Саша КАЛИНА

ЛИЛИТ

* * *

Была середина июля. В начале второй половины дня солнце светило так, что на асфальте пожарилась бы яичница, догадайся кто-нибудь захватить сковороду. Правда, в машине у меня не жарко, она охлаждается кондиционером. И все равно не скажу, что я чувствовала себя комфортно, потому что внутри меня самой, в груди что-то ныло, давило, болело и жгло. Не знаю, кто сидел там во мне и издевался над моей душой, но почему он это делал, знаю — из-за моей нечистой совести. А может, это совесть и пытала меня?

Я остановила машину около своего дома, заглушила мотор, вышла из нее и, захлопнув дверцу, направилась к своему подъезду. Машина жалобно пискнула сигнализацией, я жалобно вздохнула.

Для часа дня вид у меня был еще тот: на мне было длинное вечернее платье и туфли на высоком каблуке. В таком виде возвращаться домой нужно или поздно ночью, или рано утром, и желательно, чтобы тебя провожал мужчина, тогда все нормально, все в порядке. Но раннее утро давно уже осталось в прошлом, как и мужчина, а заодно в прошлом и вечерняя прическа, и вечерний макияж.

Дома меня ждал Сережка, И я сейчас шла и мечтала только об одном: чтобы он меня избил (только не очень сильно), и простил, и забыл все.

Сережка не простит, и он меня пальцем не тронет, он просто уйдет."

От того, что я натворила, вчерашняя ссора мне уже не казалась даже маленькой неприятностью, а ведь получилось все из-за нее…

…Мы вместе собирались пойти в театр, на премьеру, а потом, возможно, и на банкет, который устраивал один мой знакомый в честь этой самой премьеры. Дело в том, что он дал деньги на постановку этого спектакля. Зовут его Феликс. Он вложил в постановку спектакля деньги, и ему очень нравилось называть себя меценатом, только какой он к черту меценат, если на этой постановке он устроил себе рекламу и если принять во внимание, что этот спектакль будет идти не только в Москве, но и в других городах — в тех, где находятся филиалы его фирмы — он торгует разными спортивными товарами, — то он такой же меценат, как я раскаявшаяся Магдалина.

Сергей к этому спектаклю делал декорации, только ни я, ни этот мой знакомый Феликс тут ни при чем, это просто случайное совпадение. Театры часто приглашают его делать декорации к их спектаклям, и я знаю, что эта работа ему нравится, он может даже за бесплатно или за символическую плату работать для театров, правда, в этот раз ему заплатили хорошо, потому что деньги на постановку Феликс отдал неплохие.

И вот вчера вечером мы должны были вместе с Сережкой пойти на премьеру, а потом остаться и на банкет — Сережка ясно почему, а я, потому что меня пригласили сразу двое: и он, и Феликс, который мне вроде как друг, во всяком случае, пытается своим поведением меня в этом убедить.

Я уже была почти готова выходить: одета, накрашена и теперь рассматривала себя в зеркало. Но в последний момент все вдруг полетело вверх тормашками.

Я была уже почти готова, когда зазвонил телефон. Я взяла трубку. Женский голос очень вежливо попросил меня позвать к телефону Сергея.

Если бы я знала.., да я ни за что бы его не позвала.

Я ушла дальше досматривать себя в зеркало, но и прислушивалась бессознательно. Слов я разобрать не могла, но мои нервы немного напряглись, на них подействовал Сережкин голос, в его интонации я стала улавливать нервозность.

Сережка вошел в комнату, я через зеркало посмотрела на него. Лицо его было задумчивое и серьезное, как у полководца, у которого остался маленький отряд, но он решился напасть на сильного противника. И так как никого, кроме нас, в квартире не было, мне стало понятно, что сильного противника он видит в беззащитной женщине, то есть во мне.

— Что случилось? — спросила я.

— Ничего, — сказал он сначала, но потом добавил:

— Мне нужно встретиться с одним человеком.

— С тем, который тебе звонил?

— Не знаю, — ответил он, — наверное.

— Тогда я тоже никуда не поеду, — решила я.

Я так решила, потому что начинала злиться из-за того, что Сережка поступал не правильно.

— Маш, ты поедешь в театр, а я скоро освобожусь и приеду туда, заберу тебя после спектакля.

Во мне появилась какая-то детская обида, словно на детском празднике мне не достался кусочек торта.

— Ты хоть понимаешь, как ты не прав? — заговорила я, а самой захотелось заплакать. — И вообще, одной идти в театр — это так глупо, что глупее может быть только поехать одной отдыхать куда-нибудь к морю или пойти в ресторан.

— Ты там будешь не одна, у тебя там есть знакомые.

— Знаешь что, — сказала я, — ты туда тогда не приезжай. Ты жди, когда я приеду. Спектакль кончится в двенадцать, значит, я буду дома в час. Ты вернешься к этому времени?

— Вернусь. Мне нужно ехать. И тебе уже пора.

Мы вместе вышли из подъезда. ?

И все же я не выдержала, сорвалась в последний момент.

— Так нечестно, не правильно, так нельзя поступать. Ты сам меня пригласил и сам бросаешь.

— Маша, — Сережка взял меня за плечо, взял очень нежно и прижал к себе, тоже очень нежно, — мне самому очень хочется поехать с тобой, но мне нужно встретиться с этим человеком. Я буду ждать тебя после спектакля.

Он сел в свою машину, у него «восьмерка», цвет — бежевый металлик, а я в свою «БМВ», она у меня ярко-красного цвета.

Премьера прошла успешно, только настроение у меня от этого не улучшилось, но я дружно вместе с остальными похлопала артистам и режиссеру и собиралась уже пойти в гардероб, но тут передо мной, как Змей перед Евой, появился Феликс. Почему такое сравнение? Это будет понятно потом, а тогда я и сама ничего не понимала, потому что ничего не знала.

Феликс сделал очень удивленное, обиженное и даже испуганное лицо по поводу того, что я собралась уезжать домой. И естественно, он стал меня уговаривать остаться.

Времени было половина двенадцатого, значит, дома я буду в двенадцать, а я обещала Сережке, что вернусь в час — моя обида заставляла меня делать то, чего мне не хотелось.

А поэтому Феликсу не пришлось меня слишком долго уговаривать. Я даже решила, что приеду позже часа, пусть поволнуется.

У Феликса было много забот, ведь ему нужно было вместе с режиссером принимать поздравления по поводу удачно прошедшей премьеры, поэтому он тут же, с рук на руки, передал меня одному своему знакомому. Звали его Вадик.

Ему было лет двадцать пять — двадцать шесть, а что касается внешности, то это как будто кто-то оживил куклу Барби, только сначала сделал ее чуть застенчивой. Правда, потом я убедилась, что его застенчивость просто игра или имидж, который он себе очень удачно придумал. Он был очень женственный, я вначале даже приняла его за «голубого», чуть позже я изменила это свое мнение (и напрасно, потому что еще чуть позже снова изменила мнение на прежнее).

Через час я все-таки решила ехать домой. Вадик — он не отходил от меня ни на минуту — пошел меня проводить, а когда провожал, сказал, что тоже собирается ехать домой, Но возвращаться домой ему нужно было на метро, потому что он приехал с кем-то на машине. Он так жалобно сказал, что ехать ему придется на метро, хоть и живет недалеко совсем, что я не могла не предложить ему его подвезти.

Ну а потом, понятно, он в благодарность за мою доброту, когда мы подъехали к его дому, пригласил меня на чашечку кофе. А почему я должна была отказываться, когда со мной поступают так, как поступил Сережка?

Вадик казался очень красивым ребенком, кстати, и интеллект его был на этом же уровне. Но какую женщину волнует интеллект ребенка?

Из женского любопытства я встала на краешек ледяной горки, а как только чуть скользнула, то, конечно, попыталась удержаться, но любому понятно, что это бесполезно, да и кто откажется от удовольствия прокатиться с ледяной горки. И я его получила.

Еще одна деталь. Уже утром, перед самым моим уходом, Вадик произнес фразу, которую я не поняла тогда. Он сказал, что денег не надо, что за все заплачено. Я не только не разозлилась, я даже внимания не обратила. Не этим была занята моя голова…

Я вышла из лифта, открыла дверь и вошла в квартиру.

Сережки не было. Мой страх по поводу объяснения с ним сначала сменился облегчением, но ненадолго, всего на минуту, а вот потом появилась нехорошая растерянность и тревога — Сережка пообещал меня ждать, а его нет.

Но тут же я подумала, почему он мне не звонил, и сразу вспомнила, что я отключила свой мобильник, как только пришла в театр, и так его и не включала.

Я подошла к телефону, который стоял у меня на столе, и набрала номер Сережкиного мобильного.

Вместо Сережки мне ответил женский голос, и он, этот голос, сказал мне, что Сережка временно недоступен. В общем, он отключил свой телефон.

Я набрала его домашний номер, там никто не подошел к телефону.

Что это все могло значить? Могло значить все, что угодно, но ничего хорошего для меня, в этом я не сомневалась.

* * *

Прошло два дня, Сережка так и не появился.

Понятно, кто-то ему все рассказал и он решил меня бросить. Но я с этим не согласна, нельзя бросать человека за одну-единственную ошибку, ведь такое в моей с ним жизни случилось только один-единственный раз, поэтому он не должен меня бросать, а должен простить, потому что я больше так не буду.

И я знаю, где его найти. Когда у Сережки плохое настроение или какие-то неприятности, то он может быть только в своей мастерской.

* * *

Мастерская находилась в центре, во дворе девятиэтажных кирпичных домов, в полуподвальном помещении, как это называется. Чтобы попасть туда, нужно сначала открыть железную дверь, к которой ведут три ступеньки, за ней маленькая площадка, и сразу влево вниз кирпичные ступени, примерно десять, точно не знаю, не считала, а когда спустишься, то там еще одна дверь, и вот за ней уже мастерская.

Я въехала через арку во двор и остановила машину рядом с железной дверью.

Сережкиной машины поблизости не было, но это ничего не значило: жил он недалеко и, если заезжал домой, потом мог пешком прийти сюда.

Я заглушила двигатель, вздохнула и вышла из своей «БМВ».

Ключи у меня были не только от Сережкиной мастерской, но и от его квартиры.

Я поднялась по трем ступенькам и вставила ключ в замок.

Ключ почему-то никак не хотел поворачиваться в замке.

Я так старалась, что пальцам стало больно, а он не поворачивался.

Если так, нужно стучать в дверь. Но прежде чем ударить по ней, я взяла и дернула ее. И дверь открылась.

Лампочка, освещавшая лестницу, горела. Значит, Сережка здесь.

Приготовив себя к слезам раскаяния и словам обвинения, я спустилась по приблизительно десяти кирпичным ступенькам и толкнула следующую дверь. Она открылась.

В мастерской было темно.

Я нащупала на стене выключатель. Мастерская осветилась ярким светом.

В первую секунду я ничего не сообразила, во вторую секунду растерялась, а ближе к третьей ощутила бешенство — прямо передо мной, в пяти шагах от меня, на старом, местами вытертом до серого цвета, кожаном диване, лицом к стене, лежала женщина. И она была совершенно голая! Я видела только ее спину, ну и все остальное, что можно увидеть с этой стороны. Честно признаться, фигурка у нее была не хуже моей, правда, ростом она поменьше, как мне кажется, сантиметров сто пятьдесят пять — сто шестьдесят, и, судя по этой фигуре, она была довольно молоденькой, и она мирно спала. И хоть бы простынка на ней какая-нибудь была, хоть тряпочка, которой вытирают кисти. Только длинные темные волосы прикрывали ее лицо, шею и плечо.

Но мне было не до того, чтобы ее рассматривать, мне очень хотелось увидеть Сереженьку — вот, значит, куда он отправился и с кем провел двое суток, вот его важная встреча с каким-то человеком.

А я, идиотка, мучалась, страдала из-за того, что случайно, по глупости у меня что-то такое было. Сволочь он!

Но где он сам? Мне нужно сказать ему все, что я о нем думаю, перед тем как уйти. Прятаться в мастерской особенно негде, кроме этого помещения, есть еще совсем маленький чуланчик. Я подошла к этому чуланчику и открыла низенькую, сбитую из досок, как в деревенском сарае, дверь.

Там никого не было.

Значит, Сережка куда-то вышел.

Я подошла к девушке, взяла ее за плечо, чтобы разбудить.

Мне же нужно ее расспросить о чем-то — о чем, я еще пока и сама не знаю. Я взяла ее за плечо и сразу отдернула руку.

Мне стало не по себе, потому что плечо девушки было каким-то неестественно холодным.

С полминуты я простояла, уставившись на холодную женщину, и за эти полминуты хоть бы одна мысль появилась у меня в голове. Потом одна появилась: может быть, это совсем не женщина, может, это просто манекен какой-нибудь синтетический?

Я снова взяла ее за плечо и потянула на себя. Она медленно опрокинулась на спину.

Нет, она была настоящая. И она была красивая, но это меня сейчас не волновало, потому что я поняла: эта девушка — мертвая!

Я это поняла потому… Ну, в общем, потому, что это было понятно с первого взгляда.

Что здесь случилось? И где Сергей?

Всякие обиды я вдруг сразу забыла. Во мне появилось другое чувство — страх за Сережку.

Что случилось и где он, все это мне нужно знать, но сейчас, в данную минуту тоже есть важное дело, очень важное. Никто никогда не заставит меня поверить, что это он сделал, язык не поворачивается выговорить «убил эту девушку».

Но попробуй докажи это другим. Значит, я должна сделать так, чтобы никто никогда не связал смерть этой девушки с Сережкой.

Я стала обдумывать, как бы мне это лучше сделать.

Сейчас не получится. Я не смогу днем вытащить ее и усадить в машину, это сразу привлечет внимание. Это нужно сделать, когда станет темно. И все равно, даже тогда нужно, чтобы она была одета.

Ее одежда должна быть здесь, не в таком же виде она пришла сюда?

Я стала искать ее одежду. Летом, да еще в такую жару на женщинах минимум одежды. Только куда этот минимум мог деться? Я осмотрела всю мастерскую и ничего не нашла.

Рядом с диваном валялись пустые ампулы, похоже, из-под лекарств, на одну я наступила, она, нежно хрустнув, раздавилась у меня под ногой. Я не обратила внимания, потому что это совсем не было удивительным: мало ли что художник может добавлять в краски, чтобы получился нужный ему цвет или чтобы картины сохранились на века?

Постепенно я перестала нервничать и начала лучше соображать.

Нет, это не тот случай, когда можно справиться одной, кто-то должен мне помочь. И я знала, кто мне поможет и ничего не скажет и ничего не спросит — Витька Косарев, или Косарь, как его еще называют, Сережкин приятель, муж моей лучшей подруги Леночки. Я и с Сережкой познакомилась благодаря Леночке. Она моя самая близкая подруга, и она работает со мной, моя главная помощница, не знаю, что бы я без нее делала.

Я вытащила из кармана телефон (сумочку я оставила в машине, а телефон захватила с собой на всякий случай) и стала набирать домашний номер Вити, я его помнила, потому что это был и номер телефона его жены и моей подруги Леночки.

Я слушала гудки в телефоне и нервно ходила по мастерской. Никто не взял трубку. Я нажала на кнопку отбоя. Надо позвонить Леночке и узнать у нее номер Витиного мобильного телефона. Я стала набирать свой рабочий номер, потому что ясно, он был и Леночкин тоже.

И вдруг я услышала шаги.

Я испуганно замерла на месте, как кошка, которая шла по своим делам, но вдруг услышала подозрительный шорох, и я так же с испугом и недоверием уставилась в ту сторону, откуда он раздался, — на деревянную дверь.

Кто-то не спеша спускался по кирпичным ступенькам.

И это был не Сережка.

В последнюю секунду я очнулась и, как та же самая испуганная кошка, бросилась убегать. Только убегать здесь особенно некуда, единственное место, куда можно спрятаться, — это чуланчик. В него я и заскочила.

Почему я была уверена, что это не Сережка? Да потому что это была не его походка, он всегда быстро спускался по ступенькам, а здесь шаги были неторопливые, тяжелые, к тому же, кажется, не одного человека.

Я услышала, как открылась дверь.

С четверть минуты вошедшие оценивали ситуацию, я хоть и не видела, но ясно представляла себе, как кто-то стоит у двери и любуется обнаженной мертвой девушкой.

Тут я заметила между верхней горизонтальной частью двери, за которой я стояла, и ее притолокой узкую щель, просвет.

Сунув телефон за пояс, я приподнялась на пальцах, прислонившись руками к притолоке. Теперь я увидела все, что меня интересовало: их было двое — они стояли у двери, ведущей к лестнице, и осматривали помещение. Они не засуетились, не занервничали, не растерялись при виде лежавшей на диване девушки, лица у них были спокойные и даже деловые. Может, они еще не поняли, что перед ними мертвая, а, как и я вначале, решили, что девушка просто спит?

— Ну и где она? — заговорил один.

У него было лицо с очень маленькими глазками и очень маленьким приплюснутым носом, но сам он был высокий и очень широкий в плечах, нет, такое описание будет не правильным, потому что он казался не высоким и широким в плечах, а огромным и бесформенным.

А я подумала: они что, слепые, в нескольких шагах от себя ничего не видят? Не видят девушку на диване, да к тому же совсем голую?

— Ты меня спрашиваешь? Ты сам сказал, что сюда какая-то телка зашла. — Второй был небольшого роста и худой, с узким, вытянутым лицом, рядом со своим товарищем казался совсем ребенком. А вместе они смотрелись как носорог и козел, вышедшие попастись, только носорогу как будто кто-то отбил его рог.

Что все это было не важно, а важно было, что в Сережкиной мастерской появились какие-то люди и что рядом с ними убитая кем-то девушка. А еще важно, что говорили они сейчас не о ней, а, как я теперь поняла, обо мне.

— Сказал, а че? Пока ты в кустах там отливал, она заскочила сюда, — подтвердил свои слова носорог.

Надо выйти и объяснить им все, подумала я, только вот что сказать, чтобы они поняли, что ни я, ни Сережка не виноваты в том, что здесь лежит эта девушка.

Я так подумала и только собралась выйти из чуланчика, как тот, что был небольшого роста и худой, молча направился прямо к двери, за которой я стояла. Я немного замешкалась со своей выходной арией, а худенький уже подошел к двери. Я бессознательно схватилась за ее ручку и потянула на себя, и в это же время почувствовала, как тот, с другой стороны, тоже дернул ее — один раз, потом второй, посильнее, потом в третий раз еще сильнее. Дверь приоткрылась, а потом хлопнула, закрывшись.

Я поняла, что поступаю глупо, не давая ему ее открыть, и отпустила ручку.

Наверное, в четвертый раз он дернул дверь со всей силы, какая у него была.

Дверь открылась так резко, словно мгновенно растворилась, и я появилась перед ними, как сказочная фея.

А этот, который дергал дверь, отскочил от нее, будто спринтер со старта, только спиной вперед, и тут же наткнулся пятками на низенькую табуреточку — ноги его взлетели вверх, и весь он поднялся в воздух, но не надолго, через секунду он шлепнулся на пол, на свой худенький и, надо полагать, костлявый зад. Он заныл протяжно и болезненно, словно от сильного оргазма.

Второй, который был похож на носорога, так расхохотался, что его маленькие глазки куда-то исчезли, он привалился к дверному косяку и хохотал, трясясь и немного похрюкивая.

— Чего ты ржешь, как конь? — с болезненно кривящимся лицом и злостью в голосе проговорил худой, только вместо слова «чего» он сказал другое слово, непечатное.

— А че мне, плакать, что ли? — выговорил с трудом носорог с маленьким носом.

А я стояла, смотрела ни них, и мне все казалось ненормальным: они совсем не обращали внимания на мертвую девушку, ее для них будто и не существовало. Это было непонятно и странно, и я бы сказала, что и глупо, если бы рядом не лежала эта убитая кем-то девушка.

— Ну че, здесь разберемся с этой или повезем к себе? — спросил носорог, переставая смеяться и кивнув в мою сторону.

Тощий с трудом поднялся, потирая ушибленное место у себя за спиной, лицо у него было все еще страдающее.

— Ты кто такая, как здесь оказалась и что здесь делала? — спросил он, не глядя на меня, а выворачивая голову, как гусь: он пытался рассмотреть свой зад.

Я хотела посоветовать ему просунуть голову между ног, так ему должно было быть удобнее увидеть, что у него там, но сдержалась. И только глупо переспросила:

— Что?

— Как здесь оказалась? — посмотрел он на меня, а в голосе его вместо боли стало появляться раздражение.

— Я? — снова глупо спросила я.

— Ты, ты, не я же.

— Вошла сюда, как и вы, через дверь.

— Зачем?

— Ну, просто. Мне Сережа нужен, вот и пришла.

— Какой Сережа?

— Тот, чья это мастерская.

— Зачем пришла?

— Он мне нужен, поговорить хотела.

— О чем?

— Это мое личное дело.

— Ты, подруга, давай отвечай на вопросы, когда тебя спрашивают, — подал свой голос носорог, стоящий за моей спиной. — А в твоем личном деле прокурор будет разбираться.

— А что вы меня допрашиваете. А вы сами кто такие?

— А мы, может, из милиции, — обрадовался чему-то носорог.

— Тогда у вас должны быть документы.

— А мы тайная милиция, — продолжал веселиться здоровый.

— А у тебя самой документы есть? — спросил худой.

— Водительское удостоверение, оно в машине, в сумочке. Принести? — Я бессознательно шагнула к выходу.

— Куда? Стоять! — тут же скомандовал здоровый.

Я послушно остановилась.

— Ты эту знаешь? — кивнул худой на мертвую девушку, казалось, он только сейчас обратил на нее внимание.

— Я вот и хотела сказать, что Сережа, ну, хозяин этой мастерской, он тут ни при чем, потому что… — От растерянности я стала говорить так, будто передо мной действительно стояли какие-то милиционеры, нет, дело даже не в этом, а растерялась, потому что все это касалось Сережки, — если бы речь шла лично обо мне, я бы едва ли растерялась.

— Меня не волнует, кто тут при чем и кто ни при чем, — он перебил меня. — Я спрашиваю, знаешь ты ее или нет?

— Нет.

— Так, это хорошо, — сказал он.

— А почему хорошо, что я ее не знаю? — спросила я.

— Ты тут че, чтоб вопросы задавать? — снова вмешался носорог. — Когда тебя спросят, тогда и будешь задавать свои вопросы.

— Нужно позвонить, — сказал худой, и казалось, что больше он обращался к самому себе, чем к своему товарищу.

Но тот ответил:

— А вон у нее есть телефон, — и указал на мой, — чего свои деньги тратить.

— Слушайте, какое вы имеете право!.. — завозмущалась я, когда худой, по совету носорога, протянув руку, выдернул у меня из-за пояса телефон.

— Спокойно, не дергайся, — приказал мне носорог.

Я послушалась, тем более у меня стали появляться кое-какие догадки по поводу этих двоих.

— Как его включить? — спросил меня худой и протянул телефон.

Я нажала кнопку.

— Можешь набирать номер, — сказала я.

Худой набрал номер, приложил телефон к уху.

— Мишель, это Павел… — заговорил он, обращаясь, по-видимому, к какому-то Михаилу. — Да откуда?.. Короче, расклад такой, телочка тут нарисовалась… Ладно, не буду так называть баб… Ладно, не буду так называть женщин… Кто такая, пока не знаю… Угу, сейчас узнаю. — Он отстранил телефон от уха, посмотрел на меня и спросил:

— Тебя как зовут?

— Маша, — ответила я.

— Дальше.

— Что дальше?

— Фамилия.

— Год рождения, статья, срок, — хохотнув, добавил к пояснению худого Павла носорог.

— Климова, — ответила я.

— Климова? Маша? — почему-то удивился носорог и, продолжая резвиться, пропел (если это можно так назвать):

— Мурка, Мария Климова, прости любимого.

А Павел, как он сам представился кому-то, продолжал разговаривать по моему телефону:

— Климова, Маша… Да. А что?.. Угу, понял… Сейчас.

Скоро будем. — Он отключил телефон и положил его себе в карман.

— Это мой! — сказала я, показав на карман, куда он положил телефон.

— Разберемся, что здесь твое, а что принадлежит конфискации, — объяснил мне носорог.

А худой кивнул на дверь.

— Пошли, — сказал он.

— А она? — Я показала на лежавшую на диване.

— А она не убежит, она еще долго не сможет бегать, — снова усмехнулся худой Павел, но потом передумал. — Жека, эту возьми.

— Че, так голую и тащить ее средь бела дня? — В голосе носорога — кажется, его зовут Жека — появилось удивление.

— А зачем ты сюда приехал?

Жека пожал плечами и поморгал маленькими глазками.

— Заверни во что-нибудь, — распорядился Павел.

— В чего я ее заверну?

— Ты пока эту веди в машину, а я поищу, во что завернуть.

— Давай, Мурка, вперед и с песней. — И Жека-носорог рукой подтолкнул меня в то место, которое обтягивали шортики, он даже попытался ухватить там рукой, но шорты плотно обтягивали меня, и его толстые пальцы только скользнули по ним.

Но меня это взбесило. Будь это хоть милиция, хоть святая инквизиция, а обращаться с собой я позволяю людям так, как сама считаю нужным и возможным позволить, а там пусть хоть на костре сожгут, когда будут сжигать, может, и пожалею, но не раньше. И я часто поступаю не думая, как, впрочем, и каждая женщина, а еще мои эмоции часто пересиливают мой страх. Так получилось и сейчас.

Он попытался схватить меня своей лапой за мои шортики, точнее, за то место, на которое они были натянуты, и это стало его ошибкой.

Рядом со мной стоял весь выпачканный разными красками стол, а на нем были всякие нужные и ненужные вещи, и среди других — старинный кувшин, медный, бронзовый или латунный, не знаю, я в этом не разбираюсь, считаю, что вещь нужная, потому что если его отчистить, то туда можно ставить цветы; сейчас он тоже оказался очень к месту.

И вот как только рука этого носорога попыталась ухватиться за мою маленькую попу, то моя рука, не советуясь с моей головой, тут же ухватилась за узкое горлышко кувшина, и он, этот кувшин, вдруг с размаху со всей силы, какая у меня есть, шлепнул прямо по глазу этого Жеку. Тот громко хрюкнул, тоже шлепнул своей огромной ладонью по своему маленькому глазу, прижал ее к нему, а потом горестно, как обиженный детеныш носорога, замычал.

Но я не успокоилась. Размахнувшись, я швырнула кувшин в тощего Павлуху. Тот увернулся, отскакивая в сторону, снова зацепился ногами за уже знакомую ему маленькую скамеечку и снова грохнулся на пол.

Я, как испуганная несчастная маленькая антилопа, бросилась к двери, к выходу.

Я слишком спешила, этого нельзя делать никогда, ни в каких делах, даже когда убегаешь. Почти в конце, в самом верху лестницы, в которой до сих пор и не знаю сколько ступенек, я споткнулась и так больно ударилась коленом и руками о кирпичи, что даже вскрикнула. А меня уже догонял худенький Павлуха, на этот раз он, видимо, не так сильно ударился.

Я повернулась к нему лицом и, когда он уже протянул ко мне руки, поступила, как и любая антилопа поступила бы на моем месте — сидя на верхней ступеньке, я лягнула его ногой. Попала я ему в грудь. Он отклонился назад, одной рукой стараясь ухватиться за стену, а другой махая и пытаясь удержать равновесие, но не ухватился и не удержал, а загремел по ступенькам вниз.

И Жека тоже уже пришел в себя. Ругаясь и обзываясь всякими словами, как старый опытный пират (ругал и обзывал он меня, но я не обижаюсь, я понимаю, что ему было жалко свой глаз, ведь если с ним что случится, то останется один, и такой маленький), он через ступеньку заскакал вверх по лестнице. Но на несколько секунд ему пришлось остановиться и прижаться спиной к стене, чтобы пропустить прокатившегося мимо своего приятеля.

Я была уже у металлической двери, и, толкнув ее руками, я выскочила на небольшую площадку, с которой вниз вели три ступеньки.

Зачем я стала захлопывать дверь, я не знаю, наверное, инстинктивно хотела отгородить себя от опасности. Я повернулась и со всей силы обеими руками толкнула ее. Но именно в это время в проеме появился носорог Жека, и дверь ударила ему прямо по лбу. Звук был такой, как будто ударили в треснутый колокол, вот только дверь так зазвучала или голова Жеки, не знаю.

Я спрыгнула с площадки на землю и, как только могла быстро, побежала к своей машине, вынимая на ходу из кармана ключи.

Как я проскочила узкую арку и не зацепила ее ни одним крылом, не знаю, но я выскочила из дворов на улицу и, быстро набирая скорость, помчалась, куда — сама не знаю.

Но нескольких секунд мне хватило, чтобы прийти в себя.

Я затормозила, остановив машину у тротуара, посмотрела назад сначала в зеркало, потом обернувшись. Никто не бежал за мной, не догонял.

С минуту я сидела, обдумывая все, потом снова тронула машину с места, теперь уже спокойно, свернула в ближайший переулок, заехала в какой-то двор и заглушила двигатель.

Захватив с собой свою сумочку, я выбралась из машины, захлопнула дверцу и пошла обратно к Сережкиной мастерской.

Я прокралась к кустам, которые загораживали меня от входа в мастерскую. Мне было все хорошо видно, а меня оттуда увидеть было нельзя.

Ждать пришлось не долго. Минут через десять, даже меньше, железная дверь открылась, и из нее вышел маленький худой Паша.

Он стал спускаться по ступенькам, их хоть и было всего три, но они были довольно крутые, и я видела, как этому Павлику не очень легко переступать по ним. И когда потом он пошел уже просто по земле, то так сильно хромал, припадая на правую ногу, что казалось, вместо ноги у него протез, и очень неудачно сделанный.

Через минуту появился и второй — Жека. У него на плече лежало что-то, словно скатанный в толстый рулон ковер. Мне и догадываться было не нужно, что это такое он несет — они нашли в мастерской большой холст и завернули в него мертвую девушку.

Голова у меня вдруг заработала необычно быстро: если они совсем не обращали внимания на эту девушку там, в мастерской, значит, для них в этом не было ничего удивительного, они, когда пришли, знали уже, что она там, а теперь они ее уносят, а все вместе это может значить только одно — это они ее и убили.

К железной двери подъехал темно-серый, потрепанный «форд-эскорт», за рулем сидел Паша.

Носорог Жека поднес закатанную в холст девушку к машине, чуть присев, открыл заднюю дверцу и уложил девушку в холсте на заднее сиденье. Тощий Паша в это время вышел из машины, обошел ее и с трудом уселся на переднее пассажирское сиденье, видно, ему было тяжело вести машину с такой ногой.

Я засуетилась, как испуганная белка в клетке, — сейчас они уедут, и, значит, я ничего не узнаю. Не узнаю, где Сережка, и не узнаю, что происходит.

Нужно что-то сделать, если я сейчас что-то не сделаю, то может быть такое, что я потом всю жизнь буду жалеть об этом, — из-за нерешительности всегда позже приходится раскаиваться.

Я, спеша и даже суетясь, открыла свою сумочку, выхватила из нее небольшой маникюрный набор, расстегнула его.

Еще секунда, и я бы побежала к серому «форду», но именно в это время передняя водительская дверца его раскрылась.

Жека вышел из машины, быстро направился обратно к Сережкиной мастерской и скрылся в дверном проеме. Наверное, кто-то из них что-то там забыл, скорее всего хромоногий Пашенька, наверное, у него что-то выпало из кармана, когда он спускался по лестнице.

Но теперь нельзя было терять и полсекунды, потому что Жека-носорог может выйти обратно в любую из этих половинок. И я, выскочив из-за кустов, быстро побежала к машине.

Паша увидел меня, когда я остановилась у ее переднего крыла с дальней стороны от него. Когда он увидел меня, даже огромная шишка (она появилась после падения с лестницы) на его лбу приподнялась от возмущения.

Я присела и тонкими маникюрными ножницами ткнула сбоку в резину. Паша стал пытаться выбраться из машины, чуть ли не рукой перекидывая свою ногу через порог дверцы. Я повернулась и побежала в сторону арки. Оглянувшись на бегу, я увидела, что Паша, хромая и кривясь от боли, бежит за мной. Только скорее бы корова догнала молодую лошадку, чем он меня.

Я выбежала через арку на улицу. Теперь времени у меня в запасе было больше чем достаточно. Но идти за своей машиной мне все равно не стоило, слишком она у меня яркая, заметная, Минут через пять я остановила одного мужчину лет сорока, не одного, а вместе с машиной, он ехал на белых «Жигулях-пятерке». Я попросила его подвезти меня, но сказала, что пока еще не знаю, куда мне ехать. Он посмотрел на меня неуверенно. Но я тут же успокоила его, сказав, что не знаю, куда мне ехать, потому что не знаю, куда поедет мой муж со своей любовницей.

Мужчина усмехнулся.

Серый «форд» выехал из арки минут через пятнадцать.

— Вон они, — указала я на него водителю. — Только постарайтесь ехать так, чтобы они не обратили на нас внимания.

— Не волнуйся, все будет как в лучших домах, — успокоил он меня.

— В домах на машинах не ездят, — показала я, какая я умная.

Он что-то хотел ответить, но увидел в это время, что в сером «форде» нет ни одной женщины, кроме двоих мужчин.

— Ты же сказала, что твой муж будет с подружкой, со своей любовницей?

— Я не говорила, что с подругой, я сказала, что с любовницей. А она у него мужчина.

— Они что, педики, что ли?

— Можешь называть их как хочешь, главное — не отставай от них и не обгоняй.

— А кто из них твой муж? — не успокаивался мой водитель, видно, ситуация ему показалась заслуживающей любопытства.

Я задумалась, не зная, кого из двоих выбрать себе в мужья — Пашу или Жеку, — они оба нравились мне одинаково.

— Какая тебе разница, — решила я не мучить себя выбором, — ты все равно отсюда не видишь их.

Минут двадцать мы ехали за сереньким «фордом». Потом он свернул на небольшую улицу на внешней стороне Садового кольца, здесь машин было мало, и я забеспокоилась, как бы на нас не обратили внимания.

— Не волнуйся, — успокоил меня водитель, — они уже подъезжают, там дальше тупик.

— Ты хорошо Москву знаешь.

— Десять лет таксистом отбарабанил, — гордо признался он. — Сейчас поворот направо, а дальше дорога кончается.

— Тогда останови здесь.

Он остановил машину. «Форд» уже свернул направо, как и предсказывал мой шофер. Я открыла дверцу машины.

— Знаешь что, — сказала я, — может, ты меня подождешь здесь?

— А долго?

— Если через двадцать минут не приду, можешь уезжать.

— Давай, двадцать минут подожду, но не больше, — согласился он.

Я вышла из машины и побежала к повороту, за которым скрылся серенький «форд».

За поворотом дорога, действительно, почти сразу кончалась — метров через сорок ее перегораживала бетонная бал-. ка, а дальше росли невысокие кусты и было что-то похожее на небольшую свалку.

Я быстро пошла по этой дороге, пытаясь найти между домами нужную мне машину.

Скоро я ее увидела. Она стояла у девятиэтажного кирпичного дома. И еще я успела увидеть, как в подъезд уже входили эти двое, которые мне были нужны. Правда, лично мне они были нужны не больше, чем волчице овчарки, охраняющие стадо овец.

На плече Жеки лежал тот самый холст с завернутой в него девушкой.

Что они собираются с ней делать? Нет, я бы могла что-то предположить, если бы не одна деталь, и очень немаленькая — эта мертвая девушка лежала в Сережкиной мастерской.

Я подбежала к подъезду, в котором скрылись эти двое, вошла в него. Был слышен громыхающий и скрежещущий звук движущегося лифта. Лифт был старый, такой, где двери нужно открывать самому, поэтому он так и громыхал. Сквозь крупную сетку я посмотрела в верх шахты. Лифт был уже где-то у третьего или четвертого этажа.

Я побежала по лестнице: мне нужно знать не только этаж, на который поднимутся эти двое, но и дверь, в которую они войдут.

Я слышала, как лифт остановился, как открылись его двери, услышала и голоса тех двоих.

Я была на пятом этаже, когда открылась дверь какой-то квартиры на седьмом.

Перед тем как дверь захлопнулась, я услышала женский голос, значит, дверь этим двоим открыла женщина.

Что-то нужно придумать, чтобы узнать, кто живет в этой квартире и, естественно, какое эти люди имеют отношение к Сережке — ведь не просто так они заходили в его мастерскую и забрали оттуда убитую кем-то девушку.

И тут мне пришла неплохая мысль. Точнее, там и приходить-то было нечему, потому что она пришла раньше и была всегда со мной — это то, что все-таки мне нужно разыскать Леночкиного мужа Витю и с ним прийти сюда. Витька первый после Сережки человек, с которым я ничего никогда не испугаюсь. Как для Леночки — его жены и моей подруги — Сережка первый в этом смысле после Вити.

Сволочи, отобрали у меня телефон, а когда к нему привыкаешь, то без него чувствуешь себя как без рук, точнее, как без ног, потому что никуда не надо идти, чтобы с кем-то встретиться. А теперь мне придется ехать на работу, чтобы поговорить с Леночкой и узнать, где сейчас ее Витя.

Почему я так беззастенчиво хочу попользоваться чужим мужем и, может быть, втянуть его в неприятности? Сейчас объясню.

Витька Косарев — это человек, которых принято было называть криминальными авторитетами. Правда, те времена, когда криминальные авторитеты занимались исключительно криминальными делами, прошли, и теперь они занимаются ими не больше, чем любой другой бизнесмен. К тому же Витька — лучший Сережкин друг еще со школы.

Я снова побежала по лестнице, теперь уже вниз…

Мой водитель честно ждал меня. Я села в машину и сказала, что мы едем обратно к тому месту, откуда приехали.

Там я распрощалась с ним и побежала к своей машине…

Леночку я застала в нашем с ней общем кабинете.

— Ленок, — заскочила я в кабинет, — нужно поговорить.

— Что случилось? — Видно, лицо у меня было таким, что она сразу поняла, что что-то случилось.

Я ей еще ничего не рассказывала, она ничего не знала, потому что у меня как-то так, что о чем-то я могу рассказать хоть первому встречному, но о чем-то не могу говорить даже с Ленкой, и не из-за чего-либо, а из какого-то суеверия, я этого объяснить не могу, но именно суеверие не дает иногда пожаловаться на свою судьбу кому-то, но сейчас мне уже нужна была помощь, а потому мое суеверие, или что это там такое, уже не волнует.

— Мне нужен твой Витя, срочно, как мне его найти? — беззастенчиво потребовала я чужого мужа.

— Он же уехал в Питер, три дня назад, я же тебе говорила.

Только сейчас я вспомнила, что Лена действительно мне говорила что-то такое. Но три дня назад — он мог уже три раза вернуться. Выходит, он еще в Питеое.

— А когда он приедет? — спросила я.

— Он звонил мне вчера, около часа ночи. Сказал, что приедет только через несколько дней, что-то у него там не получается. Дождется, наставлю ему рогов, — заключила она.

— А он тебе синяков.

— Синяки проходят, а рога на всю жизнь остаются, — логично рассудила Леночка.

— Значит, твоего Вити нет дома? — задала я риторически глупый вопрос.

— Ну нет, конечно. А что случилось?

— У меня Сережка пропал.

— Как пропал?

— Как пропадают. Мы должны были идти на спектакль, ну ты знаешь, а он не пошел. Мы немного поругались, правда, я сильно разозлилась. И до сих пор я не знаю, где он.

— Ну, Машка, ну ты ненормальная. Одну ночь мужика нет дома, а уже бесишься, что он пропал куда-то.

— Во-первых, это было не вчера, а два дня назад, но дело не в этом… — И я рассказала ей, в общих чертах, но с подробностями, все, что произошло, начиная с той ночи и до этого момента, когда я сейчас стою с ней и разговариваю.

Очень находчивая Леночка долго не могла найти, что обо всем этом можно сказать. Наконец сказала испуганно-растерянным голосом, хотя испугать ее было очень трудно, а растеряться она не могла, даже если все-таки и испугается.

— Готова поспорить на что угодно, — заговорила наконец Леночка, — хоть на то, что целый месяц не буду пользоваться косметикой, — Сережка не мог тебя обмануть, во всяком случае, так цинично.

Она могла такое говорить, она знала Сережку, ведь она даже познакомилась с ним с первым, а потом уже со своим Витей.

— И что ты теперь собираешься делать? — спросила она.

— Поеду сначала съезжу к Сережке домой, вдруг он дома, хоть и не подходит к телефону. А потом не знаю.

— Я с тобой, — засуетилась Леночка.

— А кто здесь останется?

— Вот черт. А что теперь делать?

— Лен, зачем ты мне нужна у Сережки дома?

— Ну-у… — протянула она, соображая, зачем бы она мне могла понадобиться у Сережки дома. — Ну да, — согласилась она. — Только ты мне все равно позвони и скажи.

— Если будет что сказать. Все, Аленк, я побежала.

* * *

В квартире у Сережки было так, словно там взорвалась маленькая нейтронная бомба — все цело, все на местах, ничего не тронуто, только его самого нет. Лучше было бы наоборот, для меня, во всяком случае, не знаю, как для него.

Больше мне делать здесь было нечего. Я только на всякий случай подошла к телефону и снова позвонила ему на мобильный. Женский голос мне снова ответил, что Сережка недоступен.

* * *

Старый лифт, от которого, кажется, отваливались какие-то детали, пока я на нем поднималась, привез все-таки меня на восьмой этаж.

Я вышла из лифта, немного постояла на площадке восьмого этажа — все тихо, и стала спускаться по лестнице на седьмой. Подошла к двери, за которой, как не очень точно я предполагаю, скрылись Жека и Паша.

Когда я ехала сюда, то решила, что если буду уверена, что эти двое все еще здесь, то подожду, когда они уйдут, потому что еще раз встречаться с ними мне совсем не хотелось. Но старого «форда» у дома уже не было, поэтому я решилась зайти.

Я нажала на кнопку звонка.

Щелкнул замок, дверь открылась.

Ей было лет тридцать пять, а может, и все сорок. Но только могу сказать, что, если какому мужчине придется выбирать между ней и двадцатилетней фотомоделью, он надолго задумается а потом все-таки выберет ее. Странно, когда в прошлый раз я услышала ее голос, но не видела ее — я ведь стояла на шестом этаже, — он, ее голос, показался мне некрасивым, каким-то хрипловатым и старческим. Но сейчас в сочетании с ее внешностью это был уже совсем другой голос — немного насмешливый и очень сексуальный. Именно по этому голосу я и поняла, что сразу позвонила в нужную мне дверь.

— Вы ко мне? — спросила она, с интересом рассматривая меня.

— Может быть. Я еще не знаю.

— Удивительно. — И она с удивлением качнула головой.

— Что удивительно? — спросила я.

— Вы приходите и сами не знаете куда и кто вам нужен.

— Почему не знаю, я знаю, куда я пришла. Сюда недавно заходили двое моих знакомых, Павел и Женя. Только не говорите, что я ошиблась, я видела, как они сюда входили. — На всякий случай я немного обманула ее, но я же была уверена, что попала туда, куда и хотела.

Она подумала несколько секунд, потом открыла дверь шире, чуть отошла в сторону и сказала:

— Проходите.

Я вошла. Квартира начиналась с большого холла, а его обстановка вся напоминала старину, я в этом не разбираюсь, но думаю, девятнадцатый век. И здесь на стенах висели картины. Если даже копии, то очень хорошие, в этом я за последний год научилась немного разбираться. Но картины были не только старые, но и современные, на одну я сразу обратила внимание.

— Тебе нужны Павел с Женей оба или кто-то из них? — спросила она.

— Ни тот ни другой, и очень хотелось бы ни с одним из них не встречаться никогда.

— Тогда зачем вы пришли? — Она сделала удивленное лицо, именно сделала, а не на самом деле удивилась, это было сразу видно.

— Я подумала, а вдруг они оставили вам мой телефон?

Удивление на ее лице сделалось искренним.

— Телефон? А почему они должны мне оставлять чей-то телефон? У меня нет привычки звонить незнакомым людям.

— Не номер телефона, — пояснила я, — а сам телефон, мобильный.

— Пусть даже так, с чего им его мне оставлять?

— Откуда я знаю?

Она немного подумала, а потом улыбнулась:

— Кстати, ты даже не сказала, как тебя зовут.

— Маша.

— Меня — Мишель.

Все правильно. Значит, никакому не Мише звонил этот Павел по моему телефону, а ей.

— Я могу дать тебе телефон Павла. Номер его телефона, — сказала она.

Я в это время рассматривала картины.

— Мне как-то не очень хочется встречаться с ним. — Я это сказала, а сама внимательно рассматривала одну картину, на которую обратила внимание сразу, как только вошла.

— Почему?

— Чья это картина? — не ответила я на ее вопрос, а указала на заинтересовавшую меня картину.

— Моя, — засмеялась Мишель.

— Я имею в виду, кто ее написал.

— Какой-то современный художник.

А я была уверена, что этот современный художник — Сережка. Я видела эту картину в его мастерской полгода назад, может, чуть больше.

— Зачем к тебе эти двое привезли мертвую девушку? —'спросила я неожиданно даже для самой себя.

— Мертвую девушку?! Ко мне?! Маша, на улице такая жара, ты перегрелась?

Это была уже грубость, но я решила не обращать на это внимания.

— Я видела, — сказала я, — и ты прекрасно, понимаешь, что я говорю правду.

— Тогда пойди в милицию и расскажи, что у меня дома, кроме коллекции картин, еще и коллекция мертвых женщин.

Она права, в том смысле, что хоть я и уверена, что не мог Сережка сделать такого, не мог он убить женщину, но и я не могла пойти в милицию, потому что ту девушку привезли сюда, что ни говори, а из его мастерской.

— Это Сергея картина. — Я не только перевела разговор "на другую тему, но, в большей степени, заговорила о том, что мне было очень интересно.

— Сергей? А кто это?

— Мой муж, — немного преувеличила я, но совсем немного. — Художник. И ты его знаешь.

— Может быть. Мой бывший муж не был художником, но любил живопись и меня научил любить ее и ценить. У нас такой интересный разговор, — заговорила она уже другим тоном, дружелюбным, но не более искренним, чем ее удивление по поводу моего прихода и просьбы вернуть телефон. — Но кажется, мы не очень понимаем друг друга. Давай выпьем по чашечке кофе и попробуем понять друг друга. Проходи в комнату, а я пока пойду приготовлю.

Я направилась к двери в комнату, куда мне предложила пройти эта Мишель. Интересно, откуда у нее такое имя?

Она проводила меня до двери, даже толкнула ее, открыв передо мной, а сама направилась, надо полагать, на кухню.

Я уселась в очень удобное кресло и стала ждать, когда мне подадут кофе.

Эта комната мне понравилась, как и прихожая, хотя в их обстановке было не меньше различия, чем между домом римского патриция и гробницей фараона. Здесь было все настолько современным, что могло таким оставаться еще лет пятьдесят.

Но как ни было здесь красиво, мне-то самой было не по себе.

Мне было не по себе, потому что я знала, что где-то здесь в квартире мертвая девушка, и это было не столько странно, сколько страшно. Было в этом что-то ненормальное, и достаточно много ненормального. Что-то маниакальное было в этом, но я успокаивала себя, что женщины редко бывают маньяками, в основном этим страдают мужики, чем-либо не удовлетворенные — женским или общественным вниманием.

Дверь открылась, и Мишель вкатила в комнату столик на колесах, на котором стояли кофейник, чашки, ну и все остальное, что нужно для кофе, который подают незваным гостям.

Неожиданно зазвонил телефон, они всегда звонят неожиданно, даже когда ждешь звонка. Мишель вышла в холл, хоть в этой комнате тоже был аппарат. Она поговорила полминуты, не больше, и сразу вернулась.

— Так на чем мы остановились? — налив кофе в чашки и тоже усевшись в кресло, продолжила Мишель нашу светскую беседу.

— На художниках, — подсказала я.

— Да, действительно. Тебя, значит, интересует живопись.

— Если честно, то не очень.

— Тогда что?

— Если честно, то меня очень интересует один художник.

— На картину которого ты обратила внимание в передней, как ты говоришь, твой муж. Понятно.

— Где он?

— Я и за своим мужем не могла уследить, откуда мне знать, где чужие?

— Часто бывает, что о чужом муже знаешь больше, чем о своем.

— Согласна. Но, Маша, о твоем я ничего не знаю, кроме того, что он прекрасный художник, и то это мне известно только по картине, которая висит там. — Она указала на дверь в переднюю.

— Но, Мишель, — слегка передразнила я ее, — в мастерской моего мужа, или не мужа, а очень близкого мне человека, лежала девушка, мертвая девушка. — Я решила обходиться без иносказаний и намеков, потому что Мишель была не той женщиной, это было видно сразу, которая станет делать вид что сейчас упадет в обморок, или станет изображать испуг и возмущение по поводу чего-либо, что ее не пугает и не возмущает. — И эту мертвую девушку, — продолжала я, — совсем недавно привезли сюда двое людей, которых зовут Жека и Паша. Ты же не станешь уверять меня в обратном?

— Маша, пусть тебя это не возмущает, но обязательно буду.

— Хорошо. Сережку ты не знаешь, никаких девушек сюда никто не привозил, и вообще ты инопланетянка, которая попала сюда случайно за пять минут до моего прихода.

— Маша, тебе никогда не говорили, — она сейчас чуть улыбалась и смотрела на меня задумчиво, внимательно и оценивающе, — что ты вызываешь интерес не только у мужчин?

— Что? — не поняла вначале я, но потом поняла. — Нет, не говорили, во всяком случае, не помню, но я это знаю.

Она еще некоторое время рассматривала меня, взгляд ее перестал быть оценивающим, а остался только задумчивым и внимательным.

— Хорошо, — сказала она, — я знаю Сергея и сюда привозили девушку. Правда, насколько она мертва, об этом судить должны врачи. Я не могу сейчас говорить, ко мне скоро приедут люди, и я не хочу, чтобы они видели тебя здесь.

Если хочешь, и о Сергее, и о девушке, и даже о том, почему я не хочу, чтобы тебя видели здесь те, кто сейчас приедет, — обо всем я расскажу тебе позже. Мне, наверное, придется уехать ненадолго, но к одиннадцати я буду дома обязательно. Если тебе все так интересно, приезжай после одиннадцати и мы обо всем поговорим.

Я подумала пять секунд и сказала:

— Я приеду.

— Тогда до вечера, вечером ты узнаешь все, что тебя интересует. Во всяком случае, все, что знаю я об этом.

Я поднялась и пошла к выходу, так и не допив кофе, который, кстати, был очень вкусный. Надеюсь, вечером Мишель приготовит не хуже.

Она проводила меня до двери и не закрывала ее, а стояла молча и, улыбаясь, смотрела на меня, ну точь-в-точь как Джоконда, пока я не вошла в лифт.

Я вышла на улицу, подошла к своей машине, села в нее, завела и отъехала от того места, где она стояла, но недалеко, а так, чтобы видеть, кто сейчас приедет, и чтобы этот кто-то не увидел меня.

Я успела выкурить сигарету и полюбоваться в зеркало заднего вида на свое лицо (бывает, что я выгляжу лучше, и бывает такое нередко) и еще успела немного подумать, когда увидела подъехавшую машину. Интересных мыслей у меня не было, и поэтому машина меня сразу заинтересовала гораздо больше моих рассуждений.

Это был черный «мерседес». Я сначала подумала даже, что ошиблась, когда из него вышел Вадик! Тот самый Вадик, который так сильно похож на Барби, с которым я…

Так, хватит об этом. Сейчас мне этот Вадик неприятен и даже противен, и этого достаточно.

Из «мерседеса» вышел Вадик и еще какой-то мужчина, его я не знала. Ясно, что «мерседес» был не Вадика и за рулем сидел не он, а другой, незнакомый мне мужчина. Они оба не спеша вошли в подъезд, откуда я вышла минут пятнадцать назад.

Так, хорошо, теперь все стало совсем непонятным. Но ждать здесь еще чего-либо уже не имело смысла — я увидела все, что мне хотелось увидеть, тем более у меня появилась небольшая идея. Но это позже. Я завела машину, доехала до ближайшей станции метро, чтобы купить карточку для таксофона и позвонить.

— Маш, ты? Хорошо, что позвонила, — сразу же начала Леночка. — Я кое-что вспомнила.

— Лучше б ты кое-что узнала, — высказала я пожелание.

— Что я должна узнать?

— Этого я и сама не знаю. Так что ты вспомнила?

— Про этого, про которого ты говорила, про Вадика.

— Да? И что ты о нем вспомнила?

— Он знаешь кто? Он тот, кого называют плейбой или, точнее, альфонс.

— В смысле?

— Чего здесь непонятного? В самом прямом смысле. Он трахается за деньги с теми, у кого они есть.

— Ты имеешь в виду женщин?

— Может, и с мужчинами, не знаю. Но с женщинами точно.

— Откуда ты это знаешь?

— Я вспомнила, Светка Харламова про него рассказывала, мы его случайно встретили, а она мне и рассказала про него.

— А она откуда знает?

— А она пробовала.

— Да зачем он ей. У нее мужиков — списки можно на два месяца вперед вывешивать в парадном.

— Она говорила, что из любопытства, что такое — с мужчиной за деньги?

— На мой взгляд, гораздо интереснее с них брать. Ну ладно, у каждого свой вкус. Почему ты думаешь, что это именно тот самый Вадик?

— Ну, ты же рассказала, какой он из себя, мне кажется, это тот самый.

— Вообще-то мне тоже так кажется, — сказала я, вспомнив фразу Вадика, произнесенную перед моим уходом, что «за все заплачено», — Я в общем-то позвонила узнать: Сережка не звонил? "

— Нет.

— Тогда пока. Я еще позвоню.

— Если вечером не позвонишь, я подниму на ноги всех.

Витьку из Питера вытащу.

— Не вздумай никому ничего говорить, если не хочешь, чтобы у меня были еще большие неприятности, — Леночка промолчала.

— Ты поняла меня, Ленка?

— Поняла, поняла.

— Тогда пока. Скоро позвоню. — Я положила трубку.

Я повесила трубку и задумалась.

Что же получается? А получается, во всяком случае, у меня такое ощущение, что этого красавчика Вадика кто-то специально ко мне подослал и даже заплатил ему за это. А еще я знаю, кто меня с ним познакомил — Феликс.

У дома Мишель у меня появилась небольшая идея, я говорила об этом, теперь эта идея стала немного побольше.

Когда Вадик вышел из «мерседеса», я подумала, что мне стоит встретиться с ним еще раз. Теперь, после того что мне рассказала о нем Леночка, я решила, что будет правильным и заплатить ему. Такие, как он, люди его профессии, за деньги способны на все, он за деньги мне и расскажет все, что знает, в этом я не сомневаюсь.

Вечер уже наступил, но до одиннадцати было еще далеко.

Я поехала к себе.

Я легла на диван и стала просто слушать музыку, и постаралась ни о чем не думать, потому что думать хорошо, когда на душе хорошо, а когда такое вот, как у меня, то лучше не думать. Я слушала, слушала, старалась ни о чем не думать, хотя это, понятно, и не очень получалось, а потом, сама не заметила как, уснула.

А когда я проснулась, было уже половина одиннадцатого. Если я потороплюсь то опоздаю не больше чем минут на десять — пятнадцать, это вполне нормально.

Я нажала кнопку звонка. С минуту я ждала, но дверь мне не спешили открывать. Я нажала на кнопку еще раз. За дверью не раздалось ни шороха.

Я удивилась, но не очень, хоть Мишель мне и показалась женщиной неспособной на такие шутки, но я сама женщина и по собственному опыту знаю, что иногда все дела, даже важные для тебя, хочется послать подальше ради кое-чего другого или кое-кого другого.

Я уже собралась уходить, но в это время услышала, как с той стороны двери кто-то скребется. Звук был такой, как если бы по двери скребла когтями собака, только не большая, а очень маленькая собачка.

Я так и подумала, что это какой-нибудь карликовый пинчер пытается открыть мне дверь. Но тут же послышался слабый металлический лязг. Он что, принес из кухни табуретку, забрался на нее и открывает теперь замок? Я решила подождать, потому что мне было интересно, как маленькая собачка может таскать по квартире такие тяжелые предметы.

Замок наконец щелкнул, и дверь медленно и таинственно стала открываться.

Я увидела девушку лет двадцати, и мне сразу показалось, что я ее где-то уже встречала. А через несколько секунд я ее узнала, и мне сразу захотелось шлепнуться на свою (восемьдесят шесть сантиметров в окружности) попу — это была та самая девушка, которая еще несколько часов назад была мертвой, во всяком случае, считалась такой лично мной. И сейчас было даже больше доказательств, что она мертвая, потому что сейчас на ее щеке я заметила кровь. Да и не только на щеке, но и на платье.

Девушка некоторое время смотрела на меня, хоть и очень красивыми, но стеклянными глазами. Какими я смотрела на нее, не знаю. Потом она медленно поднесла палец к губам и прошептала:

— Тсс, — И пояснила тоже шепотом:

— Проходи, только тихо.

— Почему? — спросила я тоже шепотом.

— Здесь ходят мертвецы.

Мне захотелось спросить, не о себе ли она говорит, но я сдержалась.

— Они приходят и уходят, уходят и приходят, — объясняла мне она.

Я кое-что стала понимать. Мне приходилось в; своей жизни видеть наркоманов их лучшей форме. Девушка была, по-моему, именно в таком состоянии.

Я немного подумала, решила, что войду, но приготовилась сразу убежать, если здесь целая компания таких «мертвецов».

— А зачем они приходят и куда уходят? — спросила я все так же тихо и переступила порог квартиры.

Она осторожно прикрыла за мной дверь.

— Они не любят быть на месте, — объяснила девушка.

Я раньше считала по-другому, но это новое знакомство (правда, мы еще не познакомились, но все равно) стало менять мое мнение в вопросе о мертвецах.

— Понятно, — почти согласилась я. — А где Мишель?

— Она ушла. Она полежала немного мертвая, а потом ушла.

И тут я подумала: неужели Мишель тоже наркоманка?

Не похоже. А вообще кто ее знает…

— Давно она ушла? — спросила я.

— Кажется, нет, не очень.

— А куда? — зачем-то спросила я, как будто это было мое дело.

— Я не знаю. Она ушла, и все.

— Понятно. Скажи мне, а кто такая Мишель? — задала я вопрос, который меня очень интересовал.

— Она моя мама. Только не настоящая.

— Как это?

Девушка помолчала, а потом ответила, но не совсем на мой вопрос:

— У меня еще есть мама, и она тоже не настоящая.

У нее вообще едва ли сейчас что-то настоящее, кроме ее больного воображения.

— Тебя как зовут? — спросила я.

— Оля, — ответила девушка.

— Ты давно знаешь Сергея? — задала я свой главный вопрос.

— Сергея? Сережу?

— Да, Сережу.

— А какого Сережу?

— Художника.

— А какого художника?

— Сегодня тебя привезли сюда из мастерской Сергея.

Она задумалась.

— Нет, — сказала она, помучившись со своей памятью, как с испорченным магнитофоном, — я не помню, откуда меня привезли.

Ну, об этом-то я знала лучше ее. Но не могла же она не помнить, как попала туда, не привезли же ее туда в таком виде, в каком я ее нашла! Я так подумала, но сразу передумала: потому тогда получалось, что она накачалась наркотиками там, при Сережке, а этого быть не могло.

Я так подумала, но Оля вдруг сказала:

— Я вспомнила. Я знаю Сережу, он художник.

Интересно, чем она слушала, когда я ей сказала то же самое:

— Он живет в каком-то подвале, — продолжила Оля, — мы туда приехали, а потом я не помню, что было дальше.

Так, значит, все мои рассуждения не дороже пустой банки от пепси-колы, в крайнем случае тянут на пустую бутылку, но я их все равно не сдаю, поэтому одно другого стоит.

— А с кем ты туда приехала? С Сережей?

— С Сережей? Нет.

— С мамой?

Она посмотрела на мена, пытаясь что-то сообразить, потом сказала:

— Не знаю.

— А Сережка был там, в мастерской?

— Сережа?

Как нежно она произносит его имя. Был бы он рядом, я бы его убила за это. Но его нет, и сначала мне нужно его найти. Найти и убедиться, что он простил меня. А потом я бы его убила, это точно.

— Да, Сережа. Он был там? — повторила я свой вопрос.

Она снова задумалась, пытаясь вспомнить.

— Я не знаю, — вспомнила она наконец.

— Оля, ты хоть что-нибудь знаешь? — поинтересовалась я.

Она опять задумалась.

— Знаю. Там лежала мертвая мама, — указала она на одну из дверей, — а потом она ушла.

— Значит, ты не знаешь, где можно найти Сережку?

— Сережа? Она его забрала с собой.

— Мама?

Она кивнула, но потом передумала:

— Нет, другая.

— Кто другая?

Оля неуверенно пожала плечами.

— А где твоя мама? — спросила я.

— Она была там, а потом ушла. Она очень любит его картины. Она вообще любит картины.

— То, что она любит картины, я знаю. Правда, что Сережкины особенно, об этом она мне почему-то не сказала.

— У нее их несколько. Она говорит, что в его картинах ее душа, что он ее в них переселяет.

— Кого и куда?! — очень удивилась я.

— Ее душу в свои картины.

Так, это что-то новенькое — Сережка в роли похитителя душ!

— Ты, значит, не знаешь, куда ушла твоя мама?

— Какая мама?

— Да, я забыла, у тебя Их две или три. Ну хоть одна из них, не знаешь где?

Оля задумалась. По ее лицу было видно, с каким трудом движутся ее мысли, словно стайка черепах по битым кирпичам. Наконец она что-то вспомнила:

— Я же говорила тебе, она была там. — И Оля снова указала на дверь, на которую уже показывала.

Не знаю, чтобы убедить меня или самой убедиться, Оля подошла к этой двери, приоткрыла ее и заглянула в комнату. Потом она посмотрела на меня, и лицо ее стало удивленным, как у мальчика, которому показали фокус (девочки фокусам не удивляются, они сразу понимают, что их просто обманывают — от рождения данная женщине интуиция, с которой мы потом всю жизнь боремся, чтобы позволить себя обмануть).

Но мне стало интересно, что такое Оля могла увидеть.

В этот момент я обратила внимание, что Сережкиной картины, которую я видела днем, сейчас нет на стене, остался только гвоздь, на котором она висела. Я хотела спросить об этом Олю, но сначала решила посмотреть, что такого удивительного она там нашла.

Я тоже подошла к двери и заглянула в комнату.

В комнате горел яркий свет. Там был огромный диван, а больше я ничего не успела рассмотреть, потому что сразу увидела, что на этом большом диване лежит женщина.

Это была Мишель.

Она лежала и смотрела в потолок широко раскрытыми глазами. Но едва ли она видела даже этот потолок.

— А я думала, она ушла, — тихо проговорила Оля.

Я услышала Один голос и посмотрела на нее. А она смотрела на Мишель, и из глаз ее по щекам медленно ползли две слезинки.

Все платье Мишель было залито кровью. Но у меня уже был опыт, и я знала, что не каждый, кто кажется мертвым, действительно мертвый. Я осторожно подошла к Мишель.

Мне захотелось закричать оттого, что я увидела вблизи: все платье Мишель было в небольших узких порезах, их была не меньше десяти, и была понятно, что именно из этих порезов и вышла кровь.

Вдруг я почувствовала, что одной ногой я наступила на какой-то предмет. Я отошла назад и посмотрела, что это било. Оказалось, большой кухонный нож. Я едва удержала себя от желания развернуться и убежать отсюда, как там, в Сережкиной мастерской. Хотя отсюда-то" может, и стоило убежать, что меня здесь удерживало?

Я посмотрела на Олю.

— Это ты сделала? — спросила я, хотя мне это было неинтересно и ни о чем не хотелось спрашивать.

Оля сначала чуть заметно, с сомнением пожала плечами, а потом отрицательно покачала головой, но покачала тоже как-то неуверенно.

— Я устала, — сказала она. — Можно я лягу посплю? — спросила она у меня разрешения.

— Ложись, — разрешила я.

Она отошла от двери, прошла через холл и открыла другую дверь. Там, в той комнате, было темно, но в свете, попадавшем из холла, было видно, как Оля, уже едва передвигая ноги, добралась до кровати, села на нее, потом легла на бок, прижала ноги к груди и обхватила их руками.

Я снова посмотрела на Мишель. Потом я медленно снова подошла к ней. Кровь на платье только-только начала засыхать.

Рядом с Мишель, на диване, я увидела радиотелефон.

Нужно было позвонить и позвать кого-то, — не кого-то, а врачей, ведь может быть такое, что я, как и там, в мастерской, так и с Олей, ошибаюсь — откуда мне знать, я же не врач — и, может быть, Мишель еще жива. Несколько минут я не могла решиться на что-то, не знала, что мне делать. Но потом поняла, что сейчас тот случай, когда нет ничего глупее, чем думать.

Я взяла телефон и набрала «03».

Я сказала девушке, которая мне ответила, что здесь раненая женщина, и назвала адрес.

Потом я нажала на кнопку отбоя, положила телефон на диван и быстро пошла к выходу.

Дверь я только прикрыла, на замок закрывать не стала, да и при желании не смогла бы: его можно было закрыть только ключом.

Я вызвала лифт.

Как только у Оли в таком состоянии, в каком она находилась, могло хватить сил справиться с Мишель? Она такая худенькая, маленькая, слабенькая. А Мишель — женщина сорок шестого размера, ростом почти с меня. Но может быть, она еще жива, может быть, врачи смогут что-то сделать? Но от Оли неприятности в любом случае не уйдут. А если это не Оля? Да даже если это и она, то все равно не она, а это наркотики.

И странно, Оля мне была совсем не знакома, а мне было жалко ее, мне очень не хотелось, чтобы у нее были неприятности, которые ее наверняка теперь ожидают.

Лифт остановился. Я повернулась и быстро пошла обратно в квартиру.

Не знаю, сколько Оля весила, думаю, немного, но как Тяжело было ее тащить. Она только едва-едва упиралась ногами в пол, и единственное, на что она была способна, —'это слабым жалобным голосом просить, чтобы ее не трогали, чтобы дали ей поспать, потому что она очень устала. Я замучилась, пока заволокла ее в лифт.

Когда я вышла из подъезда вместе с ней, я поняла, что до машины я ее довести не смогу. Нет, смогу, может быть, но только лучше наоборот — пусть машина приедет к ней.

Я оставила Олю на лавочке у подъезда, тем более ее здесь никто не мог увидеть, потому что лампочка над дверью или перегорела, или ее разбили, а если вести Олю к машине, то любой, кто выглянет в окно, сразу увидит, что через двор тащатся две пьяные женщины, потому что я, когда вела Олю, шаталась из стороны в сторону вместе с ней, а двор был более-менее освещен.

Я усадила Олю и быстро пошла к машине. Подогнала ее к подъезду.

А когда я вышла из машины, никакой Оли на лавочке уже не было!

Я заскочила в подъезд. Лифт стоял на первом этаже, и даже дверь была не закрыта, я не захлопнула ее, когда выползла оттуда с Олей.

Пробежала до третьего этажа. Оли не было, бежать смотреть выше не имело смысла.

Я спустилась вниз, захлопнула дверь лифта и вышла на улицу, добежала до ближнего угла дома, там тоже никого не было. Тогда я вернулась к машине, отогнала ее немного от подъезда, заглушила двигатель и стала лазать по кустам. Минут десять я ползала по ним, пока не услышала вой сирены.

Я вылезла из кустов и села в машину.

Подъехала «скорая».

Я решила еще немного подождать и посмотреть, что будет дальше.

А еще минут через десять я снова услышала вой сирены.

На этот раз подъехала милицейская машина. Значит, зря я надеялась, что Мишель жива, что ее можно спасти.

Ждать еще чего-либо не было смысла, я и не стала, и так было все понятно.

* * *

Мишель умерла. Думаю, на этот раз я не ошиблась. А она мне хотела, во всяком случае обещала, все рассказать, все, что знает. А ее взяла и убила сумасшедшая наркоманка.

Но мне эту Олю почему-то жалко.

А почему я так уверена, что именно она убила Мишель?

Ведь днем к ней заходили еще двое, и одного из этих двоих я немного знаю.

Да плевать мне на них на всех! Мне нужно найти Сережку. Куда он мог пропасть?

Вадик может мне помочь найти его. Тот, кто ему заплатил, скажет, где Сережка, потому что он должен это знать — я чувствую, все это как-то связано…

Я уже вышла из лифта, подошла к дверям Вадиковой квартиры и нажала на кнопку звонка. Чуть подождала и снова нажала, уже несколько раз подряд.

Мне повезло. За дверью послышались быстрые шаги, кажется, босых ног, и нервный голос Вадика спросил из-за двери:

— Кто там?

Зачем он спрашивал, я не понимаю, ведь в двери был глазок, а лестничная площадка хорошо освещена.

— Если у тебя один глаз стеклянный, то приложи к дверному глазку другой, тогда увидишь, — кто здесь, — посоветовала я Вадику.

— Тебе чего? Я занят.

Я не стала объяснять, что мне нужно, а снова позвонила.

Звонок у него был довольно громкий, во всяком случае, сейчас ночью, его наверняка было слышно в квартирах несколькими этажами и выше и ниже.

Нервы Вадика не выдержали. Замок щелкнул, и дверь открылась. Он стоял с обмотанным вокруг бедер полотенцем, придерживая его одной рукой.

— Ну чего тебе? — спросил он так невежливо, как будто я его сосед, который ходит к нему через день занимать деньги.

— Какой глупый вопрос, Вадик. Разве не понятно, что пришла я к тебе, чтобы увидеть тебя?

— Я занят сейчас. Ко мне нельзя.

— Вадик, как ты можешь, — решила я возмутиться, — еще и трех дней не прошло после.., ну, в общем, после всего, а ты мне уже изменяешь!

— Да ты чего?.. У нас чего?.. О чем ты говоришь-то? — Он не знал, что мне ответить, и, по-моему, немного растерялся. Я в это время проскользнула мимо него в квартиру.

— Я права, у тебя женщина! — Голос у меня стал таким возмущенным, что Вадик только открыл рот и захлопал глазами, но не издал ни звука.

Но его наглость быстро вернулась к нему.

— Слушай, чего тебе здесь надо? Да, у меня женщина, ну и что? Какое твое дело?

— Хорошо, Вадик. Пусть так. Я тебе прощу твою измену.

Ответь мне только на один вопрос.

— Какой еще вопрос?

— Кто тебе заплатил за меня? Нет, вместо меня. Я не могу так, ты понимаешь? Я не могу, чтобы кто-то, какой-то посторонний человек… Чтобы чьи-то чужие деньги стояли между нами или даже лежали в твоем кармане.

— Хватит придуриваться, ты что, ненормальная?

— Вадик, если ты не скажешь, я убью себя. А потом убью тебя и ее, — я показала в глубь небольшого коридора, — она тоже стоит между нами, нет, она тоже лежит между нами.

— Слушай, ты чего сюда пришла? — Он шагнул ко мне и даже протянул свою свободную руку. Я быстро отступила на шаг.

Кажется, он решил применить ко мне простые примитивные меры, проще говоря, силой выставить меня из квартиры. Я не могла на это согласиться.

Я быстро открыла свою сумочку… Совсем забыла сказать.

Леночка подарила мне пистолет — не настоящий, газовый.

Так вот, я открыла свою сумочку и быстро вынула из нее этот пистолет.

Вадик, я была уверена, не отличался особой смелостью.

Я оказалась права.

Он так испугался, что забыл даже про полотенце, которое придерживал рукой, оно соскользнуло с него и упало к его босым ногам (не знаю, почему он не надел тапочки, может, не нашел их в суете и в темноте).

Я решила, что слишком сильно пугать его не нужно, потому что неизвестно, вдруг у него какой-нибудь скрытый порок сердца или что другое, поэтому я попыталась быстро, но толково объяснить ему его положение.

— Из этого пистолета убить нельзя, Вадик, но если я из него выстрелю тебе в одно место, то твое финансовое положение сразу резко ухудшится и деньги тебе придется зарабатывать руками, потому что я знаю, голова у тебя к этому совсем не приспособлена. Ты меня понял? — спросила я и направила пистолет в то место, о котором говорила.

— Ты чего, дура? Ты чего, ненормальная? — запричитал он, прикрываясь руками, как будто ему стало стыдно.

— Я не дура, Вадик, и я нормальная, поэтому я и хочу знать, кто тебе заплатил, чтобы ты переспал со мной.

— Да никто мне не платил. Ты чего?

— Считаю до трех и стреляю. Сначала получишь по рукам, а когда их уберешь, то по тому, что под ними. Раз. Два…

На счет «два» дверь одной из комнат его двухкомнатной квартиры открылась, и оттуда вышла женщина. Она была уже достаточно одета, чтобы показаться гостям, но еще недостаточно, чтобы выйти на улицу. Трудно сказать, сколько ей было лет: если с первого взгляда, то около сорока пяти, но если приглядеться, то кожа на лице, утянутая пластическими хирургами, говорила о гораздо большем возрасте. Но это не имеет значения, меня это не волновало, и уж ни в коем случае я ее не осуждаю, хотя бы потому, что прежде нужно вынуть бревно из своего глаза, а потом уже считать чужие года.

— Что здесь происходит? — Голос у нее был возмущенный, но волнение все равно улавливалось сразу. По-другому и быть не может — любая женщина на ее месте волновалась бы, разве что проститутка чувствовала бы себя более-менее спокойно, но это и понятно, потому что вины всегда больше на том, кто платит. — Вадим, это кто? — спросила она, пытаясь, чтобы голос ее не выдал страха и напряжения. Получилось смешно.

— Если я скажу, что жена, — стала я объяснять ей, — то вы все равно не поверите, тем более такой муж это унижение для женщины. Я его знакомая и пришла с ним поговорить.

Вадик в это время быстро нагнулся, схватил полотенце и поспешил снова обмотаться им.

— А вы не могли найти другого, более подходящего времени для ваших объяснений?

— А я что, кому-то помешала? — спросила я невинно.

— Вадим, кто это, почему у нее в руках оружие? Я сейчас вызову милицию, — это она сказала уже мне.

— Интересно, как ваш муж посмотрит на это? — Конечно, ее муж мог уже давно и скоропостижно скончаться и оставить ей наследство, которое ей никто не мешал тратить по своему усмотрению. Но только он был еще живой, потому что я увидела на безымянном пальце ее правой руки обручальное кольцо, на этой же руке было еще два кольца с довольно большими изумрудами, я не думаю, что они были не настоящими.

— Послушайте, девушка, какое вам дело…

— Извините, — перебила я ее, — Вадик мне нужен всего на две минуты, я обещаю, как только он ответит на один мой вопрос, я сразу уйду. Остальные вопросы, которые у меня к нему есть, я могу решить и потом, я не спешу.

— Какие еще вопросы? — не успокаивалась женщина.

— Личные. Вы можете оставить нас на две минуты?

— Почему у вас в руках оружие?

— Это не оружие, это игрушка.

— Вадим?! — Она посмотрела на него, как строгая мать.

— Зинуля, я сейчас приду, — успокоил он ее, но было видно, что ему очень не хочется, чтобы она уходила.

Она не поняла его страданий, гордо повернулась и гордо ушла. Но мне показалось, что ей и самой не очень хотелось оставаться вместе с нами.

— Вадик, — заговорила я, — эта Зина подала мне чудесную идею. Если ты сейчас мне не скажешь, кто тебе заплатил, я по ее же совету вызову милицию, и мы будем разбираться вместе с ними и вместе с этой Зинулей, как ты ее назвал, и скорее всего ее муж будет присутствовать при этом.

Я-то всего-навсего буду соблазненной и покинутой несчастной жертвой с игрушечным пистолетом, а вот кем она тебе приходится — это ты объяснишь милиции и, если повезет, ее мужу. Выбирай одно из трех: или я сделаю так, что эта Зина не заплатит тебе ни копейки и ни одна другая женщина тоже, или я вызываю милицию и ее мужа, или ты говоришь мне, кто тебе заплатил. — Я была слишком многословна, но я нервничала, и потом мне нужно было убедить Вадика, что я не шучу.

Вадик подумал и решил выбрать для себя самое маленькое зло.

— Мне Феликс дал деньги и показал тебя.

— А его кто просил об этом? — я так спросила, потому что была уверена, что самому Феликсу лично все это ни к чему.

— Не знающего, — сразу ответил Вадик. — Какая-то женщина.

— Какая женщина?

— Откуда я знаю? Я случайно понял, что женщина, потому что Феликс проговорился, что заказчица доплатит, если будут фотографии.

— Какие фотографии? — У меня по спине побежали мурашки.

— Да не волнуйся, ничего не получилось.

— Что не получилось?

— Ну, фотографии не вышли.

— Почему?

— Я что, фотограф? Я фотоаппарат никогда в руках не держал, а потом я его плохо закрепил, он свалился и фотографировал только потолок.

— Вадик, если ты меня обманул и есть какие-то фотографии, я тебя убью по-настоящему.

— Да не вышло ничего, я тебе правду говорю.

— А женщину, случайно, не Мишель звали?

— Не знаю. А при чем здесь Мишель?

— С кем ты к ней сегодня заходил?

— Какое твое дело, это тебя не касается.

— Да я так просто спросила, потому что сегодня ее убили.

— Чего? — он это сказал с очень искренним удивленным возмущением, так что было ясно, что он здесь ни при чем. Да я так и думала, потому что почти уверена, что это сделала Оля.

— После того как вы к ней сегодня заходили, ее нашли мертвой, — решила я его напугать, поэтому и сказала, что Мишель нашли мертвой после их прихода, но то, что это я ее нашла, говорить было совсем ни к чему.

— Кто тебе сказал, откуда ты знаешь?

— А вот это уже не твое дело.

— А-а. Это ты у нее была перед этим. И ты должна была с ней встретиться.

Значит, она им рассказала, что я была у нее. Интересно, почему она посчитала, что Вадику это нужно знать?

— Кто тот мужчина, с которым ты к ней заходил? — снова спросила я.

— Не твое дело, — снова ответил Вадик.

Интересно получается — обо мне, что я приходила, это им рассказывают, они это должны знать, а кому обо мне рассказали, я этого знать не должна.

Но я не успела допросить Вадика. Дверь опять открылась, и снова появилась Зинуля, как ее назвал Вадик. На этот раз лицо у нее было уже по-настоящему раздраженное — ее испуг из-за моего появления уже прошел, да и напугала ее, конечно, не я, а мои звонки в дверь — от таких и в своем доме, и со своим собственным мужем не очень уютно себя почувствуешь, а уж в чужом и тем более.

— Девушка, — заговорила она раздраженно, — вы сказали, что у вас только один вопрос.

— Да, один, я попросила Вадика рассказать мне о теории относительности Эйнштейна, мне почему-то кажется, что не все относительно. Например, когда женщина бросает мужчину, совсем не значит, что одновременно и мужчина бросает женщину. Впрочем, и наоборот тоже. Но не волнуйтесь, я его больше не буду задерживать, он мне в следующий раз объяснит, чего не смог рассказать сейчас.

Я собралась уходить, но тут увидела висевший на стене телефон.

— Только один звонок, — сказала я.

Я взяла трубку и набрала номер Сережкиного домашнего телефона, потом мобильного, потом своего домашнего.

Нигде никто ничего мне не ответил. Нет, по мобильному опять мне ответила женщина-автомат, я даже не стала дослушивать ее до конца и невежливо повесила трубку на место, хоть и могла бы поговорить с ней даже по-английски.

— Возможно, у меня к тебе будут еще вопросы, — открывая дверь, сказала я Вадику.

Вместо него мне ответила Зинуля:

— А обещала, что только один звонок, — ядовито, как змея, только не та, которая кусается, а которая плюет в глаза, высказала она.

Я пошла к лифту, засовывая в сушочку пистолет. Дверь за моей спиной, громко хлопнув, закрылась.

Я села в машину. Мне почему-то было интересно, кто тот мужчина, который приходил к Мишель вместе с Вадиком. Только при Зинуле я все равно у него ничего не смогла бы узнать — она меня в отличие от Вадика не боялась, и уж не сомневаюсь, смогла бы его защитить от меня, тем более он ей еще очень нужен.

Только Вадик ошибается, если считает, что отделался от меня. Ту ночь я ему не прощу. Согласна, что половина вины моей я за это и отвечу перед тем, кто имеет право с меня за это спрашивать. Только где этот идиот, куда он пропал?

Но Вадик виноват не на вторую половину, а по моим подсчетам на четверть, потому что он только исполнитель, а вот заказчик — Феликс. Или кто-то еще? Ну да, какая-то женщина. Мишель? Вот это мне и нужно узнать у Феликса.

Но ехать к Феликсу домой глупо, у него жена и двое детей, если я не ошибаюсь. И еще, если не ошибаюсь, с женой он уже давно не живет. Но позвонить можно попробовать.

С большим трудом я нашла таксофон.

— Слушаю вас, — послышался в трубке сонный женский голос.

— Мне нужен Феликс.

— Он сейчас скорее всего в Балашихе.

— А когда он приедет, он не сказал? Он мне очень нужен, по делу.

— Может быть, приедет завтра, может, через неделю, может, через месяц, — сонно и скучно отвечал голос жены Феликса.

— Спасибо, — сказала я.

— Пожалуйста, — ответила жена Феликса. — Только, если можно, не звоните больше так поздно.

— Извините. — И я положила трубку.

Я знала, где загородный дом Феликса. Вот только найду ли я его сейчас, ночью, ведь я там была всего один только раз?

Я развернула машину и поехала в сторону Кольцевой дороги, туда, где ее пересекает Горьковское шоссе.

* * *

Мне повезло, а если бы нет, я не нашла бы дом Феликса.

Но я его нашла, и притом почти сразу.

Большой, двухэтажный кирпичный дом окружал высокий забор, тоже из кирпича. Я подъехала к воротам и остановила машину, заглушила двигатель, вышла из нее.

В воротах была сделана калитка, рядом с ней, я знала, есть кнопка звонка.

Феликс, конечно, уже спит, он не в том возрасте, когда ночью больше всего хочется погулять, повеселиться, поразвлекаться.

Ничего, пусть вспомнит молодость, подумала я и нажала на кнопку.

Ждать пришлось недолго. Скоро я услышала шаги, кто-то быстро шел к воротам, потом небольшой проход открылся и на меня уставился совиными круглыми глазами Феликсов охранник, или дворецкий, или еще кто — не знаю, кем уж он там Феликсу приходился. Ему было лет тридцать, глаза, как я уже сказала, у него были круглые и удивленные всегда чему-то, в общем, совиные, но вот голова у него была совсем маленькая, и ее размер еще больше уменьшали широкие плечи. Звали его, если не ошибаюсь, Коля. Феликс говорил про него, что некоторое время он был даже профессиональным боксером, но как-то неудачно.

Коля посмотрел на меня, похлопал глазами, потом только спросил:

— Вы к кому?

— К Феликсу. Ты меня не узнал, Коль?

Он снова похлопал глазами и заулыбался.

В том, что он меня узнал не сразу, ничего удивительного не было. В прошлый раз, когда я приезжала сюда, я была одета немного по-другому: не в джинсах и кофточке, а в платье, пусть сшитом и не на заказ, но которое я сама выбрала и купила себе в Париже; на мне были туфли на высоком каблуке, так что ростом я была даже выше этого Коли; волосы у меня тогда были уложены, и макияж был не такой простенький.

Коля вежливо заулыбался, но сказал:

— Вообще-то он, кажется, уже спит.

— Коль, тогда попробуй его разбудить, он мне очень нужен.

Коля подумал пару секунд и открыл дверь, пропуская меня, а потом сказал, сделав голос чуть озабоченным:

— Машину я загоню.

— Не надо, — не согласилась я, — я ненадолго.

Коля закрыл дверцу в воротах и пошел проводить меня к дому.

Я осталась ждать в комнате на первом этаже, а Коля быстро пошел к лестнице на второй этаж.

Вернулся он минуты через три-четыре.

— Он сейчас спустится, — сообщил мне Коля и вышел из комнаты.

Феликс появился минут через пять после Колиного доклада.

— Машенька, — заговорил он, поправляя халат и приглаживая лысину, наверное, ему приснилось, что он молодой и лохматый. — Что случилось? Как ты очутилась здесь?

— Приехала на машине, — сообщила я ему то, до чего он сам не смог додуматься.

— А сколько времени? Я даже не посмотрел на часы. Что у тебя?

— Несколько вопросов, Феликс.

— Что-то серьезное?

— Да.

— Я слушаю тебя.

— Первое, что я хочу узнать, сколько ты заплатил Вадику, чтобы он переспал со мной? — начала я сразу, без Предварительной подготовки, не прокручивая увертюру, чтобы Потом открыть занавес.

— Что за ерунда, Маша?

— В общем-то, конечно, это ерунда, но я не хочу, чтобы на мне оставался долг.

— Маша, ты можешь говорить серьезно?

— А кто тебе сказал, что я шучу? Или ты таким способом решил мне сделать подарок. Но, Феликс, я еще не в том возрасте, чтобы мне делать именно такие подарки.

— Маша, ты приехала в половине третьего ночи, чтобы говорить какие-то глупости, если не сказать, что гадости.

— А говоришь, даже не взглянул на часы. Хорошо, еще один вопрос: кто тебя просил, чтобы ты сделал такой заказ для меня?

— Маша, еще раз повторяю, я не собираюсь разговаривать на такие идиотские темы.

— Еще один вопрос, Феликс. Где Сергей?

— Какой еще к черту Сергей?

— С которым я познакомила тебя полгода назад и по поводу которого ты мне говорил, что это талант и даже гений. Меня, правда, не это волнует, меня волнует, где он.

— Откуда я могу знать, куда пропал твой гений?

— Феликс, еще раз вернусь ко второму вопросу. Я знаю, что какая-то женщина заплатила Вадику через тебя. Кто это?

— Маша, была бы ты мужчиной…

— Я бы тебе сказала спасибо. Но вот женщин удовольствия иногда заставляют раскаиваться, поэтому не жди от меня благодарности. Кто это была? Мишель?

— Какая еще Мишель?

— Только не надо говорить, что ты не знаешь никакую Мишель.

— В три часа ночи всех своих знакомых трудно вспомнить.

— Но ты не можешь не помнить человека, который просил тебя заплатить Вадику. Такие просьбы не часто делаются.

— Еще раз могу повторить, Маша, что я тебя просто не понимаю.

А я поняла, что сделала глупость. Феликс — не Вадик, и, как Вадика, я его не смогу напугать игрушечным пистолетом.

— Феликс, ты знаешь Олю?

— Какую еще Олю? Их много на свете, всяких Оль.

— Оля, она говорит, что Мишель ее мама, но ненастоящая. Только не повторяй снова, что не знаешь Мишель.

— Женщин с таким именем тоже немало.

— Не в Москве. Здесь их не так уж много.

— Допустим, знаю. И что ты хочешь сказать?

— Ее убили, вчера вечером.

— Кого убили?!

— Мишель.

Феликс быстро, с руками, засунутыми в карманы халата, прошелся до окна и, вернувшись на прежнее место, встал передо мной, как будто он был не у себя дома, а на сцене театра, и показывал зрителям, как ошеломила его новость.

— Маша, это шутка такая? — почему-то строго спросил он меня.

— Феликс, это правда такая.

— Откуда ты это знаешь? Как это случилось?

— Откуда я знаю, не имеет значения. А как это случилось, я не видела.

— Причин и поводов, конечно, для такого конца ей хватало, — задумчиво, как это делают артисты в театре, проговорил Феликс, по-моему, он вообще, после того как выделил деньги на постановку спектакля, стал считать себя великим актером, скорее всего трагиком.

— Ты хорошо ее знал, Феликс? — спросила я.

— Конечно, мы были друзьями.

— А пять минут назад ты сказал, что разных Мишель много.

— Маша, как ты можешь, в такую минуту.

— В какую минуту, Феликс? Я не знала эту женщину. А знаешь, сколько каждую такую минуту умирает на земле людей, которых я не знаю?

— Твой цинизм… Он сейчас не уместен, — Зато уместно мое желание узнать о моем близком человеке.

— Маша, извини, я не могу сейчас с тобой разговаривать.

— Можно подумать, что она была твоей тайной любовницей.

— Мы были с ней знакомы, этого достаточно.

Я не стала повторять, что только что он не хотел признавать, что вообще знает женщину с таким именем. Я уже поняла, что поступила глупо, сказав о смерти Мишель, теперь у Феликса хороший повод уйти от разговора со мной. А разговаривать со мной он очень не хочет, это видно сразу.

Вообще-то у меня и самой не было особого желания разговаривать с ним, у меня было совсем другое желание: взять какой-нибудь тупой тяжелый предмет и колотить им Феликса, пока он мне всего не расскажет. Но здесь Коля, который охраняет дом и его самого. Вдвоем они сильнее меня.

Впрочем, и каждый в отдельности тоже.

— Феля! — услышала я вдруг женский голос и посмотрела туда, откуда он раздался. На верху лестницы стояла женщина лет тридцати пяти с рыжеватыми волосами, на ней был накинут розовый пеньюар. — Феля, ты куда пропал? Я проснулась, а тебя нет.

— Иди, Тусенька, я скоро. Я сейчас, — отозвался Феля.

— Ладно, Феликс, — сказала я, — я ухожу. Но только когда я найду Сережку, я ему все расскажу, пусть он меня убьет, но я умру с чувством выполненного долга, потому что буду знать, что потом он убьет и тебя. Потому что таких, как ты, нужно убивать без суда и следствия.

— Какой бред.

Я не стала с ним прощаться и пошла к выходу.

Несколько минут я возилась с замком на воротах и уже подумала, что мне придется перелезать через забор, когда вышел Коля и открыл мне дверь в воротах.

* * *

Начинало уже рассветать, когда я подъехала к Сережкиному дому. Я зашла в его квартиру. Его не было, Я набрала номер своего домашнего телефона. Послушала длинные гудки. Набрала номер его,; мобильного. Послушала женщину-автомат.

Ничего не изменилось, кроме того, что я теперь была совсем растерянная и волновалась за него больше прежнего.

— Я, не раздеваясь, легла на диван, только сбросила обувь.

Сначала я лежала и думала, но мысли мои были нехорошие, я постаралась не думать ни о чем, но это слишком сложно, может, кто-то и может, но у меня так не получается. Так я и лежала: думала и пыталась не думать, до тех пор, пока сама не заметила, как уснула.

* * *

Было часов двенадцать, когда я подъехала к своему дому.

День был снова жаркий, температура — чуть ли не под тридцать, и на небе ни одного облачка.

Я вошла в квартиру, сбросила с себя одежду, подошла к телефону и позвонила в магазин.

Там было все нормально, только Леночка очень волновалась и спрашивала, когда я найду Сережку и когда появлюсь сама, потому что нужно, чтобы я подписала какие-то бумаги.

Первый вопрос мне очень понравился, но что я могла не ответить? Я только посоветовала ей выпить чашку кофе и посмотреть потом на дно, может, она что-нибудь там увидит и тогда сама мне скажет. А что касается моей подписи, то достаточно будет и моей факсимильной печати, но, наверное, скоро я и сама там буду.

Я пошла в ванную и стала под душ.

Минут пятнадцать я стояла под прохладной водой. Телу стало легче, а вот на душе ничего не изменилось, а еще говорят, что в здоровом теле — здоровый дух. На здоровье своего тела мне жаловаться нечего, а вот на душе у меня все время что-то, болит уже несколько дней подряд.

Я вышла из ванной и только успела одеться, как раздался звонок в дверь.

Голодная пантера не спешила бы так за кроликом, как я: спешила открыть дверь. Только что толку, когда я ее открыла, там стоял совершенно не тот человек, которого я представила в своем воображении за этой дверью.

— Климова Мария Григорьевна? — спросил он очень официальным тоном.

— Для кого как, — ответила я, — для некоторых Григорьевна, для некоторых Георгиевна. А вам что больше нравится?

— Вы одна дома?

— Одна, — говорю я. — Некоторое время, правда, здесь жила кошка, ее тоже Муркой звали, но месяца два назад она вышла погулять и не вернулась. Так что теперь совсем одна.

А вы, может быть, ее нашли, она была такая: пушистая, белая и с рыжими пятнами.

Я стала болтливой, потому что мне очень не понравился его официальный тон, почему-то вдруг мелькнула мысль, что он возьмет и скажет мне сейчас что-то нехорошее, что с Сережкой что-то случилось.

Но он ничего не сказал про Сережку, а только сказал:

— Собирайтесь. Пройдемте со мной.

— А я уже собрана, — сказала я, — и уже собиралась выходить.

— Тогда пойдемте. — И он кивнул в сторону лифта.

— Сейчас, — согласилась я, — только сумочку возьму.

Я быстро пошла в комнату, взяла со стола сумочку, там лежали водительские права, ключи, ну и некоторые другие вещи. Я вынула из сумочки пистолет, положила его на стол, а сумку повесила на плечо. Когда я обернулась назад, то мужчина стоял за моей спиной, видимо, ему интересно было посмотреть, зачем это я пошла в комнату.

Он быстро шагнул к столу, взял пистолет, осмотрел его, и ему сразу стало неинтересно, потому что он сразу понял, что пистолет не настоящий.

Я ничего не сказала и даже не возмутилась, что он прошел в квартиру без разрешения и еще хватает мои личные вещи. Я не возмутилась, потому что в голове у меня мелькнула очень страшная мысль: иногда знакомых людей возят посмотреть на тех, с кем что-то случилось, они это называют «опознание».

Мы спустились на лифте вниз. Когда вышли из подъезда мужчина сразу, чуть придерживая меня за локоть, повел к стоявшей рядом черной «Волге». В ней, когда мы подошли я увидела еще двоих мужчин — один сидел за рулем, а второй рядом с ним.

Я, не говоря ни слова, послушно уселась на заднее сиденье, тот, который привел меня, сел рядом со мной. «Волга» сразу тронулась с места.

Минуты две мы ехали молча.

— Куда мы едем? — наконец спросила я.

— Увидите, — ответил тот, который сидел рядом со мной.

— А почему я не могу от вас узнать?

— Всему свое время.

— Можно и сказать. — Тот, который сидел рядом с водителем, повернулся ко мне:

— Вы подозреваетесь в убийстве, девушка.

— Что?! — не поняла я.

— Как она возмущается, — сказал тот, который сидел рядом с водителем, и отвернулся.

Только он был не прав, потому что никакого возмущения, ни благородного, ни обыкновенного у меня не было, было только удивление, да и оно сразу прошло, потому что я сразу поняла, кого, по их мнению, я убила.

— Ну, что скажешь? — спросил тот, который сидел рядом.

Я молчала, потому что пока еще не знала, что мне можно по этому поводу сказать.

— Будем молчать? — снова повернулся тот, который сидел рядом с водителем.

Мне еще не пришло в голову ничего, что можно ответить, сказать, что я никого не убивала, было бы по меньшей мере глупо.

— Язык проглотила, — вставил свое мудрое слово водитель.

Я его не рассмотрела, когда садилась в машину, мельком заметила только, что он в темных очках. Не видела его и сейчас за высокой спинкой сиденья, но вот его голос сразу показался мне знакомым.

Чуть наклонившись вперед, я протянула левую руку мимо подголовника. Тот, который сидел рядом, схватил меня за плечо, но только поздно, я уже взялась пальцами за очки, закрывавшие глаза водителя (наверное, очень некрасиво я поступила, но уж больно мне хотелось на него посмотреть), я сдернула с него очки. Он слишком поздно сообразил, что с ним происходит, и, отпустив одну руку от руля, хотел удержать эти очки, но только шлепнул себя по лбу.

— Ну ты че, ты! — возмутился он и взглянул на меня в зеркало, висевшее у лобового стекла.

Я тоже посмотрела в это зеркало и увидела его глаза и сразу их узнала. Еще бы мне их не узнать, но если быть точной, то я увидела только один совсем маленький, как у носорога, глаз, а второго не было видно, потому что на этом месте был большой черный синяк.

— Я только посмотрела, прошел у тебя синяк или нет. — И я бросила очки ему на колени.

Он схватил их и судорожно, одной рукой нацепил их на свой маленький нос.

— Куда вы меня везете? — спросила я.

— Увидишь, — ответил тот, который сидел рядом со мной.

Больше они ничего не сказали, настроение допрашивать меня у них, видимо, прошло.

В это время Жека-носорог затормозил на светофоре.

Машин вокруг было много: и перед нами, и по бокам, и сзади остановились машины.

Я не всегда знаю, но сейчас я знала, что мне нужно — мне не нужно ехать с ними, и у меня был только один способ от них отделаться.

Один мой знакомый как-то обо мне сказал, что мой голос — это высокочастотное акустическое оружие. Нет, когда я говорю нормально, он у меня самый обычный, но при желании он может стать именно таким, как сказал этот мой знакомый.

Я завизжала. Завизжала так, как я умею, не скрывая ни капельки возможностей своих связок.

Тот, который сидел рядом, даже пригнулся и зажмурил глаза как будто внутри машины взорвалась бомба, а не про" сто закричала испуганная женщина. Хотя, может, я и не была настолько испугана, но все равно.

А потом они с трех сторон набросились на меня, им очень хотелось, чтобы этот визг прекратился. Но не так просто было это сделать: двоим мешали спинки сидений, а я сама отбивалась от них, как дикая сиамская кошка (позже оказалось, что у меня сломался один ноготь, когда я вцепилась в кого-то из них, — и я им этого не прощу так просто), и визжала.

Один попытался закрыть мне рот рукой — я укусила его так, что он тоже, наверное, закричал, только это не точно, потому что трудно судить, кричит кто-то или нет, когда рядом кричу я.

И вот получилось то, чего я и добивалась: сначала из одной машины рядом вышел мужчина (такие иногда встречаются, которые заступаются за женщин, на это я и рассчитывала), он дернул за ручку двери «Волги». Потом вылезли из своих машин еще несколько человек. И все они начали благородно возмущаться и вытаскивать этих, в машине которых я сидела.

Теперь и мне стало нетрудно выскочить из машины. И я, конечно, из нее выскочила, решив не дожидаться, что кто-то подаст мне руку и поможет выйти.

Я пробежала мимо стоявших на светофоре других машин — хоть и загорелся уже зеленый свет, но они стояли, и получилась даже небольшая пробка — проскочила тротуар и забежала за угол ближайшего дома.

Уже шагом, но быстро, иногда чуть пробегая, я обошла дом вокруг и, прячась за кустами, посмотрела, что происходит на дороге.

Машины уже начали разъезжаться, потому что больше ничего интересного не происходило, тем более их разгонял милиционер в форме ДПС. Он же и не отпускал тех троих из «Волги». Но только я знала, что их долго не станут задерживать: они скажут, что кто-то из них поссорился со своей женой, и поедут дальше. Но для меня главное, что дальше, они поедут уже без меня.

Я повернулась и пошла во дворы. Метров через двести, я знала, проходит параллельная улица. Я вышла на нее, поймала частника и поехала обратно к себе домой, за своей машиной. Хорошо сумочка у меня с длинным ремешком и висела на плече, она осталась со мной. А потом, когда уже подъезжала к дому, я и увидела, что у меня сломался один ноготь, и очень расстроилась и обозлилась, и я уже говорила, что прощу им этот ноготь не раньше, чем он у меня; снова отрастет.

* * *

Я поехала в свой магазин, но только не для того, чтобы работать — нет, я чувствую, какое-то время Леночке придется полностью заменить меня, но она в курсе всего, и она справится, тем более сейчас не сезон, как я уже говорила, и: многие наши клиенты, да и партнеры, отдыхают где-нибудь у теплых морей, а не ездят по магазинам.

…Вот и мне бы сейчас отдыхать где-нибудь, у какого-нибудь теплого моря, купаться, бегать по песку, и загорать, и получать удовольствие от того, как на тебя смотрят мужчины, и немножко ревновать, когда Сережка смотрит на какую-нибудь девушку или какая-нибудь девушка на него. Но немного ревновать — это нормально и даже хорошо и правильно.

Я приехала в магазин, затащила Леночку в наш кабинет и закрыла дверь.

— Мне нужно кое-что узнать у тебя, ты ведь все знаешь, — Не преувеличивай, всего не знает никто, — сказала Леночка, не скромничая.

— Не философствуй. Кто такая Мишель?

— Мишель?! Ну ты меня удивила. Да ее любой ребенок знает.

— Я не ребенок, поэтому мне простительно.

— В общем-то она проститутка.

— Тогда понятно, почему ее дети; — знают.

— Но такая, что проституткой ее считать тоже нельзя, потому что, когда женщине так много платят, она уже перестает быть проституткой.

— Учту на будущее.

— Да она была у нас.

— Почему-то я этого не помню.

— А тебя, кажется, тогда не было. Да, тебя вообще не было в Москве. Она любит старые французские фирмы, она и купила белье — гарнитур от Диор, цвет — ярко-пурпурный, и кое-что из парфюмерии.

— Что ты еще о ней знаешь: ее мужья, дети, любовники?

— Ну, Маш, ты много хочешь, я не сижу со свечкой у нее под кроватью.

— Правильно делаешь, так и до пожара недалеко.

— Подожди. Кажется, у нее есть муж с кем-то напополам.

— Не поняла.

— Я тоже. И потом, это не точно.

— Что не точно?

— Ну, насчет мужа.

— Да, не точно, она говорила о нем в прошедшем времени.

— Может, и так. Так ты, значит, ее все-таки знаешь?

— Вчера познакомилась.

— А что с ее мужем?

— С мужем не знаю что, а вот она умерла.

— Да?! Жаль. Она осенью собиралась у нас платье вечернее заказать. А отчего она умерла? Ей не больше сорока было.

А выглядела.., хотела б я в сорок быть такой же.

— Я думаю, что ее убили.

— Ты не шутишь?

— Какие шутки, Ленка, когда это могут списать на меня!

— Чего?! Повесить на тебя ее убийство?

— Правильно.

— Машка, что у тебя происходит? То Сережка пропал, теперь еще эта Мишель. Ты хоть что-нибудь о Сережке узнала?

— Да нет, Ленок, в том-то и дело, что нет. И по-моему, то, что он пропал, как-то связано с Мишель.

— Только не говори, что он был ее любовником.

— А почему это он не мог быть ее любовником? — обиделась я.

— Потому что она не в его вкусе, — выкрутилась Леночка. — А потом, тогда б ты об этом знала.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что своих денег у него на нее бы не хватило и пришлось бы брать у тебя.

— Как может быть связан с ней Вадик?

— Какой Вадик?

— Ну тот альфонс-плейбой, о котором ты сама мне рассказала.

— Вот уж этого, расстреляйте меня, не знаю. У них же одна профессия, только полюса разные. И она повыше стоит на лестнице.., этой, как ее?..

— Иерархической.

— Точно, именно на ней. Я не думаю, что она ему передает свой опыт. А знаешь, что я подумала: может, он немного голубой?

— А если так, то что?

— А то, что какой-нибудь из ее приятелей по постели любит и то и другое сразу.

— И что?

— Что — ну что? Ну и приглашали третьим его.

— Хватит, Ленк, у тебя фантазия разыгралась.

— Не вижу ничего плохого иметь в этом вопросе богатую фантазию.

— Я тоже, но сейчас мне не до этого.

— Вспомнила!

— Что?

— Дюймовочка ее хорошо знает.

— Какая Дюймовочка?

— Ритка Мищеркина. Дюймовочкой ее прозвали, когда она стриптизершей работала, они, кажется, дружили. Да ты тоже ее знаешь. Я сейчас ей позвоню.

Я вспомнила эту Риту, мы были в одной компании и я обратила внимание на ее роскошные светло-пепельные волосы, необычные для блондинки: тяжелые, как ртуть. Она их постоянно то собирала в хвост, то распускала, за вечер проделав это несколько раз. И самое главное — она сразу стала приставать к Сережке.

Я так и спросила у Леночки:

— Это которая к Сережке все приставала? Просила написать ее портрет. А когда танцевала, всю шею ему помадой перемазала, хоть и трезвая была?

— Она ко всем новым мужикам пристает, она и к Вите моему подбиралась, но я ей сделала строгое предупреждение. И вместо тебя за Сережку тоже, а то ты сама только смотришь, ревнуешь и слова не можешь сказать. Она тогда даже расплакалась почему-то. Но стриптизерши, они все истерички.

Леночка была не права, потому что я могу сказать, и даже не одно слово, но не поднимать же шум из-за простого поцелуя. Хотя, конечно, когда целуют в шею, тут не все так просто.

Леночка сняла с телефона трубку и стала набирать номер.

Она болтала по телефону минут пятнадцать, мне это даже стало надоедать, но как раз в это время она закончила свои переговоры.

— Так… — Леночка положила трубку и обратилась ко мне:

— В общем, Дюймовочка ничего мне толком не смогла сказать. Последнее время она, говорит, не очень с Мишель дружила, она не сказала, но я так поняла, что ее муж — Дюймовочки — не прочь потратить на ее подружку немного денег.

— Ленка, мне не нужны бабьи сплетни, мне нужно узнать что-то о Мишель.

— Ну, насчет мужа я узнала. У Мишель его никогда не было. Но был любовник, ради которого она даже на время свою профессию бросила, но потом он умер. Этот ее любовник был мужем ее старшей сестры. Хорошо, что у меня нет младшей сестры, потому что младшие всегда лезут к мужьям старших. А та, старшая, вроде бы была художница.

— Художница? — перебила я Лену.

— Да. Тебя наводит на какие-то мысли?

— Скорей на чувства. Дальше что?

— Но то, что она художница, это не точно, может быть, ее муж был художником. А может, и нет, может, просто у Ритки пунктик на всех художников. Она всегда очень любила фотографироваться обнаженной, но мечтала, чтобы такой ее портрет написали красками.

— Хорошо, а что дальше?

— А дальше ничего. Нет, еще есть кое-что. Дюймовочка мне дала телефон врача.

— Какого еще врача?

— Не знаю. Не спросила.

— И зачем он мне?

— Дюймовочка сказала, что он очень хороший знакомый Мишель. Зовут Владислав. Живет он под Москвой, город Видное, знаешь такой, кажется, недалеко. Телефон домашний, я полагаю, что Дюймовочка сама пользовалась его услугами, а то откуда бы домашний телефон. Она решила, что я позвонила ей и весь разговор завела, чтобы получить этот телефон. — Леночка протянула мне листок бумаги.

— А о дочери Мишель ничего не узнала?

— А у нее есть дочь?

— Кажется. А может, и нет.

— Не знаю, Дюймовочка ничего не сказала. Мура, — Леночка взяла меня за руку и тихо сжала ее, — ты не расстраивайся так. Сережка, он от тебя никуда не денется. Ну, позлится, позлится немного и простит, ведь такое со всяким может случиться и с ним тоже, ведь ты бы его простила. А может, он и вообще ничего не знает.

— Да это еще хуже, Ленка. Если он просто так пропал, без всякой причины, тогда, значит, что-то случилось с ним.

— Ничего не случилось, хватит тебе. Иди лучше поешь, ты уже, наверное, забыла, когда последний раз ела, потом ложись поспи, а когда проснешься, может, он будет уже рядом с тобой и начнет просить прощения.

— За что?

— Не знаю. Я всегда могу найти причину, из-за которой у меня можно попросить прощения. Давай уматывай домой, здесь и без тебя обойдутся. На, выпей таблетку, поспи, и все пройдет. — Она протянула мне какую-то таблетку, я послушно проглотила ее, запила водой, хотя почти никогда никакие таблетки не пью, аспирин, и то редко, и поехала домой, только не к себе, а к Сережке, потому что опять подумала то же самое, что, может, он у себя, но отключил телефон, или не подходит к нему, или спит.

Я едва доехала, потому что уже по дороге мне так захотелось спать от Леночкиной таблетки, что я только и думала, как бы мне не уснуть прямо за рулем.

Я вошла в квартиру, захлопнула за собой дверь, подумала, что сразу надо позвонить Владиславу, телефон которого мне дала Леночка. Только я не удержалась, чтобы на одну только минутку не прилечь на диван…

* * *

…Я проснулась. Наступал уже вечер.

Я пошла в ванную. А когда вышла оттуда, то почувствовала, что Леночка была права и что я уже давно ничего не ела. Я сделала себе бутерброды и сварила кофе.

Я быстро съела бутерброды и, допивая кофе, набрала номер домашнего телефона какого-то Владислава, один из двух, которые мне дала Леночка. На работу, я посчитала, звонить уже поздно. Мне ответил женский голос.

— Владислава позовите, пожалуйста, к телефону, — попросила я.

— Его нет сейчас. Ему что-то передать?

— Нет, я хотела с ним встретиться. Когда ему можно позвонить?

— Скоро должен быть, он звонил, сказал, что приедет около одиннадцати. Позвоните через полчаса.

Я прикинула: времени — почти одиннадцать, он может приехать и через десять минут, но может и через час, если я буду ему сначала дозваниваться, то скорее всего он не захочет со мной встретиться сегодня, а станет договариваться на завтра, если только захочет вообще встретиться.

— Вы знаете, мне нужно с ним срочно поговорить. Если я, не договариваясь с ним, сейчас подъеду, а вы ему скажете об этом, — так нельзя сделать?

— Думаю, если вам очень срочно его нужно увидеть, то подъезжайте. К нему приходят посетители почти в любое время, я ему оставлю записку. Как ваше имя?

— Климова, Мария. Только на всякий случай адрес мне скажите, я не уверена, что я точно запомнила. — Я не стала говорить, что я его не знала вообще, потому что это не важно.

Она сказала мне адрес, и теперь я его запомнила.

…Маленькие пушистые облачка появились с вечера, потом подул ветер и вместо облаков приплыли темные тучи, к ночи они закрыли все небо, так что стемнело раньше обычного.

Когда я вышла из дома, то уже вдалеке сверкала молния и начинался дождь. А когда я выехала за Кольцевую дорогу, он полил так, что в двадцати метрах ничего нельзя было рассмотреть, и только водяные струи, высвечиваемые фарами, свешивались с неба и начинали блестеть голубым светом, когда вспыхивали молнии.

Пятьдесят километров в час для такой погоды — это была уже большая скорость, об этом можно было судить даже по тому, что я обгоняла много других машин.

Найти город было еще не так сложно, но вот улицу и дом… Я увидела убегавшего от дождя человека, притормозила около него и, медленно двигаясь, с той скоростью, с какой он бежал, спросила его, как мне найти нужное место.

Тот сразу понял свою выгоду и пообещал мне показать.

Я высадила своего штурмана около его дома, а он мне сказал, что нужный мне дом сразу за поворотом третий, пропустить его невозможно, потому что он там единственный двухэтажный.

Я остановила машину у небольшого забора третьего по счету дома, который оказался действительно двухэтажным, и сидела, смотря сквозь боковое стекло на дом и решая, как бы мне добраться до его дверей.

Мне не нравилось, что я ни в одном окне не видела света. Скорее всего это могло значить, что Владислав еще не приехал или же он приехал сразу после моего звонка и уже успел улечься спать.

Но что бы я там не решала — вплавь мне добираться или вброд переходить лужи, а обратно я ехать не собиралась.

Если Владислава нет дома, то я его подожду в машине, а если он уже спит, то разбужу, в конце концов женщина, разговаривавшая со мной, обещала оставить ему записку.

Я выскочила из машины, обежала ее, промокнув до ниточки в одну секунду, толкнула калитку рядом с деревянными ворогами. Она была закрыта. Я изо всей силы заколотила кулаками по воротам. Только бесполезно это было, потому что в это время загромыхал гром, я отбила себе руки, но даже сама не услышала своего стука.

Я осмотрелась по сторонам, снова вспыхнула молния, осветив небольшое бревно валявшееся рядом. Подняв его и подтащив его к забору, я поставила бревно вертикально.

Добравшись по бревну до верха этого забора, я перелезла через него, повисла на руках, почувствовала под ногами землю, разжала пальцы. Но я встала на какой-то совсем маленький бугорок, и, конечно, я на нем поскользнулась и, конечно, шлепнулась на землю.

Я поднялась с земли, выглядела я не хуже чем первая в мире женщина, только не Ева — она была сделана из ребра, — а та, что была еще до нее — Лилит, вылепленная из глины.

Теперь было даже хорошо, что шел такой проливной дождь. Я стала стирать с себя глину, а дождь ее смывал.

Через несколько минут я была уже такая же чистенькая, как какая-нибудь золотая рыбка, хоть сажай в аквариум и любуйся.

Я подошла к дому, поднялась по ступенькам и оказалась под навесом над дверью, скорее, это была даже небольшая веранда, только почему-то без стекол.

Ни кнопки звонка, ни молотка и подвешенного куска рельсы, чтобы сообщить о своем прибытии, я здесь не увидела, поэтому я подождала, когда после молнии отгрохочет гром, и постучала в дверь. Подождала немного и снова постучала.

Наверное, он не приехал еще. На всякий случай я еще раз долбанула кулаком по двери, со всей силы, ведь идет дождь и из-за его шума, может, просто не слышат, что кто-то к ним пришел и стучит в дверь. И тут дверь взяла и открылась. Я увидела перед собой темный проем и, немного подумав, осторожно вошла в дом.

Темнота была такая, что глазам стало больно. Такая сплошная тьма бывает в ванной, когда во всей квартире вдруг погаснет свет и он не просачивается даже в щелку под дверью.

Не видно было даже света молний, только грохот грома был слышен. Но на окнах никаких ставней снаружи не было, значит, окна были закрыты изнутри или очень плотными шторами, или чем-то вроде жалюзи.

Я осторожно сделала несколько шагов.

На что-то я наткнулась. Это что-то, скорее всего стул, с грохотом повалилось на пол. Тут я вспомнила о зажигалке — когда я надеваю джинсы, то зажигалку перекладываю в карман, потому что сумочку тогда я не обязательно ношу с собой, иногда ношу, а иногда нет.

С трудом я вынула ее из кармана мокрых джинсов. Чиркнула один раз, потом еще несколько раз. Огонь не загорался, она тоже от воды перестала работать.

Я не знала, что мне делать. Выйти обратно на улицу и ждать в машине? А вдруг Владислав уже приехал, а я, как дурочка, буду сидеть и ждать неизвестно чего. Но и что делать, я тоже не знала.

Нет, лучше все-таки выйти и снова попробовать постучать в дверь — кстати, открытую.

Я повернулась и пошла обратно, но, видно, не туда.

Повернувшись немного в сторону, я снова, вытянув, как слепая, руки, осторожно двинулась вперед. И снова я на что-то наткнулась, на какой-то твердый и довольно острый предмет, на угол чего-то. Я сразу присела от боли и тихо заскулила, как застенчивый щенок. Некоторое время я сидела неслышно скулила и потирала ушибленное колено. Теперь обязательно будет синяк.

Вдруг где-то вверху, невдалеке от себя я увидела слабо мигнувший свет. Может, на втором этаже окна не зашторены и это свет от молнии. Но грохота грома не послышалось.

Но почему-то до этого я не видела света молнии, а грохот грома слышала, и свет мелькнул какой-то тусклый, желтоватый, а не голубой, как от молнии.

Я стала всматриваться. Наверное, показалось, потому что у меня от такой темноты всякие круги перед глазами мерцают.

Но как мне выбраться отсюда? Очень хотелось закричать, позвать кого-нибудь, но было как-то и стыдно, и страшновато почему-то.

И вдруг снова где-то наверху появился свет. Теперь я его уже хорошо видела, хоть он был и очень слабый. Я даже видела, как он чуть колышется, как свет свечи. Это, наверное, и была свеча.

— Эй, — позвала я кого-то негромко.

Свет заколыхался чуть сильнее, будто кто-то стоял на месте, а потом сделал шаг, но тут же снова успокоился, остановился.

— Владислав, вы дома? — снова подала я голос.

Мне никто не ответил, но свет снова заколыхался.

— Владислав, — позвала я еще раз.

И опять мне никто не ответил. Мне почему-то стало страшно. И главное, я не могла выйти, я не знала в какой стороне дверь.

— Послушайте, Владислав, или вы не Владислав, но все равно, вы можете ответить?

Нет, тот, кто стоял со свечой, почему-то не мог мне ответить.

Тогда я осторожно, стараясь ни на что не наткнуться, направилась в ту сторону, где мерцал этот слабенький свет.

Но скоро я обнаружила первую ступеньку лестницы, которая вела на второй этаж. Я нащупала рукой перила и стала осторожно подниматься по ступенькам.

Свет шел откуда-то сбоку и был чуть выше меня, но это понятно, ведь кто-то стоял там, на втором этаже дома. Я поднималась и все время смотрела в ту сторону. И вот наконец я увидела огонек, маленькое пламя свечи. Увидела я и руки, которые держали эту свечу, — почему-то человек держал ее обеими руками. Но его самого я пока еще не видела, потому что его от меня заслонял угол стены.

Я поднялась на последнюю верхнюю ступеньку и увидела этого человека.

Это была Мишель!

Она была не такой, как в прошлый раз: совсем без косметики, это ее, естественно, чуть старило, точнее, не старило, а делало старше, но не это главное, а ее лицо казалось немного другим, с заострившимися чертами, какое-то пергаментное и неживое — как у мертвеца.

Мертвая Мишель стояла и смотрела на меня своими неживыми, совсем ничего не выражающими глазами.

Что-то я пропищала, кажется, позвала маму, не помню.

И я бросилась обратно, по лестнице, вниз. Страха не было, нет, это был не страх, это был ужас. И от этого ужаса я даже кричать не могла.

Я сбежала по лестнице и заметалась внизу, потому что не могла найти дверь, не знала, где она. А на улице грохотал гром, и этот грохот теперь сводил меня с ума. Наверное, такое состояние, как у меня, могут ощущать люди, которых охватила паника в замкнутом пространстве, где-нибудь в самолете, когда террорист бросил на пол бомбу и она через минуту должна взорваться и ничего уже нельзя сделать. Наверное, так тогда себя чувствуют люди.

А Мишель подошла к краю лестницы. Снаружи грохотал гром, а она стояла наверху и смотрела на меня.

Но оттого, что она пошла за мной, оттого, что зачем-то ей нужно было видеть меня, я и смогла найти дверь, потому что слабый свет свечи немного освещал теперь это помещение.

Я выскочила из дома, добежала до ворот, выбежала на улицу, запрыгнула в машину.

Я все никак не могла попасть ключом в замок зажигания. Наконец смогла завести машину и так сорвалась с ме ста, что удивительно, как я не врезалась ни в один столб, ни просто не залетела в кювет!

Какое-то время я с такой скоростью неслась по дороге, словно решила поставить рекорд мира по скоростной езде под дождем. Могу спорить, что любой мужчина на моем месте давно разбился бы, а если нет, то все равно попал бы в больницу, в психиатрическую. Но женщины намного сильнее. А машиной управляла не я, а кто-то другой, не знаю кто, но кто-то за меня вел машину.

Гроза постепенно утихала, я стала постепенно приходить в себя. В Москву я уже въехала на вполне нормальной скорости. Ужас мой стал проходить, ослабевать. А когда я подъехала к Сережкиному дому (я приехала к нему, потому что до него было ближе), то дождь уже совсем прекратился, а я чувствовала себя уже вполне сносно.

Я почти никогда не пью, редко, по необходимости и очень мало. Но сейчас я нашла у Сережки бутылку чего-то крепкого, кажется, это был коньяк, и сразу выпила целую рюмку. Внутри меня загорелось все, и я почувствовала, что уже полностью пришла в себя и могу спокойно думать и соображать.

И вот что я сообразила.

Во-первых: мертвецы — это всем известно — бродят там, где их убили; потом: если мертвецу и придет такая идея — прогуляться ночью, то зачем ему свечи, это только так придумано, со свечками, чтобы было пострашнее и попоэтичнее, а ведь если рассуждать логично — они должны видеть и в полной темноте лучше любой кошки. И главное — мне стало становиться понятно, что я просто трусливая дура, потому что мертвецы могут разгуливать только в кино, а в жизни им совсем незачем бродить.

Но если это все так (а по-другому быть и не может), то получается, что Мишель жива! Что же это — уже второй раз я принимаю мертвую за живую?

Но тогда выходит, что Мишель устроила это все специально для меня. Но зачем? И с дочкой своей, и сама с собой — все, чтобы из меня сделать дурочку?

А зачем это ей нужно, интересно?

Значит, она что-то хочет от меня скрыть.

Времени второй час ночи. Но ничего. Я подошла к телефону и набрала номер Владислава.

Мне ответили почти сразу. Ответил, судя по тому, что голос был мужской, сам Владислав.

— Я слушаю вас, — сказал он.

Голос у него был не сонный, но для приличия я решила начать с извинений:

— Простите, что так поздно звоню. Надеюсь, что я вас не разбудила.

— Нет, все нормально, я, честно говоря, только что приехал.

— Меня зовут Маша. Климова Маша.

— Да, да, я нашел записку. Вы, наверное, не смогли приехать из-за дождя. Я, честно говоря, тоже приехал позже обычного, решил переждать — такая гроза…

— Да, — зачем-то соврала я, пока еще сама не знаю зачем, — я уже выехала, но поняла, что в такую погоду не смогу найти ваш дом, и вернулась.

— У вас что-то срочное?

— Да, но по телефону я об этом не хочу говорить.

— Я понимаю, — сразу согласился он со мной. — Вы хотите встретиться завтра, то есть сегодня, но немного позже. — Игривой интонацией он дал понять, что шутит.

— Да, но не очень поздно. Чем раньше, тем лучше.

— Я обычно приезжаю в клинику во второй половине, в тринадцать часов.

Я только хотела сказать, что у меня дело к нему совсем не по его профессии, тем более я не знаю, кто он такой по этой самой своей профессии, точнее, какая у него специализация, а так ясно, что он врач, но он сразу продолжил, не дав мне начать:

— Но для вас, думаю, я сделаю исключение. Точнее, я его сделаю для себя, я подъеду на полчаса пораньше.

— Спасибо, — сказала я. — Только я не знаю адрес вашей клиники.

Он сразу назвал адрес, и не только, а заодно и свою фамилию. Я пообещала подъехать к половине первого.

Я положила трубку и задумалась.

Почему он сразу решил сделать для меня исключение, даже не зная, кто я такая? Он знал только мои имя и фамилию из записки, оставленной женщиной, которая со мной говорила по телефону. К тому же он назвал свою фамилию так, на всякий случай и между делом, но я ведь должна знать это, если иду на прием к конкретному врачу. А между тем я не знала не только этого, но и места, где он работает, а его это совсем нисколько не удивило, а наоборот, он поспешил сказать свой адрес, как будто к нему на прием собралась прийти какая-нибудь известная западная кинозвезда или модель и он готов даже сам еще и доплатить за свою работу, лишь бы получить такую рекламу.

Все это очень странно.

* * *

Эта клиника была тем местом, где вживляли «золотую нить», делали «подтяжку», уменьшали объем в одной части тела, увеличивали — в другой. Мне ничего этого нужно не было.

Ровно в 12.30 я вошла в кабинет, правильнее будет сказать, меня провела девушка приблизительно моего возраста, в туфлях на высоком каблуке и симпатичном голубеньком халатике, который не доставал до колен сантиметров пятнадцать.

В кабинете не было письменных столов, на которых обычно лежат истории болезней, официальные бланки и рецепты и торчат из пластмассовых стаканов шариковые ручки. Здесь стояли мягкие кресла, диван, журнальный столик, на стенах — не выкрашенных до половины зеленой краской, а оклеенных красивыми обоями — висели картины.

Владиславу было лет пятьдесят, может, чуть больше, но выглядел он совсем неплохо. Но меня волновало другое: мне сразу захотелось попросить его отойти подальше, к противоположной стене, и повернуться в профиль, потому что именно в профиль я видела того человека, который приезжал к Мишель вместе с Вадиком, и мне сразу показалось, что это и был именно он.

— Рад познакомиться с вами, — сказал он мне и действительно радостно, если не сказать счастливо, заулыбался.

Если бы людей, как лошадей на ярмарке, оценивали по зубам, то его можно было бы продать за хорошие деньги и покупатели особо торговаться не стали бы.

— А я не знаю, рада я или нет, — сказала я.

— Присаживайтесь. — И он указал мне на кресло.

Я села в него и сразу провалилась — таким оно было низким, мягким, но и очень удобным. В таком кресле хорошо заниматься.., впрочем, я не о том. В таких креслах плохо вести деловые переговоры. Поэтому я сразу поднялась и сказала, что лучше я сяду на диван. Он тоже был хоть и слишком удобным, но, сидя на этом диване, все-таки можно просто разговаривать.

— А почему вы рады со мной познакомиться? — спросила я, усевшись на диване поудобнее — поудобнее для серьезного разговора.

— Ну, — не сразу нашелся он, — с красивой женщиной всегда познакомиться приятно. Так о чем вы хотели со мной поговорить? — Он сел на единственный в кабинете стул, положил ногу на ногу, вынул из кармана пачку сигарет, бросил ее на журнальный стол, но закуривать не стал.

— О красивых женщинах. А еще о картинах, — ответила я.

— Тогда мне очень жаль, что мы вчера не смогли встретиться. Такие разговоры хороши за чашечкой кофе с коньяком, в крайнем случае в ресторане.

— Но по-моему, у вас такая профессия, что именно о женской красоте только и можно здесь говорить.

— Но не о красивых женщинах.

— Почему?

— Вам могу сказать — чтобы не вызывать в клиентках ревности и зависти.

— А почему мне можно?

— Потому что вам нечего менять в своей внешности и именно к вам у других женщин может быть зависть и ревность.

— Понятно. Благодарности не ждите, по-моему, это не комплимент.

— Конечно. Это не комплимент — это правда.

— А вы всегда говорите правду?

— Нет, конечно. Мужчины вообще редко говорят правду, в крайнем случае ошибаются и им только кажется, что они говорят женщине правду.

— А потом начинают понимать, что ошиблись, — досказала я за него.

— Приятно говорить с умной женщиной, здесь это тоже не так часто встречается.

— Большого ума не надо, чтобы видеть чужие недостатки.

— Но со своими даже самые умные люди не часто соглашаются.

— Мишель — ваша жена? — спросила я, потому что мне надоела эта эстетическая философия, если только такая есть.

— Мишель? А почему вы о ней спросили?

— Я для этого и хотела встретиться с вами, чтобы о ней спросить.

— Только за этим?

— Не только. У меня есть и другие вопросы.

— Может быть, начнем с других?

— Почему?

— Потому что я не люблю говорить с незнакомыми людьми о личном.

— Хорошо, давайте поговорим о картинах. Вы, кажется, очень интересуетесь живописью.

— С чего вы это взяли?

— Мне об этом сказала Мишель, — соврала я.

— Вы с ней хорошо знакомы?

— Нет, не очень. К тому шло, что мы с ней должны были познакомиться получше, но с ней что-то случилось.

— Что с ней случилось?

— Вот об этом я и хотела спросить.

— Я не знаю, что с ней что-то случилось, я видел ее позавчера днем, у нее было все в порядке.

Он сказал, что видел ее позавчера днем, значит, это действительно он приезжал к ней с Вадиком, но главное — он не сказал, что видел ее сегодня ночью.

— А с Вадиком вы откуда знакомы?

— Маша, у вас в сумочке лежит удостоверение работника прокуратуры?

— Нет, у меня там, я думаю, то же самое, что и у всех женщин обычно.

— Почему вы тогда задаете так много вопросов?

— Может быть, у меня есть причины для этого, а может быть, вы мне интересны и я хочу о вас узнать как можно больше.

— Обычно в этом кабинете женщины бывают откровеннее.

— А вы?

— Как правило, нет, но с вами могу быть, но только в том, что касается мой профессии. — — Все равно у меня еще один вопрос. Вы знаете художника Новикова Сергея?

Он на несколько секунд задумался.

— Кажется, слышал о таком.

— Мне бы хотелось узнать, где он.

— Ну откуда же мне это знать?

— Оля — ваша дочь?

Он снова задумался.

— Можно сказать и так. Если считать мою заботу о ней.

«Можно», «считать». Что они все от нее так спешат отказаться? Из-за того, что она наркоманка?

— Так все-таки можно считать или так и есть? — Честно говоря, зачем мне это, я сама не знаю, но нужно же было его как-то разговорить.

— Маша, не кажется ли вам, что все вопросы, которые вы задали, вас ни в коей мере не могут касаться?

— Мне не может быть безразлично, что связано с моим мужем.

— А кто ваш муж?

— Художник, о котором я сказала.

— Но почему вы пришли ко мне спрашивать о вашем муже? Уж куда ни шло, если бы я был женщиной, и то. А так…

— Зато ваша жена или ваша знакомая, Мишель, что-то знала и хотела мне рассказать.

— Ну так вы и спросите у нее, тем более если она сама хотела вам рассказать.

— Но ее убили.

— Что вы сказали? — Лицо у него стало таким, каким и должно быть, когда слышишь подобное.

— А вы не знали этого?

— Кто вам сказал такую глупость?

— Не имеет значения, главное, что я это знаю.

— А у меня, знаете ли, — он поднялся со стула, — большое желание вызвать милицию и чтобы вы там задавали свои вопросы. Только то, что я мужчина, а вы женщина, не позволяет мне поступить именно так.

— Не это вам не позволяет. А то, что Мишель убили, а после этого я ее видела у вас дома.

На мой взгляд, эта моя фраза прозвучала очень глупо, но Владислав, кажется, совсем не принял ее как глупую.

— Так вы вчера все-таки были у меня дома? — спросил он.

— Да. И видела там Мишель. Она ходила со свечой и пугала прохожих.

— Каких еще прохожих? — заинтересовался он.

— Меня, например. Я проходила мимо, зашла на минутку к вам, а она меня напугала.

Владислав постоял, подумал, потом сказал:

— Вы так много наговорили всего, что я даже не понял, о чем мы говорили с вами.

— Это потому, что я только начала говорить. Дальше станет понятней.

— Надеюсь. И даже больше — уверен, что и у меня к вам будут вопросы. Подождите одну минутку, я сейчас вернусь.

Он вышел, а я осталась сидеть на диване.

Да, наговорила я много и ничего толком не спросила.

Так нельзя себя вести. Но я не виновата, потому что, во-первых, я женщина, а во-вторых, мне плохо, а всегда когда это соединяется — женщина и что-то плохое, — то ничего хорошего из этого не получается.

Он вернулся минуты через две.

— Мы с вами не понимаем друг друга, Маша, — заговорил он, еще не успев закрыть за собой двери. — Я, кажется, нашел способ, как нам попытаться договориться друг с другом и понять друг друга.

— Пытаться договариваться нам не о чем. Да и понимать тоже нечего. Мне нужно только узнать кое-что.

— Именно это я и имел в виду. — Он подошел ко мне почти вплотную. — Просто мы с вами поговорим в другом месте. И там, я уверен, все встанет на свои места.

Я хотела спросить, что именно встанет на свои места и кто их распределять будет, места эти, но он вдруг шлепнул меня ладонью по плечу. Тут я уже решила возмутиться, только невольно взглянула на то место, по которому он меня так фамильярно шлепнул.

Я увидела, что из моей руки, повыше локтя торчит игла с небольшим шприцем. Я не успела даже испугаться. Он меня резко схватил за шею и сильно прижал к себе, так сильно, что я даже запищать не могла. Я попыталась вырваться, но у него были такие руки, что удав какой-нибудь пятиметровый мог бы позавидовать. Тело мое стало легким-легким, кажется, если бы он не держал меня, я бы улетела к потолку и болталась там, как воздушный шарик. Только все это я чувствовала недолго, потому что скоро совсем ничего не стала чувствовать.

* * *

Что-то страшное гналось за мной. Какое-то чудовище, я его не видела, а только знала, что за мной оно гонится, догоняет меня. Я лезла на крутую насыпь и не могла на нее забраться, потому что под ногами земля осыпалась, ноги скользили, я хваталась руками за землю, а она рассыпалась, ухватилась за тоненькое деревце, деревце это вырвалось с корнем, и я отшвырнула его в сторону. Я ползла и ползла вверх, только так медленно, что понимала: чудовище уже совсем близко, уже догоняет меня. Мне было страшно, очень страшно…

Я не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни даже пальцем. Тело у меня стало совсем парализованным. И это было уже не во сне. Я уже чувствовала, что я почти проснулась, но только все равно не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, ни пальцем. Столько силы я вкладывала в то, чтобы пошевелиться.., и вот кисть одной руки стала сжиматься.

Потом слабо начала двигаться вся рука. Я оттолкнулась локтем и наконец смогла повернуться на бок.

Я полностью проснулась. Сердце у меня стучало сильно-сильно, и я дышала тяжело и часто, как будто меня кто-то насильно держал под водой, а потом все-таки выпустил.

Постепенно сердце мое стало успокаиваться, дыхание — становиться нормальным. И я уже хорошо ощущала себя и все вокруг. Но только ощущала и совсем ничего не видела.

Я приподнялась и села. Во всем теле была сильная слабость. Но главное было не это. Главным и страшным было то, что я ослепла — мои глаза были открыты, но я ничего не видела, совсем ничего, кроме черной пустоты. Я ослепла от того укола, который мне сделал Владислав.

От страха я сорвалась с места, я хотела вскочить на ноги.

И я поднялась, вскочила на ноги. Но в это время меня вдруг с такой силой дернули за руку, за запястье, что, вскрикнув от боли, я снова села, почти упала. А за руку меня продолжали придерживать. Я попыталась отдернуть руку, но ее тут же кто-то снова сжал, схватил за запястье, дернул. Я протянула другую руку, чтобы оторвать от себя того, кто держал меня.., и оказалось, меня никто не держит. Нет, держит, но не кто-то, а что-то — мое запястье было сжато металлическим кольцом, как браслетом.

Я ощупала его. От этого железного кольца в сторону уходила тоже железная цепь.

Я слепая! Я нахожусь неизвестно где! И я на цепи!

Я осторожно поднялась на ноги, чуть отступив в ту сторону, откуда тянулась к моей руке цепь, чтобы она снова не дернула меня. Потом взялась рукой за цепь, повернулась и хотела пойти в ту сторону, откуда она тянулась ко мне. И тут краем глаза я увидела свет. Я повернулась и стала всматриваться. Это действительно была тоненькая полоска света, совсем узенькая, она тянулась сверху вниз в нескольких метрах от меня. Судя по всему, это просвет между шторами. Свет совсем слабый, бледный, потому что, наверное, на улице ночь и это свет фонарей.

Часть напряжения и страха сошли с меня.

Я немного успокоилась, значит, я не ослепла. Тут я сообразила, что у меня с собой должна быть зажигалка. Зажигалка была на месте.

Огонек слабенько осветил помещение, в котором я находилась: какая-то комната, довольно большая, старая мебель здесь стояла в беспорядке, и не только стояла, но и валялась, например стул прямо около меня.

Это все неинтересно. Больше меня интересовала цепь, которая меня держала.

Сначала я рассмотрела ее в том месте, где она держала меня за руку. Она была присоединена, если так можно сказать, но по-другому и не скажешь, к моей руке самым настоящим наручником, одно его кольцо охватывало мое запястье, а другое было защелкнуто, сцеплено с последним звеном цепочки, точнее, это было даже не звено, а тоже кольцо.

Я сразу сунула зажигалку обратно в карман, попробовала разжать кольцо наручника на кольце цепи, но у меня ничего не получилось, да я бы и сама удивилась, если бы получилось. Я снова достала зажигалку.

Сама цепь была длиной метра три и крепилась к стене. Я подошла к этому месту и посмотрела, нельзя ли мне ее вытащить оттуда. Только, кажется, она была вделана очень прочно я несколько раз со всей силы дернула за нее, это было бессмысленно — цепь крепилась за толстый стержень, вделанный в стену, и этот стержень хоть бы капельку шатался.

Я снова убрала зажигалку в карман и села на кровать, на которой проснулась после бесплатного фильма ужасов, предложенного мне под видом кошмара. Кровать, кстати, была большая, деревянная, с жестким голым матрасом, под голову мне положили подушку с чистой наволочкой, это я успела рассмотреть.

Очень интересно, зачем это Владиславу понадобилось выкрадывать меня из своей больницы? И что он собирается со мной делать? Надеюсь, что все это скоро объяснится, но вот что мне это объяснение понравится, я не очень уверена.

Можно не сомневаться, что Владислав за это мне ответит.

Посадить на цепь женщину…

Послышались шаги. Кто-то вставил в замок ключ. Я, безвинная, печальная, отчаявшаяся узница, быстро села на кровать, чтобы встретить своих тюремщиков с гордой непреклонностью (хотела сказать неприступностью, только какая уж неприступность, когда сидишь на цепи).

Дверь открылась. Проем двери не осветился ярким светом, ослепляющим страдальца, привыкшего за годы одиночества к темноте, — в соседнем помещении тоже было темно, хотя не совсем, там был полумрак. Силуэт моего тюремщика нечетко вырисовывался в этом сером полумраке дверного проема.

Но шутки шутками, а на самом деле мне было страшно, Да и кому бы на моем месте не было бы страшно?

Владислав — что это он, я поняла сразу — включил свет.

Я подняла на него грустные глаза и с горечью в голосе сказала:

— Ты что, псих? — Нет, кажется, я это сказала не с горечью, а со злостью.

— В вашем положении. Маша, оскорбление не лучший метод ведения переговоров. — Он поднял валявшийся стул, поставил его на ножки и сел на него.

— Пока я еще не веду никаких переговоров. Кстати, где я?

— У меня дома, там, где вы были и вчера, как вы это сказали.

— Как я здесь оказалась? — поинтересовалась я.

— Вы моя родственница. С вами был припадок, но я сказал, что ничего страшного, потому что с вами такое часто случается, сказал, что сделал вам укол и теперь опасаться нечего, только нужно вас отвезти домой. Санитары вынесли вас на носилках и помогли усадить, точнее, уложить в мою машину. Вашу машину я отогнал, чтобы она не бросалась в глаза, поставил вместе с другими на стоянке.

— Понятно. Так что вы хотите от меня?

— Собственно говоря, почти ничего. Это я пришел спросить у вас, не хотите ли вы чего-нибудь.

— Что я хочу, это вы знаете.

— Уйти отсюда. Это я знаю. Но об этом пока рано говорить. Еще какие-то желания есть?

— Есть. Я хочу знать, что все это значит?

— На этот вопрос могу ответить только одно: это значит, что какое-то время вы будете находиться здесь.

— У вас чувство юмора садиста. А сколько я здесь буду находиться?

— Это будет зависеть от обстоятельств.

— Каких?

— Пока рано об этом говорить.

— А вы не боитесь, что, когда я выйду отсюда, я пойду и пожалуюсь на вас. Похищение людей, как мне кажется, наказывается очень строго.

— Это если вы сможете пойти.

— В каком смысле?

— Может так получиться, что вы не сами выйдете отсюда.

— Мне к этому не привыкать, мужчинам нравится носить меня на руках.

— Вы хорошо держитесь, хоть вам и очень страшно. Мне импонируют такие люди. Будет жаль, если вас действительно придется выносить отсюда.

— Пугать уже больше не надо, хватит. Что вы все-таки хотите?

— Я вам уже сказал, Маша, я ничего не хочу от вас.

Достаточно и того, что вы здесь.

— Вы как, вы считаете себя нормальным?

— Абсолютно нормальных людей нет. — Он поднялся со стула. — Чувствуете себя вы, я вижу, удовлетворительно, какое-то время у вас будет еще слабость и, возможно, небольшая головная боль, но это скоро пройдет. Я доволен вами. Я сейчас принесу вам поесть.

— Не надо. Я объявляю голодовку.

— От этого выгадаю только я.

— Сэкономите на картошке?

— Нет. Просто у голодного человека слабеет воля.

— Она мне сильная и не нужна, я все равно не знаю, чего вы от меня хотите.

— Если вам будет что-то нужно, позовете меня.

— Я погремлю цепью вместо колокольчика.

— Вон за той дверью, — он указал на стену, к которой была прикреплена цепь, — удобства, необходимые каждому человеку.

Я, присмотревшись, увидела дверь, она была заклеена такими же обоями, как и стены, поэтому ее сразу трудно было увидеть.

— Надеюсь, там все продезинфицировано?

— Я врач, а врачи в вопросах санитарии — педанты.

— Будем надеяться, что вы если и не хороший врач, то хороший педант. Все, вы свободны.

— Свет оставить?

— Да. Если он мне не будет нужен, я разобью лампочку стулом.

— Лучше позовите меня. У вас сильный голос, значит, я услышу.

И он вышел. В замке провернулся ключ, и послышались удаляющиеся шаги.

Откуда он может знать о моем голосе? Я ему его еще не демонстрировала.

Когда я только проснулась, я еще не сознавала до конца, что происходит, тем более проснулась после сильного снотворного (и не слабого кошмара). Но сейчас я уже почти полностью пришла в себя, и во мне стало появляться бешенство — меня, как животное, посадили на цепь!

Редко, очень редко во мне появляется это чувство — бешенство, я даже не помню, когда такое со мной было, даже Вадик во мне вызывал не бешенство, а просто злость, хоть и очень сильную.

Теперь, когда в комнате был свет, я могла получше рассмотреть эту чудесную картинку — «Маша Климова на цепи».

И даже в трех экземплярах, потому что в этой комнате стоял старый запыленный трельяж.

Мне сразу захотелось схватить стул и начать бить им по чему попало, что подвернется под руку, и начать можно было именно с трельяжа, не потому что я в нем видела себя, а потому что зеркала очень эффектно бьются. Но я сдержала себя от этого порыва.

Теперь, уже при свете, я стала рассматривать, насколько хорошо я прикреплена к стене.

Сначала я осмотрела наручник с приделанной к нему цепью, подергала ее. Нет, тут, кажется, бессмысленно пытаться что-либо сделать: рвать цепи — это не то, что у меня хорошо получается, даже если бы я работала в цирке, я не выбрала бы себе такого аттракциона.

Я подошла к стене и снова посмотрела, как эта цепь вделана в нее. Кажется, надежно. На всякий случай я снова взялась за цепь и подергала ее. С этим было все ясно. Я снова вернулась к наручнику.

Как и каждый, в кино я видела, как люди иногда открывают наручники булавкой, шпилькой или другими подобными вещами. Что получается у кого-то, может получиться и у меня. И я стала искать у себя в карманах что-нибудь такое.

И я сразу нашла — ключи. Ключи от квартиры, и от своей, и от Сережкиной, и от его мастерской. Были на месте и ключи от машины. Нет, не на месте, они лежали не в том кармане, куда я их привыкла класть, когда не брала с собой сумочку. Ну правильно, Владислав же отгонял мою машину.

Но это ладно, главное — снять наручники.

Сережкины ключи были на обычной стальной проволоке, плотно свернутой колечком в спираль.

Я сняла сначала оба ключа, положила их обратно в карман, а потом стала пытаться распрямить эту пружинку. Я бы согласилась сломать еще хоть несколько ногтей (тем более их теперь все равно придется все подрезать, раз уж один сломан), лишь бы у меня это получилось, но проволока оказалась очень жесткая.

Я так разнервничалась (а попробуйте не нервничать, когда вас посадили на цепь!), что у меня ничего не получается, что отшвырнула эту проволоку в сторону и стала от злости, как дура, стаскивать с себя наручник.

Нет, никакая я не дура! Одной рукой я ухватилась за наручник и стала вытягивать из него кисть другой руки, и вдруг почувствовала, что моя кисть начинает вылезать из него.

Мужики придумали эти штуки для самих себя, и правильно — женщину все равно не удержишь ни от чего никакими замками, если она этого не захочет или чего-то очень захочет.

Удержать женщину можно только лаской, нежностью, любовью, еще мужественностью, но уж никак не силой.

Было больно, я содрала кожу, не до крови, но я вытащила свою руку, я освободилась!

Но пока я освободилась только наполовину — была еще закрытая на замок дверь. Нет, не наполовину, а даже всего на треть, потому что за той закрытой дверью где-то был еще Владислав. Но пока что мне нужно было что-то сделать с дверью.

Я подошла к двери и подергала ее, она чуть болталась.

Вот если бы найти узкую и прочную железку, просунуть ее между дверью и дверным косяком, очень может быть, что я смогла бы тогда освободиться на две трети.

В этой комнате, как я поняла, были собраны всякие ненужные Владиславу вещи, зачем он их здесь держал, непонятно, может, как память, семейные реликвии: кровать, трельяж и цепь.

Тут я обратила внимание на дверь, которая вела ко всяким удобствам, в отношении санитарии совершенно безопасным, по утверждению Владислава (если он такой педант в санитарии, мог бы и полы вымыть здесь). Выключатель был рядом с дверью. Я открыла дверь, там было темно, я щелкнула выключателем — загорелся свет.

В этой комнатке была даже ванна. Я стала все здесь осматривать.

Я ничего не нашла ни в ванне, ни под ней, ни в унитазе, ни за ним, ни в умывальнике, ни под ним. Нет, когда я присела и посмотрела зачем-то снизу на раковину умывальника, то увидела, что она поддерживается двумя железками, вбитыми в стену, точнее, вмазанными не то гипсом, не то цементом, в общем, чем-то таким.

Я ухватилась за раковину и стала дергать ее вниз и вверх.

Но оказалось, что она совсем не прикреплена к этим железкам, а только лежала на них. Я сняла ее и положила на пол. А потом попробовала потянуть на себя обе железки, но не сразу, а по очереди. Выдернуть я их не смогла, но одна из них слегка шаталась, как молочный зуб лет в восемь. Я стала раскачивать ее. Из стены посыпались крошки и мелкие камешки, а через полминуты я, со всей силы дернув ее, вырвала эту железку.

Именно о такой железке я мечтала, если не всю жизнь, то последние пятнадцать минут: длиной она была, может, только чуть меньше чем полметра, а та часть, которая была вделана в стену, сужалась к концу и была тонкой и плоской.

Я быстро вышла из комнаты с удобствами и подбежана к двери, которую мне нужно было открыть.

Я стала пытаться просунуть острый конец железки в щель между дверью и дверной рамой чуть ниже замка. Не так-то это просто было. Но постепенно дерево стало проминаться, расщепляться, и наконец острие железки влезло достаточно глубоко. И тогда я толчками стала надавливать на нее.

Дверь открылась резко, с сухим треском. Выскакивая из комнаты, я споткнулась о порог и чуть не грохнулась на под.

Я невольно махнула рукой, чтобы удержать равновесие, как "раз той, в которой осталась зажата железка. Шума от раскрывшейся двери было и так достаточно, и я бессознательно постаралась не выронить из руки это железо, чтобы шума не было еще больше. Но, махнув рукой, я ударила им себя по ноге чуть ниже колена. Было так больно, что я сама не знаю, как сдержалась и не запищала.

Будет синяк, и синяк уже второй, который я заработала в этом доме (первый, когда ударилась коленом обо что-то, перед тем как увидеть привидение). Но ничего, Владислав ответит мне за оба синяка.

Я положила железку на пол и стала тереть ушибленное место. Но занималась я этим недолго, а тут же подумала, что надо закрыть дверь, потому что вокруг было темно и Владислав мог увидеть свет.

Я так и сделала: я быстро поднялась и закрыла дверь.

Это был второй этаж дома, я это поняла сразу, как только выскочила из комнаты, потому что свет, попадавший через дверь сюда, освещал ступеньки лестницы, идущие вниз.

Когда я закрыла дверь, вокруг стало темно и тихо. В темноте тишина всегда почему-то ощутимее. И в темноте всегда почему-то лучше слышны любые звуки. Думаю, это потому, что в темноте все чувства сразу настораживаются, и слух в том числе.

Я некоторое время стояла не двигаясь, и ни одно из моих настороженных чувств ничего не улавливало. А ведь было совсем темно, точно как и вчера. Интересно, зачем Владислав так плотно закрывает окна от света?

Я уже собралась вынуть из кармана зажигалку, как вдруг Раздался какой-то звук и одновременно на первом Этаже я увидела отраженный на стене свет. Понятно, это открылась дверь какой-то из комнат.

Если это Владислав идет снова проведать меня, то хуже и быть не может, потому что я не знала расположения дома, значит, не знала, куда мне можно спрятаться.

Владислав что-то сказал, я не разобрала что, а потом внизу загорелся свет. И здесь, где была я, тоже стало светлее, можно стало различить какие-то предметы. И я увидела, куда мне в случае чего можно спрятаться — это угол стены, тот самый, из-за которого я сначала увидела свет свечи, а потом из-за которого вышла Мишель с этой своей свечой.

— Ты сегодня весь сам какой-то не свой, — услышала я женский голос, который мне показался очень-очень знакомым, только я сразу никак не могла догадаться, чей это голос. — Ты такой из-за этой шлюхи. Может, мне уйти, может, ты с ней хочешь остаться? — очень капризно спрашивал этот голос. А вот под шлюхой, как я понимаю, подразумевалась я.

— Не говори глупостей. — Голос Владислава был недовольный.

— Это твоя любимая фраза. Ты когда не знаешь, что сказать, всегда говоришь, что я говорю глупости.

— А ты их всегда и говоришь.

— Не всем же быть такими умниками, как ты. И вообще, почему ты так со мной разговариваешь? Я ради тебя оставил всех мужчин, а ты так обращаешься со мной.

«Оставил» — сначала я удивилась, потом подумала, что ослышалась, а потом вспомнила, чей это такой знакомый мне голос.

Мне не нужно было лишний раз убеждаться в этом, но я все-таки не выдержала и выглянула из-за угла стены. Я не ошиблась, вторым, кого я приняла за женщину, был — Вадик!

Надо же, Леночка моя просто пророчица.

Владислав сидел в кресле, перед ним на столе стояла бутылка, кажется, коньяка и рюмка, он задумчиво курил.

Вадик ходил перед ним, как маятник у испорченных часов, потому что он то ходил, то останавливался.

Вадик и Владик, чудесный дуэт. И им было хорошо — милые тешились, в смысле — ругались, небольшая семейная сценка.

— Ты неплохо зарабатываешь и на женщинах, — ответил на предпоследнюю фразу Вадика Владислав.

— А ты, а ты сам? Ты что, может, ты скажешь, что ты не ходил к Мишель?

— Почему? Мы даже вместе у нее были.

— Вместе мы были, это когда по делу ходили. А ты один?

И скажешь, ты не платил ей? Ты думаешь, я не знаю? А сколько она денег берет, это всем известно.

— Брала. А тебе тоже никто не запрещает брать с женщин больше. Тебе и нужно-то с одной бабой договориться, а ты…

— Скажи, — перебил его Вадик, — ты меня совсем не ревнуешь к женщинам?

— Я тебя совсем не ревную, — успокоил Владислав Вадика, — ни к кому.

Лицо Вадика стало грустным. Он немного помолчал, потом спросил:

— Эта психопатка (это он, конечно, обо мне) ночью ворвалась, клиентку перепугала до смерти. Стала кричать, что видела нас с тобой у нее дома, когда Мишель убили.

— Поэтому и убили, что язык распускала. А язык распускают, потому что много знают.

Значит, Мишель все-таки убили, на этот раз я не ошиблась, хотя лучше было бы, чтобы ошиблась, потому что она хотела мне что-то рассказать, и как я теперь догадываюсь, что-то очень важное для меня.

— При чем здесь язык, если ее убила Ольга? Это правда она?

— Я тебе только что сказал, что не знать лучше, чем знать. А вообще, ты сам не догадываешься?

— Думаешь, не она?

— Я не знаю кто, — резко сказал Владислав, так что можно было засомневаться, что он действительно ничего не знает, — и тебе уже в третий раз советую: пусть тебя этот вопрос не волнует.

— А эта, ненормальная, — и теперь можно было не сомневаться, потому что Вадик даже рукой указал в мою сторону, я едва успела спрятаться, — зачем она? Что ты с ней хочешь делать?

— Пока ничего. Но она очень удачно приехала ко мне на прием.

— Я так и не понимаю, зачем она здесь? Ты боишься, что она может рассказать, что видела нас, когда мы приходили к Мишель? Но ведь не мы же ее убили.

— Ты не понимаешь, тебе это и ни к чему. Могу только сказать, что эта, — наверное, Владислав тоже показал в мою сторону, — нужна бы была здесь не больше, чем крыса на корабле, если бы ты мог как мужчина договориться с Галиной.

— Я что, виноват? Она лезет ко мне, плачет и кричит, что жить не может без меня, а как только заговоришь о деньгах, сразу пугается, как будто я ее убить собрался.

— Сумасшедшая сука Галина… — На имени он запнулся, как будто испугался, что их кто-то может подслушать. — Всего боится: боится луны и боится солнца, и из-за нее приходится сидеть как кротам, боится, что украдут ее душу, как будто она хоть одному черту была бы нужна. Боится, что ее убьют из-за ее денег. Тебе и нужно было только убедить ее, что ее жизнь для тебя дороже своей. Тогда бы нам не пришлось устраивать весь этот спектакль. Какого черта я, идиот, связался еще с уголовниками? Хотя без них, кто знает, где бы были сейчас ее деньги.

Вадик продолжал скулить:

— Когда ты думал, что я быстро смогу получить ее деньги, ты по-другому со мной разговаривал. А сейчас ты стал обращаться со мной, как с проституткой. И мне надоело встречаться с твоей любовницей. — В голосе Вадика послышались плаксивые нотки (не понимаю, как можно жить с такой истеричкой?!) — Когда ты ее бросишь?

— Она нам нужна.

— А может, мы ей? И вообще, пусть тогда деньги платит.

Извращенка. — Сколько презрения и негодования было в его голосе, это надо было слышать.

— Иди лучше посмотри, что там делает эта, — Владислав усмехнулся и добавил:

— Мурка.

Вадик сейчас поднимется, увидит, что я выбралась из этой комнаты, и они посадят меня туда снова, да еще и сторожить станут. Но зачем я им нужна?!

— Владик, — заговорил Вадик после небольшого раздумья, — а может, она и убила Мишель, эта, Мурка, а не Оля?

— Хорошая идея, — проговорил после небольшой паузы Владислав, и голос у него был какой-то задумчивый и насмешливый одновременно. — Ну иди, посмотри, что она там делает.

— Не пойду я к ней, — заупрямился Вадик. — Иди сам.

А я подумала: а что хорошего в этой идее, что я ее убила?

— Ты что, боишься ее? — снова усмехнулся Владислав.

— Ничего я ее не боюсь. Не хочу я ее видеть.

«И правильно, мне тоже не очень-то хочется тебя видеть, — подумала я, — рада, что наши желания в нежелании видеть друг друга совпадают».

Но тут слегка скрипнуло кресло, и послышались шаги, сначала обычные, а потом такие, как бывает, когда поднимаются по лестнице. Владислав решил не заставлять Вадика делать то, что ему не хочется, а решил сам сделать, что ему хотелось.

Я прижалась к стене. Здесь темно, и он сразу меня, может быть, не заметит. Только что толку, заметит потом, когда заглянет в комнату и увидит, что меня там нет.

А его я уже видела. Я видела его уже по пояс.

Владислав поднялся. Я в это время стояла, прижавшись спиной к стене, я к ней прижала даже ладони и почти не дышала. Он прошел мимо меня в каком-то метре. А потом он открыл дверь.

Он открыл дверь, шагнул в комнату.., и застыл. Одной ногой он переступил порог, вторая осталась снаружи, и одной рукой он держался за ручку двери.

Я стояла за его спиной. Я оттолкнулась от стены и бросилась к Владиславу. Со всей силы, какая у меня только была, я толкнула его. Владислав тяжелее меня наполовину, не меньше, но он не ожидал, и он влетел в комнату с такой скоростью, что его ноги за ним не успели, они у него зацепились одна за другую, и он с грохотом полетел на пол.

Железка, которой я открывала дверь, валялась рядом со мной, я ее увидела в тот момент, когда Владислав только открыл дверь и свет из комнаты широкой дорожкой высветил пол.

Я с силой захлопнула за ним дверь и уже в темноте, быстро нагнувшись, схватила свою железку и приставила, точнее, даже ударила одним концом, острым, в пол, а второй приставила к двери так, чтобы дверь не могла открыться, и со всей силы надавила на нее руками.

Все это заняло какие-то секунды, но все равно времени у меня было мало, потому что Владислав не станет осторожно стучаться изнутри в дверь и говорить, что это хулиганство и чтобы не баловались и выпустили его. Он сразу начнет ломать ее. И не думаю, что она долго продержится.

Я быстро стала спускаться по лестнице вниз.

Вадик увидел меня и удивленно захлопал ресницами, и, честное слово, в глазах у него появился испуг.

Но мне некогда было его рассматривать, потому что в это время я услышала, как наверху Владислав сильно ударил по двери.

— Я подбежала к столу, схватила бутылку коньяка и тоже сильно ударила ей, но только по голове Вадика.

Он даже руки не поднял, чтобы защититься. Он как стоял и хлопал ресницами, так, хлопнув ими в очередной раз вместе с ударом бутылки, больше не открыл глаз. Осколки посыпались на пол, а лицо его сразу стало коричневым от коньяка.

Я подбежала к двери и уже стала открывать замок, но остановилась.

«А как я доберусь до дома? — подумала я. — Ключи от машины у меня есть, но машина осталась там, Владислав сам сказал, что поставил ее на стоянку».

Я осмотрелась по сторонам. И сразу увидела то, что мне было нужно. Некоторые мужчины, я знаю, возят даже с собой в машинах такие штуки вместо оружия — бейсбольную биту.

Я схватила ее и побежала по лестнице назад, наверх.

Можно было убрать железную подпорку, которая держала дверь, но я решила не торопить события, потому что дверь должна была вот-вот открыться сама или, точнее, ее должен был открыть Владислав, еще точнее — выломать.

Я встала за дверью, но так, чтобы, если она откроется слишком резко, она не ударила меня.

Дверь открылась не резко, так, что я даже успела встать за нее, спрятаться, чтобы Владислав не заметил меня сразу.

Это оказалось и моей глупостью, из-за этого я пропустила его, потому что дверь помешала мне. А Владислав выскочил из моей комнаты и сразу рванулся к лестнице. Но если он сейчас убежит, если он увидит меня потом, то я ничего уже не смогу сделать, потому что Владислав — не Вадик и к нему так просто не подойдешь, особенно с этой палкой, он сразу все поймет, и я с ним не справлюсь.

— Владик, — окликнула я его и сама побежала за ним.

Он, услышав мой голос, сразу остановился, ухватившись за перила, обернулся.

Он был уже где-то на третьей или четвертой ступеньке, ведущей вниз, когда обернулся, а я в это время подбежала к. самой верхней.

Я его видела хорошо, его силуэт, потому что внизу было светло, а он меня, конечно, видел плохо, а может, совсем не видел, и скорее всего поэтому даже не попытался уклониться.

Если шары, которыми играют в кегли, ударить друг о Друга, то получится примерно такой же звук, как этот — когда я ударила Владислава по голове палкой.

Он постоял немного на ступеньке, держась рукой за перила, будто ждал, что я ему что-то еще и скажу, а потом колени его подогнулись, и он покатился по лестнице. Мне Даже захотелось глаза закрыть, так он жутко катился — как большая кукла, только набитая не тряпками, а сухими поленьями, потому что он так громыхал. Но я не стала закрывать глаза, у меня не было времени на это. Я побежала по лестнице вслед за ним.

Он лежал в низу лестницы, как очень положительный герой из плохого фильма: голова гордо откинута, руки раскинуты в стороны, одна нога на ступеньке, другая ниже, на лестничной площадке. Но мне было не до мизансцен, я спешила, и поэтому я сразу наклонилась и стала осматривать его карманы.

Я искала ключи от его машины, но я их не нашла. Я расстроилась, поднялась на ноги и в это время услышала сбоку, чуть позади себя, шорох. Я схватила свою биту и обернулась. Это был Вадик. Он только что пришел в себя и поднимался на ноги.

Я подошла к нему.

— Где ключи от машины? — спросила я и слегка приподняла биту.

Вадик не то что напасть на меня не собирался, он не решался сейчас даже убежать, хотя было видно, что ему это хочется сделать, но после перенесенной контузии (кажется, так это называется) Вадик стал безвольным, как подопытная морская свинка.

— От какой машины? — чуть ли не заикаясь, спросил Вадик.

— От его, — я кивнула на Владислава.

— Не знаю. Может быть, в кармане, в пиджаке.

— А где этот пиджак?

— Там, наверное. — Он указал на дверь, из которой они вышли.

— Пойдем покажешь.

Вадик послушно повернулся и направился к той двери.

Я пошла за ним следом.

Комната была небольшая, но из нее, кроме двери, через которую мы вошли, в соседние помещения куда-то вели еще две двери. Но это меня не волновало, я сразу увидела на спинке одного из двух стульев серый пиджак.

— Этот? — спросила я.

— Он в нем сегодня был, — ответил Вадик.

— Поищи ключи в карманах.

Он сунул руку в один карман пиджака, потом в другой, потом снова в первый и вынул оттуда ключи от «.мерседеса».

— Эти? — спросил он меня.

— Эти, — сказала я и взяла у него ключи.

Вдруг за одной из дверей я услышала какой-то странный звук. Помню, я была в деревне, там в сарае жил поросенок, ночью во сне он очень похоже хрюкал.

— Что там такое? — спросила я, прислушиваясь.

— Ничего, это тебя не касается, — заявил вдруг Вадик.

Что может быть любопытнее того, что тебя не касается?

Я направилась к этой двери. Вадик неожиданно осмелев, попытался загородить мне дорогу. Я несильно ударила его по коленке палкой, ну, битой этой, он тихо заскулил, схватился за свое колено и уселся на пол, кажется, у него на глазах появились слезы. Я подошла к двери и приоткрыла ее.

В комнате, на небольшом столике рядом с кроватью, горела свеча, вставленная в подсвечник. А на кровати я увидела спящую женщину. У меня мурашки пробежали по коже, потому что это была мертвая Мишель.

Она всхрапнула.

Значит, она живая! Я пригляделась к ней.

Это была не Мишель. Это была женщина, похожая на нее.

Я прикрыла дверь и повернулась к Вадику.

— Кто это? — спросила я.

— Не твое дело, — огрызнулся он.

— Почему она похожа на Мишель?

— А чего такого? Я тоже похож на Клаудиу Шиффер.

— Не похож, — не согласилась я.

— Похож, — заспорил Вадик.

— Ты похож на Вуппи Голдберг. Только у тебя лицо светлое, а у нее обаятельное, — сказала я и вышла из комнаты.

Я очень вовремя вышла, потому что оставленный без присмотра Владислав начал уже приходить в себя. Даже не начал, а уже пришел и поднимался на ноги, держась за перила.

Я быстро подошла к нему, размахнулась и снова ударила его битой по голове. Мне неприятно было это делать, но что остается, если рядом нет мужчины, который заступится за тебя?

— Не трогай его! — закричал где-то за моей спиной Вадик. Я обернулась, он быстро хромал к Владиславу.

Я отбросила палку — Вадика я совсем не боялась — и вышла на улицу.

Открыла ворота, села в «мерседес» и поехала обратно, в Москву.

* * *

Свою машину я нашла быстро. Владислав ее отогнал всего метров на двадцать от того места, где я ее оставила. Он, как и сказал, оставил ее на стоянке рядом с другими машинами у соседнего дома.

Я чувствовала сильную усталость, хоть и много спала, но спала я от сильного снотворного, и, наверное, поэтому и усталость такая была у меня.

И я сразу поехала домой. Дома я только набрала оба Сережкиных номера, убедилась, что он ни по одному не отвечает (больше я не буду говорить, что я ему постоянно звонила, это и так понятно), и сразу, даже обойдясь без душа, легла спать.

Когда я проснулась, было девять часов утра. Я пошла в ванную и, пока стояла под теплой водой, думала: что же мне делать?

Мне нужно увидеть ту женщину, которую я видела у Владислава и которая похожа на Мишель, и поговорить с ней.

А еще мне нужно попробовать опять поговорить с Феликсом. Только с ним, если я хочу чего-то добиться, нужно что-то придумать, потому что я знаю, что если с Феликсом говорить по-человечески, то он сделает удивленные глаза и голос его будет дрожать от благородного возмущения. А ведь он что-то знает, он меня познакомил с Вадиком, и Вадик говорит, что это он заплатил ему за знакомство со мной. Но Вадик может и обманывать.

Только я вышла из ванной, как раздался звонок в дверь.

Я как сумасшедшая понеслась к двери, завязывая на бегу пояс халата, и открыла замок раньше, чем позвонивший убрал руку от звонка.

Я открыла дверь.

Нет, это был не Сережка.

На пороге гордый и важный стоял Феликс. Не помню, говорила об этом или нет? но Феликс всегда был гордый и важный, как и каждый человек, который в жизни добился большего, чем то, что ему было выделено природой.

— Извини, что без звонка, — сразу заговорил он и важно протиснулся мимо меня в квартиру. — Нет, я звонил, но у тебя никто не подошел к телефону. Сотовый твой, кстати, тоже не отвечает. И я решил, что ты можешь быть в ванной.

А так как я как раз проезжал мимо твоего дома, то и решил зайти без предупреждения.

Я закрыла дверь.

— По сотовому можешь больше не звонить, его у меня нет, можно считать, что потеряла. А что зашел, это хорошо, я сама хотела с тобой поговорить.

Мы прошли в комнату. Феликс сразу уселся в кресло, но тут же встал, видимо, он заготовил речь, а ее, как известно, не скажешь, сидя в удобном кресле.

— Маша, — начал он, — ты прошлой ночью заезжала ко мне, и вот об этом я и хочу поговорить с тобой.

— Я это поняла. Дальше.

— А дальше вот что. Ты наговорила таких вещей, которые меня просто возмутили.

— Что ты имеешь в виду? Что Мишель умерла?

— Нет, это, конечно, печально, даже больше того. То, что с ней случилось, это просто ужасно. Но дело сейчас не в ней.

— Подожди. Что ты знаешь о том, что с ней случилось?

— Ее приемная дочь убила ее, зарезала. Наркоманка, — с презрением осудил он.

— Это уже доказано, что именно она ее убила?

— А что там доказывать. Это ясно и без всяких доказательств. Но я сейчас хочу сказать не об этом. Я хочу сказать о твоем обвинении в мой адрес.

— Что ты заплатил деньги Вадику?

— Да. Откуда такая фантазия? Как тебе могла прийти в голову такая дикая мысль? Ты, Машенька, знаешь меня уже не один год. Как ты могла не только подумать, сказать такое?

— Наоборот.

— Что наоборот?

— Как я могла не то что сказать, а даже подумать, — поправила я Феликса.

— Тем более. Откуда ты это взяла? Как ты могла поверить в такое, если кто-то тебе это даже сказал?

— Феликс, как ты думаешь, куда могла деться картина из квартиры Мишель?

— Какая картина? Я не понимаю, о чем ты?

— У Мишель я видела Сережкину картину, а когда Мишель убили, она куда-то пропала.

— О какой картине ты говоришь и откуда ты это знаешь?

— Я к ней заходила днем и видела у нее картину, а когда я лотом пришла к ней — мы с ней договорились встретиться, — Мишель была уже мертвой, а картины на месте не было.

— Та-ак ты, значит, была у Мишель в то время, когда с ней это произошло?

— Нет, чуть позже.

— Так, — протянул Феликс, — ты понимаешь, что ты теперь автоматически попадаешь под подозрение? Это тебе просто повезло, что преступница уже изобличена.

— Как быстро у вас все получается. Кем, интересно, она изобличена, как ты выразился?

— Компетентными органами.

— Они что, тебе лично сообщили об этом?

— Нет. Но вина Ольги не требует доказательств.

— Вот бы тебя в судьи! — восхитилась я. — Ни одного преступления не раскрытым не осталось бы! Но скажи, куда тогда делась картина?

— При чем здесь какая-то картина?

— Не какая-то, а Сережкина. И картина при том, что если она пропала, значит, кто-то был там, кроме Оли, передо мной.

— Вот что я тебе скажу, Маша, не лезь не в свои дела, если не хочешь осложнений в жизни.

— Я их не хочу, только они почему-то у меня есть.

— Вот об этом я и говорю. Занимайся своими трудностями и не бери на себя бремя чужих.

— Чужих, это компетентных органов?

— В частности.

— Понятно. Тогда перейдем к моим трудностям. Зачем ты заплатил Вадику деньги? Зачем тебе это нужно было?

— Маша, мне сто раз тебе повторять, что я не имею никакого отношения ни к каким деньгам, якобы уплаченным твоему Вадику?

Нет, Феликс так просто не свернет со своего пути. Ему можно посадить на голову дятла, и дятел будет долбить ему лысину, а Феликс будет долбить свое, и, можете не сомневаться, дятел первым собьется с ритма.

— Феликс, неужели ты только за этим и приехал ко мне, чтобы сказать, что твоей вины здесь нет?

— Да, именно за этим, только не приехал, а заехал по дороге.

— Надо же, — восхитилась я, — на что ты тратишь свое драгоценное время!

— Да, драгоценное. Меня сейчас, между прочим, ждут люди для подписания важного договора.

— Ну это поит но, они тебя ждут, а ты решил заехать ко мне, потянуть время, чтобы они понервничали, стали посговорчивей. Ну и цену себе заодно набить.

— Я решил заехать к тебе, чтобы объясниться с тобой.

У меня появилась одна идея, не сказать, чтобы очень интересная, но заманчивая.

— Вот что, Феликс, у тебя дела, я тоже спешу, — соврала я. — Давай встретимся сегодня позже. У тебя будет свободное время вечером?

— С уверенностью могу сказать, что только после десяти вечера.

— Очень хорошо, давай встретимся в одиннадцать.

— Предварительно созвонимся.

— Конечно, только я тебе позвоню, у меня, я тебе сказала, телефона с собой не будет, я его потеряла.

— Около десяти я буду ждать твоего звонка.

Феликс направился к выходу.

Я его проводила, а потом села и стала обдумывать эту свою идею. Только особенно там и нечего было обдумывать, единственное, что мне нужно было, — уговорить Вадика встретиться со мной. А он скорее всего не согласится, особенно после вчерашнего. Мне нужна была чья-то помощь. А помочь мне могла Леночка.

Я позвонила Леночке, сказала, чтобы она ждала меня и никуда не уходила, но это на всякий случай, потому что она никуда и не собиралась уходить.

* * *

Мы сидели в нашем с Леночкой кабинете и, как две предводительницы амазонок, решивших напасть на неизвестно откуда взявшихся пришельцев конквистадоров, обсуждали детали предстоящей операции.

Обсудили мы все очень быстро, потому что понимали друг друга с полуслова. У меня, правда, были сомнения, я ведь слышала разговор Владислава и Вадика, из которого было понятно, что Вадик не так уж много и знает. Но Леночка меня успокоила, ей в голову пришла потрясающая мысль. Я ведь ей рассказала весь разговор между Владиславом и Вадиком и то, что они с какой-то женщиной встречаются оба одновременно, то есть, считая и ее, втроем, и Ленка сказала, что она пригласит их двоих, если, конечно, получится, но она постарается, она не сомневалась, что если таким, как эти, пообещать денег чуть больше, они будут на все согласны.

А в основном стратегия была простая — заманить, тактика еще проще — когда враг будет рядом, во всем положиться на женскую интуицию. Пленных не брать. Это я решила, не советуясь с Леночкой.

Как только мы обсудили план в общих чертах, сразу перешли к выполнению.

Начинала тактические действия Леночка, она должна была заманить противника, которого трудно было заманить.

С Феликсом было проще, с ним я уже договорилась встретиться, нужно назначить только место. А дальше я уже оставалась одна и могла полагаться только на себя.

Мы только боялись, что не застанем Вадика, но я надеялась, что он сидит сейчас рядом с Владиславом и меняет ему компрессы на голове.

Леночка сняла с телефона трубку и набрала номер домашнего телефона Владислава. К телефону подошли быстро.

— Здравствуйте. Вы только не удивляйтесь, мне ваш телефон дала одна наша общая знакомая, — быстро заговорила Леночка, — она мне сказала, что я могу застать у вас Вадика. Впрочем, вас зовут Владислав?.. Тогда я могу поговорить и с вами… Меня зовут Лена. Мы не знакомы, но я о вас слышала много, много хорошего от одной своей знакомой… Да, той самой, которая мне дала ваш телефон… — И дальше Леночка продолжила в таком же стиле, сразу заговорив Владислава так, что тот даже не спросил, какая именно общая знакомая дала Леночке его телефон.

Вообще Ленка меня не удивила, потому что я давно замечала, что она потрясающе может играть, как принято об этом говорить, ей нужно было стать актрисой. И сейчас Леночка играла изумительно — такая ненавязчивая нимфоманочка и очень в себе уверенная.

Минут пять, и Ленка положила трубку.

— Все в порядке, — сказала она уже мне, — договорилась на одиннадцать. И будут оба. Только смотри, Машка, я себе всю жизнь не прощу, если что-то случится.

Я и сама не собиралась быть дурочкой. Леночка ловко сумела договориться встретиться уже прямо на квартире. Хотя в подобной ситуации, когда их двое, разве может быть речь о ресторане?

Что касается квартиры, то это тоже была Леночкина заслуга, потому что все так было задумано, что я не могла встретиться ни у себя дома, ни у Вадика. Ленка сказала, что у нее есть знакомая, которая, не спрашивая ничего, даст ей ключи от своей квартиры, потому что эта ее знакомая обязана ей в подобной же услуге — несколько раз, когда Леночкиного Вити не было дома, а муж этой ее знакомой как раз дома был, Лена давала ей ключи от своей квартиры, чтобы она там встречалась со своим любовником.

Теперь уехал муж этой знакомой. Леночка об этом знала, она позвонила ей и попросила у нее ключи. И та, естественно, не могла отказать. Леночка, поговорив с ней по телефону, быстро договорилась обо всем, только эта знакомая куда-то спешила и сказала, что оставит ключи в почтовом ящике.

— Звони теперь Феликсу, договаривайся, где с ним встретишься. — Леночка протянула мне телефонную трубку. — А потом съездим и посмотрим, что там за квартира и как в ней тебе лучше устроиться. Ведь ничего, что нас здесь обеих не будет один часок?

— Конечно, ничего, — согласилась я.

По дороге Леночка проговорилась. Она созналась, что сначала не хотела мне говорить, но решила, что от меня не стоит хоть что-то скрывать, и она сказала, что эта квартира, где я должна встретиться сразу с тремя мужчинами, Мищеркиной Ритки.

После того как мы с Леночкой съездили и осмотрели квартиру Дюймовочки, она оставила мне ключи и мы расстались.

Но через некоторое время мне в голову пришли кое-какие идеи, и я съездила туда уже одна и проверила кое-что.

* * *

Был вечер. Солнце уже скрылось за домами.

Когда я встретилась с Феликсом, он сразу предложил пойти в ресторан, но я сказала, что там мы не сможем нормально поговорить и что лучше поехать к одной моей знакомой.

Уговаривать его не пришлось, он только сказал, что в любом случае он в двенадцать уедет, потому что его будут ждать.

— Тусенька? — спросила я.

— Не важно, — ответил он чуть раздраженно, как человек, который чувствует себя несправедливо обвиненным. И будь на его месте кто-то другой, я бы нисколько не сомневалась, что это так и есть, но я знала Феликса и знала, что он может искренне убедить себя в своей правоте и после этого чувствовать обиду, как человек, которого оговорили безвинно.

Мы поехали на двух машинах: я на своей, а Феликс на своей, предупредив меня, чтобы я ехала спокойнее, что он гонки не любит и устраивать их не будет. В мои планы и не входило уезжать от него.

Когда мы приехали, было уже половина одиннадцатого.

Мне приходилось спешить, я хоть и не думала, что Вадик с Владиславом окажутся слишком точны, они могли себе позволить, как женщины, немного задержаться, но все равно.

Феликс немного удивился — «куда это я его завезла?», Я объяснила ему, что сюда я привожу своих любовников, которых мне никто не оплачивает, но которые зато сами мне делают подарки. Вроде бы я пошутила и даже поддела Феликса, но это можно понять и как намек на что-то другое, важно, как именно это было сказано.

Феликс ничего не ответил и молча пошел вслед за мной в подъезд. Когда мы ехали в лифте на восьмой этаж, я не удержалась и спросила его, не хочет ли и он мне сделать какой-нибудь подарок, не обязательно сейчас, можно и потом, позже. Феликс засмущался так, что ему пришлось сделать сердитое лицо, но ответить он все равно ничего не смог, и в придачу у него на лысине сразу появились капельки пота.

Сказала я это Феликсу не просто так: мне нужно будет сделать вид, что я на какое-то время ухожу, я должна быть уверена, что он станет меня дожидаться.

Я открыла дверь, и мы вошли в квартиру. Трехкомнатная: две комнаты смежные — вторая, дальняя, с балконом, и еще одна комната. А еще большая кухня, большая ванная и большая прихожая, и несколько, тоже больших, встроенных шкафов. До всего остального мне дела не было, меня волновало лишь расположение всех помещений.

— Устраивайся, Феликс, — предложила я, указав ему на диван, достала из бара бутылку коньяка.

Феликс уселся, я подала ему бутылку и попросила открыть.

— Маша, ты такая странная девушка, — начал Феликс говорить только для того, чтобы что-то сказать, потому что он все больше и больше начинал смущаться.

Феликс открывал бутылку, а я села рядом с ним. Руки его так дрожали, что у него никак не получалось открыть эту бутылку. Я взяла ее и поставила на стол. Обняла Феликса, погладила его по мокрой от пота лысине.

По правилам все это делаться должно было бы, конечно, не так, и получалось немного рискованно, получалось, что я слишком тороплю события и Феликс мог заподозрить что-то, хотя, конечно, едва ли — у него голова сейчас работала совсем в другом направлении, если она вообще работала.

Но и не я торопила события, это события торопили меня — в любую минуту могли прийти Вадик и Владислав, и мне приходилось спешить и делать все не так, как положено.

Феликс помог мне: от смущения он вдруг набросился на меня и стал хватать, даже повалил на диван.

— Подожди, Феля; — я так назвала его, потому что вспомнила, как его называла дома та девушка, которая была у него, и я пожалела об этом, потому что мне стало так смешно, что пришлось укусить себя за губу, чтобы не расхохотаться. — Подожди, я забыла кое-что, — с трудом выговорила я, и это была одна из частей моего плана, и не простая его часть, а одна из главных.

— Что ты забыла, что? — У него так сел голос и была такая одышка, что я испугалась, как бы с ним не случился какой-нибудь инфаркт или инсульт, это уж мне было совсем ни к чему.

— Подожди, я забыла одну вещь.

— Какую еще вещь? — не хотел ничего слушать Феликс, он не был похож на влюбленного кота, распевающего сначала серенады, так что у кошки мурашки пробегают по коже и шерсть встает дыбом, Феликс был похож на кролика, который желает как можно скорее добраться до своей любимой.

— Да подожди ты, Феликс, без этого нельзя, я без этого не буду. — С большим трудом мне удалось вырваться из его мягких, но цепких рук.

— Без чего ты не будешь? — спрашивал он задыхаясь.

— Нужно обязательно предохраниться, у меня сейчас самые опасные дни. Ты подожди, а я сейчас, быстро. Здесь рядом есть где купить. — И я побежала к входной двери. — Я ключи не буду брать, я позвоню, — крикнула я, уже открывая дверь, и тут же захлопнула ее.

Я никуда не вышла, осталась в квартире. Тут же быстро. и тихо открыла дверь одного из встроенных шкафов и забралась в него, закрыв за собой дверь, но не полностью. Я оставила маленькую щелку, чтобы можно было слышать, что происходит в квартире. Увидеть я отсюда ничего не могла, хотя можно было выбрать другой шкаф, откуда видно, кто входит и их реакцию, но я выбрала этот, и скоро будет понятно почему. Нет, немного скажу — я выбрала именно это место, потому что отсюда через открытую дверь одной из комнат, той, которая не была смежной, был виден телевизор. Виден он был не просто, а через большое зеркало. И оказалось, что так даже лучше, потому что, чтобы увидеть его просто так, нужно войти в комнату и заглянуть за большой шкаф.

Феликс прошел мимо того места, где я пряталась, к входной двери, наверное, чтобы открыть ее и выглянуть на лестничную площадку, но раздумал, может, побоялся, что его увидит кто-то из жильцов. Пошмыгав носом у двери, он направился обратно в комнату. Надеюсь, он догадается открыть бутылку без меня и выпить немного коньяка, мне от этого будет только польза, так он сможет дольше прождать, потому что неизвестно, когда придут эти двое, хотя не должны очень задержаться. А вообще-то это некрасиво с их стороны, ведь время уже минут пять двенадцатого, нельзя же так женщину заставлять ждать, особенно Леночку, насколько я знаю, она сама всегда привыкла опаздывать, даже когда встречалась со своим Витей. Нет, она опаздывала не всегда — что касается работы, то она тут была пунктуальнее меня.

Феликса хватит на полчаса, я думаю, а если он выпьет, то и на целый час. Но нет, так уж сильно эти двое не станут опаздывать.

Я вздрогнула — звонок в дверь был резкий и громкий.

Феликс быстро подошел к двери и открыл ее.

Сейчас был самый ответственный момент. Вадик и Владислав — конечно, это они, кто же еще — вполне могут развернуться и уйти, тем более ясно, что Феликс недоволен их появлением.

— Вы как здесь? Вы зачем? — услышала я растерянный голос Феликса.

— А вы откуда здесь? А вы здесь зачем? — это спросил Владислав, голос у него был чуть насмешливый, но это не имело значения, главное, что они знакомы.

— Послушайте, я здесь с женщиной. — Теперь в голосе Феликса послышались надменные нотки, еще слабые, но все равно, это было хорошо.

— Нас тоже сюда пригласила женщина, — сообщил Владислав.

— Какая еще женщина?

— Не важно. А вы кого ждете?

— Это тоже не имеет значения.

— А по-моему, в этом стоит разобраться, — сказал Владислав, и я услышала, как негромко хлопнула входная дверь, значит, они вошли и захлопнули ее за собой. Пока все получалось как нужно.

Если они сейчас пройдут в комнату, все будет так, что лучше и не надо. А если нет, то придется применить придуманный мной фокус.

— Послушайте, — заговорил Феликс, — она сейчас с минуты на минуту вернется и я не хочу, чтобы она застала вас здесь. А тем более тебя. — Я думаю, он это сказал Вадику, который молчал, потому что Владиславу он говорил «вы».

То что Вадик молчит, меня тревожило, значит, он боится и ему хочется убежать отсюда. Видимо, придется применить то средство, которое не хотелось бы, потому что люди не всегда любят чудеса. А вдруг они сразу возьмут и уйдут? Что я тогда буду здесь делать с Феликсом? Мне так и придется сидеть в шкафу, пока ему не надоест меня ждать.

Я, стараясь не шуметь, вынула из кармана пульт управления телевизором, который сунула туда сразу, как только вошла.

Я нажала на кнопку, экран засветился. И вдруг такой дикий женский визг (а телевизор был включен достаточно громко), потом жуткое рычание, даже у меня холодок пробежал по спине — по телевизору на ночь решили показать фильм ужасов, и там какое-то чудовище проглатывало кого-то прямо на глазах у девушки. Кричала она хорошо, почти как я. Очень жалею, что не видела реакцию этих троих, наверняка было на что посмотреть.

Сначала пришел в себя Владислав, он первым заскочил в комнату с телевизором. В зеркало я видела, как тупо он осматривается по сторонам, ища, кто это включил телевизор. Но от шума у него, по-моему, плохо стало со зрением. И он решил сначала выключить телевизор. Он нажал на кнопку внизу на, панели телевизора, и сразу наступила тишина.

А в комнату уже осторожно заглядывал Феликс. Не обнаружив ничего опасного, он переступил через порог и прошел дальше. Комната была большая, и дверь в этой комнате была сбоку, поэтому, как только он ушел за дверь, я не стала его видеть. К телевизору он не подошел и в зеркале поэтому не отражался.

Но Вадик оставался в прихожей, а мне нужно было, чтобы они все вошли в комнату.

Но наконец и он осторожно, пугливо, как бездомная собака к брошенной ей колбасе, подошел к двери и заглянул в комнату. Как и двое других, он увидел, что там нет чего-либо страшного: чудовище на волю не вылезло через экран и никого не проглотило больше, — и он вошел вслед за ними.

Мне это и было нужно.

Я тут же быстро, но без шума выбралась из своего укрытия, и пока там у них обсуждалось, что бы такое могло значить «самопроизвольное включение телевизора» — так это назвал Феликс, Вадик сказал, что он мог быть запрограммирован, и добавил еще что-то о реле времени (хорошо еще, что не о машине времени), но Владислав сразу заявил, что никакого реле времени здесь нет и быть не может. Я, пока они обсуждали это непонятное их мужским мозгам событие, закрыла дверь на ключ, а ключ положила в карман.

Рядом с дверью, в двух шагах, стояла табуретка, я ее специально поставила туда, когда приезжала второй раз, уже без Леночки.. Я ей потом расскажу обо всем, ей очень понравится, что я придумала и с телевизором и с этой табуреткой. Вообще-то табуретка здесь особенно ни при чем, а дело в том, что в этом доме, как и во всех старых домах, и счетчик, и пробки были не на лестничной площадке, а в самой квартире. Я бы до такого не додумалась, если бы не мой отец, приемный мой отец. Он был скрипачом и, кроме скрипки, в руках мог держать еще только смычок, так говорила моя мама, и поэтому, когда нужно было вкрутить дома лампочку или тем более забить гвоздь, все это делала или мама, или я. Вот и сейчас я взяла, встала на табуретку и быстро выкрутила обе пробки — сначала не ту, из-за которой свет в комнате, где был телевизор, гаснет, а другую — от нее зависело освещение на кухне, в ванной и коридоре (я это проверила заранее, чтобы раньше времени не всполошились эти трое), а потом и вторую.

Сразу наступила темнота и тишина.

— Так, начинаются шутки, — услышала я после минуты молчания злой голос Владислава, послышались не очень уверенные в темноте шаги и сразу же грохот. Владислав и предмет, на который он наткнулся, полетели на пол. То, что это Владислав наткнулся на что-то, было понятно по его голосу.

Пока он падал вместе с чем-то и ругался один, я соскочила на пол и почти бесшумно, а здесь это было не сложно — на полу лежали ковры, — убежала в комнату, ту, которая была смежной с еще одной.

— Кто эта женщина, которая здесь с вами? — кричал Владислав, может, он ударился больно, а может, ему стало страшно в темноте, но голос у него был очень злой. — Где она?

— Во-первых, нечего кричать на меня, — послышался сердитый голос Феликса. — А во-вторых, ее сейчас здесь нет. Она вышла на некоторое время и скоро придет.

— А я думаю, она здесь, — не успокаивался Владислав.

— А может, свет погас во всем доме? — Это высказал свое предположение Вадик; голос у него был такой тихий,. что я едва расслышала его.

— Надо посмотреть, — сказал Владислав, и стало слышно, как он опять осторожно начал передвигаться, судя по всему, к входной двери. — Есть у кого-нибудь зажигалка? — спросил он, вероятно, заблудившись.

— Я не курю, — гордо ответил Феликс.

— Я тоже, — поддержал здоровый образ жизни Феликса Вадик.

У меня была зажигалка, но я не хотела им ее давать.

— Черт, и я свою не могу найти! — злился Владислав.

Но сразу послышались металлические щелчки — это он добрался до замка. Он крутил его с минуту, пока не догадался в чем дело.

— Дверь закрыта на нижний замок. Нас закрыли здесь!

— Как закрыли? Кому это нужно? — Голос Феликса был недоверчивым и недовольным.

— Спросите у своей подружки, с которой вы сюда приехали, кому это нужно, — отозвался Владислав.

— Она не взяла с собой ключ. Она вышла и сказала, что позвонит в дверь, когда вернется.

— И от второго замка она тоже не взяла ключ?

— Я не знаю, сколько там в двери замков, я не считал.

— Вы уверены, что эта ваша подруга выходила из квартиры?

— Я сам ее проводил до двери, — зачем-то соврал Фет лике, а может, ему теперь так казалось.

— Тогда, значит, она вернулась и закрыла нас снаружи.

— А зачем она нас закрыла? — спросил Вадик.

— Нет, здесь что-то не так, — не ответил на его вопрос Владислав. — Нужно осмотреть всю квартиру. Неужели так и нет у вас у обоих ни спичек, ни зажигалки?

— Неужели нет ни спичек, ни зажигалки у вас у одного? — ядовито передразнил Феликс.

В это время в прихожей загорелся слабенький свет.

— У меня все есть, — немного преувеличил Владислав, но зажигалка у него действительно была.

— Нашел? — спросил Вадик, но ему никто не ответил.

Сквозь дверной проем я увидела, как слабенький отблеск света замерцал, Владислав с зажигалкой в руках решил теперь обойти квартиру. И кажется, он направился в комнату, в которую забежала я.

Нужно было куда-то спрятаться. Но я не смогла сразу сориентироваться, куда именно, и поэтому сразу прошла в смежную комнату.

А что дальше? Выбежать на балкон? Только он наверняка заглянет и туда. Я не подумала, куда мне прятаться — с Леночкой мы решили, что я так и останусь в шкафу, потому что он был большой, как маленький чуланчик. Надо мне было там остаться, или надо было продумать, куда прятаться.

Рядом со мной стояла кровать, и ничего лучшего мне в голову не пришло.

Я подумала, что спрятаться надо под кроватью, но сама, не знаю почему, откинула покрывало вместе с одеялом и, быстро забравшись на кровать, замерла, как испуганная ящерица. Нет, не просто замерла, есть такие, которые зарываются в песок, вот я стала похожа на такую.

Кровать была мягкая, и я в ней словно утонула.

Но какая беззащитность чувствуется на этих мягких кроватях.., нет, понять это может только женщина, ну, может быть, еще Вадик. Только у меня сейчас была другая беззащитность, потому что я сейчас чувствовала еще и страх, а это уже совсем, совсем другое.

Я лежала и ничего не видела и ничего не слышала. Нет, кое-что я услышала. Чей-то голос как будто произнес:

— Ну что, на балконе никого нет? — кажется, это Вадик спрашивал.

А я подумала: правильно, что я не выбежала на балкон.

— А под кроватью? — задал второй вопрос тот же голос.

И правильно, что под кровать я не забралась. Но только все равно очередь дошла до кровати, значит, сейчас они найдут меня.

— Черт, — услышала я голос, — в зажигалке бензин кончается.

Но прошло минуты две, а может, десять, никто не сбрасывал с меня одеяла, не искал под ним.

Я осторожно убрала одеяло чуть в сторону и выглянула.

Голоса доносились уже из другой комнаты.

Я сбросила с себя одеяло полностью, опустила ноги на пол. Что-то слегка укололо меня, когда я села на край кровати; я невольно схватилась рукой за это место и наткнулась пальцами на какой-то маленький предмет, я сжала его в ладони, на ощупь он был похож на заколку для волос. Даже не задумавшись, я сунула ее в карман, соскочила с кровати, дернула за угол одеяло и покрывало, чтобы они легли, закрывая простынь, как было и до меня, и выскочила на балкон. В это же время я прислушивалась к голосам в смежной комнате.

— Я позвонил, — вернувшись откуда-то с зажигалкой в руке, сообщил Владислав, но тут же потушил зажигалку, он берег бензин. — Скоро нас освободят.

— Кто? — спросил Феликс.

— Не важно.

— А что важно?

— А то, что я посмотрел и увидел, что вывернуты пробки. Щиток со счетчиком прямо около двери. Кто-то вошел, выкрутил пробки тут же выбежал и закрыл дверь. Там даже табурет стоит, на который становились. Кто это мог быть, Феликс?

— Откуда мне это знать? — Феликс не сказал про меня, но наверняка был уверен, что это я, а мог и не быть уверен, потому что мало ли кто мог вывернуть пробки и убежать.

— Откуда знать? Вы что, не знаете с кем вы сюда пришли?

— Я знаю; с кем я пришел, но сделать это мог любой, потому что дверь, кажется, была открыта. А ключ от нижнего замка мог оставаться в двери.

Я не думаю, что Феликс считал именно так, ведь я ушла и не вернулась, но уверенным на сто процентов, что это сделала я, он тоже не мог быть, ведь он не видел, кто это сделал.

— А что это вы пьете? — спросил Феликс.

— Минеральную воду, она в холодильнике стояла.

— Я не понимаю, — говорил Феликс, — почему вы здесь хозяйничаете, как у себя дома?

— А вам и не нужно ничего понимать, — отозвался Владислав.

— Что значит, мне не нужно ничего понимать? Кто мне может запретить понимать мне что-то или не понимать?

— Ваши умственные возможности в данном случае.

— Владислав, не помню, как вас по отчеству, я очень не люблю, когда меня оскорбляют. Многие потом очень сожалели о подобных словах.

— Время разбрасывать камни и время собирать, когда придет время сожалеть, тогда и буду.

— Не оказалось бы слишком поздно.

— Перестаньте пугать меня, как малолетний хулиган.

Пока что у нас есть общий повод о сожалении, то, что мы оказались здесь.

— А чего вы, собственно, боитесь?

— Я не люблю, когда сами по себе включаются телевизоры, гаснет свет и закрываются двери.

— Не любите? Такое с вами часто случалось?

— Не надо умничать, Феликс.

— А как это могло получиться? — подал свой голос Владик и по дрожи в его голосе было понятно, спросил он это, потому что очень хотел, чтобы ему сейчас все объяснили и успокоили. А я пожалела, что не могу поучаствовать в их разговоре, я бы сейчас рассказала для Вадика какую-нибудь страшную историю про мертвецов и вампиров, и уверена, он вышел бы отсюда таким, будто его голову целый час держали в растворе гидропирита.

— Ты мне вот что скажи, что у тебя было с Марией? — спросил Феликс Вадика.

— С какой еще Марией? — — С Машей, с Климовой.

— Это с ней вы здесь были, и она нас закрыла? — спросил Владислав.

— Не важно, с кем я был, важно, что у тебя, Вадим, с ней было.

— Феликс, ну что вы о каких-то женщинах, кому они нужны, а тем более сейчас, — плаксиво возмутился Вадик.

— Ну а почему бы не поговорить о них, женщины — цветы нашей жизни.

— Вы не перепутали женщин с детьми? — спросил Владислав.

— Нет, дети — это не цветы, дети — это крапива.

— А женщины — цветы, только от репейника, — с неприязнью проговорил Вадик.

— Да, я и забыл, тебя же привлекает как раз обратный пол!

— Какое ваше дело? Вас никто не трогает, и не лезьте к Другим. — Теперь в голосе Вадика послышалась легкая истеричность.

— Между прочим, дельный совет, — с легкой угрозой проговорил Владислав. :

— Да, да. Прошу меня простить, это, конечно, не мое дело. Но все-таки мне интересно, за что тебе заплатили те деньги, которые я тебе передал?

— Когда вы мне что-то передавали?

— На премьере моего спектакля.

— Феликс, вы что, поставили спектакль? — спросил Владислав.

— Не важно, что я сделал, а важно, что без меня этого спектакля не было бы. Так за что я тебе передал те деньги?

— А вы спросите у того, кто их вам дал для меня.

— Я бы с удовольствием это сделал, только этого человека больше нет в живых.

— Вы имеете в виду Мишель? — спросил Владислав.

— Да, именно ее.

— А какая вам разница, за что она мне заплатила? А вообще мне скрывать нечего. Она мне позвонила и сказала, что передаст через вас деньги за то, чтобы я переспал с этой, Маша Климова которую зовут. Она сказала, что хочет ей сделать подарок на день рождения. А мне какое дело?

— Нечего было вмешивать меня и просить познакомить тебя с ней.

— А чего такого, попросил познакомить и все?

— А что она теперь обо мне думает?

— А что она может думать? Что вообще женщина может думать? Она может быть только благодарна за то, что получила, — это высказался Владислав.

У меня появилось сильное желание выйти и дать ему по голове еще пару раз, как я это сделала у него дома.

— А кстати, — продолжал Владислав, — вы уверены, что вам деньги для Вадика дала Мишель, а не сама эта Маша Климова?

— Как это я могу ошибиться в том, кто мне дал деньги?

Нет, деньги мне Мишель передала.

— Ну, значит, Мишель. Мне какая разница.

На минуту они замолчали.

— Вадик, ты не можешь оказать услугу? — спросил Феликс. — Не закроешь балкон, а то что-то сквозит?

— А вы что, сами не можете пойти и закрыть дверь? — недовольно проговорил Вадик.

— У Вадика только один вид услуг, — засмеялся, но без какой-либо издевки, а даже одобрительно, Владислав, — и никаких других он не только не признает, но даже не знает.

Я прав, Вадик?

— Конечно, — сразу согласился Вадик и тут же застенчиво сказал:

— Я в туалет схожу.

— Ну и иди. Или тебе посветить надо? — пошутил Владислав.

— От входной двери налево и, не доходя кухни, справа, — объяснил Феликс.

Я услышала, как что-то загремело, кажется, упал стул, надо полагать, это Вадик стал пробираться указанной ему дорогой по своим делам.

Феликсу мешала открытая дверь балкона, он сейчас тоже может подняться с насиженного места и приползти сюда, чтобы закрыть ее. А если он перед этим выйдет на балкон подышать свежим воздухом?

Я оглянулась. Только что толку оглядываться, когда ты сидишь на балконе восьмого этажа? Балкон был, правда, очень большой, своим основанием опирался на карниз, и с обеих сторон метрах в полутора спускались с крыши водосточные трубы. Не то что я, не каждый каскадер решится спуститься по этим трубам.

Значит, мне нужно снова пробраться в комнату, второй раз они едва ли станут заглядывать под кровать.

— Кому вы звонили? — спросил в это время Феликс Владислава.

— Я вам уже сказал, что это не имеет значения.

— Для меня это может иметь значение.

— Не вашей жене, — усмехнулся Владислав.

— При чем здесь моя жена? Ей можете хоть обзвониться, скажете, что меня закрыли на целый год, она будет только рада.

— Это я так, примите как шутку.

— А если без шуток? Кто нас должен выпустить отсюда?

— Я же сказал, что вас это не должно волновать.

— Я все равно ведь увижу.

— Может, и увидите. А вы пришли сюда все-таки с этой, с Машей?

— А это вас не касается.

— Касается. Мне очень бы хотелось снова с ней встретиться, — он сделал ударение на слове «очень».

— Красивые женщины разве вас волнуют?

— Вас не должно волновать, что меня волнует, — обозлился Владислав.

Я решила, что мне пора возвращаться в комнату. И только я переступила через порог балкона, как услышала стук в дверь.

Я, как испуганный мышонок в свою нору, прыгнула обратно на балкон.

— Кто там? — услышала я голос Феликса из передней, он спросил так, словно он был у себя дома и кто-то постучал в его дверь.

— Ну вот, сейчас нас выпустят, — проговорил Владислав.

Я осторожно заглянула в комнату. Нужно теперь забираться под кровать или нет? Но тут я увидела чей-то силуэт в темном проеме двери смежной комнаты и снова не решилась.

А потом открылась входная дверь, и свет с лестничной площадки проник в квартиру.

И вдруг там у них стало происходить что-то непонятное: сначала голоса — одни возмущенные, другие сосредоточенные и злые одновременно, потом возмущенные голоса стали испуганными, вскрикнул Вадик очень по-женски, и все это вместе с шумом падающих предметов.

А потом случилось такое, что я на время потеряла способность двигаться. Хорошо, что это было недолго и сразу вместо этого я стала способна на то, на что в нормальной обстановке никто бы ни за что меня не заставил сделать.

Из комнаты доносился приглушенный, но нехороший шум. То, что он нехороший, чувствовалось по испуганным и по злым вскрикам, по какой-то возне, по отдельным фразам, непонятным и бессмысленным, когда не видишь, что происходит: «Что вы делаете?! Молчи (и дальше нецензурный эпитет)… Прекратите!.. Заткни ему (снова такое выражение)… Сейчас же убери руки, ты не видишь, кого схватил?!» Удары, стоны. Снова появился свет — приоткрылась входная дверь, кто-то выскочил, и сразу захлопнулась.

Тут я увидела, как какая-то темная масса движется по комнате, приближается к балкону, ко мне. Я отскочила от его двери, села, сжавшись в комочек, прижалась к стене в углу балкона.

«Темной массой» оказались двое тяжело дышавших людей.

Они, прижимаясь друг к другу, вылезли на балкон, с трудом протиснувшись в дверь. Они вынесли какой-то мешок.

— Давай, — сказал один из них, и они положили мешок на перила и сразу столкнули его. Через несколько секунд я услышала, как внизу этот мешок глухо шлепнулся о землю. — Давай, следующего, — сказал тот же голос, и на балконе появились еще двое и тоже с мешком.

Первые отошли в сторону, хорошо, что не в мою. И эта вторая пара сделала тоже самое. И вот, когда второй мешок, мягко хлопнув, тоже упал, я вдруг поняла, что это были за мешки — это были люди!

— Все, уходим, — сказал один.

На балконе, кроме меня, было еще четыре человека. Они уже собрались выходить, один даже вышел, был в комнате, как вдруг кто-то из троих оставшихся спросил:

— А это что такое? — И он указал в мою сторону, на меня.

Я не «что-то такое», я — это я — одушевленный предмет, точнее, существо, еще точнее, человек, а правильнее всего — женщина. И мне не только как женщине, но и даже как человеку, да пусть бы и просто как существу, мне все равно хочется жить, а я представила, что сейчас будет, я поняла, что может случиться со свидетелем такой вот сцены.

Я не стала ждать, когда они догадаются, «что это такое» там в углу балкона. Точнее, не я, а кто-то другой, кто руководит мной в таких вот ситуациях, потому что сама бы я на такое никогда не решилась — я вскочила на ноги, схватившись руками за перила, перелезла, правильнее даже — перескочила через них, потому что это так быстро у меня получилось, что я сама не заметила, как оказалась на противоположной стороне балкона, на карнизе, и если принять во внимание, что каждый этаж в этом доме гораздо выше, чем в современных панельных домах, то по тем меркам это примерно этаж десятый, а то и двенадцатый. Хорошо, что внизу подо мной не светилось ни одного фонаря и земли не было видно, а была только черная густая пустота, как черный натянутый брезент, а то бы даже и от страха не решилась на такое.

— Жека, держи его, ты чего? — крикнул кто-то из них.

Кажется, они в темноте приняли меня за мужчину.

Я не стала ждать, чтобы меня держал какой-то Жека (знакомое имя), а прижимаясь всем телом к стене, осторожно пошла по карнизу, подальше от этих.

Первый раз в жизни я пожалела, что я женщина, потому что я шла лицом к стене и то, чего у мужчин нет, а есть только у женщин (у меня второй размер), сейчас мне очень мешало. И уверена, что, если бы мне нужны были лифчики хоть на один номер побольше, я бы на карнизе не удержалась.

— Ну ты чего стоишь? Догони этого козла! — с возмущением произнес тот, который посоветовал Жеке держать меня.

— Ага, я че тебе, альпинист?

Мне кажется я узнала этот голос, это тот самый Жека, с которым я встречалась уже два раза. Жалко, лица его не вижу, а то интересно, прошел у него синяк или нет. Хотя, если честно, мне это не было интересно, особенно в тот момент. Гораздо приятнее для меня было бы в жизни никогда его не видеть.

— Ну-ка, отвали-ка в сторону, — услышала я еще чей-то голос, и он мне тоже показался знакомым.

И я увидела, как кто-то, отстранив стоявшего ближе всех ко мне, начал вслед за мной перебираться через перила балкона. Я в это время была уже у водосточной трубы. Схватившись за нее руками, как за соломинку, тем более она и была ненамного лучше, чем соломинка для утопающего, потому что так шаталась, что, кажется, чувствовала себя на этой стене еще ненадежнее, чем я, я осторожно перебралась на другую ее сторону, заодно и развернулась спиной к стене.

Пока я переползала мимо трубы, тот, который решил меня догнать, подобрался ко мне почти вплотную, он стоял уже совсем рядом, с другой стороны этой водосточной трубы. Сейчас я уже могла разглядеть его лицо, а он мое.

— А, сука, это ты, — он даже заулыбался. Это был тот худенький, маленький, которого я видела в Сережкиной мастерской вместе с Жекой. — Ну, сейчас поговорим, — пообещал он.

Я не собиралась с ним говорить — я никогда не отвечаю оскорблением на оскорбление и считаю это унижением для женщины. А он меня сразу оскорбил, даже не сказав «здравствуйте». О чем можно говорить с таким человеком?

Разговаривать я с ним не собиралась, но предупредить должна была, дело даже не в нем, а просто я решила ему сказать, что труба едва держится, тогда, может, он не решится перелезать на другую сторону, ближе ко мне. А что будет, если он меня достанет, я могла представить, да там и представлять нечего, я уже видела, что они сделали с двоими из троих, кто был вместе со мной в квартире.

— Ползи обратно, ты, овца, — снова стал оскорблять он меня, — или я тебя сейчас сброшу отсюда.

Нет, принципы не всегда полезны, тем более я человек не принципиальный и со мной всегда можно договориться, правда, не обо всем, но все-таки, а если уж касается моей жизни, то я могу поговорить и с этим Пашей.

— Паша, — заговорила я, — лучше ты ползи сюда, потому что я боюсь, что эта водосточная труба, она может оторваться от стены.

— Ты идешь сюда или нет?

Мне кажется, он боялся и без моего предупреждения, а то бы не стал вести переговоры со мной, только не считает же он меня за идиотку! Я так ему и сказала.

— Паша, за кого ты меня принимаешь? Это против женских правил — первой идти к мужчине, это мужчина должен г ходить за женщиной и уговаривать, в крайнем случае хотя бы просто предложить ей денег, если не получается уговорить.

— Ты что, сука, издеваться будешь?

— Паша, я ведь тоже могу оскорблять, но это не решение вопроса. Иди ко мне, и мы здесь поговорим, на моей территории. Только смотри, я тебя предупредила, труба может не выдержать твоего веса, ты ведь килограмма на два-три больше меня весишь, хоть и ниже ростом на целую голову и такой же худенький, но мужчины почему-то всегда весят больше.

А сзади Паши толпа болельщиков нервничала и переживала за него не меньше, чем итальянцы на футболе.

Но кажется, я напрасно разговаривала с Пашей, потому что, по-моему, я его обидела, а я ведь не хотела, я болтала просто от страха, но он разозлился и полез ко мне.

— Паша, я сейчас ударю тебя ногой, — заговорила я испуганная. — Я ведь один раз тебя уже била ногой, ты помнишь, как ты летел с лестницы? Паша, отсюда лететь не так больно, но падать больнее, — болтала я от страха, а сама не то чтобы его ногой ударить, а наоборот, стала отходить осторожно, потому что все равно я не смогла бы его ударить, ведь одно дело столкнуть человека с лестницы, и совсем другое — с восьмого этажа.

Да и при всем желании я не смогла бы этого сделать, потому что и на двух ногах с трудом удерживалась здесь, а сделать что-то вроде даже легкого батмана, так об этом и думать нечего. Наверное, Паша это понимал и не очень боялся меня.

Но что же будет? Мы что, так и станем ходить по карнизу вокруг дома? Или он решил, что я обойду дом и с другой стороны он меня подгонит к балкону, на котором стоят и ждут его приятели? Сомневаюсь, что это у него получится, хотя бы потому, что у меня не хватит на это сил, да и у него тоже. Я знала, что сделаю: доберусь до первого попавшегося открытого окна и залезу через него в чужую квартиру — сейчас, в такую духоту, даже ночью почти у всех окна открыты.

Только я подумала об этом, как моя рука наткнулась на открытую раму окна. В этом доме, как во многих старых домах, внутренние рамы открывались внутрь, а наружные — наружу (непонятно, как они моют окна: так же вылезают на карниз?).

Я толкнула раму, закрывая ее, потому что, наклонившись пройти по карнизу, этого не смог бы никто, продвинулась еще на несколько шажков, взялась за подоконник и, опершись о него руками, запрыгнула в чью-то комнату, едва не опрокинув стеклянную вазу с цветами, стоявшую на подоконнике. И тут же я закрыла обе наружные рамы, чтобы Паша не смог забраться вслед за мной, потому что он, я видела, удачно пролез мимо водосточной трубы и был уже рядом. Я закрывала внутренние рамы, когда за стеклом показалось его лицо. Не думаю, что он решится бить стекла в чужой квартире, да и трудно это сделать, ведь тогда нужно одной рукой за что-то держаться, а держаться там не за что, а так, ударив по стеклу, он, скорее, улетит вниз, чем разобьет его.

Паша стал ругаться и угрожать мне, повторять его слов не буду, потому что нельзя, да и неинтересно, все их и так — знают.

Но терпеть такого я больше не могла. Я взяла вазу, в которой стояли цветы, вынула их, положила на подоконник, потом встала на него, просунула руку с вазой через форточку и перевернула ее. Со звонким, приятным для такого душного вечера плеском, вода вылилась на Пашину голову, сразу сделав прилизанными его жиденькие волосики. С открытым ртом, умолкнув на полуслове, он замер, как собака от удовольствия, когда ей почешут за ухом.

А я вдруг тоже замерла. Замерла, потому что только в это мгновение вспомнила: я видела сегодня эту вазу — я ее отодвигала в сторону, когда открывала окна, как только мы с Феликсом вошли в квартиру, я пошла открывать окна, потому что в квартире было душно. Я еще удивилась, зачем в вазу с искусственными цветами налили воды?

Я спустилась с подоконника, взяла цветы. Да, это были те самые три искусственных цветка — я снова забралась туда же, откуда и убежала, только через другое окно, в другую комнату. Я сразу не сообразила этого, потому что, понятно, не очень хорошо соображаешь, когда стоишь на карнизе восьмого этажа.

Пашино лицо исчезло, он пополз обратно, насладившись душем, а что мне делать теперь?

А мне, пока эти там, на балконе, не догадались, что я рядом с ними — стоит им только пройти три двери: две в смежных комнатах и еще одну в ту комнату, где сейчас я, — мне нужно уходить. Это может получиться, ведь они сейчас стоят и переживают за Пашу, а может, делают ставки, доползет он обратно или нет.

Осторожно, стараясь в темноте не наткнуться на что-либо и повалить это что-либо на пол, я добралась до двери комнаты, выглянула и прислушалась. Да, кажется, все трое на балконе.

Я, как дурочка, бросилась бегом в сторону входной двери. Ну нет, чтобы так же осторожно до нее добраться, а я со страху побежала к ней — в темноте. И конечно, я на что-то налетела, кажется, это была табуретка, на которую я становилась, когда выкручивала пробки. Она загрохотала, а я, ударившись ногой о нее, вскрикнула, с балкона через несколько секунд затишья (я в это время терла ушибленную ногу) раздался крик:

— Она здесь, в соседней комнате!

Я бросилась искать входную дверь. Наткнулась на нее, стала открывать замок. Он никак не открывался. Я полезла в карман за ключом от нижнего замка, ведь если его открыли, значит, потом, когда вошли, могли и закрыть. Вытаскивая его, я невольно от страха и нетерпения несильно толкала дверь плечом. И вдруг, когда я уже вынула из кармана ключ, она взяла и открылась сама. Они ее и не закрывали на замок.

Но было поздно. Сшибая все на своем пути, за мной как бык за Красной Шапочкой, несся Жека-носорог. То, что это именно он, я увидела, потому что прихожая осветилась через открывшуюся дверь с лестничной площадки, на которую я уже выскочила.

И тут вдруг из комнат, оттуда, со стороны балкона раздался такой страшный крик, что у меня мурашки побежали по телу, а Жека резко затормозил и, растерянный, замер на месте. Он остановился прямо на самом пороге, упершись одной рукой в стену у двери.

Но что бы там ни случилось, у меня не было времени страдать и плакать. Я с силой толкнула дверь, захлопывая ее. Она ударила Жеку по плечу, тот отскочил в сторону. А я быстро вставила ключ в замок — бывает, что от волнения что-то не получается, а тут ключ словно магнитом в замок втянули. Я повернула ключ один только раз, зачем-то вынула его и, положив в карман, побежала по лестнице вниз.

Что случилось там, на улице, мне было понятно — это так желавший сбросить меня с карниза Паша, сам не удержался на нем и полетел вниз — наверное, все-таки водосточная труба не выдержала даже его маленького веса.

Уже проехав почти полдороги до своего дома, я подумала о Феликсе и решила, что он смог убежать от этих.

Когда я приехала домой, то прежде всего, захлопнув дверь, так закрыла замок, чтобы его нельзя было открыть снаружи, но спокойной я, понятно, все равно не была.

Я легла, и мне хотелось поскорее уснуть, но только так, как хочешь, никогда не получается, и я не спала до половины пятого и только потом уснула.

* * *

Когда я проснулась, на часах было начало первого. Мне опять снились кошмары, о которых вспоминать не хочется.

Наверное, и от этих кошмаров, и от нервного напряжения я чувствовала себя такой разбитой. Перед тем как пойти в ванную, я позвонила Сережке. Хотя и сказала, что больше говорить об этом не буду, но никак не получается.

Сразу после ванной я стала звонить Леночке.

— Алле, — услышала я ее голосок.

— Привет, Ленок, — сказала я и сразу почувствовала разницу в нашем возрасте, которой раньше никогда не чувствовала, хоть Леночка была на четыре года моложе меня, но все дело было в настроении. — Витя твой вернулся? — спросила я.

— Нет. А почему ты спросила?

— Так просто.

— Что у тебя, скажи, что ты узнала?

— Правильнее будет спросить, чему я научилась?

— Чему ты научилась?

— Лазать по карнизам.

— По карнизам? — удивилась Леночка.

— Не обращай внимания, это не имеет отношения к делу или почти не имеет.

— Так ты узнала что-нибудь?

— По сути, нет. Ничего нового. А если принять во внимание, что и до этого ничего не знала, то, значит, вообще ничего.

— И что ты собираешься делать? — в голосе Леночки слышались сострадальческие нотки.

— Пока не знаю. Ленка, — не выдержала я,. — вчера там такое творилось!

— Какое?

— Я не хочу по телефону говорить об этом, встретимся, расскажу.

— С тобой все в порядке, у тебя нормально все?

— Ну о чем ты говоришь. У меня будет все нормально, когда я разыщу Сережку.

— Ты только не волнуйся, Мурик, может, он уехал куда-нибудь и скоро вернется.

— Ну да, уехал. И оставил у себя в мастерской наркоманку, которая больше была похожа на мертвую.

— Да, — согласилась Леночка. — И дверь, ты говоришь, была открыта.

— Да, и дверь тоже была открыта.

И все-таки я не выдержала.

— Ты знаешь, что вчера случилось, Аленк, — начала рассказывать я, — тех двоих, которых вроде бы как ты пригласила… — я не знала как сказать, — в общем, там такое было, кажется, их убили.

— Что?! Ты что такое говоришь?! Кто их мог убить? — В голосе Леночки слышался испуг. Еще бы!

Зря я ей сказала, теперь она станет мучиться, ведь это она их пригласила.

— Двоих я знаю, точнее, видела, только один из них, кажется, тоже разбился. — И я коротко рассказала ей все. — А с Феликсом не знаю что. Он, кажется, убежал.

— И бросил тебя? Ну мужики пошли!

— Да какое Феликсу до кого дело, когда речь идет о его бесценной жизни?! А потом, он ведь и не знал, что я в квартире, он ведь думал, что я ушла. Вполне возможно, теперь думает, что это я подстроила.

— А почему ты думаешь, что это он убежал? А может, это кто-то из тех двоих.

— Едва ли. Когда я садилась в свою машину, я обратила внимание, что его машины нет, она ведь рядом с моей стояла.

— Да, правильно. Что ты собираешься сейчас делать?

— Не знаю. Хотя нет, знаю. Мне нужно поговорить с одним человеком.

— С кем?

— Потом расскажу.

— А что ты хочешь у него узнать?

— Не знаю, Лен, сейчас ничего не знаю. Ладно, пока, надо ехать, потому что это побыстрее нужно сделать, пока этот человек ничего не знает.

Я положила трубку. Ехать я собиралась к Владиславу и хотела поговорить с той женщиной, которая меня так напугала своей свечой и своим лицом, похожим на Мишель, там, у него в доме.

Я снова взяла трубку и набрала номер Владислава. После пятого или шестого гудка трубку сняли. Я услышала тот же самый женский голос, когда звонила в первый раз.

— Да, я слушаю, — сказала женщина.

Я не стала отвечать, я положила трубку, мне было достаточно того, что услышала ее голос.

* * *

Было около двух часов, когда я подъехала к дому Владислава.

Машину я оставила около ворот и прошла в калитку, теперь я уже знала, как она открывается.

Я поднялась на веранду и постучала в дверь. Подождала с минуту и снова постучала. Еще подождала и только хотела в третий раз постучаться, как услышала, что замок открывают.

Странно, подумала я, ночью дверь была открыта, а днем ее закрывают. Нет, то, что днем закрыта, в этом ничего странного.

Дверь приоткрылась, и я увидела ту самую женщину, которая меня так напугала. Сейчас ее лицо не казалось мне так сильно похожим на лицо Мишель, но все равно схожесть была.

— Здравствуйте, — поздоровалась я и спросила:

— А Владислав дома?

— Его нет.

— Жалко, — посочувствовала я сама себе. — Я уже второй раз приезжаю и не могу его застать, а ведь мы с ним вчера договаривались.

— Но днем он обычно бывает у себя в клинике.

— Да, я знаю. Но он мне сказал, что немного нездоров.

И мы договорились встретиться здесь.

— Да, он вчера, правда, не очень хорошо себя чувствовал.

Я замялась на секунду, словно хотела уходить, но потом спросила:

— Скажите, вас Галина зовут?

— Да, а что вы хотели?

Значит, все-таки о ней говорили тогда Владислав и Вадик, это та самая Галина, которая всего боится. Голос у нее был немного странный, нет, правильнее сказать, немного недоверчивый.

— Может быть, мне можно поговорить с вами?

— О чем?

— А мне нельзя пройти? — ненавязчиво спросила я разрешения.

Она несколько секунд подумала, потом приоткрыла дверь пошире, пропуская меня. Я вошла.

Все окна в доме, как и в прошлый раз, были плотно зашторены, на стене тускло светило симпатичное бра из желтых и зеленых стеклянных бусинок, на небольшой тумбочке рядом с дверью, в которую я вошла, стояла в подсвечнике зажженная свеча.

Женщина прикрыла за мной дверь, но не стала закрывать ее на замок.

— О чем вы хотели со мной поговорить? — снова спросила она.

— Об одном своем знакомом. — Мне придется ее обманывать, но только это такой обман, от которого ей хуже не будет.

— А почему со мной? — спросила она.

— Один мой знакомый очень болен, — начала я, — и мне посоветовали обратиться к Владиславу.

— Но Владислав не специалист по каким-то болезням.

— Понимаете, в чем дело, его болезнь, она как бы связана с нервами.

— У него нервное заболевание? — В голосе Галины промелькнул интерес. — А что с ним?

— Я вообще-то хотела с самим Владиславом посоветоваться, но если его нет, то… Понимаете, люди иногда начинают чувствовать дискомфорт из-за каких-то совершенно не понятных другим вещей. Этот мой знакомый, он считает, что должен изменить кое-что в своей внешности, в своем лице. Понимаете, о чем я говорю?

— Конечно, и я не вижу в этом ничего странного.

— Да нет, в том-то и дело, что у него это зашло слишком далеко, до навязчивости. Я не знаю, стоит ли говорить. Мы с вами не знакомы. Но мне кажется, вы поймете. Он даже пытался покончить с собой.

— Я понимаю, конечно, я прекрасно вас понимаю. Знаете, давайте пройдем в комнату, — предложила она, взяла с тумбочки подсвечник со свечой.

Мы прошли в комнату, где я видела Галину спящей. Здесь, как и в прошлый раз, уже не было никаких светильников, только свеча в подсвечнике на столе, вторую, которую Галина принесла с собой, она поставила рядом.

— Так почему же этот ваш знакомый не пойдет сам к врачу? Хотя понимаю, финансовые затруднения.

— Нет, дело как раз не в этом. Он слишком застенчив.

Он боится, что его не правильно поймут.

— Не понимаю, что здесь можно понять не правильно?

— Я тоже не понимала бы, тем более многие мужчины легко идут на это, актеры, бизнесмены, которым внешность мешает заниматься делами. Ну, скажем так, его лицо не внушает доверия.

— Конечно, такое может быть, хотя на самом деле человек может быть кристально честным.

— Да, вы правы, — согласилась я, правда, у меня было немного другое мнение, потому что я пока еще не встречала в бизнесе «кристально честных» людей. — И вот эта его болезнь, — продолжила я, — довела его до невероятных нервных расстройств, он стал всего бояться: больших площадей и замкнутых пространств, темноты и света, у него даже началась мания преследования. И все это из-за неудовлетворенности своей внешностью.

— Да, я понимаю. И вы хотите сами, без него, договориться с Владиславом?

— Да.

— А он, этот ваш знакомый, не пытался обращаться к психиатрам?

— Пытался, но разве это может помочь, если человек убедил себя в чем-то?

— Вы считаете, что дело только в убеждении?

— Не знаю. Но он еще вбил себе в голову, что даже прежде операции, он должен найти себе какого-то художника, который нарисует его внешность, определит, какой она должна быть.

— И он прав. — В голосе Галины появилась такая убежденность, что было удивительно, куда девалась ее неуверенность. — В художниках заложена великая сила, конечно, в том случае, если художник талантлив.

— Вы думаете?

— Я в этом убеждена.

— Но вот Вадик, я с ним разговаривала, он так не считает.

— Вадик? Вы с Вадиком знакомы?

— Да. На мой взгляд, он довольно приятный человек.

— Вадик, — произнесла Галина с болью и нежностью одновременно. — Этот мальчик, да он любую женщину может свести с ума.

Еще несколько дней назад я могла бы с этим поспорить, даже просто посмеяться над этим, но теперь…

Видимо, Галина что-то заметила в моем лице.

— Вы хорошо его знаете? — спросила она, и в ее голосе появилась настороженность.

— Так, немного. Они ведь с Владиславом друзья.

— Друзья! — Галина усмехнулась. — Они такие же друзья, как и вы с вашим приятелем.

— Вы имеете в виду Гену? — назвала я первое пришедшее мне в голову имя.

— Гена — это тот самый ваш приятель, который стесняется врачей?

— Да. А что вы хотели сказать тем, что Вадик такой же приятель Владиславу, как и мне мой Гена?

— Ничего. Впрочем, вы девушка интеллигентная и вы поймете.

— Надеюсь.

— Они любовники.

— Владислав и Вадик?!

— Да. Но самое смешное, — и она тихо засмеялась, — вам это тоже покажется смешным: я влюблена в Вадика, как девочка пятнадцатилетняя. И даже больше. А Владислав…

— Он ваш муж? — зачем-то спросила я.

— Муж? Нет. Мой муж погиб, он был большим человеком, очень авторитетным, я с ним познакомилась, когда работала в «Долее», слышали о таком клубе?

— Да, считается одним из лучших в Москве.

— Он и есть лучший. Я там работала с первых дней его открытия, тогда там стриптизершами работали только американки, впрочем, не только, и я там тоже работала, позже стали набирать неизвестно что, разных шестнадцатилетних девочек, а потом, как я слышала, и просто проституток с улицы, но первое время все было очень пристойно. — Лицо Галины стало мечтательным. — Это было лучшее время в моей жизни. Я могла заработать за одну ночь до десяти тысяч долларов. Но это мелочь по сравнению с тем, что у меня появилось, когда стала подругой, а потом и женой Николая.

Но он погиб. Он мне оставил наследство. А теперь его у меня хотят отобрать.

— Отобрать?

— Да. Сначала этим человеком была моя младшая сестра.

Хитрая и подлая, она начала с того, что сделала Николая своим любовником. Позже, когда мужа убили, она отобрала у меня и дочь, она всем говорила, что я сделала из нее наркоманку.

Подлее и глупее ничего нельзя придумать: Ольга — наркоманка! Ложь, она такая же наркоманка, как мы с вами. А Ирина отобрала у меня ее и стала всем говорить, что я во всем виновата.

— Вашу сестру зовут Ира?

— Звали. Я слышала, что она умерла. Но ее не только Ирой звали, сама она себя называла Мишель, под: таким именем на нее лучше клевали.

— Понятно. Но я хочу снова спросить о своем приятеле, о Гене, может, вы все-таки что-то посоветуете. Вы что-то говорили о художнике.

— О художнике? Да. Я знаю такого, который может помочь и вашему приятелю, и мне.

— Вам?! А вам в чем он может помочь?

— У нас с вами откровенный разговор, и поэтому я могу вам довериться, как вы доверились мне. Вы мне сказали о своем приятеле, я расскажу о себе. Тем более… — Она замолчала, видимо, решая, можно ли мне доверять, и решила, что можно. — Тем более что и вы, может быть, поможете мне. Пойдемте, я вам покажу кое-что. — Она поднялась с кровати, взяла свечу и направилась к двери.

Мы снова вышли в холл, потом подошли к лестнице, но Галина не стала подниматься на нее, а, наоборот, пошла в темноту, под уходящие вверх ступеньки. Я прошла за ней. Под пролетом лестницы, ведущей наверх, я увидела небольшую дверь. Галина вынула из кармана ключ, повозилась немного с замком. Она открыла дверь и осторожно стала спускаться куда-то вниз. Я пошла за ней, пожалев, что тоже не захватила с собой свечу, их все равно там две было, в комнате.

Мы спустились вниз по довольно крутой деревянной лестнице, и я увидела еще одну дверь. Галина, снова повозившись с замком, открыла и эту и, наклонившись, дверь была слишком низкая, прошла в какое-то помещение.

Я вошла следом за ней, осмотрелась, и мне стало нехорошо.

На одной из стен этого подвала я увидела две картины.

И рядам с каждой слабым голубым огоньком горела лампадка. И это еще ничего, но не по себе мне стало оттого, что одна из картин была Сережкина, та, которую я видела дома у Мишель. Нисколько не сомневаюсь, что и вторая была тоже его. И Галина это подтвердила.

— Обе эти картины одного художника, — сказала она, — у него божественный талант. Нет, для меня он выше Бога. Я поклоняюсь ему, и я боюсь его. Я его боюсь, потому что от него, от его воли и желаний зависит моя судьба и жизнь.

— Где он? — чуть не закричала я. — Где этот художник?

— На вас он тоже произвел впечатление? — Она посмотрела на меня довольно и даже с каким-то чувством превосходства.

«Он на меня произвел впечатление». Еще бы, он на меня давно произвел впечатление! Он на меня уже целый год производит всякие впечатления!

— Где этот художник сейчас, вы знаете? — Я едва справлялась со своим голосом;

— Я не знаю, — ответила она, — я сама хочу его найти.

Поэтому я и сказала вам обо всем, может быть, вы и поможете мне его найти, ведь он тогда поможет и вашему приятелю. Вы верите?

— Да, верю. Я даже уверена в этом, — проговорила я. — А откуда у вас его картины? Вы знакомы с ним?

— Нет, я с ним не знакома и не видела его никогда.

Владислав принес мне картину, и я ее купила сразу. Я вам не сказала, мой покойный муж увлекался живописью, он даже когда-то учился этому. Кстати, моя сестра этим и воспользовалась, она сразу стала большой любительницей живописи и таким способом завлекала Николая. Но это не относится к нашему разговору. Честно сказать, я даже сама не знаю, зачем купила у Владислава ту, первую картину. Я поняла это позже. У меня, когда я смотрела на эту картину, стало появляться чувство легкости, с меня сходило мое нервное напряжение. А через какое-то время я вспомнила, где-то я слышала, а может, мне это и Владислав рассказал, что картины талантливых художников могут вылечивать духовные мучения. Но может быть и наоборот. А через какое-то время я вдруг поняла — это меня как громом ударило — он, этот художник, может нарисовать такую картину, которая меня вылечит совсем, но может и такую, от которой моя болезнь станет еще тяжелее. И я знаю, я даже представляю, какие это картины. Та, которая может мне помочь.,. Вы видели обертку от конфет, где три медведя в лесу нарисованы?

«Мишка» называется.

— Конечно, видела, они мне даже нравятся, когда свежие. А картина называется «Утро в сосновом бору», художник Шишкин.

— Правильно. Но вы, наверное, не знаете, что там не было сначала медведей, их потом пририсовали.

— Да нет, я и это знаю. Приятель Шишкина, Савицкий пошутил.

— Савицкий, говорите? Он плохой человек.

— Не знаю, не общалась.

— Так вот, недавно я поняла, что может меня полностью вылечить. Это то, если вот этот художник нарисует такую же картину, но только без медведей. — А почему это вам поможет?

— Я этого не знаю, я это чувствую. И еще там должна быть березка среди этих елок.

— Не думаю, чтобы береза там смогла вырасти, для нее там очень плохие условия.

— Не важно, она должна там быть. Но для того чтобы он это сделал, я должна попросить его об этом, и я смогу хорошо заплатить. Владислав и Вадик обещали мне, что познакомят меня с ним, но только они просят за это очень большие деньги. Очень большие. Практически они хотят получить все, что у меня есть, за эту картину. И я согласилась, потому что никакие деньги не нужны, ничто не нужно, только бы не было этих постоянных страхов, вы не можете себе представить, какими они могут быть, нет, страх — ничто по сравнению с тем, что иногда я чувствую. Когда приходит ужас (она это так произнесла, будто «ужас» — имя какого-то живого существа), — меньшее, чем можно назвать мои ощущения, мое состояние, которое у меня возникает временами. О картине, от которой мне может стать еще хуже, я не буду говорить, достаточно того, что я сказала об этом Владиславу. Нет, не подумайте, что он меня этим шантажировал, но иногда он так глупо шутил по этому поводу, он, например, мог сказать, что вдруг он перепутает, какая именно картина должна мне помочь, и закажет другую.

Да, шутка совсем безобидная, подумала я, такой утонченный садизм, от которого ему двойная польза: и удовольствие садиста, и больше денег можно получить.

— А вот эту картину, — я указала на ту, которую видела У Мишель, — вам тоже Владислав принес?

— Да, я же сказала, как и все остальные.

Странно, а из разговора Владислава и Вадика, который я подслушала здесь же, в этом доме, получалось, что они не виноваты в смерти Мишель. Хотя Владислав как-то странно отвечал на вопросы Вадика. Сейчас я вспомнила это, и мне теперь понятно, что если и не Владислав виноват в том, что Мишель умерла, то он знает, точнее, знал, кто это сделал. А про Олю говорил просто так этому дурачку Вадику. Наверное, он и картину без него продал Галине, а так бы Вадик спросил у него, как он ее достал. А может, и спрашивал, и Владислав как-нибудь ему объяснил, но только если у них и был такой разговор, то без меня.

— Так вы поможете мне найти этого художника? Он и вашему приятелю поможет, — уже уговаривала меня Галина. — А мне с ним нужно поговорить без посредников. — Я вам заплачу за это.

Я бы сама отдала что угодно, только бы мне узнать, где он сейчас, этот художник.

— Но почему Владислав вас с ним не познакомил? — спросила я.

— Господи, я же вам объясняю — он хотел получить все мои деньги, они считают меня за сумасшедшую, а я не сумасшедшая, я просто боюсь, меня мучают страхи, и уж я не дура. Он не хотел меня с ним знакомить, потому что понимал, что тогда бы я заплатила не ему, а этому художнику, и он требовал, чтобы я дала ему деньги, а он, как посредник, договорился бы с этим художником. Но я ведь понимаю, что я могла отдать ему деньги и на этом бы все и закончилось.

Мне нужно найти этого художника. Вы мне поможете? — снова спросила она и снова добавила:

— Он и вашему приятелю поможет.

— Да, конечно, — согласилась я, — я, конечно, вам помогу. А заодно и себе, — прибавила я искренне.

— Только это будет нашим с вами секретом, — предупредила она меня. — Владиславу ничего не говорите. А я вас отблагодарю.

— Это будет лишним, мы просто поможем друг другу.

Так где его можно найти?

— Я не знаю, — сказала она. — Я же вам сказала, Владислав скрывает это от меня.

Да, она это говорила, только мне от этого повторения не легче, а даже наоборот, потому что приятная весть не становится приятнее сколько раз ее не повторяй, а вот что-то нехорошее начинает от повторений угнетать еще сильнее.

— Но хоть что-то вы знаете?

— Да. Я слышала из разговора Владислава с Вадиком, что у него есть девушка, ее зовут, кажется, Мурка. — Она тихо засмеялась. — Очень неплохое имя для работы на сцене.

Если на сцене драматического театра, то сомневаюсь, подумала я, но спорить не стала.

— Ну а еще что-то, больше ничего вы не слышали, не поняли из их разговоров?

— Да я и это случайно услышала. Они при мне ничего такого не говорили, что бы могло натолкнуть на то, чтобы найти как-то его. Хотя нет, подождите, они упоминали какого-то Феликса, тоже, наверное, прозвище. Но только с ним, если я правильно поняла, связано обратное.

— В каком смысле обратное?

— В том, что он чем-то им мешает. Да, и еще о какой-то женщине говорили. Между нами, я вам скажу, эта женщина была их любовницей. Они вдвоем вместе с ней спали, у нее какие-то странные сексуальные вкусы — спать с гомосексуалистами.

А у самой Галины, у нее это, значит, не странный вкус.

Но только я так подумала, она меня сразу успокоила:

— Только не думайте подобного обо мне. Для меня Вадик, он как сын, и это совсем другое.

— Так при чем здесь эта женщина?

— Насколько я поняла, у нее были какие-то свои планы относительно этого художника.

— Какие планы?

— Не знаю. Похоже было даже на то, что она в него влюблена.

— Влюблена?!

— Мне так показалось из их разговоров.

Женщина, которая спит и с Вадиком и с Владиславом одновременно и которая влюблена в Сергея. А не Мишель ли это была? Они ведь тогда вдвоем к ней приезжали.

— А не могла быть этой женщиной Мишель? — спросила я.

— А знаете, — подумав, сказала Галина, — очень возможно. И даже скорее всего именно так, — сказала она почти убежденно, и тут же ей в голову пришла еще одна мысль:

— Да, я почти уверена еще в одном: эта женщина спит и с тем, кого называли Феликсом. И я думаю, это могла быть только моя сестра — Мишель. Это очень на нее похоже, ей всегда было всего мало, особенно мужчин, она даже с моим мужем спала.

Нет, всему этому доверять нельзя, во всяком случае про Сережку, — она ненавидела свою сестру за то, что та отбила у нее мужа, и готова теперь навесить на нее все, что только можно: и любовников гомосексуалистов, и Феликса, и еще и Сергея. А хотя.., но если у Сережки правда с ней что-то было, то он последняя сволочь. Ладно, это все потом.

— А еще что-нибудь, кроме интимной жизни вашей сестры?

— Больше ничего не знаю. Разве только… Почему-то у меня в голове все время крутится какой-то загородный особняк. Не знаю почему, но как-то у меня все это связано и с художником, и с этой женщиной, и с картинами. Почему — я не знаю. А может, это мое подсознание, как-нибудь на астральном уровне что-то улавливает.

Ну вот, только мистики мне и не хватало. Хорошо, что Галине в голову не приходят разные инопланетяне, какая-нибудь новая Венера или старая, которая вернулась на землю и снова начала соблазнять всех подряд мужиков, начиная с ее мужа. Хотя нег, ее мужа соблазнила Мишель.

Я поняла, что больше я ничего здесь не узнаю. Да я и не узнала ничего. Нет, узнала — Феликс. Значит, он связан как-то со всем. И ведь он смог убежать, когда в квартиру ворвались те четверо. А может, это и не он убежал, может, убежал Владислав или Вадик?

— Мне пора, — сказала я Галине.

— Да, конечно. Но мы с вами договорились? Если вы сможете найти этого художника, вы поговорите с ним, вы сможете привезти его ко мне, скажите, что я очень хорошо заплачу ему. И вам тоже.

— Конечно, не беспокойтесь, — пообещала я.

Мы пошли обратно по лестнице вверх из этой галереи, составленной из Сережкиных картин.

Потом я попрощалась с Галиной и вышла на улицу. Я почувствовала себя как Эвридика, которая выбралась наконец на свободу, вот только Орфей где-то там застрял, потому что я сделала какую-то глупость. Я перепутала? Все наоборот? Но это не имеет значения, могло быть и так.

* * *

Феликс был жив, и он был возмущен, возбужден и угрожал.

— А ты знаешь, — шипел он, — что с тобой будет, если тобой займутся компетентные органы?

Когда я позвонила ему на сотовый, он уже по телефону попытался изобразить из себя Юпитера. Но я не стала тратить время на оценку его актерских способностей, сказала, где я его буду ждать и во сколько, и повесила трубку.

Я была уверена, что он приедет, и не ошиблась.

Мы встретились в небольшом кафе.

— Ты знаешь, что случилось с Владиславом и Вадиком? — сразу завозмущался Феликс трагическим шепотом.

— Что? — спросила я.

— Не надо притворяться, Маша. Ты знаешь, что они оба погибли.

— Погибли? А я думала, их убили.

— Ты так спокойно об этом говоришь… Как те люди оказались в квартире, в которую ты меня заманила?

— Я что, держала в руке кусок копченой колбасы?

— При чем здесь колбаса?

— Не знаю, это ты сказал, что я тебя заманила.

— Хорошо, как оказались там те люди, в той квартире, в которую ты меня пригласила, привела, в которую мы пришли в конце концов?

— Какие именно люди?

— Те.

— Вадик с Владиславом? — спросила я наивно.

— Нет, я говорю о других людях, которые пришли позже.

— Феликс, я потому и попросила встретиться, чтобы спросить о том же тебя.

— Ты хочешь сказать, что ты ни о чем не знала?

— Я была на улице. Я долго ходила и думала, не поступаю ли я подло в отношении твоей жены и еще другой женщины, кажется, Туся ее зовут. Я никак не могла решиться вернуться в квартиру. А потом, когда все же решилась, в лифт со мной хотели войти четыре человека, я испугалась и не поехала, а пошла пешком. И я увидела, как они входят в нашу с тобой квартиру. Как же ты смог так спокойно уйти от этих бандитов? — спросила я, чтобы не дать Феликсу оценить мой бред.

— Спокойно?! Да это чистая случайность, что я выбрался оттуда.

— Как, расскажи?

— Когда вбежали эти четверо, я.., я был в туалете.

— Понятно. И просидел там, пока они не ушли.

— Нет, потом мне удалось выскользнуть незаметно.

— Проползти мимо них?

— Прекрати юродствовать. Маша. Двое людей погибли, это повод к шуткам?

— Ну, если тебе нравится слово погибли, пусть будет так, можешь это даже назвать квартирной катастрофой.

— И вообще, — возмутился Феликс, — прекрати свой тон и прекрати свой допрос.

— Как ты узнал, что их было четверо, — не обратила я внимания на просьбу Феликса, — если ты был в туалете?

— Я определил это по голосам, — сказал он не подумав.

Доказывать ему, что не мог он по голосам определить, сколько человек ворвалось в квартиру, было бесполезно.

— Ладно, Феликс, — сказала я, — мне больше с тобой не хочется говорить, но я и так достаточно поняла.

— Что ты поняла?

— Не скажу.

— Я не понимаю только, для чего ты мне назначила эту встречу?

— Чтобы кое-что выяснить.

— Что ты хочешь выяснить?

— Сначала еще спрошу, потом скажу, что я хочу выяснить. Кто продал Владиславу ту картину, которую он продал Галине?

— Представления не имею, о чем ты говоришь, — сказал он искренне.

— У Мишель я видела картину, Сережкину картину. А теперь она у Галины, ей ее продал Владислав, откуда он ее взял?

— Понятия не имею, — проговорился Феликс, потому что теперь он понял, о какой картине идет речь, а я все больше убеждалась в том, в чем хотела убедиться — Феликс во всем этом замешан.

— Кто продал картину Владиславу, тот и убил Мишель.

— Прекрати разыгрывать фарс, — вернулся Феликс к прежней женской системе обороны.

— Ты от Вадика узнал, что какая-то идиотская картина должна помочь Галине вылечиться от ее болезни?

— Какая картина, я ничего не понимаю. Почему я только выслушиваю этот твой бред?

— Потому что ты хочешь узнать, что знаю я, а что нет.

— Мне нет никакого дела до того, что ты знаешь и чего не знаешь.

И тут я не сдержалась. Я сама не понимаю, как это произошло. Я вдруг вскочила со стула и вцепилась в последние кудри Феликса.

— Где Сережка?! Куда вы его дели, сволочи?!! — кричала я, тряся голову Феликса взад и вперед.

Феликс взвизгивал и пищал что-то, просил отпустить его.

Я опомнилась. Увидела, с каким радостным интересом уставились на нас с Феликсом все вокруг. Я отпустила его волосы и быстро пошла к выходу.

Я ничего не узнала, но я знала, что мне нужно делать — мне надо узнать, кто та женщина, которая была любовницей Вадика и Владислава, найти ее. Вот только как ее найти?

Я быстро пришла в себя после своей небольшой истерики. Если честно, то подобного я за собой не помню, никогда со мной такого еще не случалось. И все из-за него, из-за Сережки.

Как же мне найти ту женщину, любовницу Вадика и Владислава и Феликса?

Знаю — я должна проследить за Феликсом, увидеть женщин, с которыми он встречается, и из них вычислить ту, о которой говорила Галина, если только она не фантазировала: как у бывшей стриптизерши, у нее в этом вопросе может быть богатое воображение.

* * *

Я посмотрела на себя в зеркало и осталась недовольна — в рыжем парике я выглядела ничего себе, но он слишком бросался в глаза. Я сняла его и померила черный: длинные прямые волосы и челка, закрывающая брови.

Я купила этот парик и вышла из магазина. Прямо перед собой, через дорогу, над двойной стеклянной дверью, я увидела слово, написанное крупными буквами, «Оптика». И я сразу вспомнила Сережкины слова, забыла, по какому поводу он сказал, что ничто так не меняет женское лицо, как очки, он имел в виду не темные солнечные очки, а очки с диоптрией.

Я перешла по подземному переходу на другую сторону улицы и вошла в этот магазин.

Очки я выбирала себе, наверное, полчаса, не меньше. Мне "не нужны были с диоптрией, мне нужны были с простыми стеклами, и таких было полно, но ни одни из них мне не нравились — мне нужны были такие, чтобы как можно сильнее уродовали мое лицо. И наконец я нашла: у них были простые, но чуть дымчатые стекла и толстая пластмассовая оправа. Большее уродство представить было трудно. Как только я посмотрела на себя в зеркало в этих очках, сразу поняла — это то, что мне нужно — в них даже без парика меня можно было узнать разве что по голосу, но если надеть еще и парик, то я представила, что из этого получится. Я их купила и поехала домой.

Дома я надела Сережкины джинсы и его рубашку. Вместе с дымчатыми очками и париком я выглядела так, что даже самый неприхотливый сексуальный маньяк, встретив меня ночью, кроме скуки, ничего бы не почувствовал.

Осталось только сменить машину, потому что моя слишком заметна. Но это было проще, чем выбрать парик или очки. Я позвонила одной своей знакомой и предложила ей на время поменять ее зеленую «Ниву» на мою красную «БМВ». Я ей сказала, что еду в какое-то дачное место, где асфальтовые дороги еще не проложены, и пообещала вернуть машину в целости и сохранности. Эта моя знакомая не стала думать, а сразу согласилась.

* * *

Я ехала за Феликсом так, чтобы между нами было все время две-три машины. Восемьдесят километров в час для Феликса предельная скорость, и держаться за ним, не отстать от него было не трудно, тем более «Нива» довольно высокая и из нее все хорошо видно.

Минут через" двадцать, предупредив меня сигналом поворота, Феликс с Садового кольца свернул в какие-то дворы, и скоро его машина остановилась у подъезда одного из домов. Я свою остановила у соседнего.

Феликс вошел в подъезд, у которого остановился, а я закурила и стала ждать. Курю я вообще-то редко, только в компании, когда немного выпью или когда сильно нервничаю. Последнее время я стала курить больше, Я прождала еще полчаса и поняла, что я ничего таким способом не узнаю, потому что ждать — это не то состояние, в котором я могу долго находиться, особенно когда не знаешь, чего именно ты ждешь.

Наконец Феликс вышел, с ним была женщина. Я присмотрелась к ней. Это была Туся, правда, сейчас вместо пеньюара на ней было платье.

Получалось все же, что Туся не случайная подружка Феликса, а постоянная его любовница, и не так, между делом, а у них все серьезно, это понятно хотя бы потому, что он зашел за ней. Даже если бы он ее просто ждал у подъезда в машине, это говорило бы о многом, а уж если заходит к ней домой, то тут и говорить много нечего и так все ясно.

Надо же, я ведь понятия не имела, что у него есть вторая жена, а как еще по-другому ее назвать? И она тоже не может быть той женщиной, которая мне нужна, потому что эту Феликс не стал бы делить с Вадиком и Владиславом.

И тут у меня появилась одна идея: Феликсова Туся поможет мне. Но спешить не надо, а надо все обдумать.

Больше за Феликсом я следить не стала.

* * *

Я поднялась на не застекленную веранду и постучала в дверь. Было еще только часов десять утра..

Галина долго не открывала, наверное, я ее разбудила или не смогла разбудить. Я постучала еще раз.

Дверь открылась. Такой страшной тоски в глазах я еще ни у кого не видела. Галина молча смотрела на меня, и я от этого ее взгляда стала чувствовать себя неодушевленным предметом. Я поняла, что Галина уже знает, что случилось с Владиславом и Вадиком.

— Мне можно войти? — осторожно спросила я.

— Проходите, — почти шепотом сказала Галина и, повернувшись, ушла в темноту.

Я прошла вслед за ней, закрыв за собой дверь. Глазам долго пришлось привыкать к темноте, прежде чем я стала различать что-то, кроме слабенького огонька свечи.

— Я выпила десять таблеток, они мне не помогают, — услышала я слабый голос Галины.

— Каких таблеток? — зачем-то спросила я.

— Феназепам и реланиум. Других, более сильных у меня сейчас нет, все кончилось, Владислав обещал принести. А мне сказали, что его теперь нет.

— Я знаю, — сказала я.

— Вы пришли мне сказать об этом?

— Нет.

— Мне об этом уже сказали, — как будто не услышала она меня. — Приходила его жена и сказала.

— Чья жена?

— Владислава.

— У него есть жена?

— Она пришла мне сказать, чтобы я завтра же уехала отсюда.

— Я не знала, что у него есть жена.

— Они давно не живут вместе. У нее квартира в пятиэтажном доме здесь, недалеко.

— Вам некуда отсюда уехать?

— У меня большая квартира в Москве. Я не знаю, как туда добраться.

— У вас много вещей?

— У меня только картины.

— Тогда я смогу вас перевезти.

— Я давно хотела уехать отсюда, Владислав меня не отпускал.

— Почему?

— Он не хотел, чтобы я уезжала отсюда.

— Но зачем вы нужны им именно здесь?

— Из-за художника. Он не хотел, чтобы я сама с ним связалась, он хотел быть посредником.

— Я могу прямо сейчас отвезти вас домой, — предложила я.

— Нет, только не днем. Слишком яркое солнце и вокруг так много места, такие большие пространства. А она требует, чтобы я как можно скорее отсюда уезжала.

— Жена Владислава?

— Да. Она ушла полчаса назад. И вчера вечером она приходила, сказала про Владислава.

Интересно, а про Вадика ей сказали или нет? Но не я, во всяком случае, скажу ей об этом.

— Если меня положат в больницу, — продолжала Галина, — я тогда не смогу найти художника, который напишет мне картину.

— Мне тоже очень нужно найти его.

— Значит, вы мне поможете?

— Конечно. Мы друг другу поможем. А пока вы собирайте вещи, вечером я заеду за вами.

— Да, когда стемнеет. Вы обязательно приедете?

— Обязательно. И тогда мы с вами поговорим, я кое-что придумала.

Я пошла к выходу. Она проводила меня до двери и закрыла ее за мной.

Я собиралась уже сесть в машину, как увидела, что к дому быстро идет какая-то женщина и с ней еще двое мужчин. По тому, как она упорно еще издали смотрела на меня, я поняла, что женщина хочет мне что-то сказать.

— Вы приезжали к этой? — спросила она, не успев еще подойти ко мне, и кивнула на дом.

— Вы о Галине спрашиваете?

— Да, об этой сумасшедшей.

— Желаю вам так же помучиться, — вежливо пожелала я ей. — А что вы хотели мне сказать?

— Я хотела спросить. Это ваша мать?

— Нет. Еще какие вопросы?

— Никаких. Я хочу сказать, что через пять минут ее здесь не будет.

— А это двое помощников, — я указала на мужчин, — чтобы выкинуть больного человека на улицу?

— Это мой муж.

— Один в двух лицах.

— Прекратите хамить.

Я не знала, в чем заключалось мое хамство, но решила. не уточнять.

— Владислав тоже был вашим мужем?

— Да.

— Вы с ним разведены?

— Какое это имеет значение?

— Вы прописаны в этом доме?

— Это не имеет никакого значения.

— Значит, нет. У вас есть документы, которые доказывали бы что после смерти вашего бывшего мужа вы можете вступить во владение принадлежавшего ему при жизни недвижимого имущества? — Мне нравились мои казенные фразы, я была уверена, что на таких людей, как эта бывшая жена Владислава, они подействует лучше всего. Я не очень ошиблась.

— Вы кто такая? — Голос женщины перестал быть просто наглым, теперь он был откровенно наглым.

— Если не хотите осложнений, — сказала я вместо ответа «кто я такая», — то потерпите до вечера. Я ее увезу отсюда, и тогда вы можете хоть сжечь этот дом, правильнее всего это будет сделать ночью, ночью пожар всегда красивее смотрится.

Мужчины не вмешивались в наш разговор, и это утешало, потому что если мужчина вмешивается в женский спор, то это, значит, такой мужчина, которого легче убить, чем что-то ему доказать.

Я села в машину и завела двигатель.

— Если к завтрашнему утру она будет еще здесь…

Что она сказала дальше, я не услышала, я с силой нажала на педаль газа, и маленькая «Нива» заревела так, что было видно только, что женщина открывает рот, будто живой карп в магазине, которого продавец только что вытащил из аквариума, но слышно ничего не было…

Я приехала к себе домой. Едва я успела войти в квартиру, как раздался телефонный звонок. Я посадила себе на ноге еще один синяк, налетев на стул (сколько их у меня еще появился, пока я найду Сережку?), и схватила трубку.

Это была та самая моя знакомая, с которой я поменялась машинами.

— Ты появилась наконец, я тебе всю ночь и все утро звоню, — заговорила она нервно, как только услышала мой голос. — Вот что, Машка, сейчас же приезжай и забирай свою машину, и отдавай мою.

— А что случилось? — не поняла я, чем ей «Нива» нравится больше «БМВ».

— Случилось такое… Почему ты со мной поменялась машинами?

— Я же тебе сказала — я ездила на дачу.

— Меня чуть не убили из-за этой твоей машины.

— Как это? Хотели угнать?

— Еще этого не хватало, чтобы я потом с тобой всю жизнь расплачивалась!

— Да успокойся, если бы тебя убили, я с тебя не стала бы ничего спрашивать. А угнать ее почти что нельзя, ее можно завести только тем ключом, который у тебя, и больше никак, там встроен какой-то чип, в общем, я в этом не разбираюсь, но знаю, что…

— Да при чем здесь какие-то чипы! Чипы, чипсы, мне все равно. Меня остановили на улице какие-то бандиты, ночью. Я возвращалась домой, мимо твоего дома проезжала, кстати, и они стали вытаскивать меня из машины. Потом поняли, что перепутали меня с тобой, и уехали.

— Какие бандиты? Кто?

— Откуда я знаю какие?

— Как они выглядели? — я спросила, но мне кажется, я догадывалась.

— Тебе фоторобот нужно составить?

— Достаточно словесного портрета.

— Да откуда я их могла запомнить! Я от страха себя едва узнала в зеркале, когда приехала домой!

— Что они хотели?

— Ничего они не хотели! Тебя они хотели!

— А сколько их было?

— Двое.

— И так и сказали, что оба сразу хотят меня?

— Не знаю, сразу или по очереди, это ты с ними сама разбирайся, а мне достаточно разборок и со своими мужиками.

— Лишний мужик в доме не помеха.

— Нет, спасибо, Машенька, таких уродов мне не надо.

— Уроды, говоришь? А сказала, что не разглядела.

— Нет, один ничего был. А второй.., нос приплюснутый, глазки маленькие, встретишь вечером на улице — три ночи не будешь спать.

— О нем мечтать? Поэтому ты мне всю ночь и звонила, хотела, чтобы я тебя с ним познакомила?

— Тебе смешно, а я и сейчас не могу в себя прийти.

— Я тоже в него с первого взгляда влюбилась, — призналась я.

— Так ты знаешь, кто это такие?

— Конечно. Они просто подумали, что ты угнала мою машину.

— Да? Ты говоришь, что ее нельзя угнать.

— Они-то этого не знают.

— А по-моему, они как раз и думали, что это ты в ней сидишь.

— Тебе показалось, Жека на тебя произвел слишком сильное впечатление.

— Какой Жека?

— О котором ты всю ночь мечтала.

— Да, впечатление не слабое. — Постепенно она начала успокаиваться.

— У него случайно не было синяка под глазом?

— Был, еще какой.

— Ну, значит, я не ошиблась.

— Мне не легче от того, что ты такая догадливая. Приезжай, забирай свою машину.

— Не волнуйся, они больше не будут к тебе приставать, теперь они знают, что на этой машине ездишь ты.

— Не надо мне такого счастья.

— А может, покатаешься еще пару дней на ней?

— Нет.

— Подумай.

— Ну, не знаю. Вообще-то я познакомилась с одним молодым человеком, а он меня видел на твоей «БМВ»…

— Значит, договорились. Я еще пару дней поезжу на твоей «Ниве», а ты себе устраиваешь личную жизнь за это время.

— Да? А что он потом скажет, когда я приеду на «Ниве».

— Скажешь, что попала в аварию и разбила машину, теперь приходится ездить на старой.

— Ладно, я подумаю.

— Подумай два дня, потом позвонишь и скажешь.

— А если я у тебя ее потом попрошу еще на несколько дней?

— Согласна, — согласилась я.

— Ну хорошо. Только если ко мне еще раз пристанет эта обезьяна…

— Мне он больше напоминает носорога.

— Носорога? Хотя, может быть, только с отбитым рогом.

— Значит, договорились, через два дня позвонишь и скажешь, на сколько тебе нужна будет еще моя машина.

— Хорошо. Смотри только мою не разбей. Я знаю, как ты носишься.

— Тогда будешь ездить на «БМВ», пока я твою не починю.

— Ну ладно, Машка. Но, если бы не Алик, ты бы меня ни за что не уговорила.

— Алик, это тот самый твой новый молодой человек?

— Да.

— А как же Леша?

— Какой еще Леша? А, ты о том. Господи, ты бы еще моего первого мужа вспомнила.

— Все поняла. Рада буду, если ты будешь счастлива.

— Тебе верю; ты не завистливая. Ну ладно, пока. Встретимся, тогда поболтаем.

— Давай, — я положила трубку.

Значит, мое похищение, точнее, похищение меня не отменяется, сделала я мудрый вывод.

И как назло Витька Леночкин куда-то уехал. Если бы он был здесь, он бы давно во всем разобрался и давно уже нашел бы Сережку. Когда он вернется? Надо позвонить Леночке.

Только я хотела взять трубку, как телефон зазвонил сам.

А это и была Леночка.

— Маша, привет. Ты куда пропала? Я тебе звоню, звоню.

— Я у Сережки ночевала.

— Да? Он что, нашелся? Вы с ним помирились?

— Не нашелся. Нет его. Я тебе и звоню поэтому.

— Это не ты мне звонишь, это я тебе позвонила.

— Да, действительно. Просто я сама сейчас хотела тебе позвонить.

— Что-нибудь узнала?

— У тебя хотела узнать, когда твой Витя приедет.

— Он звонил, сказал, что на днях должен приехать.

— Ты ему не говорила про Сережку?

— Я сказала, что вы поссорились.

— Ничего себе поссорились! Ты откуда звонишь?

— С работы, Маш, ну откуда же.

— Ты не злишься, что я тебя одну бросила там?

— Ты что, дурочка? Ты бы на меня злилась, если бы у меня были неприятности и я не могла бы работать?

— Да, конечно, нет.

— Ну а я вообще. Ты ведь моя начальница.

— Ленка, хватит говорить глупости. Я тебе давно уже сказала, что мы с тобой одинаковые, только ты свое делаешь, а я свое.

— А вместе мы делаем общее дело, — засмеялась Леночка.

— Ленок, я скоро подъеду. Мне нужно с тобой посоветоваться.

— Давай, через сколько ты будешь?

— Точно не знаю, но может быть, часа через два, у меня есть еще небольшое дело, мне с одним человеком нужно встретиться.

— Давай, подъезжай, а то я по тебе соскучилась. Вот только чем я тебе смогу помочь, не знаю. Был бы Витька.

Он, как назло, говорит, что у него там что-то не решается, какие-то проблемы у него там.

— Ну ладно, Ленок, жди меня, я скоро буду. — Я положила трубку.

* * *

Машину я остановила там же, где стояла и ждала Феликса, когда он вышел с Тусей. Одета я была в свою униформу: очки, парик, Сережкины джинсы и рубашку. Пока что я не очень хорошо себе представляла, как я с ней познакомлюсь, но это не имело значения, в подобных вещах для меня импровизация была всегда более выигрышным из всех вариантов.

У третьего подъезда Тусиного дома — именно из этого подъезда и вышли Феликс с Тусей — сидели две женщины.

Здесь росли деревья, женщины сидели в тени, и было видно, что они долго не уйдут со своего насиженного годами места.

Я прошла мимо, они без интереса взглянули на меня (на такое уродство, какое я сейчас представляла из себя, никому не интересно смотреть, вот если бы я была в своем обычном виде, они бы сразу стали обсуждать и гадать, к кому это я направилась), я вызвала лифт и поднялась на третий этаж.

Подойдя к одной из дверей на лестничной площадке, я позвонила в квартиру.

Дверь открыл мужчина лет сорока пяти с взлохмаченными черными волосами. Не брился он как минимум неделю, .так что не было понятно, небрит он или у него уже борода.

— Извините, — сказала я, сквозь дымчатые стекла рассматривая опухлости на его лице под щетиной, — мне нужна Наташа.

— Какая еще Наташа? — спросил он чуть раздраженно.

— Я не помню, как ее фамилия, она рыженькая такая.

— Здесь рыжие не живут, — сказал мужчина и захлопнул дверь.

Да мне большего и не нужно было, это я сделала так, на всякий случай.

Я снова спустилась вниз и подошла к двум женщинам, сидевшим на лавочке в тени тополей (а еще сзади рос какой-то высокий кустарник).

— Здравствуйте, — я остановилась около женщин, — вы не знаете Наташу, она живет, кажется, в этом подъезде, я квартиру забыла, у меня было записано, а я записную книжку дома оставила. Зашла в семьдесят вторую, а там какой-то мужчина сказал, что не знает никакой Наташи. Она рыженькая такая, волосы густые и вьются.

— О, нашла куда зайти, в семьдесят вторую, хорошо, что вышла, там такая Наташа живет, что не дай бог, — засмеялась одна из женщин. — А рыжая — это Зубарева, кажется? — обратилась она к другой женщине.

— Зубарева, Наташка, — подтвердила приятельница первой. — Только какого ж ляда тебя на третий понесло к этому раздолбаю, Наташка-то на седьмом живет, в восемьдесят девятой.

— А не в восемьдесят восьмой? — засомневалась первая женщина.

— Да в восемьдесят девятой, прямо надо мной, — убежденно сказала вторая и обратилась ко мне:

— А ты что, по объявлению насчет щенков к ней?

— Да, — сразу согласилась я.

— Кажется, она их всех уже продала.

— А, так это она объявления-то развесила, что продаются щенки какого-то там пики, сики, хрен его там разберешь чего, — засмеялась женщина под номером один.

— Пекинес, — подсказала вторая, — лупоглазый, с мордой приплюснутой. Тоже, собака называется.

— Значит, она всех щенков продала уже? — загрустила я.

— А может, и не всех. Только сейчас ее нет дома. Она убежала куда-то с час назад, — сообщила вторая.

— Не с час, минут с сорок, — не согласилась первая.

— Ну не сорок, а поболе будет. Но ты вот что, — обратилась ко мне вторая, таким способом хитро выиграв спор у своей приятельницы, — ты приходи часам к семи вечера, она как раз выходит гулять с этой своей мартышкой.

— Спасибо, — поблагодарила я женщин и пошла к машине. У меня уже появился очень неплохой план, как мне познакомиться и подружиться с Тусей…

* * *

Я сидела с Ленечкой в нашем кабинете и рассказывала ей все, что со мной случилось за то время, пока мы с ней не виделись. Уже рассказала.

Перед этим я заехала домой и переоделась, потому что на работе в моем партизанском камуфляже (я его захватила с собой и бросила на заднее сиденье) появляться было противопоказано, я все-таки лицо фирмы, которая занимается не чем-то, а продажей женской одежды от самых известных европейских домов моды.

После того как я Леночке все рассказала, она посмотрела на меня удивленно и, кажется, немного испуганно.

— Машка, неужели это действительно Феликс все подстроил, там, в квартире?

— Ну не Вадик же с Владиславом.

— Да, конечно. Ужас какой! Что ты теперь собираешься делать? Знаешь что, тебе нельзя домой ехать. Давай ты у меня поживешь какое-то время.

— Нет, Ленок, это совсем ни к чему, еще и тебя подставлять.

— Ну о чем ты говоришь? Ты бы стала думать, подставлять себя или нет, если бы у меня были такие неприятности? И вообще, у меня дома есть пистолет.

— Ленка, хватит говорить глупости. А пистолет свой лучше выброси, а то у Витьки же твоего будут неприятности из-за тебя. Или это его?

— Нет, он дома ничего такого не держит и про этот не знает. А неприятности? О чем ты говоришь? Да Витька пять раз откупится от всех этих ментов, они еще сами и кобуру сошьют к пистолету этому. А вообще, я этого Феликса убила бы.

— Я бы тоже так сделала, только он пока единственная надежда найти Сережку.

— Нет, Машка, мне это кажется каким-то идиотизмом, придумать такое из-за какой-то картины.

— Не из-за картины, а из-за денег Галины.

— Все равно, украсть человека — это маразм какой-то.

— Значит, я маразматичка, если так считаю.

— Знаешь что, давай поймаем этого Феликса и вое узнаем у него.

— Как?

— Да очень просто. Есть способы, что любой мужик расскажет любую военную тайну.

— Я подумаю над этой идеей.

— Здесь и думать нечего. Но я вот что хочу сказать. Ты уверена, что эта Галина такая уж сумасшедшая?

— Она не сумасшедшая, она больная.

— Ты уверена, что она такая больная?

— Я что, психиатр?

— А у меня есть знакомый психиатр. Давай ее ему покажем. Можно даже сделать так, что она не догадается, что это врач. Просто придет к ней с тобой вместе мужчина под каким-нибудь предлогом.

— Не знаю. Владислав был врачом, хоть, правда, хирургом, но все равно.

— Да некоторые знаешь как умеют придуряться, и настоящий психиатр ничего не поймет.

— Ладно, Ленок, это потом, ты мне скажи, у тебя есть знакомые, кто сможет на прокат дать собаку?

— Собаку? А какую тебе надо?

— Желательно пекинеса.

— Надо подумать. Да, есть. Когда тебе нужно?

— Сегодня, к семи вечера.

Лена сняла трубку, набрала номер. Минуты две она поговорила, прикрыла микрофон ладонью, спросила меня:

— Он спрашивает, мальчик нужен или девочка.

— Мне желательно суку или кобеля, детей я не просила напрокат.

— Да так называть просто эстетичней, не так грубо.

— Наташа Ростова была не хуже воспитана новых аристократов, но не стеснялась называть собак кобелями и суками.

— Да ладно, Машка, не придирайся. Кто тебе нужен?

— Да, Лен, безразлично.

Леночка поговорила еще минуты две и положила трубку.

— Сейчас я запишу тебе адрес. — Она взяла ручку и стала записывать адрес на небольшом листке бумаги. — Я договорилась, что ты подъедешь к шести. Квартира тебе не нужна, домой к ним не будешь заходить, там злая жена. На улице увидишь мужчину с двумя пекинесами, его зовут Леша, одного он тебе даст на час.

— На час будет мало.

— Ну, там договоришься.

* * *

В шесть часов я подъехала по адресу, который мне дала Леночка. Длинного, очень худого мужчину с двумя собачками на поводках я увидела еще издалека. Я вылезла из машины и подошла к нему. Возраст его было определить трудно, ему могло быть и двадцать пять, и сорок.

— Здравствуйте. Вас Леша зовут?

— Да. — Он посмотрел на меня такими грустными глазами, что мне захотелось за компанию с ним поплакать о его собачьей жизни.

— Меня зовут Маша. Вам Лена звонила сегодня?

— Да. Вам нужна собака?

— Ненадолго.

— Она сказала, что на час.

— Это что, слишком долго? Я хотела попросить часа на два.

— Знаете что, — заговорил Леша оживленно, — возьмите сразу двух и хоть на три часа.

— Вообще-то мне так много не нужно.

— Да? Жаль. — Его глаза снова стали грустными. Мне стало его жалко, потому что, кажется, я его поняла.

— Давайте обеих. — И я взяла у него из руки оба поводка. — Где я вас найду через пару часов?

— Здесь рядом есть небольшой парк, — он показал рукой в сторону кучки деревьев, — я буду вас ждать на первой отсюда скамейке.

— Договорились, — сказала я и потащила с собой двух лохматых собачонок.

Когда я забралась в машину и посмотрела в ту сторону, где стоял их хозяин, его уже не было, он или растворился, или какое-нибудь небольшое деревце закрывало его от меня.

Было без пятнадцати семь, когда я вышла из машины и стала прогуливаться невдалеке от дома Туей.

Туся появилась минут через десять, чуть поменьше.

Ее собачка осмотрелась, увидела двух моих и, как маленький катерок, который оттаскивает от пристани океанский корабль, с трудом, медленно, но настойчиво и изо всех сил потянула Тусю.

Наконец они оказались около нас. Собачки стали обнюхиваться, мы с Тусей обошлись без лишних формальностей.

— У вас мальчик и девочка? — сразу заинтересовалась Туся.

На собачонках не было даже нижнего белья, но именно поэтому определить их пол для меня было еще сложнее. Я вовремя вспомнила, что Леночка предлагала на выбор хоть мальчика, хоть девочку, поэтому решила, что у меня сейчас есть и то и другое.

Туся отпустила свою собачку с поводка. Я на это не решилась, мне за них отвечать перед Лешей, а ему — перед своей женой. Нет, так рисковать я не могла.

А потом начался тихий кошмар, о котором я по неопытности и простоте душевной не подумала — спокойным, ничего не значащим голосом, без особого любопытства Туся стала меня пытать: выставки и экстерьеры, ринги и родословные, клубы и вязки. Ну откуда мне знать, чья прабабушка с каким прадедушкой в каком клубе повязалась, или, говоря по-нашему по-простому, переспала, и какое место им за это присудили, а может, им за это медаль вручили, а может, и не за это, не знаю.

Она бы еще спросила, чем все это клубное действие сопровождалось: стриптизом или показом мод, а может, в это время пел Пенкин или танцевал Моисеев. Может, я что-то путаю, хоть, как и каждому нормальному человеку, собаки мне нравятся, но я никогда не интересовалась ими до такой степени, чтобы знать что-то подобное, у меня только однажды была кошка, но и та, как появилась, так и пропала, и я ее никогда не мучила и не держала взаперти, и, думаю, если ей хотелось кота, то она всегда его могла себе найти, а не ждала, пока я вспомню, что и ей ничто человеческое не чуждо.

Туся спрашивала, я не знала, что ответить, и сама задавала ей те же самые вопросы, и она с удовольствием отвечала, а я думала, как бы мне увести разговор на нужную мне тему. Не могла же я здесь с ней неделю целую встречаться, чтобы она сама мне начала рассказывать, хоть, конечно, это был бы лучший вариант — не подталкивать человека к откровенности, а подождать, когда ему самому захочется честно признаться во всех своих грехах.

Выручил странствующий трубадур, нет, скорее, менестрель, он, как им и положено, сразу начал приставать к герцогиням и баронессам. Я говорю о каком-то бездомном кобельке (шерсть у него была коротенькая, так что это понятно было сразу, да и по его наглости тоже), он очень беззастенчиво стал крутиться около наших аристократок. Это дало мне возможность, когда мы общими усилиями его отогнали (моими и Туей, собачки в этом не участвовали, даже, как мне кажется, взгрустнули, когда он все же отстал от них), перевести разговор с собак на мужчин, здесь все было гораздо проще, тем более в их экстерьере я разбираюсь не хуже любой другой женщины, хоть и не получила еще ни одной медали.

— Мой приятель, Гена, — доверчиво стала рассказывать я, — точно такой же, как вот этот вот, — я кивнула на убегавшего, но с гордо задранным хвостом кобелька, — ни одной женщины не пропустит.

И я стала рассказывать о своем близком друге, «почти муже» Гене. Правда, получалось так, что у моего Гены есть еще одна жена, которую можно было назвать этим словом без добавления «почти». Но рассказывала я о Гене не жалуясь и без укоров, а, наоборот, чтобы это могло вызвать легкую зависть. И Туся, естественно, не смогла остаться равнодушной и не могла не похвастаться и своим другом, у которого, как нарочно, оказывается тоже была жена.

Если бы мне пару дней пообщаться с Тусей, я бы так много через нее смогла узнать и сделать хорошего для Феликса… Но у меня не было на все это времени, и пришлось все делать наспех и без всякого удовольствия.

Когда я наконец дождалась и Туся все же произнесла:

— Феликс, оказалось, что у меня тоже есть знакомый Феликс, но он ездит на черной «вольво». Я нарочно это выделила, чтобы показать разницу между ее приятелем Феликсом и моим знакомым Феликсом. А потом, не знаю почему, но что-то меня потянуло рассказать об этом своем знакомом, совсем немного. Тут же я перевела разговор на другое, но Туся, как бы случайно, между делом вернула меня на прежнее место, к моему знакомому Феликсу.

Я не видела причин, почему бы мне не поболтать с приятной умной женщиной, и, без каких-либо задних мыслей, я, чтобы скоротать время до прихода моего Гены, стала рассказывать о незатейливой жизни этого Феликса.

— Ты не представляешь, — рассказывала я с веселым удовольствием, — у них там такое! Настоящее сексуальное шоу: двое «голубых», одна нимфоманка, этот Феликс и старуха лесбиянка. — Про старуху я добавила так, на всякий случай, чтобы выглядело попривлекательнее. Но, сказав это, я тут же вспомнила о Галине и, сама не знаю почему, вдруг добавила:

— Они собираются в одном доме, в Видном, это городок под Москвой. — Я еще только договаривала последние слова, а мне уже захотелось откусить свой длинный язычок, с ним такое случается не часто, но бывает, что он говорит такое, от чего потом хотелось бы отказаться, вот как и сейчас. Но через секунду я уже решила, что не стоит мне его откусывать, он мне еще пригодится, ведь не всегда он говорит только глупости. Да и вообще.

Был, конечно, риск — Туся могла все-таки оказаться той самой женщиной, которую мне очень хотелось найти, но я почти на сто процентов уверена, что это все-таки не она, не знаю почему, но мне так казалось.

После моего рассказа о моем знакомом Феликсе (который к Тусиному Феликсу не имел, естественно, никакого отношения) разговор наш стал каким-то вялым и совсем не интересным.

— Мне пора идти, — заторопилась минут через пять Туся.

— И мне тоже, — согласилась я. — Еще встретимся, я недавно переехала вон в тот дом. — Я указала на дом, около которого оставила машину.

— Да, конечно, — кивнула Туся и быстро пошла к своему подъезду.

Я тоже потащила своих пекинесов к машине…

Лешу я нашла, как мы и договаривались, на лавочке в парке. Он был такой пьяненький, что смотреть на него было одно удовольствие.

— Вы доведете их до дома? — спросила я. — А то давайте я вас провожу.

— Почему это я их не доведу? — Леша попытался распрямиться во весь свой рост.

— Ну, вы, кажется, немного выпили лишнего, — сказала я честно то, что видела.

— Да я выпил только три бутылки пива. Может мужчина от такого количества быть пьяным?

— Во всяком случае, не должен.

— Я бы вас пригласил, — порадовал меня Леша, — но у меня дома есть еще третья собака, она меня и посылает гулять с этими двумя. Сегодня вы меня, Маша, выручили, вы дали мне свободу, целых три часа свободы. — От трех бутылок пива его потянуло на высокопарность. — Вы знаете, что такое свобода, Маша?

— Знаю, — сказала я, — недавно я целый час просидела на цепи и теперь знаю, что такое свобода.

— Маша, а я уже три года на ней.

— На ком?

— На цепи. И я с нее сорвусь.

— Леша, желаю удачи. Только, когда сорветесь с цепи, не покусайте своих пекинесов, они здесь ни при чем.

— Хорошо, обещаю, — пообещал Леша.

— До свидания, Леша.

— Вы очень красивая, Маша. Вы это знаете? И ваша подруга Лена тоже очень красивая. Как в моей жизни много красивых женщин. И все они вокруг.

— Леша, это вам от трех бутылок пива кажется, что я вокруг вас. А на самом деле я рядом.

— Нет, — не согласился Леша, — вы все вокруг, а рядом со мной — моя жена. Звоните, Маша, в любое время, когда жены не будет дома, звоните.

— Обязательно, — пообещала я и пошла к машине.

* * *

Уже почти совсем стемнело, когда я подъехала к дому.

Владислава. Я оставила машину, как и прошлый раз, у ворот, прошла в калитку и уже направилась к веранде, как вдруг обратила внимание на странную вещь — в одном из окон виднелась узкая полоска света. А ведь шторы всегда были закрыты так, что даже не то что лучик света в солнечную погоду не пробирался туда, даже отсвета не было видно.

Скорее всего там сейчас хозяйничала бывшая жена Владислава: она и шторы раздвинула, и свет включила.

Но какое-то непонятное беспокойство меня остановило.

Как кошка идет себе спокойно, идет и вдруг замрет на месте и начинает внимательно осматриваться вокруг, никто ничего не слышал, никто ничего не знает, а она что-то почувствовала. Вот так сейчас и со мной, что-то женское, кошачье во мне, что-то почувствовало. И явно не бывшую жену Владислава.

Я постояла несколько секунд, подумала, потом вернулась к машине и нацепила на себя очки и парик.

Я постучала в дверь. Дверь открылась сразу и резко. Меня всю осветило ярким светом. А вот кто стоит передо мной, я видела плохо, в основном силуэт. И этот силуэт был мужской.

— Что надо? — спросил меня не очень вежливый голос, перед этим внимательно осмотрев.

— Мне нужна Галина, — ответила я чуть хрипловато от появившегося внезапно страха.

— Кто там? — спросил еще какой-то мужчина из глубины дома.

— Не знаю, — ответил тот, который открыл мне дверь. — Телка какая-то.

— Ну пусть войдет. — Голос послышался уже ближе, дверь распахнулась шире, и я увидела второго.

Когда дверь открылась широко, я смогла разглядеть лица обоих мужчин, наверное, потому что дверь слегка отражала свет. Эти двое — это были те самые, кто меня увозил тогда из дома и от которых я убежала, тогда еще Жека сидел за рулем!

— Проходите, девушка, — сказал подошедший вторым.

Я вошла в дом.

А что мне оставалось делать? Убежать? Можно было попробовать из интереса, чтобы узнать, когда они меня догонят. Могу спорить на плитку шоколада, что до машины я успела бы добежать. Но нужно еще открыть дверь, сесть в нее, закрыть дверь, поднять стекло (я его оставила опущенным) и еще нажать на защелку, блокирующую замок, а потом уже заводить.

— А где Владислав? — спросила я первое, что пришло мне в голову.

— А вам он зачем? — спросил меня второй.

— Нужен.

— А зачем он вам нужен? — это все второй приставал.

— Послушайте, а вас не учили, что отвечать вопросом на вопрос неприлично? — решила я чуть-чуть возмутиться, увидев, что они меня не узнают, и осмелев немного.

— Девушка, мы же вас не из любопытства спрашиваем.

— А из чего?

— Из принципа, — засмеялся тот, который первым открыл дверь.

— Ну, если из принципа, тогда я тоже из принципа не скажу, зачем он мне нужен.

— Шурик пошутил, мы не принципиальные, — успокоил меня второй. — Так зачем вам нужен Владислав?

— Зато я не шучу, зато я принципиальная, поэтому если я первая спросила, то вы первые и отвечать должны.

— Перед кем? — спросил тот, которого второй назвал Шуриком.

— Есть такие понятия, как вежливость и культура, и еще воспитанность, и они не только предполагают, но и обязывают мужчину к определенному поведению в общении с женщиной, — все это я высказала тоном учительницы начальных классов, отчитывающей четвероклассника зато, что он дернул свою одноклассницу за косичку.

— Тогда позвольте представиться, — заговорил тот, который вторым подошел к двери, — меня зовут Вениамин, можно просто Веня, моего приятеля Александр, можно просто Шурик, а теперь, как этого требует воспитание, позвольте узнать ваше имя.

— Слушай, Вень, хватит, — заговорил Шурик, — Владислава нету, и пусть она гуляет.

— Правда, он невоспитанный и грубый? — спросил меня Веня.

— Правда, — согласилась я.

Конечно, самым лучшим для меня было бы послушаться совета грубого и невоспитанного Шурика и пойти погулять.

Но я обещала Галине увезти ее отсюда, и мне хотелось хотя бы узнать, где она. А еще интересно, что здесь делают эти двое? Раз уж они меня не узнают, почему бы этим не воспользоваться? Хотя я уже догадывалась, что они приехали за Галиной. Только вот где она?

— Слушай, Вень, — начал объяснять своему приятелю Шурик, — сейчас должна приехать та телка, зачем эта здесь нужна?

— А чем тебе мешает эта девушка? Да, — обратился он ко мне, — вы так и не сказали, как вас зовут.

— Аня, — назвала я себя.

— Чудесно, Анечка. А теперь, может быть, вы скажете, зачем вам нужен Владислав?

— Не скажу.

— Почему? — удивился Веня.

— Потому что у меня к нему личное дело и остальным знать об этом совсем не обязательно.

— Бывают случаи, когда приходится рассказывать о своих личных делах.

— И что, сейчас тот самый случай?

— Именно.

— И что это за случай такой?

— Хорошо, расскажу. Вы присаживайтесь, — указал он мне на стул.

Я посмотрела на него сквозь свои дымчатые стекла. Веня внимательно рассматривал меня. Шурик недовольно качнул головой, выругался одними только губами и уселся в кресло.

— Все дело в том, — начал Веня, — что Владислав умер.

И, как мы предполагаем, смерть его была насильственной.

— Кто это — вы? — спросила я.

— А почему, Аня, вы не удивляетесь, что Владислав умер?

Действительно, удивиться я забыла.

— Потому что я вам не верю, — сказала я.

— С вами, Анечка, интересно. Вы находчивая. Я это и раньше заметил.

Мне стало нехорошо. Значит, этот Веня узнал меня и теперь просто издевался, но на всякий случай я спросила:

— Когда это раньше? Мы с вами раньше не встречались.

— Может быть. Я еще не совсем уверен в этом.

— В чем?

— Что вы та, кто нам нужен, кого мы здесь вот уже два часа ждем.

Точно, он меня узнал, поэтому и не послушал совета Шурика и не выгнал меня. Мне бы сразу догадаться, они ведь не просто так здесь, они по какому-то делу, пусть даже они приехали за Галиной, все равно каждый посторонний человек — лишний, а он не только не хочет от меня избавиться, а еще и задерживает. Но самой признаваться я ни в чем не собиралась, особенно в том, что я та самая, кто им нужен, пусть докажут это.

И именно к этому, к доказательству, Веня и приступил:

— Анечка, вы снимите очки, и тогда, может быть, вас можно будет назвать другим именем.

— А вы не слишком нагло себя ведете?

Такое мое поведение может показаться глупым, даже если этот Веня и не уверен до конца, что я именно та, кто им нужен, то ему ничего не стоит самому снять с меня очки и убедиться, прав он или не прав. Но мне теперь нужно было потянуть время, потому что признаться никогда не поздно, а вот может случиться так, что я что-то придумаю или вдруг, например, землетрясение начнется, и тогда я смогу уже без всяких помех выбираться из-под развалин дома. Но откуда они узнали, что я должна сюда приехать?

— А вы не любите, когда мужчина себя ведет с вами нагло?

— Не люблю.

— Обманываете. Женщины не любят скромных и застенчивых.

— Ну все, мне надоело выслушивать вашу достойную женского обожания наглость. — Я поднялась со стула и направилась к выходу.

— Анечка, — сказал он спокойно вслед мне, — как говорили в прежние времена: вход — рубль, выход — два.

— Так говорили уголовники, — отозвалась я, не оборачиваясь и стараясь быстрее оказаться у двери. Да я и была уже около нее и даже взялась за ручку и дернула ее. Дверь была закрыта.

— Я же говорил, — спокойно сказал Веня, выход дороже.

Я стала открывать замок. Я открыла его, но Веня, а вместе с ним и начавший уже кое-что понимать Шурик, а может, он и не начал ничего понимать, а просто за компанию, быстро подошли ко мне.

Они взяли меня под руки, повели обратно и усадили, теперь уже в кресло.

— Ну, Анечка, вы сами снимете очки, или мне нужно снова быть невежливым и невоспитанным и помочь вам?

А заодно и парик. Ведь это парик, ведь вы не покрасили волосы?

— Парик, парик, — успокоила я его и сняла и парик и очки.

— Ни хрена себе! — удивился Шурик. — Как ты ее только вычислил, ее бы мама родная не узнала!

— Ну голос она не изменила же.

Шурик пожал плечами:

— Если бы она закричала, как в прошлый раз, я, может, и узнал бы ее по голосу. У меня тогда чуть перепонки Не полопались.

— Ну, я тоже ее узнал не сразу, сначала просто захотелось посмотреть, кто к нам пришел в гости. Теперь вас Машей можно называть? — спросил Веня.

— Называйте, — разрешила я.

— Маша, вы обещаете больше не кричать, или нам нужно вам пластырем заклеить рот?

— А что, вы так боитесь женского визга?

— Ваш слишком сильно бьет по нервам.

— А пластырь вы с собой захватили?

— Зачем? Наверняка у Владислава найдется в аптечке, он ведь врач.

— Тогда обещаю не кричать.

— Даете слово?

— Даю. Честное слово женщины.

— Ну-у, кто же станет полагаться на такое?

— Вы хотите, чтобы я вам дала слово мужчины?

— Хорошо, — согласился Веня, — пусть остается слово женщины.

— А где Галина? — спросила я.

— Ее увезли отсюда.

— А мы чего сидим здесь? Еще кого-то ждем?

— Конечно. Мы ждем, когда вернется Жека, он поехал отвозить Галину, а мы вас здесь остались ждать, когда он вернется, тогда мы тоже уедем отсюда.

Почему-то им в голову не приходило, что я сюда не пешком пришла. Может быть, они думают, что я приехала на электричке? Ну и пусть думают, я не собираюсь говорить, что у ворот стоит моя машина.

— Можно задать несколько вопросов? — спросила я.

— Конечно, сколько угодно. Все равно придется ждать, пока вернется машина. Но что на все отвечу, не обещаю.

— Это Галина вам сказала, что я должна приехать сюда?

— На этот вопрос не отвечаю.

— За что убили Мишель?

— Этого я не знаю. Но могу сказать, что мне ее жалко.

Красивых женщин всегда немного жалко. Даже если это стерва. Вы, Машенька, тоже красивая.

— Это вы говорите в смысле, что меня тоже убьют?

— Нет, это просто так. Я же сказал, что не знаю, что случилось с красивой Мишель, поэтому мои слова могут значить только то, что я не знаю, что с вами, тоже красивой, сделают.

— Зачем тогда я вам нужна?

— Мне? Нет, мне вы не нужны. Если бы мы с вами встретились при других обстоятельствах, тогда другое дело. Как и каждая красивая женщина, вы могли бы пригодиться для чего-нибудь любому мужчине.

— Кто вам приказал меня поймать?

— Мне никто ничего не может приказать.

— Это слишком самоуверенное заявление, но не имеет значения. Кто тогда вас попросил об этом?

— Если бы меня просто попросили," я бы послал такого человека очень далеко.

— Хорошо, кто вам заплатил?

— А этого я сказать не могу.

— Послушайте, вы ведете себя не честно,., — возмутилась я. — Вы обещали ответить на мои вопросы, а сами не отвечаете.

— Я же сказал, что не смогу ответить на все.

— Но вы не ответили ни на один.

— Я не виноват, что вы задаете такие вопросы, на которые я не могу ответить.

— Хорошо, кто написал оперу Римского-Корсакова «Царская невеста»?

Веня усмехнулся.

— Вень, ты чего, не знаешь? — расстроился за своего приятеля Шурик.

— Шурик, я тебе потом скажу, одному, — пообещал ему Веня. Он посмотрел на меня:

— Знаете, Маша, мы с вами знакомы всего минут пятнадцать, не считая первой встречи, а вы меня уже очень сильно удивили.

— Чем?

— Такое ощущение, что вы совсем не боитесь, так не бояться может только очень глупый человек с полным отсутствием воображения, а вы мне кажетесь неглупой, и воображение у вас тоже есть.

— У меня, кроме воображения, есть еще один вопрос, — сказала я.

— Я уже говорил — сколько угодно.

— Но я хотела бы, чтобы на этот вы ответили.

— Я не буду обещать.

— Где Сергей?

— Какой Сергей?

— Художник.

Прежде чем ответить, Веня задумчиво вздохнул. Задумался.

— Все неприятности, — наконец заговорил он, — как мне кажется, у вас именно из-за этого художника Сергея.

Но я могу и ошибаться…

— Я не спрашивала у вас, из-за чего и почему у меня неприятности, об этом я знаю лучше вашего. Я спросила, где он.

— На этот вопрос я тоже не могу ответить. — И на этот раз в его голосе не было шутливой издевки, с которой он все время разговаривал.

— Вы можете хотя бы сказать, жив он или нет? — Я едва удержалась, чтобы не сорваться на истеричный крик. Но что-то такое все равно промелькнуло в моем голосе.

Веня, кажется, это заметил, и скорее всего это мне тоже только кажется, ему стало жалко меня. Впрочем, в его жалости я совсем не нуждалась. Но главное, он ответил на этот мой вопрос.

— Да, он жив. Не знаю только, сколько времени он пробудет в этом состоянии. Человек, который им очень интересуется, очень нетерпелив и даже несдержан. У нас с ним, например, был очень неприятный разговор, когда вы в прошлый раз убежали прямо из машины.

— Кто этот человек?

— Я уже сказал, что на этот вопрос я не отвечу.

— Вы сказали, что не ответите, кто вам платит. А о нетерпеливом и несдержанном я еще не спрашивала.

— Это одно и то же.

— Веня! — Я посмотрела на него, пытаясь понять, насколько мое предложение будет реальным.

— Я слушаю тебя, Машенька. Можно я буду говорить тебе ты, не против?

— Нет.

— Так что ты хотела мне сказать?

— Тебе заплатили деньги, ну, вот всем вам и Жеке вашему тоже. Правильно?

— Конечно, правильно, я сам тебе об этом сказал.

— А если я заплачу больше?

— И что?

— Ты сможешь тогда для меня что-то сделать?

— Смотря что, если тебе передачку с воли принести, то это пожалуйста: конфеты или что из шмоток, а что-то другое…

Сначала нужно узнать, что ты хочешь получить за деньги.

— Сначала я хочу, чтобы вы отпустили меня.

Веня снова вздохнул:

— Знаешь, Маша, вот этого я действительно боюсь. Знаешь, как относятся к ссученным и что делают с ними?

— Я не знаю, что значит «ссученный».

— В классическом варианте это человек, который «стучит» на своих товарищей ментам. А в нашем, это вроде библейского Иуды или проститутки, которая дает тому, кто больше заплатит.

— Ну, тогда ничего с тобой не случится, ничего такого страшного. С проститутками не делают ничего такого, чего не делали бы с другими женщинами. — Я сказала это безразличным тоном, как о какой-то ничего не значащей вещи, я попыталась этим разубедить Веню в его принципах. Идиотка. В такой ситуации надо хорошо думать, прежде чем что-то говорить, а то может все очень плохо кончиться, нет, в моей ситуации, плохо начаться. Но Веня, кажется, понял меня правильно.

— А Иуда? — спросил он. — Машенька, бесплатно поменять свои убеждения — это одно, а за деньги продаться — это совсем другое.

— Иуда потом выбросил деньги…

— ..и повесился. И даже дерево засохло, на котором он повесился.

— Ладно, считайте, что я вам этого не предлагала. Но только вы оба знайте, и этот ваш Жека тоже — у вас будут очень большие неприятности.

— Маша, все это так старо: сначала начинают угрожать, а потом предлагают деньги или сначала предлагают деньги, а потом угрожают. А ты знаешь, что я могу обидеться и вот прямо здесь, сейчас устроить тебе большие неприятности?

Можно даже самые примитивные: искалечить тебя, сломать руку или ногу. Давай лучше сменим тему и, пока Жека не приехал, поговорим, например, о музыке, можно попытаться угадать, кто написал оперу Даргомыжского «Русалка».

В это время послышалось, как кто-то снаружи открывает дверной замок, а потом дверь резко распахнулась. И, как Волк в наряде Красной Шапочки, на пороге появилась бывшая жена Владислава. Она мне такой показалась, потому что, как только увидела нашу компанию, сразу заулыбалась, как волк, но не настоящий, а из сказки, потому что настоящие волки могут по-настоящему, по-доброму улыбаться, даже нежно, я это по телевизору видела.

— Здравствуйте, — заговорила она, закрывая за собой дверь, — а я мимо проходила, смотрю — стоит машина. Я так и подумала, что это вы, — она посмотрела на меня, — приехали за этой женщиной.

— За той, — поправила я ее.

— Что вы сказали? — не поняла бывшая жена Владислава.

— Я сказала, что я приехала за той женщиной, а не за этой, потому что эта уже там.

— Где там? — все еще не понимала бывшая жена Владислава.

— Ну надо же, — засмеялся Веня и стал объяснять причину своего веселья:

— Про Эдисона рассказывают такую историю, не знаю, насколько это правда: у него в мастерской, где он работал, жили две кошки, большой кот и маленькая кошечка, они его постоянно отвлекали, приходилось открывать дверь, когда они уходили или приходили, и он решил пропилить в двери две дыры — большую для кота и маленькую для кошки, и когда занимался этим, мимо проходил сосед, простой заурядный человек, и этот сосед спросил, что Эдисон делает, тот сказал, а мужчина ему говорит, а почему не сделать только одну большую дыру, в нее ведь пройдут обе.

— Это ты к чему? — спросил Шурик.

— К тому, что около дома стоит моя машина, — объяснила я ему и спросила у Вени:

— Плохо быть бестолковым, правда?

Веня ничего не ответил.

— Так я не понимаю, — снова заговорила бывшая жена Владислава, — эта женщина еще здесь или ее уже нет?

— Ее нет здесь, — ответила ей я. — Так что, можете успокоиться.

— А что же вы здесь делаете?

— А мы теперь вместо нее, — утешила я бывшую жену.

— Что значит: «вместо нее»?

— Веня, — обратилась я к Вене, — ты такой умный, даже с Эдисоном был знаком, объясни женщине, что значит «вместо нее».

А Веню, мне кажется, развлекала эта ситуация, он уселся в кресло и, улыбнувшись, посмотрел на женщину.

— Я хочу знать, — голос женщины из непонимающего начал становиться раздраженным, — что все это означает?

— Я же вас сегодня спрашивала, — стала объяснять я, — прописаны вы в этом доме или нет. Вы сказали, что нет. Вот я и решила, что раз дом теперь ничей, то почему бы нам некоторое время здесь не пожить?

— Пожить?! Как это пожить?

— Ну как живут люди: смотрят телевизор, разговаривают, водку пьют, спят.

Женщина быстро развернулась и выскочила в дверь. Я знала, куда она побежала, а вот Веня с Шуриком едва ли.

Она побежала за подмогой, она сейчас вернется с теми мужчинами, с которыми я видела ее сегодня утром, может быть, только с одним, но все равно.

Дверь открылась. Пока она открывалась, за эту секунду я успела подумать, что женщина вернулась так быстро, потому что сопровождавшие ее мужчины ждали ее здесь, около дома. Но я ошиблась, и я очень расстроилась.

Дверь открылась.

С глупым и сосредоточенным лицом, с одним маленьким глазом и вторым, прорезающимся сквозь синяк, через порог переступил Жека.

Он сразу увидел меня, и лицо его стало счастливым.

— А, попалась, сука. — Второй его глаз заблестел от удовольствия, и Жека направился в мою сторону.

Было удивительно, как человек, у которого закрыты оба глаза, так точно ориентируется. Он шел прямо на меня и уже стал протягивать ко мне одну свою руку.

Я посмотрела по сторонам, мне даже убежать было некуда: справа, в двух шагах и чуть позади меня стоял Веня, слева Шурик, а сзади была стена. Мне стало жалко себя, хотела сказать, что и страшно, но нет, страшно мне не стало, потому что страшно мне было уже давно, как только я вошла сюда.

— Носорог, убери свои лапы, — услышала я вдруг голос Вени.

Жека повернул лицо в его сторону, один, здоровый глаз его чуть приоткрылся.

— Вень, я эту падлу…

— Заткнись, — не понял его душевных мук Веня.

— Вень, из-за нее Пашка разбился, Вень, ты не знаешь, какая это сука.

— Я сказал тебе заткнись. И ее ты пальцем не тронешь.

Тебе за это не платили, чтобы ты уродовал ее.

— Да я сам заплачу, чтобы только с ней рассчитаться за Пашаню…

— И за свой глаз. Пожалуйста, клади бабки на стол, и она твоя. Все, что ты получил, и мою долю с Шуриком не забудь доплатить, потому что я свои отдавать не собираюсь ради твоего удовольствия искалечить ее. Нам сказали ее привезти, и мы ее привезем такой, какая она есть, живой и здоровой. Все, поехали. — И он направился к выходу.

— Веня, — позвала я его, он обернулся. — Можно еще один вопрос?

— Что еще?

— Почему ты его назвал, носорогом?

— Носорогом, а что?

— Блин, какое твое дело, ты?! — возмутился Жека.

— Ему на ринге нос своротили, — вместо Вени ответил Шурик.

— Я так и знала, что ему рог обломили. Я еще хотела спросить…

— Хватит трепаться, пошли, в машине спросишь, — не стал слушать меня Веня.

А мне нужно было потянуть время, я так надеялась, что бывшая жена Владислава вернется и приведет с собой подкрепление.

И мои надежды оправдались. Веня только протянул руку к ручке двери, как она сама открылась. В дом влетела бывшая жена, и потом не спеша зашел мужчина. Я ждала, что сейчас войдет еще один, но его не было, видимо, она нашла себе сейчас только одного мужчину.

— Вот эти вот, — указала она ему на всех нас, увидела Жеку и прибавила:

— Еще один появился.

Я поняла, что мои надежды были напрасными — один против троих, да еще каких троих, каждый из них одной Рукой может справиться с этим мужчиной.

— Ладно, пошли, — снова скомандовал Веня и хотел уже пройти в дверь мимо двоих вошедших.

— Погоди, парень, — вдруг услышала я хрипловатый голос, и незнакомец положив ладонь на грудь Вени, остановил его.

Я знаю такую вещь, может, это мужской секрет, а может, и нет, но я его знаю — мужчина, когда рядом с ним женщина, особенно если это его женщина, всегда становится намного смелее. Здесь, судя по всему, был именно тот случай, и этот защитник бывшей жены не испугался трех здоровых ребят, но, возможно, еще и это было заметно, что он был немного пьяненький. А пьяные мужчины вообще любят подраться.

— Слушай, мужик, — сказал Веня, — дай пройти.

— Погоди, сначала давай разберемся.

Но тут Жека быстро шагнул к мужчине, между делом он оттолкнул в сторону женщину, та завизжала, а Жека схватил мужчину за плечо и дернул его на себя, и сразу отошел в сторону. Мужчина покатился по полу, как сбитая кегля.

Нет, такого я уже не могла допустить — люди пришли заступиться за меня (пусть они сами этого и не знали, но все-таки), а с ними так обращаются.

И я тогда схватила стул и со всей силы швырнула им в этого Жеку-носорога.

Реакция у Жеки была, конечно, хорошая, но стул — не мяч, его так просто рукой не отобьешь, у него много разных углов и ножек, и когда он летит и вращается, то не поймешь, от чего надо защищаться, и у Жеки, конечно, это не получилось, и стул попал ему каким-то своим местом прямо в лицо. Я не хотела, чтобы он попал ему именно по лицу, я не нарочно, так вышло.

Жека заревел, схватился за лицо, наклонился.

Дверь была открыта, и в ней был узенький проход, между Жекой и Веней. Жека скулил, закрыв лицо, и ничего не видел. Но мимо Вени я пробежать не смогу.

И тут вдруг началось непонятное.

Бывшая жена, оскорбленная тем, как обошлись с ней и с ее новым мужем, решила почему-то сначала на мне выместить свое негодование. Она схватила меня за руку и стала таскать из стороны в сторону. И я болталась в ее руках, как тряпичная кукла. Зато я поняла, кто она такая по профессии. Скорее всего массажистка. Такие крепкие руки могут быть только у женщин этой профессии.

Но тут ко мне на помощь почему-то пришел Шурик. Он захотел отогнать бывшую жену от меня, видимо, из принципа, чтобы доказать, кто в этом доме сейчас хозяин. И он ошибся. Бывшая жена своими руками (а может, она занималась раньше штангой?) тут же вцепилась в него.

Но и ее новый муж решил не уступать ей ни в чем. Он уже вскочил с пола. И он, как краб, вцепился в Веню, повис у него на спине.

Веня сразу закрутился, стал пытаться сбросить этого щупленького невзрачного крабика. Мужчина обхватил его ногами за пояс, а руками за шею, и Веня от этого, кажется, начал задыхаться.

И дверь теперь охранял ничего не видящий, а только скулящий и ругающийся Жека.

Дорога для меня была открыта. И я не стала ждать, чем все закончится. Я и так знала. Поэтому я проскочила мимо стонущего Жеки, который только лениво, как объевшийся кот, махнул рукой, пытаясь меня задержать, но рука его скользнула по воздуху.

Уже на бегу я достала из кармана ключи от «Нивы». Двигатель заработал, я с силой нажала на газ и так резко отпустила сцепление, что на асфальте у ворот Владиславова дома наверняка остались черные следы от всех четырех колес. Но так торопиться едва ли стоило, за мной ведь сейчас никто не гнался.

* * *

Проснулась я часов в девять.

Состояние было каким-то странным. Сначала я не поняла, почему у меня такая болезненная тоска, но потом до меня дошло — именно потому, что я теперь была уверена, нет, не уверена, теперь я точно знала, что Сережку у меня украли. Глупо звучит, понимаю, но ведь так и есть.

Раньше я только предполагала это и искала его больше потому, что чувствовала вину и все-таки надеялась, каждую минуту надеялась, что он появится: приду к себе домой или к нему, а он сидит и ждет меня, а теперь я знала точно, что кто-то его у меня украл.

Я пошла в ванную, потом приготовила кофе, потом села к зеркалу, немного подкрасилась. Я занималась всем этим, а в голове крутилась одна и та же картинка: связанный Феликс, и я его пытаю, я у него спрашиваю, куда он дел Сережку.

Я не садистка, но такой растерянности и такой злости одновременно я, кажется, никогда не испытывала.

Что касается рыжей Туей, сейчас я поняла, мой план с пекинесами и разоблачением Феликса — глупость. Допустим, Туся устроит Феликсу скандал. А что толку?

А если украсть Тусину собаку? У нее с Феликсом сейчас должны быть серьезные семейные неприятности (не у собаки, у Туей) после моего невинного разговора-разоблачения.

Нет, за собаку Феликс ничего мне не расскажет.

А если украсть Тусю? Надо подумать.

Еще мне нужно поговорить с Олей. Но только где ее найти?

Но пока позвоню Феликсу.

— Феликс, я тебе вот что хотела сказать, — начала я, когда услышала его голос. — Ты меня извини, пожалуйста, я была не права.

— Мне не нужны твои извинения, — заговорил он с презрительным раздражением.

— Феликс, зато мне нужно, чтобы ты меня извинил.

Понимаешь, Феликс, я теперь знаю, что ты ни в чем не виноват, поэтому я и хочу перед тобой извиниться. Я знаю, что виноваты во всем другие люди.

— Да? И когда же ты это поняла?

— Вчера. Я ездила в одно место, и там у меня была очень неприятная встреча. Но дело не в этом, а просто из разговора я узнала, что ты ни в чем не виноват, и узнала, кто та женщина, о которой я тебя спрашивала. Конечно, ты не мог сказать, я теперь понимаю, потому что ты сам в таком же положении, как и я. Я не могу тебе объяснить, но просто в разговоре промелькнуло твое имя, деталей я не помню, но дело в том, что у тебя могут быть неприятности.

— Какие у меня могут быть неприятности?

— Феликс, один из тех людей, с которыми я вчера встретилась, сказал такую фразу: «Феликс вообще лишний, и его пора убирать».

— Что?! Кто это мог сказать?

— По-моему, это те самые, которые тогда пришли в квартиру, где мы с тобой встретились.

— Куда ты меня привезла, — уточнил Феликс.

— Это не имеет значения, я же тебя туда привезла, чтобы с тобой там встретиться.

— Странное какое-то чередование событий, но ладно, у вас у женщин все странно, — сказал он с раздражением.

Понятно, значит, разговор с Тусей у него состоялся, и он теперь раздражен, а это значит, что она действительно не случайная его знакомая по постели, а немного больше, это хорошо.

— А откуда ты знаешь, кто там был?

— Ну понимаешь… — не нашлась я сразу, но потом нашлась, — я же видела, как они входили в подъезд. Ну, в общем, это не важно. Феликс, как фамилия Галины? — перевела я разговор и очень удачно.

— Какой Галины? — Он сразу насторожился.

— Сестры Мишель.

— Зачем тебе ее фамилия?

— Я тебе скажу, когда ты ответишь мне. Или это что, секрет?

— Турченкова ее фамилия.

— И ее дочери тоже?

— Ну а какая же должна быть фамилия у ее дочери?

— Да мало ли может мужа, может отца, может друга детства Галины — Так я не понимаю, что ты хотела мне сказать?

— О чем?

— О каких-то неприятностях, — вернулся Феликс к интересной для него теме. — Кто и что тебе говорил?

Вообще-то сначала я заговорила об этом просто так, ну, скажем, это был психологический ход, чтобы Феликс меньше обращал внимания на другие мои вопросы. А теперь я подумала, что стоит Феликса попугать, мне хуже от этого не будет, а если хуже не будет, то или не будет ничего, или будет какая-нибудь польза.

— Понимаешь, мне никто ничего об этом не говорил.

Эти люди разговаривали между собой.

— И о чем они между собой говорили?

— Я сказала уже, что ты лишний, что тебя пора убирать.

— Ты думаешь, что ты говоришь, ты понимаешь, что за все слова нужно отвечать?

— А почему я должна отвечать за то, что сказал кто-то другой?

— Кто это сказал?

— Один из тех, которые увезли вчера куда-то Галину и меня хотели с собой забрать, только я не согласилась.

— Не согласилась? — В его голосе послышалось удивление.

— Ну а почему я должна соглашаться ехать, сама не знаю куда? Они мне не сказали, куда меня хотят отвезти, поэтому я решила не ехать. Тем более их было трое. А вдруг это в одну компанию собрались маньяк, садист и продавец?

— Какой еще продавец?

— Человеческих органов. Такое может быть?

— Не знаю, — словно отмахнулся Феликс и спросил об интересующем его:

— И это были те самые, из той квартиры?

— Да. Да если бы я их и не видела раньше, я бы все равно это поняла по тому, что они сказали, я не стала тебе сейчас сразу говорить, чтобы не волновать, они упомянули Вадика и Владислава и тогда сказали о тебе, что ты тоже лишний.

— Они их упомянули?

— Да, они сказали, что тебя нужно вслед за этими.., в общем, они их обозвали, я не буду уточнять как, ну, скажем, они их назвали мужем и женой.

— Я ничего не понимаю, ты столько всего наговорила. И ничего не сказала толком. Что это за женщина, о которой ты говорила?

— Какая женщина? Я ничего не говорила.

— Ну та, о которой ты говоришь, ты узнала. О которой ты у меня в кафе спрашивала.

— Знаешь, вылетело из головы имя, сейчас попробую вспомнить. Как ее назвали… — Я задумалась. И надо же, я действительно почувствовала себя так, словно вспоминаю что-то.

— Лилит? — нетерпеливо подсказал Феликс.

— Лилит? — повторила я. — Да, точно, только мне кажется, ее называли Лолитой. А кто она такая, эта Лилит?

— Какая Лилит?

— Ну, ты сам сейчас сказал, что ее зовут Лилит.

— Кого зовут Лилит?

— Ту женщину.

— Какую женщину?

— О которой ты сказал, что ее зовут Лилит.

— Я ничего такого тебе не говорил.

— Как ты ничего не говорил, когда ты сам сказал, что ее зовут Лилит?!

— Тебе послышалось, ни о какой Лилит я ничего не говорил.

— Хорошо, — согласилась я, — не говорил значит не говорил. Но только смотри, Феликс, потом сам не пожалей.

— Угрозы, Машенька, у тебя уже вошли в привычку, как я заметил, это может плохо кончиться.

— В этом вопросе, Феликс, я пессимистка и считаю, что дальше уже хуже некуда.

— Поживешь — увидишь.

— Только не с тобой.

— Что не со мной?

— Поживу не с тобой, а мне только от этого может быть хуже.

Я бросила трубку.

Не зря я позвонила Феликсу. Случайно, от страха, у него вырвалось имя. Но тут же он еще больше испугался, что сказал это имя. Интересно, кто такая эта Лилит, которую так боятся?

Нет, без Туей мне не обойтись, она мне должна помочь.

А еще надо спросить у Леночки, вдруг она что-то знает или сможет узнать.

Я снова подошла к телефону и через полминуты услышала Леночкин голосок:

— Ой, Машка, я тебе только что хотела звонить. Уже звонила один раз, у тебя занято было. Давай скорее приезжай, у нас здесь налоговая инспекция, сразу трое притащились.

Ну вот, их мне только еще и не хватало.

— Сейчас приеду, — сказала я и положила трубку.

Через пять минут я уже ехала к себе в магазин…

Сколько раз у меня в магазине не появлялись налоговые инспектора, столько раз они ломали себе голову, как мне вместе с моим бухгалтером Таней удается скрывать лишние доходы. У меня есть очень простой способ — я просто плачу все налоги. Я не считаю их честными, но ведь спорить-то бесполезно, все равно что доказывать крокодилу: «Ты был не прав, когда сожрал вторую антилопу, тебе вполне достаточно и одной».

Как только эти современные мытари скрылись, я затащила Леночку в наш кабинет и закрыла дверь.

— Ленка, кто такая Лилит? — сразу спросила я.

— Лилит? — растерялась она. — Какая Лилит?

— Ты знаешь какую-нибудь?

— Я? А, — вспомнила она, — это что-то библейское.

Это, кажется, женщина, которая была равной с мужчиной.

— Не знаю, была она равной или нет, тот, кто ее сотворил, считал, что она ошибается, — вспомнила что-то и я.

— А почему ты об этом спросила? — стало интересно Леночке.

— Так зовут ту женщину.

— Какую?

— Которая утащила Сережку.

— Откуда ты узнала?

— Феликс проболтался.

— Да? И что он сказал?

— Ничего больше, он только случайно проговорился, что ту женщину зовут Лилит.

— И что?

— Ну как что? Нужно ее найти, и тогда я найду Сережку.

— Точно. Ты такая умница, Мура.

— Это не я умница, это до тебя плохо доходит.

— Как же, будет тут доходить, когда не успела прийти на работу, а тут эти, из инспекции. Я сразу стала тебе звонить, а у тебя телефон занят, целых полчаса звонила. Куда ты свой сотовый дела?

— Можно сказать, что потеряла, но правильнее будет, что отобрали. Ну ладно, не имеет значения. Ты знаешь какую-нибудь Лилит, кроме той, которая развелась с Адамом и вышла замуж за Сатану?

— Надо подумать.

— Ленка, но имя такое, что не часто встретишь.

— А может быть, она Лолита.

— Едва ли бы Феликс перепутал. Лолита — имя привычное, и скорее, перепутаешь наоборот, Лилит назовешь Лолитой. А он сказал именно Лилит.

— Да, наверное, ты права.

— Конечно, права. Ну, так слышала ты о какой-нибудь Лилит?

— Нет, Маш, не слышала.

— Это плохо, Ленок. Попробуй узнать у кого-нибудь из своих знакомых.

— Конечно, я только не знаю, к кому мне обратиться.

— Ленка, ко всем подряд. Вдруг кто-то что-то слышал. Я бы сама попробовала узнать, но у меня есть одна идея, поэтому нет времени.

— А что ты собираешься делать?

— Устроить счастливую жизнь Феликсу. Больше пока ничего не скажу.

— Значит, ты сейчас опять убегаешь?

— Ленка, не обижайся. Я понимаю, что тебе одной тяжело, но ты же понимаешь.

— Да о чем ты говоришь! Сейчас и работы-то нету. Вот осенью — тогда начнется… Да и вообще, хоть бы и была, у тебя неприятности, а я буду считаться, кто больше работает.

— Все, Ленок, я побежала. — И я вышла из кабинета.

* * *

Сначала мне нужно было узнать Тусин телефон. Это было несложно, потому что Туся развешивала объявления о продаже щенков.

Я объездила остановки и другие места, где вешают всякие объявления, в радиусе действия маленькой атомной бомбы (радиация не в счет), эпицентром взрыва я, естественно, считала Тусин дом.

И я нашла то, что искала — объявление, распечатанное на ксероксе, в нем говорилось, что продаются щенки пекинеса, было имя — Наташа — ее спросить, и сам телефон.

А еще мне нужна была пара помощников.

Их, помощников, я нашла у небольшого магазинчика, примерно в квартале от дома, где жила Туся: двое людей, каждому из них от тридцати до пятидесяти, точнее их возраст установить было трудно, которые согласились за пятьсот рублей помочь мне.

А еще мне нужно было место, где я спрячу Тусю. Поэтому я позвонила одной своей знакомой.

— Машка, ты? Привет! — обрадовалась она мне, как будто мы не виделись лет пять, хотя я только позавчера ей звонила и спрашивала о Сережке.

— Привет, — говорю я, — мне нужна твоя помощь.

— Смотря какая.

— Ключи от твоей дачи на пару дней.

— Подъезжай за ключами, — сказала она, — только скорее, а то я через сорок минут убегаю.

— Через двадцать буду у тебя.

— Да, хочу сразу предупредить, через два дня я сама собиралась туда поехать, и тоже не одна.

— Обещаю, что меня там не будет к этому времени.

Через двадцать минут я взяла у нее ключи. Расспросила, как мне легче найти ее дом, потому что я там была всего один раз и то случайно.

Мне нужно было еще съездить на эту дачу, чтобы не искать ее потом, и найти в доме место, где я буду прятать Тусю.

С теми двумя людьми, о которых уже упоминала, я встретилась, успев съездить на дачу и обследовать ее, потом домой — нарядиться в свой маскировочный костюм.

Все получилось очень удачно и гораздо проще, чем я предполагала.

* * *

Туся вышла почти точно по расписанию, около семи часов.

Двое моих помощников уже сидели в кустах недалеко от ее подъезда и ждали от меня знака, что объект появился. Я махнула им рукой, и операция началась.

Двое похитителей начали осторожно бросать из кустов кусочки разных вкусных, как я полагаю, для собак вещей, я купила в магазине разные, потому что не знала, что именно Тусиной собаке больше по вкусу. Это были кусочки свежего мяса, вареного, вареной колбасы двух сортов: с жиром и без жира — и консервированное питание для собак.

Слабость не только человеческая черта, у собак она тоже есть: одно дело, когда тебя дома кормят из миски, и совсем другое — пикник на свежем воздухе, я думаю, собакам это нравится даже больше, чем людям, хотя не уверена, потому что я тоже люблю жарить где-нибудь в лесу шашлык и печь на углях картошку.

Лохматый пекинесик побегал по двору, когда Туся отпустила его с поводка, и в конце концов наткнулся на праздничный ужин под открытым небом. Он доверчиво стал подбирать набросанные кусочки. Теперь я боялась двух вещей: как бы откуда не появился тот бездомный Казанова, который в прошлый раз чуть не изнасиловал наших пекинесиков, и еще боялась того, что Туся, когда увидит, чем питается ее самый слабый здоровьем член семьи, закатит истерику и испугает двоих моих помощников, спрятавшихся в кустах и карауливших добычу.

Но все обошлось.

Пекинесик, никем не одернутый, не призванный к порядку и осторожности, забился наконец в кусты.

Я следила, и я видела, как его вдруг накрыло что-то темное — это была приготовленная заранее большая тряпка.

Я, как только увидела, что задуманное мной преступление совершилось, сразу побежала к тому месту, где мы договорились встретиться, если все получится удачно.

Рассчитавшись со своими помощниками, я посадила пекинеса на заднее сиденье, и мы с ним, а точнее, с ней, потому что это была девочка, правда, уже не после первых родов, уехали…

Вторую часть плана я могла выполнить только одна. Не потому что только я на это способна, наоборот, здесь мне помощь нужна еще больше, но ни к кому никогда я за ней не обратилась бы.

Мне нужно было решить, когда позвонить Тусе. Сразу нельзя, потому что должна же я сначала найти ее собаку, потом сообразить, что она ее, и вообще потянуть немного, чтобы она поволновалась, тогда у нее меньше будет вопросов и подозрений. Было бы правильнее всего позвонить часа" через три, не меньше, а еще лучше через три дня. Но я не могу столько ждать.

Но есть и еще причина, по которой долго ждать нельзя.

Туся сразу может позвонить Феликсу и пожаловаться ему, рассказать о своем несчастье, и он тогда приедет к ней. А это мне совсем уже не нужно — он станет везде ее сопровождать. Это все из расчета, что у них такие отношения, на которые я надеюсь. Потому что если он не будет делать вид, что волнуется вместе с ней из-за ее собачки, которую, может быть, ненавидит, то у меня ничего не получится, тогда он может плюнуть не только на собаку, но и на Тусю. И это будет значить, что мой план не удался.

Я доехала до ближайшего метро, где были телефоны-автоматы, и набрала Тусин номер.

Когда я позвонила в четвертый раз, трубку взяли и я услышала расстроенный и взволнованный голос.

— Да, алле, я слушаю, алле!

— Здравствуйте, это Наташа? — спросила я.

— Да, это я, я вас слушаю, алле.

— Вы знаете, — начала я, — я не уверена, туда ли я звоню. Дело в том, что я видела объявления о продаже щенков пекинесов…

— Да, это мои объявления. Только понимаете… Господи, у меня такое несчастье, я ничего не соображаю толком. Щенков, вы извините, щенков нет. Вы извините, у меня тут…

— Я не по поводу щенков, — перебила я ее, — я о другом хотела сказать.

— Да, я слушаю вас. Только, пожалуйста, побыстрее говорите. Я забежала домой на секунду, у меня пропала моя Ритуля.

— Я именно по этом поводу и звоню. Телефон я ваш просто запомнила, потому что они похожи, я рядом живу.

Мы с вами немного знакомы, теперь я в этом уверена, потому что вы сказали, что пропала ваша Ритуля. Вы не помните меня, у меня два пекинеса?

— Да, да, я помню.

— Ваша Ритуля у меня, — смогла наконец я осчастливить Тусю.

— У вас?! Ой, надо же. Как она у вас оказалась?

— Я вышла прогуляться со своими, а ваша сама к нам А подбежала. Вспомнила своих знакомых.

— Ой, Господи. А я чуть с ума не сошла. Я на секунду отвернулась, смотрю, а ее уже нет.

— У меня тоже такое было один раз, поэтому я теперь своих с поводков не отпускаю.

— Да, так и я теперь буду поступать. Когда я с вами могу встретиться, я сейчас вас смогу увидеть?

— Конечно. Только знаете, я звоню не из дома. Но я здесь недалеко. Сейчас вам объясню, где мы встретимся. — Я ей коротко объяснила, где мы с ней встретимся. — Давайте минут через пятнадцать. Нет, давайте минут через двадцать — двадцать пять, мне нужно забежать еще в одно место.

— Я буду там через пятнадцать минут, я вас подожду, если что.

Мне именно это и нужно было: чтобы она раньше вышла — на всякий случай, потому что я не знала, как там с Феликсом, может, он уже спешит к ней; а самой мне нужно было опоздать, чтобы дать «моему Геночке» — тому самому, о котором я Тусе рассказывала и которого в природе не существует, — дать ему возможность успеть уехать.

Я опоздала минут на десять. Эти десять минут я стояла невдалеке и наблюдала, как Туся нервно прохаживается от остановки, где мы договорились с ней встретиться, до ближайшего столба и обратно.

Мне было ее жалко. Но что мне было делать?

Наконец я не выдержала Тусиных мучений и быстро пошла к остановке. Она издалека узнала мои огромные дымчатые очки и бросилась ко мне.

— Здравствуйте. Извините, что задержалась, — сразу начала я оправдываться.

— Ничего, ничего, — перебила меня Туся. — А где Ритуля?

— Наташа, у вас с сердцем все нормально? — на всякий случай спросила я.

— Да, а что? — заволновалась Наташа.

— Да нет, я просто так, а то вы так нервничаете. — И я перешла к главной теме. — Я ее оставила у Гены дома, там и мои тоже. Это здесь, рядом. Пойдемте, я приведу вашу Ритулю.

Мы направились к одному из домов, в котором вроде бы как жил «мой Гена».

— Подождите пять минут, — попросила я и, оставив Тусю на улице, вошла в подъезд.

Я поднялась на лифте на последний этаж, а потом не спеша стала спускаться вниз по лестнице. Но последние два этажа я пробежала.

Из подъезда я выскочила взволнованная, как наседка, у которой пропал ее единственный цыпленок.

— А где Ритуля? — сразу занервничала и Туся.

— Ой, Наташа, какая глупость. Вы представляете, этот мой Гена, он невероятный глупец, — заоправдывалась я, как семиклассница, которую подружка застукала, когда та целовалась с ее мальчиком. — Он не очень любит моих малышей (имеются в виду собаки), он всегда говорит, что им место на даче, а не дома, что они там должны сторожить огород, чтобы вороны не поклевали рассаду. Вот, он оставил записку, — и я протянула Тусе листок бумаги, на котором раньше написала небольшое послание самой себе, точнее, от «моего Гены» мне.

В записке «Гена» говорил, что он кое-как еще терпел двух лохматых нахлебников, которые сжирают в доме все самое лучшее, а ему ни «Чаппи», ни «Педигри» не достается, но когда их целых три штуки, он этого терпеть не намерен, что он повез их на дачу и что пусть они там ловят мышей.

Я давно заметила, что рыжие люди выносливее других, поэтому не очень опасалась, что Туся грохнется в обморок прямо на асфальт. Она оправдала мою наблюдательность и в обморок не упала, а только забормотала:

— Как это, что значит «мышей»? Он у вас сумасшедший, этот ваш Гена? — обозлилась наконец она.

Мне было ее жалко, но больше я злилась на Феликса, что мне из-за него приходится мучить ни в чем не виноватую женщину. Хотя, это тоже еще неизвестно.

— Я сейчас же поеду туда, — стала я ее успокаивать, — я вернусь через два часа, мне все равно нужно быть дома, у меня здесь есть еще важное дело. Вы подождите меня, я скоро вернусь. Вон моя машина, я быстро съезжу туда и обратно.

— Я поеду с вами, — сразу же решила Туся.

На другое я и не рассчитывала.

— Тогда поедемте скорее, а то вдруг ему придет еще в голову пустить их в лес поохотиться.

— В лес? Поохотиться?!

— Поедемте, Наташа, давайте не будем терять время.

Туся добежала до машины вперед меня, я еще только подходила к водительской дверце, а она уже нервно дергала за ручку другую, с пассажирской стороны.

* * *

Всю дорогу я успокаивала Тусю, уговаривала не волноваться, говорила, что с ее Ритулей ничего не случится. И я не обманывала, потому что ее Ритуля в это время сидела у нас за спиной в большой спортивной сумке.

Я очень боялась, что Тусина девочка, как она ее еще называла, начнет скулить, поэтому на всякий случай "я довольно громко включила приемник.

Но Ритуля оказалась на редкость спокойной, она сидела в сумке тихо, словно аквариумная рыбка.

Мы подъехали к дому, к даче моей знакомой. Это был одноэтажный деревянный дом с деревянным забором, огораживающим двор. Во дворе росли большие сосны, а дальше, за домом, начинался настоящий сосновый бор. Очень красивое место. Здесь можно было жить даже зимой, потому что здесь было то, что называется централизованным отоплением, а проще говоря, трубы и батареи, по которым зимой текла горячая вода.

Я загнала машину во двор, заглушила двигатель.

— Наташа, подождите минутку, — попросила я Тусю, выходя из машины. — Я только посмотрю, а то знаете… — Я сама не знала, что именно ей нужно знать, но мне нужно было кое-что приготовить.

Я открыла заднюю дверь «Нивы», вынула оттуда спортивную сумку и пошла к дому.

Входя в дом, я обернулась, посмотрела на Тусю. Лицо у нее было встревоженное, наверное, ее расстроила закрытая на замок дверь.

Я отнесла сумку в ту комнату, которую уже приготовила для Туей, открыла «молнию». Ритуля выбралась из нее и не спеша стала обходить комнату, изучая и обнюхивая ее. Я "прикрыла дверь и снова вышла на улицу.

Туся уже выбралась из машины и осторожно подбиралась к террасе дома.

— Что? Его нет? — спросила она тревожно.

— Кого? — тоже спросила я.

— Гены вашего.

— Нет, Наташа, его вообще нет. Но ваша Ритуля здесь.

— Правда? — В голосе Туей послышалось радостное облегчение.

— Проходите. — И я пропустила ее в дом. — В той комнате, — показала я, где Туся может наконец воссоединиться со своей ненаглядной Ритулей.

Туся быстро прошла в комнату. Послышались радостные вскрики, нежные ласковые слова, поцелуи и все остальное, как это и положено. Я позавидовала ей, осторожно прикрыла дверь и повернула в замке ключ.

Я знаю, что я сделала. Знаю, потому что сама совсем недавно была в подобной ситуации, разница только в том, что ни Тусю, ни ее собачку никто не посадил на цепь. Но это маленькая разница. И я сразу стала успокаивать себя тем, что Туся скоро выйдет отсюда. Даже если Феликс мне ничего не скажет, я же все равно ее выпущу. Только сейчас меня это почти не утешало, потому что только что я лишила человека свободы без всяких причин и прав. Да и какие здесь могут быть права?

Скоро счастливые всхлипывания прекратились, а потом раздался осторожный стук в дверь.

— Да, Наташа, я слушаю вас, — отозвалась я.

— Вы знаете, дверь почему-то не открывается, — сообщила она мне.

— Я знаю. Это я ее закрыла.

1 — Тогда откройте, нам пора ехать. Вы ведь сразу собираетесь ехать обратно?

— Да, я сейчас уже поеду.

— Тогда откройте.

— Не могу.

— Почему вы не можете открыть дверь? Она захлопнулась, и у вас нет ключа?

— Нет, Наташа, она не захлопнулась, то есть захлопнулась, но не сама, это я ее закрыла.

— Зачем?

— Чтобы вы оттуда не вышли.

— Я не понимаю, что значит, чтобы я не вышла?

— Мне нужно, чтобы вы некоторое время посидели здесь.

Это ненадолго, не волнуйтесь. Может быть, всего несколько часов вы здесь побудете, а потом я вас выпущу. Это будет зависеть от обстоятельств.

— Что за бред вы несете? Откройте дверь сейчас же.

— Мне сначала нужно поговорить с Феликсом, а потом я выпущу вас.

— Я не понимаю, при чем здесь Феликс?

— Мне нужно у него кое-что узнать.

— Тогда при чем здесь я?

— Вот это я у вас и хотела уточнить.

— Что уточнить? Откройте дверь и тогда уточняйте.

— Так не получится, вы тогда убежите.

— Куда убегу?

— Домой.

— Зачем мне убегать домой?

— Не знаю, может, потому что дома человеку привычней.

— Послушайте, вы можете перестать заниматься глупостями и открыть дверь?

— Наташа, у меня к вам есть одна просьба.

— Какая еще просьба?

— Мне нужно, чтобы вы написали Феликсу записку.

— Какую записку?

— Что вас украли и требуют за вас выкуп.

— Вы сказали, что вам нужно только поговорить с ним.

— Да, но так проще, я возьму выкуп общением с ним.

— Никаких записок я писать не буду.

— Но вы же не хотите просидеть здесь неделю, а может, две?

— Вы сказали, что только несколько часов.

— Да, если Феликс сразу поверит, что я вас украла, но для этого нужна ваша записка, а без нее он может долго не верить этому, и все это время вы будете сидеть здесь.

— А моей записке он поверит?

— Он знает ваш почерк?

— Знает.

— Тогда почему не поверит, тем более вы, конечно, знаете, что написать, чтобы он поверил.

Наташа некоторое время обдумывала мое предложение, потом сказала:

— Хорошо, дайте мне ручку и бумагу.

— Там на столе все лежит.

— Я смотрю, вы все предусмотрели.

— Приходится, насколько позволяют мои умственные способности.

Минут пять в комнате была тишина, потом снова послышался Наташин голос:

— Вы здесь, вы не ушли?

— Конечно, здесь.

— Откройте дверь, я вам отдам записку.

— Постарайтесь просунуть ее между порогом и дверью.

— Проще открыть дверь.

— Да, но только тогда вы убежите. Я вас не смогу удержать… — я чуть не сказала, что не смогу ее удержать, потому что она весит больше меня, но вовремя остановилась, она могла не правильно понять и обидеться, а это ни к чему, тем более фигурка у нее очень даже ничего, тут дело вкуса.

— Хорошо, попробую просунуть под дверь.

Между порогом и дверью появился уголок бумажки. Я осторожно вытянула ее, прочитала записку, она меня вполне устраивала.

— Теперь все? — спросила Наташа.

— Да, спасибо.

— Не за что. Теперь можете открыть дверь?

— Наташа, это не серьезно. Сколько можно об одном и том же?

— Вы обещали.

— Да, но я же сказала, что сначала мне надо поговорить с Феликсом. Кстати, я хотела спросить у вас. Какие у вас с ним отношения?

— Никаких.

— Что значит никаких?

— Это значит, что я с ним порвала.

— Как порвала?

— Вы же сами мне о нем такое рассказали, что я не могла с ним оставаться.

— Я? О нем? Хотя да, я вам о нем рассказывала, но только не как о нем, а как о другом.

— Какое это имеет значение? Я ведь поняла, о ком идет речь. И знаете что?

— Что?

— Я теперь поняла. Вы тогда мне про него все рассказали нарочно. Правильно?

— Да.

— Зачем? Чтобы нас поссорить? Вы его любовница?

— Нет, что вы. Я не способна стать его любовницей.

— Почему?

— Ну, не знаю. Просто есть люди, которые подходят друг другу, а есть которые нет. Но давайте сейчас об этом не будем, потому что прежде чем ехать и разговаривать с Феликсом, мне хотелось поговорить с вами.

— Я сделала то, что вы требовали — написала ему записку. О чем нам еще говорить?

Мне нравилось, как вела себя Туся, она не стонала, не плакала, не жаловалась, и у меня стало полегче на душе.

— Я хотела узнать, на что Феликс способен ради вашего и Ритули освобождения.

— Так, теперь мне понятно, — помолчав, проговорила Туся, — вы все-таки похитили нас с целью получения выкупа.

— Я же сказала, что нет. Хотя, может быть, и так: Как думаете, он согласится?

— А вы подумали о последствиях?

— Наташа, ну о чем вы говорите, какая женщина когда-либо думает о последствиях?

— Да, — согласилась Туся, — но все равно сейчас подумайте.

— Это бесполезно. Так как вы считаете, способен Феликс на такой героический поступок ради вас?

— Я сказала, что мы с ним поссорились.

— Это вы с ним поссорились, и это даже лучше. Он сейчас мучается и страдает, что вы его бросили, и поэтому способен на многое ради вас.

— Не знаю. Может быть.

— Это хорошо, именно такой ответ мне и был нужен. Я сейчас уезжаю, когда вернусь, сразу вас отвезу домой. Но возможно, вам придется здесь провести и ночь, все будет зависеть от Феликса.

— Это будет зависеть не от него, а от того. Сколько вы станете денег у него требовать.

— Я у него вообще не буду требовать денег. В третий раз вам это говорю.

— А что же вам нужно?

— Позже скажу, а может быть, и нет. Это будет зависеть от того, захочу я еще больше испортить ваши отношения или нет.

— Значит, их можно испортить еще больше?

— Нет, если он окажется человеком порядочным, хотя я в этом сомневаюсь, потому что давно уже знаю его.

— Зачем вам нужно ссорить меня с ним? Может быть, вы его дочь?

— Нет. У меня было целых два отца, но ни один из них Феликсом не был. Все, я уезжаю, вернусь — поговорим. Там, в холодильнике, все есть, чтобы можно было прожить двое суток. Даже «Чаппи» и «Педигри», которые так любит «мой Геночка».

— А где ваш Геночка? Он меня будет охранять?

Я хотела сказать, что никакого «Геночки» в природе не существует, но удержалась от этого.

— Да, — сказала я. — Но не пытайтесь его разжалобить, он вас не услышит.

— Он что, глухонемой? — с небольшой издевкой спросила Туся.

— Вы угадали, и давайте не будем больше об этом.

— А если я захочу в туалет?

— Там это тоже есть, только уже не в холодильнике. Все найдете.

— А почему вы сказали, что здесь всего на двое суток?

Вы что, на двое суток уезжаете?

— Нет, я же сказала, что скоро вернусь. А на двое суток это так, на всякий случай.

— А если с вами что-то случится? А если вы попадете в аварию на дороге?

— Через два дня сюда должна приехать хозяйка этой дачи.

Но вы надейтесь на лучшее. Кстати, тоже на всякий случай — хозяйка дачи ничего не знает, она считает, что я здесь со своим любовником, точнее, с любовницей.

— А вы говорили, что можете продержать меня здесь и неделю, и две.

— Ну, Наташа, что я должна была еще сказать?

— Постарайтесь не задерживаться, А еще постарайтесь не слишком много требовать от Феликса. В конце концов предел есть у каждого человека.

— Все, Наташа, я поехала. Телевизор работает, есть несколько книг, я не знаю, что вы любите, поэтому положила разные. До встречи.

Я вышла из дома, закрыла входную дверь на ключ и забралась в машину. Неприятное чувство у меня на душе прошло, и я очень благодарна была Наташе за то, что она не плакала, не ругалась, не жаловалась.

* * *

Я вошла в вестибюль метро и направилась к телефонам-автоматам. Набрала номер сотового телефона Феликса.

— Да, говорите, — услышала я его недовольный голос.

— Феликс, это Маша.

— Что у тебя еще?

— Феликс, ты так разговариваешь, как будто ты мне нужен больше, чем я тебе.

— Я вообще тебя знать не хочу.

— Не надо обманывать ни меня, ни себя.

— Я никого никогда не обманываю.

А может быть, он действительно считает, что никого никогда не обманывает, ведь бывают такие люди, которые всегда уверены в своей правоте.

— Хорошо, — согласилась я, — пусть будет по-твоему, только ты не прав. Но я не хотела сейчас обсуждать твою честность. Мне нужно с тобой встретиться. Это в твоих интересах.

— Что ты можешь знать о моих интересах?

— Феликс, мы тратим твои деньги на пустой разговор, а не мои. Впрочем, я тоже звоню по карточке из автомата, но я переживу, а тебе будет жалко.

— Не надо считать мои деньги. Говори быстрее, что ты хотела.

— Поговорить с тобой о Тусе.

— О какой Тусе?! При чем здесь Туся?! Какое тебе дело до Туей?! — Сколько в этом было и раздражения, и боли. Я порадовалась.

— Феликс, ты ей звонил, конечно, сегодня?

— Это не твое дело. Не надо вмешиваться в личные дела, в дела, которые тебя не касаются.

— Но в мои-то вмешиваются. И еще как.

— Что ты мне хотела сказать о Тусе?

— Давай встретимся и поговорим.

— Я уже сказал, что я не хочу с тобой встречаться.

Он меня начал раздражать.

— Это тебе только кажется, что ты не хочешь со мной встретиться, — сказала я слегка раздраженная, — а на самом деле ты бы прискакал, даже если б у тебя не было одной ноги, и костыли бы по дороге потерял от спешки, если б я предложила тебе переспать со мной.

— Что? — переспросил он, словно не расслышал, но одновременно в его голосе появился недоверчивый интерес.

— Но я этого не предлагаю, — продолжила я. — Но зато могу предложить другое — помирить тебя с Тусей. И это еще не все.

— Что еще? — спросил он автоматически, а потом до него дошло, и он закричал в телефон:

— Я тебе сказал, чтобы ты не вмешивалась в мои личные дела!!! Откуда ты знаешь, что я с ней поссорился?! Откуда ты ее вообще знаешь?

— Так ты хочешь со мной встретиться или нет? Судя по тому, как ты долго говоришь по своему мобильному, разговор для тебя небезынтересный. Будем дальше говорить по телефону или встретимся?

— Я сейчас занят.

Было понятно, почему он так сказал, это его обычная манера — тянуть время, чтобы доказать свою значимость.

— У меня есть записка от Туей.

— Какая записка?

— Обычная. Листок бумаги, на котором написаны разные буквы, слова, предложения. У меня к тебе, кстати, тоже есть предложение, но это не по телефону.

— Хорошо. Где мы встретимся?

— Давай в том же кафе, что и в прошлый раз.

— Нет, туда я не пойду.

Понятно, ему было стыдно туда идти, не хотел, чтобы официанты его узнали и веселились.

— Тогда давай в другое, прямо напротив есть еще одно.

— Почему ты вечно выбираешь какие-то забегаловки?

— Но не можем же мы зайти в ресторан и через пятнадцать минут уйти, какой смысл? А потом в ресторане не правильно поймут, если мне захочется ударить тебя по голове бутылкой.

— Что?!

— Это шутка, Феликс, шутка, — испугалась я, что Феликс откажется теперь встретиться со мной.

— В твоих устах не шутка это.

Мне понравился его переход с прозы на поэзию, и я решила его поддержать.

— Мои ланиты покраснели, я смущена, я больше так не буду. Могу просить еще у вас прощения за случай тот, коль мало вам, что женщина однажды вас просила простить ее, я дважды попрошу. Такое вас устроит?

— Прекрати ерничать.

— Ты первый начал.

— Через час, — сказал он, его устроила вторая моя просьба о его прощении.

— Через полчаса будет еще лучше.

— Я сказал, что у меня есть дела.

— А Туся хотела, чтобы я как можно скорее передала тебе ее записку.

— Хорошо, — помолчав несколько секунд, согласился Феликс. — Через полчаса.

Я повесила трубку…

Через полчаса Феликс сидел за столиком напротив меня.

Я пожалела, что выбрала это кафе, потому что музыка здесь играла немного громче, чем следовало бы, и это вызывало небольшой дискомфорт.

Когда мы встретились, он не сразу узнал меня, я даже вначале удивилась, но потом вспомнила, что на мне мой маскарадный костюм.

— Зачем ты так нарядилась? — спросил Феликс.

— Мы столько времени уже знакомы, а ты не знал, что у меня плохое зрение?

— И волосы покрасила. Тебе это совсем не идет.

— Давай не будем обо мне и поговорим о вас с Тусей. — Я протянула ему записку.

Он прочитал ее, посмотрел на меня удивленными глазами.

— Что это значит? — спросил он тоном большого чиновника, у которого в офшорных банках лежит как минимум две сотни миллионов.

— Это значит, что твоя Туся — моя заложница.

— Да ты понимаешь, что ты такое говоришь! Ты понимаешь, что стоит мне только…"

— Помолчи, Феликс, — перебила я его, — и запомни — женщину если и можно чем-то напугать, то только не словами, угрозы на женщин не действуют, это вы, мужики, боитесь слов больше, чем дела, поэтому если из нас двоих и будет кто-то угрожать и ставить условия, то только я.

— Ты понимаешь, что это такое? — Он махнул Тусиной запиской. — Да стоит мне это только отнести куда следует…

Я снова не дала ему закончить его обещание о «стоит только» и опять перебила его.

— Размножь на ксероксе или попроси Тусю, когда встретишься с ней, написать еще сотню таких же. Только ты никуда не пойдешь. И давай говорить серьезно.

— Серьезно?! С террористами есть только один разговор.

— Тогда вызови по телефону штурмовиков, и пусть меня забросают бомбами.

Феликс вздохнул и резко сменил тон, вместо патриотического пафоса в его интонации появились едва заметные просящие нотки, но только едва заметные, а так голос был вполне нормальным, человеческим.

— Что ты хочешь? — спросил он.

— Я уже говорила. Мне нужно знать, кто такая Лилит. А еще лучше и проще — где Сережка, что с ним?

Феликс задумался.

— А где Наталья? — спросил он резко.

— Я первая спросила.

— Хорошо, если я тебе скажу о том, где находится Сергей, ты ее сразу отпустишь?

— Я даже привезу ее к тебе.

Феликс снова задумался. Я внимательно следила за ним.

Не знаю, правда это или мне показалось, но в глазах его промелькнула какая-то подлость. Наверное, он вообразил, как он со мной разделается после.

— Я не знаю, — наконец сказал он, — где твой Сергей.

— А Лилит?

— Что Лилит?

— Кто такая Лилит?

— 1— Вот что. Маша. Мне нужно позвонить.

— Звони, я не запрещаю.

— Я телефон оставил в машине.

— А куда ты хочешь звонить?

— Туда и хочу звонить, — сказал он раздраженно, — где может быть, учти, только может быть, смогу что-то узнать.

— Хорошо, — согласилась я, — пойдем позвоним.

— Нет. Я пойду один.

— Почему ты не хочешь, чтобы я слышала, о чем ты будешь говорить?

— Потому. Потому что я не хочу, чтобы ты слышала, как я унижаюсь ради тебя, — выкрутился он, но такая примитивная хитрость не провела бы и двенадцатилетнюю девочку.

Но спорить бесполезно, я это понимала, поэтому решила посмотреть, что будет дальше.

— Хорошо, Феликс, — сказала я, — только помни о Тусе, — если со мной что-то случится, она умрет голодной смертью.

— Ничего с тобой не случится, — говорил он, вставая из-за столика. — Все с тобой будет хорошо.

Сквозь стеклянные двери я видела, как он быстро пошел в ту сторону, где оставил свою машину.

Вернулся Феликс минут через десять.

— Ну что? — спросила я.

— Надо будет перезвонить минут через пятнадцать. — Он демонстративно вынул телефон из кармана и положил его на стол. — Кто такая Лилит, едва ли можно узнать, потому что такой женщины вообще не существует. Но относительно твоего Сергея, возможно, что-то смогу прояснить.

Опять врет. Не я выдумала эту Лилит, он первый назвал это имя. Но придется подождать, потому что делать больше нечего.

Вот только не позвал ли он кого-нибудь, чтобы меня снова утащили и посадили на цепь?

Но не враг же он своей Тусе.

Хотя он может рассчитывать, что заставит меня сказать, где она, если они меня поймают.

Прошло минут двадцать. Мы сидели и почти ни о чем не говорили. Феликс заметно нервничал, и мне это очень не нравилось. Я ему напомнила, что он должен позвонить. Он сказал: «Да, да», взял телефон, набрал номер. Что-то невнятное пробормотал в телефон, что-то вроде: «Это я. Ну как? Да, Понятно. Хорошо». Снова положил телефон в карман и сказал, что надо подождать еще. Но мне показалось, что он никуда не звонил, а только делал вид, что говорит с кем-то. Мы подождали еще немного.

Это очень неприятно — сидеть и ждать, чтобы узнать, что там они придумали. Но больше мне ничего не остается.

Нет, лучше уйти и посмотреть откуда-нибудь издалека.

— Я сейчас приду, — сказала я, вставая.

— Ты куда? — забеспокоился Феликс.

— Если тебе это так интересно, то в туалет. Заодно и приведу себя в порядок, раз тебе не нравятся мои очки и моя прическа.

Я зашла в туалет, но чуть придержала дверь ногой, чтобы мне было видно, что будет делать Феликс. Он сидел и нервно стучал пальцами по столику, постоянно поглядывая на входную дверь. В мою сторону он не смотрел.

* * *

Я быстро вышла из туалета и пошла в сторону служебных помещений кафе.

— Вы куда, девушка? — остановила меня женщина в сером костюме и белой рубашке со шнурком вместо галстука.

— Мне нужен директор, как к нему пройти? — спросила я без особой наглости, но очень уверенно.

— По какому вопросу вы к нему?

— Я от Евгения.

— От Евгения? Кто это такой?

— Игнатов.

Женщина немного подумала, только бы она не захотела меня сама проводить к директору, тогда придется говорить, что я не в то кафе попала, им, конечно, безразлично, но мне придется возвращаться в зал.

Но ей не захотелось меня провожать.

— Пройдите по коридору, потом направо, и первая дверь слева.

— Спасибо, — поблагодарила я и пошла, как она мне и сказала. Я повернула направо и порадовалась — мне не придется искать служебный выход, потому что прямо передо мной были раскрыты обитые жестью двойные двери. Грузчики заносили внутрь какие-то коробки, они брали их из машины, стоявшей перед этой дверью. Машину подогнали довольно близко к дверям, так, что мне пришлось нагнуться, чтобы пройти под ее кузовом и выйти на улицу.

Я быстро пробежала к углу этого здания и вышла с обратной его стороны. Двери кафе были метрах в десяти от меня. И именно в это время я увидела знакомое лицо.

Это был Веня.

Он стоял и, казалось, без интереса рассматривал сквозь стеклянные двери людей, сидевших за столиками. Потом он толкнул дверь и вошел внутрь.

Я быстро подошла к дверям, на его место.

Веня не спеша направился к столику, за которым сидел Феликс.

Едва ли кто в самом кафе видел и понял, что произошло.

Только мне отсюда, от входа, было видно это: Веня, как-то даже лениво, вытащил из-под легкой куртки, из-за пояса пистолет с толстым большим стволом (позже я догадалась, что это был глушитель), направил его на Феликса Рука Вени два раза слегка дернулась, и он сразу повернулся и пошел обратно к выходу, на ходу убирая пистолет обратно за пояс.

* * *

Я отскочила от дверей, пропуская его. Он вышел. Мельком взглянул по сторонам, вначале взгляд его просто скользнул по мне, но потом он резко повернул голову в мою сторону, даже шаг замедлил на какую-то секунду. Я поняла, что он узнал меня, он ведь видел меня в этих очках и этом парике. Но он тут же отвернулся и пошел в противоположную от меня сторону. Завернул за угол, туда, откуда недавно вышла я. И исчез.

Только после того, как его не стало видно, у меня по телу пробежали мурашки и я почувствовала страх.

Я снова подошла к дверям и заглянула внутрь. Музыка все так же громко играла что-то веселенькое.

Все, кто находился сейчас в кафе, повернулись в сторону столика, за которым недавно еще сидела я. И все с любопытством смотрели на Феликса. Несколько человек уже поднялись, подошли поближе.

Феликс все еще сидел на стуле, но грудью он лег на стол, и лицо тоже лежало на столе, он прижался к нему одной щекой, и одна рука его лежала на столе, а другая свесилась вниз. И он смотрел в мою сторону. На пол тонкой струйкой стекал кофе, разлившийся по столу из опрокинутой чашки, и небольшая вазочка с мороженым тоже лежала на боку, из нее выкатился белый комочек мороженого и валялся в разлитом кофе, как снежный ком в луже грязной воды. И еще мороженым была вымазана щека Феликса, и он был сейчас похож на клоуна, только с которого соскочил его рыжий парик.

И вдруг я обратила внимание на белый клочок бумаги на полу, прямо под рукой Феликса. Я сразу поняла, что это такое — это была Тусина записка, которую я передала ему.

Я быстро сняла очки и парик, затолкала их под рубашку, я не хотела, чтобы во мне узнали ту, которая недавно сидела здесь, рядом с этим человеком, лежавшим сейчас на столе. Как многие, я подошла к столику, на котором лежал Феликс.

Я наклонилась, присела и взяла руку Феликса, стала щупать пульс.

— Надо вызвать «скорую», — сказала я.

Многие вслед за мной тоже начали говорить, что нужно вызвать «скорую». Я в это время стала пробираться через толпу — потому что вокруг уже собралась толпа — к выходу.

В кулаке я сжимала клочок бумажки. Мне совсем не хотелось, чтобы Тусину записку нашла милиция.

А что я теперь скажу Тусе?

* * *

Феликс кому-то позвонил и сообщил, где я. Возможно, сказал и то, что я хочу у него узнать в обмен на его Тусю.

Веня видел меня, когда вышел из кафе. Но почему он меня не тронул?

Но Веня просто «подсобный рабочий» — наемный убийца. А вот послала его скорее всего Лилит.

Кто такая Лилит? Вот что мне нужно узнать.

Но все же что я скажу Тусе?

* * *

…Я открыла дверь и вошла в комнату.

Туся вместе с Ритулей сидели на диване, смотрели телевизор и грызли яблоко. На меня они обе не обратили никакого внимания. По щеке Туей стекала скупая женская слеза.

— Какой подлец, — проговорила Туся, глядя на экран.

Она откусила от яблока кусочек, от этого кусочка еще один поменьше, сама стала жевать тот, который побольше, а маленький отдала Ритуле. Та, поднимая мордочку к потолку, тоже стала жевать яблоко. Такая идиллия.

Я посмотрела на экран. Там шел какой-то сериал, может, американский, может, еще чей-то, не знаю, я не разбираюсь в них.

— Бросил жену с двумя детьми, а сам ушел к другой, молодой, — все так же, не отрываясь от экрана, объясняла кому-то Туся, скорее всего Ритуле.

Пошли титры.

— Ну что, мы можем ехать? — спросила Туся и посмотрела наконец на меня. Она достала из кармана платья носовой платок и стала стирать со щеки дорожку от слезы.

— Можем, — сказала я.

Туся поднялась с дивана.

— Пойдем, малышка, — сказала она Ритуле, — нас освобождают. Надеюсь, вы довезете нас до дома? — спросила она меня с гордым надмением.

— Конечно.

Они обе прошли мимо меня к выходу.

Я выключила телевизор, погасила свет и пошла вслед за ними.

Они обе уселись на заднее сиденье.

В машине мы долго все трое молчали, только когда уже подъехали к Москве, Туся спросила все так же нарочито надменно:

— Ну что, вы получили то, что хотели?

— Нет, — ответила я.

— Что, Феликс не заплатил? Отказался?

— Я уже говорила, что мне не нужны были его деньги.

— Вам нужны были какие-то сведения?

— Да.

— И он отказался вам их сообщить?

— Да.

— Правильно сделал.

— Нет, не правильно, — обозлилась я. — Ваш Феликс собирался отобрать деньги у больной женщины, еще он неизвестно куда дел одного моего близкого знакомого, можно сказать, моего мужа, и со мной что-то собирался сделать, правда, не знаю, что именно и зачем я ему нужна.

— Что вы такое говорите, я не понимаю.

— Я говорю, что ваш Феликс был подлым, трусливым и лживым человечком.

Я думала, что Туся начнет сейчас защищать своего Феликса, говорить мне что-либо неприятное обо мне, но она промолчала.

— Вы никогда не слышали от Феликса о женщине, которую зовут Лилит? — спросила я.

— Лилит? Может быть, Лолита?

— Может быть.

— От него не слышала, но у меня есть такая знакомая.

— У вас? Кто она такая?

— А почему она вас интересует?

— Потому что мне очень хочется с ней познакомиться.

— С Лолитой?

— Вообще-то я слышала о ней, как о Лилит.

— Лола, о которой я говорю, не знаю, кого вы имеете в виду, моя подружка еще с дошкольного возраста.

— А Феликс ее хорошо знал?

— Феликс? Кажется, я рассказывала ему о ней, не помню. А зачем она вам?

— Хочу с ней познакомиться.

— С моей Лолой?

— А что вас так удивляет?

— Ничего, но только стоило ли устраивать такой спектакль из-за этого. Я вам могу дать ее телефон, если хотите.

Звонить лучше после восьми, это дешевле, после двенадцати ночи еще дешевле, но в такое время она, как правило, спит, тем более разница во времени три часа.

— Три часа? Значит, она не в Москве живет?

— В Алма-Ате.

— И давно она там живет?

— С самого детства. Я сама тоже оттуда. В Москву меня привез муж, когда привез еще, правда, не был мужем, он служил там в армии.

— А когда она была в последний раз в Москве, ваша подруга?

— Пятнадцать лет назад. Это был и последний раз, и первый, она приезжала ко мне на свадьбу.

— Знаете, Наташа, я раздумала, я не буду знакомиться с подругой вашего детства.

— Не думаю, что и она слишком рвется познакомиться с вами. Люди, которые крадут собак… — она не стала договаривать.

А я подумала: то, что я украла собаку, она заметила, а то, что я украла еще и ее, это вроде как не в счет — посидела в закрытой комнате несколько часов, посмотрела телевизор, теперь едет домой. Просто побывала в гостях у негостеприимной хозяйки, — та пригласила к себе, а сама взяла и куда-то уехала, и оставила одну, да еще в закрытой комнате.

— И ни о какой Лилит Феликс, значит, вам никогда ничего не говорил? — снова спросила я.

— Феликс вообще со мной никогда ни о чем не говорит, я хочу сказать, не говорит о своих делах.

— Вы с мужем развелись? — спросила я.

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Просто так, из любопытства.

— Нет, он умер. Пять лет назад, от рака.

— А с Феликсом вы давно были знакомы?

— Года два, может, чуть меньше.

Какой Феликс скрытный, хранит свои тайны не хуже любой женщины, почти два года встречается с этой Наташей, а никто понятия не имел об этом. Я-то уж, во всяком случае, точно не знала.

— А почему он вас никогда не приглашал никуда с собой? — Я спрашивала, а сама думала, что мне надо сказать Тусе о том, что Феликса она больше не увидит.

— Он не хотел, чтобы его знакомые знали обо мне. А почему не хотел, я этого не знаю. Может быть, из-за жены.

— Вы любили его?

— Любила? Не знаю. Нет. Просто одной плохо. А он к тому же еще человек и солидный, я в том смысле, что не нищий.

— Но и щедрым он не был?

— Не был, — усмехнулась Туся. — А почему вы о нем все время говорите в прошедшем времени?

Ну вот, теперь уже не сказать нельзя.

— Потому что он умер, Наташа.

— Умер? Это что, шутка такая?

— Нет, Наташа, это правда такая.

— Как он умер, почему? — теперь ее голос стал растерянным.

— Мы с ним сидели в кафе. Разговаривали. Я вышла в туалет, меня не было буквально две минуты. В это время в кафе вошел какой-то мужчина и выстрелил в Феликса.

— Мужчина? Это ты его убила! — закричала вдруг она и вцепилась в меня.

Я едва успела затормозить, чтобы машина не ударилась в столб. Двигатель заглох.

Истерика у Наташи продолжалась недолго, через полминуты она уже сидела и просто плакала.

— Я заметила, — говорила она сквозь слезы, — я замечала, что в последнее время он какой-то не такой. Он чего-то сильно боялся. А я с ним еще поссорилась. Если бы не вы, то у нас не было бы никакой ссоры, — снова начала обвинять она меня.

— Мне очень жаль, что все так получилось, — сказала я, и мне, правда, было жалко, что я тогда выложила ей все, тем более пользы от этого не было никакой.

— Я теперь опять осталась одна, — снова заплакала Наташа, но жалела она себя, а не Феликса.

Да, это очень тяжело, когда остаешься одна, у меня полно знакомых, и то, когда я была одна, без Сережки, мне было очень тяжело, а у этой Наташи и знакомых-то, наверное, никого нет, одна подруга и та в Алма-Ате.

— Знаешь что, Наташ, — это может показаться глупостью, но для кого-то такое глупость, а для кого-то и нет, — у меня знакомых мужиков полно. Я тебя познакомлю с кем-нибудь. Хочешь?

— Ничего я не хочу. Не нужны мне никакие мужики.

Ну, это понятно, что она еще могла ответить?

— Нет, я даже не так сделаю. Я просто всем раздам твой телефон, они тебе будут звонить, а ты будешь выбирать.

— Не нужны мне все твои знакомые. Отвези меня домой.

Я завела машину, и мы снова поехали.

— Правильно, все не нужны. Да это я сказала так, к слову. Я не всем раздам твой телефон, а буду отбирать, какие могут тебе понравиться. Вот только разберусь со своими неприятностями.

— Ты что, ненормальная? Сама говоришь, что только что с Феликсом такое случилось, и такие вещи предлагаешь.

— Я тебе же говорю, что это будет не сейчас, а когда я разберусь со своими неприятностями, если только разберусь.

К тому времени ты уже успокоишься и все будет нормально.

А Феликс.., это все равно был не тот мужик, который тебе нужен. Ты с ним встречалась, потому что лучшего не было, а лучшего не было, потому что не из чего было выбирать, а когда будет из чего выбирать, тогда выберешь то, что тебе понравится.

— Как ты можешь такое говорить, человека только что…

С человеком только что такое случилось. Как ты можешь?

— Могу, Наташ, могу. Я еще и не такое могу.

Мы подъехали к ее дому. Наташа наклонила спинку переднего сиденья и стала выбираться из машины.

— Я тебе еще позвоню, — пообещала я. — А если не я, то не удивляйся, если тебе станут звонить мужчины и предлагать встретиться, сходить куда-нибудь в театр, ресторан или кино, или еще не знаю куда. Некоторые мужики бывают с фантазией, честное слово, такие есть, я их даже видела. А одного, именно такого, мне сейчас очень хочется разыскать.

* * *

Мне в голову пришла идея. Я села в машину и поехала к загородному дому Феликса.

Мне совсем не хотелось, чтобы Коля, который жил в доме Феликса и охранял их обоих (Феликса и дом — нет, теперь только один дом), видел меня. Хоть Коля, понятно, еще и не догадывался, что теперь он охраняет один только дом, но все равно.

Я оставила машину метрах в трехстах и подошла к дому.

Нет, пока еще только к забору, который огораживал двор.

Забор был довольно высокий, из кирпича, я, кажется, уже говорила это. Мне нужно было как-то перебраться через него.

После дома Феликса стоял еще один дом, а за тем, как мне помнится, строился еще один. Его начали строить недавно, и там была только половина этажа сделана. Возможно, там я могла найти что-то, что мне пригодится. Я и пошла сначала к этому, еще только строящемуся, дому.

Нашла я почти сразу — длинный, довольно прочный, во всяком случае, меня должен выдержать, деревянный брус. Я взяла и украла его. Но его все равно потом найдут, так что ничего страшного в этом не было, тем более в сравнении с тем, что я задумала.

Я тащилась к Феликсову забору с этой деревяшкой, как больной муравей с соломинкой.

Брус я приставила к забору. Когда забралась на этот забор, перетащила брус и опустила с другой стороны. Можно было, конечно, и спрыгнуть вниз, но в темноте легко попасть ногой на какую-нибудь кочку или даже небольшой камень, можно и ногу сломать. А потом, мне ведь нужно выбираться и обратно.

Я спустилась вниз, постаралась запомнить место, где осталась эта доска, и направилась к дому.

Сначала я обошла весь дом. Света нигде не было, ведь времени было уже больше трех часов. Но и все окна первого этажа были закрыты. Это не радовало.

Но на втором этаже открытые окна были.

Вокруг окон кирпичи выложены были выступами или лесенкой, не знаю, как правильно сказать, через один, наверное, для красоты, а может, для удобства, потому что оказалось очень удобно по этим выступам ближнего к террасе окна, опираясь рукой о боковые стойки этой террасы, забраться на верх этого окна, где тоже из кирпичей был выложен маленький карнизик длиной в ширину окна. И уже с этого карнизика я смогла зацепиться рукой за подоконник на втором этаже с внутренней его стороны. Ну а дальше уже совсем просто, и через десять секунд я стояла в комнате.

Я боялась только, как бы эта комната не оказалась той, где спит Коля. Хотя, кажется, его комната была на первом этаже. Я осторожно чиркнула колесиком зажигалки. Коли здесь не было.

Мне нужна была комната, которая у Феликса считалась кабинетом. И я знала, что она на втором этаже. В которую я забралась, была не та, Я осторожно приоткрыла дверь, прислушалась, ничего не услышала и вышла в коридор. Кроме той двери, у которой я сейчас стояла, здесь было еще три. Но где кабинет Феликса, я понятия не имела.

Я подошла к следующей двери и осторожно приоткрыла ее. Эта комната тоже не была похожа на кабинет.

Оставались еще две двери. Я подошла к следующей, осторожно повернула ручку, открыла дверь и заглянула в комнату.

Меня однажды ударило током. Сейчас я почувствовала примерно то же самое — на большой кровати, стоявшей посередине комнаты, но изголовьем у боковой стены, если смотреть от двери, откуда я и смотрела, я увидела двоих людей, это был Коля и какая-то девушка, и они занимались любовью.

Я держала в руке зажженную зажигалку, смотрела на них растерянная, и мне очень хотелось извиниться.

Но я не виновата. Почему они так тихо, как мышки, делали это?

Я стояла и как дура смотрела на них, а они почти сразу обернулись в мою сторону и наблюдали за огоньком моей зажигалки, я даже видела, как он отражается у них в глазах.

Моего лица они видеть не могли, потому что руку я держала как раз на таком уровне, что она закрывала лицо.

И тут девушка наконец догадалась вскрикнуть.

Мне до сих пор стыдно, что так получилось, даже то, что она вскрикнула, это моя вина, а не Колина заслуга.

И только после ее крика я отскочила назад и захлопнула дверь.

Но черт, я так и не получила того, за чем приходила. И мне теперь нужно было убегать, больше ничего не оставалось. Так я и сделала.

Так я начала делать, но в последнюю секунду, когда уже стояла на подоконнике и собиралась спускаться вниз, у меня вдруг мелькнула мысль, которую я, если бы было время подумать, отбросила бы. Но времени думать не было, потому что уже хлопнула дверь комнаты, в которую я заглядывала и в которой увидела то, на что меня не просили смотреть.

Я не стала спускаться на что-то подобное карнизу над окном первого этажа, откуда было легко спрыгнуть на землю. Вместо этого я соскочила с подоконника обратно в комнату, быстро притянула к себе открытую раму окна и тут же сильно толкнула ее. Она отлетела с такой силой, что, когда ударилась о другую, внешнюю, из обеих посыпались стекла.

Сама я тут же спряталась за спинку большого кресла, его я видела еще раньше, когда только забралась в эту комнату.

Сделала я это, чтобы привлечь внимание Коли. И не ошиблась. Он заскочил в комнату, я не видела этого, но я слышала. Он быстро подбежал к окну, постоял несколько секунд, а потом выскочил из комнаты, и его шаги раздались уже на лестнице — он побежал на улицу искать того, кто выпрыгнул из окна.

Мне сидеть за креслом и ждать еще чего-то уже не было нужно. Я сразу побежала вслед за Колей. Но только до двери.

Четыре комнаты было здесь на втором этаже, и в трех я уже побывала. Подсвечивая себе зажигалкой, я быстро пошла к последней, четвертой. И это оказалась та комната, которая мне и была нужна. Главное место в ней занимал письменный стол.

Есть люди, которые считают, что чем больше письменный стол, тем более значим в этом мире человек. У Феликса был просто огромный письменный стол.

Я подбежала к этому столу и начала выдвигать его ящики один за другим. Я не читала никакие бумаги, мне этого не нужно было. За полминуты я просмотрела все семь, восемь или десять ящиков стола и не нашла того, что искала.

Зажигалка нагрелась и стала гаснуть. И вот в это время я и увидела ее. Она лежала прямо около телефона, стоявшего на столе, — большая записная книжка Феликса. Я схватила ее, на всякий случай открыла, сразу увидела телефоны, адреса, имена. Да, это была она.

Уже в темноте я выбралась из комнаты и в темноте стала искать дорогу на волю.

Уличная дверь была распахнута. Я выглянула наружу и осмотрелась. Коли нигде видно не было. Я сбежала по лестнице и быстро пошла к тому месту, где у забора осталась моя доска.

Нашла я ее почти сразу. Записную книжку я сунула за пояс и полезла на кирпичную стену забора, добралась до верха ее и стала всматриваться в темноту.

Я правильно сделала, что не поспешила сразу спрыгнуть вниз, потому что уже через несколько секунд увидела бегущую фигуру человека. Когда он оказался напротив меня, я разглядела, что он почти голый, только трусы были на нем.

Но, кроме этого, он в руке еще держал какую-то дубинку.

Конечно, это был Коля.

Он остановился рядом с тем местом, где была я, и стал осматриваться и прислушиваться. Не увидев и не услышав ничего подозрительного, он побежал к воротам. Скорее всего он догадался, что тот, кого он ищет, не выходил из двора дома. То, что тот, кого он ищет, остался в самом доме, до этого Коля едва ли додумался.

Он вошел во двор, а я в это время, перекинув тело через забор, повисла на руках и спрыгнула на землю.

Через минуту я уже заводила машину.

* * *

Мои надежды не оправдались. Так всегда бывает, когда очень надеешься. Я не нашла в записной книжке Феликса никакой Лилит. Попадалось много имен и телефонов знакомых, в том числе и мой собственный, а вот никакой Лилит там не было.

И все же мне не совсем не повезло, не совсем зря я забралась к Феликсу — я нашла телефон Галины. То, что это именно та самая Галина, и догадываться не нужно было, потому что была и ее фамилия — Турченкова.

Галину увезли те трое, но куда они могли ее отвезти? Ее ведь не нужно прятать и охранять, она и так никуда не денется: она забьет все окна фанерой, зажжет везде свечи и будет сидеть и мечтать о соснах, по которым не ползают медведи.

Я быстро набрала номер Галины.

Наверное, ее все-таки куда-то увезли и спрятали, решила я после примерно десятого гудка. Как вдруг гудки прекратились, кто-то там снял трубку. Но никто ничего не сказал, я слышала только едва уловимый шум в телефоне и молчание.

— Алле, — позвала я негромко кого-то.

— Алле, — ответил мне тихий голос, и, кажется, это был голос Галины.

— Галина, это вы? — спросила я, пока еще не уверенная, что это она.

— Да. Кто это?

— Меня Маша зовут. Вы помните, я к вам приезжала, хотела вас увезти от Владислава?

— Маша? Да, я помню.

— А я в тот раз приехала за вами, но вас уже не было, — сказала я половину того, что знала об ее отъезде.

— Да. Вы меня хотели увезти, я помню. Но приехали другие люди и отвезли меня домой.

— Я очень рада, что у вас все хорошо, — сказала я, чтобы что-то сказать.

— У меня? Нет, у меня не очень все хорошо.

— Может быть, я к вам подъеду? —1 спросила я.

— Да, конечно, подъезжайте, — сразу согласилась она. — Вы знаете куда?

— Нет, я не знаю ваш адрес.

— Тогда запишите.

И она сказала мне свой адрес.

— А кроме вас, кто-нибудь еще будет? — спросила я на всякий случай.

— Где? — не поняла меня Галина.

— У вас в квартире.

— Нет, — ответила она, подумав.

— Я скоро приеду к вам, — пообещала я и положила трубку.

Все это хорошо, но мне очень не понравилось, что Галина задумалась, когда я спросила, одна ли она. Что будет, когда я позвоню, а мне дверь возьмет и откроет Жека или Веня?

Что будет? Это будет видно.

Я нашла нужный мне дом и остановила машину прямо около подъезда. Это на тот случай, если мне придется убегать.

А еще я взяла с собой свой газовый пистолет, я положила его в сумочку. Он тоже может мне помочь, если повезет.

Но лучше бы повезло еще больше и мне не пришлось бы убегать.

Я повесила сумочку на плечо и вышла из машины.

Двери подъезда были раскрыты, и я осторожно прошла их. Пока что никто на меня не набросился, никто не накинул на голову мешок.

Я вызвала лифт, подождала, пока он подойдет, когда двери раскрылись, я, не заходя в него, нажала на кнопку последнего этажа. Двери закрылись, и лифт поехал вверх пустой. А я, настороженно и прислушиваясь, так крадется, наверное, волчица, подбираясь к загону с овцами, и прислушивается, нет ли поблизости собак, стала подниматься по лестнице на пятый этаж, где была квартира Галины.

По дороге мне никто не попался, но это еще ничего не значило.

Я подошла к двери Галины и позвонила.

— Кто там? — услышала я из-за двери ее голос.

— Галя, это Маша, — ответила я.

Щелкнул замок, и дверь приоткрылась.

— Здравствуйте, — сказала я, увидев ее, рассматривающую меня.

— Здравствуйте, проходите, — ответила она, открывая дверь шире и пропуская меня.

Я вошла.

Кажется, она чуть улыбнулась. Я стала смелее.

— Проходите, проходите, — стала приглашать меня дальше Галина, закрыв за мной дверь.

— Вы одна? — спросила я.

— Я? А почему вы спрашиваете? Да, одна.

А вот теперь мне совсем не понравилось, как она ответила. Так сильно не понравилось, что я чуть не повернулась и не стала открывать замок на двери, потому что мне снова показалось, что она говорит не правду. А может, я просто слишком боялась и нервничала и мне теперь все казалось подозрительным. Нет, если так дальше пойдет, то мне можно будет с Галиной на пару закрываться в ее квартире и сидеть в темноте. Не со свечками.

Но и не бояться было трудно, потому что сама обстановка в этой квартире такая. Здесь было так, как я и ожидала увидеть: закрытые окна, полумрак, свеча в руке Галины, а еще две — на стенах, но эти были не настоящие, это была имитация свечей, но такая, что сразу и не скажешь, что это электрические лампочки, потому что они даже чуть мерцали, как настоящие свечи. И было тихо.

Нет, не совсем так, как я это представляла, но, может быть, потому, что остального я и не пыталась себе представить. Даже квартира Мишель, которую можно было без натяжки назвать роскошной, была по сравнению с Галининой достаточно скромной, это бросалось в глаза сразу, даже здесь, в огромном холле. Подробно рассказывать не стану, слишком много времени займет один только этот холл, где мы сейчас стояли. Скажу только, что я в такой согласилась бы пожить, если, конечно, открыть все окна, хоть и мою квартиру тоже не назовешь слишком скромной.

Но полумрак и тишина этой квартиры слишком давили, здесь почему-то не было слышно даже звуков, какие обычно доносятся с улицы, может быть, она вообще заложила окна кирпичами?

Тишина была такой, какой не бывает даже ночью на даче, далеко от города. Тишина казалась какой-то искусственной.

— Пойдемте в комнату, — сказала Галина и направилась к одной из дверей, она была открыта, и там свет тоже, скорее, чувствовался, чем был виден.

«Если меня здесь ждут, то, значит, я попалась, — подумала я, идя следом за Галиной, — потому что теперь мне не убежать отсюда».

В комнате никого не было.

— Присаживайтесь, — указала Галина мне на кресло.

Я села в кресло и вдруг подумала: а какой бы, интересно, Галина была, если бы не ее страхи, не ее болезнь? Владислав ей наверняка был бы нужен не для того, чтобы покупать у него картины, а чтобы он делал ее как можно моложе и красивее, и в «голубого» Вадика она не была бы влюблена, а нравился бы ей кто-то вроде Вени, красивый, нагловатый и который может убивать людей прямо на улице, на глазах у всех, и, конечно, она не была бы такой тихой и вежливой, как монашка с тридцатилетним стажем.

— Я знаю, почему вы мне позвонили, — сказала она, поставив подсвечник на стол и тоже усаживаясь в кресло.

Она не спросила, откуда я узнала ее телефон, и меня это порадовало, не нужно было что-то выдумывать и обманывать.

— Вам нужен тот художник, о котором мы говорили, и вы не знаете, где его искать, — проявила она свои способности в чтении чужих мыслей.

— Да, я хочу его найти, вот только не очень пока представляю как.

— Я тоже. Хоть мне он нужен не меньше, чем вам, даже больше, гораздо больше.

Но вот тут-то она ошиблась, мне он нужен был никак не меньше, чем ей, хоть она и считала, что чуть ли не ее жизнь зависит от Сережки.

— Вы в прошлый раз говорили о каком-то загородном особняке. Помните? — спросила я. — У вас это как-то связано с художником и с той женщиной?

— Да. Но я думала уже об этом. Мишель не могла быть той женщиной, у нее нет никакого загородного дома.

— Но хоть что-то об этой женщине вы слышали? Случайное что-то от Вадика или Владислава?

— Вадик. У меня такое чувство, что и с Вадиком случилось какое-то несчастье, они же всегда вместе с Владиславом. Он не появляется. Меня это мучает, очень мучает. Я ему постоянно звоню и никак не могу дозвониться. Но, знаете, мне здесь, дома, намного легче, я имею в виду, что не так мучаюсь от того, что Вадика нет рядом. Там, у Владислава, когда его долго не было, у меня совсем пропадали всякие желания. Вы не видели Вадика, не встречали его?

— Нет. — А что я могла еще сказать? — Я не знаю, где он. А те люди, которые вас привезли сюда, домой, вы их потом видели?

— Конечно. Сегодня утром ко мне приезжал Женя. Он так ужасно выглядит.

— Как он выглядит? — спросила я, потому что это мне было интересно.

— Вы его знаете?

— Немного.

— Он был спортсменом, он мне сам это рассказал. И ему сломали переносицу, он и так выглядел не очень привлекательно, а тут ему кто-то снова ударил по этому же месту. Вы не представляете, что сейчас с его лицом.

— Очень интересно было бы посмотреть, — сказала я, хотела добавить, что желательно, когда я буду смотреть на него, чтобы нас разделяло пуленепробиваемое стекло, но не стала говорить этого.

— А эти, которые вас привезли? Они ничего не говорили, такого?

— Нет. Ничего. А они разве имеют какое-то отношение к художникам, к живописи?

— Не знаю, но все может быть.

— Мне они очень понравились. Впрочем, Веню ведь я и раньше знала.

— Знали Веню?

— Да. Он был знаком еще с моим мужем.

— Понятно. Значит, они с вами хорошо обращались?

— Да, я же вам говорю, очень приятные молодые люди.

— Да, я с вами согласна, особенно Женя. Он когда обещал к вам снова прийти?

— Сегодня вечером после двенадцати. Я собиралась с ним сходить в магазин, купить продуктов, я одна больше чем за сто шагов не могу отходить от подъезда.

— Почему?

— Я не могу этого объяснить. Страх, и все тело начинает неметь. Но когда рядом знакомый человек, тогда я начинаю чувствовать себя увереннее.

— Ничего, что я спрашиваю об этом?

— Наоборот. Мне нужно об этом говорить, когда я рассказываю о своей болезни кому-то, меня это успокаивает, становится легче.

— Понятно. Но мне все-таки хотелось бы поговорить немного и о том художнике.

— И это тоже на меня хорошо действует. Пока я не начинаю понимать, что он куда-то пропал, что его прячут от меня.

— Я постараюсь его найти. Но мне хоть что-то нужно знать. Вы никогда не слышали такое имя — Лилит.

— Лилит? — переспросила Галина.

А я в это время услышала рядом, за чуть приоткрытой дверью комнаты, какой-то шорох.

Я вскочила с кресла, почувствовала, что плечо тяжело оттягивает ремень сумочки, вспомнила, что там у меня пистолет. Но прошло еще немало секунд, прежде чем я сообразила, что из него можно стрелять. Я открыла сумочку, сунула в нее руку.

И в это время я увидела того, кто был там, за дверью, потому что дверь тихо открылась.

Это была Оля!

Она стояла на пороге комнаты и рассматривала меня, потом сказала своим обычным вялым голосом (может, она от природы была такая заторможенная, но скорее всего она и сейчас была под действием наркотиков).

— Я слышала, о чем вы говорите, — сказала она.

— А кто еще, кроме тебя, слышал и сейчас слышит нас? — спросила я, все еще нервничая.

— Больше никто, я одна.

— А вы сказали, — посмотрела я на Галину, — что в квартире, кроме вас, никого нет.

— Оля не хотела, чтобы кто-то знал, что она здесь, — ответила она.

Оля прошла в комнату, подошла к креслу, которое стояло рядом с моим, и села. Только не в кресло, а на пол рядом с ним, на толстый мягкий ковер.

— Я тебя, кажется, где-то уже видела, — сказала она.

— Я тебя тоже, и целых два раза.

— Только я не очень помню где.

— Первый раз… — я хотела сказать, что в мастерской Сергея, но решила при Галине не говорить этого, она ведь не знает, что я знакома с Сережкой (если это можно назвать знакомством).

Мне нужно было поговорить с Олей без Галины.

Но только как это сделать? И тогда я решилась на наглость, из-за которой провалилась бы сквозь землю, если б речь не шла о таких вещах, как Сережкина жизнь и моя собственная.

— Галя, — попросила я, — не могла бы я поговорить с Олей в другой комнате, здесь так душно. Можно где-нибудь открыть окно?

— В моей комнате, — ответила вместо Галины Оля. — Там окно открыто.

— Галя, вы извините нас, что мы ненадолго оставим вас одну?

— Идите, — сказала Галина, — Ольга не любит быть со мной.

Мы пошли с Олей в другую комнату. Как только мы вошли туда, мне сразу стало легче, здесь большое окно не было зашторено, и казалось, что даже легче дышать. Правда, что касалось порядка в этой комнате, то, чтобы убрать ее, привести в порядок, потребовалось бы не меньше часов двух-трех.

— Так кто твоя мама, Мишель или Галина? — спросила я, когда Оля забралась на диван, обхватив колени руками и прижав их к груди. Я села в кресло.

— Обе.

— Ну, не обе же вместе они тебя родили? Они же не сиамские близнецы.

— Нет, конечно, если так, то Галина.

— А жила ты у Мишель?

— Когда у кого, то у Мишель, то у Галины, у меня ключи от обеих квартир. У Мишель мне больше нравилось, только не нравилось, что к ней приходят мужчины. Мне мужчины совсем не нужны. Я совсем ничего не чувствую, даже неприятно, когда и было. Мишель смеялась и говорила, что не знает, завидовать мне или жалеть меня, но, конечно, шутила, потому что, конечно, не завидовала.

— А Вадик и Владислав у нее часто были?

— Вадик и Владислав? Эти двое вообще противные, но Вадик иногда был нужен Мишель, у нее были такие знакомые, которые любили сразу и мужчин, и женщин, Вадику тоже платили.

— А откуда она их знала?

— Вадика и Владислава? С Вадиком она познакомилась через Владислава, он следил за ее внешностью.

— А Феликса ты знаешь? Он никогда не приходил к Мишель?

— Феликс? Да, он иногда был у нее, он никогда не приглашал ее никуда, ни в рестораны, ни куда-то еще, он жалел денег. Мишель не очень хотела, чтобы он приходил к ней, но тот раз в месяц обязательно к ней напрашивался.

— Ты знаешь кого-нибудь из подруг Мишель?

— Подруг у Мишель почти не было. Но одна была. Только Мишель ее не любила. Ей нравилось спать за деньги, хоть у нее их хватало и без этого. Наверное, ей не деньги были нужны, а нравилось, что ей за это платят.

Ну, здесь ничего странного, какой женщине это не понравится? Вопрос только в том, как все обставить.

— Больше всего она любила спать с двумя мужчинами сразу, а еще больше так, чтобы один был с ней, а другой в это же время с этим мужчиной делал то же самое, что этот делает с ней. Поэтому ей нравилось быть с Вадиком и Владиславом.

Это самое мне Галина говорила о Лилит.

— А ты не знаешь такую — Лилит? — спросила я.

— А эту и звали Лилит, которая любила сразу с двоими, которые в это время друг с другом.

— Как ее найти?

— Ты же сама сказала — Лилит.

— Я настоящее имя спрашиваю, — уточнила я.

— Не знаю.

— А у Мишель не было ее адреса, телефона? — Наверное, был.

— Кто она такая, эта Лилит?

— Не знаю. Но Вадик и Владислав ее боялись и ругали всегда.

— А Феликс?

— И Феликс тоже боялся, но не ругал.

— Почему они ее боялись?

— Не знаю. Кажется, она знала много таких людей, которых другие боятся.

— Как ты познакомилась с Сергеем?

— С каким Сергеем?

— С художником. Ты говорила, ты знаешь его.

— Сережу? Да, знаю. Он один раз заходил к Мишель. Он не такой, как другие.

— Он что, тоже спал с Мишель?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Я все время была с ними в комнате.

— Зачем он заходил?

— Мишель хотела помочь Галине, когда она стала думать, что ее может вылечить художник.

— Ей Владислав эту идею подбросил?

— Не знаю. Но она очень в это верила. А Мишель не очень, и она сказала, что она хочет сначала посмотреть, что он за художник.

— А зачем ей на него смотреть?

— Ну, она думала, может, это какой обманщик.

— Ну и что решила, когда увидела?

— Он ей понравился.

— Мишель это тебе сама сказала?

— Нет, она говорила с Лилит. А я слышала.

— А о чем они еще говорили?

— Лилит стала злиться и говорить, что Мишель хочет, чтобы Сережа спал с ней.

— Ты же сказала, что он у Мишель только один раз был?

— Да. Но Лилит все равно сразу стала ревновать. Наверное, потому что Мишель вела себя так. Она могла это делать специально, чтобы позлить Лилит.

— А Мишель что говорила?

— Ничего. Смеялась. Ей нравилось злить Лилит. А Мишель всегда смеялась, когда хотела кого-то позлить.

— Значит, с Галиной Мишель его так и не познакомила?

— Нет. Но потом она передала через Владислава Сережину картину Галине.

— И что?

— Ничего. Галина сразу стала просить, чтобы ее познакомили с этим художником.

— Но почему же тогда Мишель не познакомила их?

— Галина куда-то пропала. Никто не знал, где она.

— Ее искали?

— Да, только не нашли. А потом оказалось, что ее прячет у себя Владислав.

— А Сережу ты хорошо знаешь?

— Не очень, но он мне очень нравится. Он не такой, как все остальные.

— Ты это уже говорила. А почему не такой, только из-за того, что не спал с Мишель?

— И из-за этого тоже.

— Может, у него просто денег на нее не было? — Я знаю, что можно подумать о человеке, задавшем подобный вопрос, но только покажите мне такого, кто не спрашивал чего-либо похожего, хотя бы не вслух, в каждом есть чуточка подлого ехидства.

— Нет. Мишель он по-другому понравился.

— Так сразу с первого взгляда и понравился?

— А что такого, мне он тоже сразу понравился. А потом, они же долго разговаривали. Я хорошо знаю Мишель, я видела, что она с ним и так бы стала встречаться без денег, без подарков. И Мишель не жадная, она сама могла бы ему делать подарки.

— Сделать его своим альфонсом.

— При чем здесь это? Она даже поругалась с Лилит из-за него.

— Почему?

— Я же тебе сказала, потому что он и Лилит нравился.

— Что они все-таки говорили друг другу?

— Ну, Лилит говорила, чтобы Мишель никогда не подходила к нему. А Мишель смеялась и говорила, что это не ее дело. И еще говорила, что если та не успокоится, то она позаботится, чтобы ее успокоил ее муж.

— Чей муж?

— Муж Лилит, наверное.

— У нее есть муж?

— Не знаю. Но если Мишель так сказала, значит, наверное, есть.

— А как ты оказалась у Сергея в мастерской?

— Когда?

— Ты там была не один раз?

— Два.

— А когда спала там совсем голая.

— Я спала там голая?

— Ты не помнишь?

— Нет. Не помню. Может, это когда Лилит дала мне дозу, я укололась и сразу отключилась. Кажется, это вообще было что-то другое.

«Может быть, то же самое, что вколол мне и Владислав», — подумала я.

— Хорошо, что не на всегда отключилась. Она тебе в вену сделала укол?

— Она даже мне не делала, она мне только дала, а я сделала сама. Мне кажется, что она и хотела, чтобы я не очнулась, только немного не хватило.

— А раньше ты часто была у Сергея в мастерской?

— Я же говорю — два раза. А про который ты говоришь, это я не помню.

— Зачем ты была в мастерской два раза?

— Просто мне хотелось.

— Что?

— Видеть его.

Надо же, понятия не имела, что у Сережки такая популярность среди наркоманок и проституток.

— Он тебе нужен был как мужчина? — не удержалась я.

— Наверное, и это тоже.

— Тебе же не нужны мужчины.

— Это совсем другое. Ты что, не понимаешь? Это не просто секс, это совсем другое. А потом, если бы я была с ним, тогда я, может быть, смогла бы бросить колоться, хотя бы попробовала.

— А он это знал?

— Нет, я ему этого не говорила. Он вообще не знал, что нравится мне.

— Значит, ты его любила, — сказала я.

— Да.

— А что у него было с Лилит?

— Ничего. Она из-за этого сильно злилась.

Ну еще бы, я бы тоже из-за этого сильно злилась. Но все-таки я спросила:

— А откуда ты это знаешь?

— Я приехала к нему, это был второй раз, когда я к нему приезжала. Он чем-то занимался, рисовал. Он только сказал мне, чтобы я сидела тихо и не мешала ему. Я и сидела, и не мешала. Кто-то ему позвонил. Он стал разговаривать по телефону, я слышала, что он говорит, было понятно, что это женщина. Он говорил ей, что не надо к нему приезжать, что он занят. Но кажется, она не обращала внимания на это, а все равно хотела приехать. Тогда он мне сказал, что скоро придет, и ушел. Я думала, что он придет один, и спряталась, там у него есть комнатка такая маленькая, просто хотела пошутить — он придет, а меня нет. Но он пришел, и она была с ним — Лилит. Я не стала сразу выходить, она мне не нравится, я думала, она скоро уйдет. А она стала к нему приставать. Потом даже начала плакать. Он сначала не обращал внимания, потом стал успокаивать ее. А я тогда взяла и вышла. Она плакать перестала и стала ругаться. Потом сказала, что он пожалеет, и ушла.

— А на тебя она не ругалась, только на него?

— На меня нет. А я вообще всегда делаю вид, что не знаю ее, всегда веду себя так, как будто вижу ее в первый раз.

— Почему?

— Потому что я не люблю ее.

— Ладно, это мы проехали. Скажи, Оля, — я знала, что задаю идиотский вопрос, но что-то меня дергало за язык. — Оля, Мишель умерла. Это ты ее убила?

— Нет, ты что?!

— Но только ты была дома. Я заходила, ты не помнишь?

— Помню, только плохо. Тогда я тебя и видела. Да?

— И точно помнишь, что не ты?

— Это она.

— Кто?

— Лилит.

— Ты же едва держалась на ногах, ты все время говорила, что по квартире ходят мертвецы.

— Тебе говорила?

— И мне тоже. Может, ты, конечно, и с ними общалась, не знаю.

— Это Лилит.

— И как она это сделала?

— Она была вместе с Владиславом. Они пришли и стали угрожать Мишель, они не хотели, чтобы она что-то кому-то сказала. А Мишель только смеялась, чтобы еще больше позлить Лилит. Лилит и стала совсем злая, и стала еще сильнее ругаться, а потом побежала на кухню и вернулась с ножом.

А Мишель еще больше начала над ней смеяться. Тогда Лилит стала ножом бить Мишель. А Владислав сел на стул, наклонился и закрыл лицо руками. Потом они вспомнили обо мне. Лилит сначала пошла ко мне с ножом, а потом бросила его и спросила меня, хочу ли я уколоться. У нее было с собой. Она сначала сама хотела сделать мне укол, но не смогла, только кровью всю измазала, у нее все руки были в крови, тогда Владислав сделал, только у него сильно дрожали руки, и он тоже не сразу смог сделать укол. А потом они ушли.

— А куда ты делась, когда я тебя вытащила из квартиры?

— Может быть, спряталась под лавочку. Я там проснулась.

— Под лавочкой? — Как же я не догадалась заглянуть туда? — И сразу поехала к Галине?

— Да.

— Значит, ты не знаешь, где сейчас Сережка?

— Мишель знала. Они за это ее и убили. Мишель говорила, что Лилит ненормальная. И еще говорила, что она Сережину девушку ненавидит и хочет ей как-то отомстить.

— Она тебе это говорила?

— Нет, Мишель говорила это ей, Лилит, когда они ругались.

— А за что Лилит хотела ей отомстить? — Мне это было очень интересно, потому что я не знаю человека, который бы был настолько зол на меня, что убил бы из-за этого столько других людей.

— Не знаю. Наверное, за то, что Сережа отказался от нее, а от той нет.

Действительно, подумала я, а то из-за чего еще?

Но Оля исправила эту мою убежденность.

— А еще из-за того, что она всех любила.

— Что значит всех? — и не поняла я, и очень удивилась такой всеобщей любви.

— Я один раз видела, — стала объяснять Оля, — как она плакала. И она тогда разговаривала сама с собой.

— И что она сама себе говорила? — стало интересно мне.

— Ну, я же говорю, что она всех любит. Она говорила — за что ей это? Почему ей так больно, почему она всех любит: и Сережу, и его девушку, и мужа? И так мучается из-за этого. А еще ненавидит их всех из-за этого, потому что мучается из-за них.

Да здесь целая компания сумасшедших, поняла я. В этой квартире можно больницу открывать, уже полностью укомплектованную пациентами.

И тут вдруг у меня появилась жуткая мысль: почему бы у сумасшедшей матери не быть и дочери сумасшедшей, да если она еще в придачу и наркоманка? А не может такого быть, что Оля-то считает себя Олей, а то превращается в Лилит?

— Значит, ты хорошо знаешь Лилит? — спросила я.

— Нет, — ответила Оля.

— Но может быть, ты все-таки знаешь, где ее можно найти?

— Нет. Я уже говорила тебе, что не знаю, — сказала она.

— Но хоть что-то ты о ней знаешь?

— Совсем ничего.

Все понятно.

— Твоя мама говорила, что Сережку могут прятать в каком-то доме, где-то недалеко от Москвы.

— Это Галина говорила? — уточнила Оля, какая именно из ее матерей говорила мне это.

— Да. Ты не знаешь ничего об этом?

— Нет, а ты спроси у нее.

— Уже спрашивала, она не знает, где этот дом. А Мишель не могла знать?

— Может, знала.

— Оль, ты говоришь, у тебя есть ключи от квартиры Мишель. Мы не могли бы с тобой туда съездить?

— Зачем? Мишель ведь уже нет.

— У нее это может быть где-то записано.

— Если хочешь, давай съездим.

* * *

…Мы поднялись на лифте на седьмой этаж, я подошла к двери квартиры, где раньше жила Мишель. Оля захлопнула дверь лифта и подошла ко мне.

Мы некоторое время стояли, смотрели на бумажки с какими-то печатями, они были приклеены к двери и к боковой стойке рамы двери, соединяли их. Это называется, что дверь опломбирована, или опечатана, что правильнее, не знаю, и входить в квартиру нельзя.

Я вставила ключ в замок, открыла его, толкнула двери?

Бумажки порвались. Теперь дверь не была опломбирована, и входить теперь было можно.

Мне нужно было то же самое, что я искала и у Феликса, но сейчас проще, сейчас со мной Оля, которая все здесь, в этой квартире, знает.

— Вот, — сказала Оля, входя в одну из комнат и выдвигая ящик столика с зеркалом, на котором была разложена и расставлена косметика и парфюмерия.

Записных книжек было две, одна совсем маленькая, такая, что умещалась на ладони, вторая побольше.

Я взяла их и стала перелистывать. А Оля продолжала рыться в столе.

— Еще одна была, — сказала она. — У нее была еще одна, электронная записная книжка, только сейчас ее нет.

Меня это расстроило. Но ничего, подумала я, в этих тоже можно что-то найти.

Целый час я просматривала эти две книжки, а Оля искала еще одну — электронную. Она, правда, не целый час искала ее. Скоро ей это надоело, и она сказала, что пойдет на кухню, потому что ей захотелось кофе и она решила сварить его.

Но и сейчас мне повезло не больше, даже меньше, чем с записями Феликса. Обе книжки были полны телефонов, очень много таких, где вместо имени стояли только буквы, инициалы. Был в одной из книжек и номер Сережкиного телефона.

Но одна вещь мне показалась здесь очень интересной — в обеих книжках листки с телефонами людей на букву "Л" были вырваны. Может, по этой же самой причине пропала и электронная книжка?

И еще одна запись меня заинтересовала, потому что она была сделана на последней странице и была какой-то случайной, даже не запись, а всего одно слово: «Бронницы».

Бронницы — это город в Московской области, кажется, по Рязанскому шоссе.

Я положила книжки обратно в стол.

Кто-то вырвал листы с именами на букву "Л", и мне кажется, нетрудно догадаться, кто это сделал. Вот только когда? Если дверь была с этими бумажками, то, значит, сюда никто не входил после милиции. Это могли сделать только перед тем, как я сюда пришла и нашла здесь Олю, которая была в таком состоянии, что ей не до того, чтобы вырывать листки из записных книжек.

Тут мне пришла в голову одна идея. Я снова вынула книжки и открыла сначала на букву "Ж", посмотрела. Никакого Жеки здесь не было, даже обозначенного только одной этой самой буквой. Открыла на букву "В". Здесь были и Вадик, и Владислав, и был один Вениамин. Я взяла телефон и набрала номер этого Вениамина.

— Да. Слушаю, — ответил мужской голос, и, кажется, совсем не тот, который мне был нужен.

На всякий случай я решила уточнить.

— Мне Веня нужен, — сказала я.

— Я слушаю вас.

— Это говорит Маша.

— Маша? Какая? Фролова, это ты? Что у тебя с голосом?

— А что у меня с ним? — удивилась я.

— У тебя теперь сопрано вместо баритона. — И этот Веня расхохотался, радуясь своей шутке.

Я положила трубку. Можно было бы объяснить этому Вениамину, кто он такой, если так шутит с женщинами, но я не захотела тратить на него время.

Больше не было ни одного Вени, но были телефоны просто с инициалами, и если они на странице, где все мужчины начинаются на "В", то среди них вполне мог оказаться и Веня.

Я набрала четвертый такой безымянный номер, и, когда мне ответил мужской голос, я почувствовала холодок в груди. Это был тот самый Веня, который мне и был нужен.

— Это Веня? — спросила я.

— С кем я разговариваю? — спросил он в ответ.

— Меня зовут Маша.

После совсем маленькой паузы, во время которой он, наверное, приходил в себя, он спросил резко:

— Откуда у тебя мой телефон?

— Веня, ты говоришь таким тоном, как будто приказываешь мне ответить.

— Кто тебе дал мой телефон? — снова спросил он и снова так же невежливо.

— Таким тоном с женщинами разговаривают только очень невоспитанные мужчины, особенно если учесть, что женщина сама позвонила ему, первая. Тебе бы сейчас удивиться и радостно сказать, как ты счастлив, что я тебе позвонила, как тебе хочется встретиться со мной, увидеть меня. А ты грубишь вместо этого. Если так будет продолжаться дальше, я положу трубку.

Ему, конечно, очень хотелось узнать, откуда я взяла его телефон и зачем я ему звоню, поэтому его тон немного изменился.

— Так чего ты хочешь? — спросил он.

— Веня, я тебе уже подсказала, а ты еще не догадался?

— Ты хочешь встретиться со мной?

— Лучше давай не так, лучше давай ты мне сам это предложишь. Я все-таки женщина.

— Значит, ты хочешь встретиться? — и в его голосе послышалась злая насмешка.

— Хорошо, я только всего лишь слабая женщина, и я не в силах противиться своим желаниям. Да, Веня, ты победил, я не могу больше бороться с ним, со своим желанием, я хочу встретиться с тобой. Теперь ты доволен? Ты доволен победой над слабой женщиной, ее, можно сказать, а можно и не говорить, унижением?

Я, конечно, была болтлива, но я ведь немного нервничала.

— Хорошо, давай встретимся, — согласился он.

— Наконец-то. Только у меня есть условия.

— Какие у тебя условия?

— Веня, ты о себе говорил, как о человеке неподкупном, благородном, порядочном, в общем, человеке слова и чести.

— Маша, я не привык прощать насмешки.

— А я и не насмехаюсь. Я просто хочу обезопасить, и не столько свою женскую честь, тем более иногда я ей даже готова пожертвовать, конечно, при условии, что мужчина мне нравится. Но сейчас речь не о чести женщины, а о ее жизни. Поэтому никаких насмешек нет.

— И какие условия?

— Какой молодой, красивой, здоровой и веселой я встречусь с тобой, такой я и уеду после этой нашей встречи. Даже последнее — веселой — не обязательно, тем более мне совсем не весело сейчас. Вот такие условия. Обещаешь, что мне не причинишь никакого вреда, даже самого маленького, и, уж конечно, не станешь пытаться меня силой утащить куда-нибудь? Не волнуйся, я не стану просить тебя, чтобы ты меня пожалел, и предлагать деньги за это тоже. Мне нужно с тобой поговорить, а потом можешь ловить меня снова.

Только сначала дашь мне убежать.

— И ты мне поверишь?

— Поверю. И еще — ты будешь один. Потому что слову твоих приятелей я не поверю.

— Не надо играть на самолюбии, я не мальчик.

— Ну так что?

Он задумался, но совсем ненадолго, на две-три секунды.

— Хорошо, тогда будет так: ты Чертаново знаешь?

— Была там как-то.

— Там есть Сумской проезд.

— Дальше.

— Он почти в самом начале Чертановской улицы. Ты поедешь по нему, метров через двести увидишь слева школу, проедешь еще пятьдесят метров и остановишься. Чтобы не ошиблась, еще один ориентир: тоже слева стоят несколько четырнадцатиэтажных башен, остановишься, чуть не доезжая до них.

— Поняла. А ты будешь смотреть из окна, не едет ли за мной эскорт из десятка машин со спецназом.

— Приятно иметь дело с умными женщинами, жаль, редко встречаются. В десять вечера тебя устроит?

— Лучшее время для свидания.

— Только учти, Маша…

— Не надо, — не сдержалась я, перебила его раздраженно. — Это ты пойми и учти, мне наплевать на Феликса, на всех твоих друзей и знакомых, мне нужно найти одного человека, и только из-за одного этого я не стану делать тебе подлости. А что там будет с вами дальше, мне безразлично: пусть каждый из вас получит по мешку золота, и вы всей компанией отправитесь на Багамские острова к попугаям и мартышкам, и там хоть живьем съешьте друг друга, меня все это не волнует.

— Слишком много говоришь.

— Да, много. Потому что я боюсь. Потому что не уверена, что ты сдержишь свое слово.

— Все. В десять. — В трубке послышались короткие гудки.

Я некоторое время сидела и думала: правильно ли я сделала, и не позвонить ли Вене, и не отменить ли это свидание? Но конечно, не позвонила и не отменила.

Я пошла на кухню и увидела Олю. Она мирно спала, положив руки на стол, а голову на руки. Кофе убежал, погасив огонь, и газ с нежным убаюкивающим шипением вытекал из конфорки.

Я закрыла кран, разбудила Олю. Мы осторожно вышли из квартиры и спустились вниз.

У Оли, кажется, начиналось то, что наркоманы называют «ломкой», она стала ныть и просить отвезти ее домой, как можно быстрее, там у нее было то, что ей поможет.

Она вышла у своего подъезда и неуверенно, но торопливо пошла к лифту.

«А если она Лилит? — снова подумала я. — Как с ней происходит это, когда она превращается в нее?»

* * *

Большое оранжевое солнце висело низко над густой сплошной темно-зеленой массой деревьев. Снизу, из оврага, доносилось негромкое журчание ручейка. Где-то там же, в овраге, пел соловей, а на верхушке березы, росшей на краю этого оврага, сидела ворона и время от времени с упреком кричала что-то, наверное, она была педагогом по вокалу и подсказывала, как правильно брать дыхание и где должна быть опора на высоких нотах.

Это было справа от меня, а с левой стороны стояли большие железобетонные дома, в окнах одного из них отражалось солнце, и его отблески неприятно резали глаза, откуда-то из-за этих домов различался сплошной гул машин, а неподалеку пьяный мужчина беззлобно спорил со злой пьяной женщиной, возможно, Баркова женский текст и заинтересовал бы, но мне было не до поэзии.

Стекла машины были опущены, потому что я сидела все-таки в «Ниве», а не в своей «БМВ», где есть кондиционер, и поэтому мне хорошо было слышно все, что можно услышать справа, и все, что можно услышать слева.

Правая сторона мне нравилась больше, хотя бы потому, что ворону приятнее слушать, чем спор мужчины и женщины, вообще не люблю, когда мужчина спорит с женщиной, хоть ты и прав, но возьми и уступи, тем более это во всех отношениях выгоднее.

А вообще здесь было тихо, даже машин почти не было, за все время мимо меня проехало всего две.

Уже пятнадцать минут одиннадцатого, даже чуть больше, а Веня не показывался. И это было неприятно, потому что он не женщина, чтобы опаздывать на свидание, тем более у нас не свидание, а деловая встреча. И вообще за это время можно было пять раз убедиться, что я приехала одна.

Правая сторона мне нравилась больше, но я смотрела налево, к домам, откуда должен был появиться Веня;

Я посмотрела направо, все-таки глазам иногда нужно отдыхать, тем более мне не так часто приходится видеть лес и закат солнца. Посмотрела налево и увидела Веню, он появился совсем не оттуда, откуда я его ждала, а со стороны оврага и был уже рядом, около машины.

Он быстро подошел, открыл мою, водительскую, дверцу.

— Пересаживайся, я сяду за руль, — скомандовал он.

Мне выбирать не приходилось, к тому же я не пьяная женщина, чтобы спорить из-за мелочей.

Я перебралась на пассажирское сиденье, а Веня уже завел двигатель и резко тронул машину с места. Он свернул с асфальта в сторону леса, и мы поехали вниз, в овраг. Здесь, правда, была накатана дорога, но она была такая крутая, что я все-таки боялась, как бы мы не покатились кувырком, вместо того чтобы катиться на колесах.

Веня переехал маленький ручей, поднялся по другой, более отлогой стороне оврага наверх и поехал сначала вдоль края леса, точнее, лесопарка, потому что в городе лесу быть не полагается. Потом дорога свернула вглубь и мы поехали между деревьев.

Минут через пять он свернул с дороги, и теперь мы ехали между деревьев просто по траве. Метров через сто от лесной дороги Веня остановил машину.

— Приехали? — спросила я, хотя мне очень хотелось, не спрашивая ни о чем, выпрыгнуть из машины и убежать.

— Приехали, — ответил Веня и заглушил двигатель.

— Тогда ответь на один вопрос, на него ты сможешь ответить: почему я чуть не полчаса должна была тебя ждать, почему я могу тебе верить, а ты мне не веришь, хоть не верить больше поводов у меня? Ты что думаешь, меня меньше волнует, что со мной случится, чем тебя? Но я же не прячусь по кустам и не слежу оттуда за тобой, если ты мне дал слово.

Веня вздохнул.

— Я ждал красную «БМВ», а не эту вот, — он слегка ударил ладонью по панели перед лобовым стеклом, — поэтому сразу не понял, что это ты. Почему ты, кстати, не на своей машине?

— Потому что от вас прячусь, а та слишком заметная.

— С этим ясно.

— Кому как. Это ты был со своим Жекой-носорогом, когда мою подругу чуть не до смерти перепугали?

— Когда? Какую подругу?

— Она была на моей «БМВ». Я с ней поменялась, а это ее машина.

— Нет. Шурик. Так это твоя была машина, а они подумали, что ошиблись.

— Моя.

— Что же ты так свою подругу подставляешь?

— Я хотела только за Феликсом последить, чтобы он не догадался, что я слежу за ним, я не думала, что вы станете на мою подругу нападать.

— За Феликсом? Ладно, это потом. Телефон ты мой откуда узнала?

— У Мишель в записной книжке был.

Веня тихо выругался.

— Я же говорил ей, чтобы не записывала, а запомнила.

— Не волнуйся, там нет ни твоего имени, ни чего-то еще, кроме номера телефона, и таких, без имени, там не меньше сотни. Я нашла тебя, потому что знала, кого мне нужно найти, и то пришлось чуть не десятку людей позвонить, пока ты попался.

— Ну ладно, все это хорошо, но ты мне вот что скажи, ты понимаешь, как много знаешь ты лишнего, люди перестают жить, зная во много раз меньше, а ты назначаешь мне свидание и еще обижаешься, что я тебе не верю. Знаешь из-за чего я согласился на это?

— Знаю. Из страха. Потому что боишься, что я рассказала все в милиции, и хотел убедиться, что это не так. Теперь убедился?

— Да. И для тебя это еще хуже.

— Нисколько. Я кому-то нужна живой, тому, кто тебе платит. Значит, ты не станешь сейчас ничего со мной делать.

— Что бы я делал, если бы ты не была такой наивной? — усмехнулся Веня. — Наверное, уже яму сейчас здесь для тебя рыл.

— Я не всегда наивная. Иногда я бываю, очень реалистична и расчетлива.

— Ив чем твой расчет?

— В том, что мне безразлично, что случилось с Феликсом, кроме только того, что я не узнала от него, что хотела узнать. Что мне безразлично, что случилось с Вадиком и Владиком и в придачу к ним с твоим Пашей. Что касается Мишель, то она мне была никто, хоть и понравилась, но еще я знаю, что ты ни при чем в том, что с ней случилось.

— А ты знаешь, кто виноват?

— Предполагаю.

— Кто?

— Один — это Владислав, второго человека зовут Лилит.

— Откуда ты это знаешь?

— Это уже мое дело.

— Машенька, давай с тобой еще об одном договоримся, кроме того, о чем договаривались по телефону.

— О чем?

— Ты честно отвечаешь на все мои вопросы, а я на все твои.

— А потом ты отсюда уезжаешь, а я здесь остаюсь навсегда.

— Для этого не обязательно задавать лишних вопросов.

— А может быть, ты хочешь узнать что-то перед этим.

Ты ведь сказал, что, если бы я не была такой наивной, ты бы уже копал яму для меня.

— Это была шутка.

— Договорились. Спрашивай сначала ты. Нет, сначала один вопрос задам. Почему тогда у кафе ты ушел и ничего не сделал, ведь ты меня узнал?

— Это не имеет никакого отношения к нашему разговору.

— Поэтому я и спросила до того, как буду спрашивать о том, что имеет отношение.

— Если я скажу правду, ты не поверишь.

— Попробую.

— Я сам не знаю.

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю, почему я тогда ушел и оставил тебя.

— Как этого можно не знать? Ты же что-то подумал или что-то почувствовал.

— Да, почувствовал. Почувствовал, что не смогу в тебя выстрелить.

— Испугался, что на улице много людей? Но в кафе было тоже много.

— Я же тебе говорю, что не могу этого объяснять. Если хочется какого-то объяснения, то считай, что твой ангел-хранитель успел быстренько переговорить с моим, сунул ему взятку, а мой согласился и увел меня.

— Мой не даст взятку за меня даже налоговым инспекторам, так что мне самой приходится это делать. Ладно, это проехали, спрашивай теперь ты.

— Откуда ты знаешь, что Мишель убили Владислав и Лилит?

— Мне так сказали.

— Это не ответ. Кто сказал?

— Оля.

— Дочь Мишель?

— Или Галины, трудно понять.

— Она откуда знает?

— Она видела. Так она говорит.

— А она не говорит, за что?

— Как я поняла, за то, что Мишель хотела мне все рассказать.

— Что она хотела тебе рассказать?

— Если бы я знала это, мне бы нечего было рассказывать.

— Тогда по-другому: о чем она хотела тебе рассказать?

— Я думаю о том, кто такая Лилит, что ей от меня нужно и где Сережка.

— Значит, за то, что она хотела тебе рассказать?

— Так получается.

— Когда ты видела Олю?

— Сегодня последний раз.

— Мне кажется, Машенька, ты очень хорошо фантазируешь.

— Тебе не кажется, Венечка, так оно и есть, воображение у меня всегда неплохо работало.

— Тогда пусть оно у тебя быстренько сработает и ты скажешь, где ты ее могла видеть.

— Я не должна тебе об этом говорить, она от вас прячется, она боится вас.

— От меня ей не нужно прятаться.

— Тогда тебе нужно еще будет пообещать мне кое-что.

— Что я ей не сделаю ничего плохого? Обещаю.

— А зачем она тебе нужна?

— Именно за тем и нужна, что если ее найдет кто-то Другой, тогда у нее будут неприятности, которые уже не исправишь.

— Она у своей матери.

— У Галины? Но ее только вчера привезли домой.

— А Оля там живет уже несколько дней.

— Понятно, а считалось, что ее забрали из-за Мишель.

— Так и должно было быть, но я ее успела увести из квартиры. А подставить ее хотела знаешь кто? Лилит. Потому что Оля видела, как она убила Мишель, и хотела убить и ее, но потом придумала лучше — подстроить так, чтобы решили, что это Оля сделала.

— Я сам думал, что это Оля.

— Значит, ты ошибался.

— Хорошо, пока у меня нет вопросов. Что ты хотела узнать?

— Кто такая Лилит? Как ее зовут по-настоящему, как ее найти?

— Я не знаю.

Я так была уверена, что он мне сразу все скажет, не станет обманывать, что этот его ответ был для меня, ну, как будто меня ударили или еще хуже — оскорбили. Меня это дико возмутило. Мы с ним договорились, а он теперь издевается надо мной? К тому же я все сделала, чтобы настроить его против этой Лилит, я ведь видела, что он не просто так интересуется тем, что случилось с Мишель, я ясно видела, что ему это не безразлично, и видела, что он про Олю сказал правду, что ей будет лучше, если он узнает, где она. А он теперь так поступает.

— Веня, — я с трудом сдерживалась, чтобы говорить спокойно, — что бы там ни было, но я относилась к тебе, как к настоящему мужчине, как к человеку, который держит свое слово. А ты поступаешь как… Если ты не скажешь, кто такая Лилит, тогда я тебе скажу, кто ты такой, и плевать мне на то, что будет дальше, и ты всю жизнь не забудешь этих моих слов.

— Я не знаю, кто такая Лилит. Я бы тебе сказал, если обещал. Но я не знаю.

— А кто тогда тебе платил деньги за то, чтобы ты меня поймал? Может, скажешь, не она?

— Нет, не скажу; она, Лилит.

— Ты что, за идиотку меня считаешь?

— Да, если ты не веришь. Ты что, думаешь, она приехала ко мне, мы сидели пили чай и обо всем этом говорили?

— Тогда я не понимаю.

— Маша, это делается через третьих лиц. Хотя с ней было немного по-другому: она знала мой телефон, и она знала, что нужно сказать, на кого сослаться.

— А деньги?

— Что деньги?

— Она же тебе платила.

— У каждой женщины всегда может вдруг наступить такой момент, когда она совершенно перестает соображать что-либо. Немного что-то не так, чуть сбилась с курса, что-то не вписалось в ее расчеты, и начинается паника. Поэтому, наверное, и считалось раньше, что женщина на корабле — к несчастью, это была не примета, просто наблюдение.

— Успокойся, тебе не идет слишком много говорить. Я поняла, деньги переводились на твой счет.

— Хорошо, теперь с тобой можно опять нормально разговаривать, а то я испугался, думал, ты сейчас набросишься на меня.

— Значит, ты даже не видел ее?

— Нет, видеть я ее видел.

Я не нашлась сразу, что сказать, — то он о ней понятия не имеет, говорит с ней только по телефону, но оказывается, что видел. Но я не дала себе второй раз сорваться, я просто спросила:

— Где?

— Там, где сначала держали этого художника, которого ты так хочешь найти.

— Где это?

— Можешь успокоиться, его там больше нет.

— Где он?

— В другом месте.

— Где?

— Не знаю. Его отвезли в другое место.

— Куда?

— Не знаю. Я не вертухай. Я сразу отказался от такой работы, сидеть и кого-то сторожить, а она нашла другое место, по-моему, это где-то под Москвой. Когда его забирали, я ее и видел.

— Кто она?

— Я же тебе сказал — не знаю. И получилось все случайно, по ее глупости. Меня там не было, а она приехала его забрать, а меня не предупредила, так что никто ничего не знал, из-за этого чуть не стали стрелять.

— Она что, хотела застрелить твоего Жеку и Пашу?

— Смешно говоришь. Нет, не она, с ней были двое парней. Ну, в общем, срочно меня вызвали, я подскочил, переговорил с ней, понял, что это она…

— Как ты это понял? — перебила я.

— Маша, опять глупые вопросы.

— Не глупые.

— Ты что, хочешь меня поймать на том, что я тебе мозги пудрю? Думаешь, что я говорил, что не знаю ее, а теперь окажется, что знаю?

— Думаю.

— А я думал, ты мне веришь.

— Тогда и говори так, чтобы я верила.

— Она ответила мне на вопросы, на какие могла ответить только она.

— Какая она из себя?

— Возраст — от двадцати пяти до тридцати пяти. Фигурка не хуже твоей, может, чуть пониже ростом и чуть побольше в бедрах.

— А почему возраст такой неопределенный?

— На ней были темные очки и бейсболка. Могла обойтись и без очков, козырек и без них ей пол-лица закрывал.

Даже не могу сказать, какого цвета волосы, они тоже были под бейсболкой.

— И потом они его увели?

— Да.

Я не поверила. Я не могла поверить, что Сережка будет спокойно куда-то с кем-то идти, как овца, нет, он как баран — он начнет упираться и драться полезет, если ему станут приказывать, когда ему не хочется чего-то.

— И он сам с ними спокойно пошел?!

— А что он должен был делать? Петь «Марсельезу»? Даже если бы он не был под кайфом, что он мог сделать?

— Ты хочешь сказать, он был пьяный?

— Скорее, ему что-то вкололи.

Теперь я поверила. Мне очень хотелось сказать этому Вене все, что я думаю о них, но я себя сдерживала, и не только потому, что он мог мне больше ничего не сказать, но и говорить ему все, что я о нем думаю, этого в нашем договоре не было, и мне совсем не хотелось, чтобы он нашел для себя повод разделаться со мной. Вместо этого я его, немного поколебавшись, спросила:

— Скажи, а если бы это была Оля, ну, вот там, в очках и в бейсболке, ты бы ее узнал?

— Маш, ты думаешь, что ты говоришь?

— Сейчас думаю. А тебе что, трудно ответить? Я же не говорю, что это была она, я просто спрашиваю, узнал бы ты ее или нет?

— Конечно, узнал бы — хотя бы по голосу.

— А если бы она изменила голос?

Веня задумался. Пожал плечами:

— Не знаю. Не могу сказать.

— А как Сережка попал в эту квартиру?

— Просто. Мы его туда привезли.

— Как вы туда его привезли?

— Лилит мне позвонила, сказала и как найти мастерскую этого художника, где лежит ключ у нее — он был спрятан там, недалеко, скорее всего она сама туда его и положила. Она убедила меня, что, когда он приедет, мы найдем, где спрятаться и он не будет сопротивляться, потому что его кое-что отвлечет, что именно, мы на месте увидим.

Я сам не поехал, у меня были кое-какие дела. Да там одному Жеке делать было бы нечего.

— Я сомневаюсь. — Меня взбесило это заявление.

— Ну еще бы, — усмехнулся Веня. — Но пусть будет по-твоему, тем более что Жека был не один.

— А почему за Олей приехали только на третий день?

— Меня же там не было, я не видел, что там за девочка лежит, а эти трое ее не знали. А позже мне Мишель об этом сказала. Откуда она узнала, не спрашивал.

— А тебе не кажется странным, что Оля там пролежала почти три дня без сознания? Ведь если бы ей сразу ввели такую дозу, чтобы она на трое суток отключилась, она бы умерла, а она три дня пролежала там, а потом вдруг вечером сразу пришла в себя?

Веня подумал, прежде чем ответить.

— Нет, не кажется, — сказал он, — кто-то ей постоянно добавлял дозу, поддерживал кайф.

— Или она сама себе. — Я вспомнила про ампулы рядом с диваном, на одну из которых я наступила. Возможно, если бы посмотрела на диване, могла бы найти и шприц.

— Вполне возможно.

Теперь мне было понятно, почему в тот вечер Сережка так поступил, бросил меня и не сказал ни слова. Все равно он поступил нехорошо. Раньше бы я подобрала другой эпитет, но теперь могу назвать его поступок только нехорошим. Ему позвонили и сказали, что у него в мастерской лежит мертвая Оля. В общем-то я так и думала, сейчас Веня просто подтвердил это. Но все равно поступил он нехорошо, пусть он не хотел говорить, что ему сказали, будто там у него вдруг откуда-то появилась мертвая девушка, но он должен был мне о ней рассказать еще раньше, а он почему-то скрывал это. Может, она ему нравилась? Точнее, может быть, она ему нравится? А если это из-за Мишель, если она ему нравилась?

— Ну что, вопросы еще есть? — увидев, что я задумалась и молчу, спросил Веня.

— Не знаю.

Возможно, у меня еще были вопросы, но я что-то плохо стала соображать.

— Тогда я пошел. — И Веня открыл дверь.

— Куда ты? — спросила я, потому что не поняла, куда здесь можно идти, когда кругом лес и стало уже совсем темно.

— Откуда пришел, — усмехнулся Веня.

— Может, я тебя лучше отвезу?

— Нет, там не проедешь на машине. Мне в Беляево, я там свою тачку оставил.

— Ты что, через лес шел в Чертаново пешком?

— Двадцать минут прогуляться по лесу, это только удовольствие. А отсюда, где мы стоим, я через десять буду уже в своей тачке.

— А как я отсюда выберусь?

Веня завел машину, включил фары. Перед нами ярко высветились деревья.

Через три минуты Веня остановился на дороге, вышел из машины.

— Вот в какую сторону светят сейчас фары, туда и езжай, скоро будешь там, где ждала меня. Пока. — Он вылез из машины и быстро направился в сторону, противоположную той, куда светили фары.

Я перебралась на водительское место, хотела уже захлопнуть дверцу, но тут я вспомнила об одной вещи, об одном слове из записной книжки Мишель.

— Подожди. — Я выпрыгнула из машины и быстро подошла к Вене. — Бронницы — знаешь такое место?

— Ну, знаю.

— У тебя с этим никак ничего не связано?

— Что у меня с этим должно быть связано? Воспоминания детства? Так я в Москве родился, а не в Подмосковье.

— От Мишель или от Лилит ты не слышал что-то связанное с этим городом?

— Нет. А почему ты спросила?

— Да так. Наверное, — это не имеет никакого отношения ко мне.

Я вернулась, села в машину и поехала по грунтовой дороге. С обеих сторон, вплотную к ней густо росли деревья и кустарники. Это было очень красиво, и мне бы очень понравилось, но только в другое время, сейчас меня это не волновало, я видела красоту, но не чувствовала ее — слишком тяжело было на душе.

* * *

Я подъехала к дому, закрыла машину и пошла к своему подъезду.

Я нажала на кнопку вызова лифта. На лестнице я услышала шаги.

Человек спускался уже по последнему пролету, я видела даже его ноги. Я чуть отошла от дверей лифта, потому что кроссовки на его ногах мне показались знакомыми и я захотела убедиться, что не ошиблась.

Я не ошиблась, это был Веня.

— Ты что-то еще хочешь у меня спросить? — я сказала это, а сама уже догадывалась, что ничего он у меня не хочет больше спрашивать, он два часа назад у меня спросил все, о чем хотел узнать и услышать.

— Маша, — сказал он и даже удивленно усмехнулся, — наш договор ведь кончился там, в лесу, когда мы расстались.

— Это нечестно, я еще не думала об этом, — стала я болтать какую-то глупость, но мои инстинкты, которые оберегают меня от всяких неприятностей (в силу своих возможностей, конечно), они уже начали работать.

Веня стоял на лестнице, я отступила на шаг, одновременно я раскрыла сумочку и сунула в нее руку. А потом быстро развернулась и бросилась к выходу.., и не поняла, что случилось, я словно наткнулась на колонну Большого театра. Я отскочила от нее назад.

Нет, никакая это была не колонна. Это было гораздо хуже — это был Жека. Он стоял, почти полностью загораживая весь дверной проем, и улыбался. Я так давно не видела его счастливым, с первой нашей встречи, и то в самом начале, пока не дала ему кувшином по глазу.

Он стоял и улыбался, и поэтому, конечно, ничего не видел, потому что, когда мы встречались последний раз, я, как я узнала от Галины, попала ему стулом по переносице.

И сейчас его лицо было таким, что я не представляю, как он мог ходить по улице, потому что за ним обязательно должна была бы ехать «скорая помощь», чтобы тут же подбирать людей со слабым сердцем: там, где раньше у него не было носа сейчас появилась какая-то бордовая опухлость, она растекалась по обоим глазам, и теперь даже щелок от этих глаз не было видно, но, возможно, это потому, что он улыбнулся мне.

Я быстро выдернула руку из сумочки и выстрелила прямо в лицо Жеке.

Рассматривать Жеку у меня времени не было, я услышала, что открылись двери лифта. Я заскочила в лифт и нажала первую попавшуюся кнопку.

Но не так просто все было: двери стали закрываться, но в это время я увидела Шурика. Где он до этого прятался?

Может, за мусоропроводом? Кисть одной руки у него была забинтована, кажется, даже в гипсе. Он схватил двери другой, здоровой, рукой и не дал им закрыться, а потом потянул их в сторону, стал открывать.

Я тогда размахнулась и ударила Шурика пистолетом по лбу. Шурик отскочил назад, пистолет вырвался у меня из руки и полетел вслед за ним, а двери с силой захлопнулись, громко ударившись одна о другую, и лифт сразу поехал вверх.

Но только что толку? На лифте далеко не уедешь, если бы это была Останкинская башня или небоскреб какой-нибудь этажей в восемьдесят, там бы я знала, что до восьмидесятого этажа доеду быстрее, чем доберутся туда Веня с Шуриком (Жека скорее всего уже не в счет), и где-нибудь могла бы спрятаться. А эти лифты, они так ползают, даже я, если захочу, смогу добежать до своего этажа быстрее лифта.

Я взяла и нажала на кнопку «стоп», и лифт остановился.

Сразу стало тихо, и я услышала топот ног на лестнице.

Но они тоже сразу поняли, что лифт остановился. Послышались их невнятные голоса, они, видно, стали советоваться, что им делать. Только делать им было нечего, потому что не так просто достать из лифта человека. Потом я услышала, как слегка стучат двери, понятно: они сквозь щели между дверьми пытаются рассмотреть, на каком этаже я остановилась.

— Веня, — позвала я негромко.

— Что? — отозвался он сразу.

— Все, — ответила я, — можете идти домой и спокойно спать до утра. И утром тоже не приходите, меня без вас вынут, лифтеры.

— Я уже это понял, — сказал Веня.

— Тогда спокойной ночи.

Веня ничего не ответил, но сразу послышались медленные шаги по ступеням.

— Вень, Вень, подожди, — услышала я суетливый голос Шурика, — может, можно дверь сломать?

— А может, лучше дверь взорвать? — отозвался Веня раздраженно и снова пошагал вниз.

Послышались шаги и еще одного человека, значит, Шурик тоже пошел на выход.

Я подождала, пока шаги стихнут.

Но только что мне делать теперь? Нажать кнопку своего этажа? Веня не дурак, он кто угодно, но только не дурак, и он не ушел совсем, он будет ждать, когда лифт снова поедет, и сразу, так, чтобы мне не было слышно, побежит за лифтом. Попробовать позвать лифтера, только предупредить его, что ко мне пристают хулиганы, чтобы он позвал еще и милицию. Это можно попробовать, но едва ли получится — я уже застревала в нашем лифте и сколько не нажимала эту кнопку, никто мне не ответил, там и просидела два часа, потом они все-таки пришли сами и выпустили меня, кто-то из жильцов ходил за ними.

Но на всякий случай я нажала все же кнопку вызова.

Как я и предполагала, это было бесполезно. Жалко, я жаловаться не люблю, а то бы обязательно пожаловалась, что лифтеров никогда нет на месте.

Но и сидеть здесь тоже глупо, хотя бы потому, что я уже сказала — Веня не дурак, ему ничего не стоит вытащить меня отсюда: подняться наверх в лифтовое отделение, подтянуть оттуда лифт к этажу, на котором двери можно открыть снаружи какой-то проволокой — меня в прошлый раз именно так и вытащили лифтеры, — и получится, что Жека напрасно пострадал, потому что я все равно не смогла убежать от них.

Нет, ждать нельзя, и ехать тоже нельзя, они меня поймают. Но зато можно попробовать самой выбраться из лифта — лифт так и будет стоять на месте, а я из него исчезну.

Я толкнула слегка прямоугольный светильник в потолке.

Он приподнялся. Это был люк, и, значит, его не закрыли — теперь даже хорошо, что у нас такие лифтеры, которым на все наплевать.

Я приподнялась на пальцах и осторожно, стараясь не шуметь, открыла этот люк-светильник — он был на петлях и откинулся в сторону. В такой люк даже мужчина пролезет, а уж мне с моей фигурой вообще просто. И через полминуты я была уже на крыше лифта. Вот только руки у меня стали такими грязными, как у ребят, у слесарей, которые всегда меняют масло в моей машине.

Я встала на этот порог двери четвертого этажа, одной рукой держась за какую-то железную полоску, приваренную к двери, а другой нажимала на всякие колесики на верху этой двери.

Всему этому меня научил Сережка, после того как я застряла в лифте. Он мне рассказал, как можно выбраться самой.

Но у меня ничего не получалось, потому что я знала, что нужно нажать на какой-то ролик, а вот на какой — понятия не имела.

И вдруг неожиданно одно колесико действительно отошло в сторону, когда я надавила на него рукой, а за ним поехала и половинка двери.

Я открыла ее до конца, вылезла на лестничную площадку, осторожно отпустила половинку двери, чтобы она не хлопнула, повернулась к лестнице, чтобы скорее бежать домой и вымыть руки.., и увидела Веню. Он стоял на ступеньках и смотрел на меня. Мне так захотелось провести своими вымазанными по локти руками по его так чистенько выбритому лицу, что мне большого труда стоило удержаться от этого.

— Я не сомневался, что увижу что-то подобное, — сказал он и продолжил:

— Только, Маша, давай сразу договоримся, что ты не кричишь и не будишь людей, а то мне придется засунуть тебе в рот тряпку.

— Ты даже тряпку с собой захватил? — сказала я и обернулась.

За моей спиной уже стоял Шурик. На лбу у него была очень хорошая шишка.

— У Шурика в кармане, — сказал Веня.

— Хорошо, я не буду кричать, только не нужно мне затыкать рот тряпкой. — — Тогда пошли.

— Можно мне сначала зайти домой, руки вымыть.

Веня вынул из кармана носовой платок, протянул мне.

— Я им что, думаешь, ототру машинное масло? — возмутилась я.

— Домой к тебе не пойдем.

— Почему?

— Потому что неизвестно, что ты придумаешь по дороге.

Он нажал кнопку вызова лифта. Теперь, когда лифт был пустой, он снова начал ездить. Мы сели в лифт и поехали на первый этаж. Когда мы стали выходить из лифта, он взял меня за плечо, повыше локтя, Шурик за другое.

— Там снайперы не сидят на крышах? — поинтересовалась я. — Ты не позаботился на всякий случай, чтобы я не убежала?

— Это не было бы лишним, — проговорил Веня.

Мы подошли к черной «Волге», на которой они меня возили в прошлый раз, Шурик открыл заднюю дверцу. Я увидела там откинувшегося на спинку Жеку.

— Залезай, — сказал Веня.

— Я не буду сидеть рядом с ним, — кивнула я на Жеку. — Он очнется и убьет меня.

— Ничего он тебе не сделает. Садись, Я видела, что спорить бесполезно, и забралась на заднее сиденье. Следом за мной сюда же сел и Шурик.

— Держи, — сказал ему Веня, когда сел за руль, и он протянул ему наручники.

Шурик взял их, схватил меня за руку своей здоровой рукой и стал пытаться другой, которая, как я теперь поняла, действительно была в гипсе, застегнуть на мне наручник.

— Только сильно не сжимай их, а то они мне все руки поцарапают, — сказала я и не только не стала возмущаться, что на меня надевают наручники, но даже помогла Шурику, а сама подумала, что я знаю, что я от них могу освободиться, если их зажать не очень сильно, а вот они этого не знают.

Но потом я немного испугалась, потому что Шурик второе кольцо наручников защелкнул на запястье Жеки.

— Послушайте, может быть, не надо меня к нему приковывать. Может быть, лучше к двери или еще куда-нибудь.

— Не волнуйся, Жека тебя уже боится больше, чем ты его, — сказал Веня.

— Вот и я об этом же, человек от страха может все, что угодно, натворить. А если он захочет убежать? Он же меня потащит за собой, как собака консервную банку за хвостом, — я видела один раз в детстве, как мальчишки издевались так над собакой. Вы надо мной так же хотите издеваться?

— Не ты же его за собой потащишь, а он тебя, — сказал Веня, трогая машину с места.

— Тогда не понимаю: какое тебе удовольствие над своим приятелем издеваться, как над собакой?

Веня ничего не ответил, конечно — не каждое удовольствие можно выразить словами.

— Шура, — я посмотрела на него, — а что у тебя с рукой? Перелом?

— Перелом, перелом, — ответил Шурик со злостью.

— Это бывшая жена Владислава так с тобой? Неблагодарная. Ты ее сделал наследницей целого дома. А она так с тобой.

— Ты бы поменьше разговаривала, — недовольно сказал с переднего сиденья Веня.

— А я и не сказала ничего такого, чего бы здесь никто не знал.

Веня остановил машину. Я узнала место, куда меня привезли, — это был дом, где жила Галина.

* * *

В квартире Галины было семь или восемь комнат.

Веня проводил меня в одну из Них, я отодвинула плотную тяжелую штору" мне захотелось посмотреть хотя бы на фонари на улице, но я ничего не увидела — окна были разрисованы и превращены в какое-то подобие витражей.

— Веня, ты свободен, — разрешила я ему уйти.

Он как-то странно покачал головой, глядя на меня, словно чего-то не понимал.

— Нет, не свободен, — передумала я.

Веня снова посмотрел на меня. Теперь в его взгляде был грустный вопрос: «Ну, что тебе еще нужно?»

— Какое вы имели право отобрать у меня мой телефон?

Верните мне его.

— Маша, ты не представляешь, какой наивной и глупой ты иногда кажешься.

— А мне что, не идет быть наивненькой и глупой?

Он подумал немного и сказал:

— Идет. Особенно в сочетании с тем, какая ты есть на самом деле.

— А какая я, Вень? Расскажи мне, — попросила я чуть-чуть застенчиво.

— Все, до завтра.

— А мой телефон?

— Хорошо, завтра получишь свой телефон. — И он вышел, закрыв дверь на ключ. Я легла на диван и стала думать: почему они привезли меня именно сюда? Но едва ли на этот вопрос я могла бы ответить без подсказки. Но думала я недолго. Я была уставшей и измотанной. И я почти сразу уснула. Плохо просыпаться, если ты не знаешь, что на дворе: утро, день, вечер или ночь — настроение от этого сразу становится плохим, а если оно уже было плохое, тогда оно становится еще хуже.

Я поднялась с дивана, подошла к двери и постучала по ней. Ключ в замке повернулся, и я увидела Шурика.

— Чего тебе? — спросил он очень невежливо.

— Мне в ванную нужно, Шурик, ты меня проводишь?

— Пошли. — Он открыл дверь полностью и посторонился, но я заметила, как быстро он взглянул на мои руки, видимо, он боялся, что я захватила с собой какой-либо тяжелый предмет.

Он проводил меня до одной из ванных комнат, которых здесь было две. Я открыла дверь, переступила через порог ванной, обернулась и посмотрела на Шурика.

— А ты? — спросила я.

— Что я? — не понял он.

— Ты разве не пойдешь со мной?

Он уставился на меня, соображая, чтобы это могло значить? Но я не дала ему додумать его мысль до конца, а тут же вошла в ванную и закрыла за собой дверь. Конечно, он поймет, что я пошутила, но шутки бывают разными, а подобные оставляют сомнения, а что может быть лучше, чем заставить мужчину сомневаться, лишить его уверенности? Пусть сомневается, пошутила я или нет, хоть и думает, что пошутила, но в любом случае он пожалеет о своей нерешительности, а это то, что мне сейчас нужно, что нужно для моего плана — мужского раскаяния о прошлом и надежды на будущее. Но мне нельзя растягивать прошлое на годы, или даже месяцы, или даже дни — прошлым он должен считать упущенное мгновение, а будущим — следующую минуту.

Через четверть часа я приоткрыла дверь и выглянула из ванной. Шурик стоял на своем посту недалеко от двери. Я увидела его, а он увидел небольшую часть меня — мое лицо с глазами наивными и доверчивыми, руку, открытое плечо.

Моя кожа была покрыта капельками воды и, надеюсь, я выглядела соблазнительно.

— Шурик, ты не попросишь у Галины полотенце? — спросила я и оступилась как-то нечаянно, и моя нога, тоже вся в капельках воды, ступила на пол за дверь, так, что ее стало видно Шурику сантиметров на двадцать, а то и на двадцать пять выше колена, я тут же застенчиво убрала ногу обратно за дверь.

— Сейчас, — сказал Шурик, переводя взгляд с того места, где только что была нога, снова на руку.

Я ему улыбнулась, он невольно улыбнулся мне в ответ и похлопал глазами.

— Ну иди, Шурик, чего ты стоишь, — попросила я.

Он шагнул в мою сторону, не отрывая от меня взгляда, как мышонок от змеи.

— За полотенцем, Шурик, — подсказала я ему с нежным упреком.

— А, да. — Он повернулся и быстро скрылся за углом.

Он появился через полминуты с полотенцем в руке. Я взяла полотенце, скрылась за дверью и плавно закрыла ее.

Через две минуты я вышла из ванной.

— Ты будешь кофе? — спросила я Шурика.

Похлопав глазами, он кивнул.

— Я хорошо варю кофе, тебе понравится. Только надо спросить у Галины разрешения и поинтересоваться, где он.

— Где кофе? Я знаю.

— Все равно, не будем же мы без нее хозяйничать в ее квартире. И надо ее позвать.

— Она не будет, она кофе не пьет, — поспешил успокоить меня Шурик.

— Хорошо, тогда пойдем вдвоем, — поспешила успокоить его я.

Пока я варила кофе, Шурик по моей просьбе готовил бутерброды.

Мы сидели с Шуриком, пили кофе, я нежно смотрела на его большую шишку, которая осталась после того, как швырнула в него пистолетом, а он уставился в свою чашку и, молчал.

— Пойдем к Галине, посидим с ней, — предложила я Шурику, когда мы допили кофе и я ополаскивала чашки.

— А чего с ней сидеть? Она, кроме своей болезни, ни о чем больше не говорит.

Можно было подумать, что сам он рассказал мне массу забавных историй и я веселилась, как Коломбина, к которой заглянул Арлекин, пока Пьеро где-то там сочинял стихи.

— Пойдем. — Я направилась из кухни, где мы сидели.

Мне нужно было поговорить с Галиной. Но и не лишнее, чтобы Шурик немного подергался и понервничал, дожидаясь, когда сможет остаться со мной наедине.

— Здравствуйте, — поздоровалась я с Галиной, когда мы вошли в комнату, где она сидела, — вы не против, если мы с вами посидим здесь?

— Конечно, нет, — успокоила она меня.

— Я сразу хочу извиниться, — сказала я, — что оказалась здесь без вашего разрешения.

— Почему без разрешения? — немного удивилась Галина, — Венечка мне сказал, что вам некоторое время нужно будет где-то пожить, вы ведь поссорились со своим молодым человеком? Кажется, его зовут Гена?

— Гена? Ну да. Откуда только Веня узнал, что его так зовут?

— Веня, не знаю, а он мне, кажется, этого и не говорил, а может, и говорил, но только я помню, что вы сами мне сказали, что так его зовут, еще в первую нашу встречу.

— Тогда понятно. А то я удивилась. Галя, вы слышали о таком городе — Бронницы?

— Кажется, слышала, под Москвой такой сеть.

— А больше вы о нем ничего не слышали?

— Нет. А что?

— В записной книжке Мишель было записано название. этого города. Я думала, может быть, у вас там знакомые есть.

— У меня нет. У Мишель вполне могли быть.

— Значит, вы ничего не знаете об этом городе?

— Да нет. Кроме названия — ничего.

— Ну ладно. — Я повернулась к Шурику. — Саша, ты не принесешь мне мою сумочку? Мне там нужно кое-что взять.

Шурик несколько секунд постоял нерешительно, но потом вышел из комнаты.

— Галя, я еще хотела у вас попросить. Мне нужны ключи от вашей квартиры.

— У меня нет. У меня было три комплекта, но все отдала Вене. Он попросил у меня, чтобы у них у каждого были свои ключи.

— И у вас не осталось ни одного?

— Ну, если мне нужно будет, я всегда смогу взять у Шурика, например.

— А скажите, у вас что, и раньше так было, что всегда в дом мог кто угодно войти и выйти?

— Раньше, это вы имеете в виду давно?

— Да, когда ваш муж еще был жив.

— Нет, муж этого очень не любил. Правда, его две комнаты всегда были закрыты, даже я не могла туда войти, никто, кроме него, там не был раньше, ну и, конечно, тех людей, которых он к себе приглашал по делу. А до замужества у меня, да и у Мишель тоже, в этом мы с ней были похожи, всегда было много разных гостей: знакомые и незнакомые, те, кто со знакомыми приходили. Мне и сейчас намного приятней, что вот вы здесь, Шурик, Веня и Женя, могут прийти, может быть, даже со своими девушками или просто знакомыми. Мне лучше, когда вокруг меня люди. Ведь, когда я стала заболевать, ко мне все меньше и меньше стали приходить друзья, и чем сильнее была болезнь, тем меньше людей было вокруг.

— А из-за чего это у вас началось? Если только вам не неприятно об этом говорить.

— Нет, все хорошо. У меня это началось давно. Я как-то ехала в метро, уже поднималась на эскалаторе, когда он вдруг оборвался. Вы не помните этот случай? О нем вся Москва долго говорила. Такого ужаса я в жизни не видела, как людей перемалывает словно в мясорубке… Нет, извините, я не хочу об этом вспоминать.

— Извините, я не хотела.

Но, чуть помолчав, Галина продолжила:

— Я какое-то время болела, но потом стало проходить.

Но тут опять случилось такое, что болезнь не только вернулась, но и усилилась. Я застряла в лифте, и лифт загорелся.

После этого мне стало становиться все хуже и хуже. А вот после смерти Николая я совсем…

Вошел Шурик.

— Вот, — протянул он мне сумочку.

— Спасибо, — поблагодарила я, но сумочка мне уже не была нужна, и даже напрасно я посылала Шурика за ней, ведь ключей у Галины все равно не оказалось.

— А Оля дома сейчас? — спросила я Галину.

— Наверное, не знаю. Шурик, Оля дома сейчас?

— Да, она у себя, еще не вставала.

— Я пойду зайду к ней. Ты, Шурик, посиди с Галей.

Шурик хотел что-то сказать, скорее всего возразить, но только раскрыл рот, как удивленная ворона.

Я подвела его к креслу и усадила в него.

— Я ненадолго, — сказала я, — только загляну к ней и сразу вернусь.

Шурик обернулся мне вслед, я улыбнулась ему нежно, махнула чуть пальцами и вышла.

В комнате Оли было светло, сразу почувствовалось, что сейчас утро, ведь окна у нее не были замазаны краской, но только они все равно были закрыты, и как и в других комнатах воздух здесь освежался кондиционером.

Когда я вошла, Оля сидела на кровати в одних трусиках, в руке у нее был маленький шприц, и она иголкой прицеливалась, как бы лучше уколоть себя. Она мельком взглянула на меня, потом сказала:

— Ты не поможешь, а то у меня руки сильно дрожат, никак не получается.

— Я никогда этого не делала, — стала я отказываться.

— Ну когда-то нужно попробовать.

— У меня нет такого желания.

— Я не о том, чтобы самой уколоться. Попробовать сделать укол.

Я подошла, посмотрела на ее руки.

— У тебя совсем не видно вен.

— Ну все равно, у тебя лучше получится.

— У меня никак не получится. Я не буду тебе делать.

— Что, такая правильная?

— Это здесь ни при чем. Я бы сделала, если бы умела, потому что ты все равно сама себе сделаешь.

Оля опустила руки и сидела шмыгая носом.

— У тебя что, насморк? — спросила я.

— Ага, насморк, — ответила она, — который называется «ломка».

— Оль, а может, тебе попробовать не делать этого? — Я сразу поняла, что сказала глупость.

— Тебе нравится заниматься сексом?

— При чем здесь это? Если хочешь знать, у меня уже давно этого не было.

— Давно это сколько? Несколько дней, недель? Я, если хочешь знать, уже больше года не занималась этим и ничего, не страдаю.

— Я не вижу ничего общего, — я действительно не понимала ее.

— Ну, если тебя насильно заставить не заниматься этим, как ты будешь себя чувствовать?

— Ну, плохо, только все равно не вижу никакой связи.

— А ты представь, что это в миллион раз хуже.

— Но заниматься любовью и колоться — это разные вещи.

— Да, если ты занимаешься любовью, когда любишь, а если нет, то это калечит душу так же, как наркотики тело.

Я не стала с ней спорить, тем более в чем-то она была права, но сейчас мне не хотелось разбираться в этом вопросе.

— У тебя есть ключи от квартиры? — спросила я, хотя была уверена, что нет.

— Посмотри в джинсах, — показала она на кресло, где валялась ее одежда.

Я взяла ее джинсы, быстро проверила карманы. Там ничего не было.

— Нет? — спросила Оля.

— Нет.

— Значит, потеряла.

— Значит, их забрал Веня, — уточнила я.

— Может быть, — с безразличием согласилась Оля.

— Откуда ты это берешь? — кивнула я на шприц.

— Ребята приносят.

— Веня?

— Ну, кто-нибудь из них.

— Чтобы тебя не тянуло на улицу, самой доставать?

— Да, наверное. Скорее всего из-за этого. Кроме тебя, кто-нибудь здесь есть?

— Твоя мама и Шурик.

— Шурика позови.

— Ты кофточку надень какую-нибудь.

— А, — она махнула рукой.

— А не боишься, у тебя фигурка очень соблазнительная.

— Пока еще, — усмехнулась Оля.

— А ты уверена, что у тебя больше года ничего не было?

— Ты о сексе? Может, и было, когда была под кайфом, не помню, но это не в счет.

— Не в счет?

— И даже когда помню, тоже не в счет, потому что, когда начинает ломать, тыщу раз отдашься, только бы дозу получить. Позови Шурика.

И все-таки, прежде чем пойти за Шуриком, я заставила ее надеть и кофточку, и джинсы. Дело было не в какой-либо морали, я не сестра ее, чтобы заботиться о том, о чем она сама заботиться не хочет, и вообще это не мое дело. Но мне не хотелось, чтобы внимание Шурика переключалось с поэтического на животные инстинкты. Потому только, когда Оля оделась, я пошла за ним.

Я удивилась, как он быстро и профессионально все сделал.

Оля сразу стала счастливая, тело ее расслабилось, и она откинулась на подушку.

Шурик положил шприц на подоконник и, посмотрев на меня, как застенчивый щенок, сказал:

— Маш, пойдем куда-нибудь посидим?

Мне это так понравилось, что пришлось отвернуться и покусать себя за палец, чтобы не расхохотаться.

— На завалинку? — спросила я. — Или к речке, к ивняку?

— Куда? — не понял Шурик.

— Ну туда, где ивы растут, это так красиво, и там всегда соловьи на закате поют. Кстати, недавно слышала.

— Нет, в твою комнату можно.

— Это моя камера, — поправила я, — а не комната.

— Ну да. Ну, туда пойдем. Телевизор посмотрим. — Моя поправка Шурика нисколько не смутила.

Мы прошли в «мою» комнату и уселись на диван. Я взяла пульт, включила телевизор.

Шурик молчал, по его лицу было видно, что он судорожно ищет тему, на какую можно было бы поговорить. Я решила ему помочь.

— Саша, — проговорила я и провела рукой по его волосам.

— Что? — спросил он, с трудом выговорив одно это коротенькое слово.

Я вздохнула.

— Саша, — снова повторила я его имя и стала объяснять «что»:

— Я так жалею, что мы с тобой вот так вот встретились.

— Как?

— Ну, ты же мой охранник, я твоя пленница, или заключенная, не знаю, как лучше назвать.

— Блин, да я так ненавижу этих охранников. Я двушник отмотал, и ни за что. Знаешь, как я ненавижу всех этих козлов, охранников…

— Вертухаев, — вспомнила я, как это назвал Веня, и снова вернулась к прежней теме:

— Если бы мы встретились с тобой по-другому, так хорошо у нас все могло быть…

— Как могло быть?

— Ты не понимаешь, о чем я говорю? Женщина тебе должна прямо сказать, что ты ей небезразличен, что ты ей очень нравишься? Ты этого ждешь?

Шурик не стал больше ждать. Этого я и боялась, но не очень.

Он обхватил меня руками, его загипсованная ладонь больно сжала мое плечо. Я запищала тихонько и стала вырываться. Это оказалось сложнее, чем я думала, Шурик не казался таким сильным, каким он был. Так что пришлось повозиться несколько минут и укусить его за здоровую руку.

Кусать, конечно, не стоило, потому что я знаю, что это очень раздражает мужчин, но что делать, мне надо было побыстрее освободиться, чтобы продолжить дальше.

То, что я Шурика укусила, я это исправила своими слезами. Я тяжело дышала после его нападения и плакала, так что вместе это получились почти рыдания, и Шурик растерялся, перестал массажировать свою укушенную руку предплечьем другой, загипсованной.

Если еще такое повторится, подумала я, кусать не надо будет, а надо как бы неумышленно ударить его по шишке на голове, так будет правильнее и такая боль не должна раздражать мужчину.

— Как ты можешь? Как ты можешь так поступать? — говорила я сквозь рыдания. — Ты пользуешься тем, что я совсем беззащитна, что я твоя пленница!

— Нет, я совсем не думал об этом. Правда, Маша. Ты для меня совсем не пленница, — стал извиняться Шурик, и так искренне, что я даже удивилась, я не рассчитывала, что у меня все получится настолько быстро. Но Шурик слишком застенчивый и привык в основном к общению с проститутками, поэтому первая же женщина, которая была с ним всего лишь ласкова, стала для него уже чем-то большим, чем просто женщина.

— Ты не думал, — заговорила я, переставая постепенно плакать. — Зато я думаю. Я помню, кто я такая и как здесь оказалась. Если бы могло быть все по-другому, если было бы все по-другому…

— Что по-другому?

— Ничего. Даже звери и то в неволе не размножаются. А я, выходит, для тебя значу меньше, чем какая-нибудь слониха в зоопарке? Конечно, я меньше по размеру, но я тоже человек.

— Маша, ну прости, пожалуйста, ну честное слово, я не хотел, это как-то случайно получилось.

— Шурик, глупенький. — Я снова села рядом с ним и снова провела рукой по его волосам, потом грустно вздохнула:

— Если бы мы были с тобой не здесь.

— А где?

— Не знаю, — ответила я, но сама подумала, что если так пойдет дальше, то может получиться то, на что я и не рассчитывала — так легко Шурик поддавался на самое откровенное, даже примитивное соблазнение. — Мне очень хочется быть с тобой, Саша, очень. Но только не так, не здесь. А это, это ведь просто унижает. Неужели тебе доставляет удовольствие унижать меня? Еще больше унижать, чем это уже есть?

— Нет, Маша, правда, нет, — заговорил он.

И в это время я услышала, — как открылась входная дверь.

Ну как же это не вовремя, расстроилась я.

Шурик тоже услышал, что кто-то вошел, быстро встал с дивана, направился к двери.

Я вслед за Шуриком вышла в переднюю.

Это был Жека. Но какой у него был вид! Я догадалась, что это именно он, а не узнала его. Все лицо у него было обожжено, оно было красным и в мелких черных точках, и его покрывала редкая рыжая щетина, видимо, он не мог бриться. А еще к его лицу были приложены солнцезащитные очки, именно приложены, потому что они не могли держаться как им положено, я даже подумала, что, может быть, он их приклеил каким-нибудь «Моментом» или чем-то в этом роде, но оказалось, что нет, потому что он снял их сразу из-за того, что в квартире было темно. А по своим очертаниям лицо его теперь напоминало арбуз, именно потому, что никаких очертаний и не было: переносица и оба глаза — один огромный синяк. Хорошо, что он передвигался на машине, а не общественным транспортом, а то бы в Москве начался переполох, люди решили бы, что к нам заглянули инопланетяне.

— А эта че здесь расхаживает по квартире? — вместо приветствия обратился Жека к Шурику и кивнул на меня.

Жека приехал не вовремя, и поэтому я решила, что теперь мне придется проявить чуть больше инициативы.

— Женя, — заговорила я вместо Шурика, — а знаешь, тебе бы сейчас больше пошли не такие очки, а какие раньше носили благородные жулики — видел в кино? Вырезанные из шелка или бархата, ну, как карнавальные.

— Ты че, еще подкалывать будешь, ты? — В голосе Жени была и обида, и угроза, но я его понимала.

— Не хочешь слушать добрых советов, не надо. Но я тебе от чистого сердца, как женщина женщине, советую.

— Ну ты… — Жека шагнул ко мне, я увидела, как Шурик сразу весь напрягся, ему не нравилось, что Жека так грубо разговаривает со мной. Мне это тоже не нравилось.

Но видимо, Жека получил какие-то указания от своего начальника — Вени, поэтому он только шагнул ко мне, но дальше этого не пошло. А потом он сунул руку в карман и вынул оттуда мой телефон.

— На, держи, — протянул он его мне.

Я быстро взяла телефон, и сразу мне захотелось позвонить, но при них мне это делать не хотелось. Дисплей был совершенно чистый. Я попробовала набрать номер — бесполезно.

Жека радостно захохотал:

— Можешь не стараться, там батарейка разряжена. — По его лицу сейчас ничего нельзя было определить, но в голосе чувствовалось удовлетворение, видимо, его порадовала совсем маленькая, но все-таки месть мне за свою былую, а теперь утраченную красоту.

Я убрала телефон в карман.

— Короче, ладно, — снова заговорил Жека и обратился к Шурику:

— Ты свободен, а с этой я теперь побуду, — кивнул он в мою сторону. — А скоро должен и Веня подкатить.

На лице Шурика появилась растерянность. Он хотел что-то сказать, но я заговорила первая:

— Саша, не уходи, я не хочу с ним оставаться, я боюсь. Он что-нибудь сделает со мной. Не уходи, Сашенька, ладно. — И я быстро подошла к нему и спряталась за его плечо.

Я поспешила заговорить первой, потому что подумала, что если Шурик скажет, что он останется тоже, то, возможно, Жека и не обратит на это внимания, а скажет, что как хочешь: хочешь — оставайся, хочешь — нет. Это было бы тоже неплохо, но только в том случае, если бы мы могли долго оставаться втроем, я бы постаралась что-то придумать. Но Жека сказал, что скоро должен подъехать Веня, а вот это мне было совсем ни к чему, и поэтому мне нужно было спешить.

Как я и предполагала, Жеку возмутило, что я командую — в его понимании — здесь.

— Не хрена здесь распоряжаться, она еще распоряжаться будет, кто здесь будет, а кто не будет! Все, на место в свою комнату, и чтобы носа оттуда не высовывала!

— Ты чего здесь разраспоряжался, — начала я скандал в лучших традициях, кто кого переговорит и кто кого перекричит. — А ты кто сам такой здесь? Саша, почему он так разговаривает, он что, имеет право тебе приказывать? Саша, ты что, позволишь ему меня оскорблять? Между прочим, — выглядывая из-за плеча Шурика, продолжала я, — мы с Сашей собирались в кино пойти или просто в кафе. Скажи, Саша, правда?

— Мы? — растерялся Саша.

— Ну, если хочешь, я надену себе на руку один наручник, а другой тебе, и я тогда уже никуда от тебя не денусь.

Ты же хочешь?

— Чего?! — У Жеки от возмущения даже появились щелки в тех местах, где должны быть глаза. — В кино пойдете? Ты что, Шура, оборзел?

— Саша, почему он тебя все время оскорбляет? Какое он имеет право так говорить с тобой? Ну что ты молчишь?

Но Шурик еще не был готов активно заступаться за меня, потому промолчал, а начал говорить снова Жека.

— Давай отсюда, — он шагнул к Шурику, — и чтоб я тебя через пять секунд здесь не видел. Понял?

Наконец-то возмутился и Шурик.

— Носорог, а чего ты, в натуре, командиром здесь себя назначил? — В голосе его послышались раздражение и злость, было понятно, что так он себя подбадривает, делает смелее, но и это мне уже нравилось. А Шурик продолжал:

— Чего, здесь все на цирлах перед тобой должны бегать? Я чего тебе — шестерка? А может, тебе еще лычки ментовские нашить?

— Ты че, козел, кому ты говоришь это?

— Кто козел? Ты за козла ответишь, ты, ишак?

— Шурик, ты че, совсем нюх потерял? Да я тебе сейчас башку отверну, как щенку лобастому.

— Это ты свой нюх потерял, — вставила я свое слово из-за плеча Шурика, — вместе с носом.

— А ты, сука, вообще спрячь свой язык, пока я тебе его не отрезал.

— А чего ты на нее орешь, ты! — заступился Шурик за меня.

— Я тебе что, жена, — поддержала я Шурика, — чтобы мне такое говорить. Ладно мне еще Саша что-то сказал бы.

А ты какое право имеешь меня оскорблять?

— Ну, ты мне уже надоела, — не выдержал наконец Жека.

Он шагнул ко мне. Но Шурик протянул руку и оттолкнул его.

Жека наверняка сильнее Шурика, к тому же у Шурика одна рука в гипсе (сейчас я об этом жалела), так что затевать то, что я задумала, рискованно, но у меня не было выбора, потому что позже, когда придет Веня, тогда уже и рисковать возможности не будет, и неизвестно еще зачем он придет — откуда я могла знать, что они придумали с этой Лилит.

Шурик толкнул Жеку, и тот отступил на полшага, а потом снова шагнул вперед и протянул руку, хотел схватить Шурика за рубашку. Хорошо, что не ударить, ведь он мог, наверное, с одного удара убить его.

Но Шурик тоже воспитывался не в пансионе благородных девиц, и он тоже знал и умел немало. Я почувствовала под своей рукой, которая лежала на его плече, как резко дернулось это его плечо.

Гипсом Шурик попал Жеке все по тому, самому его больному месту, где у него должна быть переносица.

Послышался такой рев, что если бы Жека был сейчас где-то в Африке, то все звери разбежались бы и попрятались бы. Он нагнулся, схватившись за свою переносицу.

— Бежим, — дернула я за рукав Шурика, — он нас сейчас убьет.

Но Шурик медлил. Может быть, он хотел еще добавить Жеке, а может быть, испугался и собирался загладить свою вину перед ним, но только мне пришлось потащить его за собой за рукав к двери.

А Жека успел в это время немного прийти в себя. Он протянул руку и схватил Шурика за рубашку. Шурик сразу обернулся, рубашка на нем затрещала, разорвалась. Но он не обратил на это внимания, он тоже вцепился в Жеку. Одной рукой, здоровой, Шурик за воротник тянул Жеку на себя, а другой, загипсованной, стал давить ему на подбородок. Голова у Жеки запрокинулась назад, и он захрипел.

— Ключи.., в кармане.., в правом.., в брюках, ключи возьми, — кричал мне, с трудом выговаривая слова и задыхаясь от напряжения, Шурик.

Мне было не до вежливости и стеснения. Я сунула руку ему в карман и тут же вытащила ее уже вместе с ключами.

Бросилась к двери, вставила ключ в замок.

В это время Жека отшвырнул Шурика в сторону и рванулся ко мне. Но Шурик успел ударить его ногой по ногам и потом, перевернувшись в воздухе, как кошка, схватил обеими руками, и загипсованной и здоровой, Жеку за ботинок, прижал его к своей груди.

Жека тянулся руками ко мне, ему не хватало каких-то тридцати сантиметров, чтобы схватить меня, и то я почти вплотную прижималась к двери, а Шурик не давал ему подползти ко мне.

Я кое-как открыла замок, потом дверь. А рука Жеки была уже рядом. Я бы не смогла выбежать, он схватил бы меня.

Тогда я пяткой со всей силы ударила ему по руке, по пальцам. Теперь у него в придачу ко всему будет еще, как и у Шурика, рука в гипсе. Но мне его совсем не было жалко, даже когда он снова зарычал, как лев, которого ранили второй раз подряд.

Я выскочила из квартиры.

И в это же время, прямо передо мной, открылась дверь лифта. Я не сразу сообразила и хотела заскочить в него.

У меня это не получилось, потому что я всем телом налетела на Веню.

Я отскочила назад и побежала к лестнице, но ошиблась и побежала в другую сторону, в ту, где лестница поднимается вверх. Но все равно, не возвращаться же теперь. Но, как обычно это у меня бывает, я споткнулась на ступеньках и шлепнулась на них. Оттого что я ударилась, мне не так было больно, как оттого, что на каких-то десять секунд я выбежала позже, даже не десять, ведь выберись я из квартиры хоть на три секунды раньше, я бы сейчас бежала по лестнице вниз.

А Веня вышел из лифта и стоял и смотрел на все происходящее.

Он кивнул, как будто соглашался со всем этим, и сказал:

— Я знал, что что-то подобное будет.

А у меня вдруг потекли слезы. И теперь не притворялась, я заплакала по-настоящему. Я сидела на ступеньках, прижимаясь к стене спиной и затылком, и плакала. А потом сама с собой заговорила, я не хотела ничего говорить, но говорило что-то внутри меня, а я только озвучивала — как точнее описать это состояние, я не знаю.

— Как же я вас ненавижу, — слышала я свой голос, — как вы все мне противны, людишки жалкие! Ради денег готовы продать и свою честь, и совесть, и достоинство. Почему же вы такие мелкие, такие дешевые, что вас любой может купить, вы хуже проституток, проститутка хоть только тело свое продает, а вы… Да какой бы мужчина раньше мог бы так поступить, кто раньше крал детей и требовал за них деньги, кто раньше брал деньги и издевался над женщинами?!

Только самые последние подонки стреляют из-за угла за деньги. Ты говоришь — Иуда, — посмотрела я на Веню. — У Иуды, может быть, были причины не любить Христа, поэтому он и выбросил деньги, которые ему дали за предательство. Может быть, он ему завидовал, пусть отвратительный, но все-таки это повод, а может, он любил женщину, которая любила Иисуса, и сделал все из ревности. А ты? Ты же продаешь свою душу только за деньги и больше ни за что, за бумагу, которую можно обменять в ресторане на кусок курицы. Что же вы за люди, если вашу душу можно обменять на кусок жареной курицы? И хоть бы голодные были, а то просто от жадности — кусок лишний сожрать…

Не надо мне было все это говорить, не надо, потому что эти люди все равно ничего не поймут. Но мне нужно было выговориться, и пусть теперь делают со мной что хотят, потому что хуже чем есть, мне уже не будет. Потому что нервы мои уже не выдерживают и я скоро начну всего бояться, как боится всего Галина.

Веня подошел ко мне, взял за локоть и затащил в лифт.

Он нажал кнопку первого этажа, и мы остались в кабине вдвоем. Мы спускались вниз и молчали.

— Ты спрашивала про одно место, про Бронницы, — заговорил он, когда двери открылись. — Я узнал кое-что.

Я еще не понимала ничего и не смотрела на него, а он положил мне руку на плечо, и мы вышли с ним, как двое влюбленных. Только я не была влюблена — в него, во всяком случае.

Мы подошли к машине, и я вдруг увидела, что это моя зеленая «Нива», правильнее, моей знакомой, но все равно.

Он зачем-то пригнал ее сюда.

— Держи, — он протянул мне ключи.

Я все еще не понимала, но ключи взяла.

— Километрах в десяти от этого городка в сторону Воскресенска есть место, там была раньше усадьба чья-то или что-то в этом роде. Садись в машину, чтобы нам не торчать на виду у всех, я тебе все сейчас расскажу, что сам узнал.

Мы сели в машину, но ничего особенного я не услышала — всего лишь подробный рассказ, как добраться до того места.

— Только ты одна все равно ничего не сделаешь, — сказал он в конце.

— Но и в твоей помощи я не нуждаюсь.

— Он что, так тебе дорог, этот художник?

— Да, как память на всю оставшуюся жизнь, поэтому и хотелось бы сохранить его для себя.

— И незаменим. — Это он не спросил, это он сказал просто.

— А об этом вообще не может быть и речи.

— Ну ладно. Если вдруг увидишь, передавай привет.

— Не обижайся, но не передам.

— Ну что ж, не передавай, если не хочешь, оставь себе на память.

— Хорошо, себе оставлю, хотя бы в благодарность, что отпустил, — пообещала я.

Я завела двигатель и тронула машину с места.

* * *

Я подъехала к магазину и быстро прошла в наш кабинет.

За столом у компьютера сидела одна только Танюшка — наш бухгалтер, она играла с ним в карты, впрочем, большую часть рабочего дня она проводила именно так. Если бы она была мужчиной, то ее удивленный взгляд сейчас можно было бы сравнить с удивлением Адама, когда он проснулся, а рядом с ним лежит миленькая девушка, которую зовут Ева.

— Привет, Татьянка, а где Леночка? — спросила я, а сама подошла к большому зеркалу у стены и посмотрела на себя.

Да, выглядела я так, что пожелать лучшего можно было целых два раза, вот только не было времени на пожелания.

— Леночка? — переспросила Таня. — А, Леночка, — дошло до нее наконец. — Она поехала домой, ее Витя приехал, она сказала, что поедет ненадолго, скоро вернется.

— Витька приехал? — обрадовалась я.

— Да, час назад, может, чуть больше, он уже из дома позвонил, и Лена сразу убежала, сказала, что скоро вернется.

— Тогда я тоже побежала. Если Леночка сейчас придет, скажешь, что я у нее, пусть позвонит.

Таня кивнула, она сидела все еще какая-то растерянная, только мне было не до того, чтобы расспрашивать ее о ее трудностях, у меня своих на десять человек хватит.

Я выбежала из магазина и поехала к Леночке с Витькой домой.

* * *

Я позвонила в дверь. Открывать мне ее никто не спешил. Ну, понятно, они столько не виделись, а тут кто-то в дверь звонит. И я, тоже умница, даже не подумала, что сначала нужно позвонить по телефону. Но это все из-за того, что со мной последнее время происходит.

Пойду на улицу, подожду минут пятнадцать — двадцать, решила я. Но в это время услышала, как замок стали открывать.

Дверь открылась, и я увидела на пороге Витю.

Я его увидела и растерялась — на него было больно смотреть, таким он выглядел измотанным, и лицо у него было… оно у него было какого-то пепельно-зеленого цвета.

— Я не вовремя, да, Вить? Извини, я просто так обрадовалась, что ты приехал, что, как дурочка, не догадалась даже позвонить вам, приехала не предупредив.

— Ничего, — проговорил он как-то с трудом и, повернувшись, пошел от двери.

Я зашла в квартиру, закрыла дверь.

— Может, я чуть попозже, — сказала я, все еще стоя около двери и не решаясь пройти дальше.

— Заходи, чего ты там стоишь, — услышала я Витин голос, все такой же болезненный.

— А где Леночка? — спросила я, заходя в комнату.

— Она уехала на работу, ты разве об этом не знаешь?

— Она не мне сказала, она сказала Танюшке. Меня не было.

— Поэтому она, значит, так и спешила, что тебя не было.

Я смотрела на Витю и не могла понять, что с ним происходит. Это был человек, который не привык показывать никому свою слабость.

Сейчас Витя сразу сел на диван, наклонился, и я видела, что он едва сдерживается, чтобы не стонать.

— Витя, что с тобой? — спросила я.

— Не знаю. Кажется, отравился.

— Что ты ел?

— Почти ничего. Только грибы.

На столе я увидела пол-литровую банку грибов. Она была почти полная. Но любой знает, что грибов много и не надо, чтобы отравиться.

Я сразу побежала на кухню, нашла большую полиэтиленовую банку литра на три, высыпала в нее почти полную пачку соды, налила теплой воды и размешала. Вернулась в комнату, протянула банку Вите.

— Давай быстрее, чтобы все выпил и в туалет, два пальца в рот и очищай свой желудок, как француженка перед сном.

— Они, по-моему, по-другому это делают, — проговорил он, направляясь с банкой к туалету. Он стал послушным, как ребенок, и это доказывало, насколько ему плохо.

— Откуда только такие познания? — проговорила я, закрывая за ним дверь.

Я тут же подошла к телефону и вызвала «скорую». Хотела позвонить Леночке, но решила, что не стоит ее дергать, она все равно ничем не поможет, а только распсихуется и прилетит сюда. Будет мчаться как сумасшедшая, не хватало еще, чтобы она попала в аварию.

Банку с грибами я завернула в несколько газет и выбросила в мусоропровод.

Витя вышел минут через десять. Теперь лицо его было уже просто пепельным, никакой зелени в нем сейчас не было.

Я протянула ему бутылку водки, ее я нашла в холодильнике.

— Давай, пей, если сможешь, то всю.

Он поискал глазами стакан.

— В лечебных целях из горлышка даже лучше, — посоветовала я.

Он и тут не стал спорить. Когда он оторвался от бутылки, там было меньше половины. Мне это понравилось.

— Надо бы в водку марганцовки добавить, — пожалела я, что не догадалась сразу.

— Не надо, — сказал Витька, — мне уже лучше.

И действительно, было видно, что ему становится лучше.

Теперь у него цвет лица уже приближался к нормальному.

В дверь позвонили. Приехала «скорая».

Витьку осмотрели, ощупали, расспросили нас, сказали, что мы все сделали правильно, посоветовали выбросить банку с грибами и на прощание сделали Витьке какой-то укол. Он к этому времени был уже полный сил и здоровья — во всяком случае, делал вид, что у него уже все в порядке.

— Ладно, Витя, если тебе уже хорошо, я поехала, — сказала я, собираясь уходить.

— Куда? — спросил он.

Я задумалась: сказать ему или нет? Если по-честному, то мне очень хотелось, чтобы он поехал со мной. Я вымоталась, мне нужна была чья-то помощь, а уж такого человека, как Витька Косарев, тем более. Но он только что чуть не умер, и мне было стыдно говорить ему, потому что меня одну он не отпустил бы.

— Что, секрет? — спросил он, — тогда не говори. А где Серега? Он мне нужен, а я ему никак все дозвониться не могу.

Я перестала раздумывать. Я рассказала Витьке все, но пока только коротко.

— Где это место, ты знаешь? — спросил он, направляясь к двери.

Я чуточку полицемерила:

— Вить, ты же плохо себя чувствуешь, может, не стоит тебе ездить.

Он не обратил внимания на мои слова, может быть, даже не услышал их.

— Идем. — Он уже ждал у раскрытой двери, я прошла мимо него. — Ты не сказала, знаешь ты, где то место?

Я рассказала ему то, что мне рассказал Веня.

— Кажется, я знаю, что это за место, — сказал Витька.

Когда мы вышли на улицу, я направилась к своей (все еще своей) «Ниве».

— Откуда это у тебя? — спросил Витька, кивнув на нее.

— Поменяла на свою.

— По-моему, неудачно, — сказал Витя и направился к своей машине.

У него джип «мерседес-500», конечно, это немного получше «Нивы».

По дороге я рассказала Витьке уже все очень подробно (опуская только те детали, которые касаются лично меня и больше никого).

Некоторое время Витька молчал, потом высказал свое мнение.

— Мне кажется это каким-то маразмом, — сказал он, — странная болезнь, картины, деньги за березку.

— А то, что четверых человек убили, что сама не знаю, как осталась пока еще жива, что Сережка пропал, — это тоже маразм?

— Это нет. Но то, что все это из-за березки вместо медведей, я очень сомневаюсь. Тут что-то посерьезней.

— Да что серьезней может быть для людей, для которых в жизни существуют только деньги? Им наплевать, на чем зарабатывать, на березках или на гробах, которые из них сделают, — не согласилась я с его сомнениями, хотя, если честно, мне и самой все время это казалось немного странным.

— Кто такая Лилит? — спросил Витька.

— Лилит? Она была первой женой Адама…

— Маша, — перебил меня Витька, — мне больше хотелось бы знать не о той Лилит, которая жила сразу после динозавров, а об этой, которая в бейсболке и темных очках.

— Это я бы сама хотела знать.

— И ты даже не предполагаешь, кто это может быть?

— Предполагаю, у меня есть целых три варианта, но пока не буду говорить, пусть у тебя появится свой, и тогда мы сравним.

— Если будет такая возможность.

— Почему ее не будет?

— Потому что там, куда мы едем, может для нас сложиться ситуация без вариантов.

— Почему?

— Потому что я тебе говорил, я знаю, куда мы едем и что там может быть.

Я не стала уточнять, мне не хотелось бояться раньше времени. Но то, что я там пережила, мне не хотелось бы никогда больше пережить.

* * *

…Мы уже ехали по лесу, по дороге, накатанной между деревьев. Потом впереди появился просвет. Витька остановил машину.

— Я пойду посмотрю, что там. Ты сядь за руль и не выходи из машины.

— Хорошо, но не вздумай меня обмануть и пойти один, я буду ждать недолго.

Витька выругался негромко, так, для себя, и пошел вперед по дороге, потом свернул в сторону и пошел уже между деревьев. Скоро он остановился и стал что-то рассматривать впереди. Минут через пять он вернулся. Сразу сел на заднее сиденье справа.

— Значит, так, — начал он объяснять мне наши действия, — дом метрах в ста, перед домом один человек, не знаю, что он там делает, но похоже на охрану, — он усмехнулся. — Не доезжая немного до него, притормозишь, поедешь так, чтобы я мог бежать за машиной, чтобы он не увидел меня. Подъедешь к нему и спросишь, как выехать на дорогу к Москве, скажешь, что заблудилась. Поняла?

Я не стала отвечать на глупый вопрос, еще бы потребовал, чтоб я повторила его указания.

Я отпустила тормоз.

Через полминуты мы были уже на опушке леса. Метрах в ста действительно стоял длинный двухэтажный дом. Даже правильнее его будет назвать старинной усадьбой. Там даже у входа была лестница и четыре колонны.

Не доезжая метров двадцать, я сбавила скорость и поехала совсем медленно. Я видела в зеркало, как Витька, пригибаясь к сиденью, открыл дверцу и выпрыгнул из машины.

Потом в боковое зеркало я видела, как он быстро идет за машиной, придерживаясь рукой за ручку двери.

Около дома стоял один человек.

Я подъехала к нему. Молодой человек лет тридцати, симпатичный, но в лице его было что-то отталкивающее, неприятное, объяснить не могу.

— Привет, — сказала я ему через опущенное стекло дверцы. — Как выехать на дорогу к Москве, я заблудилась.

— К Москве? — переспросил тот и чему-то заулыбался, не мне, а каким-то своим мыслям. — А здесь тебе чем не нравится? Выходи, выпьем чайку с кофейком, и я расскажу тебе, как добраться до Москвы. — И он протянул руку к ручке двери.

Я не стала ждать, когда он откроет дверь. Я тронула машину вперед, только совсем тихо. Этот, который предлагал мне чай с кофеем, пошел следом, пытаясь открыть дверцу, он что-то говорил, но я уже не обращала внимания на его слова. В правое зеркало я видела, как Витька чуть отстал, забежал за машину. Потом я увидела его уже в левом зеркале. Он подбежал к этому гостеприимному хозяину, резко схватил его за плечо и развернул к себе. Я уже смотрела не в зеркало, а в окно.

Витька развернул его и ударил снизу в подбородок. Мне удар не показался сильным, но этот, который хотел пригласить меня на чай и кофе, почему-то подлетел в воздух, а потом шлепнулся на траву на свой зад. Некоторое время он сидел, расставив ноги и опираясь за спиной руками о землю, и удивленно глядел прямо перед собой. Из уголка его рта показалась кровь, она стекла вниз к подбородку, а сам он медленно, словно ложился отдохнуть, повалился на спину.

Я остановила машину и выскочила из нее.

— Ты что сделал? — стала трясти я Витьку за плечо. — Он что, умер?

Косарь ничего мне не отвечал, он уже тащил этого человека по лестнице к двери дома.

Остановившись у двери, он обернулся, посмотрел на меня и сказал, но так тихо, что я едва расслышала:

— Уезжай, уматывай отсюда.

Я вынула ключ из замка зажигания и быстро побежала к Витьке. Он одной рукой открывал дверь, а другой придерживал того человека под руку.

Я забежала на лестницу и открыла дверь, придержала ее.

Витька затащил этого человека в дом. Я обернулась. Из-за угла вышел еще один мужчина. Я тоже заскочила в дом и захлопнула дверь.

— Сюда еще один идет, — сказала я Витьке.

Он положил того, которого втащил, метрах в двух от входа, сам быстро отошел назад к двери, прижался спиной к стене рядом с ней.

— Стой, где стоишь, — приказал он мне.

А я стояла сейчас прямо рядом с этим, который, кажется, был мертвый.

Дверь открылась, и я увидела второго, ему было тоже лет тридцать — тридцать пять. Только еще открыв дверь, еще не переступив порог, он посмотрел сначала на лежавшего, потом на меня.

— Эта. Ты чего? Ты откуда?.. — стал он спрашивать растерянно, кажется, он сам не знал, что хочет спросить, скорее всего он растерялся оттого, что увидел меня, такую худенькую и тоненькую, и такого здорового парня у моих ног.

Он шагнул, переступая порог.

И в эту же секунду получил кулаком в живот. Он согнулся, открыл рот, пытаясь вдохнуть воздух, и в это время Витька ударил его сверху ладонью по шее, ребром ладони. Что-то хрустнуло в том месте, куда пришелся удар. Витька успел его схватить за плечи и опустил на пол так, чтобы тот не загремел, падая.

— Витя, ты что делаешь? Витечка, зачем? — заскулила я.

— Замолчи, — проговорил он тихо и положил мне пальцы на губы, а сам он в это время быстро и внимательно осматривался по сторонам.

Потом он наклонился над вторым, и я увидела, как он стал вынимать из его руки зажатый в ней пистолет. А я ведь даже не заметила его. Правда, когда этот человек вошел в дверь, руку он держал опущенной и, видимо, не посчитал необходимым пугать этой штукой меня.

Витька взял пистолет, сунул себе за пояс, а потом подошел к первому, приподнял рубашку на нем, она не была заправлена в брюки, а была выпущена, и под ней у того тоже оказался пистолет, он был у него засунут за пояс.

Наверх, на второй этаж дома вела широкая лестница. И откуда-то оттуда сверху невнятно доносились голоса.

Витька, перепрыгивая через две ступеньки, но совсем бесшумно, как кошка, забежал по лестнице вверх. И недовольно посмотрел на меня, потому что я была уже рядом, не успел он остановиться.

Он и я, следом за ним, осторожно подошли к чуть приоткрытой двери.

В комнате было человек шесть или семь: кто-то смотрел телевизор, двое скучно играли в карты и от скуки сильно ударяли ими по столу, один наблюдал за игрой, один человек сидел и чистил разобранный автомат.

Я отошла от двери и посмотрела в окно, выходившее на противоположную от входа в дом сторону.

Там внизу стояло не меньше пяти машин и еще несколько человек рядом с ними.

Витя подошел ко мне, тоже посмотрел вниз.

— Я так и думал, что здесь у Лысого база, — проговорил он.

— У какого Лысого? — спросила я.

— Герман. Беспредельщик один, — объяснил он, — он связан с конторой.

Пусть меня накормят грибами, какие съел сегодня Витька, если мои знания увеличились хоть на полкопейки после этого его объяснения.

Место, где мы стояли, было как бы бельэтажем, оно нависало над огромной передней. Я отошла от окна к перилам, посмотрела вниз. И вдруг в окне первого этажа, с той стороны, где была входная дверь, мелькнул чей-то силуэт.

— Кто-то идет, — прошептала я быстро, взглянув на Витьку.

Ему ничего не нужно было объяснять, он тут же бросился по лестнице вниз, подбежал к входной двери и снова встал, прижавшись спиной к стене.

Дверь открылась в эту же секунду; совершенно спокойно, ничего не подозревая, вошел человек, молоденький, ему было года двадцать три. И тут же Витька схватил его за рубашку на плече, сильно дернул на себя, прижал его спиной к себе, сдавив предплечьем горло.

— Будешь шуметь — пристрелю сразу, — предупредил он и ткнул ему пистолет прямо в ухо, потом спросил:

— Где ваш гость?

— Какой гость? — хрипло, нервно и испуганно спросил тот.

— Не прикидывайся идиотом, — проговорил Косарь со злостью и прижал пистолет с такой силой, что я подумала, он ему сейчас ухо проткнет.

Парень этот скривился от боли, казалось, что он хочет разрыдаться, но он не пискнул даже, а только сказал, с трудом выговаривая слова:

— Внизу, в подвале.

— Пошли проводишь, — Витька убрал руку с горла своего пленника и ткнул пистолетом ему в затылок, толкнул в сторону от двери.

Они подошли к лестнице. Я тоже спустилась по ней вниз и подбежала к ним. А под лестницей, оказалось, есть проем, совсем темный, только когда я подошла вслед за Витькой и этим нашим провожатым к тому месту, я увидела, что там есть ступеньки, кирпичные ступеньки, круто ведущие вниз.

— Руки за голову! — когда наш пленник ступил на первую ступеньку, приказал Витька. — Если споткнешься, сразу стреляю, — предупредил он зачем-то, потому что спотыкаться на такой крутой и темной лестнице едва ли кто и сам захочет, а вот от его предупреждения он мог только, скорее, от страха споткнуться.

По тот послушно положил руки на затылок и стал спускаться вниз, в темноту. Витька Косарь шел вслед за ним, а я уже третья, как это называется у военных — замыкала колонну.

Уже на середине лестницы внизу стал виден свет.

Когда мы дошли до конца лестницы и свернули направо, выйдя из небольшой ниши, перед нами открылся коридор, уходящий в обе стороны, стены его были выложены красным кирпичом, поэтому создавалось ощущение какого-то мрачного подземелья. Хорошо хоть все это освещалось неяркими лампочками, они висели прямо на проводах у потолка.

— Пошли! — снова приказал Витька.

Мы пошли по коридору. По обеим сторонам здесь было много дверей, точнее, даже не дверей, а дверных проемов, потому что большинства дверей не было.

Шагов через двадцать, под прямым углом от основного, в сторону уходил еще коридор. Наш пленник свернул туда, дошел до одной из боковых дверей и указал на нее.

— Кто там еще с ним? — спросил шепотом Витька.

— Миха, — послышался ответ.

— А Лысый где?

— Гера? Он там, наверху.

— Значит, я был прав, — пробормотал Витька и приказал:

— Открой дверь, только немного.

Пленник взялся за ручку и слегка толкнул дверь от себя.

Тихо скрипнув, дверь приоткрылась.

Я приподнялась на пальцы, потому что двое предо мной мешали мне, но и тогда я не сразу увидела, кого хотелось увидеть, кого мне нужно было увидеть, а сначала увидела какие-то большие газовые баллоны, они занимали чуть ли не половину комнаты, а уже потом я увидела его — Сережку!

Он стоял у боковой стены. Но какой у него был вид!

Лицо было разбито и даже исцарапано, рубашка разорвана, и на теле тоже были синяки. А рядом с ним сидел какой-то громила, здоровый, не меньше Жеки. Он сидел, закинув ногу на ногу, голова его ,сонно опускалась на грудь, с губы вниз спускалась тонкая ниточка слюны. Он даже не пошевелился от скрипа двери.

Но все это у меня просто как-то запечатлелось случайно, потому что я ни на что больше не обращала внимания, кроме Сережки. И я, конечно, сразу рванулась туда, но только у меня это не получилось. Витька, как только почувствовал, что я засуетилась, не глядя на меня, не оборачиваясь даже, только протянул назад руку и с такой силой схватил меня за плечо, что я чуть не запищала, но сдержалась, а вот синяки у меня после этого, конечно, останутся, и еще какие. — Это Мишаня, — услышала я, как наш пленник зачем-то объяснил это Вите.

— Спасибо, — поблагодарил Витька, а потом взял и ударил нашего провожатого по голове рукой, в которой держал пистолет. Придерживая его, осторожно опустил на пол.

Но пока он возился с ним, я оказалась на свободе — Витькины пальцы уже не сжимали мое плечо, — и я тут же, толкнув дверь, проскочила в комнату.

Я подбежала к Сережке, обняла его за шею, прижалась к нему. И я разрыдалась.

А кто бы на моем месте смог сдержаться, я ведь столько искала его, столько мучилась, переживала, и за все это время я хоть бы разок поплакала, и вот теперь я не могла себя сдерживать. Нет, может быть, если бы там, сзади, у двери не было Витьки, я бы, наверное, вела себя по-другому, но сейчас рядом со мной было двое мужчин — Витька и, главное, Сережка, — и теперь я могла не беспокоиться ни о чем.

Я что-то говорила ему и говорила, и обнимала его, и плакала.

За спиной я слышала какую-то возню и слышала, как Косарь проговорил хрипло: «Отдохни», наверное, тому, который и так сидел на стуле и спал.

— Привет, — это тоже был Витькин голос за моей спиной, но уже нормальный, без напряжения.

— Привет, — ответил ему Сережка. — Рад тебя видеть, — он сказал ему (а меня он что, значит, не рад видеть?!). — Слушай, у тебя нет с собой водки или аспирина, а то голова болит, как будто неделю пил без перерыва.

— Потерпи до дома, если выберемся отсюда, — сказал Косарь и добавил:

— А если нет, то не нужен и аспирин.

— Мертвые не потеют? Понятно, — согласился Сережка. — У него в кармане должны быть ключи от наручников. — И он кивнул на того, который раньше сидел на стуле.

Я обернулась, теперь этот, кажется, Мишаней его назвали, уже не сидел на стуле, а лежал рядом с ним.

А я снова повернулась к Сережке и только сейчас заметила, что он не может отойти от стены, потому что он был прикован к трубе: вдоль стены, на высоте чуть больше метра над полом проходила труба, и наручники сцепляли Сережкины руки за этой трубой, так что он мог двигаться только вдоль нее.

Витька нагнулся к лежавшему Мишане, достал у него из кармана маленькие ключи и бросил их мне. Я их поймала.

— Отцепи его, — сказал Витька.

Но мне было не до таких мелочей, как наручники, потому что я видела, что Сережка не то что разговаривать, он даже смотреть на меня не хочет.

— Сережа, ты что, не хочешь со мной разговаривать, Сережа? — стала я его спрашивать. — Что тебе обо мне наговорили?

Он не хотел со мной разговаривать, он снова обратился к Витьке.

— Зачем ты ее сюда притащил? — спросил он.

Это он так спрашивает обо мне!

— Не я ее сюда притащил, это она меня.

— Понятно, — понял Сережка, посмотрел на меня и сказал:

— Сними наручники.

— А ты что, не можешь сказать, что ты меня простил? — Я чувствовала, как все счастливое, что во мне появилось, уходит от меня.

— Если ты хочешь поговорить на эту тему, то поговорим позже.

— Маша, — сказал Витька, — не тяни время. Потом разберетесь.

— Это я тяну время?! Это он тянет время. Ему что, трудно сказать, да или нет? — И я снова посмотрела на Сережку:

— Ты мне скажешь или нет? Или я что, всю жизнь должна здесь стоять с тобой около этой трубы?

Витька подошел к нам, отобрал у меня ключи и снял с Сережки наручники.

Сережка сразу стал растирать запястья рук, они у него были все синие.

— Как вы здесь оказались? — спросил он.

— Я тебе уже сказал, — ответил Витька. — Меня Маша сюда привезла.

— А ты откуда узнала, что я здесь? — спросил он как бы через силу, словно не хотел со мной разговаривать.

— Не скажу. — Я отвернулась, потому что мне снова захотелось плакать, только теперь не от счастья, а от обиды Витька в это время вынул из кобуры под плечом Мишани пистолет и бросил его Сережке. Он едва сумел его поймать двумя руками, наверное, у него еще болели руки после наручников.

Мне хотелось пожалеть его, но я не стала этого делать, потому что он очень меня обидел, и вообще он был за что-то злой на меня, а должен был радоваться, что я наконец снова с ним.

Витька в это время подтащил за руку Мишаню к трубе, защелкнул одно кольцо наручника на его запястье, а второе зацепил за трубу.

— Пошли скорее, — сказал Косарь, выходя из комнаты, — может быть, сможем уйти, нас еще никто не видел.

— И этот тоже? — спросил Сережка и показал на нашего пленного проводника, лежавшего у двери. Потом он обернулся и увидел меня, я все еще стояла у той трубы, к которой недавно был прикован он. — А ты что стоишь? — спросил он меня.

— Не твое дело, — ответила я, — хочу и стою.

Сережка вернулся от двери, схватил меня за руку и потащил за собой как куклу, только такую, у которой ноги сами собой автоматически передвигаются.

Мы быстро пошли по подвалу к лестнице.

Мы были уже около нее. И в это время увидели чьи-то ноги — кто-то осторожно спускался еще только по ее самым верхним ступенькам.

Витька Косарь сразу отбежал назад, встал за угол, за ним остановился и Сережка и я, тащившаяся за ним, потому что он так и не отпускал моей руки. Теперь у меня там тоже будут синяки. Ладно еще на плече, за которое Витька схватил, там хоть под платьем не видно, а на запястье? А он еще держал меня с такой силой, как будто он робот и у него вместо рук стальные манипуляторы. А ведь руки у него могут быть такими нежными…

Тот, кто спускался по лестнице, тоже остановился, наверное, он услышал наши шаги и теперь не решался спускаться дальше.

— Эй, внизу, кто там? — спросил голос сверху.

— Свои, — усмехнувшись, отозвался Косарь.

— Кто свои?

— Что будем делать? — тихо спросил Витька.

— Давай сначала попробуем вперед, — сказал Сережка.

— Подвал большой. Может, здесь есть второй выход прямо на улицу? — Витька сказал это, но в голосе его было сомнение.

— А кто его откроет для нас?

— Хорошо, давай попробуем сначала вперед, а там посмотрим.

Они советовались друг с другом, меня не спрашивали. И хоть Сережка был какой-то не такой, все равно я чувствовала себя настоящей женщиной — мне теперь не надо думать, как выбраться из трудного положения — я сюда пришла, а уж как мне отсюда выбраться, пусть думают они. И я была уверена в Сережке и Вите, что бы там ни было, а вот в обиду другим они меня не дадут — конечно, Сереженьке приятнее самому меня обидеть, чем кому-то это передоверить.

— Так, — сказал Витька, — сначала я, если получится, вы за мной, я наверху прикрою.

Он выскочил из-за угла, где мы стояли, и побежал к лестнице. Но тут же, почти сразу сверху раздалось несколько выстрелов.

Лестница была темной, и стреляли, наверное, не в Витьку, а потому, что услышали шаги, ну, не совсем не в него, а наугад.

Сережка схватил меня за руку и потащил за собой по коридору. Снова раздались выстрелы. Сережка повалил меня на пол у стены и сам упал на меня. Ему было, конечно, хорошо, а я вот лежала прямо на грязном каменном полу.

Витька подбежал к нам.

— Давайте сюда, — сказал он и открыл находившуюся у противоположной стены небольшую дверь небольшого помещения.

Сережка быстро встал на ноги, потом схватил меня, опять как котенка за шиворот, тоже поднял и, можно сказать, швырнул в это помещение, где стоял уже Витька. Хорошо хоть он, Витя, меня поймал более-менее аккуратно. Сережка был уже рядом.

— А ты не можешь обращаться с женщиной по-человечески? — спросила я его немного раздраженно, но только, скорее, это было не раздражение, а обида.

Но Сережка не успел мне ответить, потому что в эту секунду раздался страшный грохот. Я догадалась — это стреляют из автомата, и когда поняла это, решила оставить на потом вопрос, как нужно обращаться с женщиной, когда не будут стрелять, тогда это и можно будет выяснить.

— В кого это они? — спросил Витька так спокойно, как будто выстрелы слышались из телевизора и он не мог понять, кто в кого там стреляет.

— Ни в кого, — ответил Сережка, — просто так" вдоль по коридору. Что будем дальше делать?

— Надо бы свет погасить, — сказал Витька, посмотрев на тускло светившую лампочку в коридоре.

— Думаешь, когда они начнут дымовые шашки бросать, это поможет? — спросил Сережка, но сам стал освещать и осматривать пол комнаты, наверное, искал, чем бы можно было бросить в лампочку.

Он вдруг отошел от двери, что-то поднял и с трудом бросил к ногам Витьки. Это был большой моток колючей проволоки.

— Хорошо, — согласился Витька и стал разматывать эту проволоку.

Сережка в это время нашел какой-то обрезок трубы. Он быстро выскочил из-за двери и швырнул его в потолок вдоль коридора. Послышался глухой хлопок и потом еще один, и две лампочки погасли.

— Хорошо бы так одним выстрелом сразу двоих, — проговорил Косарь, — а то у нас патронов почти нет.

Я выглянула из-за двери. Теперь светила только лампочка около угла ниши, где прятались наши противники.

— Присмотри за ними, — сказал Витька, я не поняла только кому, мне или Сережке, и выскочил в коридор. Он быстро пошел вперед, разматывая на ходу колючую проволоку, потом забежал в следующую дверь.

Сережка все это время стоял и внимательно смотрел, не покажется ли кто из-за угла, а Витька, когда забежал в такую же комнатушку, в какой стояли и мы, только без двери, стал там разматывать проволоку и бросать ее на пол коридора.

Никто не стрелял, никто не нападал на нас, и я решила кое-что выяснить.

— Сережа, — заговорила я, — скажи, почему ты такой?

— Какой? — поинтересовался он.

— Ты даже не хочешь разговаривать со мной. Может, я зря пришла сюда за тобой, может быть, она тебе нравится, может, ты вообще в нее влюбился и не хочешь отсюда уходить?

— Маш, я совсем не понимаю, о чем ты говоришь. И кажется, сейчас не совсем подходящее время для выяснения чего-либо.

— Сейчас очень как раз подходящее, в нас никто не стреляет, на нас никто не нападает. Если ты не хочешь, чтобы я была с тобой, ты скажи, я оставлю тебя в покое, я уйду.

— И куда, интересно, сейчас ты уйдешь?

— Ну, не сейчас, а когда мы отсюда уйдем, тогда я могу от тебя уйти.

— Считай, что договорились. Только сначала нам нужно отсюда уйти.

— Ты что, правда хочешь, чтобы я от тебя ушла?

— Нет, я не хочу, чтобы ты от меня уходила, я хочу сам от тебя уйти.

— А, вот как. Ты, значит, хочешь, чтобы мне тяжелее было. Нет уж, тогда я от тебя уйду, а ты мучайся.

— Знаешь, с каким удовольствием я надавал бы сейчас тебе по твоей красивой мордочке.

— У меня не мордочка, у меня лицо. Понял, ты? — И я от обиды со всей силы дала ему такую пощечину, что он от боли даже схватился рукой за щеку и наклонился.

И в это время издалека послышался чей-то голос.

— Эй, вы! — закричал этот голос. — Хочу поговорить две минуты мирно.

— Говори, — услышала я, как ответил из соседней комнаты Витька.

— Люди разозлились. Вам отсюда не выйти, и вы это понимаете.

— Лысый, — снова ответил Витька, — чем хуже наше положение, тем больше твоих шакалов станут трупами.

— А с кем я вообще разговариваю?

— Угадай, Герман, — усмехнулся Витька.

— Ладно, угадывать не буду, я посмотрю, — ответил тот, кого Витька назвал Германом, и в это же время послышался топот ног.

Я посмотрела в щель между дверью и дверным косяком — из-за угла ниши выскочило несколько человек и бросилось в нашу сторону.

Сережка, выглянув из-за двери, выстрелил несколько раз, оттуда тоже послышались выстрелы, но только стреляли не из пистолетов, а у них были автоматы, и они стреляли из них.

По узкому коридору эхо так неслось, что закладывало уши.

Я увидела, как первые бегущие поравнялись с тем местом, где прятался Витька. И они сразу налетели на спутанные комья колючей проволоки. И они стали падать, запутываясь в ней, и стали натыкаться друг на друга. Наверное, колючки вонзались в них, может, и не глубоко, но сразу в десятках мест одновременно, и от этой боли они стали кричать, несколько человек хором. Это очень страшно слышать, когда сразу несколько человек кричат от боли. Мне хотелось закрыть руками уши. Но я стояла и смотрела, потому что мне нужно было видеть, что сейчас со мной случится.

Те, которые были сзади, не понимали, что происходит, и они остановились растерянные.

А Сережка и, конечно, Витька, все стреляли и стреляли.

Я даже хотела сказать, что хватит, что не надо, может, я даже говорила это негромко, но только меня все равно не слышали и не услышали бы, даже если бы я кричала — такой шум стоял и от криков других людей, и от выстрелов.

Наконец те, кто не запутался в проволоке, догадались, что надо убежать назад, и они убежали.

Выстрелы, крики, стоны постепенно затихли.

Я стояла и как-то очень плохо соображала, до меня плохо доходило, что произошло сейчас.

А Сережка осторожно вышел из-за двери и, пригибаясь, подошел к тому месту, где остались лежать запутавшиеся в проволоке. Я видела, как он протянул руку, хотел взять автомат, валявшийся на полу, и в это время раздался выстрел.

И Сережка сразу упал.

Я выскочила и как сумасшедшая побежала к нему. Я схватила его за рукав и хотела оттащить от этого места туда, где мы прятались, до меня еще не дошло, что могло случиться что-то очень плохое, я не умом, а как-то по-другому это ощущала.

Но Сережка вдруг вытянул руку, схватил меня и, как и недавно, снова повалил на пол, прижал к себе. Значит, ничего страшного не случилось.

— Серега, — услышала я в это время голос Витьки, — не волнуйся, это я, там один зашевелился. Давайте, уходите, я пока посмотрю за ними.

Сережка поднялся, не давая встать мне, взял еще один автомат, кроме того, около которого он упал, потом поднял меня и, толкая перед собой, забежал обратно в нашу комнатку.

Послышались мягкие шаги, и к нам вбежал Витька.

— Надо посоветоваться, — сказал он.

— Я не знаю, что можно посоветовать, — усмехнулся Сережка. — Могу только поделиться предположением.

— Делись.

— Дымовых шашек у них нет. Если бы были, они с них и начали бы.

— Точно, я об этом не подумал. Маша, а у тебя какие предложения?

— Хочешь услышать деловое предложение из уст младенца? — спросила я.

— А почему бы и нет?

— Тогда слушайте — им нужно предложить денег.

Оба мужчины, стоявшие рядом со мной, помолчали.

— А я бы до такого не додумался, — сказал наконец Сережка.

— Потому что ты художник, а Маша деловая женщина.

Не хочу примазываться к чужому открытию, но только я и хотел именно это обсудить.

— И что, есть шанс? — спросил Сережка.

— Один процент, не больше.

— Почему так мало?

— Потому что они могут просто обмануть. А еще, они не знают, что я здесь, а когда узнают, тогда поймут, что я этого так не оставлю, и побоятся даже за деньги нас отпустить.

— А ты что, станешь устраивать с ними разборку?

— Что я стану делать и что нет, это не важно, главное, что они подумают, а они подумают именно так. И тогда они не захотят меня оставить, а значит, и вас тоже.

— Скоро они откроют вторую дверь и тогда полезут с двух сторон.

— И я о том же, — согласился Витька, потом он сказал:

— В комнате, где мы тебя нашли, полно газовых баллонов.

— Да, — кивнул Сережка. — У них зимой здесь все газом отапливается.

— А ты не спросил, сейчас эти баллоны пустые или полные?

«Что это Витьку так волнуют эти баллоны?» — подумала я, но говорить вслух ничего не стала.

А Сережка сказал:

— Не думал, что тебя это заинтересует, не догадался спросить. Но зато посчитал от нечего делать — там их шестьдесят пять штук.

— Надо бы узнать. Пойду посмотрю.

— Нет, — сказал Сережка, — ты оставайся, а я пойду посмотрю. — И он, не дожидаясь согласия, убежал.

— Трудно с творческими людьми, да, Маш?

— Если б я выбирала, — сказала я.

— То выбрала бы снова его, — усмехнулся Витька.

— Вить, — не выдержала я, — может, ты мне объяснишь.

Я столько времени мучилась, искала его, вот нашла, а он себя ведет, как последняя сволочь. Почему это так?

— Не знаю, но могу тебе открыть одну тайну.

— Открой, конечно, я очень люблю чужие тайны, особенно если это Сережкина.

— Он как-то мне сказал, что ты для него так много значишь, что он может тебе простить почти все.

— Он тебе соврал. Он не хочет мне простить одну-единственную ошибку за всю нашу жизнь, которая у меня случайно получилась по его вине.

— Маш, я не знаю, что у тебя была там за ошибка, но мне больше всего понравились твои последние слова.

В это время послышались шаги. Вернулся Сережка.

— Я попробовал штук десять, все полные.

— Хорошо. Значит, у нас есть лучший вариант, чем предлагать им деньги. Как там Мишаня?

— Уже пришел в себя, жалуется на судьбу, признает все свои ошибки и даже просто заблуждения. Хочет искупить.

— Пошли туда, они, кажется, надолго затихли, — выглянув из-за двери, сказал Витька.

— Разрабатывают новые планы, — с издевкой в голосе предположил Сергей.

— Пошли, — снова сказал Витька, и мы с Сережкой побежали в ту комнату, в которой нашли его. Витька стоял и внимательно наблюдал за углом ниши, где была лестница, потом побежал вслед за нами.

Мишаня стоял у стены, и вид у него был виноватый и застенчивый.

Витька подошел к нему и освободил его от трубы.

— Слушай внимательно, — сказал Витька, для убедительности постукивая Мишане по груди стволом пистолета. — Скажешь своему Гере, что мы согласны обсудить с ним его условия. Но только здесь, выходить не будем.

Мишаня быстро кивнул, соглашаясь.

— Будут у него какие-то вопросы, пусть передаст через тебя. Все, иди.

Мишаня снова кивнул и продолжал стоять.

Сережка подошел и шлепнул его по плечу.

— Ну ты чего стоишь, Михаил? Инструктаж закончен, проверять усвоенное не будем, а то еще завалишь экзамены, а где нам вместо тебя другого искать. Иди, можешь сказать своими словами. — И Сережка подтолкнул его в плечо. — Только осторожней, там колючая проволока, — предупредил он.

Мне они объяснять ничего не хотели. Ну и ладно.

Мы вышли из Сережкиной комнаты с трубой и баллонами.

Мишаня не вернулся. Но вопросы у Геры были, это мы поняли, когда услышали его голос, донесшийся из-за угла.

— Почему не хотите подняться? — спросил он.

— Нам здесь удобней, — ответил Косарь.

А Сережка объяснил:

— Если наши переговоры не закончатся подписанием взаимовыгодного контракта, здесь нам проще будет вернуться к статус-кво и снова занять круговую оборону.

Через минуту голос Геры ответил:

— Хорошо.

— Серега. — И Витька указал взглядом на дверь комнаты с газовыми баллонами.

А Сережка не ждал этого, он уже пошел туда. Я тоже заглянула. Сережка быстро откручивал вентили всех подряд баллонов.

Сережка вышел из комнаты одновременно с появлением из-за угла Геры. Что это именно он, Гера, я поняла сразу и сразу поняла, почему его Витька называл Лысым — голова его была похожа на бильярдный шар, только блестела немного посильнее. Но перед ним шли несколько человек с автоматами, и они почти полностью закрывали его.

— Бросайте стволы! — скомандовал один из шедших впереди.

Сережка сразу положил свой автомат на пол, вслед за ним и Витька.

— Гера, — заговорил Сережка, — мы одумались, мы полностью признаем свои ошибки и заблуждения. И вообще, я здесь ни при чем, ты это учти, это они хотели меня насильно отсюда увезти, а мне здесь нравилось, честное слово.

Сережка болтал всякую чушь, и я поняла, что он сильно нервничает, с ним всегда так — когда он нервничал, становился слишком разговорчивым. Вообще-то и во мне есть что-то похожее.

Двое из Гериных сопровождающих подошли к Сережке и Витьке и стали их ощупывать.

— Чистые, — сказали они.

Гера внимательно смотрел на меня.

— А я думал, мне показалось, — сказал он, — что с вами девочка, оказывается, правда. Косарь, придется осмотреть и ее.

— Зачем? — спросил Витька.

— У меня такое чувство, что вы что-то задумали и она в этом играет не последнюю роль.

Он очень ошибался. Нет, в том, что ребята что-то задумали, и я не сомневалась, но вот в отношении моей роли в этом… Я и сама понятия не имела, что они задумали.

Я стояла позади Сережки и Вити и подойти ко мне было не так просто. Но я не стала ждать чьего-либо разрешения. Я прошла между ними и встала перед теми двумя, которые должны были меня обыскать. И сделала я это не из вредности, чтобы дать или не дать Сережке позволить меня обыскать или просто позлить его, а потому что поняла, что если эти двое попробуют сейчас силой вытащить меня, тогда может получиться что-то не так, не по плану Витьки и Сережки, или, как говорят военные, — внештатная ситуация, я не против таких ситуаций в принципе, да и какая женщина против чего-то внештатного, но вот только не в подобном случае, не сейчас.

— Серег? — Витя посмотрел на Сережку предостерегающе.

А Сережка сказал, и голос у него был очень серьезный:

— Я убью того, кто до нее дотронется.

— Прямо как в кино, — а вот у Геры голос был издевательский.

А мне все равно понравилось, мне было приятно это Сережкино обещание, он обещал убить за то, что меня оскорбляли, и это не может не понравиться любой женщине.

Меня стали обыскивать оба сразу и очень тщательно, хотя на мне были только кофточка и джинсы и все это нисколько на мне не висело. Но какие у них были лица — они улыбались, как два школьника, рассматривающие порнографический журнал под столом, улыбки у них были хамски-застенчивые и похотливые одновременно.

— А они остались живы, — сказал Гера Сергею, когда эти двое отошли от меня.

— Пусть подождут, еще немного времени есть, — сказал Сережка.

— Если с вами случится что-то лет через пятьдесят, то только потому, что вы обыскали эту самочку, — сказал Гера тем двоим.

А мне стало обидно за Сережку, и хоть мы с ним сейчас и ссорились, но все равно.

— Гера,. — сказала я, — а ты не хочешь меня обыскать?

— Попозже, — улыбнулся он мне, и догадываться не нужно было, что он хочет этим сказать. — А пока поговорим о серьезном. Пошли наверх и там будем обсуждать ваши условия, — сказал он уже Сережке с Витей, а на слове «ваши» он еще и усмехнулся.

— Нет, — не согласился Сережка. — Мы договорились, что обсуждать будем Здесь, тем более я здесь уже привык, а вот закончим уже наверху.

Гера в это время стал прислушиваться к звукам, доносившимся из-за закрытой двери, около которой мы стояли.

— А что там такое шипит? — забеспокоился он.

— А ты что, не знал? — спросил Сережка удивленно. — Там же баллоны с пропаном. Ну ладно, это мелочи, так какие там условия? — И он, толкнув дверь, открыл ее.

И сразу шипение стало слышно намного сильнее, как будто в комнате собрались несколько сотен змей, которым всем одновременно наступили на хвосты, и почувствовался запах газа.

— Кстати, об условиях, — продолжал Сережка, кивнув на открытую дверь. — В переводе на тротиловый эквивалент, как это называют по-научному, здесь взрывчатки столько, что я не возьмусь даже посчитать сколько. Но могу сказать точно, что будет, если эти баллоны взорвутся — вместо этого большого дома здесь появится большая яма, по-другому она еще будет называться — воронка. Всем все понятно? Если кто-то из вас дернется сейчас, — обратился он уже ко всем, — я добываю огонь из этого приспособления. — И он показал зажигалку, которую отобрал у меня, когда еще искал колючую проволоку, и не сильно, так что искры не появилось, провернул ее колесико.

Сережка говорил, а у Геры менялся цвет лица — сначала он стал красным, а потом серым с пепельным отливом. Но когда он заговорил, голос его звучал спокойно.

— А девочку не жалко? — спросил он.

— Жалко. Будем считать, что я вообще жадный и поэтому и не хочу, чтобы она доставалась тебе, а потом и всем остальным.

— И стрелять не стоит, газ и от этого взорвется, — сказал Витя.

— Косарь, — Гера внимательно смотрел на него, — я только не понимаю, почему ты здесь? Почему ты в это впрягся?

— А чтобы у тебя не было сомнения, — ответил Витька, не совсем, правда, по теме. — Ты, Гера, меня знаешь, ты сомневаешься, что я это сделаю? — спросил он, и в его руке тоже появилась зажигалка.

— Какие у вас условия? — сразу перешел Гера к обсуждению деловой части переговоров.

Витька подошел к сопровождавшим Геру ребятам, отобрал у них два пистолета, один бросил Сережке.

Витька приставил пистолет к боку Геры и сказал:

— Можем идти. Только не спеши, Лысый, мы пойдем последними. Скажи своим шестеркам, чтобы они двигались.

Приятелей Геры не надо было упрашивать, они сразу пошли к выходу.

— Маша, — сказал Витька, — ты иди рядом с Серегой.

Так мы и пошли: первыми приятели Геры, потом Витька с этим самым Герой, а следом мы с Сережкой.

До улицы мы добрались без всяких приключений, тем более Гера со своими приятелями позаботился о нас и набросал на колючую проволоку длинных досок.

Витька сразу хотел вести Геру в ту сторону, где за углом стояла наша машина, но Сережка сказал:

— Подожди, Вить, — сказал он и подошел к одному из тех, которые обыскивали меня.

— Сережка, — позвала я его и быстро пошла к нему, потому что испугалась, что он сейчас и правда станет стрелять в них, но он не дождался, когда я подойду, и сразу ударил одного ногой, тот согнулся пополам, и Сережка ударил его кулаком, в котором сжимал ручку пистолета, по голове сверху и сразу ударил второго так же, только сбоку по лицу, и я увидела, что он хочет в него выстрелить. Но я успела схватить его за плечи и стала просить:

— Не надо, Сереженька, пожалуйста, не надо.

Он послушался меня и не стал стрелять, он только ударил второго ногой и отошел от него сразу.

— Это было лишнее, — сказал Витька, когда мы проходили мимо них.

Я увидела, какие напряженные лица были и у Витьки, и у Геры, я поняла, что они оба боялись, что приятели Геры станут заступаться за тех двоих, тем более они были все с оружием, и только сейчас сообразила, что не только свой голос я слышала, что кричал еще кто-то одновременно со мной, я поняла, что это кричал Гера, он приказывал своим стоять и ничего не делать, не трогать нас с Сережкой. И это было понятно, ведь первым тогда пострадал бы он.

Мы подошли к нашей машине, я забралась на заднее сиденье, Сережка стоял около Геры и ждал, когда он сядет рядом с Витькой на переднее, пассажирское место. Потом Сережка забрался ко мне на заднее сиденье. Я отдала Витьке ключи, он завел машину, и мы поехали.

Мы уехали не сразу. Перед тем как уехать совсем, ребята поразвлеклись, они стали стрелять по колесам всех подряд машин, которые стояли около дома, конечно, это было не просто развлечение, они не хотели, чтобы за нами кто-то погнался, когда мы отпустим Геру.

И мы его скоро и отпустили. Мы подъехали к лесу, и Витька остановил машину.

— Свободен, Лысый, — сказал он.

Гера открыл дверь.

— Косарь, — сказал он, — ты понимаешь, что таких вещей не забывают.

— Я не забуду, — пообещал Витька.

Гера выпрыгнул из машины и быстро пошел обратно к дому.

Примерно через полкилометра мы выехали из леса и поднялись на небольшой холмик, с него уже было видно Рязанское шоссе, а если посмотреть назад, то видна была крыша дома, который все еще не был так далеко, как мне хотелось бы.

Я посмотрела на него, "хотела уже отвернуться, и вдруг я увидела, что с домом происходит что-то странное. Он как будто бы подпрыгнул и стал подниматься над лесом, словно большой космический корабль с инопланетянами собирался улететь. Потом вдруг машину тряхнуло, и она подскочила так, что, наверное, колеса оторвались от земли. И сразу раздался грохот. А дом неожиданно развалился на части, и все они полетели вверх, еще больше разваливаясь и рассыпаясь.

Потом все это стало похожим на небольшой атомный гриб, каким его показывают по телевизору, и он поднялся так высоко, что вполне мог потом сбросить на нас всякие обломки кирпичей. Наверное, так же подумал и Витька, потому что он не стал любоваться всем этим, а сорвался с места и погнал машину как только можно быстро еще дальше от этого дома, хоть мы и так были не меньше чем в полукилометре от него.

* * *

Мы уже подъезжали к Москве, а еще никто не сказал ни слова.

Нет, один раз Витька спросил Сережку, как он там оказался, у Геры. Но Сережка не хотел почему-то разговаривать на эту тему и только нехотя сказал: «Потом».

Витька такой человек, что он никогда не станет приставать и настаивать, если кто-то о чем-то не хочет говорить.

Мы были уже рядом с Кольцевой дорогой, когда я решила все-таки поблагодарить Сережку за то, что он не хотел позволить, чтобы меня обыскивали.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказал Сережка и спросил:

— А за что?

— За то, что ты не хотел, чтобы эти меня трогали.

— Мне это безразлично, — нагло заявил он.

Я возмутилась:

— А если тебе безразлично, зачем ты тогда на улице ни за что избил этих двоих?

— Они меня оскорбили.

— Чем это они тебя оскорбили?

— Тем, что стали обыскивать мою девушку.

— А значит, как я к этому отношусь, тебе безразлично?

— Абсолютно, — согласился он.

— Тогда нечего было и лезть и нечего было бить тогда ни за что невиноватых людей. Мне вообще, может быть, это было приятно.

— Я в этом не сомневаюсь.

— В чем?

— В тебе.

— В каком смысле?

— В прямом.

Я замолчала. Я не понимала, что происходит.

Допустим, он узнал о Вадике, ему рассказали. Но он может сказать мне об этом, а не говорить, что ему все равно.

Поэтому прежде чем бросить его, мне нужно было выяснить, что же произошло.

Поэтому я пока еще не успокоилась.

— Что случилось, почему ты даже не хочешь разговаривать со мной? — начала я немного по-другому.

— Давай не будем, Машенька, больше ничего обсуждать.

Закрыли эту тему.

— Закрыли и забыли?

— Маша, все. Я не хочу больше об этом говорить.

— Значит, ты меня простил? — Я начала немного злиться.

— Маша, извини, но я не могу обсуждать этого.

— Почему?

— Слушайте, ребята, — не выдержал и вмешался Витька, — давайте вы разберетесь в ваших семейных делах потом, когда останетесь вдвоем. — Говорил он, как всегда, спокойным голосом, без всякого раздражения.

— Нет, — сказала я, — я не согласна. Пусть он скажет, в чем я виновата перед ним.

— Маша, могу только еще раз попросить, что все разборки без меня, — повторил Витька.

— Нет, при тебе. Я хочу, чтобы он все сказал при тебе.

— Перестань, Маш, — попросил уже Витя.

— Нет, не перестану. Пусть скажет, в чем я виновата перед ним, — повторила я, — кроме… — я немного замялась, но решила, что пусть и Витька знает, — кроме Вадика.

Пусть расскажет. Он же твой лучший друг, он тебе все равно потом расскажет, без меня. Тогда почему не при мне?

И Сережка стал рассказывать, потому что вдруг разозлился еще сильнее.

— Вадики, Владики, Галины, Мишель, группники, которые там устраивались и за которые тебе платили. Тебе что, денег не хватало? — спросил Сережка со злостью у меня. — Или за деньги совсем другое ощущение?

Если бы я стояла, я бы упала от такого бреда, но я сидела в машине, и упасть можно было разве только вместе с ней в кювет.

— О чем ты говоришь? Какие группники, какие деньги, какая Галина и Мишель? Да я их всех только и узнала после того, как ты исчез, а до этого я о них понятия не имела, только Вадика знала, и то я познакомилась с ним в тот день, когда ты, как сволочь, убежал, а мы должны были идти в театр.

— Маша, а откуда я, по-твоему, всех этих людей знаю сам, я никого из них не знал, кроме Мишель разве, и то видел ее только раза два, не больше. Ну откуда я все это знаю?

— Я не знаю, откуда ты знаешь. — Но вдруг я догадалась. — Тебе обо всем этом рассказала Лилит.

— Кто? — удивился Сережка.

— Не надо делать удивленное лицо и говорить, что ты ее не знаешь.

— Да я действительно не знаю никакой Лилит. — Он это сказал, но я почувствовала, что что-то здесь не так, тем более я ведь знала, что женщина его украла, а он теперь это хочет скрыть.

— А кто тебя приказал привязать к трубе, по которой ты мог бегать только из стороны в сторону, как собака на цепи по проволоке?

— Меня к трубе приковали только часа за два до вашего появления, а так меня просто закрывали, но мне это надоело, и я решил уйти, тем более они забыли закрыть дверь. Но у меня не получилось, и я только зря троих человек немного покалечил.

— Так тебя за это так избили? — пожалела его я.

Но он не захотел, чтобы я его жалела.

— Не важно, — сказал он.

— Хорошо, значит, ты хочешь сказать, что никакой женщины там никогда не было и вообще не женщина виновата, что тебя там держали? Ну, скажи, только честно.

Сережка промолчал.

— Молчишь, значит, знаешь, о ком я говорю. Хочешь, я тебе ее опишу? Правда, я сама ее не видела, но знаю, что она ходит в темных очках и бейсболке. Ты не знаешь такую?

Сережка вздохнул.

— Знаю, — сказал он.

— И это она тебе все рассказала. И о том, что я занимаюсь сексом с гомосексуалистами, и о том, что вместе с Мишель трахаюсь за деньги у нее дома, и еще, наверное, много всего подобного. Правильно?

— Правильно, — согласился Сережка, голос у него был странный, как будто он не хотел с этим соглашаться.

— Так вот, Сереженька. Все, что она тебе рассказала, все это правда, но только правда не обо мне, она все это рассказала о себе, только с маленьким изменением, она свое имя изменила на мое. Это она, Лилит, все это делала, а рассказала как будто я, и я знаю почему, во-первых, потому что она тебя любит и хотела, чтобы ты стал ненавидеть меня, и тогда бы она смогла соблазнить тебя. И если ты не веришь, что это так, как я сказала, что она все свое переложила на меня, и если скажешь, что у тебя ничего никогда с ней не было, то я уйду сейчас. Витя, останови машину. — И я стала дергать ручку двери, пытаясь открыть ее.

Витя понял: в том состоянии, в котором я находилась сейчас, я смогу выйти и на ходу, — и затормозил.

Сережка взял меня за плечо, придвинул к себе.

— Поехали, Витек, поехали, я ее подержу до дома.

— Ты мне веришь? — требовательно произнесла я.

— Да, — ответил он.

— Кто такая Лилит? — поинтересовалась я.

— Не знаю, — соврал он.

Ну ничего, я решила, что пока хватит. Пусть он немного отдохнет, а потом я продолжу допрос, он мне все расскажет, потому что я имею право знать, за что я так мучилась и за что меня мучили другие.

Но на всякий случай я еще раз спросила:

— Ты честно мне веришь? А то, может быть, ты только делаешь вид, потому что боишься, что я уйду от тебя? у Витька почему-то рассмеялся. Редко кому, наверное, приходилось видеть смеющегося Косаря. Только я не понимала, что его так рассмешило.

— Я честно тебе верю, — сказал Сережка и, взяв меня за плечо, прижал к себе.

— А то, что было с Вадиком, это ты сам виноват, — решила я уж все сразу закончить.

— А что было с Вадиком? — задал вопрос Сережка.

— Кажется, начинается сначала, — устало вздохнул Витька.

— Так что было с Вадиком?

— Если ты меня простишь, то я тебе расскажу.

— А может, ты сначала расскажешь?

— Нет, сначала пообещай, что ты меня простишь. Потому что ты сам виноват во всем.

— Кажется, ты это уже говорила, но только не сказала, в чем я виноват.

— В том, что я тебе изменила.

— Ребята, хватит, а? — сказал Витька немного раздраженно.

— Хорошо, — согласился с ним Сережка и сказал мне:

— Потом поговорим.

Это было нечестно, потому что сначала он должен был бы простить, а потом уже разговаривать, а он собирался сначала говорить, а потом уже простить, я ведь сама во всем призналась, а он сам во всем был виноват. Но это ладно, я ему смогу доказать, что он виноват сам. Сережка, я уже говорила, он не глупый и не упрямый, и он поймет, тем более если увидит, что сам виноват.

Я прижалась к нему и положила голову на его плечо. А он нежно обнимал меня. И мне снова стало хорошо. Конечно, лучше бы было обойтись без объяснений о Вадике, тогда бы было еще лучше, но пусть уж будет так, тем более тогда я совсем перестану чувствовать себя виноватой и смогу спокойно потребовать у него рассказать: было у него еще что-то с этой Лилит или нет.

* * *

Мы пошли к Сережке домой.

Но сейчас, когда первые впечатления прошли, когда Сережка снова оказался дома, он стал вдруг молчаливым и задумчивым, и чувствовалось, что ему как-то немного не по себе.

Он сразу пошел в ванную, умылся, переоделся, но настроение его от этого не изменилось.

— Короче, ребята, — сказал Витька, — все это очень хорошо, но, как я понимаю, на этом все не кончилось. Серега, здесь замешана какая-то женщина. Ты говоришь, что не знаешь ее, но, может быть, знаешь что-то о ней? Ее нужно найти, или у вас и у меня будут еще неприятности.

— Я знаю о ней, — сказала я, — только то, что она ходит в бейсболке и темных очках.

— Серега, — обратился Витька к Сережке, — ты же ее видел?

— Я ее видел только в таком виде и понятия не имею, кто это такая.

— Почему ты врешь? — не смогла удержаться я. — Она у тебя была в мастерской, и не один раз. И не просто была, Сереженька, а так, что нам с тобой еще разобраться нужно будет в этом.

— В этом вы разберетесь без меня, — проговорил Витька.

— Я могу сказать о ней все, что знаю, — сказала я. — Она была хорошей знакомой Мишель и вместе с ней, и наверняка без нее, занималась любовью за деньги. Только не подумайте, что я осуждаю, — сразу оговорилась я, — это ее личное дело. И уж если я начала говорить откровенно, милые мужчины, скажу все, что знаю, без сокращений, тем более я вам уже о ней говорила многое. Еще она спала с Вадиком и Владиславом — эти двое были сами любовники друг друга, а она любила быть с ними третьей, еще она была любовницей Феликса, — уж не знаю, зачем ей было нужно.

Всех этих четверых она убила, Мишель даже сама лично, это я знаю от Оли, приемной дочери Мишель и дочери Галины.

Вить, — я посмотрела на Витю, — ты не слышал о таком человеке — Турченкове Николае? Говорят, он был какой-то крупный авторитет.

Витька помолчал немного, потом сказал:

— Что-то слышал. Он умер уже. А что?

— Да нет, это я просто так, нет, не совсем просто. Его бывшая жена, еще ее можно назвать — вдова — Галина, она сильно больна, у нее что-то нервное. Я с ней разговаривала, и она мне сказала, что ей нужен Сережка, потому что она может вылечиться от своей болезни, только если Сережка нарисует ей картину Шишкина «Утро в еловом бору», но без медведей, а с березкой. Сереж, тебя просили нарисовать такую картину?

— Ты серьезно, Маш? — спросил Сережка.

— Значит, к тебе такой заказ не поступал? И Лилит тебя об этом не просила?

Я снова обнаружила, что Сережка немного смутился, но едва заметно, если бы я его знала хуже, я бы и не поняла этого.

— Я сказал, что я не знаю никакой Лилит. И никто меня не просил о такой глупости.

— Сережка, только не ври, потому что Витя правильно сказал, что ничего еще не кончилось. И у нас могут быть еще неизвестно какие неприятности.

— Я честно говорю, никакой Лилит я не знаю и нарисовать что-то подобное меня никто не просил.

— А Мишель? Зачем она тебя к себе приглашала? Мне Оля сказала, что она с тобой договаривалась о картине. А если нет, то чем вы занимались?

— Ну да, она хотела мне заказать какую-то картину. Но только ни о каком Шишкине и ни о каких медведях она не говорила."

— Странно. А зачем тебя тогда там держали? — спросила я.

— Не знаю.

— А что от тебя хотела женщина, которая все это устроила? Ведь ты же не будешь отказываться, тем более ты уже сказал, что видел ее тоже в бейсболке и темных очках.

— Ничего.

— Понятно. Она хотела только, чтобы ты стал ее любовником, и больше ничего от тебя не хотела.

Он промолчал. Получается тогда, что это было правдой, — Ты сволочь, Сереженька, понял, кто ты? — сказала я ему. — Я, выходит, для тебя ничего не значу, а она ведь хотела убить меня и наверняка еще не оставила этой своей идеи. Ты, значит, хочешь этого? Ты хочешь быть с ней? Тогда давай расстанемся, потому что я не хочу, чтобы меня убивали, тем более чтобы причиной был ты. Ты кого выбираешь, ее или меня?

— Хватит, Маша.

— Или ты ответишь, или мы сейчас прямо расстаемся. — И я не шутила, потому что если он ее защищает, значит, она для него дороже, а мне не нужен рядом такой человек, для которого дороже будет какая-то другая женщина.

Тут вмешался Витька.

— Серега, Маша правильно говорит. Если ты знаешь, кто она такая, то почему не говоришь?

— Я не знаю, кто она такая, — ответил Сережка.

— Ты правду говоришь? — спросила я.

— Да, — ответил он.

— Тогда можешь ты хоть ее описать, какие у нее волосы?

— Я не видел, они у нее были под этой кепочкой.

— Но женщины, когда они надевают бейсболку, обычно сзади делают хвост.

— А у нее вот не было. У нее все волосы были убраны.

Сейчас Сергей мог говорить правду, потому что Веня говорил то же самое, он тоже не разглядел у нее волосы.

— Маша, что ты еще знаешь о ней, кроме того, что она убивает не задумываясь? — спросил Витька.

— Ничего больше не знаю, чего бы вы не знали.

— Почему она о тебе рассказывала так много всего нехорошего Сережке?

— Ты об этом у него и спроси.

— Серега. — Витя посмотрел на Сережку.

— Чего вы пристали ко мне? Я не знаю, зачем она мне все про Машу говорила.

— А почему ты ей сразу поверил? — Вот сейчас до меня только дошло, что Сережка верил ей, а он не должен верить ничему плохому, когда кто-то такое ему обо мне говорит. — Как ты мог верить кому-то? Ну, в крайнем случае ты мог бы со мной поговорить и спросить у меня, правда все это или нет?

— Маша, а много женщин, которые ответят на этот вопрос честно?

— Да мне плевать, кто как ответит, главное, как я бы ответила, а я бы тебе честно сказала. Я же ведь тебе честно говорю, что я тебе изменила с этим «голубым» Вадиком.

Витька хмыкнул, но постарался, чтобы я этого не заметила. А вот Сережкина реакция была совсем противоположной.

— Машенька, — он вскочил с дивана, — ты об этом так спокойно говоришь, как будто ты с ним по чашке чаю выпила с тортом.

Ну, началось, подумала я. И была права, но не долго.

— Кто он такой, этот Вадик? Мне его очень хотелось бы увидеть. Я понимаю, что он ни в чем не виноват передо мной, хотя бы потому, что он меня даже не знает, но все равно, мне хочется поговорить с ним.

— Сережа, ты чем слушал? — спросила я его. — Я тебе уже сказала, его убили.

Он подошел ко мне и спросил:

— А тебя почему не убили?

Едва ли кто может представить себе, как мне понравился его вопрос, для этого нужно сначала пережить все, что я пережила, тогда может быть смутное представление.

А Витя внимательно посмотрел на Сережку и спросил:

— Серег, ты извини, но скажи, у тебя с головой как?

Может, она у тебя болит сильно?

Только и я, и Витька были не правы, потому что Сережка обнял меня", прижал к себе, и я сразу поняла, почему он задал такой глупый вопрос.. Потому что этот вопрос совсем не был глупым. И Сережка подтвердил это. Он сказал:

— Я этого только боялся. Очень.

Тогда я сама тоже обняла его и во второй раз сегодня расплакалась.

А Витька сказал:

— Ладно, я поехал. Я вам завтра утром позвоню.

Он уже собрался выходить, как зазвонил телефон. Я стояла ближе к телефону, и я первая взяла трубку.

Это была Леночка.

— Привет, — заговорила она, — а я тебя везде ищу. Случайно позвонила Сережке, а ты, оказывается, там.

— Ленок, привет, — обрадовалась я. — Ты откуда?

— Из дома. Мне сказали, что ты была на работе. Я тебе сразу стала звонить, а тебя все нет и нет. Сейчас только догадалась позвонить Сережке. Как у тебя дела, скажи?

— Угадай?

— Мура, у тебя такой голос, — заговорила Леночка радостно. — Сережка нашелся, да? Я угадала?

— Да! — чуть не закричала я.

— С ним все в порядке?

— Да, — снова ответила я.

— Что он говорит, где был?

— Ничего не говорит, молчит и молится, как арабский террорист.

— Скажи ему, что я рада, что он нашелся. Он знает, что это я звоню?

— Ну, конечно, уже понял.

— Мура, я сейчас к вам приеду. Или уже поздно? Да?

— Нет, нормально. Давай приезжай скорей.

— Только у меня знаешь что, у меня Витька куда-то пропал, — пожаловалась Леночка.

— Я тебе его найду, — пообещала я.

— Маш, мне соседка сказала, что к нам «скорая» приезжала. Вдруг с Витькой случилось что-то?

— С ним все нормально, приезжай скорее, он здесь, у нас, живой и здоровый. — Мне хотелось сделать ей сюрприз и не говорить, что Витька здесь, но я не стала ее мучить, потому что по себе знаю, как болезненна неизвестность.

— Он на машине? — спросила Леночка.

— Да.

— Тогда я свою не буду брать, приеду на такси.

Леночка приехала через полчаса. Она сразу бросилась обнимать и целовать Сережку, а только потом уже принялась за своего Витю.

Потом снова переключилась на Сережку и стала ругать его и расспрашивать одновременно, где он пропадал, и говорить мне, чтобы я не очень на него сердилась. Говорила она так, потому что ничего не знала, мы не стали ей пересказывать, что здесь было и что было вообще сегодня. К тому же, когда я думала, что могло случиться с нами и ее Витей в частности, мне становилось как-то не по себе.

И все остальное время, пока мы сидели у Сережки, Леночка была самой веселой по той же самой причине — потому что почти ничего не знала. А вот нам троим веселиться было не с чего.

Они, Витька с Леночкой, уехали примерно через час.

Мы остались с Сережкой вдвоем. Я думала, что он, может быть, теперь мне что-то расскажет. Нет, легче было бы Кощея Бессмертного уговорить рассказать тебе какую-нибудь сказку, чем вытянуть хоть что-то из Сережки, да Кощей как раз с удовольствием рассказал бы что-нибудь о себе, а Сережка — хоть бы слово.

И тогда я взяла и ото всей такой жизни напилась. Я пошла в магазин, купила большую бутылку вина и напилась. Мне, правда, для этого хватило двух бокалов. Я напилась первый раз в жизни и знаю, что больше этого никогда не повторится, потому что я такое стала от обиды и всего остального вытворять, что легче застрелиться, чем все это вспомнить, а уж пересказывать — это ни за что.

А потом, пьяная, я уснула.

Когда я проснулась, было уже не раннее утро. Сережка спал рядом. На мне были трусики и больше нечего. Сережка был одет полностью, то есть он был и в рубашке, и в брюках.

Он, наверное, сильно измучился за все те дни, сидел, сидел рядом со мной спящей и тоже уснул, даже не сумев раздеться.

Мне было обидно. Я наконец его нашла, а все плохое не прошло. И ночью мы просто спали, и больше ничего, но это я сама виновата, потому что не надо было напиваться.

Я, стараясь не разбудить Сережку, перебралась через него и пошла в ванную. А когда я вышла оттуда, то он был уже на кухне и готовил завтрак.

Я надела халатик, села за стол и стала ждать, когда он начнет меня кормить. Правда, есть мне совсем не хотелось.

Я только выпила кофе. А Сережка сидел и молчал и не спеша ел. Оказывается, он был такой голодный, что так, не спеша, он и съел все, что приготовил и для себя, и для меня.

Эта стерва Лилит, она что, она совсем не кормила его там?

— Сережа, — спросила я, — а ты, может быть, в нее, правда, влюбился?

— В кого? — спросил он.

— В нее, в Лилит.

— Я не знаю никакой Лилит, — сказал он.

— Хорошо, в ту девушку, которая тебя там держала.

Он промолчал, и я испугалась: а вдруг я угадала?

— Сережа, — сказала я, — а может быть, тогда мы станем хорошими друзьями?

— Ты с ней? — удивился он.

— Нет, мы с тобой. Ну, так всегда говорят, когда расстаются.

— Ты хочешь со мной расстаться?

— Не знаю, когда ты ответишь на мой вопрос, тогда я буду знать.

— Какой вопрос?

— Ты любишь ее?

— Кого, Маша?

— Хватит притворяться, ты прекрасно понимаешь, о ком я спрашиваю, — не выдержала я.

В это время зазвонил телефон. Сережка пошел в комнату и взял трубку.

— Да, — сказал он. — Да, это я.

И потом он почти минуту молчал и слушал. А потом сказал:

— Хорошо, я сейчас приеду.

— Кто это звонил? — спросила я, потому что мне стало очень тревожно.

— Ты раньше не задавала таких вопросов, — ответил Сережка.

— Это было раньше.

— Маша, мне бы хотелось, чтобы между нами ничего не изменилось. — И он нежно провел рукой по моим волосам.

— Куда ты собираешься ехать?

— Я ненадолго.

— Скажи куда?

— Маша, я скоро вернусь.

— Ты едешь к ней? Ты опять едешь встречаться с ней?!

Он ничего не ответил и быстро вышел.

Я хотела побежать за ним. Нет, не остановить его, я хотела узнать, куда он едет, я бы, наверное, смогла, если бы очень постаралась, потому что он не знает, что у меня сейчас другая машина, и не думал бы, что я еду за ним. И я уже подбежала к двери, но тут вспомнила, что я в одном только халатике.

Я быстро натянула на себя первое попавшееся, что было — джинсы и кофточку, — и выскочила на улицу.

Его машины около дома уже не было. Я подбежала к «Ниве». Я подбежала к ней и остановилась.

Я все равно уже не догоню его, да и на этой машине я не смогу за ним угнаться. Нужно забрать свою обратно. Только если бы я была и на своей, толку никакого не было бы, потому что мою «БМВ» он сразу узнал бы.

Но я все равно бессознательно полезла в карман за ключами. Ну вот, в придачу ко всему я и ключи забыла дома. А вместо ключей я вынула из кармана плоскую заколку.

Я смотрела на нее и не понимала, откуда она у меня взялась. И вдруг я вспомнила — и я все поняла. Я поняла все, все. Чего-то, может, я не знала, но главное я поняла, потому что я видела уже точно такую же заколку. И дело было даже не в заколке, она была просто толчком к моему пониманию.

Ну, вот, например, проснулся человек в темной комнате и сам не знает, где он находится (не сомневаюсь, с мужчинами такое может быть). И он понятия не имеет, что это за комната — начинает ее обходить, ощупывать мебель, и ему уже кажется, что место это какое-то знакомое, был он здесь.

Но до конца не может еще понять, к кому именно он попал в гости так неожиданно, но еще немного — и догадается. И вдруг он спотыкается о диван, падает на него, чувствует рядом с собой нежное женское тело и запах очень знакомых духов, и он догадывается наконец — он в комнате своей любовницы, потому что эти духи он сам ей дарил.

Он, радостный, начинает ее обнимать, целовать. А она испуганно кричит, протягивает руку к светильнику, включает свет… И оказывается, что совсем он не в такой ему знакомой квартире своей любовницы, а в такой ему знакомой своей собственной, и рядом не его любовница, а его жена, и вместо: «Любимый, как долго я тебя ждала», он слышит: «Совсем очумел, придурок?» А он не очумел, он просто подарил своей жене точно такие же духи, чтобы закрыть глаза и видеть в мечтах свою любовницу вместо нее.

Вот так же и у меня — я «ходила в темноте», но я много думала над всем, что происходит, и уже в подсознании начала понимать все, но до сознания еще не дошло. И вот эта заколка. Нет, она была не духами, она была включенным светом. А с духами можно сравнить бейсболку.

Я побежала обратно. Я взяла ключи, но ключи не только от машины, и снова выскочила на улицу. Сейчас я не сомневалась, куда именно мне нужно ехать.

* * *

…Я осторожно вставила ключи в замок и осторожно открыла дверь. Осторожно (сейчас я все делала осторожно) переступила через порог и осторожно закрыла за собой дверь.

Я была сейчас в той самой квартире, куда в прошлый раз привозила Феликса, из окна которой вылезала на карниз, в квартире Леночкиной знакомой, да и моей тоже, Риты Мищеркиной.

И я сразу услышала тихие голоса. Тихими они были не потому, что тихо говорили, а потому, что дверь в комнату, где разговаривали, была закрыта, а так — говорили нормально, не громко и не тихо.

Я подошла к двери, из-за которой доносились эти голоса, и стала подслушивать.

— ..чтобы убедиться в этом, тебе не обязательно было меня вытаскивать сюда, — говорил мужской голос. — Если бы я что-то рассказал, ты бы уже об этом знала.

— Я тебя позвала. Но ты сам разве не хотел меня увидеть? — чувствовалось, что женщина говорит это с нагловатой улыбкой.

— Хотел.

— Тогда чем же ты недоволен? Ты хотел меня увидеть, и вот я здесь, рядом с тобой. Могу быть еще ближе. Никто тебе не мешает быть даже во мне.

И у них там послышался шум, возня. Я хотела войти в комнату, протянула даже руку к ручке двери, но вдруг решила: пусть — если так, то пусть, а я лучше сейчас просто уйду.

Если он такой, то он мне не нужен.

Но в это время я услышала его голос.

— Сядь и успокойся и будь женщиной, а не шлюхой, какая в общем-то ты и есть. Не надо пытаться изнасиловать мужчину, тем более я тебе за это все равно не заплачу.

— Я шлюха? — возмутилась она. — Ты это мне говоришь? Ну, хорошо, Сережа, но ты об этом еще пожалеешь.

— Я давно жалею, что знаком с тобой.

— Ну хорошо. Что ты еще хочешь узнать? — спросила она, и в ее голосе чувствовалось раздражение, оскорбленное самолюбие.

— Мишель ты убила?

— Тебе ее жалко? — это было сказано с усмешкой.

— За что?

— Она слишком много знала. Нет, дело не в этом, она все собиралась рассказать твоей Машеньке, А еще, — добавила она, — я ее не убивала.

Сергей (как и я) не обратил внимания на последние ее слова, потому что не поверил.

— И Феликса, и еще каких-то там двоих, это тоже ты? — он не спрашивал, он говорил.

— Нет, это сделали за меня.

— Это понятно. Чего тебе не хватает в жизни?

— Очень многого. Одна из таких вещей — это ты, Сереженька.

— Я согласен быть даже вещью, только лежать подальше от тебя.

— Не получится. А если получится, то действительно будешь лежать. Под землей.

— Ты такой раньше не была, что с тобой случилось?

— Можешь это назвать завистью, я не против. Даже скорее всего так и есть.

— Кому ты завидуешь?

— Больше всего, этой, твоей, Мурке, Маруське Климовой.

— В чем ты завидуешь Маше?

— Нет, я не правильно сказала. Я ей не завидую, я ее ненавижу.

— За что?

— Она тебя забрала у меня. Уже этого достаточно для женщины, но это не все.

— У нас с тобой ничего не было, когда я с ней познакомился, у тебя был уже муж тогда.

— Но до него ведь у меня был ты.

— Мы с тобой расстались по нашему общему, — он усмехнулся, — обоюдному согласию. И ты сразу вышла замуж за другого.

— Я вышла за другого назло тебе. И не было обоюдного желания — ты от меня ушел. Я думала, ты будешь ревновать и мы снова с тобой будем встречаться. А тут эта твоя Манька. Это она виновата, что я не с тобой.

— Нет, я бы с тобой и так не остался. Так что успокойся в отношении Маши.

— Но ты ее любишь.

— Это не должно тебя никак волновать.

— А меня это волнует. Меня это бесит. Меня вообще многое в ней раздражает. Например, то, что ей ниоткуда достались деньги и она теперь такая крутая, она хозяйка та кого роскошного магазина.

— Да ты имеешь не меньше чем она — Да? Тебе это только так кажется.

В комнате, не в той, в которой были эти двое, а в другой, послышался шорох, у меня от неожиданности мурашки пробежали по телу. Я осторожно заглянула в дверь. Там никого не было. Это всего только старая газета упала с подоконника, ее, наверное, сдуло сквозняком — окна были открыты.

— А что это за затея с картиной для Галины, так, кажется, зовут сестру Мишель? — спросил Сережка.

— Здорово придумано, правда? — засмеялась она. — Я смогла убедить Галину, что ей нужна твоя картина, идиотка, правда?

— Как ты смогла ее в этом убедить?

— Не я лично, а через двоих идиотов, через двоих «голубых». В одного из них Галина была влюблена. А второй был доктор.

— С которыми ты спала, с двоими одновременно?

— Я не спала с ними! Они все врут! Это Мишель придумала! Ты что, мне не веришь?

— Да мне наплевать. Хоть я в это и верю. А потом ты их убила, да?

— Не я. Хотя, пусть и я. Ну и что? Главное, что Галина в это поверила, а все остальные поверили, что ты пропал из-за этой картины, что Галина за нее сможет хорошо заплатить. Только я знаю, что все это ерунда. Потому что у Галины нет денег.

— Зачем тогда это тебе нужно было, а заодно и меня куда-то ото всех прятать?

— Все, что я делала, я делала ради одного, нет, ради двух вещей: отобрать у этой Машки Климовой тебя и отобрать у нее ее магазин.

— Интересно, как бы ты смогла это сделать?

— А я уже сделала. Есть подписанный двумя сторонами — мной и твоей этой Машей — договор, он заверен у нотариуса, договор купли-продажи полного пакета акций, купила их, как ты догадываешься, я. И если бы этот идиот Веня не влюбился в твою Машку и не отпустил ее, а мне сказал, что с ней уже все кончено, все бы уже было действительно кончено. Но он еще за это ответит.

— Послушай, что с тобой случилось? Ты такой не была.

— Не была, пока не появилась она. И я решила, что хватит, что вам пора расстаться.

А вот я решила, что с меня достаточно быть простои слушательницей и пора сменить картину действия появлением на сцене еще одного персонажа. Нет, не персонажа, появлением героини, правда, одной из двух, первая уже давно была там.

Я открыла дверь и вошла в комнату.

— А куда ты, Леночка, собираешься Витю деть? — спросила я. — Второй раз у тебя с грибами не получится, ты, Макбет Мценского уезда. Хотя нет, ты же — Лилит.

Мое появление было удачным. Но Леночка с Сережкой тоже удачно сымпровизировали на мой незапланированный выход, они просто гениально сыграли «немую сцену» из «Ревизора» — они застыли и не шевелились и не говорили ни слова довольно долго.

Леночка пришла в себя первая.

— Ты же обещал, что приедешь один, — со злостью посмотрела она на Сережку.

— А он и приехал один, — вместо него ответила я.

— А как ты здесь оказалась? — спросила она, пытаясь говорить спокойно, с безразличием, но в одном месте ее голос чуть дрогнул все-таки.

Я достала из кармана заколку.

— Узнаешь? — показала я ее. — Твоя. Я ведь сама тебе ее подарила. Я ее нашла в кровати. Она осталась, наверное, после того, как ты развлекалась здесь с Вадиком и Владиславом.

— Ты все врешь, — сказала она, но что ей еще сказать, пока не знала, редко Леночка была такой ненаходчивой.

— Лена, скажи, а зачем ты меня к Вадику с Владиславом сначала отправила? —" спросила я и сама ответила:

— Хочешь, я скажу — чтобы они меня изнасиловали и сделали фотографии, а ты потом их Сережке показала. Правильно?

Вот, Сережа, чем занимается твоя Машка Климова. Правильно?

Леночка пришла в себя.

— Нет, не правильно. Я знала, что тебе понравится, что ты станешь с ними день и ночь трахаться, ты ведь такая, тебе всего нужно много.

— А только что ты пыталась убедить Сережку, что у тебя с ними ничего не было.

— Не было! — вскрикнула почти Леночка.

— Если бы не было, если бы тебе самой не нравилось это, ты бы не стала так убежденно говорить сейчас, что это должно было понравиться мне. Наверняка ты хотела не только сделать фотографии, но и привезти Сережку, чтобы он застал меня, как это называют, на месте преступления. Такую развратную меня с двумя.., чуть не сказала мужиками.

Но вообще-то в этом вопросе вкусы у всех разные. Да и не только в этом. Так что ты зря надеялась, что мне это так же будет нравиться, как и тебе.

— Ой, Машенька, только не надо из себя святую изображать. Уж я-то тебя знаю.

— Да, ты меня знаешь лучше, чем я тебя. Я от тебя ничего не скрывала, я тебе все рассказывала. А вот о тебе я понятия не имела, что ты занимаешься проституцией. Вите, я думаю, будет интересно об этом узнать.

— Маша, — вмешался Сережка в интимный женский разговор, которым я так увлеклась, что даже забылась немного, но это простительно, я была сейчас бешеная, — Маша, Витьке ты никогда ничего не скажешь.

Я и не думала о том, скажу я или нет, я просто хотела ее напугать, но ему не нужно было этого говорить, не нужно было заступаться за нее. Она ведь хотела меня убить. А еще что-то говорила о магазине, что теперь она его хозяйка? Какая же она дура! Дело даже не в том, что я жива и, значит, могу опротестовать поддельные документы. Он мне надоел, этот магазин, и я, я только не успела ей еще сказать, я сама хотела ей отдать его, ну, естественно, она мне платила бы какие-то проценты от доходов. А самой мне уже надоело со всем этим возиться. А она какие-то учредительские договоры подделывала. Какая она глупая!

Но Сережка меня разозлил. ;

— Сережа, — сказала я, — я скажу все, что мне захочется и кому мне захочется. И если тебе не нравится, можешь забирать ее, эту свою Леночку-Лилит, и уматывать с ней куда хочешь.

Я сильно нервничала и злилась, и от всего этого мне захотелось скорее уйти. Я пошла к двери, но от раздражения пошла сначала не в ту, которая вела к выходу, а в ту, что вела в смежную комнату.

Я толкнула ее и тут же хотела идти обратно, потому что поняла, что не туда пошла.

Но я толкнула ее.., и никуда не пошла — в этой комнате в кресле спокойно сидел и спокойно курил — Витька.

Я постояла, похлопала глазами, потом обернулась.

Сережка продолжал сидеть на диване, а Леночка стояла посередине комнаты, и в руке у нее был пистолет.

— Ты не туда пошла, Машенька, — сказала она мне, когда я обернулась.

Я промолчала, потому что говорить мне было нечего.

— Ты отсюда не уйдешь. И Сереженька тоже. Ты сам виноват, — закричала она на него, — что я должна это сделать!

— А что скажет тебе твоя Дюймовочка? — задала я глупый вопрос.

— А при чем здесь она? — удивилась сначала Лена, потом улыбнулась. — Дюймовочка здесь вообще ни при чем.

Да я и не видела и не разговаривала с ней года два, наверное. А эту квартиру я просто снимала. А по телефону, когда я как будто бы с ней разговаривала, я говорила сама с собой, нет, — засмеялась она, — с короткими гудками в трубке.

Я стояла на пороге, отделяющем одну комнату от другой, и я видела все и там, и там. И ответила Леночке, точнее, спросила, просто автоматически:

— Для клиентов держала квартиру и для Вадика с Владиславом?

Я говорила это, а сама видела, как Витька лениво швырнул сигарету через балконную дверь на улицу, как он лениво поднялся и словно нехотя направился ко мне. Я посторонилась, и он вошел в комнату.

Я подумала, что Леночка сейчас мило улыбнется, подойдет к нему, нежно прижмется. И они возьмут и вдвоем спокойно, без суеты нас застрелят и так в обнимку и уйдут.

Почему я так плохо думала о Витьке, я не знаю. От растерянности, наверное.

А он спокойно вошел в комнату, где сидел на диване Сережка и где стояла с пистолетом в руке Леночка, спокойно сел на стул, достал новую сигарету и спокойно закурил.

Но к первой Витька обратился ко мне:

— Что ты смотришь на меня, как будто не узнаешь? Я что, сильно изменился со вчерашнего вечера?

— Не знаю, — ответила я, — может быть, я тебя до сегодняшнего дня не знала.

— Может быть, — согласился он, но добавил:

— Хотя не думаю. А тебе что сейчас больше интересно, — продолжал он разговаривать только со мной, — как я здесь оказался или зачем я здесь?

— И то и другое. Хотя, наверное, как ты здесь оказался, я могу себе представить.

— И как ты себе это представляешь?

— У Леночки ключи, вы открыли дверь и вошли сюда.

Чего проще?

— Нет, немного посложней. Я пришел сюда не с Леночкой, я ехал за ней на машине. А в квартиру вообще вошел уже после Сереги. — Он достал из кармана небольшой кусок стальной проволоки и показал его мне. Кажется, такие штуки называются отмычками. — Я сначала был в той комнате, — он кивнул на соседнюю, не смежную, — а потом по карнизу решил перебраться в ту, — и теперь он кивнул на смежную. — Оттуда лучше слышно, — пояснил он.

— Значит, ты следил за мной? — спросила Лена таким растерянным голосом, что ее даже стало жалко. Она стояла и смотрела на Витю, и лицо у нее было, словно это не муж ее родной перед ней, а архангел Гавриил, и сейчас он должен сказать, дают ли ей в Раю отдельную квартиру со всеми райскими удобствами или только место в общежитии, — Вот меня это всегда умиляло, — усмехнулся Витька, он не понял Леночку: она его не обвиняла, она просто очень испугалась. — Жена изменяет мужу, а когда он об этом узнает, она начинает кричать: ты подлец, ты следишь за мной, А я вот думаю, в чем больше подлости — в том, что человек изменяет, или в том, что он хочет убедиться, что ему изменяют?

Ты как думаешь, Маш? — спросил он опять почему-то меня.

Я не стала отвечать на этот вопрос, потому что он риторический.

— Как ты здесь оказался, я поняла, — ответила я сначала не на самый последний его вопрос, — а вот зачем ты здесь — не очень. Ты что, хотел убедиться, изменяет ли тебе Лена?

— Нет, не в этом, — не согласился Витька. — Хотя, может быть, надеялся все-таки, что ошибался. Ты когда поняла, кто такая Лилит? — снова спросил он.

— Сегодня утром, когда нашла заколку.

— А я вчера днем, когда мы ехали в машине и ты мне все рассказала. Не потому, что я такой умный, а просто мне легче было догадаться. О том, как сделать заказ у Вени, такое не каждый знает, а я ей как-то случайно рассказал о нем. Да она могла найти человека и посерьезней его, если бы было нужно. И о Лысом, о Германе, она тоже знала.

Когда долго живешь вместе, о таких вещах даже не захочешь, но всегда что-то скажешь. Ну а когда Серега вчера не захотел «колоться» и сказать, кто такая Лилит, я тогда стал почти уверен. Сюда приехал, просто чтобы убедиться, чтобы знать наверняка. Серега, — обратился он наконец к Сережке, — но почему ты мне не сказал ничего?

— А ты бы мне сказал?

— О чем?

— Если бы Маша тебя стала доставать.

— Эй, — возмутилась я, — только при мне не говорите обо мне, как будто меня здесь нет.

— Мы о тебе образно, — отговорился Сережка.

— А образно тем более никаких примеров на мне приводить не надо. Я согласна только на живой пример. А потом, мне бы никогда не пришла в голову мысль взять и отравить тебя грибами. Ведь это Леночка их купила, не ты же их привез с собой? — спросила я Витьку.

Некоторое время все молчали.

— Серега, Маша, — обратился к нам Витька, — оставьте нас с Леной вдвоем, пожалуйста.

Я не видела причин, почему бы мне не уйти отсюда, и молча пошла к выходу.

Я вызвала лифт и стояла и ждала, кто подойдет первым: он или Сережка? Лифт подошел первым. Двери его открылись, а потом закрылись снова. Открылась дверь квартиры, и вышел Сережка.

— Скажи, — спросила я, — зачем ты опять так поступил? Почему опять убежал к ней и ничего не сказал мне?

— Я не мог сказать Косарю, какая его Леночка стерва.

Да она и не стерва. В ней нет ненависти к тебе. С ней случилось что-то непонятное. Я не могу этого объяснить, но я это чувствую.

Я не знала, что ответить. Я ведь сама любила Леночку. И она меня любила. Я знаю это. Но почему столько людей умерло из-за нее? Пусть почти все они были сволочи — и Вадик, и Владислав, и Феликс. Но все равно.

В это время вдруг там, за дверью, раздался выстрел.

Когда мы с Сережкой вбежали в комнату, Лена была еще немножко жива. Она посмотрела на нас жалобными просящими глазами. А потом пошевелила губами. Я не поняла, что она сказала.

* * *

Я не хотела никого видеть, и Сережку больше всех. Я не знаю, почему такое было со мной.

Прошло два дня, и я его не видела, он только позвонил мне за это время два раза, и оба раза я ему сказала, что я его не хочу видеть.

А сегодня случилось еще одно — я встретила Веню. Наверное, не случайно. Он сам сделал так, что я его встретила.

Я ехала на своей «БМВ» и вдруг увидела, что кто-то мне машет рукой из черной «Волги». Я узнала его и остановилась.

Он был какой-то грустный. Мы поговорили совсем немного. А потом я спросила:

— Ты что, меня любишь?

Он ничего не ответил.

— Жалко, — пожалела я.

— Чего? — спросил он.

— Что любишь. Потому что я люблю другого. Но даже если бы и не это, я бы не смогла быть с тобой.

— Почему?

— Ты убиваешь людей.

— Больше не буду, — усмехнулся Веня.

Я не поняла, почему он так сказал. Сразу не поняла — поняла через две минуты.

Через две минуты мы расстались, он сел в свою «Волгу» и поехал. И вдруг я увидела потрепанный «форд». Он появился откуда-то сзади. И из него начали стрелять по «Волге», в которой сидел Веня.

Все стекла рассыпались на небольшие кристаллики, а Веня упал на руль. И его машина врезалась в столб.

Я видела, кто стрелял. Это были Жека и Шурик.

* * *

Ночью я никак не могла уснуть. А приблизительно в половине третьего раздался звонок в дверь. Я пошла и открыла ее.

На пороге стоял Сергей.

— Я подумал, может, у меня с телефоном что-то не в порядке, — сказал он.

— Ты что, звонил мне? — спросила я.

— Да, но ты отвечала, что не хочешь меня видеть.

— У тебя правда телефон плохо работает. — Я обняла его сильно-сильно.

Мы лежали обнявшись и все рассказывали друг другу.

От Сережки я узнала то, о чем и догадывалась: когда мы с ним собирались в театр, ему действительно позвонила Лена и сказала, что у него в мастерской мертвая Оля. Поэтому он и убежал и ничего мне не сказал.

А потом я рассказала все Сережке. Все-все — и как я его искала, и все остальное.

* * *

А приблизительно через неделю мы поехали с Сережкой к Галине. И мы с ним взяли и подарили ей картину, где был еловый бор Шишкина, но вместо медведей там была березка.

Долго не буду об этом рассказывать. Скажу только, что приблизительно через месяц она вдруг сама мне позвонила и пригласила к себе.

Я бы ни за что не поверила, что такое может быть. Галина содрала краску со всех окон. Ее квартира оказалась еще лучше, чем я ее видела, потому что вся она была светлая, солнечная.

Но это не самое главное. А главное, что я не сразу узнала ее — Галина стала выглядеть моложе лет на десять, она сейчас была почти как Мишель. Но и это не главное. От ее внутреннего монашеского состояния совсем ничего не осталось: она смеялась, шутила, у нее в квартире было полно людей.

А вот Оли уже не было здесь. Галина сказала, что она заставила ее лечиться, насильно.

* * *

Да, чуть не забыла. Ведь в этот же день я видела Тусю, и видела ее — никто не догадается с кем — с Лешей, видела случайно: мы с Сережкой были в машине, стояли на светофоре, а они переходили дорогу. Туся что-то говорила, а у Леши было такое счастливое лицо, что сразу было понятно, что он влюбился. Он вел на поводках сразу трех пекинесов.

Где они могли познакомиться — понятия не имею. Скорее всего в клубе, не ночном, конечно, а где проводят выставки собак — собачки там узнали друг друга, они же были знакомы, и познакомили Лешу с Тусей. Я порадовалась за них (за Тусю с Лешей). А Лешиной жене так и надо, теперь будет А сегодня случилось еще одно — я встретила Веню. Наверное, не случайно. Он сам сделал так, что я его встретила.

Я ехала на своей «БМВ» и вдруг увидела, что кто-то мне машет рукой из черной «Волги». Я узнала его и остановилась.

Он был какой-то грустный. Мы поговорили совсем немного. А потом я спросила:

— Ты что, меня любишь?

Он ничего не ответил.

— Жалко, — пожалела я.

— Чего? — спросил он.

— Что любишь. Потому что я люблю другого. Но даже если бы и не это, я бы не смогла быть с тобой.

— Почему?

— Ты убиваешь людей.

— Больше не буду, — усмехнулся Веня.

Я не поняла, почему он так сказал. Сразу не поняла — поняла через две минуты.

Через две минуты мы расстались, он сел в свою «Волгу» и поехал. И вдруг я увидела потрепанный «форд». Он появился откуда-то сзади. И из него начали стрелять по «Волге», в которой сидел Веня.

Все стекла рассыпались на небольшие кристаллики, а Веня упал на руль. И его машина врезалась в столб.

Я видела, кто стрелял. Это были Жека и Шурик.

* * *

Ночью я никак не могла уснуть. А приблизительно в половине третьего раздался звонок в дверь. Я пошла и открыла ее.

На пороге стоял Сергей.

— Я подумал, может, у меня с телефоном что-то не в порядке, — сказал он.

— Ты что, звонил мне? — спросила я.

— Да, но ты отвечала, что не хочешь меня видеть.

— У тебя правда телефон плохо работает. — Я обняла его сильно-сильно.

Мы лежали обнявшись и все рассказывали друг другу.

От Сережки я узнала то, о чем и догадывалась: когда мы с ним собирались в театр, ему действительно позвонила Лена и сказала, что у него в мастерской мертвая Оля. Поэтому он и убежал и ничего мне не сказал.

А потом я рассказала все Сережке. Все-все — и как я его искала, и все остальное.

* * *

А приблизительно через неделю мы поехали с Сережкой к Галине. И мы с ним взяли и подарили ей картину, где был еловый бор Шишкина, но вместо медведей там была березка.

Долго не буду об этом рассказывать. Скажу только, что приблизительно через месяц она вдруг сама мне позвонила и пригласила к себе.

Я бы ни за что не поверила, что такое может быть. Галина содрала краску со всех окон. Ее квартира оказалась еще лучше, чем я ее видела, потому что вся она была светлая, солнечная.

Но это не самое главное. А главное, что я не сразу узнала ее — Галина стала выглядеть моложе лет на десять, она сейчас была почти как Мишель. Но и это не главное. От ее внутреннего монашеского состояния совсем ничего не осталось: она смеялась, шутила, у нее в квартире было полно людей.

А вот Оли уже не было здесь. Галина сказала, что она заставила ее лечиться, насильно.

* * *

Да, чуть не забыла. Ведь в этот же день я видела Тусю, и видела ее — никто не догадается с кем — с Лешей, видела случайно: мы с Сережкой были в машине, стояли на светофоре, а они переходили дорогу. Туся что-то говорила, а у Леши было такое счастливое лицо, что сразу было понятно, что он влюбился. Он вел на поводках сразу трех пекинесов.

Где они могли познакомиться — понятия не имею. Скорее всего в клубе, не ночном, конечно, а где проводят выставки собак — собачки там узнали друг друга, они же были знакомы, и познакомили Лешу с Тусей. Я порадовалась за них (за Тусю с Лешей). А Лешиной жене так и надо, теперь будет знать, как над мужиком издеваться. Впрочем, думаю, она еще долго не узнает об этом и будет только удивляться, что ее муж стал каким-то не таким. А он, наоборот, стал таким, каким и должен быть, потому что нашел женщину, с которой ему хорошо.

* * *

А потом, поздно вечером, около часа ночи, когда мы с Сережкой только приехали, к нам зашел Витька. Я увидела его в первый раз после того дня. А думала, что не увижу никогда. Мы ни о чем таком не говорили. Он просто пришел проститься, потому что улетал далеко и надолго. Куда — я не знаю, он не сказал, а мы с Сережкой не стали спрашивать.

Но дело не в этом, а в том, как он выглядел. Его глаза — они были глазами слепого, но в этих глазах слепого была такая тоска.., и холод, какого на земле быть не может. Становилось по-настоящему страшно, когда я случайно встречалась с его взглядом. Так тосковать мог Дьявол, который потерял свою подругу Лилит.

Content

Саша КАЛИНА
ЛИЛИТ

* * *