдрючивайся, Карен, — выпалила я, от злости уже не следя за собой. — Мы делаем тебе одолжение.

— Прости, как? — едко откликнулась Карен. — Если можно, повтори еще раз: вы делаете мне одолжение? Я другого мнения, Люси. Но, разумеется, не делай ничего, если не хочешь, только не ожидай тогда, что за завтрашним столом для Гаса и тебя найдется место.

Это меня отрезвило.

Гас пришел в невероятное возбуждение, когда я рассказала ему про обед. Особенно его впечатлила необходимость нарядно одеться. Он будет горько разочарован, если его не позовут. Поэтому я проглотила свою ярость. Еще один шаг к язве желудка, но что поделаешь.

— Я выпью бокал вина, — сердито сказала я и потянулась за одной из припасенных в холодильнике бутылок. — Шарлотта, тебе налить?

— Ничего подобного! — завелась Карен. — Вино куплено на завтра, впрочем, ладно. Открывай, я тоже с вами выпью.

Ночь близилась к рассвету, а мы все трудились — чистили, скребли, резали, выжимали, фаршировали, взбивали, начиняли, пекли.

Мы наготовили столько всего, что Карен была нам почти благодарна — правда, секунды две, не дольше.

— Всем спасибо, — сказала она, нагнувшись, чтобы достать что-то из духовки.

— Прости, что? — спросила я, от усталости решив, что у меня слуховые галлюцинации.

— Я сказала «спасибо», — пояснила Карен. — Вы обе хорошо потрудились… О боже! Шевелись, шевелись! — рявкнула она, отталкивая меня, выхватила из духовки противень с тем, что задумывалось как венское печенье, и чуть не высыпала его в кастрюлю с рататуем. — Я обожглась до пузырей! — выдохнула она. — Проклятые прихватки, толку от них чуть.

В два часа ночи я наконец доползла до кровати с распухшими, порезанными руками, воняющими чесноком и рыбой. Мой самый длинный ноготь, который я холила и лелеяла целых два месяца, растрескался и сломался под корень.

39

Мне очень повезло, что наутро в вагоне метро удалось оперативно занять место. Я так устала, что иначе просто легла бы на пол. По пути мы с Шарлоттой вяло обсуждали, какая тупая тварь наша соседка Карен.

— Да вообще, что она там о себе воображает? — зевая, спрашивала меня Шарлотта.

— Вот именно! — клюя носом, зевала в ответ я. Поскольку глядела я в пол, то заметила, что туфли у меня грязные и стоптанные, и впала в уныние. Потом села прямо, чтобы их не видеть, но тогда пришлось смотреть на мерзкого типа в костюме, сидящего напротив. Он не сводил взгляда с Шарлоттиной груди, и каждый раз, когда она зевала и грудь у нее вздымалась, его глаза похотливо блестели. Мне хотелось стукнуть его, желательно сильно и по голове, и приласкать по шее его же «Дейли мейл», свернутой в трубку.

Поэтому я решила от греха подальше закрыть глаза до выхода из вагона.

— И с Дэниэлом у нее долго не протянется, — без особой уверенности заявила Шарлотта. — Она ему надоест.

— Угу, — согласилась я, на секунду открыв глаза, и тут же закрыла, но все же успела увидеть на стене рекламный плакат с призывом жертвовать деньги в фонд животных, пострадавших от жестокого обращения, и душераздирающей фотографией тощего, очень несчастного песика.

Почти с облегчением я добралась до работы, где Меридия и Меган обрушили на меня град насмешек, утверждая, что, дескать, вчерашний вечер я бурно провела в пивной.

— Да нет же, — слабо отпиралась я.

— Еще врет, — фыркнула Меридия. — Лучше посмотри в зеркало.

Не успела я открыть дверь, вернувшись домой в пятницу вечером, а Карен уже ждала меня в прихожей. Она взяла отгул на полдня, чтобы успеть сделать прическу и прибраться в квартире, и немедленно принялась меня организовывать.

— Люси, мойся и переодевайся сейчас же. Мне надо вместе с тобой проверить, все ли готово.

Справедливости ради отмечу: квартира просто сияла чистотой.

Повсюду стояли живые цветы. На обшарпанный кухонный стол Карен постлала крахмальную белоснежную скатерть и поставила прелестный канделябр с восемью красными свечами.

— Я и не знала, что у нас есть такой подсвечник, — заметила я, подумав, как мило смотрелся бы он у меня в спальне.

— У нас его и нет, — отрезала Карен. — Я его одолжила.

Когда я принимала душ, она громко постучала мне в дверь и крикнула:

— Я там повесила чистые полотенца! Даже не думай их брать!

Пробило восемь. Все мы были готовы.

Стол был накрыт, свечи зажжены, верхний свет пригашен, белое вино в холодильнике, красное — открыто и ждало своей очереди на кухне; кастрюльки, сковородки и прочие емкости с требующей разогрева едой стояли на плите и в духовке.

Карен включила магнитофон, и из него полились какие-то странные звуки.

— Что это? — изумленно спросила Шарлотта.

— Джаз, — с легким недоумением ответила Карен.

— Джаз? — презрительно фыркнула Шарлотта. — Но мы ненавидим джаз. Правда, Люси?

— Да, ненавидим, — охотно подтвердила я.

— Как мы называем тех, кто любит джаз, Люси? — не унималась Шарлотта.

— Анораки задвинутые? — предположила я.

— Нет, не так.

— Битники козлобородые, художники недоделанные?

— Вот именно, — радостно подтвердила она. — Эти, в черных фуфайках и лыжных штанах.

— Возможно, но теперь мы любим джаз, — твердо сказала Карен.

— То есть Дэниэл любит джаз, — проворчала Шарлотта.

Карен выглядела умопомрачительно — или смехотворно, это как посмотреть. На ней было бледно-зеленое платье без рукавов, ниспадающее свободными складками на манер греческой туники. Волосы она подобрала наверх, но лицо обрамляли легкие пряди и локоны. Она блистала, и вид у нее был холеный и шикарный — намного выигрышней, чем у нас с Шарлоттой. Я надела свое золотое платье, то самое, в котором познакомилась с Гасом, потому что это мое единственное по-настоящему вечернее платье, но рядом с ослепительным нарядом Карен оно казалось жалким.

Шарлотта, честно говоря, даже по сравнению со мной выглядела плохо. Она тоже была в своем единственном нарядном платье — пышном красном из полупрозрачной тафты, в котором выдавала замуж сестру. Наверно, с тех пор она немного поправилась, потому что ее грудь буйно выпирала из облегающего лифа без бретелек.

Когда Шарлотта появилась на пороге спальни, Карен оглядела ее весьма скептически, сказала «Ого!» и покачала головой. Вероятно, она уже жалела, что все-таки не позволила Шарлотте надеть ковбойский костюм.

Карен лихорадочно отдавала последние распоряжения.

— Итак, когда они приедут, я займу их разговором в гостиной; ты, Люси, включишь духовку на самую малую мощность, чтобы подогреть картошку, а ты, Шарлотта, будешь помешивать…

Вдруг она осеклась и с выражением полного ужаса на лице взвизгнула:

— Хлеб, хлеб, хлеб! Я забыла купить хлеба! Все пропало. Да, все пропало. Им всем придется ехать по домам несолоно хлебавши.

— Карен, успокойся. Хлеб на столе, — сказала Шарлотта.

— Ах да. Да. Слава богу. Что же это я, в самом деле?

В ее голосе уже звенели слезы. Мы с Шарлоттой обменялись страдальческими взглядами.

На минуту Карен утихла, но потом посмотрела на часы.

— Да где они все, мать их так? — воскликнула она, закуривая. Рука у нее дрожала.

— Дай им шанс, — мягко заметила я. — Сейчас всего восемь.

— Я сказала — ровно в восемь, — обиженно проговорила Карен.

— Такие вещи никто не понимает буквально, — ворковала я. — Приходить минута в минуту вообще считается дурным тоном.

У меня язык чесался напомнить ей, что это всего-навсего обед с друзьями и почетный гость — всего-навсего Дэниэл, но я вовремя остановилась. От Карен исходили волны агрессии.

Мы сидели в напряженном молчании.

— Никто не придет, — чуть не плача, сказала Карен, залпом выпив бокал вина. — Можно все выбрасывать. Ну что, пошли на кухню, вывалим эту чертову жратву в мусорное ведро.

Она с размаху поставила бокал и встала.

— Пошли, чего сидите!

— Нет уж! — возмутилась Шарлотта. — С какой радости нам все выбрасывать? После всех наших стараний? Сами съедим, а что не съедим сразу, то заморозим!

— Понятно, — злобно протянула Карен. — Сами, значит, съедим. А почему это ты так уверена, что никто не придет? Что ты такое знаешь, чего не знаю я?

— Ничего, — раздраженно отмахнулась Шарлотта. — Ты же сама сказала…

Раздался звонок. Это пришел Дэниэл. На безупречно накрашенном лице Карен отразилось несказанное облегчение. Боже мой, подумала я, подскочив на месте, а ведь она, кажется, и правда к нему неровно дышит.

Дэниэл был в черном костюме и ослепительно белой рубашке, оттенявшей легкий загар после февральского отпуска на Ямайке. Высокий, красивый, темноволосый, он много улыбался, волосы эффектно падали ему на лоб, и он принес две бутылки охлажденного шампанского — идеальный гость, да и только. Я не могла сдержать улыбку. Хорош невероятно, манеры лучше некуда, придраться не к чему — рекламная картинка, да и только.

Он сказал все, что полагается говорить милому, воспитанному человеку, приходя на домашний обед: «Ммм, как вкусно пахнет, что это?» и «Карен, ты чудесно выглядишь. И ты, Шарлотта».

Только когда он добрался до меня, учтивость несколько изменила ему.

— Салливан, над чем это ты смеешься? — резко спросил он. — Над моим костюмом? Или над прической? Что не так?

— Ничего, — ответила я. — Все в порядке. Зачем бы мне над тобой смеяться?

— А зачем изменять старым привычкам? — буркнул он. Затем отошел от меня и сказал еще несколько приличествующих вежливому гостю вещей типа: «Чем помочь?», точно зная, что получит в ответ: «Что ты», «Спасибо, ничего не нужно» или истерически-бодрое «Все под контролем».

— Что ты будешь пить, Дэниэл? — промурлыкала Карен, оттесняя Дэниэла в гостиную. Мы с Шарлоттой робко попытались пойти следом, но Карен оглянулась, прошипела: «На кухню!», телом закрыла нам вход, и я наступила Шарлотте на пятку.

Опять позвонили в дверь — на сей раз Саймон. Как всегда, сногсшибательно одетый, в смокинге, с широким красным атласным поясом, который, сказать по правде, выглядел весьма нелепо. И тоже с бутылкой шампанского, Боже мой, подумала я, Гас будет здесь белой вороной — то есть больше, чем обычно. Шампанского он не принесет. И вообще, скорее всего, придет с пустыми руками.

Не то чтобы меня это сильно смущало, но я беспокоилась, что это может смутить его.

Не сбегать ли в круглосуточный магазин за бутылкой шампанского, чтобы незаметно сунуть ее Гасу, когда он придет? Но надо следить, чтобы не подгорела картошка, так что замысел мой был обречен.

Как и Дэниэл несколькими минутами раньше, Саймон сказал: «Ммм, как вкусно пахнет».

Гас не стал бы миндальничать, а выпалил бы сразу: «Где моя картошка, умираю от голода!»

— Как дела? — спросила Карен, заглядывая в кухню. Очевидно, она оставила Дэниэла и Саймона наедине в гостиной, чтобы они могли без помех побеседовать о своем, о мужском.

— Отлично, — отрапортовала я.

— Следи за соусом, Люси, — нервно распорядилась она. — Если в нем будут комки, я тебя убью.

Я ничего не сказала, но мне захотелось запустить в нее кастрюлькой с соусом через всю кухню.

— А где твой сумасшедший ирландец?

— Едет.

— Пусть поторапливается.

— Не волнуйся.

— Во сколько ты велела ему быть?

— В восемь.

— А сейчас четверть девятого.

— Карен, он сейчас придет.

— Это в его же интересах.

Карен подхватила под мышку какую-то бутылку и метнулась обратно в гостиную.

Я продолжала помешивать соус, чувствуя, как под ложечкой зарождается тихий трепет беспокойства.

Гас придет.

Но я со вторника не говорила с ним и не видела его с воскресенья, и сейчас этот отрезок времени вдруг показался мне ужасно долгим. Неужели он уже успел забыть меня?

Не прошло и десяти минут, как снова прилетела Карен.

— Люси, — завопила она, — уже полдевятого!

— И что?

— Где, наконец, твой Гас?

— Не знаю, Карен.

— Ясно, — проскрежетала она. — Не кажется ли тебе, что самое время это выяснить?

— Может, позвонить ему? — предложила Шарлотта. — Просто чтобы убедиться, что он не забыл. Может, перепутал день.

— Или год, — злобно съязвила Карен.

— Уверена, он уже едет, — сказала я, — но на всякий случай звякну.

Говорила я намного увереннее, чем ощущала себя. Я вовсе не была уверена, что Гас едет к нам. Он мог забыть, его могли задержать, он мог попасть под автобус. Но я не собиралась подавать виду, как беспокоюсь. Этого никто не должен знать.

Я растерялась. Мне было стыдно Кавалеры Карен и Шарлотты оба приехали вовремя, с бутылками шампанского. А мой опаздывал уже на полчаса, и ясно было, что не привезет и бутылки пива, да что пива — воды из-под крана, когда наконец появится.

Если появится, произнес тоненький голосок у меня в голове.

Меня охватила паника. Что, если он не приедет? Что, если больше не придет, не позвонит, вообще я о нем никогда не услышу? Что мне тогда делать?

Я пыталась успокоиться. Конечно, он придет. Должно быть, сейчас уже подходит к нашему дому. Я ему очень нравлюсь, я определенно ему небезразлична, конечно же, он меня не бросит.

Звонить Гасу я не хотела, я никогда не звонила ему. Он дал мне свой номер телефона, когда я попросила, но у меня осталось ощущение, что мои частые звонки его не обрадуют. Он говорил, что ненавидит телефоны, что они — необходимое зло. Да у меня и не было надобности ему звонить, потому что он всегда звонил сам, и, если задуматься, то были почти всегда краткие звонки из телефона-автомата с уличным шумом в качестве фона. Или он сразу приходил ко мне домой, или встречал меня с работы.

И уж, конечно, мы не висели на телефоне по нескольку часов, шепча и хихикая в трубку, как Шарлотта и Саймон.

Я нашла в записной книжке номер Гаса, набрала его. Из трубки плыли длинные гудки, и никто не подходил.

— Не отвечают, — с облегчением сказала я. — Наверно, уже едет.

Но тут на том конце провода кто-то снял трубку.

— Алло, — сказал мужской голос.

— Мм… алло, можно Гаса?

— Кого?

— Гаса. Гаса Лавана.

— А, этого. Нет, его нет.

Я прикрыла микрофон ладонью и улыбнулась Карен.

— Он едет.

— Когда вышел? — спросила она.

— Давно он ушел? — послушно повторила я.

— Дайте подумать… Да уже недели две как.

— Что-о-о?!

Видимо, ужас слишком явственно отразился на моем лице, потому что Карен тут же взорвалась:

— Не верю! Спорю на что угодно: этот паршивец вышел пять минут назад. Что ж, тем хуже для него, потому что ждать мы больше не будем…

Голос удалялся: не переставая говорить, Карен двинулась на кухню — несомненно, подгонять Шарлотту, чтобы заканчивала сервировать закуски.

— Две недели? — спокойно переспросила я. Как ни велик был мой ужас, я понимала, что эмоции лучше держать при себе. Слишком унизительно обнародовать их перед соседками и их приятелями.

— Да, пожалуй, недели две, — раздумчиво ответил голос в трубке. — Может, дней десять, но не меньше.

— А, ну спасибо.

— А кто это? Менди?

— Нет, — ответила я, чувствуя, что вот-вот расплачусь. — Это не Менди.

Черт, что еще за Менди такая?

— Передать ему что-нибудь, если вдруг увижу?

— Нет, спасибо. До свидания.

Я повесила трубку. Творилось что-то не то, и я это знала. Такое поведение ненормально. Почему Гас даже не обмолвился, что сменил квартиру? Почему не дал мне новый номер телефона? И, наконец, где он сейчас?

В коридор вышел Дэниэл.

— Господи, Люси, что с тобой?

— Ничего, — с вымученной улыбкой ответила я.

Из кухни вернулась Карен.

— Люси, прости меня, мы подождем его еще немного.

Не надо. Нет, нет, нет. Я не хотела больше ждать ни минуты. У меня появилось ужасное чувство, что он вообще не придет. Я не хотела, чтобы мы все сидели и смотрели на дверь, потому что тогда станет совершенно очевидно, что он не придет. Пусть уж вечер идет своим чередом без него. А потом, если он все-таки приедет, лишний раз порадуюсь.

— Да нет, Карен, пойдем лучше за стол.

— Ерунда какая. Подождем еще полчаса, это нетрудно.

Вот всегда так. Когда это мне совсем не нужно, Карен со мной мила до чрезвычайности, а в принципе такое с ней случается редко.

— Иди к нам, сядь, выпей вина, — предложил Дэниэл. — Ты белая, как привидение, и вид у тебя измученный.

Мы перебазировались в гостиную, я взяла из чьих-то рук бокал вина и постаралась вести себя как обычно.

Все остальные действительно были веселы и спокойны: они болтали, дурачились, потягивали вино, а я сидела каменная от напряжения, бледная, не говорила ни слова, в молитвенном ожидании звонка в дверь или по телефону.

«Пожалуйста, Гас, не поступай так со мной, — молча умоляла я. — Господи, прошу тебя, пусть он придет».

Полчаса пролетели как полминуты, и вот уже пробило девять.

Время — непонятная штуковина. Когда хочется, чтобы оно мчалось во весь опор, как мне на работе, оно еле ползет. Но при этом сутки могут пролететь как один час. Сейчас, когда я так жаждала, чтобы время остановилось, оно неслось вперед с бешеной скоростью. Мне нужно было, чтобы оно застыло на отметке 8.30 часа на два, не меньше, и Гас не так сильно опоздал бы; чтобы оно шло медленно-медленно, удерживая меня в том промежутке, где он еще мог приехать. Каждая проходящая секунда, каждая секунда, прибавляющая время, была моим врагом. С каждым тиканьем часов Гаса уносило от меня все дальше и дальше.

Как только в беседе возникала заминка, — а их было немало, потому что все мы чувствовали себя несколько неловко из-за непривычных в нашем доме церемоний, а выпито пока было недостаточно, — кто-нибудь обязательно говорил: «Что там у Гаса стряслось?», или: «Откуда ему ехать? Из Кэмдена? Наверно, авария в метро», или: «Конечно, он не понял, что ты приглашаешь его на восемь буквально».

Никто особенно не нервничал. А я нервничала.

Мне было страшно.

И не только потому, что он опаздывал, хотя и это само по себе было неловко после переполоха, который Карен устроила из-за этого обеда; опоздание пугало, потому что он, оказывается, съехал с квартиры, не известив меня. Теперь оно казалось мне дурным знаком. Неважно, как именно я смотрела на это, но чувствовала, что это НЕХОРОШО.

Меня стало понемногу одолевать отчаяние.

Что, если он не придет?

Что, если я никогда больше его не увижу?

Кто такая Менди?

Я делала попытки принять участие в легком, необременительном общении в гостиной, пыталась слушать, что говорят другие, растягивать непослушные, онемевшие губы в улыбке.

Но была настолько возбуждена, что с трудом могла усидеть на месте больше минуты.

А потом маятник качнулся в противоположную сторону: я успокоилась. В конце концов, Гас опаздывает всего на час, ну, на час с четвертью, — проклятье, неужели прошел уже час с четвертью? Скорее всего, он вот-вот появится, немного пьяный, с каким-нибудь веселым, неправдоподобным объяснением. Я всегда реагирую слишком остро, сурово твердила я себе. Я не сомневалась, что он придет, и слегка посмеивалась над своей вечной склонностью предполагать худшее.

Гас мой друг, мы так сблизились за последние два-три месяца, я знаю, что он любит меня и не сделает мне больно.

40

К десяти вазы с чипсами опустели, а мы все порядочно напились.

— Больше я это дерьмо не слушаю, — объявила Шарлотта, выключая музыку. — Джаз, шмаз — на фиг.

— Какой у тебя плебейский вкус, — поморщилась Карен.

— Ну и что? — громогласно спросила Шарлотта, вся красная и разгоряченная. — Все равно это дерьмо — ни мелодии, ни смысла. Сколько раз я пыталась подпевать, и ничего не выходит, не попадаю. Где там мои «Симпли Ред»?

Карен позволила Шарлотте поменять кассету, а это значило, что и она сама уже пресытилась последними музыкальными изысками Джона Колтрана.

— Ну ладно, — объявила Карен, меняя тему. — С Гасом или без Гаса, а нам пора начинать обед. Я хочу, чтобы вы вкусили эти божественные блюда до того, как окончательно напьетесь и вам будет уже все равно, что есть. Кушать подано. Шарлотта, Люси, — подтолкнула она нас к дверям.

То был условный знак, по которому мы превращались в девочек на побегушках.

Я не могла съесть ни крошки, ибо до сих пор из последних сил надеялась, что Гас объявится. Просто войдет в дверь с каким-нибудь фантастическим, невероятным объяснением своего опоздания. «Гас, я не буду на тебя сердиться, — пылко обещала я. — Честное слово, не буду, только приезжай, я ни слова не скажу».

Через некоторое время никто уже не говорил ничего вроде: «Интересно, что же там у Гаса?» или «Что же стряслось с Гасом?», выглядывать из окна, не подъезжает ли к дому такси.

Наоборот, все прилагали максимум усилий, чтобы вообще не упоминать о Гасе. Стало ясно, что Гас не просто опаздывает, а вообще не придет.

Они уже знали, что меня бросили, и неловко, неумело делали вид, что это не так, а если и так, то никто ничего не заметил.

Я понимала, что ребята просто стараются быть добрыми, но доброта их была унизительна.

Вечер тянулся бесконечно. Мы наготовили столько всякой еды и в таких количествах, что, казалось, никогда ее не съедим. Я отдала бы что угодно за то, чтобы пойти и лечь, но мешала гордость.

Много, много позже, когда все уже были действительно пьяны (в отличие от предыдущей стадии — сильного опьянения), разговор опять зашел о Гасе.

— Пошли его к черту, — заплетающимся языком сказала Карен. Ее высокая прическа заметно покосилась. — Как он смеет так с тобой обращаться? Я бы его убила.

— Давай дадим ему еще один шанс, — натянуто улыбнулась я. — С ним могло случиться что угодно.

— Да ладно тебе, Люси, — фыркнула Карен. — Как можно быть такой идиоткой? Ясно же, что он тебя бросил.

Разумеется, было ясно, что он меня бросил, но я надеялась сохранить остатки собственного достоинства, делая вид, что это не так.

Дэниэл и Саймон явно чувствовали себя неловко, поэтому Саймон с воодушевлением спросил Дэниэла:

— Ну, как там твоя работа?

— Мог бы позвонить, — сказала Шарлотта.

— А вдруг забыл? — жалко пролепетала я.

— Лучше бы не забывал, — с трудом выговорила Карен.

— Эй, а ты проверила, работает ли телефон? — вскрикнула Шарлотта. — Наверняка нет, может, непорядок на линии или еще что-нибудь, потому он и не звонит.

— Сомневаюсь, — проронила Карен.

— Может, трубку плохо повесили? — предположил Дэниэл. — Если она не лежит на рычаге, к нам никто не дозвонится.

Поскольку это сказал Дэниэл, все сразу поверили, разом вскочили (я первая) и всей компанией бросились в прихожую к телефону, вопреки здравому смыслу надеясь, что Дэниэл прав. Разумеется, зря. С телефоном ничего не случилось, и трубка лежала как надо.

Как стыдно…

— Может, с ним что-нибудь случилось, — робко произнесла я. — В аварию попал, например. Его могла сбить машина, он мог погибнуть, — продолжала я, воодушевляясь. Уж лучше пусть Гас лежит окровавленный и искалеченный, под тяжкими колесами рока, чем примет решение, что я больше ему не нужна.

Карен вела с Саймоном страстный, но несколько несвязный спор о шотландском национализме, когда в дверь квартиры постучали.

— Спокойно, — крикнул Дэниэл, — кажется, кто-то пришел.

Мы онемели: паче желания услышать стук, нас лишило дара речи изумление.

Затаив дыхание, прислушались. Да, Дэниэл был прав.

Кто-то действительно стучал в дверь.

Господи, спасибо тебе, лихорадочно подумала я, и от облегчения мне стало дурно.

Спасибо тебе, господи, спасибе, спасибо! Вели мне заниматься благотворительностью, быть доброй к беднякам, жертвовать на нужды церкви, дай мне плохую кожу, обреки на что хочешь, но спасибо тебе, господи, что вернул мне Гаса!

— Люси, я открою. — Шарлотта, пошатываясь, встала на ноги. — Ты ведь не хочешь, чтобы он подумал, что ты волновалась. Веди себя естественно.

— Спасибо, — пробормотала я, в панике бросаясь к зеркалу. — Я нормально выгляжу? Прическа в порядке? Господи, ну и рожа — как помидор! Быстрее, быстрее, дайте кто-нибудь помаду!

Я дрожащими пальцами пригладила волосы, плюхнулась на диван, стараясь выглядеть беззаботной, и стала ждать, когда в комнату войдет Гас. Я была так счастлива, что не могла сидеть смирно и с нетерпением ждала сложных, запутанных оправданий, на которые он такой мастер. Разумеется, он выдумает что-нибудь смешное.

Но прошла минута, две, а Гас не появлялся. Из прихожей доносились голоса.

— Что он там копается? — прошипела я, беспокойно ерзая на краешке дивана.

— Расслабься. — Дэниэл стал гладить меня по коленке, но резко остановился, когда Карен пронзительно посмотрела на его руку, потом на него самого, потом опять на руку со странным выражением, которое как-то не держалось на лице. Я сообразила, что она хочет вопросительно приподнять брови, но не может ввиду сильного опьянения.

Прошло еще несколько минут; Гас не появлялся. Я поняла, что произошло что-то плохое; может, он не входит, потому что ранен. Прождав еще несколько минут, я совсем потеряла терпение и, плюнув на свою мнимую беззаботность, выбежала посмотреть, в чем дело.

Гаса в прихожей не было.

У двери стоял Нил, наш сосед снизу.

Он был не в духе, жаловался на громкую музыку и был одет в очень короткий халат.

Я была настолько убеждена, что сейчас увижу Гаса, что мне потребовалось сильно напрячь воображение для осознания того, что на самом деле это не он. Пьяно пошатываясь, я протиснулась мимо Нила, удивляясь, почему не вижу у него за спиной Гаса.

А когда до меня дошло, что Гас все-таки не приехал, я не могла в это поверить.

Разочарование мое было столь острым, что земля буквально поплыла у меня под ногами. А может, я просто выпила слишком много вина?

— …громкость убавлять необязательно, — говорил Нил, — но сжальтесь надо мной, поставьте другую кассету. Если в вас есть хоть капля сострадания и любви к ближнему, смените музыку.

— Но мне нравится «Симпли Ред», — возразила Шарлотта.

— Знаю! — воскликнул Нил. — Иначе зачем бы тебе крутить их восемь недель без перерыва? Прошу тебя, Шарлотта!

— Ну ладно, — надулась она.

— Будь добра, поставь вместо них вот это, — попросил он, протягивая ей кассету.

— Да пошел ты! — вскипела Шарлотта. — Наглость какая! Это наша квартира, и музыку мы слушаем, какую хотим…

— Да, но ведь мне тоже приходится слушать, — простонал Нил.

Я вернулась в гостиную.

— Где Гас? — спросил Дэниэл.

— Не знаю, — буркнула я.

Потом я совсем напилась и глубокой ночью, что-то около полтретьего, решила, что найду Гаса. Может, узнаю его новый телефон у того человека, с кем говорила по старому.

Я выскользнула в прихожую к телефону. Если бы Карен с Шарлоттой узнали, что я делаю, то попытались бы остановить, но, к счастью, тоже были в доску пьяны. Они уже перестали играть в ассоциации на раздевание, потому что Шарлотта настояла, чтобы поставили испанскую музыку, продемонстрировала движения, которые выучила на уроках фламинго, как она упорно это называла, и заставила всех пуститься в пляс.

Я понимала, что все мои действия продиктованы отчаянием, но сильное опьянение лишило меня силы воли. Я понятия не имела, что сказать, если доберусь до Гаса; как объясню, что добыла его новый номер телефона и выследила его, без риска показаться назойливой. Мне было все равно.

Разумеется, у меня есть полное право найти его, поговорить с ним, пьяно рассуждала я. Я заслуживала объяснения.

Но решила, что сердиться на него не буду. Просто мирно и спокойно спрошу, почему он не пришел.

Крохотная частичка меня, мыслящая трезво, твердила, что я не должна звонить, что веду себя как безумная, что усугубляю свое унижение, пытаясь выследить его, но я не слушала. Я уже не принадлежала себе и остановиться не могла.

Но по старому телефону никто не подошел. Я села на пол и слушала длинные гудки до тех пор, пока механический голос не сообщил мне, что мой абонент не отвечает, — спасибо огромное, а то я бы сама не поняла, — и тогда злобно швырнула трубку. На приглушенные звуки из гостиной я не обращала ни малейшего внимания.

— Не отвечают? — спросил кто-то. Я подпрыгнула.

Проклятие! То был Дэниэл, который шел на кухню, — видимо, посмотреть, не осталось ли вина.

— Нет, — буркнула я, сердясь, что меня застукали.

— Кому звонила? — спросил он.

— А ты как думаешь?

— Бедная Люси.

Я чувствовала себя ужасно. Все было не так, как раньше, когда Дэниэл смеялся надо мной, потешался над моими невзгодами. С тех пор положение дел изменилось, и я уже не воспринимала Дэниэла как друга. И свои чувства должна была от него скрывать.

— Бедная моя, маленькая, — повторил он жалобно.

— Заткнись ты, — обиженно сказала я, не вставая с пола и глядя на него снизу вверх.

Мы перешли какую-то невидимую грань, и наши добродушные перепалки стали настоящими, злобными склоками.

— Что случилось, Люси? — Дэниэл сел на корточки рядом со мной.

— Только вот этого не надо, — отрезала я. — Сам знаешь, что случилось.

— Нет, — возразил он, — я спрашиваю, что случилось с нами?

— Никакого «мы» нет, — сказала я, отчасти желая сделать ему больно, отчасти — чтобы оттянуть открытое столкновение с разговором без намеков, который казался мне неизбежным.

— Нет, есть.

Он мягко положил руку мне на шею и начал поглаживать за ухом легкими круговыми движениями большого пальца.

— Есть, — повторил он. От его прикосновений у меня по коже растекались, тая где-то в груди, волны странного озноба. Потом мне вдруг стало трудно дышать, а далее я, к моему великому изумлению, почувствовала, что у меня твердеют соски.

— Ты что это делаешь? — шепнула я, вглядываясь в его красивое, знакомое лицо, но не отстранилась. Я была пьяна, меня отвергли, а кто-то проявил ко мне участие и тепло.

— Не знаю, — сдавленно ответил он. Я ощущала на своей щеке его дыхание, о боже, какой ужас, его лицо медленно приближалось! Сейчас он меня поцелует! Дэниэл! Дэниэл собирается меня поцеловать, несмотря на то, что его девушка находится в полутора метрах от нас, а я настолько пьяна, или огорчена, или что там еще, что, кажется, позволю ему это сделать!

— Что там у Дэна? — спросил голос Карен, и она сама выскочила в коридор.

Избавительница моя!

— Какого черта вы оба тут расселись? — процедила она.

— Так, ничего, — поднимаясь на ноги, сказал Дэниэл.

— Ничего, — выдохнула я.

— Кажется, тебя попросили принести тазик с водой для Шарлотты, — побелев от бешенства, сказала Карен.

— А что с ней случилось? — поинтересовалась я, радуясь, что вышла из неловкого положения, хоть как-то, но вышла. Дэниэл рванул в кухню.

— Она оступилась, показывая, как танцуют фламинго, — холодно ответила Карен. — Подвернула ногу и растянула щиколотку. Но, как видно, Дэниэлу приятнее сидеть на полу в прихожей и болтать с тобой, чем помочь бедной Шарлотте.

Я вернулась в гостиную. Шарлотта во фривольной позе лежала на диване, хихикала и ойкала. Саймон массировал ей ступню и заглядывал под юбку.

Вина почти не осталось, разве только по глотку в каждой бутылке, но я педантично обошла кругом стол, допивая все на своем пути, покуда не потеряла всякую надежду найти еще хоть каплю, а выпить еще хотелось отчаянно.

Затем началась громкая ссора, потому что Шарлотта утверждала, что нога у нее сломана и надо срочно ехать в больницу, а Саймон говорил, что перелома нет, а есть только растяжение связок. Тогда Карен приказала Шарлотте перестать скулить, но Саймон оскорбился и велел Карен заткнуться и не говорить гадостей его девушке, и если Шарлотта желает ехать в больницу, то они немедленно поедут в больницу, и дело с концом. Карен спросила Саймона, кто приготовил ему обед, а Саймон ответил, что уж он-то наслышан про художества Карен и про то, как она эксплуатировала бедную Шарлотту, и если кто и заслуживает благодарности за вкусный обед, то это Шарлотта… и так далее, и тому подобное.

Я прихлебывала красное вино из полупустой бутылки, которую обнаружила за диваном, и наслаждалась зрелищем.

Потом Карен наорала на Шарлотту за то, что та наврала Саймону, будто все приготовила одна, а на самом деле палец о палец не ударила. Ну, разве только почистила две-три морковки, и все…

На секунду забыв о том, что случилось, или чуть не случилось, в коридоре, я улыбнулась Дэниэлу. Он расплылся в ответной улыбке, но тут я вспомнила, что случилось, вернее, чуть не случилось в коридоре, покраснела и отвела взгляд.

Затем нашла немного джина и допила его, но мне все еще было мало. Я была уверена, что в буфете в гостиной есть бутылка рома, но, как ни искала, так ее и не нашла.

— Наверно, твой Гас спер, — предположила Карен.

— Наверняка, — мрачно подтвердила я.

В конце концов я признала себя побежденной, легла спать в горьком одиночестве и тут же отключилась.

41

Я проснулась около семи утра — а дело, прошу не забывать, было в субботу, — и немедленно поняла: что-то не так. Что же?

Ах да! Вспомнила!

Лучше б не вспоминала.

К счастью, с похмелья мне было настолько тяжко, что удалось заснуть снова.

В следующий раз я проснулась в десять, и мысль о том, что Гас не пришел, ударила меня, точно тяжелой сковородкой по голове. Я встала, поплелась умываться, в кухне нашла Карен и Шарлотту. Они наводили порядок. От вчерашнего пиршества осталось так много еды, что впору было заплакать, но я удержалась, потому что они обязательно подумали бы, что я плачу из-за Гаса.

— Привет, — сказала я.

— Привет, — ответили они.

Я подождала, затаив дыхание, в надежде, что кто-нибудь из них сейчас скажет: «Звонил Гас».

Но они не сказали.

Я знала: спрашивать, звонил ли он, бессмысленно. И Карен, и Шарлотта знают, как это для меня важно. Если б Гас позвонил, они бы с порога сообщили мне эту новость, захлебываясь от волнения. А вернее, прибежали бы и разбудили.

Но, несмотря на все доводы здравого смысла, я вдруг услышала свой вкрадчивый голос:

— Мне никто не звонил, пока я спала?

Я не могла себя остановить. Хуже не будет, потому что некуда. И вообще, зачем сдерживаться, если душа болит?

— Да нет, — пряча глаза, пробормотала Карен.

— Нет, — подтвердила Шарлотта, — никто.

Я же все знала заранее, почему мое разочарование столь сильно?

— Как твоя лодыжка? — спросила я Шарлотту.

— Нормально, — кротко ответила она.

— Я только сбегаю за газетой, — сказала я, — и через пять минут вернусь вам помогать. Никому ничего не нужно купить?

— Нет, спасибо.

Газета мне была не особенно нужна, но чайник, за которым следят, никогда не закипает, и если я буду караулить телефон, Гас точно не позвонит. Я знала по опыту: если ненадолго уйти из дома, больше шансов, что он все-таки объявится.

Когда я наконец разрешила себе вернуться в квартиру, то затаила дыхание, ожидая, что сейчас Карен с Шарлоттой бросятся мне навстречу и выпалят, задыхаясь: «Угадай, что случилось! Звонил Гас», или: «Угадай, кто пришел? Гас. Вчера вечером его похитили, а отпустили всего пять минут назад».

Но никто не выбежал в прихожую, запыхавшись от нетерпения. Пришлось нищенски плестись в кухню, где мне немедленно выдали посудное полотенце.

— Кто-нибудь звонил? — безнадежно спросила я.

Карен с Шарлоттой опять покачали головами. Я закрыла рот и решила больше не спрашивать. Сама выть готова от обиды и их ставлю в дурацкое положение.

Тогда я последовала совету женских журналов и «занялась делом». Считается, что «заниматься делом» очень полезно, если надо отвлечься от мыслей о сбежавших мужчинах, а у нас дома, на счастье, после вчерашнего бурного вечера дел по горло — хоть я и не рассчитывала, что заниматься ими придется мне. Я думала, девочки из сострадания освободят меня от хозяйственной повинности, будут добрыми и чуткими, ведь меня бросил Гас, и в порядке исключения Карен ничего на меня не взвалит.

О, как я заблуждалась!

Карен тут же принялась меня воспитывать.

— Займись делом, — бодро заявила она, вручая мне полуметровую стопку грязных тарелок. — Это отвлечет тебя от мыслей о нем.

Я расстроилась еще больше: мне хотелось сочувствия, бережного обхождения, хотелось, чтобы со мной обращались, как с выздоравливающей после тяжкой болезни. А вот чего мне точно не хотелось, так это мыть посуду.

Каждый, кто говорит, что, занимаясь делом, вы забываете о своем разбитом сердце, ошибается: в тот день я истово занималась делом и постоянно думала о Гасе. Я так и не поняла, почему, убирая с пола в туалете лужу рвоты, должна отвлечься от мыслей об исчезновении Гаса. По-моему, одно несчастье просто на время сменилось другим.

Я пропылесосила всю квартиру, вымыла уцелевшие тарелки и бокалы, сложила разбитую посуду в прочный полиэтиленовый мешок и пришпилила к нему записочку для мусорщиков, чтобы они случайно не поранились. Я вытряхнула горы пепла из пепельниц, закрыла пленкой миски с нетронутой едой и поставила их в холодильник, где они на ближайшие три недели займут драгоценное место обезжиренных йогуртов, зарастут плесенью и в конце концов будут бесславно выброшены. Далее я попыталась отчистить с ковра свечной воск, но не смогла, а посему передвинула диван, чтобы закрыть пятно. И не переставая думала о Гасе.

Нервы мои были натянуты до предела. Весь день звонил телефон, и на каждый звонок я вскакивала, дергалась и лихорадочно молила: «Господи, прошу тебя, пусть это будет Гас». Я не смела снять трубку — вдруг там Гас? Подойти к телефону было равносильно признанию того, что я волнуюсь, а это непростительно. Поэтому Карен и Шарлотте приходилось то и дело отрываться от мытья кастрюль (в случае Шарлотты) или распыления по всем комнатам освежителя воздуха (в случае Карен) и делать это за меня.

И, как покинутая, но гордая женщина, я настаивала на том, чтобы они выдерживали не менее пяти звонков, прежде чем снять трубку.

— Еще рано, погоди! — твердила я из раза в раз. — Пусть еще позвонит. Чтобы не думал, будто мы сидим на телефоне и ждем его звонка.

— Но мы ведь ждем, — недоумевала Шарлотта. — Во всяком случае, ты.

Впрочем, все это оказалось без толку. Мне позвонили всего один раз за день, и то — будто больше некому — моя мама.

А потом вдруг настал вечер. Субботний вечер.

Субботний вечер всегда играл в моей жизни заглавную роль, он был воплощением прекрасного, ярким пятном в унылой серости мира. Но такой субботний вечер, вечер без Гаса, — в общем, я с ужасом поняла, что почти боюсь его наступления.

Каждый субботний вечер в последние — неужели всего шесть? — да, шесть недель был необыкновенно важен, потому что я проводила его с Гасом. Иногда мы ходили гулять, иногда оставались дома, но, что бы мы ни делали, мы делали это вместе. И теперь меня преследовало чувство, как будто до сих пор ни разу в жизни по субботам у меня не выдавалось свободного вечера — настолько странным он казался.

Что же мне делать столько времени? И с кем? Все мои друзья нашли себе пару: Шарлотта — Саймона, Карен — Дэниэла, Дэ-ниэл нашел Карен… Впрочем, Дэниэл мне больше не друг.

Можно было бы позвонить Дэннису, но эту мысль я отмела как нелепую. Сегодня суббота, Дэннис педик, значит, сейчас он вертится дома перед зеркалом, бреется под ноль в предвкушении целой ночи разнузданных наслаждений.

Шарлотта с Саймоном пригласили меня в кино — по словам Шарлотты, кроме кино, она вряд ли могла воспринимать что-либо после вчерашних обильных возлияний, — но я не хотела с ними идти.

Не то чтобы я боялась оказаться третьей лишней — с этим у меня никаких проблем нет после того, как я столько раз проделывала это в прошлом, а плохо бывает только первые десять тысяч раз, — но, стыдно признаться, я боялась выйти из квартиры: вдруг явится Гас?

Я все еще надеялась, как дурочка, что он даст о себе знать. А если совсем честно, то ждала, что часов в восемь он появится на пороге в мешковатом пиджаке с чужого плеча и скверно завязанном галстуке, ошибочно решив, что обед назначен на субботу, а не на пятницу.

Ведь это возможно, уныло повторяла я про себя. Такое иногда случается.

Карен и Дэниэл не предлагали мне провести время вместе. Почему-то я не расстраивалась. Во всяком случае, я и не ждала от них подобных предложений. Рядом с Дэниэлом я чувствовала себя настолько неуютно, что мы еле разговаривали. К тому же я краснела до корней волос, стоило мне вспомнить, как вчера вечером подумала, что он хотел поцеловать меня, тогда как на самом деле он просто проявлял дружеское участие, потому что меня бросил Гас. Как я могла такое подумать, сгорая от стыда, спрашивала я себя. И, что еще хуже, как мне могло прийти в голову, что это хорошо? Это же Дэниэл! Подумать такое про него — все равно что предположить, будто хорошо трахаться с родным отцом.

Итак, все ушли, и в солнечный апрельский субботний вечер я осталась дома совсем одна.

Где-то между появлением в моей жизни Гаса и его исчезновением зима сменилась весной, но голова моя была слишком занята собственным счастьем и затуманена любовью, чтобы я это заметила.

Я обнаружила, что ясными, хорошими вечерами справляться с ощущением собственной ненужности значительно труднее.

Когда на улице пасмурно и гадко, можно задернуть занавески, затопить камин, затаиться, свернувшись калачиком, — и одиночество станет даже уютным. Но солнечный весенний вечер смущал меня. В этом ярком свете я особенно остро ощущала, какая я неудачница: то, что меня бросили, было слишком видно. Мне казалось, будто в целом мире я одна сиротливо сижу дома в субботний вечер.

После того как пробило восемь часов, а Гас так и не появился, я спустилась по лестнице несчастья еще на одну ступеньку. Почему только сразу не скатиться кувырком в самый низ и покончить с бесполезными переживаниями? Я понимаю, как мудро срывать с пореза пластырь одним коротким, до слез жгучим рывком, но когда речь идет о несчастной любви, ее медленно отрывают от себя по кусочкам.

Я решила выйти за видеокассетой. И за бутылкой вина, потому что не пережила бы этот нескончаемый вечер без выпивки.

— Гас все равно не позвонит, Гас пойдет гулять с Менди, — сказала я себе, играя сама с собой в игру «а мне-то что».

В видеопрокате Адриан встретил меня как потерянную в далеком детстве сестру.

— Люси! Ты где пропадала? — заорал он с другого конца зала. — Сто лет тебя не видел. Сто лет!

— Привет, Адриан, — одними губами ответила я, надеясь, что он убавит звук, если подать ему хороший пример.

— Чему мы обязаны таким удовольствием? — завопил он. — Одна, в субботний вечер! Он что, тебя бросил?

Я натянуто улыбнулась и попросила «Тельму и Луизу».

Пока Адриан искал на полках кассету, я оценивающе разглядывала его. Это в моих интересах, говорила я себе. Теперь, когда я снова одна, надо глядеть в оба, чтобы не пропустить предсказанного мне миссис Нолан потенциального мужа. А он ничего. Задница красивая, просто не к чему придраться, кроме того, что это не задница Гаса. И улыбка приятная, но опять же — не улыбка Гаса.

В общем, зря я тратила время: моя голова была занята только Гасом, и на другого мужчину даже смотреть не хотелось.

Все равно я не до конца верила, что с Гасом покончено: слишком мало времени прошло. Меня нужно было ошарашить доказательствами, как пыльным мешком по голове, нужно сбить с ног, чтобы я действительно поверила. Отказываться от приятного тяжко, и отпускать любовь с легким сердцем я не умею.

С одной стороны, я точно знала, что больше никогда не увижу Гаса, с другой — не могла перестать надеяться, что мы как-то объяснимся (вряд ли, конечно, ну и что) и начнем все сначала.

После видеопроката я зашла в соседний магазинчик за вином. Там толпились молодые, счастливые люди, покупавшие бутылки вина, светлое пиво в банках и сотни пачек сигарет. Меня вдруг пронзило давно знакомое чувство, что жизнь — праздник, на который меня не пригласили. Ощущение сопричастности ненадолго вошло в мою жизнь, пока я была с Гасом, но теперь я снова чувствовала себя чужой на этом пиру.

Медленно, чтобы потянуть время, возвращаясь домой, я вдруг ударилась в панику, убежденная, что в этот самый момент мне звонит Гас. Тогда я бросилась бегом по улице, влетела в квартиру, задыхаясь, кинулась смотреть, не мигает ли красный глазок автоответчика, но он тупо таращился на меня и не мигнул ни разу.

Я медленно напивалась и в конце концов еще раз набрала тот номер, что дал мне Гас. К счастью, никто не ответил; хотя в тот момент я этому не обрадовалась, наоборот — страшно разозлилась, была просто вне себя от бешенства. Мне хотелось всего лишь поговорить с ним, я знала, что он все объяснит, если удастся с ним поговорить!

Пьяна я была настолько, что даже подумывала взять такси, поехать в Кэмден, пройтись по улицам, по пабам, в которые он меня водил, и поискать его, но, слава богу, что-то меня остановило — вероятно, мысль о том, что он может оказаться не один, а с этой таинственной Менди. Все же в моей дурной голове осталась хоть крупица разума.

Я проснулась в тишине воскресного утра. Еще не встав с постели, поняла, что в квартире пусто и Карен с Шарлоттой дома не ночевали. Было всего семь часов, а я уже совершенно проснулась и была совершенно одна. Чем же занять голову, чтобы не думать об одиночестве? Как запретить себе сходить с ума от мыслей о Гасе?

Я мучилась не только оттого, что Гас меня бросил; мои мечты о замужестве тоже приказали долго жить. Отказаться от иллюзии, оказывается, почти так же трудно, как отпустить человека.

Разумеется, я сама во всем виновата. Не следовало серьезно относиться к бредням миссис Нолан. Я же ругала Меган и Мери-дию за то, что они ей поверили, и вот — не прошло и дня, как поверила сама! И вместо того чтобы воспринять отношения с Гасом как случайный романчик, я решила, что он создан для меня и мы будем вместе вечно.

Я пыталась убедить себя, что никакой особой моей вины тут нет. Миссис Нолан почуяла мою неуверенность и одиночество и сказала мне то, что я хотела услышать. И если само замужество — белое платье, ссоры с мамой, горы салатов и прочее — могло меня и не прельстить, перспектива встретить родственную душу очень обрадовала.

Теперь остается винить только себя, что купилась на всю эту чушь.

Я лежала в кровати с пухнущей от мыслей головой, обвиняла себя, потом оправдывала, потом опять обвиняла, прислушивалась, не звонит ли телефон, терзалась убийственной ревностью к неизвестной Менди и одновременно надеялась, а вдруг Гас просто дружит с ней, верила, что Гас еще может позвонить.

Никогда прежде пустота воскресного утра не бывала столь ужасна.

Как же я жила до встречи с Гасом, недоумевала я. Чем я заполняла эту пустоту? Даже не помню, испытывала ли я раньше что-то подобное — хотя, наверное, нет, ведь воскресенье за воскресеньем проходили без Гаса — и ничего.

Потом я поняла, что случилось: он пришел, заполнил собой пустоту, а уйдя, забрал больше, чем принес. Он лестью и обаянием пробрался ко мне в сердце, заставил меня верить себе, а затем, когда я потеряла бдительность, украл всю мою эмоциональную обстановку, оставив от лучшей комнаты моей души одни голые стены. А награбленное отнес, должно быть, в какой-нибудь паб в Кэмдене и продал гораздо ниже рыночной стоимости.

Да, меня надули, причем далеко не в первый раз.

Воскресенье тянулось целую вечность. Шарлотта и Карен все не возвращались. Телефон не звонил. Около девяти вечера я отнесла кассету обратно, взяла еще одну и бутылку вина. Вино выпила, опьянела и легла спать.

А потом настало утро понедельника. Выходные прошли, а Гас так и не позвонил.

42

В это утро нам предстояло познакомиться с человеком, который будет заменять Хетти.

С момента ее ухода прошло уже полтора месяца — нескончаемо долго для трех тружениц, пытающихся выполнять работу одной.

Но Айвор упросил начальство повременить с новым назначением хотя бы недели две, прежде чем давать объявление о найме. Бедный дурень все лелеял надежду, что Хетти вернется в его коротенькие, пухлые, розовые, веснушчатые ручки.

Но она теперь жила в Эдинбурге с братом своего прежнего мужа — по всей вероятности, очень счастливо, — так что Айвору пришлось смириться с неизбежностью.

Наш новый сотрудник оказался человеком молодым, и то не был случайный проблеск удачи, как может показаться на первый взгляд. О нет!

Все это подстроила Меридия.

И я узнала об этом только потому, что случайно застигла ее за ее махинациями.

Примерно в позапрошлый понедельник в результате ряда несчастливых совпадений (мой поезд пришел, стоило мне выйти на платформу, другой, после пересадки, буквально ждал меня, и т. д., и т. п.) я приехала на работу рано.

Но Меридия пришла раньше меня! Это было удивительно само по себе, но еще более поразило меня то, что она уже работала, лихорадочно разбирала большую стопку бумаг, откладывая в сторону одни и отправляя в бумагорезку другие.

— Доброе утро, — сказала я.

— Не мешай, я работаю, — буркнула она.

— Меридия, что ты делаешь?

— Ничего, — ответила она, продолжая запихивать документы в бумагорезку.

Я была заинтригована, потому что она явно что-то скрывала. Все-таки я достаточно знаю Меридию, чтобы понимать: без четверти девять она вряд ли будет исполнять свои прямые обязанности с таким рвением.

Тогда я пригляделась к стопке бумаг на ее столе. То были заявления о приеме на работу.

— Меридия, что это, где ты их взяла?

— Заявления претендентов на место Хетти. Спустили сверху, чтобы Вонючка Симмондс просмотрел.

— Но почему ты их уничтожаешь? Разве нам не нужен новый человек?

— Я уничтожаю не все.

— Понимаю.

Но я ничего не понимала.

— Только те, что от замужних женщин, — продолжала она.

— Можно спросить, почему?

— А зачем им и муж, и работа? — злобно ответила Меридия.

— Ты шутишь? — вяло уточнила я. — То есть, если я правильно поняла, ты уничтожаешь все заявления замужних женщин только потому, что они замужем?

— Да, — мрачно кивнула она. — Выравниваю процент удачи в нашей жизни. Нельзя уповать, что твоя карма сама выведет тебя куда надо, так что, если хочешь, чтобы тебе везло, прикладывай усилия.

— Но, Меридия, — запротестовала я, — если они замужем, это вовсе не значит, что они счастливы. Может, кого-то из них муж бьет смертным боем, или гуляет, или просто скучный. А потом, среди тех, кто пишет о себе «миссис», попадаются вдовы, брошенные и разведенные.

— Наплевать, — фыркнула Меридия. — Все равно в их жизни был такой день, когда они в пышных белых платьях шли к алтарю.

— Но если ты не желаешь им счастья, то лучшее, что можно сделать, это позаботиться, чтобы одна из них поступила к нам на работу. Посмотри, какие мы все несчастные!

— Даже не пытайся заговорить мне зубы, Люси, — отрезала она, вчитываясь в следующую анкету. — Как думаешь, кто такая эта мс. Л. Роджерс? Замужняя или незамужняя?

— Не знаю. И тебе знать незачем. Потому она и пишет «мс».

— Спорим, не замужем, — не слушая меня, продолжала Меридия. — А темнит только затем, чтобы скрыть, что у нее мужика нет. Ладно, пусть приходит на собеседование.

— Посмотри на это с другой стороны, — предложила я. — Что, если к нам сюда придет еще одна одинокая баба? Зачем — чтобы мы тут все передрались из-за нескольких холостых мужчин?

Я всего лишь пошутила, но лицо Меридии исказилось от внезапного ужаса.

— Боже мой, а ведь ты, кажется, права, — сказала она. — Об этом-то я и не подумала.

— И вообще, — добавила я, уже из чистого хулиганства, — лучше бы ты пускала в расход все заявления от женщин и оставляла только те, что от мужчин.

Меридии моя идея понравилась.

— Молодец! — воскликнула она, обняв меня. — Умница! Светлая ты наша голова!

Я была довольна: любая кутерьма в служебное время прогоняет скуку.

Меридия кинулась заново разбирать кипу анкет, выбраковывая все женские, пока нет Айвора.

— А старичье нам тоже ни к чему, — заявила она и отправила в бумагорезку все заявления от мужчин старше тридцати пяти.

Некогда толстая пачка бумаг похудела в несколько раз, но Меридия не успокаивалась на достигнутом. Теперь она отбирала кандидатов по хобби и интересам.

— Так, этот занимается садоводством. Всего хорошего, — бормотала она, откладывая листок в стопку на выброс.

— А этот — член народной дружины. Тоже долой!

Когда сортировка была закончена, осталось всего четыре анкеты. Четверо мужчин в возрасте от двадцати одного до двадцати семи лет, указавшие в графе «хобби» следующее: «вечеринки с друзьями», «тусовки», «общение», «активный отдых» и «выпивка».

Должна сказать, выглядело это многообещающе.

Если б я не жила в то время в своем раю для дурочек, думая, что с Гасом у нас все замечательно и чудесно, то и сама бы пришла в сильное возбуждение.

Все четверо явились на собеседование в течение одной недели. Каждого из них мы с Меган и Меридией караулили у проходной, чтобы разглядеть как следует, прежде чем их вызовут наверх, чтобы Бландина могла задать им свой коронный вопрос — где они видят себя через пять лет (правильный ответ — «В петле, если я до сих пор буду работать здесь», хотя им это знать необязательно. Ничего, выйдут на работу, сами быстро поймут).

Мы выставляли им оценки, исходя из десяти баллов, за внешний вид, форму зада, размер члена и т. п. — хотя, конечно, кое о чем судить могли чисто теоретически.

Но это не мешало нам с пламенным интересом обсуждать кандидатов.

— Мне нравится номер два, — сказала Меган. — Луиза, а ты как думаешь?

— Меня зовут Меридия, — гневно возразила Меридия. — А по-моему, номер три самый симпатичный.

— Предпочитаю второго, — вступила я. — На вид он приятнее всех.

Меган понравился голос номера четыре, который в графе «хобби» написал «тусовки», но, когда он явился, мы все с прискорбием увидели, что он откровенно гомосексуален. И, разумеется, его отфутболили, потому что большего гомофоба, чем наш Айвор, в целом свете не найдешь. Когда он вернулся в кабинет после собеседования, то минут десять развлекал нас шутками типа: «Если б я уронил на пол монетку, то не рискнул бы за ней нагнуться» или «Спиной к стене, а? Ха-ха-ха!»

— Но, девушки, если серьезно, — продолжал он, отсмеяв-шись, — нам здесь только голубых не хватало.

— Это почему? — хором спросили мы.

Он застеснялся.

— А что, если он… ну… стал бы ко мне приставать?

— К вам?! — процедила я.

— Да, ко мне, — кивнул Айвор, приглаживая остатки волос на затылке.

— Он вроде не похож на умственно отсталого, — продолжала я под хихиканье Меридии и Меган.

Айвор грозно прищурился, но мне было плевать — так я рассвирепела.

— Что вы имеете в виду, мисс Салливан? — холодно спросил он.

— Я имею в виду то, что, даже если он голубой, а вы мужчина, это вовсе не значит, что он будет к вам приставать.

Надо же быть таким придурком, чтобы думать, будто кто-нибудь — мужчина, женщина, ребенок, домашнее животное — может находить его привлекательным!

— Разумеется, он бы начал ко мне лезть, — проворчал Айвор. — Сами знаете, какие они развратные.

Ответом ему был наш общий вопль негодования.

— Как вы смеете!

— Вы что, фашист?

— Да откуда вы знаете?!

— А что, если у него уже есть парень? — гневно вопрошала Меридия. — Что, если он кого-нибудь любит?

— Не смешите меня, — запыхтел Айвор. — И вообще, перестаньте галдеть, все равно мы его уже не взяли. Пусть катится восвояси, устраивается парикмахером или, к примеру, в какой-нибудь из ресторанов к этому, как его, Теренсу Конрану. Там ему самое место.

Он ушел к себе в кабинет, громко хлопнув дверью, а мы остались кипеть от возмущения.

Заветную соломинку вытянул номер два — симпатичный, улыбчивый молодой человек двадцати семи лет. Ему предложили место Хетти, и он подписал себе приговор, приняв предложение.

Его звали Джед, и, хоть он и не был писаным красавцем, впечатление произвел хорошее. Он ни на минуту не прекращал улыбаться, просто лучился жизнелюбием. Рот у него все время расплывался до ушей, так что уши отодвигались к затылку, а глаз вообще не было видно; нам даже стало интересно, как скоро трудовая жизнь сотрет с его лица улыбку.

Мистер Симмондс пребывал в сильном волнении.

— Как здорово, что у нас появится еще один мужчина, — повторял он, радостно потирая ручки в предвкушении пива за обедом, мужских разговоров о машинах, а также возможности закатить глаза, вздохнуть: «Ох, эти женщины» и получить в ответ понимающий взгляд.

Джед приступил к работе после выходных, когда исчез Гас.

В то утро я удивлялась собственной выносливости. Я встала, приняла душ, приехала на работу, размышляя, в чем же я оплошала с Гасом, но, вообще-то, я чувствовала себя неплохо, правда, была немного заторможена.

Меган пришла раньше меня. Выходные она провела в Шотландии и вернулась только что. Подошла она к этому вопросу чисто по-австралийски: зачем лететь самолетом, если можно двенадцать часов протрястись в дрянном автобусе и сэкономить пять фунтов? За сорок восемь часов она успела побывать в десяти городах, подняться на две-три горы, познакомиться с какими-то парнями из Новой Зеландии, потусоваться с ними в пабе в Глазго, переночевать на полу у них в гостинице, успеть отправить открытки всем своим знакомым, не поспать ни минуты и все же выглядеть, как кинозвезда, и вернуться домой точно в срок. Она даже привезла нам гостинец — плитку шотландских тянучек, старых добрых тянучек, тех, что тверже алмаза, жуются с трудом, намертво склеивают челюсти и надолго лишают дара членораздельной речи.

Следующей явилась Меридия. Она принарядилась в лучшую из своих бархатных занавесок в честь нашего нового сотрудника и тут же набросилась на тянучки, с хрустом сорвав целлофановую обертку. Мы присоединились.

Затем пришел Джед. Он явно нервничал и стеснялся, но все равно улыбался, как идиот. Он был в костюме и при галстуке, но от этого мы его скоро отучим!

Потом примчался Гадюка Айвор и начал строить из себя делового человека: покрикивал на нас, размашисто ходил по комнате, то и дело закидывал голову и громко хохотал. Такую манеру поведения он перенял у начальников с четвертого этажа и очень любил, но ему нечасто представлялась возможность применить ее.

— Джед! — гаркнул он, изо всех сил тряся руку несчастного. — Рад вас видеть! Рад, что вы прошли! Сожалею, что не смог тогда же поздравить вас: закопался с чем-то, знаете, как это бывает? Надеюсь, эти разбойницы, ха-ха, вас не обижают, ха-ха. — Он отечески похлопал Джеда по плечу и подтолкнул его к моему столу. — Дамы, ха-ха, позвольте представить вам: последнее прибавление в нашем полку, ха-ха, мистер Дэвис.

— Джед, если можно, — пробормотал Джед.

Наступила тишина. Никто из нас говорить не мог, потому что наши челюсти были прочно склеены тянучкой, но мы улыбались и приветливо кивали. По-моему, мы дали ему понять, что рады.

Айвор, как видно, решил быть для Джеда Вергилием и провести его по всем кругам нашего служебного ада. К тому же возможность произвести на кого-то впечатление приводила его в буйный восторг (знал ведь, что мы, женщины, его ни во что не ставим), и он выпендривался изо всех сил.

Битых полчаса он распространялся о ведущей роли отдела в структуре компании, о возможностях карьерного роста для Джеда, «если будете работать на совесть», после чего с тоской взглянул на нас.

— Когда-нибудь, — заключил он, — вы даже можете подняться до моего уровня.

А напоследок сказал:

— Ну, ладно, заболтался я с вами, а время идет. Я — человек очень занятой.

Затем улыбнулся Джеду, как брату по несчастью, со скорбной улыбкой вечного труженика и с чувством собственной незаменимости отчалил в свой кабинет.

Снова воцарилось молчание. Мы все робко улыбались друг другу.

И вот Джед заговорил.

— Придурок, — сказал он, кивнув на закрытую дверь.

О счастье — Джед такой же, как мы! Меган, Меридия и я обменялись понимающими взглядами. Какое начало! А ведь он пробыл у нас в отделе всего каких-то десять минут. Будем, не щадя себя, воспитывать и направлять его, пока не станет таким же язвительным и циничным, как, ну… например, как Меридия.

43

Я очень старалась не думать о Гасе, и мне это почти удавалось. Если не обращать внимания на постоянное чувство легкой дурноты, я и не знала бы, как мне плохо. Свинцовый комок в горле и полное отсутствие сил для переноски пусть даже незначительных тяжестей были вторым косвенным признаком моего горя.

Но и только.

Я не уронила ни одной слезы. Я ничего не рассказывала на работе, потому что мне было лень шевелить языком. Я была слишком разочарована и удручена.

Лишь когда звонил телефон, я теряла самообладание. Мерзавка надежда выводила меня из равновесия, вырывалась из своей клетки и начинала играть на моих измочаленных нервах, но к третьему звонку я обычно справлялась с нею, загоняла обратно и тщательно запирала.

Единственный телефонный звонок за всю неделю, имевший хоть какое-то значение, был совсем не тот, которого я ждала. Звонил мой брат Питер.

Чего я никак не могла понять, так это почему ему вдруг пришла фантазия мне позвонить. Да, он мой брат, и я, наверное, его люблю, но мы никогда не проявляли друг к другу особенных чувств.

— Ты давно не заходила к нашим? — спросил он.

— Несколько недель, — неохотно призналась я, боясь, что за этим вопросом последует второй: «А не кажется ли тебе, что давно пора бы зайти снова?»

— Я беспокоюсь за мамулю, — сказал Питер.

— Почему? — спросила я. — И разве обязательно называть ее «мамуля»? Прямо как Ал Джонсон.

— Кто-кто?

— Ну, этот — «Я бы прошел сто тысяч дорог ради улыбки твоей».

В трубке замолчали.

— Люси, я и за тебя беспокоюсь, честное слово. Но послушай меня: мамуля стала какая-то странная.

— То есть? — вздохнула я, стараясь изобразить искренний интерес.

— Она все забывает.

— Может, у нее болезнь Альцгеймера?

— Люси, вечно ты все превращаешь в шутку.

— Питер, я не шучу. Может, у нее правда болезнь Альцгеймера. А что именно она забывает?

— Ну, например, ты знаешь, как я ненавижу грибы?

— Что, в самом деле?

— Да! И ты это знаешь. Все знают, как я их ненавижу!

— Ладно, ладно, успокойся.

— Так вот: когда я к ним позавчера зашел, она предложила мне к чаю тосты с грибами.

— И…

— Что значит «и»? Как будто этого мало! Так я ей и сказал. Я сказал: «Мамуля, я ведь ненавижу грибы», а она мне говорит: «Ой, я, должно быть, спутала тебя с Кристофером».

— Пит, это ужасно, — сухо сказала я. — Счастье, если она дотянет до конца месяца.

— Смейся, смейся, если угодно, — обиделся он. — Это еще не все.

— Так рассказывай.

— Она сделала что-то непонятное со своими волосами.

— Хуже, чем было, невозможно, так что я рада.

— Нет, Люси, это что-то. Теперь они белокурые и вьются мелким бесом. Она больше не похожа на нашу мамулю.

— Ага! Теперь, кажется, понятно, — торжественно молвила я. — Питер, тут не о чем беспокоиться. Я точно знаю, что с ней.

— Так что же?

— У нее кто-то появился, вот что.

Бедный Питер совсем расстроился. Он думал, что наша мама, как Пресвятая Дева, только еще чище и святее. Но, по крайней мере, я от него отделалась, и авось он не станет больше доставать меня нелепыми разговорами по телефону. Видит бог, в моей собственной жизни и без того есть о чем беспокоиться.

44

Меган и ее соседи решили в эту субботу вечером устроить вечеринку.

Она снимала четырехкомнатный дом в складчину с двадцатью восемью другими австралийцами, причем все они работали в разные смены, так что тем, кто в данный момент хотел спать, кроватей всегда хватало — с той оговоркой, что этими кроватями пользовались круглосуточно по непрерывному, скользящему графику.

Меган, например, делила односпальную кровать с кровельщиком по имени Донни и ночным портье по имени Шейн, ни одного из которых ни разу не видела. Видела она их или нет, никто не знает, но ей явно нравилось делать вид, будто они никогда не встречаются.

Она обещала мне, что на вечеринку придут тысячи холостых мужчин (в четверг я по глупости все-таки проболталась коллегам об исчезновении Гаса).

В субботу я была несчастна и жалка. Без Гаса, без сказок миссис Нолан о моем неминуемом замужестве жизнь моя стала так… так ничтожна. Ни прибавки к жалованью, ни интересных знакомств, ни веры в светлое будущее, ни маленьких чудес — со мной не случалось ничего радостного. Да и сама я — особа бесцветная, скучная, приземленная и невзрачная. Я превратилась в ходячую добродетель и потеряла к себе всякий интерес.

На вечеринку идти я не хотела, потому что слишком упивалась жалостью к себе, но деваться было некуда, так как пообещала Джеду пойти вместе с ним и не могла бросить его одного, потому что там он больше никого не знал.

Меридия от приглашения отказалась (у нее обнаружились какие-то срочные дела), но это и к лучшему, потому что домик у Меган довольно маленький.

Разумеется, сама Меган там будет, но она хозяйка, ей придется разнимать дерущихся и принимать деятельное участие в состязаниях, кто больше выпьет пива. Опекать Джеда ей будет некогда.

Вообще-то, я всегда придерживаюсь принципа не встречаться с товарищами по работе в выходные — с ними можно выпить в рабочий день, — но на Джеда это не распространяется. Он просто чудо, он — исключение из правила. К концу первой недели он уже начал называть мистера Симмондса «мистером Семенсом»[10], один раз опоздал, дважды звонил со служебного телефона другу в Мадрид и мог запихнуть в рот целую плитку шоколада. С ним оказалось намного веселее, чем с Хетти. По-моему, Айвор уже начал чувствовать, что Джед, как некогда Хетти, бросил и предал его.

Как и обещала Меган, дом был битком набит мужчинами — огромными, пьяными, шумными антиподами-австралийцами. Я чувствовала себя, как в лесу. Толпа оторвала нас с Джедом друг от друга, и до конца вечеринки я так его и не видела: он был слишком мал.

Гиганты по имени Кевин О'Лири или Кевин Макаллистер, или как там еще, громко вспоминали славные денечки, когда напились до чертиков и отправились сплавляться на плотах через речные пороги в Замбии. Или как напились до чертиков и рванули прыгать с тарзанки в Йоханнесбурге. Или как напились до чертиков и поехали прыгать с парашютом с каких-то ацтекских развалин в Мехико-Сити.

Они были мне абсолютно чужды, они принадлежали к иной породе мужчин, чем те, с кем я привыкла иметь дело: слишком крупные, слишком обожженные солнцем, слишком энергичные.

И, что хуже всего, они носили очень странные джинсы — да, то были штаны из синей джинсовой ткани, но на этом сходство заканчивалось. Ни одной известной фирмы на ярлыках я не углядела, и, по-моему, Джед был единственным во всем доме, у кого штаны застегивались на пуговицы — у всех остальных только на «молнии». У одного парня на заднем кармане был вышит попугай, другой щеголял в штанах со швами посередине штанин — будто застроченные стрелки. Еще у одного все джинсы были в карманах сверху донизу, а верхом этого кошмара стали штаны, сшитые из маленьких квадратиков джинсовой ткани. Я заметила даже двух-трех человек в вареных джинсах, но, похоже, собственный внешний вид их нисколько не огорчал.

Все эти люди пытались меня закадрить — некоторые даже по два или три раза, — используя одни и те же нехитрые приемы:

— Пошли трахнемся?

— Нет, спасибо.

— Ладно, тогда, может, полежишь, пока я это сделаю?

Или:

— Ты спишь на животе?

— Нет.

— Не возражаешь, если я так засну?

После того, как ко мне с подобным предложением подошел пятый по счету кандидат, я не выдержала и попросила:

— Кевин, спроси меня, какие яйца я предпочитаю утром.

— Люси, крошка, какие яйца ты предпочитаешь утром?

— Неоплодотворенные! — заорала я. — А теперь отвали!

Но оскорбить этих людей невозможно.

— Ну ладно, — пожимают они плечами, — нет так нет.

И переходят к следующей особи женского пола, которая попадет в их поле зрения, с теми же заманчивыми предложениями. К половине второго ночи я выпила четыре миллиона банок пива и все равно была трезва как стеклышко. Я не увидела ни одного симпатичного мужчины и понимала, что ждать более нечего. Если бы я осталась здесь еще ненадолго, у меня началась бы неукротимая рвота. И я решила скрыться, пока держусь на ногах.

Никто не заметил, как я ушла.

Я стояла у обочины одна, пыталась поймать такси и в отчаянии размышляла — неужели это все? Неужели это все, чего я могу ждать от жизни? Неужели это лучшее, на что может рассчитывать молодая одинокая женщина в Лондоне?

Прошел еще один субботний вечер, и ничего не изменилось.

Когда я вошла в квартиру, там было тихо и пусто. На меня навалилась такая тоска, что я вяло подумала, не покончить ли с собой, но не могла найти в себе достаточно энтузиазма. Может, утром, утешила я себя, когда депрессия чуть отступит, я что-нибудь сделаю.

Моя последняя мысль перед тем, как заснуть, была такова:

«Гас, ты подонок! Это все из-за тебя».

45

Прошло еще недели две, а Гас по-прежнему не звонил.

Каждое утро я думала, что с этим покончено, и каждый вечер, укладываясь спать, понимала, что весь день, затаив дыхание, надеялась, да что там — почти ждала, не объявится ли он.

Я обнаружила, что причиняю людям неудобство.

Позволив себе быть брошенной Гасом, я нарушила хрупкое тройственное равновесие между мною и моими соседками по квартире. Пока у всех нас троих были друзья мужского пола, все было замечательно: если одной из парочек по каким-то причинам хотелось занять гостиную, две другие могли ретироваться в спальни и проводить время, как душе угодно.

Но теперь, когда я осталась одна, ту пару, которая выберет гостиную, мучила совесть из-за того, что они выгоняют меня в мою одинокую комнату, и, разумеется, они злились, потому что злиться намного приятнее, чем мучиться совестью. То, что Гас бросил меня, отныне ставилось мне в вину и рассматривалось как результат моего же неправильного поведения.

Шарлотта решила, что мне пора завести нового парня, и горячо взялась задело, обуреваемая по-детски трогательным желанием помочь подружке и вполне прагматичным — сделать так, чтобы время от времени я уходила из дому, предоставляя им с Саймоном играть в больницу, в зоопарк и еще во что вздумается.

— О Гасе давно пора забыть и постараться найти себе кого-то еще, — решительно сказала она как-то вечером, когда дома не было никого, кроме нас.

— Дай срок, — отозвалась я, а про себя рассеянно подумала, что, вообще-то, именно эти слова ей следовало сказать мне, а не наоборот.

— Но ты никогда ни с кем не познакомишься, если никуда не ходишь, — гнула свою линию Шарлотта.

И, разумеется, если я не буду никуда ходить, ей так и не удастся заняться с Саймоном сексом на полу в прихожей. Но об этом ей хватило такта промолчать.

— Но я ведь хожу, — возразила я. — В субботу вечером, например, была на вечеринке.

— Хочешь, дадим объявление в газете? — предложила Шарлотта.

— Какое еще объявление?

— В колонке знакомств.

— Нет! — ужаснулась я. — Может, дела мои не особенно хороши, — ладно, ладно, из рук вон плохи, — но, надеюсь, так низко я никогда не упаду.

— Но, Люси, — заспорила Шарлотта, — ты все неверно понимаешь. Так делают очень многие. Многие вполне нормальные люди находят свою судьбу на страницах для одиноких сердец.

— Ты, наверно, рехнулась, — твердо сказала я. — Очень надо входить в этот сомнительный мир баров и прачечных самообслуживания для холостых и незамужних. Мне не нужны мужики, которые по телефону клянутся, что похожи на Киану Ривза, а при встрече оказываются копией скверно одетого Вана Морри-сона, или другие, которые на словах мечтают о равенстве в любви и о честных партнерских отношениях, а потом стукнут по голове чем-нибудь тяжелым и начнут вырезать у тебя на животе звезды хлебным ножом. Нет уж. Не согласна.

Шарлотта очень развеселилась.

— Опять ты ничего не поняла, — покатываясь со смеху и вытирая глаза, выдохнула она. — Теперь все не так. Вот раньше было опасно…

— А ты бы на такое пошла? — спросила я, сразу переходя к сути.

— Ну, трудно сказать, — замялась она. — В смысле, у меня-то парень есть…

— И потом, я вовсе не против риска, — сердито перебила ее я. — Меня угнетает само состояние «ах, как тоскливо одной». Шарлотта, неужели ты не понимаешь: если я покачусь по наклонной плоскости службы знакомств, лучше сразу повеситься. Надежда на счастье умрет с последними каплями самоуважения.

— Не говори глупостей, — сказала Шарлотта и достала ручку и листок бумаги, при ближайшем рассмотрении оказавшийся меню китайского ресторанчика.

— Давай, — радостно продолжала она, — сейчас напишем о тебе так, что любо-дорого, и толпы красивых мальчиков будут слать тебе тонны писем, и все будет просто замечательно!

— Нет!

— Да, — произнесла она нежно, но твердо. — Так, посмотрим: как бы нам тебя описать? Гм… может, «низкая»? Нет, «низкая» не годится…

— Определенно не годится, — неожиданно для себя согласилась я. — Как будто я карлица.

— Нетактично говорить «карлица».

— Тогда «вертикально обделенная».

— В смысле?

— В смысле карлица.

— Так бы и сказала.

— Но…

— Хорошо, как насчет «маленькой»?

— Нет, терпеть не могу это слово. Звучит так… так по-девчоночьи жалко. Как будто я сама не могу до выключателя дотянуться.

— Ты и правда не можешь.

— И что? Вовсе не значит, что надо признаваться в этом публично.

— Справедливо. Может, попросить Саймона написать тебе текст? Он все-таки занимается рекламой.

— Но, Шарлотта, он ведь дизайнер-график. Она тупо смотрела на меня.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что он делает… э-э-э… рисунки для рекламы, а не пишет тексты.

— Так вот, оказывается, чем занимается дизайнер-график, — сказала она с таким выражением, будто только что узнала, что Земля круглая.

Подчас Шарлотта меня просто пугает. Я не хотела бы жить у нее в голове: это должно быть темное, пустое и мрачное место. Можно пройти много миль и не встретить ни одной умной мысли.

— Знаю, знаю, поняла! Как насчет «Дюймовочки»? — с энтузиазмом спросила Шарлотта. Глаза ее горели восторгом от собственных творческих способностей.

— Нет!

— Но почему? По-моему, чудесно!

— Потому, черт побери, что я не Дюймовочка, вот почему!

— Ну и что? Они же не узнают, а потом, когда познакомятся с тобой, то увидят, что ты все равно прелесть.

— Нет, Шарлотта, это неправильно. И мне может выйти боком: вдруг потребуют вернуть им деньги.

— Ага, — неохотно согласилась Шарлотта, — пожалуй, ты права.

— Выбрось это из головы, — взмолилась я.

— А может, просто проглядим страничку в «Тайм аут», вдруг подвернется кто-нибудь симпатичный…

— Нет! — в отчаянии вскричала я.

— Послушай, вот хороший, — не унималась Шарлотта, — высокий, мускулистый, волосатый, ой… о боже…

— Бр-р-р, — содрогнулась я. — Он не в моем вкусе.

— И хорошо, — заметила Шарлотта. Энтузиазм ее несколько поутих. — Это лесбиянка. Жаль, жаль. Я уж было сама заинтересовалась. Ну ничего, поехали дальше.

Шарлотта продолжала читать, то и дело обращаясь ко мне за справкой.

— Что значит, когда они пишут ЧЮ?

— Чувство юмора.

— А что такое тогда РЧЮ?

— Развитое чувство юмора, должно быть.

— Здорово!

— Ничего здорового тут нет, — раздраженно возразила я. — Это значит только, что он считает себя весельчаком и ржет над собственными шутками.

— Что такое м/о?

— Материально обеспеченный.

— Нет!

— Да.

— Боже мой! Похоже на хвастовство, верно? Такое должно сразу отвращать, да?

— Смотря кого. Меня — да, конечно, но кому-то может понравиться.

— А тебя не интересует групповой секс с семейной парой в Хэмпстеде, в послеобеденные часы по будням?

— Шарлотта! — возмутилась я. — Как ты могла мне такое предложить? Ты же знаешь, отпрашиваться с работы я не смогу, — мрачно добавила я, и мы немного похихикали над семейными извращенцами.

— Как тебе «заботливый, нежный мужчина с сердцем, переполненным любовью, которую он готов отдать своей единственной»?

— Нет уж! Судя по всему, законченный неудачник. Как и я, только мужского пола.

— Да, пожалуй, слабоват, — согласилась Шарлотта. — А вот еще, слушай: «мужественный, требовательный, физически привлекательный мужчина ищет сексапильную, атлетически сложенную, стройную подругу для приключений»?

— Стройную? — возопила я. — Атлетически сложенную? Для приключений? Как грубо, ужас! Будто нельзя хоть чуточку более деликатно сформулировать, чего он хочет от этих отношений! Боже!

Я совсем приуныла. Процедура поиска партнера угнетала меня все больше. Мне стало противно и тоскливо, и я поклялась себе никогда в жизни не ходить на свидания с теми, кто дает объявления в колонке знакомств.

— Прекрасно выглядишь, — сказала Шарлотта, поправляя на мне бусы.

— Думаешь, от этого я почувствую себя лучше? — злобно поинтересовалась я.

— Спорим, ты чудесно проведешь время, — вкрадчиво мурлыкнула она.

— Более чем уверена, время я проведу ужасно.

— Настройся позитивно.

— Да уж, позитивнее некуда! Вот скажи: почему бы тебе самой не пойти?

— Мне не надо. У меня уже есть друг.

— К черту твоего друга! Так почему?

— Но, может, он окажется симпатичным…

— Не окажется.

— Ну почему? Может быть…

— Шарлотта, я поверить не могу, что ты так со мной поступаешь, — все еще не оправившись от потрясения, воскликнула я.

Поверить действительно было невозможно: Шарлотта предала меня. Эта корова сосватала мне какого-то американца, которого нашла по объявлению в газете, и без моего ведома устроила мне свидание с ним. Разумеется, я пришла в ярость, когда узнала об этом.

Хотя, по сравнению с Карен, я еще отреагировала спокойно. Она, услышав о моем «свидании наугад», как упорно называла это безумие Шарлотта, хохотала до слез и судорог. А отсмеявшись и отдышавшись, тут же позвонила Дэниэлу, выложила ему все в подробностях и ржала еще минут двадцать.

— Господи, да ты совсем отчаялась, — сказала она, вешая трубку и вытирая слезы.

— Я тут ни при чем, — сердито возразила я. — И никуда не пойду.

— Нет, пойти надо, — заволновалась Шарлотта. — Иначе это нечестно по отношению к нему.

— Мозги включи, идиотка! — вспылила я.

Она воззрилась на меня, и я увидела, как ее большие синие глаза наполняются слезами. Мне стало стыдно.

— Прости, Шарлотта, — смутилась я. — Ты не идиотка.

Пару дней назад Саймон уже назвал ее идиоткой, а начальник вообще только так и называл, поэтому к оценкам своей умственной состоятельности Шарлотта относилась болезненно.

— Шарлотта, послушай, — промямлила я, стараясь говорить решительно, — я к нему не пойду. И мне наплевать, насколько он показался тебе нормальным и симпатичным.

— Я только хотела помочь, — всхлипнула Шарлотта, и слезы ручейками побежали из ее глаз. — Я думала, тебе будет приятно познакомиться с хорошим человеком.

— Знаю. — Я встала с дивана, виновато обняла ее. — Я знаю, Шарлотта.

— Люси, пожалуйста, не сердись на меня, — зарыдала она.

— Я не сержусь, — прижимая ее к себе, уверяла я. — Только, прошу тебя, не плачь.

Ненавижу смотреть, когда люди плачут — кроме разве что моей мамы, — но я дала себе слово: что бы ни случилось, как бы она ни плакала, я не поддамся на ее уговоры и не пойду знакомиться с Чаком.

Я поддалась на уговоры Шарлотты и согласилась встретиться с этим самым Чаком. Сама не понимаю, как и зачем, но согласилась.

Хотя пыталась сохранить жалкие крупицы уважения к себе, горько жалуясь и ропща.

— Он будет отвратителен, — уверяла я Шарлотту, готовясь к выходу. — Я нормально выгляжу?

— Говорю тебе, выглядишь замечательно. Правда, Сай?

— Что? Ах да, да, просто чудесно, — от души поддакнул Саймон, умирая от нетерпения скорей закрыть за мной дверь и заняться сексом с Шарлоттой.

— И потом, Люси, может, он и ничего, — продолжала она.

— Не может. Наверняка страшен как смертный грех.

— Не зарекайся, — загадочно промолвила Шарлотта, грозя мне пальчиком. — Может, это Он и есть.

И, к своему ужасу, я обнаружила, что соглашаюсь с нею, — во всяком случае, надеюсь, что она права. Да, верно: может, он и неплох, может, он окажется исключением, подтверждающим правило, может, он не извращенец, не маньяк-убийца, не отвратительный урод, не сумасшедший.

Надежда, глупая изменница, блудная дочь больной психики, снова заглянула в мою жизнь с кратким, ничего доброго не предвещающим визитом.

И, несмотря на все несчастья, которые она уже мне принесла, я решила дать ей еще один шанс.

Неужели я так никогда и не поумнею?

Или я обречена на разочарования?

Но затем во мне стало назревать нервное возбуждение: а что, если в самом деле человек окажется хороший? Что, если он похож на Гаса, только чуть нормальнее, не такой ветреный и с должным уважением относящийся к телефонным звонкам? Разве не чудесно будет? И, если предположить, что он мне понравится и все получится, я еще успею уложиться в отпущенный миссис Нолан промежуток времени. Мне хватит времени слетать в Америку, познакомиться с его родителями и через полгода сыграть свадьбу.

46

Встреча была назначена на восемь вечера около одного из этих скучных мясных ресторанов, которые бурно плодятся в центре Лондона, чтобы кормить толпы голодных американцев, ежегодно приезжающих в наш гостеприимный город.

Чак сказал — у меня вдруг поплыло перед глазами, ибо я никак не могла поверить, что согласилась поужинать с человеком по имени Чак, — так вот, Чак сказал, что я опознаю его по темно-синему плащу и номеру «Тайм аут» в руке. Итак, значит, темно-синий плащ и газета!

Не имея ни малейшего желания болтаться у ресторана, ожидая, пока он появится (чтобы оставить себе путь для отступления, если вдруг он окажется совершенным чудовищем), я выбрала себе удобный наблюдательный пункт на остановке через дорогу, притворилась, будто жду автобуса, и подняла воротник пальто. Вход в ресторан отсюда просматривался прекрасно.

Внутри у меня все трепетало: хоть я и была уверена, что Чак отвратителен, всегда остается крохотный шанс — вдруг он все-таки приличный человек?

Без пяти восемь объект наблюдения явился к месту встречи действительно в темно-синем плаще и с номером «Тайм аут». Все правильно.

Насколько я могла судить издалека, он выглядел неплохо — ну, по крайней мере, казался вполне нормальным. Голова одна, бросающихся в глаза дефектов нет, частей тела столько, сколько должно быть, — во всяком случае, на первый взгляд. При столь кратком знакомстве трудно поручиться за количество пальцев на ногах или размер члена.

Я перешла улицу, чтобы рассмотреть его поближе.

Недурно, очень недурно.

В общем, его даже можно было назвать красивым: среднего роста, загорелый, темноволосый, черноглазый, хорошо сложен, лицо волевое… Кого-то он мне напоминал, но вот кого? Ладно, соображу потом.

Во мне проснулась надежда. Пусть он не в моем вкусе; с теми, кто мне нравится, у меня обычно ничего не выходит, так что черт с ним, дадим ему шанс.

Я подумала о Шарлотте. Может, еще буду обязана ей счастьем в личной жизни.

Тут он увидел меня — точнее, вычислил по номеру «Тайм аут», который я, как и он, держала в руке.

Он заговорил. На лицо мне не попало ни капли слюны. Уже хорошо.

— Вы, наверно, Люси, — сказал он. Ноль очков за оригинальность, минус несколько миллионов за плохо сидящие штаны — хотя чего ждать от американца — и десять из десяти за отсутствие заячьей губы, заикания и нервного тика.

Пока, прошу заметить.

— А вы, должно быть, Чак? — спросила я в тон ему, также не блеснув экстравагантностью.

— Чак Таддеус Мюллербраун Второй из Редриджа, округ Таксон, штат Аризона, — осклабился он, протягивая мне руку. Рукопожатие было крепким и сердечным.

Ого, подумала я.

Но тут же одернула себя. Он не виноват: американцы все такие. Их о чем ни спроси — хоть есть ли бог, хоть передать соль за столом, они первым делом сообщают свое полное имя и домашний адрес. Как будто боятся, что, если не будут постоянно напоминать себе, кто они и откуда, просто исчезнут.

Но все же это кажется мне несколько странным. Не могу себе представить, чтобы случайный прохожий на улице спросил у меня, который час, а я ответила бы так: «К вашим услугам, Люси Кармел Салливан, с верхнего этажа дома 43Д, Бассетт-кресент, Лэдброк-гров, Лондон, Соединенное Королевство, Европа, извините, часов нет, но, думаю, сейчас примерно четверть второго».

У них просто обычай такой, напомнила я себе. Вот, например, испанцы обедают в два часа дня — и ничего. Надо смело идти на контакт с чужой культурой. Да здравствует разнообразие!

Люси Мюллербраун?

Пожалуй, Люси Лаван звучало лучше, с грустью подумала я, но в данный момент развивать эту мысль было бессмысленно. Да и в любой другой момент тоже.

— Зайдем? — вежливо предложил он, показывая на вход в ресторан.

— Почему бы нет?

Мы вошли в пустой зал, и маленький пуэрториканец провел нас к столику у окна.

Я села.

Чак сел напротив меня.

Мы обменялись неестественными, нервными улыбками.

Я заговорила, и он заговорил одновременно со мной. Потом мы оба замолчали, боясь молвить слово, а после одновременно сказали: «Нет, правда, начните лучше вы», хором засмеялись и опять же хором попросили: «Пожалуйста, сначала вы».

Это было довольно мило — во всяком случае, лед тронулся.

— Прошу вас, — перехватывая инициативу, сказала я, опасаясь, что иначе соревнование в учтивости продлится всю ночь, — начните с себя, нет-нет, я настаиваю.

— О'кей, — улыбнулся он. — Я хотел сказать, что у вас красивые глаза.

— Спасибо, — улыбнулась я в ответ, порозовев от удовольствия.

— Люблю карие глаза, — продолжал он.

— Я тоже, — согласилась я. Что ж, лиха беда начало! Кажется, у нас есть что-то общее.

— У моей жены карие глаза, — услышала я вслед за тем.

Что?!

— У вашей жены? — уныло переспросила я.

— Бывшей жены, — поправился он. — Мы в разводе, но я все время забываю…

Как я должна на это реагировать?! Я и не знала, что он был женат… Ладно, решила я, крепко взяв себя в руки; у каждого человека есть прошлое, а он к тому же и не говорил, что не был женат.

— Теперь с этим покончено, — сказал он.

— Э-э-э… да-да, хорошо, — ответила я, стараясь ободрить его.

— Я желаю ей добра.

— Чудесно, — от всей души кивнула я.

Молчание.

— Я не горюю, — тихо сказал он, с тоской глядя на скатерть.

Опять молчание.

— Мэг, — сказал он.

— П-простите? — не поняла я.

— Мэг, — повторил он, — так ее зовут. На самом деле Маргарет, но я всегда называл ее Мэг. Такое прозвище, что ли.

— Очень мило, — слабо поддакнула я.

— Да, — согласился он со странной, какой-то далекой улыбкой. — Да, вы правы.

Неловкое молчание.

Я услышала слабый, глуховатый звук, но только через секунду-другую до меня дошло, что это стук моего собственного сердца, стремительно и без остановок опускающегося вниз, в пятки.

Но, возможно, у меня слишком мрачный взгляд на вещи.

А вдруг нам удастся помочь друг другу исцелить разбитые сердца? Вдруг все, что ему нужно, — это любовь хорошей женщины? Вдруг все, что нужно мне, — это любовь Чака Таддеуса Мюллербрауна из — да откуда же, забыла, — в общем, откуда-то из Аризоны?

Подошла официантка принять у нас заказ на напитки.

— Мне стакан вашей лучшей английской водопроводной воды, — сказал Чак, откидываясь на спинку стула и похлопывая себя по животу. У меня возникло ужасное подозрение, что рубашка на нем нейлоновая.

И что он там несет насчет водопроводной воды? Он что, пьет воду из-под крана? Ему что, жить надоело?

Официантка недобро посмотрела на Чака, с первого взгляда распознав экономного человека.

Но от меня-то он, надеюсь, не ждет, что я последую его примеру?

Если так — прошу прощения, но пусть катится ко всем чертям, потому что мне хотелось выпить. И не воды.

Начинать надо так, как собираешься продолжить.

— Мне «Бакарди» и диетическую кока-колу, — попросила я, стараясь говорить уверенно и небрежно.

Девушка ушла, а Чак нагнулся ко мне через стол и заметил:

— Не знал, что ты пьешь спиртное.

С таким неудовольствием, точнее, отвращением он вполне мог бы сказать мне, что не знал, что я занимаюсь сексом с малолетними детьми.

— Да, — несколько запальчиво ответила я. — А что? Время от времени я люблю выпить.

— О'кей, — медленно произнес он. — О'кей. О'кей. Все нормально. Все о'кей.

— А ты разве не пьешь? — поинтересовалась я.

— Отчего же, пью.

Слава тебе господи!

— Я пью воду, — продолжал он. — И газировку. Другой выпивки мне не нужно. Черт возьми, лучший в мире напиток — ледяная вода. Алкоголь мне ни к чему.

Я приготовилась к худшему и пообещала себе немедленно встать и уйти, если услышу, что он ловит кайф от самой жизни.

Но, увы, этого он говорить не стал.

Наша беседа продолжалась в той же незамысловатой манере. Пересказываю почти дословно.

— Твоя… э-э-э… Мэг не пьет? — спросила я, поспешно добавив: — Спиртное.

Я боялась, как бы он не начал по новой свои игры с переносным значением слов.

— Она никогда не прикасалась к спиртному и никогда не испытывала в том необходимости! — взревел он.

— Да я, в общем, тоже не испытываю, — заметила я, удивляясь, почему вдруг мне понадобилось оправдываться.

— Эй, — пронзительно посмотрел он на меня, — задай себе вопрос: кого ты хочешь убедить? Меня или себя?

И, знаете ли, теперь, когда я разглядела его как следует, он оказался не столько бронзовый от загара, сколько оранжевый.

Натурально оранжевый, как апельсин.

Принесли наши напитки: стакан воды для Чака, мое орудие дьявола и диет-коку.

— Заказывать будете? — спросила официантка.

— Да мы ж только пришли, — грубо оборвал ее Чак.

Девушка ушла. Мне хотелось вскочить, догнать ее и извиниться, но Чак принялся занимать меня тем, что с определенной натяжкой можно было назвать легкой беседой.

— Ты была замужем, Линди? — спросил он.

— Люси, — поправила я.

— Что?

— Люси, — повторила я. — Меня зовут Люси.

Ответом мне был недоуменный взгляд.

— Люси, а не Линди, — уточнила я.

— А, теперь ясно, — радостно загоготал он. — Извиняюсь, очень извиняюсь. Понял вас. Да, конечно, Люси.

И опять заржал, прямо-таки затрясся от смеха.

Чтобы успокоиться, ему потребовалось минут пять, не меньше.

Потом он еще долго покачивал головой и повторял: «Линди! Как вам это понравится?» или: «Ха-ха-ха! Линди! Кто бы мог подумать!»

Затем продемонстрировал во всей красе свой южный выговор (тягучий и нечленораздельный), промычав нечто вроде:

— Ой, держите меня, вяжите меня! Во сказану-ул!

А лицо его, сперва показавшееся мне таким волевым, на самом деле было просто неподвижным. Застывшим, как маска.

Я сидела, натянуто улыбаясь, ждала, пока он наконец угомонится, а потом сказала:

— Отвечаю на твой вопрос, Брэд: замужем я не была ни разу.

— Эй, эй, эй, — вскинулся он, меняясь в лице от раздражения. — Мое имя Чак. Что еще за Брэд такой?

— Это шутка, — торопливо пояснила я. — Ну, понимаешь… ты назвал меня Линди. А я тебя — Брэдом.

— А, ну да.

Он смотрел на меня как на ненормальную. Эмоции на его лице сменяли одна другую, будто слайды, с краткими промежутками полного отсутствия выражения, когда следующая картинка чуть запаздывала.

— Эй, леди, — спросил он наконец, — а вы случайно не того? Сейчас в моей жизни для тронутых места нет.

Я захлопнула рот, чтобы не поддаться искушению и не спросить, когда именно в его жизни появится вакантное место для тронутых, но это стоило мне большого труда, и кротко сказала:

— Это была только шутка.

Дело в том, что я сочла за благо не злить его: меня несколько встревожила столь внезапная смена настроений.

Похоже, у него самого с психикой было неладно: в его глазах появился какой-то странный, даже маниакальный блеск, которого я поначалу не заметила. И с волосами у него было что-то непонятное…

Он уставился на меня, медленно кивнул (я не могла не отметить, что в прическе не шелохнулся ни один волосок). Затем наконец заговорил:

— Ладно, понял. Это, типа, юмор, так?

И показал мне все свои тридцать два зуба. Чтобы дать мне понять, что оценил мой юмор по достоинству.

…но дело не в том, что он уложил их феном и взбил…

— Так это, значит, была шутка? Ясно, ясно.

…и, разумеется, лака для волос не пожалел…

— Мне это нравится, да, нравятся. Ты забавная маленькая дамочка, верно?

…а может, это просто парик?

— Ммм, — промычала я, боясь, что, если открою рот и заговорю, меня стошнит прямо ему на джинсы.

…хотя, вообще-то, больше похоже на шлем, такой твердый, липкий…

Он взял с тарелки булочку, отправил ее себе в пасть целиком и принялся жевать, и жевал, и жевал, как корова жвачку. Это было отвратительно.

Но того, что он сделал потом, я даже предположить не могла.

Он не просто испортил воздух. Звук, который я услышала, по мощности напоминал грохот отбойного молотка.

Да, он действительно пукнул — длинно, громко и бесстыдно.

Не успела я оправиться от потрясения, бедняжка официантка вернулась принять у нас заказ, хотя я точно знала: если сейчас я съем хоть что-нибудь, меня вырвет. Но у Чака с аппетитом все было в полном порядке.

Он заказал самый большой в меню бифштекс, причем с кровью.

— Может, проще привести сюда всю корову и заставить ее залезть к тебе на тарелку? — предположила я.

Ничего не имею против людей, предпочитающих полупрожаренное мясо, но издеваться над Чаком было столь приятно, что я не могла отказать себе в этом удовольствии.

К несчастью, он только рассмеялся.

Обидно: сколько яда потрачено впустую.

Затем он решил, что нам пора узнать друг друга ближе, а именно поделиться жизненным опытом.

— Слушай, ты на Карибах была? — гаркнул он. И, не дожидаясь моего ответа, пустился в лирические воспоминания о белых песчаных пляжах, дружелюбных туземцах, беспошлинной торговле, великолепной кухне, баснословных скидках на все, что угодно, которыми он пользовался, потому как его шурин работает в туристическом агентстве…

— Погоди, он ведь больше тебе не шурин после того, как вы развелись с Мэг? — перебила я, но он явно не пожелал услышать мои слова. Все его внимание было сосредоточено на его собственной персоне.

Повествование лилось, подобно песне, расцветая все новыми красками. Уютное бунгало, где он останавливался, яркие, светящиеся в темноте тропические рыбы… Я терпеливо слушала, пока были силы, но потом не выдержала и весьма грубо прервала пространное описание чистейшего, прозрачного, синего океана, по которому он плыл в лодке со стеклянным дном.

— Разреши угадать, — едко вмешалась я. — Вы ездили туда с Мэг?

Он вскинул на меня глаза, и на его неподвижном лице обозначилось подозрение.

Но я лишь ослепительно улыбнулась, чтобы сбить его с толку.

— Эй, как ты догадалась? — осклабился он.

Пришлось сесть на собственные руки, чтобы ненароком не дать ему оплеуху.

— Женское чутье, знаешь ли, — жеманно хихикнула я, отчетливо чувствуя, как ломит зубы от подступающей тошноты.

…кстати, о зубах: что у него такое с зубами? Неужели вставная челюсть?..

— Так ты бы хотела встречаться со мною, Лайза?

— Э-э-э…

Как бы ему помягче сообщить, что я скорее соглашусь встречаться с прокаженным?

Да, вот именно, с прокаженным.

— Потому что, должен предупредить, — ухмыльнулся он, — я парень разборчивый.

Где мой ужин?!

А впрочем, наплевать.

— Но ты очень даже ничего.

— Благодарю, — пробормотала я. Вот уж не за что.

— Да. По десятибалльной шкале я бы поставил тебе… так, дай подумать… да, я бы поставил баллов семь. Нет, все-таки шесть с половиной. Полпроцента придется вычесть за то, что пила спиртное на первом свидании.

— Наверно, ты имеешь в виду полбалла, а не полпроцента, — ты ведь говоришь о десятках, а не о сотнях, — и что плохого в том, чтобы пить спиртное на первом свидании, в отличие от любого другого? — холодно осведомилась я.

Он медленно нахмурил брови.

— Что-то ты многовато говоришь. Задаешь слишком много вопросов, ясно?

— Нет, Чак, правда, мне крайне любопытно, из-за чего я потеряла пол-очка.

— О'кей. О'кей. Я объясню. Конечно, объясню. Лайза, ты понимаешь, какие знаки подаешь мужчине, заказывая спиртное на первом свидании? Как это тебя характеризует?

Я тупо смотрела на него.

— Нет, — нежно сказала я, — но, прошу, просвети меня.

— Чего?

— Просве… ну, пожалуйста, скажи мне.

— Л-И-Г-К-О-Д-А-С-Т-У-П-Н-А, — раздельно, по буквам, произнес он.

— Прости?

— Легкодоступна, — нетерпеливо буркнул он. — Это говорит мне, что ты легкодоступна.

— Ах, легкодоступна, — наконец-то сообразила я. — Возможно, если бы ты назвал все буквы правильно, я сразу поняла бы, что ты хотел сказать.

Его глаза недобро сузились.

— Эй, на что это ты намекаешь? Что ты умнее меня или как?

— Да нет, ничего подобного, — вежливо возразила я. — Просто хотела уточнить, что слово «легкодоступна» пишется через «е» и «о».

Господи, какой же он мерзкий!

— Ни один мужчина не может испытывать уважения к женщине, которая выпивает, — отчеканил он и, прищурясь, посмотрел на мой бокал с «Бакарди», а затем на меня.

Должно быть, это шутка. Наверняка все подстроено нарочно. Другого объяснения просто быть не может. Я окинула взглядом зал, наполовину ожидая увидеть за одним из столиков поодаль Дэниэла или прячущегося за углом телеоператора. «Улыбнитесь, вас снимают скрытой камерой!»

Но никого из знакомых не было.

О боже, вздохнула я про себя, скорей бы это закончилось. Вечер потрачен впустую — хороший вечер, между прочим. В пятницу по телевизору столько всего!

«Послушай, тебе вовсе не обязательно подчиняться обстоятельствам», — прошептал у меня в голове тоненький, дерзкий голосок.

«Но как же?» — пропищал в ответ голосок послушный.

«Честное слово, необязательно», — настаивал первый.

«Но, но… я же согласилась встретиться с ним, значит, должна высидеть положенное время. Я не могу уйти. Это будет невежливо», — сопротивлялась моя ответственная половина.

«Вежливо! — возмутился дерзкий голосок. — Еще как вежливо! А он что — вежливо себя ведет? Те американцы, что разбомбили Хиросиму, и то, наверно, были вежливее».

«Да, но я и мужчин-то почти не вижу, и дареному коню в зубы не смотрят, и…» — оправдывалась моя сознательная половина.

«Ни единому твоему словечку не верю, — отрезал дерзкий голосок, искренне потрясенный моей трусостью. — Неужели ты настолько низко себя ценишь? Чем иметь дело с таким типом, лучше быть одной!»

«Но я так одинока», — вздохнул послушный голосок.

«То есть неразборчива», — фыркнул дерзкий.

«Ну, если ты настаиваешь…» — неохотно уступила послушная половина, которой было безумно жаль отказывать мужчине, любому, даже самому гадкому.

«Да, именно настаиваю», — твердо заявил первый голосок.

«Что ж, ладно. Пожалуй, притвориться больной мне по силам, — решил послушный голосок. — Симулировать, что ли, перелом ноги или острый аппендицит?»

«Нет уж, дудки, — не отставал первый. — Зачем его щадить? Если уходишь, уходи по всем правилам. Дай ему понять, как он невыносим, напыщен и глуп. Умей постоять за себя. Скажи ему всю правду».

«Нет, не могу…» — запротестовал послушный голосок.

Голос бунта молчал.

«Не могу или…»

«Конечно, можешь», — ласково согласился голос бунта.

«Но… но… что же мне делать?» — засуетилась моя послушная половина, и под ложечкой у нее заныло от волнения.

«Уверена, ты что-нибудь придумаешь. И еще разреши тебе напомнить: если уйдешь сейчас, успеешь домой как раз к началу сериала», — искушал меня голос бунта.

Чак продолжал нести околесицу:

— Представляешь, Лиззи, ехал сегодня в метро, и, кроме шуток, в вагоне я один был белый…

Все! Хватит! Не могу больше.

«Но я его боюсь, — скулил послушный голосок. — Вдруг он выследит меня, замучит и убьет? Будем откровенны: кажется, он на такое способен».

«Не бойся, — резонно возразил дерзкий. — Где ты живешь, он не знает; у него даже твоего телефона нет. Только номер абонентского ящика. Вперед! Тебе совершенно не о чем беспокоиться».

Слегка опьянев от непривычного сознания своей силы, я встала, взяла пальто и сумку.

— Извини, — мило улыбнулась я, прервав рассуждения Чака о необходимости ужесточения эмиграционного контроля и о том, что правом голоса должны обладать только белые, — мне нужно на минуточку отлучиться в комнату для девочек.

— А что, брать в уборную пальто обязательно? — поинтересовался он.

— Да, Чак, — нежно сказала я.

— Ладно, иди.

Тупица!

Я пошла к выходу. Ноги у меня дрожали. Я страшно трусила, но вместе с тем была счастлива.

Проходя мимо официантки, которая убирала со стола, я почувствовала такой прилив адреналина, что едва могла членораздельно говорить.

— Послушайте, — выдавила я. Слова наползали друг на друга, собственный язык казался мне слишком большим и неповоротливым. — Я сижу вон за тем столиком у окна, и мой спутник просит, чтобы ему принесли бутылку вашего самого дорогого шампанского.

— Да, конечно, — кивнула девушка.

— Спасибо, — улыбнулась я и вышла из зала.

И решила позвонить в ресторан, как только приеду домой, чтобы убедиться, что стоимость шампанского ни у кого не вычли из жалованья.

У двери дамской комнаты я на секунду замедлила шаг, но все же прошла мимо, не останавливаясь. Мне казалось, будто я сплю. Только выйдя на улицу, под дождь, я до конца поверила, что сделала это. Да, я оттуда сбежала.

Мой первоначальный план заключался в том, чтобы просто выйти и отправиться домой, предоставив Чаку самому по прошествии времени понять, что я не вернусь. Но потом это показалось мне непорядочным. Его ужин совсем простынет, пока он будет ждать моего возвращения. Ждать, ждать… Если принять как данность, что этот необузданный тип воспитан настолько хорошо, чтобы дождаться моего прихода и лишь после приниматься за свою еду.

Как бы ни было, я решила заронить в его ум благотворное сомнение.

Я напялила пальто и немедленно поймала такси, что в сырой, промозглый вечер, да еще в пятницу, почти невозможно.

Боги улыбались мне. Именно в таком знаке небес я нуждалась, чтобы почувствовать, что поступаю правильно.

— Лэдброк-гров, — возбужденно сообщила я водителю, едва усевшись в машину. — Но сначала не окажете ли вы мне услугу?

— Смотря какую, — не скрывая подозрения, ответил он. Лондонские таксисты все такие.

— Я только что простилась с моим другом. Он уезжает навсегда и сейчас сидит в этом ресторане у окна. Не могли бы вы медленно проехать мимо, чтобы он увидел меня, и я в последний раз помахала бы ему на прощание?

Таксист, как видно, был искренне тронут моей просьбой.

— Прямо как Фрэнк Синатра и Ава Гарднер. А я думал, романтической любви больше нет, — заметил он охрипшим от избытка чувств голосом. — Нет проблем, солнышко. Только покажи, где он.

— Вон тот… гм… загорелый, красивый мужчина, видите? — объяснила я. Чак сидел за стеклом, любуясь своим отражением в лезвии ножа, и ждал, когда же я вернусь из сортира.

Машина поравнялась с нашим столиком. Я опустила окно.

— Радость моя, хочешь, я включу свет, чтобы ему лучше было тебя видно? — предложил таксист.

— Спасибо.

Чак поворачивал нож то так, то этак, рассматривая себя в разных ракурсах.

— Доволен собой, — проронил мой шофер.

— Еще как.

— Девочка моя, а ты уверена, что это он? — засомневался водитель.

— Абсолютно.

Чак начал проявлять раздражение. Очевидно, я задержалась в дамской комнате намного дольше, чем позволяла себе Мэг, и он меня не одобрял.

— Погудеть ему, солнышко? — спросил мой верный паж.

— Почему бы нет?

Таксист нажал гудок, и Чак выглянул в окно, любопытствуя, что там такое на улице. Я высунулась из окошка такси и энергично замахала ему.

Увидев знакомое лицо, он радостно заулыбался и поднял руку, чтобы помахать мне в ответ.

Но потом улыбка стала мало-помалу сползать с его тупой физиономии, уступая место болезненному недоумению: он сообразил, что знакомая особа, которой он машет, — та самая девушка, с которой он в настоящий момент должен ужинать; та девушка, чей салат с креветками бережно ставят сейчас перед пустым кувертом, а сама она сидит в такси и вот-вот покинет место встречи! Радость его увяла, не успев как следует расцвесть.

Он наморщил свой оранжевый лоб. Он не понимал. Такое не просчитывается.

А затем его осенило.

Выражение, которое появилось на его лице, искупило все. Когда он уразумел, что я не в комнате для девочек, а форменным образом улепетываю от него на такси, это было восхитительно. Стоило проскучать весь вечер, чтобы увидеть на его самодовольной, мерзкой, загорелой роже сначала растерянность, потом ярость и, наконец, настоящее бешенство. Он вскочил со стула, уронил начищенный до блеска нож, в который смотрелся с таким искренним восхищением.

Я хохотала до колик.

— Какого чер… — с искаженным от злобы лицом выпалил он, яростно шевеля губами за стеклом. Сейчас он выглядел почти живым.

— Пошел ты! — так же, одними губами, ответила я, высунувшись из окошка по пояс, широко раскинула руки, пьянея от холодного вечернего воздуха, подняла вверх два пальца на каждой руке буквой V и показала ему, на случай, если он не умеет читать по губам. Секунд десять я энергично размахивала перед ним руками, а он в бессильной ярости пялился на меня из-за толстого стекла.

— Поехали, — скомандовала я, натешившись.

Водитель выжал газ ровно в тот момент, когда рядом с Чаком появились два официанта — один с ведерком для льда и белой салфеткой, другой — с бутылкой шампанского.

И тут я поняла наконец, кого напомнил мне Чак. Донни Осмонда!

Донни Осмонда, поющего «Щенячью любовь».

Оранжевого, искреннего, задушевного Донни Осмонда с щенячьими глазами под стать его щенячьей любви, но только такого Донни Осмонда, для которого блеск удачи уже померк, который хлебнул горя, у которого не удалась жизнь — злого, понурого, оскорбленного в лучших чувствах Донни.

Не успела я доехать до дома, как мне стало стыдно перед Чаком за бутылку шампанского. Ему ведь придется платить за нее, а это нечестно. Вовсе не обязательно поступать с человеком по-свински, даже если он мерзок до отвращения. Поэтому, едва переступив порог квартиры, я бросилась звонить в ресторан.

— Добрый вечер, — нервозно начала я, — не можете ли вы мне помочь? Я сегодня была в вашем ресторане, и мне пришлось внезапно уйти, а перед тем я заказала для моего спутника бутылку шампанского. Это был… э-э-э… сюрприз, и я не думаю, чтобы он пожелал за нее заплатить, но хочу быть уверена, что эти деньги не вычтут у официантки из зарплаты…

— Американский джентльмен? — уточнил мужской голос.

— Да, — неохотно подтвердила я. Джентльмен, как же!

— А вы, должно быть, та душевнобольная девушка? — осведомился голос.

Ах, подлец! Да как этот тип смеет называть меня сумасшедшей!

— Господин из Америки объяснил, что вы часто так себя ведете, но ничего с собой поделать не можете.

Я проглотила вспышку бешенства и пробормотала:

— За шампанское я заплачу.

— Не нужно, — сказал голос — Мы согласились пересмотреть размеры материального ущерба, нанесенного им, если он заплатит за шампанское.

— Вряд ли справедливо, чтобы он платил за вино, если не пил его, — возразила я.

— Но он его выпил, — сказал голос.

— Он же не пьет, — заспорила я.

— Еще как пьет, — усмехнулись на том конце провода. — Приезжайте и убедитесь сами, если не верите.

— То есть он еще у вас?

— У нас. И текилу пьет далеко не безалкогольную.

О боже! Значит, теперь на моей совести превращение Чака в пьяницу. Хотя, если вдуматься, может, это лучшее, что с ним когда-либо случалось.

Так, а теперь включаем телевизор!

К моему великому неудовольствию, я застала Карен и Дэниэла в гостиной. Они распивали вино, держались за ручки, были тошнотворно нежны и смотрели мой сериал по моему телевизору.

— Ты что-то рано, — раздраженно проронила Карен.

— Угу, — нагло ответила я.

Потому что я тоже разозлилась. Вот тебе и посмотрела сериал! Не могу же я оставаться в одной комнате с Карен и Дэниэлом, когда они так поглощены друг другом.

Придется сидеть у себя в спальне, пока они нежатся на диване и Карен кладет голову на колени Дэниэлу, а Дэниэл гладит ее волосы, а она гладит его… ладно, где бы она там ни гладила, я об этом думать не хочу.

Они так ворковали, что мне стало противно.

С Шарлоттой и Саймоном я никогда не чувствовала себя настолько неловко; возможно, с Карен и Дэниэлом мне было не по себе потому, что я просто не понимала, что между ними происходит.

— Как дела? — самодовольно спросил Дэниэл.

— Нормально, — беззаботно ответила я.

— А как там твой американец?

— Он псих.

— В самом деле?

— В самом деле.

— Люси, неужели опять? — вздохнула Карен. — Кажется, это начинает входить у тебя в привычку.

— Я иду спать, — отрезала я.

— Иди, — разрешила Карен, игриво подмигивая Дэниэлу.

— Ха-ха, — сказала я, очень стараясь вести себя как настоящая подруга. — Спокойной ночи.

— Люси, если ты уходишь только из-за того, что мы здесь, не надо, — как всегда, проинформировал меня Дэниэл.

— Надо, — поправила Карен.

— Останься, — настаивал Дэниэл.

— Иди, — рассмеялась Карен.

— Карен, не будь такой грубой, — смутился Дэниэл.

— Я не грубая, — улыбнулась Карен. — Я просто честная. Я ставлю Люси на место.

Я пошла к себе с чувством необъяснимой горечи.

— Да, Люси, кстати, — крикнула мне вслед Карен.

— Что? — остановившись у двери, спросила я.

— Тебе звонили.

— Кто?

— Гас.

47

Словно тяжелая глыба свалилась с моих плеч, и я испустила долгий, блаженный вздох облегчения: именно этой минуты я ждала целых три недели.

— Так, а что он сказал? — возбужденно спросила я.

— Что перезвонит через час, а если снова тебя не застанет, то будет звонить каждый час, пока ты не вернешься.

Счастье захлестнуло меня теплой волной. Значит, он не бросил меня, и я ни в чем не провинилась, и никакая Менди не заняла моего места в его сердце.

Тут меня пронзила ужасная мысль.

— Что ты ему сказала?

— Я сказала, что тебя нет.

— И что я пошла на свидание?

— Да.

— Отлично! Пусть поволнуется. Во сколько он должен перезвонить?

Карен выпрямилась и пристально посмотрела на меня.

— А тебе-то что? — спросила она. — Ты ведь не собираешься с ним разговаривать?

— Вообще-то собираюсь, — кротко возразила я, переминаясь с ноги на ногу.

Дэниэл покачал головой, всем своим видом говоря: «Когда же она поумнеет?» — и поджал губы. Подумаешь, чистоплюй! Что он знает о муках нерастраченной или растраченной наполовину любви?

— У тебя совсем нет гордости? — осторожно спросила Карен.

— Совсем, — рассеянно пробормотала я, занятая мыслями, какой тон взять для объяснения с Гасом — дружеский, сердитый, суровый?

— Ладно, пропадаешь — пропадай, — буркнула Карен и повернулась ко мне спиной. — Он должен перезвонить минут через двадцать.

Я ушла к себе. От восторга мне хотелось прыгать до потолка. Двадцать минут, целых двадцать минут — как же их вытерпеть?

Но нет, надо сохранять спокойствие и хладнокровие. Нельзя, чтобы он понял, как я взбудоражена. Я заставила себя дышать медленно и глубоко.

Но губы помимо воли расплывались в улыбке: без пяти десять я буду говорить с Гасом — с Гасом, которого считала навсегда пропавшим! Время ползло страшно медленно.

Когда электронный экран будильника показал 9.55, я приготовилась к старту и стала ждать сигнала.

Я ждала, ждала, ждала…

Гас не звонил.

Конечно, не звонил.

Как я могла хоть на секунду поверить, что он позвонит?

Чтобы не расплакаться, я принялась утешать себя сразу всеми обычными способами.

Во-первых, мои часы могут спешить. Во-вторых, для Раса что пять минут, что час — все едино; скорее всего, сейчас он сидит где-нибудь в пабе, и даже если там есть телефон, то он, должно быть, не работает, а если и работает, то его могла оккупировать какая-нибудь девица из Голуэя, которая уже час передает приветы многочисленной родне в Ирландии.

После одиннадцати я признала свое поражение и легла спать.

«Паршивец, — сердито думала я, — ему дали шанс, а он его профукал. Когда позвонит, я с ним говорить не стану. А если и подойду, то только затем, чтобы сказать, что я с ним не разговариваю».

Через некоторое время в дверь позвонили. Я в ужасе села в постели. Только не это! Он уже здесь, на подступах, а я смыла с лица всю косметику! Господи, ужас какой! Я вскочила с кровати и услышала, как Карен или Дэниэл нажимают кнопку домофона.

— Задержи его, — шепнула я Карен, высовываясь из комнаты в коридор. — Я буду готова через пять минут.

— Кого задержать? — спросила она.

— Гаса, разумеется.

— Гаса? А он где?

— Поднимается по лестнице — ты же только что впустила его.

— Я его не впускала.

— Да нет же, — настаивала я. — Впустила, только что.

Карен вела себя очень странно, но на пьяную похожа не была.

— Не впускала я его, — повторила она, заглядывая мне в лицо. — Люси, с тобой все в порядке?

— Со мной-то да, — сказала я, — а вот гы внушаешь мне беспокойство. Кого ты сейчас впустила в подъезд, если не Гаса?

— Разносчика пиццы.

— Какой еще пиццы?

— Мы с Дэниэлом заказали пиццу на дом, и рассыльный уже здесь.

— Где это — здесь?

— За дверью, — сказала она, открывая входную дверь настежь. Там стоял человек в красной клеенчатой робе и фирменном шлеме, с картонной коробкой в руках.

— Дэниэл, — крикнула Карен, — накрывай на стол!

— Понятно, — прошипела я, залезая обратно под одеяло.

Несколько часов спустя, когда все уже улеглись и погасили свет, зазвонил телефон. Я тотчас же проснулась — даже во сне мои нервы были напряжены до предела: я не переставала ждать звонка от Гаса. Спотыкаясь, побежала в прихожую к телефону: я знала, что это Гас, больше никому не вздумалось бы звонить в такое время, но была слишком сонной, чтобы радоваться.

Судя по голосу, он был пьян.

— Люси, можно я приеду? — первым делом спросил он.

— Нет, нельзя, — ответила я. — А «здравствуйте» где?

— Но, Люси, я должен тебя увидеть! — страстно воскликнул он.

— А я должна выспаться.

— Люси, Люси, где твой огонь, твоя страсть? Придумала тоже — спать! Спать можно когда угодно. Но не каждый же день нам удается побыть вместе!

Это я знала слишком хорошо.

— Люси, прошу тебя, — продолжал он. — Ты что, сердишься на меня, что ли?

— Да, сержусь, — спокойно сказала я, стараясь не казаться слишком сердитой, чтобы не спугнуть его.

— Но, Люси, послушай, пожалуйста, у меня была уважительная причина, — уверял он.

— Что ж, послушаем.

— Собака съела мою домашнюю работу, будильник не прозвонил, у велосипеда прокололась шина.

Я не нашла в его словах ничего смешного.

— Ох ты, ох ты, — протянул он. — Смотрите, какие мы серьезные, небось опять на меня злишься? Серьезно, Люси, причина была уважительная.

— Так расскажи, будь добр.

— Не по телефону. Лучше я приеду к тебе.

— Ко мне ты не приедешь, пока я не услышу, что у тебя случилось, — отрезала я.

— Ты ужасная женщина, Люси Салливан, — печально возопил он. — Ужасная! Жестокая!

— Так что у тебя там? — осведомилась я.

— Лучше, если я предстану перед тобой во всех трех измерениях сразу и все объясню. Бестелесные голоса сильно проигрывают перед живым общением, — гнул он свою линию. — Люси, ты же знаешь, как я ненавижу телефон.

Да, это я хорошо знала.

— Тогда приезжай завтра. Сейчас уже слишком поздно.

— Поздно! Люси Салливан, когда время значило хоть что-нибудь для нас с тобой? Ты, как я, — свободный дух, не связанный временем. Что с тобой стряслось?

Он секунду помолчал, а потом сдавленным от ужаса голосом произнес:

— Боже мой, Люси… может, ты еще и часы себе купила?

Я рассмеялась. Вот поросенок! Как же мне его напугать, если он меня смешит?

— Приезжай завтра утром, Гас, — распорядилась я, стараясь говорить серьезно. — Тогда и поговорим.

— Жить надо настоящим, — радостно возразил мне он.

— Нет, Гас. Завтра.

— Кто знает, Люси, что несет нам завтрашний день? Завтра все будет иначе, и кто знает, где окажемся мы?

Сказал ли он это просто так или с затаенным смыслом, но я почуяла в его словах угрозу: завтра он может не позвонить мне, я могу никогда больше о нем не услышать, а сейчас, в эту самую минуту, он хочет меня видеть. Он мой, и мне придется вспомнить, что дареному коню в зубы не смотрят, а железо куют, пока горячо, и постичь разницу между синицей в руках и журавлем в небе.

«Ты действительно хочешь иметь с ним дело на таких условиях?» — прозвенел голосок у меня в голове.

«Да». — обреченно признала я.

«Но разве у тебя совсем нет гордости?»

«Нет, нет! Сколько раз можно повторять?!»

— Ладно, Гас, — вздохнула я вслух, делая вид, что сдаюсь на уговоры с большой неохотой. — Приезжай.

— Уже еду, — ответил он.

Это могло значить, что у меня в запасе от пятнадцати минут до четырех месяцев, и надо срочно решить, краситься ли заново или оставаться как есть.

Я знала, как опасно искушать судьбу: если я накрашусь, он точно не приедет. А если не накрашусь, то приедет, но будет настолько шокирован моим внешним видом, что тут же уйдет.

— Что происходит? — прошептал голос у меня над ухом. То была Карен. — Это был Гас?

— Прости, что разбудила, — кивнула я.

— Ты ему сказала, чтобы убирался на хрен?

— Ммм… нет, понимаешь, я ведь еще не все знаю. Он… в общем, он едет сюда, чтобы рассказать, что с ним было.

— Сейчас?! В полтретьего ночи?!

— Жить надо настоящим, — слабо возразила я.

— Проще говоря, он был на вечеринке, ночевать ни к кому не напросился, и ему приспичило трахнуться. Отлично, Люси, ты знаешь себе цену!

— Ты неправильно все понимаешь… — начала я. В животе у меня противно заныло.

— Доброй ночи, Люси, — не слушая меня, вздохнула Карен. — Я пошла спать. — И хвастливо добавила: — С Дэниэлом.

Я понимала, что через пять минут Дэниэл будет в курсе последних событий, потому что Карен рассказывала ему обо мне буквально все, — во всяком случае, все самое тайное и неприглядное. Никакой личной жизни у меня не осталось, и я ненавидела его за то, что он столько знает обо мне да еще имеет наглость меня судить.

Он постоянно торчал у нас в квартире, и у меня уже возникало ощущение, будто мы вместе живем. Почему бы им обоим не отправиться домой к нему и не оставить меня в покое?

«Хоть бы они разругались», — злобно подумала я.

В конце концов я решила обмануть судьбу. Мне надоело уступать. Поэтому я слегка накрасилась, но одеваться не стала.

Не прошло и десяти минут, как в тишине нашей уснувшей квартиры раздалась трель звонка, способная разбудить и мертвого. Затем на несколько секунд воцарился покой, и звонок зазвонил снова, еще громче, и не умолкал, казалось, часа полтора. Приехал Гас.

Я отперла входную дверь и принялась ждать, но он все не шел. Потом снизу гулко донеслись голоса, и, наконец, спотыкаясь на каждой ступеньке, во всей своей красе появился мой милый — невероятно привлекательный, слегка растрепанный и пьяный.

Я пропала — пропала окончательно и безнадежно. Только увидев его, я поняла, как страшно соскучилась.

— Боже мой, Люси, — проворчал он, протискиваясь мимо меня в квартиру, — у этого вашего соседа отвратительный характер. А ошибиться может всякий.

— Гас, что ты натворил? — спросила я.

— Позвонил не в ту дверь, — обиженно буркнул он, направляясь прямо ко мне в спальню.

Эй, эй, минуточку! Не слишком ли он торопится? Нельзя же вот так, за здорово живешь, после трехнедельного отсутствия впорхнуть в дом, рассчитывая тут же забраться в постель?

Но он, очевидно, думал, что можно, потому что уже сидел на кровати и снимал башмаки.

— Гас, — вкрадчиво сказала я, готовясь начать проповедь (ну, все, что положено говорить в таких случаях: как ты смеешь так со мной обращаться, что ты о себе возомнил, за кого ты меня принимаешь, я слишком себя уважаю (вранье), я этого так не оставлю (опять вранье), и так далее, и так далее).

— А я ему говорю, Люси: «Я всего лишь разбудил вас, а вы орете, будто я в Польшу вторгся». Так и сказал, ха-ха, я знал, что это заставит его призадуматься. Он ведь немец?

— Извини, нет. Он из Австрии. »

— А, это одно и то же. Все они здоровенные, белобрысые и все время едят сосиски.

Затем взгляд его блуждающих, воспаленных глаз остановился на мне, словно он увидел меня впервые с тех пор, как ввалился.

— Люси! Милая моя Люси, какая же ты красивая!

Он вскочил, подбежал ко мне, и его запах разбудил во мне такое томление, такую страсть, что я сама удивилась.

— Ммммм, Люси, я так скучал по тебе!

Он потерся носом о мою шею, запустил руку под пижамную куртку, и прикосновение его руки к моей обнаженной коже заставило меня содрогнуться от желания, мирно дремавшего все эти три недели, но я колоссальным усилием воли совладала с собой и отпрянула.

— Люси, детка, — бормотал он, возобновляя свои поползновения, — мы никогда больше не должны расставаться.

Крепко обняв меня за талию одной рукой, другой он начал проворно расстегивать пуговицы моей пижамной куртки. Я сопротивлялась, пытаясь запахнуться, но уже только для очистки совести.

Я ничего не могла с собой поделать: он был слишком сексуальный. Красивый, опасный, бесчестный. И пахло от него так замечательно: Гасом.

— Гас! — возмутилась я, когда он попытался снять с меня пижаму. — Ты не звонил мне три неде…

— Знаю, Люси, прости меня, Люси, — не оставляя попыток раздеть меня, зачастил он, — но, поверь, я ни минуты не хотел, чтобы так вышло. Боже, как ты прекрасна!

— Между прочим, я имею право на объяснение, — сказала я, упираясь изо всех сил, потому что он уже тащил меня в постель.

— Конечно, Люси, конечно, имеешь, — торопливо соглашался он, одновременно пытаясь завалить меня на кровать, — но, может, до утра объяснение подождет?

— Гас, ты даешь мне честное слово, что оправдание у тебя есть и что утром я его услышу?

— Да, — выпалил он, проникновенно глядя мне в глаза и в то же время пытаясь стянуть с меня пижамные штаны. — Утром можешь сказать мне все, что обо мне думаешь. Можешь даже довести меня до слез.

И мы легли.

Я помнила слова Карен, но согласиться с нею не могла. У меня не было ощущения, что меня используют. Мне хотелось, чтобы Гас хотел меня. Это доказывало, что он еще неравнодушен ко мне, что он меня не забыл, что хоть он и шатался три недели невесть где, моей вины в том нет.

Воспитательную акцию я решила отложить до утра, так что без дальнейших колебаний дала волю своим желаниям, и мы с Гасом занялись тем, чего он так добивался. Правда, я успела забыть его манеру кончать, едва начав, так что наша близость завершилась в рекордные сроки. Как и прежде, Гасу хватило пары минут, что высвобождало массу времени для объяснений, но он предпочел уснуть немедленно. А потом, хоть и не сразу, заснула и я.

48

Наутро Гас был ничуть не более расположен выслушивать мои увещевания, чем накануне.

Принимая во внимание степень его опьянения минувшей ночью, он был на удивление полон сил. По идее, сейчас ему, как всякому нормальному человеку, полагалось валяться навзничь, жалобно просить воды, клясться никогда больше не пить, а он вместо этого легко проснулся с восходом солнца и с аппетитом грыз печенье. Когда принесли почту, выскочил за ней в прихожую, а потом, громко шурша, принялся вскрывать конверты, предназначавшиеся мне, и сообщать мне, что там.

— Молодец, Люси, умница, — явно гордясь мною, заметил он. — Рад видеть, что ты должна этим скрягам из «Визы» такую кучу денег. Теперь остается только сменить адрес, а им ни гугу.

Я лежала в постели и вяло мечтала, чтобы он затих. Или, по крайней мере, перестал напоминать мне, как много я должна.

— А что там у тебя с «Рассел и Бромли»? — спросил он. — Опять те же проблемы?

— Да.

Если быть точной, у них я купила в кредит черные замшевые ботфорты и очень сексуальные босоножки из змеиной кожи. Но сейчас речь о другом.

— Послушай, Гас! — начала я, стараясь привлечь его внимание решительным тоном. — Мы должны…

— Люси, а это как? — Он помахал передо мной конвертом. — По-моему, там банковское извещение Карен. Интересно, да? Может, заглянем?

Боже, какое искушение! Мы с Шарлоттой подозревали, что Карен сорит деньгами, как миллионерша, и мне ужасно хотелось хоть одним глазком заглянуть в ее счета.

Но дело прежде всего.

— Оставь в покое почту Карен, Гас, — снова завела я. — Вчера ночью ты сказал, что у тебя есть уважительная причина и что…

— Люси, можно я приму душ? — перебил он. — Боюсь, я несколько несвеж.

Он поднял руку, сунул нос себе под мышку и брезгливо поморщился.

— Ффуу! Я воняю, следовательно, я существую.

А по-моему, он пах замечательно.

— Душ принять успеешь и потом. Дай мне этот конверт.

— Но можно отпарить над чайником, и она даже не догадается…

Мне стало очевидно, что, несмотря на все свои вчерашние пылкие обещания, он не намерен ничего мне объяснять.

А я была так счастлива его возвращением, что не хотела отпугивать его, вынуждая к извинениям и объяснениям.

Но в то же время он должен понять, что плохое обращение со мной ему с рук не сойдет.

Разумеется, он уже плохо обошелся со мною, и это уже сошло ему с рук, но мне надо было, по крайней мере, выразить ему свое недовольство, повести себя так, будто я себя уважаю, в надежде на то, что, хотя саму себя не обманешь, удастся обмануть его.

Надо попытаться вовлечь его в серьезный разговор, причем сделать это так тонко и незаметно, чтобы он толком не понял, что происходит.

Он не пойдет мне навстречу, если я сразу же осыплю его градом упреков.

Придется мне быть очень, очень мягкой внешне, но ни на йоту не отступать от намеченного плана.

Я обернулась к Гасу, который, растянувшись на кровати, читал уведомление из моего банка об отчислениях в пенсионный фонд, и сказала:

— Гас, я хотела бы с тобой поговорить.

Я очень старалась придать своему тону приятную твердость или, если не получится, хотя бы твердую приятность.

Однако с твердостью я, видимо, переборщила, потому что он только фыркнул: «Фу-ты, ну-ты» и сделал соответствующее лицо. Затем вскочил с кровати и, съежившись, забился в щель между шкафом и стеной.

— Боюуусь!

— Перестань, Гас, бояться нечего.

— Я не боюсь. Я боюуусь!

— Ладно, ладно. Все равно нечего.

Но он решительно не желал принимать меня всерьез. То и дело из-за шкафа высовывалась его лохматая, кудрявая голова, я ловила на себе озорной взгляд зеленых глаз, потом он опять прятался, и из угла доносилось бормотание:

— Прячусь, замуровываюсь, исчезаю! Ой, пропал я! Ой, сейчас она из меня котлету сделает!

Затем начал напевать песенку о том, что когда он боится, то надо напиться и сделать вид, что он очень храбрится, тогда никому не дано усомниться, что он не боится, а он БОИТСЯ!

— Гас, вылезай, пожалуйста, бояться совершенно нечего.

Я сделала попытку рассмеяться, чтобы показать ему, как благодушно настроена, но сохранять спокойствие было тяжко. Так и хотелось на него наорать.

— Вылезай, Гас, я не кусаюсь, ты же знаешь.

— Единственное, чего мне следует бояться, это сам страх, так? — спросил голос из-за шкафа.

— Так, — кивнула я.

— Но, Люси, проблема в том, — продолжал голос, — что я действительно ужасно боюсь страха.

— Ладно, хватит, остановись. Со мной тебе бояться нечего.

Он с плутоватым видом выглянул из своего убежища.

— А ты не будешь на меня кричать?

— Нет, — вынуждена была согласиться я, — кричать не буду. Но я очень хочу знать, где ты пропадал эти три недели.

— Неужели так долго? — удивился он.

— Перестань, Гас! В последний раз мы с тобой говорили вечером во вторник перед вечеринкой, которую затеяла Карен. Что ты делал с тех пор?

— Много чего, — туманно ответил он.

— Ты понимаешь, что нельзя просто так взять и исчезнуть на три недели?

Я сказала это очень нежно, чтобы он не разозлился и не послал меня подальше, присовокупив, что может исчезать на сколь угодно долгий срок и это вообще не мое дело.

— Ну ладно, — вздохнул он. Я нетерпеливо подалась к нему, надеясь услышать повесть о природных катаклизмах и происках злого рока, что автоматически снимало и с меня, и с Гаса всякую ответственность за трехнедельную разлуку.

— Ко мне приехал мой брат с Изумрудного острова[11], и мы хорошо посидели.

— Целых три недели? — изумленно спросила я, тут же осудив себя за то, что так упираю на эти «три недели». Подобная точность здесь неуместна: не хочу же я, чтобы он подумал, что я считала дни с момента его исчезновения, хотя, если честно, именно этим я и занималась.

— Да, три недели, — с искренним удивлением ответил он. — А что тут такого?

— Что тут такого? — насмешливо повторила я.

— Мне случалось уходить в зигзаг и больше, чем на три недели, — продолжал недоумевать он.

— Ты хочешь сказать, что три недели пил без продыху?

Внезапно я услышала себя со стороны и ужаснулась: насколько я похожа на собственную мать. Все как у нее: тон, обвинения, даже слова те же.

— Ох, прости меня, моя маленькая, — сказал Гас. — Все было не так плохо, как тебе кажется. О вечеринке у Карен я просто забыл, а когда вспомнил, то слишком боялся тебе позвонить, потому что знал, что ты обиделась.

— Но почему было не позвонить на следующий день? — спросила я, морщась от боли при одной мысли о тех муках ожидания, что я вытерпела.

— Потому что я все еще дергался из-за того, что пропустил вечеринку и рассердил тебя, а Стиви мне и говорит: «Есть только один способ привести тебя в порядок, малыш, и это…»

— …хорошая выпивка, наверно, — закончила я.

— Точно! А назавтра…

— …тебе было так стыдно, что не позвонил мне вчера, что пришлось снова пойти напиться, чтобы совесть не мучила…

— Нет, — с удивленным видом возразил он. — Назавтра в Кентиш-таун была большая вечеринка. Начиналась она в одиннадцать утра, и мы туда пошли, и как же мы там набрались, Люси! Просто в доску! Ты, наверно, никогда таких пьяных не видела. Я едва мог вспомнить, как меня зовут.

— Это не оправдание! — воскликнула я, но тут же осеклась, потому что снова услышала мамин голос. — Ты же знаешь, я не против, чтобы ты выпивал, — стараясь быть спокойной, пояснила я. — Но нельзя просто исчезнуть, а потом вернуться и вести себя так, будто ничего не случилось.

— Прости! — вскричал он. — Прости, прости, прости!

Я собралась с силами и задала свой самый ужасный вопрос:

— Гас, кто такая Менди?

И пристально посмотрела на него, чтобы сделать правильные выводы из его реакции.

Мне показалось или он действительно встревожился?

Может, и показалось. В конце концов, челюсть у него не отвисла, он не закрыл лицо руками и не зарыдал: «Я знал, что этот день настанет».

Он всего лишь надулся и обиженно буркнул:

— Никто.

— Она не может быть никем. Кто-нибудь да есть, — напряженно улыбнулась я, чтобы дать ему понять, что ни в чем его не обвиняю, а интересуюсь чисто по-дружески.

— Никто, просто знакомая.

— Гас, — с забившимся сердцем сказала я, — тебе незачем мне врать.

— Я не вру, — оскорбился он.

— Я и не говорю, что врешь. Но если ты встречаешься с кем-то еще, я хотела бы об этом знать.

Я не сказала: если ты встречаешься с кем-то еще, иди ты на хрен, хотя сказать следовало именно это. Но я не хотела впадать в смертный грех неравнодушия. Народная мудрость гласит, что женщины отчаянно стремятся поймать мужчин в свои сети, а мужчины больше всего на свете боятся быть пойманными, так что лучший способ поймать их — сделать вид, будто ловить не хочешь. Впрочем, лично я страдала от последствий подобного поведения чаще, чем хотелось бы вспоминать. Я честно говорила: «Ты не моя собственность. Но если ты встречаешься с кем-то еще, я хотела бы знать». Затем на вечеринке видела своего так называемого друга в объятиях другой женщины и едва удерживалась, чтобы не выплеснуть на них содержимое моего стакана. А друг удивленно пожимал плечами: «Но ты ведь сама сказала, что не возражаешь».

— Люси, я не встречаюсь с другими девушками, — сказал Гас. Желание защищать свою независимость у него прошло, и взгляд был искренний и открытый.

Похоже, ему действительно не хотелось причинять мне боль. Рискуя показаться неблагодарной, я решила не отступать.

— Гас, а раньше, ну, когда мы с тобой… начали встречаться, ты ни с кем не встречался?

С минуту он недоуменно смотрел на меня, пытаясь перевести мой вопрос в понятные для себя слова, но потом до него дошло.

— Встречался ли я одновременно с двумя? — ужаснулся он. — Нет, нет!

Очень возможно, что он сказал правду. Скорее всего, так оно и было, потому что Гас с его безалаберностью и полным отсутствием самодисциплины вряд ли смог бы жить двойной жизнью. Хорошо еще, что он не забывал дышать, просыпаясь поутру.

— Как ты смеешь? — возмутился он. — Ты за кого меня держишь?

Сочетание его пламенных уверений и моего отчаянного желания поверить ему уже значило, что я верю. От облегчения и счастья у меня слегка закружилась голова.

А потом он поцеловал меня, и голова закружилась сильнее.

— Люси, — сказал он, — я никогда бы не смог сделать тебе больно.

И я поверила! Придираться к словам и вспоминать, что он уже сделал мне больно, было бы глупо. Важно то, что он этого не хотел.

— Теперь я могу пойти помыться? — кротко спросил Гас.

Он ушел принимать душ, а я сидела и думала о маме. Меня очень напугало то, что в какой-то момент я стала похожа на нее, и я дала себе честное слово постараться быть еще терпимее и либеральнее.

Тем временем Гас вышел из ванной, и я услышала, как Карен и Дэниэл здороваются с ним.

— Доброе утро, Гас, — сказал Дэниэл, и в его голосе мне почудилась издевка.

— Привет, Дэнни! — весело ответил Гас как ни в чем не бывало.

— Привет, дружок, — послышался язвительный голос Карен.

— Привет, подружка, — ответил ей Гас.

Я услышала взрыв хохота. Центр нашей квартиры сейчас явно переместился к двери ванной.

Мои соседи и мой друг успешно восстановили отношения, и никто не испытывал ни малейшей неловкости, кроме меня.

49

Так мы с Гасом снова стали встречаться.

Я старалась расслабиться сама и держать на длинном поводке, его.

Гас — натура вольная, постоянно напоминала я себе. Обычные правила к нему неприменимы. Даже если он опаздывает на свидание или несколько часов подряд общается с кем-то другим на вечеринке, куда сам меня привел и где я ни с кем не знакома, это вовсе не значит, что ему на меня наплевать.

Я не занижаю требований, решила я. Просто меняю точку зрения.

Я знала, что он любит меня, потому что он вернулся после трех недель полной безвестности. Он не обязан был так поступать, никто его не заставлял.

Благодаря моим новым взглядам мы с Гасом ладили замечательно. Вел он себя безупречно — ну, настолько безупречно, насколько мог, оставаясь самим собой.

Настало лето, и раз в сто лет оно было похоже на лето.

В Лондоне было настолько непривычно тепло и солнечно, что многие восприняли это как знак близкого конца света. Дни плыли один за другим, а жара не спадала, небо оставалось все таким же голубым, и солнце ни на минуту не пряталось за тучами, но погода так много раз подводила жителей Лондона, что все были уверены в скором и резком похолодании.

Люди качали головами и мрачно роняли: «Вот увидите, долго это не продлится». Но жара продолжалась, и казалось, будто солнце будет ярко светить всегда.

Для меня наступило время идиллии. Неделю за неделей я пребывала в райском блаженстве. Меня не оставляло ощущение, будто я живу в маленьком золотом коконе.

Каждое утро спальню заливал желтый солнечный свет, так что вставать и приступать к ежедневным трудам стало почти удовольствием.

Депрессия моя летом всегда отступала, и даже необходимость работать не так раздражала — особенно после того, как мы слегка взбунтовались, и хозяйственный отдел поставил нам вентилятор.

В обеденный перерыв мы с Джедом шли на Сохо-сквер, где в упорной борьбе с несколькими тысячами других офисных служащих за каждый квадратный дюйм газона освобождали себе место под солнцем, ложились и читали книжки.

Для подобных вылазок Джед подходил как нельзя лучше, потому что, когда он пытался заговорить со мной, я просто просила его заткнуться, и он действительно замолкал. С ним рядом можно было молчать сколь угодно долго.

Во всяком случае, мне было спокойно.

Меридия с нами не ходила: она ненавидела солнце. Обеденный перерыв она проводила на работе, за опущенными жалюзи, пытаясь наколдовать дождь; каждый день с жадным нетерпением читала прогноз погоды, надеясь на скорое похолодание, и приходила в ярость, когда плывущие из Ирландии большие черные тучи обходили Соединенное Королевство стороной и направлялись прямиком во Францию.

В течение дня мы не раз имели удовольствие наблюдать, как она задирает юбку, раздвигает свои гигантские ляжки, изводит на них тонны талька и горестно замечает: «Тяжело крупной женщине в жару» и спрашивает, не хотим ли мы посмотреть, какая у нее там потница.

Единственное, что поднимало ей настроение, — прогноз погоды для тех мест, где еще жарче, чем в Лондоне. «Хорошо хоть, что я не в Мекке», — вздыхала она. Или: «Подумайте только, каково сейчас в Каире».

Меган тоже не ходила в парк.

Как настоящая австралийка, она наслаждалась теплом и к солнечным ваннам относилась крайне серьезно. Гораздо серьезнее, чем мы с Джедом.

Она искренне потешалась надо мною и другими робкими северянами, которые сидят на траве, подняв юбки чуть выше коленок, и считают, что разделись почти догола. Меган принадлежала к высшему обществу: она шла к открытому бассейну и загорала без лифчика.

Меридию она презирала еще более энергично, чем всегда.

— Слушай, — шипела она, — если ты немедленно не перестанешь скулить о своих ляжках, я вам всем покажу, как у меня обгорели соски.

— Говори, говори, — с жаром воскликнул Джед, обращаясь к Меридии. Та бросила на него кислый взгляд и проворчала:

— Меня зовут Меридия.

Меган в жару расцветала и чувствовала себя прекрасно. Она ходила на работу в высоко обрезанных джинсах и выглядела как персонаж «Спасателей Малибу». Она не хотела быть вызывающей, но ничего не могла поделать с тем, что красива.

Но я была очень рада, что не живу в Австралии. Мне было бы слишком совестно все лето разгуливать полуголой, и я не уставала благодарить бога, что родилась в холодной стране.

После работы, как правило, мы ходили есть мороженое, и нашей компанией не брезговал даже Айвор. Непривычная погода заставила нас на время забыть о неприязни и вражде, как пограничников, что в Рождество играют в футбол на нейтральной полосе.

Хотя мы без всякого удовольствия наблюдали, как Айвор сначала обкусывает со своего эскимо весь шоколад, а потом слизывает мороженое толстым красным языком.

Наконец Меган вызвали наверх, к начальству, потому что кому-то не понравились ее шорты. Жалобу, вероятно, подал кто-то из работников женского пола, потому что мужчины, которые по любому поводу и без повода толпами валили к нам в комнату, чтобы взглянуть на ее длинные загорелые ноги, вряд ли это сделали бы.

Меридия была поражена. Она надеялась, что Меган уволят, но Меган вернулась сверху с таинственной, но довольной улыбкой.

— Помочь тебе собрать вещи? — спросила Меридия.

— Может быть, может быть, — усмехнулась Меган.

— Чего это ты такая довольная? — не зная, что и подумать, спросила Меридия, мучимая неясными подозрениями. — Кстати, меня зовут Меридия, — рассеянно добавила она.

— Возможно, я поднимаюсь вверх. — Меган ткнула пальцем в потолок. — Вверх, понятно?

Меридия не сразу оправилась от шока.

— Что ты имеешь в виду? — выдавила она. — Куда же выше — в очередь за пособием по безработице?

— Да нет. — Меган опять улыбнулась той же таинственной, плотоядной улыбкой сфинкса. — На несколько этажей вверх.

У Меридии сделалось такое лицо, будто она вот-вот упадет в обморок.

— На сколько? — хрипло спросила она.

Меган загадочно улыбнулась.

— На два? На три? — полузадушенно пискнула Меридия.

А Меган, жестокосердая Меган, выждала несколько нестерпимо долгих секунд и отрицательно покачала головой.

— Не на четвертый же этаж? — из последних сил пролепетала бедная Меридия.

— Да, толстенькая моя, именно на четвертый.

Как выяснилось, Меган в своих шортах попалась на глаза Фрэнку Эрскину, одному из пузатых, лысых, падких на молоденьких девочек старых пердунов из дирекции. И этот самый Фрэнк, всемогущий, как все они, ничтоже сумняшеся, пообещал изменить ее служебное положение.

— Какое еще такое положение? — злобно съязвила Мери-дия. — Лежа на спине, ноги врозь?

Эта весть стремительно распространилась по учреждению, ибо короткие отношения Меган с сильными мира сего занимали воображение всего персонала. Кто бы не мечтал быть выхваченным из безвестности отдела по контролю платежей на первом этаже и вознесенным в заоблачные выси четвертого! Разумеется, с соответствующей прибавкой к жалованью.

Люди вздыхали и говорили: «Вот и не верь после этого в сказки».

Меридия приняла сенсационную новость болезненно: несчастье сломило ее. «Восемь лет я торчу здесь, — стонала она, — восемь лет! А эта австралийская штучка только что с самолета! Да кто она такая? Ее предки, наверно, овец воровали. Или трахали овец. У, шлюха».

Стоило кому-нибудь сказать Меридии: «Я слышал, что Меган идет в гору», она отвечала: «Она идет в гору, потому что катится в бездну, если вы понимаете, о чем я». Затем поджимала губки и с выражением оскорбленной добродетели трясла головой.

Довольно скоро многозначительные намеки Меридии дошли и до Меган.

Тогда она с белыми от ярости глазами отвела Меридию в сторонку. Уж не знаю, о чем они там говорили, только после беседы Меридия два дня ходила бледная и напуганная и с тех пор при любом случае энергично убеждала всех, что Меган получила повышение исключительно благодаря своим профессиональным достоинствам.

По крайней мере, публично она высказывалась именно так.

50

Когда я думаю о том лете, то вспоминаю, как Гас встречал меня с работы. Палящая жара дня понемногу отступала, и тихими, теплыми вечерами мы сидели за вынесенными на улицу столиками пабов, пили холодное пиво, болтали и смеялись.

Иногда собирались большие компании, иногда мы с Гасом были только вдвоем, но неизменным оставался прогретый солнцем воздух, звон кружек и шум разговоров вокруг.

Солнце садилось поздно, и настоящая ночь так и не успевала наступить. Синева просто сгущалась, небо темнело, а через несколько часов снова вставало солнце, и начинался новый ослепительный день.

Жара изменила всех, сделала нас намного приветливее и терпимее.

Лондон наполнился разговорчивыми, приятными людьми — людьми, которые, обычно в остальные три времени года, съежившись от холода, молча снуют по улицам. Они стали по-средиземноморски открытыми и милыми оттого, что могли до одиннадцати часов вечера сидеть в открытых уличных кафе в одних майках без риска замерзнуть до смерти.

Стоило только посмотреть на полные народу пабы, чтобы безошибочно определить, кто из посетителей работает, а кто сидит без работы — и не потому, что безработные никогда никому не выставляли угощение. Просто загар у них был по-южному великолепен.

Жара стояла такая, что не хотелось даже думать о еде до десяти-одиннадцати часов вечера, а тогда мы забредали в какой-нибудь ресторанчик с открытыми настежь по случаю лета окнами и дверями, пили там дешевое вино и воображали себе, будто мы за границей.

Каждую ночь, ложась спать, мы открывали все окна, но даже под тонкими простынями было слишком жарко, чтобы уснуть.

Было невозможно представить себе, что когда-нибудь снова похолодает. Как-то ночью, устав от духоты, я в отчаянии вылила на себя стакан воды, что оказалось очень приятно. А приступ бурной страсти, которым в результате воспылал ко мне Гас, был еще приятнее.

У нас всегда находилась куча дел. Жизнь превратилась в непрерывную череду пикников, вечеринок и ночных развлечений — по крайней мере, так мне запомнилось. Наверно, иногда я все-таки оставалась дома, мирно смотрела телевизор и рано ложилась спать, но, если и так, я этого не помню.

Кроме того, что мы все время были чем-то заняты, вокруг нас постоянно клубилась тьма народу, а уж Гас, разумеется, каждый вечер был готов идти куда угодно.

Ни разу за все лето у меня не возникло проблемы, что хочется пойти выпить, но не с кем.

Сотрудники нашего дружного отдела вечерами часто составляли нам компанию, и даже бедняжка Меридия, охая и отдуваясь, доходила до кафе, падала на стул и, обмахиваясь изо всех сил веером, жаловалась на страшную слабость.

Джед и Гас очень подружились, хотя и не сразу. При первой встрече они вели себя, как два застенчивых мальчика, которым ужасно хочется поиграть вместе, но они не знают, как друг к другу подступиться. Потом наконец они отважились выглянуть из-за моей юбки и предпринять какие-то шаги к сближению. Гас, вероятно, предложил Джеду посмотреть на его новую трубку для гашиша, а может, еще на что-нибудь в этом роде. Потом их уже было не остановить. Мне едва удавалось молвить слово с Гасом в те вечера, когда с нами ходил Джед. Тогда они склонялись голова к голове и вполголоса вели долгие, таинственные разговоры — как мне кажется, о музыке. Мальчики часто говорят о таких вещах. В основном они старались перещеголять друг друга, вспоминая название какой-нибудь малоизвестной группы, гитарист которой потом стал играть где-то еще, и это могло тянуться дни напролет.

Но, стоило кому-нибудь поинтересоваться у Джеда и Гаса, о чем они беседуют, оба загадочно произносили: «Это наши мужские дела. Ты все равно не поймешь».

Что служило поводом для снисходительных улыбок, пока в один прекрасный вечер они не ответили так другу Шарлотты, Саймону.

Оба постоянно прохаживались насчет Саймона, его пристрастия к дорогой, модной одежде, электронной записной книжке и глянцевым номерам «Арены» и «Космополитен». Но незачем было так афишировать это.

Они никогда не упускали случая испортить настроение бедняге Саймону.

— Это у тебя новая майка? — спрашивал Гас с непроницаемым выражением лица, обычно предвещавшим какую-нибудь каверзу.

— Да, от Пола Смита, — гордо отвечал Саймон, разводя руки в стороны, чтобы мы все могли как следует рассмотреть его обновку.

— Да мы с тобой близнецы! — восклицал Гас. — Твоя майка один в один как те, что я купил на рынке на Чепел-стрит, пять штук за пятерку. Но, по-моему, тот тип, что продал их мне, не Смит, потому что всех Смитов прищучили месяц назад за скупку краденого. Ты уверен, что это Смит?

— Да, — напряженно кивал Саймон. — Абсолютно уверен.

— Может, их уже выпустили, — предполагал Гас и тут же заговаривал о чем-то еще, радуясь, что отравил Саймону удовольствие от новой вещи.

Пришел и долгожданный вечер, когда наконец-то познакомился с Гасом Дэннис. Он пожал Гасу руку и вежливо улыбнулся. Затем повернулся ко мне, изобразил на лице душевную муку, засунул себе в рот кулак, шепнул: «На два слова» и потащил меня в дальний угол паба.

— Ох, Люси, — простонал он.

— Что такое? — заволновалась я.

Дэннис закрыл лицо руками и драматически прошептал:

— Он ангел, совершенный ангел!

— Он тебе понравился? — возгордилась я.

— Люси, он БОЖЕСТВЕННО ХОРОШ!

Я не могла не согласиться.

— Симпатичные ирландцы так ужасно редки, — продолжал Дэннис, — но уж когда красивы, то красивы по-настоящему.

В тот вечер Дэннис бесстыдно ухаживал за Гасом, что я воспринимала крайне болезненно. По его мнению, в любви и на войне все средства хороши. Во всяком случае, совращая чужих парней, он всегда так говорит. Позже, в автобусе по пути домой, Гас сказал мне:

— Этот Дэннис — классный парень, такой приветливый, открытый.

Неужели Гас настолько наивен?

— У него есть девушка?

— Нет.

— Безобразие, чтобы у такого миляги никого не было.

Я приготовилась услышать от Гаса, что Дэннис пригласил его выпить в мужской компании через пару дней, но, к счастью, этого не произошло.

— Надо его с кем-нибудь познакомить, — сказал Гас. — У тебя есть свободные подружки?

— Только Меридия и Меган.

— Только не бедняжка Меридия, — сочувственно протянул Гас.

— А это еще почему? — насторожилась я.

— Разве так непонятно? — пожал плечами Гас.

— Что непонятно? — процедила я, готовясь столкнуть его с сиденья прямо на пол.

— Да ну, Люси, только не говори, что ничего не заметила, — наставительно возразил он.

— Что она полновата? — с жаром воскликнула я. — Хорошо, нечего ска…

— Да нет же, дурочка, — сказал он. — Я вовсе не о том. Господи, Люси, как ты могла? Вот уж не ожидал от тебя.

— Так о чем же говоришь ты?

— О Меридии и Джеде, разумеется.

— Гас, — серьезно сказала я, — ты спятил.

— И это может быть, — легко согласился он.

— Что значит «о Меридии и Джеде»?

— То, что Меридии очень нравится Джед.

— Нам всем очень нравится Джед.

— Нет, Люси, — терпеливо пояснил Гас, — я имею в виду, что Джед нравится ей в физическом смысле, что ей хотелось бы с ним переспать.

— Вот уж нет, — фыркнула я.

— А разве ты ничего не заметила? Ты ведь женщина, у тебя должно быть чутье.

— Но, но… она для него слишком старая.

— И ты старше меня.

— Всего на пару лет.

— Для любви возраста не существует, — изрек Гас. — Я это прочел на вкладыше в коробку с рождественским печеньем.

Так-так-так! Очень захватывающе. Романтика! Интриги! Тайная любовь!

— А он за ней ухаживает? — внезапно заинтересовавшись, спросила я.

— Откуда я знаю?

— Так выясни. Вы ведь с ним много разговариваете.

— Да, но мы мужчины и о такой ерунде не говорим.

— Обещай мне, что попробуешь узнать, — взмолилась я.

— Обещаю, — сжалился Гас. — Хотя это все равно не решает проблему отсутствия девушки у Дэнниса.

— Может, Меган?

Гас поморщился и покачал головой.

— Слишком много она о себе понимает. Думает, она круче всех. Наверняка решит, что для Дэнниса она слишком хороша, хоть он сам чудо что такое.

Потом своими впечатлениями со мной делился Дэннис. Первым делом он заявил, что Гас — просто чудо, затем, как обычно в таких случаях, — что Гас голубой. После чего несколько нарушил восторженный настрой вопросом о финансовых делах Гаса.

— Ах, что ты, — небрежно проронила я, — это не проблема.

— Но деньги-то хоть у него есть?

— Немного.

— Вы ведь каждый вечер куда-нибудь ходите.

— Что с того?

— Ты хоть раз была на его концерте?

— Нет.

— Почему?

— Потому что он работает в основном зимой.

— Смотри, будь осторожна, Люси, — предупредил Дэннис. — Этот малый просто сердцеед.

— Спасибо за совет, Дэннис, но я сама могу о себе позаботиться.

— Нет, не можешь.

За это лето я много виделась с Шарлоттой и Саймоном. Когда наша обычная компания собиралась после работы, чтобы выпить, они почти всегда оказывались в гуще событий.

Потом они на неделю уехали в Португалию. Они звали и нас с Гасом, точнее, Шарлотта позвала меня и сказала, что я могу взять с собой Гаса, если захочу, и не волноваться из-за его постоянных ссор с Саймоном.

Но денег на поездку у нас с Гасом не было — да я и не особенно переживала, потому что моя жизнь и так была похожа на праздник.

В аэропорту Шарлотту с Саймоном провожали Гас, Джед, Меридия, Меган, Дэннис и я: мы настолько привязались друг к другу, что не хотели разлучаться даже ненадолго.

Всю неделю, пока их не было, мы часто спрашивали друг друга: «Как вы думаете, что сейчас делают Шарлотта и Саймон?» или: «Интересно, они о нас вспоминают?»

Даже Гас скучал по Саймону.

— Теперь мне некого подкалывать, — искренне сетовал он.

В тот вечер, когда они вернулись, всеобщее ликование было столь велико, что вылилось в стихийный праздник. Мы выпили все португальское молодое вино, купленное путешественниками в магазине беспошлинной торговли. Вечер удался бы на славу, но Шарлотту стошнило, и пришлось срочно укладывать ее спать.

Единственными, кто этим летом не участвовал в нашем общем веселье, были Карен и Дэниэл. Карен теперь не вылезала из квартиры Дэниэла. Домой она заходила буквально на пять минут, чтобы взять смену одежды, и всегда торопилась, потому что Дэниэл ждал внизу в машине.

Мы с Дэниэлом вообще больше не встречались и даже не звонили друг другу.

Об этом я жалела — такая уж я сентиментальная, эмоциональная дурочка. Но что с этим делать, не знала. Дороги назад не было.

Поэтому я старалась сосредоточиться на приятном в своей жизни, а именно на Гасе.

Как далеко зашли отношения Карен и Дэниэла, я поняла только после того, как стало известно, что в сентябре они вместе собрались в Шотландию. Судя по блеску в глазах Карен, она явно думала, что с Дэниэлом у нее все как надо, и жаркие споры с мамой о фасоне подвенечного платья, о том, приглашать ли на свадьбу пятиюродных сестер новобрачной, и о преимуществах воздушного лимонного торта перед десертом из мороженого «Аляска» — всего лишь вопрос времени.

Интересно, думала я, предложит она мне быть подружкой невесты? Почему-то мне казалось, что не предложит.

Однажды вечером в субботу все мы — я, Шарлотта, Саймон, Гас, Дэннис, Джед, Меган и даже Карен с Дэниэлом — пошли на концерт под открытым небом, который устраивался в парке на севере Лондона.

Хоть в программе была только классическая музыка, мы чудесно провели время. Лежали, растянувшись на теплой траве, слушали, как шелестят листья в неподвижном воздухе, потягивали шампанское и ели сосиски в тесте и маленькие пирожные.

После концерта мы решили, что хватит вести себя как взрослые и что мы еще не до конца насладились прекрасным вечером. Была всего лишь полночь, а ложиться спать до восхода солнца считалось бессмысленной тратой времени.

Поэтому мы накупили вина в круглосуточном магазинчике, где с радостью пошли нам навстречу и нарушили закон о торговле спиртным, погрузились в несколько такси и отправились к нам домой.

Чистых стаканов у нас не оказалось, поэтому Карен отрядила меня помыть их.

Пока я торчала на кухне, ополаскивая под краном посуду и сожалея о каждой минуте, проведенной вне царящего в гостиной веселья, вошел Дэниэл. Его послали за штопором.

— Как жизнь? — спросила я и улыбнулась. От старых привычек избавляться трудно.

— Нормально, — как-то безрадостно ответил он. — А у тебя?

— Тоже ничего.

И мы оба замолчали.

— Сто лет тебя не видела, — сказала я наконец.

— Да уж, — согласился он и снова ушел в себя. Говорить с ним было все равно что пытаться выжать сок из репы.

— Так вы едете в Шотландию? — спросила я.

— Да.

— Ты этого ждешь?

— Да, я ни разу не был в Шотландии, — ответил он.

— Но дело ведь не только в этом, верно? — мягко поддразнила его я.

— Что ты имеешь в виду? — холодно взглянул на меня он.

— Ну, знакомство с семьей Карен и все такое, — с жаром пояснила я. — А дальше что?

— Да о чем ты? — поджав губы, процедил он.

— Ты знаешь, — неуверенно улыбнулась я.

— Нет, не знаю, — отрезал он. — Я просто еду в отпуск, ясно?

— Господи, — пробормотала я, — помнится, раньше у тебя было чувство юмора.

— Извини, Люси.

Он попытался схватить меня за руку, но я отдернула ее и вышла из кухни.

У меня в глазах стояли слезы, что не на шутку перепугало меня, потому что я никогда не плачу. Только перед месячными, но это не считается.

Или, например, во время телепередачи про сиамских близнецов, которых разделили, и один из них погиб. Или когда вижу старичка, одиноко бредущего по улице. Или когда войду в гостиную, а все начинают орать, почему я не принесла чистые стаканы. Сволочи!

Но, несмотря на постоянное присутствие в моей жизни Меридии, Джеда, Меган, Дэнниса, Шарлотты и Саймона, глупо отрицать, что то лето было летом Гаса.

С того момента, как он вернулся ко мне после трехнедельного отсутствия, мы не расставались почти ни на минуту.

Время от времени я делала вялые попытки провести вечер в одиночестве — не потому, что мне этого хотелось, а потому, что чувствовала, что все ждут от меня этого.

Приходилось притворяться независимой, делать вид, будто у меня есть своя отдельная жизнь, но, по правде говоря, все, чему я радовалась без Гаса, в его обществе приносило мне несравненно большее удовольствие.

Впрочем, ему тоже.

— Сегодня вечером мы не увидимся, — говорила я. — У меня большая стирка и вообще куча дел.

— Но, Люси, — вопил он, — я же буду скучать!

— Встретимся завтра, — ворчала я, притворяясь рассерженной, но на самом деле радуясь. — Как-нибудь выживешь один вечер без меня.

Но каждый раз в девять часов вечера Гас заявлялся ко мне домой, пытаясь выглядеть пристыженным, но явно недоигрывая.

— Извини, Люси, — улыбался он. — Знаю, ты хочешь побыть одна, но мне нужно было увидеть тебя хотя бы на пять минут. Я сейчас уйду и надоедать тебе не стану.

— Нет, не уходи, — всякий раз говорила я, как он и рассчитывал.

Время без Гаса я считала потраченным впустую, и это меня несколько тревожило.

Хоть я и пыталась не отдавать себе в том отчета, но я сходила по нему с ума. И он, кажется, тоже сходил с ума по мне, если считать показателем сумасшествия долгие часы, что он проводил со мною.

Единственной проблемой, если это проблема, было то, что он никогда не признавался мне в любви. Он так ни разу и не сказал: «Люси, я люблю тебя». Не то чтобы это меня беспокоило — разве только самую малость, — я знала, что обычные правила к Гасу неприменимы. Безусловно, скорее всего, он любил меня, просто как-то все время забывал сказать об этом вслух. Что делать, такой уж он человек. Тем не менее я сочла за благо тоже не говорить ему, что люблю его — хотя и любила, — пока он первый не скажет.

Поспешность в таких делах ни к чему. Кроме того, всегда оставался крохотный шанс, что он меня не любит, и тогда вышло бы ужасно неловко.

Мне очень хотелось поговорить с ним о наших отношениях, о том, что будет дальше, но сам он никогда не затрагивал эту тему, а я не решалась начать первой.

Приходилось быть терпеливой, но играть в бесконечное ожидание было очень нелегко. Несколько раз, когда страхи и сомнения одолевали меня, я вспоминала о предсказании миссис Нолан и уверяла себя, что уже видела свое будущее, и это Гас (или, как выразился этот самодовольный кретин Дэниэл, я видела свое будущее, и оно было пьяно).

Я утешала себя тем, что терпение — добродетель, что тот, кто ждет, получает все, что тише едешь — дальше будешь, игнорируя пословицы, советующие ковать железо, пока горячо, не быть лежачим камнем, под который не течет вода, и утверждающие, что стоять на месте — значит умереть.

Не помню, чтобы я сильно тревожилась о совместном с Гасом будущем в то волшебное, золотое лето. Тогда я думала, что счастлива, и этого мне хватало с лихвой.

51

Утро двенадцатого августа на первый взгляд ничем не отличалось от вереницы других, таких же ясных и солнечных.

Все было, как всегда, кроме одного: Гас встал раньше меня.

Невозможно объяснить, насколько это было необычно. Каждое утро, когда я уходила на работу, Гас еще крепко спал и только значительно позже, где-то среди дня, исчезал из пустой квартиры, захлопнув за собой дверь (предварительно обследовав холодильник и уничтожив все, что не шевелится, а также позвонив пару раз с нашего телефона в родной Донегал). В результате на целый день квартира оставалась практически незапертой на радость грабителям, из-за чего мы с Карен несколько раз серьезно поцапались в те редкие дни, когда она заходила домой.

Но я не отваживалась дать Гасу ключи, тем самым давая понять: «будем теперь жить вместе», потому что не хотела спугнуть его.

Карен я утешила так: у нас всегда такой хаос, что даже если к нам кто и вломится, то задумается, не побывала ли здесь за пять минут до того другая банда. В ответ Карен только скептически подняла брови. Может, с воодушевлением предположила я, однажды, придя домой, мы обнаружим в гостиной новые телевизор и музыкальный центр…

Итак, в то утро Гас встал раньше меня, отчего в моем мозгу тут же зазвенел тихий тревожный звоночек.

Гас сел на кровать и, надевая ботинки, как бы невзначай заметил:

— Знаешь, Люси, все это как-то тяжко.

— Ммммм, да, наверное, — сквозь сон пробормотала я, не успев встревожиться по-настоящему.

Но уже через секунду поняла, что он не просто болтает, когда услышала:

— Пожалуй, нам надо немного притормозить.

Если от слов «все это как-то тяжко» — особенно «тяжко» — по периметру изгороди из колючей проволоки залаяли немецкие овчарки, то от «пожалуй, нам надо немного притормозить» завыли сирены, и прожектора на вышках длинными лучами начали шарить по всей территории.

Пока я барахталась в постели, пытаясь сесть, громкий голос у меня в голове твердил: срочно, срочно, всем, всем, попытка к бегству, повторяю, попытка к бегству.

Ощущение было такое, будто я заперта в стремительно падающем лифте, ибо каждая женщина знает, что беседы о необходимости притормозить или видеться реже на самом деле означают: «Посмотри на меня внимательно — больше ты меня никогда не увидишь».

Я надеялась, что по выражению его лица сумею понять, что происходит. Но он смотрел не на меня, а на свои ноги, потому что с беспримерным усердием шнуровал ботинки.

— Гас, на что ты намекаешь?

— Нам надо бы немного друг от друга отдохнуть, — пробормотал он.

Это прозвучало так, будто его долго дрессировали, будто он тупо читал текст роли, глядя на экран с бегущей строкой, а точнее — будто текст написан прямо на его ботинке. Но в тот момент смысл сказанного настолько поразил меня, что сил беспокоиться из-за того, что обычно он таких вещей вообще не говорит, просто не хватало.

Будь я внимательнее, мне пришло бы в голову, как не похоже на него одно то, что он вообще потрудился сообщить мне о разрыве.

— Но почему? — в ужасе спросила я. — Что случилось? Что не так? Что изменилось?

— Ничего.

Он наконец поднял голову — резко и нервно. За то время, что он возился с ботинками, можно было перешнуровать их раз сорок.

Остановив на моем лице бегающий взгляд, одну секунду он смотрел виновато, а затем выпалил:

— Люси, это все твоя вина, нечего было так увлекаться. Тебе не следовало допускать, чтобы у нас зашло так далеко.

До сих пор я и не подозревала, что Гас исповедует нападение как лучший способ защиты при разрыве отношений. Как мне казалось, ему больше свойственно нанести удар и бежать без оглядки.

Я слишком оцепенела, чтобы напоминать ему, как он ни на один вечер не оставлял меня одну, как не давал мне спокойно побрить ноги, потому что торчал под дверью ванной, вопя, что скучает, прося спеть ему песенку, интересуясь, скоро ли я выйду.

Но сейчас я не могла позволить себе роскошь сердиться на него. Это как-нибудь потом. Может быть.

Пока я, путаясь в простынях, пыталась выбраться из кровати, Гас отступил к двери и прощально поднял руку.

— Люси, я ухожу. Будь счастлива! Пусть у тебя все будет хорошо, а мне пожелай легкого пути.

Он был бодр и весел — все бодрее и веселее с каждым шагом, уводившим его от меня!

— Нет, Гас, подожди, пожалуйста. Давай поговорим. Прошу тебя, Гас!

— Не могу, мне пора идти.

— Куда, зачем ты так торопишься?

— Пора, и все.

— Хорошо, но, может, увидимся позже? Гас, я ничего не понимаю, пожалуйста, поговори со мной.

Он надулся, как будто я его оскорбила.

— Встретишь меня с работы? — спросила я, стараясь говорить спокойно, без истерических ноток в голосе.

Он по-прежнему не отвечал.

— Гас, прошу тебя, — повторила я.

— Ладно, — буркнул он, выскальзывая из комнаты.

Хлопнула входная дверь. Он ушел, а я так не проснулась до конца и все думала, не снится ли мне кошмар.

Еще не было восьми часов.

Я была слишком ошеломлена, чтобы встать перед дверью и попытаться помешать ему уйти, а когда это пришло мне в голову, вместо благодарности меня охватило бешенство оттого, что уже поздно.

До работы я добралась не помню как, и толку там от меня было мало. Я чувствовала себя так, будто нахожусь под водой: все вокруг стало нечетким, каким-то размытым и двигалось, как в замедленной киносъемке. Голоса доносились издалека, гулкие и слегка искаженные. Я их почти не слышала и не могла сосредоточиться на том, что они от меня хотели.

День мучительно медленно, крохотными шажками подвигался к пяти часам.

Время от времени на меня находило просветление, и я начинала мыслить здраво. Когда это случалось, меня захлестывала паника. Что, если он не зайдет за мной, цепенея от ужаса, спрашивала я себя. Что мне тогда делать?

Но он должен прийти, должен, должен! Мне нужно с ним поговорить, нужно выяснить, что случилось.

Хуже всего было то, что о случившемся я никому на работе рассказать не могла. Ведь Гас бросал не только меня: вместе со мной он бросал Джеда, Меридию и Меган, и я боялась расстроить их. А еше боялась, что винить во всем они будут меня.

День прошел как в угаре. В то время, когда я должна была звонить клиентам и угрожать им судом, если они немедленно нам не заплатят, я пребывала в ином измерении, где ничто не имело значения, кроме Гаса. Я честно пыталась работать, но работа значила для меня так ничтожно мало…

Почему он подумал, что мы слишком далеко зашли, пыталась понять я. То есть, конечно, глупо отрицать очевидное, и зашли мы далеко, но что в этом плохого?

Я особенно остро ощущаю бессмысленность своей работы, когда моя личная жизнь терпит очередное крушение. От одиночества и брошенности во мне просыпается уверенность в тщете всего сущего. Я лениво набирала номер за номером, вяло угрожала нерадивым должникам, что мы подадим на них в суд и взыщем все до последнего пенни, а сама думала: «Через сто лет все это ничего не будет значить».

Стрелки часов наконец подошли к пяти, а Гас не появился.

Я проболталась на работе до половины седьмого, так как совершенно не понимала, что мне теперь делать с собой, своим временем, своей жизнью.

Единственное, на что я годилась, — ждать Гаса.

А он не пришел.

Разумеется, не пришел.

Пока я раздумывала, как быть дальше, нечто, зловеще брезжившее в глубине моего сознания, оформилось в самый настоящий страх.

Я не знала, где живет Гас.

Если он ко мне не придет, я не могу пойти к нему. У меня нет ни его телефона, ни адреса.

Он никогда не приводил меня к себе; все, чем мы занимались вместе — спали, любили друг друга, смотрели телевизор, — происходило у меня дома. Я понимала, что это неправильно, но, как ни пыталась напроситься к нему в гости, он всякий раз выдумывал самые невероятные причины для отказа, настолько странные и причудливые, что теперь я содрогалась оттого, как легко им верила.

Нельзя было быть такой уступчивой, в отчаянии подумала я. Надо было настоять на своем. Будь я требовательнее, сейчас не кусала бы локти. По крайней мере, знала бы, где его искать.

Я не могла поверить, что была такой размазней; ну как я могла ни разу не усомниться в его словах?! За все это время в мою голову не закралось никаких подозрений!

Да нет, насколько я помню, подозрения-то закрадывались, но они угрожали нарушить внешнюю безмятежность моего счастья, и я запрещала себе давать им волю.

Я прощала Гасу очень многое, утешая себя туманным, на все случаи жизни годным объяснением: он не такой, как все. И теперь, когда он исчез, не могла поверить, что была столь наивна.

Случись мне прочесть о себе самой в газете — о девушке, которая встречалась с молодым человеком пять месяцев (почти пять, если считать те три недели в мае, что он пропадал неизвестно где) и даже не знает, где он живет, — я бы сочла ее безнадежной идиоткой, которая заслуживает всего того, что имеет.

Или не имеет.

Но в действительности все обстояло иначе. Я боялась проявлять настойчивость, потому что не хотела отпугнуть его.

И потом, мне вообще казалось, что это лишнее, потому что он вел себя так, будто я ему небезразлична.

Но мука невозможности связаться с ним делалась все невыносимее, и особенно оттого, что, кроме себя, винить было некого.

В следующие несколько нескончаемых жутких дней Гас так и не появился, и я больше не питала никаких надежд на то, что он даст о себе знать.

За эти дни я поняла нечто ужасное: я знала, что он бросит меня. Все то время, что мы были вместе, я этого ждала.

Мое безмятежное лето было всего лишь самообладанием, хотя только теперь, оглядываясь назад, я осознала, что всегда чувствовала под внешним блаженным спокойствием напряжение и страх.

После того трехнедельного исчезновения Гаса я уже не ощущала себя в безопасности. Притворяться — да, притворялась, потому что так мне больше нравилось, но расстановка сил была уже другой: теперь перевес целиком оказался в пользу Гаса. Он относился ко мне без должного уважения, а я своим поведением говорила ему, что именно так со мной и можно обращаться. Я сама дала ему право обращаться со мною плохо.

Он никогда не напоминал в открытую, сколь невыгодно мое положение, но это всегда подразумевалось: однажды он бросил меня и опять мог так поступить в любое время. Он использовал свое право на исчезновение как мощное оружие.

Между мною и Гасом ни на минуту не прекращалась тайная борьба. Он испытывал меня на прочность, я стоически терпела. На какое время можно бросить меня одну на вечеринке, прежде чем я рассержусь? Сколько можно занимать у меня деньги без отдачи, прежде чем я откажусь давать взаймы? Сколько можно заигрывать с Меган, сколько раз надо нежно дотронуться до ее волос, прежде чем с моего лица исчезнет натянутая улыбка?

Все эти страхи отнимали у меня массу энергии: рядом с ним я пребывала в постоянном напряжении. Я дергалась. Всякий раз, когда он говорил, что встретит меня с работы или зайдет за мной, нервы у меня звенели, как струны, пока он не появлялся.

Но свои проблемы я прятала под внешней безмятежностью. Я не могла позволить им высунуться наружу и разрушить мое счастье.

Я заклеивала трещины, подавляла страхи, глотала оскорбления, потому что думала, что дело того стоит.

И действительно получалось неплохо, ибо — по крайней мере, если не копать глубоко, — мы с Гасом были счастливы.

Но теперь, когда он ушел, я понимала: при каждой встрече с ним меня мучил страх, что эта встреча окажется последней. Я была охвачена каким-то азартом, стремлением получить как можно больше за свои деньги. Жаждой впустить в свою жизнь столько Гаса, сколько могу удержать, чтобы хватило надолго, когда он опять исчезнет.

52

Мне наконец пришлось сообщить сослуживцам, что мы с Гасом больше не встречаемся. Это было ужасно. Джед и Меридия обезумели от горя, как дети, которые только что узнали, что Санта-Клауса не существует.

— Гас больше нас не любит? — тихонько спросила Меридия, потупившись и теребя свою необъятную юбку.

— Разумеется, любит, — нежно уверила ее я.

— Мы в чем-то виноваты? — спросил Джед, безутешный, как четырехлетний мальчик. — Мы сделали что-то не так?

— Разумеется, вы ни в чем не виноваты, — сердечно сказала я. — Гас и я больше не можем быть вместе, но…

Тут я осеклась, испугавшись, что сейчас сяду между ними, обниму обоих за плечи и мягко объясню, что «иногда взрослые перестают любить друг друга, и это очень печально, но Гас все равно очень-очень любит вас обоих, и…».

Вместо этого я возмущенно воскликнула:

— Ради бога, хватит! Вы не дети, у которых разводятся родители, так что прекратите! И вообще, это моя трагедия, — уже спокойнее напомнила им я.

— Может, мы все-таки будем видеться с ним, — обратился Джед к Меридии. — Люси необязательно при этом присутствовать.

— Спасибо, предатели подлые, — обиделась я. — Чувствую, сейчас вы попросите меня поговорить с ним о правах на посещение.

Меган высказалась резко и без всякого сочувствия:

— Тебе только лучше будет без этого неудачника!

Конечно, она права, но испытывать к ней благодарность мне было не под силу.

От внезапности утраты я чувствовала себя, как после беспробудной попойки. Неожиданный уход Гаса поверг меня в состояние шока, ибо никаких признаков того, что его интерес ко мне снижается, я не замечала: до самых последних минут он вел себя как вполне довольный жизнью человек.

Да и почему бы ему не быть довольным, с праведным гневом подумала я, сколько я сил потратила, чтобы ему было хорошо!

Будучи вдвойне ущербной из-за своей низкой самооценки и просто как женщина, я, разумеется, пыталась во всем винить себя. Почему он ушел? Что я сделала? Чего не сделала?

Если б только знать, беспомощно думала я. Тогда я еще больше старалась бы. Хотя, честно говоря, это вряд ли возможно.

Худшее в исчезновении из моей жизни Гаса было то, что для меня, в принципе, тяжелее всего вынести, когда меня бросают: неожиданно высвобождается очень много времени. Когда он ушел в прошлый раз, времени стало просто некуда девать. Мне вручили целое четвертое измерение, передо мной разверзлась бездонная пропасть бесконечных вечеров, и я не знала, что делать с этим бессмысленным даром.

Даже не помню, бывало ли раньше так плохо, но, наверно, подобные мысли посещают меня каждый раз после драмы в личной жизни.

В попытке избавиться от бремени лишних часов и минут я ни вечера не сидела дома, стараясь развеять тоску по вечеринкам, сжечь ее дотла. Я пребывала в постоянном нервном возбуждении, меня обуревала жажда действий. Ничего не делать было просто невозможно. И все же это не помогало, тоска не оставляла меня. Даже сидя в кафе среди счастливых, смеющихся людей, я испытывала приступы острого, панического страха.

От него почти нигде не было спасения — только ночью во время недолгого сна. Засыпала я легко, но утром просыпалась слишком рано, часа в четыре, в пять, и уже не смыкала глаз. Одиночество было невыносимо, но я не видела вокруг никого, с кем могла бы быть вместе. И, где бы я ни находилась, мне всегда хотелось оказаться в другом месте.

С кем бы я ни была, что бы ни делала — все мне было не так. Я ничего этого не хотела.

Каждый вечер я сидела среди сотен людей и чувствовала, как я одинока.

Прошло еще недели две, и мне, возможно, стало чуть легче, но перемена была слишком незначительна, чтобы я ее заметила.

— Ты его забудешь, — сочувственно говорили мне друзья.

Но я не желала забывать. Я по-прежнему считала его самым интересным, самым умным, самым привлекательным из всех мужчин, которых я когда-либо встречала или встречу. Он был моим идеалом. И если бы я забыла его, если б не захотела больше видеть, то потеряла бы часть себя.

Я не хотела, чтобы моя рана заживала.

Да и потом, вопреки тому, что говорили все, я знала, что никогда его не забуду. Я была в таком горе, чго не могла представить себе, как перестану чувствовать боль.

Кроме того, я все еще помнила о миссис Нолан и ее проклятом предсказании. Мне трудно было свыкнуться с очевидными знаками, вопиющими о том, что Гас мне не пара, так как намного приятнее верить, что звезды сулят нам быть вместе.

— Этот Гас просто мерзавец, правда? — бодро заметила Меган в один прекрасный день.

— Да, наверно, — вежливо согласилась я.

— Не хочешь ли ты сказать, что не ненавидишь его? — изумилась Меган.

— Я его не ненавижу, — ответила я. — Может, и надо бы, но не могу.

— Но почему? — не отставала она.

— Потому что Гас такой, какой есть, — попыталась объяснить я. — Если любить его, приходится соглашаться с тем, что любишь и его безответственную половину.

Я ждала, что Меган зафыркает, высмеет меня и обзовет рохлей и девчонкой. Так она и сделала.

— Не будь такой размазней, Люси, — хохотнула она. — Ты сама во всем виновата, не надо было столько ему позволять. Таким животным, как Гас, нужно сразу показывать, кто тут главный. Нужно их ломать, пока не поздно. Я всегда так делаю, — добавила она.

Для Меган это нормально: она выросла на ферме, да еще на австралийской ферме. О том, как укрощать, обуздывать и ломать сопротивление, она знает все.

— Я не хотела его ломать, — возразила я. — Если б он был хорошо воспитан, он не был бы Гасом.

— За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь, — резонно заметила Меган.

— У меня и нетни одного, — напомнила ей я.

— Ладно, взбодрись. Тебе ведь уже наплевать, правда? — бодро спросила она.

— Правда, — промямлила я, потому что таким отсутствием самоуважения, как у меня, гордиться нечего.

— Да нет, неправда, — фыркнула она.

— Правда, правда.

— Действительно? — с искренним беспокойством взглянула на меня Меган.

— Нет.

— Но почему?

— Потому… потому, — запинаясь, начала я, — потому что он замечательный. Я никогда таких не встречала. И больше не встречу такого, как он, — всхлип, — никогда.

На слове «никогда» мой голос предательски дрогнул, но я сумела совладать с собой и не разрыдаться, уткнувшись носом в стол.

— Значит, если б он появился у твоего порога, умоляя принять его обратно, ты бы простила? — продолжила моральное давление Меган.

Мне не понравился ее тон. В голове у меня сразу возник смутный образ несчастной женщины, которую сожитель бьет смертным боем, ворует у нее деньги и изменяет ей с ее же подругами.

— Меган, — встревожилась я, — я не из тех женщин, которые раз за разом прощают своих приятелей, хотя те с ними плохо обращаются.

— Забавно, — сказала Меган. — А ведешь себя точь-в-точь как они.

— Только с Гасом, — уточнила я. — Только с Гасом. Я никогда не допустила бы такого ни с одним из других известных мне мужчин. Гас — исключение. Он стоит того, чтобы нарушать правила, — добавила я.

— Похоже, — проронила Меган.

И мне почему-то захотелось ее стукнуть.

— Ну, так и что же? — громко и жизнеутверждающе подытожила она. — Ты его забудешь. Через две недели уже не вспомнишь, как его зовут, и не поймешь, из-за чего так суетилась!

53

Едва я вошла в подъезд, как сверху донеслись громкие вопли — что-то среднее между жутким воем раненого зверя и стонами роженицы. Или ребенка ошпарили?

Несомненно, случилось нечто ужасное. Поднимаясь по лестнице, я поняла, что вопли слышатся из нашей квартиры.

— Ох, Люси, — выдохнула Шарлотта, не успела я переступить порог, — как хорошо, что ты здесь!

Ей крупно повезло. Домой я пришла только потому, что мне было не с кем пойти в бар после работы, кроме Барни и Слейера — двух неандертальцев из отдела рассылки.

— Что стряслось? — испуганно спросила я.

— Карен, — выдавила Шарлотта.

— Где она? Она ранена? Что с ней?

Тут из своей спальни вырвалась Карен — вся растерзанная, с красным, зареванным лицом — и швырнула в стену прихожей стаканом, который разлетелся вдребезги.

— Подонок, подонок, подонок! — визжала она.

Да, с Карен явно происходило что-то не то, но, по крайней мере, физически она была в полном порядке, разве что всклокоченные волосы следовало бы расчесать. От нее сильно пахло спиртным.

Тут она заметила меня и заорала:

— Это все ты виновата, Салливан, дрянь тупая!

— Виновата? В чем? Я ничего такого не сделала, — запротестовала я, пугаясь и моментально почувствовав себя виноватой.

— Да, да, виновата! Ты меня с ним познакомила! Если б я не встретила его, то не влюбилась бы. То есть, конечно, я в него не влюблена, я его ненавижу! — взревела она, опять убежала к себе и бросилась на кровать лицом вниз.

Мы с Шарлоттой кинулись следом.

— Что-то с Дэниэлом? — вполголоса спросила я Шарлотту.

— Не смей произносить его имя! — немедленно отреагировала Карен. — Чтобы в этой квартире больше никто никогда его имени вслух не поминал!

— Ты ведь у нас штатная старая дева? — еле слышно шепнула мне Шарлотта.

Я кивнула.

— Так вот, твоего полку прибыло.

Значит, союз Карен и Дэниэла потерпел крах?!

— Что случилось? — рискнула спросить я у Карен.

— У меня с ним кончено, — хлюпнула она, дотянувшись до стоящей у кровати бутылки бренди и отпив большой глоток. Бренди там оставалось уже меньше половины.

— Почему у тебя с ним кончено? — с живым интересом спросила я. Странно, мне казалось, Дэниэл ей очень нравится.

— Смотри, Салливан, не забывай. Это я порвала с ним, а не наоборот.

— Ладно, — занервничала я. — Но почему?

— Потому что… потому что…

По ее лицу опять покатились крупные слезы.

— Потому что… я спросила, любит ли он меня, а он сказал, он сказал, что он… он… он…

Мы с Шарлоттой вежливо ждали, пока она дойдет до сути.

— …он… меня… не любит, — наконец выговорила Карен и снова заревела белугой. — Он меня не любит, — повторила она, глядя на меня блуждающим, жалобным взором. — Можешь поверить? Он сказал, что не любит меня.

— Карен, в утешение тебе могу сказать только, что я знаю, каково это. Если помнишь, Гас бросил меня всего две недели тому назад.

— Не пори чушь, — сиплым от слез голосом возразила она. — У вас с Гасом все было несерьезно, а у нас с Дэниэлом — серьезно.

— Я относилась к Гасу очень серьезно, — отрезала я.

— Ну и дура, — сказала Карен. — Все видели, что он шальной, ненадежный и безответственный. А у Дэниэла хорошая… хорошая работа!

Конец фразы потонул в новом приступе рыданий, и я уже не могла разобрать ни слова. Там было еще что-то о Дэниэле, его собственной квартире, о дорогой… шине, что ли? Нет, нет, прошу прощения, дорогой машине.

— Такие вещи со мной не случаются, — всхлипывала она. — Это в мои планы не входило.

— Со всеми случается, — мягко возразила я.

— Нет, не со всеми! Со мной не случается!

— Да нет же, Карен, такое случается со всеми, — убеждала я. — Вот, например, мы с Гасом…

— Ты меня с собой не равняй, — взвизгнула она. — Я не то что ты. Тебя мужики бросают и тебя тоже, — кивнула она на Шарлотту, — но со мной такое не проходит, потому что я не позволяю.

Мы с Шарлоттой закрыли рты.

— О господи, — снова запричитала Карен, — как же мне теперь ехать в Шотландию? Я всем рассказала о Дэниэле, о том, какой он богатый. И мы ведь собирались поехать на машине, а теперь мне придется самой платить за билет, и я хотела купить тот пиджачок в «Морганз», а теперь не смогу. Подонок!

И опять потянулась за бутылкой бренди.

Бренди было очень старое, многолетней выдержки — такое богатые бизнесмены дарят друг другу на Рождество, и вовсе не для того, чтобы пить. Этой бутылке положено быть скорее украшением домашнего бара, весомым доказательством материального благополучия, а не напитком, который смешивают с имбирным пивом.

— Откуда оно у тебя? — спросила я Карен.

— Прихватила из квартиры этого гада, когда уходила, — злобно процедила она. — Жалко, ничего больше не взяла!

И снова полились слезы.

— Такая квартирка — прелесть, — рыдала Карен, — и я еще хотела заново ее обставить, уговорить его купить эту кровать ажурной ковки, как в «Эль — домашний уют». Какой же он мерзавец!

— Надо ее как-то привести в чувство, — сказала я Шарлотте.

— Может, заставим ее что-нибудь съесть? — предложила Шарлотта. — Да я и сама бы не отказалась.

Но в холодильнике, как всегда, не было ничего, кроме обезжиренных йогуртов с истекшим сроком годности.

Поэтому мы отправились в любимый индийский ресторанчик, где посеяли замешательство и растерянность среди персонала, потому что все знают, что мы приходим сюда только по воскресеньям.

— Слушай, я-то был готов поклясться, что сегодня понедельник, — по-бангладешски обратился Али к Кариму, когда мы втроем вошли в зал и сели за тот же столик, что и всегда.

— И я тоже, — согласился Карим. — Но, наверное, все-таки воскресенье. Здорово, закроемся на час раньше. Ладно, ты неси им вино, а я скажу шефу, что они здесь, и можно ставить на плиту тикка масала из курицы. Надо же, совсем в голове помутилось. Если б не они, так и думали бы, что понедельник.

— Вы не принесете нам бутылку вашего белого вина? — попросила я Али, но Карим уже открывал ее за стойкой бара. У индусов мы всегда заказывали одно и то же — они даже перестали приносить нам меню. Одно овощное бирьяни, два тикка масала из курицы, плов и белое вино. Разнилось только количество бутылок, но меньше двух мы никогда не брали.

В ожидании еды нам удалось наконец составить себе ясную картину того, что произошло между Карен и Дэниэлом.

Видимо, Карен была убеждена, что Дэниэл в нее влюблен, и приготовилась к скорому объяснению. Тогда у них осталось бы время на покупку обручального кольца до поездки в Шотландию, где планировалось сообщить радостную новость родителям Карен. Но Дэниэл, как на грех, с объяснением не спешил, и Карен сочла за благо взять дело в свои руки, тем более что дата отъезда в Шотландию неуклонно приближалась. Итак, совершенно уверенная в положительном ответе, она спросила Дэниэла, любит ли он ее. А Дэниэл форменным образом увильнул от ответа, сказав ей, что он прекрасно к ней относится. Очень хорошо, не отставала Карен, но любит ли он ее?

На что Дэниэл заверил, что ему с ней очень хорошо и что она очень красивая.

— Это я и сама знаю, — буркнула Карен, — но как насчет любви?

— Кто знает, что такое любовь, — туманно изрек Дэниэл.

— Отвечай «да» или «нет», — потребовала Карен. — Ты меня любишь?

— Боюсь, ответом будет «нет», — определился наконец Дэниэл.

Далее последовали слезы, крики, бурная ссора, кража бутылки дорогостоящего бренди, вызов такси, высказанная Карен уверенность в том, что Дэниэл будет гореть в аду, отъезд Карен из квартиры Дэниэла и возвращение блудной дочери домой.

— Он подонок, — рыдала Карен.

Махмуд, Карим, Али и еще один официант, отрекомендовавшийся Майклом, сочувственно кивали. Они ловили каждое слово Карен. Али, казалось, сам вот-вот заплачет.

Карен залпом осушила бокал вина, не обращая внимания на бегущую по подбородку струйку, и тут же налила себе второй.

— Еще бутылку! — крикнула она, махнув пустой бутылкой сгрудившимся в кучку официантам.

Мы с Шарлоттой обменялись взглядами, которые означали: «Она уже достаточно выпила», но никто из нас не осмеливался сказать это Карен.

Карим принес еще вина и, ставя бутылку на стол, вполголоса сказал:

— Это от нас с искренними выражениями сочувствия.

В результате мы с Шарлоттой тоже напились, потому что пытались спасти Карен от алкогольного отравления, влив как можно больше вина в себя. Все равно у нас ничего не получилось, потому что, как только опустела вторая бутылка, Карен заорала, чтобы несли третью, и все понеслось по новой.

Хотя, пожалуй, к тому времени я начала получать удовольствие от процесса.

Карен набиралась все больше и больше; она дважды закуривала сигарету не с того конца, залезла рукавами в свою тарелку, а в мою опрокинула стакан воды и нечленораздельно промычала:

— Все равно это была гадость.

А потом, к моему вящему ужасу, глаза у нее остекленели, и она стала медленно крениться вперед, пока не упала лицом в тарелку тикка масала, смешанного с пловом.

— Шарлотта, скорей, скорей, — засуетилась я, — подними ее, убери ей лицо из тарелки, она же задохнется!

Шарлотта подняла голову Карен за волосы. Карен обратила к ней пьяный, бессмысленный взор.

— Ты чего такое делаешь? — бормотала она. На лбу у нее краснело пятно соуса, в волосах запутались зернышки риса.

— Карен, ты потеряла сознание, — выдохнула я. — Ты свалилась лицом в еду. Давай-ка мы отведем тебя домой.

— Отвяжитесь, — пробормотала она. — Ничего я не теряла. Просто уронила сигарету и нагнулась поднять ее с пола.

— Ясно, — кивнула я, испытывая облегчение, смешанное со стыдом.

— Какого хрена, — воинственно продолжала Карен. — Вы хотите сказать, я пить не умею? Эй ты, поди сюда, — махнула она Махмуду. — Как думаешь, я красивая? А?

— Очень красивая, — искренне согласился он, явно подумав, что сегодня ему везет на клиентов.

— Конечно, я красивая, — кивнула Карен. — Конечно. А ты нет, — после долгой паузы добавила она.

Кажется, он обиделся, так что при расчете пришлось мне дать ему на чай больше, чем обычно. Платила я, потому что Шарлотта в суматохе забыла дома кошелек, а Карен хотя и пыталась выписать чек, но была слишком пьяна, чтобы удержать ручку.

Мы принесли Карен домой, раздели и уложили в постель.

— Выпей водички, Карен, будь умницей, тогда с утра тебе не будет так плохо, — щебетала Шарлотта, суя Карен под нос пол-литровую кружку. Шарлотта и сама была не в лучшем виде.

— Хоть бы вообще больше не просыпаться, — пробормотала Карен.

Потом как-то странно, тоненько заскулила, и я не сразу поняла, что она поет. Точнее, пытается.

— Ты так пуст… Ты небось думаешь, я о тебе пою. Нет, нет… — подвывала она.

— Перестань, Карен, пожалуйста, — взмолилась Шарлотта, опять приближаясь к ней с кружкой воды.

— Не мешай мне петь. Петь про Дэниэла. Давайте, подпевайте! Ты так пуст… Небось… думаешь… я пою… Ну же! — воинственно взревела она. — Пойте!

— Карен, прошу тебя, — проворковала я.

— Нечего меня опекать, — отмахнулась она. — Пойте, черт бы вас побрал. Ты так… Ну, начали!

— Э-э-э, ты так пуст, — запели мы с Шарлоттой, чувствуя себя весьма глупо, — гм, я, э-э, небось ты думаешь, эта песня о, гм, тебе…

Не успели мы добраться до второго куплета, как Карен отрубилась.

— Люси, — заныла Шарлотта, — я так волнуюсь!

— Не волнуйся, — успокоила ее я, хотя особой уверенности не ощущала. — Все у нее будет в порядке. Очухается и с утра встанет как стеклышко.

— Да я не за нее! — возразила Шарлотта. — Я за себя переживаю.

— Почему?

— Сначала сбежал Гас, теперь Дэниэл, а что, если следующий — Саймон?

— Да почему, ради всего святого? Это же не заразная болезнь.

— Беда одна не ходит, — сказала Шарлотта. — А бог любит троицу.

Ее мягкое розовое личико исказилось от беспокойства.

— Может, это в Йоркшире, — ласково ответила я. — А ты теперь живешь в Лондоне, так что успокойся.

— Ты права, — приободрилась она. — И потом, Гас тебя два раза бросал, так что с Дэниэлом и Карен уже выходит три.

— Какая жалость, что Гас не успел уйти от меня в третий раз. Тогда я избавила бы Карен от огорчения, — едко заметила я.

— Не вини себя, Люси, — сказала Шарлотта. — Ты же не знала.

54

И вот мы остались втроем.

У Шарлотты, при всей ее глупости, оказалось безошибочное чутье. Во вторник Саймон не позвонил ей на работу — а обычно аккуратно звонил каждый день, иногда даже по два раза.

Когда она сама позвонила ему во вторник вечером, его не было дома, а обычно любезный сосед по квартире при вопросе, где Саймон, странным образом замялся и стал лепетать что-то несуразное.

— Люси, у меня нехорошее предчувствие, — сказала Шарлотта.

В среду она позвонила ему на работу, но вместо Саймона ответила какая-то женщина и спросила, кто говорит. Когда Шарлотта назвала себя, женщина сообщила, что у Саймона деловая встреча.

Шарлотта перезвонила через час, но услышала абсолютно то же самое.

Тогда, не теряя времени, она попросила позвонить Саймону свою подружку Дженнифер. Саймон чудом оказался на месте, потому что с некоей «Дженнифер Моррис» поговорить мог.

Как только Саймон сказал «алло», Дженнифер отдала трубку Шарлотте, и Шарлотта спросила:

— Саймон, что происходит? Ты меня избегаешь?

А Саймон жизнерадостно, хоть и несколько нервно хохотнул и ответил:

— Да что ты, что ты, что ты!

По словам Шарлотты, именно в этот момент она поняла, что дело плохо, потому что обычно Саймон никогда не говорил «что ты».

— Саймон, — сказала Шарлотта, — давай вместе пообедаем.

— Рад бы, рад бы, — отвечал Саймон, — но никак.

— Зачем ты так разговариваешь? — спросила она.

— Как — так? — не понял он.

— Как дебил с мобильником, — пояснила Шарлотта.

Лично я расценила эти слова как иронию судьбы, потому что в моем представлении Саймон как раз и был дебилом с мобильником, но я решила не признаваться в этом вслух, чтобы не огорчать бедняжку Шарлотту еще больше.

— Без понятия, к чему ты клонишь, — сказал Саймон.

— Ладно, — вздохнула Шарлотта. — До вечера.

— Боюсь, не выйдет, — сказал Саймон.

— Почему?

— Дела, Шарлотта, дела, — промямлил он.

— Но раньше у тебя никаких таких дел не находилось, — возразила она.

— Надо же и начать когда-то, — неопределенно молвил он.

— Ну, а когда я смогу тебя увидеть? — спросила Шарлотта.

— Плохие новости, — хмыкнул Саймон. — Не сможешь.

— До каких пор? — не поняла она.

— Ты, видимо, не ищешь для нас легких путей? — как бы между прочим спросил он.

— О чем ты?

— О том, Шарлотта, что ты не сможешь меня увидеть.

— Но почему?

— Потому что все кон-че-но, поняла? Кончено!

— Кончено? У нас? Ты хочешь сказать, мы больше не…

— Браво, — рассмеялся он. — Кажется, наконец дошло.

— И когда же ты собирался мне сказать?

— А я разве только что не сказал? — резонно заметил он.

— Потому, что я сама позвонила. А ты собирался мне звонить? Или предоставил бы понять все самой?

— До тебя дошло бы довольно скоро.

— Но почему? — дрожащим голосом спросила Шарлотта. — Разве, разве… я тебе больше не нравлюсь?

— Хватит дурочку валять, Шарлотта, — сказал он. — Все было классно, нам с тобой было хорошо вместе, а теперь я встретил другую и тусоваться буду с ней.

— А как же я? — всхлипнула Шарлотта. — Мне с кем тусоваться?

— Не мои проблемы, — хмыкнул Саймон. — Но ты не напрягайся, кого-нибудь да подцепишь. Верняк дело, с такими-то сиськами.

— Я не хочу больше ни с кем тусоваться, — взмолилась Шарлотта. — Только с тобой.

— Брось! — бодро посоветовал он. — Твое время вышло. Не будь жадиной, Чарли, дай и другим девочкам повеселиться.

— Но я думала, ты меня любишь.

— Тебе не следует принимать это так близко к сердцу, — дал ценный совет Саймон.

— Так, значит, все? — жалобно спросила Шарлотта.

— Значит, все, — подтвердил он.

— Люси, — рассказывала мне потом Шарлотта, — он был совсем как чужой. А я-то думала, что знаю его. Думала, он меня любит. Просто поверить не могу, что он способен так вдруг взять и бросить меня. Главное, не понимаю, почему! — без конца повторяла она. — Что я не так сделала? Почему он меня послал? Может, я растолстела? Нет, Люси, правда? Или слишком много болтала о том, как скучно у нас на работе? Хоть бы узнать! — Она покачала головой и вздохнула: — Не поймешь этих парней.

Ее, по крайней мере, не терзали призраки мифических разлучниц, населяющих воображение таких, как я, отвергнутых и безгрудых, — жуткие образы девушек, у которых грудь больше. Потому что Шарлотта как раз и есть та самая девушка с большой грудью.

Но во всем остальном она беспощадно сомневалась в себе.

Она таки вытащила Саймона на свидание. Она преследовала его с упорством и настойчивостью, которых при первом взгляде на ее круглую, невинную мордашку в ней никто не заподозрил бы. Несколько вечеров подряд она стерегла его у выхода с работы, покуда он наконец не согласился выпить с нею в надежде, что потом она оставит его в покое.

Они выпили по одной, потом еще по одной и еще, в итоге напились в стельку, отправились к Саймону домой и занялись сексом.

С утра Саймон сказал:

— Шарлотта, все было очень хорошо. А теперь больше не карауль меня у конторы. Хватит позориться.

Бедная Шарлотта не ожидала такого поворота событий. В делах сердечных она была весьма неопытна и потому решила, что, поскольку он лег с нею в постель, значит, любовь вернулась.

— Но… но… — залепетала она, — как же мы ночью… Разве это не…

— Нет, Шарлотта, — нетерпеливо перебил Саймон, — для меня это ничего не значит. Подумаешь, трахнулись. А теперь, будь добра, одевайся и не забудь забрать свою косметику из ванной.

— А самое ужасное, Люси, — сетовала потом Шарлотта, — что я до сих пор не знаю, почему он порвал со мною.

— Как это? — не поняла я.

— Забыла спросить.

— Чем же ты занималась все это время? — удивленно спросила я. — Нет, нет, не говори, сама догадаюсь.

— Я все-таки слишком молода, чтобы сразу записываться в старые девы, — мрачно сказала Шарлотта.

— Слишком молодой быть нельзя, — мудро возразила я.

55

На той же неделе Меган должна была приступить к новой работе, но возникли осложнения. Точнее, одно осложнение.

Оно касалось психического здоровья Фрэнка Эрскина.

Дирекция выразила недовольство поведением одного из управляющих.

Предложение Фрэнка создать новую должность для привлекательной, загорелой молодой женщины, которая ходит в шортах, было воспринято как неприличный для солидного и отвечающего за свои действия человека поступок. Компания загудела от слухов о том, что означенный управляющий переживает кризис среднего возраста, усугубленный нервным срывом, и потому адекватно мыслить не способен.

Его убедили — как донесла моя личная разведка в дирекции, убеждали очень настойчиво, — взять продолжительный отпуск. К счасть о, жена согласилась встать на его сторону, и дело замяли без вмешательства прессы.

Меган заверили, что, как только он вернется, — хотя в этом нет никакой уверенности, — дирекция с радостью рассмотрит возможность ее продвижения по службе.

Но до тех пор ей было суждено прозябать в отделе контроля платежей. Когда об этом узнала Меридия, ей чуть дурно не стало от радости.

56

Три сердца были разбиты.

Казалось, наш дом внезапно поразила чума. По правилам, квартиру следовало бы убрать черным крепом и налепить черный крест на входную дверь. Все вокруг нас дышало жуткой тоской, предательством и безысходностью.

Приходя домой, я всякий раз ожидала услышать из кладовки звуки органа, играющего похоронный марш.

— У этого дома плохое биополе, — сказала я, а Карен с Шарлоттой уныло согласились.

Через пять минут Шарлотта спросила, что такое биополе.

Лето было еще в разгаре, но стоило переступить порог нашей квартиры, как вы попадали в тусклую, безрадостную зиму.

Как-то раз в воскресенье Карен и Шарлотта пошли в паб, чтобы напиться и всласть позлословить о том, какие у Саймона и Дэниэла крохотные пиписьки. И насколько паршиво было с ними в постели, и как они ни разу по-настоящему не испытали оргазма, а всегда только ломали комедию.

Я с удовольствием присоединилась бы к ним, но находилась под добровольным домашним арестом.

Меня слегка беспокоило, как много я стала пить при Гасе и особенно после разрыва с ним, и потому я решила бороться с тоской другими способами.

Итак, я осталась дома и читала великолепную книгу, которую откопала в ближайшем книжном магазине, — о женщинах с избытком любви. Удивительно, как она не попалась мне на глаза до сих пор, при том, что была выпущена добрых лет десять тому назад, когда я была еще зеленым новичком в вопросах неврозов и депрессий.

Зазвонил телефон.

— Дэниэл, — сказала я, потому что это был он, — чего тебе надо, котяра гулящий?

— Люси, — тихо, но решительно откликнулся Дэниэл, — она дома?

— Кто — она? — холодно спросила я.

— Карен.

— Нет, ее нет, я передам ей, что ты звонил. Хотя, если надеешься, что она перезвонит, гебе не обломится.

— Нет, Люси, — видимо, испугался он, — не говори ей, что я звонил. Я хочу с тобой поговорить.

— Ну, а я с тобой говорить не желаю, — отрезала я.

— Люси, прошу тебя!

— Отвяжись, — вспылила я. — Я, между прочим, о чести еще не забыла. Если бросаешь мою подругу и разбиваешь ей сердце, не рассчитывай, что сможешь потом плакать на моей груди.

Я ждала, что он съязвит насчет размера моей груди, но вместо этого он возразил:

— Но, Люси, сначала ты была мне другом.

— Фигушки, — буркнула я. — Закон женской солидарности гласит: если парень гуляет с девушкой, а потом бросает ее, девушкины соседки по квартире вычеркивают его из своей жизни навсегда.

— Люси, — повторил Дэниэл очень серьезным тоном, — мне нужно что-то тебе сказать.

— Так говори, только побыстрей.

— Знаешь, никогда в мыслях не было, что произнесу такое, но… ну… Люси, я по тебе скучаю.

Я почувствовала легкий приступ грусти. Но для меня грусть в порядке вещей.

— Ты не звонил все лето, — напомнила я.

— И ты не звонила.

— А как я могла? Ты встречался с другой, и она меня убила бы.

— И ты тоже встречалась с другим, — возразил Дэниэл.

— Ха! Гас ведь не был для тебя опасен, верно?

— Не сказал бы.

— Знаю, что ты имеешь в виду, — вздохнула я, и глаза мои при мысли о Гасе увлажнились. — Пусть он невелик ростом, но в рукопашном бою может постоять за себя.

— Нет, я не об этом, — сказал Дэниэл. — Ему нет нужды работать кулаками. Чтобы вывести меня из игры, хватило бы и пяти минут его скучной болтовни.

Я пришла в ярость. Это Дэниэл-то смеет называть Гаса скучным! Настолько нелепо, что даже спорить лень.

— Извини, — спохватился он. — Не нужно было говорить. На самом деле с ним очень весело.

— Ты серьезно?

— Нет. Но я боюсь, ты бросишь трубку и откажешься со мной встретиться.

— Правильно боишься, — сказала я. — Потому что у меня нет никакого желания тебя видеть.

— Люси, пожалуйста, — жалобно попросил он.

— А зачем? Ты такой жалкий — только-только остался без женщины, и твое самолюбие уже не может это вынести, и вот ты звонишь старой доброй Люси…

— Боже, — перебил он, — если б мне надо было потешить самолюбие, ты была бы последней, к кому я обратился.

— Тогда зачем тебе со мной встречаться?

— Потому что я по тебе скучаю.

Весь мой запас оскорблений моментально иссяк, и Дэниэл это понял.

— Мне не скучно, — очень серьезно продолжал он. — Я не страдаю от одиночества, не ищу женского общества, не нуждаюсь в утешении. Просто хочу видеть тебя. Только тебя, никого больше.

Наступила пауза. Трубка просто вибрировала от искренности, и я чуть было ему не поверила.

— Послушай, что ты говоришь, — усмехнулась я. — Думаешь, способен обаять любую девушку на своем пути?

Но, несмотря на весь этот яд, в моих словах промелькнуло что-то еще. Облегчение, быть может? Хотя сдаться сразу я не могла: это его разочаровало бы.

— Знаешь ведь, что твои обычные методы обольщения на меня не действуют, — напомнила я.

— Знаю, — согласился он. — А еще знаю, что если ты придешь, то вести себя будешь отвратительно.

— Правда?

— Ты назовешь меня треплом и… и…

— Донором спермы? — услужливо подсказала я.

— Да, донором спермы. И еще бабником, верно?

— Конечно. Ты даже представить себе не можешь, сколько у меня всего для тебя припасено.

— Вот и ладно.

— Дэниэл Уотсон, ты ненормальный.

— Но ты со мной встретишься?

— Но мне и здесь неплохо.

— Что ты делаешь?

— Валяюсь…

— Можешь валяться и у меня.

— Ем шоколад…

— Я куплю тебе шоколада, сколько пожелаешь.

— Но я читаю замечательную книжку, а ты захочешь, чтобы я с тобой разговаривала…

— Не захочу. Даю слово.

— И потом, я не накрашена и ужасно выгляжу.

— Ну и что?

Когда я спросила, как же мне добраться к нему домой, капитуляция моя была полной и окончательной.

— Я приеду и заберу тебя, — предложил Дэниэл.

На что я закинула голову и безжалостно расхохоталась.

— Что тут смешного? — не понял он.

— Дэниэл, — сказала я, — спустись на землю. Как, по-твоему, почувствует себя Карен, если увидит у подъезда твою машину?

— Ах да, конечно, — пристыженно пробормотал он. — Как я мог быть настолько нечуток?

— Не валяй дурака, — фыркнула я. — Мы все знаем, что ты нечуток — в конце концов, ты ведь мужчина. Нет, я имею в виду, если она поймет, что ты приехал ко мне, а не к ней, то убьет тебя. И меня, — добавила я, поежившись от внезапного страха.

— Ладно, придется придумать что-нибудь другое, — сказал Дэниэл.

Я приготовилась услышать, что наша встреча не состоится.

— Идея! — воскликнул он. — Буду ждать тебя у светофора. Там она меня ни за что не заметит.

— Дэниэл! — возмущенно завопила я. — Как ты можешь?! А впрочем, ладно!

Собираясь, я не могла отделаться от чувства, что кого-то обманываю, и оно пугало и будоражило меня.

Я не обещала Карен, что не буду видеться с Дэниэлом. Вслух не обещала. Но я знала, что она ждет от меня ненависти к Дэниэлу за то, что он сделал с нею. Женская солидарность требовала полного бойкота тем, кто с нами плохо обошелся. Если одну из нас бросал парень, он лишался удовольствия общаться со всеми тремя.

Но, едва заговорив с Дэниэлом, я поняла, как сильно по нему соскучилась. Теперь, когда мы вроде бы снова стали друзьями, я могла без опаски признаться в этом. И в груди у меня сладко ныло, как всегда бывает, когда с кем-нибудь помиришься.

С Дэниэлом весело, а веселья мне в последнее время отчаянно не хватало.

Мне уже опротивело, что мы с Карен и Шарлоттой слоняемся по дому с кислыми физиономиями, почти ничего не едим — возьмем печеньице, откусим уголок, отложим и забудем.

И еще мне действовали на нервы сцены насилия в фильмах, к которым пристрастилась Карен. «Керри», «Грязные выходные» и все остальное в том же роде — о женщинах, идущих на жестокую, кровавую месть.

Шарлотта тоже ужасно деградировала. Мы думали, что с задастым Кристофером Пламмером покончено навсегда, но нет, она, будто назло нам, по сто раз смотрела «Звуки музыки», если только на экране не лились потоки крови, столь полюбившиеся Карен. Мужской крови, разумеется.

Я устала жить в атмосфере вечной скорби. Мне хотелось надеть красное платье и пойти куда-нибудь веселиться.

Но, если честно, я была несправедлива. Мне просто повезло, что мой парень пресытился мною раньше, чем это произошло с Карен и Шарлоттой, а значит, в процессе восстановления я на пару недель опережала их.

Как быстро мы забываем о плохом.

Если вдуматься, всего десять дней назад я, всхлипывая, сидела на диване с пультом дистанционного управления в руке, смотрела тот эпизод из «Терминатора», где он говорит: «Я шел к тебе сквозь время», перематывала назад, смотрела снова, потом опять перематывала и опять смотрела. Затем еще раз перематывала…

Ужас, что с нами делают личные трагедии!

Дэниэл беспокойно ерзал, сидя в своей машине у светофора.

— Не жди, что я буду с тобой разговаривать, — предупредила я, садясь рядом с ним.

Надо признать, что выглядел он вполне привлекательно, хоть и не в моем вкусе.

Слава богу, не в моем.

Вместо строгого костюма, в котором я привыкла его видеть, на нем были потертые джинсы и очень недурной серый свитер.

Очень, очень симпатичный свитерок, подумала я, может, он даст мне его поносить?

И еще: почему я никогда не замечала, какие у него длинные, густые ресницы? Как и серый свитер, они больше пошли бы мне.

Я чувствовала себя несколько неловко. Мы столько времени не виделись вот так просто, сами по себе, что я забыла, как себя при этом вести.

Но, судя по охватившему меня приятному теплу, должно быть, рада его видеть.

— Хочешь за руль? — предложил Дэниэл. Радость моя усилилась.

— А можно? — возбужденно выдохнула я.

Я брала уроки вождения, год назад сдала экзамен на права, хоть машины у меня не было, нет, да она мне и не нужна.

Сделала я это, чтобы прибавить себе уверенности — еще одна попытка научиться получать от жизни удовольствие. Разумеется, ничего у меня не получилось. Но в порядке побочного эффекта я полюбила водить машину. А у Дэниэла машина роскошная — стремительная и сексуальная. Понятия не имею, какой марки — я все-таки женщина. Но самое важное понимаю: выглядит она классно и ездит очень быстро.

Женщинам нравится.

Чтобы позлить Дэниэла, я называла ее «эротомобилем» и «трахтором» и говорила, что девушки встречаются с ним только из-за его тачки.

Итак, мы вылезли, поменялись местами, и он бросил мне ключи.

Я проехала через весь Лондон до дома Дэниэла, и так хорошо мне было только в ту последнюю ночь, когда мы занимались любовью с Гасом.

Хоть и не нарочно, машину я вела как сумасшедшая. Очень много прошло времени с тех пор, как я последний раз была за рулем. Наверно, слишком много.

Я творила чудеса безрассудства — это особенно приятно, когда ведешь мощный автомобиль: с ревом трогала с места на светофорах, так что остальные водители только злобно смотрели мне вслед (Дэниэл сказал, что это называется «поджигать»). Еще я перестраивалась на полной скорости прямо перед другими машинами (по словам Дэниэла, это называлось «подрезать»), а пока мы стояли в пробках, строила глазки и улыбалась мужикам из соседних машин (за что Дэниэл назвал меня «бесстыжей вертихвосткой»).

На первых порах я была слегка шокирована тем, что другие водители свирепо грозили мне кулаками и обзывались, когда я их поджигала и подрезала, но скоро усвоила правила дорожного этикета. Поэтому, когда какой-то тип подрезал меня, я в бешенстве завопила: «Раздолбай!» и попыталась опустить стекло, чтобы подкрепить слова грубыми жестами, но не смогла найти нужную кнопку.

Тип укатил бледный от испуга, и вдруг, будто перед моими глазами рассеялся туман, я увидела себя со стороны, такой, какой сейчас видел меня этот придурок. Я была потрясена: не знала, что могу быть так агрессивна. И, что еще хуже, не знала, что это так приятно.

Я боялась, что Дэниэл на меня рассердится: тот парень вполне мог выйти из машины и поколотить нас. Дорожное бешенство настолько вошло в моду, что люди считают себя просто обязанными впадать в него, находясь за рулем. Как будто деньги, заплаченные за получение водительских прав, потрачены впустую, если хоть раз в неделю, стоя в пробке, не разорвать на себе рубаху в процессе выяснения отношений с соседом по несчастью.

— Извини, Дэниэл, — пробормотала я, нервно косясь на него, но он, оказывается, смеялся.

— Какое у него было лицо, — еле вымолвил он. — Он просто поверить не мог.

Так он смеялся, пока по щекам не побежали слезы, а потом наконец сказал:

— Кстати, кнопка для открывания окон вон там.

Когда мы добрались до улицы, где жил Дэниэл, я поставила машину метрах в двух от бровки тротуара и сказала:

— Спасибо, Дэниэл. Мне уже давно не было так весело.

Водитель я неплохой, а вот ставить автомобиль на стоянку не очень умею.

— На здоровье, — ответил он. — Ты в ней хорошо смотришься. Вы с этой машиной друг другу подходите.

Я покраснела и улыбнулась. Мне было неловко, но вместе с тем я чувствовала себя польщенной.

— Только жаль, что так мало, — посетовала я.

— Ну, если хочешь, — предложил Дэниэл, — в следующие выходные возьму тебя с собой за город, и там, на шоссе, можешь вытворять что душе угодно.

— Ну-у, — неопределенно протянула я. У меня возникло странное ощущение оттого, как он сказал: «возьму тебя с собой» вместо «поедем». Не то чтобы я занервничала… наверно, не просто занервничала.

— Люси…

— Что?

— Ты очень обидишься, если я подгоню машину чуть-чуть… гм… поближе к тротуару?

— Нет. — Мне вдруг очень захотелось улыбнуться ему. — Нет, нисколько.

57

Дома у Дэниэла я не была лет сто. Во время моего последнего посещения его квартира была похожа на стройплощадку, потому что Дэниэл пытался самостоятельно повесить полки, и стена почти целиком рухнула. Пол был усыпан обломками кирпичей и штукатурки, под которыми полностью скрылся ковер.

Но теперь никто бы не сказал, что здесь живет одинокий мужчина: квартира нисколько не напоминала свалку или содержимое спортивной сумки. Ни тебе разобранных мотоциклетных моторов на кухонном столе, ни обрезков древесно-стружечных плит в прихожей, ни бадминтонных ракеток на диване, ни воланчиков, выстроенных рядком на телевизоре.

Говоря так, я вовсе не имею в виду, что у Дэниэла дома уютно. Обстановка у него немного странная, потому что часть досталась ему от старшего брата Пола, когда тот после краха в личной жизни уехал работать в Саудовскую Аравию, а часть — от бабушки, когда ее душа покинула свою бренную оболочку. Думаю, лучшее, что можно сказать о мебели Дэниэла, — ей недостает характера, чтобы активно раздражать.

То здесь, то там, как оазисы в пустыне, попадаются отдельные достойные внимания предметы — красная подставка для компакт-дисков в виде жирафа, высокий напольный подсвечник — у Саймона, например, вся квартира была набита подобными вещами. Но если Саймону скажешь: «Ничего себе полочка», он никогда не ограничится простым «спасибо», а разразится длинной тирадой: «Магазин Конрана, дизайн Рона Арада, тираж ограничен, поэтому скоро она будет стоить целое состояние». Скорее всего, так оно и есть, но подобные реакции меня всегда как-то коробят, мне кажется, это не по-мужски. Любой неодушевленный предмет в доме Саймона имел свою родословную, и он приходил в восторг оттого, что мог проследить их благородное происхождение.

Саймон никогда не говорил: «Включи чайник». Вместо этого он выражался так: «Аккуратно нажми бирюзовую эмалевую кнопочку в стиле пятидесятых годов на моем коническом чайнике из хромированной нержавеющей стали от Алесси, и если на его сияющей серебряной крышке появится хоть одна царапина, я зарежу тебя самым большим ножом из моего набора от Сабатье».

Если б я не знала столько всего о Саймоне, то могла бы поклясться, что он голубой.

У него была настоящая страсть к домоводству, которая у меня — правильно или ошибочно — всегда ассоциируется с мужчинами нетрадиционной ориентации.

А в доме Дэниэла красивые вещи существуют в странном соседстве: предметы антиквариата соседствуют с новенькими, блестящими и вполне современными.

— Это мне нравится, — сказала я, беря с отвратительной тумбочки, явно доставшейся по наследству, часы. — Мне бы такие. Откуда они у тебя?

— Э-э-э… Рут подарила.

— Ясно, — кивнула я и тут же увидела кое-что еще достойное внимания.

— Ух ты, какое классное зеркало, — выдохнула я, с затаенной завистью трогая зеленую деревянную раму. — Где взял?

— Гм… Карен подарила, — потупясь, ответил Дэниэл.

Это отчасти объясняло буйное смешение стилей в убранстве квартиры: видимо, каждая из подруг Дэниэла стремилась оставить свой след в его жилище, но у всех у них были разные вкусы.

— Удивляюсь, как это Карен не потребовала его обратно, — сказала я.

— Вообще-то потребовала, — вяло заметил Дэниэл.

— Тогда почему оно до сих пор здесь?

— Она бросила трубку сразу после того, как сказала, что оно ей нужно, и с тех пор не подходит к телефону, когда я звоню, так что не знаю, как ей его вернуть.

— Я могла бы сама забрать его прямо сегодня, — живо предложила я, представив, как вешаю зеркало у себя в спальне. — Хотя нет… нет, не могу. Она узнает, что я была у тебя, и, наверно, не обрадуется.

— Люси, ты имеешь полное право бывать у меня, — возразил Дэниэл, но я предпочла его не услышать. Я и сама знала, что имею полное право быть, где хочу, но также знала, что у Карен другое мнение.

— Осмотрим самую важную комнату в доме, — сказала я, направляясь в спальню. — Что нового ты сюда купил?

Я плюхнулась на кровать Дэниэла, немного попрыгала на матрасе и спросила:

— Так вот где все это происходит?

— Не знаю, о чем ты говоришь, — проворчал он. — Если только не имеется в виду сон.

— А это что? — возмутилась я, тыкая пальцем в тканое покрывало. — Подозрительно похоже на те, что продаются в магазинах для молодоженов. Я-то думала, секс-машины вроде тебя застилают постель меховыми покрывалами. Хотя, по-моему, особой разницы нет.

— Правильно, но меховое я убрал, когда ты сказала, что приедешь. И зеркальный потолок демонтировал. Правда, видеокамеру выключить не успел.

— Противный, — огрызнулась я.

Он улыбнулся.

— Вообрази, — продолжала я, вольготно раскинувшись на покрывале и глядя на Дэниэла снизу вверх, — я в постели Дэниэла Уотсона, — вернее, на постели, но неважно, сойдет и так. Мне завидуют черной завистью сотни женщин. Две уж точно, — добавила я, думая о Карен и Шарлотте.

А затем занялась тем, чем обычно занимаюсь в спальне у Дэниэла.

— Дэниэл, угадай, кто я, — сказала я и начала извиваться на кровати, издавая страстные вздохи и стеная:

— О, Дэниэл! Дэниэл!

Обычно он смеялся, но на этот раз не стал.

— Угадал?

— Нет.

— Дэннис, — торжествующе объявила я.

Он вяло улыбнулся. Наверно, я слишком часто это проделывала.

— Так кто же она, твоя нынешняя подружка по постели? — поинтересовалась я, меняя тему.

— Какая разница?

— А в постель ты ее уложил?

— Вообще-то еще нет.

— Как?! То есть ты обхаживал бабу более четырех часов и так и не смог соблазнить ее своим обычным «Я такой невинный, я не развратник, я очень хороший»? Обаяния не хватило? Теряешь квалификацию, милый мой.

— Да, наверно.

Он не улыбнулся, как обычно. Просто вышел из комнаты. Это настолько встревожило меня, что я вскочила с кровати и побежала следом.

— А почему это у тебя так чисто и прибрано? — с подозрением спросила я, когда мы вернулись в гостиную.

Мне стало стыдно: несмотря на частые генеральные уборки, в нашей квартире царил вечный разгром.

Преисполненные благих намерений, мы сто раз давали себе слово поддерживать порядок, но через день-два наше рвение слабело, и мы начинали говорить следующее: «Шарлотта, если ты отдежуришь за меня по ванной, можешь надеть мое новое платье на эту твою вечеринку в пятницу», или: «Отвяжись, Карен, я чистила раковину… Да, а откуда мне было взять новую губку? Шарлотта все их извела на себя после того, как переспала с тем датчанином… так что я не виновата, если не все отмылось — я же честно старалась!», или: «Да, я знаю, что сегодня воскресенье, уже вечер, мы все валяемся и смотрим телевизор, и расслабились почти до состояния комы, но мне надо пропылесосить, так что, будьте любезны, уйдите с дивана и телевизор выключите, потому что мне нужна розетка… И нечего орать на меня! Не орите! Если это так тяжело, то, пожалуй, с уборкой можно подождать, то есть я-то ждать не хочу, но если вы настаиваете…»

На самом деле нам было нужно одно: чтобы кто-нибудь раз в неделю убирал нашу квартиру за деньги, но Карен каждый раз восставала против этого. «Зачем платить за то, что мы можем сделать сами? — возмущалась она. — Мы молодые, здоровые и все умеем».

Умеем, это правда, только не делаем.

— Ты что, нашел себе малолетнюю филиппинскую рабыню, которая приходит и вылизывает твою квартиру за плату ниже минимальной? — спросила я.

— Нет, — с негодованием отрезал Дэниэл.

— Или тетушку в переднике и с косынкой на голове, с радикулитом и распухшими коленями, которая вытирает у тебя пыль, а потом чаевничает на кухне и жалуется на жизнь?

— Нет, — повторил Дэниэл. — Вообще-то, я убираюсь сам.

— Ну да, — недоверчиво протянула я. — Наверняка заставляешь свою нынешнюю жертву гладить тебе рубашки и мыть ванную.

— Нет, не заставляю.

— А почему? Уверена, она бы с удовольствием. Если б мне кто предложил гладить мое белье в обмен на интимные услуги, я бы, пожалуй, не устояла.

— Люси, — с убийственной серьезностью сказал Дэниэл, — я буду гладить тебе белье в обмен на интимные услуги.

— Наверно, я забыла уточнить, что рассмотрю чьи угодно предложения, кроме твоих, — фыркнула я.

— Но, Люси, я действительно люблю заниматься хозяйством.

Я бросила на него презрительный взгляд.

— А еще говоришь, я странная.

— Я такого не говорил, — обиделся он.

— Не говорил? — опешила я. — А следовало… Вот я — я просто ненавижу хозяйство. Если меня ждет ад — а я не вижу, почему бы ему меня не ждать, — меня, видимо, заставят гладить белье Сатане. И пылесосить — это вообще хуже всего, большей муки для меня нет, так что меня приговорят ежедневно пылесосить всю преисподнюю. Я как сама природа, — добавила я.

— Это в чем? — спросил Дэниэл.

— Природа боится техники, но я боюсь ее еще больше.

Дэниэл рассмеялся. Слава богу, подумала я, а то до сих пор он был что-то слишком строг.

— А теперь, Люси, поди сюда, — сказал он и обнял меня. У меня в груди екнуло от страха, но потом я поняла, что он просто подталкивает меня к дивану.

— Хотела валяться? — спросил он.

— Да.

— Вот тебе самое подходящее место.

— А как же шоколад, ты ведь обещал? — расхрабрившись, напомнила я. — Валяться без шоколада бессмысленно. А шоколад вкуснее всего есть лежа.

— Будет сделано. — И он пошел за шоколадом.

В тот день погода испортилась.

Был конец августа, и, хотя настоящая жара уже отступила, все-таки было настолько тепло, что Дэниэл распахнул настежь все окна в гостиной.

Вдруг, будто включили огромный вентилятор, поднялся ветер, листья зашелестели громче, небо потемнело, и мы услышали рокот надвигающейся грозы.

— Это был гром? — с надеждой спросила я.

— Вроде бы да.

Я бросилась к окну и выглянула на улицу. Пустой пакет из-под чипсов, все лето мирно пролежавший на асфальте, летел над тротуаром, подгоняемый порывами ветра. А потом полил дождь, и мир за окном изменился.

Улицы и сады из тусклых и серых от пыли сделались темными и блестящими, яркая зелень деревьев стала почти черной.

Это было прекрасно.

Воздух стал свежим, ароматным и прохладным. Запах мокрой травы хлынул мне навстречу, когда я, рискуя вывалиться, высунулась из окна по пояс.

Мне на лицо падали частые крупные капли, тяжелые, как градины.

Я люблю грозы. Только в грозу я пребываю в мире с самой собою. Бушующая стихия меня успокаивает.

Очевидно, это не только потому, что я странная; тому есть строго научное объяснение. Грозы насыщают воздух отрицательными ионами, и хоть я и не понимаю, кто они такие, но знаю, что они благотворно влияют на самочувствие. Когда я прочла об этом, то даже купила комнатный ионизатор, чтобы дышать грозовым воздухом все время.

Хотя с настоящей грозой он не сравнится.

Снова загремел гром, и комната озарилась серебристыми сполохами.

В мгновенной вспышке света стол, стулья и остальная мебель в гостиной показалась мне испуганной, как люди, которых внезапно разбудили, включив верхний свет в спальне.

Дождь лил и лил, и я чувствовала, как при каждом ударе грома что-то вздрагивает у меня внутри.

— Правда, удивительно? — спросила я, с улыбкой оборачиваясь к Дэниэлу.

Он стоял в двух шагах от окна и наблюдал за мной. Взгляд у него был внимательный и серьезный.

Я тут же застеснялась. Еще подумает, что я чокнутая, если радуюсь ливню.

Потом странное, напряженное выражение исчезло с его лица, и он улыбнулся.

— Забыл, что ты всегда любила дождь. Как-то ты мне сказала, что во время дождя чувствуешь, что твой внутренний мир соответствует внешнему.

— Неужели? — совсем засмущалась я. — Неудивительно, что ты считаешь меня тронутой.

— Я? Нет! — горячо возразил он.

Я улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ одним уголком рта.

— Я думаю, ты удивительная, — сказал он.

У меня земля ушла из-под ног.

Потом мы надолго замолчали. Я пыталась придумать что-нибудь легкое и немного обидное, чтобы ослабить напряжение, но не могла вымолвить ни слова. Я онемела. Я была абсолютно уверена, что мне сделали комплимент, но не знала, как следует ответить.

— Отойди от окна, — наконец сказал он. — Не хочу, чтобы тебя ударило молнией.

— Будем откровенны: если это может случиться с каждым, то и со мной тоже, — ответила я, и мы оба с готовностью рассмеялись.

Хотя дистанцию по-прежнему соблюдали очень тщательно.

Дэниэл закрыл окна, и шум грозы остался снаружи.

Гром рокотал, ревел и гудел над нами. Дождь лил без остановки, и к пяти часам вечера стало темно, почти как ночью. Комнату изредка озаряли вспышки молний. По стеклам ручьями бежала вода.

— Кажется, лето кончилось, — сказал Дэниэл.

Мне стало грустно, но только на миг.

Я всегда знала, что это не навсегда, и надо жить дальше.

А осень я люблю. Осенью я покупаю новые сапоги.

Наконец гроза исчерпала всю свою силу, и дождь стучал в окна тише и ровнее. Он успокаивал, гипнотизировал, создавал особый уют. Я лежала на диване, укрытая пледом, и блаженствовала от ощущения тепла и безопасности.

Я читала книжку и ела шоколад.

Дэниэл сидел в кресле, грыз печенье, читал газеты и смотрел телевизор, выключив звук.

Кажется, за два часа мы не сказали друг другу ни слова.

Я то и дело вздыхала, ворочалась и бормотала себе под нос: «Ого, вот здорово» или «Обалдеть, лучше просто не скажешь», а Дэниэл улыбался в ответ, но не думаю, что это можно считать разговором.

Общаться нас заставил только голод.

— Дэниэл, я ужасно хочу есть.

— Ну…

— И не говори, что я весь день лопаю шоколад и не могу быть голодной.

— Я и не собирался, — будто бы удивился он. — Я знаю, что с печеньем и конфетами у тебя отношения особые. Хочешь, чтобы я тебя куда-нибудь сводил?

— То есть мне придется вставать с дивана?

— Намек понял. Хочешь пиццы?

Что за человек!

Он открыл ящик одного из своих странных шкафов и достал кипу листовок и брошюрок меню пиццы с доставкой на дом.

— Вот полистай и реши, чего ты хочешь.

— А это обязательно?

— Нет, если не хочешь.

— Но как же я тогда узнаю, что можно заказать?

Дэниэл стал читать мне вслух.

— Корочка мягкая или хрустящая?

— Мягкая.

— Тесто из пшеничной муки или с отрубями?

— Из пшеничной! Отруби — придумают же такую гадость.

— Порция маленькая, средняя, большая?

— Маленькая.

— Ну ладно, тогда средняя.

Когда заказ был сделан, наш разговор прервался.

Мы смотрели телевизор, ели, обменивались репликами. Не могу припомнить, когда я в последний раз испытывала такое счастье.

Я нисколько не преувеличиваю, особенно если учесть, что пару недель подряд всерьез думала о самоубийства.

За вечер два-три раза звонил телефон, но, когда Дэниэл подходил, трубку вешали. Подозреваю, что это была какая-нибудь из сотен его бывших подруг. Мне даже стало неуютно, потому что я вспомнила, как сама вот так звонила мужчинам, которые разбивали сердце мне. Будь у Гаса телефон, я, наверно, проделывала бы это по десять раз в день.

Потом Дэниэл отвез меня домой. Я настояла, чтобы он высадил меня у светофора.

— Нет, — запротестовал он. — Ты промокнешь насквозь.

— Дэниэл, пожалуйста, — взмолилась я. — Боюсь, Карен увидит твою машину.

— И что тут такого?

— Она меня со свету сживет.

— Мы имеем полное право видеться.

— Возможно, — согласилась я. — Но мне с ней еще жить в одной квартире. Ты бы так не храбрился, будь она твоей соседкой.

— Пошли вместе, и я сам с ней разберусь, — пригрозил он.

— Ой, нет! — воскликнула я. — Ни за что на свете. — И добавила уже спокойнее: — Не надо. Я сама с ней поговорю. Так будет лучше.

58

Я бежала домой по лужам под проливным дождем и всю дорогу мучилась, что скажу Карен, когда она спросит, где я была. Проще всего, конечно, соврать, вот только она наверняка поймет, что я вру.

Да и потом, зачем мне врать? Я ничего плохого не сделала, твердила я себе.

Я имею полное право видеться с Дэниэлом, он мой друг и был моим другом с незапамятных времен, задолго до того, как познакомился с Карен, да если на то пошло, и до того, как я сама познакомилась с Карен.

Все это звучало очень убедительно, пока я шла по улице.

Но стоило мне вставить в дверь ключ, как вся моя храбрость куда-то делась.

— Где тебя носило?

Карен ждала меня. Лик ее был ужасен, на столе дымилась переполненная пепельница.

— Э-э-э…

Я бы с радостью соврала, не будь так очевидно, что она уже все знает.

Откуда она узнала? Кто проболтался?

Потом Шарлотта рассказала мне, что Адриан. Когда паб закрылся, они с Карен решили взять напрокат кассету, чтобы убить еще пару часов ненужного им свободного времени, и Адриан спросил их, кто «тот стильный ублюдок в шикарной тачке», с которым я уехала.

— Вид у него был такой, будто вот-вот заплачет, — сказала Шарлотта. — По-моему, он в тебя влюблен.

Конечно, я сама виновата. Позволила бы Дэниэлу забрать меня прямо из дома, вместо того чтобы играть в прятки, и никто меня не заметил бы. Честность удобнее всего. Или надо уметь как следует заметать следы.

— Так что происходит? — срывающимся на визг голосом спросила Карен. Лицо у нее было совсем белое, только на щеках краснели два пятна. Мне показалось, она сошла с ума от бешенства или нервного перенапряжения.

— Ничего не происходит, — скороговоркой пробормотала я. Мне хотелось поскорее разубедить ее — не из страха за собственную шкуру, просто я хорошо понимала, в какой ад превращается жизнь, когда подозреваешь, что любимый человек нашел себе другую.

— Не пудри мне мозги!

— Честно, Карен, я просто была у него в гостях. Это было совершенно невинно.

— Невинно! Мужчины ничего невинного не делают. Знаешь, кто мне это сказал? Ты, Люси Салливан.

— Со мной все по-другому.

Карен горько рассмеялась.

— Да нет, Люси, ты себе льстишь.

— Я не льщу…

— Нет, льстишь. Вот так он всегда и действует: он и меня заставил почувствовать, что я единственная стоящая девушка на свете.

— Карен, я не о том. Со мной все по-другому, потому что он не влюблен в меня, а я не влюблена в него. Мы просто друзья.

— Не будь такой наивной. Впрочем, тебя я уже давно подозревала: ты слишком усердно расписывала, как он, по-твоему, нехорош…

— Но я только из соображений здравого смысла…

— …а ему и не захотелось бы проводить с тобой время, не будь у него намерения заловить тебя: он ведь не терпит отказов. Он приложит все силы, чтобы тебя трахнуть, только потому, что ты ведешь себя так, будто тебе не хочется.

Я открыла рот, но не издала ни звука.

— А правда, что он пустил тебя за руль?

— Правда.

— Подонок! Меня не пускал. За полгода так ни разу и не дал порулить.

— Ты же не умеешь водить машину.

— Так пусть бы научил, верно? Если б была в нем хоть капля порядочности, сам бы давал мне уроки вождения.

— Э-э-э…

— Так что, он уже с кем-нибудь встречается? — спросила Карен. Лицо у нее жалко дергалось: она пыталась улыбнуться.

— По-моему, нет, — мягко сказала я. — Не волнуйся.

— Я и не волнуюсь, — оскалилась она. — Чего мне волноваться? В конце концов, я же его бросила.

— Конечно.

Как бы угадать, что ей сейчас лучше сказать?

— Как можно быть настолько жалкой? — с негодованием продолжала она. — Найди себе парня сама, прекрати подбирать за мною.

И, прежде чем я успела что-либо сказать, снова бросилась в атаку:

— И как можно быть настолько непорядочной? Каково было бы тебе, начни я сейчас встречаться с Гасом?

— Прости, — униженно пробормотала я. Она была права, и мне стало стыдно. Предательница я!

— Нечего с ним встречаться, нечего приводить моего бывшего парня в мой же собственный дом.

— Я и сама не стала бы, — возразила я, подумав, что проявляю чуткость и уважаю ее чувства, но она поняла мои слова как проявление бесстыдного эгоизма.

— Наверно, он говорил только обо мне…

Что ответить на это, я не знала: боялась огорчить ее, сказав, что о ней Дэниэл не говорил.

— …так вот: не хочу, чтобы он обо мне что-то знал. Какая у меня может быть личная жизнь, если моя соседка гуляет с моим бывшим?

— Все совсем не так!

Я уже разрывалась на части от чувства вины. Я ненавидела себя за то, что сделала Карен больно, и не понимала, как это я раньше могла находить себе оправдания.

А потом грянул гром.

— Я запрещаю тебе с ним видеться.

Она смотрела на меня в упор, глаза в глаза.

Тут бы мне расправить плечи, проглотить слюни и сказать ей, что она не может запретить мне видеться с кем бы то ни было.

Но я этого не сделала.

Меня слишком мучила совесть. У меня не было на это права. Я оказалась плохой подругой, плохой соседкой, плохим человеком. Мне хотелось все исправить, и в данный момент я не задумывалась, как это — отказаться от встреч с Дэниэлом ради того, чтобы помириться с Карен.

— Ладно, — кивнула я и вышла из комнаты.

59

Назавтра мы с Дэниэлом опять встретились; я не могла понять, что со мной делается. Я знала, что видеть Дэниэла мне запрещено, и до смерти, до оцепенения боялась Карен.

Но когда он позвонил и спросил, нельзя ли ему после работы сводить меня куда-нибудь в кафе, я почему-то ответила «да». Потому, возможно, что меня уже сто лет никто никуда не водил.

Вероятно, то был своего рода бунт, хоть и в скрытой форме. Как будто я осмелилась показать Карен кукиш, предварительно надев варежки.

За пять минут до встречи с Дэниэлом я решила заново накраситься — пусть я иду в кафе всего-навсего со старым другом, но выход в свет есть выход в свет, и откуда мне знать, кто попадется мне по дороге. Подводя глаза, я обнаружила, что рука у меня дрожит. Бог свидетель, я не влюблена в Дэниэла, в ужасе подумала я и тут же поняла, что трепещу всего лишь от старого доброго страха — страха перед Карен и тем, что она сделает со мной, если только узнает. Какое облегчение! Насколько легче жить, когда трясешься от ужаса, а не от нетерпения.

Когда ровно в пять часов Дэниэл вошел в нашу комнату (с гостевым пропуском на лацкане пиджака: Дэниэл никогда не поступил бы, как Гас), несмотря на его официальный костюм, я так ему обрадовалась, что почувствовала праведный гнев на Карен. Даже с удовольствием подумала, что могла бы с ней поссориться. Хоть и не всерьез.

— Перед обедом мы зайдем в паб, — сказала я Меридии, Меган и Джеду. — Будем рады, если вы составите нам компанию.

Но они дружно уперлись. На лицах у Меридии и Джеда было написано: «Он не Гас», и, пока я надевала пальто, они смотрели на меня осуждающе, недобро прищурившись. У мамочки новый друг, а они хотят, чтобы мамочка была с папой.

Идиоты упрямые!

Мамочка тоже хочет быть с папой, но что же она может поделать? Разве отказ от дармового обеда в компании Дэниэла вернет мне Гаса?

Меган тоже отличилась, радостно заявив Дэниэлу:

— Спасибо за предложение, надеюсь, вас обидит мой отказ: общаться с такими приличными, как вы, я не в настроении. У меня свидание с настоящим мужчиной.

Как и мне, Меган хотелось наказать Дэниэла за то, что он мил, обаятелен, и даже умные женщины сходят от него с ума. Но все равно вышло слишком грубо. И потом, каким это настоящим мужчиной она хвастает? Наверно, один из этих великанов-овцеводов, который по нескольку дней не бреется и не меняет белье.

Итак, мы с Дэниэлом отправились в паб одни.

— Мне звонила Карен, — сообщил он, когда мы сели.

— Да? — От тревоги у меня внутри что-то оборвалось. — Что она хотела?

— Велела держаться от тебя подальше.

— Вот дрянь, — радостно вскипела я. — А ты что?

— Сказал, что мы с тобой уже взрослые и можем делать, что захотим.

— Ну зачем было так говорить! — застонала я.

— А что?

— Тебе-то можно быть взрослым и делать, что захочешь — ты ведь не живешь с ней в одной квартире. А если я попробую быть взрослой и делать, что захочу, она меня просто убьет. Так что она сказала, когда ты это сказал? — с волнением спросила я.

— Судя по голосу, рассердилась на меня.

Сердце у меня ушло в пятки.

— Она сказала… погоди, дай вспомнить поточнее… она сказала, что в постели я никакой. И, разумеется, что у меня самый маленький член из всех, что ей доводилось видеть.

— А то как же, — кивнула я понимающе.

— И что единственный на ее памяти детородный орган меньше моего принадлежал ее племяннику двух месяцев от роду, и неудивительно, что у меня столько девушек, потому что я просто все время пытаюсь доказать себе, что я мужчина.

Разумеется, ядовитые пассажи насчет малых размеров члена для отвергнутой женщины дело обычное, и не стоит принимать их всерьез, но все же — вдруг Дэниэл обижен злобными нападками Карен? Да нет, судя по тому, как он усмехается, не обижен.

— Что же еще такого она кричала? — задумчиво протянул он. — Жаль, не припомню дословно, потому что это было здорово, но я могу спросить любого человека с моей работы: они тоже слышали.

— Но ты ведь сказал, что она позвонила? — не поняла я.

— Она и позвонила. Тем не менее все, кто при этом присутствовал, слышали. Ага, вспомнил: она клялась, что заметила у меня на лобке два седых волоса, что встречалась со мной только из-за того, что я почти каждое утро отвозил ее на работу, и она экономила на проездном; что у меня редеют волосы на темени, так что к тридцати пяти годам я облысею, как Фредди Крюгер, и ко мне не подойдет близко ни одна девушка.

— Вот стерва! — возмутилась я. Сравнивать Дэниэла с Фредди Крюгером — просто подлость!

Умеет сказать гадость, этого у нее не отнимешь.

— А что плохого она говорила обо мне? — спросила я, готовясь к худшему.

— Ничего.

Он лгал! Если Карен разозлить, она атакует, невзирая на лица.

— Дэниэл, я тебе не верю. Что она сказала? Наверняка говорила, что я подкладываю себе в лифчик вату.

— Говорила, но это я и без нее знал.

— Откуда?! Нет, молчи, мне неинтересно. Ну ладно, спорим, она сказала, что, по ее мнению, в постели я просто безнадежна, потому что слишком зажата. Она знала, что это меня расстроит.

Дэниэл заметно приуныл.

— Значит, говорила? — не отставала я.

— Да, что-то в этом роде, — промямлил он. — Я не запомнил точно, но что-то вроде того, что мы прекрасно подходим друг другу, потому что в постели одинаково плохи, — наконец признался он.

— Вот мерзавка! — искренне восхитилась я. — Знает, куда ударить больнее. Но того, что она говорила о тебе, она на самом деле не думает, — продолжала я, стремясь утешить его. — Мне она всегда рассказывала, что в постели ты просто чудо и член у тебя большой и красивый.

Два строителя за соседним столиком смотрели на нас с живым интересом.

— Спасибо, Люси, — сердечно ответил Дэниэл. — А мне известно из достоверных источников, что и ты хороша в постели.

— От Джерри Бейкера? — спросила я. Джерри Бейкер — сослуживец Дэниэла, с которым у меня был очень скоротечный роман.

— Да, от Джерри Бейкера, — с глупым видом подтвердил Дэниэл.

— Я же просила тебя не расспрашивать Джерри, какова я в постели! — рассердилась я.

— Я и не расспрашивал, — нервно возразил Дэниэл. — Просто он сам сказал, что в постели ты хороша, и все…

Один из строителей подмигнул мне и сказал:

— Охотно верю, детка.

А другой вздрогнул и поспешно выпалил, обращаясь к Дэ-ниэлу:

— Извини, брат, не сердись на него. Перебрал малек. Он не хотел оскорбить ни тебя, ни твою девушку.

— Все в порядке, — быстро ответила я, пока Дэниэлу не пришлось защищать мою честь. — Я не его девушка.

То есть меня можно оскорблять без последствий.

Строители облегченно заулыбались, но мне пришлось еще минут пять убеждать Дэниэла, что я на них не в обиде.

— А вот на тебя я злюсь ужасно, — объясняла ему я.

— Понимаешь, я ни о чем Джерри не спрашивал, — виновато промямлил Дэниэл. Кажется, ему действительно было стыдно. — Он сказал это без всякого…

— Заткнись, — велела я. — Сегодня тебе повезло. Я слишком расстроена тем, что сказала Карен, чтобы беспокоиться, как именно вы с Джерри обсуждали мои трусы.

— О трусах он даже не обмолвился, — уверил меня Дэниэл. — Насколько я понял, ты сняла их так быстро, что он и не заметил, какие они… Шучу, шучу, — спохватился он, увидев мое пылающее от ярости лицо.

— Вернемся лучше к Карен, — не слишком удачно поспешил он сменить тему.

— Вряд ли она думает, что между нами что-то есть, — сказала я. — Она же знает, что мы просто друзья.

— Точно, — подхватил Дэниэл. — Именно так я ей и ответил. Мы с тобой просто друзья.

И мы оба от души рассмеялись.

60

Не будь я так зла на Карен, ни за что не стала бы участвовать в последовавшем далее сеансе злословия.

С моей стороны было нечестно и неблагородно перемывать косточки подруге, соседке по квартире и сестре по полу, тем паче в разговоре с мужчиной, но я всего лишь человек, а человек слаб.

Безнадежна в постели, это надо же! Ах она, нахалка!

Разумеется, сплетни до добра не доводят. Потом я буду себя ругать, как аукнется, так мне и откликнется, и моя дурная карма вернется ко мне в полной мере, и так далее, и тому подобное. Но я решила, что как-нибудь выдержу все эти напасти.

Сплетни для моей души примерно то же, что «Макдоналдс» для желудка. Устоять невозможно, но потом всегда становится противно. И уже через десять минут снова хочется есть.

— Расскажи мне о вас с Карен. Что ты натворил, чтобы она тебя так возненавидела? — спросила я Дэниэла.

— Не знаю, — пожал плечами он.

— Должно быть, причина в том, что ты эгоцентричный и себялюбивый мерзавец, который разбил ей сердце.

— Люси, ты действительно так обо мне думаешь? — расстроился он.

— Ну да, наверное.

— Но, Люси, — возразил Дэниэл, — я ей ничего плохого не делал. Все было по-другому.

— А как это было? Почему, интересно знать, ты не сказал ей, что любишь ее? — спросила я, постепенно входя во вкус.

Я ей покажу, как предполагать, что в постели я пустое место!

— Я не говорил ей, что люблю, потому что не любил ее, — вздохнул он.

— А почему не любил? — полюбопытствовала я. — Чем она тебя не устраивала?

И затаила дыхание. Что бы ни болтала Карен о Дэниэле (и обо мне), сейчас очень важно, чтобы он не сказал о ней дурного слова, чтобы сохранял к ней уважение и вообще вел себя как джентльмен.

Я еще не забыла, что он мужчина, а следовательно — враг по определению.

Очернить доброе имя Карен, открыв два-три тщательно выбранных секрета, имею право я, но Дэниэлу надлежит относиться к ней уважительно. По крайней мере, до моего особого распоряжения.

— Люси, — осторожно начал он, обдумывая каждое слово и пристально следя за моей реакцией, — я не желаю говорить о Карен ничего такого, что можно было бы ошибочно истолковать как гадость.

Правильный ответ..

Мы оба с облегчением улыбнулись.

Все, довольно. Формальности соблюдены, а теперь я хочу узнать о Карен все, как есть на самом деле. И чем хуже, тем лучше.

— Не волнуйся, Дэниэл, я пойму тебя правильно, — оживилась я. — Мне можешь рассказывать все, мы ведь с тобой друзья.

— Люси, — осторожно начал он, — я не уверен… вряд ли это правильно…

— Дэниэл, все в порядке, ты уже убедил меня в том, что ты действительно порядочный человек, — успокоила я его.

Как и все мужчины, Дэниэл заставил долго упрашивать себя. Любят они притворяться, что сплетни — занятие не мужское, но, разумеется, пройтись насчет ближнего никогда не откажутся, и чем злее, тем лучше.

Мне просто смешны мужчины, которые поднимают глаза к небу и делают постные лица, стоит женщине отпустить нелестное замечание. Мужчины — худшие сплетники, чем женщины.

— Люси, если я тебе что-нибудь скажу — имей в виду, я ничего не обещаю, — дальше тебя это не пойдет, — строго предупредил он.

— Разумеется, — послушно кивнула я. Интересно, будет ли спать Шарлотта, когда я вернусь?

— Шарлотте тоже ни слова, — прибавил он.

Сволочь!

— Ну, пожалуйста, можно мне хоть с Шарлоттой поделиться, — заныла я.

— Нет, Люси. Если не дашь слова молчать, я ничего рассказывать не стану.

— Честное слово, — нараспев сказала я.

Подумаешь, дело какое! Не на Библии же я поклялась.

Я украдкой взглянула на него, и ему пришлось приложить усилие, чтобы сохранить серьезное лицо. Он старался не улыбаться, но ничего поделать с собой не мог, и мне стало приятно, что я еще не разучилась его смешить.

— Ну ладно, Люси. — Он глубоко вздохнул и наконец начал: — Ты знаешь, я не хочу говорить о Карен ничего плохого.

— Правильно, — согласилась я. — Я бы тебе и не позволила.

Наши глаза встретились, и у него опять дрогнули уголки губ. Он посмотрел через плечо, делая вид, будто оглядывает зал, но я-то знала, что он пытается спрятать усмешку.

Со стороны Карен было большой ошибкой оскорблять сразу и меня, и Дэниэла, потому что это объединило нас против нее. Пока не затянулись раны, нанесенные нашему самолюбию, мы останемся союзниками. Ничто не объединяет двух людей столь тесно и нежно, как общая обида на третьего.

Наконец Дэниэл откашлялся и заговорил:

— Знаю, может показаться, что я пытаюсь взвалить всю вину на нее, но на самом деле Карен и сама была ко мне довольна равнодушна. Я даже не очень ей и нравился.

— Действительно, похоже, ты пытаешься взвалить всю вину на нее, — подтвердила я, глядя на него в упор.

— Но, Люси, честное слово, так оно и есть! Ей на меня наплевать.

— Ах ты, врун несчастный! — фыркнула я. — Она же по тебе с ума сходила.

— Нет, — возразил он с удивившей меня горечью. — Она сходила с ума по моему счету в банке — по крайней мере, как она его себе представляла. Должно быть, перепутала цифры и приняла мою задолженность за сумму вклада.

— Дэниэл, ни одна женщина не встречается с мужчиной только из-за денег. Все это мужские байки.

— А вот Карен встречалась. Размер для нее много значил — я имею в виду размер моего кошелька.

Я бы засмеялась, не выгляди он таким несчастным.

— И она все время пыталась меня изменить, — продолжал он. — Таким, какой я есть, я ей не нравился. Она была разочарована, потому что купила кота в мешке.

— Скорее, кота, который не дал ей мешка, — не удержавшись, сострила я.

— Я не кот, — проворчал он.

— А каким образом она пыталась тебя изменить? — ласково спросила я, испугавшись, что сейчас он совсем разобидится и перестанет рассказывать.

— Говорила, что я недостаточно серьезно отношусь к своей работе. Что я должен проявлять больше честолюбия. И вечно пилила, чтобы я научился играть в гольф, потому что, по ее мнению, на полях для гольфа заключается больше сделок, чем в кабинетах.

— Погоди, ты ведь, кажется, аналитик, — удивилась я. — И сделок не заключаешь, верно?

— Именно! — подтвердил он. — А помнишь, как в конце июля я повел ее на ту вечеринку для сотрудников?

— Нет, — ответила я, прикусив язык, чтобы не накричать на него. — Откуда мне, по-твоему, знать, куда ты ее водил, если ты не звонил мне, не писал и не держал в курсе своей личной жизни никакими другими способами?

— Видела бы ты, что она там вытворяла!

Я затрепетала от любопытства и придвинулась ближе, чтобы не пропустить ни слова, как бы оно ни было ужасно.

— Как она вела себя с Джо…

— С Джо, твоим начальником? С тем самым Джо? — уточнила я.

— … Да. Люси, это был кошмар. Она практически предложила ему переспать с нею, если это ускорит мое продвижение по службе.

— Боже, какой ужас, — ахнула я, краснея за подругу. — И надо же, чтобы именно Джо! Но разве ты не пытался ее остановить?

— Разумеется, пытался, но ты же ее знаешь, она такая упрямая.

— Как противно, — поежилась я.

— Люси, мне было так стыдно за нее, — признался Дэниэл. От этого воспоминания он побледнел и его прошиб пот. — Я чувствовал себя просто ужасно.

— Я думаю.

Начальник Дэниэла был гомосексуалистом, вот в чем вся штука!

Мы оба замолчали. Наши мысли были заняты бедняжкой Карен, выставляющей напоказ свои прелести — и притом совершенно напрасно.

— Но, не считая ее интереса к твоим деньгам и карьере, тебе было с ней хорошо? — спросила я. — Она тебе нравилась?

— Да, конечно, — твердо сказал он.

Я промолчала.

— Да, вообще все было нормально, — вздохнул он. — Вот только с чувством юмора у нее неважно. Точнее, его совсем нет.

— Неправда, — возразила я, чувствуя, что просто обязана так сказать.

— Да, Люси, пожалуй, ты права. Чувство юмора у нее есть — как и у тех, кто смеется, когда другие падают, поскользнувшись на банановой кожуре.

Чувство вины боролось во мне с желанием поддакнуть.

Но победило чувство вины.

— Зато она красивая. Правда, красивая? — спросила я.

— Очень, — согласился он.

— У нее прекрасное тело, верно? — продолжала давить я.

Дэниэл как-то странно посмотрел на меня.

— Да, — кивнул он. — Наверное.

— Тогда почему ты все это бросил?

— Потому что она меня больше не привлекает.

Я недобро рассмеялась.

— Ха! Так я и поверила. Грудастая блондинка и не привлекает?

— Но она же холодная, — возразил он. — Если чувствуешь, что даже не нравишься той, кого трахаешь, это просто убивает. И вообще, Люси, вопреки тем ужасам, что ты думаешь обо мне — да и об остальных мужчинах тоже, насколько я могу судить, — большая грудь и постоянная готовность к сексу для меня не самое главное. Есть вещи поважнее.

— Например? — недоверчиво спросила я.

— Ну, например, то же чувство юмора. И еще мне было бы приятно, если б не приходилось за все платить самому.

— Дэниэл, что ты все о деньгах да о деньгах? — удивилась я. — На тебя это не похоже, ты ведь не жадный.

— Дело не в принципе, а в деньгах, — усмехнулся он. — Нет, Люси, на деньги-то мне плевать, но меня злило, почему она ни разу даже не предложила сама заплатить за нас двоих. Было бы очень мило, если бы для разнообразия она меня куда-нибудь сводила.

— Но, может, у нее не так много денег, — с сомнением предположила я.

— Сильно тратиться необязательно. С меня довольно было бы и жеста.

— Но она устроила для тебя званый обед.

— Нет, не она. Почти все приготовили вы с Шарлоттой.

Я вдруг живо вспомнила ночь долгих приготовлений.

— А нам еще пришлось скинуться по тридцать фунтов, — добавила я. От моей солидарности с Карен осталась еле видная тень.

— И мне тоже.

— Что?! — ахнула я. — Не верю!

Но все равно, такая наглость достойна восхищения.

— Наверно, она и с Саймона, и с Гаса стребовала по тридцатке! — воскликнула я. — Неплохо она нажилась на этом проклятом обеде.

— Ну, денег от Гаса ей пришлось бы ждать очень долго, — осторожно заметил Дэниэл.

Но я не стала его останавливать и не попросила оставить Гаса в покое. Только что мы целый час порочили доброе имя его бывшей подруги, и было бы нечестно запретить Дэниэлу пройтись насчет моего бывшего друга.

— И еще она никогда ничего не читает, кроме этого дурацкого журнала с фотографиями леди, графинь и топ-моделей со скандальной репутацией, — добавил он.

— Это действительно огорчает, — согласилась я. — Я предпочитаю тот, где печатают статьи о мужчинах, которые рожают, и еще это: «Я вышла замуж за педофила».

— Это другое дело! — воодушевился Дэниэл. — Этот журнал мне тоже нравится. Это «Мари Клер», по-моему? Ты читала репортаж о женщинах, которых посадили в тюрьму за аборты? Кажется, в февральском номере.

— Но Карен читает как раз «Мари Клер», — перебила я, стремясь сказать хоть что-нибудь в защиту подруги.

— Да? — осекся он и некоторое время хранил задумчивое молчание. Потом наконец изрек: — Все равно я ее не люблю.

Я рассмеялась. Ничего не могла с собой поделать. Бог меня накажет за злорадство, это точно!

— Наверно, — уныло продолжал Дэниэл, — Карен мне надоела.

— Опять? — воскликнула я.

— Что ты имеешь в виду, Люси? Что значит «опять»?

— В точности то же самое ты говорил о Рут: что она тебе надоела. Может, тебе слишком быстро все надоедает?

— Нет. Ты не надоедаешь.

— Гонки «Формулы-1» тоже не надоедают. Но они ведь не твоя девушка, — попыталась сострить я.

— Но…

— А эта загадочная новая пассия, которую ты еще не сумел уложить в постель, — она тебе не надоест? — нежно спросила я.

— Нет.

— Дай срок, Дэниэл. Спорим, через три месяца ты начнешь мне жаловаться, какая она скучная.

— Ты, наверно, права, — согласился он. — Обычно ты не ошибаешься.

— Отлично. Тогда отведи меня куда-нибудь пообедать. Только не в пиццерию.

Одним из основных недостатков Гаса был его страх перед незнакомыми блюдами из кухни других стран. Единственное, чего он не боялся, была пицца.

Мы пошли в соседний с пабом индийский ресторанчик.

Я решила быть серьезной и выложить Дэниэлу всю правду о Гасе, но раскрутить его на серьезный разговор никак не удавалось. Всякий раз, когда я задавала вопрос, он начинал петь песни о названиях блюд в меню, что, разумеется, очень трогательно и мило, но я хотела поговорить о делах сердечных. Причем моих собственных. И пел он, в отличие от Гаса, плохо. Зато я могла быть уверена, что Дэниэл не вытянет у меня все мои деньги до последнего пенни. Этим он отличался от Гаса несомненно в лучшую сторону.

— Как ты думаешь, мы с Гасом не слишком часто виделись? — спросила я, когда официант поставил на стол блюдо с пилавом.

— Дай, дай скорее мне пилава, — фальшиво запел Дэниэл. — А, вот нам и бхаджи несут. О, что за роскошь эти бхаджи! Рядом с моей свою положи!

Он взял обе луковых лепешки и положил их рядышком.

— Не знаю, Люси. Правда не знаю.

Такое дурачество было ему не очень свойственно. Хотя почему? С Дэниэл ом было весело, пока мои соседки не начали в него влюбляться. Да с ним и до сих пор весело, вот только у меня нет времени веселиться с ним: мой долг его воспитывать. Будем честны: больше никто этим заниматься не станет.

— Понимаешь, мне тоже кажется, что нечасто. Уж если на то пошло, я хотела видеть его реже, чем он меня…

— Твоя очередь, — перебил Дэниэл. — Теперь давай ты что-нибудь спой.

— Гм, я — девушка земная, — робко запела я под Мадонну.

— А вот и курма из птицы, — невинно заметил Дэниэл, увидев приближающегося официанта.

Нет, определенно серьезного разговора о моих личных делах сегодня не получится. От этой мысли мне пришлось отказаться, но, надо сказать, это почему-то меня не расстроило.

Остаток вечера мы провели, корчась от смеха. Я знаю, что нам было весело, потому что люди из-за соседних столиков на нас жаловались. Не припомню, когда я в последний раз так хохотала. Наверно, с Гасом.

И еще: когда я вошла в дом, Карен меня не ждала.

Все-таки в том, что она меня больше не уважает, есть большие преимущества. Значит, теперь я могу плевать на ее приказы, активно не слушаться, а она и не заметит, как отвратительно я себя веду.

61

Наутро, когда я пришла на работу, Меган сообщила:

— Только что звонил этот твой донор спермы Дэниэл и сказал, что перезвонит позже.

— Что он тебе такого сделал? — удивленно спросила я.

— Ничего, — удивилась она в ответ.

— Тогда почему ты его обзываешь? — обиделась я, готовая защищать друга.

— Но ты сама его всегда так называешь, — возразила она.

— Да, наверное, — промямлила я, потрясенная этим открытием.

Формально Меган права. Да, разумеется, я постоянно говорю гадости про Дэниэла, но ведь на самом деле я не думаю о нем плохо!

— Люси, мы обе так его называем, — напомнила Меган. Голос у нее был встревоженный, и не без причины. При первом знакомстве с Дэниэлом она заявила, что впечатления на нее он не произвел, и она вообще не понимает, из-за чего тут сходить с ума. Помню, я пришла в восторг и с тех пор по любому случаю превозносила Меган как образец женского ума и проницательности.

— Меган говорит, что в Австралии у Дэниэла не было бы ни единого шанса, — радостно сообщала я всем, включая самого Дэниэла. — А еще говорит, что он слишком тщедушный, а настоящий мужчина должен быть грубее и сильнее.

Теперь Меган беспокоилась, не поменяла ли я правила. Похоже, сезон охоты на Дэниэла близился к закрытию.

Никаких правил я не меняла, с неудовольствием подумала я, просто слышать, как Меган называет Дэниэла донором спермы, довольно странно. А точнее, страшно. У меня сразу возникает ощущение, будто я его предаю, особенно после того, как он был так мил, что заплатил за меня в ресторане.

Но тут ввалилась Меридия, а сразу следом за нею — Джед, и я забыла о Дэниэле, потому что Джед — это просто умора. Он повесил пальто, посмотрел по очереди на Меган, Меридию и на меня, протер глаза и воскликнул:

— О нет, нет! Значит, мне не приснилось, то не был кошмарный сон! Это ужасно!

Так он развлекал нас почти каждое утро. Мы им очень гордились.

День пошел своим чередом.

Не успела я включить компьютер (следовательно, было между десятью и одиннадцатью часами утра), как позвонила моя мама и сказала, что она едет в город и очень хотела бы со мной увидеться.

Я долго отнекивалась, но она была полна решимости.

— Мне нужно что-то тебе рассказать, — таинственно сообщила она.

— Жду не дождусь, — терпеливо ответила я. Обычно ее «что-то» выливается в пространную жалобу на соседей, которые украли крышку от нашего мусорного бака, или на кур, злостно проклевывающих крышечки на бутылках с молоком, хотя она уже устала твердить молочнику, чтобы закрывал за собой калитку, или еще на что-нибудь столь же возмутительное.

Странно, что это она вдруг собралась в город. На моей памяти она еще не отваживалась на такое путешествие, хотя живет всего в каких-нибудь двадцати милях от центра.

Двадцать миль, пятьдесят лет.

Встречаться с нею мне совершенно не улыбалось, но я чувствовала, что должна, потому что не видела ее с самого начала лета. Не по моей вине — к родителям я заезжала раз сто, — ну, один-два раза точно, — но дома заставала одного папу.

Мы договорились пообедать вместе, хотя слова «пообедать» я не произнесла, потому что вряд ли для моей мамы оно привычно.

Она скорее из тех, для кого «чашка чая и бутерброд с ветчиной» — верх расточительства.

— Встретимся в час дня в пабе через дорогу от моей работы, — сказала я.

Но она пришла в ужас при мысли, что ей придется одной сидеть в пабе и ждать меня.

— Что подумают люди? — с тревогой в голосе воскликнула она.

— Ладно, — вздохнула я. — Приду первой, и тебе не придется ждать одной.

— Нет, нет, — совсем запаниковала мама. — Это ничем не лучше: молодая женщина без провожатых, в общественном месте…

— А что плохого? — фыркнула я и начала было объяснять, что всегда хожу в пабы без провожатых, но вовремя спохватилась, пока она не завопила: «Кого я воспитала?! Уличную девку!»

— Пойдем куда-нибудь, где можно выпить по чашке чаю, — опять предложила она.

— Хорошо, хорошо, тут рядом кафе…

— Только чтобы без роскоши, — испуганно перебила она, смертельно боясь попасть впросак из-за незнания, какую из пяти вилок брать первой. Но беспокоилась она совершенно напрасно, мне в таких местах тоже неловко.

— Оно совсем простенькое, — уверила я. — И очень уютное, так что расслабься.

— А что там подают?

— Самые обычные вещи, — ответила я. — Сандвичи, творожный пирог и все такое.

— А шварцвальдский торт? — с надеждой спросила она. Надо же, слышала о шварцвальдском торте.

— Да, наверное, — сказала я. — Или что-нибудь в том же роде.

— А чай надо заказывать у стойки или…

— Мама, ты сядешь за столик, официантка сама к тебе подойдет и примет заказ.

— А как лучше — просто войти в кафе и сесть, где захочу, или…

— Подожди, пока тебя проводят за столик, — посоветовала я.

Когда я вошла в кафе, она уже сидела за столиком, выпрямившись, будто проглотила аршин, и робея, точно самозванка, знающая, что не имеет права здесь находиться. Она нервно улыбалась, желая показать, что у нее все хорошо, и судорожно прижимала к себе сумочку для защиты от грабителей, которыми, как она слышала, кишмя кишит центр Лондона. Казалось, ее сухонькие ручки говорят: «От меня не разживетесь».

Она выглядела чуть иначе, чем обычно, — стройнее и моложе. В одном Питер оказался прав: она действительно сделала что-то непонятное с волосами, но мне пришлось, хоть и без удовольствия, признать, что это ей к лицу.

И с одеждой произошло что-то странное: она была… была… одета со вкусом!

И, в довершение всего, она накрасила губы красной помадой. Надо заметить, что помадой мама не пользовалась никогда, разве что в особо торжественных случаях. На свадьбу, например. И иногда на похороны, если усопший был ей несимпатичен.

Я села напротив нее, натянуто улыбнулась и поинтересовалась, что такое она хотела мне рассказать.

62

Она решила уйти от отца.

Вот что она хотела мне сообщить (хотя, пожалуй, в данном случае слово «хотела» было бы преувеличением; точнее, ей пришлось сказать мне об этом).

От потрясения мне буквально стало дурно. Помню, меня еще удивило, что она дождалась, пока я закажу себе сандвич, и только потом выложила свою новость: она ведь терпеть не может, когда впустую переводят добро.

— Я тебе не верю, — прохрипела я, пристально глядя ей в лицо в надежде уловить хоть тень лжи, но увидела только, что она подвела глаза, причем криво и неумело.

— Прости, — приниженно пробормотала она.

Мой мир определенно разваливался на части, и от этого я совсем растерялась. До сего момента я считала себя независимой взрослой женщиной двадцати шести лет от роду, которая ушла из родительского дома и живет своей собственной жизнью, не испытывая ни малейшего интереса к сексуальным экспериментам родителей, но сейчас чувствовала себя испуганной и озлобленной, как брошенный четырехлетний ребенок.

— Но почему? — воскликнула я. — Почему ты от него уходишь? Как ты можешь?

— Потому, Люси, что уже много лет у нас не брак, а одно название. Ты ведь это знаешь, Люси? — с нажимом спросила она, глазами умоляя согласиться.

— Нет, не знаю, — отрезала я. — Для меня это новость.

— Люси, ты наверняка давно знаешь, — настаивала она.

Что-то она слишком часто обращалась ко мне по имени. И все пыталась просительно коснуться моей руки.

— Ничего я не знаю, — твердо повторила я. О чем бы ни шла речь, согласия от меня она не дождется.

А про себя в ужасе подумала: это что же творится: у других родители разводятся, но мои-то не могут разойтись, ведь они католики?

Нерушимость домашнего очага была единственной причиной, по которой я так долго мирилась с католическим вероисповеданием моих родителей и всей связанной с этим чепухой. Мы как будто заключили молчаливую сделку, обязывавшую меня, среди прочего, каждое воскресенье ходить к мессе, не надевать на свидания лаковые туфли и каждую весну сорок дней воздерживаться от сладостей. Взамен мои родители должны были жить вместе, даже если ненавидят друг друга лютой ненавистью.

— Бедная Люси, — вздохнула мама. — Ты никогда не умела переживать неприятности, так ведь? Вечно убегала или утыкалась носом в книжку, когда жизнь не радовала.

— Да пошла ты, — разозлилась я. — Прекрати меня пилить, из нас двоих здесь ты виноватая.

— Извини, — мягко сказала она. — Не стоило мне этого говорить.

Чем потрясла меня еще больше. Это было почище новости о том, что она уходит от папы. Она не только не заорала на меня за мою грубость — она сама извинилась!

Я смотрела на маму, и меня тошнило от страха. Как видно, дело было совсем плохо.

— Люси, — еще мягче продолжала она, — мы с твоим отцом не любим друг друга уже много лет. Прости, если для тебя это так неожиданно.

Я не могла говорить. На моих глазах рушился мой дом, и я вместе с ним. Мое самоощущение и без того непрочно; что, если я вообще растворюсь в воздухе, если исчезнет главная из моих определяющих черт?

— Но почему теперь? — спросила я после того, как мы провели пару минут в напряженном молчании. — Если вы давно друг друга не любите, во что я все равно не верю, почему тебе именно теперь приспичило уходить?

И вдруг до меня дошло, почему: прическа, макияж, новая одежда! Все ясно!

— О господи, — выдохнула я. — Поверить не могу: ты что, еще кого-то встретила? Ты завела… приятеля?

Она не смотрела мне в глаза, дрянь такая, и я поняла, что угадала.

— Люси, — взмолилась она, — я была так одинока!

— Одинока? — возмутилась я. — Как ты могла быть одинока, если у тебя есть папа?

— Люси, пойми, пожалуйста, — вздохнула мама, — жить с твоим отцом все равно что жить с малым ребенком.

— Не надо! — вскипела я. — Не пытайся убедить меня, что он сам во всем виноват. Ты это сделала, и виновата ты одна.

Мама с несчастным видом уставилась на свои руки и не сказала ни слова себе в оправдание.

— Так кто же он? — процедила я, морщась от привкуса желчи во рту. — Этот твой дружок?

— Люси, прошу тебя, — пробормотала она. Ее мягкость сбивала меня с толку, мне было намного спокойнее, когда она язвила и издевалась.

— Говори, — потребовала я.

Она по-прежнему молча смотрела на меня полными слез глазами. Почему не хочет говорить?

— Я его знаю, да? — встревожилась я.

— Да, Люси. Прости меня, Люси, я вовсе не хотела, чтобы так вышло…

— Скажи только, кто он, — приказала я, чувствуя, как трудно становится дышать.

— Это… Он…

— Да говори же! — закричала я.

— Кен Кирнс, — скороговоркой выпалила она.

— Кто? — не сразу поняла я. — Какой такой Кен Кирнс?

— Ну как же, ты ведь знаешь. Мистер Кирнс из химчистки.

— Ах, мистер Кирнс, — протянула я, смутно припоминая лысого старикашку в коричневой кофте, ботинках из кожзаменителя и с вставной челюстью, которая, казалось, жила своей собственной, отдельной от его беззубого рта жизнью.

О, облегчение! Как это ни нелепо, я была парализована страхом, что ее приятелем окажется Дэниэл. Он ведь все темнил насчет своей загадочной новой пассии, и мама так откровенно кокетничала с ним в тот раз, когда мы вместе были у нее, и потом Дэниэл говорил, что моя мама симпатичная…

Ладно, я очень рада, что это не Дэниэл, но мистер Кирнс из химчистки?! Неужели она не могла подцепить кого-нибудь получше? Второго такого урода днем с огнем не сыщешь!

— Поправь меня, если я ошибаюсь, — заплетающимся языком сказала я. — Мистер Кирнс с вставными зубами, которые ему велики, — твой новый хахаль?

— Он уже заказал себе другие, — жалобно возразила она.

— Ты отвратительна, — тряхнула я головой. — Ты совершенно отвратительна.

Она не заорала на меня, не заругалась, как поступала обычно, если я высказывалась без должного к ней уважения, но продолжала сидеть с прибитым, смиренным видом.

— Люси, посмотри на меня, пожалуйста, — попросила она, и в уголках глаз у нее блеснули слезы. — С Кеном я чувствую себя как молодая, разве ты не понимаешь — я тоже женщина, и у меня есть потребности…

— Слышать не хочу о твоих гнусных потребностях, — перебила ее я, гоня от себя чудовищную картину страстного слияния мамы с мистером Кирнсом среди вешалок и ворохов чужой одежды.

И опять она даже не попыталась оправдаться, но я-то знала, с кем имею дело. Рано или поздно все это напускное смирение с нее слетит.

— Люси, мне пятьдесят три года, и это, возможно, моя последняя надежда на счастье. Ты ведь поймешь меня?

— Ты и твое счастье! А как же папа? Как насчет его счастья?

— Я старалась сделать его счастливым, — с грустью сказала она. — Но ничего не выходит.

— Чушь! — вознегодовала я. — Ты старалась только превратить его жизнь в ад! Почему ты, черт возьми, не ушла от него уже давно?

— Но… — робко пискнула она.

— И где ты намерена жить? — перебила я. Меня по-прежнему мутило.

— С Кеном, — шепнула она.

— Это где?

— Красный домик напротив школы, — с плохо скрываемой гордостью ответила мама. Король химчистки Кен Кирнс явно успел скопить на безбедную старость.

— А как же твой священный долг? — спросила я, зная, что бью ниже пояса. — Как быть с клятвами, что ты давала в церкви, у алтаря, — быть с мужем в горе и в радости?

— Люси, прошу тебя, — еле слышно произнесла она. — Уж как я боролась со своей совестью, сколько молилась, чтобы господь меня направил…

— Какая же ты лицемерка! — воскликнула я. Не то чтобы с точки зрения морали это для меня хоть сколько-нибудь значило, гораздо важнее было побольнее уязвить ее. — Всю мою жизнь ты пичкала меня учением католической церкви, осуждала незамужних матерей и тех, кто делает аборты, а теперь, оказывается, сама ничуть не лучше их! Ты прелюбодейка, ты нарушила свою драгоценную седьмую заповедь!

— Шестую, — возразила она, став на секунду прежней, энергичной и строгой.

Ха! Я знала, что все равно возьму верх.

— Что? — брезгливо поморщилась я.

— Я нарушила шестую заповедь, седьмая — «не укради», тебя что, на уроках Священного писания ничему не научили?

— Вот видишь, вот видишь! — злобно обрадовалась я. — Опять ты за свое, опять осуждаешь, следишь за другими, как цепная собака. Пусть тот, кто без греха, сам уберет бревно из своего глаза!

Она повесила голову, заломила руки. Мученица, да и только.

— А что думает обо всем этом отец Кольм? — не унималась я. — Наверно, теперь он уже не так дружит с тобой, ты ведь… разрушила домашний очаг.

Мама не отвечала.

— Ну? — снова спросила я.

— Они сказали, чтобы я больше не убирала цветами алтарь, — наконец призналась она. Одинокая слеза поползла по ее щеке, смывая неумело наложенный тональный крем и оставляя тонкую дорожку.

— И поделом, — фыркнула я.

— И церковный комитет не принял яблочный торт, что я испекла для благотворительной распродажи, — продолжала она. Слезы уже текли по ее лицу ручьями, и полосок становилось все больше.

— И это верно, — с жаром согласилась я.

— Наверно, думают, что это заразно, — с жалкой улыбочкой сказала она. Я холодно посмотрела на нее, и через пару секунд улыбки как не бывало.

— И мне ты тоже нашла время рассказывать. Как, по-твоему, после таких новостей я смогуработать до вечера?

Согласна, это было уже нечестно, потому что Айвора на месте не было, и я все равно ничего делать не стала бы, но дело не в том.

— Люси, мне очень жаль, — спокойно возразила мама, — но я хотела все рассказать тебе как можно скорей, чтобы не получилось так, что ты узнаешь об этом от кого-нибудь еще.

— Ну ладно, — отрезала я, вставая из-за стола. — Ты мне все рассказала. Спасибо и до свидания.

Денег я ей не оставила. Может заплатить за мой сандвич и сама: это из-за нее я так его и не съела.

— Подожди, пожалуйста, — взмолилась она. — Люси, не уходи. Прошу тебя, дай мне возможность сказать еще два слова. Больше мне ничего не надо.

— Давай, говори, — разрешила я. — Хоть посмеюсь.

Мама набрала полную грудь воздуха и начала:

— Люси, я знаю, что ты всегда любила папу больше, чем меня…

Она остановилась, готовая выслушать мои возражения, но я молчала.

— …и мне это было очень тяжко, — продолжала она. — Мне одной приходилось быть сильной, строгой, воспитывать вас, потому что он этого не делал. А ты, я знаю, думала, что он замечательный, а я вредная и злая, но ведь хотя бы один из нас должен был быть родителем.

— Да как ты смеешь, — процедила я. — Папа был мне вдвое, нет, вдесятеро больше родителем, чем ты!

— Но он такой безответственный, — заикнулась она.

— Вот только о безответственности не надо, — перебила я. — Как насчет твоего чувства ответственности? Кто теперь позаботится о папе?

Хотя ответ на этот вопрос я уже знала.

— А почему о папе кто-то должен заботиться? — спросила мама. — Ему всего пятьдесят четыре, и у него все в порядке.

— Ты же знаешь, заботиться о нем надо, — сказала я. — Знаешь, что сам он о себе позаботиться не может.

— А почему, Люси? Многие живут одни, даже люди много старше твоего папы, и прекрасно со всем управляются.

— Но папа не такой, как другие, и это ты тоже знаешь, — возразила я. — Не думай, что тебе удастся выкрутиться!

— А почему твой папа не такой, как другие? — спросила она.

— Ты знаешь почему, — рассердилась я.

— Нет, не знаю. Может, ты мне объяснишь?

— Я не намерена дискутировать с тобой на эту тему, — вскипела я. — Ты знаешь, что за папой надо следить, и все тут.

— Опять не можешь взглянуть правде в глаза, Люси? — сказала мама, глядя на меня с омерзительной, ханжеской кротостью, фальшивым состраданием и показной заботой.

— Какой еще правде? — не поняла я. — Нет тут никакой правды, а ты болтаешь еще больше глупостей, чем обычно.

— Он алкоголик, — мягко ответила она. — Вот этого-то ты и не можешь принять.

— Кто алкоголик? — возмутилась я. — Папа не алкоголик. Я вижу, к чему ты клонишь, думаешь, можно обзывать папу как угодно, говорить о нем всякие гадости, чтобы люди тебя пожалели и сказали, что ты правильно его бросила. Нет уж, меня не одурачишь.

— Люси, он был алкоголиком много лет, быть может, задолго до того, как мы поженились, но тогда я не знала, что это такое, — вздохнула она.

— Чепуха, — фыркнула я. — Он не алкоголик. Ты что — за дурочку меня считаешь? Алкоголики — это такие типы в грязной одежде, небритые, которые спят на улицах и сами с собой разговаривают.

— Люси, алкоголики бывают разные, и те люди на улицах — такие же, как твой папа, просто в жизни им меньше повезло.

— Самое большое в жизни невезение — жить с тобой под одной крышей, — отбрила ее я.

— Люси, ты будешь отрицать, что твой отец много пьет?

— Иногда выпивает, — согласилась я. — А почему бы ему не пить? Все эти годы ты превращала его жизнь в кошмар. Мое самое раннее воспоминание — как ты на него кричала.

— Прости меня, Люси, — заливаясь слезами, всхлипнула она. — Но мне было так тяжело, у нас никогда не было ни гроша, а он не устраивался на работу, но деньги, что я откладывала на еду для тебя и твоих братьев, забирал и пропивал. Приходилось идти в ближний магазинчик и плести что-нибудь о том, как я не успела зайти в банк и не поверят ли они мне в долг. Они доподлинно знали, в чем дело, а у меня ведь тоже гордость есть, понимаешь? Мне было нелегко так поступать, в детстве меня учили ждать от жизни большего, чем я получила с твоим папой.

Она уже плакала в три ручья, но для меня это ничего не значило.

— А я ведь любила его, да, любила, — всхлипывала она. — Мне было двадцать два года, и для меня он был лучше всех. Он все обещал бросить пить, а я все надеялась, что он исправится, каждый раз верила ему, и каждый раз он меня обманывал.

Она говорила и говорила, и обвинениям не было конца. Как он напился в день свадьбы, как, когда она носила Криса и начались схватки, ей пришлось одной добираться до больницы, потому что он где-то пропадал, видимо, пьянствовал; как, стоя в церкви на конфирмации Питера, громко запел «Люди за проволокой»…

Я уже не слушала, решив, что мне пора обратно на работу.

Перед тем как уйти, я сказала:

— Тебе, конечно, наплевать, но знай: я позабочусь о нем сама и сделаю это намного лучше, чем делала ты.

— Ты серьезно, Люси? — совершенно спокойно спросила мама.

— Да.

— Тогда желаю удачи. Она тебе пригодится.

— Что ты имеешь в виду?

— А ты умеешь застирывать простыни? — похоронным голосом спросила она.

— Да о чем ты?

— Увидишь, — устало проронила мама. — Увидишь.

63

На работу я вернулась в состоянии шока.

Первым делом позвонила папе, чтобы убедиться, что он жив и здоров, но он бормотал что-то бессвязное, и я встревожилась еще сильнее.

— Сегодня сразу после работы приеду к тебе, — пообещала я. — Все будет хорошо, не беспокойся.

— Кому я теперь нужен, Люси? — спросил он дребезжащим, совсем стариковским голосом. Я была готова убить маму.

— Мне, — с жаром ответила я ему. — Я всегда буду заботиться о тебе, не волнуйся.

— Ты меня не бросишь? — робко спросил он.

— Никогда, — заверила я, вложив в это слово столько воли, сколько у меня в жизни не бывало.

— И останешься ночевать? — спросил папа.

— Останусь, конечно, я всегда буду с тобой!

Потом я позвонила Питеру. На работе его не оказалось, из чего я заключила, что мама уже и его осчастливила своей новостью, и он, отягощенный эдиповым комплексом идиот, сбежал домой, где лежит в темной комнате, задернув шторы, и ждет смерти на почве сердечной травмы. Так и было: когда я набрала его домашний номер, он сиплым, севшим от горя голосом заявил, что, как и я, ненавидит мать. Но я-то знала, что у него на то другие причины и со мной ему равняться нечего. Питер был в отчаянии не потому, что мама ушла от папы, а потому, что от папы она ушла не к нему.

Далее я позвонила Крису и выяснила, что его мама ввела в курс дела еще утром. Вот ведь негодяй — мог бы позвонить, предупредить, так нет! Мы немного поругались по этому случаю, что было приятно, ибо ненадолго отвлекло меня от мыслей о папе. Крис бурно обрадовался, когда я сообщила, что вечером еду к папе («Господи, Люси, какая же ты молодец. Я твой должник»). С чувством ответственности мой брат не в ладах: он просто не знает, что это такое.

Затем я позвонила Дэниэлу и рассказала ему, что случилось. Ему хорошо рассказывать, потому что он умеет сочувствовать искренне. К тому же он всегда очень тепло относился к моей маме, и меня радовала возможность показать ему, какая она на самом деле дрянь.

Дэниэл никак не прокомментировал преступное легкомыслие моей матери, зато сразу же предложил отвезти меня к отцу.

— Нет, — сказала я.

— Да, — сказал он.

— Нет и нет, — отрезала я. — Настроение у меня хуже некуда, собеседник из меня сейчас никакой, ехать туда долго и скучно, а по приезде я захочу одного: побыть с папой.

— Отлично, — согласился он. — И все же я бы хотел составить тебе компанию.

— Дэниэл, — вздохнула я, — я понимаю, что ты нуждаешься в помощи квалифицированного психиатра, но в данный момент у меня нет времени разбираться с твоими душевными неполадками.

— Люси, будь благоразумна, — твердо ответил он.

И мы оба невесело рассмеялись.

— Дэниэл, — продолжала я, — ты просишь о невозможном. Прекрати унижаться, от меня все равно ничего не добьешься.

— А теперь слушай меня! — заорал он в трубку. — У меня машина, тебе далеко ехать да еще надо сначала зайти домой за вещами. На сегодняшний вечер у меня других планов нет, поэтому я сам отвезу тебя в Эксбридж и больше ничего слышать не желаю!

— Уф! — выдохнула я, вопреки трагизму ситуации несколько развеселившись. — Да ты прямо герой-любовник из женского романа — суровый, волевой и нежный! Пощупай-ка свои ляжки — небось мускулы стали тверже камня.

Он даже не понял, о чем я говорю.

Странно, прежде я никогда не задумывалась о том, какие у Дэниэла ляжки. Смутно подозреваю, что действительно мускулистые. Я почувствовала некоторое неудобство, что-то вроде нервного возбуждения, и решила больше не спорить.

— Спасибо, Дэниэл. Если тебе правда нетрудно, отвези меня. Ты очень мне этим поможешь.

Ужасный поступок мамы, бросившей папу, нисколько не умалял моего страха перед Карен и тем, что она сделает со мной, если узнает, что Дэниэл сопровождал меня в Эксбридж. Но, к счастью, в тот момент, когда мы с Дэниэлом выходили из квартиры с вещами, она еще не пришла с работы.

По дороге мы остановились у супермаркета купить продуктов для папы. Я потратила целое состояние, покупая все, что, по моему мнению, могло его обрадовать: хрустящее печенье с джемом, спагетти, шоколадные конфеты, сахарные вафли, цветные мятные драже и бутылку виски. Наплевать мне на мамину клевету, никакой он не алкоголик. Ни единому ее слову не верю. А если и верю, неважно. Я бы дала папе все, что угодно, лишь бы ему стало лучше, лишь бы он почувствовал, что его кто-то любит.

Я создам для него любящий дом, в миссионерском запале думала я.

Мне не терпелось поскорее начать. Уж я покажу маме, как надо жить.

Когда мы с Дэниэлом вошли в дом, папа сидел в своем кресле совершенно пьяный и плакал. Глубина его горя потрясла меня, потому что в глубине души я ожидала, что он будет рад: мама ушла и наконец оставила его в покое. Я думала, он испытывает облегчение оттого, что мы с ним вдвоем, только я и он.

— Бедный, бедный папочка.

Я кинула сумки на стол и бросилась к нему.

— Ох, Люси, — сказал он, медленно качая головой. — Люси, что же со мной будет?

— Я о тебе позабочусь. А теперь выпей-ка, — предложила я, махнув Дэниэлу, чтобы достал из сумки бутылку виски.

— Пожалуй, выпью, — уныло согласился папа. — Пожалуй, выпью.

— Люси, ты уверена? — негромко спросил Дэниэл.

— Не учи меня жить, — прошипела я в ответ. — Его только что бросила жена, дай ему выпить, черт побери.

— Люси, успокойся, — сказал он, доставая из-за папиного кресла пустую бутылку из-под виски и показывая мне. — Просто не хочется, чтобы ты его угробила сразу.

— От еще одной вреда не будет, — упрямо возразила я.

Мне вдруг стало безумно жаль и себя, и папу. Не успев осознать, что происходит, я ударилась в истерику, завопила: «Дэниэл, ради бога!» — и выбежала из кухни, громко хлопнув дверью.

Затем рванула на себя дверь «парадной» гостиной и в припадке слезливой ярости бросилась на «выходной» полосатый серо-коричневый диванчик. Эту комнату берегли для гостей, но, поскольку гости у нас бывали редко, она сохранилась во всем нетронутом с 1973 года великолепии. Здесь время как будто бы остановилось.

Я сидела и плакала, при этом ужасаясь собственной дерзости: посметь сесть на хороший диван, на который дозволялось садиться только священникам да гостям из Ирландии. А через пару минут, как я и ожидала, в комнату вошел Дэниэл.

— Ты дал ему выпить? — хмуро спросила я.

— Да, — кивнул он, обходя журнальный столик из темного стекла. Затем присел рядом со мной на ископаемый диван, обнял меня. Я знала, что он так поступит. Дэниэл мил и предсказуем, на него всегда можно рассчитывать, он всегда ведет себя как надо.

Потом он посадил меня к себе на колени, обнимая за плечи одной рукой. Этого я не ожидала, но и против ничего не имела. Сейчас мне было необходимо дружеское участие в любых количествах.

Я дала себе волю, припала к его груди и еще немного поплакала. Плакать на груди у Дэниэла просто замечательно: он такой надежный. Войдя в роль, я беззастенчиво вытирала мокрые щеки о плечо его пиджака, а он нежно гладил меня по волосам и бормотал что-то успокаивающее типа: «Тсс, Люси, не плачь, маленькая». Было очень приятно.

От него чудесно пахло: я уткнулась носом ему в шею, и от его запаха у меня кружилась голова.

Надо же, удивленно подумала я, вполне сексуальный запах, теплый, мужской — по крайней мере, был бы сексуальный, если б так пахло от другого человека.

Интересно, лениво подумала я через минуту, а каков он на вкус? Наверно, тоже ничего. Да и я сейчас так близко, что стоит только высунуть язык и дотронуться до гладкой кожи…

Но тут же осадила себя. Не хватало еще облизывать мужчин, тем более — Дэниэла.

Он продолжал одной рукой гладить мои волосы, а другая скользнула под волосами к затылку и начала странные манипуляции большим и указательным пальцами.

Я вздохнула и прижалась к нему теснее. Его прикосновения расслабляли и успокаивали. Только расслабление было какое-то странное — до дрожи. Успокаивает, но…

Вдруг я поняла, что уже не плачу, и меня охватила паника: надо срочно высвобождаться из объятий. К мужчинам я позволяла себе прижиматься, только если нас связывали романтические отношения или в случае, когда нуждалась в утешении. Поскольку наша дружба с Дэниэлом не отвечала ни одному из этих условий, я находилась в его руках без всяких на то оснований: кончились слезы, и наше время истекло.

Надеясь, что он не сочтет меня неблагодарной, я попыталась потихоньку отстраниться.

Он улыбнулся, приблизив свое лицо к моему, будто знал что-то, чего я не знала. Или, возможно, должна была знать.

Иногда его безусловная положительность действует на нервы, раздраженно подумала я. И зубы у него что-то слишком белые, наверно, у дантиста побывал. Это тоже раздражало.

Мне стало жарко и неудобно, даже не знаю почему.

Потому, наверное, что наше общее эмоциональное напряжение дошло до высшей точки, следом за которой должна наступить разрядка. Мгновенная вспышка счастья (или несчастья) уже миновала, и держаться за руки, обниматься и лить слезы стало мучительно неловко. Потому, вероятно, мне и хочется бежать от него, подумала я, лихорадочно ища объяснения своему состоянию.

Мне вообще не особенно удается проявлять нежные чувства.

Во всяком случае, на трезвую голову.

Но Дэниэл, казалось, не понимал, что я хочу высвободиться. Я пыталась разорвать кольцо его рук, но безрезультатно. Меня захлестнула вторая волна панического страха.

— Спасибо, — шмыгнула носом я, надеясь, что говорю спокойно, и предприняла новую попытку выскользнуть из его объятий на свободу. — Извини.

Мне надо вырваться, думала я. В его руках мне было стыдно и неловко, но то не были обычные стыд и неловкость.

Он меня волновал.

Я теперь увидела все, чего не замечала, пока плакала.

Например, какой он большой. Я привыкла к некрупным мужчинам. Забавно, когда тебя обнимает такой великан, как Дэниэл.

Забавно и страшновато.

— Не извиняйся, — сказал он.

Я подождала его обычной, чуть насмешливой улыбки, но он не улыбался, а смотрел на меня в упор, не двигаясь, и глаза у него были очень серьезные.

Я тоже смотрела на него. Мы оба замерли в ожидании. Всего пять минут назад я чувствовала себя в полной безопасности, теперь на смену ей пришли другие чувства, но безопасности не было и в помине. Кроме того, мне никак не удавалось вдохнуть: воздух застревал где-то на полпути, не доходя до легких.

Дэниэл пошевелился, и я рванулась вперед, но он просто отвел мои волосы со лба. От прикосновения его руки меня пронизала дрожь.

— Но я должна извиняться, — нервно пробормотала я, не в силах взглянуть ему в глаза. — Ты ведь меня знаешь, я обожаю чувствовать себя виноватой.

Он не засмеялся. Дурной знак. И не отпустил меня. Что еще хуже.

К своему ужасу, меня захлестнула волна сексуального влечения, причем такой силы, что я чуть не свалилась у него с колен.

Я предприняла еще одну попытку вырваться.

Хотя, должна признаться, особых усилий не прикладывала.

— Люси, — сказал Дэниэл, беря меня за подбородок и осторожно поворачивая мое лицо к себе, принуждая смотреть в глаза, — я тебя не отпущу, даже и не мечтай.

О господи! Вот и все, маски сброшены. Тон его мне не понравился. То есть на самом деле понравился и даже очень. Если б не мой отчаянный страх перед тем, что все это значило, я была бы наверху блаженства.

Происходило нечто странное: отчего вдруг в нас с Дэниэлом заговорил голос плоти? Почему именно сейчас?

— Почему это ты меня не отпустишь? — заикаясь, спросила я, чтобы выгадать время, и тут же отвлеклась на его ресницы, длинные и густые просто до неприличия. И неужели у него всегда был настолько чувственный рот? И такой чудесный легкий загар, особенно заметный по контрасту с белизной рубашки…

— Потому, — ответил он, глядя на меня сверху вниз, — что я тебя хочу.

Проклятие! Я вся дрожала, мне было жутковато. Мы быстро приближались к границе, за которой ждала полная неизвестность. Будь у меня хоть капля разума, я бы заставила нас обоих остановиться.

Но ни капли разума у меня не было, и даже себя одну я остановить не могла.

И даже если бы хотела, точно не могла остановить его.

За целую вечность до того, как это случилось, я знала, что он меня поцелует.

Мы парили в безвоздушном пространстве, почти соприкасаясь губами, сближаясь все теснее.

Лицо Дэниэла, так давно мне знакомое, казалось совершенно чужим, причем очень привлекательным.

Это было страшно. Но очень приятно.

Наконец мои нервы натянулись до звона, и я точно знала, что больше не могу ждать ни секунды. Тогда он наклонился ко мне, приник к моим губам и поцеловал. Мне показалось, что поцелуй проник в мою кровь, и она заиграла, как газировка.

Я тоже поцеловала его.

Потому что, как ни стыдно в этом признаваться, я хотела его поцеловать.

То был лучший поцелуй в моей жизни, и дал мне его Дэниэл. Как ужасно, если он узнает, то сойдет с ума от гордости. Надо позаботиться, чтобы он никогда об этом не узнал, решила я.

Теперь я замечала все мелочи, которых не видела раньше. Например, проводя ладонями по дорогой ткани пиджака, почувствовала, какая у Дэниэла широкая, сильная спина.

Неудивительно, что он так замечательно целуется, думала я, пытаясь отвлечься от этих опасных мыслей. У него богатый опыт. Но потом он опять поцеловал меня, и я подумала: ладно, дело сделано, семь бед — один ответ, можно и еще разок. Он был восхитителен. У него был изумительный рот, невероятно гладкая кожа с мускусным привкусом. Он был мужчина, настоящий мужчина!

О боже, испугалась я, такое забыть я не смогу.

Он сам никогда не даст мне забыть. Какой стыд! После всех оскорблений, которыми я осыпала его за любовь к ближнему!

Если б я не настолько потеряла голову, то посмеялась бы над собой. Карен меня убьет. По существу, я уже труп.

«Как я могла допустить?» — потрясенно спросила себя я. А как было не допустить?

Все эти мысли промелькнули в моем мозгу и вылетели вон: их место заняло желание. Я умирала по Дэниэлу.

То и дело тоненький голосок внутри меня твердил: ты знаешь, кто это? Дэниэл, если ты еще не заметила. А заметила ли ты, где находишься? Да, правильно, в маминой парадной комнате. На диване имени святого отца Кольма.

Меня уже трясло оттого, как сильно я его желала. Я могла бы отдаться ему прямо здесь, сию минуту, на достославном диване для гостей, при том, что в соседней комнате находился мой родной отец. Мне было все равно.

А он ведь только целовал меня. Целовал и ласкал, но совершенно невинно, не переступая границ дозволенного. Я не знала, умиляться или раздражаться оттого, что он даже не пытался пойти дальше, завалить меня на диван, запустить руку мне под юбку.

Наконец он оторвался от меня и произнес:

— Люси, ты не знаешь, как долго я этого ждал.

Надо отдать ему должное — он был очень хорош. Голос у него звенел от страсти. Выглядел он замечательно. Зрачки так расширились, что глаза казались почти черными, прическа соблазнительно растрепалась, не то что обычно — волосок к волоску. Но больше всего мне понравилось лицо: такое бывает либо в большой любви, либо, по меньшей мере, от сильного желания.

Неудивительно, что он охмурил стольких женщин.

— Ах, Дэниэл, — неверным голосом заметила я, пытаясь улыбнуться, — ты наверняка это всем девушкам говоришь.

— Люси, я серьезно, — сказал он серьезным голосом, очень серьезным тоном, серьезно глядя на меня.

— И я тоже, — небрежно ответила я.

Здравый смысл, как бы мало его ни было, начал неохотно возвращаться в мою затуманенную голову, хотя все тело еще вздрагивало от неудовлетворенного томления.

Я смотрела на него и хотела ему верить, но знала, что нельзя.

Мы сидели рядом, близкие, но чужие, оба с грустным видом, я все еще в его объятиях. Гостеприимством Дэниэла я явно злоупотребила, но уходить до смерти не хотелось.

— Люси, прошу тебя, — сказал он, беря мое лицо в свои ладони бережно, будто ведро, до краев налитое серной кислотой.

Тут открылась дверь, и в комнату ввалился папа. Мы с Дэниэлом отпрянули друг от друга, будто ошпаренные, но он все-таки успел увидеть, что происходит, и это потрясло его и разъярило.

— Боже правый, — ззревел он. — И вы туда же! Прямо Содом и Бегорра какие-то!

64

В следующие несколько дней моя жизнь изменилась очень круто. У меня вдруг появился новый дом (или старый, это как посмотреть). Я рвалась немедленно отказаться от прежней квартиры: мне не терпелось начать новую жизнь и показать всем, насколько хорошо я к ней готова.

Надо же кому-то переехать к бедному папе, чтобы заботиться о нем, и совершенно очевидно, что я — первый кандидат на этот пост.

Если бы Крис или Питер вызвались помочь, я все равно настояла бы на том, что справлюсь сама. Впрочем, эти лоботрясы и не напрашивались. Мысль о добровольном переселении в родительский дом вгоняла их в ужас. Не то чтобы от них было много толку, изъяви они такое желание: со дня их появления на свет мама все делала за них, поэтому они едва умели налить воды в ванну, а о большем и речи быть не могло. Хорошо еще, научились самостоятельно завязывать шнурки. Я, в общем-то, была немногим лучше их, но знала, что как-нибудь справлюсь. Я научусь готовить рыбные палочки, пылко думала я, и то будет мой подвиг во имя любви.

Все мои знакомые пытались отговорить меня от переезда в Эксбридж. Карен и Шарлотта не хотели меня отпускать — и не только из-за тяжкой необходимости искать мне достойную замену.

— Но ведь у твоего папы все в порядке, — недоумевала Карен. — Многие живут одни. Зачем тебе непременно жить у него? Ездила бы к нему раз в два дня, договорилась бы с соседями, чтобы присматривали, и братья пусть помогают по очереди. Не многовато ли ты на себя берешь?

Я не могла ничего объяснить Карен. Просто чувствовала, что не успокоюсь, если не возьму на себя все хлопоты по дому, причем все буду делать как следует. Перееду в Эксбридж, начну заботиться о папе, как он того заслуживает, как никто и никогда еще о нем не заботился. Я была рада, что он теперь только мой, что мы будем жить вдвоем. Меня возмущало мамино предательство, но ничего другого я от нее и не ждала и испытывала облегчение оттого, что она наконец убралась восвояси.

— Какой ужас — вернуться домой и снова жить с родителями, — переживала за меня Шарлотта. — То есть с родителем, — быстро поправилась она. — Подумай только, Люси: когда же тебе там встречаться с мужчинами? Разве ты не будешь бояться, что в самый неподходящий момент в комнату ворвется твой папа, застигнет тебя с поличным и заявит, чтобы в его доме ты не смела заниматься такими вещами? А вдруг он станет указывать, в котором часу тебе возвращаться домой? — продолжала болтать она, не замечая, как я морщусь. — И говорить: «в таком виде ты никуда не пойдешь», «чего размалевалась, как проститутка», и все такое? Ты с ума сошла!

Беда Шарлотты в том, что она совсем недавно выпорхнула из родительского гнезда. У нее еще свежи воспоминания, каково находиться под отцовским надзором. Она еще радуется обретенной свободе — в те дни, разумеется, когда после злоупотребления этой свободой муки совести не толкают ее к самоубийству.

— А если твой папа заведет себе новую подружку? — воскликнула она. — Представь, какая гадость: входишь ты в дом и застаешь его в постели с ней!

— Но… — попыталась перебить ее я. Мысль о том, чтобы бедный папа завел подружку, была просто смехотворна. Почти так же нелепа, как если бы я завела парня.

Никакие парни в мои планы не входили. Поцелуй Дэниэла — исключение. Такое бывает раз в жизни и не повторяется. Момент надо ловить, что я и сделала.

Застукав нас в порыве страсти, папа ничего больше не сказал, только вперил в нас осуждающий взгляд. Мы покаянно съежились, как и подобало в таком случае. Затем он вышел из комнаты, а мы с Дэниэлом привели себя в порядок: я подождала, пока придут в норму пульс и дыхание, а Дэниэл — пока придет в норму и перестанет быть заметно то, что под брюками (о чем я узнала потом).

Мы рядышком сидели на диване, как воплощение немого смирения.

Мне хотелось умереть.

Все это было так ужасно.

Целоваться с Дэниэлом — и быть застигнутой родным отцом! О, унижение! Наверно, мне всегда будет четырнадцать лет и не больше!

Я и так пребывала в шоке, потому что мама бросила папу. А свою реакцию на домогательства Дэниэла даже шоком назвать не могла. Не знаю, почему он оказал на меня такое воздействие; в конце концов я решила, что все это оттого, что я чувствовала себя беззащитной из-за развала семьи.

А что двигало Дэниэлом — кто это знает? Он мужчина, я женщина (вернее, девушка — так я себя ощущаю), мы были одни. Что тут еще скажешь?

За один день все перевернулось вверх тормашками, и голова у меня уже шла кругом. Мне очень хотелось, чтобы мы с Дэниэлом вернулись к нашим привычным отношениям. А лучший способ добиться этого — вести себя, как обычно. Поэтому я Дэниэла оскорбила.

— Ты воспользовался моей слабостью, — проворчала я, добавив на всякий случай: — Мерзавец.

— Правда? — удивился он.

— Да, — подтвердила я уверенно. — Ты знал, что я расстроена из-за бедного папы. А потом оскорбил меня, обойдясь, как с последней дурочкой, и полез лапать.

— Извини, — испугался он. — У меня и в мыслях не было…

— Забудь, — подавляя праведный гнев, вздохнула я. — Давай оба забудем. Но чтобы больше такого не случалось.

Какая же я подлая, подумала я. Танго танцуют вдвоем, и так далее, и тому подобное, но, кроме как о том, не соблазнила ли я Дэниэла, мне было о чем подумать.

Об этом я решила не думать вообще. Я не люблю думать о неприятном.

Через десять минут Дэниэл с позором отбыл. Папа стоял у дверей, чуть ли не грозя ему вслед кулаком, и не спускал глаз с дороги, пока не удостоверился окончательно, что Дэниэл ушел. Мы даже не предложили ему чашку чая на прощание. Мама повернулась бы в гробу.

Если б не была жива.

65

После незабываемой сцены разврата Дэниэл пару раз приезжал ко мне в Эксбридж. Мне было так стыдно и неловко, что я была бы просто счастлива больше никогда его не видеть, но он меня преследовал.

Первый раз он позвонил мне на работу на следующий день, предложив встретиться и вместе пообедать. Я отказалась наотрез.

— Люси, прошу тебя, — сказал он.

— Зачем? — спросила я. — Только не это.

— Что «это»?

— Попробуй скажи, что нам надо поговорить, и я тебя убью, — пригрозила я.

Меган, Меридия и Джед бросили все свои дела и с интересом прислушались.

— Вообще-то, нам действительно надо поговорить, — сказал Дэниэл. — О твоей квартире.

— А что с ней такое? — удивилась я.

— Давай встретимся буквально на пару слов.

Разумеется, это всего лишь повод, но почему бы нет?

— Приезжай ко мне завтра вечером, — поломавшись, согласилась я.

К моему удивлению, мысль о том, что я увижу Дэниэла, обогрела и обрадовала меня. Необходимо положить этому конец, и чем скорее, тем лучше.

— Я встречу тебя с работы, — предложил он.

— Не надо! — быстро сказала я. Долгую поездку в электричке вдвоем с Дэниэлом я не выдержу. Буду молчать, дуться, стесняться, пока не сгорю от стыда.

Я повесила трубку. Меган, Меридия и Джед накинулись на меня, как стая стервятников.

— С кем ты говорила?

— Это Гас?

— Что происходит?

— Вы опять спите вместе? — хором допытывались они.

В ожидании Дэниэла я так нервничала, что сама испугалась.

Голова моя лопалась от всевозможных «за» и «против» — точнее, только «против» наших отношений. Целоваться с Дэниэ-лом было большой ошибкой. А повторять это будет непростительным легкомыслием. Ну ладно, допустим, мне показалось, будто я соблазняю его, но я же знаю, что на самом деле это не так! Я была потрясена уходом мамы от папы, расстроена, взвинчена и вообразила, что завлекаю близкого друга.

Наши страстные поцелуи — результат необычного стечения обстоятельств.

Посмотрим на ситуацию беспристрастно, думала я, лихорадочно причесываясь. Папа благосклонно наблюдал за мною. Он не будет столь благосклонен, когда поймет, для кого я причесываюсь.

С одной стороны, размышляла я взволнованно, вот я: растерянная, беззащитная, привязчивая. Дитя из только что рухнувшего дома, готовое полюбить первого, кто взглянет ласково.

С другой стороны, Дэниэл — мужчина, который привык ни в чем себе не отказывать и уже несколько ночей спавший один. Разумеется, он не особо выбирал, с кем развлечься. Попалась я — очень хорошо, значит, со мной.

Да. Он непривередлив.

Кроме того, Дэниэл из тех, кто любит добиваться желаемого и не терпит сопротивления. То, что кричала мне Карен вечером в воскресенье, я и сама всегда знала; она лишь укрепила мою уверенность. Дэниэл родную мать завалит, если та будет отбиваться как следует. Но я ему не поддамся, угрюмо решила я. Я не дам себе пасть столь низко. Я не стану кокетничать с Дэниэлом. Я поведу себя иначе.

Как только я открыла ему дверь, моя решимость поколебалась, а потом исчезла вовсе. Меня неприятно поразило, как он хорош собой. Почему вдруг он стал настолько притягателен? Ведь раньше он этим не отличался — во всяком случае, для меня. К своему великому разочарованию, я тут же засмущалась, как девчонка.

— Привет, — поздоровалась я с галстуком Дэниэла, ибо глаза поднять боялась.

Он нагнулся поцеловать меня, но из кухни тут же раздался возмущенный рев папы:

— Эй ты, хлыщ несчастный! Оставь мою дочь в покое!

Дэниэл поспешно отпрянул. Я почувствовала себя, как голодающий, у которого перед носом помахали пакетом жареной картошки, а поесть так и не дали.

— Входи, — буркнула я воротничку его рубашки.

Стеснялась я ужасно. Провожая гостя в комнату, задела бедром угол столика, на котором стоял телефон, но была вынуждена притвориться, что мне не больно. Я не хотела, чтобы он предложил поцеловать ушибленное место. Потому что не отказалась бы.

— Снимай пальто, — в упор глядя на его нагрудный карман, велела я.

Мне было неприятно, что он так на меня влияет. Да, я, разумеется, не в лучшем состоянии, хоть это и временно. Все-таки у меня только что разошлись родители. Но в обиду я себя не дам.

Я решила ни на минуту не оставаться с ним наедине и, после того, как он уедет, больше никогда с ним не видеться. Ну, если не никогда, то хотя бы какое-то время. Пока я не приду в норму, какова бы она ни была.

Осуществляя свой коварный план, я привела Дэниэла в кухню, где сидел сердитый папа.

— Здравствуйте, мистер Салливан, — нервно поздоровался Дэниэл.

— Ну не наглец? — проворчал папа. — Являться ко мне в дом после того, как вел себя здесь, как… как… в бурделе!

— Не надо, папочка, — испугалась я. — Он больше не будет.

— Наглец, каких свет не видывал, — не унимался папа.

Потом, к счастью, замолчал.

— Хочешь чаю? — спросила я у плеча Дэниэла.

— А где у нас хрустящие блинчики? — грубо перебил папа.

— Какие блинчики?

— По средам у нас всегда хрустящие блинчики.

— Но сегодня четверг.

— Да? Ладно, где тогда тушеное мясо?

— А что, по четвергам на обед всегда тушеное мясо?

Ответом мне был скорбный взгляд.

— Прости, папочка, через неделю я освоюсь на кухне. Может, сегодня вечером согласишься на пиццу?

— Ту, что заказывают по телефону? — встрепенулся папа.

— Да, — подтвердила я. Интересно, а какую же еще?

— Не из морозилки? — с трогательной надеждой уточнил он.

— О господи, нет, конечно.

— Отлично, — возрадовался он. — А пива можно?

— Разумеется.

Видимо, у папы сбывалась давняя мечта. Мама бы таких фокусов не допустила.

Я позвонила в доставку пиццы. Папа завладел телефонной трубкой, чтобы лично обсудить с тем, кто готовит пиццу, все возможные варианты.

— Что такое анчоусы? Давай-ка я парочку попробую. А каперсы что такое? Ясно, и их тоже брось штучки две-три. Как думаешь, эти самые анчоусы (он произнес «анчовусы») можно смешивать с ананасами?

Я восхищалась долготерпением Дэниэла, но в глаза ему пока смотреть не отваживалась.

Привезли пиццу и пиво, и мы втроем уселись за кухонный стол. Как только все было съедено, папа снова начал поглядывать на Дэниэла. Напряжение нарастало.

Прямо на Дэниэла он не смотрел, только злобно косился, когда тот смотрел в другую сторону. Стоило Дэниэлу повернуться, как папа быстро отводил глаза. Дэниэл чувствовал на себе недобрые взгляды и решил попробовать застичь папу врасплох. Он сидел, безмятежно потягивая пиво, и вдруг резко оборачивался к папе, который буравил его глазами. В следующее мгновение папа тоже отворачивался и с невинным, как у ангела, лицом потягивал свое пиво.

Это продолжалось несколько часов — так, во всяком случае, мне показалось.

Обстановка накалилась настолько, что, покончив с пивом, мы поспешно открыли бутылку виски.

Несколько раз, когда папа поворачивался к телевизору, чтобы нанести очередное оскорбление вещавшему с экрана политическому деятелю («высунь-ка язык, чтобы мы увидели черную полосу посередке от этого твоего подлого вранья!»), Дэниэл принимался делать мне энергичные знаки, гримасничать, кивать головой на дверь, намекая, что нам надо выйти в другую комнату. Вероятно, в гостиную, чтобы завершить начатое в прошлый раз.

Я его игнорировала.

Наконец папа решил пойти спать.

К тому времени мы все порядочно напились.

— Ты что это, вздумал всю ночь у нас торчать? — спросил папа Дэниэла.

— Нет, — ответил тот.

— Ну, так и проваливай, — заявил папа, вставая из-за стола.

— Мистер Салливан, вы не возражаете, если я скажу Люси два слова наедине? — вежливо спросил Дэниэл.

— Возражаю ли я? — взвился папа. — После того, что вы тут вытворяли позавчера вечером, я еще как возражаю!

— Прошу прощения, — смиренно сказал Дэниэл, — и могу вас уверить: больше подобное не повторится.

— Обещаешь? — строго спросил папа.

— Честное слово, — торжественно произнес Дэниэл.

— Ну ладно, — смилостивился папа.

— Спасибо, — поблагодарил Дэниэл.

— Помните, я вам поверил, — грозя нам пальцем, заявил папа. — Больше никакого баловства!

— Ни в коем случае, — подтвердил Дэниэл. — Ни баловства, ни озорства, ни шалостей.

Папа взглянул на него с явным подозрением, будто раздумывая, не дурачат ли его, но Дэниэл сделал сверхчестное лицо, дескать, вы, мистер Салливан, можете доверить мне свою дочь.

Не вполне убежденный его спектаклем, папа пошаркал к себе.

Разумеется, я ожидала, что Дэниэл бросится на меня, как только за папой закроется дверь, и была крайне обескуражена, когда он этого не сделал. Я с нетерпением ждала, как буду защищать свою честь и потом весь вечер называть его извращением.

Но он совсем сбил меня с толку тем, что только нежно взял меня за руку и мягко сказал:

— Люси, я хочу поговорить с тобой об одном важном деле.

— Ах да, — язвительно отозвалась я. — О моей… хи-хи… квартире.

Как и всякая женщина, я понимала, к чему он клонит.

— Да, — кивнул он. — Надеюсь, ты не подумаешь, что я сую нос, куда не просят, — то есть именно так ты и думаешь, — но, пожалуйста, пока не отказывайся от нее.

Я очень смутилась: я действительно не ожидала, что он пожелает говорить со мной о моих жилищных проблемах.

— Но почему? — спросила я.

— Я прошу только об одном: не спеши туда, откуда потом не сможешь выбраться.

— Я и не спешу.

— Нет, спешишь, — возразил этот мерзавец. — Сейчас ты слишком расстроена, чтобы принять взвешенное решение.

— Еще чего, — пробурчала я, и глаза мои наполнились слезами.

— Вот, вот, — сказал он. — Посмотри на себя.

Может, кое в чем он был и прав, но сдаваться без боя не хотелось.

Я отхлебнула большой глоток виски и спросила:

— Но какой в этом смысл? Жить у папы и платить за пустую комнату?

— Может, через какое-то время тебе не захочется жить у папы, — предположил Дэниэл.

— Не говори глупостей, — возразила я.

— Ну, вдруг, например, вернется твоя мама. Может, они с папой помирятся.

— Вряд ли, — хмыкнула я.

— Ладно, пусть, а представь: поехала ты в город, на последний поезд в метро не успела, а тратить тысячу фунтов на такси до Эксбриджа не хочешь? Разве не разумно иметь на такой случай комнатку в самом центре, на Лэдброк-гров?

— Но, Дэниэл, — безнадежно сказала я, — не будет больше никаких вечерних поездок в город. Эта часть моей жизни прошла. Еще виски хочешь?

— Да, пожалуйста. Люси, я за тебя беспокоюсь, — с озабоченным видом продолжал он.

— Не беспокойся, — разозлилась я. — И не надо делать такое лицо, я тебе не одна из… из твоих женщин. Очевидно, до тебя не доходит, как серьезно то, что произошло с моей семьей. Моя мать бросила моего отца, и теперь я полностью в ответе за него.

— Каждый день у кого-то матери бросают отцов, — возразил Дэниэл. — И отцы как-то справляются сами. Им вовсе не нужно, чтобы ради них дочери отрекались от всего и вели себя так, будто постриглись в монахини.

— Дэниэл, я хочу ему помочь, для меня это не жертва. И я должна это сделать, выбора у меня нет. Неважно, если по вечерам я больше не смогу ходить веселиться. Мне и так в последние месяцы жилось невесело.

Я чуть не прослезилась при мысли о собственной добродетели и дочерней преданности.

— Прошу тебя, Люси, повремени хотя бы месяц.

В отличие от меня, Дэниэл не особенно растрогался.

— А, ну ладно, — согласилась я.

— Это обещание?

— Допустим, что так.

А потом я случайно взглянула на него. Господи, как хорош! Я чуть не опрокинула свой стакан.

Кроме того, я с нетерпением ждала, когда же он начнет ко мне приставать. Я была настолько уверена в его потаенном желании увидеться со мною, чтобы попытаться соблазнить, что не пережила бы, уйди он, даже не предприняв такой попытки.

66

То, что я сделала потом, совершенно для меня нехарактерно.

Я отношу это на счет выпитого мною количества спиртного в сочетании с душевной травмой. Плюс тот факт, что я уже целую вечность не имела интимных отношений с мужчиной.

Силы воли, необходимой для того, чтобы удержаться от флирта с человеком, который очень вам нравится, но по какой-либо причине не подходит, в реальной жизни не существует. Во всяком случае, в моей. У меня всегда сердце управляет головой.

А сейчас моей головой управляла похоть.

— Может быть, пора бы и начать? — вкрадчиво сказала я.

— Что начать?

— Удовольствие. Получать удовольствие.

Умышленно медленно — ну, может, чуточку неуверенно, — я встала, глядя Дэниэлу в глаза, и двинулась к нему в обход кухонного стола. Он недоуменно уставился на меня. Я обольстительно тряхнула прической, прикрыв один глаз прядью волос, непринужденно взгромоздилась к нему на колени и обняла за шею.

Затем приблизила лицо к его лицу.

Боже, как он был великолепен! Какой у него чувственный, манящий рот; подумать только, что еще секунда — и он будет целовать меня… Мне были просто необходимы мужская ласка, буйный, разнузданный секс, человеческое тепло и забота, а кто, как не Дэниэл, мог предоставить мне все вышеозначенное?

Разумеется, я в него не влюблена. Влюблена я в Гаса. Но я женщина, и у меня есть свои потребности. Почему секс без обязательств дозволен только мужчинам? Я тоже хочу попробовать!

— Люси, что ты делаешь? — спросил Дэниэл.

— А ты как думаешь? — промурлыкала я, стараясь придать голосу обольстительную хрипотцу.

Что-то он не спешил меня обнять. Я придвинулась ближе.

— Ты же дала слово папе, — забеспокоился он.

— Я? Я не давала. Это ты.

— Правда? Ладно, я дал слово твоему папе.

— Ты солгал, — протянула я. Вот так, правильно, голос пониже, с ленцой. Оказывается, соблазнять мужчину очень здорово. И замечательно просто.

Я ждала того, что должно произойти. И собиралась получить от этого столько удовольствия, сколько никогда еще не получала.

— Нет, Люси, — сказал Дэниэл твердо.

Нет? Я не ослышалась?

Он встал, и я плавно сползла с его колен. Слегка пошатываясь, опустилась на пол. Мук унижения пока не было, они задерживались из-за сильного опьянения, но ждать их оставалось определенно недолго.

Как гадко! Ведь Дэниэл готов трахать кого угодно. Что же во мне плохого? Неужели я настолько неказиста?

— Люси, я польщен…

И тут я разозлилась.

— Польщен?! — завопила я. — Да пошел ты, гад самовлюбленный! Дать можешь, а взять слабо?! Сначала флиртуешь, а как дошло до дела, так тебе ничего и не нужно?!

— Люси, все совсем не так. Но ты слишком расстроена, растеряна, и если бы я воспользовался…

— Позволь мне судить об этом, — перебила я.

— Люси, меня очень к тебе тянет…

— Но трахать меня ты не хочешь, — закончила за него я.

— Да, ты права, трахать тебя я не хочу.

— Господи, как стыдно, — прошептала я.

Затем пошла в атаку.

— Тогда что это были за игры позавчера вечером? Кажется, тогда у тебя в кармане пистолета не было, просто конец штаны распирал.

Его лицо искривилось — сначала я подумала, что от отвращения, но потом увидела, что он из последних сил сдерживает смех.

— Люси, ты от кого такого набралась?

— От тебя, насколько я помню.

— Правда? Хотя, пожалуй, ты права.

Затем мы оба замолчали. Я разглядывала свои ноги. Кажется, их было четыре. Нет, две. Нет, опять четыре.

— Люси, посмотри на меня, — потребовал Дэниэл. — Я хочу тебе что-то сказать.

Я подняла к нему горящее от стыда лицо.

— Я хотел бы объяснить еще раз, что трахать тебя не намерен. Но, когда обстоятельства изменятся, и ты не будешь так расстроена, и твоя жизнь выйдет из тупика, я бы хотел заняться с тобой любовью.

Вот это интересно!

Я смеялась и не могла остановиться.

— Что я такого сказал? — смутился он.

— Ой, Дэниэл, не надо, пожалуйста. Что за пошлости ты говоришь: «Я бы занялся с тобой любооовью», читай, трахнул бы, но не теперь. Прошу тебя, не води меня за нос. Я в состоянии понять, когда меня отвергают.

— Я тебя не отвергал.

— Поправь меня, если я ошибаюсь: ты хотел бы заняться со мной ллллюбоооовью, — жестоко передразнила я.

— Верно, — негромко подтвердил он.

— Но только не сейчас. Если это не отказ, то что же? И я опять рассмеялась.

Он сделал мне больно, унизил меня, и я хотела отплатить ему тем же.

— Люси, пожалуйста, послушай…

— Нет!

Затем я то ли протрезвела, то ли успокоилась.

— Дэниэл, прости за все, мне очень стыдно. Я сейчас не в порядке и за себя не отвечаю. Это была ужасная ошибка.

— Нет, нет…

— А теперь, по-моему, тебе пора, тебе ведь далеко ехать.

Он грустно посмотрел на меня и спросил:

— Как ты?

— Отвяжись, — грубо сказала я, — ты слишком высокого о себе мнения. Меня посылали мужики и посимпатичнее тебя. Как только пройдет смертельная обида, все у меня будет отлично.

Он открыл рот для нового потока плоских фраз.

— Дэниэл, до свидания, — твердо сказала я.

Он поцеловал меня в щеку. Я стояла как каменная.

— Завтра позвоню, — проронил он, выходя.

Я только пожала плечами.

По-прежнему уже никогда не будет.

На меня наваливалась депрессия.

67

Назавтра я забрала вещи из квартиры на Лэдброк-гров. Шарлотта и Карен проводили меня, а Карен силой отняла стопку просроченных счетов за коммунальные услуги, сказав, что заплатит сама.

— До свидания, может, уже и не свидимся, — сказала я, надеясь, что ее заест совесть.

— Ой, Люси, не надо так, — чуть не прослезилась сентиментальная Шарлотта.

— Мы тебе сообщим, когда придет счет за телефон, — пообещала Карен.

— Моя жизнь кончена, — холодно ответила я, тут же прибавив: — Но если позвонит Гас, только попробуйте не дать ему мой новый телефон.

68

Жизнь вдвоем с папой оказалась совсем не такой, как я ее себе представляла.

Я думала, мы хотим одного и того же: я — посвятить себя заботам о нем и стараниям сделать его счастливым, а он, в свою очередь, принимать мою заботу и быть счастливым.

Но что-то у нас не заладилось, потому что счастливым я его не сделала. По-моему, быть счастливым он не хотел.

Он все время плакал, а я не понимала почему. Я думала, он будет рад избавлению от мамы, думала, со мной ему намного лучше.

Я по ней нисколько не скучала и не могла взять в толк, почему скучает он.

Дочерняя любовь переполняла меня, я была готова делать для папы что угодно: проводить с ним время, утешать его, готовить ему еду, покупать все, что ему захочется или понадобится. Единственное, к чему я была не готова, — это в сотый раз выслушивать, как он любил мою маму.

Я хотела заботиться о нем, только если он будет этому радоваться.

— Может, она еще вернется, — снова и снова повторял он с тоской.

— Может, — сквозь зубы соглашалась я, а сама думала: да что это с ним?

Хотя, по счастью, никаких практических мер к возвращению мамы папа не предпринимал. Он не демонстрировал глубину своей страсти. Не стоял среди ночи перед домиком Кена, выкрикивая оскорбления на радость мирно спящим соседям; не писал ярко-зеленой краской слово «развратник» на его входной двери; не высыпал на дорожку перед его крыльцом мусор из всех окрестных баков, чтобы по утрам, отправляясь на трудовой подвиг в химчистке, враг тонул по щиколотку в картофельных очистках и спотыкался на консервных банках; не пикетировал место работы ненавистного соперника с плакатом «Этот человек — вор, он украл у меня жену. Не сдавайте сюда свою одежду».

Хоть я и не понимала его страданий, но старалась по мере сил облегчить их. Правда, я умела только заставлять его есть и пить, обращаться с ним как с выздоравливающим после тяжкой болезни и предлагать немногие доступные в нашем доме развлечения. Например, ласково спрашивать, что бы он хотел посмотреть по телевизору — футбол или сериал. Или уговаривать его пойти прилечь.

Иных способов провести время мы не знали.

Папа почти ничего не ел, как я ни упрашивала. Я тоже потеряла аппетит. Но если за себя я была спокойна, то он, как мне казалось, находился на грани голодной смерти.

Не прошло и недели, а я уже совершенно замучилась.

Я думала, любовь к папе будет питать меня энергией, и чем больше ему будет от меня нужно, тем лучше я буду себя чувствовать; чем больше сделаю для него, тем больше мне захочется делать.

Я слишком старалась угодить ему, и на это уходило ужасно много сил.

Я неотступно следила за ним, предупреждала каждое его желание, делала для него все, даже если он говорил, что ничего не нужно.

А затем с удивлением обнаружила, что надорвалась. Меня доконали мелочи жизни.

Например, теперь дорога до работы каждое утро отнимала у меня полтора часа. Лэдброк-гров избаловала меня обилием доступных транспортных средств, и я успела забыть, что такое добираться в центр из пригорода, где в твоем распоряжении только одна электричка, опоздать на которую значит двадцать минут ждать следующей.

Некогда я была мастером древнего искусства рациональной езды, но за долгое время жизни в центре растеряла почти все навыки. Я забыла, как, потянув носом и глянув на небо (а также на электронное табло), сообразить, что электричка отходит через минуту и времени на покупку газеты уже нет. Я уже разучилась по вибрации забитой народом платформы понимать, что три поезда подряд было отменено, и если я хочу попасть в следующий, то надо срочно начинать работать локтями, чтобы успеть протиснуться сквозь толпу.

Раньше я чуяла такие вещи нутром. Я в рекордно короткое время добиралась на электричке в любой конец Лондона, жила одной жизнью со сложной системой переходов, в абсолютной гармонии с расписанием поездов.

Но то было раньше.

И, хоть я и прежде всегда опаздывала на работу, я могла бы приходить вовремя, если б хотела. Теперь у меня больше не было выбора. Я отдалась на произвол лондонской подземки с ее вечными задержками движения, палой листвой на рельсах, трупами на путях, поломками семафоров, растяпами, забывающими в вагонах пакеты с бутербродами, которые напуганные пассажиры принимают за бомбы.

Мне приходилось вставать слишком рано. И еще: не прошло и недели, как у папы обнаружилась небольшая проблема, из-за которой надо было вставать еще раньше.

На работе я весь день беспокоилась о нем, потому что скоро стало ясно, что оставлять его одного вообще нельзя. Заботиться о папе оказалось все равно что заботиться о малом ребенке. Подобно ребенку, он ничего не боялся и не осознавал последствий своих поступков. Он считал вполне нормальным, уходя, оставлять дверь открытой — не просто незапертой, а открытой настежь. Взять у нас особенно нечего, но все же…

Сразу после работы я мчалась домой: случиться могло все, что угодно. Почти каждый день происходили какие-нибудь неприятности. Я сбилась со счета, сколько раз он засыпал, оставив включенными либо воду в ванной, либо газ. Или выкипающую кастрюлю на плите, или тлеющую сигарету, от которой загоралась диванная подушка…

Часто я, усталая, приходила с работы и первым делом обнаруживала, что сквозь потолок кухни сочится горячая вода. Или пахнет горелым от докрасна раскаленной кастрюли на зажженной конфорке, а папа мирно дремлет в кресле.

По вечерам я никуда не ходила. Прежде думала, что ничего не имею против, но теперь со стыдом понимала, что имею.

Если я рано ложилась спать, это еще не значит, что я высыпалась, потому что среди ночи папа обычно будил меня, и приходилось вставать, чтобы помочь ему.

В первую же ночь после моего переезда папа намочил постель.

Это настолько потрясло меня, что я чуть не сошла с ума.

«Не выдержу, не выдержу, — в отчаянии думала я. — Господи, прошу тебя, дай мне силы!»

Видеть папу в столь жалком состоянии было для меня невыносимо.

Он разбудил меня часа в три утра и скорбно сообщил:

— Я виноват, Люси. Прости меня, я виноват.

— Все в порядке, — успокоила его я. — Перестань извиняться.

Мельком взглянув на его постель, я поняла, что спать там он никак не может.

— Знаешь что — иди-ка ложись в комнате мальчиков, а я… ну… это… поправлю тебе постель.

— Так я и сделаю, — согласился папа.

— Давай, — поторопила я.

— А ты не сердишься? — смиренно спросил он.

— Сержусь? — воскликнула я. — За что мне сердиться?

— И придешь пожелать мне спокойной ночи?

— Конечно, приду.

Он забрался на узкую койку Криса, натянул одеяло до подбородка — вялого старческого подбородка, покрытого седой щетиной. Я погладила его по седым вихрам, поцеловала в лоб и исполнилась неистовой гордостью, сознанием того, как замечательно я о нем забочусь. Никто, никогда и ни о ком так не заботился, как я о папе.

Он заснул. Я сняла с кровати простыни и отложила их в стирку. Затем принесла таз горячей мыльной воды, жесткую щетку и еще долго оттирала матрас.

Единственное, что встревожило меня наутро, — то, как растерялся и испугался папа, проснувшись в постели Криса. Он не понимал, как оказался там, потому что ничего не помнил.

Когда он намочил кровать в первую ночь после моего возвращения, я подумала, что он просто очень расстроен, и это вышло случайно.

Но я ошиблась.

Это происходило почти каждую ночь, иногда по два раза за ночь.

И в постели Криса тоже бывало.

В тот раз я отправила его на кровать Питера. К счастью, потому что, кроме моей собственной кровати, укладывать его было уже негде — ему удалось не намочить ее.

Он всегда будил меня, чтобы сообщить неприятную новость, и сначала я безропотно вставала, утешала и перекладывала его на новое место.

Но через несколько дней так вымоталась, что решила отложить ночную уборку на утро, перед тем как уйти на работу.

Я не оставляла, не могла оставить это до вечера, а попросить о помощи папу мне просто не приходило в голову.

Вместо этого я перевела будильник на полчаса раньше безумно раннего часа, на который он был поставлен прежде, чтобы успеть убрать все, что стало необходимо убирать каждое утро.

Теперь, когда папа будил меня, чтобы сообщить, что намочил постель, я просила его лечь в другую и пыталась заснуть снова.

Но это было нелегко, ибо всякий раз после происшествия его мучила совесть, и он рвался поговорить о том, как виноват, и убедиться, что я не сержусь. Иногда он бормотал так часами, плакал, твердил, что он плохой, но постарается больше никогда так не делать. А я была такая усталая, что мне не хватало терпения выслушивать его. Тогда он совсем расстраивался, и уже меня начинала мучить совесть, отчего на сон оставалось еще меньше времени, а в следующий раз я теряла терпение еще раньше…

И откуда-то из дальнего угла памяти постоянно слышался мне тихий шепоток — слова мамы о том, что папа алкоголик. Я следила за каждым его глотком, и мне казалось, что пьет он страшно много. Больше, чем я помнила с детства. Но я сомневалась — вдруг я просто поддалась ее внушению и потому решила выбросить эти мысли из головы.

Может, он пьет и многовато, ну и что? Его только что бросила жена, как же тут не пить?

69

Так или иначе, но моя жизнь вошла в новую колею.

По вечерам я бежала в прачечную высушить постиранные с утра простыни. Затем готовила папе обед и ликвидировала последствия мелких неприятностей, потому что он продолжал поджигать, ломать и терять вещи.

Не могу сказать точно, когда моя усталость переросла в раздражение. Я долго скрывала его, потому что мне было стыдно. Из чувства вины и ложно понятой гордости я некоторое время умудрялась скрывать это даже от себя самой.

Я начала скучать по своей прежней жизни.

Мне хотелось ходить куда-нибудь, веселиться, сидеть в кафе, не ложиться спать допоздна, меняться тряпками с Карен и Шарлоттой, обсуждать мужчин.

Я устала от необходимости постоянно быть начеку из-за папы.

По большей части беда состояла в том, что для папы мне хотелось быть безупречной и заботиться о нем лучше всех на свете.

Но этого я не смогла, а потом и расхотела. Из трудной, но почетной миссии забота о папе превратилась в тяжелое бремя.

Я знала, что я — молодая женщина и следить за нестарым еще отцом в мои обязанности не входит. Но скорее умерла бы, чем признала это вслух. Заботиться о нас двоих казалось неизмеримо труднее, чем об одной себе. Труднее более чем вдвое. И более чем вдвое дороже.

Очень скоро деньги стали для меня головной болью. Раньше я думала, что мне их не хватает только тогда, когда не на что было купить до зарезу нужные мне новые туфли или одежду. Теперь я с ужасом обнаружила, что нам действительно не хватает на самое необходимое — на еду.

Я даже представить себе не могла, куда мы катимся, и впервые в жизни стала бояться потерять работу. Причем бояться не в шутку, а всерьез.

Все переменилось: теперь мне нужно было кормить не только себя, и я вдруг поняла, почему во время венчания в церкви говорят: «Пока долги не разлучат нас».

Правда, папа мне, разумеется, не муж.

Очень легко быть щедрой, когда денег много. Я никогда не думала, что буду чего-нибудь жалеть для папы. Что ради него не сниму с себя последнюю блузку с лайкрой.

Но жизнь изменила мои представления о деньгах. Когда их перестало хватать, я начала злиться, что приходится отдавать сколько-то ему. А он, как нарочно, каждое утро ловил меня, невыспавшуюся и злую, перед самым выходом и просил: «Люси, детка, ты не оставила бы мне на столе сколько можешь? Десятки хватит».

Я злилась из-за постоянной тревоги. Злилась из-за необходимости просить заплатить мне вперед. Злилась оттого, что на себя денег уже не оставалось.

Я ненавидела то, что делала со мной бедность: я стала мелочной, следила за каждым куском, что он съедал. И за тем, что не съедал, тоже. Если я взяла на себя труд купить продукты и приготовить ему обед, он мог бы, по крайней мере, съесть его, злилась я.

Раз в две недели папа получал пособие по безработице, но куда девались эти деньги, я не знала. Хозяйство я вела только на свои. Хоть бы пакет молока купил сам, думала я в бессильной ярости.

Я не встречалась ни с кем из своих прежних знакомых: мне не хватало времени, потому что после работы я неслась домой — к отцу. Карен и Шарлотта наперебой обещали приехать в гости, но по их тону я понимала, что добраться до меня для них все равно что поехать в другую страну. Когда я поняла, что они не приедут, то не испытала ничего, кроме облегчения: я не смогла бы целых два часа делать вид, что счастлива.

По Гасу я скучала ужасно, фантазировала, как он придет и спасет меня, но, пока живу в Эксбридже, надеяться на случайную встречу на улице не приходилось.

Единственный из моей прежней жизни, кого я видела, был Дэниэл. Он то и дело «заходил на огонек», чего я терпеть не могла.

Всякий раз, открывая ему дверь, я сначала вспоминала, какой он высокий, красивый и притягательный, а потом думала о том вечере, когда предложила ему себя, а он отказался лечь со мной в постель, и сгорала со стыда.

Кроме того, как будто всего этого мало, он постоянно задавал глупые вопросы.

«Почему у тебя всегда такой усталый вид?» или «Как, ты опять в прачечную?» или «Почему у тебя все сковородки черные?» «Чем тебе помочь?» — без конца спрашивал он, а мне гордость не позволяла рассказать, как плохи дела с папой.

Я только говорила: «Уходи, Дэниэл, нечего тебе здесь делать».

И с деньгами становилось все хуже и хуже.

Было бы разумно отказаться от квартиры на Лэдброк-гров: с какой радости, в конце концов, я должна платить за комнату, в которой не живу? Но я вдруг поняла, что не хочу отказываться; более того, прихожу в ужас при мысли, что придется это сделать. Квартира была последней ниточкой, связывавшей меня с моей прежней жизнью. Если не станет и ее, значит, я никогда уже не вернусь и проторчу в Эксбридже до смерти.

70

В конце концов от отчаяния я пошла на прием к нашему участковому терапевту, тому самому доктору Торнтону, что много лет назад прописывал мне таблетки от депрессии.

Формально я хотела спросить у него совета насчет папиных маленьких проблем, но на самом деле то был самый обычный вопль о помощи. Видимо, я надеялась услышать от знающего человека, что та горькая правда, которая открылась мне, все-таки правдой не является.

Идти к доктору Торнтону мне смертельно не хотелось, и не только из-за того, что он давно выжил из ума от старости. Я знала, он считает всех в нашей семье ненормальными. Ему уже приходилось лечить меня от депрессии. К тому же Питер лет в пятнадцать откопал где-то медицинскую энциклопедию и свято уверовал в то, что страдает всеми болезнями, о которых прочел. Мама каждый божий день таскала его в больницу по мере того, как он со страстью истого ипохондрика в алфавитном порядке находил у себя один недуг за другим, демонстрируя симптомы абсцессов, агорафобии, акне, болезни Альцгеймера, ангины и афтозного стоматита, пока, наконец, кто-то не приструнил его. Даже акне, или, проще говоря, юношеские прыщи, оказались ненастоящими. Хотя агорафобия, пожалуй, была: после крупного разговора с мамой он некоторое время вообще не выходил из дому.

Народу в приемной было, как перед Страшным судом: люди буквально сидели друг у друга на головах. Дети дрались, мамаши на них орали, старички надрывно кашляли.

Когда наконец меня удостоили аудиенции у Его Целительской светлости, он полулежал за столом, измученный и сердитый, готовясь немедленно выписать очередной рецепт.

— Чем могу служить, Люси? — устало спросил он.

Я знала, что это значит на самом деле: «Помню тебя, ты одна из этих чокнутых Салливанов. Так что? Опять у вас кто-то спятил?»

— Я не из-за себя пришла, — неуверенно начала я.

Он тут же заинтересовался и с надеждой спросил:

— Из-за подруги?

— Вроде того, — согласилась я.

— Она думает, что беременна? — продолжал доктор Торн-тон. — Угадал?

— Нет, вовсе не…

— Таинственное недомогание? — нетерпеливо перебил он.

— Нет, ничего подобного…

— Болезненные месячные?

— Нет…

— Уплотнения в груди?

— Нет, — чуть не рассмеялась я. — Правда, ко мне это отношения не имеет. Я пришла из-за отца.

— Ах, вон что, — раздраженно буркнул он. — Ну, а сам он где? Нельзя же осмотреть пациента заочно. Я виртуальных диагнозов не ставлю.

— Простите, что?..

— Надоело, — взорвался он. — Надоели эти мобильные телефоны, Интернеты, компьютерные игры, виртуальные сражения. Никто из вас не хочет делать ничего настоящего!

— Э-э-э, — проблеяла я, от шока не зная, как ответить на этот выпад против технического прогресса. Пожалуй, с нашей последней встречи доктор Торнтон стал еще эксцентричнее.

— Все вы думаете, что ничего делать не надо, — громко продолжал он. Лицо у него побагровело. — Думаете, можно сидеть дома среди модемов и компьютеров и считать, что живете и вовсе не обязательно отрывать от кресла ленивую задницу, чтобы вступить в контакт с себе подобными. Посылаете мне ваши симптомы электронной почтой, верно?

Врач, исцелися сам, подумала я. Мне казалось, доктор Торнтон сходит с ума.

Потом его боевой пыл угас столь же внезапно, как и разгорелся.

— Так что там у твоего отца? — опять сникнув за столом, вздохнул он.

— Мне не очень ловко об этом говорить, — застеснялась я.

— Почему?

— Ну, он сам не считает, что у него проблемы со здоровьем… — издалека начала я.

— Если он сам не считает себя больным, а ты с ним не согласна, то проблемы у тебя, а не у него, — оборвал меня доктор Торнтон.

— Нет, послушайте, вы не поняли…

— Отлично понял, — перебил он. — У Джемси Салливана все в порядке. Если бросит пить, будет как новенький. А может, и не будет, — добавил он, будто споря с самим собою. — Одному богу известно, что у него творится с печенью. Если она еще есть.

— Но…

— Люси, ты отнимаешь у меня время. Там, за дверью, полно больных — настоящих больных, которым нужна моя помощь. А я, вместо того чтобы заниматься ими, вынужден отбиваться от женщин из семьи Салливан, которые ищут лекарство для человека, твердо решившего допиться до смерти.

— Каких еще женщин из семьи Салливан? — спросила я.

— Тебя. Твоей мамы. Она отсюда не вылезает.

— Правда? — удивилась я.

— Ну, пожалуй, если уж к слову пришлось, уже несколько дней я ее не видел. Она, что ли, прислала тебя?

— Гм, нет…

— Почему? — насторожился он. — В чем дело?

— Она бросила папу, — ожидая сочувствия, сказала я.

Но он только рассмеялся. Или закашлялся. Он вообще вел себя довольно странно.

— Значит, наконец решилась, — выдохнул он. Я удивленно смотрела на него, склонив голову набок, и не могла понять, что с ним. И что он имел в виду, говоря, что папа решил допиться до смерти? Почему наша беседа все время возвращается к папе и пьянству?

Кое-что в моей голове начало медленно вставать на место, и я испугалась.

— А теперь ты взяла на себя то, от чего отказалась твоя мама? — спросил доктор Торнтон.

— Если вы спрашиваете, забочусь ли я о нем, то да, — подтвердила я.

— Иди домой, Люси, — вздохнул он. — Для своего отца ты ничего сделать не можешь; мы уже все перепробовали. Пока он сам не решит бросить пить, никто ему ничем не поможет.

Еще несколько моих неразрешимых вопросов обрели простые ответы.

— Послушайте, вы неправильно меня поняли, — заторопилась я, пытаясь бороться с тем, что уже и сама считала верным. — Я здесь не из-за того, что он пьет. Я пришла, потому что у него проблема со здоровьем, но пьянство тут ни при чем.

— Ну, так что там у него? — нетерпеливо спросил доктор.

— Он мочит постель по ночам.

Старик Торнтон молчал. Что, взял, нервно подумала я, надеясь, что действительно устыдила его.

— Недержание — проблема эмоциональная, — продолжала я. — К пьянству она не имеет никакого отношения.

— Люси, — угрюмо возразил он, — к пьянству это имеет самое прямое отношение.

— Не понимаю, о чем вы, — пролепетала я, прекрасно все понимая, отчего мне стало совсем нехорошо. — Не знаю, почему вы говорите такие вещи про папу и при чем тут пьянство?

— Не знаешь? — нахмурился он. — Быть того не может, ты должна знать. Как же ты можешь жить с ним в одном доме и не знать?

— Я с ним не живу, — сказала я. — Во всяком случае, много лет не жила: я только что переехала обратно к родителям.

— Но разве мать не рассказала тебе о?.. — спросил он, глядя в мое встревоженное лицо. — Вон оно что. Все ясно. Значит, не рассказала.

Я чувствовала, как дрожат у меня коленки, и знала, что он собирается мне рассказать. От этого кошмара я бежала всю свою жизнь и вот оказалась с ним лицом к лицу. Дело было нешуточное, но я испытала едва ли не облегчение оттого, что мне больше не надо прятаться и обманывать себя.

— Так вот, — вздохнул доктор Торнтон. — Твой отец хронический алкоголик.

У меня заныло под ложечкой. Я это знала и все же отказывалась понимать.

— Вы уверены? — прошептала я.

— Ты действительно даже не догадывалась? — спросил он чуть мягче.

— Нет, — ответила я. — Но теперь, когда вы мне сказали, не понимаю, как до сих пор могла ничего не подозревать.

— Очень распространенный случай, — устало отозвался он. — Я вижу такое сплошь и рядом: в доме беда, а все делают вид, что ничего не происходит.

— А-а, — кивнула я.

— Как будто у них в гостиной поселился слон, а они ходят вокруг на цыпочках и притворяются, что не видят его.

— А-а, — повторила я. — И что же мне делать?

— Честно говоря, Люси, — сказал он, — это не по моей части: я лечу обычные телесные недуги. Если б твоего папу беспокоил, например, вросший ноготь или несварение желудка, я бы тут же назначил лечение. Но семейная психотерапия, депрессии, неврозы — с этим я практически незнаком. В мое время такому еще не учили.

— А-а, — опять сказала я.

— Но сама-то ты как себя чувствуешь? — оживился он. — Не слишком ли тебе тяжело то, что случилось? Потому что нервный шок я лечить умею, тут у меня есть опыт.

— Со мной все будет хорошо, — ответила я, вставая, чтобы уйти. Мне нужно было время, чтобы переварить то, что я узнала; свыкнуться со всем сразу я не могла.

— Нет, погоди, — остановил меня он. — Я бы мог тебе что-нибудь прописать.

— Что именно? Нового отца? Не алкоголика?

— Не надо так. Снотворное, транквилизаторы, антидепрессанты.

— Нет, спасибо.

— Ладно, тогда еще один полезный совет, — задумчиво промолвил он.

Во мне проснулась надежда.

— Да? — выдохнула я.

— Клеенка.

— Клеенка? — промямлила я.

— Да, ну, чтобы уберечь матрас от…

Я вышла.

Я брела по улице в состоянии шока, а когда пришла домой, папа спал в кресле, забыв на подлокотнике зажженную сигарету. При моем появлении он открыл глаза и спросил:

— Люси, сбегаешь для меня в магазинчик?

— Хорошо, — согласилась я, слишком потрясенная, чтобы спорить. — Что тебе купить?

— На что денег хватит, — смиренно ответил он.

— Вот как, — холодно проронила я. — То есть платить придется мне?

— Ну-у, — неопределенно протянул он.

— Но ты ведь только позавчера получил пособие, — напомнила я. — Куда ты его дел?

— Ах, Люси, — как-то недобро засмеялся он, — ты — истинная дочь своей матери.

Я вышла из дома, ошеломленная и растерянная. Неужели я похожа на маму?

В магазине купила папе бутылку настоящего виски вместо сомнительного дешевого пойла из Восточной Европы, которое обычно покупал он сам. Но, поскольку я никак не могла успокоиться и желала потратить деньги на него, то купила еще сорок сигарет, четыре плитки шоколада и две порции картошки фри.

Потратив около двадцати фунтов, я вздохнула свободно и утвердилась в мнении, что своими причудами разрушила невольное сходство с мамой.

Я не могла выбросить из головы слова доктора Торнтона. Верить ему я не хотела, но ничего с собой поделать не могла. Я пыталась посмотреть на папу, как раньше, а потом в свете того, что он алкоголик, и последнее оказывалось намного проще. Все сразу вставало на свои места.

Откровение доктора Торнтона стронуло с места одну из стенок карточного домика, а остальные рухнули следом.

Как пролитое на белую скатерть красное вино, эта новость пропитала всю мою жизнь, вплоть до самых давних воспоминаний, окрасив все в другой цвет.

Так и должно было случиться. Так уже было.

Я видела свое прошлое, папу, семью вверх тормашками, а теперь вдруг все стало с головы на ноги. И я не могла смириться с тем, что получилось.

Хуже всего было то, что теперь папа казался мне другим — чужим, даже незнакомым. Я пыталась не допустить этого. Я не желала, чтобы человек, которого я любила, исчез прямо у меня на глазах. Мне надо любить его. Кроме него, у меня никого нет.

Я украдкой поглядывала на него, на все, что случалось каждый день, ничего не упуская; старалась держать себя в руках, воспринимать собственную жизнь понемногу, делить неприятности на удобоваримые, маленькие кусочки. Я пыталась беречь себя, не думать обо всех бедах сразу.

Но уже не могла смотреть на папу по-прежнему.

Он больше не казался мне любящим, милым, интересным и веселым, а только пьяным, потрепанным, неопрятным, неудачливым, а любил он себя одного.

Я не хотела так думать о родном отце, это было невыносимо. Я любила его больше всех на свете, возможно, вообще всю жизнь любила только его. А теперь оказалось, что человека, которого я обожала, просто не существует.

Неудивительно, что в моей юности он всегда был таким веселым. Легко веселиться, если много выпить. Неудивительно, что он столько пел. И плакал.

Единственное, что не давало мне впасть в отчаяние, — надежда на то, что, быть может, мне удастся его изменить.

Я готова была признать, что у папы проблема со спиртным, но лишь при условии, что эта проблема решаема.

Я слышала, что пьющие люди как-то справляются со своей бедой, и надо только понять, как к этому подступиться. Я его вылечу. Мой папа вернется, и мы будем счастливы.

71

Итак, я снова записалась на прием к доктору Торнтону. Я надеялась, нет — была убеждена, что есть способ спасти папу.

— Вы можете прописать ему что-нибудь такое, чтобы ему не хотелось пить? — спросила я, не сомневаясь, что наука уже изобрела такое средство.

— Люси, — возразил он, — я не могу дать тебе рецепт на лекарство для него.

— Ладно, — не желая спорить, согласилась я. — Я приведу его к вам сюда, и тогда вы отдадите рецепт ему лично.

— Нет, — раздраженно ответил он. — Ты не понимаешь. От алкоголизма лекарств нет.

— Не называйте это так.

— Почему, Люси? И как же еще это назвать?

— А что будет дальше?

— Он умрет, если не бросит пить.

От страха мне стало дурно.

— Но надо же как-то заставить его бросить, — в отчаянии залепетала я. — Я сама слышала о горьких пьяницах, которые бросили пить. Как это у них получилось?

— Насколько мне известно, АА — единственное, что по-настоящему помогает, — сказал доктор Торнтон.

— Что? Ах, вы об Анонимных Алкоголиках, — понимающе кивнула я. — По-моему, папе там делать нечего. Там ведь полно… этих… алкоголиков.

— Именно.

— Нет, я серьезно, — чуть не рассмеялась я. — Алкоголики — это такие вонючие старики в подпоясанных веревками пальто и пластиковых пакетах вместо обуви! Что вы, мой папа совсем на них не похож!

Впрочем, если вдуматься, пахло от него неважно, потому что, кажется, он никогда не принимал ванну, хоть и наливал ее ежедневно, забывая выключить воду… Но не рассказывать же об этом доктору Торнтону!

— Люси, — услышала я, — алкоголики бывают разные: мужчины и женщины, старые и молодые, вонючие и благоуханные.

— Правда? — недоверчиво спросила я. — Даже женщины?

— Да. Женщины, у которых есть дом, муж, работа, дети, хорошая одежда, дорогая обувь, духи и красивые прически… — печально ответил он, очевидно, имея в виду конкретного человека.

— Ну, приходят они на собрание к АА, и что дальше?

— Не пьют.

— Совсем не пьют?

— Никогда.

— Даже на Рождество, или на свадьбе, или в выходные, например?

— Нет.

— Не знаю, пойдет ли он на это, — с сомнением протянула я.

— Все или ничего, — сказал доктор. — В случае с твоим отцом скорее ничего.

— Ладно, — вздохнула я. — Если выбора у нас нет, давайте расскажем ему про этих Анонимных Алкоголиков.

— Люси, — почему-то опять рассердился доктор Торнтон, — он знает. И знает уже много лет.

В тот же вечер я решилась поговорить с папой на больную тему. Решилась далеко не сразу: откладывала и откладывала разговор, пока папа не напился в дым.

— Папа, — нервно начала я, ибо ждать дальше было бессмысленно, — ты когда-нибудь задумывался, что пьешь слишком много?

Он сузил глаза. Таким я его еще ни разу не видела: он показался мне совсем чужим. Противным, злобным, пьяным старикашкой, как те, что, шатаясь, бродят по улице, сквернословят, пристают к прохожим, нарываясь на скандал, лезут в драку, но не могут и этого, потому что слишком пьяны.

Папа смотрел на меня исподлобья, как на врага.

— Меня только что бросила жена, — воинственно заявил он. — И ты хочешь лишить меня последнего глотка?

— Нет, — сказала я. — Конечно, нет.

Быть твердой я не очень умею.

— Понимаешь, папа, — осторожно продолжала я, ненавидя каждое свое слово. Я ему не родитель, я дочь, и это он должен читать мне нотации, а не наоборот. — Дело в деньгах.

— Как же, как же, — почти сорвался на крик папа. — Деньги, деньги, деньги! Вечное нытье из-за денег. Ты просто вылитая мать. Ну что ж, может, и ты меня бросишь? Давай, выметайся. Вон дверь.

На этом разговор окончился.

— Что ты, я тебя не брошу, — прошептала я. — Никогда не брошу!

Будь я проклята, если признаю, что мама была права!

Но вскоре после того папе стало еще хуже. Или, быть может, теперь я просто больше понимала? Мне стало ясно, что он пьет по утрам. И устраивает драки в местном пабе. И раза два среди ночи его приводил домой полицейский.

Но я пока держалась. Я не могла позволить себе сломаться и рассыпаться на кусочки, потому что собирать меня некому.

Я опять пошла к доктору Торнтону. Увидев меня, он покачал головой.

— К сожалению, никаких чудодейственных средств еще не изобрели. Разве что только сегодня, после десяти утра.

— Нет, погодите, — затараторила я. — Вот я читала о гипнозе; нельзя ли загипнотизировать папу, чтобы он перестал пить? Ну, как гипнотизируют тех, кто хочет бросить курить или есть шоколад?

— Нет, Люси, — начиная терять терпение, возразил доктор. — Никем не доказано, что гипноз действует, а если бы и действовал, тот, кого гипнотизируют, должен хотеть бросить курить или что там еще. Твой отец не желает даже признать, что злоупотребляет спиртным, поэтому нет никакой надежды, что он примет решение отказаться от выпивки. А если скажет, что хочет бросить, значит, он созрел для АА, — ехидно добавил он.

Я вздохнула. Дались ему эти чертовы АА!

— Ладно, — не сдавалась я. — Бог с ним, с гипнозом. А как насчет иглоукалывания?

— А что иглоукалывание? — устало спросил он.

— Может, ему попробовать это? Разве трудно — маленькая иголочка в ухе? Или еще где-нибудь.

— Вот именно, где-нибудь еще, — пробормотал он довольно злобно. — Нет, Люси.

Итак, поскольку ничего другого не оставалось, я нашла в справочнике телефон Анонимных Алкоголиков и позвонила туда, чтобы спросить, как мне быть с папой. И, хотя они были очень милы и посочувствовали мне, но сказали, что сделать я ничего не могу, пока он сам не признает, что у него не все в порядке. Это я уже где-то слышала или читала в какой-то из книжек по практической психологии. И еще: если человек признает, что у него есть проблема, он уже на полпути к победе. Но в это я не верила.

— Да ладно вам, — рассердилась я. — Ваше дело отучать людей от пьянства, вот и отучайте.

— Извините, — возразила моя собеседница, — этого за него никто не сделает.

— Но он алкоголик! — взорвалась я. — Насколько я понимаю, алкоголики не могут бросить пить сами.

— Не могут, — согласилась она. — Но должны сами хотеть остановиться.

— Послушайте, вы, наверно, не поняли, — сказала я. — У него была очень трудная жизнь, от него только что ушла жена, и в каком-то смысле ему приходится пить. Можно поговорить с вашим начальником? Мне нужно побеседовать со специалистом. Мой папа — совершенно особый случай.

Женщина рассмеялась, чем еще больше разозлила меня.

— Все мы думаем, что у нас особый случай, — сказала она. — Если б за каждого алкоголика, который мне это говорил, я получала по фунту стерлингов, то уже была бы богатой женщиной.

— О чем вы? — холодно спросила я и услышала в ответ:

— Да я и сама алкоголичка.

— Вы?! — изумилась я. — Но по голосу вы совсем не похожи на…

— А какой у меня должен быть голос?

— Ну… пьяный, наверное.

— Я не пью уже почти два года.

— Вообще?! То есть ни капли?

— Да, ни капли.

Вряд ли она сильно пила, подумала я, если смогла продержаться целых два года. Наверно, для нее четыре слабеньких коктейля за вечер — уже пьянство.

— Что ж, спасибо, — сказала я, готовясь повесить трубку, — но не думаю, что мой папа такой же, как вы. Он пьет виски, да еще с утра, — почти с гордостью продолжала я. — Для него бросить будет очень сложно. Он никогда бы не смог прожить без спиртного два года.

— Я пила по утрам, — возразила женщина. — А моим любимым напитком был неразбавленный бренди. Бутылка в день. Я ничем не отличалась от вашего отца, — добавила она.

— Но он старый, — в отчаянии сказала я. — А вы, судя по голосу, нет.

— К нам приходят люди любого возраста. И старых тоже много. Хотите, я пришлю к вам кого-нибудь поговорить с ним, — предложила она.

Но я подумала, как он рассердится, каким унижением для себя сочтет все это, и отказалась.

Тогда она дала мне номер другой секции Анонимных Алкоголиков и сказала, что это специальная линия для друзей и родственников тех, кто болен алкоголизмом, и что там, возможно, мне помогут. От отчаяния я позвонила и им. Даже сходила к ним на собрание в надежде получить массу полезных советов, как помочь папе бросить пить: как прятать дома спиртное в недоступные места, как разбавлять выпивку водой, как убедить его не начинать пить раньше восьми часов вечера и все такое.

Но ничего подобного не узнала и пришла в ярость.

Все, кто там был, говорили о своих стараниях предоставить алкоголика-мужа, или друга, жену или сестру, подругу или дочь самим себе и просто продолжать жить своей собственной жизнью. Один парень рассказал, что у него сильно пила мать, и он вечно влюбляется в беспомощных женщин с алкогольной зависимостью.

Они говорили еще о какой-то «созависимости», о которой я знала и раньше, потому что прочла гору книжек из серии «Помоги себе сам», но не могла понять, каким образом это относится ко мне и моему отцу.

— Своего отца вы не переделаете, — сказала мне одна женщина. — Занимаясь этим, вы просто уходите от собственных проблем.

— Моя проблема — это мой отец, — обиделась я.

— Нет, — возразила она.

— Как вы можете быть такой бессердечной? — возмутилась я. — Я люблю своего отца!

— А разве вы сами не должны прожить собственную жизнь достойно? — спросила она.

— Не могу же я бросить его, — отрезала я.

— Возможно, это лучшее, что вы могли бы для него сделать.

— Меня замучит совесть, — с благородным негодованием заявила я.

— Совесть — поблажка себе.

— Да как вы смеете! — вспылила я. — Вы же понятия не имеете, о чем говорите!

— Я была замужем за алкоголиком, — возразила она, — и точно знаю, каково вам сейчас.

— Я — нормальный человек, просто у моего отца случайно есть проблемы с алкоголем. Я не такая, как вы. Вы просто… просто… неудачники. Ходите на эти свои собрания и разглагольствуете, как вам удается отречься от ваших пьющих родственников.

— Так и я вначале говорила, — кивнула моя собеседница.

— Господи! — вышла я из терпения. — Я ведь только хочу помочь ему бросить пить. Что тут плохого?

— То, что помочь вы не можете, — ответила она. — Вы не властны над ним и его пьянством. Зато над собственной жизнью имеете власть.

— У меня есть долг.

— Перед собой — да. И это всегда намного сложнее. Не думайте, что у вас сразу все наладится, если кто-то бросит пить.

— Что вы имеете в виду?

— Как у вас складываются отношения с другими мужчинами?

Я не ответила.

— Многим из нас приходится серьезно работать над собой, чтобы добиться успешных отношений, — объяснила моя собеседница. — Вы бы диву дались, как многие из нас вступают в неверные отношения с неподходящими мужчинами, — мягко возразила она, — ибо наши ожидания основываются на том жизненном опыте, который мы получили, общаясь с алкоголиками… Вот мой номер телефона. Звоните, когда захотите поговорить. В любое время.

Я ушла, не успела она продиктовать.

Еще одна надежда рухнула. Снова тупик.

Что же мне теперь делать?

Я пыталась давать ему меньше денег. Но он выпрашивал, плакал, и чувство вины было так ужасно, что я отдавала ему все, даже если потом не хватало на еду.

Настроение мое менялось от бешенства до такой тоски, что, казалось, сердце вот-вот разорвется. Я то ненавидела папу, то любила и жалела.

Но постоянно чувствовала, что попала в западню, и отчаяние мое росло.

72

Рождество было ужасным. Я не могла пойти ни на одну из вечеринок. Пока все остальные наряжались в блестящие короткие черные платья (включая мужчин), я тряслась в электричке домой, в Эксбридж. Пока другие веселились, целовались, трахались, упивались, объедались, я умоляла папу лечь спать, уверяя его, что совершенно неважно, намочит ли он снова постель.

Видно, моя личная фея-крестная ослышалась, когда ей объясняли, что мне пожелать, ибо вместо: «Ты пойдешь веселиться на бал» сказала: «Ты пойдешь убирать бальную залу».

Даже если б за папой было кому присмотреть, я все равно никуда не пошла бы, потому что в моем нынешнем финансовом положении ни разу не могла выставить угощение всей компании.

Во время предпраздничной лихорадки папа стал пить еще больше. Не знаю, почему: повод для пьянства ему теперь не был нужен.

И, чтобы окончательно растравить себя, добавлю: я получила всего две поздравительные открытки. Одну от Дэниэла, вторую — от Адриана из видеопроката.

Самый день Рождества прошел омерзительно. Крис с Питером не пришли к нам с папой в гости.

— Не хочу, чтобы думали, будто я на чьей-либо стороне, — оправдался Крис.

— Не хочу огорчать мамулю, — заявил Питер.

Да, день выдался гнусный. Единственная радость — то, что уже к одиннадцати часам утра папа набрался до бесчувствия и отрубился.

Мне так отчаянно хотелось с кем-нибудь поговорить, чем-то разбавить постоянную возню с папой, что я почти с нетерпением ждала выхода на работу.

73

Поскольку Рождество прошло из рук вон плохо, я по глупости возлагала максимум надежд на начало нового года.

Но четвертого января папа ушел в грандиозный запой. Скорее всего, запой был плановый: когда я по пути на работу хотела купить в автомате на станции метро пакетик жевательного мармелада, то обнаружилось, что вся моя наличность куда-то исчезла из кошелька. Можно было бы побежать домой и попытаться пресечь начинающийся разгул, но почему-то я решила не беспокоиться.

Добравшись до центра города, я сделала попытку получить деньги в банкомате, но он проглотил мою карточку, а на экране загорелась красная надпись: «Кредит существенно превышен, свяжитесь с вашим банком». Вот еще, подумала я. Если я им нужна, пусть приходят и сами берут (только живой я им не дамся)!

Пришлось одолжить у Меган десятку.

Придя вечером домой, я увидела подсунутое под входную дверь письмо устрашающе официального вида. Оно оказалось из банка с требованием сдать чековую книжку.

Ситуация выходила из-под контроля. Я старалась подавить леденящий страх.

Я направилась в кухню, но тут у меня под ногой что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз: весь ковер прихожей был усыпан битым стеклом. И пол в кухне тоже. На столе толстым слоем лежали черепки тарелок, блюдец и салатников. Кофейный столик дымчатого стекла — украшение гостиной — был разбит вдребезги, на полу валялись книги и кассеты. Весь первый этаж лежал в руинах.

Папина работа!

Он и раньше, бывало, бил и ломал вещи, когда напивался, но до такой степени вдохновения все же не доходил.

Разумеется, его самого и след простыл.

Я бродила из кухни в гостиную, из гостиной в кухню, не в состоянии полностью оценить размеры нанесенного ущерба. Все, что можно было разбить, он разбил. Или попытался разбить, если оно не поддавалось. В кухне на полу валялся желтый пластмассовый таз, из которого он явно хотел вышибить дух, судя по количеству вмятин. В гостиной была целая полка омерзительных фарфоровых статуэток — мальчиков, собачек, колокольчиков (мамина страсть): он смел их одним взмахом руки. У меня вдруг тоскливо защемило сердце из-за мамы. Он знал, что значила для нее эта дребедень.

Я даже не заплакала. Просто принялась за уборку.

Пока я ползала на коленках, собирая с ковра обломки разбитого фарфорового мальчика, зазвонил телефон. Звонили из полиции; как выяснилось, папу арестовали. Меня по-дружески пригласили зайти в участок и забрать его, предварительно заплатив штраф.

Денег у меня не было, сил тоже.

Я решила поплакать, а потом — позвонить Дэниэлу.

Каким-то чудом он оказался дома — не знаю, что бы я стала делать, не возьми он трубку.

Я так плакала, что он просто не мог понять, что я говорю.

— Папа, папа, — рыдала я.

— Кто умер?

— Никто не умер.

— Люси, умер или нет, но я никак не могу понять — кто. Говори яснее.

— Ради всего святого, приезжай скорее. Приедешь?

— Уже выезжаю, — заверил он.

— Захвати побольше денег, — добавила я.

— Извини, Люси, — начал он, не успела я открыть дверь. — Я уже догадался. Значит, папа?

Он потянулся ко мне, чтобы обнять, но я ловко увильнула. Ко всей моей сложной гамме чувств мне сейчас не хватало только полового влечения.

— Да, — заливаясь слезами, ответила я, — но он не…

— Умер, — закончил он. — Да, и это я тоже понял. Прости, по телефону было не очень хорошо слышно… Господи, тут что, землетрясение было?

— Нет, это…

— Тебя ограбили! Ничего не трогай руками.

— Нет, нас не ограбили, — зарыдала я. — Все это учинил мой пьяный кретин-папочка.

— Люси, я тебе не верю.

Вид у него был по-настоящему напуганный, отчего мне стало еще горше.

— Но почему? — взъерошив себе волосы, спросил Дэниэл.

— Не знаю. Но чем дальше, тем хуже. Его арестовали.

— С каких это пор людей арестовывают за битье посуды в своем собственном доме? Боже мой, куда только катится наша страна? Скоро докатимся до того, что нельзя будет сжечь яичницу на сковородке или съесть мороженое прямо из коробки, и…

— Заткнись, либерал сердобольный. Небось «Гардиан» начитался, — несмотря на свое настроение, рассмеялась я. — Его арестовали не за то, что он крушил собственную утварь. Я вообще не знаю, за что, и думать боюсь.

— Так за него надо заплатить штраф?

— Надо.

— Ладно, Люси, карета ждет. Поехали его спасать!

Папе предъявили миллион обвинений: пьянство, неповиновение представителям власти, возбуждение беспорядков в общественном месте, нанесение ущерба собственности, попытка нанесения телесных повреждений, непристойное поведение и тому подобное. Это было ужасно. Мне бы и в страшном сне не привиделось, что настанет день, когда придется выкупать родного отца из-под ареста.

Когда папу привели из камеры, он был кроток, как овечка. Весь пар он уже выпустил. Мы с Дэниэл ом отвезли его домой и уложили спать.

Потом я поила Дэниэла чаем.

— Ну, Люси, и что мы будем с этим делать? — спросил он.

— Кто это «мы»? — ощетинилась я.

— Ты и я.

— А ты тут при чем?

— Люси, ты могла бы раз — один только раз! — попробовать не ругаться со мной? Я ведь только пытаюсь помочь.

— Не нужно мне твоей помощи.

— Нужно, — возразил он. — Не было бы нужно, ты мне не позвонила бы. И ничего стыдного в этом нет, — добавил он. — Люси, ну с чего ты все время заводишься?

— Заведешься тут, если у тебя отец алкоголик, — всхлипнула я, и по моим щекам ручьями потекли слезы. — Ну, может, он и не алкоголик…

— Алкоголик, — помрачнел Дэниэл. — Это факт.

— Черт с тобой, называй его как хочешь, — заплакала я. — Мне плевать, алкоголик он или нет. Важно одно: он пьяница, и он ломает мне жизнь.

Я наревелась всласть: со слезами выливалось бремя долгих месяцев тревоги и напряжения.

— Ты знал? Ну, ты знал, что мой папа…

— Гм… да.

— Но откуда?

— От Криса.

— Почему же мне никто не сказал?

— Тебе говорили.

— Ладно, а почему никто мне не помог?

— Пытались. Ты сама не давала.

— Что же мне теперь делать?

— Как насчет того, чтобы уехать отсюда и поручить заботу о нем кому-нибудь другому?

— Ой нет, — испугалась я.

— Хорошо, не хочешь уезжать — не уезжай, но есть много людей, которые могут помочь тебе. Кроме твоих братьев, есть помощники по хозяйству, сиделки, социальные работники и другие. Никто не помешает тебе заботиться о папе, но ты не должна будешь делать это одна.

— Дай подумать…

В полночь, когда мы с Дэниэлом все еще понуро сидели за столом в разгромленной кухне, зазвонил телефон.

— Это еще кто? — опасливо спросила я. — Алло!

— Могу я поговорить с Люси Салливан? — раздался в трубке знакомый голос.

— Гас? — ахнула я, сама не своя от радости.

— Он самый, — завопил он радостно.

— Привет! — Мне хотелось танцевать. — Откуда у тебя мой телефон?

— Случайно встретил вашу белобрысую страхотку в «Макмаллинс», и она сказала, что ты теперь живешь у черта в заднице. А потом, разве я о тебе не думал, разве не скучал?

— А ты скучал? — чуть не заплакала от радости я.

— А то как же, Люси! И вот я ей и говорю: давай, говорю, телефончик-то, щас я ей позвоню и вытащу погулять. Ну, вот я и звоню тебе, Люси, и приглашаю погулять.

— Здорово! — возликовала я. — Буду рада тебя увидеть.

— Ладно, диктуй адрес, сейчас приеду.

— Сейчас?

— А когда же?

— Нет, Гас, сейчас не время, — сознавая свою черную неблагодарность, сказала я.

— Ну, а когда?

— Может, послезавтра?

— Договорились. В четверг после работы. Я за тобой зайду.

— Отлично.

Я с сияющим лицом обернулась к Дэниэлу и выдохнула:

— Это был Гас.

— Я понял.

— Он обо мне думал.

— Правда?

— И хочет меня видеть.

— Ему повезло, что ты так сговорчива.

— На что ты злишься?

— Люси, неужели нельзя было заставить его немного побегать? Лучше бы ты не сдавалась так легко.

— Дэниэл, звонок Гаса — лучшее, что случилось со мной за эти несколько месяцев. И у меня нет сил играть и притворяться.

Он улыбнулся и колко заметил:

— Лучше береги силы для игр в четверг вечером.

— А если и так, то что? — рассердилась я. — Знаешь ли, заниматься сексом мне никто не запрещал. Чего эта ты строишь из себя строгого папочку?

— Потому что ты достойна лучшего.

Он встал, готовый уйти.

— Ты уверена, что мне не стоит остаться на ночь?

— Уверена, спасибо.

— И подумаешь о том, что я сказал насчет посторонней помощи для твоего папы?

— Да, подумаю.

— Завтра я тебе позвоню. Пока.

Он нагнулся, чтобы поцеловать меня в щеку, и тут я спросила:

— Дэниэл… ты не мог бы одолжить мне денег?

— Сколько?

— Ну… фунтов двадцать, если можно.

Он дал шестьдесят.

— Приятного вечера с Гасом.

— Эти деньги не для Гаса, — запальчиво сказала я.

— Я и не говорил, что для него.

74

Я была сама не своя оттого, что скоро увижусь с Гасом. Хотя, конечно, поскольку три месяца я вообще нигде не бывала, в известной степени мое волнение объяснялось самым обычным страхом перед выходом из дому. Однако дело было не только в страхе. Я до сих пор сходила с ума по этому человеку и ни на минуту не переставала надеяться, что у нас все наладится. Я была так взбудоражена, что даже смогла ненадолго забыть о своей тревоге за папу.

Когда я сообщила товарищам по работе, что вечером встречаюсь с Гасом, началось что-то невообразимое. Меридия и Джед задохнулись от восторга, затем взялись за руки и запрыгали по кабинету, от избытка чувств опрокинув стул. Потом поменяли направление, и Меридия пышным бедром невзначай столкнула со стола подставку для бумаг и мелочей. На пол градом посыпались скрепки, флакончики замазки, ручки и фломастеры.

Сослуживцы пришли в не меньшее волнение, чем я, — потому, вероятно, что их общественная и личная жизнь была так же бедна событиями, как и моя, и они радовались любым новостям, своим или чужим.

Недовольна была только Меган.

— Гас? — скривилась она. — Ты увидишься с Гасом? Но что случилось? Где ты с ним встретилась?

— Нигде, он мне позвонил.

— Вот подонок! — воскликнула она.

Ответом ей стал дружный хор возражений.

— Ничего подобного! — возопила Меридия.

— Не трогай Гаса, он классный парень, — вторил ей Джед.

— Так что случилось? — будто не слыша, спросила меня Меган. — Ну, позвонил он тебе, а дальше?

— Предложил встретиться.

— А зачем, не объяснил? — не унималась она. — Он сказал, что ему от тебя нужно?

— Нет. Я и не спрашивала.

— И ты собираешься пойти? Когда же?

— Завтра.

— Можно мы с тобой? — заныла Меридия, которая на четвереньках ползала по полу, собирая скрепки.

— Нет, Меридия, в другой раз, — сказала я.

— Никогда с нами ничего интересного не происходит, — закапризничала она.

— Ну да, — жизнерадостно возразил Джед. — А как же противопожарные учения?

Учебную тревогу в нашей компании объявляли на прошлой неделе, и, честно говоря, было действительно очень весело — главным образом потому, что мы узнали о ней загодя. Гарри из службы безопасности проболтался Меган, рассчитывая таким образом снискать ее благосклонность. Поэтому за два часа до звонка мы уже надели пальто и собрали сумки, готовые сорваться с места по первому сигналу.

Согласно заблаговременно розданным нам памяткам, я была старшей по эвакуации, но что это такое, понятия не имела, и никто мне не объяснил. Так что, вместо того чтобы эвакуировать сотрудников, я воспользовалась всеобщей суматохой и разбродом и отправилась на Оксфорд-стрит гулять по обувным магазинам.

— Люси, не встречайся с ним, — строго сказала Меган. Кажется, она была расстроена.

— Все в порядке, — успокоила я, тронутая ее заботой. — Я за себя отвечаю.

Она покачала головой.

— Он тебе не пара, Люси.

И весь остаток дня молчала, что для нее совершенно не характерно.

Назавтра, придя на работу, Джед признался, что всю ночь не мог уснуть от волнения. А потом весь день жаловался, что у него в животе порхают бабочки.

Он настоял на том, чтобы перед встречей с Гасом лично проверить, как я выгляжу.

— Удачи, агент Салливан, — напутствовал меня он. — Наша судьба в твоих руках.

Давно уже я не чувствовала себя такой молодой и счастливой. Как будто жизнь только начинается.

Гас ждал меня у подъезда, лениво переругиваясь с Уинстоном и Гарри (как потом выяснилось, не без основания). Когда я увидела его, у меня екнуло сердце: он был прекрасен, и черные, блестящие кудри все так же лезли в его ярко-зеленые глаза.

Четыре месяца разлуки ничего не могли сделать с его притягательностью.

— Люси! — крикнул он, увидев меня, и рванулся ко мне, широко раскрыв объятия.

— Гас, — улыбнулась я, надеясь, что он не заметит, как стучат у меня зубы от волнения.

Он обнял меня, крепко прижал к себе, но мое безудержное счастье вдруг померкло: от Гаса пахло спиртным.

Вообще-то, ничего необычного в том, что от него пахло спиртным, не было; я куда больше удивилась бы, если б не почуяла знакомый запах. Как раз это мне в нем нравилось.

Точнее, раньше нравилось. А теперь перестало.

На секунду меня охватила вспышка гнева: если б мне хотелось провести вечер в компании выпивохи, я могла бы остаться дома с папой. Но вечер с Гасом задумывался как Великий побег, а не заурядная пьянка.

Он чуть отстранился, чтобы посмотреть на меня, но рук не разнимал, и улыбался, улыбался, улыбался… Я тоже приободрилась.

У меня кружилась голова оттого, что это красивое, манящее лицо так близко от моего — на расстоянии поцелуя.

Я с Гасом, не веря себе, думала я; я держу в руках свою мечту!

— Пошли выпьем, Люси, — предложил он.

И опять внутри у меня что-то кольнуло — раздражение?

Вот так сюрприз, разозлилась я. Я-то надеялась, что по случаю нашего воссоединения он придумает что-нибудь поинтересней, чем банальная выпивка. Дура я, дура!

— Пошли, — позвал он и действительно пошел вперед. Точнее, почти побежал. Наверно, умирает хочет выпить, догадалась я, едва поспевая за ним. Он привел меня к ближайшему пабу, куда мы частенько захаживали и раньше. То было одно из любимых мест Гаса, где он лично знал бармена и почти всех постоянных клиентов.

Шагнув через порог следом за мчащимся прямо к стойке Гасом, я вдруг поняла: ненавижу этот паб. Раньше я не отдавала себе в том отчета, но мне всегда было здесь неуютно.

Грязный зальчик, столы никто никогда не вытирает. Толпы мужчин, пялящихся на меня, когда я вхожу, а персонал нарочито груб к девушкам. Или, может, ко мне одной?

Но я все еще старалась настроиться положительно.

Я с Гасом, и Гас хорош собой. Он умный, веселый, сексуальный. Несмотря на этот ужасный тулуп из овчины, в котором, я уверена, полно блох.

Наша давняя традиция неожиданно нарушилась, когда мы подошли к стойке: Гас заявил, что по первому разу угощает он.

Причем надо было видеть, какое представление с песнями и плясками он из этого устроил.

Разумеется, как только мы оказались за столиком, я, как всегда при встрече с Гасом, полезла за кошельком. И не только с Гасом, мрачно уточнила я про себя, — со всеми. Но вместо того, чтобы принять это как должное, он вскочил и буквально взревел:

— Нет, нет! И слушать не хочу!

— Что такое? — с легким испугом спросила я.

— Убери деньги, немедленно убери деньги! — потребовал он, подкрепляя свою просьбу развинченным жестом пьяного дядюшки на свадьбе. — Я угощаю!

Боже! Как будто солнце вышло из-за туч — у Гаса появились деньги! То был знак свыше, что все будет замечательно, и Гас обо мне позаботится.

— Ладно, — улыбнулась я.

— Нет, я настаиваю, — громко повторил он, замахав на лежащий на столе кошелек руками.

— Хорошо, — кивнула я.

— Если ты не позволишь, я обижусь. Да, сочту личным оскорблением, если ты не дашь мне заплатить за этот раз, — продолжал он все с тем же пылом.

— Гас, — сказала я, — я ведь не спорю.

— Ага. Ясно! Ну, тогда ладно, — слегка растерялся он. — Что ты будешь?

— Джин с тоником, — робко пробормотала я.

Он отправился к стойке и вскоре вернулся с джин-тоником для меня и кружкой пива и порцией виски для себя. Лицо у него потемнело от раздражения.

— Боже правый, — возмущался он, — это же грабеж среди бела дня! Знаешь, сколько с меня взяли за твой джин с тоником?

«Явно не больше, чем мне придется истратить на тебя за сегодняшний вечер, — подумала я. — Почему тебе всегда надо брать по два напитка, тогда как другой заказывает по одному?»

Но вслух я только кротко извинилась, потому что не хотела портить вечер, которого так ждала.

Впрочем, его плохое настроение, как всегда, почти сразу прошло.

— Твое здоровье, Люси, — улыбнулся он, чокаясь своей пивной кружкой с нагло выпрошенным мною бокалом джин-тоника.

— Твое здоровье, — кивнула я, стараясь говорить искренне.

— Я пью, следовательно, я существую, — с ухмылкой провозгласил Гас и одним глотком осушил полкружки.

Я натянуто улыбнулась. Обычно его остроумные замечания восхищали меня, но сегодня вечером что-то нет.

Все шло не так, как я ожидала.

Я совершенно не знала, о чем говорить с Гасом, а ему, как видно, было просто лень общаться. Былая непринужденность сменилась неловкостью и стеснительным молчанием — во всяком случае, с моей стороны. Я отчаянно хотела исправить ситуацию, преодолеть барьер напряжения, но мне не хватало духу взять инициативу на себя и начать разговор.

Гас тоже ничего не предпринимал. Казалось, он и не замечает, что мы оба молчим. И, как я поняла несколько позже, не замечает и меня.

Он пребывал в полном согласии с собою и миром, сидя в удобном кресле, с сигаретой и пивом, довольный собой, оглядывая зал паба, кивая или подмигивая знакомым, — в общем, наблюдая за течением жизни.

Расслабленный, как земноводное.

С рекордной скоростью разделавшись со своими двумя напитками, он сходил к стойке и принес себе еще два.

Мне он не предложил и кока-колы. Да, если уж на то пошло, и раньше предлагал нечасто, почти никогда. Просто, насколько я помню, тогда меня это не задевало. Зато теперь…

Мы сидели и молчали; потом Гас залпом влил в себя оставшиеся полкружки и, не успев даже проглотить, выдохнул:

— Твоя очередь, Люси.

Я как робот поднялась со стула и спросила, что ему взять.

— Пинту пива и маленькую, — невинно ответил он.

— А больше ничего? — язвительно поинтересовалась я.

— Огромное спасибо, Люси, — проигнорировав мою иронию, искренне отозвался он, — ты ангел доброты. Мне бы еще подымить.

— Подымить?

— Купи сигарет.

— Сигарет? Каких?

— «Бенсон и Хедж».

— Сколько?

Этот вопрос его развеселил.

— Хватит и двадцати, но, если ты действительно хочешь купить мне еще…

— Нет, Гас, не хочу, — холодно отрезала я.

Ожидая заказа у стойки бара, я задумалась, что именно так меня разозлило, и решила, что, пожалуй, виновата сама. Я заранее настроила себя на разочарование. Я слишком многого ждала. И мне слишком много надо…

Мне было просто необходимо, чтобы Гас обхаживал меня, уделял мне внимание, говорил, как соскучился по мне, какая я красивая, как безумно он меня любит.

А он не стал. Не спросил, как у меня дела, не объяснил, где его носило и почему почти четыре месяца никак не давал о себе знать.

Но, видимо, я хотела слишком многого: в последнее время жизнь совсем не радовала меня, и я надеялась, что Гас станет моим спасителем. Что позаботится обо мне. Что я смогу вручить ему свою сломанную жизнь со словами: «Вот почини, пожалуйста». Я хотела всего сразу.

Успокойся, твердила я себе, пытаясь привлечь внимание бармена, радуйся тому, что есть. По крайней мере, ты с ним. Разве он не вернулся? Он все такой же остроумный и заводной, как раньше. Чего тебе еще?

К столику я вернулась с полными кружками и новыми надеждами.

— Молодчина, Люси, — кивнул Гас и жадно припал к пиву.

Не прошло и двух минут, как он заявил:

— Надо бы еще выпить, а? — И без паузы добавил: — Платишь ты.

У меня внутри что-то оборвалось.

Я благотворительностью не занимаюсь. Во всяком случае, больше не занимаюсь.

— Правда? — не в состоянии скрыть свое раздражение, проронила я. — С каких это пор здесь принимают к оплате воздух?

— Ты о чем? — настороженно глядя на меня, спросил он.

— Гас, — с мрачным удовольствием сказала я, — у меня больше нет денег.

Что не полностью соответствовало истине: у меня оставалось достаточно на дорогу домой и даже на порцию картошки фри, но об этом я ему сообщать не собиралась. Узнай он, что деньги все-таки есть, вытянет все до последнего гроша.

— Ты ужасная женщина, — засмеялся он. — Не пугай меня так.

— Я серьезно.

— Да ладно тебе, — отмахнулся он. — У тебя ведь есть такая волшебная маленькая карточка, которая выдает деньги из щели в стене. Раз, и все.

— Да, но…

— Так чего же ты ждешь? Давай, Люси, не будем тратить время зря. Беги, добудь деньжат, а я посижу здесь и постерегу наши места.

— А сам-то ты, Гас?

— Ну, я думаю, пока ты ходишь, я успею управиться еще с одной пинтой…

— Нет, я не о том. Разве у тебя нет кредитной карточки?

— У меня? — возопил он и согнулся пополам от смеха. — Ты это серьезно?

Нахохотавшись всласть, он скорчил гримасу, дабы дать мне понять, что он думает, будто я сошла с ума.

Я молча ждала, пока он уймется.

— Нет, Люси, — выдавил он, наконец успокоившись. — Нет, Люси, у меня ее нет. И сроду не было.

— Так вот, Гас, представь себе, у меня тоже.

— Но я же знаю, что у тебя-то она есть, — фыркнул он. — Я видел, как ты ею пользовалась.

— Больше нет.

— Ладно врать-то!

— Гас, это правда. Банкомат проглотил. Потому что у меня на счету не осталось денег.

— Не осталось? — потрясенно протянул он.

«Что, съел?!» — злорадно подумала я.

Но мне тут же стало стыдно. Нечестно срывать зло на Гасе из-за того, что я сержусь на папу.

И вдруг ужасно захотелось рассказать Гасу все, объяснить, почему со мной трудно, отчего я стала угрюмой и вздорной. Хотелось понимания и снисхождения, ласки и сочувствия. Поэтому я без промедлений начала скорбную повесть о жизни с папой, необходимости давать ему деньги, вечной их нехватке, о…

— Люси, — нетерпеливо перебил меня Гас, — я знаю, что нам делать, — сверкнув улыбкой, уверенно сказал он. — У тебя ведь есть чековая книжка?

Чековая книжка? Я несколько оторопела. Чековая книжка? Какое отношение это имеет к тому, что я несчастна?

— Так вот, бармен — мой знакомый, — с сияющими глазами продолжал Гас. — Он обналичит твой чек, если я за тебя поручусь. Выписывай чек, Люси, и дело в шляпе, — прямо-таки лучился счастьем Гас.

— Но, Гас, — возразила я, чувствуя себя, хоть и не следовало бы, мошенницей, — у меня на счету нет денег, и вообще я уже превысила кредит. — Честно говоря, я ждала от Гаса совсем других слов.

— Да ну, плюнь, — бодро откликнулся Гас. — Ведь это всего лишь банк, что они тебе сделают? Собственность — это воровство, давай, Люси, нанесем удар по системе!

— Нет, — дрожащим голосом сказала я. — Правда не могу.

— Ну что ж, Люси, значит, поезд наш ушел, грачи улетели, можно отправляться по домам, — поджал губы он. — Пока, рад был тебя видеть.

— Ладно, погоди, — вздохнула я и полезла в сумку за чековой книжкой, стараясь не думать о страшном звонке из банка, который не заставит себя ждать.

Гас прав, решила я, это всего лишь деньги. Но я не могла избавиться от ощущения, что всегда должна только отдавать, а хотелось бы, чтобы кто-нибудь, разнообразия ради, дал что-то и мне.

Я выписала чек, и Гас пошел с ним к стойке. Судя по тому, сколько он там пробыл и выражению лица бармена, получить деньги было непросто.

Наконец он вернулся с кружками в руках.

— Полный успех, — улыбнулся он, запихивая в карман, в свой карман, разумеется, комок смятых бумажек. Я заметила, что «молния» на его джинсах заколота булавкой.

— Сдача, Гас, — сказала я, силясь не допустить в голос злобные нотки.

— Какая муха тебя укусила, Люси? — проворчал он. — Ты, малышка, что-то сегодня жадничаешь.

— Правда? — От ярости у меня закружилась голова. — Значит, это я жадничаю? Разве не я заплатила почти за всю твою выпивку?

— Ну, — вознегодовал он, — если ты так, скажи, сколько я тебе должен, и я отдам, как только получу пособие.

— Отлично, — кивнула я. — Так и сделаем.

— Вот твоя сдача, — буркнул он, швыряя на стол пригоршню банкнот и мелочи.

В этот момент мне стало ясно, что вечер пропал, пропал окончательно и бесповоротно. Не то чтобы до того все было очень хорошо, но я, по крайней мере, могла надеяться, что станет лучше.

Зная, что это оскорбительно, я взяла деньги и принялась их считать.

Чек был выписан на пятьдесят фунтов, а вернул он мне около тридцати. На напитки для нас двоих — даже учитывая аппетиты Гаса — не могло уйти целых двадцать фунтов.

— А где остальное? — спросила я.

— Ах, это? — он явно разозлился, но пытался не подавать виду. — Не думал, что ты будешь против, но я угостил Винни — это бармен — зато, что помог нам, и, по-моему, это справедливо.

— А остальное где?

— Пока я там стоял, подошел Кейт Кеннеди, и я решил, что и его надо обиходить.

— Обиходить?

— Угостить. Люси, он душа-человек, чудный парень!

— И все-таки должны были остаться еще деньги, — восхищаясь собственной твердостью, сказала я.

Гас засмеялся, но несколько натужно.

— …И я… гм… одолжил ему десятку, — наконец сознался он.

— Ты одолжил ему десятку из моих денег? — спокойно спросила я.

— Ну да. Не думал, что ты станешь возражать. Ты ведь как я, Люси, ты — свободный дух. И на деньги тебе плевать.

Он еще долго разглагольствовал, потом запел «Представь себе» Джона Леннона, хотя единственная строчка, которую он помнил наизусть, была про отсутствие собственности. Он устроил настоящий спектакль — картинно протягивал вперед руки, строил мне многозначительные гримасы.

— Ах, Люси, представь, что нет владений, представь, что нет владений, ну же, подпевай! Предстаааааавь, что неееет владееений! Йе-е-е-е-е-еее!

Он замолчал, ожидая, что я рассмеюсь, но я не рассмеялась, и он продолжал:

— Может, скажешь, я циник и не знаю, что несу…

Раньше я была бы тронута и очарована его пением. Рассмеялась бы, обозвала его ужасным типом и простила бы.

Но не теперь.

Я не сказала ни слова. Не могла. Не могла, и все тут. Я даже не сердилась: чувствовала себя полной дурой. Мне было слишком стыдно, чтобы сердиться. Стыдно за себя.

Весь нынешний вечер был упражнением в ограничении морального ущерба в моем старании утаить от себя самой, как я расстроена. Теперь же мне открылся весь ужас происходящего.

Почему меня не оставляет ощущение, что это случается со мной постоянно, думала я. Потом бегло вспомнила всю свою жизнь и поняла: потому, что это действительно случалось со мною все время. И с папой та же история. Залезть в долги, чтобы давать ему деньги на выпивку.

А Гас разве не вытягивал из меня деньги? У него-то самого вечно в карманах пусто. В самом начале я с радостью снабжала его. Думала, что помогаю ему, что я, именно я ему нужна.

Тут я все поняла, и от неожиданного озарения мне стало совсем плохо. Дура набитая, идиотка несчастная! Все всё знали, кроме меня! Уболтать меня ничего не стоило. Бедная Люси, ей так не хватает любви и тепла, что она готова их покупать. Она отдаст тебе последнюю рубашку, потому что думает, что ты больше достоин носить ее, чем она. С Люси всегда будешь сыт, даже если ей придется голодать.

Гас был не единственным из моих парней, кому я материально помогала. Почти ни у кого из них не было работы. А те, кто работал, все равно почему-то не имели ни гроша.

Остаток вечера мне казалось, будто я покинула свое тело и наблюдаю за собой и Гасом со стороны.

Он уже успел совсем окосеть. Следовало бы встать и уйти, но я не уходила. Я была зачарована, испугана, возмущена тем, что вижу, но отвернуться не могла.

Он прожег мне колготки сигаретой и даже не заметил. Он облил меня пивом, но не заметил и этого. Он заговаривался, порол какую-то чушь, начинал рассказывать — и на полуслове забывал, о чем, не дойдя и до середины. Он прицепился к паре за соседним столиком и продолжал болтать с ними даже после того, как они ясно дали понять, что он им надоел.

Он достал из кармана пятифунтовую бумажку, хотя полчаса назад уверял меня, что денег у него нет, и опять полез к нашим соседям, размахивая у них перед носом банкнотой и крича:

— Вот я вам покажу фотку моей подружки. Здесь ей двадцать один год. Правда, она прелесть?

В прошлом такие выходки приводили меня в восторг. Теперь я не испытывала ничего, кроме стыда, а под конец — обычной скуки.

Чем больше он пьянел, тем быстрее я трезвела. Неужели он всегда был таким, недоумевала я. Ответ я знала: да, таким и был. Он не изменился. Изменилась я. Теперь я все видела в ином свете.

Ему было мало дела, есть я или нет. Для него я была только источником денег.

Дэниэл оказался прав, подумала я. Мало мне горя, так еще приходится признавать, что этот самодовольный тип прав. Этого он мне забыть не даст. А может, и даст — теперь он не такой самодовольный, как раньше. И вообще он не самодовольный. Он хороший. Он, по крайней мере, иногда водит меня в паб. И даже в ресторан…

Я уже почти час сидела перед пустым стаканом. Гас этого не замечал.

Он пошел в туалет, пропал там минут на двадцать, а вернувшись, не подумал извиниться. В таком поведении ничего необычного не было. Куда бы мы ни ходили с Гасом, так происходило всегда.

Почему-то меня вечно окружают мужики, которые много пьют, обирают меня, и я не понимаю, как же так получается.

Но одно я теперь знаю точно: с меня хватит!

Досидели мы до закрытия, и Гас, по своему обыкновению, поругался с барменом. Бармен крикнул что-то вроде: «У вас что — дома нет и пойти некуда?», а Гас решил, что это верх бестактности и эгоизма, потому что всего несколько дней назад в Китае случилось ужасное землетрясение. «Слышал бы тебя какой-нибудь китаец!» — орал он. Долго и скучно пересказывать всю ту белиберду, которую он нес, пока нас не выгнали. Достаточно того, что бармен буквально выталкивал его из зала, а Гас упирался и вопил: «Чтоб тебе сдохнуть без покаяния!»

Подумать только, я восхищалась им, считала его бунтарем!

Дверь паба захлопнулась, и мы остались на улице.

— Ну что, Люси, домой? — слегка пошатываясь, сказал Гас.

— Домой? — вежливо переспросила я.

— Да.

— Очень хорошо, Гас, — кивнула я.

Он улыбнулся улыбкой победителя.

— А где ты теперь живешь? — поинтересовалась я.

— Пока в Кэмдене, — неопределенно проронил он. — Но почему ты спрашиваешь?

— Значит, едем в Кэмден, — резюмировала я.

— Нет, — встревожился он. — Ко мне мы не поедем! Это невозможно!

— Ладно, только в дом к моему отцу тебе нельзя.

— Чего это? Я потолкую с твоим стариком и, думаю, мы друг друга поймем.

— Да уж, — согласилась я, — этого-то я и боюсь.

Он что-то темнил, и я всегда это знала. Наверно, в Кэмдене у него девушка, с которой он живет.

Но мне было уже все равно. Я бы и в резиновых перчатках до него не дотронулась. Я вообще не понимала, как он мог мне так нравиться. Он был похож на маленького гнома, на нелепого пьяного тролля. Да еще в этой дурацкой шапке и грязном свитере неопределенного цвета.

Чары развеялись. Все в Гасе отвращало меня. Даже пахло от него как-то странно. Точнее, противно: как от ковра наутро после очень шумной пьянки.

— Побереги свои оправдания для других, — сказала я. — Не объясняй, почему не можешь привести меня к себе. И почему никогда не приводил. Другим рассказывай свои небылицы.

— Какие еще небылицы? — спросил он, искренне изумляясь.

— Дай вспомнить. Ты мог рассказывать, что присматриваешь за коровой твоего брата, держать ее, кроме спальни, у тебя негде, а она очень пугливая и боится чужих.

— Правда? — задумчиво протянул он. — Да, наверно, ты права. Это на меня похоже. Ты исключительная женщина, Люси Салливан.

— Да нет, — улыбнулась я. — Уже нет.

Это совсем расстроило его и так одурманенный алкоголем рассудок.

— Вот поэтому, — продолжал он, — придется нам ехать к тебе.

— Я поеду, — сказала я, — а ты нет.

— Нет, Люси, постой, — забеспокоился он. — Как же так?!

Я остановилась и радушно улыбнулась.

— Какие проблемы, Гас?

— А как же я попаду домой? — спросил он обиженно. — Люси, у меня же нет денег.

Я подошла ближе, заглянула ему в глаза и улыбнулась.

Он улыбнулся в ответ.

— Если честно, дорогой, — проворковала я, — мне наплевать!

— В смысле?..

— Говоря понятным тебе языком… — Я выдержала эффектную паузу и раздельно произнесла прямо ему в лицо: — Пошел ты!

Затем сделала глубокий вдох и продолжала:

— Выманивай деньги у других, пьяный урод! Мой кредит исчерпан.

И, покачивая бедрами, пошла прочь, ухмыляясь, как довольная кошка, и предоставив Гасу остолбенело смотреть мне вслед.

Через пару секунд я поняла, что иду не к метро, а в противоположную сторону, и повернула обратно, надеясь, что этот мелкий паршивец уже ушел.

75

А потом мне стало весело.

Я поехала в Эксбридж, но лишь за тем, чтобы собрать вещи. В электричке пассажиры странно косились на меня и старались держаться поодаль. Я же все вспоминала, как гадко обошлась с Гасом, и торжествующий внутренний голос твердил мне: чтобы жить хорошо, иногда надо вести себя жестоко.

Со злобным удовольствием я гадала, что успел расколотить папаша, пока меня не было дома. Этот пьяница вполне мог спалить дом. А если спалил, есть надежда, что и сам сгорел вместе с ним.

Я представила себе, как там сейчас полыхает, и, вопреки всему, рассмеялась вслух.

Я его ненавидела!

Теперь я понимала, насколько плохо позволяла Гасу обходиться с собою — а ведь в точности так же обращался со мною мой отец! Я умела любить только пьющих, безответственных, безденежных мужчин. Потому что этому научил меня папаша.

Но сейчас я уже не чувствовала, что люблю его. С меня довольно. С сегодняшнего дня пусть сам о себе заботится. И денег я больше не дам — ни одному, ни другому. В пылу моего гнева Гас и отец каким-то образом слились воедино.

Вообще-то я была благодарна и Гасу, и отцу за то, что они так отвратительно ко мне относились. За то, что вытолкнули меня туда, где мне стало на них наплевать. Будь они чуть порядочнее, это могло бы продолжаться вечно. И я прощала бы их снова, снова и снова.

На меня нахлынули воспоминания о других моих романах, которые я считала давно забытыми; о других мужчинах, других унижениях, других ситуациях, когда я клала жизнь на то, чтобы ублажать неудачников и эгоистов.

И вместе с незнакомым гневом во мне родилось еще одно незнакомое мне странное чувство. Чувство самосохранения.

76

— Везет тебе, — завистливо вздохнула Шарлотта.

— Почему? — удивилась я. По моему разумению, мало кому везло меньше, чем мне.

— Потому, что теперь у тебя все устроилось, — сказала она. — Вот бы мой отец был алкоголиком! Вот бы я ненавидела свою маму!

Этот разговор с Шарлоттой происходил на следующий день после того, как я съехала от папы и вернулась в свою квартиру на Лэдброк-гров. Он-то и заставил меня всерьез задуматься: не стоит ли все же вернуться обратно к папе.

— Если б только я могла жить, как ты, — задумчиво продолжала Шарлотта. — Но мой отец если и выпьет, то в меру, и маму я люблю… Нет, никогда мне не стать самостоятельной! А ты, Люси, скоро встретишь того, кого надо, и будешь жить долго и счастливо.

— Правда?

Не спорю, услышать такое приятно, вот только откуда она это взяла?

— Да! — Шарлотта помахала передо мной какой-то книжкой. — Вот, я здесь прочла, в одной из твоих дурацких книг. О таких, как ты. Ты всегда выбираешь себе мужчин, похожих на твоего папочку — ну, которые много пьют, не желают брать на себя никакой ответственности и все такое.

У меня болезненно сжалось сердце, но я не перебивала.

— Твоей вины тут нет, — продолжала Шарлотта. — Понимаешь, ребенок — то есть ты, Люси, — чувствует, что родитель — то есть твой отец — несчастен. И — вообще-то, я не очень понимаю, почему — потому, наверное, что дети вообще глупые, — ребенок начинает думать, что он в этом виноват. Что его долг сделать своего родителя счастливым. Так ведь?

— Точно!

Шарлотта была права. Сколько раз я видела, как папа плачет, а почему — не понимала. Помню только, как всегда хотела убедиться, что не я виновата в его слезах. И как боялась, что он никогда уже не будет счастлив. Чего бы я ни сделала тогда, чтобы помочь ему, чтобы ему стало легче!

Шарлотта тем временем продолжала укладывать мою жизнь в рамки своей новой теории.

— А когда ребенок — то есть опять ты, Люси, — становится старше, его привлекают ситуации, в которых эмоции детства… черт, забыла слово — ре… ре… реп…?

— Реплицируются, — услужливо подсказала я.

— Люси, откуда ты все знаешь? — ахнула она, потрясенная моей проницательностью.

Разумеется, я знала. Ту книгу я перечитывала раз сто. Ну, один раз точно. И была хорошо знакома со всеми представленными там теориями. Просто до сих пор никогда не думала, что они применимы ко мне.

— Это значит «повторяются», да, Люси?

— Да, Шарлотта.

— Ну так вот: ты чувствовала, что твой папа алкоголик, и пыталась его исправить. Но не могла. Люси, ты не виновата, — поспешно добавила она. — Ты ведь была только маленькой девочкой, что ты могла? Прятать бутылки?

Прятать бутылки.

У меня в голове тихо прозвенел колокольчик. Это было давно, двадцать с лишним лет назад. И вдруг я вспомнила тот день, когда Крис сказал мне, то ли четырех-, то ли пятилетней: «Люси, давай прятать бутылки. Если мы будем прятать бутылки, родителям станет не из-за чего ругаться».

Меня захлестнула горячая волна жалости к малышке, которая прятала бутыль виски размером ненамного меньше ее самой в корзине, где спала собака. Но Шарлотта не умолкала ни на минуту, так что воспоминания пришлось отложить на потом.

— И вот ребенок — то есть ты, Люси, — становится взрослой и знакомится со всякими разными парнями. Но тянет ее всегда к тем, у кого те же проблемы, что и у родителя ребенка — то есть у твоего папы. Понимаешь? «Повзрослевшему ребенку хорошо и уютно только с теми, кто злоупотребляет спиртным или не умеет обращаться с деньгами, или периодически прибегает к насилию», — зачитала Шарлотта.

— Папа никогда не прибегал к насилию, — горячо возразила я.

— Погоди, Люси, погоди, — подняла пальчик Шарлотта. — Это ведь только примеры. А смысл в том, что если папа всегда обедал, нарядившись в костюм гориллы, то ребенку будет комфортно и спокойно с теми, кто носит шубы или у кого спина волосатая. Понимаешь?

— Нет.

Она терпеливо вздохнула:

— Это значит, ты знакомишься только с теми, у кого все не слава богу, нет работы, но есть ирландская кровь. Они напоминают тебе твоего папу. Но сделать папу счастливым ты не могла, поэтому чувствуешь, будто тебе дают еще один шанс, и думаешь: «Ну, хорошо, уж этого-то я исправлю!»

Мне было так больно, что я чуть не попросила ее замолчать.

— Точно, — твердо сказала Шарлотта. — Пойми, Люси, ты же не нарочно. Я не говорю, что ты виновата. Это работа твоего самосознания.

— Ты хочешь сказать — подсознания?

Она сверилась с книжкой.

— Да, верно, самоподсознания. А какая разница?

У меня не было сил объяснять.

— И поэтому ты всегда влюбляешься в придурков вроде Гаса, Малакая или… как звали этого, который выпал из окна?

— Ник.

— Правильно, Ник. Кстати, как он там?

— Все еще в инвалидном кресле, насколько мне известно.

— Ужас какой, — испуганно прошептала Шарлотта. — То есть он калека?

— Нет, — кратко ответила я. — Он практически здоров, но говорит, что в инвалидном кресле намного удобнее. Все жалеют.

— А, ну тогда ладно, — облегченно вздохнула моя сострадательная подруга. — Я уж думала, он совсем-совсем ничего не может.

Шарлотта продолжала:

— А теперь, когда ты знаешь, почему всегда выбираешь не тех мужчин, ты больше этого не сделаешь. — Она радостно просияла. — Пошлешь куда подальше пьянчуг вроде Гаса, встретишь хорошего человека и будешь жить долго и счастливо!

Улыбнуться ей в ответ столь же лучезарно я не могла.

— Знаешь, — невесело рассмеялась я, — если даже я и понимаю, отчего обращаю внимание не на тех людей, это вовсе не значит, что я перестану это делать.

— Чепуха! — воскликнула Шарлотта.

— Может, я просто стану злобной стервой и возненавижу тех, кто пьет.

— Нет, Люси, ты разрешишь себе быть любимой тем, кто тебя достоин, — процитировала она. — Смотри главу десятую.

— Но сначала придется избавиться от глубоко укоренившихся привычек… Не будем забывать, что и я читала эту книгу. Глава двенадцатая.

Моя неблагодарность ее потрясла.

— Почему ты так зажата? — спросила она. — Ты сама не понимаешь, как тебе повезло. Чего бы я ни отдала за семью с проблемами!

— Поверь, Шарлотта, дело того не стоит.

— А если со мной и моей семьей все в порядке, как объяснить, почему все мои романы кончаются плохо? Получается, мне некого винить, кроме себя, так, что ли?

И она опять уставилась на меня с нескрываемой завистью.

— Слушай, а может, мой отец буян? — с надеждой спросила она.

— Не похоже, — ответила я. — Я его мало знаю, но, по-моему, твой отец очень милый человек.

— А может, он «слабый, бездеятельный и не внушает уважения как руководитель»? — прочла она, не отрывая глаз от книжки.

— Совсем наоборот, — возразила я. — Он вполне внушает уважение.

— А может, он зациклен на дисциплине? — умоляюще продолжала она. — Или у него магия величия?

— Мания величия. Нет, нет.

Шарлотта начинала злиться.

— Люси, я, конечно, понимаю, что твоей вины в том нет, но ты заронила мне в голову мысли, — обиженно сказала она, — и теперь я просто не знаю, что и думать…

— Если так, мне надо поставить памятник при жизни, — пробормотала я.

— Это подло, — сказала она, и в ее глазах блеснули непрошеные слезы.

— Прости, — смутилась я. Бедная Шарлотта! Как ужасно быть умной ровно настолько, чтобы сознавать собственную глупость.

Но, слава богу, огорчаться надолго Шарлотта не умела.

— Расскажи еще раз, как ты послала Гаса, — возбужденно потребовала она.

Я рассказала — не в первый и, наверно, не в последний раз.

— А что ты чувствовала? — жадно спрашивала она. — Власть? Торжество? Ох, были бы у меня силы поступить так же с этим гадом Саймоном!

— Ты с ним давно говорила?

— Я спала с ним во вторник вечером.

— Да, но говорить-то говорила?

— В общем, нет.

И она рассмеялась.

— Люси, я так рада, что ты вернулась, — вздохнула она. — Я по тебе скучала.

— Я по тебе тоже.

— А теперь, когда ты вернулась, мы отлично можем поговорить о Фруйде…

— О ком? А, о Фрейде.

— Как-как? Скажи еще раз, как его?

— Фрейд. Почти как картошка фри.

— Фрейд, — повторила Шарлотта. — Да, о Фрейде я читала… Так вот, Фрейд говорит, что…

— Шарлотта, ты что делаешь?

— Тренируюсь перед субботней вечеринкой, — с неожиданной горечью ответила она. — Меня уже тошнит от мужиков, которые думают, что, если у меня большая грудь, значит, я дура. Я им всем покажу. Как выдам что-нибудь о Фруде, ой, то есть о Фрейде… Хотя они, наверно, даже не заметят, мужики никогда не слушают, что я говорю, они общаются только с моей грудью…

Но приуныла она ровно на секунду.

— А ты что наденешь на вечеринку? Ты уже сто лет толком никуда не ходила.

— И туда не пойду.

— Ты что, Люси, с ума сошла?! Тебе надо развеяться.

— Пока не хочу. Я еще в себя не пришла.

Шарлотта закатилась смехом и не могла остановиться.

— Дурочка ты, дурочка, — воскликнула она, давясь смехом, — послушать тебя, так можно подумать, будто ты в трауре!

— Так и есть, — отрезала я.

77

Гнев, вспыхнувший во мне при встрече с Гасом, помог покинуть родительский дом без мук совести и раскаяния. Я вернулась к Карен и Шарлотте и стала ждать, когда жизнь наладится.

Даже не знаю, как я могла тогда думать, что так легко отделаюсь.

Не прошло и суток, как Чувство Вины сбило меня с ног. Муки совести терзали меня каждый день. И, как будто этого мало, я корчилась под сокрушительными ударами Тоски, Гнева и Стыда.

Меня не оставляло ощущение, будто мой отец умер. В каком-то смысле так и было: человека, которого я считала отцом, для меня больше не существовало. Да, в общем, и никогда не существовало — разве что в моем воображении. Но оплакивать его я не могла, потому что он еще жив. Хуже того: он жив, а я сознательно бросила его. Чем лишила себя права скорбеть.

Дэниэл вел себя потрясающе. Он сказал, чтобы я ни о чем не беспокоилась, обещал что-нибудь придумать, но я не могла ему этого разрешить. То была моя семья, мои проблемы, и решать их предстояло мне одной. Прежде всего я заставила Криса и Питера выдернуть наконец головы из песка, и, надо отдать этим лентяям должное, они сказали, что помогут приглядывать за папой.

Дэниэл предлагал еще обратиться в социальную службу. Раньше я не могла бы представить себе большего позора, но теперь чувство стыда не мучило меня, поскольку я уже не чувствовала боли.

Поэтому я принялась звонить в разные инстанции. По первому набранному мною номеру мне дали второй и велели звонить туда, а там сказали, что помочь мне должны те, кому я звонила сначала. Я опять позвонила туда и услышала, что правила изменились и на самом деле мне должны помочь те, кто отвечал по второму телефону.

Снова и снова я занимала служебный телефон только затем, чтобы еще раз услышать: «Это не в нашей компетенции».

Наконец, поскольку папа представлял несомненную опасность для себя самого и для других, они сделали для него исключение, прикрепили к нему социального работника и помощника по хозяйству.

Я чувствовала себя предательницей.

— Люси, у него все в порядке, — заверил меня Дэниэл. — О нем заботятся.

— Но не я, — убито возразила я, раздавленная тем, что не справилась.

— Заботиться о нем — не твоя работа, — мягко возразил он.

— Знаю, но он же мой отец, — сокрушенно вздохнула я.

Стоял январь. Все мы тосковали и маялись, по вечерам редко выбирались из дома, а я так вообще никуда не ходила. Разве только с Дэниэлом.

Я неотступно думала о папе, пытаясь оправдать себя за то, что сделала.

Мне пришлось выбирать между ним и собой, размышляла я. Я могла помочь только ему или только себе, но на двоих меня явно не хватало.

И я выбрала себя.

Борьба за жизнь — штука весьма неприглядная. А выживать за чужой счет тем более неприятно. Для любви, благородства, чести — для каких-либо чувств к ближнему, в данном случае к папе, — просто не остается места. Все только для себя одной.

Я всегда считала себя хорошим человеком — добрым, щедрым, неравнодушным. И теперь для меня было настоящим шоком понять, что стоило дойти до края — и все мои доброта и щедрость растаяли, как дым. И я такой же затравленный зверь, как все.

В таком качестве я не особенно себе нравилась, хотя это как раз не ново.

Я возобновила дружбу с Адрианом из видеопроката.

Я пыталась взять «Когда мужчина любит женщину», а вместо этого ушла домой с «Двойной жизнью Вероники» Кшиштофа Кеслевского. Мечтала посмотреть «Письма из ниоткуда», а выбрала почему-то итальянский фильм, недублированный, да еще и без субтитров. Умоляла Адриана выдать мне «По дороге из Лас-Вегаса», а он всучил мне опус под названием «Eine Sonderbare Liebe», с которым я даже не удосужилась ознакомиться.

Мне действительно не нужно было никуда ходить, потому что на работе я каждый день имела возможность наблюдать самую настоящую мыльную оперу, причем в прямом эфире. Меридия и Джед очень сблизились. Да, очень. Они всегда уходили вместе — хотя это как раз неудивительно: каждый служащий в нашей компании вскакивал с места, как подброшенный пружиной, едва стрелка часов подходила к пяти. Более существенно то, что и приходили на работу они тоже одновременно. Да и на службе были друг к другу весьма нежны. Они хихикали, переглядывались, потом вдруг смущались и краснели — кажется, Джед влип основательно. Еще у них была собственная игра, в которую не принимали больше никого: Меридия бросала через весь кабинет шоколадные драже или виноградины, а Джед пытался ловить их ртом, хлопал руками, как тюлень — ластами, и издавал трубные звуки.

Я завидовала их счастью.

Но радовалась тому, что они влюбились друг в друга прямо у меня на глазах. Я больше не могла зависеть от Меган, всегда снабжавшей меня романтическими историями. Она переменилась. Она уже не была похожа на прежнюю Меган, и доказательством тому стало резкое уменьшение количества ошивающихся у нашей комнаты молодых людей. Теперь мы могли свободно выходить в коридор, не проталкиваясь сквозь толпу со словами: «Позвольте, позвольте». Я не могла понять, в чем перемена, но потом меня осенило. Ну разумеется! Загар! Его больше не было. Зима жестоко расправилась с Меган, лишив ее кожу золотистого, идущего изнутри свечения. Без него она из величественной богини сразу превратилась в обычную, нескладную дурнушку с не всегда чистыми волосами.

Но потом я еще поняла, что изменилась не только ее внешность. Сама Меган уже не была такой легкой, счастливой, энергичной, как раньше. Она больше не пыталась выяснить настоящее имя Меридии, стала обидчива и раздражительна, что меня всерьез беспокоило.

Для меня это немалое достижение, учитывая, что я была полна жалостью к себе. Но о Меган я думала.

Я пыталась выспросить у нее, в чем дело, — и не только из любопытства. Я приставала к ней до того дня, когда вкрадчиво спросила, не скучает ли она по Австралии, а она вскинулась и завопила:

— Да, Люси, да, я ужасно тоскую по дому! И прекрати спрашивать, что у меня стряслось.

Я понимала, каково ей, я сама всю жизнь тоскую по дому. Вот только, в отличие от Меган, не знаю, что такое мой дом и где он.

Как только я поняла, что счастье Меган зависит от солнечного света, мне захотелось подарить ей немножко солнца, и, хоть я не могла купить ей тур в Австралию, билет в солярий рядом с работой оказался мне по карману. Но, когда я вручила ей билет, она как будто испугалась, уставилась на него, как будто на приглашение на казнь, и наконец выдавила:

— Нет, Люси, я не смогу.

Тогда я забеспокоилась по-настоящему: Меган, конечно, не жадина, но она очень уважает деньги, а в особенности то, что достается бесплатно. Однако, как я ее ни уговаривала, она по-прежнему твердила, что это слишком щедрый подарок и принять его она не может.

Поэтому в конце концов я пошла в солярий сама, чем добавила к восьми миллионам уже имеющихся у меня веснушек еще столько же.

78

Единственный, с кем я хоть как-то общалась, был Дэниэл. Он соглашался идти со мной куда и когда угодно, потому что девушки до сих пор не завел — и, видимо, то был самый длинный в его жизни период одиночества, считая со дня появления на свет. Я не ощущала никакой вины за то, что он тратит на меня время, ибо считала, что одновременно удерживаю его от греха и спасаю какую-нибудь простушку от влюбленности в него.

Встречам с ним я всегда радовалась, но сознавала, что радуюсь лишь тому, что он восполняет отсутствие в моей жизни отца. И полагала крайне важным постоянно говорить ему об этом — чтобы, сохрани боже, не подумал, будто я к нему пристаю. Поэтому каждую встречу я начинала словами: «Дэниэл, я очень рада тебя видеть, но только потому, что в моей жизни ты заполняешь пустое место». А он с нехарактерной для себя скромностью воздерживался от пошлых замечаний, какое именно из моих пустых мест желал бы заполнять. Отчего я начинала тосковать о тех днях, когда он не уставал отпускать подобные замечания.

Про пустое место я говорила так часто, что в конце концов он стал меня опережать. Стоило мне сказать: «Привет, Дэниэл, я так рада тебя видеть», как он завершал фразу: «Но это только потому, что ты заменяешь мне отца».

Мы встречались по два-три раза в неделю, но почему-то я никак не могла собраться с духом и сообщить об этом Карен. Разумеется, я хотела, но была столь поглощена стараниями ограничить количество встреч с Дэниэлом, что на Карен просто не оставалось сил.

По крайней мере, такому объяснению мне самой хотелось верить. А не видеться с Дэниэлом ежедневно у меня действительно получалось с большим трудом.

— Прекрати приглашать меня на свидания! — твердо сказала я как-то вечером, сидя у него дома. Сам Дэниэл в тот момент готовил нам ужин.

— Извини, Люси, — кротко откликнулся он, шинкуя капусту.

— Я не могу позволить себе зависеть от тебя, — продолжала я. — А такая опасность существует, потому что, видишь ли, без папы в моей жизни образовалась пустота…

— …и тобой руководит безусловный инстинкт, велящий заполнить ее, — договорил он. — Сейчас ты очень легкоранима и не можешь позволить себе слишком сближаться с кем-либо.

Я посмотрела на него с искренним восхищением.

— Отлично, Дэниэл. Теперь заканчивай фразу. Особенно с кем? С кем мне не следует сближаться в первую очередь?

— Особенно с мужчинами, — отчеканил он.

— Правильно, — просияла я. — Высший балл. Да, кстати, — вспомнила я, — пошли завтра вечером в кино?

— Я-то с удовольствием, Люси, но не ты ли только что говорила, что тебе нельзя слишком сближаться с мужчинами?..

— Тебя я в виду не имела, — уточнила я поспешно, — как мужчина ты в счет не идешь.

Он бросил на меня обиженный взгляд.

— Брось, ты прекрасно знаешь, о чем я, — раздраженно воскликнула я. — Для других женщин ты, конечно, мужчина, но ты ведь мой друг.

— И все же я мужчина, — буркнул он. — Даже если я твой друг.

— Дэниэл, не дуйся. Подумай сам: разве для меня не лучше быть с тобой, чем с каким-нибудь другим парнем, в которого я бы, не дай бог, влюбилась? Ну, правда же?

— Да, но… — растерянно начал он, но так и остановился на полуфразе.

Растерялся не он один. Я и сама не знала — то ли мне безопаснее с Дэниэлом, который не дает мне сбиться с пути истинного, то ли я подвергаю себя смертельной опасности чрезмерного сближения. В итоге я пришла к мысли, что с ним безопаснее, чем без него. И держала дистанцию, постоянно напоминая ему, что дистанция существует. Общаться с ним было хорошо до тех пор, пока я напоминаю нам обоим, что это нехорошо. Или… как бы это поточнее сформулировать?.. В общем, проще не задумываться вообще.

Время от времени я вспоминала, как он меня поцеловал, и предавалась этим воспоминаниям с упоением. Но, когда бы я об этом ни подумала, — что на самом деле случалось крайне редко, — в мозгу мгновенно вспыхивал тот вечер, когда он не захотел меня целовать, и приступ стыда надежно прекращал все мои томления.

Так или иначе, мы с Дэниэлом вернулись к прежней дружбе и вдвоем чувствовали себя столь свободно, что могли даже вместе смеяться над нашим всплеском чувственности.

Ну, скажем, это нам почти удавалось.

Иногда, если он предлагал: «Хочешь еще выпить?» — я натужно смеялась и весело отвечала: «Нет, спасибо, мне достаточно. Не хотим же мы, в самом деле, повторения того вечера в папиной гостиной, когда я пыталась тебя соблазнить».

Я всегда смеялась подолгу, надеясь, что со смехом уйдут остатки стыда и неловкости. Дэниэл не смеялся никогда, но ему опять-таки не обязательно, хватит и меня одной.

79

Январь превратился в февраль. Уже появлялись первые крокусы и подснежники. Люди понемногу сбрасывали зимнее оцепенение и выглядывали из своих коконов — особенно в дни получки, когда практически впервые после финансовой катастрофы рождественских праздников, мало-мальски рассчитавшись с долгами, держали в руках деньги. Меридия, Джед и Меган утратили интерес к моей личной жизни, поскольку теперь у них были средства ходить на вечеринки и создавать себе свою.

Раз в неделю, по воскресеньям, я навещала папу. В воскресенье на меня все равно нападала смертельная тоска, и растрачивать ее попусту я считала неразумным. И, как ни терзало меня чувство вины, по силе оно не могло сравниться с папиной ненавистью ко мне. Разумеется, я всячески приветствовала его отвращение, потому что, по моему собственному убеждению, ничего лучшего просто не заслуживала.

Февраль незаметно сменился мартом, и из всех Живых существ я одна до сих пор жила по законам зимы. Несмотря на то, что физически папа ни в чем не нуждался и заботились о нем исправно, от вины я ощущала себя нечистой. А единственным, кому могла без лишних угрызений излить душу, оставался Дэниэл. Что бы ни говорили, есть какой-то предел, дольше которого скорбеть уже неприлично, будь то скорбь по отцу, другу или паре туфель, не подошедших вам по размеру. У Дэниэла предел терпения оказался намного дальше, чем у всех остальных.

На работе меня никто больше не мучил расспросами. По понедельникам на чье-нибудь: «Привет, как выходные, нормально?» я обычно отвечала: «Омерзительно, лучше б я умерла», но никто и бровью не вел.

Наверно, без Дэниэла я сошла бы с ума. Он был мне вместо психотерапевта, с той разницей, что не драл с меня по сорок фунтов за час общения, не носил бежевых брюк и не надевал носков под сандалии.

Я не всегда встречалась с ним в состоянии, близком к самоубийству, но в таких случаях он был великолепен. Раз за разом он слушал, как я мусолю одно и то же, распространяюсь о собственной вине и презрении к себе.

Я могла пойти с ним выпить после работы, плюхнуться за столик со словами: «Не останавливай меня, если ты это уже слышал, но…» — и пуститься в очередную, знакомую до боли повесть о бессонной ночи, воскресенье в слезах, ужасном вечере, проведенном в безотчетной тревоге либо в терзаниях по поводу своей вины и стыда перед папой. И Дэниэл ни разу не посетовал на мою неизобретательность.

— Прости, Дэниэл, — сказала я. — Хорошо бы моя тоска была хоть немного разнообразнее. Тебе, наверно, ужасно скучно.

— Все в порядке, Люси, — улыбнулся он. — Я как золотая рыбка: у меня очень короткая память. Каждый раз слушаю тебя, точно впервые.

— Ну, если ты уверен, — робко заметила я.

— Уверен, — бодро подтвердил он. — Ну, давай, расскажи мне еще раз о воображаемой сделке, которую ты заключила с отцом.

Я бросила на него быстрый взгляд, чтобы понять, не смеется ли он надо мной, но он не смеялся.

— Что ж, ладно, — несмело начала я, пытаясь (в который раз) подыскать верные слова для описания своего душевного состояния. — Я как будто заключила с папой сделку. Правда, все это только у меня в голове, — пояснила я, — но я как будто сказала: «Ладно, папа, я знаю, что бросила тебя, но жизнь моя не стоит и ломаного гроша, потому что я ненавижу себя за то, что спаслась за твой счет. Так что мы квиты. Привет». Я правильно говорю, Дэниэл?

— Абсолютно, — в неизвестно какой по счету раз согласился он.

Меня бесконечно удивляло, какого высокого мнения я была теперь о Дэниэле. В продолжение всей истории с папой он был мне единственной опорой и утешением.

— Ты хороший человек, — сообщила я ему однажды вечером, остановившись, чтобы передохнуть.

— Вообще-то нет, — усмехнулся он. — Ни для кого, кроме тебя, я бы этого делать не стал.

— Но я тем более не должна попадать в слишком сильную зависимость от тебя, — поспешно добавила я. Этого я не говорила по меньшей мере минут пять, и его улыбка меня взволновала. Пришлось срочно нейтрализовать ее. — Ты ведь знаешь, я в эмоциональном кризисе.

Я хотела, чтобы эта сумеречная жизнь длилась вечно, чтобы мне не приходилось общаться ни с кем, кроме личного врача (то есть Дэниэла). Пока Дэниэл не решит, что с него довольно, а тогда уютный мир, который я для себя создала, окажется под угрозой исчезновения.

Но он меня ни о чем не предупредил.

Как-то вечером мы встретились, я, как обычно, отбарабанила: «Привет, Дэниэл, рада тебя видеть, но только потому, что ты заполняешь пустоту в моей жизни», а он взял меня за руку и очень мягко сказал:

— Люси, не пора ли покончить с этим?

— С чем? — пролепетала я, чувствуя, как земля колеблется у меня под ногами. — О чем ты?

— Люси, меньше всего мне хотелось бы огорчать тебя, но не пора ли тебе преодолеть все это, — осторожно продолжал он. — Люси, по-моему, тебе пора перестать отсиживаться дома по вечерам, — предложил он тем же ласковым голосом, пугавшим меня все больше и больше.

— Но я и сейчас не дома, — возразила я, встревожившись и даже ощетинившись: я чувствовала, что дни моего безмятежного существования сочтены.

— Этого мало, — сказал Дэниэл. — Когда наконец ты вернешься к нормальной жизни? Будешь встречаться с людьми, ходить на вечеринки?

— Когда меня перестанет мучить совесть из-за папы, разумеется. — Я подозрительно взглянула на него. — Дэниэл, уж ты-то должен бы понимать.

— Так, значит, ты не можешь жить по-человечески, потому что чувствуешь себя виноватой?

— Именно! — Мне совсем не нравились наставления Дэниэла. И я решила взять его своим женским обаянием и лукаво взглянула на него из-под ресниц.

— Пожалуйста, Люси, не надо на меня так смотреть, — сказал он. — Ничего у тебя не выйдет.

— Пошел ты, — буркнула я, смутившись, надулась и замолчала.

— Ты как Русалочка из сказки Андерсена, — вдруг сменил тему Дэниэл.

— Правда? — порозовела от удовольствия я. Такой разговор нравился мне куда больше. И волосы у меня, если уж на то пошло, длинные, вьющиеся и шелковистые.

— Она терпела страшные муки, ходя по ножам, в обмен на право жить на суше. Ты заключила такую же сделку — за свободу заплатила муками совести.

А о моих волосах даже не вспомнил…

— Ты хороший человек, Люси, ты ничего плохого не сделала, и ты имеешь право быть счастливой, — втолковывал мне он. — Подумай об этом, а больше я ни о чем не прошу.

И я начала думать. И думала, думала, думала… Я курила сигарету и думала. Пила джин с тоником и думала. Думала, пока Дэниэл ходил к стойке за второй порцией для меня. Потом наконец заговорила:

— Я подумала. Может, ты и прав, и пора сдвинуться с мертвой точки.

По правде сказать, мне, наверно, уже надоело чахнуть от тоски. Надоело жалеть себя. Я могла бы продолжать в том же духе еще долго — возможно, несколько лет, — если б Дэниэл не вытащил меня из этого болота.

— Отлично, Люси, — обрадовался он. — И, уж если я сегодня весь вечер говорю тебе гадости, вот еще одна. Подумай, не стоит ли тебе повидаться с мамой?

— Да кто ты такой? — взорвалась я. — Моя больная совесть?

— И, поскольку ты на меня уже разозлилась, — усмехнулся он, — добавлю: пожалуй, хватит тебе сносить оскорбления от своего папочки. Прекрати себя казнить. Ты заплатила долги обществу, и твое заключение подошло к концу.

— Позволь мне об этом судить, — сердито отрезала я. Надо же, прекрати себя казнить! Его-то явно воспитывали не убежденные католики. Для меня просто жизнь не в жизнь без постоянного самобичевания.

Хотя, если уж на то пошло, может, судить себя не так строго совсем неплохо. Даже приятно. И, пока я терзалась сомнениями, Дэниэл сказал то, что полностью изменило ход моих мыслей. Он сказал:

— Знаешь, Люси, если тебя настолько мучит совесть, ты можешь вернуться к отцу. В любое время.

Его предложение ужаснуло меня. Никогда, никогда в жизни! И только тут до меня дошло, о чем говорил Дэниэл. Я выбрала свободу, потому что хотела именно этого. И, следовательно, уже могла бы ею воспользоваться.

Я смотрела на него, постепенно прозревая.

— А знаешь, — слабо пробормотала я, — ты прав. Жизнь — для того, чтобы жить.

— Боже, Люси, — поморщился он. — Только не надо штампов! Нельзя вечно бояться, — продолжал он, пользуясь моим молчанием. — Ты не можешь прятаться от своих чувств. — И, сделав проникновенную паузу, прибавил: — Люси, хватит прятаться от мужчин.

Это уже слишком, подумала я. Он хочет, чтобы я побежала, а я еще хожу с трудом.

— Мужчин?! — заволновалась я. — Ты предлагаешь мне завести друга после всех ужасов, что я пережила!

— Господи, Люси, подожди, — усмехнулся Дэниэл, беря меня за плечо, как будто я уже была готова бежать на улицу и предлагать себя первому встречному. — Никакой срочности нет.

— Но, Дэниэл, — заныла я, — я совершенно не разбираюсь в мужчинах. Уж ты-то знаешь, насколько я безнадежна… Поверить не могу, что ты считаешь, будто я готова завести парня, — удивилась я.

— Люси, я не то имел в виду… я только говорю, что…

— Но я верю твоему мнению, — с некоторым сомнением продолжала я. — Если ты говоришь, что пора, значит, так оно и есть.

— Люси, это только предположение, — занервничал он.

Но что-то уже зашевелилось в глубинах моей памяти. Как здорово быть влюбленной. Я смутно припоминала, как это было приятно. Может, устав от своей скорби, я устала и от собственного одиночества?!

— Нет, Дэниэл, — задумчиво произнесла я. — Теперь, когда ты об этом заговорил, я поняла, что это не самая неудачная мысль.

— Погоди, Люси, я только хотел… Нет, по здравом размышлении, ничего хорошего я не сказал, мысль крайне неудачная и озвучивать ее не стоило.

Я властно вскинула руку.

— Глупости, Дэниэл. Ты совершенно прав. Спасибо. Как только меня пригласят на вечеринку, я пойду! — решительно заявила я.

Но после нескольких минут торжества робко добавила:

— Но мы ведь по-прежнему будем видеться, правда? Хотя бы изредка…

— Разумеется, будем, Люси, — заверил он. — Разумеется.

Мне даже на секунду не пришло в голову, что у Дэниэла могли быть свои причины отстранить меня от себя, отправить в свободный полет. Что его забота о моей независимости могла быть не вполне бескорыстной. Что, возможно, у него появилась новая девушка, нетерпеливо ждущая, пока я откланяюсь и освобожу сцену, чтобы она могла занять свое законное место в лучах софитов. Я ни на минуту не усомнилась в искренности его тревоги за меня. Я бесконечно ему доверяла. И потому решила сделать то, что он предложил.

80

Мой новый облик: несгибаемая, независимая, заново рожденная. Снова среди людей. Гордая осанка. Твердое рукопожатие. Новые знакомые. Общение. Флирт. Сильная женщина, уверенная в своей правоте.

Боже, как это оказалось утомительно!

И как скучно. Насколько я понимала, научиться жить заново — на практике значило всего лишь держаться подальше от Дэниэла. Или, по крайней мере, существенно сократить количество времени, что я проводила в его обществе. Я ужасно скучала по нему. Ни с кем другим мне не было так весело. Но даже я понимала, что скучаю для собственного блага, а правила есть правила. Во всяком случае, разлука не была очень уж страшна, потому что он все равно звонил мне каждый день. И я знала, что увижусь с ним в ближайшее воскресенье, потому что по случаю дня его рождения пригласила его в ресторан.

Научиться жить заново было проще пообещать, чем выполнить: слишком долго я была не у дел и своей компании у меня больше не было. Как-то раз я вытащила Джеда с Меридией в бар после работы, но скоро поняла, какую ошибку допустила. Они вели себя так, будто я невидимка.

Назавтра я встретилась с Дэннисом, и, хоть он и обещал мне бурную ночь, это был просто кошмар. Прежде всего он наотрез отказался идти куда-либо, кроме паба для голубых. Весь вечер я безуспешно пыталась поймать его взгляд, пока он ерзал на стуле, следя через мое плечо за мальчиками в белых футболках в обтяжку. К тому же мне никак не удавалось разговорить его, а когда он наконец удостоил меня своим вниманием, то говорил только о Дэниэле. Что с его стороны просто безответственно: вместо того чтобы отучать меня от него, он укреплял мою вредную привычку думать о нем постоянно.

Меган все еще пребывала во власти зимнего невроза, потому что на мое приглашение сходить куда-нибудь и познакомиться с кем-нибудь только вздохнула и сказала, что очень устала.

Оставались Карен и Шарлотта. Но, при всем уважении к соседкам по квартире, это уже от полной безнадежности. С ними я могла выпить дома в любое время.

— Неужели ты не можешь придумать для нас ничего лучше, чем поход в «Собачью радость», где шотландские строители будут обливать нас пивом? — роптала я, но, заметив, как потемнело лицо Карен, поспешно прибавила: — Вообще-то, я ничего не имею против шотландских строителей…

— Предоставьте это мне, — сказала Шарлотта, загадочно подняв пальчик, и с видом фокусника, достающего кролика из шляпы, сообщила нам о вечеринке в ближайшую субботу. Двоюродный брат сослуживца брата друга соседки ее сослуживицы решил устроить вечеринку, потому что уже сто лет не встречался с девушками. По каковой причине Карен, Шарлотту и меня ждал там самый теплый прием.

Вечером в субботу мы готовились к выходу в свет, совсем как в старые добрые времена. Мы с Шарлоттой откупорили бутылку вина и устроились у меня в спальне.

— Интересно, будут там сегодня хоть сколько-нибудь стоящие парни? — спросила Шарлотта, неверной рукой пытаясь накрасить тушью нижние ресницы.

— Уж не знаю, будут ли там вообще парни, — с сомнением ответила я. — Особенно если хозяин квартиры устраивает вечеринку только для того, чтобы самому с кем-то познакомиться.

— Не волнуйся, — сказала Шарлотта, пытаясь сдержать дрожь в пальцах. — Мужчины будут обязательно, а двое-трое из них могут оказаться очень ничего.

— Если там все такие же, как Гас, то мне вообще все без разницы.

В комнату твердым шагом вошла Карен и открыла мой шкаф.

— Значит, прошло то время, когда ты приводила домой пьяных, нищих сумасбродов, которые воровали у нас текилу? — спросила она, энергично перебирая вешалки.

— Ах ты, черт! — воскликнула Шарлотта. — Дайте скорее кто-нибудь салфетку, я себе все лицо перемазала.

— И все из-за этой истории с твоим папой? — будто не слыша ее, обратилась ко мне Карен.

— Кто знает? Может, когда-нибудь я все равно выросла бы из любви к безденежным музыкантам.

— Вряд ли, — заметила Шарлотта, лизнув салфетку и вытирая со щек следы черной туши. — Будем откровенны, Люси: ты ведь не становишься моложе. Фройд говорит…

— Замолчи, сделай милость, — оборвала ее Карен. — Читай лучше свою «Библиотеку приключений». Люси, где твой замшевый пиджак? Я хочу его надеть.

Я неохотно выдала ей просимое.

Наконец все собрались.

— Люси, ты великолепно выглядишь, — сказала Шарлотта.

— Нет, плохо.

— Нет, хорошо. Похоже, будто я нарумянилась серыми тенями?

— Да нет. И вообще ты очень красивая.

На самом деле, следы черной туши на щеках, там, где она терла с особенным старанием, слегка виднелись, но такси уже ехало к нам, и перекрашиваться Шарлотте было некогда. Я решила отправить ее в ванную, как только мы прибудем на место.

— Карен, сегодня нам предстоит наблюдать Люси в действии, — объявила моя добросердечная подруга. — Она подцепит самого симпатичного и богатого мужика в комнате и окрутит его.

— Нет, не окручу.

Мне не хотелось разочаровывать Шарлотту. Мое превращение не могло быть столь мгновенным и чудесным, как она ожидала.

Приличных людей и вообще на всех не хватает; с чего это вдруг мне попадется красавец, готовый целовать землю, по которой я хожу, только потому, что я поняла, что мой отец алкоголик?

— Окрутишь, окрутишь, — не сдавалась Шарлотта.

В воздухе между мною и Карен тем временем висело невысказанное слово. Точнее, имя. Дэниэл.

Затем бесстрашная Карен заговорила:

— Помнишь, когда я подумала, что у тебя с Дэниэлом что-то есть? — недобро усмехнувшись, спросила она. — Хотя я и до сих пор не до конца верю, что втайне ты не имела на него видов. Тебе это все равно счастья не принесет, — продолжала она. — Посуди сама, Люси. — Она окинула проницательным взглядом мою плоскогрудую фигуру. Я машинально подыграла ей, почувствовав себя пристыженной и недостойной. — Ты ведь не очень в его вкусе, верно?

Разумеется, я не в его вкусе. Он сам мне об этом сообщил по всей форме. Я ни на секунду не забывала о вечере, когда он меня отверг.

81

На вечеринке я тут же отметила его — в своем прошлом существовании я таких не пропускала. Он был молод, красив, с выгоревшими добела волосами, достаточно давно не стриженными, чтобы не принять его за биржевого маклера. Вид у него был абсолютно ненадежный, глаза горели. Впрочем, блеск в глазах был явно химического происхождения… При одном взгляде на него становилось понятно, что он ни разу в жизни никуда не пришел вовремя.

Его свитер я когда-нибудь раньше назвала бы оригинальным и уникальным, но на самом деле слово «жуткий» куда точнее. Он громко рассказывал что-то, возбужденно размахивая руками. Те, кто его слушал, покатывались со смеху, но их безудержное веселье тоже показалось мне несколько искусственным. Наверно, рассказывает историю о том, как его арестовывали за нелегальный провоз наркотиков, безжалостно подумала я.

Но тут же одернула себя. С каких пор я стала такой злой? Неправильно равнять всех плохо одетых, нестриженых молодых людей с Гасом. Этот белобрысый вполне может оказаться добрым, щедрым, сердечным человеком с кучей денег.

Я присмотрелась к нему и подумала: «А он ничего».

Он поймал мой взгляд, подмигнул и улыбнулся. Я отвернулась.

Через несколько минут кто-то тронул меня за плечо. Я оглянулась: передо мной стоял мой обаятельный, шумный, выгоревший на солнце романтик тюремного пошиба.

— Привет, — громко сказал он. Глаза у него блестели невероятным серебристым блеском, а от рисунка на свитере у нервного человека запросто мог случиться припадок.

— Привет, — улыбнулась я. Да, улыбнулась машинально и ничего с собой поделать не могла.

— Я тебя вычислил с другого края комнаты, — ухмыльнулся он. — И ты, как я заметил, тоже положила на меня глаз. Хочешь, пойдем выйдем в зимний сад, забьем косячок…

Я так посмотрела на него, что он не договорил. Хамить ему я вовсе не хотела, но нужно было проверить себя: не тянет ли меня к нему? Но нет, я была холодна, как льдина.

— Э-э-э… не подумай чего… я ведь только так. — Он попятился от меня, улыбка сползла с его лица, сменившись вороватым беспокойством. — И вообще глупо я пошутил, у меня и нет ничего, я и не пробовал никогда…

Он бросился к своим приятелям, и я услышала, как он сбивчивой скороговоркой сообщает им, что я — переодетый агент полиции. Те дружно ахнули и все как один свалили из комнаты.

Кого бы ни увидел во мне этот симпатяга, но знаки, которыми я раньше привлекала к себе подобных ему, бесследно исчезли из моего обихода. Осталась только блеклая тень былой привычки, вот он и попался по ошибке.

А вообще-то жаль, что так вышло: все-таки он был недурен.

Несколько позже до меня донеслись чьи-то сетования по поводу того, что на этой вечеринке совершенно не у кого купить травки. Значит, опять я виновата.

Вечер получался препаршивый: соседи даже не вызвали полицию. Музыка была отвратная, пить почти нечего и ни одного симпатичного мужика.

Мне, во всяком случае, не нравился ни один.

Карен вилась вьюном вокруг какого-то здоровенного, мясистого громилы, у которого, по слухам, был богатый папа. Действуя в своей обычной решительной манере, она нашла кого-то, знакомого с кем-то, кто знал этого громилу, и в конце концов заговорила с ним.

Мы с Шарлоттой сидели на диване, забытые всеми. Люди проходили мимо нас, не замечая. Я уже умирала от скуки. Шарлотта вертела головой и делилась со мной впечатлениями о присутствующих.

— Люси, посмотри-ка вон на того, что держит руки по швам: классический случай анального прототипа. А вон у той явный дефицит любви. Должно быть, в младенчестве ее не кормили грудью.

— Типа, а не прототипа, — буркнула я. — А та держит за руку своего мужа.

Будь проклят день, когда Шарлотта добралась до моих книжек по психологии для неустроенных женщин!

Мне было все так же скучно. Правда, если станет совсем невыносимо, всегда можно вызвать такси, смыться по-тихому, заказать кебаб с доставкой на дом…

К нам подплыла Карен с человеком-ростбифом.

— Девочки, — пропела она своим поставленным голосом обворожительной блондинки, — это Том. Он хотел, чтобы я представила его вам — зачем, бог знает!

Мы с Шарлоттой засмеялись, потому что понимали, что иначе нам потом придется плохо.

— Том, это Шарлотта, а это Люси.

Вообще-то вблизи он оказался не так уж плох. Карие глаза, темные волосы, лицо доброе. Вот только мне все казалось, что под перечным соусом он выглядел бы куда аппетитнее.

Некто, сидевший рядом со мной, встал, потому что его друг упал в обморок в ванной, и Том спросил Карен, не хочет ли она сесть.

— Нет, — ответила Карен. Потому что, разумеется, хотела стоять рядом с ним.

— Ты уверена? — растерянно спросил он.

— Вполне, — беззаботно рассмеялась она. — Люблю постоять.

— Ладно, — сказал он, совсем смутившись, и, к вящему ужасу Карен, сам уселся рядом со мной.

Карен в мгновение ока примостилась на подлокотнике со стороны Шарлотты, дабы не допустить непоправимого. Точнее, она уселась прямо на Шарлотту. Затем перегнулась к своему знакомому бифштексу, отчего нам с Шарлоттой пришлось вжаться в спинку дивана и закрыть глаза.

Но она зря тратила время.

— Я так рад, что встретил Карен, — сказал мне Том.

Я вежливо улыбнулась.

— Потому что, — продолжал он, — я весь вечер на тебя смотрел, все пытался набраться смелости подойти и заговорить.

Я опять вежливо улыбнулась.

Боже! Карен меня убьет!

— Поэтому я не смел поверить своему счастью, когда в конце концов заговорил с твоей подругой.

— О чем ты? — проворковала Карен.

— Рассказываю Люси, как я рад, что заговорил с тобой.

Карен торжествующе тряхнула прической.

— Я весь вечер думал, как бы мне познакомиться с Люси, — продолжал Том.

Карен застыла. Даже пряди ее волос застыли в полете.

На лице у нее я прочла: Люси, дрянь такая, ты за это ответишь.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Через несколько дней мне сказали, что в тот вечер в доме зачахли все комнатные растения.

А я ведь не находила Тома даже отдаленно заслуживающим внимания: в конце концов, я почти не ем мяса!

— Рада быть тебе полезной, Том, — ядовито процедила Карен, встала и прошествовала через всю комнату к выходу.

Мы с Томом переглянулись — он в шоке, я в ужасе, — а потом дружно расхохотались.

В том, что я понравилась Тому, ничего удивительного не было. Ведь он не нравился мне. Я даже не заметила его сначала. Давно поняла, что для меня лучший способ привлечь к себе мужчину — не обращать на него внимания. Но все должно быть по-настоящему: притворство тут не проходит. Мужчин не обманешь, они знают: когда я их игнорирую и хожу с гордо поднятой головой, на самом деле я по ним просто умираю.

Шарлотта, которой, вероятно, надоело жить, побежала следом за Карен, а я заговорила с мясистым Томом. Меня растрогало признание, что он робел подойти ко мне. И потом, он показался мне довольно милым. Впрочем, еще бы — ведь он хотел затащить меня в постель… При мысли об этом меня передернуло: он такой огромный, это все равно что заниматься сексом с быком.

Не то что Дэниэл; он тоже большой, но это не раздражает. Любопытно, где он сейчас? Вдруг меня пронзила ужасная мысль: а вдруг он тоже на вечеринке и так же, как Том, уламывает какую-нибудь дурочку поехать к нему домой? От ужаса у меня все сжалось и меня охватило паническое желание позвонить ему — в нелепой надежде застать дома, в постели. Одного.

Неужели я все-таки попала в зависимость от Дэниэла?

Так, спокойно. Сидеть, не вскакивать. Нельзя же позвонить ему и прямо спросить, один ли он в постели. И, если уж на то пошло, с чего вдруг мне взбрело такое в голову? Никогда, никогда я не предъявляла никаких прав на Дэниэла. Мне было все равно, с кем он болтает, кого соблазняет, кого укладывает в свою постель, раздевает и…

Меня захлестнула вторая волна паники. У него уже так давно нет девушки, а вечно это продолжаться не может. Рано или поздно он обязательно познакомится с какой-нибудь красоткой. Но, если он начнет с кем-то встречаться, как же тогда я? Останется ли у него время на меня?

Да что со мной такое? Веду себя так, будто ревную, будто… будто… он мне нравится. Нет, нет, и думать об этом не стану!

Мысли метнулись назад, к действительности. Я пыталась сосредоточиться на бедном Томе, потому что он спросил о чем-то и теперь явно с нетерпением ждал ответа.

— Что? — рассеянно переспросила я, чувствуя легкую дурноту.

— Люси, может, нам как-нибудь вечером встретиться?

— Но, Том, я тебя не люблю, — ляпнула я. На самом деле это прозвучало так: я ТЕБЯ не люблю.

Он немного опешил.

— Извини, — сказала я. — Я что-то не то ляпнула! Я думала…

Да, я все время думала. Наверное, я слишком завладела Дэниэлом, и он, конечно же, это понял. Решил, что я в него влюбилась. Идиот!

— Люси, я хотел только пригласить тебя пообедать, — робко проговорил Том. — Разве при этом ты обязательно должна меня любить?

— Извини, Том. Конечно, ты прав.

Я едва могла говорить. Все ясно: Дэниэл решил от меня отделаться. Вот откуда его трогательная забота о моем скорейшем возвращении в нормальную жизнь. Русалочка, сказал тоже! Он просто отрывал от себя мои цепкие ручонки, палец за пальцем. Меня обожгло унижение, быстро превратившееся в ярость. Отлично, подумала я в бешенстве, теперь с Дэниэлом кончено. Найду себе нового друга, тогда он узнает! Начну встречаться с Томом, мы полюбим друг друга и будем счастливы.

— Том, я с удовольствием встречусь с тобой, — сказала я. Я чувствовала себя такой несчастной!

— Отлично, — просиял он. Если б мне не было так его жалко, я бы с наслаждением дала ему пинка.

— Когда? — спросила я, пытаясь придать своему голосу хоть чуточку воодушевления.

— Может, сегодня? — с надеждой спросил он.

Я гневно шевельнула бровью, и Том понял, что его жизнь в опасности.

— Прости, — испугался он. — Прости, прости, прости. А завтра вечером?

— Договорились.

Дело было сделано. И как раз вовремя, потому что вечеринка бесславно заглохла.

82

Теперь, когда мне стало все понятно, я была полна решимости больше никогда не видеться с Дэниэлом. Единственная загвоздка заключалась в том, что назавтра я собиралась пригласить его в ресторан по случаю дня его рождения. Я понимала, что отменить этого не могу — не только потому, что мы уже обо всем договорились несколько недель назад. Просто как можно в день рождения…

Наверно, я чувствовала облегчение, но старалась об этом не думать. Не думать было нетрудно, потому что между мною и Карен по-прежнему происходило нечто ужасное. Она не желала со мной разговаривать, зато периодически обходила квартиру, не ленясь открывать по пути все двери, чтобы потом с грохотом их захлопнуть.

Это было очень неприятно, и я горько сожалела, что рассказала ей о скором свидании с Томом. Наверно, я просто была не в себе: ведь он страшней войны, и потом, Карен имела на него виды… Я заранее знала, что не влюблюсь и, таким образом, ничего Дэниэлу доказать не смогу.

Стоило мне заснуть, как меня опять начала преследовать пугающая мысль, что Дэниэл завел себе новую женщину. Теперь я убедилась, что мой ужас предыдущей ночи был роковым предчувствием. И мысль уже не была просто мыслью: она превратилась в предупреждение.

Собираясь на свидание, я пыталась вразумить себя. То, что я испытываю к Дэниэлу, влюбленностью назвать все-таки нельзя. В моем чувстве нет ничего романтического и сексуального. Тут на меня нахлынули воспоминания о поцелуе, но я прогнала их (я по-прежнему умела прогонять ненужные мысли; очень полезный навык). Но, может быть, я стала слишком зависеть от него как от друга? Возможно, я слишком доверилась ему, потрясенная развалом собственной семьи?

Что ж, если так, пора положить этому конец.

Я осталась довольна своим благоразумием. Увы, надолго его не хватило. У меня снова начиналась паника.

Что, если прямо сейчас он лежит с ней в постели?

В конце концов я не выдержала и позвонила ему, якобы для того, чтобы уточнить место встречи, хоть и отлично помнила, что мы встречаемся на станции метро «Грин-парк» в два. К моему облегчению, по голосу Дэниэла было не похоже, что у него в постели женщина. Хотя как знать: жизнь Дэниэла не кино про любовь, где женщинам в постели полагается стонать и вскрикивать.

Быть на ножах с Карен оказалось подарком небес: мне не пришлось изобретать замысловатых оправданий для того, чтобы выйти из дома на встречу с Дэниэлом. Если б она со мной разговаривала, то непременно бы почуяла недоброе, так как, стремясь показать Дэниэлу, что я не приставучая неудачница, я оделась, чтобы сразить его наповал. Очень короткое платье в обтяжку и расклешенное пальтишко вряд ли могли защитить меня от пронизывающего мартовского ветра, но мне было наплевать. Гордость согреет!

В назначенный час он ждал меня у станции «Грин-парк». Дрожа от холода, я ковыляла к нему в босоножках из змеиной кожи на высоченных каблуках, и тут он просиял такой улыбкой, что я чуть не подвернула ногу, рассердилась и заподозрила неладное. Чего это он ухмыляется? Может, в восторге от своей новой подружки, вот рот и до ушей? Небось трахал ее перед тем, как выйти из дому, и оттого весь светится?

— Отлично выглядишь, Люси, — сказал он, целуя меня в щеку. В месте поцелуя кожу словно обожгло, и я ощутила жаркое покалывание. — Но не легковато ли ты одета?

— Все в порядке! — рассеянно откликнулась я, тщательно осматривая его на предмет следов от страстных укусов, царапин или распухших от поцелуев губ.

— Куда мы идем? — спросил он.

Никаких явных признаков недавней интимной жизни на его лице и шее не обнаружилось, но все остальное пряталось под длинным зимним пальто, так что расслабляться и успокаиваться рано.

— Сюрприз, — сказала я, мучительно гадая, не затем ли он поднял воротник пальто, чтобы скрыть засосы на шее. — Пошли скорее, я замерзаю!

Проклятие! Наши взгляды встретились, и у него дрогнули губы: он старался не рассмеяться.

Я привела его на Арброт-стрит к стеклянной витрине ресторана «Берег» и торжествующе сказала:

— Вот!

Он обалдел, чем очень меня порадовал. «Берег» — один из новых и самых модных ресторанов в Лондоне, куда толпами ходят актрисы и топ-модели. По крайней мере, так пишут в журналах; я-то собралась сюда в первый и, вероятно, последний раз в жизни.

Как только мы вошли, я поняла, что серьезно недооценила уровень известности и элитарности ресторана «Берег». Одна грубость обслуживающего персонала чего стоила.

Распорядитель, развратного вида молодой человек, воззрился на меня так, будто я только что присела на корточки у самого входа и помочилась на пол.

— Да? — прошипел он.

— Столик для двоих на имя…

— Заказан? — оборвал меня он.

Мне тут же захотелось сказать: «Слушай ты, прыщ на ровном месте, ты ведь тут только швейцар. Извини, что я потрачу здесь на один ужин больше, чем тебе платят за неделю, но, если ты испортишь нам вечер, твоего достатка это не повысит. Может, тебе учиться по вечерам? Ходить в школу, попытаться сдать пару экзаменов… Тогда, глядишь, и работу получше предложат».

Но поскольку у Дэниэла был день рождения и я очень хотела, чтобы все прошло красиво, то кротко промолвила:

— Да, заказан. На имя Салливан.

Но говорила я в пустоту. Парень уже удрал с низенького помоста, где стоял его столик, и юлил перед дамой, одетой в сногсшибательные тряпки от Гуччи, вошедшей после нас.

— Кики, дорогая, — сюсюкал он, — ну как Барбадос?

— Барбадос как Барбадос, — поморщилась она, протиснувшись мимо меня. — Мы только с самолета. Дэвид ставит машину на стоянку.

Она окинула взглядом зал ресторана. Мы с Дэниэлом невольно вжались в стенку.

— Мы сегодня вдвоем. Было бы неплохо столик у окна.

— А вы… гм… заказывали заранее? — вежливо кашлянул швейцар.

— Ах, я противная, — холодно улыбнулась дамочка. — Надо было позвонить вам из машины. Но я очень на вас надеюсь, Раймонд.

— Гм… Морис, — подобострастно поправил ее швейцар.

— Все равно, — небрежно махнула ручкой она. — Найдите нам столик, и поскорей. Дэвид умирает с голоду.

— Не беспокойтесь, голубочки, куда-нибудь мы вас втиснем. — Он хихикнул. — Предоставьте это Мори-и-ису.

Он заглянул в свой блокнот. Мы с Дэниэлом слились со стеной.

— Посмотрим, посмотрим, — нервно бормотал Морис. — За десятым столиком уже расплачиваются…

Нас он по-прежнему игнорировал.

«Ненавижу тебя», — подумала я.

Будь я одна, я прождала бы до завтра. Но поскольку мы пришли отмечать день рождения Дэниэла и я очень хотела, чтобы ему было весело, то решила перейти к решительным действиям.

— Простите, Морис, мой друг умирает с голоду, и вообще он проголодался явно не меньше Дэвида. Если не возражаете, мы бы хотели пройти за наш столик. Тот, что мы заказали.

Дэниэл расхохотался. Морис с бешенством взглянул на меня, потом на Кики, будто говоря: «Боже, поверить страшно!», выхватил откуда-то два меню и с реактивной скоростью помчался через зал.

Он швырнул меню на маленький столик и исчез. Ему явно не терпелось отделаться от нас поскорее.

Мы сели. Дэниэл смеялся взахлеб.

— Люси, это было великолепно!

— Дэниэл, прости, — жалобно сказала я. — Хочу, чтобы ты получил от этого вечера максимум удовольствия, потому что у тебя день рождения, и ты был так добр ко мне, и я у тебя в вечном долгу, а что ты делал вчера вечером?

— Прости? — растерялся он. — Что я делал вчера вечером?

— Гм… да, — кивнула я. Надо же, как неловко вышло. Я вовсе не так хотела спросить…

— Пил пиво с Крисом.

— А еще с кем?

— Ни с кем.

Ф-ф-фууу, как хорошо!

С полминуты я искренне радовалась, пока не сообразила, что в будущем бесконечно много воскресных вечеров, и в каждый из них Дэниэл определенно может познакомиться с другой женщиной.

Это меня так расстроило, что я слушала его вполуха. А он, кажется, говорил, что сегодня вечером мы пойдем на какую-то комедию.

— Нет, Дэниэл, погоди, — спохватилась я. — Сегодня я с тобой пойти не могу.

— Правда?

Может, огорчился, с надеждой подумала я.

— У меня свидание.

— Да ну? Отлично, Люси!

Чего это он за меня так радуется?

— Да, просто замечательно, — пошла в атаку я. — Он не пьяница, не лоботряс и не нищий. У него есть работа, машина, и он понравился Карен.

— Отлично, — повторил Дэниэл. — Молодчина!

«Молодчина? — сердито подумала я. — Неужели я настолько жалкая?»

День вдруг потерял всю свою прелесть. Я сидела и молчала. Праздник у него или нет, я слишком разозлилась, чтобы вести себя прилично.

— Так что теперь мы будем видеться реже, — сказала я строго.

— Понимаю, Люси, — кивнул он.

Мне хотелось плакать.

Я сидела, надувшись, и смотрела на стол. Видимо, мое настроение передалось Дэниэлу, потому что он тоже что-то затих.

Обед, увы, не удался. Еда была вкусная, но аппетита у меня не было. Я слишком сердилась на Дэниэла. Как он смел за меня радоваться? Как будто я калека или умственно отсталая.

К счастью, вызывающее поведение обслуги давало нам с Дэ-ниэлом пищу для разговоров. Все они были столь высокомерны, снисходительны и, наконец, просто грубы, что к концу обеда мы невольно начали общаться.

— Козел, — одними губами улыбнулся мне Дэниэл, когда наш официант прошествовал мимо нас, так и не приняв у нас заказ на кофе.

— Тупой ублюдок, — хихикнув, согласилась я.

Принесли счет, и мы сцепились.

— Нет, Дэниэл, — упиралась я, — плачу я: у тебя день рождения.

— Ты уверена?

— Уверена, — улыбнулась я. Но улыбки моей хватило ненадолго: я увидела, сколько нам насчитали.

— Давай пополам, — увидев мое лицо, предложил Дэниэл.

— Нет уж.

Мы еще немного поругались, Дэниэл сделал попытку отнять у меня счет, я не давала… В конце концов он милостиво уступил.

— Спасибо за чудесный обед, Люси.

— Ничего он не был чудесный, — уныло ответила я.

— Неправда, — уверенно возразил он. — Я хотел здесь побывать и теперь знаю, что это такое.

— Дэниэл, обещай мне одну вещь, — с жаром попросила я.

— Что угодно.

— Обещай, что никогда больше не придешь сюда по своей воле.

— Обещаю и клянусь, Люси.

Я проводила его до метро и поплелась к автобусной остановке. На душе у меня было хуже некуда.

Том оказался истинным джентльменом.

Ровно в семь, как было условлено, он позвонил в дверь. И, как было условлено, не поднялся в квартиру. То, чего ему недоставало внешне — стиля, элегантности, породы, — он с лихвой восполнял развитым инстинктом самосохранения. Он был явно неглуп и сообразил, что Карен озлоблена и мстительна.

Я сбежала по лестнице вниз. Том ждал в машине у подъезда. Увидев его за рулем, я испытала легкое потрясение. В общем, все было как надо, вот только на крюке в мясной лавке он выглядел бы куда естественнее. Что еще хуже, рубашку он надел красную. Хорошо, хоть кольца в носу не было.

Он повез меня в ресторан — все тот же «Берег», куда я водила Дэниэла. Морис по-прежнему нес службу. На его лице отразились недоверие и негодование, когда Том, переступив порог, торжественно ввел меня в зал.

Том накормил меня ужином, затем предпринял попытку затащить к себе — для продолжения знакомства, наверное.

Но шансов у него не было.

Парень он хороший, но я не легла бы с ним в постель, даже окажись он единственным мужчиной на планете. За что он меня и любил.

Когда я отказывала ему, глаза его горели восхищением.

— Может, встретимся среди недели? — с надеждой спросил он. — В театр бы сходили.

— Может, — с некоторым сомнением ответила я.

— Ну, в театр совсем необязательно, — занервничал он. — Можно, например, в боулинг. Или кататься в пролетке. Что захочешь, только скажи.

— Я подумаю, — кивнула я, чувствуя себя отвратительно. — И позвоню тебе.

— Звони, — воодушевился он. — Вот мой телефон. А это рабочий. И вот еще мобильный. И факс. Да, еще адрес электронной почты. А это домашний адрес…

— Спасибо.

— Звони в любое время, — с жаром воскликнул он. — Абсолютно в любое. Днем и ночью.

83

Шарлотта обрушила на нас сенсационную новость в четверг вечером, примчавшись с работы в страшном возбуждении.

— Угадайте, кого я встретила! — завопила она.

— Кого? — хором спросили мы с Карен.

— Дэниэла, — просияла она, — с его новой подружкой!

Своего лица я видеть не могла, но почувствовала, что бледнею.

— С его новой… кем? — прошипела Карен. Вид у нее тоже был не очень.

— Да, — зачастила Шарлотта. — Выглядел он классно. И, по-моему, искренне мне обрадовался…

— А какая она, эта сучка? — продолжала шипеть Карен.

Благослови ее господь! Она задала тот страшный вопрос, который я сама задать не могла.

— Прелестная! — воскликнула Шарлотта. — Хрупкая, маленькая; рядом с ней я чувствовала себя настоящей слонихой. И еще у нее густая шапка темных кудрей. Она прямо куколка, на Люси немножко похожа. Дэниэл по ней с ума сходит, видели бы вы его телодвижения…

— Люси не похожа на куколку, — перебила Карен.

— Нет, похожа.

— Нет, не похожа. Между коротышкой и куколкой большая разница, дуреха ты.

— Ну, лицо все равно похоже. И волосы, как у Люси, — не отступала Шарлотта.

— Ты вроде говорила, что она красивая, — фыркнула Карен.

Сначала я решила, что она фыркает с презрением, но когда фырканье перешло в шмыганье носом, плечи заходили ходуном, а потом послышались откровенные всхлипы, я поняла, что Карен плачет.

Счастливая! Ей, как брошенной, можно. У меня такого права не было.

— Подлый, вонючий, паршивый ублюдок, — голосила Карен. — Как он смеет быть счастливым без меня? Он должен был не знакомиться с другой, а понять, что не может без меня жить! Чтоб ему работу потерять, чтоб у него дом сгорел дотла, а сам он заболел бы сифилисом… нет, лучше СПИДом… нет, лучше пусть у него будут прыщи, он их ненавидит, и еще пусть он влетит в аварию, чтоб его гребаная тачка разбилась в лепешку, а член его пусть попадет в мясорубку, а еще пусть его арестуют за преступление, которого он не совершал, и…

В общем, обычный набор пожеланий для бывшего друга, который имел наглость встретить кого-то еще.

Шарлотта гладила ее по спине, успокаивала, а я просто ушла к себе. Никаких чувств к ней я не испытывала, потому что была занята исключительно собой.

Я была в шоке.

Только что я бесповоротно осознала, что влюблена в Дэниэла.

Поверить в собственную глупость было столь же трудно, как и в собственную недальновидность. Некоторое время я думала, что он мне нравится; возмутительная беспечность. Но влюбляться, тем более любить — по меньшей мере недомыслие!

И подумать только, как все эти годы я смеялась над другими женщинами, что влюблялись в него! Мне и в голову не приходило, что со мной случится то же самое. Несомненно, жизнь преподала мне жестокий урок: не смейтесь, да не осмеяны будете.

Я не могла мыслить здраво, ибо теряла остатки разума от острой, как боль, ревности.

А еще хуже ревности был страх, что я потеряла Дэниэла навсегда. Он так давно уже ни с кем, кроме меня, не встречался, что я начала думать о нем как о своей собственности. И сделала самую большую глупость, какую только можно придумать: позвонила ему. Он один мог унять мою боль, пусть даже он сам мне ее причинил.

Необычная, согласитесь, ситуация: плакать у друга на плече о своем разбитом сердце, тогда как тот, на чьем плече плачешь, сам это сердце и разбил. Но я никогда ничего не делаю по-человечески.

— Дэниэл, ты один? — спросила я, ожидая, что он ответит «нет».

— Да.

— Можно я сейчас приеду?

Он не сказал ни: «Уже поздно», ни «Что тебе надо?», ни «А до завтра отложить нельзя?»

Вместо этого я услышала:

— Я сам за тобой приеду.

— Нет, — отрезала я. — Возьму такси. Я ненадолго.

— Ты куда? — засекла меня Карен, когда я попыталась незаметно выскользнуть на лестницу.

— По делу, — несколько вызывающе ответила я. Несчастье придало мне смелости.

— По какому?

— По личному.

— К Дэниэлу, что ли?

То ли она такая проницательная, то ли у нее паранойя и навязчивые мысли…

— Да, — не пряча глаз, отрезала я.

— Идиотка несчастная, с ним тебе ничего не светит!

— Знаю, — кивнула я, шагнув к лестнице.

— И все равно идешь? — опешила она.

— Да.

— Ни-ку-да-ты-не-пой-дешь, — отчеканила она.

— Еще чего!

Я успела спуститься на три пролета, и хамить оттуда было существенно легче.

— Я запрещаю тебе! — крикнула сверху Карен.

— А я все равно пойду.

От ярости она чуть было не упала вниз.

— Не хочу, чтобы ты увидела, в какую лужу села, — наконец выдавила она.

— А по-моему, увидеть меня в этой луже тебе будет приятно.

— Возвращайся сейчас же!

— Отстань, — храбро вякнула я и пошла дальше.

— Я тебя дождусь! — завопила она. — Попробуй только не прийти ночевать…

84

В такси по дороге к Дэниэлу я решила, что единственное, что я могу сделать — сказать ему, почему мне так плохо (вопреки греческому хору внутренних голосов, на все лады умолявших меня не делать этого).

«Ты же знаешь: нет ничего глупее, чем говорить мужчине, которого ты любишь, что ты его любишь! — скорбно взывали они. — Особенно если он не любит тебя».

«Знаю, — раздраженно отвечала им я. — Но у нас с Дэниэлом все иначе. Он мой друг, он отговорит меня. Он сам расскажет, как ужасно обращается со своими девушками».

«Пусть тебя отговаривает кто-нибудь другой, — пели голоса. — Вокруг полно людей, зачем тебе нужен именно он?»

«Он утолит мою боль, сделает так, чтобы мне стало легче».

Ох, как я понимала эти викторианские выдумки в духе Джейн Остин: «Он никогда не должен узнать, как сильно я люблю его: я не вынесу его жалости». В особенности если человек не страдает порядочностью и может высмеять тебя, а то и разболтать все приятелям во время очередного мужского разговора. Но ко мне это не относится, решила я. С Дэниэлом гордость мне ни к чему.

Когда он открыл мне дверь, я была так счастлива его видеть, что у меня екнуло сердце.

Я бросилась ему на шею; у дружбы много преимуществ, отказываться от которых только из-за того, что у него появилась новая девушка, я не собиралась.

Поэтому я прижалась к нему, и он, надо отдать ему должное, прижал меня к себе еще сильнее.

Наверно, он подумал, что я веду себя крайне странно, но, будучи воспитанным человеком, продолжал в том же духе. Ладно, сейчас я ему все объясню, решила я, но пока с места не двигалась. Он пока что мой друг, а значит, пока нет ничего дурного в том, что он меня обнимает. А я могу на минуточку представить себе, что он мой любовник…

— Дэниэл, прости меня, но мне так нужно, чтобы ты оставался моим другом.

Разумеется, это вранье, но не могла же я сказать: «Дэниэл, прости меня, но я так хочу выйти за тебя замуж и родить тебе много детей»?

— Я всегда буду тебе другом, Люси, — гладя меня по волосам, растерянно пробормотал он.

Вот уж спасибо, обозлилась я, но тут же взяла себя в руки. Он замечательный друг, и не его вина, что я имела глупость в него влюбиться.

Немного спустя я почувствовала в себе довольно сил, чтобы отстраниться.

— Так что стряслось? — спросил он. — Опять что-то с папой?

— Нет, нет, с ним все в порядке.

— Том?

— Кто? Ах нет, бедняга Том, нет, конечно. Дэниэл, почему в нас всегда влюбляются те, кого мы не любим?

— Не знаю, Люси, но так оно и есть.

И половины не знаешь, нервно подумала я. Затем сделала глубокий вдох и сказала:

— Дэниэл, мне нужно с тобой поговорить.

Но рассказать ему, что со мной происходит, на деле оказалось не так просто, как казалось мне по дороге. Было очень неловко и стыдно.

Романтическая идея прилететь к нему в расчете на то, что он поцелуями прогонит мою боль, испарилась без следа. В конце концов, у него есть девушка. А я только друг и никаких прав на него не имею. Что же мне сказать? «Дэниэл, я хочу, чтобы ты порвал со своей новой подругой»? Вряд ли.

— Да, Люси, так о чем ты хотела со мной поговорить? — спросил он, потому что время шло, а я пока так ничего и не сказала.

Я продолжала беспомощно разглядывать свои руки, подыскивая нужные слова.

— Шарлотта сказала, что встретила тебя с девушкой, и я… ну… приревновала, — наконец выдавила я, не смея поднять на него глаза и сжавшись от стыда.

Может, рассказывать ему об этом — не самая удачная мысль? Да что уж там, очень неудачная.

Не надо было приезжать, у меня, должно быть, в голове помутилось! Залезла бы лучше под одеяло и перетерпела боль. Любая боль со временем проходит.

— Только потому, что она невысокая и темноволосая, — торопливо прибавила я в попытке обрести утраченные равновесие и гордость. Насчет гордости, как выяснилось, я ошиблась: с Дэниэлом она была необходима. — Когда ты трахаешь грудастых блондинок, меня это не задевает, но я хорошо помню тот вечер в доме папы, когда ты отверг меня, как мне казалось, из-за того, что я не в твоем вкусе. Поэтому мне было не очень приятно услышать от Шарлотты, что девушка, с которой ты был, немного на меня похожа. Я-то чем хуже?

— Люси, — чуть не засмеялся он. Почему? Надо мной или из-за меня? Хорошо это или плохо? — Да, наверно, Саша немного на тебя похожа, — сказал он. — Раньше я не замечал, но теперь, после твоих слов…

Саша. Неужели ее не могли назвать попривычнее — Мэдж, например?

— Ну вот, в общем, и все, — бодро продолжала я, с большим опозданием пытаясь сделать хорошую мину. — Сам видишь: ничего страшного не произошло, я, как обычно, психанула. Ты же меня знаешь. Ладно, теперь я выговорилась, и мне стало легче. Но пора идти… — И тут я набросилась на Дэниэла с неожиданной яростью: — Между прочим, мог бы просто сказать, что у тебя новая девушка. Вместо всего этого трепа насчет того, что мне, дескать, надо больше встречаться с людьми. Мог бы прямо объяснить, что я путаюсь у тебя под ногами и Саше ты нужен больше, чем мне. Я бы поняла, знаешь ли. Не дура!

Он открыл рот, готовясь что-то сказать, но я не дала.

— Если ты хотел, чтобы я перестала тебе надоедать, так и сказал бы. Ты что, думал, я буду спорить и ревновать? Трус несчастный! Думаешь, ты лучше всех, да? Думаешь, любая баба о тебе мечтает?

Он опять попытался что-то сказать — возразить, наверное, — но шансов у него не было.

— Дэниэл, мы ведь, кажется, друзья. Зачем ты притворялся, что беспокоишься обо мне? Что тебе не наплевать на меня?

После этого почти в каждой ссоре наступает момент, когда гневные крики сменяются слезами. Наша ссора исключением не была: все шло по плану. Голос у меня задрожал, сорвался, и я поняла, что рискую разреветься немедленно. Но все равно не уходила. Я стояла у двери и ждала, как последняя дурочка, — ждала, что он пожалеет меня, найдет слова, от которых мне станет легче.

— Я не притворялся, — возразил он. — Я действительно беспокоился за тебя.

Смотрел он с жалостью, и это меня взбесило.

— Совершенно необязательно, — злобно процедила я. — Я вполне могу сама о себе позаботиться.

— Правда можешь? — с каким-то затаенным сомнением спросил он.

Да как он смеет!

— Конечно, могу, — отрезала я.

Как можно быть таким жестоким, когда я разрываюсь от боли?

Да проще простого! Легко! Он столько раз проделывал это с другими женщинами, а мне за что особое обращение?

— До свидания, Дэниэл! Надеюсь, с этой Сашей у вас все будет хорошо, — язвительно сказала я.

— Спасибо, Люси. Желаю счастья с богатым Томом, — откликнулся он в тон мне.

— Чего ты такой злой? — раздраженно бросила я.

— А ты как думаешь? — вдруг заорал он.

— Откуда, черт возьми, мне знать? — заорала я в ответ.

— Думаешь, ты одна ревнуешь? — завопил он, трясясь от ярости.

— Конечно, нет! — ответила я. — Но, если честно, Дэниэл, на Карен мне сейчас наплевать!

— Да что ты несешь? — возмутился он. — Я говорю о себе! Я тоже ревную до безобразия! Сколько месяцев ждал нужного момента, ждал, когда ты придешь в себя после беготни с папой. Делал все, что только возможно, чтобы не воспользоваться обстоятельствами. До того дотерпелся, что чуть не умер.

Он замолчал, чтобы вдохнуть. Я смотрела на него и не могла вымолвить ни слова. Не успела я все это осмыслить, как он заорал снова.

— А потом! — вопил он прямо мне в лицо. — Потом, когда мне наконец удалось убедить тебя подумать о других отношениях с мужчиной, ты идешь и находишь себе неизвестно кого! Я имел в виду себя, я хотел, чтобы ты подумала о других отношениях со мной, а вместо этого такое счастье привалило какому-то богатому придурку!

У меня голова шла кругом от обилия информации.

— Погоди, погоди минутку, почему это Тому привалило счастье? — спросила я. — Потому что он богатый?

— Нет! — взревел Дэниэл. — Потому, что он встречается с тобой, естественно!

— Но между нами ничего нет, — сказала я. — И встретилась я с ним всего один раз, только чтобы тебя позлить. Правда, ничего хорошего из этого не вышло.

— Как же, не вышло! — возмутился Дэниэл. — Еще как вышло! В воскресенье вечером я напился до такой степени, что в понедельник даже на работу пойти не смог.

— Правда? — моментально успокоилась я. — Прямо настолько, что тебя рвало?

— Настолько, что до следующего вечера мне на еду смотреть было противно, — признался он.

Мы оба замолчали и на минуту снова стали прежними Дэни-элом и Люси.

— Что ты там такое говорил, что не хотел воспользоваться обстоятельствами? — спросила я.

— Ничего, — обиженно буркнул он. — Забудь!

— Выкладывай! — прикрикнула я.

— Да говорить-то нечего, — пробормотал он. — Просто меня страшно тянуло к тебе, а я понимал, что надо держаться подальше, пока ты такая беззащитная. Если б между нами что-то произошло, я всегда боялся бы, что ты пошла на это, потому что не было сил сопротивляться… Потому-то я и говорил, что тебе пора возвращаться к людям. Хотел, чтобы ты сама себя поняла и могла трезво принимать решения. Тогда, если б я пригласил тебя на свидание, а ты согласилась бы, у меня бы не было ощущения, что я пользуюсь твоим состоянием.

— На свидание? — опасливо спросила я.

— Да, да, — смиренно кивнул Дэниэл. — На свидание, как нормальный парень нормальную девушку.

— Правда? — не поверила я. — Ты серьезно? Значит, весь этот бред о том, что мне надо встречаться с людьми, не для того, чтобы отделаться от меня и освободить место для Саши?

— Нет.

— А все-таки, кто такая Саша? — ревниво спросила я.

— Одна девушка с работы.

— Она на меня похожа?

— Думаю, сходство чисто внешнее… Хотя она и вполовину не так красива, как ты, — рассеянно продолжал он. — Не такая умная, не такая интересная, не такая веселая… Да и как женщина…

Я сидела, не шелохнувшись. То, что он говорил, звучало обнадеживающе. Но недостаточно.

— Ты давно с ней встречаешься? — спросила я.

— Да не встречаюсь я с ней! — вспылил он.

— Но Шарлотта сказала…

— Ради бога! — Дэниэл поднес руку ко лбу, морщась, точно от головной боли. — Уверен, Шарлотта много чего тебе сказала, и ты знаешь, как я ее люблю, но иногда она не все понимает правильно.

— Так, значит, с Сашей ты не встречаешься? — уточнила я.

— Нет.

— Почему?

— Не думаю, что было бы честно встречаться с нею, когда я люблю тебя.

Мой мозг едва мог это выдержать. Смысл слов Дэниэла дошел до меня намного раньше, чем возникла ответная реакция.

— Вот как, — как бы сдержанно отреагировала я. Боже, чего мне это спокойствие стоило!

Больше ничего придумать не удалось. Мне еще надо было привыкнуть к тому, что я ему нравлюсь.

Господи, хорошо-то как!

— Наверно, не надо было этого говорить, — промямлил Дэниэл.

— Почему не надо, если это правда?

— Правда, конечно. Просто не привык вот так, с бухты-барахты, признаваться женщинам в любви. Но напугать тебя я не хотел. Прошу тебя, Люси, забудь, что я это сказал.

— Вот еще, — возмутилась я. — Ничего приятнее мне в жизни никто не говорил!

— Правда? — воспрял он. — То есть ты…

— Да, да, — небрежно отмахнулась я. Мне хотелось подумать о том, что он сказал, и отвлекаться на него самого было просто некогда.

— Я тебя тоже люблю, — добавила я, поразмыслив. — Лет сто уже, наверное.

Тут счастье и облегчение стали постепенно наполнять меня, потом переполнять и, наконец, хлынули через край, точно прорвало трубу. Но мне надо было убедиться окончательно.

— Ты действительно меня любишь? — недоверчиво спросила я.

— О господи, разумеется!

— Давно?

— Очень.

— С тех пор, как Гас…

— Намного раньше.

— А почему никогда не говорил?

— Потому что ты бы меня засмеяла и стала бы издеваться…

— Я? Да ни за что! — вознегодовала я.

— Еще как стала бы.

— Ну, может, и стала бы, — неохотно признала я, тут же воспылав раскаянием. — Дэниэл, прости меня, пожалуйста. Мне просто приходилось быть вредной, потому что ты был уж очень хорош. Вообще-то, это комплимент, — уточнила я на всякий случай.

— Неужели? — улыбнулся он. — Но ведь все, с кем ты встречалась, совершенно не такие, как я. Как я мог сравниться с парнем вроде Гаса?

Он был прав: до недавнего времени я не нашла бы общего языка с человеком без финансовых проблем и алкогольной зависимости.

Я еще немного подумала.

— Ты правда меня любишь?

— Да, Люси. Люблю, люблю!

— В таком случае, может, пойдем в постель?

85

Ошеломленная собственным бесстыдством, я взяла Дэниэла за руку и повела в спальню.

Я разрывалась между острым желанием и мучительным стыдом. Потому что боялась, что все еще может пойти наперекосяк.

Прекрасно, что он меня любит и сказал мне об этом вслух, но настоящее испытание, самое страшное и трудное, впереди.

Вдруг в постели я полное ничтожество?

И как быть с тем, что мы дружим целых десять лет? Опасность разочарования очень велика. Сможем ли мы отнестись друг к другу трепетно и романтично, ни разу глупо не захихикав? Вдруг он подумает, что я уродина? Он ведь привык к женщинам с большой грудью. Что он скажет, увидев мои два прыщика?

Я так нервничала, что чуть не передумала. Но потом взяла себя в руки.

У меня появился шанс переспать с ним, и я была намерена использовать этот шанс. Я люблю Дэниэла. И нравлюсь ему. По крайней мере, нравлюсь.

Однако после многообещающего начала, когда я, забыв стыд, за руку привела любимого человека в спальню, вся моя отвага испарилась. Оказавшись на месте, я уже не знала, что делать дальше. Обольстительно раскинуться на покрывале? Или повалить его на кровать и взгромоздиться сверху? Нет, не могу, слишком стыдно.

Я примостилась на краешке кровати. Дэниэл сел рядом.

Боже, насколько же все это легче, когда выпьешь!

— Что не так? — шепотом спросил он.

— Вдруг ты подумаешь, что я уродина?

— А вдруг ты подумаешь, что я урод?

— Но ты ведь у нас красавец, — пролепетала я.

— И ты, Люси, красивая.

— Боюсь ужасно, — шепнула я.

— Я тоже. Честное слово, — сказал он. — Вот смотри, как сердце бьется.

Я насторожилась. В прошлом, когда я доверчиво протягивала руку, чтобы пощупать, как бьется сердце, молодой человек клал ее себе на ширинку и начинал быстро массировать ею страждущий орган.

Но Дэниэл действительно положил мою руку себе на грудь, и я в самом деле почувствовала частые сильные толчки.

— Люси, я тебя люблю, — сказал он тихо.

— Я тебя тоже, — робко ответила я.

— Давай поцелуемся, — попросил он.

— Давай.

Я подняла к нему лицо, но закрыла глаза. Он целовал мои веки, брови, лоб, провел губами по виску вниз, к шее. Его поцелуи были легкими, мимолетными, они доставляли мне мучительное, невыносимое наслаждение. Затем он поцеловал меня в уголок рта и нежно прикусил мою нижнюю губу.

— Прекрати свои донжуанские штучки, — возмутилась я, — и целуйся по-человечески.

— Ну, если моя манера целоваться не устраивает девушку… — рассмеялся он.

Затем продемонстрировал самую удачную из своих улыбок, и я поцеловала его, потому что просто не могла удержаться.

— Ты вроде нервничала, — сказал он.

— Тс-с-с, — поднесла я палец к губам. — На секунду я об этом чуть не забыла.

— А если я лягу на кровать, а ты устроишься рядом и я тебя обниму? — спросил он, укладывая меня рядом с собою. — Это тоже донжуанские штучки?

— Нет, это очень мило и достаточно скромно, — уткнувшись ему в грудь, ответила я.

— Люси, могу я надеяться, что ты еще раз меня поцелуешь? — шепнул он.

— Можешь, — шепнула я в ответ. — Только, пожалуйста, не надо демонстрировать чудеса ловкости и снимать с меня лифчик одним движением руки.

— Не беспокойся. Я буду долго возиться с застежкой.

— И не надо говорить: «Люси, что это» и доставать мои трусы у меня же из-за уха. Слышишь? — строго сказала я.

— Но это ведь мой коронный номер, — заспорил он. — Лучшее из всего, что я делаю в постели.

Я еще раз поцеловала его и немного расслабилась. Так замечательно было лежать, прижавшись к нему, вдыхать его запах, касаться лица… Господи, как же он был хорош!

— Ты меня правда любишь? — спросила я.

— Люси, я ужасно тебя люблю.

— Нет, я не об этом. Ты меня правда-правда любишь?

— Я правда-правда люблю тебя, — ответил он, глядя мне в глаза. — Никого и никогда я не любил так сильно. Ты представить себе не можешь, как я тебя люблю.

Я успокоилась. Но очень ненадолго.

— Нет, Дэниэл, серьезно?

— Совершенно.

Мы помолчали.

— Это ничего, что я спрашиваю?

— Ничего.

— Мне просто надо точно знать.

— Очень тебя понимаю. Ты мне веришь?

— Верю.

Мы лежали и улыбались друг другу.

— Люси? — спросил Дэниэл.

— Что?

— Ты меня правда любишь?

— Дэниэл, я тебя правда люблю.

Он снимал с меня одежду медленно, очень медленно, искусно возясь с каждой «молнией» и подолгу путаясь с теми деталями туалета, с которыми не должно было возникнуть ни малейших затруднений. Расстегнув пуговицу, он каждый раз долго целовал меня, прежде чем взяться за следующую. Он целовал меня везде. Ну, почти везде, спасибо, хоть ноги не трогал. Мужчины почему-то свято верят, что должны облизать каждый пальчик на ногах дамы перед тем, как исполнить свой мужской долг. Несколько лет назад они с тем же рвением, достойным лучшего применения, ублажали своих подруг оральным сексом. Эдакий элемент обязательной программы. Не люблю слишком близко подпускать мужчин к своим ногам, если только тщательно не подготовилась заранее — по меньшей мере, педикюр сделать надо. Так вот, Дэниэл целовал меня, расстегивал пуговицы, снова целовал, снимал мне рубашку с одного плеча, опять целовал, снимал рубашку с другого плеча, целовал, не говоря ни слова о цвете моих некогда белых трусов, целовал, убеждая меня, что мои груди похожи не на два прыщика, а на две воздушные булочки, и опять целовал, без конца повторяя: «Люси, какая же ты красивая. Как я тебя люблю».

И так, пока на мне не осталось ничего.

Быть голой рядом с ним, совершенно одетым, почему-то оказалось страшно возбуждающе.

Я прикрыла руками грудь, свернулась клубочком и смущенно хихикнула.

— Давай снимай свой футляр.

— Романтичная ты моя, — заметил он, по очереди убирая мои руки с груди, — не прячься. Ты слишком прекрасна.

И с этими словами аккуратно отвел мои колени от живота.

— Отстань, — пытаясь скрыть возбуждение, сказала я. — Почему это на мне уже ни нитки не осталось, а ты все еще при полном параде?

— Если хочешь, могу раздеться, — поддразнил он.

— Так давай, — стараясь не заикаться, согласилась я.

— Попроси.

— Вот еще.

— Тогда придется тебе самой.

Я сняла с него одежду. Пальцы у меня так дрожали, что с пуговицами на рубашке я справилась еле-еле. Но дело того стоило.

У него было такое великолепное тело, такая гладкая кожа, такой плоский живот…

Я провела пальцем по линии волос от пупка вниз и вздрогнула, потому что услышала, как он ахнул.

Затем тайком покосилась на ширинку, увидела, как натянулась ткань, и это ужаснуло и взбудоражило меня.

Наконец набралась смелости и начала медленно расстегивать на нем брюки. Но раздевать мужчин, которые носят костюмы, я не привыкла. Штаны Дэниэла были оснащены такой хитрой системой кнопок, крючков и «молний», что я запуталась.

Наконец мы общими усилиями выпустили на волю его рвущийся в бой член.

Тест на качество белья Дэниэл прошел на «отлично», чего нельзя сказать обо мне. Мои трусы знавали лучшие времена, в основном вертясь в стиральной машине, куда я по ошибке когда-то отправила их вместе с черной одеждой.

Дэниэл же был великолепен — и, что делало его еще более для меня привлекательным, он не был безупречен. Хоть тело у него было красивое, но не такое накачанное, как у тошнотворных моделей из мужских журналов.

Прикосновение его тела к моему было неописуемо. Все чувства обострились до того, что, обнимая Дэниэла, я ощущала кожей легкое покалывание. У него были такие твердые мускулы, что я совсем ослабла, когда его бедра прижались к моим, а потом внизу живота сладко заныло.

Стыд прошел без следа. Осталось только желание. Даже истерически смеяться расхотелось, когда я поймала взгляд Дэниэла. Мы перешли границу: теперь мы были уже не Дэниэл и Люси, а просто мужчина и женщина.

О противозачаточных средствах мы не говорили, но в нужный момент оба повели себя как взрослые, ответственные люди эпохи ВИЧ-инфекции и гепатита С.

Дэниэл достал презерватив, а я помогла ему надеть его. А потом мы… ну, в общем, понятно…

Ему понадобилось не больше трех секунд. Видеть, как лицо Дэниэла исказилось от наслаждения — наслаждения, причиной которого стала я, — было для меня блаженством.

— Извини, Люси, — выдохнул он. — Не смог остановиться, ты такая красивая, и я столько мечтал о тебе…

— А я думала, в постели ты безупречен, — притворно посетовала я. — Вот не знала, что имею дело с мастером преждевременной эякуляции.

— Нет, нет, — нервно возразил он. — Со мной такого с пятнадцати лет не случалось. Дай мне еще пять минут, и сама убедишься.

Я лежала в кольце его рук, а он осыпал меня непрерывными поцелуями, гладил по спине, бедрам, животу…

И через рекордно короткое время предпринял вторую попытку.

В этот раз все продолжалось долго-долго, и делал он это медленно, вдумчиво, с полным вниманием ко мне и ко всему, чего мне хотелось. Никто и никогда еще не был со мной так бескорыстен и щедр в любви. И я еще ни разу не испытывала ничего подобного: я содрогалась, трепетала, и глаза мои были расширены от изумления и блаженства.

Теперь он не закрывал глаза ни на миг и все смотрел, смотрел на меня. Я чуть не растаяла — до того это было эротично.

Мы душили друг друга в объятиях, но хотели быть еще ближе.

— Жаль, я не могу расстегнуть на себе кожу, чтобы спрятать тебя в себе, — сказал он. И я понимала, что он имеет в виду.

Потом мы немного полежали молча.

— Ну что, не так уж и плохо, правда? — заметил Дэниэл. — И чего, спрашивается, ты боялась?

— Много чего, — рассмеялась я. — Вдруг бы ты подумал, что у меня ужасное тело. Или заставил бы меня делать всякие глупости.

— Тело у тебя восхитительное. А что за глупости? Завязать тебе глаза и намазать живот медом?

— Ну, не до такой степени, ты ведь все-таки не Микки Рурк, а я — не Ким Бейсинджер, но…

— Слушай, ты меня заинтриговала. Что же такого я упустил?

— Сам знаешь, — застеснялась я.

— Нет, не знаю.

— Ну, — пояснила я, — есть мужчины, которые, например, говорят такое: «Может, встанешь на голову, вот так, о боли не думай, мне сказали, что потом терпеть будет легче. Так, теперь раздвинь ноги под углом 130 градусов, я войду в тебя сзади, вот, а теперь своди и разводи бедра с амплитудой приблизительно восемь дюймов — восемь, я сказал, а не десять, дрянь безмозглая, ты что, убить меня хочешь?», ну и дальше в том же роде.

Дэниэл так хохотал, что долго не мог успокоиться, и это тоже было чудесно.

Потом, уже сонные и разнеженные, мы снова занялись любовью.

— Который час? — спросила я, немного отдышавшись.

— Около двух.

— Тебе утром на работу?

— Да, а тебе?

— Тоже. Наверное, надо немного поспать.

Но спать мы не стали.

Я умирала с голоду. Дэниэл сходил на кухню, принес пакет шоколадного печенья, и мы ели его, лежа в обнимку в постели, и болтали ни о чем.

— Пора в спортклуб записываться, — ткнув пальцем себе в живот, сокрушенно заметил он. — Если б знал, что так получится, давно бы записался.

Чем умилил меня окончательно.

Когда мы доели печенье, он приказал:

— Сядь.

Я села.

Дэниэл тщательно разгладил простыни.

— Не могу позволить любимой женщине спать на крошках печенья, — сказал он.

Я улыбнулась. Тут зазвонил телефон, и я подскочила на полметра в высоту. Трубку снял Дэниэл.

— Алло! Да, Карен, привет. Да, я сейчас в постели.

Пауза.

— Люси? — медленно переспросил он, как будто слышал такое имя впервые. — Люси Салливан? Да, да, в постели рядом со мной, — подтвердил он. — Дать ей трубку?

Я трясла головой как сумасшедшая, махала руками, затем скрестила указательные пальцы перед телефоном.

— Да, — бодро продолжал Дэниэл, — три раза. Да, Люси?

— Три раза что? — спросила я с ужасом.

— Сколько раз я занимался с тобой любовью за последние два часа?

— Ах да. Три, — еле живая от страха подтвердила я.

— Да, Карен, три раза. Хотя, может, до утра мы еще успеем. Что еще ты хотела узнать?

Из телефона доносились яростные вопли и визг Карен. И даже я слышала грохот, когда она швырнула трубку.

— Что она сказала? — поинтересовалась я.

— Сказала, что надеется, что мы заразим друг друга СПИДом.

— Ну же, Дэниэл, что она еще говорила?

— Не хочу тебя расстраивать, Люси…

— Нет уж, давай говори.

— Она сказала, что спала с Гасом, когда у вас с ним был роман, — неохотно признался он и с тревогой взглянул на меня. — Я тебя огорчил?

— Нет, я даже испытываю некоторое облегчение. Всегда подозревала, что у него еще кто-то есть. А ты что, расстроился?

— Я-то почему? Я же не встречался с Гасом.

— Нет, но ты встречался с Карен, когда у меня был роман с Гасом, и если она спала с Гасом, значит…

— А, понятно, — весело закончил он. — Значит, изменяла мне.

— Тебе это неприятно? — забеспокоилась я.

— Да ну, ничуть. С кем спит Карен, меня совершенно не волновало. А вот что ты с ним спала…

Мы лежали молча, боясь нарушить наше блаженство.

— Придется мне искать новую квартиру, — наконец сказала я.

— Хочешь, переезжай сюда.

— Не говори глупостей. Мы с тобой всего три с половиной часа как встретились впервые. Не рановато ли говорить о сожительстве?

— Сожительстве? — до крайности удивился Дэниэл. — Кто говорит о сожительстве?

— Ты.

— Ничего подобного. Я слишком боюсь твою маму, чтобы предлагать ее единственной дочери жить во грехе.

— Ладно, тогда к чему ты клонишь?

— Люси, — робко начал он, — я… Могу ли я надеяться?

— На что надеяться?

— Ты, наверно, подумаешь, что я ужасный нахал, но я так тебя люблю, и…

— Дэниэл, — взмолилась я, — прошу тебя, скажи прямо, о чем это ты?

— Тебе вовсе необязательно отвечать сразу…

— На что отвечать? — застонала я.

— Думай, сколько хочешь…

— О чем думать? — завопила я.

Он помолчал, сделал глубокий вдох и выпалил:

— Люси Кармел Салливан, будь моей женой!

Эпилог

Хетти больше не вернулась на работу. Она развелась с Диком, бросила Роджера, перестала носить твидовые юбки, накупила облегающих брючек, вступила в ряды феминисток и вкушает радости взаимной любви с серьезной шведкой по имени Агнета. По словам Меридии, обе они не бреют подмышек.

Фрэнк Эрскин тоже не вернулся на работу, а поспешно подал в отставку и уволился без лишнего шума. Наверно, теперь играет в гольф.

Адриан работает в видеопрокате только по выходным, потому что поступил на режиссерские курсы, где, надеюсь, найдет хорошую девушку, умеющую отличить Уолта Диснея от Квентина Тарантино.

Рут, женщина, с которой Дэниэл встречался до Карен, мелькнула в «Мировых новостях» из-за того, что спала с каким-то важным политиком.

Джед и Меридия сняли квартиру на двоих и, кажется, безмерно счастливы. Несмотря на свой маленький рост, Джед очень трогательно опекает большую Меридию и часто имеет возможность доказать ей свою силу.

На самом деле Меридию зовут Валери. Ей тридцать восемь лет. Это я выяснила случайно, когда меня вызывали на ковер к начальству за частые опоздания. Ее личное дело лежало открытым на столе Бландины, и я, разумеется, бросила взгляд на бумаги. Меган я ничего не сказала. Да и остальным тоже.

Шарлотта пока не нашла человека, который принимал бы ее всерьез, и поговаривает, не сделать ли ей операцию по уменьшению груди. Кроме того, она собирается поступить на какие-нибудь курсы по психологии. Как только научится правильно писать слово «психология».

Вскоре после нашего с Дэниэлом сближения Карен сошлась с Саймоном, и оказалось, что их взгляды на жизнь полностью совпадают, равно как и с рекомендациями глянцевых журналов. Они покупают вороха дорогих тряпок, ходят по открытым неделю назад барам, интерьеры которых регулярно появляются в архитектурных журналах.

Дэннис пока еще не встретил своего единственного, хотя ищет с большим удовольствием. Он пережил тяжкий удар, когда Майкл Флэтли ушел из сериала «Танцы на воде», но теперь самое страшное уже позади.

Меган беременна.

Отец ребенка — Гас. Очевидно, они были вместе все то лето, когда я активно гуляла с ним. Меган даже написала за Гаса его прощальную речь для меня. Хоть Гаса я давно не видела, думаю, неминуемое отцовство вряд ли сделает его более ответственным. Бедняжка Меган выглядит измученной и совершенно несчастной. Мне ее искренне жаль, причем я говорю это вовсе не так, как, бывает, говорят, когда никакой жалости к человеку не испытывают, а, наоборот, ненавидят его лютой ненавистью. Я сочувствую ей всем сердцем.

Мама до сих пор живет с Кеном Кирнсом, и ведут они себя, как одуревшие от любви подростки. Кен вставил себе новые зубы, на вид очень дорогие, шик-блеск, высший класс. Мама все молодеет и молодеет. Скоро ее не будут обслуживать в пабах. Мы с мамой заключили осторожное перемирие. И, хотя пока задушевными подружками нас назвать трудно, мы над этим работаем.

Папа по-прежнему пьет, но за ним присматривают. К нему прикреплены социальный работник и помощник по хозяйству. Крис, Питер и я навещаем его по очереди. Дэниэл обычно не отпускает меня одну, что замечательно, потому что папе приходится делить свои оскорбления на двоих. Меня все еще мучит совесть, и, наверно, так оно и будет всегда, но умирать от чувства вины я не собираюсь. С ним можно жить.

Дэниэл постоянно просит моей руки. А я постоянно прошу его не приставать. «Рассуждай практически, — говорю я. — Кто же меня замуж будет выдавать? Даже если бы папа не так меня ненавидел, он все равно не протрезвеет настолько, чтобы довести меня до алтаря, не споткнувшись по пути». Но на самом-то деле я не соглашаюсь выйти за Дэниэла, потому что до сих пор боюсь, что он бросит меня прямо у алтаря. Никак не привыкну к тому, что мужчина обращается со мной по-человечески. Но Дэниэл утверждает, что будет любить меня всю жизнь, и никогда не бросит, и что, помимо вручения мне отрезанного детородного органа в заспиртованном виде, ему нечем доказать свою бесконечную преданность, кроме женитьбы.

Я сказала, что подумаю. О женитьбе, разумеется. А не об отрезанном… ну, вы понимаете, что я имею в виду.

А если мы все же поженимся, я хочу позвать в почетные свахи миссис Нолан.

Дэниэл клянется, что любит меня. И действительно ведет себя так, будто любит.

И, знаете, я уже наполовину верю ему.

Сама я твердо уверена в одном: я люблю Дэниэла.

Вот так-то!

Примечания

1

Вы говорите по-французски? (фр.)

2

Немного (фр.).

3

Вы знаете (фр.).

4

Хорошо (фр.).

5

Направо (фр.).

6

Налево (фр.).

7

Доброго вечера (фр.).

8

Удачи (фр.).

9

Привет (фр.).

10

Semen — сперма (англ., сленг).

11

Изумрудный остров — одно из названий Ирландии.

Content

Мэриан Кайз
Не учите меня жить!

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

Эпилог

Примечания