Джон Диксон Карр

Дьявол в бархате

Посвящается Лиллиан де ла Торре[1]

Глава 1. Туманные двери отворяются

Что-то разбудило его среди ночи — возможно, тяжелый спертый воздух за задернутым пологом.

Находясь в полудреме, он никак не мог припомнить, чтобы задергивал полог у кровати, которой было триста лет. В голове мелькнуло смутное воспоминание о солидной дозе хлорал-гидрата, принятой в качестве снотворного, что, очевидно, и явилось причиной забывчивости.

Лекарство, казалось, продолжало действовать. Память пробуждала лишь неясные образы, словно скрытые туманной дымкой. Когда он пытался вспомнить слова, они получались безмолвными, как клубы дыма, поднимающиеся из трещин в земной поверхности.

— Мое имя — Николас Фентон, — сказал он сам себе, стараясь рассеять туман в голове. — Я профессор истории в колледже Парацельса[2] в Кембридже. В нынешнем 1925 году мне пятьдесят восемь лет.

Теперь он сознавал, что произносит слова едва слышным шепотом. В памяти постепенно пробуждались события минувшего вечера.

Он сидел внизу, в гостиной дома, который арендовал на лето, так как в это в время года Лондон пустовал. Напротив него, на дубовом диване с парчовыми подушками, разместилась Мэри. Она не сняла шляпу-колокол, что указывало на краткость визита, и держала в руке стакан виски с содовой. Мэри была, разумеется, гораздо моложе его и почти что красива.

— Мэри, — сообщил Николас Фентон, — я продал душу дьяволу.

Он знал, что Мэри не засмеется и даже не улыбнется. И в самом деле, она всего лишь серьезно кивнула.

— Неужели? И как же выглядел дьявол, профессор Фентон?

— Знаешь, — ответил он, — никак не могу вспомнить. Казалось, он все время меняет облик. Свет был тусклый, он сидел вон в том кресле, а мое проклятое зрение…

Мэри склонилась вперед. В более молодые годы Фентон назвал бы ее глаза дымчатыми: их цвет казался то серым, то почти черным.

— И вы действительно продали вашу душу, профессор Фентон?

— Ну, вообще-то, нет. — Его сухая усмешка была почти неслышной. — Во-первых, я не вполне убежден в реальности дьявола. Это мог быть кто-то из моих друзей, обладающий актерским дарованием и склонностью к мистификациям, — например, Паркинсон из колледжа Кайуса[3]. Во-вторых…

— Во-вторых? — подсказала Мэри.

— За исключением, возможно, доктора Фауста, — промолвил Фентон, — дьяволу всегда удавалось слишком легко заключать сделки.

— Что вы имеете в виду?

— Вопреки популярной пословице, дьявол — не джентльмен. Его жертвы — обычно простофили, с которыми он играет краплеными картами. С умным человеком ему еще не приходилось сталкиваться. Если бы дьявол заключил сделку со мной, то угодил бы в ловушку, а я положил бы его на обе лопатки.

Профессор улыбнулся, давая Мэри понять, чтобы она не принимала его чересчур всерьез. После этого сцена в гостиной стала еще сильнее походить на сон, что, возможно, просто казалось полуодурманенному лекарством человеку, лежащему в комнате наверху, в старинной кровати с задернутым пологом.

Фентону на миг почудилось, что Мэри держит в руке не обычный стакан, а серебряный кубок, на полированной поверхности которого играет свет. Отражаемый свет по всем статьям должен быть холодным, но он сверкал, словно обжигая жаром.

Действительно ли в углу что-то шевельнулось, как будто там прячется какой-то визитер?

Нет-нет, это всего лишь иллюзия! И Мэри держит самый обыкновенный стакан.

— Какой же дар вы попросили у дьявола? — спросила она. — Чтобы вы смогли вновь стать молодым, как Фауст?

— Нет, такое меня не интересует.

Это было не вполне правдой, так как Фентон постоянно уверял себя, что он молод, как прежде.

— Значит, дело в том, что… что глупые люди называют вашей навязчивой идеей?

— В известной степени, да. Я попросил, чтобы меня перенесли назад сквозь века — в ту определенную дату в третьей четверти семнадцатого столетия.

— О, вы сможете с этим справиться! — прошептала Мэри.

Фентон часто хотел, чтобы она не сидела напротив, глядя на него серьезными внимательными глазами. Он не мог понять, что Мэри находит интересного в беседах со старым занудой вроде него.

— Вы единственный историк, — продолжала Мэри, — который в состоянии пойти на такое, так как знаете ту эпоху во всех мельчайших подробностях. Держитесь умно, особенно в том, что касается фразеологии, и никто вас не заподозрит.

Интересно, подумал он, где она услышала оборот «держитесь умно»? Это было распространенным выражением в семнадцатом столетии.

— И все-таки я не понимаю, — неожиданно добавила Мэри.

— Я и сам не понимаю. Но если дьявол будет придерживаться условий сделки…

— Нет, я не о том. Я имела в виду, что вы ведь, наверное, и раньше неоднократно желали перенестись в прошлое?

— «Желал» это мягко сказано. Боже! — внезапно воскликнул Фентон, ощущая озноб. — Я этого жаждал, как иные жаждут денег или положения в обществе! Но мне это всегда казалось чисто научным любопытством.

— А теперь?

— Ну, во-первых, любопытство дошло до крайней степени. Во-вторых, у меня есть определенная миссия. А в-третьих, я никогда не знал, что вызвать дьявола так легко.

Однако невозмутимую Мэри заинтересовало только «во-вторых».

— Миссия, профессор Фентон? Какая миссия?

Фентон был в нерешительности. Он машинально поправил пенсне и провел рукой по куполообразному черепу, где еще оставалось несколько прядей темно-рыжих волос, зачесанных назад. Профессор был очень худым человеком чуть выше среднего роста, сутулым от постоянного сидения над книгами; в выражении его лица своеобразно сочетались добродушие и педантизм.

Поразмыслив как следует, Фентон бы понял, что он слишком слаб для того, чтобы бросаться в мутный поток, несущий в неведомое прошлое, где быстрое течение может расплющить его о скалы. Но он решил об этом не думать.

— В этом доме, — ответил профессор, — 10 июня 1765 года определенное лицо погибло от яда. Это было медленным и жестоким убийством.

— О! — воскликнула Мэри, поставив стакан на столик. — Простите, но имеются ли у вас достоверные свидетельства?

— Да. У меня есть даже выгравированные портреты каждого обитателя дома размером ин-фолио. Войди кто-нибудь из них сейчас в эту комнату, я бы сразу же узнал его.

— Убийство, — медленно произнесла девушка. — А кто были эти люди?

— Трое были женщинами, притом очень красивыми. Нет, — поспешно добавил Фентон. — Это ни в коей мере не повлияло на мое решение.

Внезапно он выпрямился.

— Ты не слышала странный тихий смешок около этих книжных полок?

— Нет.

По обеим сторонам шляпы-колокола Мэри свешивались две пряди черных коротко подстриженных волос, казавшихся глянцевыми крыльями на фоне молочно-белого лица. Фентону показалось, что ее взгляд стал более суровым,

— Что касается владельца дома, — быстро продолжил он, — то, как ни странно, он носил то же имя, что и я, — Николас Фентон.

— Он был вашим предком?

— Нет, даже не родственником — я тщательно в этом разобрался. Сэр Николас Фентон был баронетом. Его род прекратился в конце восемнадцатого столетия. Мэри, кто же совершил это убийство?

— Вы хотите сказать, что это вам неизвестно? — недоверчиво спросила Мэри.

— Нет! Нет! Нет!

— Пожалуйста, профессор Фентон, не возбуждайтесь так! Ваш голос…

— Прошу прощения, — Фентон взял себя в руки, хотя внутри он вновь ощущал озноб. — Мне это неизвестно по той причине, — продолжал он своим обычным мягким голосом, — что из рукописного отчета Джайлса Коллинса исчезли три листа. Кто-то был арестован, судим и казнен после добровольного признания. Но страницы, повествующие об этом, пропали или были украдены. Мы можем быть уверены в невиновности только двоих.

— О! — воскликнула Мэри. — Кого же именно?

Ее собеседник скорчил гримасу.

— Один из них сам сэр Николас. Другая была женщина, ее имя не указано, но по отдельным деталям легко догадаться о ее личности. Я знаю это из примечаний в конце. Приходится полагаться на эти данные — у нас ведь нет глаз, способных видеть сквозь время.

— Но, — возразила Мэри, — ведь, безусловно, были опубликованы и другие сообщения об этом убийстве, помимо принадлежащего Джайлсу Коллинсу.

— Я тоже так считал. Но в «Судах над государственными преступниками» Хауэлла нет никаких сведений, как и в первом томе «Полного Ньюгейтского календаря»[4], потому что капитан Джонсон выбирал отдельные дела, а не перечислял все. Целые девять лет я рылся в библиотеках и давал объявления о покупке книг, памфлетов, даже настенных плакатов того времени. И все бесполезно!

— Девять лет! — прошептала Мэри. — Вы никогда мне об этом не говорили. — Ее лицо, казалось, становится таким же туманным, как и глаза. — Вы упомянули о трех женщинах, фигурировавших в этом деле. Очевидно, ваш сэр Николас был безумно влюблен в одну из них?

— Ну… да.

Каким образом малышка об этом догадалась? Хотя Мэри было двадцать пять лет, Фентон считал ее ребенком, так как она была дочерью его старого друга, доктора Гренвилла из колледжа Парацельса.

— Ты все еще не понимаешь, — продолжал он. — С помощью Бога… вернее, дьявола, я сделал все — даже проштудировал книги по криминалистике и судебной медицине, ибо речь шла об отравлении. Думаю, что я смог бы установить имя убийцы, но я должен твердо знать…

— И поэтому, — промолвила Мэри, пожимая стройными плечами, — вы решили отправиться в прошлое и выяснить правду?

— Помни, у меня есть миссия. Возможно, мне удастся предотвратить убийство.

В последующей мертвой тишине не было слышно даже тиканья часов.

— Предотвратить убийство? — переспросила наконец Мэри.

— Да.

— Но это невозможно! Конечно, среди случившихся за минувшие века грандиозных событий, это, в общем, маленькое происшествие, но, как бы то ни было, оно состоялось! Это часть истории, которую вы не можете изменить!

— Мне это уже говорили, — сухо произнес Фентон. — И тем не менее, я попытаюсь!

— Вам говорил об этом ваш друг из преисподней? Что же именно он вам сказал?

Как трудно было описать Мэри беседу, казавшуюся такой обычной, словно разговор двух мужчин в курительной клуба! Дьявол нанес ему визит менее чем за час до прихода Мэри. Без всяких мрачных церемоний, которыми, судя по рассказам, как правило, сопровождается его появление, он опустился в стоящее в гостиной кресло.

Фентон сказал Мэри истинную правду — освещение было тусклым. Горела только настольная лампа под абажуром из пурпурного шелка. Фентон видел лишь смутные колеблющиеся очертания собеседника и слышал казавшиеся беззвучными слова.

— Да, профессор Фентон, — любезно заговорил гость на слегка архаичном английском, как подобает истинному джентльмену, коим он не являлся. — Думаю, что мне удастся устроить это дело к вашему полному удовлетворению. Другие неоднократно просили о том же. Дата, которую вы упомянули, кажется…

— 10 мая 1675 года — как раз за месяц до убийства.

— Да, я запомню.

Визитер вздохнул.

— Это было жестокое и кровавое время, если память мне не изменяет. Но дамы! — Он звучно причмокнул губами, вызвав у Фентона чувство отвращения. — Дорогой сэр, какие дамы!

Фентон не ответил.

— К несчастью, — с огорчением продолжал гость, — двоим джентльменам придется обсудить деловые вопросы. Но вы, очевидно, знаете мои условия и мою… э-э… цену. Не могли бы мы заключить сделку теперь же?

Профессор улыбнулся. Он обладал высоким мнением о могуществе посетителя, но не о его уме.

— Вы слишком торопитесь, сэр, — мягко промолвил Фентон, приглаживая ладонью редкие волосы на макушке. — Прежде чем заключать какую-либо сделку, я бы хотел, чтобы вы выслушали мои условия.

— Ваши?

Фентон ощутил исходящую из кресла угрозу, способную сокрушить весь дом. До сих пор «не испытывавший страха, он на мгновение был напуган. Однако угроза сменилась скучноватой вежливостью.

— Давайте выслушаем ваши условия, — зевнул визитер.

— Во-первых, я хочу отправиться в прошлое в качестве сэра Николаса Фентона.

— Вот как? — Гость казался удивленным. — Ну что ж! Принято!

— Так как мне не удалось многое разузнать о сэре Николасе, возникают дополнительные условия. Он был баронетом, но, как вам известно, в те дни этот титул иногда носили самые отъявленные сумасшедшие.

— Совершенно верно. Но…

— Так вот, — продолжал Фентон. — Я должен обладать солидным состоянием и благородной кровью. Должен быть молодым и не страдать никакими телесными или душевными недугами и уродствами. Вы не станете создавать никаких обстоятельств, которые могли бы нарушить упомянутые требования.

На миг Фентону показалось, что он зашел слишком далеко.

Из кресла на него пахнуло чисто детским огорчением, словно маленький мальчик топнул по полу ногой.

— Я отка… — Последовала сердитая пауза. — Ладно. Принято!

— Благодарю вас. Теперь, сэр, я слышал, что одна из ваших любимых шуток состоит в перепутывании дат и часов, как в старомодной детективной истории. Когда я называю вам 10 мая 1675 года, то именно эту дату я и имею в виду. Не должно быть также никакого извращения фактов. Например, вы не станете подстраивать, чтобы меня заключили в тюрьму и повесили за это убийство. Я проживу свою жизнь, как прожил ее сэр Николас. Принято?

Хотя детского топота ножкой не последовало, ощущение гнева оставалось.

— Принято, профессор Фентон. Надеюсь, это все?

— Еще только одно, — ответил Фентон, потея от напряжения. — Хотя я буду пребывать в теле сэра Николаса, я должен сохранять собственные знания, ум, память и опыт такими, какими они являются в этом. 1925 году.

— Одну минуту! — прервал его гость мелодичным успокаивающим голосом. — Боюсь, что здесь мне не удастся удовлетворить вас полностью. Заметьте, что я веду с вами дело открыто и честно.

— Будьте любезны объясниться.

— В сущности, — замурлыкал визитер, — вы добрый и хороший человек. Вот почему я нуждаюсь в вашей ду… вашей компании. Должен заметить, что в душе сэр Николас во многом походил на вас. Он был добрым, щедрым и доступным чувству сострадания. Но, являясь сыном своего века, он был гораздо грубее, обладал иным темпераментом и часто подвергался приступам бешеного гнева.

— Я все еще не понимаю.

— Гнев, — объяснил посетитель, — сильнейшая из всех эмоций. Поэтому, если вы сами — профессор Фентон в теле сэра Николаса — выйдете из себя, то сэр Николас будет владеть вашим умом, пока не иссякнет ваш гнев. На этот отрезок времени вы станете сэром Николасом. Все же, в качестве части сделки, я торжественно заявляю вам, что его приступы гнева никогда не продолжались более десяти минут. Если вы на это согласны, то я принимаю ваши условия. Что скажете, сэр?

Вновь ощущая выступивший на лбу пот, Фентон задумался над словами гостя, пытаясь обнаружить в них ловушку.

Однако это ему не удалось. Фентон раздраженно теребил лежащие рядом на полочке трубки. Конечно, человек, охваченный гневом, может наделать достаточно вреда за десять минут. Но другие условия Фентона, уже принятые его гостем, надежно защищали его от любых неприятностей, словно крепкие гвозди, заколоченные в дверь, которая служит препятствием дьяволу.

Кроме того, с какой стати у него может случиться приступ бешеного гнева? У него, профессора Фентона? Черт бы побрал наглость гостя! Он вообще не впадает в гнев! Это просто чудовищное предположение!

— Ну? — осведомился визитер. — Вы согласны?

— Согласен! — фыркнул Фентон.

— Отлично, мой дорогой сэр! Тогда нам остается только скрепить сделку.

— Постойте! — начал Фентон и поспешно добавил: — Нет-нет! Больше никаких условий! Я только хочу задать вопрос.

— Ну, разумеется! — проворковал посетитель. — Спрашивайте, друг мой.

— Будет ли нарушением правил, если я захочу изменить историю, и в состоянии ли вы обеспечить мне это, или подобное находится за пределами даже вашего могущества?

Чувства, хлынувшие на сей раз со стороны кресла, можно было охарактеризовать как чисто детское удивление и веселье.

— Вы не можете изменить историю, — просто ответил визитер.

— И вы в самом деле полагаете, — настаивал Фентон, — что, обладая всеми ресурсами двадцатого столетия и подробными знаниями того, что должно произойти, я не в состоянии изменить даже политические события?

— О, вы можете изменить незначительные детали, — откликнулся собеседник. — Особенно в семейных делах. Но что бы вы ни сделали, общий результат останется тем же самым. Однако, — любезно добавил он, — вы в полном праве пытаться это сделать.

— Благодарю вас. Обещаю, что непременно попытаюсь.

Вскоре дьявол удалился без всяких церемоний, как и при появлении. Николас Фентон долго сидел, успокаивая нервы трубкой крепкого табака, пока не пришла Мэри.

Когда он во всех подробностях пересказал ей свой разговор с гостем, она некоторое время не могла произнести ни слова.

— Значит, вы продали вашу душу, — сказала наконец девушка. Это прозвучало скорее заявлением, чем вопросом.

— Надеюсь, что нет, дорогая Мэри.

— Но вы же сделали это!

В этот момент Фентон ощутил стыд, чувствуя, что его тактика была несколько неспортивной, хотя и направленной против прародителя зла.

— Дело в том, — неуверенно промолвил он, — что у меня в рукаве… э-э… так сказать, козырной туз, который полностью побьет дьявола. Нет, не спрашивайте, что я под этим подразумеваю. Возможно, я и так нагородил множество несусветной чепухи.

Мэри резко поднялась.

— Я должна идти, — заявила она. — Уже поздно, профессор Фентон.

Фентон испытывал угрызения совести. Ему не следовало задерживать малышку позже десяти вечера — ведь родители могут начать беспокоиться. Тем не менее, провожая ее к дверям, он чувствовал себя задетым тем, что она не сделала никаких комментариев.

— Что ты об этом думаешь? — осведомился профессор. — Только что ты, как будто, меня одобряла.

— Одобряла, — ответила Мэри, — и сейчас одобряю.

— Ну, тогда…

— Вы смотрите на дьявола так, как вам подсказывает ваш ум, — продолжала она. — Все ваши интересы сконцентрированы, как зажигательное стекло, только на истории и литературе. В дьяволе вы видите комбинацию умного светского человека и наивного злого мальчишки — то есть подобие личности конца семнадцатого столетия.

Девушка быстро сбежала по ступенькам на южную сторону Пэлл-Молл[5]. Фентон остался у открытой двери, впускающей сырой вечерний воздух. Застарелый ревматизм напомнил о себе резкой болью. Закрыв и заперев дверь, профессор вернулся в тускло освещенную гостиную.

В доме не было ни души — даже собаки, чтобы составить ему компанию. Пожилая и энергичная особа, миссис Уишуэлл, обещала приходить по утрам готовить завтрак и убирать. Каждую неделю она и ее дочь проделывали то, что они с энтузиазмом именовали» генеральной уборкой «.

Пойти лечь спать? Фентон знал, что не сможет заснуть. Его врач выписал ему пузырек хлорал-гидрата, который он тайком спрятал в стоящий в гостиной дубовый посудный шкаф.

Профессор Фентон был человеком весьма воздержанным, позволявшим себе только небольшую порцию виски с содовой на ночь. Налив себе стакан, он подошел к шкафу, достал оттуда пузырек с прозрачной жидкостью и добавил в виски солидную дозу, после чего, опустившись в кресло, стал потягивать приготовленную микстуру.

Минут через десять профессор начал ощущать ее действие, возможно, слишком быстрое. Очертания предметов стали расплываться…

Это все, что он мог воскресить в памяти, проснувшись среди ночи или, вернее, рано утром и едва не задохнувшись из-за оказавшегося задвинутым полога кровати. Его сердце напряженно колотилось, напомнив о предупреждении врача. Выветрив из мозга то, что он считал хлоралом, Фентон заставил себя снова лечь и восстановить в памяти события прошлого вечера.

— Удивительно! — пробормотал он вслух, как обычно делают одинокие люди. — Какой странный сон! Очевидно, я выпил проклятое лекарство раньше, чем припоминаю теперь.

Машинально профессор поднес руку к голове. Его ладонь притронулась к затылку, двинулась выше и задержалась.

Все оставшиеся на его черепе пряди волос куда-то исчезли. Его голова была выбрита, как у заключенного в былые времена.

Впрочем, выбрита она была не вполне чисто. Повсюду ощущалась колючая щетина, словно волосы росли на всей голове.

Присев в постели, Фентон обратил внимание, что впервые за много лет на нем нет ни пижамы, ни вообще чего бы то ни было.

« Ну знаете ли!»— подумал он. Перекатившись на левую сторону — простыни казались грубыми и сырыми — профессор притронулся к занавесу. Несмотря на темноту, он понимал, что находится в спальне дома, где недавно поселился. Полог был изготовлен из неотбеленного полотна и украшен с наружной стороны рисунком, вышитым красными нитями. Фентон видел кровать несколько дней назад, когда осматривал дом, и сидел тогда на ее краю, упираясь ногами в пол.

Все еще с путаницей в голове профессор отодвинул полог с треском деревянных колец и повернулся, чтобы присесть на краю постели. Он должен найти на столике пенсне и нащупать выключатель у двери.

Машинально проведя рукой по простыне, Фентон обнаружил то, что, как говорило ему подсознание, должно там находиться, — свободное, доходившее до лодыжек одеяние из шелка с подкладкой с полосками меха на воротнике и рукавах.

Ночной халат! Профессор набросил его на себя, сунул руки в рукава и сделал взволновавшее его открытие. Его длинная и тощая фигура полностью преобразилась. У него появились широкая грудь, плоский живот и крепкие, мускулистые руки. Однако, когда он свесил ноги с кровати, они оказались не настолько длинными, чтобы достигнуть пола.

Из горла Николаса Фентона, профессора истории Кембриджского университета, вырвалось чисто звериное рычание, куда более низкого тембра, нежели его обычный легкий баритон. Он не мог понять, ему ли принадлежит этот голос.

Паника охватила профессора. Он боялся темноты, боялся самого себя, боялся неведомых первобытных сил. Фентон сидел на кровати, весь покрытый холодным потом, с нелепо болтающимися ногами.

— Прыгай! — казалось, кричал ему чей-то громкий голос. — Пьяница, распутник, игрок, прыгай немедленно!

Фентон прыгнул и тут же коснулся пятками пола, расстояние до которого оказалось весьма небольшим.

— Где я? — крикнул он, отвечая таинственному голосу. — Кто я?

Ответа не последовало.

Окна плотно закрывали портьеры, поэтому в комнате было так темно. Правая нога Фентона неуверенно коснулась плотной кожи. Обнаружив, что это пара комнатных туфель) он быстро надел их на ноги.

В комнате ощущался слабый, но неприятный запах, усиленный духотой. Что он искал? Ах да, пенсне и выключатель. Но если…

Вцепившись в полог кровати, чтобы не потерять ориентацию, Фентон двинулся к изголовью. У стены и впрямь стоял стол. Он протянул руку и коснулся человеческих волос.

На этот раз Фентон не вскрикнул и не почувствовал мурашек на коже. Он сразу понял, что притронулся к большому парику с локонами до плеч, который стоял на высокой подставке, приготовленный к утру.

Профессор кивнул. Рядом с париком должно находиться еще кое-что. Его пальцы, скользнув направо, нащупали большой шелковый платок, сложенный в несколько раз и, вероятно, сверкающий яркими красками, как и его халат.

Фентон развернул и встряхнул платок, а затем, с удивительным проворством, учитывая дрожащие руки, обмотал его вокруг головы наподобие тюрбана. Благодаря глубокому изучению эпохи, вплоть до мельчайших подробностей, он знал, что каждый джентльмен скрывал таким образом бритую голову, бродя по дому en deshabille[6].

Хотя дыхание все еще со свистом вырывалось из его легких — сильных легких молодого человека, нетронутых отравляющими газами во время второй битвы при Ипре[7] — профессор заставил себя успокоиться. Все же он сделал еще одну проверку.

Тщательно ощупывая стол, Фентон не обнаружил своего пенсне. Двигаясь вокруг стола, он добрался до довольно плохо пригнанной двери. Рядом с ней не было выключателя. На двери он не нашел фарфоровой ручки, а только деревянную щеколду, загнутую наружу и вниз наподобие когтя.

— Ничего себе! — произнес вслух профессор и едва не рассмеялся, чувствуя банальность собственных слов.

На столе стояла свеча в подсвечнике, но не было спичек… вернее, трутницы. Фентон физически не мог пребывать в темноте до утра. Однако, если произошло то, что он подозревал и в чем все еще сомневался, в доме должен находиться кто-то еще.

Кто-то еще… Воображаемые лица поплыли перед ним.

Профессор Фентон поднял щеколду и открыл дверь.

Снова темнота. Но так как он выбрал большую спальню в задней части дома, значит, перед ним находится коридор с маленькими спальнями на каждой стороне. Впереди слева из-под двери выбивалась узенькая полоска света.

Фентон двинулся вперед, ноги его дрожали. В коридоре ощущался тот же неприятный запах, что и в комнате. Добравшись до двери освещенного помещения, он не стал стучать, а просто, приподняв запор, открыл ее наполовину.

Профессор почувствовал, как будто с его теперь ставших острыми глаз внезапно спала вуаль и он вышел из длинного тоннеля на открытое пространство.

У стены, напротив двери, стояло нечто вроде туалетного столика. Единственная свеча, оплывающая в раскрашенном фарфоровом канделябре, отбрасывала тусклые отблески на золотую раму продолговатого зеркала, расположенного у стены узкой стороной к туалетному столу.

Перед зеркалом кто-то сидел на дубовом стуле спиной к профессору. Но он не мог видеть лица, так как узкая спинка стула, обитая желтым узорчатым материалом с рядами маленьких круглых дырочек, загораживала ему зеркало.

Фентон лишь понял, что это женщина, так как ее длинные черные волосы свободно опускались на плечи, прижимаясь к спинке стула. Казалось, незнакомка поджидала его, так как даже не шевельнулась при щелканье запора и скрипе открывающейся двери.

На мгновение профессор испугался, что увидит ее лицо, чувствуя, что в этом случае рухнет последний барьер между его собственной жизнью и происходившим двести пятьдесят лет назад.

Но женщина не дала Фентону времени задуматься над этим, даже если бы он того хотел. Она поднялась, отодвинула стул и повернулась к нему. Несколько секунд профессор смотрел на нее в тупом изумлении.

— Мэри! — воскликнул он.

Глава 2. Скандальное поведение двух леди

— Ник! — ответила женщина, произнеся это короткое слово с какой-то странной интонацией.

Звук собственного голоса нервировал Фентона, и поэтому он продолжал молча смотреть на женщину. Мэри Гренвилл никогда в жизни не называла его Ником. И тем не менее, это был ее голос. Более того, невзирая на различия — от едва заметных до… скажем, шокирующих — Фентон скорее ощущал, чем знал, что это Мэри.

Так как профессор привык смотреть на девушку с высоты своего роста, ему было досадно обнаружить, что она всего на полголовы ниже его. Теперь его рост, должно быть, около пяти фунтов шести дюймов. А Мэри ни в каком смысле не выглядела ребенком. То, что Фентон заметил явственные свидетельства этого, весьма его напугало.

Девушка стояла перед ним, завернувшись в искусно скроенный, хотя чем-то испачканный халат из желтого шелка, отороченный белым мехом на рукавах и воротнике. При тусклом пламени свечи ее белая кожа выглядела туманной и дымчатой, какой она показалась ему вчера вечером.

Мэри слегка запрокинула голову. Улыбка и взгляд ее серых глаз вызывали у Фентона смутное беспокойство.

Внезапно он решил, что понял все.

— Мэри! — заговорил профессор, используя обычное современное произношение. — Мне не приснился этот разговор прошлым вечером, а ты сочувствовала мне искренне, а не из вежливости. Ты перенеслась в прошлое вместе со мной!

Но это оказалось неправильным подходом.

Женское кокетство моментально исчезло. Девушка испуганно отпрянула от него.

— Ник! — воскликнула она, словно умоляя прекратить глупые шутки. — Ты говоришь по-английски, как какой-то черномазый! Если ты спятил, так перенеси свое внимание на какую-нибудь другую женщину!

Слушая ее речь, Фентон вспомнил записанные им граммофонные пластинки. С помощью зафиксированных фонетически пьес и писем того времени стало возможным реконструировать тогдашнее произношение. Профессор часто имитировал его, забавляя своих коллег в Кембридже.

Взяв себя в руки, он отвесил девушке куда более глубокий и изысканный поклон, чем это мог бы сделать сэр Николас Фентон.

— Если это не слишком обеспокоит вас, мадам, — сказал он, подражая ее произношению, но выговаривая слова более мягко, — могу я попросить вас объясниться?

Девушка отлично его поняла, но подход вновь оказался неправильным.

— Безумец! — закричала она, задыхаясь от гнева и словно стараясь в него плюнуть. — Вино и шлюхи вышибли у тебя мозги, как у милорда Рочестера![8]

« Должно быть, я сущий дьявол!»— с тревогой подумал профессор Фентон. Однако он наконец нашел верную тактику.

— Придержи свой язык! — внезапно заорал он. — Тело Христово! Неужели нужно визжать, как рыбная торговка, если мужчина обращается с тобой с придворной галантностью?

Правая рука женщины, поднятая, словно для защиты, безвольно опустилась. Огонек свечи колебался среди теней. Откинув назад черные вьющиеся волосы, женщина выпрямилась. Выражение ее лица стало робким и умоляющим, в глазах появились слезы.

— Прости меня! — взмолилась она, ничуть не напоминая недавнюю тигрицу. — Я расстроилась, что ты поместил меня напротив спальни твоей жены, и едва помню, что говорила.

— Ты сказала, что я пьян или спятил! — продолжал бушевать Фентон, довольный хорошим исполнением своей роли.

— Дорогой, я признаю, что была неправа!

— А я, со своей стороны, признаю, что вел не слишком праведную жизнь. Ну ничего, мы еще можем все исправить. А сейчас, — смеясь, предложил он, — давай притворимся, что начинаем все сначала, что мы с тобой никогда не встречались и не знаем друг друга. Кто вы такая?

Длинные ресницы молодой женщины удивленно приподнялись, затем вновь опустились. Выражение ее лица стало слащавым и хитрым.

— Если вы не знаете меня, сэр, — улыбаясь, ответила она, — значит, меня не знает ни один мужчина на земле!

— Чума на всех мужчин на земле! Как ваше имя?

— Я Мэгдален Йорк, кого вы, будучи в хорошем настроении, называли Мег. А кто такая Мэри?

Мэгдален Йорк…

В рукописи Джайлса Коллинса упоминалась» мадам Мэгдален Йорк «. Слово» мадам» обозначало не обязательно замужнюю женщину, а просто даму благородного происхождения, так же как вежливое «миссис» перед фамилией актрисы подчеркивало ее респектабельность. Однако эта женщина мало походила на свое изображение, возможно, по вине гравера. Она была…

— Сэр Ник! — льстиво произнесла женщина по имени Мег, явно спрашивая себя, обнять ли ей собеседника или некоторое время держаться на расстоянии. Затем она выскользнула из-за туалетного столика, и Фентон впервые увидел в зеркале собственное отражение.

— Черт возьми! — выругался он.

На сей раз гравер сработал на славу. Из-за стекла и из-под коричневой в белую полоску шелковой чалмы на него смотрело смуглое, но отнюдь не некрасивое лицо с длинным носом и тонкой черточкой усов над добродушным ртом.

«Сэр Николас Фентон, родился 25 декабря 1649 года, умер…» Да ведь ему сейчас не больше двадцати шести лет! Он всего на год старше Мэри… вернее этой женщины, Мег. Новые тревожные мысли зашевелились в голове профессора Фентона, пребывающего в облике сэра Ника. Под коричневым, расшитым алыми цветами халатом он напряг мускулы рук и ощупал плоский живот.

— Ну что? — усмехнулась Мег за его плечом. — Надеюсь, ты не собираешься опять изображать сумасшедшего?

— Конечно, нет. Я просто проверял, — и он провел рукой по подбородку, — хорошо ли я выбрит.

— Как будто мне не все равно! — Ее тон внезапно изменился: — Дорогой, ты ведь не намерен и в самом деле изменить свой образ жизни?

— А тебе бы этого не хотелось?

Обернувшись, Фентон поставил свечу на стол, чтобы тусклый свет падал на Мег Йорк.

— Что касается общения с другими женщинами, то безусловно, — теперь она говорила серьезно, ее лицо слегка порозовело, но голос звучал мягко. — Я ведь так любила тебя эти два года! Ты не оставишь меня?

— Как бы я мог это сделать?

— Ну, просто как предположение… — пробормотала Мег.

Задумчиво глядя в пол, она как бы нечаянно позволила распахнуться халату, под которым не было положенной для леди семнадцатого столетия ночной рубашки.

Приходится с сожалением признать, что желание тотчас обуяло Фентона. У него закружилась голова от ощущения ее близости.

«Так не пойдет», — подумал член совета колледжа Парацельса, с максимальным достоинством опускаясь на стул с высокой спинкой. Но он забыл о своем уменьшившемся росте и неожиданно ударился о сиденье.

Все это время Мег наблюдала за ним из-под полуопущенных ресниц. Не разжимая губ, она издала подобие усмешки.

— Значит, ты исправившийся распутник? — заметила молодая женщина. — Фи!

Поистине, женщины обладают весьма странным чувством юмора.

Затем усмешка исчезла с губ Мег, хотя румянец по-прежнему оставался на ее щеках.

— Я уже говорила тебе, — продолжала она. — Я так на тебя разозлилась за то, что ты поместил меня напротив комнаты твоей жены, в результате чего, если бы нас поймали, начался бы страшный скандал, что готова была тебя убить! Но я уже обо всем забыла. Почему нас должно заботить, что она подумает?

— В самом деле, почему? — откликнулся Фентон хриплым голосом.

Его нервы были напряжены, точно рыба на крючке; руки тряслись от напряжения. Фентон поднялся, и Мег раскрыла объятия. Но он не должен прикасаться к ней… по крайней мере, теперь. Внезапно Мег бросила быстрый взгляд через плечо.

— Дверь! — прошептала она. — Глупец, ты забыл закрыть дверь! Слушай! Что это?

— Какой-то шум!.. В чем дело?.. Я…

— Ты не слышал треска трутницы? — осведомилась Мег, в бешенстве топнув ногой. — Мой дражайший кузен, твоя супруга будет здесь, прежде чем ты успеешь сосчитать у себя пальцы на руках! Садись скорее!

Впоследствии профессор Фентон сконфуженно признавался, что произнес в этот момент ругательство, характерное для позднего периода Реставрации[9], даже не подозревая, что оно ему известно. Очевидно, на мгновение он полностью перевоплотился в сэра Ника.

Но профессор опустился на стул, и сэр Ник исчез.

Фентон пытался сконцентрировать внимание на чисто академических проблемах. Закусив губу, Мег продемонстрировала зубы, ровные и белые, как у собаки, хотя в то время только самые отчаянные чистюли уделяли зубам большее внимание, нежели редкая чистка их намыленным прутиком. Без сомнения, причина состояла в грубой и твердой пище. Однако тело Мег было белым и чистым, хотя в те годы… Стоп! Рассуждения на отвлеченные темы вновь устремили его мысли в ненужном направлении.

В коридоре щелкнул запор. Шелест тафты и движущийся огонек свечи свидетельствовали, что в комнату кто-то вошел.

— Дражайшая Лидия! — вполголоса произнесла Мег, закутываясь в халат и придавая взгляду выражение детской невинности.

«Женщина, — подумал Фентон, не осмеливаясь глянуть через плечо, — изображение которой я… э-э… лелеял девять лет».

Сделав над собой усилие, он повернулся.

Лидия, леди Фентон, была полностью одета, словно отправляясь на бал при дворе. Платье из розовой тафты не имело рукавов; низкий вырез в форме сердца был оторочен венецианским кружевом; юбка, начинаясь от тонкой талии, доходила до лодыжек. Мягкие светло-каштановые волосы были уложены в виде чепца, с несколькими локонами, нависающими над ушами в соответствии с модой, введенной Луизой де Керуаль[10].

Фигура также отличалась привлекательностью. Лидия была чуть ниже Мег; к тому же Фентон знал, что розово-голубая юбка скрывает высокие каблуки. Лидию Фентон можно было бы назвать более чем хорошенькой, если бы не одна деталь.

Ее руки, плечи и грудь покрывал толстый слой белой пудры. Наскоро наложенная косметика превращала лицо в красно-белую маску. На белой, как у трупа, коже выделялись алыми пятнами щеки и губы. В углу рта и рядом с левым веком чернели микроскопические бумажные «мушки»в форме сердец.

Результат получался более чем плачевным. Казалось, что на лице двадцатилетней девушки намалевана маска семидесятилетней старухи. Она выглядела восковой фигурой, спустившейся с постамента.

— Дражайшая кузина! — любезно произнесла Мег.

Нетвердой походкой Лидия двинулась к камину слева от нее. Накрыв свечу колпачком, она поставила ее на каминную полку. Фентон не мог разглядеть как следует ее лицо, но красивые голубые глаза, наполненные слезами, были видны и под безобразной маской.

Тогда Фентон проделал странную вещь. Приподняв стул за высокую спинку, он с грохотом швырнул его на пол.

— Наш добрый повелитель Карл II[11], — забубнил он, словно в трансе, — милостью Божией король Англии, Шотландии и Ирландии, почивает сейчас во дворце Уайтхолл[12]…

— Или где-нибудь в другом месте, — хихикнула Мег, приподняв плечо. — А в чем дело?

Лидия не удостоила ее вниманием.

— Сэр, — тихим и нежным голосом обратилась она к Фентону, — признайтесь, что я терпела многое. Но чтобы вы и эта тварь в трех ярдах от моей двери…

Мег облокотилась спиной на туалетный столик. Ее открытый рот символизировал удивление и оскорбленную невинность.

— Это мерзко! Чудовищно! — Мег поежилась. — Любезная кузина! Надеюсь, вы не думаете, что Ник и я…

Лидия по-прежнему не смотрела на нее. Возможно, именно это удерживало Мег от бегства, а может быть, поведение профессора Фентона. Низко поклонившись Лидии, он поднес к губам ее руку.

— Миледи, — вежливо заговорил Фентон, — я не пребываю в неведении по поводу моей жестокости в отношении вас. Могу я попросить у вас прощения? — Опустившись на колени, он поднялся вновь. — Я ведь не грубый и бесчувственный мужлан, каковым вы меня считаете. Будет ли мне позволено изменить мое поведение?

В голубых глазах Лидии появилось выражение, пронзившее его сердце жалостью, подобной физической боли.

— Вы просите моего прощения? — прошептала она. — А я от всего сердца прошу у вас того же.

Затем в ее взгляде мелькнул страх.

— Поклянитесь, — взмолилась она, — что вы не играете мной!

— Клянусь рыцарской честью, которая еще во мне осталась.

— Тогда избавьтесь от нее! — заявила Лидия, сжимая руки. — Не удерживайте ее здесь ни на ночь, ни на один час! Умоляю! Я знаю, что она погубит вас! Она…

Без колебаний Мег схватила со стола ручное зеркало и запустила им в Лидию. Не задев ни ее, ни Фентона, зеркало вылетело через открытую дверь и разбилось в коридоре.

«Право, — подумал профессор Фентон из Кембриджа, — эти люди, кажется, абсолютно лишены сдерживающих центров». Однако он почувствовал, что вены у него на шее набухли от гнева, впадать в который вовсе не входило в его намерения.

— Сука! — завизжала Мег.

— Шлюха! — ответила Лидия.

— Уродина!

— Охотница за мужчинами!

— Охотница за мужчинами, вот как? — повторила Мег, взбешенная этим самым страшным оскорблением. Резко повернувшись и не обращая внимание на состояние своего халата она указала на разбросанные на туалетном столике носовые платки, пузырьки и коробочки с мазями для удаления косметики.

— Значит, это я не могу показать свое лицо, не намазавшись, потому что у меня французская болезнь?[13] — осведомилась она. — Или невинная добродетельная жена, дочь полоумного индепендента[14], внучка повешенного и проклятого цареубийцы, которая опасна для мужчин, потому что у нее…

Мег снова сделала паузу.

Фентон ощутил, как его лицо исказилось от бешеного гнева; тьма заволокла его зрение, разум и душу. Обеими руками он поднял над головой тяжелый стул, словно тот был сделан из фанеры, явно намереваясь размозжить им голову Мег Йорк.

Впервые испугавшись по-настоящему, Мег завизжала, отскочила и опустилась на четвереньки, так что волосы полностью закрыли ей лицо. Пальцы с длинными ногтями подняли тучи пыли с яркого ковра.

Жизнь ей спасло то, что сэр Ник питал к ней слишком сильную страсть, чтобы убить, а профессор Фентон, словно с усилиями удерживающий крышку гроба, откуда рвалась наружу душа сэра Ника, почувствовал, что борьба прекратилась, и позволил крышке захлопнуться.

Руки и ноги Фентона дрожали, когда он опустил стул на пол. Внутри он ощущал тошноту. Заметив в зеркале собственное смертельно-бледное лицо с изогнутыми черными бровями и тонкой линией усов, Фентон не узнал себя и стал дико озираться в поисках постороннего. Наконец он начал успокаиваться.

— Надеюсь, я не испугал вас, мадам? — хрипло осведомился профессор у Лидии, а не у Мег.

— Только немного, — ответила Лидия. — Вы отошлете ее?

За спиной Фентона послышалось тихое насмешливое хихиканье.

Мег, все еще стоя на четвереньках между столом и кроватью, посмотрела на него сквозь пряди черных волос, прищурившись и усмехаясь плотно сжатым ртом. Он понимал, что, за исключением краткого момента испуга, эта царственная потаскуха наслаждалась происходящим.

Фентон направился к двери, справедливо считая, что перенес более чем достаточно испытаний для одной ночи.

— Все будет, как вы желаете, — сказал он Лидии, положив руку на ее обнаженное плечо. — Но… не сейчас. Этой ночью, дорогая мадам, я буду спать один. Мне надо подумать о будущем. Так что, — закончил он, стоя на пороге, — доброй ночи вам обеим.

Хотя Фентон захлопнул за собой дверь, он забыл о деревянном запоре. Дверь вновь приоткрылась на дюйм, пропуская бледную вертикальную полоску света в темный коридор. На полпути к собственной спальне Фентон прислонил голову к стенной панели, пытаясь собраться с мыслями.

Дважды за эту ночь сэр Ник почти, если не полностью, одержал над ним верх. И не только при помощи гнева. Дьявол (которого в дальнейшем не следует недооценивать) из осторожности упомянул только гнев, обойдя молчанием физическое влечение, каким-то непостижимым образом связанное с гневом и не уступающее ему в силе. Но физическое влечение подразумевалось само собой — оно становится автоматическим при двадцатишестилетнем возрасте и крепком здоровье.

Фентон начинал понимать характер сэра Ника, Испытывая страсть к Мег Йорк, он не мог прогнать ее или причинить ей вред. Однако сэр Ник не мог так поступить и с женой, которую по-своему любил. Может ли справиться с подобной ситуацией мужчина в возрасте пятидесяти восьми лет? А так как это еще не возраст дряхлого старика, то хочет ли Фентон с ней справиться? Он с ужасом ощутил, что в глубине души разделяет чувства сэра Ника, хотя и обещал избавиться от Мег на следующий день.

Однако его подлинная проблема заключалась не в этом, а в аккуратном манускрипте Джайлса Коллинса.

Ровно через месяц, если ему не удастся это предотвратить, Лидия должна погибнуть от яда. Жертвой была она. А лицом, которое он давно подозревал в убийстве, благодаря определенным указаниям в рукописи, являлась Мег Йорк!

Скрипя кожаными туфлями, Фентон двинулся к двери своей спальни.

Глава 3. Лидия в коричневом и яд

Проснувшись на следующее утро, Фентон не испытывал ощущения, как будто он спит, а сразу же понял, где находится.

Тусклый утренний свет проникал сквозь полог кровати, вновь плотно задвинутый и усиливавший неприятный запах в комнате. Однако Фентон редко чувствовал себя таким счастливым и бодрым. Напрягая мускулы под ночным халатом, он глубоко втягивал воздух в легкие.

Удивительно, когда испытываешь ощущение такой свежести в пятьдесят… нет, ведь ему только двадцать шесть! Ночные беспокойства казались ему легкими как перышко. Вышвырнуть Мег из дома и спасти жизнь Лидии — что может быть проще?

Даже если Мег невиновна, все равно, скатертью ей дорога!

— Мир, плоть и дьявол, — пробормотал профессор Фентон. — Я бросил вызов всем троим, — он улыбнулся. — Однако, «Si la jeunesse savait, si la vieillesse pouvait»[15], а так как во мне сочетаются молодость и старость, то я имею шанс выйти победителем.

Внезапно кто-то резко отодвинул полог с левой стороны.

В отверстии стоял худой низкорослый человек в темном костюме хорошего покроя и шелковых чулках. Чтобы определить его личность, Фентону оказалось достаточным вспомнить гравюру.

Это был Джайлс Коллинс, слуга и секретарь сэра Ника. Его ярко-рыжие волосы торчали ежиком над длинной и тощей физиономией, как у пуританина[16], однако в глазах и складке рта ощущалось нечто порочное. Природная наглость нередко побуждала его дерзить хозяину, правда, до известных пределов. В то же время, как Фентон знал не из рукописи Джайлса, а из других источников, он был во всех отношениях преданным слугой.

— Доброго вам утра, сэр и хозяин, — подобострастно произнес Джайлс.

Перевернувшись на другой бок, Фентон быстро продумал фразы и тон, которые ему следовало использовать.

— Привет, проклятый мошенник! — проворчал он, абсолютно верно воссоздавая утреннюю манеру разговора сэра Ника. — Уже явился приставать со своими делами?

— Да, и с вашими тоже. Вижу, что вчера вечером вы опять надрались. И почему вы не одеваете нормальную ночную рубашку, даже когда я ее для вас приготовлю?

— Она чертовски неудобна.

— В некоторых отношениях, безусловно, — согласился Джайлс, насмешливо улыбаясь. — Ох уж эти леди! Конечно, когда мадам Йорк… — последовало подробное и весьма пикантное описание действий упомянутой дамы, которое нет нужды здесь воспроизводить.

— Придержи язык, черт бы тебя побрал!

Рыжеволосый Джайлс сжался, словно воздушный шар, который проткнули иглой, и казался оскорбленным.

— Ну-ну, — буркнул Фентон. — Я не хотел тебя обидеть.

— А я хотел только верно служить вам, сэр, — льстиво ответил Джайлс.

— Что касается шлюхи по имени Мэгдален Йорк, то она оставит этот дом, как только мы сможем найти для нее карету. Куда она отправится, меня не заботит. Я с ней покончил, понятно?

Фентон умолк, видя, что Джайлс, склонив набок свою пуританскую физиономию, устремил на него взгляд, который нельзя было назвать ни льстивым, ни дерзким.

— Что теперь беспокоит тебя, Джайлс?

— Ничего, сэр, — ответил Джайлс. — Просто те же слова я неоднократно слышал от вас и раньше.

Фентон сел в постели. Джайлс неслышно шагнул к столу у изголовья, где черный парик, заново причесанный и завитый, по-прежнему стоял на подставке. Рядом с ним теперь находился тяжелый серебряный поднос с серебряной чашкой; наполненной горячим шоколадом.

Подняв поднос, Джайлс искусно поместил его на колени Фентону. Столь же проворно он отодвинул остальные занавесы, прикрепив их петлями к шестам в ногах кровати. Фентон, потягивая шоколад, украдкой оглядывал комнату.

В окне сзади он мог видеть только клочок серого неба и колеблемые ветром верхушки деревьев. Оконные портьеры из красно-белой парчи были раздвинуты. Восточный ковер на полу играл такими яркими красками, что Фентон зажмурил глаза. Тяжеловесная дубовая мебель не вносила радости в обстановку. Профессору казалось, что низкий потолок и стены с коричневыми панелями сдавливают его со всех сторон.

Он недовольно морщился над шоколадом, отличавшимся резким и приторным вкусом, однако молодое горло способно проглотить все что угодно. Джайлс внимательно наблюдал за ним.

— Сэр, вам следует поторапливаться, — заныл он, ломая руки. — Уже поздно…

— Как поздно?

— Девятый час. А лорд Джордж скоро должен прийти.

— По-твоему, это поздно? — осведомился Фентон, изображая зевоту с похмелья. — Ну, ты, Морковная Башка, быстро говори, какие сейчас день, число и месяц. А если хочешь, можешь назвать и год.

Окинув его недовольным взглядом, Джайлс сообщил, что сегодня вторник, 10 мая 1675 года от Рождества Христова.

Значит, подумал Фентон, он перенесся в прошлое сразу же после полуночи. Дьявол всегда придерживается если не духа, то буквы сделки. А лорд Джордж, очевидно, Джордж Харуэлл, второй сын графа Бристольского, ближайший друг и собутыльник сэра Ника.

— Ваша одежда, дорогой сэр! — сказал Джайлс, бегавший от стула к стулу, на которых лежали различные детали костюма. — Скромные цвета, но они подчеркивают ваше благородство. Черные бархатные камзол и штаны, черные чулки и шпага работы Клеменса Хорнна.

Джайлс задержался у стула, где висел узкий кожаный пояс, к которому была прикреплена шпага с серебряным эфесом.

— Вам сегодня, возможно, предстоит кровавая работа, — добавил он. — Думаю, вы заходите слишком далеко.

— Кровавая работа? — переспросил Фентон. — Захожу слишком далеко?

Ни о чем подобном в манускрипте не упоминалось — возможно, это событие вовсе не произошло, или же о нем умолчали из деликатности.

— Вам подходит одежда, хозяин?

Фентон окинул ее взглядом. По многочисленным изображениям он хорошо знал, как она выглядит на людях, но понятия не имел, как ее надевать. Поэтому ему пришлось отдать единственно возможное распоряжение, впрочем, вполне естественное для того времени.

— Одень меня! — скомандовал Фентон, чувствуя себя дураком.

Джайлс подвел его к столу, похожему на туалетный столик Мег, но стоящему в углу между левым окном и стеной. На нем Джайлс поместил серебряный таз, огромный кувшин с горячей водой, большую бритву с прямым лезвием вместе с точильным камнем (при виде ее Фентону стало не по себе), несколько кусков душистого мыла, а также нагретые простыни и полотенца.

У стола находился стул с круглым сиденьем, покрытым мягкой подушкой. По знаку Джайлса Фентон уселся на стул лицом к зеркалу. Слуга аккуратно снял с Фентона головной убор, торжественно, не расплескав ни капли воды, вымыл ему руки на два дюйма выше запястий и тщательно их высушил.

Триумфальный возглас Джайлса «Voila!»[17] пробудил в Фентоне профессорское чувство юмора.

— Отлично! — воскликнул он, обследуя правую руку. — Но достаточно ли этого? Что если я в настроении принять ванну?

Рыжие брови Джайлса взлетели вверх двумя полукругами.

— Что вы имеете в виду, дорогой хозяин? — удивленно спросил он.

— Я слыхал, — ответил Фентон, — что королева Екатерина Браганца[18], когда она вышла замуж за нашего короля более десяти лет назад, поставила в своих апартаментах в Уайтхолле большую ванну с насосом, накачивающим воду.

— Это верно, — усмехнулся Джайлс. — Но тот, кто моется в воде из Темзы, может с таким же успехом набирать ее из Флитского рва. — Он обернулся и сплюнул на ковер. — Эти иностранцы — ужасные грязнули!

— Тогда не изображай из себя француза, Морковная Башка! В тебе слишком много английского.

Джайлс Презрительно проигнорировал это замечание.

— У нас есть ванна, — заметил он. — Большому Тому приходится шесть раз в году таскать ее из погреба, потому что миледи Фентон и мадам Йорк поднимают шум по этому поводу.

— А ты считаешь, что им следует быть более умеренными?

— Я ничего такого не говорил, — заявил Джайлс.

Все это время пальцы его правой руки шевелились в мыльнице, готовя душистое и пенистое мыло для бритья.

— Однако леди из нашего дома, — продолжал он, — могли бы мыться без этой огромной лоханки, куда нужно качать воду насосом. Естественно, что они моют шею, руки и плечи, которые показывают в общественных местах — например, на балу или в игорном доме. Но, насколько я понимаю, они иногда моются с ног до головы.

При этом Джайлс подмигнул, явно намекая на нечто непристойное, однако он проделал это так весело, что его гримаса не казалась неприятной.

— Джайлс, — заметил его хозяин, — ты просто сукин сын!

— Покажите мне человека, который таковым не является, — ответил слуга. — Утверждать, что такие люди существуют, было бы лицемерием, а этот порок многократно осужден в Священном Писании.

В этот момент по мановению левой руки Джайлса вокруг шеи Фентона скользнула теплая простыня. Его голова оказалась запрокинутой назад, а шея плотно и довольно болезненно прижатой к округлому верху спинки стула. Уставившись на участок грязного оштукатуренного потолка, он ощущал, как Джайлс ловко намыливает ему лицо.

— Развивая далее мой тезис… — заговорил слуга.

— Черт бы тебя побрал! Когда ты закончишь?

— Сэр Ник, вы слишком много ругаетесь. Пожалуйста, голову назад. — Голову Фентона запрокинули в очередной раз, вызвав мучительную боль в шее. — Так вот, женщины — начиная от мадам Каруэлл[19], французской шлюхи, каким-то образом поймавшей в ловушку его величество, и кончая мисс Китти, нашей кухаркой, на которую вы часто бросаете похотливые взгляды…

— Что?!

— Закройте рот, сэр, или в него попадет мыло… Женщины должны заботиться о чистоте и красоте своего тела, ибо они часто появляются не вполне одетыми, дразня и соблазняя бедных мужчин.

Мыло приятно холодило кожу, хотя его резкий запах раздражал Фентона. Он открыл один глаз.

— Осторожней с этой бритвой! Мне так же хочется ею бриться, как и двуручным палашом!

— Можете на меня положиться, — заверил Джайлс: — Она будет касаться вас легко, как перышко.

Это оказалось правдой. Фентон едва ощущал прикосновение бритвы даже к шее и скулам.

— Что касается мужчин, — продолжал Джайлс, — то им, особенно джентльменам, также иногда приходится мыться целиком. К тому же, следует почаще открывать окна в доме, дабы изгонять дурные запахи.

— Кстати, объясни мне, — воскликнул Фентон, приподнявшись столь резко, что только благодаря проворству Джайлса его горло не оказалось перерезанным, — почему в этом доме такой скверный запах?

Джайлс, стиравший мыло с простыни, пожал плечами.

— Ну, сэр, если бы в этом был повинен я, а не вы…

— Я? Каким образом?

На сей раз плечи Джайлса поднялись почти до ушей.

— Наш погреб наполовину забит нечистотами из дома, которые некуда девать, — печально промолвил он. — Вы, член парламента, горячий сторонник короля и придворной партии, пятьдесят раз ругались, стучали кулаком по столу и клялись, что заставите сэра Джона Гилеада[20] провести трубу на три дюжины ярдов к основному канализационному стоку, но каждый раз забывали это сделать.

— На сей раз не забуду, обещаю тебе, — сказал Фентон, вновь запрокидывая голову и подставляя шею под бритву.

— Правда, есть еще один способ, — заметил Джайлс.

— Какой?

— Мы могли бы спускать все на улицу, как это делал сэр Франсис Норт[21]. Но боюсь, что это разозлило бы соседей.

Теперь слова Джайлса отнюдь не казались забавными.

«Интересно, — подумал Фентон, — каким образом они все еще не перемерли от тифа, не говоря уже о чуме?» Тем не менее он разразился хохотом.

— В самом деле, — начал Фентон, — Роджер Норт рассказывает в своей биографии о… — Тут он спохватился: — Мистер Норт рассказывает об этом каждый вечер, когда выпьет пинту-две в «Дьяволе» за Темпл-Баром[22].

Бритва прекратила движения. Фентон чувствовал, что Джайлс прекратил свои дерзкие проповеди, потому что его охватил страх.

— Надеюсь, — заговорил слуга, — вы не пьете в таверне «Дьявол», а тем более в «Голове короля» на углу Чансери-Лейн?

— А почему бы и нет?

Здесь Фентон совершил первую крупную ошибку, хотя ни он, ни даже Джайлс этого не заметили. Озабоченный тем, чтобы не выдать себя в мелочах, Фентон не обратил внимания на более существенный момент. Узнав от старика, что сэр Ник — член парламента и принадлежит к придворной партии, он очень обрадовался, так как именно эти политики периода Реставрации вызывали его симпатии.

Однако в тот момент Фентон не связывал эти факты с таверной «Голова короля». Холодное серое небо, казалось, давило на зловонную комнату.

— Теперь наклоните голову над тазом, — велел Джайлс, — чтобы я мог вымыть вам лицо.

Двадцать минут спустя, стоя перед большим зеркалом, Фентон недоверчиво взирал на свое отражение. Глянцевый черный парик с падающими на плечи локонами выглядел бы нелепо на голове профессора Фентона с пенсне на носу. Но когда он обрамлял широкое смуглое лицо сэра Ника с мрачными серыми глазами и узкой черточкой усов, то лишь подчеркивал его мужественные черты.

Камзол из черного бархата был довольно длинным — почти до колен — но удобным. Хотя он был свободным и не предназначенным для застегивания, с правой стороны виднелась вертикальная полоска серебряных пуговиц. Драгоценности отсутствовали, за что Фентон был искренне благодарен. Небольшой кружевной воротник нависал над жилетом из черного атласа с красными полосами; бархатные штаны и чулки также были черными. Возражения вызвала лишь одна деталь туалета.

— Послушай, ты, нахал, — заговорил Фентон. Он намеревался лишь слегка толкнуть в грудь Джайлса, чтобы тот прекратил суетиться вокруг него, но забыл о силе своих рук, в результате чего слуга отлетел в сторону и распростерся у противоположной стены.

Джайлс сел, бормоча под нос ругательства.

— Я одену все, что угодно, — взмолился Фентон, — только не эти нелепые туфли на высоких каблуках, да еще с бантами!

Джайлс пробормотал что-то нечленораздельное и щелкнул пальцами.

— На каблуках высотой в четыре дюйма, — продолжал Фентон, — я не смогу сделать и шести шагов, чтобы не упасть. Что касается лент на коленях и бантов на туфлях, я знаю, что их носят не только хлыщи и щеголи, но и достойные люди, но особой любви к ним не испытываю.

Джайлс отпустил нелестное замечание относительно роста своего хозяина.

— У меня вполне нормальный средний рост, — решительно заявил Фентон. — Джайлс, неужели у меня нет обычных кожаных туфель с низкими каблуками?

Слуга саркастически усмехнулся.

— Разумеется, — ответил он, — у вас есть старые туфли, которые вы иногда носите в доме.

— Отлично! Пойди принеси их.

Последовала длинная пауза, во время которой рыжие волосы Джайлса встали дыбом, как у домового.

— Сэр Ник не боится ни Бога, ни черта, — заговорил он. — Сэр Ник мог бы выплеснуть вино в лицо самому милорду Шафтсбери[23]. Но сэр Ник, будучи человеком а la mode[24], никогда не осмелится выйти на улицу в этих туфлях.

— Пойди и принеси их!

Джайлс смиренно поднялся и бросил на Фентона быстрый взгляд, в котором удивление смешивалось с иным, трудно объяснимым чувством.

— Бегу, сэр, — сказал он и вылетел из комнаты, почти бесшумно закрыв за собой дверь.

Фентон вновь повернулся к зеркалу. Машинально он положил руку на эфес шпаги, высовывавшийся из-под камзола на левом бедре.

Тем же автоматическим движением Фентон передвинул пояс вправо, обнаружив на левом бедре две тонкие цепочки, которые поддерживали ножны, сделанные из узких деревянных полос, склеенных друг с другом и покрытых шагренью. Их вес был настолько легким, что дуэлянт мог не обращать на них внимания.

— Клеменс Хорнн, — произнес Фентон, не сознавая, что говорит вслух. — Изготовляемые им шпаги в его время были лучшими в Англии.

Схватившись правой рукой за эфес, он отошел от зеркала и выхватил рапиру из ножен.

Клинок сверкнул в тусклом дневном свете. Это была не старомодная рапира с чашкой у рукоятки и чрезмерно длинным громоздким клинком. К тому времени люди уже открыли, что рубящий удар бессилен против молниеносного прямого выпада.

Рапира Фентона уже обладала чертами шпаги нового образца. Эфес был начищен до блеска, дужки выполняли чисто декоративную роль. Клинок был короче, чем у старинных шпаг, и с тупыми гранями, сужаясь к острию на полдюйма, но гораздо легче и куда опаснее для противника.

Прикоснувшись к гибкой стали, Фентон удивился охватившему его чувству гордости и радости, ощущению силы и спокойной уверенности. Ведь он ни в коей мере не был хорошим фехтовальщиком.

Правда, с юных лет до среднего возраста Фентон ловко орудовал рапирой в гимнастическом зале. Но теперь воспоминание об этом вызвало у него смех. Учебное фехтование легкой рапирой было просто игрой — он не выстоял бы и двадцати секунд против боевой шпаги в руке опытного фехтовальщика. В то же время…

«В моей беседе с дьяволом, — подумал Фентон, — не упоминались дуэли. Мы договорились, что я не умру преждевременно и не буду сражен болезнью. А как насчет удара шпагой?»

— Ваши туфли, добрый сэр, — послышался голос Джайлса. Коллинса, так внезапно ворвавшийся в размышления Фентона, что тот от неожиданности едва не выронил из рук шпагу.

Настроение Джайлса было невозможно предугадать. В данный момент он держался почтительно и весело.

— Если вы будете любезны сесть, — сказал слуга, держа туфли словно пару драгоценностей, — то я надену их вам на ноги. Э, да вы, я вижу, практикуетесь в нанесении вашего секретного botte![25]

Фентон созерцал свое отражение, широко открыв глаза. Верхняя губа его приподнялась, обнажив белые зубы, словно у рычащего пса. Локоны парика соскользнули на лоб. Он стоял боком к зеркалу, выставив вперед согнутую в колене правую ногу и отставив в сторону левую. Рапира сверкала в его руке.

Придя в себя, Фентон расхохотался.

— Этот botte отнюдь не секретный, — сухо информировал его Джайлс, — хотя все забияки думают иначе. Обратите внимание, как ваша левая нога скользит к правой. А рукоятка шпаги слишком близка к вашему телу.

— О, я плохой фехтовальщик, — легкомысленно ответил Фентон, кладя шпагу в ножны и опускаясь на стул.

Снова Джайлс бросил на него странный взгляд. Он собирался заговорить, но Фентон опередил его.

— У меня много дел, — заявил он резким тоном, подействовавшим на слугу, как удар. — Лорд Джордж Харуэлл еще не явился?

— По-моему, нет, сэр. — Джайлс надел на ноги хозяину старые ' и изношенные, но удобные туфли.

— Хорошо, а то ему пришлось бы ждать. У меня есть для тебя поручение. Передай мое почтение миледи — моей жене…

Джайлс выпучил темные глаза под рыжими бровями.

— Вашей жене?!

— У тебя уши имеются? — осведомился Фентон.

— Разумеется. Но я думал…

— Спроси у нее, — продолжал Фентон, припоминая тогдашние правила вежливости в отношении жен, — не составит ли для нее труда зайти ко мне так скоро, как только она сможет.

Муж должен вызывать жену к себе, а не ходить к ней, да еще при слугах.

— Бегу, — пробормотал Джайлс, пытаясь скрыть усмешку.

Когда он повернулся, Фентону очень хотелось дать ему хорошего пинка пониже спины, но он знал, что Джайлс, несмотря на свой возраст (на вид ему можно было дать от пятидесяти до семидесяти лет), был слишком проворен.

— Простите мне мою дерзость, — пробормотал образцовый слуга, чьи достоинства, однако, внушали сомнения, — но…

— В чем дело?

— Если я, по несчастной случайности, встречу мадам Йорк…

— Скажи ей, чтобы убиралась к дьяволу!

Дверь закрылась.

Фентон мерял шагами пол. Он знал, что, вызывая Лидию, дает свободу потоку эмоций, который прошлой ночью едва не затопил его. Но, благодаря смене возраста и внешности, Фентон с каждой минутой становился все смелее. В течение девяти лет бережно храня плохую гравюру и интересуясь, что из себя представляет ее оригинал, он не мог не испытывать к леди Фентон добрые чувства, встретившись с ней в молодом возрасте.

Но все это (по крайней мере, так уверял себя Фентон) не имело большого значения. Прижав ладони к голове и удивившись присутствию локонов парика, о котором он забыл, профессор пытался оживить знания в области судебной медицины. Если бы прошлой ночью он не был так перевозбужден, то понял бы, почему Лидия носит так много косметики и двигается такой нетвердой походкой.

Сэр Ник либо ненавидел Лидию, либо едва терпел ее. Следовательно, Лидии и Мег ни под каким видом нельзя позволять встречаться. Они действовали друг на друга, как огонь и порох, вспышка которого могла оказаться разрушительной.

В коридоре послышались быстрые шаги маленьких каблуков, которые замедлились в двух ярдах от двери, словно тот, кому они принадлежали, пытался придать своему облику достоинство. Вскоре в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул Фентон.

Дверь открыл Джайлс, которого обуреваемый эмоциями Фентон даже не сразу заметил. Лидия в нерешительности стояла на пороге.

— Господи! — воскликнул Фентон и уставился на нее. Взгляд привел в замешательство молодую женщину, на ее щеках появился румянец.

Сейчас на Лидии было светло-коричневое платье для дома с кружевами на рукавах и воротнике. Широкий белый корсаж имел форму треугольника, начинавшегося у шеи и сужавшегося к талии.

Но самое странное, что на Лидии не было косметики, обезображивающей ее черты. Обрамленное полукругом светло-каштановых волос Лицо, благодаря свежему цвету, перестало казаться больным и изможденным. Голубые глаза Лидии были широко расставленными, нос — коротким, рот — широким и с полными губами, подбородок — округлым. Это не был тип красоты, который Джайлс назвал бы а la mode; в нем отсутствовали блеск и дерзость. Но сердце Фентона поплыло, словно бумажная стрела, выброшенная из окна. На низких каблуках Лидия казалась еще меньше ростом.

— Вы находите меня… — она опустила глаза, словно пытаясь подобрать нужное слово, — привлекательной?

— Привлекательной? — переспросил Фентон.

Шагнув к ней, он приподнял ее кисть руки, поцеловал и прижал к щеке.

— Прошлой ночью вы тоже это сделали, — пробормотала Лидия. — Вы не поступали так с тех пор… — Она умолкла.

Стоя рядом с ней, Фентон мог различить слабые следы пудры на лбу, около линии волос, и на одной щеке. Возможно, пудра была также на руках и плечах» Он мог бы во всем разобраться даже при этом тусклом свете, если бы убедил ее лечь.

— Миледи, — мягко заговорил Фентон, — не будете ли вы любезны лечь на кровать?

В тот же момент шестое чувство внезапно раскрыло ему присутствие Джайлса Коллинса.

Джайлсу незачем было уносить посуду из-под шоколада или бритвенные принадлежности — такую работу вполне могла выполнить горничная. Однако он стоял у туалетного стола, подняв рыжие брови почти до волос и скривив рот в довольной усмешке.

— Наглая вошь! — заорал Фентон, подыскивая метательный снаряд. — Я тебя посажу к позорному столбу! Пошел вон!

Когда слуга пробегал мимо кровати, Фентону вновь представился случай для пинка, но Джайлс опять увернулся. Фентон был вынужден в очередной раз напомнить себе, что эти люди, хотя и бывают весьма проницательными, во многих отношениях походят на детей или подростков.

— Джайлс, — словно извиняясь, буркнул он слуге, злобно усмехающемуся за порогом.

— Добрый хозяин?

— Проследи, чтобы никто нас не беспокоил.

— Пожалуй мне лучше самому стать на часах, сэр Ник.

И Джайлс закрыл на запор дверь, не имеющую замка.

Фентон повернулся к кровати. Послушная Лидия лежала, слегка дрожа, среди разбросанной серебряной посуды. Фентон сел рядом с ней.

— Миледи… — начал он..

— Неужели в тебе совсем не осталось нежности? — прошептала она, не открывая глаз. — Зови меня Лидия или… — она помедлила, не сразу решаясь на столь смелое предложение, — моя дорогая.

Фентон ощутил угрызения совести, не из-за наивности Лидии, а из-за ее преданности человеку, за которого она его принимала.

— Моя дорогая, — вновь заговорил он, взяв ее за руку и незаметно пытаясь прощупать пульс, — ты помнишь былые дни? Как я в семнадцать лет получил степень magister artium[26]] в колледж Парацельса и хотел изучать медицину, но мой отец решил, что это ниже моего достоинства?

Лидия кивнула в ответ на информацию, почерпнутую из рукописи Джайлса. Хотя у Фентона не было часов, он не нуждался в них для открытия, что ее пульс слабый, редкий и нерегулярный. Прикоснувшись к ее щеке, он почувствовал, что она холодная и влажная.

— Должен сообщить, — продолжал Фентон, — что я изучал медицину тайно и могу тебя исцелить. Доверяешь ли ты мне?

Голубые глаза широко открылись.

— Как же я могу не доверять тебе? Разве ты не мой муж? Разве я не… люблю тебя?

Она говорила с таким искренним удивлением, что Фентон заскрежетал зубами.

— Ну, тогда, — улыбнулся он, — еще» несколько минут!

Фентон встал, ножны его шпаги ударились о борт кровати, прежде чем его туфли достигли пола. Подойдя к туалетному столу, он нашел чистое полотенце, окунул его конец в уже остывшую воду в кувшине и вернулся назад с пол9тенцем в руке.

— А теперь, Лидия, — продолжал Фентон, прикладывая влажную ткань к ее лбу, где была пудра, — нам придется…

— Нет! Никогда!

В тот момент, когда полотенце коснулось ее лба, Лидия резко тряхнула головой и отвернулась. Но Фентон успел увидеть то, что ожидал: сыпь, похожую на экзему, хотя и более слабую. Под пудрой на щеке оказалось то же самое. Осторожно прикоснувшись к икрам обеих ног Лидии, Фентон обнаружил, что они слегка раздуты и, очевидно, болезненны при прикосновении. Только выдержка молодой женщины и ее желание, чтобы муж ни о чем не догадывался, заставляло ее убеждать даже саму себя, что с ней все в порядке.

— Лидия! — резко произнес Фентон.

Она повернулась к нему лицом, слегка приподнявшись на подушке. Быстрым движением женщина развязала бант корсажа, после чего платье словно распалось надвое сверху. Гибким движением Лидия извлекла из него руки и плечи и разорвала мешающее ей шелковое белье. Оставшись обнаженной до пояса, она выхватила у Фентона полотенце и начала стирать пудру с левого плеча, руки и бока.

— Теперь ты видишь мой позор! — сказала Лидия. Хотя это была всего лишь небольшая сыпь, напоминавшая экзему, в глазах женщины блестели слезы. — Могу я появиться в обществе и не чувствовать, что надо мной смеются? Неужели ты не испытываешь ко мне отвращения?

— Ни в малейшей степени, — улыбнулся Фентон. — Лидия, что, по-твоему, происходит с тобой?

Но молодая женщина снова отвернулась и заплакала.

— Прошлой ночью, — бормотала она, — когда эта тварь сказала, что у меня французская болезнь, я едва не умерла со стыда. Она и раньше так говорила. А каким образом я могла ею заразиться? Видит Бог, я никогда… И все равно мне страшно!

Фентон приподнял ее за обнаженные плечи и усадил в постели.

— Лидия, ты сказала, что доверяешь мне. Тогда слушай!

Он отпустил ее, но она осталась сидеть, полуотвернувшись.

— У тебя нет болезни, которой ты боишься, и вообще никакой болезни, насылаемой природой. Я могу вылечить тебя меньше чем за день. — Фентон засмеялся но негромко, чтобы еще сильнее не напугать ее. — Позволь представить тебе доказательства моих знаний. Ты иногда испытываешь сильную жажду?

— Я пью столько ячменного отвара, что могу лопнуть. Но откуда ты знаешь?

— Ты часто страдаешь от болей здесь? — Он снова притронулся к ее икрам.

Лидия посмотрела на него. Затуманенные голубые глаза, короткий нос с расширившимися ноздрями, дрожащие губы свидетельствовали о почти благоговейном страхе.

— После того, как ты принимаешь пищу или питье — скажем, через четверть часа — ты чувствуешь, не всегда, но часто, сильные боли в животе и тошноту?

— Да, очень часто! По-моему, тебе известно все, что только может знать человек! Но что.. ?

Фентон боялся говорить ей правду, но у него не было выбора.

— Лидия, кто-то пытается постепенно отравить тебя мышьяком.

Глава 4. Мег в алом и кинжал

Он был прав, что боялся сказать ей об этом. Само слово «яд» внушало Лидии, впрочем, как и многим другим, непреодолимый ужас. От него веяло колдовством и чародейством, оно появлялось из ничего, словно ветер, воющий в трубе, и от него нельзя было спастись.

Фентону понадобилось немало времени, чтобы успокоить ее.

— Значит… я не умру?

— Конечно, нет! А разве ты чувствуешь себя умирающей?

— Откровенно говоря, нет. Просто мне немного не по себе — вот и все.

— Это потому, что отравитель давал тебе слишком маленькие дозы и через слишком большие интервалы. Если ты будешь принимать лекарство, которое я назначу, то тебе нечего бояться.

Лидия поднесла руку ко лбу.

— А эти… эти пятна?

— Они исчезнут. Это просто симптомы отравления мышьяком.

— Но кто может хотеть… ? — дрожащим голосом начала Лидия. Фентон остановил ее.

— Об этом мы поговорим позднее, — сказал он. — Сначала тебя нужно вылечить.

Лидия, обрадованная, что ей не надо ломать голову относительно личности убийцы, устремила на него радостный взгляд. Ее поведение стало более спокойным. Фентон попытался объяснить простейшими словами природу и действие яда. Но он видел, что она ничего не понимает, впрочем, тогда бы этого не поняло и Королевское общество[27]. Прошлой ночью Фентон заметил, что у Лидии весьма привлекательная фигура, а в ее теперешнем положении этот факт просто бросался в глаза.

— Легенды о крови летучей мыши, внутренностях лягушки и прочих, хотя и тошнотворных, но безвредных вещах, становятся смешными в свете… в свете… — Он сделал паузу. — Прошу прощения, о чем я говорил?

— Дорогой, — нежно ответила Лидия, слегка покраснев, — ты просто смотрел на…

— Ах да! Я отвлекся.

Фентон соскользнул с края кровати.

— Это меня устраивает, — заявила Лидия.

Фентон сделал последнюю попытку держаться по-отечески. Подойдя к изголовью кровати, он склонился над Лидией и быстро чмокнул ее в губы. Внезапно руки Лидии обвились вокруг его шеи, вернее, вокруг треклятого парика. Фентону пришлось поцеловать ее с определенной степенью интимности.

— Ник, — прошептала Лидия, оторвавшись от его губ.

— Д-да?

— Когда ты велел мне лечь, я подумала о том же, что и Джайлс. Но потом я решила, что кругом слишком много людей… Так может, отложим наше настоящее свидание до ночи?

Это совсем не подходило для женщины, получившей даже небольшую дозу яда. Но Фентон быстро терял способность соображать.

— Ночью, Лидия, ты, возможно, будешь не в настроении, чтобы… ,

— Я в настроении любить тебя, даже если буду умирать! — свирепо заявила Лидия. — Разве я умираю?

— Да нет же, черт возьми!

— Тогда этой ночью я составлю тебе компанию?

— Да!

Его руки обвились вокруг нее. Кожа Лидии (таково действие сил природы) уже не казалась холодной и влажной. Поцелуй был таким горячим, что обоим показалось глупым и ненужным откладывать свидание, но в этот момент…

Джайлс в коридоре отчаянно держал оборону. Но в итоге дверь открылась, и в комнату вошла Мег.

Фентон был напуган, однако в нем закипел гнев, застилая ему глаза.

Бросив взгляд на отодвинутые занавесы кровати, Мег отвернулась и медленно направилась к окнам, по пути обдумывая ситуацию. Руки ее слегка дрожали. Лидия, напротив, ни в коей мере не ощущала смущения. Еще до взгляда Мег она умудрилась завернуться в простыню таким образом, что казалась еще менее одетой, чем на самом деле.

— Итак, вы почтили нас своим присутствием, мадам? — проворчал Фентон.

— Как видите, — холодно ответила Мег.

Величественно выпрямившись, она повернулась к ним лицом.

На Мег была черная соломенная шляпа с очень широкими полями, вынуждавшими ее держать голову приподнятой. Вдоль изгиба полей сзади лежало единственное золотое перо. Черные волосы, причесанные так же, как у Лидии, оттеняли туманную белизну ее лица.

Несмотря на теплую погоду, Мег носила вокруг шеи короткую мантилью из черного меха, доходившую только до локтей. Она была расстегнута, демонстрируя верх платья в черно-красных вертикальных полосах, с низким корсажем, украшенным по краям короткими черными кружевами. Болтавшийся на правом бедре маленький кошелек сверкал золотом и рубинами. Обе руки были спрятаны в черную меховую муфту, согласно требованиям моды. Под ярко-алой юбкой Мег носила такое количество атласных нижних юбок, что при движении издавала звук, напоминавший шум ливня.

— Ник, дорогой, — беспечно заговорила Мег, — я распорядилась подать для меня твою карету. Я знаю, что ты мне не откажешь.

— В самом деле, мадам?

Мег, очевидно, решила игнорировать происходящее в комнате и не замечать присутствия Лидии. Лидия, также притворяясь незаинтересованной, смотрела в никуда мечтательными глазами и с подобием улыбки на губах. Мег не могла удержаться, чтобы не бросить на нее взгляд, и сделав это, едва подавила бешеное восклицание.

— Я намерена, — продолжала она тем же легкомысленным тоном, — проехаться в Новую биржу. Похожу по галереям, возможно, куплю пару мелочей. Я так расточительна, дорогой! Но думаю, что двенадцати гиней на сегодня хватит.

— Вы уверены, мадам?

Мег бросила на него быстрый оценивающий взгляд. Фентон приближался к ней зловещим медленным шагом. Отойдя от окон и миновав туалетный стол, Мег стала спиной к левой стене. Фентон медленно повернулся, чтобы смотреть ей в лицо. Он закусил губы, чело его потемнело от гнева.

Чувствуя стеснение в груди, Фентон едва мог дышать. Ему казалось, что что-то черное, похожее на капюшон палача, наброшено ему на голову и сдавливает мозг. Он пытался бороться с этим ощущением, но…

— Фи! — воскликнула Мег с принужденным смехом. — Уверена, что ты не будешь ревновать к щеголям, которые бродят за мной по Новой бирже, пожирая меня влюбленными взглядами. Одному из них я дам подержать манто — вот так — другому муфту — вот так — а третьему…

Мег обозвала свою фразу. У нее не хватило времени ни завизжать, ни даже пошевелиться.

С тихим свистом рапира вылетела из ножен, блеснув в тусклом сером свете. Острие остановилось у тела Мег, чуть выше середины корсажа. Если бы оно двинулось вперед хоть на волосок, женщина была бы ранена.

— Прежде чем мы продолжим разговор, — послышался хриплый голос, — выбросьте кинжал из вашей муфты.

— Кинжал? — прошептала Мег, приподняв длинные черные ресницы.

— Рукоятка торчит из вашей руки, ваш большой палец лежит на клинке — этого невозможно не заметить.

— Чудовищно! Подумать, что я…

— Выбросьте кинжал, или я проткну вас шпагой. Выбор за вами, мадам.

Мег, безусловно, не сомневалась, что сэр Ник осуществит свою угрозу. Ее серые глаза скользнули по нему. Большой и указательный пальцы сэра Ника сжимали эфес шпаги, готовой вонзиться в тело молодой женщины, в то время как профессор Фентон отчаянно пытался удержать свою руку.

Мег извлекла правую руку из муфты. Выражение ее лица было холодно-презрительным. Маленький венецианский кинжал с тусклым неполированным клинком стукнулся о доски пола, неподалеку от ковра.

— Весьма обязан вам, — промолвил Фентон.

Человек в парике, двигавшийся быстро и бесшумно, как кошка, опустил шпагу, подобрал кинжал, швырнул его в угол комнаты и сунул рапиру в ножны.

— А теперь, — осведомился он, кивнув в сторону лежащей на кровати Лидии, — кого из нас вы собирались заколоть?

Изумление Мег было непритворным.

— Кого же, как не эту дочь круглоголового?[28] — откликнулась она, указывая на кровать. — Я видела, как она бежит сюда, и сразу поняла, что к чему. Некоторые вещи я не считаю преступлением.

— Черт возьми, тут вы правы. — Голос Фентона внезапно стал мягким. — Но не пытайтесь причинить вред моей жене или мне, Мег, или вы горько об этом пожалеете. Прошлой ночью вы сказали о Лидии грязные и несправедливые слова.

Мег пожала плечами.

— Почему бы и нет, если мне этого захотелось? — осведомилась она.

— Ах вот как? Джайлс!

Державшийся подальше от греха Джайлс скользнул в комнату с искаженным от ужаса лицом.

— Проследите, чтобы мадам Йорк получила деньги, которые она просила, — Фентон повернулся к Мег: — Можете взять карету, но верните ее… Подождите минуту, это не все. — Пальцы Фентона вновь сжали эфес шпаги. — Джордж Харуэлл и я отправляемся на Стрэнд и, возможно, на Аллею Мертвеца. Если, вернувшись, я застану вас здесь, если к тому времени вы не уберетесь со всеми вашими пожитками, то я не стану рисковать своей шеей, используя это. — Он пошевелил ножны. — Я вызову магистрата, и вас засадят за решетку.

Мег тряхнула шляпой.

— Интересно, по какому обвинению?

— Это вы узнаете. Но можете не сомневаться, что в преступлении, за которое вешают. А теперь убирайтесь!

— Уходить насовсем? Вы не можете этого хотеть!

Шпага наполовину показалась из ножен. Лицо Фентона почернело от гнева. Мег отшатнулась к стене, отчего ее шляпа съехала набок. Поправляя шляпу, она прищурила глаза и улыбнулась, не открывая рта и распространяя аромат, который пьянил мужчин крепче вина. Любое ее движение могло напомнить…

— Вам известно, — спросила она, — что капитан Дюрок из личной охраны французского короля уже снял для меня апартаменты на Чансери-Лейн? Что он умолял меня на коленях, как подобает дворянину, чтобы я позволила ему содержать меня?

— Желаю успеха капитану Дюроку.

— Ник! — завизжала Мег, поняв, что он говорит серьезно.

— Убирайтесь!

— Если вы гоните меня, — холодно заговорила молодая женщина, — я не стану протестовать. Но почему сейчас же? — Ее голос смягчился. — Дайте мне время собрать мои жалкие мелочи. Сэр, неужели вы не позволите мне провести здесь еще только одну ночь?

— Я… Ну хорошо! Одна ночь не причинит вреда.

В этот момент Лидия, успевшая завернуться в халат, присела на кровати; выражение ее лица внезапно изменилось.

— Вот и я того же мнения. — Слезы бежали по щекам Мег, ее страдания вполне можно было счесть искренними. — Хоть вы и прогоняете меня к капитану Дюроку или к кому бы то ни было, мы все равно встретимся вновь. Не знаю, почему, но я поняла это прошлой ночью: мы каким-то образом связаны в жизни и в смерти.

Последовало молчание, нарушаемое только ветром, который тряс оконные рамы и раскачивал верхушки деревьев.

— Мэри! — заговорил сэр Ник внезапно изменившимся голосом. — Неужели…

После недолгой борьбы Фентон сумел удержать крышку гроба с таящимися в нем ужасами. Однако ему нельзя ни на мгновение ослаблять усилий. Эта женщина, Мег (даже если она Мэри, что сомнительно), уберется из дома завтра, иначе ее влияние испортит все.

— Ваше время истекло, — проворчал он. — Уходите! — Ножны слабо звякнули.

Мег, очевидно, решив, что продолжать разговор слишком опасно, скользнула мимо него. В середине комнаты она задержалась, чтобы накинуть на шею мантилью и поправить шляпу с золотистым пером.

Шелестя нижними юбками, молодая женщина с достоинством вышла. Если бы кто-нибудь находился в тусклом коридоре, он мог бы увидеть, что ее лицо изменилось, а на губах заиграла улыбка.

Фентон стоял неподвижно.

Дважды ему удалось одержать верх над сэром Ником, но что если тот в итоге окажется сильней? Машинально Фентон позволил шпаге скользнуть в ножны. Борьба истощила его. К тому же он уставал, постоянно следя за произношением, хотя досконально изучил тогдашнюю речь.

Поднеся руку к шее, Фентон коснулся кружевного воротника. Прекрасный камзол из черного бархата казался безвольно повисшим.

«Что если все мы — призраки?»— подумал он

Однако стул, к которому притронулся Фентон, был из крепкого дуба. Красота и привлекательность Лидии, которая смотрела на него, стоя на коленях в кровати, также были вполне реальными. Он шагнул к ней, стараясь сохранять спокойствие.

— Лидия, — заговорил Фентон, прикоснувшись к ее щеке, — ты должна простить мне, что я забыл о тебе, имея дело с… с твоей кузиной.

Лидия смотрела на него с обожанием, приводившим его в смущение.

— Забыл обо мне? — переспросила она. — Дорогой, именно тогда ты обо мне и помнил! — Ее полные влажные губы дрогнули. — На сей раз эта тварь уберется отсюда? Ты твердо решил?

— Она уйдет! — уверенно заявил Фентон.

Его убеждение передалось даже Джайлсу, уже пришедшему в себя, но молча стоявшему в стороне.

— Теперь, что касается твоей болезни…

— К чему суетиться из-за такого пустяка? — воскликнула Лидия.

Однако это не было пустяком. Если ему не удастся изменить курс истории, то эта женщина погибнет от смертельной дозы мышьяка через месяц без одного дня! Его собственная жена — но является ли она таковой? Конечно, является, иначе вся эта трагикомедия не имеет никакого смысла. Он должен послужить ей щитом.

— Вспомни, Лидия, когда тебя начали беспокоить боли в животе и тошнота? Примерно недели три назад?

Лидия медленно посчитала на пальцах.

— Абсолютно точно! Три недели и один день!

— Что ты обычно ешь и пьешь?

— Когда после обеда у меня впервые начались боли, я побежала к себе в комнату и закрылась там. После этого я не впускала к себе даже горничную, когда чувствовала боль и тошноту. Я старалась, чтобы никто ничего не «знал, — прошептала Лидия, тщетно пытаясь казаться хитрой.

— Но после первых болей…

— Я перестала выходить к столу. Я могла питаться только поссетом[29], который мне приносила горничная каждый день, ровно в полдень. Но и от него мне становилось плохо! — На лице Лидии впервые появилось выражение боли и одиночества.

— И что, по-твоему, с тобой происходило?

— Я думала, что умираю. Люди ведь часто умирают от неизвестных причин… — Лидия колебалась, словно испытывая внутреннюю борьбу. — Хорошо, я скажу все, и да простит меня Бог! Один-два раза мне пришла в голову мысль о яде. Но я подумала, что его даешь мне ты, и потому ничего не сказала.

Фентон отвернулся, сжав кулаки.

Лидия неправильно поняла его чувства. Он ощущал только жалость к ней и стыд за ее мужа.

— Да простит меня Бог! — повторила она. — Что мне оставалось делать? Клянусь, Ник, эти глупости полезли мне в голову только однажды или дважды! Теперь я все знаю! Я и так причинила тебе столько вреда!

Фентон повернулся к ней и улыбнулся. ,

— Вреда? — переспросил он, чмокнув ее в губы. — Ты причинишь мне вред, только если будешь уклоняться от моих вопросов. Скажи, во время болезни ты ела или пила что-нибудь, кроме поссета?

Лидия задумалась.

— Нет. Только ячменный отвар, но он в большой бутыли, из которой пьют все.

— А как готовят поссет?

— Обычно. Взбивают в миске четыре яйца, переливают их в другой сосуд, куда добавляют полпинты молока, четыре куска сахара и полпинты Канарского вина — вот и все.

Наклонившись, Фентон подобрал кинжал Мег и задумчиво взвесил его на ладони.

— Джайлс!

— Да, добрый сэр?

— Ты, кажется, знаком с нашим» секретом «?

— Вы соизволили ознакомить меня с ним, сэр, когда вчера открыли, что…

— Отлично! — прервал Фентон. — Собери в моем кабинете всю кухонную прислугу, особенно тех, кто мог готовить этот поссет, а также тех, кто относил его наверх.

Джайлс поклонился, все еще не обнаруживая обычной наглости.

— Скажи им, — продолжал Фентон, — что миледи была отравлена мышьяком, и что вскоре я с ними потолкую. При этом, несомненно, поднимется визг и вой…

— Визг и вой? — переспросил Джайлс. — Что вы, сэр, это будет ад, почище чем в театре, когда там разыгрывают сцену шабаша ведьм. Этих скотов следовало бы хорошенько огреть кошкой-девятихвосткой![30] Но А смогу с ними справиться, сэр!

И Джайлс удалился, закрыв за собой дверь, прежде чем Фентон успел возразить.

Лидия, явно не доверявшая Джайлсу, все еще стояла на коленях на краю кровати, но теперь ее голубые глаза смеялись.

— Я знала это! — воскликнула она. — О, я была уверена в этом с тех пор, как мы поженились… — Лидия подняла глаза кверху, — три года, один месяц и четыре дня тому назад.

— Уверена в чем, дорогая?

— Подойди, и я шепну тебе на ухо. Ближе! Еще ближе!

Фентон послушно склонился к ней, приподняв локоны парика. Лидия слегка укусила его за ухо, заставив подпрыгнуть от неожиданности, хотя это отнюдь не было неприятным.

— Что за шутки? — проворчал он, все еще держа в руке кинжал и насмешливо глядя на нее. — И где же ты это узнала?

— Ты сам научил меня, — ответила Лидия. Внезапно ее голос стал серьезным. — Ник, ты стал сегодня другим, и поэтому я скажу тебе… Перед тем, как мы поженились, я говорила с моим отцом. Он тебя ненавидел. Знаешь, что я ему о тебе сказала?

— Понятия не имею.

Лидия с гордостью произнесла, не сознавая, насколько нелепо звучат ее слова: ,

—» Он добр, как священник, — сказала я, — и храбр, как «железнобокий»[31].

Последовала пауза.

Крышка гроба вновь угрожающе заколебалась.

Худшего комплимента Лидия не могла ему сделать. В происходившей более тридцати лет назад гражданской войне[32] кавалеров[33] с круглоголовыми не было более отчаянных роялистов, чем отец и дед сэра Ника.

К тому же в своих научных изысканиях, волновавших его куда больше, нежели текущая политика, профессор Фентон был таким же убежденным кавалером, как его тезка. Споря о взглядах круглоголовых с Паркинсоном из колледжа Кайуса, он его по-настоящему ненавидел. —

— Я не заслуживаю подобного комплимента, — чрезмерно вежливо откликнулся Фентон. — Все же, если бы вы сказали: «храбр, как кавалер»…

В глазах Лидии появилось испуганное выражение.

— Не надо! — взмолилась она, закрыв лицо руками. — Да простит меня Бог! Еще одно слово, и мы опять все разрушим!

— Каким образом, миледи?

Лидия устало откинулась на подушки, поддерживая голову правой рукой. Казалось, что она вот-вот лишится чувств.

— Ник, — тихо промолвила Лидия, — почему ты захотел жениться на мне?

— Потому что я любил тебя.

— Я тоже так думала и на это надеялась. Но в этом ужасном доме достаточно было лишь краткого упоминания о ком-нибудь, кого меня с детства учили любить и почитать, как ты сразу же разражался насмешками. Даже если речь заходила о великом Оливере…

— «О великом Оливере!»— передразнил Фентон, вцепившись левой рукой в столбик кровати, а правой в рукоятку кинжала. — Ты имеешь в виду Кромвеля?[34]

Он произнес эту фамилию с такой ненавистью, какую только можно было вложить в одно слово. И ненависть эта была абсолютно искренней.

— Я родился, — заговорил сэр Ник, — в год, когда твои доблестные круглоголовые отрубили голову королю Карлу I[35]. Они установили эшафот у окна Банкетного флигеля. Короля вывели из Сент-Джеймсского дворца, провели через парк и ворота Хольбейна[36] в длинные комнаты Уайтхолла, к окну, у которого стоял эшафот. Снежным январским днем они отрубили ему голову.

Сэр Ник, а может быть, профессор Фентон глубоко вздохнул.

— Ни один человек не умирал так храбро. Ни один король не вел себя так благородно, хотя они в него плевали и пускали ему в лицо табачный дым, когда он проходил мимо. — Повернувшись, сэр Ник вонзил кинжал по рукоятку в столбик кровати с такой точностью, что не отломилась ни одна щепка. — Пусть обрушится Божье проклятье на них и им подобных!

Лидия приподнялась, ее халат снова распахнулся. В глубине души все это ее не так уж интересовало.

— Ты женился на мне, — спросила она, — чтобы «укротить круглоголовую девку», как хвастался в таверне «Борзая»?

— Нет.

— А я слышала, что да.

— Тогда, черт возьми, считай, как тебе угодно!

— Ну, так ты не укротил ее, — взволнованно произнесла Лидия. — Мой дед и вправду был цареубийцей, как твоя потаскуха Мег сказала прошлой ночью. В начале Реставрации я была еще маленькой девочкой, и меня не взяли смотреть, как его повесят и четвертуют, а останки бросят в огонь, но я слышала, что он тоже умер храбро.

— Лидия, ты знаешь, как мало цареубийц было казнено?

— А ты?

— За столом Совета король Карл II бросил записку милорду Кларендону[37]: «Я устал от повешений. Пусть они прекратятся».

— И эта тварь Мег, — продолжала Лидия, не обращая внимания на его слова, — сказала грязную ложь, назвав моего отца полоумным индепендентом. Он был не индепендентом, а умеренным пресвитерианином[38], и, как все люди его убеждений, ужасался убийству короля и голосовал против казни, о чем свидетельствуют записи. — Она вновь прижала руку ко лбу. — Отец никогда не был безумным, Ник. Все это знали. Его заперли в тюрьму, потому что он проповедовал Слово Божие так, как велела ему его религия. Все это не так уж важно, но из-за этого мы стали чужими! Зачем мне жить, если твои ум и сердце больше не со мной?

«Это нужно немедленно прекратить!»— в отчаянии думал Фентон.

Опустившись на колени, он вцепился в борт кровати. Фентон. знал, что должен победить сэра Ника ради Лидии. Ему казалось, что из гроба высунулась извивающаяся бесплотная рука, пытаясь схватить его.

— Помоги мне, Лидия! — воскликнул он, протягивая к ней руки.

Хотя Лидия не понимала его мучений и жестокой внутренней борьбы, она прижала его руки к своей груди и с радостью увидела, что его взгляд вновь просветлел.

— Лидия, — тяжело дыша, заговорил Фентон, — есть вещи, которые я не могу объяснить. Если бы ты могла себе представить… нет, лучше не надо. Но иногда я сам не свой, даже будучи трезвым. Оставайся со мной…

— Разве я хочу чего-нибудь другого?

— …и если бессмысленный гнев снова овладеет мной, кричи: «Вернись! Вернись!» Что нам с тобой до старых ссор наших предков? — мягко добавил он. — Даже шпаги и пистолеты теперь другие. Круглоголовые пользуются не меньшим уважением, чем принадлежащие к государственной церкви[39]. А что касается Оливера, то пусть его старая и твердая душа покоится в мире.

— Тогда… Да хранит Бог короля Карла! — страстно воскликнула Лидия, обняла его за шею и заплакала.

Таким образом, между ними наступил мир, если и не взаимопонимание.

— Я хотела спросить тебя, — заговорила Лидия. — Нет, это тебя не рассердит. Почему тебя сегодня так заботит политика, о которой без умолку кричат все мужчины, и в которой я ничего не смыслю?

Фентон погладил ее мягкие светло-каштановые волосы.

— Неужели это и в самом деле — так? — рассеянно произнес он и почувствовал, как Лидия вздрогнула. — Очевидно, причина в том, что та же старая трагедия разыгрывается теперь.

— Как?

— А вот как. Король Карл I умер. Кромвель почти десять лет красовался в седле, хвастаясь силой, которой у него не было. Затем он также умер, оставив полупустую казну, которую опустошили окончательно последующие шаткие правительства. В благословенном (или проклятом) 1660 году сын покойного монарха, король Карл II, вернулся из изгнания, чтобы править нами.

— Я все это помню.

— Некоторое время, дорогая, дела шли хорошо — как в трактире, где хозяин кричит: «Веселитесь, джентльмены!»В течение десяти лет иногда происходили волнения, которые удавалось улаживать. Но твой парламент начал показывать коготки в вопросах денег и религии, как и при Карле I. Их любимый клич: «Нет папизму!»

— Тише! — шепнула Лидия, испуганно оглядевшись вокруг. — А вдруг паписты нас подслушивают?

Она была куда более испуганной, чем раньше, не замечая улыбку Фентона.

— Хорошо, я буду говорить тихо, но выскажу все, что у меня на душе. Почему я должен не доверять людям — я бы предпочел, чтобы ты называла их католиками — которые жертвовали золото и кровь, защищая отца нашего короля? Которые не обращали внимания на то, что горят их дома, лишь бы разбивать шлемы круглоголовых? Могу я поверить, что они хотят причинить вред сыну старого короля? Если бы я не принадлежал к англиканской церкви, то, может быть, и сам стал бы католиком!

— Господи, на тебя снова нашло наваждение! — пробормотала Лидия и придвинулась к нему. — Вернись! — воскликнула она. — Вернись!

— Посмотри мне в глаза, малышка, и ты увидишь, что со мной все в порядке.

— И правда, вроде бы так. Но, если ты позволишь мне сказать…

— Конечно, позволю!

— Наш бедный король, — продолжала Лидия, — слабый человек…

Улыбка Фентона осталась ею незамеченной.

— На него легко влияют распутные женщины. Королева — папистка[40]. Королем вертит, как хочет, Луиза де Керуаль, мадам Каруэлл или герцогиня Портсмутская, — все равно, как ее называть, но она папистка и французская шпионка. О брате короля открыто говорят, что он стал папистом[41]. Неужели здесь нет зловещих признаков?

Фентон приподнял ее голову за подбородок.

— Раз уж ты так во всем разбираешься, то неужели тебе не известно, как ведут себя так называемые друзья короля из его же собственного Совета?

— Ник, я ничего не смыслю в политике! Меня интересуют только ты и я…

— Они предают его, Лидия, или собираются это сделать. Милорд Шафтсбери, маленький человечек с нарывом на боку, изменил королю уже два года назад, хотя по-прежнему заседает в Совете, считая себя слишком могущественным, чтобы его удалили. Его светлость герцог Бакингем[42], способный человек, несмотря на глупые выходки, тоже переметнулся. Многие другие пэры королевства также вопят: «Нет папизму!», но они ничего из себя не представляют. Шафтсбери и Бакс основали то, что они именуют Клубом зеленой ленты в таверне «Голова короля». Они и впрямь носят зеленые ленты в качестве эмблемы. Их сборища ты смело можешь назвать партией оппозиции, а вернее партией измены. Однако они не выступают открыто и честно, как это делали круглоголовые. Их методы: распространение в Лондоне слухов и памфлетов, нашептывания грязной лжи и клеветы — все то, что честные люди считают мелким и низким. Я скажу тебе еще только одно: сейчас у нас временное успокоение, но через три года — запомни это хорошенько — начнется величайшая политическая битва, и…

В дверь тихонько постучали, и появился Джайлс.

— Стадо в загоне, сэр, — доложил он со злобной усмешкой, явно наслаждаясь своей властью. — Они ждут в вашем кабинете.

— Все прошло спокойно, Джайлс?

— Теперь уже все спокойно, сэр.

Лидия передвинулась в изголовье кровати, где, будучи защищенной отодвинутым пологом, влезла в рукава халата, попутно бросая на Фентона ласковые взгляды. Недавние ее слова вонзились в его сердце, точно маленький нож.

«Он добр, как священник, и храбр, как» железнобокий!»

« Господи! — взмолился он про себя. — Если бы только высохший старик в теле юноши мог бы быть достоин такой любви!»

Но он знал, что это безнадежно.

— Когда ты закончишь одеваться, — сказал Фентон Лидии, — вернись к себе в комнату. Там вроде бы есть засов?

— Да, крепкий деревянный засов. Но…

— Запри дверь и открывай, только если услышишь мой голос. Сегодня ты не должна ничего есть — просто примешь лекарства, которые я тебе дам.

На физиономии Джайлса отразилось подобие страха.

— Но, сэр! — фыркнул он, впрочем, без особой уверенности. — Вы же не думаете, что…

— Вот именно думаю, мошенник! Способность мыслить — моя единственная добродетель. В этом доме скрывается ужас, куда более опасный и отвратительный, чем погреб с нечистотами. Я немедленно отправлюсь на его поиски.

Глава 5. Китти в сером и кошка-девятихвостка

В коридоре снаружи было только два окна: одно в дальнем конце, а другое справа над лестничной площадкой. Когда Джайлс отвесил поклон Фентону, тот вспомнил еще об одном затруднении.

— Джайлс!

— К вашим услугам, хозяин! — отозвался Джайлс, вытянув сморщенную и дерзкую физиономию.

— В этой рукопи… я хочу сказать, этим утром, — поспешно поправился Фентон, — ты упомянул некую Китти?..

— Китти Софткавер, кухарку?

— Тьфу! Ну и фамилия! Soft cover — мягкое покрывало (англ.).[43]

— Я также упомянул, — безжалостно добавил Джайлс, — что вы часто бросаете на нее похотливые взгляды.

— Вполне возможно. И что же, мы с ней уже… ?

— Послушайте, откуда мне знать? — осведомился Джайлс, скривив губы с видом святой невинности. — Если это неизвестно вам самому, то может быть известно только Богу! Все же, хозяин, мне кажется, что ваша речь стала до странности деликатной. Я ведь только сказал, — на его лице вновь мелькнула злобная усмешка, — что вы часто смотрите на нее соответствующим образом. Все остальное для вас должно быть ясным, как книга с крупным шрифтом. Короче говоря, я собрал их всех у вас в кабинете.

Джайлсу ничуть не казалось странным, что он должен представлять хозяина дома его же собственным слугам. Однако Фентон счел это вполне естественным. Человеку благородного происхождения не следует снисходить до того, чтобы запоминать имена и лица низшей прислуги, если только у него нет на то особой причины.

Свернув на лестницу, они спустились в нижний холл, который сильно изменился с тех пор, как Фентон прощался в передней слева с Мэри Гренвилл. Серебряные канделябры оттеняли стенные панели из темного дуба, на полу стоял деревянный сундук с причудливой резьбой. Парадная дверь была открыта настежь.

Хотя Фентон был к этому подготовлен, все же он изумился, увидев на месте современной Пэлл-Молл маленькую зеленую аллею. Перед входом в его дом росли липы, наполняя холл сладковатым ароматом. Фентон знал, что одной из его соседок была мадам Элинор Гуинн[44], но не мог вспомнить, переехала ли она уже с северной стороны на южную.

— Если вам будет угодно, сэр… — пробормотал Джайлс.

— Погоди! Лорд Джордж уже прибыл?

— Более часа назад, сэр.

— В каком он настроении? Не кричал на тебя?

— Нет, сэр. Сейчас он в конюшне и вроде бы всем доволен. Он только сказал… если, конечно, ваш слух для этого не слишком деликатен…

— Чума на твою наглость! — рявкнул Фентон настолько в духе сэра Ника, что Джайлс отшатнулся, словно от удара. — Что он сказал? Говори прямо!

—» Если Ник имеет дело только с одной, а не с двумя, — осведомился его лордство, — то почему он так дьявольски долго ею занимается?»

— Но этим утром.

— Я ответил, — продолжал Джайлс, — что вы, будучи отменным едоком, любите питаться несколько раз из одной и той же тарелки.» Ну, что ж, — заметил он, — это веская причина. Не тревожьте его «.

Фентон снова бросил взгляд наружу. У парадного входа в величественной позе неподвижно стоял привратник с жезлом в руке, впускавший желанных гостей и отгонявший нежеланных без ненужного открывания и закрывания дверей и беспокойства обитателей дома.

Фентон всегда считал, что этот великолепный древний обычай следовало бы поддерживать.

— Сэр, — напомнил Джайлс, открывая дверь в задней стене холла, — не соизволите ли вы войти?

Фентон так и сделал.

Кабинет, хотя и маленький, был заполнен книгами в переплетах из телячьей кожи форматом от половины до одной восьмой листа. Боком к одному из окон стоял громоздкий письменный стол из темного полированного дерева. Остальная мебель была дубовой, а Ост-Индская компания[45] уже успела внести свой вклад в виде ковра.

Войдя, Фентон сразу же ощутил атмосферу оскорбленных криков, визгов и рыданий, только что раздававшихся в этих стенах. Думая о Лидии, он становился более суровым и безжалостным, нежели сэр Ник, чей гнев мог продолжаться самое большее десять минут.

Четверо слуг, стоявших полукругом на некотором расстоянии друг от друга, смотрели на него. На резном шкафу в человеческий рост стоял серебряный канделябр с тремя свечами.

Джайлс хладнокровно снял с крюка у двери хлыст с девятью кожаными плетьми, каждая из которых имела стальной наконечник. Закон дозволял применение кошки-девятихвостки, но только в случае очень серьезного проступка.

— Я напомню вам, кто есть кто, сэр, — заговорил Джайлс, указывая на полукруг из одного мужчины и троих женщин. Для начала он ткнул рукояткой хлыста в сторону стоящего на левом краю мужчины.

— Это Большой Том, буфетчик, — сказал он.

Большой Том, чьи рост и и ширина полностью соответствовали прозвищу, переминался с ноги на ногу, как будто таким образом он мог оставить на ковре меньше грязи. Его физиономия, обрамленная копной волос, была покрыта грязью, так же как и фланелевая рубашка, куртка из буйволовой кожи и кожаный фартук. Очевидно, Большой Том выполнял в доме случайную работу. Относясь к Джайлсу с явным презрением, он рассматривал Фентона с благоговейным страхом, склонив голову, притронувшись к пряди волос на лбу и издав нечленораздельное бульканье.

Хлыст передвинулся вправо.

— Нэн Кертис, судомойка, — доложил. Джайлс.

Нэн Кертис была толстухой, едва ли достигшей тридцати лет, чье круглое лицо утратило от страха обычный румянец, а нижняя губа оттопырилась, как у обиженного младенца. Она носила чепчик и, если не считать нескольких пятен сажи, выглядела довольно чистоплотной. Издав громкое хныканье, женщина умолкла.

Каждый раз, когда хлыст двигался дальше, подавленная судорога гнева или страха словно сотрясала уставленные книгами стены, заставляя трепетать пламя свечей в серебряных канделябрах на полированных деревянных панелях.

— Справа от нее, — продолжал Джайлс, — Джудит Пэмфлин, горничная нашей леди.

Вспомнив слова Лидии, Фентон внимательно посмотрел на горничную.

Джудит Пэмфлин была высокой и тощей старой девой лет под пятьдесят с резкими и неприятными чертами лица. Ее редкие волосы были собраны в тугие локоны. Облаченная в серое шерстяное платье с кружевами, она стояла, выпрямившись и сложив руки.

Да, Джудит Пэмфлин едва ли нравилась Лидии. И все же…

— Наконец, — сказал Джайлс, снова передвинув хлыст, — Китти Софткавер, кухарка.

Фентон устремил на нее холодный оценивающий взгляд.

Китти казалась самой кроткой из всех. Это была маленькая пухленькая девица лет девятнадцати. Хотя ее блуза из грубой ткани и коричневая шерстяная рубашка пострадали от возни с огнем и вертелом, за исключением пятнышка сажи на носу ее лицо было чистым.

Фентон сразу же обратил внимание на ее волосы, густые, темно-рыжие и словно перемежавшиеся более светлыми прядями. Пламя свечей, казалось, раскаляло их докрасна. Подняв голову, Китти бросила на Фентона быстрый взгляд темно-синих, почти черных глаз, чересчур больших в сравнении с маленьким личиком и чрезмерно дерзким носом.

Взгляд этот, таинственный, многозначительный и вызывающий, мог свидетельствовать об определенной степени интимности отношений с хозяином. Китти была единственной из четырех слуг, позволившей себе заговорить.

— Сэр, вы не обидите меня? — робко спросила она, произнося слова так невнятно, что Фентон едва ее понял.

— Вы все знаете, — начал он, не обратив на нее внимания и повернувшись к остальным, — что вашу хозяйку пытались отравить медленно действующим ядом, именуемым мышьяком. Она принимала его, как нам кажется, вместе с поссетом, который готовили на кухне и приносили ей каждый день. Такой яд не принимают случайно. Кто готовил этот поссет?

— Я, сэр, — ответила Китти, снова бросив на него быстрый взгляд, казалось, говорящий:» Мне кое-что известно!»

— Ты всегда его готовила?

— Всегда, — кивнула Китти. — Но в кухне постоянно кто-то толчется, так что не могу поклясться, что никто к нему не притрагивался.

— Кто относил поссет моей жене?

Он перевел взгляд на неподвижные резкие черты Джудит Пэмфлин, скрестившей руки на груди. Ее плотно сжатые губы побелели. Она, казалось, раздумывает, стоит ли отвечать на вопрос.

— Я, — наконец промолвила Джудит.

— Джудит Пэмфлин, — осведомился Фентон, — сколько времени ты служишь горничной у моей жены?

— Задолго до того, как она имела несчастье выйти за вас замуж, — ответила Джудит гнусавым голосом, глядя ему в глаза. — Когда вчера вечером вы хватили лишнего, я слышала, как вы называли ее круглоголовой сукой, паршивой пуританкой и отродьем цареубийцы.

Фентон посмотрел на нее.

— Джайлс, дай мне хлыст, — спокойно сказал он.

Джайлс выполнил приказ.

Фентон не сводил взгляда с лица Джудит. В отличие от тактики сэра Ника, который набросился бы на нее с бранью и угрозами, едва ли способными испугать женщину с сильным характером, он медленно подчинял ее ум и волю своим, более сильным.

Секунды переходили в минуты, когда веки Джудит Пэмфлин дрогнули и опустились. Справа от Фентона стоял тяжелый стул. Подняв кошку-девятихвостку, он изо всех сил со свистом опустил ее на высокую спинку стула. Стальные наконечники оставили в дереве глубокие трещины, похожие на раны.

— Женщина, — тихо произнес Фентон, — никогда больше не говори со мной так!

Последовала пауза. Джайлс Коллинс побледнел, как привидение.

— Хорошо, — пробормотала Джудит. — Не буду.

— Как ты меня назвала?

— Хозяин…

Вся группа содрогнулась, исключая Большого Тома.

— Отлично, — промолвил Фентон тем же бесстрастным тоном и передал хлыст Джайлсу. — Когда поссет готовили в кухне, Джудит, ты когда-нибудь наблюдала за этим?

— Всегда, — ответила Джудит Пэмфлин, все еще прямая, как жердь, но явно побежденная.

— Почему? Ты подозревала яд?

— Нет, не яд. Но эта неряха, — она ткнула костлявой рукой в сторону Китти, — стала распутной и вороватой, едва выйдя из детского возраста. Она обхаживала подмастерьев и заставляла их красть для нее. — Джудит возвысила голос: — Правосудие Божье уже приговорило ее к вечному огню и…

— Прекрати это пуританское нытье! Не желаю его слушать!

Джудит Пэмфлин умолкла, вновь скрестив руки на груди. Но Китти, как заметил Фентон краем глаза, уже не пыталась прикидываться кроткой. Ее большие глаза с ненавистью смотрели на Джудит; полная верхняя губа приподнялась, обнажив плохие зубы.

— Мышьяк, — продолжал Фентон, — представляет собой белый порошок, или, — он вспомнил, как мог выглядеть яд в то время, — он может походить на кусок большой белой плитки. Джудит, могла кухарка положить нечто подобное в поссет так, чтобы ты этого не заметила?

Джудит, хотя и ненавидела Китти, не позволила себе солгать.

— Нет, — ответила она.

— Ты уверена?

— От меня бы такое не ускользнуло.

— Когда ты относила поссет наверх, в комнату моей жены, не пытался ли кто-нибудь тебя отвлечь, чтобы подложить туда яд?

— Нет, никогда.

— Хорошо, — сказал Фентон. — Я верю в твою преданность и хочу поговорить с тобой наедине.

Фентон подошел к двери и приоткрыл ее. Джудит Пэмфлин, стоящая спиной к письменному столу, столь часто фигурирующему в рукописи Джайлса Коллинса, бросила на него подозрительный взгляд. Но она казалась менее скованной, когда направилась к двери.

— Прошу, — резко скомандовал Фентон горничной, задержавшейся у двери.

Склонив голову, женщина послушно вышла. Фентон, последовав за ней в тусклый холл, закрыл за собой дверь и остановился.

— Быстро иди в кухню, — приказал он. — У тебя есть горчичный порошок?

Джудит молча кивнула.

— Растворишь большую ложку, какую я видел в музее… я хотел сказать, какой едят суп, в стакане теплой воды. Если жену будет тошнить, дашь ей соленой воды. — Он изо всех сил напрягал память. — Оливковое масло у тебя есть?

Джудит снова кивнула.

— Давай ей его почаще пополам с мандариновым соком. Побольше ячменного отвара. К ногам будешь прикладывать горячие камни. Все это должно помочь. На живот надо класть горячую простыню и… Нет, морфия, конечно, тогда не могло быть… В доме имеется лауданум?[46]

Еще один кивок.

— Сильная доза порошка лауданума, растворенного в воде, заставит ее проспать несколько часов. К концу дня мы увидим совсем другую женщину. Ну, быстро! Поставь на поднос все, что тебе нужно, а потом возвращайся и постучи в дверь.

Джудит кивнула и повернулась.

— Погоди минуту! — остановил ее Фентон..

— К вашим услугам, хозяин.

— Я верю в твою преданность. Виновная не смогла бы говорить так смело, как ты. Тогда скажи мне, почему моя жена тебя не любит, почему запирает перед тобой дверь, когда она больна?

На бесстрастном лице Джудит Пэмфлин появилось некое подобие эмоций.

— Потому, что я некрасива, хотя такова Божья воля. Потому что, хоть я и хочу ей помочь, но она знает, что я ненавижу вас. Потому что с детства я учила ее быть послушной Господу…

— Женщина, ты опять за свои пуританские заклинания!

— Я знаю, в чем состоит Божья воля!

— Какая скромность! Выходит, ты умнее всех людей!

— Нет! — Джудит вся сжалась. — Я скромнейшая из Божьих созданий…

— Однако тебе доподлинно известно, в чем состоит Божья воля. Так слушай: если ты будешь продолжать говорить эту чушь моей жене, я не стану бить тебя хлыстом — этого ты не боишься. — Женщина отвела взгляд, чувствуя, что он раскусил ее. — Но я вышвырну тебя на улицу, а она умрет!

— Иногда вы поступаете правильно, — заметила снова побежденная Джудит Пэмфлин и не без уважения добавила: — хозяин.

Выпрямившись, она направилась к маленькой лесенке, ведущей вниз и расположенной под большой лестницей.

Некоторое время Фентон стоял неподвижно, придерживая дверь в кабинет и глядя на липы снаружи парадного входа.

Ко всему, что угрожало жизни Лидии, он не испытывал жалости, поклявшись, что она не умрет, даже если ему придется ради этого бороться одновременно с историей и дьяволом. Но от кого же исходит угроза?

Проще всего было заподозрить Китти Софткавер, несмотря на заявление Джудит. Несомненно, Китти была последней победой сэра Ника. Фентону она не нравилась ни в малейшей степени. Несмотря на ее аппетитную фигурку, вызывающие большие глаза и великолепные рыжие волосы, он чувствовал, что Китти холодна, как рыба, и обладает инстинктами сороки. Каким же дураком был сэр Ник!

Если сравнить эту рыжеволосую тупицу, например, с Мег Йорк, с ее живым умом и удивительной привлекательностью! (Интересно, почему ему в голову пришло такое сравнение?)

Говоря откровенно, он с самого начала подозревал Мег, однако это подозрение являлось исключительно следствием чтения рукописи Джайлса Коллинса. Теперь, когда Фентон повидал большую часть обитателей дома и вынес о них суждение, его мнение о Мег изменилось.

Конечно, Мег легко могла совершить убийство. Фентон почти готов был представить ее за этим занятием. Но Мег была способна только застрелить или заколоть кого-нибудь кинжалом в приступе гнева — медленное, тщательно продуманное отравление было не в ее стиле. Она бы подсыпала дозу мышьяка, способную убить десять человек, или же вовсе не стала бы этого делать.

И все же кто-то…

Фентон колебался. Существовала возможность, непредусмотренная в отчете Джайлса. Он должен провести определенную проверку… Поправив парик и все еще негодуя на историю и дьявола, Фентон вошел в кабинет и закрыл за собой дверь.

Все стояли на прежних местах. Только пламя свечей дрогнуло от сквозняка.

— По всей вероятности, — заявил Фентон, — мисс Пэмфлин очищена от подозрений. Остаетесь только вы трое.

Нэн Кертис, молодая толстуха-судомойка в чепчике, больше не могла сдерживаться. Она схватилась за голову, словно испытывая зубную боль; слезы потекли по ее щекам.

— Какое несчастье! — зарыдала она так отчаянно, что Фентон не мог ей не посочувствовать. — Мы погибли, Том! Погибли!

— Да нет же! — рявкнул Большой Том тяжелым басом и прогремел нечто столь нечленораздельное, что Фентону пришлось просить Джайлса перевести сказанное.

— Ну, сэр, — улыбнулся Джайлс, поигрывая хлыстом, — Том всегда так говорит, но он вами искренне восхищается.» Кто может причинить вред ему или его близким? — сказал он. — Ему, лучшему фехтовальщику во всей Англии!»

Фентон был Ошеломлен.

« Совершенно ясно, — подумал он, — что я прославился искусным обращением с рапирой. Если бы они только знали постыдную правду!»

— Спасибо, Том, — вежливо поблагодарил он. — Хотел бы я, чтобы это и в самом деле было так.

Все это время Китти Софткавер открыто и с явным беспокойством наблюдала за Фентоном, словно видя на его месте кого-то другого. Взгляд ее был быстрым и настороженным, как у сороки, зажавшей в клюве блестящий наперсток. Она бочком приблизилась к Фентону.

— Сэр, — взмолилась Китти с льстивой улыбкой, — вы говорите, что мисс Пэмфлин очищена от подозрений. А я разве не очищена? Вы же слышали, как она сказала, что я не подсыпала никакого яду! — Ее голос перешел в интимный шепот. — Неужели я еще под подозрением, пирожок?

Фентон окинул ее весьма неласковым взглядом.

— Это, добрая девушка, зависит от зоркости мисс Пэмфлин и твоей смелости. Все же давайте предположим, что вы все невиновны. Отойди-ка в сторону!

Китти показала зубы в усмешке. Не обращая на нее внимания, Фентон двинулся к письменному столу из полированного черного дерева, стоящему боком к окну. Он столько лет изучал рукопись Джайлса, что помнил ее почти наизусть, словно видя перед собой сейчас мелкий узорчатый почерк.

«…в полдень, в понедельник 9 мая (9 мая было вчера), сэр Николас Фентон обнаружил в письменном столе своего кабинета бумажный пакет. На нем было написано отличным почерком: „Мышьяк, смертельный яд“. Под этим стоял какой-то знак или эмблема, изображенная синими чернилами. Будучи очень удивленным, сэр Николас вызвал меня и спросил, как это сюда попало. Я ответил, что не знаю. „А что, по-твоему, означает этот знак?“— осведомился он. „Ну, сэр, — ответил я, — не сомневаюсь, что этот знак висит над дверью какого-нибудь аптекаря…“

Освежив в памяти фрагмент манускрипта, Фентон посмотрел на стол, который до сих пор — представлял себе лишь мысленно. В нем имелся только один ящик, находящийся под крышкой. Кто-то, причем не сэр Ник, положил в него «бумажный пакет». Фентон со скрипом выдвинул ящик.

Да, пакет все еще был там, немного смятый, но свежий, около трех дюймов в ширину, довольно плотный и подвернутый с обоих краев. Прикоснувшись к нему, Фентон обнаружил, что внутри находится порошок. Белый мышьяк, известный с незапамятных времен, и в достаточном количестве, чтобы удовлетворить саму Локусту[47].

Открыв пакет, Фентон отвернулся от стола.

— Мышьяк, — сообщил он. — Кому из вас знаком этот пакет?

Большой Том что-то буркнул и покачал головой. Нэн Кертис, бросив на пакет любопытный взгляд, снова начала плакать. Китти, отступившая в тень комода, шепнула так тихо, что Фентон едва ее расслышал:

— Поменьше рыпайся, пирожок.

— Скажи-ка, — обратился Фентон к Нэн Кертис, стараясь говорить как можно мягче, дабы предотвратить истерику. — Напитки и пряности, из которых готовили поссет для миледи, хранились отдельно или среди других продуктов?

— Отдельно, сэр, — подумав, ответила Нэн. — Даже молоко использовали только самое свежее — доставленное прямо с фермы.

— Великолепно! — заявил Фентон. — Это объясняет многое! Ты понял, о чем это говорит, Джайлс?

Он обратился к слуге исключительно из злого озорства. В этот момент Джайлс, зайдя сбоку комода, пожирал глазами Китти, которая его не видела. Торчащие светло-рыжие волосы слуги и глянцевые темно-рыжие локоны Китти резко выделялись на фоне темного дерева с вырезанными на нем головами сатиров, чьи лица казались куда менее козлиными, чем лицо Джайлса.

Однако ничто не могло вывести его из равновесия.

— Это очень просто, сэр, — тотчас же ответил Джайлс.

— А именно?

— Сэр, мы узнали, что эта… эта бедная девушка не подсыпала яд в поссет. Мы узнали, что никто не прикасался к напитку, когда его относили наверх. Следовательно, яд, по-видимому, находился в одной из составных частей поссета, прежде чем он был приготовлен.

— Отлично, честный Джайлс! — Фентон обернулся к трем остальным. — Таким образом, мы можем все проверить очень простым способом. Спустимся на кухню, приготовим точно такой же поссет, какой готовили для миледи, и вы все выпьете его.

За исключением бьющегося в окно ветра, в кабинете стало абсолютно тихо. Лица присутствующих менялись в процессе постижения ими услышанного.

— Хорошо! — рявкнул Большой Том и добавил еще несколько слов, очевидно, означавших одобрение.

Нэн Кертис, у которой слезы покрывали даже чепчик, грохнулась на колени.

— Хозяин, неужели вы убьете ваших верных слуг?

— Убью? — переспросил Фентон. — Разве моя жена мертва?

Сложив пакет с мышьяком и загнув кончики, он сунул его в правый карман камзола.

— Вам придется лишь один день потерпеть спазмы, а если доза окажется сильной, то, возможно, и чувство жжения в животе. Это только одна часть испытания. Если же кто-нибудь уклонится от него или откажется выпить…

Сделав паузу, он продолжал:

— Нет, я еще не закончил. Возможно, в поссете вообще не окажется яда. Но, если кто-нибудь откажется выпить, то я могу сделать вывод, что там достаточно яда, чтобы вызвать смерть. Так что в итоге пострадает только виновный, а невинным не будет причинен вред. Во всяком случае, тот, кто откажется выпить…

— Я отказываюсь! — заявила Китти.

Фентон вновь окинул ее неласковым взглядом.

— Вот как? Тогда придется попробовать другой способ.

Китти открыла рот, показав скверные зубы, но тут же закрыла его опять. Она стояла спиной к комоду, вцепившись распростертыми руками в головы сатиров.

— Если вы имеете в виду кошку-девятихвостку…

— Вовсе нет. Мы будем водить тебя к одному магистрату за другим, пока не найдем такого, который выведет тебя на чистую воду. Ставлю золотой против шиллинга, что тебя уже обвиняли в краже, а может, и в другом преступлении, за которое отправляют на виселицу. Ты хорошенькая девчонка и слишком зрелая для своих девятнадцати лет. Чего же ты торчишь здесь, делая грязную работу? Наверняка, чтобы скрыться в безопасном местечке!

Китти злобно прищурилась.

— Спрячь крылышки, петушок! — фыркнула она. — Я воровка? Об этом ты никак не можешь знать!

— Не могу? Полноте! Ты, конечно, злорадствовала, щебеча какую-нибудь сладенькую чепуху в уши тупоголового сэра Ника Фентона… я имею в виду, в мои уши! Смеялась, видя его одураченным!

Голос Фентона зазвучал подобно ударам хлыста.

— Но я не твой богатый любовник, хотя ты и дважды назвала меня «пирожком»! И мне незачем соблюдать осторожность, хотя ты шепнула, чтобы я «поменьше рыпался»! А советуя мне «спрятать крылышки», ты имела в виду, чтобы я следил за тем, что говорю. Но не забывай, что я понимаю воровской жаргон.

Китти с усилием попыталась обойтись без упомянутого жаргона.

— Ну, я могу вам кое-что сказать!..

— Тогда говори. Но сначала подумай, что ты предпочитаешь: поссет или магистрата?

Послышался резкий стук в дверь, которая сразу же открылась.

— Будь я проклят! — послышался веселый и добродушный голос. — Я искал тебя в каждом уголке этого дома, оставив комнату с книгами напоследок. Мне казалось, Ник, что тебе уже следовало удовлетворить свою супругу и одеться, чтобы встретить меня. Ведь мы условились на половину девятого. Я еле заставил себя проснуться. А теперь уже…

В этот момент голос оборвался, не окончив фразу.

Вместе с ароматом белого вина и конюшни в комнату ворвался куда более неприятный запах снизу. Обернувшись, Фентон усмехнулся. Граверу удалось точнее других изобразить лорда Джорджа Харуэлла.

Широкополая касторовая шляпа Джорджа, украшенная золотой лентой, была лихо нахлобучена на соломенного цвета парик, локоны которого обрамляли веселое лицо с дерзкими карими глазами, солидных размеров носом, узкой светлой полоской усов, улыбающимся ртом и намеком на второй подбородок.

Будучи дюйма на два выше Фентона, Джордж был не толще его, чем он был обязан, как писал Джайлс, усердным занятиям фехтованием. Облаченный в пурпурный бархат, с драгоценными камнями, сверкающими на пальцах, с белоснежными кружевами на шее и запястьях, он произвел своим появлением весьма яркий эффект.

Джордж чувствовал, что в кабинете происходит нечто неприятное, но не мог понять, что именно. Он и Фентон обменялись традиционными дружескими приветствиями.

— Джордж! — воскликнул последний. — Чтоб твоя душа сгнила среди золы и пепла, как душа Оливера![48]

— Ник! — ответил Джордж столь же дружелюбно. — Чтоб тебя поразила дурная болезнь, худшая, чем у Джорджа Седли, и чтоб все доктора в мире при этом умерли!

Во время обмена этими любезностями Джордж тщательно счищал конюшенную грязь с туфель о дверную панель.

— Не обращайте внимания на мое поведение! — посоветовал он всем присутствующим, напуская на свое лицо трагическое выражение. — Я конченный человек с тех пор, как меня крестили, кроме шуток! Тысячу раз я говорил всем… — Его взгляд задержался на Джайлсе. — А вам я когда-нибудь говорил?

— Нет, милорд, — солгал Джайлс, низко кланяясь.

— Да ну? Будь я проклят! — воскликнул лорд Джордж Харуэлл, выпучив честные карие глаза. — В этом нет никакого секрета! В общем, мы старинная и знатная семья. Но моя чертова бабушка была паршивой немецкой лягушкой, а мои прокля… мои благословенные родители хотели ее денег и потому назвали меня Георгом (разумеется, я называю себя на английский лад Джорджем). От этого имечка несет германскими туманами, вызывающими ревматизм. Молю Бога, чтобы Он больше никогда не посылал в эту страну ни одного немца по имени Георг!

— Аминь! — мрачно произнес Фентон. — Но боюсь, твое желание не будет исполнено[49].

— То есть как? Если…

Заметив в руке Джайлса Коллинса кошку-девятихвостку со стальными наконечниками, Джордж вновь почувствовал, что здесь что-то не так. Он щелкнул пальцами, сверкнувшими цветами бриллиантов, рубинов и изумрудов на серебряных перстнях. Китти, старавшаяся выглядеть попривлекательнее, не сводила с него глаз.

— Вижу, что здесь настоящий процесс с судьями и присяжными, — заметил Джордж. Его шпага с серебряным эфесом ударилась о дверь, когда он повернулся. — Нет, Ник, я тебя покидаю. Конечно, эти вещи необходимы, но мне они не нравятся. Буду ждать в конюшне…

Краем глаза Фентон увидел Джудит Пэмфлин, поднимающуюся с большим свинцовым подносом.

— Не уходи, Джордж. Мое дело на данный момент закончено… Джайлс!

— Сэр?

— Держи их в этой комнате, — Фентон кивнул в сторону слуг, — пока я не вернусь. Пусть садятся и устраиваются поудобнее, но не уходят, пока все не будет улажено. У лорда Джорджа и у меня дело, но мы быстро с ним справимся.

Почувствовав, что бичевание, способное изувечить женщину двадцатью ударами, временно откладывается, Джордж просиял и вновь обрел румяный цвет лица.

— Будь я проклят, вот это красотка! — воскликнул он, кивая головой в широкополой шляпе и соломенном парике в сторону Китти. — Как поживаешь, моя девочка?

— Лучше, чем может подумать ваша милость, — любезно ответила Китти, приседая в реверансе.

— Ха! — довольно воскликнул Джордж. — Ник, она к тому же и остроумная, верно?

— Не исключено.

— Но послушай, Ник! Говоря о твоем «срочном деле»… В письме ты выражался так чертовски mysterieux[50] (как говорят французы, будь они прокляты!), что я не понял в нем ни единого слова.

Фентон вынул из кармана пакет с ядом и протянул другу.

— Я нашел это вчера, спрятанным без моего ведома. Прочти надпись.

— Яд! — воскликнул Джордж, отшатываясь, словно пакет мог его обжечь. — Забери его скорее!

Фентон взял у него пакет. Хотя Джордж бросался в драку очертя голову, уверяя со слезами на глазах, что он мирный человек, присутствие мышьяка согнало с его лица краску.

— Как ты считаешь, — осведомился он, — яд уже не мог проникнуть в мою руку? Теперь она распухнет и почернеет?

— Не бойся, никто не причинил тебе вреда! Смотри, как спокойно я держу пакет. Скажи, ты обратил внимание на эмблему или знак, изображенный под надписью синими чернилами?

— Я… по правде говоря…

— Я не мог понять, что он означает, пока мне не объяснил Джайлс Коллинс. Он сказал, что это знак, который висит над дверью аптеки.

— А? Что?

— Рисунок похож на ступку с пестиком над ней. Аптека может называться «Голубая ступка». (Здесь Джайлс самодовольно улыбнулся, устремив взгляд в угол потолка). Мы решили спросить у привратника, знает ли он такую аптеку.

— И что ответил привратник?

— Что аптека «Голубая ступка», — сказал Фентон, вспоминая рукопись, — находится» на Аллее Мертвеца, отходящей от Стрэнда у таверны «Голова дикаря». Мы отправимся туда и узнаем у аптекаря, кто покупал мышьяк.

— Разумно! — одобрил Джордж, которого никак нельзя было заподозрить в избытке интеллекта. — Отправимся сейчас же?

— Да. Я только поднимусь наверх и загляну к жене…

Джордж выпучил глаза.

— Черт возьми, Ник! Неужели с тебя не достаточно?

— Твой ум, дружище, грязнее снежного сугроба в августе. Лидия должна еще раз услышать мой голос, чтобы сразу его узнавать. Тогда…

Фентон сделал паузу. Непонятно почему, им внезапно овладело мрачное предчувствие.

— Отправимся в «Голубую ступку» на Аллее Мертвеца! — заявил он.

Глава 6. Конфиденциальные сообщения в «Голубой ступке»

Висевшие над домами вывески со скрипом поворачивались, хлопая о стены, подобно пистолетным выстрелам. Сильный ветер гулял по Стрэнду, начиная от Черинг-Кросса, сбрасывая сажу с колпаков дымовых труб, угрожая шляпам и парикам и заставляя плясать вывески, большей частью старые и грязные. Однако временами выглядывающее солнце заставляло ярко сверкать эти грубые и причудливые эмблемы.

Широко открытый красный рот возвещал об изготовлении колпаков для труб. Зеленая русалка трепыхалась на ветру над столовой. Глаза, собачьи головы, три пьяных рыбы подпрыгивали вверх-вниз, переливаясь алым и золотым цветами и смешиваясь с хлопьями сажи.

Впрочем, шум, издаваемый вывесками, едва ли перекрывал шум, производимый всадниками и пешеходами. Если в прежние времена Стрэнд занимали исключительно дома знати, обращенные тыльной стороной к Темзе, то теперь здесь господствовала коммерция, вторгшаяся еще до того, как большой пожар опустошил Чип-сайд и Истчип.

Среди тяжелых запахов, исходивших от сточной канавы в середине улицы, колеса с железными ободами скрипели по булыжникам мостовой, возницы отчаянно ругались, уличные торговцы громогласно рекламировали свои товары, лудильщик зазывал клиентов, колотя в медный чайник. Но громче всех кричали подмастерья, стоящие у дверей лавок.

— Материя, сэр! Потрогайте — совсем, как бархат, но всего за четверть цены!

— Лилейно-белый уксус!

— Не нужно ли вам починить медный или железный котел, чайник, кастрюлю или сковороду?

— Превосходный бордель! — кричал лорд Джордж Харуэлл в ухо своему спутнику. — Никогда не видел ничего подобного! Куда там заведение мамаши Кресуэлл!

— Что, еще лучше?

— Истинный храм Венеры, будь я проклят!.. Черт возьми, Ник, смотри по сторонам, не то угодишь под колеса или свалишься в канаву!

Беспокойство по этому поводу продолжалось с тех пор, как Джордж и Фентон двинулись на восток по Пэлл-Молл. Пройдя высокую живую изгородь Весенних садов, они свернули на юг и вышли на открытое пространство, сухая земля которого была утоптана множеством солдатских сапог.

— Что с тобой, Ник? — впервые осведомился Джордж.

Глаза его спутника были остекленевшими и полузакрытыми. Очутившись на открытом пространстве, Фентон, продолжая идти вперед, начал поворачиваться в разные стороны. Замечая что-то знакомое, он молча открывал и закрывал рот, как бы произнося про себя его название.

Джордж стал проявлять беспокойство. Дойдя до конной статуи Карла I, он положил руку на руку друга.

— Черт возьми! — воскликнул Джордж. — Не мог же ты успеть, прежде чем вышел из дома, выпить столько кларета, чтобы дойти до такого состояния!

Фентон, сердито отмахнувшись, ткнул пальцем в пространство.

— На севере, — осведомился он, — находятся Королевские конюшни, где расквартированы солдаты?

— Разумеется! Можно подумать, что ты никогда, стоя здесь, не слышал барабанного боя!

— На северо-востоке церковь Святого Мартина в Полях?

— Конечно! Но…

— А на юге, — продолжал Фентон, повернувшись в упомянутую сторону, — Кинг-Стрит. Слева…

Он указал рукой на группу старинных зданий из красного кирпича, полускрытую туманом и протянувшуюся на полмили между Кинг-Стрит и берегом реки.

— Дворец Уайтхолл, — сказал Фентон, передвигая руку. — Справа, за железной оградой и живой изгородью, королевский сад, а за ним Сент-Джеймсский парк.

— Ник, задняя сторона твоего дома выходит на Сент-Джеймсский парк! Где же ему еще находиться?

Фентон все еще глядел в сторону Кинг-Стрит, на квадратную башню из красных, синих и желтых кирпичей, с флюгером на каждом углу. Она стояла посредине улицы и имела внизу арку, открывающую путь в Вестминстер.

— Это ворота Хольбейна, — промолвил Фентон. — А на юго-западе должна быть дорога в Весенние сады.

Тревога Джорджа рассеялась, и он начал посмеиваться. Если Ник притворяется, что незнаком с Весенними садами — местом действия «Любви в лесу» мистера Уичерли[51] (прыткий парень всегда занимался там любовью) — то он не безумен, а просто мертвецки пьян. Хихиканье Джорджа перешло в громкий смех. Когда же Ник успел…

— Прошу тебя, не смейся надо мной, — заговорил Фентон, так побледнев, что Джордж затих с открытым ртом. Фентон облизнул губы. Посмотрев на восток, в сторону Нортамберленд-Хауса, Новой биржи и начала Стрэнда, он снова повернулся, подошел к статуе, подобрал у ее подножья горсть земли и пропустил ее между пальцев.

— Я здесь, — прошептал Фентон.

Но Джордж забыл обо всем, когда они начали пробираться сквозь толпу на северной стороне Стрэнда. Он с увлечением описывал достоинства различных борделей, когда Фентон, по-прежнему глазевший по сторонам, едва не угодил под колеса катафалка.

— Послушай, Ник, — успев оттащить друга, заговорил Джордж, не столь сердито, сколь встревоженно. — Мне абсолютно наплевать, кто сколько пьет — это дело вкуса. Но…

— Прошу прощения, — ответил Фентон, пытаясь прочистить глаза от сажи. — Моя голова уже полностью свободна от винных паров.

— Вот и отлично! Тогда не таращи глаза в разные стороны, иначе…

— Иначе я свалюсь в сточную канаву?

— Но здешние оборванцы — крутые ребята, и они могут…

Один из юных чистильщиков обуви, шнырявших в проулках со смесью сажи и прогорклого масла, заметив состояние туфель Джорджа, устремился к нему, но был отброшен им в сторону.

— Они могут принять тебя за неотесанного деревенщину, впервые попавшего в город, или за «мусью» (так они именуют французов), что еще хуже. Начнут виться вокруг тебя, как шершни, швырять в тебя чем попало, а ты рассвирепеешь, схватишься за шпагу, и начнутся неприятности.

— Ладно, Джордж, я буду осторожен.

«Эти причудливые вывески на домах, — думал Фентон, — вызваны необходимостью. Так как многие люди, особенно посыльные, не умеют читать, то названия или номера бесполезны. Однако владельцы домов стараются сделать вывески как можно более оригинальными, вкладывая в них артистическую гордость!»

Ножны чьей-то шпаги ударили его по ноге. Казалось, что половина спешащей толпы носит шпаги, которые постоянно задевают тебя, если ты не соблюдаешь осторожность!

Солнце вновь проникло сквозь туманную мглу. Фентон видел щеголя, которого несли в портшезе под улюлюканье оборванцев, и горожан в камлотовых плащах, шерстяных чулках и башмаках с пряжками.

Он знал, что здесь едва ли можно встретить богатых торговцев с золотыми цепями и в нарядах, отороченных мехом. Они обитали в более дальних районах Сити, где после пожара на месте старых деревянных домов построили новые кирпичные. Невольно Фентон бросил взгляд на древние здания с фронтонами из черного дерева и некогда белой штукатуркой.

В одном из них открылись ставни, и в окне появилась неряха лет шестнадцати, очевидно, только что вставшая с постели, так как зевала, была растрепана и явно не обременена избытком одежды. Без всякого интереса рассматривая улицу, она почесывалась одной рукой, держа в другой кружку пива.

— Вот об этом я и думал! — воскликнул Джордж, следуя за взглядом Фентона.

— О чем?

— О храме Венеры! Я хотел сказать тебе…

— Говоря о Венере, Джордж, — прервал Фентон, размышляя о своем. — Что, если бы я сказал тебе, что решил покончить со всеми женщинами, кроме Лидии?

— Как?!

— Что бы ты на это ответил?

Карие глаза Джорджа округлились от изумления. Когда он поднял руку, чтобы поправить воротник, блеск его перстней отразился в глазах уличных проходимцев, стоящих у стены.

— Ну, — заговорил Джордж, — в этом случае я бы вежливо осведомился о здоровье Мег Йорк.

— Ах да, Мег! Завтра она оставляет мой дом.

— Мег уезжает? Куда?

— Ничего не знаю, кроме того, что она намерена пойти на содержание к некоему капитану Дюроку, о котором мне ничего не известно.

— Неужели? — пробормотал Джордж, теребя левой рукой эфес шпаги.

— Меня интересует… Стой! Мы уже почти пришли.

Фентон застыл как вкопанный посреди толпы, в результате чего ему едва не снесли голову бочонком сала на плече спешащего носильщика. Кругом стоял такой шум, что ему приходилось кричать.

— Мы где-то совсем рядом, если только не прошли мимо. Вон там, — Фентон указал на ряд серых колонн в южной стороне, — старый Сомерсет-Хаус[52], а за ним церковь Святого Клемента.

— Старый Сомерсет-Хаус? — озадаченно переспросил Джордж. — А тебе известен новый?

— Еще нет. То есть я хотел сказать, — искусно поправился Фентон, — что здание уже старое. Теперь смотри на левую сторону, а я буду смотреть на правую. Аллея Мертвеца рядом с «Головой дикаря»— очевидно, это таверна.

— Таверна! — Джордж презрительно сплюнул. — Это лавка, где продают табак и делают нюхательный порошок. Я привел тебя к ней. Посмотри на вывеску.

На расстоянии менее пятнадцати футов от них скрипела и покачивалась вывеска, услужливо повернувшаяся к ним лицевой стороной. На ней художник изобразил жуткую коричневую физиономию, очевидно, соответствующую его представлениям об индейцах, свирепо оскалившую зубы с зажатой между ними глиняной трубкой.

Аллея Мертвеца, подобно многим другим аллеям и переулкам отходившим от Стрэнда, начиналась аркой, примерно десяти футов в высоту и восьми-девяти в ширину. Тоннель, выложенный гладким камнем, служил основанием для маленького дома наверху.

В том месте, где тоннель, расширяясь, переходил в аллею, стояли в два ряда двенадцать пожарных ведер из рыжей кожи, по шесть в каждом ряду, наполненных грязной водой.

Фентон и Джордж, спотыкаясь, шли по тоннелю, откашливаясь опилками и стряхивая сажу с камзолов. Внутри тоннеля ветру негде было разгуляться, а уличный рев сменился негромким бормотанием. Два друга обрели возможность разговаривать обычными голосами и по обоюдному согласию остановились, чтобы перевести дыхание.

Джордж вновь казался задумчивым.

— Как по-твоему, — спросил он беспечным тоном, но бросив на спутника хитрый взгляд, — откуда здесь взялись пожарные ведра?

— Ты что, Джордж, совсем одурел от пьянства?

— Я одурел?

— Ну так неужели ты не помнишь, что после пожара вышло неизвестно сколько королевских эдиктов, предписывающих всем торговцам, даже самым мелким, держать ведро с водой рядом с лавкой?

— Я… э-э…

— Но в тесных лавчонках эти ведра только промачивают товары, а иногда заодно и покупателей. Вот торговцы и выставляют их прочь. Вряд ли констебль или даже магистрат будут поднимать шум из-за отсутствия ведер, разве только в театре.

— Ну, значит, ты и вправду Ник Фентон!

Фентон притворился изумленным.

— А ты в этом сомневался?

— Не то, чтобы сомневался, но…

Голос Джорджа увял. Он махнул рукой, утопающей в кружеве. Когда Джордж чего-нибудь не понимал, это казалось ему чудовищным и абсолютно неанглийским, поэтому он стремился не задерживаться на подобных вещах.

— Теперь, Ник, что касается Мег Йорк…

— Я могу тебе только сказать, что завтра она уезжает. Да, я вспомнил, как она говорила, будто этот капитан Дюрок снял для нее квартиру на Чансери-Лейн. А ты что, сам хочешь ее содержать?

— Содержать?! — рявкнул Джордж, побагровев от гнева, будучи оскорблен в лучших чувствах. — Черт бы тебя побрал, Ник, я хочу на ней жениться!

— Жениться? На Мег?!

— А почему бы и нет? — Джордж выпятил грудь в пурпурном камзоле и белом атласном жилете с золотыми пуговицами. — Мег — леди достаточно знатного происхождения и, между прочим, родственница твоей жены. Приданое мне не нужно — у меня и так полно денег. — Джордж внезапно смутился. — Конечно, мне известно о ее отношениях с тобой…

«К счастью или несчастью, — подумал Фентон, — мне о них неизвестно».

— Но назови мне хоть одну благородную леди, — продолжал с вызовом Джордж, — за исключением разве только королевы Екатерины, леди Темпл и… и твоей Лидии, которую не укладывал бы на спину какой-нибудь ловкий парень, не заручившись при этом брачным свидетельством? Что делать — в наши дни слабый пол морально неустойчив, а я сын своего времени.

Джордж сделал два шага, уставившись на грязный пол тоннеля.

— Как ты думаешь, Ник? — выпалил он. — Она согласится выйти за меня замуж?

— О, на этот счет у меня мало сомнений! Если я и колеблюсь, то только потому, что не знаю, будет ли с моей стороны дружеским поступком способствовать этому браку, — Фентон не был уверен в своих чувствах. — Черт побери! — воскликнул он. — За прошедшие сутки я дважды чуть не убил эту чертовку: один раз стулом, а другой — шпагой!

Это развеселило Джорджа.

— Бодрись, дружище! — усмехнулся он. — Это просто забавы любовников.

— Возможно. Все же, Джордж, тебе может не показаться забавным, если она в один прекрасный день воткнет тебе кинжал в ребра или приготовит подогретое вино с мышьяком.

Вспомнив о мышьяке, Джордж выпучил глаза.

— Мышьяк! — воскликнул он. Казалось, его душа вновь ушла в пятки. — А я и забыл, зачем мы сюда пришли! — Джордж бросил быстрый взгляд на правую руку, дабы убедиться, что она не распухла и не почернела.

После этого он повернулся и зашагал по Аллее Мертвеца.

Сама аллея имела не более двенадцати футов в ширину. С правой ее стороны тянулась высокая глухая кирпичная стена, потрескавшаяся в некоторых местах. Через тридцать футов она оканчивалась у поворота в другую аллею, но путь туда преграждали запертые железные ворота с остриями наверху, образуя тупик.

Слева помещалось заведение торговца сеном, но, хотя в аллее царила уютная атмосфера конюшни, там никого не было видно — только стояла пустая повозка и корыто с водой. На той же стороне помещалось несколько лавок, но друзья обратили внимание только на голубую дверь под вывеской с изображением голубой ступки.

Джордж повернулся к другу.

— Какой во всем этом смысл? — осведомился он; его лоб у соломенного парика слегка покраснел от гнева. — Никто в твоем доме не отравлен, иначе туда бы явился магистрат! Ты же не осмелишься утверждать, что Мег…

Серьезное выражение лица Фентона остановило его.

— Я не могу ответить тебе ни да, ни нет, — печально промолвил Фентон. — Откровенно признаюсь, что некоторое время считал Мег виновной. И все же сегодня я сильно в этом сомневаюсь. Как могу я или любой другой утверждать, что такой-то человек сделал то-то или намерен сделать? Я не знаю, Джордж!

— Ну так я все узнаю!

— Нет! Предоставь все расспросы мне.

Фентон открыл голубую дверь, и друзья очутились в маленькой тусклой комнатке, но с большим окном. Волнистое стекло отбрасывало зеленоватый свет на пространство перед дубовым прилавком с латунными весами. Сам аптекарь, низенький сморщенный человечек с седыми волосами под черной ермолкой, сидел за прилавком, склонившись над гроссбухом. Он устремил на посетителей взгляд сквозь продолговатые очки в стальной оправе.

— Добрый день, джентльмены, — приветствовал их аптекарь голосом, скрипящим, как вывеска на ветру. Он поклонился, но без всякого раболепия.

— Чем могу служить?

Мастер Уильям Уиннел в душе был веселым и подвижным человеком, который несколько десятилетий назад мог бы работать канатным плясуном или акробатом на ярмарках. Однако годы, проведенные за прилавком, надели на него маску. Он рассматривал клиентов, поджав губы и с видом печальной суровости, как будто собственная ученость тяготила его.

— Мастер аптекарь, меня зовут Фентон.

— Имею ли я честь, — спросил аптекарь, снова кланяясь, — беседовать с сэром Николасом Фентоном?

— Если вы любезно именуете это честью, то да, я Николас Фентон.

Старому аптекарю нравилось, что с ним обращаются так, как, по его мнению, он заслуживает.

— Вы слишком любезны, сэр Николас! Вы пришли сюда за..? — Вопрос повис в воздухе.

Фентон запустил руку в правый карман, где над пакетом с мышьяком лежал маленький, но тяжелый кошелек, который он взял у Джайлса перед уходом из дома.

— Я хотел бы купить знания, — сказал он.

Открыв кошелек, Фентон высыпал часть его содержимого: золотые гинеи, золотые ангелы, каждый стоимостью в десять шиллингов, серебряные монеты, звеня, покатились по прилавку.

Уильям Уиннел выпрямился во весь свой маленький рост.

— Сэр, — ответил он, — ремесло аптекаря, коим я являюсь, предполагает опыт во многих областях, в том числе в химии и медицине. Но умоляю, спрячьте ваши деньги, пока не узнаете, обладаю ли я теми знаниями, которые требуются вам.

Последовало молчание. Джордж открыл рот, чтобы возразить, но был остановлен предостерегающим взглядом Фентона, действующего по заранее обдуманному плану.

— Ваши слова справедливы, — промолвил Фентон, кладя монеты в кошелек, — а я заслужил упрек. Прошу прощения, мастер аптекарь.

Джордж и аптекарь уставились на него. Вежливое извинение аристократа, чей род восходил ко временам Эдуарда III[53], казалось такой милостью, что полностью завоевало доверие Уиннела, который был готов открыть любую известную ему тайну.

— Прежде всего, я хотел бы узнать, — продолжал Фентон, опустив кошелек в карман и вынув оттуда пакет с мышьяком, — вы продали вот это?

Мастер Уиннел взял пакет и внимательно его осмотрел.

— Да, — уверенно ответил он. — Если бы я желал скрыть этот факт, сэр Николас, то не стал бы так четко изображать эмблему своей аптеки. Должен вам сообщить, что продажа мышьяка не является нарушением закона. В домах полно паразитов: крыс, мышей и разных насекомых, от которых необходимо избавляться. Аптекарю предоставляется удостовериться в честности покупателя с помощью знания людей и хитроумных вопросов.

Все это было правдой, но в глазах старика тем не менее мелькал страх.

— Надеюсь, — добавил он, — продажа не имела… дурных последствий?

— Никаких! — с улыбкой заверил его Фентон. — Видите, как много мышьяка осталось! Я расследую это дело лишь с целью научить слуг правилам экономии.

Фентон явственно услышал вздох облегчения. Напыщенное выражение и поджатые губы исчезли с лица аптекаря. Он стал маленьким суетливым человечком, с глазами, поблескивающими за стеклами очков, жаждущим помочь пришедшим.

— Не могли бы вы припомнить дату, когда была сделана эта покупка?

— Припомнить? Я могу сообщить ее вам, как мы говорим, instanter[54].

Он перевернул две страницы лежащего перед ним гроссбуха и остановил палец на нужном указании.

— 16 апреля, — сообщил мастер Уиннел. — Чуть более трех недель назад.

— А не могли бы вы определить — хотя это было бы поистине удивительно — сколько мышьяка ушло из пакета?

— Удивительно? Вовсе нет, сэр Николас! Смотрите!

Подбежав к весам, аптекарь положил на одну чашку пакет, а на другую маленький камешек.

— Весы плохо уравновешены, — суетился он. — Я слишком беден, чтобы… Вот! Ушло примерно три-четыре грана.

— А каково было первоначальное количество, которое вы продали?

— Оно указано в книге. Сто тридцать гран.

Очевидно, это было не так уж много, но исчезнувших нескольких гран, даваемых Лидии в течение трех недель, хватило, чтобы вызвать у нее отмеченные симптомы.

— К черту всю эту чушь! — взорвался Джордж. — Мы хотим знать…

— Тише! — Фентон бросил на него предупреждающий взгляд. — Тише, или ты испортишь все! — Он обернулся к аптекарю: — Теперь сообщите мне имя покупателя.

— Но, сэр, она не назвала имени.

В тускло освещенной и грязной аптеке приятно пахло каким-то лекарством, которое Фентон не мог определить. При зловещем слове «она» лорд Джордж словно ощутил у себя на шее петлю.

— Очевидно, она из вашего дома, — сказал аптекарь Фентону.

— Наверное, так. Опишите ее.

— Это была девушка лет восемнадцати-девятнадцати, на вид скромная. На плечах у нее была шаль, а на ногах башмаки на деревянной подошве. У нее великолепные темно-рыжие волосы, которые пламенели на солнце. С первого взгляда я признал в ней честную и добродетельную особу.

— Китти! — шепнул Джордж, тихонько побарабанив по прилавку кончиками пальцев. — Слышал, Ник? Это твоя кухарка Китти!

Выражение лица Фентона не изменилось.

— Не сомневаюсь, мастер аптекарь, — сказал он, — что вы засыпали ее вопросами: откуда она пришла, кто ее послал и так далее.

— Совершенно верно, сэр Николас! — подтвердил Уиннел, склоняясь на прилавок и хитро усмехаясь. — Она сказала, что хочет купить мышьяка «столько, сколько влезет в самый большой пакет».

Аптекарь возбужденно разыгрывал происшедшую сцену.

— Послушайте, дорогая моя, — спросил я как можно ласковее, — зачем вам мышьяк?»Девушка сказала, что от крыс, которые развелись в кухне дома, где она служит. Они едят пищу, грызут дерево и пугают ее до смерти.

— Пожалуйста, продолжайте.

—» Тогда скажите, милая, — обратился я к ней, словно отец, — кто ваши хозяева?»Она ответила, что сэр Николас и леди Фентон. Я много слышал о вас, сэр Николас, благодаря вашему фехто… вашей высокой репутации в палате общин.» Кто велел вам купить яд?»— продолжал я.» Миледи, моя хозяйка «, — ответила девушка.

— Лидия? — изумленно пробормотал Джордж, уставившись на своего спутника. Фентон оставался бесстрастным.

—» Тогда, дорогая моя, — сказал я, — последний вопрос «. И вот тут-то я проявил всю свою хитрость.» Можете ли вы, — спросил я, — описать мне вашу хозяйку?»

— Мастер аптекарь, вы знакомы с леди Фентон?

Маленький человечек развел руками.

— Сэр, как я могу иметь такую честь? Нет, ловушка заключалась не в том, что девушка ответит, а в том, как она это скажет. Будет ли колебаться и запинаться или же ответит быстро и ясно? Отведет ли взгляд или будет смотреть мне в глаза?

— И как же девушка описала леди Фентон?

— Ну, сэр, как я и ожидал. Как высокую леди, с пышными и блестящими черными волосами, серыми глазами, часто меняющими цвет, и молочно-белой кожей.

Пауза казалась невыносимой.

— Это не Лидия! — заявил Джордж тихим полузадушенным голосом. — Это… это…

— Тише, Джордж!.. Мастер аптекарь, не называла ли случайно девушка эту леди по имени?

— Нет, сэр, она… Боже, я забыл! — внезапно воскликнул аптекарь. —» Если вы сомневаетесь во мне, — сказала она, приподнимая в улыбке полную верхнюю губу и по-дружески дергая меня за пуговицу куртки, пока я… Хм!.. — Если вы сомневаетесь во мне, — сказала она, — то имя той, кто теперь является верной возлюбленной моего хозяина, Мэгдален или Мег «.

Фентон опустил голову.

На прилавке, слева от него, лежала витая резная трость аптекаря из крепкого дуба. Фентон рассеянно подобрал ее и стал взвешивать в руке.

Большую часть сказанного аптекарем он ожидал услышать. Это следовало из записей Джайлса. Однако ему приходилось проверять их, так как имя Мег там не было упомянуто. На нее лишь намекалось и при том так завуалированно, что только непосредственное изучение могло помочь решить эту загадку.

Но Фентону удалось открыть столько важных вещей, отсутствующих в рукописи! Ему приходилось действовать вслепую. Фактически, манускрипт оказался почти бесполезен, если не считать…

И в этот момент аптека словно взорвалась.

— Лжец! — внезапно заорал Джордж. — Плут! Мошенник!

В ту же секунду он протянул руку через прилавок к горлу аптекаря. Весы с грохотом полетели на пол. Аптекарь, тщетно пытаясь сохранить остатки достоинства, обежал прилавок кругом и спрятался за Фентона.

— Джордж! Успокойся! Прекрати немедленно!

Однако взбешенный Джордж попытался запугать аптекаря ложью.

— Произошло убийство, и тебя за него тоже арестуют! — про — должал бушевать он. — Я еще увижу тебя в Ньюгейте, а потом и в Тайберне![55] Погляжу, как ты будешь болтаться в петле!..

Последовал поток ругательств.

— Черт бы тебя побрал, Джордж! Заткнись!

Лорд Джордж Харуэлл застыл как вкопанный, подняв левую руку, а правой вцепившись в эфес шпаги. Это были первые знакомые слова, которые он за весь сегодняшний день услышал от Ника.

На висках последнего вздулись голубые вены, лицо стало еще более смуглым, на нем появилась странная улыбка, руки вцепились в трость, прижимая ее к телу.

Джорджу, очевидно, более суеверному или чувствительному, чем он выглядел, казалось, что какая-то невидимая сила одолевает Ника, заставляя его бросить трость.

— Осторожнее, Ник! — предупредил Джордж. — Когда ты в таком состоянии…

Тем временем маленький аптекарь, пробиравшийся к двери, чтобы как-нибудь выпроводить буйных посетителей, глянул в большое окно, казавшееся непрозрачным из-за волнистого стекла. Чувствуя себя под защитой сэра Ника, мастер Уиннел поглядел сначала налево, потом направо.

После этого он задрожал еще сильнее.

— Сэр Николас… — начал аптекарь. Он повернулся и отшатнулся назад, увидев лицо человека, к которому обратился.

— Ладно, приятель, — проворчал сэр Ник, пытаясь заставить свой голос звучать как можно мягче. Его дрожащая рука выронила трость и опустилась в карман. — Вот пара гиней — возьмите их.

Это было куда больше, чем аптекарь мог рассчитывать заработать за месяц.

— Я возьму их и не стану отрицать, что в них нуждаюсь, — ответил мастер Уиннел. — Но вы пока не должны уходить отсюда. Позвольте мне устроить вас поудобнее в маленькой гостиной.

— Не должны уходить? Почему?

— Благородные джентльмены могут не знать, что между Флит-Стрит и Темплом расположен район, именуемый Эльзасом[56].

— Ну и что? — осведомился сэр Ник.

— Этот Эльзас является законным убежищем даже для совершивших самые грязные преступления. Худших из тамошних негодяев кличут Забияками, так как…

Джордж подбежал к окну, нашел участок прозрачного стекла и приложил к нему глаз.

— Мошенник слева, — пробормотал аптекарь, — стоит спиной к лавкам в конце аллеи. Я не могу видеть его лицо. Но другой, справа у арки, ведущей на Стрэнд…

— Я вижу его, — сказал Джордж.

Человек, о котором шла речь, стоял внутри арки, прислонившись к стене правым плечом, скрестив руки на груди и ковыряя землю носком рваного башмака. Он жевал соломинку, отчего казалось, что его губы непрерывно усмехаются.

Незнакомец был высоким и худым. Ветхая куртка держалась на нем с помощью ряда оловянных пуговиц; некогда зеленые, но порыжевшие от возраста штаны прикреплялись шнурками к чулкам того же цвета. В старых ножнах торчала новая шпага (ее рукоятка сверкала на солнце), которую кто-то ему купил. Сломанные поля плоской шляпы были привязаны к низкой тулье зеленой лентой.

Человек этот, внушавший всем страх своей жестокостью и безжалостностью, и был Забиякой из Эльзаса.

Глава 7. Фехтование на Аллее Мертвеца

— Не относитесь к этому легкомысленно! — умолял аптекарь. — Такие головорезы выходят из убежища только для того, чтобы убить кого-нибудь за вознаграждение. Естественно, что они более опытны в обращении со шпагой, чем благородные джентльмены…

— К его шляпе прикреплена зеленая лента, — заметил Джордж.

С легкостью отодвинув аптекаря в сторону, сэр Ник подошел к окну, посмотрел на аллею и арку и вскоре выпрямился.

— Клуб Зеленой ленты, — пробормотал он. — Милорд Шафтсбери. Его светлость Бакингем…

И он с треском сломал трость, которую все еще держал в руках.

На лице сэра Ника появилось выражение почти религиозного экстаза. Если какая-то невидимая сила и пыталась его удержать, то она была отброшена. Но он казался спокойным и уверенным.

— Джордж, — заговорил сэр Ник, — оставайся здесь и жди. Я займусь длинноногим у арки, а может, и сразу двумя. Черт возьми, такая возможность представляется нечасто!

Но это уже было чересчур для Джорджа.

—» Оставайся здесь и жди!»— возмущенно завопил он. — Будь ты проклят, Ник Фентон, за кого ты меня принимаешь?! Неужели ты забыл, как восемь месяцев назад мы стояли плечом к плечу против…

— Я, право же…

— Или, по-твоему, я стал слишком толстым и медлительным?

— Нет, я и не думал оскорбить тебя. — Губы сэра Ника растянулись в том, что он, очевидно, считал приятной улыбкой. — Значит, ты не хочешь оставаться в стороне, старый дружище? Отлично, пусть будет так! Только убери свои кружевные манжеты — вот так, под рукава! А то они запутаются в рукоятке, и тебе конец. И никогда не носи шпагу с серебряным эфесом — он плохо скользит и поворачивается в руке. Ты готов?

— Да.

Сэр Ник проверил, свободно ли шпага вынимается из ножен и поправил пояс.

— Я беру на себя Длинноногого с зеленой лентой, — заявил он, — а ты займись другим. Пошли!

Сэр Ник открыл дверь и вышел своей мягкой бесшумной походкой. Джордж последовал за ним, свернув налево мимо круглого окна.

— О Боже мой! — простонал аптекарь, сложив руки, словно в молитве, и бегая по маленькому помещению в черной ермолке и длинном черном халате.

Постороннему его поведение показалось бы абсолютно непонятным.

Дело в том, что мастер Уиннел был серьезным и добропорядочным горожанином, он всегда двигался величавой походкой и снисходительно кивал встречным. Неужели он осмелится выйти на улицу в своем черном одеянии, чтобы наблюдать за обыкновенной потасовкой?

Но, хотя Уиннел много слышал о фехтовальном мастерстве сэра Николаса Фентона, он никогда не видел его в деле, а за такое зрелище аптекарь был почти что готов пожертвовать жизнью.

Разумеется, человеческая натура победила.

— Боже! — в последний раз проблеял аптекарь и, пригнувшись, вылетел из помещения, рассчитывая спрятаться за длинным каменным корытом, куда торговец сеном наливал пойло для лошадей. Оттуда ему будет видно место встречи сэра Ника с Длинноногим.

Сэр Ник медленно приближался к арке. Длинноногий, все еще стоявший, прислонившись к стене и жуя соломинку, сделал внезапное движение.

Этот человек отличался быстротой и ловкостью пантеры или ярмарочного акробата. Одним прыжком вбок, подогнув колени, он очутился на середине арки, преграждая вход в нее. Вокруг него поднялось облако бурой пыли.

Сэр Ник остановился на расстоянии шести футов от Длинноногого. Если бы он бросил взгляд направо, то заметил бы глазеющих наблюдателей и черную ермолку аптекаря, высовывающуюся из-за корыта. На другом конце аллеи, у ворот с остроконечной оградой, послышался звон клинков, возобновившийся после небольшой паузы.

Однако никто не повернулся в ту сторону,

« Любой дурак, — думал дрожащий аптекарь, глядя на длинные руки и ноги Забияки, — поставил бы на него золотой против пенни. И все же… «

С более близкого расстояния сэр Ник мог разглядеть покрытую пятнами и черной щетиной физиономию Длинноногого и даже его гнусную усмешку. Слезящиеся глаза поблескивали под сломанными полями шляпы. Голос бандита, резкий и громкий, прозвучал несколько смягченно:

— Вы хотели бы пройти здесь, мой маленький джентльмен?

— Безусловно, даже если для этого придется пройти через твои тухлые кишки, — ответил сэр Ник. — Кто ты такой, подонок?

Длинноногий выплюнул соломинку и самодовольно выпрямился. Слова его звучали презрительно, словно щелчок пальцами.

— Я — Забияка, — заявил он, хлопнув себя кулаком по груди, — который может попасть плевком в шею летящей птицы, а здесь я нахожусь для того, — его губы скривились в усмешке, — чтобы проделать с тобой то же самое, малыш!

— Вынимай шпагу, Забияка, — рявкнул сэр Ник, — и тогда посмотрим!

Клинки одновременно вылетели из ножен. Солнце на мгновение блеснуло на них, перед тем как вновь скрыться за серыми облаками. Длинноногий прыгнул сначала влево, затем вправо, словно кружа вокруг противника и сбивая его с позиции. Однако пока он не рисковал делать прямой выпад.

Сэр Ник стоял боком к противнику, выставив вперед согнутую в колене правую ногу и отставив назад левую. Но хотя острие его шпаги было устремлено в сторону Длинноногого, рукоятка оставалась близкой к телу.

— Ну! — бормотал аптекарь. — Ну же!

Однако клинки не соприкасались друг с другом. Сэр Ник оставался неподвижен. Забияка из Эльзаса, согнув длинную руку, делал шпагой в воздухе короткие, словно нащупывающие движения.

Внезапно Длинноногий сделал резкий выпад в третьей позиции на полную длину руки, целясь в правую сторону груди противника. Послышался лязг стали, когда сэр Ник парировал удар движением руки на шесть дюймов вправо. Но даже проворство Забияки не могло помочь ему вернуть правую ногу в устойчивую позицию, прежде чем сэр Ник сделал ответный полувыпад в четвертой позиции.

Клинок вонзился в кожу неподалеку от сердца, но рана была настолько неглубокая, что лишь еще сильнее взбесила Длинноногого.

— Черт бы тебя побрал! — выругался он и также нанес удар в четвертой позиции, метя в левую сторону груди противника. Рука сэра Ника метнулась влево. Он парировал выпад, но так близко к телу, что клинки со свистом скользнули друг о друга.

Еще дважды клинки со звоном скрестились, отчего у мастера Уиннела по голове забегали мурашки. Затем он увидел страшное зрелище,

Это был» секретный» botte, являвшийся таковым лишь потому, что у людей не хватало времени изучить его как следует. Во время ближнего боя, когда вы вынуждены ограничиваться полувыпадами, противник обычно недооценивает пределы досягаемости ваших ударов. Но если вы придвинете отставленную левую ногу к правой, как это сейчас сделал сэр Ник, то, при наклоне, ваше тело становится длиннее, а рука со шпагой устремляются вперед на большее расстояние…

Таким образом острие шпаги сэра Ника Фентона устремилось в живот противника, словно атакующая змея.

— Давай! — завопил аптекарь, тряся головой, отчего его очки свалились в корыто.

Только проворство Длинноногого спасло ему жизнь. Он даже не пытался парировать удар, а просто отскочил под арку на шесть-семь футов. Неумолимый сэр Ник двинулся за ним, чтобы убить или самому быть убитым.

Забияка «приземлился»в тоннеле около двойного ряда пожарных ведер, шатаясь, но все еще охваченный воинственным духом. Он сделал два шага назад, но остановился, завидев парик и шляпу сэра Ника, движущегося ему навстречу с раздувающимися ноздрями и с усмешкой на губах.

— Сто-о-ой! — пробормотал сэр Ник, растягивая слово. — Стой, Забияка!

Дыхание с шумом вырывалось из его груди. Парик мешал ему, съехав на один глаз, и он поправил его.

Длинноногий настороженно присел, но его убогий умишко предвкушал радость победы. Левая рука незаметно скользнула к карману, в котором лежала наготове горсть гравия, смешанного с песком.

— Ну? — крикнул он. — Покажи-ка, где дыра в твоих кишках!

Длинноногий намеревался бросить гравий с песком в глаза сэру Нику и сразу же нанести ему удар. Но этот трюк мог оказаться успешным только при максимальной точности броска, чтобы пыль не попала в глаза самому Забияке.

Гравий с пылью вылетел из левой руки Длинноногого. Сэр Ник, все еще держащийся левой рукой за парик, резко дернул его вниз, закрыв лицо им и шляпой, словно щитом. Сразу же после этого он отшвырнул парик и шляпу как раз в тот момент, когда Длинноногий сделал полный выпад во второй позиции с правого бедра.

Рапира сэра Ника устремилась вперед, парировав выпад справа. Затем, прежде чем Длинноногий успел отпрыгнуть, острие взвилось вверх под косым углом.

Шпага сэра Ника пронзила горло Длинноногого рядом с подбородком, проникнув сквозь небо в мозг.

Сэр Ник изо всех сил тянул шпагу к себе. В конце концов ему удалось ее высвободить, но при этом кровь забрызгала ему кисти рук и манжеты.

Примерно полсекунды Длинноногий стоял, раскачиваясь. Затем кровь хлынула у него из глаз, ноздрей, рта и раны в горле. Он пытался шагнуть в сторону, но замертво свалился лицом вниз на двойной ряд кожаных пожарных ведер. Большинство из них выдержало его вес, хотя и накренилось, но два ведра опрокинулись, и вода, смешиваясь с кровью, растеклась по грязной земле.

Сэр Ник смотрел на труп, вытирая пот с лица бархатным рукавом. Заметив валявшиеся в пыли его парик и шляпу, он шагнул к ним.

«В таких делах, — думал он, — не стоит полагаться на одну шляпу. Парик тоже следует использовать — замаскировать им лицо и через секунду отбросить, дабы развеять пыль, которая может ослепить…»

Внезапно сэр Ник обернулся, услышав шум. Затем, с головой, покрытой только короткой черной щетиной, окровавленными руками, манжетами и шпагой, он выбежал из тоннеля и помчался по аллее, пробежав мимо бессвязно бормочущего аптекаря, отбросившего осторожность и вышедшего из-за корыта в мокрых очках.

У Джорджа были неприятности.

Он тяжело дышал, стоя спиной к воротам с остроконечной оградой. Его противник — еще один эльзасский громила — отчаянно наступал. Вокруг них клубились тучи пыли.

Сэр Ник остановился, отмеряя расстояние на глаз. Затем он сделал выпад. Острие шпаги уперлось ниже левого плеча бандита. Тот дернулся, как рыба на крючке, и застыл напротив Джорджа.

— Опусти шпагу! — скомандовал сэр Ник. — Не то я воткну свой клинок тебе в сердце, прежде чем ты успеешь сказать «Боже!» Джордж, ты тоже опусти шпагу, но не раньше, чем он это сделает.

Рука Забияки Второго, все еще сжимающая шпагу, медленно опустилась на бок. Когда сэр Ник увидел эту шпагу, его дружеские чувства к Джорджу и восхищение им возросли вместе с черной ненавистью к его противнику.

Это была старомодная шпага, куда более длинная и тяжелая, чем у Джорджа, с заостренными гранями клинка. Противостоять такому оружию было детской игрой, имея должные знания и мастерство. Однако Джордж, знакомый только с современным ему фехтованием, и к тому же разодетый в пух и прах, дрался как дьявол, держа противника на расстоянии в течение долгих трех минут.

За плечом бандита сэр Ник мог видеть бледное, покрытое потом лицо Джорджа.

— Я Ник Фентон, — сказал он, тыча острием шпаги в спину громилы, так что тот изогнулся от боли. — Думаю, ты меня знаешь?

— Я тебя знаю, — прогнусавил бандит, — как развратную свинью, содержателя папистской шлюхи…

— Признаю все это, рискуя еще сильнее тебя шокировать. Но слышал ли ты когда-нибудь, чтобы я нарушал свое слово?

— Нет, никогда, — после небольшого колебания прозвучал ответ.

— Так вот, мошенник, я отойду назад на пять длинных шагов. Тогда поворачивайся и дерись.

— И пускай Господь дарует мне победу над филистимлянином![57]

Каблуки сэра Ника так тяжело ступали в пыли, что пять его шагов были отчетливо слышны. Нарушение слова (исключая измену женщине) он считал единственным грехом. Нечестной игры он не опасался, полностью уверенный в своих возможностях постоять за себя.

Сэр Ник быстро повернулся ко второму эльэасцу, крепкому парню примерно одного с ним роста. Его гладкие сальные волосы, слегка тронутые сединой, были острижены чуть ниже ушей. Старый шрам от тесака оставлял приподнятым левое веко. Верхние зубы были редкими и неровными.

— Ты, наверное, пуританин, Меченый? — вежливо осведомился сэр Ник. — Как все бандиты и мошенники Эльзаса?

— Двадцать пять лет назад, когда ты еще без штанов ходил, я служил в могучей парламентской армии. Если бы Господь не обрушил на меня несчастья в царствование недостойного короля…

— Кто когда-нибудь слышал, — усмехнулся сэр Ник. — чтобы круглоголовый умел обращаться со шпагой?

Рассвирепевший Меченый ринулся в бой.

Это нельзя было назвать боем — сэр Ник просто играл с противником, смеясь над ним. Меченый пытался фехтовать в новом стиле, стоя боком, помня об ударе сверху, который его первый противник парировал с таким трудом. Но он забыл, что современная рапира не уступает в твердости его тяжелому клинку.

Целясь в грудь сэру Нику, Меченый обнаруживал, что его клинок отшвыривают в сторону, словно перышко. Снова и снова он наносил удар в никуда. «Легче, легче», — думал сэр Ник, рванувшись вперед и заработав царапину на носу, из которой капнула единственная капля крови. Это подействовало на Меченого именно так, как рассчитывал сэр Ник.

Меченый отвел руку назад и поднял ее вверх для старомодного удара, оставив открытой правую сторону тела, куда сэр Ник и направил полный выпад. Клинок пронзил подмышку и, отклонившись влево, наткнулся на одну из костей позвоночника.

Покачнувшись на каблуках, Меченый, выпрямился, когда сэр Ник вытащил рапиру назад. Полсекунды бандит стоял неподвижно. Было сомнительно, что он в состоянии поднять правую руку, которая, однако, все еще сжимала шпагу.

— Берегись собаки сзади! — крикнул Меченый, используя старейший трюк дуэлянтов, и показывая левой рукой на нечто, якобы находящееся позади сэра Ника. Во время крика фальшивые зубы вылетели у него изо рта и грохнулись в пыль, оставшись целыми.

Сэр Ник, на мгновение утратив бдительность, глянул через плечо. В ту же секунду Меченый, несомненно, хранимый пуританским Богом, промчался мимо сэра Ника и словно на крыльях устремился к арке, оставляя за собой капли крови.

Сэр Ник пустился в погоню, несясь вперед огромными прыжками и не обращая внимания на колющую боль в спине. Но Меченый несся с нечеловеческой скоростью. Он пробежал мимо мертвого товарища, не поскользнувшись в воде, которая уже почти высохла, и вылетел на переполненный Стрэнд, где его снова постигла удача.

Пересечь эту улицу обычным способом было трудно, если не невозможно. Но телега, везущая в западном направлении бочки с пивом, сцепилась колесами с повозкой с овощами, едущей в ту же сторону. Возницы осыпали друг друга бранью и хлестали бичами. Приближавшиеся с противоположной стороны два портшеза и телега с ячменем остановилась, так как носильщики и возница решили понаблюдать за потасовкой.

В узкое пространство между ними ринулся Меченый, все еще со шпагой в руке, и исчез на другой стороне улицы как раз в тот момент, когда колеса с грохотом расцепились. Телеги покатились дальше, а сэр Ник уже не мог перебежать улицу.

Тем временем Джордж, вложивший шпагу в ножны, сидел у кирпичной стены, ожидая, пока к нему вернется дыхание. Когда Меченый и сэр Ник побежали по аллее, он вскочил на ноги, словно был сделан из резины. Забыв о своем грязном и потном лице, Джордж подобрал фальшивые зубы Меченого, очевидно, в качестве сувенира, опустил их в карман и с неожиданным проворством помчался вслед.

Пробегая под аркой, Джордж задержался, чтобы подобрать зеленую ленту со шляпы убитого и сунуть ее в тот же карман. Он так же поднял шляпу и парик сэра Ника и стал чистить их на ходу.

Выйдя на Стрэнд, Джордж нашел своего друга, в бешенстве топавшего ногами перед нескончаемой вереницей повозок.

— Этот пес убежал на другую сторону! — Сэр Ник проглотил слюну. — Где я его теперь найду?

— Нигде, Ник, так что, пожалуйста, успокойся!

Кое-как пристроив парик на голове друга, Джордж пытался привести его в чувство.

— Ник, — заговорил он, указывая в сторону Темпл-Бара, — там находится множество аллей и переулков, по которым этот мошенник может вернуться в Эльзас. А очутившись там, он в безопасности.

— Потому что это убежище?

— Не только, Ник. Даже рота солдат с кремневыми ружьями не посмеет туда сунуться!

— Зато я посмею!

— Нет, Ник, — спокойно возразил Джордж. — Я тебе не позволю.

— Не позволишь? Каким образом?

— Вот таким! — ответил Джордж и внезапно обхватил сэра Ника сзади своими могучими руками.

— Пусти, черт бы тебя побрал!..

Сэр Ник пытался вырваться, но не мог этого сделать. Они кружились у стены, ударялись о нее, но, казалось, не привлекая ничьего интереса.

Конечно, уличные воры видели, как торчит набитый кошелек в кармане сэра Ника, и в обычных условиях могли бы подобраться к нему и вскрыть карман ножом, чтобы кошелек незаметно упал к ним в руки. Но сейчас даже мальчишки и полоумные не осмеливались приблизиться.

Когда вы видите джентльмена с окровавленными руками и шпагой, молча и бешено вырывающегося из железных объятий другого джентльмена, то это слишком серьезно, чтобы рисковать. Констебль, завидев происходящее, тут же исчез. Только магистрат — ибо эти люди большей частью были суровыми и непреклонными — мог бы осмелиться вмешаться.

— Клянусь Богом, Ник, — пыхтел Джордж, — я буду держать тебя, пока твои мозги не остынут!

— Да неужели? — осведомился сэр Ник, которому удалось освободить одну руку.

Джордж тут же поймал ее снова. Они продолжали бороться, откатившись к сточной канаве и скрипящим повозкам, когда левая нога сэра Ника внезапно ударила что-то или кого-то.

Единственным, осмелившимся к ним приблизиться (большинство скользило мимо, опустив головы и устремив взгляд на землю), был юный чистильщик обуви, несший вместе с многочисленными тряпками оловянную банку с сажей, смешанной с прогорклым маслом. Колено сэра Ника отправило его на мостовую, содержимое банки расплескалось и потекло в канаву.

— Ну-ну! — ласково произнес сэр Ник. Его руки обмякли. Джордж, повернув друга к себе, увидел, что его глаза обрели осмысленное выражение. — Я не хотел тебя ударить, малыш.

Джордж разжал объятия. Сэр Ник опустился на колени, чтобы помочь подняться испуганному чумазому мальчишке.

— Ты испугался шпаги — давай спрячем ее в ножны. Вот деньги — они твои.

Он вложил в руку мальчика горсть монет.

— Запомни, что я тебе скажу, — продолжал сэр Ник. — Когда ты вырастешь и станешь мужчиной, то по отношению к слабым и беспомощным всегда будь терпелив и ласков. Но если они окажутся дерзкими и наглыми… — его пальцы сжали руку мальчика, но сразу же ослабли, не успев причинить ему боль, — … то бей их по физиономиям без всякой жалости! — Тон его внезапно изменился. — Постой, я не причиню тебе вреда! Я…

Сэр Ник медленно выпрямился. Его колени дрожали. С помощью Джорджа он добрел до стены и сел около нее, закрыв лицо ладонями. Просидев так некоторое время, сэр Ник опустил руки.

— Джордж! — позвал он.

Лорд Джордж Харуэлл едва не подпрыгнул, ощущая во всем теле дрожь суеверного страха.

Голос совсем не походил на громовое рычание старины Ника! Это был тот самый серьезный, мягкий и вежливый голос, того же тембра, что и у Ника, но, казалось, принадлежащий какому-то старому философу, который озадачивал Джорджа весь день, пока не изменился в аптеке.

— Как мы сюда попали опять? — спросил загадочный голос. — Я помню лавку аптекаря, помню, как немного рассердился на тебя из-за какой-то чепухи, а больше не могу вспомнить ничего.

Профессор Фентон открыл глаза и осмотрелся вокруг. Он чувствовал себя потрясенным, как будто испытал неприятное переживание, — вот и все.

Джорджу отчаянно хотелось помолиться, хотя он скорее умер бы, чем признал это. К тому же он мог вспомнить только заупокойную молитву, которая едва ли подходила к данной ситуации.

— Ну и что? — воскликнул Джордж с притворной веселостью. — Значит, то, что ты забыл, занимает менее десяти минут.

— Десяти минут! — повторил Фентон.

Его взгляд блуждал по фронтонам домов. В окне одного из них по-прежнему торчала растрепанная неряха лет шестнадцати, одетая более чем скудно, которая, опершись локтями на подоконник, допивала кружку пива.

— Ты всего лишь убил одного человека и ранил другого, — успокаивающим тоном продолжал Джордж. — Да не смотри ты с таким ужасом ни на меня, ни на свои руки! Тебя не арестуют за убийство Длинноногого, а только поблагодарят за то, что ты избавил палача от работы. Он ведь из Эльзаса и, следовательно, уже приговорен.

— Но…

— Тебе прежде всего нужно как следует поесть, Ник, — дружелюбно заявил Джордж. — У меня самого пусто в брюхе! Столовая «Жирный каплун» от нас меньше чем в десяти ярдах. Держись за меня, дружище, а то ты еще слаб, и я по дороге расскажу тебе кое-что интересное.

— Да, но…

Джордж, посмотрев направо, внезапно умолк. Лицо его залила краска.

— Ник! — тихо сказал он. — Посмотри туда! Подъезжает твоя собственная карета, а в ней сидит Мег Йорк, стучит в окно и улыбается. Как по-твоему, Ник, — его голос дрогнул, — могу я подойти и поговорить с ней?

Глава 8. Глава «Зеленой ленты»

Помещение столовой под вывеской с изображением жирного каплуна было хотя и просторным, но тусклым и темным, за исключением пламенеющих алым цветом углей в очаге сзади, откуда распространялся жар, выходя наружу сквозь открытые окна.

«Темно как в преисподней», — подумал Фентон, в то время как Джордж усаживался за один из длинных темных столов. Мрачная комната с кроваво-красным мерцанием огня наводила на мысли о встрече с дьяволом. Неужели она суждена ему вновь?

— Садитесь и веселитесь, джентльмены! — пригласил хозяин таверны, толстяк с закатанными выше локтей рукавами и широким поясом с медной пряжкой. — Как я могу удовлетворить ваш аппетит?

— Мне подайте хорошего каплуна и четырех голубей, — ответил Джордж. — Надеюсь, они достаточно жирные и тают во рту?

— Здесь других не подают, сэр, — надменно промолвил хозяин.

— Что касается этого джентльмена, — продолжал Джордж, глядя на Ника, задумчиво уставившегося на стол, — то для него подойдет мясной пирог с подливой и кусок говядины. А для нас обоих — кувшин лучшего Канарского.

Фентон только начал обретать способность радоваться жизни с тех пор, как они увидели карету, где ехала Мег.

Их разговор с Мег, происшедший несколько минут назад, повернул развитие событий в новом, более опасном направлении. Фентон думал, сможет ли он когда-нибудь расслабиться и не ощущать нависшей над собой угрозы? Его память вернулась к тому моменту, когда они с Джорджем влезли в карету по просьбе Мег.

— Ходить пешком так ужасно! — сказала она. — Вам идти только несколько ярдов? Ничего, все равно садитесь, и мы сможем поболтать.

Карета представляла собой чудовищных размеров ящик на колесах выше человеческого роста, изогнутый внизу и поддерживаемый огромными кожаными ремнями. Двумя гнедыми лошадьми правил кучер в парике. Весь экипаж сверкал позолотой вплоть до башенки на крыше и гербов сэра Ника под стеклянными окнами.

— П-прекрасная мадам, — пробормотал запинаясь Джордж, чье лицо побагровело в присутствии той, кого он обожал. — Я не хотел бы… вторгаться…

Поднявшись на ступеньки кареты, Джордж опустился на темно-бордовое сиденье напротив Мег, которой доставляло удовольствие дразнить его.

— Джордж! — ласково промолвила она. — Разве слово «вторгаться» может относиться к вам?

Фентон легко вскочил в карету и сел рядом с Джорджем.

Мег производила впечатление леди, проведшей утомительный день, но так ничего и не купившей. Ее меховая накидка, муфта и шляпа лежали рядом с ней. На молодой женщине были платье в вертикальную красно-белую полоску с очень низким вырезом, отделанным черными кружевами, и алая юбка с золотыми арабесками.

Однако, несмотря на усталый вид, она сохраняла всю свою привлекательность. Фентон чувствовал это, испытывая смутное беспокойство. Взгляд ее серых глаз, полуприкрытых длинными ресницами, скользнул по нему и, как бы незаинтересованно, тотчас же изменил направление.

— Высокая репутация этой Новой биржи, — устало произнесла Мег, — не соответствует товарам, там продающимся. Я хотела купить какое-нибудь простое платье вроде этого старья, которое, как говорят, мне к лицу.

Она утомленно потянулась, а когда опустила руки, то ее декольте скрывало еще меньше, чем до сих пор. Фентон попытался спрятать в карманы окровавленные руки. Но Мег заметила их, как замечала все вокруг нее. Внезапно она склонилась вперед.

— Фи! Ты опять дрался на дуэли! — воскликнула Мег, отшатнувшись со страхом и отвращением. Хотя страх (за Фентона) был достаточно искренним, всякий, кроме Джорджа, мог бы заметить скрывающиеся под ним бешеные гордость и радость. — И опять победил, но в один прекрасный день тебя убьют, и мне будет… о, ужасно весело!

— Будь я проклят! — запротестовал Джордж, покраснев еще сильнее.

— Любезный Джордж, вам известна разница между жизнью и смертью?

Фентон выпрямился.

— Джордж, — заговорил он, — она просто пытается смеяться над тобой. Если она сделает это снова, ответь ей какой-нибудь колкостью. Это ей пойдет только на пользу.

Мег быстро повернулась к Фентону.

— Ты с твоим злым языком… !

— Ты бы, наверное, плясала от радости на моих похоронах, Мег.

— Не только плясала, но и пела бы, — Мег откинулась назад и отвела взгляд. — Ник, — заговорила она, — неужели ты совсем ничего не помнишь?

— О чем?

— О том, что происходило меньше двух лет назад, когда у нас был дом в Эпсоме? Твои друзья бывали там: Джордж (я сожалею о том, что сказала вам, Джордж), милорд Рочестер, сэр Карр Скроуп и толстый старик, который просил нас называть его просто мистер Рив. Вы все были отъявленными роялистами, сыновьями и внуками тех, кто находился там с тех пор, как королевское знамя было поднято в Оксфорде[58].

На ресницах Мег заблестели непритворные слезы.

— Я не хочу говорить ничего дурного о Лидии, Ник. Но мои отец и дед, в отличие от ее отца и деда, не были ханжами-пуританами. Мой отец, капитан Чарлз Йорк, был братом отца Лидии. Даже после того, как их победили, многие из них не покинули Англию и не признавали Оливера лордом-протектором. Им было не на что надеяться, но они не покорились! Встречая железнобокого, они бросались в бой и сражались, пока кто-нибудь не падал замертво. Вскоре никого из них не осталось — в том числе и капитана Йорка.

Мег сидела прямо, плечи ее вздрагивали, в глазах застыло мечтательное выражение.

Фентон хотел заговорить, но сдержался.

— Неужели ты не помнишь, как круглоголовые торчали в каждом закоулке с пикой или шпагой, а роялисты у них на глазах бросали в бокал вина хлебный мякиш и провозглашали тост: «Пошли, Боже, этот мякиш как следует на дно!»[59]

— Я… я помню этот обычай.

— Обычай, но не Эпсом? Ты должен его помнить, Ник! Ты сидел с друзьями в маленькой столовой. — Глаза Мег высохли, теперь она ощущала гордость. — Я стояла на стуле, поставив одну ногу на стол, набросив на колено нижнюю юбку, держала в руках лиру и пела песню кавалеров, заставляя ваши лица гореть от волнения.

Мег сама была взволнована до глубины души. Откинув голову, так что локоны ее черных глянцевых волос почти коснулись плеч, она перебирала рукой воображаемые струны. Румянец заиграл на ее щеках. Губы и глаза отражали все чувства, вызываемые в ней словами песни, — от презрения до торжества.

Приветствуй беду, попирая гробы

И пурпур и злато короны!

О дружбе и добром вине позабыв,

Блюди Оливера законы!

Хоть меч, что изменников шлемы громил,

Подальше ты спрятал давно,

От мертвых товарищей тост ты прими:

«Пошли этот мякиш на дно!»

В песне были и другие куплеты, но Мег не смогла продолжать. Пыл внезапно оставил ее. Откинувшись назад, она закрыла лицо руками.

Джордж смотрел на нее с благоговейным восторгом.

— Какая вы необыкновенная женщина, мадам! И какой актрисой вы могли бы быть!

— Ты забываешь, — вежливо заметил Фентон, — что она уже ею является.

Джордж повернул к приятелю лицо, покрасневшее на сей раз от гнева.

— Если бы такое сказал кто-нибудь, кроме тебя… !

— О, ее роялистские чувства достаточно искренни! Чарлз Йорк был славным и доблестным человеком — да будет зеленой трава на его могиле! — Фентон хладнокровно обдумывал ситуацию. — По-твоему, я не ощущаю ее очарования? Не жажду заключить ее в объятия даже на глазах у толпы? — При этом пальцы Мег слегка дрогнули. — Но неужели ты не замечаешь, Джордж, как она наблюдает сквозь пальцы за произведенным ею впечатлением?

Мег убрала руки от лица и с ненавистью глянула на Фентона заплаканными глазами.

— Я отправляюсь в «Кокетство»— магазин мистера Плавера в Чипсайде, — заявила она. — Не соблаговолите ли покинуть эту карету?

Фентон игнорировал этот вопрос.

— Если бы это было только кокетством… — Он не закончил фразу. — Ты воспламеняешь и смущаешь людские души, Мег. Джордж, например, хочет спросить у тебя…

— Ник! — в ужасе зашептал Джордж, ощущая себя на краю пропасти, — Бога ради, замолчи! Не теперь!

— Спросить? — изумленно осведомилась Мег.

— Ник, пожалуйста…

— Нет-нет, эту проблему нужно решить. — Он сделал паузу. — Мег, ты посылала Китти в «Голубую ступку» на Аллее Мертвеца купить мышьяк?

Удивление Мег было столь велико, что даже Фентон мог поручиться за его искренность.

— Мышьяк? Яд? — переспросила Мег. — Очевидно, чтобы отравить тебя? Думай обо мне, что хочешь, только не это! Что касается Китти… — Ее щеки вновь покраснели. — Я должна ревновать и к ней? Кто эта Китти? Как ее фамилия?

— Китти Софткавер. Она кухарка в нашем доме.

Мег с отвращением пожала плечами.

— Мне делать из кухарки наперсницу? Я никогда даже не видела эту девку! — Мег улыбнулась, не открывая рта, эта улыбка была хорошо знакома Фентону. — Ты считаешь, что мы с ней в заговоре?

— А как иначе?

— Как ты знаешь, у меня много пороков. Но мои интересы направлены на то, чтобы заполучать мужчин, а не убивать их.

— Признаюсь, что я об этом не подумал, — насмешливо промолвил Фентон. — Но, прости за напоминание, у тебя много драгоценностей, а эта девушка…

— Полагаю, ты к не неравнодушен?

— Вовсе нет. Она меня шокирует, — Фентон употребил этот глагол в старинном смысле, как «вызывает отвращение», — так же, как вроде бы и тебя. Но Китти воровата и любит яркие камешки. Наверное, ты дала ей кольцо или браслет…

— И подвергла риску свою шею? Фи!

— Все же девушка — несомненно, Китти, — дала аптекарю описание пославшей ее леди, и это описание в точности соответствует тебе.

Мег бросила на него странный взгляд.

— Как много тупости даже в самых проницательных мужчинах! — воскликнула она. — Станет ли любая женщина, посланная купить яд, давать правильное описание пославшего ее? Если она и описывает кого-нибудь, то с целью навлечь подозрение на невиновного! Надеюсь, эту… не хочу называть ее по имени… высекут как следует!

Эти слова сменила затяжная пауза.

— Джордж, — заговорил Фентон, — мадам Йорк делает дураков из нас обоих. Нам лучше уйти.

Джордж открыл дверцу кареты, неуклюже шагнул на ступеньку и прыгнул вниз. Рядом с каретой он увидел молчаливую группу людей. Впрочем, толпа никогда не останавливала кареты и не била камнями стекла, если внутри сидела хорошенькая женщина, а просто пожирала ее глазами, не причиняя никакого вреда.

На ресницах Мег вновь блеснули слезы.

— Это прощание, Ник, — сказала она Фентону. — Ты, конечно, понял, что я солгала, говоря, что должна задержаться еще на одну ночь, чтобы собрать вещи. Вечером ты уже не найдешь меня в своем доме.

— А я никогда не перестану думать, — ответил Фентон, — что ты — Мэри Гренвилл.

Он склонился, чтобы поцеловать ей руку, но неожиданно обнаружил, что целует губы, упершись коленом в бархатную обивку сиденья. Когда Фентон вырвался из ее объятий и встал на ноги, ум его снова был в смятении. Однако он скользнул вниз на ступеньку и соскочил на землю.

— Если ты будешь нуждаться во мне, в чем я не сомневаюсь, — шепнула Мег, высунувшись из окна, — то ты узнаешь, как меня найти. Ибо ты и я связаны воедино!

Фентон скомандовал кучеру, пока Джордж отгонял зевак. Хлыст возницы щелкнул, тяжелая карета дрогнула, но не могла двинуться из-за стоящих впереди людей. Джордж и Фентон, стараясь не задеть никого ножнами, стали пробираться сквозь толпу.

— Ник, — буркнул Джордж, глядя на мостовую. — Она любит тебя.

— Нет! Выслушай меня. Во-первых, мне не нужен никто, кроме Лидии. Во-вторых, ты не знаешь Мег. Выполняй ее капризы, давай ей деньги, дари драгоценности, платья и безделушки, и она полюбит тебя тоже!

На лице Джорджа надежда боролась с недоверием.

— Ты и впрямь так думаешь?

— Конечно! Кроме того, мне не понравилось упоминание об этом капитане Дюроке, которого Мег охарактеризовала, как «состоявшего в личной охране французского короля».

Рука Джорджа вцепилась в рукоятку шпаги.

— С тобой, — продолжал Фентон, — она окажется в хороших руках. Но тебе не следует спешить, Джордж! Она уедет из моего дома сегодня вечером — раньше, чем я думал. Ты должен прийти туда, говорить смело и не заикаться, иначе ты ее потеряешь. Ну что, дружище, попытаешь счастья?

Джордж несколько секунд колебался, затем поклялся сквозь зубы, что наберется храбрости и сделает, что сказал ему Фентон.

— Отлично! Теперь, пожалуйста, расскажи мне, что произошло в Аллее Мертвеца, когда я… потерял память?

Джордж поведал ему обо всем коротко, но ясно.

Фентон, моментально анализируя и раскладывая по полочкам все обстоятельства, понимал, что ему грозит страшная опасность.

Они были в лавке аптекаря, который сообщил им описание Мег, данное ему Китти. Джордж рассвирепел и набросился с угрозами на аптекаря, а Фентон, всего час назад абсолютно хладнокровно выяснявший запутанные отношения со слугами, внезапно рассердился на Джорджа. Сэр Ник в тот момент одержал в нем верх, полностью завладев им, когда он выглянул в окно и увидел зеленую ленту партии милорда Шафтсбери.

Однако Фентон знал, что подлинное объяснение лежит глубже. В действительности он вовсе не сердился на Джорджа. Гнев охватил его, впустив душу сэра Ника, из-за обвинения, выдвинутого против Мег Йорк. Очевидно, они оба больше любили Мег, даже если называть это чувство низменной страстью, чем могли сознавать.

Самое страшное заключалось в том, что если раньше, чувствуя пробуждение в себе сэра Ника, Фентон заставлял себя держать крышку гроба, не позволяя останкам мертвеца выбраться наружу, то теперь он ничего не почувствовал. В аптеке Фентон испытал простой приступ гнева, причем даже не такой сильный, как во время разговора с Джудит Пэмфлин и Китти Софткавер. Он хорошо помнил, как посмотрел в окно и увидел зеленую ленту, а дальше… полный провал. Прежде ему никогда не случалось терять память.

Впрочем, речь едва ли могла идти о полной потере. Подобно тому, как вдребезги пьяный на следующий день сохраняет какие-то туманные воспоминания, Фентон мог смутно припомнить худого бродягу, звон шпаг и чей-то крик: «Берегись собаки сзади!»В то же время…

Очевидно, происходило то, чего он опасался. Сэр Ник оказывался сильнее.

Его ум решительно протестовал против этого. Позволить давно умершему сумасброду проникать в его душу, возможно, на куда больший срок, чем десять минут, означало заставить дьявола довольно смеяться и, вероятно, потворствовать его намерениям. Нет, такого быть не должно!

Хладнокровно обдумав ситуацию, Фентон решил, что может победить сэра Ника, если только постоянно будет настороже. Это он и решил делать впредь. Почти в веселом настроении он последовал за Джорджем в таверну «Жирный каплун», где Джордж заказал цыпленка для себя, пирог с мясом для Фентона и кувшин Канарского для обоих.

Час полуденного приема пищи давно миновал. За длинными столами сидело очень мало клиентов, чьи силуэты призрачно вырисовывались на фоне раскаленного докрасна очага. В сумраке кровавые пятна на руках Фентона оставались незаметными.

— Джордж, — заговорил он после того, как заказ был сделан, и оба сидели, задумавшись, — я забыл поблагодарить тебя за…

— Да брось ты! — грубовато прервал Джордж.

— Не скажи! — настаивал Фентон. — Не знать, что, когда противник поднимает руку, нужно не парировать удар, а делать прямой выпад, и тем не менее выстоять три минуты против эльзасского Забияки…

— Пустое! — буркнул Джордж. — Я их не заботил. Они охотились за тобой.

— Я тоже так думаю. Все же давай поразмыслим об этом. Эльзасские головорезы выползают из своего убежища только для того, чтобы убить кого-нибудь за вознаграждение. Один из этих носил зеленую ленту. Кто же натравил их на меня?

Джордж удивленно воззрился на него.

— А у тебя есть на этот счет какие-то сомнения? Разумеется, сам милорд Шафтсбери.

Фентону сразу же припомнились утренние предупреждения Джайлса Коллинса: «Надеюсь, сэр, вы не пьете вино ни в» Дьяволе «, ни в» Голове короля «? Последняя таверна служила местом встречи членов клуба» Зеленая лента «. Он вспомнил и мрачноватую фразу Джайлса:» Вам сегодня, возможно, предстоит кровавая работа «.

Фактически, Джайлс одел его как раз для дуэли — без всяких кружевных украшений и перстней на правой руке. Все же Фентон не был до конца удовлетворен.

— Безусловно, — согласился он, нахмурившись, — я ненавижу милорда Шафтсбери, и все, что он делает. Но он могущественный человек, бывший лорд-канцлером до того, как в четвертый раз изменил королю. Кто я такой, чтобы стать его жертвой? Почему?

Лицо Джорджа вновь приняло озабоченное выражение.

— Боже, помоги нам! — воскликнул он, стукнув кулаком по столу. — Я думал что ты уже бросил свои фантазии. Ник, хороший специалист по душевным болезням…

— Да не нужен он мне, Джордж! Почему этот маленький мерзкий старикашка должен питать ко мне злобу?

Джордж заговорил успокаивающим голосом, словно обращаясь к ребенку:

— Ты этого не помнишь, Ник?

— Нет!

— Парламент, — начал Джордж, — сделал перерыв в работе…

— В ноябре прошлого года, — подхватил Фентон. — И не созван до сих пор.

— Отлично! — кивнул Джордж. Его глаза радостно блеснули. — Я еще вылечу тебя, дружище! Перерыв в работе парламента, — продолжал объяснять он, — не означает его роспуска. В ноябре палаты лордов и общин до такой степени перегрызлись, что заседая вместе в Раскрашенном зале…

— Черт бы тебя побрал! Мне все это отлично известно! Я хочу знать, почему милорд Шафтсбери…

— В тот вечер, — продолжал Джордж, — я был в галерее Раскрашенного зала, где висят пять больших гобеленов, изображающих победу над Троей. Сам не знаю, зачем я туда пришел; моя голова не приспособлена для политики. Ах да, вспомнил, я пришел туда, так как слышал, что готовится крупная склока, которая может оказаться забавным зрелищем.

— Ну?

— Джек Рэвенскрофт и я держали пари, погаснут свечи до окончания речей или нет. Свечи и впрямь светили тускло на высоких остроконечных окнах, над рекой висел осенний туман, но в двух каминах ярко горел огонь. Милорд Шафтсбери занял место у ближайшего камина. Его величество тоже там присутствовал.

— Король Карл? Почему?

— Понятия не имею. Но он пристроился у другого камина. Сегодня, Ник, когда мы увидели физиономию краснокожего индейца на знаке табачной лавки, то будь я проклят, но мне захотелось вскричать» сир!»В тот вечер король в точности походил на него, разве что он не скалил зубы, носил черный парик, и словно видел сразу все своими проницательными глазами. Помнишь, Ник?

— Я… Нет, не помню.

— Не помнишь, как ты поднялся со стула, — воскликнул Джордж, — показывая пальцем на милорда Шафтсбери, и произнес самую великолепную речь из всех, которые когда-либо сдирали с кого-нибудь кожу?

На сей раз озноб пробрал Фентона с головы до пят.

Каплун и голуби Джорджа уже давно крутились на вертеле над очагом. Мальчик-слуга поливал их жиром из половника, прикрыв лицо влажной тряпкой. Неподалеку от очага на железных цепях висели куски разделанной туши.

— Нет! — крикнул Фентон. — Эту речь произнес не я, а милорд Хэлифакс несколько лет спустя!

К счастью, до Джорджа дошла только часть его реплики.

— Не ты? Будь я проклят, ведь я же был там и слышал тебя! Все уставились на тебя, но ты уже так разошелся, что не мог остановиться.» Вот сидит, милорды и джентльмены, тот, кого именуют милордом Шафтсбери… «

— Ну и что я еще сказал?

— Не сбивай меня с толку! — огрызнулся Джордж, стараясь поточнее все припомнить. — У меня в голове застряли только начало и конец. Ах да… — Он хитро прищурился. — Скажи, Ник, было правдой то, что ты говорил о прошлом милорда Шафтсбери?

— О его прошлом? Что именно?

— Что милорд Шафтсбери в молодости и в начале Великого мятежа[60], был ярым роялистом и хорошо дрался в армии Карла I, пока…

Фентон выпрямился.

— Пока, — подхватил он, — этот тип, обладающий собачьим чутьем, не понял, что звезда короля закатывается. Как раз перед битвой при Нейсби[61], он перебежал к круглоголовым и стал благочестиво и ревностно распевать с ними псалмы…

— А при Эбботсбери? — подсказал ему Джордж.

— При Эбботсбери, — продолжал Фентон, — он проявил себя таким завзятым круглоголовым, что хотел сжечь заживи захваченный в плен гарнизон роялистов.

Жир капнул с вертела на угли, вызвав злобное фырканье и шипение в очаге, озарившем столовую зловещим красноватым сиянием.

— Но чутье и в дальнейшем его не подводило, — холодно и спокойно продолжал Фентон. — Во время Реставрации он снова превратился в роялиста, стоя с поклонами и улыбками (ибо иногда Шафтсбери бывает очень веселым человеком) среди депутации, приветствовавшей короля Карла II.

Снова капли жира зашипели в очаге.

— Нужно ли говорить, — осведомился Фентон, — как протекала его дальнейшая карьера? До сих пор он был только Энтони Эшли Купером — маленьким человечком с тремя именами. Однако усердная служба новому королю заработала ему титулы и милости, сделав графом Шафтсбери. Тем не менее, он опять почуял перемену ветра. Усиливающиеся крики:» Нет папизму!», общие требования изгнать герцога Йоркского, так как он католик, могли поднять бурю, которая сметет короля. И милорд переметнулся снова.

До этого момента Фентон холодно и бесстрастно перечислял факты. Но теперь он впервые коснулся теперешних событий. Отвернувшись, он плюнул на пол.

Джордж подпрыгнул от возбуждения.

— Ты все помнишь! — воскликнул он, дергая Фентона за рукав. — Так что можешь не валять дурака — никакой ты не сумасшедший! Когда ты произносил эту речь в парламенте, ты был мертвецки пьян — я же видел, как ты пять недель напивался до беспамятства. И теперь у тебя в голове мутится с похмелья, хотя ты это отрицаешь.

Поскольку это был простейший выход из положения, Фентон изобразил на лице кривую улыбку, предполагавшую согласие.

— Против милорда и его партии, — продолжал Джордж, — ты выдвинул шесть обвинений. Это была чистая политика, и я ничего в них не понял. Но в твоих словах, несомненно, кое-что было, так как отовсюду поднялись вопли, но ты затыкал рот противникам громким голосом или ловкими ответами, после которых они выглядели дураками. Но лучше всего был конец речи — я помню его слово в слово!

Джордж встал и протянул руку, словно указывая на призрак Шафтсбери, появившийся в озаренной кровавыми отблесками комнате.

—» Четырежды перебежчик, четырежды предатель! Трижды женатый и трижды добившийся успеха с помощью брака! Дважды возвышенный и дважды униженный! Но умрет он лишь однажды и сразу же будет проклят! Вот шпага, которая сможет приблизить этот момент!»

Джордж снова сел.

— Черт возьми, Ник! Поднялся такой шум, точно с крыши сдирали позолоту! А лорд Шафтсбери все это время спокойно сидел у камина, теребя носовой платок. Хоть он сам очень маленький, но носит огромный соломенный парик, еще больше моего. Шафтсбери посмотрел на тебя лишь один раз и один раз заговорил, обращаясь к милорду Эссексу (об этом мне сообщили позже):» Мне не нравится этот парень — ему надо преподать урок «.

— Урок, — медленно повторил Фентон.

Его рука машинально устремилась к затылку, как всегда в минуту раздумья. Натолкнувшись на парик и шляпу, он вознамерился снять последнюю, но вспомнил, что ее не полагается снимать в общественных местах, и вовремя удержался.

— Урок, — улыбаясь, подтвердил Джордж. — Как ты наверняка помнишь, это произошло три вечера спустя. Ты ехал верхом домой по полю, сопровождаемый только луной, после пирушки в» Белой лошади»в Чок-Фарм. Трое головорезов бросились на тебя из засады и попытались стащить с коня.

Фентон молча стиснул кулак.

— Не волнуйся! — успокоил его Джордж. — Насколько я понял, они не собирались тебя убивать. В их намерения входило всего лишь разбить тебе нос и отколотить дубинками, согласно обычным распоряжениям могущественного лорда.

— Меня восхищает умеренность лорда Шафтсбери!

Джордж почуял в его словах сарказм и усмехнулся.

— Можешь восхищаться собственной умеренностью, — сухо откликнулся он. — Одного негодяя на следующее утро нашли в канаве полумертвым после удара по голове его же собственной дубинкой. Второму, раненному в живот шпагой, еле удалось доползти до «Белой лошади». Третий спасся невредимым.

— Это я помню, — солгал Фентон.

Джордж придвинулся к нему ближе.

— Многие интересовались, — продолжал он, — почему ты не стал мстить. Несколько месяцев ты пьянствовал дома, изредка выезжая верхом на Пэлл-Молл или нанося визиты Мег Йорк в ее дом на Кинг-Стрит, пока не перевел ее к себе. Некоторые говорят, что Мег завлекла тебя в ловушку. Другие считают, что ты испугался…

— Ах вот как? — странным голосом осведомился Фентон.

Джордж бросил на него быстрый тревожный взгляд. Но когда Фентон повернулся к нему с улыбкой, показывая белые зубы под черной полоской усов, он успокоился. Фентон ощущал, что его ум абсолютно ясен и не чувствовал никаких следов присутствия сэра Ника.

— Ага! — облегченно вздохнул Джордж. — Вот, наконец, и наш обед!

К их столику направлялись толстый хозяин и следовавший за ним мальчик. Они несли на подносах дымящееся мясо. Джордж распахнул камзол, обнаружив висящий слева кинжал в ножнах, предназначенный для еды.

— Нет-нет, плачу я! — заявил он, когда Фентон потянулся к карману. — Ты и так весь день швыряешь золото направо и налево. Твое здоровье!

Фентон понял, что, заказав кувшин вина на двоих, каждый получал сосуд емкостью в кварту. Забывший дома нож получал его в дополнение к вилке.

Подняв кружку с канарским, Фентон сделал большой глоток и едва не задохнулся. Желтоватое вино оказалось таким крепким и приторно-сладким, что он еле смог проглотить его. Но более всего Фентона удивила молниеносная расправа Джорджа с каплуном при помощи исключительно кинжала. Кости он бросал в коробку, стоящую на полу. Процесс поглощения им голубей также заинтересовал Фентона, читавшего о подобном способе в книгах.

Приколов жирного голубя к подносу, Джордж разрезал его на четыре части и проглатывал каждую четверть с костями и всем прочим.

«Ну что ж, — сказал себе Фентон, — ты мечтал попасть в это столетие, так и веди себя соответственным образом!»И он вонзил нож в мясной пирог, оказавшийся, как и следовало предвидеть, размером с большую салатницу. Его новые зубы, крепкие, как у собаки, перегрызали ломти мяса, тонкие, но очень жесткие.

Однако жирная подливка, изготовленная Бог знает из чего, дала ему понять, что если он не прекратит есть, то его вырвет. Отложив нож и вилку, Фентон стал обдумывать план действий.

— Джордж! — позвал он.

За румяными и лоснящимися щеками Джорджа, быстро двигающимися в процессе пережевывания, послышался неопределенный звук.

— По-моему, — беспечно заговорил Фентон, — милорд Шафтсбери проживает в Тейнет-Хаусе на Олдергейт-Стрит. В какое время его можно застать в таверне «Голова короля»?

Проглотив последнюю четверть последнего голубя, Джордж запил его Канарским.

— Что касается этого, — ответил он, залезая под камзол и вытирая жирные руки о спину атласного жилета, где пятна не будут видны, — то милорд торчит там большую часть дня, за исключением заседаний в палате лордов или в Совете его величества. О, я забыл, что сегодня вторник, — добавил Джордж, — а по вторникам Шафтсбери всегда сидит в «Голове короля»с часу дня до полуночи. Он…

Фентон поднялся на ноги.

В глазах Джорджа отразился ужас, когда до него дошел смысл намерений друга.

— Я собираюсь, — объявил Фентон, — теперь же посетить «Голову короля».

Глава 9. «За здоровье короля!»

Головы, торчащие на шестах у Темпл-Бара, не были головами изменников. Они принадлежали неизвестным мертвецам, выловленным в реке или найденным в поле или на улицах. Если их не могли опознать, то им отрубали головы, вымачивали их в смеси уксуса с тминным семенем и надевали на шесты в надежде, что кто-нибудь их узнает.

Раскачивающиеся на ветру и взирающие сверху на серо-черную каменную громаду Темпл-Бара, они едва ли могли служить символом любезного приглашения в Сити.

По бокам большой арки Темпл-Бара, сквозь которую с грохотом проезжали экипажи, находились два прохода поменьше, служившие для передвигавшихся пешком.

По другую сторону Темпл-Бара, на углу Флит-Стрит и Чансери-Лейн, находилась таверна «Голова короля»с балконом, нависавшим над улицей.

— Послушай, Ник, — заговорил лорд Джордж Харуэлл. — Что касается милорда Шафтсбери…

Стоя внутри прохода на Флит-Стрит, Фентон оглядывался по сторонам. Но Джордж продолжал настаивать.

— Что ты намерен предпринять против него?

— Многое!

— Но что именно?

— Милорд Шафтсбери, — ответил Фентон, — был достаточно любезен, чтобы сказать обо мне: «Ему надо преподать урок». Отлично! Посмотрим, как понравится урок самому милорду.

— Ник, ты не посмеешь вызвать его! Он знатный лорд и…

— Как и твой отец.

— Верно, но мой старик редко бывает в Лондоне и ничего из себя не представляет. А тут совсем другое дело! Милорд Шафтсбери, несмотря на свою энергию…

— А она у него имеется?

— Да, когда он желает ее показать. Будь осторожен, Ник! Несмотря на свою энергию, милорд стар и страдает от язвы в боку. Он только посмеется над твоим вызовом. А теперь выслушай основную причину, по которой тебе не следует нападать на него сейчас.

Джордж указал пальцем на верхний этаж «Головы короля».

— Там, где милорд сидит с друзьями в комнате наверху, его охраняют пятьдесят шпаг. Думаю, что в доме найдутся и кинжалы. Они даже близко не подпустят тебя к нему.

— Будь уверен, мы до него доберемся!

Ветер стих, и засверкало солнце. Уличные вывески больше не грохотали, дым из множества труб на покатых крышах поднимался вертикально вверх, сажа перестала кружиться в воздухе.

«Вон там, на южной стороне, — думал Фентон, — вход в Темпл, рядом с ним кофейня» Радуга «. На нашей стороне, кроме» Головы короля «, расположены» Дьявол»и «Добрый король Венцеслав». С таким количеством гостеприимных таверн можно не удивляться, что толпа здесь меньше «.

Мимо, двигаясь на восток, вразвалку прошел коренастый юноша, в котором Фентон признал моряка по красным штанам, широкому поясу и короткому парику. На его руке было заметно пятно от пороха. На углу Чансери-Лейн и Флит-Стрит юноша остановился.

У сточной канавы посредине аллеи в притворно-скромной позе стояла молодая женщина в поношенном платье с очень низким вырезом, соломенной широкополой шляпе и с ярким искусственным румянцем на щеках. Она позволила одному веку опуститься и улыбнулась уголком рта. Моряк тут же одним прыжком перескочил через канаву. Рука об руку, словно репетируя танец, они зашагали по Чансери-Лейн.

— Красиво проделано! — одобрил Джордж, глядя им вслед. — Честное слово, это делает честь мистеру Пепису и военно-морскому флоту![62]

Фентон также проводил их взглядом. На Чансери-Лейн было много прекрасных домов, принадлежащих главным образом преуспевающим адвокатам; у их дверей стояли привратники с жезлами. Были там и дома похуже. Его интересовало, в каком именно доме Мег под покровительством капитана Дюрока…

— Переходим аллею, пока путь свободен, — сказал Фентон Джорджу.

Вскоре они уже находились у двери» Головы короля «.

— Говорю тебе в последний раз, — заявил Джордж. — Тебе не удастся проткнуть его шпагой…

— Шпагой? — обернулся к нему Фентон. — Кто говорит о шпаге? Я не намерен ее использовать.

— Но ты же сказал, что сам преподашь ему урок…

— Разумеется. И такой, что застрянет у него в глотке! Погоди, я забыл о трофеях!

— Каких трофеях?

— Шляпе с зеленой лентой и фальшивых зубах. Ты говорил, что подобрал их, и я вижу, что шляпа торчит у тебя из кармана. Пожалуйста, дай мне шляпу и зубы.

Джордж передал требуемые предметы, и Фентон спрятал их в левый карман камзола. Джордж молчал, так как ощущал неуверенность. Его спутник уже не был Ником, вышедшим из себя, но он не стал окончательно тем серьезным и вежливым ученым, который так озадачил Джорджа утром, хотя и начал походить на него.

Лицо Фентона слегка побледнело под загаром, но взгляд его оставался бесстрастным, как у судьи-вешателя.

— Будучи хлыщом и развратником, — заговорил он, — имею ли я право осуждать милорда Шафтсбери? Думаю, что да, потому что могу простить человеку все, кроме предательства. А этот самодовольный тип, как я уже говорил, четырежды менял хозяев.

— Ник, но таков обычай!

— Слава Богу, не мой!

— Ник, ради Бога…

Но Фентон уже открыл дверь.

Джордж, следовавший за ним, опустив голову, словно собираясь боднуть стену, закрыл за ними дверь. Сразу стало ясно, что среди всеобщей болтовни никто не узнал сэра Ника Фентона.

Оштукатуренные стены большой комнаты были закопченными от дыма; у стены справа виднелась лестница с балюстрадой. Хотя здесь клуб» Зеленая лента» представляла одна мелюзга, она шумела так, словно присутствовал весь клуб. Длинные и короткие черные столы и скамьи стояли вперемешку. Пары эля, вина и спирта казались почти видимыми.

Шляпы и парики то и дело склонялись над кружками, кубками и даже бутылками. Некоторые играли в карты, хлопая ими по столу с такой силой, как будто собирались вцепиться противнику в горло. Под лестницей тарахтела коробочка с костями. Многие курили длинные кривые трубки из глины с крепким табаком, дым от которого позволял Фентону видеть только половину помещения. В синеватой мгле суетились буфетчики, подавая эль и вино.

— Одну минуту, сэр! — кричали они, пробегая мимо, опустив голову и явно стараясь делать как можно меньше работы. Один из буфетчиков, услышав, что клиент зовет его, стуча кружкой по столу, поспешно спрятался за колонну.

Хотя Фентон сам курил и пил, резкие запахи душили его.

— Здесь нам нечего делать, — сказал он. — Пошли наверх.

Но Джордж удержал его за рукав.

— Смотри! — удивленно пробормотал он. — Вон там — слева от двери!

Там, куда показывал Джордж, за маленьким столом сидел очень толстый старик с животом, как у Вакха[63], и распухшими от подагры ногами в башмаках с широкими пряжками. Он был лыс, если не считать нескольких тщательно причесанных седых прядей, начинавшихся на макушке и опускавшихся на плечи по моде, принятой ранее среди кавалеров.

Старик внешне походил на Фальстафа[64] и, казалось, вот-вот разразится громовым хохотом, но его слезящиеся глаза были печальными и утомленными. Одежда, некогда хорошего качества, была старой и поношенной, хотя и аккуратно залатанной. На левом бедре, на трех почерневших от возраста ремешках, висела древняя «кавалерская» рапира с рукояткой-чашечкой.

Перед ним на столе…

— Это лира, — шепнул Джордж на ухо Фентону. — Плоский полированный ящик со струнами различной длины на одной стороне. Мег вспоминала о ней сегодня. А старый джентльмен…

«Лирой они называют старинную цитру, — подумал Фентон. — В детстве я видел ее, и сейчас, пожалуй, мог бы сыграть на ней мелодию».

— Почтенный сэр! — заговорил он.

Старый джентльмен вздрогнул и повернулся. Его широкое лицо, казалось, оживилось, пелена спала с глаз, а на губах заиграла улыбка, возможно, способная тронуть самого милорда Шафтсбери.

Пухлые пальцы начали перебирать струны, извлекая из нее мелодию, которая среди шума и гама могла быть слышна на расстоянии не более четырех футов.

За здоровье короля!

Тра-ля-ля, тра-ля-ля!

И позор его врагам!

Трам-пам-пам, трам-пам-пам!

Слова звучали лишь в голове Фентона. Однако его сердце преисполнилось радостью, когда он услышал роялистскую песню времен Реставрации.

— Помнишь мистера Рива, который часто бывал в твоем доме в Эпсоме, когда Мег жила там? — Джордж с горечью добавил: — Мистер Рив один из тех, кто пожертвовал своим состоянием ради покойного короля. При Оливере его поместье было продано, и даже титул кем-то украден.

Тому, кто за него не пьет,

Ни в чем пусть в жизни не везет.

Пусть не найдет веревки впору…

Звяканье лиры прекратилось. Лицо мистера Рива вновь стало бесстрастным.

— Не надо об этом! — заговорил он надтреснутым, но все еще сильным голосом, словно не желая вспоминать о чем-то давнем и неприятном.

Фентон страшился задать вопрос, так как он знал ответ и боялся его. Но не сумел удержаться.

— Неужели, сэр, во время Реставрации вам не вернули титул и состояние и никак не возместили убытки?

— Парень, Реставрация ведь произошла уже пятнадцать лет назад!

— Но, сэр, разве вы не говорили с новым королем, не представили петицию, как делали другие?

— Ну-у! — протянул мистер Рив, махнув рукой. — Я конечно, ходил в Уайтхолл. Но вокруг короля вилась целая стая, причем, безусловно, с более важными просьбами, чем мои. К тому же это была самоуверенная молодежь, разряженная в пух и прах, так что мне было стыдно соваться в их компанию.

Мистер Рив тряхнул головой, отчего пряди седых волос на его плечах дрогнули. Хотя теперь он был чисто выбрит, Фентон легко мог его себе представить с усами и бородкой.

— Говоря откровенно, — признался мистер Рив, — тогда на мне была та же одежда, что и сейчас. Сейчас мне восемьдесят, но и пятнадцать лет назад я был тем же потрепанным старым кавалером без гроша в кармане. Если бы я приблизился к его величеству, эти ребята подняли бы меня на смех. Поэтому я ускользнул потихоньку (чего никогда не делал на поле битвы) со своей петицией в кармане.

— И больше не появлялись при дворе?

Взгляд мистера Рива вновь стал осмысленным и проницательным.

— «Приходи, и я заплачу тебе!»— усмехнулся он. — Ты, я слыхал, один из самых горячих приверженцев придворной партии. Ты знаком с его величеством?

— Я… Он как-то проходил мимо меня в парке, и я поклонился ему. Король вежливо поклонился в ответ.

— Но ты не говорил с ним?

— Вроде бы нет…

— Я слыхал, что несколько месяцев назад ты удивил всех речью в парламенте, в которой здорово досталось милорду Шафтсбери. Скажи, ты на следующий день пошел в Уайтхолл (что было бы вполне естественно), дабы услышать от его величества слова одобрения или получить дружеское похлопывание по плечу?

— Нет! — инстинктивно ответил Фентон. Он не знал, было ли это правдой, но чувствовал, что сэр Ник никогда бы так не поступил, как впрочем и он сам.

— А почему?

— Будь я проклят! Я бы сделал это! — воскликнул Джордж.

Мистер Рив обратил свое одутловатое лицо в сторону Джорджа и вновь обернулся к Фентону.

— Ну, так почему? — настаивал он.

— Не знаю! — честно ответил Фентон.

— Тогда я тебе скажу! — промолвил мистер Рив. — Тебе не позволила гордость. Чтобы король не подумал, будто ты сделал это ради милостей, высоких чинов, продвижения по грязной лестнице, по которой карабкаются все, ты предпочел повернуться спиной к его величеству! Верно?

Фентон, присевший рядом со старым кавалером, покачал головой.

— Не знаю. Не могу сказать!

— Что ж, — мрачно вздохнул мистер Рив. — Есть вещи, которые мужчина не может сделать, даже зная, что имеет на это право. Выходит, у тебя со мной много общего, не так ли?

Рука Фентона, потихоньку подбиравшаяся к карману с деньгами, замерла на месте.

— Погодите! — вмешался Джордж. — Не сочтите меня грубияном, но почему вы здесь? Уверен, что вы не шпи… — Он прервался на полуслове.

— Тьфу! — сплюнул мистер Рив. — Что плохого в честном слове «шпион»? Да, в некотором роде я шпион… не бойся, они меня не услышат… Я подбираю по крохам тут и там сведения для мастера Чиффинча[65] и даже для сэра Роберта Саутуэлла. Потому что я ненавижу подонков из «Зеленой ленты», хотя они и превозносят благословенную англиканскую церковь, как все честные люди.

Все это время Фентон, как ни странно, думал о Лидии. Сквозь дымную мглу он видел ее, пуританку по воспитанию, но не по натуре. Видел ее лицо, широко открытые голубые глаза, короткий нос, мягкие светло-каштановые волосы. Девять лет он лелеял ее изображение, а теперь перед ним был оригинал. Фентон думал, как сильно любила Лидия человека, за которого она его принимала. Он вспомнил горячую молитву, произнесенную про себя утром, во время расставания с Лидией:

«Господи! Если бы только высохший старик в теле юноши мог бы быть достоин такой любви!»

Ну, теперь он собирался стать ее достойным!

— Боюсь, что должен прервать нашу беседу, — спокойно сказал Фентон. — Не окажете ли вы мне услугу, мистер Рив, одолжив вашу лиру минут на пятнадцать?

— Лиру? Охотно! — откликнулся старик, отодвинув от себя инструмент, около трех футов длиной, с блестящими струнами. — Но с какой целью?

— Я отправлюсь наверх, на совет «Зеленой ленты».

Старый джентльмен не проявил удивления, когда Фентон встал с лирой подмышкой.

— О, ты это сделаешь! — промолвил он, посмотрев Фентону в глаза и переведя взгляд на засохшую кровь у него на руках. — Пожалуй, я пойду с тобой.

— Нет, оставайтесь здесь! — воскликнул Джордж. — Иначе вы больше не сможете шпи…

— Вот еще! — с присвистом усмехнулся старик.

С усилием поднявшись на распухшие ноги, мистер Рив слегка покачнулся, но тут же выпрямился. Огромный живот обжоры сочетался в нем с одутловатой физиономией пьяницы и седыми волосами архиепископа. Он любовно похлопал по рукоятке шпаги.

— Я слишком слаб в ногах для фехтования, но botte или два ожидают щеголя, который вздумает иметь дело… — он снова похлопал по эфесу, — с Грязной Бесс. Куда идти, парень?

— Следуйте за мной, если хотите, — ответил Фентон. — Но не хватайтесь за шпагу и не говорите, если я не подам вам знак.

Они двинулись к лестнице гуськом: сначала Фентон, за ним Джордж, далее мистер Рив. Но внезапно им преградил путь буфетчик, заросший волосами, словно дикарь.

— Сожалею, сэр, но вход наверх запрещен.

Фентон бросил на него взгляд, более грозный, чем любой взгляд сэра Ника.

— Я сэр Николас Фентон, — заявил он, после чего в глазах буфетчика тут же мелькнул страх. — Ты сбережешь здоровье, если посторонишься.

Буфетчик отпрянул, но поднял голову, как будто желая позвать кого-то наверху. Правая рука Фентона, скрытая лирой, метнулась к эфесу шпаги; клинок наполовину вылетел из ножен, и буфетчик понял, что джентльмен не шутит.

— Я… буду… молчать, сэр… — запинаясь, произнес он.

Клинок скрылся в ножнах. Золотая монета, блеснув, упала к ногам буфетчика, который увидел золото впервые за восемнадцать месяцев. Подобрав монету, он решил, что молчание — лучшее проявление благоразумия.

Они легко поднимались наверх, исключая мистера Рива, с трудом волочащего подагрические ноги. Стена находилась справа от них. Фентон, слегка повернув голову, нес лиру так, чтобы она была заметна всем окружающим.

Орущая толпа внизу состояла из наполовину и полностью пьяных. Более восьмидесяти пар глаз с завистью устремились на лестницу. Но завидев музыкальный инструмент, предназначенный, несомненно, для увеселения могущественного лорда, они утратили интерес к троим счастливцам, вновь перенеся его на трубки, вино и карты.

— Я припоминаю, — забыв о предупреждении, заговорил мистер Рив, — что Грязной Бесс (так я именую свою шпагу, джентльмены), мы обычно называли жену генерала Монка до того, как его сделали толстозадым герцогом Олбемарлом[66].

— Тс-с!

Обычно наверху таверн находились небольшие отдельные комнаты. Но в «Голове короля» Фентон обнаружил на втором этаже такое же большое помещение, как внизу, с несколькими маленькими комнатами сзади.

Крышу поддерживали вертикальные балки с перекладинами. Солнечный свет пытался проникнуть сквозь закопченные стекла . решетчатых окон. Среди мебели, такой же, как внизу, сидело около тридцати джентльменов и несколько знатных лордов (Джордж переоценил их количество), ведя серьезный разговор.

Здесь не было тяжелых запахов, если не считать поднимавшегося снизу дыма, не было карт и костей. Только двое курили трубки. Сверкание нарядных камзолов, жилетов и золотых бантов на коленях, равно как и пышные лоснящиеся парики под широкополыми шляпами, свидетельствовали о том, что все присутствующие — знатные или, по крайней мере, состоятельные люди. Красные лица многих служили признаком того, что их обладатели не привыкли к выпивке.

Воцарилось мертвое молчание. Хотя собравшиеся не могли не слышать шагов на лестнице, они делали вид, что не замечают ничего, кроме друг друга.

Напряженное дыхание выдавало их гнев. Большей частью они были честными людьми, искренне верившими в принципы милорда Шафтсбери и страшившимися папизма.

Лестница с перилами, как и внизу, шла параллельно дальней узкой стене. Около нее стоял длинный стол, походивший на стол совета, за которым сидели только двое лицом к лестнице.

«Я узнал тебя, — подумал Фентон, — по многочисленным портретам. Посмотрим, так ли ты смертельно жалишь, как про тебя говорят!»

Слева за длинным столом восседал милорд Шафтсбери. Его массивный светлый парик был опущен, прикрывая лицо, устремленное на маленький бокал белого вина. Несколько голов, торчащих на шестах над Темпл-Баром, были повернуты в сторону Флит-Стрит, и одна из них заглядывала в окно за левым плечом милорда.

Справа от него сидел высокий, крепкий и румяный Джордж Вилльерс, второй герцог Бакингем, приближавшийся к полувековому юбилею и уже не уделявший столько времени, сколько уделял ранее, фехтованию и скандальным похождениям. Теперь он играл в политику, как играл прежде в другие игры. Бакингем был одет в костюм из бордового шелка, каштановый парик состоял из множества мелких локонов. На столе перед ним стоял кубок с вином.

Отойдя немного от лестницы, Фентон беспечно оперся спиной о перила, прижимая к груди лиру. Джордж и мистер Рив встали справа от него.

Никто по-прежнему не шевелился и не смотрел на них.

Пальцы Фентона скользнули по струнам. Он громко и отчетливо заиграл мелодию, не заботясь о фальшивых нотах.

За здоровье короля!

Тря-ля-ля, mpa-ля-ля!

И позор его врагам!

Трам-пам-пам, трам-пам-пам!..

Фентон играл настолько скверно, не практиковавшись в этом занятии многие десятилетия, что присутствующие не сразу разобрали мелодию. Первым, кто ее узнал, был сам милорд Шафтсбери, который поставил поднятую рюмку и отодвинул ее от себя.

После этого песню, казалось, узнали все. Его светлость Бакс стукнул кружкой по стертой от времени поверхности стола, отпихнув ее подальше. Так же поступил со своим зеленым бокалом и милорд маркиз Уинчестер, сидевший рядом с большим столом, хотя и не за ним, и еще двое присутствующих. Один величавый джентльмен с зеленой лентой хотел погромче стукнуть кружкой, но так как был изрядно пьян, то угодил ею в край стола, расплескав кларет и уронив кружку на пол.

Его светлость Бакс заговорил первым.

— Сэр Николас, — начал он мелодичным и весьма любезным тоном, — если вы пришли присоединиться к компании добрых патриотов, милости просим! Но…

Парики энергично закивали. Бакингем докончил более сурово.

— Милорд Шафтсбери желает знать, зачем вы здесь.

Фентон откликнулся громовым голосом, которым сэр Ник произносил речь в Раскрашенном зале.

— Тогда пускай милорд сам об этом спросит.

Шафтсбери поднял голову. С первого взгляда его лицо могло показаться веселым, несмотря на резкие черты: длинный нос, острый подбородок и большие голодные глаза. Хотя в то время он мог считаться стариком, ему было всего пятьдесят четыре года. Его шарм и красноречие помогли ему завоевать трех жен, не ради любви, а ради политической карьеры. Лицо его всегда оставалось спокойным, скрывая роящиеся в голове мысли.

В данный момент он два-три раза подбросил и поймал кружевной носовой платок, как бы вспоминая ускользнувшее из памяти имя.

— Э-э… сэр Николас Фентон?

— Милорд… э-э… Шафтсбери?

В комнате послышался скрип отодвинутых на дюйм стульев и скамеек. Милорд первый нанес удар и получил его назад прямо в лицо.

Но он, казалось, ничего не заметил, продолжая теребить носовой платок.

— Сэр Николас, — продолжал он, снисходительно глядя на собеседника, — вы, как будто, подающий надежды молодой джентльмен и к тому же, насколько я могу судить, весьма изобретательный. Чем я могу вам служить?

— Во-первых, милорд, я бы хотел доложить вам о вашем втором уроке.

— Не понимаю.

— Bo-время вашего первого урока, когда вы натравили на меня в поле трех головорезов, я боюсь, что двое из них погибли, хотя третьему удалось спастись. А теперь…

Фентон передал лиру Джорджу, который, в свою очередь, вручил ее мистеру Риву. Из левого кармана Фентон извлек смятую шляпу с зеленой лентой и тщательно разгладил сломанные поля.

— Это, — заговорил он снова, бросая шляпу над другими шляпами и париками на стол перед лордом Шафтсбери, — принадлежало первому эльзасскому Забияке, которого вы напустили на меня сегодня утром. Теперь он лежит среди пожарных ведер, проколотый шпагой от горла до мозга.

Милорд всего лишь снова подбросил и поймал платок.

Фентон вытащил из кармана фальшивые зубы и попытался бросить их на большой стол вслед за шляпой, но они упали на стол перед лордом Уортоном и разбились вдребезги, заставив милорда вскочить с места.

— Эти фальшивые зубы, — продолжал Фентон, — носил другой Забияка, которому пришлось иметь дело с моим другом — присутствующим здесь лордом Джорджем Харуэллом. Я только довершил его работу ударом, который, надеюсь, окажется смертельным. — Его тон изменился: — Милорд, ваше внимание начинает мне надоедать.

Шафтсбери поднял брови.

— Мое внимание? — переспросил он. — Боюсь, вы льстите самому себе. А если даже вы правы, неужели вы, жалкий баронет, намерены мне мстить?

— Нет, милорд. Я здесь только для того, чтобы сообщить вам кое-что о вашем будущем.

Вдоль столов пробежал смешок, который, однако, тут же замер.

— А не могли бы вы предсказать мое будущее? — осведомился его светлость Бакс, с интересом склонившись вперед. Хотя Бакингем, как позднее писал мистер Драйден[67], мог одновременно быть «алхимиком, государственным деятелем, скрипачом и шутом», Фентон был не в состоянии с неприязнью относиться к человеку его ума и талантов.

Но Шафтсбери, в свою очередь заинтересованный, знаком заставил герцога умолкнуть.

— Значит, вы предсказатель? — усмехнулся он. — Тогда говорите!

— Его величество, милорд, отец своего народа. Или, по крайней мере, как говорит его светлость, — Фентон кивнул в сторону Бакингема, — значительной его части. У него множество незаконных детей и ни одного законного, так как королева Екатерина не может их иметь. Ничто не заставит его развестись с королевой или изгнать ее. Таким образом, наследником должен быть его брат, герцог Йоркский, который, как говорят, стал католиком. Прежде всего вы захотите лишить герцога права наследования с помощью парламентского билля. Затем вы попытаетесь устранить самого короля Карла, главным образом, с помощью вашего лозунга…

— Нет папизму! — вскричал лорд Уортон и стукнул кружкой по столу.

— Нет папизму! — завопил милорд маркиз Уинчестер.

Другие подхватили возглас, который проник в нижний зал, едва не сокрушив там стены. Буфетчики сновали вверх и вниз, снабжая выпивкой знатных клиентов. Бакс залпом выпил пинту кларета. Милорд Шафтсбери благодушно ожидал, пока стихнет шум.

Тем временем Фентон с самоуверенной улыбкой на губах стоял, облокотившись спиной на перила.

— Пока вы не сообщили нам ничего нового, — сухо заметил глава «Зеленой ленты».

— Погодите, я еще не кончил. — Фентон выпрямился. — Спустя несколько лет, милорд, вы станете одним из самых могущественных людей страны. — При этом глаза милорда удовлетворенно блеснули под полуопущенными веками. — Вы войдете в историю как один из величайших партийных лидеров, мастеров ораторского искусства, а также распространения ложных слухов о противниках, превращающих мыслящих людей в толпу…

Стойте, это еще не все! Через три года здесь появится зловонный лжец с вымышленной историей о «папистском заговоре»[68], которую вы используете, чтобы наполнить город ужасом. Прольется кровь, запылают пожары, палачи примутся за работу. А в конце концов…

Милорд Шафтсбери, улыбаясь, помахивал платком.

— В конце концов? — переспросил он.

Голос Фентона загремел, как голос сэра Ника в Раскрашенном зале.

— Вы падете, — ответил он. — Король, так долго дававший вам волю, перехитрит и сокрушит вас.

За одним из столов послышался хриплый хохот, который тут же стих по знаку милорда, казавшегося ничуть не обеспокоенным словами Фентона.

— Здесь слишком много неопределенного, — посетовал он. — Так и я сам умею пророчествовать. «Спустя несколько лет»! Почему не пятьдесят или сто? Можете ли вы предсказать что-либо, относящееся к более близкой дате?

— Разумеется, милорд. Скажем… через девять дней?

— Это уже лучше! Итак?

Фентон снова облокотился на перила.

— В настоящий момент, милорд, вы член Тайного совета его величества и считаете себя слишком могущественным, чтобы лишиться этого места. Но спустя ровно девять дней — девять дней, милорды и джентльмены! — вас вышвырнут из Совета, как собаку с кресла, и прикажут удалиться из Лондона!

За этими словами послышался рев, и тридцать пар глаз приобрели угрожающее выражение. Рука старого мистера Рива скользнула к эфесу шпаги. Однако жест милорда вновь всех успокоил.

— Готовы ли вы держать пари, сэр Николас?

— Ставлю свою жизнь! — заявил Фентон. — Если вас не удалят из Совета 19 мая, то клянусь явиться в одиночестве и безоружным в поле за Лондоном, которое вы соизволите назвать. Хорошенько запомните, милорд: 19 мая!

— Проследите, чтобы сказанное им записали, любезный Бакс.

— Впоследствии, — продолжал Фентон, — когда билль об исключении будет отклонен и вы проиграете битву с королем, вы превратитесь в сморщенного помешанного старикашку, будете трясти костлявой ручонкой и кричать: «У меня под командой десять проворных ребят!» Но в действительности вы останетесь один — без власти и почти без друзей.

Мертвая тишина. Все, не отрываясь, смотрели на милорда.

«Без власти и почти без друзей». Никто из присутствующих в комнате, кроме Фентона и лорда Шафтсбери, не мог до конца понять значения этих слов.

Принципы милорда Шафтсбери, чего не мог отрицать и Фентон, были достаточно высокими. Его ненависть к католической церкви являлась абсолютно искренней и едва ли не переходила в манию. Он почти не интересовался деньгами, мало пил и никогда не терял голову из-за женщин. Все, чего желал Шафтсбери, это неограниченная власть, и чтобы добиться ее, он был готов на все — от маленькой лжи до массового убийства.

Шафтсбери внезапно поднялся, бросив на стол кружевной платок, и повернулся, словно поправляя зеленый камзол. За оконной решеткой на него уставилась отрубленная голова, торчащая на шесте над Темпл-Баром, которая, слегка покачиваясь, как будто заглядывала в комнату. Милорд быстро отвернулся и снова сел.

— Ну, сэр Николас, — заметил он, усмехнувшись, — вы весьма дерзки в своих предсказаниях.

— Нет, милорд! — быстро ответил Фентон. — Я не предсказатель и не ясновидящий. Я просто сужу о том, что произойдет, руководствуясь известными мне фактами.

— Я бы хотел, — продолжал Шафтсбери, — познакомить вас со всеми моими друзьями, присутствующими здесь. Боюсь, что это невозможно. Но с одним из них я вас непременно должен познакомить.

Парик герцога Бакингема тотчас же метнулся к Шафтсбери. Казалось, Бакс шепчет ему какие-то возражения. Другие парики также потянулись к большому столу; среди украшенных плюмажами разноцветных шляп послышался шепот. Фентон мог разобрать только два слова: «Никаких скандалов!» Еще один голос, принадлежавший неизвестно кому, прошипел так громко, что его услышали все в комнате.

— Чума на вас! Вы ходите с козырного туза слишком быстро!

— Берегись! — пробормотал Джордж, толкая Фентона локтем под ребра.

— Вот именно! — проворчал мистер Рив. — Старый плут отвернулся, чтобы скрыть бешеную злобу. Будь я голландцем, если здесь не назревает кровавое дело!

Фентон, преподавший обещанный урок, спокойно ожидал.

Милорд Шафтсбери остался глух к протестам. Он прошептал в ответ что-то, вроде бы удовлетворившее остальных. Туфли заскользили по доскам пола, и разноцветные шляпы вернулись на прежние места. Бакингем по-прежнему сидел рядом с Шафтсбери.

— Прошу вас! — пригласил милорд. Протянув руку в сторону круглого стола, за которым спиной к левому боку Фентона сидели несколько членов клуба, Шафтсбери явно побуждал кого-то подняться с места.

У стола поднялась самая странная фигура, какую Фентон когда-либо видел.

Человек был еще более высоким и худым, чем Длинноногий из Аллеи Мертвеца. Но на этом сходство между ними исчерпывалось. На незнакомце был каштановый парик, больше и длиннее, чем у любого в комнате, и припудренный золотом, согласно моде при дворе короля Людовика XIV[69].

Трудно сказать, были ли его темные влажные глаза злыми или печальными. Бледность длинного лица, возможно, являлась следствием слоя пудры; на скулы явно были наложены румяна. Белый камзол с геральдической лилией контрастировал с темно-синим жилетом с золотыми пуговицами. Белые штаны в обтяжку переходили в красные чулки, оканчивавшиеся внизу белыми туфлями с красными высокими каблуками.

Блистательная особа двинулась среди столов семенящей походкой, слегка приподняв одно плечо.

«Этот субъект, — подумал Фентон, — прибыл сюда в карете или в портшезе, иначе его бы на улице камнями закидали!»

Все же никто в комнате, в том числе и сам Фентон, не обманывался на его счет.

Многие щеголи, не исключая и самого короля Карла, отчаянно старавшиеся не отстать от моды, подражали своими туалетами актерам и прибегали к обилию косметики, словно женщины. Однако они оставались при этом храбрыми, а зачастую и весьма опасными людьми.

Стуча по полу красными каблуками, незнакомец в припудренном золотом парике добрался до перил лестницы и, свернув налево, приблизился к Фентону.

— Еще один забияка, — с отвращением шепнул Джордж, — но на сей раз лучший, которого им удалось нанять. Будь осторожен, Ник!

Милорд Шафтсбери любезно обратился к Фентону.

— Могу ли я представить вам капитана Дюрока, недавно состоявшего личным телохранителем французского короля?

Фентон услышал позади глубокое свистящее дыхание Джорджа.

— Смерть Христова! — прошептал Джордж. Его правая рука отпустила эфес шпаги и скользнула за камзол, где висел кинжал.

— Спокойно! — бросил Фентон через плечо.

Затем он обернулся к капитану Дюроку, о котором уже успел услышать.

Тот медленно приближался вдоль перил. Мускулистая левая рука с длинными пальцами покоилась на золоченой головке эфеса шпаги, висевшей, по французской моде, на перевязи, тянувшейся под камзолом от правого плеча к левому бедру.

Присутствующие молча наблюдали за происходящим. Некоторые продолжали сидеть, другие поднялись, заглядывая через плечо стоящим впереди. Фентон услышал булькающий звук, когда лорд Уортон, смуглолицый, в черном парике, залпом выпил кружку мальвазии.

Капитан Дюрок остановился на расстоянии шести футов от Фентона.

— Мсье! — произнес он почти нежно, улыбаясь и показывая плохие зубы. Улыбка мелькала в его темных и влажных глазах. Дюрок низко поклонился, скрестив руки на груди, так что несколько золотых пылинок посыпалось с его парика.

Фентон молча поклонился в ответ.

— Увы! — заявил капитан Дюрок, выпрямляясь и прижимая руку к сердцу, словно актер. — Весьма печально, что между нами имеются разногласия, не так ли?

«Ты не француз, — подумал Фентон. — Акцент у тебя явно преувеличен. Возможно, ты какой-нибудь полукровка из Центральной Европы».

— Но не должно быть никаких скандалов, — продолжал капитан Дюрок, выглядевший шокированным. — Нет-нет! Всего лишь маленькое оскорбление, выбор секундантов, места и времени встречи… Сегодня или завтра — как вам будет угодно! Tout a fait comme il faut, n'est-ce-pas?[70]

Капитан подошел чуть ближе.

— Helas![71] — вздохнул он. — Нам следует обсудить проблему ссоры. Она ни в коем случае не должна иметь политическую подоплеку. Нет, нет, нет! Tiens[72], я придумал! — Влажные глаза Дюрока заблестели. — Мы поступим, как рыцари в старину, хорошо? Я задам вам вопрос!

Его лицо с красными пятнами на скулах приблизилось к лицу Фентона.

— Кто самая прекрасная дама в этой стране? — осведомился Дюрок. — Быстро! — Он не давал Фентону время подумать. — Кто?

— Моя жена! — горячо воскликнул Фентон, после чего его сразу же оглушил громовой хохот.

Фентон понял, что не мог дать ответа, который показался бы людям того времени более глупым. Члены «Зеленой ленты» громко улюлюкали, корчась от смеха, кричали «Браво!»и поднимали кружки в насмешливом тосте.

Капитан Дюрок с видом опытного комедианта повернулся к публике, пожал плечами и печально развел руками.

«Tiens, — казалось, говорит он, — что я могу сделать с подобным человеком?»

Щеки Фентона запылали. «Возьми себя в руки!»— сказал ему внутренний голос, и он сразу же успокоился.

В глазах капитана Дюрока веселье смешивалось с презрением. Высокий псевдофранцуз с размалеванной физиономией и жеманными манерами верил, что сможет покончить с противником на втором или третьем выпаде. С насмешливым хладнокровием он обсуждал условия дуэли, в которую не должен быть вовлечен драгоценный клуб «Зеленая лента».

Капитан Дюрок вновь драматическим жестом повернулся к Фентону, прижав ладонь к сердцу.

— Мсье, — печально промолвил он. — К моему глубочайшему сожалению, не могу согласиться с вами в этом вопросе, ибо самая прекрасная дама, vous comprenez[73], очаровательная мадам Мег Йорк…

— Пусти! — прохрипел Джордж. — С меня довольно!

При виде этих презренных французских ужимок он уже был не в состоянии думать о дуэлях, а намеревался вцепиться Дюроку в горло с кинжалом в руке.

Возможно, в конце концов, это было бы к лучшему.

— А теперь, — заявил капитан, — я должен нанести вам оскорбление. Но я не причиню вреда такому благородному джентльмену, как вы, нет-нет! — Он снова выглядел шокированным, — Я нанесу вам лишь самое маленькое оскорбление… вот такое!

Дюрок изогнул свое худое тело, приподнявшись на красных каблуках, протянул правую руку и легонько щелкнул Фентона по носу указательным пальцем.

— Voila![74] — воскликнул он.

Жест выглядел абсолютно нелепым, однако вся комната вновь разразилась смехом по адресу Фентона. Капитан Дюрок, не присоединившись к общему веселью, удовлетворенно облокотился на перила.

— Это и есть оскорбление? — громко осведомился Фентон.

— Mais naturellement, mon ami![75]

На сей раз Фентон не забыл о силе своих плеч и рук. Опершись на правую ногу, он залепил Дюроку пощечину, звук которой напоминал удар мушкетной пули в натянутую кожу.

Сказать, что капитан Дюрок, словно ушибленный обухом, перелетел через перила и покатился вниз, было бы явно недостаточно, ибо, казалось, на полсекунды его позолоченные ножны, белые штаны, алые чулки и белые туфли с высокими каблуками застыли в воздухе в направлении, противоположном естественному.

Но это, очевидно, был оптический обман. С грохотом рухнув на лестницу, причем от страшного удара парик отлетел в сторону, капитан взвизгнул и покатился к ее основанию так быстро, что шпага, ноги и кружева замелькали в стремительном водовороте, и остался лежать неподвижно.

Один из членов клуба подбежал к перилам, держась подальше от Фентона. Внизу буфетчик и еще несколько человек склонились над капитаном Дюроком.

— Ну? — окликнул джентльмен сверху.

— Не знаю, сэр, но мне это не нравится, — отозвался буфетчик. — Левая нога, по-моему, сломана. Тут через три дома, в «Исцеленном человеке», есть цирюльник-хирург. Может быть, мы?..

Джентльмен у перил бросил взгляд на Шафтсбери. Тот кивнул, и джентльмен передал вниз утвердительный ответ. Фентон повернулся к собравшимся.

— Я не причиню вреда таким благородным джентльменам, нет-нет! — сказал он, передразнивая произношение Дюрока.

— Вытаскивайте шпаги, вы оба! — проворчал мистер Рив. — Эти мямли не смогут вас задержать!

Фентон и Джордж одновременно выхватили шпаги из ножен. Впрочем, Фентон едва не замешкался, так как сэр Ник забыл почистить клинок после сражения на аллее, и засохшая кровь прилипла к тонкому дереву ножен, но все обошлось благополучно.

Солнце блеснуло на клинках, когда трое друзей устремились к лестнице.

— Джордж, спускайся первым! — крикнул мистер Рив. — Держи кинжал в левой руке и бей им каждого, кто будет мешать! Я пойду между вами с песней про предателей и простофиль! Ник, держись в арьергарде! Они знают, что тот, кто приблизится к Нику Фентону, — покойник!

Послышался топот ног, когда Джордж побежал вниз со шпагой в правой руке и кинжалом в левой. Рука мистера Рива перебирала струны, а хриплый голос напевал песню.

— «За здоровье короля…»

Смуглолицый милорд Уортон в черном парике выхватил шпагу. Фентон, стоящий у лестницы, прыгнул ему навстречу.

В крови Фентона кипело возбуждение, но при этом он оставался самим собой. Сэр Ник мог лишь помочь ему мастерством фехтовальщика.

— «И позор его врагам…»

За большим столом милорд Шафтсбери невозмутимо потягивал белое вино.

— Может ли человек правдиво предсказать будущее? — с усмешкой спросил он.

— Нет, все это чушь, — буркнул Бакс, не отрывая глаз от лестницы. — Но будь я на десять лет моложе…

— Коли его, Уортон! — послышался бешеный вопль.

Но милорд Уортон внезапно остановился как вкопанный в двенадцати футах от острия окровавленного клинка Фентона и медленно опустил шпагу.

— «Тому, кто за него не пьет…»

— Как я уже говорил, — продолжал Шафтсбери, — такое туманное предсказание смог бы сделать каждый. Но то, что касается моего удаления из Совета… Очевидно, этот Фентон пользуется королевским доверием в большей степени, чем я предполагал.

— «Ни в чем пусть в жизни не везет…»

К тому времени Фентон уже спускался вниз. Наверх доносились его быстрые шаги.

— Дорогу! — рявкнул Джордж. — Откройте дверь!

— «Пусть не найдет веревки впору…»

Входная дверь оглушительно хлопнула.

— Когда мне не нравится какой-нибудь человек, — пробормотал милорд Шафтсбери, — он редко живет долго. В третий раз я не промахнусь.

— «Чтобы повеситься с позору!»

С высоко поднятой головой трое роялистов покинули таверну «Голова короля».

Глава 10. Мышьяк и поссет

Вспоминая об этом впоследствии, Фентон думал, что следующий месяц или почти месяц был счастливейшим временем в его жизни.

Его любовь к Лидии граничила с обожанием. Он видел, как за несколько недель она превратилась из полуинвалида в счастливую, веселую и здоровую женщину, прекрасную лицом и телом и по каким-то таинственным причинам не чающую в нем души.

Сам он был как никогда доволен жизнью. Душа профессора Фентона из колледжа Парацельса стала молодой в соответствии с его теперешним возрастом. У него было все, что он мог пожелать.

«Все, в чем я нуждаюсь, — думал Фентон, — это ежедневная ванна и зубная щетка, да и их мне кое-как удалось соорудить. В остальном так ли уж моя жизнь отличается от той, которую я вел в беспокойном двадцатом столетии, снимая коттедж в сельской местности Англии?»

«Как странно, — продолжал он размышлять, — мыслили писатели, которых я читал, помещая своего героя в эпоху многовековой давности! По-моему, их образование оставляло желать лучшего. Они никогда не позволяли бедняге радоваться жизни. Он должен непременно рвать и метать из-за того, что проклятый прогресс и трижды проклятая механизация еще не начали калечить людям жизнь. Он негодует по поводу отсутствия телефонов и автомобилей. А я не чувствовал в них нужды, когда в глуши Сомерсета готовился к получению очередной ученой степени. Писатели устами своих героев ужасаются антисанитарным условиям, суровым законам, произволу короля или парламента. А меня, должен признаться, все это вообще не волнует».

Тем не менее одна вещь продолжала причинять ему беспокойство. Приближалась роковая дата, 10 июня, когда должна была умереть Лидия. Каждый раз, вспоминая об этом, Фентон клялся, что Лидия не умрет, потому что он предотвратит убийство, и прогонял от себя тревожные мысли.

В то же время в приятную жизнь, которую вел Фентон, ворвались, подобно внезапным ударам кинжала, несколько безобразных инцидентов. Первый из них произошел вечером, вскоре после того, как он, Джордж и мистер Рив покинули таверну «Голова короля», где происходило собрание членов клуба «Зеленая лента».

Фентон хотел вернуться домой, так как день начинал клониться к концу. Но Джордж настоял, что они должны выпить вина в знак победы.

— К тому же тебе следует привести себя в порядок, — не без оснований добавил он. — Не можешь же ты появиться дома с испачканными кровью руками и рукавами! В «Дьяволе» наверняка найдется кувшин воды.

— Бокал вина, — с достоинством заявил мистер Рив, — всегда улучшает пищеварение.

Таким образом, они отправились в таверну «Дьявол», где Фентон привел себя в порядок, насколько это оказалось возможным. Затем они двинулись в знаменитый «Лебедь»в Черинг-Кроссе. Усевшись за стол в шумной и грязной таверне, Джордж и мистер Рив были готовы приступить к делу. Однако Фентон чувствовал, что все еще не в состоянии пить ни вино, ни эль, и решил пойти на хитрость.

Рядом с его стулом на полу, вытянув ноги, сидел лохматый и пьяный уличный скрипач. Глаза его оставались открытыми, но двигаться он был уже не в состоянии. Каждый раз, когда буфетчик подавал новые кружки, Фентон тайком поворачивался и выливал свою прямо в рот скрипача, тут же автоматически открывавшийся. Как ни странно, в результате добавочной порции скрипач несколько протрезвел и, подняв с колен скрипку и смычок, запиликал с бешеной энергией.

Мистер Рив, пьяный, но сохраняющий достоинство, подыгрывал ему на лире. Все присутствующие в «Лебеде» принялись исполнять баллады, отличающиеся крайней непристойностью и обилием подробностей женской анатомии.

Джордж клялся шесть раз подряд, что пойдет с Фентоном на Пэлл-Молл и попросит Мег выйти за него замуж, как только выпьет еще одну кружку. В итоге, как вы можете догадаться, Джордж и мистер Рив свалились под стол в полном соответствии с обычаями того времени.

Фентон оплатил счет, с помощью двух буфетчиков усадил обоих в портшезы и, уже зная, что мистер Рив находится на попечении хозяйки «Восходящего солнца» на Ред-Лайон-Филдс, «весьма любезной и отзывчивой дамы лет шестидесяти», отправил носильщиков по двум разным адресам. Перед каждым портшезом, откуда доносился громкий храп, бежал мальчик с горящим факелом. Так как еще не совсем стемнело, грабителей едва ли приходилось опасаться.

Вслед за этим Фентон поспешил домой. У дверей стоял статный привратник в парике и с жезлом.

— Послушай… э-э…

— Меня зовут Сэм, сэр, — подсказал привратник и быстро начал докладывать новости. — Мадам Йорк уехала в карете с вещами менее часа назад. Счастлив сообщить вам, сэр, что ее милость ваша супруга чувствует себя лучше и много раз посылала за вами мисс Пэмфлин.

— Слава Богу! — промолвил Фентон, ощущая, как взволнованно сжимается его сердце.

Привратник поклонился.

— Я хотел бы знать, — продолжал Фентон, — сколько писем было отправлено отсюда сегодня.

— Четыре письма, сэр, — ответил Сэм, припомнив, сколько раз он разыскивая посыльного. — Одно от ее милости миссис Уиблер, портнихе из «Ла Бель Франс»в Ковент-Гардене. Второе от мадам Йорк капитану Дюроку на Чансери-Лейн. Третье от мистера Джайлса его брату на Олдгейт-Памп. Четвертое… хм!.. от кухарки Китти…

— Китти? Разве она умеет читать и писать?

— Никогда бы этого не подумал, — нахмурился Сэм. — Адрес был написан так скверно, что я не мог его разобрать и просто отдал письмо посыльному.

— Но это не могло произойти после полудня! Девчонка должна сидеть под охраной в моем кабинете…

— Нет, сэр, все письма были отправлены рано утром.

— Ладно, не имеет значения, — сказал Фентон и, когда Сэм торжественно распахнул двери, пробежал через зловонный нижний холл, вверх по лестнице и по коридору в комнату Лидии.

Пламя свечей затрепетало, когда он открыл дверь. Стены комнаты Лидии были увешаны гобеленами. В углах большой кровати торчали позолоченные Купидоны. Лидия, одетая в вечернее платье с низким вырезом, сидела на стуле перед золотым канделябром с пятью свечами с книгой на коленях.

Хотя молодая женщина провела трудное время, о чем свидетельствовали бледность и круги под глазами, она оставалась самой собой. Лидия раскрыла объятия. Фентон крепко прижал ее к себе, словно боясь, что она исчезнет.

— Дорогая, — заговорил он, когда Лидия слегка отодвинулась, внимательно глядя на него, — надеюсь, мое лечение тебя не слишком утомило?

— Нет, что ты! — Губы Лидии слегка дрогнули. — Только было немного неприятно, когда… — Смутившись, она умолкла и внезапно заметила состояние правого рукава Фентона. — О, Ник, ты…

— Что бы там ни было, Лидия, я, как видишь, вернулся невредимым.

— Я не сержусь на тебя — напротив, даже горжусь. Но я не думала… — Ее голос увял, словно от испуга.

В другом конце комнаты, повернувшись к ним спиной, стояла мисс Джудит Пэмфлин, занятая полировкой посуды.

Лидия поежилась. Бросив быстрый взгляд на Джудит, она прижалась губами к щеке Фентона, отодвинув парик, и прошептала:

— Эту ночь ты проведешь со мной, правда?

— И все другие тоже! — громко ответил он, целуя ее в губы.

Значит, подумал Фентон, она все еще боится своей пуританской няни. Этот страх нужно раздавить, как насекомое! Он выпрямился.

— Джудит Пэмфлин, — заговорил Фентон холодным и хлещущим, как хлыст, голосом. — Повернись и посмотри мне в лицо.

Мисс Пэмфлин, положив блюдо и тряпку на туалетный столик, медленно повернулась. Ее губы были плотно сжаты.

— Я предупреждал тебя, — продолжал Фентон, — что если ты станешь читать моей жене свои пуританские проповеди, то это будет иметь для тебя серьезные последствия. Ты опять занималась этим?

— Нет-нет! — воскликнула Лидия. — Я даже удивилась, что сегодня Джудит этого не делала. И вообще, несмотря на суровый вид, она добрая.

— Тогда ты поступила хорошо, — сказал Фентон неподвижной мисс Пэмфлин. — Не вздумай впредь читать ей свою мораль. А теперь уходи!

Мисс Пэмфлин вышла из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Дорогая, — мягко заговорил Фентон, — Ты не должна позволять этим людям запугивать тебя ядовитым вздором! А сейчас у меня есть дело со слугами…

— Да, я знаю. Ник, дорогой, я хотела спросить…

— Я вернусь, как только смогу, и останусь с тобой!

Тем не менее Фентон только через две минуты смог оторваться от Лидии и покинуть комнату. Спустившись вниз, он направился в кабинет.

Освещенная тремя свечами в серебряном канделябре над резным комодом с головами сатиров, комната казалась такой же, какой была утром. Большой Том теперь лежал на спине у потухшего камина и шумно храпел. Нэн Кертис, судомойка в чепчике, дремала в кресле, склонив голову набок. Однако у комода, по краям которого стояли Китти Софткавер и Джайлс Коллинс, ощущалась атмосфера смертельной ненависти.

— Прошу у всех прощения, — заговорил Фентон, — за то, что задержался дольше, чем рассчитывал. Джайлс, не было никаких неприятностей?

Джайлс, бледный и твердо сжимающий челюсти, поигрывал кошкой-девятихвосткой.

— Сэр, — ответил он, — они потребовали есть и пить, поэтому я на свою ответственность распорядился подать холодное мясо и эль.

— Отлично! У вас имеются жалобы?

Он посмотрел на остальных. Нэн Кертис, проснувшаяся при его первых словах, разбудила Большого Тома, пнув его войлочной туфлей. Оба вскочили.

Китти, прищурившись, склонилась на комод, скрестив руки на груди, которая высоко вздымалась, несомненно, от переполнявшей ее злобы; пламя свечей играло в рыжих волосах, ресницы отбрасывали тени на щеки.

— У меня имеются! — огрызнулась она.

Фентон окинул ее взглядом в головы до ног, спрашивая себя, почему она вызывает у него такую антипатию.

— Этот козел, — Китти кивнула в сторону Джайлса, — пытался ко мне клеиться. Совал свои лапы вот сюда… — Она взялась за юбку, но Джайлс резко прервал ее.

— Девчонка говорит правду, — подтвердил он. — Однако, сэр, она сделала замечание относительно вас, которое, если вы позволите, я хотел бы повторить вам лично.

— Джайлс, — сказал Фентон, — если ты еще раз сделаешь что-нибудь подобное, мне придется тебя наказать, что было бы весьма прискорбно.

— Так ты его не накажешь? — недоверчиво взвизгнула рассвирепевшая Китти.

С трудом разбиравший произношение Китти, Фентон, однако, понял, что она фамильярно использует местоимение «ты».

— Вопрос о наказании, потаскуха, мы еще обсудим.

Фентон вынул из кармана кошелек и бросил Джайлсу, ловко поймавшему его. Из того же кармана он извлек пакет с мышьяком.

— Ты купила этот яд — сто тридцать четыре грана. Нет, — устало добавил он, — не ломай голову над тем, как отрицать это. Я был в «Голубой ступке». Кто послал тебя за мышьяком?

Последовала длительная пауза, во время которой Китти, прищурившись, смотрела на него.

— Значит, этого ты не узнал, — заявила она. — Тогда это тебе не удастся!

— Удастся, — ответил Фентон с зловещим спокойствием. — Джайлс! Сделаем так, как я распорядился. Отведи этих людей в кухню. Китти приготовит чашку поссета. Уверен, что яд уже находится в одной из его составных частей. Потом они его выпьют.

На сей раз Китти не стала отказываться. Ее маленький рот с плоской нижней губой и изогнутой, словно лук, верхней приобрел решительную складку.

Но Фентон, утром переполненный гневом из-за страха за Лидию, в душе понимал, что был слишком суров с теми, кого считал преданными слугами.

— Не бойтесь, — сказал он, по очереди глядя на каждого. — Вам не причинят никакого вреда.

Встав на цыпочки, Джайлс снял с комода канделябр с тремя свечами. Нэн Кертис, осушив слезы, вышла первая; за ней последовал Том, прижимавший руку ко лбу, и Китти с бесстрастным лицом. Канделябр Джайлса освещал им путь золотистым сиянием.

Фентон помнил, что лестница, ведущая вниз, в кухню, находится на другом конце холла, под столовой.

— Стойте! — внезапно воскликнул он.

Его задержали быстрые шаги на верхней лестнице. Это была Лидия в своем вечернем платье из бордового бархата, игравшего золотыми отблесками в свечном пламени.

— Ник, я пойду с тобой! — взмолилась она. — У меня есть для этого причина!

Снова почувствовав жар и тяжелый запах, идущий снизу, Фентон подумал, сможет ли он сам это вынести.

— Лидия, ты не можешь идти вниз! Кроме того, ты нуждаешься в отдыхе. Пусть Джайлс посветит тебе и проводит в спальню!

Глаза Лидии расширились от удивления.

— Не могу идти вниз? Что за чушь!

— Чушь?

— Мой отец, как тебе известно, — Лидия опустила взгляд, — не испытывал недостатка в деньгах. Тем не менее, он много раз заставлял меня скрести кухню, куда хуже нашей, дабы умерить гордость и научить смирению… Дорогой, я сказала что-нибудь не то?

«Если бы старый негодяй был жив, — подумал Фентон, — клянусь, я дал бы ему такого пинка в зад, что он бы пролетел отсюда до Ладгейт-Хилла!»

— Лидия, — улыбнулся он ей, — я не хочу тебе приказывать. Но мне бы хотелось, чтобы ты сделала так, как я прошу.

— Хорошо, — сказала Лидия, прекратив возражения.

— Джайлс, дай мне хлыст и проводи миледи. Когда будешь возвращаться, захвати с собой какие-нибудь часы.

Когда Джайлс и Лидия начали подниматься, Фентон направился вниз. Относительно запаха нам нечего добавить. Очевидно, восковые свечи считались для прислуги слишком дорогим удовольствием. Внизу Фентон увидел мерцание сальных светильников с плавающими фитилями и красноватый отблеск углей, еще не погасших в очаге.

В скольких же ему приходится участвовать сценах, подумал Фентон, разыгрывающихся на фоне, подходящем для случайной встречи с дьяволом! Но дьявол, должно быть, сейчас где-то далеко, занятый миллионами других душ. По правую руку Фентона находилась кирпичная стена, по левую — оштукатуренная.

Внезапно он вздрогнул от неожиданности.

Что-то невидимое подкралось к нему вдоль стены справа. Чьи-то руки обняли его, а прохладные губы прижались к шее.

— Я знала, что ты просто притворяешься, — прошептал тихий и довольный голос Китти.

Сбросив ее руки, Фентон оттолкнул девушку к противоположной, оштукатуренной стене. Но так как она находилась на расстоянии менее фута, то Китти ударилась об нее почти бесшумно.

— Мне нравится, когда меня бьют, — продолжала она шептать, сверкая темно-синими глазами. — Но не этим! — Девушка кивнула в сторону хлыста со стальными наконечниками в руке Фентона.

Тот уже был готов крикнуть, чтобы Китти шла вниз, когда его удержал ее шепот.

— Ты ловко поместил Мег в комнату, напротив спальни твоей жены! Наблюдая друг за другом, они забудут о нас!

Так вот где таилась причина странного поведения сэра Ника! Непонятно только, что он мог найти привлекательного в этой…

— Посмотри-ка! — вновь послышался шепот Китти.

Теперь Фентон стоял неподвижно, надеясь получить дополнительную информацию. Они находились на полдороге вниз к кухне, освещенной сальными светильниками и тлеющими углями. Китти снова приблизилась к нему «, на сей раз спереди.

— Посмотри-ка, — продолжала она, — как я храню твой подарок!

Склонившись вперед, девушка раскрыла воротник блузы. На грязноватой ленте вокруг шеи висело кольцо с отличными бриллиантами в форме свернувшейся змейки, высунувшей голову.

— Я дал тебе это?

— А кто же еще?

Китти скользила вокруг него, как кошка. Фентон не стал отталкивать ее, хотя у него чесались руки. Девушка сама поскользнулась на деревянной ступеньке и скатилась с лестницы, не пострадав, но злобно сверкая глазами.

Из кухни послышался басовитый хохот Большого Тома. Падение сверху казалось отличной шуткой. Внезапно раздался звук, напоминающий удар железа по каменному полу.

При появлении Фентона смех тотчас же стих. Китти вскочила и отбежала прочь, несмотря ни на что, с торжествующим видом. Фентон огляделся вокруг. Это не было подвальным помещением, как он ожидал. Два запертых на засовы и покрытых слоем пыли окна выходили на задний двор и край конюшен.

Огромный очаг был в точности таким же, какой Фентон видел в столовой, хотя на огне ничего не готовилось, а рядом с ним висели горшки и кастрюли. Слышался звук торопливо убегающих крыс. Длинный стол, покрытый протершимся куском гобелена, принесенного сверху, очевидно, предназначался для питания прислуги. На полках высокого кухонного шкафа стояли тусклые сальные светильники, освещая тарелки и чашки, в основном глиняные, однако среди них попадались и фарфоровые.

Большой Том с кочергой в руке внезапно прыгнул к углу шкафа. Послышался лязг железа. Торжествующим жестом Том продемонстрировал мертвую или умирающую крысу.

— Отлично проделано! — с серьезным видом похвалил Фентон.

Довольный Том собирался бросить крысу на лежащую под полкой кучу мусора, но, подумав, швырнул ее в воронкообразное отверстие канализационной трубы из обожженной глины, плеснув затем туда воды из большого ведра. Нэн Кертис одобрительно кивнула.

— Теперь, — заговорил Фентон, — пускай Китти приготовит поссет, точно такой же, как готовила всегда. Нэн!

— Да, сэр?

— Стой рядом с ней и следи, чтобы все было сделано, как обычно.

Китти держалась с презрительной беспечностью. Подойдя к шкафу, она вынула из него миску с яйцами и поставила ее на стол, взяв также из ящика глиняную чашку, нож и вилку. Под пристальным взглядом Нэн Кертис она разбила четыре яйца о край чашки и вылила в нее их содержимое, после чего начала быстро взбивать яйца ножом и вилкой.

На лестнице послышались шаги. На площадке появился обеспокоенный Джайлс с большими часами в руках. За ним стояла Лидия, глядя через его плечо и не спускаясь до конца.

— Сэр, — простонал Джайлс, — боюсь, что миледи слишком хорошо умеет уговаривать. Она убедила меня, что вы не хотели видеть ее в кухне, но парой ступенек выше — еще не кухня.

Лидия, держа в руке канделябр с тремя свечами, смотрела на Фентона таким простодушным взглядом широко открытых глаз, что он смягчился.

— Хорошо, пускай она остается, — сказал он, хотя ему очень не хотелось, чтобы Лидия присутствовала здесь.

Лидия осторожно присела на нижнюю ступеньку, а Джайлс поставил часы на полку шкафа, так чтобы все могли их видеть. Четкий циферблат и медленно раскачивающийся маятник были помещены в деревянный корпус с искусной резьбой Гринлинга Гиббонса.

— Мистер Джайлс? — пробормотала Китти, превратив яйца в желтоватую жидкость.

Джайлс отпер ключом из связки шкаф, где на полках стояла фарфоровая посуда. Взяв чашу, вмещавшую более пинты, он поставил ее на стол и поспешил к двери, ведущей, очевидно, в винный погреб.

— Молоко! — воскликнула Нэн Кертис, всплеснув руками.

Она вынула из шкафа глиняный кувшин, прикрытый от насекомых тарелкой, перевернутой вверх дном.

— Его доставили с фермы только сегодня утром, — сказала Нэн и, не сознавая, что делает, опрокинула кувшин и попробовала его содержимое.

— Хорошее и сладкое, — одобрила она и внезапно побледнела от страха, глядя на кувшин и на свои руки, словно боясь, подобно Джорджу, что они у нее на глазах распухнут и почернеют.

— Это не может принести тебе вреда, — заверил ее Фентон. — Ты ведь сделала только маленький глоток.

Тем не менее в кухне застыл ужас, ощущавшийся не менее ясно, чем дурной запах. Фентон инстинктивно чувствовал, что зло сконцентрировано в маленькой фигурке Китти Софткавер.

Вылив взбитые яйца в яркую фарфоровую чашу на позолоченных ножках, Китти добавила к ним пол-пинты молока и смешала содержимое. Джайлс, вернувшийся с бутылкой белого вина, открыл ее штопором, являвшимся отнюдь не недавним изобретением, и поставил на стол.

Взяв из бумажного пакета четыре куска сахара, Китти бросила их в чашку и добавила туда пол-пинты Канарского из бутылки, отмерив количество на глаз.

— Получайте ваш поссет! — фыркнула она. — Можете пить!

Маятник больших часов тикал громко, но так медленно, что время, казалось, вовсе не двигается.

Поступок Фентона был столь неожиданным, что все отпрянули, а Лидия прижала руку ко рту. Бросив хлыст Джайлсу, который ловко его поймал, Фентон поднял обеими руками фарфоровую чашу, поднес ее ко рту, сделал большой глоток и вернул чашу на стол.

Вынув из кармана окровавленный носовой платок, с помощью которого он приводил себя в порядок в» Дьяволе «, Фентон вытер им рот.

— Я не приказываю своим слугам, — заявил он, — делать то, чего не сделал бы сам.

Все посмотрели друг на друга. Поступок хозяина ошеломил слуг. Первым его оценил, как ни странно, Большой Том.

— Здорово! — буркнул он и, одернув штаны, потянулся за чашей.

— Постой! — резко сказал Фентон. Озадаченный Том повиновался. — Никто не будет это пить, кроме одного человека.

Он сделал властный жест, и Китти подошла к столу.

— Ну-ка, шлюха, — скомандовал Фентон, — пей, как только что выпил я!

Китти колебалась. Ее широко открытые глаза не отрывались от лица Фентона. Внезапно она подняла чашу, сделала из нее большой глоток, поставила ее на место и отошла к предмету, который весьма приблизительно можно было назвать кухонной раковиной.

« Неужели поссет не отравлен?»— думал Фентон.

Маятник продолжал медленно тикать; между двумя звуками, казалось, проходит бесконечность.

Стол отделял Фентона от Китти, опершейся спиной о раковину. Одетый в черное Джайлс стоял неподалеку от нее; его лицо под торчащими рыжими волосами производило впечатление зеленого. Фентон не осмеливался бросить взгляд на Лидию.

— Боюсь, что нам придется подождать минут десять или еще дольше, пока яд начнет действовать. — Он рассмеялся. — Что вы все стоите, точно парализованные? Все не так уж плохо! Может, кто-нибудь развлечет нас веселой историей?

Большой Том, держащий кочергу наготове, резким движением прикончил еще одну крысу.

Все вздрогнули и недовольно зашипели на казавшегося обиженным Тома. Только Лидия одобрительно ему улыбнулась. Послышался шорох разбегающихся крыс. Большой Том бросил свою жертву в канализационную трубу рядом с Китти, которая даже не обернулась.

Паузы между тиканьем часов растягивались, словно резиновые.

Если не желают говорить, пускай молчат, решил Фентон. Он снова задумался над ситуацией.

Фентон был убежден, что мышьяк находится в чаше. Джудит Пэмфлин, которая ему не нравилась, но которой он доверял, клялась, что ежедневно наблюдала за приготовлением поссета и относила его Лидии, ни разу не отвлекаясь и не задерживаясь.

Следовательно, мышьяк должен присутствовать в одном из ингредиентов, к которым сегодня никто не прикасался. Правда, возможно, что отравитель на несколько дней прервал свою деятельность…

Взгляд Фентона скользнул по комнате. Он посмотрел на часы, стоявшие на полке, чей маятник медленно отстукивал вечность, на тарелки и длинные деревянные ложки. В его голове мелькала мысль о том, что в приготовлении поссета что-то могло остаться незамеченным или недоделанным…

Четырнадцать минут… Фентону уже несколько раз казалось, что у него начинаются боли, но это было игрой воображения. Он снова посмотрел на часы и кухонную утварь, и внезапно в его мозгу словно вспыхнуло яркое пламя, высеченное из трутницы.

— Есть! — воскликнул он. — Я все понял!

Подойдя к полкам, Фентон подобрал одну из длинных ложек и, вернувшись, помешал ею смесь в чаше. Затем он посмотрел на Китти.

— Подойди-ка сюда!

Китти приблизилась, как загипнотизированная».

— Выпей это! — приказал Фентон.

— Сначала выпей сам!

— Пей до дна, черт бы тебя побрал!

— Не буду!

Правая рука Фентона метнулась к эфесу шпаги. Впервые лицо Китти побледнело, а волосы цвета красного дерева словно встали дыбом.

— Хорошо, я выпью, — пробормотала она.

Фентон отошел в сторону. Китти, вцепившись в чашу, медленно поднесла ее к губам. Внезапно она подбежала к раковине и вылила в нее жидкость, а затем бросила туда же фарфоровую чашу, которая разбилась на куски.

— Джайлс, хлестни ее как следует!

Свистнули плети с наконечниками. Фентон не ощутил угрызений совести, когда они опустились на тело Китти, оставив на спине ее блузы полоски крови, которые сразу же скрыли ее густые волосы.

— Хватит! — сказал Фентон. — Нам надо решить, что с ней делать.

Подойдя к шкафу, где стояла Китти, он внезапно вырвал у нее из рук бумажный пакет и открыл его. Оттуда на стол высыпались пятнадцать кусков сахара.

— Секрет оказался очень простым, — сказал Фентон. — Я был глупцом, что не мог догадаться сразу. По-моему, я говорил вам, что мышьяк это белый порошок без вкуса и запаха. Тебе ясно, к чему я клоню, Джайлс?

— Да, сэр, но…

— Если приготовить в небольшом количестве воды сильный раствор мышьяка, — с отвращением продолжал Фентон, — и бросить туда сахар ненадолго, чтобы он не потерял форму, то сахар впитает мышьяк, не изменив даже цвета.

Слуги отшатнулись, и в их глазах появился суеверный ужас перед ядом.

— Вы все видели, что сделала Китти, — добавил Фентон. — Когда она размешивала жидкость ножом, там были только молоко и яйца — отравленный сахар она бросила только под конец и не размешала. Таким образом…

— Стойте, я все понял! — воскликнул Джайлс. — Куски сахара, опускаясь на дно, не выделяют яд сразу же. А вы и девушка выпили поссет тотчас же после его приготовления. Сделав глоток сверху, вы не причинили себе вреда.

Фентон кивнул.

— Джайлс, — сказал он, снова укладывая сахар в пакетик, — оставляю это на твое попечение. Охраняй пакет как следует! Дюжина кусков, съеденных одновременно, может причинить смерть.

— Сэр, я… — начал Джайлс, с опаской беря в руки пакетик.

Он облизнул сухие губы. Было ясно, что невзирая на сделанные им утром намеки и предположения, Джайлс не вполне в них верит.

— Об этом деле следует доложить магистрату, так как оно попахивает Тайберном.

Китти, несмотря на боль, все еще не побежденная, медленно поднялась и повернулась.

— К судье? — завопила она. — Что я, по-вашему, ему скажу?..

Джайлс замахнулся хлыстом, но Фентон удержал его. Китти не смотрела ни на того, ни на другого — она с нескрываемой ненавистью уставилась на Лидию.

Будучи женщиной своего времени, Лидия ни в малейшей степени не была обеспокоена не только неприятными запахами кухни, но и тем, что она здесь видела и слышала. Лидия сидела на ступеньке, опершись локтями на колени и положив круглый подбородок на ладони. Три свечи в серебряном канделябре отбрасывали свет на ее бордовое платье.

Теперь Лидия подняла голову; щеки ее слегка порозовели, а веки опустились. Ни в коей мере не являясь властной женщиной, она не желала, да и просто не могла ею быть. Лидия не чувствовала особой неприязни к Китти за попытку отравить ее — такие вещи случаются, так что же тут поделаешь. Она опустила взгляд перед жгучей ненавистью служанки.

— Если ты имеешь в виду, — холодно заговорила Лидия, — кольцо с бриллиантами, которое ты у меня украла…

— Украла? — завопила Китти. — Твой муж…

— Ты лжешь, потому что я видела, как ты его украла. К тому же оно принадлежит мне — внутри выгравировано мое имя. Но можешь оставить кольцо себе — я не хочу носить его снова. Даже кольцо может стать… запятнанным.

К удивлению Фентона, Лидия обернулась к нему, глядя на него с обожанием.

— Дорогой, — промолвила она, — я сказала все, что должна была сказать. Теперь делай с ней, что хочешь.

Все слуги посмотрели на Китти весьма нелюбезно. Пальцы Джайлса сжали рукоятку хлыста. Большой Том устремил задумчивый взгляд на кочергу, которую держал в руке. Глаза Китти перебегали с одного на других.

— Дай-ка ей… — начал Фентон, но осекся. Мог ли он поступать так, как наверняка поступил бы сэр Ник? — Нет, черт с ней! Не могу допустить, чтобы женщину секли! Пускай убирается!

— Сэр, — заговорил Джайлс, — недалеко отсюда, на Хартшорн-Лейн, отходящей от Стрэнда, живет суровый и честный судья по имени…

— Нет! — возразил Фентон. — Не хочу никакого скандала! Более того, не желаю никаких повешений! Каков бы ни был закон, никто не умер! Дай ей пару гиней, и чтобы через час духу ее здесь не было! Кольцо может оставить себе, если так хочет моя жена, но сюда пусть больше не возвращается. Надеюсь, у нас имеются собаки?

— Четыре мастифа, сэр, злые и с крепкими зубами. А у терьера чумка, и поэтому он не может охотиться за крысами.

— Отлично! Если она попытается вернуться, спустишь на нее собак. Это все. Желаю всем доброй ночи.

Подняв серебряный канделябр, Фентон посветил Лидии, поднимавшейся впереди него по ступенькам. Четверо слуг хранили молчание.

Поднявшись на первый этаж, они перешли на другую лестницу. Фентон, в правой руке держа канделябр, а левой обнимая Лидию, испытывал душевные муки более чем по одному поводу.

— Я бы отдал все, что имею, — сказал он, — чтобы ты не видела происшедшего там.

Фентон скорее ощутил, чем увидел удивление Лидии.

— Ник, то, что там случилось, заставило меня восхищаться тобой. За полчаса ты разгадал тайну отравления и наказал виновную так мягко, как не сделал бы ни один хозяин в Лондоне!

— Лидия, что касается этого кольца. Я…

— Тише! Я уже забыла об этом.

— Но я еще не объяснил! Это не я — я не был самим собой…

— Думаешь, я этого не понимаю? Я ведь знаю тебя… — Мягкий голос Лидии внезапно смолк, когда они поднялись по лестнице и направились к ее комнате. — Знаю, и в то же время не знаю. Как странно! Я безумно люблю тебя таким, каким ты появился прошлой ночью, и каким я вижу тебя сегодня. Ты… Нет, я не могу объяснить!

— В это нет нужды.

Когда они подошли к двери, Лидия украдкой бросила взгляд в коридор, словно ища притаившуюся там Джудит Пэмфлин.

— Ник, — прошептала она, — мне сейчас не потребуется горничная, правда? Это платье снимается очень легко, а остальное… — Щеки Лидии зарделись, глаза заблестели, речь стала более быстрой. — Ник, неужели мы сегодня должны беспокоиться из-за ужина?

— Конечно, нет!

Дверь за ними закрылась.

Вскоре во всем доме погасли огни. В скоплении домов у реки на востоке уже давно было темно; большинство их обитателей ложилось с наступлением сумерек, чтобы на следующий день подняться с восходом солнца.

Лидия и Фентон провели ночь, полную неистовой страсти, обнаружить которую в такой степени Фентон никак не ожидал в молодой пуританке. Незадолго до рассвета, когда оба уже засыпали, Лидия прижалась к нему, всхлипывая от счастья. Фентон благоразумно хранил молчание, и вскоре она уже спала.

Через несколько минут он тоже заснул. Снаружи щебетали птицы. Небо постепенно светлело. С этой ночи для Фентона и Лидии начались дни счастья.

Глава 11. …И зеленые руки начинают двигаться

В течение двух недель, когда листья к концу мая становились зеленее, Фентон узнал очень многое.

Он научился есть главным образом мясную пищу с обильной приправой, которой наслаждался его молодой желудок. Овощи, картофель, яйца, рыба и отличный сыр также присутствовали в достаточном количестве, но никто не уговаривал, например, есть овощи для укрепления здоровья, поэтому Фентон не злоупотреблял ими, если не считать картофель.

Он научился выпивать кварту крепкого вина без последующих тяжести в голове и сбивчивости речи. Джордж Харуэлл тем не менее удивлялся его воздержанности и заявлял, что его друг превратился в трезвенника. Произношение также стало легче даваться Фентону; он уже мог говорить, почти не задумываясь над этими вопросами.

С табаком было еще легче. Хотя вреднее глиняных курительных трубок могли быть только фарфоровые, виргинский табак оказался куда лучше, чем ожидал Фентон. Он не раздражал небо и мягко проникал в легкие.

Большой Том изготовил для Фентона и Лидии зубные щетки с помощью рисунка и многократных подробных объяснений Фентона, которые быстро понял смышленый мальчик-конюх по имени Дик, пытавшийся растолковать их Большому Тому. Когда последний сидел, уставившись на рисунок, Дик с раздражением набрасывался на него, но Том одним движением руки отправлял его в кусты и продолжал сидеть, глядя в одну точку.

Иногда Том клад рисунок на землю и ходил вокруг, изучая его сверху. Фентон начинал сомневаться, получит ли он когда-нибудь эту треклятую зубную щетку.

Однако все это происходило позже. Приходится с сожалением констатировать, что почти первый его приказ слугам вызвал суматоху и чуть ли не мятеж.

Это произошло 13 мая, на следующий день после того, как Фентон ходил повидать сэра Джона Гилеада по поводу погреба, наполовину заполненного нечистотами. Найти правильный образ действий ему помог Джордж, приходивший обедать предыдущим вечером.

— В этом нет ничего сложного! — заявил Джордж. — Просто нужна небольшая взятка.

Фентон, более смысливший в истории, нежели в домашнем хозяйстве, стал задавать вопросы.

— Что же мне, подкупать всех и каждого?

— Не торговцев и лавочников, будь я проклят! Но если речь идет о каком-нибудь одолжении в деле, подотчетном Уайтхоллу, но слишком мелком для высших сфер… ну, тогда выкладывай кошелек на стол, и все будет в порядке!

— То есть речь идет о честной сделке?

— Да, если не быть чересчур щепетильным, — Джордж пожал плечами. — Мой отец… Ладно, не будем называть имен. Эта практика установлена так давно, что даже подкупы членов парламента не ложатся на них позорным пятном. Запомни это хорошенько, а я научу тебя, как говорить с сэром Джоном Гилеадом.

Кабинет сэра Джона находился в казначействе, на западной стороне Кинг-Стрит. Из его окна Фентон мог видеть Кокпит с его кирпичными стенами и белой конической крышей, ярко выделявшимися на фоне зелени Сент-Джеймсского парка. Там жил лорд-казначей, граф Дэнби. К удивлению Фентона оказалось, что сэр Ник и его отец были близкими друзьями милорда-казначея — финансового гения и мастера подкупа, что позволяло ему делать из членов парламента горячих сторонников придворной партии.

Это, несомненно, являлось причиной вежливости, с которой сэр Джон Гилеад принял Фентона. Сэр Джон был суетливым человеком в квадратных очках и большом сером парике.

— Вот в чем проблема, — закончил Фентон. Из стоящей на полу большой кожаной сумки он вынул кошелек, набитый золотыми монетами, количество которых значительно превышало расходы на осуществление задуманного им проекта, и небрежно положил его на стол перед собеседником.

— Хм! — Сэр Джон с торжественным видом приложил палец ко рту. — Мне пришел в голову хороший план.

Согласно этому «хорошему плану», труба должна была проходить под задним двором Фентона и ограждающей его стеной, чтобы нечистоты стекали на Пэлл-Молл.

— Будь я проклят! — воскликнул Фентон, заимствовавший это выражение у Джорджа. — Это противоречит здравому смыслу! Ведь зловоние будет распространяться даже в парке его величества! А что скажут обитатели Пэлл-Молл?

— Определенно, возникнут трудности.

— Их можно избежать с помощью моего плана, проложив трубу на триста ярдов к основной канализационной трубе…

— Это будет дорого стоить, сэр. Весьма дорого. Забравшись в сумку, Фентон извлек второй кошелек, еще толще первого, и положил его на стол.

— Хм! — издал тот же возглас сэр Джон, казалось, не обращая на это внимания. Помолчав некоторое время, он добавил: — Обдумав дело как следует, дорогой сэр, я пришел к выводу, что смогу его разрешить.

Поднявшись, сэр Джон любезно улыбнулся.

— А для друга милорда Дэнби, министра его величества, оно будет разрешено значительно скорее.

И в самом деле, оно начало разрешаться со следующего утра.

В то же утро, довольно рано, Фентон вернулся из комнаты Лидии в своем коричневом халате, расписанном алыми цветами. Он двигался упругим шагом, уверенно расправив плечи; его глаза возбужденно блестели.

— Послушай-ка, ты, нахал! — улыбаясь, обратился Фентон к Джайлсу. — С этого дня в доме устанавливается новый порядок.

Джайлс открыл дверь, почти незаметную среди стенных панелей и находящуюся справа от основной двери. Она вела в маленькую туалетную комнату, где висели костюмы и хранилось белье. Будучи не в состоянии решить, какую одежду выбрать для хозяина, Джайлс впал в присущую ему наглость.

— Может, передвинем кровати, сэр? Было бы куда удобнее, если…

Но Фентон знаком велел слуге замолчать и найти или заказать лучшую ванну, какую только можно раздобыть. Она должна быть большой и, если это возможно, отделанной фарфором. Ванну нужно поставить в одной из комнат на этом этаже, которая так и будет называться ванной комнатой (Фентон здесь предвосхитил будущее), и из которой следует вынести всю мебель, кроме одного-двух стульев.

Джайлс пустился»в комментарии определенного сорта, и Фентону пришлось замахнуться на него сапогом.

Но это было еще не все. В каком-нибудь помещении рядом с кухней предполагалось установить ванну для слуг, где они должны будут мыться раз в неделю. Это распоряжение вызвало подлинный мятеж среди слуг, включая шестерых, которых Фентон еще не видел.

Здесь ему пришлось столкнуться с поколением истинно свободных англичан, которые на улице, в таверне, в театре, на арене для петушиных боев и в других общественных местах чувствовали себя ничем не хуже любого аристократа, о чем открыто заявляли. Они, правда, не имели права голоса, но властям приходилось считаться с ними из-за их способности возвысить и низвергнуть кого угодно. Эти люди составляли ту силу, которую милорд Шафтсбери надеялся использовать против короля.

Фентон, ожидавший противодействия, но не в такой степени, не мог понять причин конфликта и дважды посылал Джайлса их выяснить.

— Сэр, они говорят, что это нечистоплотно.

— Нечистоплотно?

— Я могу только передать вам их слова, сэр.

Однако Фентону все же удалось одержать верх. Добрый хозяин обеспечивал низшую прислугу одним костюмом или женским платьем и плащом в год. Воскресные или лучшие наряды слуги добывали сами различными способами, в которые мы не станем вдаваться. Фентон предложил обеспечивать их двумя наборами одежды в год, а также воскресным платьем. Слуги, обожавшие нового сэра Ника, так как он не давал их в обиду, предложили компромиссный вариант.

— Сэр, — доложил Джайлс, — они со скрипом согласились принимать ванну раз в месяц, но с условием, чтобы вы еженедельно обеспечивали их чистым нижним бельем.

— Согласен! — тут же ответил Фентон, и, в то время как рабочие еще раскапывали дорогу перед домом, конфликт был разрешен, не дойдя до соседей. У сэра Ника было мало друзей, так как большинство считало его угрюмым и опасным человеком.

Наверху установили ванну. Так как оборудовать насос оказалось невозможным, Большой Том ежедневно наполнял ее горячей водой из ведер.

Обычай ежедневного приема ванны поначалу не привел Лидию в восторг. Фентон понимал, что ему следует очень осторожно избавлять ее от предрассудков, внушенных воспитанием. Используя знания латинских авторов и французских писателей семнадцатого и восемнадцатого столетий, он указал ей на возможности, предоставляемые ванной для мужчины и женщины, помимо мытья.

Лидия была воспитана в убеждении, что слишком часто мыться — вредно для здоровья, подобно пребыванию на ночном воздухе, и грешно, так как при этом нужно обнажать тело. Однако после объяснений Фентона ее отношение сразу же изменилось.

Вспоминая ночь, когда он впервые встретил Лидию с лицом, размалеванным краской, и глазами, потускневшими от яда, Фентон видел, как она изменяется буквально с каждым днем. Глаза стали ярко-голубыми С блестящими белками, в них светилась радость.

Светло-каштановые волосы, когда мышьяк вышел из их корней, стали мягкими, густыми и глянцевыми. Даже характер у Лидии сильно изменился, так как теперь она была счастлива. Кожа, бывшая бледной, приобрела здоровый розоватый цвет.

— По-моему, я толстею, — как-то раз с ужасом заявила Лидия.

— Ни в малейшей степени, — заверил ее Фентон. — Просто ты приобретаешь свой нормальный вес.

— Это оттого, что весь мышьяк вышел из меня?

— Отчасти, — серьезно ответил Фентон.

Однажды ясным солнечным днем по украшенной липами Пэлл-Молл к их дому на отличных лошадях подъехали лорд Джордж Харуэлл и старый мистер Рив. Хотя Фентон слабо разбирался в лошадях, виденные им до сих пор в Лондоне семнадцатого века казались ему беспородными и годными, возможно, для тяжелой кавалерии, но никак не для скачек в Ньюмаркете.

Когда лошадей отвели в конюшню, Фентон провел гостей в длинную полутемную гостиную, где висели портреты предков сэра Ника, изображенных на дереве, а не на холсте. Последним из них был портрет отца сэра Ника, под которым, согласно его желанию, висели шпага и латы.

Фентон подумал, что это зрелище должно понравиться старому кавалеру, что соответствовало действительности. Тем не менее, стоя перед портретом и сняв широкополую шляпу, скрывавшую его лысую макушку, с которой, как на изображениях святых, свисали на плечи длинные волосы, мистер Рив, чье тяжелое дыхание сотрясало его огромный живот, казался несколько обеспокоенным.

Джордж, усевшись за длинный стол, перешел прямо к делу.

— Ник, — начал он, — ты знаешь, какой сегодня день?

Фентон отлично это знал, так как каждый день отмечал и вычеркивал в книжечке, хранившейся в запертом ящике стола в кабинете. Хотя он молился, чтобы после изгнания из дома Китти Лидии больше не грозила никакая опасность, в глубине души он понимал, что это могло быть вовсе не так. Такой вариант оказался бы слишком простыми и ясным.

— Сегодня, — ответил Фентон, — 19 мая.

— Вот именно! — воскликнул Джордж, постучав пальцами по столу. — Сегодня утром милорда Шафтсбери с презрением изгнали из Совета его величества и велели ему удалиться из Лондона, в точном соответствии с твоим предсказанием.

— Ну? — осведомился Фентон, уставившись на полированный стол.

— Об этом говорят, — продолжал Джордж, — в каждой таверне и кофейне от «Борзой» до «Гэррауэя» (первая находилась в Черинг-Кроссе, вторая — около Корнхилла). Причем главным образом чешут языки члены «Зеленой ленты».

— Могу себе представить. Но к чему ты клонишь?

Сегодня Джордж был одет во все красное: красные бархатные штаны и камзол, красную шляпу. Исключение составляли только желтый жилет с рубиновыми пуговицами и желтые чулки над туфлями с золотыми пряжками. Желтое перо покачивалось на красной шляпе, пока он продолжал глядеть на стол, словно не решаясь говорить.

— Ник, ты редко бываешь в обществе. Тебя не встретишь на балу в Уайтхолле или в аристократическом доме — все свое время ты проводишь либо в какой-нибудь грязной пивной, либо среди книг у себя в кабинете. Однако ты прославился, как великолепный фехтовальщик, а в прошлом ноябре внезапно потряс ораторским искусством парламент, как мистер Беттертон[76] потрясает театр. И наконец твое предсказание исполняется с точностью до одного дня!

— Повторяю, Джордж: ну и что?

Джордж проглотил слюну, из-под его парика потекли капли пота.

— Некоторые дураки утверждают, что ты вступил в сношения с дьяволом…

Фентон бросил на него странный взгляд.

«Так называемые дураки абсолютно правы, — подумал он. — Однако в своих пророчествах я руководствуюсь только простыми человеческими знаниями».

— Давай говорить откровенно! — продолжал Джордж. — Здравомыслящие люди понимают, что несмотря на бедняг, которых повесил в Бери Сент-Эдмундс сэр Мэттью Хейл[77], руководствуясь все еще действующим законом, все эти истории о привидениях и ведьмах — просто глупости, в которые верили наши предки.

— Ну, а если так?

— Будь я проклят! Тогда все ясно: ты пользуешься таким доверием его величества, что заранее знаешь о его намерениях.

— Джордж, это неправда.

Джордж посмотрел на него, махнул по столу перчаткой и глубоко вздохнул.

— Некоторые говорят, — пробормотал он, — что от твоего дома в Уайтхолл ведет подземный тоннель, и поэтому тебя во дворце никогда не видят… — Сделав паузу, Джордж стукнул кулаком по столу. — Ладно, Ник, прости меня; я не стану совать нос в твои дела.

— Ты не сможешь это сделать, дружище, по той простой причине, что я никогда не обменялся с его величеством ли единым словом и владею даром предвидения не в большей степени, чем ты!

— Ну, значит, и говорить не о чем, — с облегчением ответил Джордж. — Кроме того, с отъездом из Лондона милорда Шафтсбери тебе не может грозить опасность.

— Опасность? Какая опасность?

— Будь я проклят! Это все мой болтливый язык! Ну ладно, скажу! Помнишь, что ты еще напророчил на собрании клуба «Зеленая лента»?

— Какую-то чепуху — я уже забыл.

— Зато они не забыли, Ник! Они говорят, что ты утверждал, будто скоро начнется большое и кровавое восстание папистов, которые перережут нам глотки и сожгут Лондон!

Фентон медленно поднялся.

Сначала он пробормотал несколько ругательств. Медленно, но верно бывший член совета колледжа впитывал в себя дух времени, в котором пребывал ныне. Затем он прошелся взад-вперед по тусклой комнате, поблескивающей серебром, дабы подавить возможную выходку сэра Ника.

— Я не говорил такого, — наконец промолвил Фентон спокойным голосом. — Они заявляют полностью противоположное сказанному мной. Я утверждал, что в вымышленном заговоре обвинят ни в чем не повинных католиков, многих из которых ожидает кровавая кончина.

Старый мистер Рив впервые отвернулся от портрета и висевших под ним лат. Его обрюзгшее от пьянства лицо выглядело нелепо в сочетании с длинными седыми волосами.

— Я могу это подтвердить, — произнес он, — как и лорд Джордж Харуэлл. Но что скажут остальные?

Отодвинув стул подальше от стола, чтобы дать место своему животу, старик сел, устремив проницательный взгляд на Фентона. Ножны его длинной шпаги барабанили по полу.

— Джордж узнал все это в основном от меня, — продолжал он. — Я ведь шпион, хотя теперь уже разоблаченный «Зеленой лентой». Но мне хотелось бы знать, парень, понимаешь ли ты, что все это значит?

— Я? Ну… не вполне…

Мягкий взгляд слезящихся глаз по-прежнему не отрывался от Фентона.

— Когда ты в той комнате наверху открыто выступал против милорда Шафтсбери, — продолжал мистер Рив, — то все были взбешены донельзя и плоховато соображали. Они хорошо запомнили 19 мая, так как ты часто называл эту дату милорду. Но что еще они могли запомнить? Даже самые честные из них были настолько ошеломлены, что подтвердят все, сказанное милордом. Если ты пророчил кровавый папистский мятеж, значит, ты сам вовлечен в него, а быть может, являешься вожаком головорезов. Несомненно, улыбаясь, заявлял милорд, герцог Йоркский осведомлен о заговоре, а может быть, и его величество. Если бы милорд Шафтсбери был по-прежнему силен, что, как я уверен, не так, то ты, парень, открыл бы бутылку гражданской войны!

Фентон снова зашагал по комнате.

— С самим собой в качестве пробки? — саркастически осведомился он.

На одутловатой физиономии мистера Рива отразилось раздражение.

— Сэр Николас, — формально заговорил он, — неужели вы не понимаете, какое преступление вы, по их словам, совершили? — Старик ударил кулаком по столу. — Всего лишь государственную — измену, за которую вы рискуете угодить в Тауэр![78]

Фентон остановился и повернулся к нему.

— Я… я понимаю всю опасность, — запротестовал он. — Но ваши новости пришли так внезапно и несвоевременно, что…

— Так-то лучше! А то можно было подумать, что тебе все равно.

— Но что мне делать?

Мистер Рив улыбнулся.

— Если ты сказал нам правду, то все очень просто. Добейся личной аудиенции у его величества, что очень легко сделать… — Здесь он немного помедлил, потому что никогда не прибегал к этому в своих личных интересах. — Скажи королю, если он еще ничего не знает, что ты просто высказывал собственное мнение и случайно назвал точную дату. Объясни, что милорд Шафтсбери дважды напускал на тебя головорезов, и что тебе наскучило его внимание. Скажи его величеству, что ты пророчествовал с целью напугать милорда до смерти. А самое главное…

Сидящий на другом конце стола Джордж не мог более сдерживаться.

— Самое «главное, — вмешался он. — относительно твоего уверенного заявления, что через три года произойдет история с» папистским заговором «. Члены» Зеленой ленты «, безусловно, превратили три года в три месяца! Ты должен сказать, что все это ложь.

Мистер Рив заставил его замолчать взмахом руки.

— Вот и все, что тебе нужно сделать, — улыбнулся он. — Его величество, несомненно, хорошо к тебе отнесется. Он ведь, как я слышал, был а Раскрашенном зале, когда ты выступал против Шафтсбери. Король посмеется над ними так же, как… как пытается смеяться над всем.

Некоторое время Фентон стоял неподвижно, закрыв глаза и вцепившись в высокую спинку стула. В его голове теснилось столько мыслей, что он не мог в них разобраться. Но одно он решил твердо.

— Сэр, — обратился Фентон к мистеру Риву, открыв глаза. — Я не могу этого сделать.

— Не можешь? Почему?

— Этого я не в силах объяснить.

— Снова мне приходится напомнить, что тебе грозит Тауэр!

— Лучше оказаться в Тауэре, чем в Бедламе[79] среди умалишенных! А меня запрут именно туда, если я все объясню. Кроме того…

— Мы слушаем тебя, сэр Ник.

— Мой мозг, мое сердце, моя жизнь — все мое существо было посвящено изучению истории! Наверное, это кажется вам странным, как, впрочем, и мне. Но я не шучу и не смеюсь над вами.

— Сэр Ник, что же в этом безумного?

— То, что каждое слово, сказанное мною Шафтсбери, было правдой! Я не предсказывал этого — я это знал! Хотите услышать точную дату, когда первые сведения о мифическом» папистском заговоре» дойдут до короля? Я назову вам ее: 13 августа 1678 года.

Джордж вскочил на ноги с выражением ужаса на лице. Но старый мистер Рив продолжал спокойно сидеть, словно терпеливый школьный учитель, потягивая себя за тощую седую бородку. Его надтреснутый голос оставался мягким.

— Полагаю, — сказал он, — что, показывая мне этот портрет, ты не думал, что я узнаю в нем не только такого же старого кавалера, как я сам?

— Ну, — ответил Фентон, вынужденный ломать голову над новой проблемой, — Я, конечно, помню дом Мег в… в Эпсоме, — солгал он, — и ваши визиты туда. Все же, когда мы встретились тем вечером в «Голове короля», вы как будто даже не узнали меня.

Мистер Рив прищурился.

— Не узнал тебя? — переспросил он, отведя взгляд. — Малыш, я скакал бок о бок с твоим отцом, когда Руперт[80] атаковал Айртона[81] в битве при Нейсби. — Старик, казалось, погрузился в воспоминания. — Мы скакали вверх на холм. Справа, из-за живой изгороди, драгуны Оуки палили в нас из мушкетов, но беднягам едва ли удалось выбить из седла хотя бы одного. Когда мы налетели на солдат Айртона, — в его глазах сверкнула гордость, — мы сломали их ряды, словно фарфоровую тарелку, словно молния гнилое дерево, словно…

Мистер Рив медленно опустил поднятую руку на стол и вернулся к действительности.

— Но все это поросло быльем, — устало промолвил он, — и в итоге мы проиграли битву. Парень, я видел сквозь облака пыли, как шпага твоего отца — та самая, что висит на стене, — прошла сквозь вражеский шлем после одного удара. Ночью, когда все было кончено, мы спрятались за бивачными кострами и видели, как благочестивые круглоголовые отрезали носы женщинам, бывшим с нами в лагере…

Старик снова умолк.

— Ладно, хватит об этом! Но разве я могу не питать интерес к сыну моего друга? Не знаю, что за странный недуг мучит тебя. Но, если ты не поможешь себе сам, то клянусь, что я помогу тебе!

Джордж окончательно потерял терпение.

— Вы? — с презрением воскликнул он, глядя на залатанную одежду старого кавалера. — Солдат, ставший шпионом? Опустившийся пьяница? Да кто вы такой, чтобы помогать кому бы то ни было?

Мистер Рив медленно отодвинул стул и поднялся во весь рост, став на голову выше Джорджа.

— Я граф Лоустофт, — ответил он, и его голос четко прозвучал в тишине комнаты.

Старик наклонился за своей ветхой шляпой, но снова выпрямился.

— Меня действительно зовут Джонатан Рив, но двенадцать поколений моих предков рождались, чтобы унаследовать титул графа Лоустофта. Негодяи украли у меня титул и поместье, я больше не пользуюсь ими, но они по-прежнему мои. — Сильный голос внезапно дрогнул. — Боюсь, молодой сэр, что ты сказал обо мне правду. Но есть еще люди, которые помнят, кто я такой.

В мертвой тишине он нахлобучил шляпу. В свои преклонные годы ясно видя лишь прошлое, старый кавалер отчетливо представлял, кем он мог бы быть, но был не в силах что-либо предпринять. Водянистая кровь быстро пробуждала в нем эмоции. Слезы заблестели в его глазах, угрожая потечь по сморщенным щекам.

— С вашего позволения, — сказал он, поспешно отворачиваясь, — я удаляюсь. Я… У меня есть дела.

Фентон обнял старика за плечи.

— Милорд, — заговорил он с такой почтительностью, которая едва снова не вызвала у старого кавалера слезы, — позвольте мне проводить вас. Обещаю вам, что титул и поместье будут вам возвращены, независимо от того, придется ли мне использовать для этой цели закон или шпагу!

— Нет, прошу тебя, не тревожься! А вот я и вправду могу тебе помочь. Я никогда не бываю при дворе. Но у меня есть друзья, сыновья и внуки друзей. Они отлично знают, что я никогда не стану клянчить у них денег, и сообщат мне все, о чем шепчутся в галерее Зала Совета. Ты узнаешь обо всем и сможешь быть настороже.

Джордж, знавший о том, что старик был знатным человеком, и просто сболтнувший пришедшие ему в голову грубые слова, терзался угрызениями совести.

— Милорд! — воскликнул он. — Я вел себя, как болван, но не хотел обидеть вас!

— Думаешь, я об этом не знаю? — усмехнулся восьмидесятилетний кавалер. — Ты молод, парень, и презираешь слабость — это понятно. Поедем назад вместе. Я только пройду немного вперед. Смотреть, как я сажусь в седло, не слишком приятно — у меня болит правая нога и с трудом влезает в стремя. Пускай уж это видит только мальчишка-конюх. До свидания.

И Джонатан Рив, граф Лоустофт, виконт Стоу вышел из комнаты неуклюже, но гордо, словно идя на встречу с принцем Рупертом.

Фентон задержал Джорджа, выглядевшего готовым провалиться сквозь землю.

— Кто ты такой, — свирепо осведомился Фентон, — чтобы называть кого бы то ни было опустившимся пьяницей?

— Ник, я говорил глупости, потому что боялся за тебя… Ты не понимал грозящей тебе опасности и казался сбежавшим из Бедлама!

— Ладно, допустим. Но когда, возвращаясь из «Головы короля», мы зашли выпить в «Лебедь», ты клялся, что разыщешь Мег и уговоришь ее выйти за тебя замуж.

— Ник, я просто хотел подбодрить самого себя и зашел слишком далеко…

Фентон закусил губу.

— Все это не так важно, но ты как-нибудь связывался с ней с тех пор?

— Да, на следующий день — я забыл тебе рассказать. Помнишь этого размалеванного как баба великана, капитана Дюрока, которого ты спустил с лестницы? Ну, буфетчик оказался прав: у него сломана нога, и он все еще в лечебнице, весь в бинтах и повязках.

— А Мег?

— Мег живет в его апартаментах — великолепных, насколько мне известно, — которыми управляет какая-то особа, и вроде бы очень довольна. Я послал ей записку, умоляя о встрече, но она ответила, что готова принять только…

— Капитана Дюрока?

— Нет, тебя! — помрачнев буркнул Джордж. Фентон подумал, что если бы его друг не был таким честным, то мог бы его возненавидеть. — Больше я не стану за ней волочиться — за хороший дом и несколько платьев можно заполучить любую девушку. Но, Ник, пожалуйста, выслушай мой совет!

— Жажду это сделать, Джордж.

— Ты влюблен в свою Лидию, как старый муж из пьесы! Ты проводишь с ней столько времени, что удивительно, как у тебя еще хватает сил держать нож за столом. Я ничего не имею против Лидии, но берегись своих врагов! Милорд Шафтсбери уедет из города, но не будет держаться в отдалении. А у тебя мозги набекрень, в чем я только что имел возможность убедиться. Как бы ты вместе со способностью соображать не утратил и умение обращаться со шпагой!

И Джордж, разодетый в алый шелк, с ножнами шпаги, приподнимавшими низ камзола, сердито удалился.

Хотя Фентон был осведомлен о грозящих ему опасностях, его беспокоило лишь то, что он никогда не держал в руках настоящей шпаги. Рано или поздно ему придется драться. В глубине души он знал, что боится не быть убитым или тяжело раненым, а проявить себя неуклюжим и неумелым.

Насколько его опыт в обращении с легкой рапирой поможет ему противостоять тяжелой шпаге, управляемой умелой рукой? Необходимо это проверить.

Стоя вечером того же дня на заднем дворе, у стены, выходящей в парк, Фентон послал за Джайлсом Коллинсом. На западе небо после захода солнца имело ярко-желтую окраску, оттеняемую тянущимися к югу длинными низкими облаками.

«Если я этого не знаю, — думал Фентон, — то должен каким-то образом узнать!»

Прямоугольный продолговатый двор с низко подстриженной травой отделялся от конюшен высокой тисовой изгородью. На каждой из узких сторон росли цветущие буки. Теперь Фентон понимал, каким образом задняя часть Пэлл-Молл переходила в находящийся внизу Молл. К нижнему этажу дома присоединялась кухня. Протяженный задний двор прибавлял длину, а его стена выходила на тенистую аллею, откуда покрытые травой террасы спускались к красно-желтому пространству Молла, по которому целый день громыхали позолоченные или лакированные экипажи, а всадники демонстрировали свое изящество хорошеньким леди в окнах карет.

— Вы нуждались в моем присутствии, сэр? — осведомился подошедший сзади Джайлс.

Слегка вздрогнув, Фентон обернулся. Джайлс стоял в желтоватом вечернем свете, в своей черной куртке с белыми манжетами и воротником.

— По некоторым твоим замечаниям, Морковная Башка, — сказал Фентон, — я понял, что ты хороший фехтовальщик или, во всяком случае, был таковым?

— Сэр, — спросил Джайлс, чья нахальная улыбка сменилась глубокой серьезностью, — неужели ваш отец никогда не говорил вам, кто я такой?

— Нет, никогда.

— Тогда разгадывайте эту загадку сами. Что же до остального, то я считал себя и считаю по-прежнему одним из лучших мастеров фехтования.

— Отлично! Ибо я хотел немного попрактиковаться…

Фентон знал, что ему не придется орудовать рапирой с шишечкой на острие, которая была изобретена более чем через сто лет. В глазах Джайлса появился и тут же исчез радостный блеск.

— Сэр, это следовало бы обдумать заранее. Если надеть на шпаги большие пробки, то они слетят во время фехтования, или же их проткнут острия. Если притупить клинки клейкой массой они станут громоздкими и неповоротливыми… Деревянные шпаги…

— Что ты скажешь о нагрудниках? — осведомился Фентон.

— О нагрудниках?

— Да! Уверен, что в кладовой хранится много нагрудников кирас. Правда, мы сможем наносить удары только от плеч до пояса, но…

— Конечно, сэр, это вполне возможно, — недовольно откликнулся Джайлс. — Но острие может притупиться, а шпага сломаться о стальной нагрудник.

— Значит, мы отточим острие или купим новый клинок!

— Сэр, дело не в этом. Клинок во время удара может отклониться в сторону. Даже если здесь будет латный воротник, — Джайлс провел пальцем по верхней части шеи, — острие может угодить в горло, лицо или руку. Или, — уголки рта слуги опустились, — уколоть ниже пояса, что может привести к весьма печальным результатам.

— Джайлс, я тебе приказываю принести нагрудники! У меня при себе Клеменс Хорнн, а ты выбери среди моих шпаг какую хочешь.

Немного помедлив, Джайлс поклонился и вышел.

Так как Джайлс был всего на дюйм ниже теперешнего роста Фентона, им быстро удалось подобрать несколько сравнительно чистых и подходящих по размеру нагрудников. Однако прикрепить их к телу оказалось не так легко. Пришлось использовать и наспинные пластины, намертво соединенные с нагрудниками, хотя они могли мешать делать выпады.

Отодвинув ненужные доспехи, они обнажили шпаги и стали друг против друга

Джайлс стоял под все еще желтоватым небом спиной к плотной живой изгороди, отделяющей двор от конюшен. Блеск нагрудника нелепо сочетался с черной одеждой и длинной физиономией слуги. Джайлс выбрал шпагу такой же длины и веса, как у Фентона, но с выпуклой круглой чашечкой.

Под ногами у них был твердый зеленый дерн. По бокам чернели ряды буков. Вокруг, даже в конюшнях, не раздавалось ни звука. Затем послышался голос Джайлса, негромкий, но странно резкий, какого Фентон еще не слышал.

— Должен предупредить вас, сэр, что с момента начала поединка мы уже не господин и слуга. Я буду наносить вам столько ударов, сколько смогу.

У Фентона пересохло во рту. Его сердце колотилось сильнее, чем когда он стоял перед милордом Шафтсбери.

— Согласен! — сказал он.

В то время еще не существовало формальных приветствий. Они двинулись навстречу друг другу с обнаженными клинками.

Джайлс сразу же сделал низкий выпад в третьей позиции. Фентон, перехватил клинок у рукоятки, отбросил его в сторону легким поворотом запястья. Ответный выпад Фентона в четвертой позиции был нацелен в место на нагруднике, за которым находилось сердце.

Острие глухо ударилось о сталь, как раз в намеченную точку, и сразу же клинок метнулся в сторону, едва успев парировать ответный выпад.

«Неплохо!»— подумал Фентон.

В своем воображении он отмечал на нагруднике Джайлса количество отметин в форме буквы «икс». Джайлс, в отличие от сэра Ника, фехтовал в традиционном стиле. Глубоко вдохнув, он устремился в атаку.

Пятнадцать минут спустя, когда свет стал таким тусклым, что продолжать было опасно, они опустили шпаги и сели. Поединок прошел в кратких напряженных схватках с перерывами, чтобы перевести дыхание. Джайлс был бледен и тяжело дышал; на его лице, казалось, появились новые морщины.

Фентон, хотя и не задыхался, был так ошеломлен, что чувствовал, будто трава, буковые деревья и весь сад кружатся вокруг него, как в танце. Он ничего не понимал. Джайлс Коллинс, опытный и опасный фехтовальщик, ни разу не притронулся к его нагруднику! Сам же он мог представить на нагруднике Джайлса несколько крестообразных отметин от его ударов, больше половины которых могли бы быть смертельными!

Это было фантастично! Фентон словно все еще слышал лязг острия о сталь нагрудника.

— Джайлс! — виновато воскликнул он. — Я забыл, что ты уже не молод! Тебе нужно пойти прилечь!

— Чепуха! — усмехнулся Джайлс, оставшийся сидеть, покуда его дыхание не замедлилось. — Позаботьтесь о себе! Вы не причинили мне никакого вреда.

Мысли Фентона бешено кружились, как недавно острие его шпаги.

— Джайлс, — пробормотал он, — я сожалею, что сегодня фехтовал не… не…

— Выслушайте меня, сэр Ник Фентон, — заговорил Джайлс, подняв палец. — Я не льстец, как вам отлично известно. Мало того, следуя желаниям вашего отца, я в случае надобности готов ужалить вас, как оса. Но, сэр! Сегодня ваши ноги были так же проворны, как всегда, а глаза, возможно, чуть менее острыми. Но я никогда в жизни не видел такого великолепного и опасного фехтования!

— Что?

Джайлс снова поднял палец. Как ни странно, в его взгляде светилось нечто, похожее на гордость.

— Будь у меня тысяча гиней, я бы поставил их на то, что ни один человек во всем Лондоне не сможет продержаться против вас и двадцати секунд! А теперь довольно похвал, пьяница и грешник!

— Джайлс, тебе надо отдохнуть. Не обращай внимания на валяющиеся здесь доспехи и иди ложись.

Поднявшись, Джайлс заковылял прочь.

Фентон все еще со шпагой в руке направился к невысокой кирпичной стене позади сада. Узкая желтая полоска светилась над горизонтом.

И внезапно он понял свое величайшее заблуждение.

В 1645 году искусство фехтования все еще оставалось слаборазвитым. Оно приблизилось к совершенству лишь к концу восемнадцатого столетия, более ста двадцати лет спустя. А в те дни парирования были всего лишь шлепками, хотя сэр Ник, очевидно, владел ими более искусно. Выпады были примитивными и легкими для отражения. Предвидеть ложные выпады не составляло никакого труда. Тогдашние фехтовальщики никогда не слышали о поворотах запястья во время парирования и многих других трюках, кроме разве что применяемых в нечестной игре.

Всему этому Фентон мог противопоставить свой более чем тридцатилетний опыт в фехтовальном зале, включающий знания, накопленные за прошедшие века и помещенный ныне в гибкое и энергичное тело молодого человека. Некоторые авторитеты считали, что легкость рапиры не имеет значения. Но другие указывали, руководствуясь длительной практикой, что быстрый и сильный удар, нанесенный легкой рапирой, мог поразить противника с обычной дуэльной шпагой.

И они были правы. То, что Фентон считал своей слабостью, оборачивалось его величайшим преимуществом. Он был лучшим фехтовальщиком, чем сэр Ник.

Глубоко вдыхая запахи травы и деревьев, Фентон отошел от стены. Его недоумение как рукой сняло. Уже некоторое время сэр Ник его не беспокоил, а в крышку гроба не раздавалось стука. Так что теперь он может передохнуть.

На губах Фентона мелькала слабая улыбка, непохожая на зловещую усмешку сэра Ника. Она исчезла — Фентон забыл о ней. Он протянул вперед шпагу, на клинке которой блеснул последний желтоватый отсвет.

— Теперь каждый, кто нападет на меня, — произнес он вслух, — окажется в моих руках!

Глава 12. Любовные игры в Весенних садах

В течение последующих десяти дней враг дважды нанес удар. Первая атака была столь незаметной, что Фентон почти не ощутил ее начала.

Часто он со смехом вспоминал горькие слова Джорджа:

«Ты влюблен в свою Лидию, как старый муж из пьесы!»

Ну а почему бы и нет? Фентон и впрямь проводил с женой все время, за исключением тех часов, когда Джудит Пэмфлин стояла на страже, пока он сидел в кабинете или прогуливался по уединенным аллеям южной части парка в сторону трущоб Вестминстера.

Кабинет очаровывал его. Для истинного библиофила запах старых книг подобен аромату изысканного вина. В сырые дни Фентон часто подолгу просиживал в кабинете у камина с длинной трубкой в зубах и канделябром с пятью свечами под боком.

Истинный библиофил требовал от книги только то, чтобы она была старой и содержала много сведений, не пригодных для практического применения. Имея перед собой такое множество подобных книг, Фентон прекратил ломать голову над дальнейшими переделками дома, даже касающимися улучшения санитарных условий.

Таким образом, ему доставила немалую радость находка фолианта, написанного сэром Джоном Хэррингтоном в царствование королевы Елизаветы[82], более ста лет назад. Сэр Джон остроумно и весело описывал изобретенный им первый ватер-клозет, добавив схемы и чертежи, с помощью которых прибор можно было легко соорудить. Напечатав книгу, он посвятил ее королеве Елизавете и подарил ей первую копию.

Королева Елизавета, обожавшая прогресс, распорядилась, чтобы новый аппарат установили в Виндзоре, а книгу сэра Джона повесили на гвозде рядом с ним. Но аппарат не имел успеха, даже среди дам, предпочитавших старомодные приспособления. Фентон, вновь зажигая трубку угольком, который держал щипцами, размышлял над тем, стоит ли использовать в своем доме изобретение сэра Джона, и пришел к отрицательному выводу.

«Я не принадлежу к тем идиотам, — подумал он, — которым нравится потрясать людей другого века современными изобретениями. А это, к тому же, придумано более ста лет назад».

Фентон обратил внимание на то, что четыре мастифа постоянно находились в доме. Когда собаки впервые увидели его, даже в их собачьих душах шевельнулось подозрение. Но когда они услышали его голос, обнюхали его и лизнули ему руку, подозрение исчезло. Мастифы налетали на него, словно пушечные ядра, прыгали, стараясь лизнуть в лицо, носились за ним, угрожая мебели, ползали на брюхе, радостно урча.

Это были старые английские мастифы — сторожевые собаки, охранявшие семью. С длинным, громоздким и неуклюжим телом контрастировали стройные сильные лапы, большие уши поднимались при малейшем звуке, глаза настороженно смотрели над нависшими складками кожи, скрывавшими мощные зубы.

Самый высокий из них доставал Фентону почти до пояса. Двое имели пеструю окраску, а двое — желтовато-коричневую. Их звали Гром, Лев, Обжора и Голозадый. Последняя кличка приведена здесь в несколько смягченном виде. Иногда у Фентона волосы вставали дыбом, когда он слышал, как Лидия подзывает пса, произнося его подлинное имя своим нежным голосом.

Больше других к Фентону привязался пестрый Гром, самый большой и сильный из четырех псов. Конечно, когда Гром находился рядом, можно было ничего не опасаться, но чтобы выпроводить его из комнаты, требовались самые изощренные приманки.

— Дорогой, — сказала как-то Лидия, — ты не забываешь их тренировать?

— Ну… насколько я могу…

— Когда ты говоришь с кем-нибудь, неважно с врагом или другом, никогда не клади руку на эфес шпаги и не вынимай клинок даже на дюйм. Иначе… — И она пожала плечами.

Лидия, подобно своим многочисленным римским тезкам, теперь принимала ванну чаще, чем это было необходимо. Она полностью окрепла, и Фентон не сомневался, что ни одна из придворных дам (которых он до сих пор не видел) не может с ней сравниться. Был случай, когда Лидия затащила его к себе в ванну полностью одетым. Джудит Пэмфлин у себя в комнате, поджав губы, слышала громкий всплеск, довольный смех Лидии и серию ругательств.

Впрочем, Фентон не особенно возражал против того, чтобы его затаскивали в ванну. Ему удавалось постепенно избавлять Лидию от плодов пуританского воспитания. Хотя ей нравилось раздеваться, она сперва была уверена, что делать это можно только в темноте.

Фентон продемонстрировал преимущества этого процесса вечером при ярком пламени свечей, правда, в качестве уступки, при задвинутых шторах. Лидия, сперва робевшая, в дальнейшем испытывала радость и гордость, видя, что это нравится мужу. Ее розовато-белая кожа и стройная фигура доставляли Фентону подлинно эстетическое наслаждение.

Фентон бережно охранял Лидию, особенно следя, как она принимает пищу, когда они обедали в длинной столовой, сверкающей по вечерам серебром. Хотя Лидия наслаждалась вниманием Фентона после грубости и пренебрежения сэра Ника, она однажды попыталась протестовать. Дело в том, что Фентон взял себе за правило съедать верхнюю часть каждого блюда, поставленного перед Лидией, не переставая думать о всех известных тогда ядах.

— Дорогой, — сказала Лидия, — я читала истории о королях, у которых за столом всегда присутствовали дегустаторы. Такой король мог умереть от голода на своем золотом троне, так как ему всегда доставались остывшие и обглоданные куски.

10 июня… Этот день неумолимо приближался, не выходя из головы Фентона, которому пришлось ответить:

— Так надо, дорогая.

— Но кто может осмелиться повторить попытку, когда ты…

Лидия хотела сказать «так изменился», но сдержалась. Мастифы сновали по комнате, кроме Грома, который дремал, растянувшись у ног Фентона.

— Снаружи мне едва ли может грозить опасность, — продолжала Лидия. — На ночь дом заперт, словно крепость, и его охраняют собаки. К тому же ты ведь обо всем догадался. Это была…

Собираясь сказать «Китти», Лидия снова сдержалась и опустила глаза. Она не могла заставить себя произнести ненавистное имя. Когда Лидия подняла взгляд, то ее внешность могла бы очаровать сэра Питера Лели[83]. Пламя свечей переливалось в ее волосах, голубые глаза ясно выражали ее чувства.

— Неужели для тебя и в самом деле так важно, что случится со мной? — мягко спросила Лидия.

— Очень важно, Лидия! Клянусь Богом!

Они часто выезжали верхом за город: Лидия в дамском седле на пони, Фентон на превосходной кобыле, купленной им у Джорджа. Они скакали через поля к высоким холмам Хэмстеда или даже Хайгейта. Там, в комнате уютной гостиницы, они могли есть сыр и запивать его пивом, Не опасаясь яда.

Когда они возвращались назад при свете месяца, Лидия всегда что-нибудь напевала. Однажды Фентон с удивлением услышал, что она поет песню кавалеров:

Приветствуй беду, попирая гробы…

Из-под полуопущенных век Лидия искоса взглянула на Фентона, стараясь понять, не напоминает ли ему эта песня о Мег. Она была бы полностью счастлива, если бы могла выбросить из головы самое ненавистное для нее имя. Фентон… почти забыл Мег. Во всяком случае он не упускал из виду ни одного куста или изгороди, откуда могла грозить опасность. Под правой стороной голубого бархатного камзола, за поясом для шпаги, тайком от Лидии торчали два пистолета.

Лидия мечтательно вздохнула.

Иногда вечерами, когда все уже расходились по домам, они прогуливались по Сент-Джеймсскому парку, стоя у пруда, сделанного по приказу короля, с утками, журавлями и даже фламинго. А однажды днем Фентон собрался отправиться с Лидией в Сити и посетить театр.

Ему было известно, что Герцогский театр[84] некоторое время назад переехал с Линкольнс-Инн-Филдс в новое здание на Дорсет-Гарденс, в Уайтфрайерс. Им незачем было добираться туда по шумному, перепачканному сажей Стрэнду. Они решили ехать по воде — самым приятным способом передвижения при наличии времени и денег.

Щеки Лидии раскраснелись, а глаза сверкали от бурной радости. Она решила надеть свое лучшее платье — серо-голубое с серебром. Лидия стояла перед зеркалом, пока Джудит Пэмфлин помогала ей с побледневшим от злости лицом и губами, ибо она знала о намерении ее хозяйки посетить театр, что являлось грехом.

Фентон, прислонившись к стене, наблюдал за тем, как Лидия одевается. Если бы у Джудит хватило смелости, то она убила бы его без всяких угрызений совести. Она и Фентон словно символизировали круглоголового и кавалера, которые никак не могут вступить в поединок.

Фентон давно бы избавился от Джудит, если бы не ее преданность Лидии. В отличие от горничной, он ненавидел не ее саму, а ее пуританские замашки. Достигнув компромисса со слугами относительно ежемесячной ванны, Фентон знал, что мисс Пэмфлин не согласится и на это. Так оно и вышло. Тогда Фентон пригрозил собрать всех слуг, приказать Большому Тому в их присутствии раздеть ее, поставить под насос и держать там, пока вся вода не кончится. Джудит пришлось подчиниться.

Но теперь, когда речь зашла о театре, Джудит больше не могла сдерживаться и не высказать своего мнения по этому и другим терзающим ее вопросам.

— Этот человек, — резко обратилась она к Лидии, кивнув в сторону Фентона, — затягивает тебя все сильнее в пучину плотских страстей!

Фентон молча ожидал продолжения.

Три недели назад Лидия всего лишь пробормотала бы какие-нибудь успокаивающие слова. Теперь же она повернулась и уверенно ответила:

— Не вижу ничего плохого в плотских страстях! Разве я не его жена?

Джудит предостерегающе подняла палец.

— Жена или нет, похоть — грех в глазах Господа…

— Стоп! — негромко произнес Фентон. Вцепившись в пояс под атласным жилетом, он шагнул к ней.

— Женщина, — продолжал Фентон, — некоторое время назад я приказал тебе не нести свой пуританский вздор в присутствии моей жены. Ты ослушалась меня. Теперь убирайся из этой комнаты. Больше ты не будешь прислуживать миледи.

Джудит Пэмфлин открыла рот, чтобы заговорить.

— Уходи! — приказал Фентон.

Когда она выходила, Фентон видел в ее глазах только дикую жажду мести, к которой, очевидно, свелись все ее мысли. Причем Джудит хотела обрушить на него не личную месть, а отмщение Господа, чью волю знали только она и ее секта индепендентов. Фентон чувствовал, что теперь ему придется ожидать угрозы и с этой стороны.

— Странно! — пробормотала Лидия, когда дверь за Джудит закрылась. В ее голосе слышались удивление и смех. — Я совсем не испытываю угрызений совести.

Она повернулась, сияя, и присела перед Фентоном в реверансе.

— Если это платье тебе не нравится, — сказала она, внезапно становясь серьезной, — то клянусь, что я разрежу его на куски!

— Мне все в тебе нравится, Лидия, — так же серьезно ответил Фентон. — То, что ты говоришь, делаешь, думаешь… Что касается платьев, то можешь забить ими хоть весь дом, так же как и безделушками, драгоценностями, часами и всем, что придет тебе на ум. Когда в следующий раз ты пошлешь в Ковент-Гарден к твоей миссис… — он щелкнул пальцами, припоминая имя, — миссис Уиблер…

Лидия отвернулась и вздрогнула.

— Я уже больше двух недель не посылала никого к миссис Уиблер, — наконец ответила она. — Я посылала в Новую биржу или к мадам Ботан под вывеской «Ла Бель Пуатрин», так как боялась, что… что у миссис Уиблер все слишком дорого.

Фентон застегнул на шее Лидии голубую накидку с серебряным кружевом. К своему левому плечу он прикрепил пряжкой плащ. С таким же успехом его можно было прикрепить и к правому плечу, но это мешало бы правой руке орудовать шпагой.

— О цене не беспокойся. А вот la belle poitrine[85], — улыбнулся Фентон, — нам и в самом деле необходима. Позволь напомнить, дорогая, что спектакль дневной, а не вечерний, и нам следует поторопиться.

Лестницы Уайтхолла, спускавшиеся к реке, были открыты для удобства путешествующих по Темзе. Спустившись вместе с Лидией по дубовым ступеням, почти сгнившим внизу, Фентон усадил ее в лодку, на корме которой сидел толстый веселый перевозчик с длинными веслами.

Так как было время малой воды, брызги почти не беспокоили сидевших в лодке, да они и не обращали на них внимания. Лидия и Фентон сидели лицом к гребцу, глядя на восток.

— День не особенно солнечный, но и не пасмурный, — заявил лодочник, в чьи обязанности входило развлекать пассажиров. — Я выведу лодку на середину реки и благополучно доставлю вас к… ?

— Пристани Уайтфрайерс.

На серых, тускло поблескивавших водах Темзы покачивалось множество суденышек, на некоторых из них виднелись белые паруса. Легкий прохладный бриз шевелил поля шляпы Лидии. С левой стороны поток катился мимо выходящих к реке тяжелых каменных ворот домов знати, намывая грязные отмели на тыльные стороны старых построек Стрэнда, в сторону окутанного туманом Сити.

В Герцогском театре в Дорсет-Гарденс Фентон обнаружил многое из того, что ожидал увидеть. Фентон занял боковую ложу, образующую небольшое пространство у кирпичной стены и ограниченное четырьмя каменными колоннами. Но сцена обладала солидными размерами, а после смерти сэра Уильяма Дейвенанта[86] его сын обеспечивал великолепное оформление, которому сопутствовали изобретенные Беттертоном передвижные декорации.

Подобно всем знатным дамам, Лидия надела черную маску, как только они вошли в театр. Это было единственным известным ей правилом посещения подобных мест, и оно казалось весьма привлекательным.

— Пьеса будет смешная? — с интересом шепнула Лидия, вцепившись в руку Фентона, когда они усаживались в боковой ложе.

В маленьком, переполненном, дурно пахнущем помещении множество тусклых свечей придавало величие безвкусным восточным декорациям.

— Нет, любовь моя, — ответил Фентон. — Это «Ауренгзеб», трагедия в стихах мистера Джона Драйдена. Тебе следует знать, что сей знаменитый автор был недавно высмеян в остроумной комедии, написанной герцогом Бакингемом[87].

При этом он сразу же вспомнил о клубе «Зеленая лента».

— Я такая невежественная! — вздохнула Лидия.

Сев на стул, она расстегнула и отбросила накидку. Щеголи, сидящие по обеим сторонам сцены, вяло расчесывали парики или перебрасывались остроумными, по их мнению, замечаниям, дабы произвести впечатление на партер. Девушки, торгующие апельсинами и шумно рекламирующие свой товар, сновали в проходах между боковыми ложами и скамьями партера, настолько узких, что они как будто сами напрашивались на щипки, которые в изобилии получали.

Но теперь щеголи оживились. Множество золотых лорнетов устремилось в сторону Лидии. Мужчины и женщины в ложах поднялись с мест, чтобы рассмотреть ее получше; маски женщин в полумраке казались призрачными. В партере и на галерке также многие встали. Подвыпивший мужчина на галерке выкрикивал по адресу Лидии похвалы в выражениях на грани непристойности.

Все это нравилось Лидии, которая улыбалась, несмотря на смущение. Публика одобрительным гудением приветствовала подобное снисхождение со стороны явно знатной леди. Понадобилось время, чтобы возбуждение улеглось.

— Обрати внимание, — усмехнулся Фентон, — как все разделяют мое мнение о тебе. Я почти что ревную.

— Нет! — испуганно воскликнула Лидия, но ее выражение лица сразу же изменилось. — Понимаю, ты шутишь! Все равно, не говори так — мне это не нравится. Дорогой, ты рассказывал об этой пьесе…

— Ну, осталось сказать немногое. Это ответ мистера Драйдена на насмешку его светлости Бакса в пьесе «Репетиция». Причем заметь: Драйден отвечает герцогу не очередной насмешкой, а демонстрацией лучшего, на что он способен. Смотри, начинается пролог!

Ведущие роли исполняли мистер и миссис Беттертон. Томас Беттертон, еще не достигший среднего возраста и пребывающий в полном расцвете сил, играл эмоциями публики, как опытный фехтовальщик с новичком.

— Легко возбудить зрителей громким голосом и обильной жестикуляцией, — часто говорил он впоследствии. — Но завладеть их вниманием и добиться такой тишины, чтобы было слышно, как щеголь причесывает парик, а женщина нюхает ароматический шарик, по-моему, куда ближе к подлинному искусству.

Именно это Беттертон и проделал сейчас.

После окончания спектакля в зале несколько секунд царило молчание. Затем грохот аплодисментов перешел в восторженный рев, от которого едва не треснули стены Герцогского театра.

Фентон уже читал эту пьесу. Сюжет трагедии оставил его таким же равнодушным, как оставил бы вас и меня, если бы мы там присутствовали, но его захватил сам текст, где слова пламенели, как знамена на марше, превращая пустячную комедию Бакса в подобие догорающей свечки. Слезы текли по щекам Лидии; понадобились свежий воздух и ласковые слова Фентона, чтобы к ней вернулось бодрое настроение.

Снаружи и на пристани толпился народ. Когда они спустились к причалу Уайтхолла, уже стемнело. На фоне освещенного месяцем неба вырисовывались силуэты остроконечных крыш и ощетинившегося трубами дворца Уайтхолл.

Свежий бриз дул в лицо, и Фентон закутал Лидию в плащ. Справа на берегу поблескивали огоньки. Быстро наступал прилив, и вода пенилась под сваями Лондонского моста.

— Дорогой, — заговорила Лидия голосом, который он хорошо знал. Она уже давно сняла маску и вертела ее между пальцами, задумчиво глядя на нее.

— Да? — откликнулся Фентон.

— Ты бы проводил меня в Весенние сады, если бы я захотела пойти туда? Я слышала об этом месте, но никогда там не была.

Несколько секунд Фентон молча смотрел на нее.

— Значит, ты слышала об этом месте?

— О да!

— Весенние сады — это весьма обширное пространство на краю парка, окруженное плотной живой изгородью, со множеством беседок и целым лабиринтом аллей среди деревьев. Освещение там весьма скудное, а в некоторых местах оно и вовсе отсутствует.

— Ник, дорогой, я…

— Там можно закусить или послушать трио музыкантов. Но в основном, Лидия, сады предназначены для молодых сатиров, гоняющихся за быстроногими нимфами в масках, которые отнюдь не возражают, чтобы их поймали в каком-нибудь темном уголке.

— Я надену маску, — невинно промолвила Лидия, — и самое старое платье.

Фентон рассматривал ее с насмешливой суровостью.

— Это просто непристойно! — заявил он.

Лидия молча отвела взгляд.

— Хочешь, я скажу тебе, кто ты? — улыбнулся Фентон. — Ты в высшей степени респектабельная женщина, которой очень хочется поиграть в потаскушку. Ведь никто в Весенних садах не догадается, что тебя преследует твой собственный муж!

— О! — воскликнула Лидия, открыв рот. — Откуда ты знаешь?…

— Просто потому, что большинство женщин похожи на тебя, только не сознаются в этом.

— Отведи меня туда завтра вечером, — взмолилась Лидия, — если только будет хорошая погода! Я надену самое старое платье!

— Видишь вот эту звезду? — Фентон наугад ткнул пальцем в небо. — Я бы отвел тебя туда, если бы ты захотела, и если бы это можно было устроить. А пойти в Весенние сады не составляет никакого труда!

— Я надену самое старое платье, — снова повторила Лидия.

Едва ли необходимо сообщать, что она не только не сделала ничего подобного, но на следующий же день купила себе новое платье.

В десять часов вечера, одевшись с помощью Джайлса, Фентон вышел в тускло освещенный несколькими настенными канделябрами коридор наверху. На нем был просторный костюм из темного бархата и туфли, на сей раз полностью соответствующие его вкусам. Джайлс, как всегда, возмущался по поводу отсутствия перстней с драгоценными камнями, бриллиантовых пуговиц на жилете и даже кружевного воротника.

В тот же момент Лидия вышла из спальни и направилась к лестнице.

На ней была маска, но отсутствовала шляпа. Платье Лидии смутно напоминало наряд поселянок, очевидно, маленькими розами на вертикальных серебряных полосах, перемежавших голубую ткань. Однако плечи оставались полностью обнаженными, и Фентона заинтересовало, каким образом платье вообще не падает. За Лидией шла ее новая горничная Бет, держа в руках алую с голубыми полосами накидку.

— Честное слово, — начала Лидия, — это мое самое старое… — Она умолкла, глядя на Фентона.

Последний, хотя и был в благодушном настроении, выпив за ужином кварту мальвазии, преисполнился сомнениями. Ревность (абсолютно непонятно к кому) скребла когтями его сердце.

— Теоретически, — заметил Фентон, — предстоящая забава не должна внушать опасений. Но если я потеряю тебя в толпе гуляк…

Лидия подбежала к нему, в то время как Бет застегивала у нее на шее накидку.

— Но ты же позволил мне, — возразила она, — выезжать сегодня одной в карете!

— Это не совсем то же самое. С тобой были Уип и Харри.

Уип был широкоплечим кучером, а Харри — одним из привратников, который недурно фехтовал и каждый день практиковался с Фентоном.

— Что, если я потеряю тебя в толпе, — продолжал Фентон, — а какой-нибудь прыткий парень тебя поймает?

— Ах вот оно что! — протянула Лидия без особого интереса.

Отбросив левую сторону накидки, она продемонстрировала кармашек с замшевыми ножнами, из которых торчала миниатюрная золотая рукоятка кинжала не более четырех дюймов в длину, но с острым как бритва клинком.

— Если какой-нибудь мужчина, кроме тебя, притронется ко мне, — продолжала Лидия, словно констатируя простой факт, — я не стану пытаться убить его — думаю, что я не смогла бы это сделать. Но несколько месяцев, а может быть, и лет он будет сожалеть о том дне, когда меня увидел. — Ее глаза под маской удивленно открылись. — Дорогой, неужели ты этого не знал?

Лидия не могла понять, почему Фентон так крепко ее поцеловал.

— Я просто дурак! — рассмеялся он. — Ну, чего же мы ждем?

Когда они начали спускаться, Фентон бросил взгляд через плечо. В дальнем конце коридора неподвижно стояла Джудит Пэмфлин, скрестив руки на груди и наблюдая за ними.

До главного входа в Весенние сады, который подметил Фентон в тот день, когда он впервые отправился с Джорджем Харуэллом в старый Лондон, идти было недалеко.

Вскоре после их ухода на Пэлл-Молл появился посыльный, спрашивавший на бегу у каждого привратника с жезлом, это ли дом сэра Николаса Фентона. Когда он добежал до Сэма, тот в ответ утвердительно щелкнул пальцами. Посыльный вручил ему письмо и получил шесть пенсов.

Сэм вызвал Джайлса, который поднес письмо к канделябру на стене холла на первом этаже. Надпись аккуратным почерком гласила: «Сэру Николасу Фентону, проживающему на Пэлл-Молл». На оборотной стороне стояла печать с надписью под ней: «Джонатан Рив, эсквайр».

Закусив нижнюю губу, Джайлс взвесил письмо на ладони, затем аккуратно сломал печать и прочитал. Его лицо слегка побледнело и заострилось, не приобретая при этом обычного насмешливого выражения. Несколько секунд он стоял, задумавшись, потом поспешно вышел из холла.

Тем временем Лидия и Фентон добрались до железных ворот, скрытых за живой изгородью. Опустив деньги в руку привратника, облаченного в зеленое и с прикрепленными к шляпе веточками, Фентон заметил, что тот сразу же исчез, словно по волшебству.

— О! — прошептала Лидия.

Восковая луна взошла над аркадскими рощами. За воротами находилось небольшое открытое пространство, ограниченное сзади еще одной изгородью, не такой высокой, как первая, но все же выше человеческого роста, в которой темнело несколько проходов, ведущих в лес. Освещения хватало лишь только для того, чтобы не споткнуться. На больших расстояниях друг от друга горели факелы на консолях, чье пламя с помощью химической обработки было окрашено в желто-голубой цвет, или бумажные фонарики с маленькой свечой внутри.

Фентон и Лидия сразу же были захвачены самой атмосферой Весенних садов летним вечером, столь же ощутимой, как аромат покрытой росой травы. Сначала сады казались совершенно безмолвными. Не было слышно даже струнного трио. Затем они стали различать словно доносящиеся ниоткуда звуки: тихий шепот, замирающий вдали быстрый топот ног, треск веток, негромкий женский смех.

Фентон чувствовал, как колотится его сердце. Он снова крепко поцеловал Лидию, прежде чем она отстранилась.

— Посмотри — я не поскользнусь, — шепнула Лидия, показывая маленькие серебряные туфельки с крепкими и низкими каблуками. — Теперь я побегу, а ты медленно просчитай до пяти и следуй за мной.

— Да, но…

— Я не убегу далеко от тебя, хотя ты и не сразу сможешь меня разглядеть. Ну!

И Лидия понеслась прочь. Алая накидка развевалась в воздухе, обнаруживая края небесно-голубого платья с вертикальными серебряными полосами. Она не побежала в проход перед ними, как ожидал Фентон, а бросилась к дальнему концу внутренней изгороди и скрылась за ним.

«Один, — медленно считал Фентон, разделяя числа двумя ударами сердца. — Два…»

Ему не приходило в голову, насколько нелепым могло показаться подобное поведение профессора Фентона из Кембриджа. Теперь он был молодым человеком и вел себя соответственно. Старый мир, казалось, медленно отходил на задний план, в то время как его мысли и чувства все более изменялись…

Фентон чутко прислушивался к каждому звуку. На счете «три» ему еще удавалось слышать, как Лидия бежит по траве. Подобрав полы легкого плаща, он зажал между ними ножны шпаги, чтобы они на мешали ему бежать.

— Пять! — произнес вслух Фентон и ринулся вперед.

Тусклый желто-голубой свет указал ему узкую тропинку, по которой он устремился, ища слева проход в изгороди, едва не пропустив его, но вовремя остановившись и свернув.

Низкая арка вела в беседку. Листва сверху была настолько густой, что лунный свет совсем не проникал внутрь. Внизу гравий чередовался с травой. В дальнем углу шептались двое, однако в таких выражениях, что Фентон поспешно вышел из беседки. Кроме того, он услышал шаги Лидии по гравию.

Фентон продолжил погоню, найдя еще одно отверстие в изгороди. Оно вело на площадку, откуда отходили три аллеи, благоухающие ароматом цветов. Первая упиралась в заколоченную гвоздями калитку. Скользнув во вторую, он перебрался на третью, где остановился, вспомнив то, что следовало помнить с самого начала.

Очевидно, Лидия этого не знала, но все красное в темноте или даже в полутьме становится почти невидимым. Несомненно, Лидия проходила мимо него несколько раз.

— Лидия! — позвал Фентон.

— А я тебе не подойду? — послышался рядом женский голос, так что он подскочил от неожиданности. Чья-то рука прикоснулась к его рукаву. Фентон помчался в противоположном направлении, преследуемый хихиканьем, и снова очутился на главной аллее.

Положение казалось безнадежным. Если бы здесь был какой-то лабиринт, Фентон мог бы попробовать в нем разобраться. Но какая-либо система отсутствовала полностью. Чьи-то мягкие шаги приближались к нему. Обернувшись, он увидел в лунном свете девушку в белой маске и коротком белом платье из узорчатого муслина, преследуемую щеголем в парике и матерчатой маске, изображавшей сатира.

Они пронеслись мимо, при это сатир ободряюще усмехнулся.

— Никогда не носи здесь шпагу, — посоветовал он.

После этого не прошло и минуты, как Фентон увидел Лидию. Он свернул в очередной проход, решив исследовать каждый. Две тропинки расходились в разные стороны. Инстинкт и опыт подсказали Фентону, что правая оканчивается тупиком или еще одной беседкой. Но в конце левой, узкой, поросшей травой тропинки он увидел нечто, напоминающее живую изгородь выше человеческого роста с высокой аркой.

У изгороди что-то мелькнуло. В желто-голубом свете Фентон увидел алую накидку, полосатое платье и серебряные туфли Лидии. Она озиралась по сторонам, готовая к бегству.

Фентон, едва не налетев на деревце, увешанное искусственными апельсинами, устремился вперед быстрыми бесшумными шагами. Плотная круглая изгородь имела четыре арки, наподобие четырех указателей на компасе. Внутри находилась впадина, напоминающая по форме чашу, с плоской окружностью в центре.

Свет падал от факела в арке, находящейся слева от той, сквозь которую прошел Фентон. Голова Лидии была прикрыта капюшоном накидки; она все еще не решила, в каком направлении бежать.

Кровь закипела в жилах у Фентона. Сначала он хотел прыгнуть на Лидию и повалить ее на землю. Она бы не возражала, ибо женщины в то время привыкли к подобному обращению.

Но вместо этого Фентон бросился к ней через прогалину, поднял ее обеими руками, перенес через плоскую окружность в центре и прижал спиной к одному из травянистых склонов. Отбросив с головы Лидии капюшон, он сдвинул ее маску на лоб.

— Ты думала… — начал Фентон, тяжело дыша, но внезапно застыл как вкопанный. Он смотрел в серые глаза улыбающейся Мег Йорк.

Глава 13. От рощи удовольствий к знаку опасности

Мег выскользнула из накидки, лежа на ее синей внутренней стороне. Сброшенный капюшон растрепал ее густые и блестящие черные волосы, оттеняющие белизну кожи. Проклиная себя за недостойные мысли, Фентон отметил, что ее плечи и грудь более развиты, а фигура более стройна, чем у Лидии.

Почему, черт возьми, он каждый раз терял голову, встречая Мег?

— По-твоему, я проявила изобретательность? — прошептала Мег, пытаясь высвободиться. — Я зашла в магазин «Ла Бель Пуатрин»и увидела там Лидию. Услышав, как она вещает драматическим шепотом, что ей нужно готовое платье для визита вечером в Весенние сады, я решила надеть такие же платье и накидку и прикрыла волосы капюшоном, чтобы обмануть тебя.

Фентон быстро огляделся вокруг. Живая изгородь, бледно-зеленая во мраке, выглядела, как «лес у Афин»в пьесе[88]. Никогда в жизни он не испытывал подобного искушения. И так как Мег явно его поощряла, Фентон поддался искушению.

«Она моя! — процитировал он про себя. — Не скрыться ей под ложем из шипов!»

Его руки крепко обхватили Мег, а губы прижались к ее влажному рту. Внезапно, словно вспомнив что-то, она отодвинула его голову обеими руками, глядя на него серыми глазами с длинной бахромой ресниц.

— Нет, — сказала Мег, и Фентон ощутил исходящее от нее тепло. — Это место слишком открытое. Я отведу тебя в беседку… Но сначала я должна задать тебе вопрос. — В ее голосе зазвучала ненависть. — Ты удовлетворен моей дражайшей кузиной Лидией?

В голове у Фентона пробудилась давняя проблема.

— А у меня есть вопрос к тебе, — ответил он. — Ты — Мери Гренвилл?

— Конечно, — ответила она, используя обычное произношение двадцатого столетия.

Приподнявшись на локте, Фентон уставился на нее.

— Но, дорогой, — продолжала Мег без всякого акцента, — ты заставил меня один или два раза пережить неприятные минуты. Почему ты так ужасно отнесся ко мне, когда я рассчитывала совсем на противоположное? Ты даже вышвырнул меня из дома, и я ничего не могла поделать.

Фентону показалось, что все, окружающее его — изгородь, трава, сводящая с ума улыбка Мег — растворяется в воздухе, сменяясь картиной сырой лондонской улицы в 1925 году и спокойной сероглазой девушки в шляпе-колоколе.

— Если я обошелся с тобой скверно, — заговорил он на языке 1925 года, — то в этом повинен сэр Ник — можешь называть его моей второй душой. Почему же ты не рассказала всего, когда я назвал тебя «Мэри» во время нашей первой встречи?

Он услышал ее вздох.

— Видит Бог, я этого хотела! Но я была так не уверена в себе! Помнишь, как я помогала тебе в работе над твоими записками и «Словарем языка семнадцатого столетия»? Но я слишком долго колебалась…

— Ничего не понимаю! — воскликнул ошеломленный Фентон. — У тебя ведь не было ни гравюр, ни других материалов, которые мне так помогли. Как же ты смогла справиться со всем этим?

Мег прижалась щекой к его щеке.

— Слушай! — горячо зашептала она. — Ты не должен спрашивать меня о том, как мне все это удалось. Вскоре ты сам все узнаешь! Узнаешь, что мой характер, моя душа остались такими же, как и прежде, просто я не раскрывала их ни перед кем. А теперь нам лучше вернуться в более привлекательную эпоху.

Картина двадцатого столетия растаяла в свою очередь. Изгородь, трава, ароматный воздух освещенных луной Весенних садов вернулись на прежнее место. Выражение лица Мег слегка изменилось, ее улыбка стала мягче.

— Нет, — заговорила она, вновь начав растягивать слова. — Нам следует использовать старинное произношение так же легко, как монаху съесть пудинг… Я применила трюк с одеждой, Ник, чтобы передать тебе вот это.

Приподнявшись и отодвинувшись от него, Мег подняла юбки выше правого колена. Нижних юбок на ней было немного. Из-за подвязки она вытащила сложенный лист бумаги.

После возвращения в семнадцатый век движения Мег стали более быстрыми, а глаза — более яркими. То же самое произошло и с Фентоном.

— Здесь, — сказала она, — адреса двух домов, где ты можешь меня найти.

— Двух домов?

— В первом ты редко меня застанешь. Это апартаменты французского капитана по имени Дюрок — совершенно отвратительного субъекта. Только сегодня его принесли домой с костылями и перевязанной ногой. И это чудовище еще пыталось со мной заигрывать! Ты бы со смеху помер, увидев, как мне удалось от нега ускользнуть!

— А другой дом?

— Это мой собственный маленький домик, — ответила Мег изменившимся голосом, в котором зазвучала радость. — Никто не знает, что я там живу. Никто не сможет найти или побеспокоить меня там. Правда, соседи там не Бог весть какие, но тем лучше. Никто не разыщет меня, кроме… Ты скоро придешь ко мне?

— Скоро! Клянусь тебе!

— За этажом, на котором я живу — остальные стоят пустыми — присматривает женщина по имени Кальпурния. Назови ей свое имя, и она впустит тебя. — Голос Мег вновь изменился. — Ты не будешь груб со мной? Не станешь скверно со мной обращаться?

— Совсем наоборот, если только ты этого желаешь!

Несмотря на царящий в голове сумбур, Фентон знал, что говорит правду.

— Ты упомянула о беседке… — начал он.

— Да-да! — Внезапно Мег вспомнила: — Постой, ты еще не ответил на мой вопрос. Насколько ты удовлетворен моей кузиной Лидией? Только поцелуй меня перед ответом!

В последующем хаосе Фентону уже начало казаться, что беседка едва ли необходима, когда он со съехавшим набок париком глянул через плечо и увидел, что желто-голубой свет в арке слева заслонила тень. Мег, в свою очередь убедившаяся в ненужности похода в беседку, также подняла голову.

В арке, почти доставая ее потолка шляпой, покрывавшей золотистый парик, стоял высокий мужчина с лицом, как у трупа, одетый в белое, с костылями подмышками и забинтованной согнутой ногой. Перед ним, все еще в маске и капюшоне, но с побледневшими губами стояла Лидия.

Мег вскочила, оставив на земле накидку. Смущенный Фентон остался сидеть, но сразу же об этом пожалел. Лидия метнулась вперед, ее рука скользнула под накидку к тонким ножнам, в которых торчал острый кинжальчик с золотой рукояткой. Она бросилась на Мег, устремив на нее клинок.

— Я умею пользоваться кинжалом не хуже тебя! — прошипела Лидия.

В этот момент трио, состоящее из клавикордов, виолы и басовой виолы, заиграло мечтательную мелодию. Ансамбль находился на расстоянии двадцати с лишним футов по прямой, но прямые линии здесь отсутствовали. Музыканты играли песню «Я провожу свои часы в тенистой старой роще», слова которой были написаны королем Карлом II.

— Сука! — завизжала Лидия.

Кинжал тускло сверкнул, нанося удар. Если бы свет был более ярким, могло бы произойти убийство. Клинок разрезал украшенные розами серебряные полосы платья. Мег, взвизгнув, отскочила. Лидия, сама испугавшись своего поступка, отшвырнула кинжал и бросилась на Мег, намереваясь вцепиться ей в волосы.

Хотя обеих женщин нельзя было назвать высокими, Лидия была ниже ростом. Мег устремилась навстречу, нагнув голову, словно собираясь боднуть противницу, и вытянув вперед руки. От сильного толчка Лидия пошатнулась, запуталась туфлей в собственной юбке и упала. С кошачьей грациозностью Мег побежала в арку, где капитан Дюрок стоял на одной ноге, опираясь на костыли.

Лидия, вскочив на ноги и не забыв золотой кинжал, пустилась в погоню. Стоящий на костылях Дюрок преградил ей путь.

— Мадам! — взмолился он с утрированной вежливостью, широко открыв влажные глаза. — Je vous implore![89] Две леди… нет-нет! В этом нет delicatesse![90]

Лидия окинула его взглядом с головы до ног.

— Пусть я буду последней шлюхой, — воскликнула она почти весело, — если вы не та самая размалеванная баба, с которой мой муж обошелся вот так!

Подняв спереди юбки, Лидия так сильно пнула Дюрока ниже пояса, что тот, взвизгнув от боли, согнулся пополам, уронил костыли и свалился в наружную изгородь.

Фентон, все еще не расслабившись после встречи с Мег, решил дать выход своему напряжению в каком-нибудь действии. Он подошел к арке, где лежал капитан Дюрок.

— Сэр, — заговорил Фентон все еще дрожащим голосом, — хотя мы враги и должны будем драться, когда ваша нога заживет, не позволите ли вы мне помочь вам подняться?

Дюрок в бешенстве плюнул в его сторону. Прославившийся изысканными манерами, он теперь валялся в изгороди, устремив обрамленное усыпанным золотой пудрой париком смертельно-бледное лицо с красными пятнами, казавшимися черными, на желто-голубой факел.

— Мсье, — промолвил он, — хоть я и не вижу вас, но вы сделали из меня дурака, а это не остается безнаказанным. Пошел вон, болван, пока я тебя не прикончил!

— Тогда выслушайте мой совет, — сказал Фентон, едва удерживаясь, чтобы не вцепиться собеседнику в горло. — Умоляю вас не бесчестить благородную нацию, выдавая себя за француза. Ваш акцент, сэр, просто чудовищный!

Повернувшись, Фентон снова двинулся к прогалине.

— По-моему, — заметил он, — мадам Йорк забыла свою алую накидку, на склоне, где мы…

Накидка Мег и впрямь лежала на указанном месте. Неподалеку музыканты продолжали играть «Я провожу свои часы в тенистой старой роще».

Внезапно Фентон остановился, поняв, что он не один на прогалине.

Фентон стоял у одной из четырех арок. У трех других — напротив, справа и слева — неподвижно стояли три человека. Все носили плащи, и каждый вынул шпагу из ножен примерно на шесть дюймов.

Они молча наблюдали за ним. Широкополые шляпы скрывали их лица, а плащи — по-видимому, дорогую одежду. Но у каждого в шляпе имелась розетка из зеленой ленты.

Фентона охватила бурная радость. Наконец-то найден выход кипевшей в нем энергии!

— Рад встрече, джентльмены! — сказал он, стараясь говорить потише, в соответствии с правилами, принятыми в Весенних садах. Отстегнув плащ от левого плеча, Фентон отбросил его в сторону. — Однако милорд Шафтсбери начинает повторятся — в этом отсутствует всякая изощренность!

Человек, стоящий напротив, издал неприятный смешок, словно опасаясь заговорить.

— Сэр, — ответил мужчина слева, у которого, как показалось Фентону, были усы и бородка, — милорда Шафтсбери нет в Лондоне. Он ничего об этом не знает.

— Ну разумеется! — усмехнулся Фентон.

— Не думайте, что мы кем-то наняты или посланы! — воскликнул человек справа. — Сэр, мы честные джентльмены и патриоты, которые считают вас предателем и полагают, что вам лучше умереть!

Все трое сбросили плащи с левого плеча и медленно двинулись к кругу в центре пятнадцати футов в диаметре, могущей служить отличной площадкой для фехтования.

— Честные джентльмены? — переспросил Фентон. — Рад это слышать! Значит, вы нападете на меня по очереди, а не одновременно?

— Мы должны выполнить свое дело, — заговорил дрожащим молодым голосом человек справа. — Только простак нападет в одиночку на Дьявола в бархате!

— Как-как?

— Да, именно так вас называют, — заговорил мужчина слева. — Вы никогда не одеваетесь ни во что, кроме бархата. К тому же вы папист, заговорщик и шпион! Неужели вы будете это отрицать?

— Да, буду!

— Тем не менее, вам придется умереть. Даже если вы дьявол…

Фентон выхватил шпагу и прыгнул на середину круга.

— В таком случае, — любезно заявил он, — все трое будут ужинать в аду. Шпаги наголо!

«Дело не такое уж сложное, — думал он. — Если я буду достаточно проворен, то одним прыжком окажусь рядом с тем, который справа, и прежде чем он успеет прикрыться, проткну его насквозь. Потом закроюсь его телом от второго и разделаюсь и с ним. Ну а справиться с третьим и вовсе детская игра!»

Шпаги джентльменов с зелеными лентами сверкнули в лунном свете. Фентон отскочил вправо, но в этот момент…

Три шпаги остались неподвижными. Три шляпы с розетками повернулись, как будто каждый из их владельцев смотрел на что-то за спиной Фентона.

Все произошло слишком быстро, чтобы оказаться подготовленным заранее. Оглянувшись назад, Фентон увидел, что под четвертой аркой стоит Большой Том, расставив ноги и расправив плечи. На двойных поводках он держал по паре мастифов: Обжору и Голозадого в левой руке, а Грома и Льва в правой. Их могучие лапы были чуть согнуты, головы слегка вздрагивали, из груди вырывалось негромкое рычание.

Человек, стоявший напротив Фентона, снова издал тонкое хихиканье и начал медленно отступать вверх по склону к арке, пытаясь нетвердыми пальцами вложить шпагу в ножны. Фентон спрятал свою шпагу. Хихикающий противник не вызывал у него симпатии.

— Том! — позвал он.

— Да, сэр?

— Если я подам сигнал спустить Грома и Льва, ты сможешь удержать двух других.

— Конечно, сэр!

Фентон указал на весельчака.

— Вот этого! — сказал он и быстро выхватил шпагу из ножен. — Гром! Лев! Взять его!

Хотя Большой Том ожидал команды, поводок резко дернулся, до крови оцарапав ему руку. Два мастифа понеслись вперед, словно порождения ночного кошмара. Рычание Грома смешивалось с мелодией «Я провожу свои часы в тенистой старой роще».

— Том, — заговорил Фентон, быстро подняв свой плащ и накидку Мег. — Думаю, что нам нужно поскорее выбираться из Весенних садов, иначе поднимется скандал, и нас потащат в суд. Мы…

Он не окончил фразу. Весельчак скрылся в темноте, как только Фентон указал на него. Двое других поступили так же. Весельчака спасла только темнота, в которой не могли ориентироваться мастифы; их нюх перебил тяжелый запах цветов и деревьев.

Один из мастифов наткнулся на искусственное дерево, которое свалилось на землю. Однако им, очевидно, удалось узреть свою добычу, так как вскоре послышался отчаянный визг жертвы.

— Том, — сказал Фентон, — боюсь, что они побежали туда, где играет трио.

Музыка внезапно сменилась набором диких звуков, как будто клавикорды с грохотом опрокинулись, а струнные разлетелись в разные стороны. Среди воплей на итальянском языке послышался поросячий визг виолы. Басовая виола, гораздо меньшая, чем современный контрабас, и с завитком в форме человеческого лица взвилась в воздух на пятнадцать футов.

— Поймал! — восторженно воскликнул мужской голос, свидетельствующий о том, что его обладателю удалось подхватить инструмент.

— Гром! Лев! Сюда! — во всю силу легких проревел Фентон. Последовала пауза, после которой по лесу прокатился тихий смех, замерший вдали.

Мастифы неторопливо вернулись на прогалину. Хотя пасти обоих были в крови, Фентон знал, что они не причинили особого вреда. Псы были явно не в своей тарелке. Гром смотрел на Фентона виновато, словно Джордж Харуэлл. Оба мастифа чувствовали, что сделали что-то не так, что, не прикончив жертву, возможно, нарушили приказ. Фентон подбодрил их.

— Быстро! — сказал он Большому Тому. — Мы должны постараться найти мою жену!

Большому Тому, еле сдерживавшему обезумевших Обжеру и Голозадого, наконец удалось справиться с четырьмя мастифами. Он оттащил их с прогалины и устремился с ними наобум в правую арку.

Фентон, поспешив вслед, столкнулся лицом к лицу с капитаном Дюроком. С помощью изгороди и здоровой ноги капитану удалось встать на костыли. Факел горел над ним, как свеча над покойником.

— Желаю вам доброй ночи, — прошипел Дюрок, приподняв верхнюю губу. — Мне предстоит рассчитаться с вами за нечто большее, нежели сломанная нога. Леди по имени Мег Йорк…

— Предпочла другого? — вежливо осведомился Фентон. — Как глупо с ее стороны! Доброй ночи!

Он устремился за Томом и мастифами, поняв по последнему взгляду Дюрока, что поединок с ним будет нелегким. Остановившись, Фентон огляделся вокруг, чтобы определить, где находится. Высокая плотная живая изгородь слева была наружной оградой лабиринта.

— Том, — сказал он, — мастифы должны проделать для нас дыру в изгороди. Если только моя жена…

В этот момент Фентон увидел Лидию, которая бежала вдоль ограды им навстречу. Она раскраснелась и тяжело дышала. Увидев ее, Фентон почувствовал себя более виноватым, чем Гром и Джордж Харуэлл вместе взятые.

Однако Лидия казалась спокойной и даже веселой. Фентон напрочь забыл о накидке Мег, наброшенной на его левую руку. Если Лидия и заметила ее, то не подала виду. По сигналу Фентона Гром, Лев, Обжора и Голозадый прорыли в изгороди отверстие, сквозь которое могли свободно выйти их хозяева.

— Черт возьми! — воскликнул Фентон. — Я возвращаюсь по собственным следам. Вот лестница, ведущая на Пэлл-Молл. А я думал, что мы очутимся в парке. Как по-твоему, Лидия?

— О, мы скоро будем дома, — пробормотала Лидия.

Дверь открыл бледный Джайлс, за ним на стене горели канделябры.

— Слава Богу, что вы вернулись! — воскликнул он. — Сэр, пришла записка от мистера Рива, в которой он предупреждает вас об опасности. Прошу прощения, но я вскрыл и прочитал ее. По вашим следам в Весенние сады отправились трое джентльменов. — Джайлс облизнул сухие губы. — Я решил послать туда Тома с мастифами.

Лидия, не сказав ни слова, начала подниматься наверх. Большой Том отвел собак вниз, перед тем как спустить их на ночь.

— В письме упоминались имена этих «джентльменов»? — резко спросил Фентон.

— Нет, сэр. Там только был намек… — Джайлс плотно сжал губы. — Сэр, у меня нет при себе письма. Это подождет до утра.

Фентон согласился. В данный момент письмо не представляло для него никакого интереса, и он выбросил его из головы. Вздрогнув, Фентон обнаружил, что накидка Мег висит у него на руке. Дела шли все хуже и хуже.

— Ты хорошо поступил, Морковная Башка, — похвалил он Джайлса и рассказал ему о происшедшем. Попросив слугу избавиться от накидки, Фентон нерешительным шагом стал подниматься по лестнице.

Он пытался подобрать слова извинения, но безуспешно. Дверь комнаты Лидии была заперта. Фентон постучал, что делал крайне редко, и получил разрешение войти.

Лидия, приведя в порядок платье и волосы, стояла перед зеркалом в дальнем конце комнаты. Горела только одна свеча.

Фентон снова старался найти нужные слова. Проглотив слюну, он спросил, не хочет ли она чего-нибудь поесть или выпить.

— Вот как? — холодно откликнулась Лидия, повернувшись к нему. — Но нам придется долго поджидать за столом нашу гостью.

— Какую гостью?

— Какую же, как не Мег? — удивленно переспросила Лидия, подняв брови. — Что? Ты не ждешь Мег? А ты так нежно прижимал к груди ее накидку! — В голосе Лидии послышались свирепые нотки. — Как ловко ты обвел меня вокруг пальца, заманив в эти гнусные Весенние сады, куда мне вовсе не хотелось идти! Конечно, я могу не верить своим глазам, но я видела, как она лежала на спине, а ты…

— Лидия! Ты ведешь себя, как ребенок!

Глаза Лидии казались огромными на ее побледневшем лице.

Внезапно, словно разом разрядив бортовые орудия корабля, она начала говорить.

До сих пор Фентон только веселился или даже чувствовал себя польщенным, замечая в Лидии признаки бешеной ревности. Он вел себя, как муж на четвертой неделе медового месяца, что в общем соответствовало действительности. Однако со временем мужья начинают лучше понимать своих жен, что и происходило с ним в данный момент.

Фентону пришлось выдержать тяжелые полчаса. Досталось и Мег, и ему самому. Не стесняясь с выражениях, что в определенные моменты свойственно всем леди, Лидия описывала поведение Китти и Фентона, каковым оно ей представлялось. Когда Фентон с отвращением запротестовал, она осведомилась, не забыл ли он о том, что украл ее кольцо с бриллиантами и подарил этой шлюхе Китти.

Голос ее становился все громче, а упреки — все более резкими. Лидия обвиняла его буквально во всех грехах — от скупости до убийства. Она сама ужасалась собственным словам, но уже не могла остановиться. Будучи оскорбленной, Лидия стремилась оскорбить в ответ как можно сильнее. Один раз она замахнулась на него кинжалом, и он едва не сломал ей запястье, пытаясь предотвратить удар.

Что касается Фентона, то его задача была куда более трудной. Пытаясь заставить Лидию замолчать, он начинал сердиться, а вместе с гневом в нем пробуждался сэр Ник. Его бесплотные руки вылезали из-под прогнившей крышки гроба, стремясь вцепиться Фентону в горло.

Прижимая руки к глазам, Фентон напрягал все силы. Если сэр Ник возобладает над ним, то его охватит безумие. Почувствовав, что черная пелена спадает с его глаз, он понял, что снова победил. Теперь нужно сразу же уйти.

Фентон направился к двери и с шумом захлопнул ее за собой. Он тут же услышал, как Лидия, подбежав, задвигает засовы.

Снаружи, внизу и наверху, было темно.

Фентон пошатнулся и прислонился к стене, пытаясь остыть. Через несколько секунд он позвал Джайлса.

Слуга материализовался из темноты, держа в каждой руке свечу.

— В чем дело, сэр? Какое-то новое… — Джайлс умолк.

— Зажги свет в моем кабинете, дружище, и принеси туда кувшин лучшего Канарского… нет, лучшего бренди!

— Сэр, если я могу…

Фентон бросил на него взгляд, и Джайлс тут же дематериализовался на лестнице, ведущей вниз.

Вытерев пот со лба, Фентон почувствовал себя более спокойно. Найдя ощупью путь к лестнице, он начал спускаться, держась за перила. Дверь в его кабинет была открыта. На полированном письменном столе, который окружали стены, уставленные полками с книгами, мерцала свеча в серебряном канделябре. Фентон опустился на стул у стола.

— Я люблю ее, — произнес он вслух, обращаясь к пламени свечи. — Я признаю, что виноват. Нужно изменить ее настроение. Но все же…

Перед его мысленным взором мелькнуло лицо Мег Йорк. Теперь он знал, что не в силах устоять перед ней. Но почему?

Ее необычайная физическая привлекательность? Но Лидия обладала ею не в меньшей степени. Правда, он никогда не был близок с Мег, но едва ли она могла превзойти юную пуританку. Или причина заключалась в неуловимом своеобразии Мег, отчаянной решимости в поступках — следах прикосновения хвоста дьявола, которых жаждали многие мужчины, а находили очень немногие?

Но теперь возникло и новое обстоятельство, влекущее их друг к другу.

Мег была Мэри Гренвилл. Он видел ее лицо, слышал ее голос, искаженный старинным произношением, так же как ее внешность была изменена прической и одеждой. В своей прежней жизни Фентон никогда не видел Мэри… нет, лучше называть ее Мег!.. с волосами, обрамлявшими лицо, а на ее фигуру и вовсе не обращал внимания.

Кроме того, Мег вместе с ним отправилась в чужое столетие и, несмотря на всю бесшабашность, должна ощущать страх и одиночество. Она ведь дочь его старого друга…

Фентон стукнул кулаком по столу.

— Я не должен больше видеться с ней! — воскликнул он вслух.

Вытащив из кармана записку, на которой Мег написала два своих адреса, Фентон протянул руку, чтобы сжечь бумагу в пламени свечи, но внезапно остановился.

«Каким образом Мэри Гренвилл превратилась в Мег Йорк? — напряженно думал он. — Почему она здесь? От всех моих вопросов она либо уклоняется, либо говорит, что я вскоре узнаю ответ. Но я должен получить ответы немедленно!»

Поднявшись, Фентон подошел к книжной полке, взял оттуда том проповедей Тиллотсона[91] (что за полоумный ханжа был этот, Тиллотсон!) и спрятал в нем записку Мег. Закрыв книгу и вернув ее на полку, он вернулся назад, когда в кабинет вошел Джайлс.

На подносе Джайлс нес свечу, стеклянный графин с нантским бренди, на который пламя отбрасывало коричневато-янтарные отблески, и бокал из дымчатого стекла. Бренди следовало пить аккуратно, в отличие от воды, которую, как было известно всем — от окружения короля до последнего оборванца — пьют только животные.

Джайлс замялся, строя гримасы.

— Если вы намерены… — начал он.

— Премного благодарен, но я не нуждаюсь в советах. Можешь быть уверенным, что я не собираюсь напиваться пьяным.

Когда Джайлс вышел, Фентон налил себе почти полный бокал и сделал несколько медленных больших глотков. Нантское бренди начало уменьшать головную боль, причиненную Лидией.

Завтра он должен уладить свои отношения с Лидией и более никогда не нарушать верность ей! Что касается отравления, то хотя Фентон и продолжал испытывать перед ним панический страх, оно не могло произойти, так как он окружил Лидию мощной охраной.

Он видел перед собой словно написанные четким почерком даты жизни сэра Николаса Фентона: «родился 25 декабря 1649 г., умер 10 августа 1714 г.» Перед ним и Лидией должны развернуться грядущие события — в основном, связанные с изменой и мятежами, но иногда озаренные пламенем величия — и он умрет счастливым, прежде чем первый из проклятых ганноверцев явится бесчестить британский трон[92].

Предвидя это счастливое будущее, Фентон понимал, что бренди несколько помутило его разум.

Но ум его должен оставаться ясным, иначе ему не удастся уберечь Лидию! С трудом поднявшись и уцепившись за край стола, Фентон протянул руку к подсвечнику. Освещая им путь, он, стиснув зубы, направился к себе в спальню, споткнувшись лишь один раз, когда закрывал дверь.

Потушив свечу, Фентон грохнулся на кровать и тут же заснул.

На следующее утро яркий солнечный свет рассеял сомнения Фентона, несмотря на ощущаемые им стук в голове и тошноту. Вчерашняя ссора начала казаться глупой.

После ванны, побритый Джайлсом, которому он позволил одеть себя более изысканно, чем обычно (к величайшему одобрению слуги), Фентон почувствовал душевный подъем. Перед ним на туалетном столе лежала тщательно выстроганная Большим Томом зубная щетка с рукояткой, выкрашенной в ярко-красный цвет, и с такой великолепной щетиной, что Фентон не решался спросить о ее происхождении.

Вторая щетка, выкрашенная в голубой цвет, находилась на туалетном столике Лидии. Хотя достать зубную пасту было невозможно, ее отлично заменяло душистое мыло, обеспечивающее ощущение чистоты во рту.

Лидия во время чистки зубов всегда укоризненно смотрела на мужа.

Этим утром Фентон, как обычно, поспешил на кухню и попробовал утренний шоколад Лидии, прежде чем его отнесут к ней. Так как новую кухарку еще не нашли, Нэн Кертис возвели в эту должность. Большой Том так пристально наблюдал за ней, что не раз доводил ее до слез.

После этого Фентон проводил Бет, новую горничную, когда она несла шоколад наверх, дабы убедиться, что никто не прикасался к напитку. Все еще ощущая последствия вчерашней ссоры, он уже приготовил извинения, когда Бет стучала в дверь.

— Да? — энергично откликнулась Лидия, в последовавшем молчании которой чувствовалось высокомерие.

— Это Бет, миледи. Я принесла шоколад.

— О! — последовала более длинная пауза. Затем Лидия осведомилась чуть дрожащим голосом: — Мой муж с тобой?

— Да, миледи.

— Тогда будь любезна, дорогая Бет, скажи ему, что его отсутствие предпочтительнее его компании.

Фентон сжал кулаки и глубоко втянул в себя воздух.

— Делай то, что тебе велит эта чертовка! — громко сказал он Бет.

И Фентон зашагал по коридору, топая по доскам. Краем глаза он заметил в темном углу Джудит Пэмфлин, стоявшую, скрестив руки на груди. Хотя он ее терпеть не мог, нельзя было пренебрегать лишним наблюдателем.

Ровно в полдень, как всегда, Фентон открыл ключом запертый ящик внизу одного из книжных шкафов в его кабинете. Маленьким ключиком он отпер дневник, который никогда никому не показывал.

Окунув перо в чернила, Фентон написал дату: «6 июня», хотя до полуночи нельзя было считать, что день прошел благополучно. Оставалось еще четыре дня…

Фентон знал, что может выйти победителем. Нужно только дождаться момента, когда можно будет перечеркнуть дату «10 июня». Он слишком любил Лидию и беспокоился за нее, чтобы пренебрегать чем бы то ни было. Перебирая в уме меры предосторожности, он не нашел в них изъяна, но решил усилить их.

В тот жаркий дань ничего не произошло. Лидия отказывалась от пищи, и Фентон делал то же самое. Затем прибыла вежливая, почти робкая записка от владельцев Весенних садов, подписанная ром Томасом Киллигру, эсквайром, руководящим развлечениями при дворе его величества. В записке содержался счет за причиненные повреждения. Хотя сумма была явно завышена, Фентон выплатил ее посыльному, чтобы поскорее покончить с делом.

К вечеру, когда зажгли свечи, ничего не изменилось. Фентон сидел в кабинете, читая Монтеня[93], который его успокаивал, и Овидия[94], который этого не делал. Наконец, захлопнув книгу, он принял решение.

Потихоньку спустившись в кухню, Фентон взял там маленький топорик с короткой рукояткой и поднялся наверх, держа его за спиной. При свете настенных канделябров он ясно видел дверь спальни Лидии.

Тремя ударами топора, отозвавшимися по всему дому, Фентон сломал замок и засовы, затем спокойно и аккуратно расправился с петлями, в результате чего дверь упала в комнату.

— Слушай меня, женщина!.. — начал он и остановился, словно атакующий отряд кавалеристов, встреченный тучей стрел.

Сидя в дальнем конце кровати, Лидия протягивала к нему руки. Губы ее дрожали, по щекам текли слезы. Подбежав к кровати, Фентон крепко обнял ее.

— Это моя вина! — воскликнули оба. В дальнейшем слушатель мог бы различить только невнятное бормотание, так как Фентон и Лидия одновременно осыпали себя упреками, именуя себя презренными созданиями, недостойными даже взгляда порядочного человека.

В коридоре Джайлс с сардонической усмешкой на лице терпеливо приколачивал гобелен к дверному проему, забивая гвозди так легко, что его не слышала даже Джудит Пэмфлин, и думая, сколько времени понадобится Большому Тому, чтобы починить дверь.

После бурного примирения Фентон и Лидия перешли к нежностям, тихо шепча их друг другу, пока догорала последняя свеча.

Они говорили о том, какими были глупцами, и бессчетное число раз клялись в вечной любви, обещая больше никогда-никогда не ссориться… Все это нам хорошо известно, ибо говорится во все века.

На следующее утро они встали только после полудня. Фентону нужно было сходить по делам в Сити. В дневнике он отметил дату. «7 июня».

День был слишком жаркий даже для лета, над городом низко нависли серые облака. Несколько раз из конюшен доносился какой-то шум, и Фентон послал узнать, в чем дело. Как правило, он держался от конюшен подальше. Будучи в прежней жизни не более чем сносным наездником, Фентон не разбирался в лошадях, как, несомненно, это делал сэр Ник, и боялся совершить ошибку.

Дик, мальчик-конюх, доложил, что одна из упряжных лошадей заболела, но коновал, безусловно, ее вылечит. Фентон распорядился оседлать Красотку, его черную кобылу, и привести ее к парадному входу.

Так как Большому Тому каким-то чудом удалось до полудня починить дверь в спальню, Фентон перед уходом дал Лидии указания:

— Запри дверь и не отпирай никому! Если кто-то постучит и не ответит на твой вопрос, крикни из окна кучеру Уипу или конюху Джобу, чтобы они мчались сюда с дубинками. Обещаешь?

— Обещаю! — воскликнула Лидия и внезапно опустила голову. — Ник! Что касается ее… — она не могла себя заставить назвать Мег по имени, — ты правда не собирался…

— Конечно, нет! — заверил ее Фентон. Теперь он сам был в этом убежден.

Перед парадным входом находились широкая площадка и пространство между липами для подъезжавших экипажей. Фентон, усевшись на Красотку и взяв поводья у Дика, поехал кружным путем, оберегая копыта лошади от трещин в мостовых Стрэнда и Сити.

Целью его было найти хорошую кухарку, желательно француженку. Хотя Нэн Кертис делала все, что могла, Фентон мечтал о кухарке, которая будет готовить пищу, сохраняя ее съедобной. Он предвидел очередное волнение среди слуг, но был к нему готов.

У кофейни Уилла, куда Фентон однажды заглядывал, чтобы повидать Славного Джона[95], сидевшего на почетном месте и покуривавшего длинную трубку, он встретил молодого ученого по имени мистер Айзек Ньютон[96], который, очевидно, был другом сэра Ника. Мистер Ньютон рассказал ему о пожилой француженке, служившей в прошлом кухаркой у самого графа де Граммона[97], которую можно было найти по определенному адресу на Флит-Стрит.

Фентон поскакал галопом по казавшейся сельской Оксфорд-Роуд, позади которой находились виселицы Тайберна. Красотка гарцевала по Холборну, обгоняя длинную вереницу экипажей, пока уши и нос Фентона не дали ему понять, что они приближаются к Сноу-Хилл.

Фентон свернул направо в южную сторону и пробирался узкими переулками, пока не нашел квартиру мадам Топен в аккуратном кирпичном доме на Флит-Стрит. Разговаривая, они могли слышать снаружи шум воды во Флитском рву, куда по Сноу-Хилл сливались отбросы из сточных канав.

Фентону понадобилось немало времени, чтобы уговорить мадам Топен. Ему удалось завоевать сердце этой изящной маленькой женщины, пустив в ход свои аристократические манеры. Мадам объяснила, что оставила службу, так как с ней не слишком хорошо обращались («надеюсь, мсье меня понимает?»).

Когда Фентон наконец убедил ее приступить к работе 12 июня и отправился в обратный путь, начало темнеть, но это были не вечерние сумерки. Небо напоминало взволнованное море, а облака походили на клубы пара. Гроза висела в воздухе, но еще не разразилась.

Вернувшись домой, он нашел Лидию все еще сонной, но одетой к ужину. С предгрозовой темнотой в доме возникла жутковатая таинственная атмосфера.

Войдя в кабинет, чтобы просмотреть кое-какие отчеты, подготовленные Джайлсом, Фентон нашел его таким темным, что зажег все свечи, однако их пламя колебалось, оставаясь тусклым. Им внезапно овладело чувство гнетущей тоски.

Спустя десять минут в кабинет вошел Джайлс. Лицо его казалось бесстрастным. Медленно подойдя к столу, он сообщил новость:

— Сэр, собаки отравлены.

Глава 14. Битва на Пэлл-Молл

— Собаки? — недоуменно переспросил Фентон.

Порыв сквозняка выхватил бумагу из его рук, неся ее прямо к пламени свечи. Джайлс успел поймать ее костлявыми пальцами, прежде чем она вспыхнула.

— Так как, говоря со столь ученым человеком, следует быть предельно точным, — ответил Джайлс, всегда сообщавший плохие новости самым пренеприятным образом, — то добавлю, что имею в виду мастифов.

Фентон уставился на собственные ноги.

— Как? Когда? Почему?

— Это случилось прошлой ночью, сэр… Нет, не разражайтесь проклятьями по поводу того, что вам ничего не сообщили. Еще есть надежда.

— Надежда? Какая?

— Джоб помчался, как безумный, за мистером Миллигру — лучшим специалистом по лошадям и собакам, куда более надежным, чем все ваши лекари, которые умеют только отправлять на тот свет. Мистер Миллигру полагает, что ему, вероятно, удастся спасти Грома и Льва, а быть может, и Голозадого, хотя все они в плачевном состоянии. Снежка, терьера, не выпускают на ночь из дома. А вот Обжора погиб, так как вел себя соответственно своей кличке.

Фентон сел за стол, обхватив руками голову в парике.

— Каким образом это было сделано?

— С помощью отравленного мяса, — ответил Джайлс. — Вот!

Из-за спины Джайлс извлек грязный обрывок бумаги, на котором лежал кусок хорошего сырого мяса, надкусанный и посыпанный белым порошком.

— Снова мышьяк, — заметил Фентон, воткнув в мясо перо, которым писал. — Я бы мог проверить это на тебе, но в этом нет нужды. Смотри — яд представляет собой не имеющий запаха белый порошок, а не кристаллы, как например сурьма или стрихнин. Нет, это мышьяк!

— Если и так, — осведомился Джайлс, — что из этого следует?

— То, что я был дураком!

— Не стану спорить, — согласился Джайлс. — Но в чем именно?

— А вот в чем, — ответил Фентон, встав и начав ходить взад-вперед по душной комнате. — Моя первейшая забота состоит в том, чтобы уберечь от яда жену. Поэтому я тщательно проверил все и всех внутри дома. Может кто-нибудь из живущих здесь причинить ей вред?

— Нет, — покачал головой Джайлс. — Все очень любят миледи.

— Следовательно, я был дураком! Я боялся опасности в доме и ни разу не подумал искать ее за его пределами. Поискать какого-нибудь друга…

— Друга?

— Мнимого друга. Если мастифы знают его — или ее — голос, привыкли лизать ему — или ей — руки, то естественно, что они не подняли никакого шума.

Джайлс прищурился и погладил подбородок, как если бы он носил бородку.

— Это обычная практика среди грабителей, — признал он. — Но в доме не пропало даже ложки. Зачем же было травить собак?

— А вот зачем! Этой ночью мастифов здесь не должно быть. Кто-то об этом позаботился, очевидно, сделав попутно восковой или мыльный слепок замка парадного входа. Слесарь может изготовить по нему отпечаток за один день…

— Значит, ближайшей ночью…

— Кто-то (возможно, любезная Китти, которая, будучи кухаркой, кормила собак) проникнет в дом, чтобы порыться в шкатулках с драгоценностями, а заодно припрятать здесь смертельную дозу яда для моей жены. По-твоему, я прав?

Джайлс, почему-то вздрогнув при упоминании имени Китти, медленно покачал головой.

— Нет, сэр, — спокойно ответил он. — Вы слишком заняты миледи Фентон и не понимаете всей подоплеки этой истории.

Фентон молча сел, ожидая продолжения. Сквозняк, колебавший пламя свечей, внезапно прекратился.

— Сэр Ник, дело куда серьезнее, чем простая попытка отравления. Оно касается политики, а быть может, даже трона! Милорд Шафтсбери, как я слыхал, создал мощную оппозиционную партию, члены которой носят зеленые ленты и стараются возбудить волнения в народе…

— В толпе, Джайлс. Это слово более уместно.

— Пусть так! А вы один, среди сотни сторонников милорда, кричите: «Бог за короля Карла!»и каждый раз дразните и высмеиваете их. Высокопоставленные люди из партии Шафтсбери не могут допустить подобного обращения, ибо не желают, чтобы их влияние ослабло. Они должны положить этому конец!

Фентон поднял голову. Джайлс отшатнулся, увидев странную улыбку и блеск глаз на лице хозяина.

— Короче говоря, — сказал Фентон, поднимая перо, — они намерены ворваться в дом, вытащить меня отсюда и прикончить.

— Сэр, я не утверждаю, что это непременно произойдет. Но если такое случится, то сегодня ночью.

— Со своей стороны, — беспечно откликнулся Фентон, — я бы очень хотел, чтобы они так поступили, ибо уже обдумывал подобную возможность…

— Что?

— И составил небольшой план. Посмотри-ка, что я сейчас набросаю.

Джайлс заглянул ему через плечо. Придвинув к себе лист пергамента, Фентон окунул перо в чернила и быстро изобразил нечто, напоминающее миниатюрный план сражения, давая попутно краткие объяснения. Под конец он написал пять имен, включая свое собственное, и остановился, услышав, как Джайлс присвистнул.

— Эти люди, — заговорил Фентон, указывая на имена, — мои слуги. Могу ли я просить их рисковать жизнью?

Джайлс, подойдя к другому краю стола, изумленно воззрился на него.

— Это вправе требовать каждый хозяин, — озадаченно ответил он. — А что касается вас… Сэр, вы хоть раз задумывались о том, что думают о вас слуги и служанки с определенного времени — точнее, с 10 мая?

Фентону показалось, что кружевной воротник сдавливает ему горло. Не поднимая головы, он продолжал рисовать бессмысленные узоры. 10 мая был первый день его жизни в Лондоне семнадцатого столетия.

— Разве с тех пор, — продолжал Джайлс, — кто-нибудь из них слышал от вас: «Будь ты проклят, от тебя нет никакого толку!» или «Пошел вон, черт бы тебя побрал!»с последующим броском бутылкой в голову? Разве кого-нибудь секли хлыстом или даже кошкой-девятихвосткой за малейший проступок? Разве вы устраиваете дикие сцены в конюшне, наподобие той, когда вы чуть не забили одного из конюхов до смерти? Разве вы теперь приводите в дом непотребных девок из Уэтстоун-Парка и устраиваете оргии в гостиной, выходящей на улицу, распевая с ними, раздетыми догола, пьяные песни?

Фентон протестующе поднял руку, но все еще не осмеливался поднять взгляд.

— Хватит! — взмолился он, с ужасом думая о том, что же из себя представлял сэр Ник. — Прекрати, приказываю тебе!

— Как вам будет угодно, сэр.

Джайлс пожал плечами, и оба замолчали.

— Все же должен сказать, — вновь заговорил Джайлс, — что слуги теперь имеют все, что только могут пожелать. Телесные наказания в доме запрещены. Многие видели, как вы проникли в секрет отравленного поссета, словно ваши глаза умеют смотреть сквозь стену, как вы выставили из дома эту шлюху Китти с парой гиней, вместо того, чтобы отправить ее на виселицу. Сэр, да они с радостью умрут за вас! А разве у меня нет оснований для благодарности?

— Ради Бога, перестань!

Фентон, вспоминая странный взгляд Джайлса в тот момент, когда он упомянул 10 мая, думал о том, что он знает или о чем догадывается. А Лидия? Нет, она, безусловно, ни о чем не подозревает!

— Хорошо, сэр, — кивнул Джайлс. — Но кое-что в вашем плане следует изменить.

Костлявым указательным пальцем он ткнул в пять имен, написанных Фентоном на краю пергамента.

— Сэр Ник, вы знаете меня, как хорошего фехтовальщика. В былые дни считали, что кинжалом я владею еще лучше. Почему же мое имя не значится шестым в перечне тех, кому предстоит защищать этот дом?

— Джайлс, ты ведь уже… не молод. Я заметил это, когда мы с тобой фехтовали. А это дело может оказаться долгим.

Джайлс выпрямился.

— Сэр, вы не сможете мне помешать! — твердо заявил он. — Этой ночью, с Божьей помощью, я буду рядом с вами.

Что-то защипало в глазах Фентона, и он поспешно прикрыл их ладонью. Хотя в нем почти ничего не осталось от старого профессора, он был так смущен, что смотрел во все стороны, только не на Джайлса.

— Ну ладно! — пробормотал Фентон и добавил имя Джайлса в конце списка. — Теперь ступай вниз и познакомь с нашим планом Большого Тома, Уипа, Джоба и Харри. Пусть держат оружие наготове.

К Джайлсу вернулась вся его деловитость.

— Распорядиться, чтобы закрыли ставни, сэр?

— Нет-нет! Ни в коем случае! Тогда, если они и в самом деле явятся, то поймут, что мы их ждем. Пускай все ложатся спать, кроме тех, кто отмечен в списке. Все огни к десяти часам должны быть погашены. И ни слова миледи!

— Понятно, сэр.

— Что касается мастифов…

— Они же отравлены, сэр, и от них нам не будет никакой пользы!

— Будто я сам этого не понимаю! — усмехнулся Фентон, отбросив перо и вставая. — Помести их в гостиной, вместе с мистером Миллигру, где им будет удобно… Да, Морковная Башка, я сказал «в гостиной»! По-твоему, ее могут использовать только те, которых ты недавно упомянул, именуемые человеческими существами, но значительно уступающие нашим мастифам по уму и достоинству? С меня довольно твоей наглости! Убирайся!

Джайлс поспешно вышел.

Фентон, в котором все-таки иногда пробуждался сэр Ник, особенно если речь заходила о Лидии, швырнул перо на стол и отправился наверх, чтобы умыться перед ужином.

Несомненно, это предположение о ночной атаке — чистое безумие, внушенное духотой и висящей в воздухе грозой, которая никак не разразится. И все же такая возможность не исключена. Что же касается Лидии…

Ужиная с Лидией, Фентон был преувеличенно весел и смеялся слишком много. Лидия, хотя и смеялась вместе с ним, не сводила с его лица голубых глаз.

— Ник, — спросила она наконец, — о чем ты думаешь? Нам грозит опасность?

— Что ты, конечно, нет! — улыбнулся он, стискивая ее руку. — По крайней мере, клянусь, что тебя не коснется никакая опасность.

— Я это знаю, — с искренним удивлением сказала Лидия. — Ведь ты со мной!

Опустив взгляд, Фентон отрезал Лидии кусок отвратительного омлета, приготовленного для нее.

— Умоляю тебя, Лидия, — заговорил он, — не позволяй обманывать себя тем, что обо мне говорят. Я просто везучий человек, который старается всегда быть настороже. Так что не преувеличивай моих достоинств, а думай только…

Но Лидия не стала его слушать.

— Ты хочешь задать мне какой-то вопрос, дорогой, — внезапно сказала она. — Говори, я тебя слушаю.

Инстинкт Лидии был почти сверхъестественным — стрела вновь попала в цель. Фентон хотел узнать у Лидии, что ей о нем известно, и сильно ли обижал ее прежний сэр Ник. Но он засмеялся и поклялся, что у него нет к ней никаких вопросов.

— Ну, тогда… — Лидия бросила взгляд через плечо, словно желая убедиться, что ее не подслушивают. — Обещай, что ты не будешь смеяться надо мной!

— Разве я когда-нибудь так делал?

— Уже несколько дней, — тихо промолвила Лидия, — у меня предчувствие, что я скоро умру.

Нож Фентона со стуком упал на стол.

— Лидия! Никогда так не говори!

— Это просто фантазия! — продолжала Лидия, ее глаза беспокойно бегали. — Я не хочу умереть теперь, когда мы с тобой наконец обрели друг друга. — Она обернулась к нему. — Скажи, что это глупость!

Фентон сказал, стараясь говорить как можно убедительнее, и вскоре увидел, что к ней возвращается уверенность и даже веселость.

— Я просто дура! — воскликнула Лидия, тряхнув головой. — Но теперь все прошло, и я уже забыла об этом.

Однако Фентон не забыл.

Этим вечером они отправились в постель еще до десяти и, как обычно, в комнату Лидии. На улице по-прежнему стояла духота, листья на деревьях не шевелились, словно были нарисованными.

Прежде чем лечь, Фентон приготовил старую одежду и оружие. Так как ни он, ни Лидия особенно не беспокоили себя по поводу ночного облачения, ему ничего не стоило одеться за несколько секунд. Лидия не сводила с него глаз, но молчала.

Вскоре оба заснули, хотя Фентон мучился от жары. Что ему никак не удавалось сделать, так это убедить Лидию открывать окно на ночь. Она клялась, стоя на коленях, что это их убьет. Уже засыпая, Фентон увидел в окне отдаленную вспышку молнии…

Сны его были сумбурными. Они не вполне походили на ночные кошмары, но он постоянно слышал нечто угрожающее, чего не мог ни видеть, ни потрогать.

Одна сцена некоторое время мелькала перед ним. Среди других звуков Фентон слышал пыхтение и гудок паровоза. Он стоял у двери вагона в шлеме, походившем на глубокую тарелку. Когда он двинулся вперед, хорошенькая девушка лет пятнадцати с черными волосами и серыми глазами вручила ему букет цветов и унцию табаку, завернутую в серебряную бумагу.

Лицо девушки растворилось в тумане, и перед ним замелькали другие видения. «Майор Фентон?» «Да». «Телеграмма, сэр». Его пальцы вскрыли плотную бумагу телеграммы. «Боюсь, — говорилось в ней, — что в толпе на вокзале не сумею передать вам цветы и табак, поэтому примите добрые пожелания от вашего друга Мэри Гренвилл».

И сквозь все происходящее до него доносились звуки веселой песни, в едва различимых словах которой, однако, слышалась затаенная тоска:

Упакуй свои беды в мешок вещевой

И смейся, и смейся, и смейся!..

Колеса поезда все еще продолжали тарахтеть. Небо было черным, как смоль. Глаза Фентона не отрывались от светящихся стрелок и цифр на циферблате наручных часов. Он стоял на верху какой-то грязной стремянки, держа в правой руке похожее на пистолет устройство для стрельбы в воздух. Вдали загрохотала артиллерия, и небо окрасилось белым.

— Ник! — голос Лидии, проникнув в сновидения Фентона, разбудил его.

Он сразу же вспомнил, в каком обличье и где пребывает. Шум был не грохотом орудий, а отдаленными ударами грома. Так как полог кровати не был задвинут, в окнах спальни Лидии мелькали белые вспышки молний.

Фентон резко приподнялся. Лидия крепко обняла его, прижав его голову к своей груди.

— Дорогой, — с беспокойством прошептала она, — ты, наверное, видел страшный сон, потому что все время говорил.

— Да? — Дыхание Фентона стало более спокойным. — Что же я говорил?

— Я не совсем поняла, — Лидия пыталась улыбнуться. — Ты говорил по-английски, но как-то странно, и как будто обращался сразу ко многим людям.

— Ну так что я говорил? — настаивал Фентон.

Произношение Лидии казалось особенно обаятельным на фоне старых пыльных занавесов.

— «Нам нужно пробраться сквозь пулеметный огонь и колючую проволоку. Но если вы посмотрите на карту…»

Фентон усмехнулся про себя. Это было время, когда скромный майор Фентон планировал каждое движение прорыва англичан и французов, едва не сокрушившего фрицев в шестнадцатом году, за что вся слава досталась какому-то олуху-генералу. Тогда Фентон очень переживал, но теперь все уже давно забыто.

— Дорогой, — тихо добавила Лидия, — я тебя разбудила не поэтому.

— А почему?

— По-моему, перед домом стоят и кричат много людей.

Тело Лидии было теплым и влажным. Фентон поцеловал ее и вскочил, ища одежду.

— Зажги свет! — резко приказал он.

Не беспокоясь о нижнем белье, Фентон натянул старые бархатные штаны. Чиркнула трутница, вспыхнуло пламя, и свеча загорелась голубоватым светом.

Фентон надел пару тяжелых кавалерийских сапог, заменив легкие шпоры тяжелыми, с большими заостренными колесиками. После этого он пристегнул пояс со шпагой, но это был не обычный пояс с его любимым изделием Клеменса Хорнна.

На двух цепях висели новые ножны с длинным и тяжелым клинком. С другой стороны на поясе болтался main-gauche[98] — кинжал для левой руки, который использовали предки сэра Ника в давние времена, когда было принято драться шпагой и кинжалом с двухфутовым суженным к концу клинком и стальной рукояткой.

В кармане штанов торчал семидюймовый кусок каретной оси для ударов правой рукой.

— Почему меня не зовут? — осведомился вслух Фентон — Куда, черт возьми, запропастился Джайлс?

В этот момент послышался быстрый стук в дверь. Лидия отпрянула, завернувшись в простыню. В дверном проеме появился Джайлс, как всегда аккуратный и чопорный, но с обнаженной шпагой в правой руке и кинжалом за поясом.

Более того, на Джайлсе был старый кавалерский шлем, почти не изменившийся к 1675 году, если не считать более резких очертаний. Он оставлял открытым лицо и имел стальные наушники, которые можно было застегивать под подбородком или держать незакрепленными.

— Все готово, — сообщил Джайлс. — Где ваш шлем, сэр?

Кровь закипела в жилах Фентона.

— По-твоему, я стану надевать шлем, чтобы драться с этим отребьем? — рявкнул он. — Удостою этих свиней одеянием воина?

— Сэр, вы приказали нам всем надеть шлемы. В рукопашной схватке вас может свалить случайный удар дубинкой. — Из-за спины Джайлс извлек шлем и протянул его Фентону.

— Джайлс, — заговорила Лидия, — дайте мне этот шлем.

Джайлс повернулся и передал ей шлем. Придерживая одной рукой простыню, Лидия другой протянула шлем Фентону.

— Надень его, — попросила она, — ибо если ты погибнешь, я умру тоже. И не от руки бунтовщика, а от своей собственной.

Послышался звон разбитого стекла — камень угодил в окно на лестнице.

— Нет папизму! — послышались крики на улице. — Смерть папистам!

Фентон решительно нахлобучил шлем. Внутри он был обит войлоком и придерживался на шее кожаными ремнями. Затылок защищали соединенные стальные пластины, сужающиеся книзу. Фентон застегнул пряжку на шее и, не надевая рубашки, натянул старую бархатную куртку.

— Пошли! — сказал он.

Выйдя в коридор, Фентон поспешил к разбитому окну, чтобы взглянуть на нападающих.

— Сэр, я насчитал…

— Погоди, Джайлс!

Из окна все было отлично видно. Толпа освещала сцену фонарем на шесте и факелом, горевшим желтоватым пламенем. Люди стояли перед домом прямыми рядами. В переднем ряду, стоявшем на расстоянии шести футов от прохода между липами, Фентон насчитал восемь шпаг. В центре толпы также виднелись обнаженные шпаги, но в рукопашной схватке они были бесполезны. У многих в руках были дубинки и камни. Но основное количество дубинок, как с радостью заметил Фентон, было сосредоточено не в первом ряду и не на правом фланге.

— Нет папизму!

— Повесить колдуна!

— Пускай он выйдет, этот проклятый чернокнижник, отродье папистской шлюхи, сам ставший папистом ради своей любовницы!

Увидев в окне две фигуры, толпа разразилась воплями. Фентон мог почти физически ощущать ее бешеную ненависть. Но, как и большинство толп, эта также испытывала неуверенность и не решалась приближаться.

Фентон быстро оценил ситуацию, расставив все по местам.

— Вниз! — скомандовал он и добавил, когда они бежали по лестнице: — А где же дождь? Я не слышу его.

— Сэр, ни одной капли еще не упало! Если мы задержимся на десять минут, то нам придется драться под ливнем на дороге, похожей на мучной пудинг.

В окнах сверкнула молния; начавшись с глухого ворчания, гром загрохотал над домом.

Внизу не было света, за исключением свечи в кабинете Фентона. Когда он открыл дверь, к нему повернулись четыре головы в шлемах, яростно сверкая глазами. У каждого торчала в кармане смертоносная каретная ось. Большой Том в старомодном шлеме с защитной пластиной на носу вцепился своими огромными пальцами в короткое тяжелое бревно, словно готовясь бросить его параллельно земле, как биту; за поясом у него торчала дубинка.

Уип, широкоплечий кучер, держал такое же бревно; на его выбритом лице играла зловещая усмешка. Конюх Джоб, бывший некогда жонглером в бродячей труппе, располагал двумя тяжелыми дубинками, которыми мог орудовать с быстротой молнии, используя обе руки одновременно.

Третьим фехтовальщиком, помимо Фентона и Джайлса, был молодой Харри. Все четыре шлема ярко сверкали, несмотря на пятна ржавчины, когда Фентон отдавал их обладателям последние распоряжения.

— Я буду краток, — заговорил он. — Они нападают на нас. Мы защищаемся. Каждого из них ждет виселица, поэтому не бойтесь их убивать! С озверевшей толпой иначе нельзя иметь дело. Они еще колеблются, пока у них нет вожака. Когда я дам сигнал, сразу же нападайте! Вы здесь не для того, чтобы вести с ними переговоры, а для того, чтобы уничтожить их! Вам все ясно?

Послышалось утвердительное бормотание; в глазах слушавших отражалось пламя свечи.

— Отлично! — сказал Фентон и смахнул со стола стопку книг, грохнувшихся на пол, подняв облако пыли, дабы они не мешали ему обращаться к слугам через стол. — Теперь уточним наш план. Сначала я выйду один и плюну им в рожи!

— Ради Бога, сэр! — воскликнул юный Харри. — Нас шестеро, а их более шестидесяти! Разве можем мы драться вшестером против шести десятков?

— Даже против двух сотен! — рявкнул Фентон. — А если у тебя кишка тонка, так иди и прячься за женские юбки!

Из-под старых шлемов послышалось почти звериное рычание. Джайлсу, стоявшему неподвижно с обнаженной шпагой, могло бы показаться, что вернулся прежний сэр Ник, но он был бы неправ. Фентон намеренно возбуждал в своих людях бешенство, словно имея дело с боевыми псами.

— Пускай этот трусливый сукин сын убирается, куда хочет!

— Сэр, я остаюсь!

— Тогда слушай меня! Значит, я выхожу один. Дом остается темным. Трое с бревнами и дубинками — назовем их дровосеками; это не точно, но не имеет значения… Том, Уип, Джоб! Станьте слева от меня!

Все трое повиновались. Глаза Большого Тома под шлемом и спутанными волосами сверкали красноватым блеском. Джоб поигрывал двумя тяжелыми дубинками. Уип улыбался.

— Когда я окажусь на полпути к пространству между липами, вы, трое дровосеков, бесшумно выскальзываете из дома. Если вы пригнетесь, то вас не заметят; ведь у них только фонарь и факел. Вы будете держаться слева от меня. Когда вы подойдете к первому дереву, пригнитесь пониже и ждите моего сигнала. Понятно?

— Да, сэр! — рявкнули в ответ три голоса.

— Харри и Джайлс, мы с вами — трое фехтовальщиков. Все сказанное мною дровосекам относится и к вам, с той лишь разницей, что вы будете держаться справа от меня. Ясно?

Снова последовал утвердительный ответ. Сверху послышался грохот. В окна ударил град камней, сопровождаемый дикими воплями снаружи.

— Спокойно! — сказал Фентон, хотя никто не испугался. — Они по-прежнему не осмеливаются напасть, иначе не бросали бы камни. Итак, продолжим!

Я нахожусь в центре. Слева от меня, — он сделал знак рукой, — три спрятавшихся дровосека. Справа, — рука указала в противоположную сторону, — два спрятавшихся фехтовальщика. Увидев, что я высоко поднял шпагу — вот так — обе группы, пригнувшись, крадутся между мной и деревьями. Места для вас хватит — можете даже попытаться смешаться с толпой. Клянусь, я сделаю так, что никто вас не заметит. Все будут смотреть на мою поднятую шпагу. Надеюсь, последнее указание вы не забыли. Дровосеки?

Фентон повернулся лицом к Уипу, Джобу и Большому Тому.

— Не забыли, сэр, — улыбнулся Уип, поглаживая бревно. — Когда вы крикнете «Давайте!», мы трое бросаемся на их правый фланг, вынуждая их встретить нас на самом узком участке аллеи.

— Отлично! Фехтовальщики?

— Когда вы крикнете «Шпаги!», мы бросаемся в атаку, — ответил Джайлс, — и Бог за короля Карла!

— Хорошо! Теперь последнее слово дровосекам. Так как вы должны одним ударом бревна поражать троих, четверых или даже пятерых сразу, не цельтесь противникам в грудь или живот — они могут поймать и отбросить бревно. Метьте только в лицо — вскрывайте им черепа, как апельсин! Каждым ударом дубинки проламывайте голову! Когда очутитесь среди толпы, бросайте бревна и действуйте стальными осями и дубинками. Все наточили колесики шпор, как я вам велел?

Послышалось утвердительное гудение.

— Если кто-нибудь из них свалится вам под ноги, работайте шпорами. Фехтовальщики!

— Да, сэр?

— Старайтесь как можно дольше драться на краю толпы, иначе ваши шпаги окажутся бесполезными. Не демонстрируйте никаких фехтовальных трюков — старайтесь только, чтобы каждый удар шпагой или кинжалом оставлял после себя труп. Оказавшись в толпе, бросайте шпаги и бейте железными брусками по головам. Но берегите кинжалы — держите их наготове и колите в низ живота! Это все!

По глазам слуг Фентон видел, что они доведены до белого каления. Он обнажил длинную обоюдоострую шпагу и выхватил из-за пояса кинжал, сжимая рукоятку левой рукой и опустив большой палец в специальное углубление.

— Я иду — будьте готовы, — предупредил он.

Открыв дверь, Фентон снова обернулся.

— Наносите удары без колебаний! Эта толпа — тиран, верно? Так пусть же трое фехтовальщиков и трое дровосеков сокрушат тирана!

Закрыв за собой дверь, Фентон вышел в темный холл. Идя к парадному входу, он с ненавистью представлял себе не абстрактную толпу, а членов партии милорда Шафтсбери — тучных, богатых землевладельцев, которые расшатывали трон, чтобы приобрести побольше власти и денег, как это делали более чем за поколение до них Пим, Хэмпден[99] и Кромвель, и кого историки-виги[100] лживо именовали «английским народом».

Ничего себе, народ!

Фентон открыл парадную дверь. Когда фонарь и факел осветили его фигуру, раздался взрыв воплей. Мимо его плеча и головы просвистели два тяжелых камня, на которые он не обратил никакого внимания.

Шагнув навстречу толпе, Фентон крикнул во весь голос:

— Черт бы вас побрал, подонки! Что вам нужно?

Вновь, подобно каменной лавине, прозвучал раскат грома. Небо позади толпы прорезал зигзаг молнии, с треском и шипением ударившей в дерево.

Фентон стоял неподвижно на полпути между дорогой и домом с обнаженными шпагой и кинжалом в руках. Затем он шагнул в пространство между липами, с презрением глядя на собравшихся.

— Где ваш предводитель? — осведомился он и внезапно рявкнул: — Назад!

Мощное воздействие его личности, несокрушимая уверенность в себе заставили возбужденную толпу слегка отступить. Передний ряд, все еще находившийся в шести футах от лип, сделал два шага назад, но визгливый женский голос велел им остановиться.

Фентон, знавший, что его три дровосека уже находятся слева, а два фехтовальщика справа от него, обрадовался, что теперь для них стало больше места.

— Где ваш предводитель, говорю вам?! — крикнул он, высоко подняв шпагу, на которой сверкнули отблески фонаря и факела.

Взгляды собравшихся не отрывались от клинка и от горящих под шлемом глаз Фентона. Он едва мог видеть пригнувшиеся под деревьями тени справа и слева от него.

— Я предводитель, сэр, — послышался резкий голос в группе восьми человек со шпагами, стоящей справа.

Вперед шагнул человек с толстым животом, но с худой и самодовольной физиономией, отлично одетый и с зеленой лентой на шляпе — короче говоря, идеальный представитель партии Шафтсбери. Когда он заговорил, толпа немного притихла.

— Я Сэмьюэл Уоррендер, эсквайр, — сообщил незнакомец. — Вы папист или нет?

— Нет! Но ваше теперешнее поведение может сделать из меня католика!

— Умеете ли вы предсказывать будущее?

— Да! — что было силы рявкнул Фентон.

Он почувствовал, что их сердца сжал суеверный ужас. Пришло время нанести удар!

— Значит, вам захотелось повоевать? — осведомился Фентон, снова поднимая шпагу. — Ну что ж! Давайте!

На правом фланге толпы — точнее с левой стороны, если смотреть на нее — неожиданно появились три фигуры, кажущиеся гигантскими в колеблющемся тусклом свете. Два шестифутовых бревна обрушились на головы собравшихся, в то время как две дубинки в руках Джоба начали страшную пляску смерти.

Стоявшие в первом ряду едва ли видели напавших на них — их взгляды были устремлены на Фентона. Но когда дровосеки добрались до второго ряда, в толпе раздался нечеловеческий вопль ужаса. Дубинки и бревна заработали снова.

— Назад! — взвизгнул длинноногий субъект в старомодной шапочке, тщетно пытаясь взобраться на холмик в дальнем конце улицы.

— Осади назад!

— Бежим к Черинг-Кроссу!

Мертвые и тяжело раненные валялись на спине или лицом вниз в облаках бурой пыли, которая оседала на кровь, не позволяя, к счастью, остальным видеть их размозженные головы. Какой-то человек в парике и с золотыми пуговицами пробежал несколько шагов, вцепившись по неизвестной причине в золотую цепочку от часов, которые отлетели в сторону, когда он рухнул окровавленным лицом в пыль.

Тем временем стоящие с левой стороны (а для Фентона, смотревшего на них, с правой) едва осознавали происходящее, пока до них не дошли крики в толпе.

Фентон, сохраняющий хладнокровие, стоял как на часах.

«Пора!»— подумал он и побежал вдоль смешавшегося переднего ряда. За ним последовали Джайлс и юный Харри.

Тяжелая дубина со звоном опустилась на шлем одного из дровосеков, не причинив ему никакого вреда. Подвергшееся нападению крыло толпы повернулось лицом к дороге, и вместе с ними повернулся и противоположный фланг.

В первоначальной позиции ряды толпы растянулись перед домом и могли окружить и сокрушить всех, кто нападет на них оттуда. Но теперь все изменилось. Конечно, протяженность рядов была еще слишком велика, чтобы их могли атаковать шесть человек, но люди сбились в кучу на не слишком широкой аллее, повернувшись спиной к востоку.

— Шпаги! — крикнул Фентон.

И шестеро атакующих в шлемах устремились вперед как один человек.

Нападение было столь бешеным и решительным, что толпа за несколько секунд оказалась отброшенной на двадцать шагов. Фонарь раскачивался на шесте, факел озарял сцену сражения желто-голубым светом. Хотя никакой гром не мог быть слышен в таком шуме, молния озаряла перекошенные лица.

Восемь фехтовальщиков из толпы устремились навстречу троим нападавшим со шпагами и в течение минуты очутились на земле, мертвые или корчившиеся от боли. Справедливость требует отметить, что никто из них не был силен в фехтовании, за исключением одного, сумевшего продержаться против Фентона тридцать секунд и сделать шесть выпадов, пока Фентон не пронзил ему горло.

Вслед за ним на Фентона набросился Сэмьюэл Уоррендер, эсквайр. Он сделал полный выпад, целясь противнику в живот. Со свистом парировав удар, Фентон поразил прямо в сердце злополучного мистера Уоррендера, скорчившегося на земле, словно раздавленный червь.

Фентон и оба его фехтовальщика, топча упавших и пиная шпорами всех попавшихся под руку, ринулись в толпу. Джайлс, холодный и методичный, каждым ударом шпаги или кинжала наносил рану кому-нибудь из врагов. Харри, бледный но с твердо сжатыми губами, яростно орудовал сверкающим обоюдоострым клинком.

Однако атака начала захлебываться, так как толпа, сперва потерявшая голову, устремилась в контратаку. Даже голоса их звучали спокойнее. Отступивший назад Фентон видел, как шпаги, кинжалы и дубинки передаются из рук в руки стоящим впереди.

Собравшиеся поняли, что удар даже самой тяжелой дубинкой по шлему — способен вызвать у его обладателя только звон в ушах и головокружение. Однако удар по ушному ремню может сломать челюсть. Один или двое могли пробиться к дровосекам и ударить их кинжалами в спину.

Фентон с ужасом увидел, что Большой Том упал. Справа от него послышался треск, когда шпага Харри переломилась надвое.

В тот же момент оборванец с копной черных волос пробился с кинжалом к побледневшему и тяжело дышавшему Джобу, который не заметил его. Фентон прыгнул влево и рубящим ударом почти что отсек кисть руки нападавшему, с удивлением воззрившемуся на собственное запястье. Еще один оборванец, в очках и широкополой шляпе, рвался вперед со шпагой. Рапира Фентона пронзила его насквозь, так что рукоятка ударилась о левые ребра, а острие вышло наружу с другой стороны. Когда Фентон выдернул клинок, оборванец рухнул лицом на землю, куда еще раньше свалились его очки и шляпа.

Бросившись назад сквозь тучи пыли, Фентон увидел, что Харри тоже упал.

— Вы ему не поможете, сэр! — послышался голос Джайлса. — Нам нужно пробиваться вперед!

Джайлс был прав. Фентон, как безумный, ринулся на толпу.

Некоторое время могло казаться, что сэр Ник вновь одержал над ним верх. Его кинжал с кривой рукояткой, предназначенной для левой руки, наносил беспощадные удары в низ живота. Несмотря на то, о чем он предупреждал слуг, толпа не могла воспрепятствовать движениям его правой руки, державшей шпагу.

Сверкающий клинок рубил направо и налево, дважды острие шпаги устремлялось в лицо врагам, которые были не в состоянии удержать его неуловимую руку. Пытаясь вцепиться в запястье Фентона, противники хватали вместо этого острую сталь, крича от боли.

Бешеная атака Фентона вынудила целый участок переднего ряда отступить, толкая локтями стоявших сзади. Тяжелая дубинка, нацеленная на правый наушник шлема, не смогла даже коснуться его головы. Удар кинжалом слева всего лишь слегка поцарапал его, оторвав клок бархатной куртки.

Внезапно Фентон обнаружил себя стоящим в открытом полукруге, где за его спиной не было ни души.

Он едва дышал и видел окружающее, но мозг его работал по-прежнему.

Вокруг было почти тихо, если не считать глухих ударов и свистов шпаг. Сквозь тучи пыли в ноздри проникал запах пота, более резкий и сильный в рукопашной схватке, чем запах крови.

Вдали, со стороны королевских конюшен, послышалась дробь барабанов, бьющих тревогу. Фентон не желал помощи солдат. Разработанный им план сражения нужно довести до конца.

«Если бы я мог подумать хотя бы минуту! — взмолился он про себя. — Полминуты! Даже пятнадцать секунд!»

Приняв внезапное решение, Фентон осуществил то, что в 1925 году назвал бы блефом. Слегка обернувшись вправо, он крикнул:

— Спускайте мастифов! Гром! Лев! Обжора! Голозадый!

Стоявшие впереди дрогнули, но не отступили. Фентон видел перед собой верзилу в заляпанном кровью синем фартуке мясника и маленького волосатого эльзасца, которому он едва не отрубил руку.

— Смерть Дьяволу в бархате! — взревел мясник и внезапно вместе с остальными застыл как вкопанный.

Все услышали собачий лай и звон разбитого стекла. Все увидели трех огромных мастифов, казавшихся еще больше при колеблющемся свете и мчавшихся вперед среди тополей. Обжора был мертв и не мог слышать приказа. Но Гром, Лев и Голозадый — отравленные, больные и полуслепые — ответили на зов, как подобает сторожевым псам.

Они почуяли запах крови и знали, что это не забава в Весенних садах. Пестрый и рыжие псы бросились на врагов, вцепляясь им в горло.

— Вперед! — отдал Фентон последний приказ. — Бог за короля Карла!

Над толпой внезапно поднялись шлем и необъятные плечи Большого Тома, размахивающего, словно титан, дубинкой и каретной осью. Уип и Джоб, изможденные и шатающиеся, ощутили прилив энергии, дающий человеку второе дыхание. Фентон устремился на толпу, сверкая шпагой и кинжалом. Джайлс, отбросив хладнокровие и осторожность, побежал вслед за ним.

И толпа дрогнула!

Несколько секунд Фентон не замечал этого. Сзади отделилась маленькая фигурка и побежала в сторону места торговли сеном и зерном, обычно именуемому Хеймаркетом. За ней последовали еще две-три, потом полдюжины, дюжина…

Фонарь закачался и упал. Люди, казавшиеся размером с муравьев, бежали что было сил в направлении Черинг-Кросса или по Кинг-Стрит. Когда третий и второй ряды толпы растаяли, первому осталось только сквернословить. Последний раз пригрозив нападавшим дубинками, камнями, кинжалами и шпагами, они повернулись и помчались, догоняя остальных.

— Держи их! — крикнул Фентон, размахивая шпагой.

Спустя тридцать секунд все враги скрылись из виду. Аллея осталась пустынной, если не считать многочисленных мертвых и раненых. Некоторые из них стонали или пытались отползти в сторону. Факел, не погасший даже под начавшимся небольшим дождем, освещал жуткую картину желто-голубым сиянием.

Однако, как и предсказывал Фентон, легким дождиком дело не ограничилось. С оглушительным ударом грома небеса разверзлись, и буря разыгралась вовсю.

Глава 15. Веселый ужин с рассказом о храме Венеры

Фентону казалось иронией судьбы, что накануне страшной даты — 10 июня — в их доме состоялась веселая импровизированная вечеринка.

В полдень, отметив в дневнике дату «9 июня», Фентон подошел к открытому окну кабинета, выходящему на зеленый кустарник, и закурил длинную трубку, обжигая себе пальцы ее чашечкой. Вспоминая побоище ночью седьмого числа и происшедшее после появления отряда драгун, нещадно поливаемых дождем, он не мог удержаться от улыбки, хотя голова у него раскалывалась, а израненное тело болело при каждом движении.

После побоища стало ясно, что Гром, Лев, и Голозадый поправятся. Хотя мистер Миллигру и проклинал Фентона в выражениях, едва ли подобающих ветеринару при обращении к дворянину, он все же признал, что ночная встряска может помочь мастифам изгнать из организма яд.

После этого Фентон поспешил на кухню, чтобы узнать, какой ущерб понесла его маленькая армия.

Его приветствовали почтительно, но весело.

Большой Том принес в дом на плече бесчувственного Харри. У юноши были сломаны правые рука и нога, не считая других повреждений. Так как речь Большого Тома могла понять только Нэн Кертис, он не стал рассказывать о том, что пару минут не участвовал в сражении из-за треснувшей кости на ноге и пронзенного шпагой левого бедра. Тем не менее ему удалось притащить Харри домой.

— Храбрый парень, — проворчал Джоб, кивая на лежащего на полу Харри. — Сначала казалось, что он трусит, а ведь прикончил троих, прежде чем свалился сам.

Хотя все утверждали, что не получили серьезных повреждений, у Джоба была сломана ключица, а у Уипа треснули несколько ребер. Однако оба категорически возражали, чтобы их кости залечивал какой-нибудь невежда-хирург — пускай уж лучше срастаются сами по себе.

В итоге Уипа осенило вдохновение. Раз уж хозяин так настаивает на враче, то пусть их лечит мистер Миллигру. Ему они доверяют. Если коновал так много знает о собаках и лошадях, то почему, он должен меньше знать о людях?

Румяный мистер Миллигру в аккуратном черном камзоле, жилете с оловянными пуговицами и начищенных до блеска башмаках безучастно смотрел в потолок, но в душе, несомненно, соглашался с высказанным мнением.

— Ну что ж, мистер Миллигру, займитесь ими, — промолвил Фентон, получив ответный кивок от ветеринара. — Вылечите их, и обещаю, что вы останетесь довольны моей щедростью… — Он с благодарностью посмотрел на слуг. — Могу ли я что-нибудь еще для вас сделать? Говорите!

Большой Том, присевший у стены, чтобы дать отдых ногам, пробурчал нечто нечленораздельное.

Все посмотрели на Нэн Кертис, ожидая перевода.

— Сэр… — Нэнси запнулась, словно собираясь разреветься.

— Говори, женщина! — настаивал Фентон. — Что он сказал?

— С-сэр, он говорит, что так как лекарь все равно уложит их в постель, то пусть им рядом с койками поставят кувшин с крепким элем или вином и пусть я каждый раз буду наполнять его, как только они попросят, чтобы в эту ночь они смогли напиться допьяна.

— Согласен! — ответил Фентон. — Ключи от погребов у Джайлса — можешь передать ему мое распоряжение.

Большой Том, Уип и Джоб разразились одобрительными воплями, которые стихли, когда Том произнес очередной невнятный монолог.

Фентон снова обратился к Нэн за переводом.

Чепчик Нэн сбился набок, по щекам текли слезы.

— Ну, сэр, — заговорила она, — он все время повторяет одно и то же: да благословит вас Бог, такого боевого командира он никогда не видел, если бы вас сделали главнокомандующим, то два или три британских полка выгнали бы французского короля Людовика из Франции и из Нидерландов и преследовали бы его до тех пор, покуда бы не опрокинули вниз головой в бочку с рисом китайского императора.

Приветственные крики возобновились с удвоенной силой. Уип и Джоб, хотя они едва могли стоять на ногах, топали по полу и стучали деревянными ложками по чему попало.

Фентон был ошеломлен. Он еще не привык к тому, что в семнадцатом столетии смех, слезы, гнев и другие эмоции вспыхивали моментально, и поэтому не знал, что сказать.

— Благодарю вас, хотя я не совершил ничего особенного… Я…

И он поспешил наверх.

Поднявшись на этаж, где находились спальни, и стараясь идти на цыпочках и не звенеть шпорами, Фентон чувствовал себя виноватым. Хотя на плечо ему капала кровь из разбитого дубиной уха, а все тело болело от ушибов и царапин, ни одна кость у него, в отличие от слуг, не была сломана.

Фентон думал, что Лидия поднимет шум. Но она, полностью одетая, ожидала его у лестницы, обняла, несмотря на то, что он предупредил ее о своем состоянии, и сказала, что не сомневалась в его победе.

— Я наблюдала из окна наверху и видела, как ты уничтожил почти сотню!

— Лидия, дорогая! Их всего-то было только…

Но она ничего не желала слушать. Лидия и Бет, подвернув юбки и рукава, бегали вниз и вверх по лестнице, таская ведра с горячей и холодной водой. Приняв ванну и расположившись в постели Лидии с шелковой повязкой на ухе и еще одной вокруг поцарапанных ребер, Фентон почувствовал себя совсем хорошо, если не считать боли в голове.

Он слышал, как дождь все еще барабанит по крыше, стучит в окна и плещется в трубах. Лидия, свернувшись калачиком рядом с ним, могла наконец удовлетворить свое любопытство.

— Когда хлынул ливень, — сказала она, — прискакал отряд драгун в широкополых шляпах с плюмажами вместо шлемов. Командир о чем-то поговорил с тобой.

— Что до этого, — улыбнулся Фентон, — то мы были взаимно вежливы. Командир драгун из новой королевской армии, отличный парень по имени капитан О'Кэллахан, любит членов клуба «Зеленая лента» не больше, чем я. Он сказал мне, что я мог бы, если бы захотел, перевешать всех раненых, но посоветовал соблюдать осторожность.

— А почему? — промурлыкала Лидия.

— Ну, его величество и герцог Йоркский терпеть не могут подобные стычки… — Увидев, что Лидия в этом сомневается, он добавил: — Как бы то ни было, капитан говорил весьма убедительно. Так что я больше не хочу ломать голову над этой историей — пусть капитан сообщит о ней ближайшему судье. Тем временем он распорядился прислать две повозки. Одна из них предназначена для убитых, которых его корнет доставит в какое-нибудь место общего захоронения…

— Он имел в виду чумной ров, дорогой. — И Лидия поежилась.

— Не знаю. Во вторую повозку погрузят легко и тяжело раненных. Первых развезут по домам и предупредят, что в случае еще одной попытки мятежа их ожидает веревка. Вторых доставят в лечебницу, сделав такое же предупреждение главному врачу. Так что историю благополучно замнут.

— Как? И тебе не достанется никакой чести?

— Лидия, а на что я, собственно, мог рассчитывать? К тому же я не мог допустить, чтобы вешали раненых.

Фентон подумал немного.

— Согласно отчету Джайлса, на улице остались лежать тридцать два мертвых и раненых.

— Так вот в чем причина! — прошептала Лидия, придвигаясь к нему.

— Причина?

— Я видела из окна, как Джайлс бродил под дождем среди лежащих на земле с фонарем офицера в руках. Потом он передал фонарь корнету, а листок бумаги офицеру. Офицер взглянул на бумагу и посмотрел на тебя. Ты что-то сказал ему, он повернулся и отдал какой-то приказ. Солдаты выхватили шпаги и отсалютовали ими тебе, ты ответил на салют, и все несколько секунд неподвижно стояли под дождем. Офицер отдал еще одно распоряжение, и солдаты повернулись кругом так дисциплинированно, словно отряд круглоголовых!

— Словно кто? — осведомился Фентон, в ком, несмотря на его состояние, сразу же закипел гнев.

— Словно… кавалеристы принца Руперта, — мягко ответила Лидия, положив ему руку на грудь. — Спи, дорогой.

Следующие день и ночь Фентон, измученный болью и реакцией на происшедшее, проспал под действием лауданума. Однако утром после этого он проснулся с ясной головой. Принадлежа к тем больным, которые ни за что не остаются в постели, Фентон настоял на том, что он встанет и оденется. Джайлса, все еще бледного и не вполне пришедшего в себя, он отправил отдыхать.

Сидя в тот день рядом с Лидией в кабинете и делая свои тайные пометки в дневнике, Фентон задумался. Он чувствовал, что в доме слишком мало жизни, веселья, музыки, что Лидия, наверное, скучает. Поэтому Фентон написал лорд-казначею графу Дэнби и еще нескольким своим друзьям (по крайней мере, таковыми называл их Джордж), прося их как-нибудь придти пообедать или поужинать с ним.

На следующий день, отметив в дневнике дату «9 июня», Фентон заявил, что чувствует себя здоровым. Раны в боку и на ухе были пустяковыми, к тому же последнюю скрывал парик. Правда, царапины еще затрудняли передвижения.

После долгой прогулки в саду с Лидией в яркую и солнечную погоду, снова установившуюся после грозы, Фентон опять задумался. Лидия, как всегда, пыталась его подбодрить. С Молла доносились крики игроков в pele-mele[101] и удары тяжелого деревянного молота о шар. Целью игры было попасть шаром в ворота на другом конце поля. Крики и ругань игравших джентльменов, звуки ударов по дереву, напоминавшие отдаленную орудийную пальбу, действовали успокаивающе.

После полудня Фентон решил пройтись по городу. Нахлобучив шляпу на парик, он с трудом выдернул из замочной скважины ключ от парадной двери. Бросив на него взгляд, он покрылся холодным потом и сунул палец в скважину.

Мыло! Грязные и скомканные остатки мыла. Кто-то из нападавшей толпы, несомненно, отравил собак. Но кто-то еще сделал мыльный оттиск замка, чтобы слесарь мог изготовить ключ.

Фентон ничего не сказал, только зашел на конюшню и дал указания Джобу, уже весело занимавшемуся своей работой, чтобы на парадную дверь как можно скорее прикрепили тяжелый засов. После этого он зашагал в сторону Черинг-Кросса.

Посторонний отравитель? Допустим, но что этот человек может сделать? Опасность начнет грозить Лидии только после полуночи, когда наступит 10 июня. И он всегда пробует пищу и вино Лидии, а она не ест и не пьет ничего, когда его нет дома.

Когда Фентон возвращался с Черинг-Кросса, к нему вернулась природная бодрость. Перед его домом стояла большая темно-коричневая с позолотой карета. Он поспешил к ее дверце, у которой в почтительной позе застыл Сэм, держа свой жезл, словно копье.

— Ник, мальчик мой! — послышался голос из кареты.

Обогнув карету, Фентон увидел, что дверца открыта. Внутри сидел высокий худой мужчина, портрет которого он, безусловно, видел, но не мог вспомнить, кто это такой.

При взгляде на незнакомца его можно было счесть суровым и чопорным. В глазах общества он и являлся таковым. Из-под шляпы и массивного коричневого парика смотрело худое болезненное лицо с морщинистым лбом и уныло опущенным носом.

— Я бы счел недостойным поступком, мой мальчик, — продолжал он, — если бы Том Осборн не ответил личным присутствием на письмо сына Ника Фентона. — Утомленным жестом незнакомец прижал ладонь ко лбу. — Работа в казначействе просто бесконечна!

Ну конечно! Это же Томас Осборн, граф Дэнби, министр и лорд-казначей!

— Милорд, — предложил Фентон, — почему бы вам на зайти и не поужинать с нами?

Милорд Дэнби улыбнулся, отчего усталость на его лице несколько уменьшилась.

— Я здесь лишь для того, чтобы сообщить вам кое-что, — сказал он. — Мне нужно спешить домой к бумагам, за которыми, как всегда, предстоит провести вечер. Не соблаговолите ли вы сесть на несколько минут в карету?

Фентон поднялся в карету, сел напротив министра и закрыл за собой дверь.

— Завидую вашей молодости, — промолвил Дэнби. Издали его улыбка могла показаться страдальческой, хотя в действительности она была дружелюбной. — А в общем, я вам ни в чем не завидую. Как поживает ваша супруга?

— Очень хорошо, слава Богу!

— Что касается вашего приглашения к ужину, то врач стал делать какие-то странные замечания по поводу моего здоровья… Конечно, это чепуха, но я немного обеспокоен.

Фентон склонился вперед.

— Милорд, — настаивал он, — уверяю вас, что если вы останетесь поужинать, это пойдет вам только на пользу.

Лорд Дэнби, откинувшись на сиденье, рассматривал его своими тусклыми проницательными глазами.

— Вы как-то странно изменились! — Он покачал головой. — Не могу сказать, в чем именно. И все же это чудо! Вы и впрямь хотите, чтобы я остался!

— А почему бы и нет? — удивленно спросил Фентон.

— Потому что большинство людей меня ненавидит, — ответил Дэнби, глядя в пол. — Партия оппозиции, даже моя собственная партия. Не понимаю, почему?

— Это просто ваши фантазии, вызванные переутомлением на службе.

Дэнби резко подался вперед, вцепившись длинными тонкими пальцами в руку Фентона.

— Такие мысли держите при себе, — сказал он. — Почти четыре года назад мне досталась почти пустая казна, куда я вскоре положил миллион фунтов стерлингов. Я обеспечил военно-морскому флоту тридцать новых кораблей, чтобы ни голландцы, ни французы не смогли оспаривать наше владычество на морях. Я выплатил жалование морякам, рассчитался со значительной частью долга, не говоря уже о…

Отпустив руку Фентона, Дэнби вытер лоб кружевным носовым платком.

— Думаю, я честно послужил казне, — добавил он. — Не знаю, что от меня хотят все эти господа.

Золотистый солнечный свет падал сквозь листву лип на одну сторону кареты. Фентон, выглянув из окошка, увидел зрелище, взбодрившее его, словно звуки старой песни. По направлению к его дому скакали Джордж Харуэлл, разодетый в пух и прах, и мистер Рив в поношенном и залатанном черном костюме. Качество их лошадей соответствовало одежде всадников. Казалось, они высматривают на дороге кровавые пятна, давно смытые дождем.

Когда они сворачивали к конюшням, до сидящих в карете долетели обрывки беседы.

— Значит, у тебя появилась новая девушка, — послышался хриплый серьезный голос мистера Рива. — Это хорошо.

— Я же сказал Нику Фентону, что найду ее без труда, — с гордостью заявил Джордж, — и будь я проклят, если я этого не сделал! Ах, что за женщина! Ее губы, словно две вишни! Ее…

Более интимные подробности замерли вдали.

— Смотрите, милорд! — заговорил Фентон, кивая на солнце. Он был искренне обеспокоен настроением Дэнби. — Еще не вечер. Мы ужинаем очень рано. Вам необходимо отвлечься от государственных дел. Разве вам могут повредить каплун и бокал вина?

Казалось, Дэнби сбросил с плеч тяжкую ношу.

— Ну-у, — протянул он, — пожалуй, мой мальчик, это и впрямь мне не повредит.

Импровизированный ужин оказался приятным и веселым, как и большинство импровизированных мероприятий. Лидия, действующая за сценой, решила подать горячих и холодных каплунов в количестве, с которым едва ли мог справиться даже Джордж, печеную картошку и огромный круг сыра.

Все это она обеспечила так быстро, что Фентон только диву давался. Еще больше его удивила скорость, с которой Лидия переоделась. На ней было голубое с оранжевым шелковое платье, сверкающее бриллиантами. Все это подчеркивало красоту ее лица, глаз и волос.

Милорд Дэнби отвесил Лидии такой изысканный поклон, что Джордж позавидовал ему, и поцеловал ей руку со столь остроумным комплиментом, что вызвал зависть у Фентона.

Фентон сидел во главе стола, Дэнби слева от него, а Лидия справа. Мистер Рив, державшийся вначале величаво, словно старый архиепископ в присутствии лорд-казначея, разместился справа от Лидии. Джордж, глядя на Дэнби и мистера Рива, нервничал и едва не пролил на стол подливу. Но вино хорошо подействовало на всех.

За дружеским столом никто, разумеется, не носил шляп. Свечи на столе отбрасывали отблески на локоны париков. Нэн Кертис пережарила всю картошку, но так делают все кухарки, и никто не обратил на это внимания. За каждым стулом стоял слуга, и Джайлс, выпрямившись за спинкой стула Фентона, давал слугам указания движением глаз.

Стоило Джорджу или мистеру Риву попытаться задать вопрос о недавних событиях, как Фентон ловко изменял тему, рассказывая пикантные анекдоты. Остальные, включая Лидию и Дэнби, также занялись рассказыванием анекдотов, главным образом о подмастерьях и женах их хозяев, вызывавших бурный хохот собравшихся. Вино текло все быстрее и быстрее.

Постепенно застольная беседа сосредоточилась на новой любовной истории Джорджа. Лидии наконец удалось добиться от него ответа.

— Джордж! — взмолилась она, позволяя в шестой раз наполнить вином свой серебряный кубок, — расскажите нам о ней! Иначе я, честное слово, не смогу заснуть от любопытства!

Джордж, наевшийся до отвала, махнул рукой с царственным видом.

— Тогда, im primis[102], — промолвил мистер Рив, снова приобретший облик судьи, — сообщи нам ее имя.

— Ее имя, — с гордостью ответил Джордж, — Фанни!

— Ну-ну! — сказал судья, постучав пальцем по столу. — Это всего лишь увертка! Как ее полное имя? Или она отказалась его назвать?

— Какого дьявола она будет отказываться? Ее зовут Фанни Брискет.

— Могу я спросить, лорд Джордж, — вежливо осведомился Дэнби, чье лицо от избытка вина приняло совиное выражение, — как вы познакомились с этой молодой леди?

Физиономия Джорджа, и без того красная, покраснела еще сильней.

— Сказать по правде, — кашлянув, ответил он, — это произошло в борделе.

Последовала буря аплодисментов, смешивавшихся с ударами рукояток ножей по столу. Лидия успокоила Джорджа, подумавшего, что над ним смеются.

— Джордж, дорогой! — воскликнула она, оперевшись локтями на стол, поддерживая голову ладонями и пытаясь посмотреть Джорджу в лицо, которое загораживали многочисленные серебряные канделябры. — Расскажите об этом доме — как он был меблирован, и вообще какая там обстановка!

— Ага! — отозвался Джордж. — Это важные подробности! Ибо упомянутое заведение не имело ничего общего с Уэтстоун-Парком.

Уэтстоун-Парк был не парком, а улицей, где обитала добрая половина лондонских шлюх.

— Да! — продолжал Джордж, с отвращением отмахнувшись от Уэтстоун-Парка. — Это истинный храм Венеры, предназначенный исключительно для джентльменов! — Внезапно он воскликнул: — Будь я проклят, Ник! Я же говорил о нем тебе в тот день!

Фентон глотнул из кубка Лидии. За последнее время он приобрел привычку выпивать изрядное количество кларета за ужином и с этой целью держал графин у себя в комнате. Но сейчас, будучи хозяином, он пил мало и сохранял ясную голову.

— В какой день? — спросил Фентон.

— Черт возьми! Да в тот день, когда мы с тобой разыскивали аптеку на Аллее Мертвеца, и ты проткнул шпагой двух забияк! Я начал тебе рассказывать об этом заведении, но ты был так поглощен своими мыслями, что едва не свалился в канаву.

— Да, я помню это.

— Ну, — вмешался мистер Рив, — так что касается борделя…

— Так вот, — продолжал Джордж, обводя сидящих за столом слегка остекленевшими глазами. — Как-то раз я обедал в «Радуге»и после обеда задумался, может ли где-нибудь существовать подобный храм, который я представлял в своем воображении. Я задал этот вопрос обедавшему со мной другу — не стану называть вам его имени, так как он дерзкий нахал.

«Неужели ты такой болван, — сказал он, — что не знаешь о существовании подобного дома в двух шагах отсюда?» Можете себе представить, что я ответил. «Если ты сомневаешься, — заявил он, — я покажу тебе его и научу, как туда попасть». «Laus Veneris![103] — воскликнул я, побуждаемый любопытством и страстью ко всему новому. — Пошли!»

Когда, выйдя на улицу, я увидел этот дом, то решил, что мерзавец злоупотребил моей доверчивостью. Это был вполне респектабельный высокий кирпичный дом, у дверей которого стоял привратник с жезлом. «Как бы то ни было, — подумал я, — у меня в карманах полно гиней, так что я моту себе позволить удовлетворить свое любопытство. А если мошенник меня обманул, то я поступлю с его башкой, как с пробкой в бутылке!»

«Парень! — вежливо обратился я к привратнику, — не сдаются ли здесь комнаты?»И он ответил мне именно так, как говорил мне приятель. «Да, сэр, и вы можете их посмотреть, если соблаговолите войти».

Джордж сделал паузу.

Видя, что завладел вниманием собравшихся, он осушил до дна серебряный кубок с Канарским, который тут же был наполнен вновь, и устремил на слушателей пьяный, но добродушный взгляд,

— Хм! — громко произнес Джордж, стараясь скрыть, что он только что рыгнул. — Так на чем я остановился?.. Ага! Как только я вошел, меня встретила серьезная пожилая матрона. Она отвела меня в свою приемную, весьма изящно меблированную, где окинула пристальным взглядом, явно стремясь выяснить, насколько полны мои карманы,

Облаченный в оранжевый с серебром камзол Джордж протянул руку, унизанную перстнями с рубинами, сапфирами и бриллиантами.

— Матрона была полностью удовлетворена. Не сомневаюсь, милорд, — добавил Джордж, повернувшись к Дэнби, — что она осталась бы довольна и вашей милостью.

— Весьма польщен, лорд Джордж.

— Почему бы вам не посетить самому этот дом, милорд? Будь я проклят, я готов вас туда сопровождать!

— Снова выражаю вам свою признательность, — ответил лорд-казначей, который был пьян почти так же, как Джордж, и воспринял это предложение вполне серьезно. — Но позвольте задать вам еще один вопрос. Вы именно в тот раз повстречали вашу божественную Фанни?

— Нет-нет! — содрогнувшись, откликнулся Джордж. — Я встретил это небесное создание всего лишь неделю назад. И когда я увидел Фанни, то настолько был поражен ее красотой, что, клянусь вам, милорд, упал без чувств к ее ногам!

— Мне, конечно, очень жаль испортить сей поэтический перл, — вмешался мистер Рив, — но был ли ты трезв?,

— Почти трезв, — обиженно ответил Джордж, — Разве могли заставить меня свалиться четыре кружки Канарского, пусть даже разбавленного бренди?

Мистер Рив ничего не сказал. Он привез с собой лиру, как часто делал. Повинуясь его знаку, слуга за стулом передал ее ему. Но старик не стал играть — только задумчиво щипнул две струны.

— Пожалуйста, лорд Джордж, расскажите дальше о вашем первом визите в храм Венеры, — попросил Дэнби.

— Ну, — заговорил Джордж, — будучи удовлетворенной моим обликом, матрона проводила меня в просторную и светлую столовую, увешанную гобеленами и изображениями разных леди, являющихся украшением своего пола. Слуга сразу же принес нам бутылку Канарского, не дожидаясь приказа. Старая леди выпила за мое здоровье. «Все это весьма любезно, — подумал я, — но когда же мы перейдем к делу?»

Не успел я об этом подумать, как матрона заговорила. «Сэр, — сказала она, — так как вы джентльмен, то, несомненно, обладаете определенными знаниями, касающимися благородного искусства живописи, ибо его усердно изучает английское дворянство. Поэтому я хотела бы услышать ваше мнение, сэр, о том, какая из изображенных на этих картинах дам самая красивая».

Охваченный ораторским пафосом Джордж, шатаясь, поднялся, не отпуская кубок.

«Мадам, — ответил я, — я охотно выскажу свое мнение. По-моему, самая красивая — вот эта. У нее высокая грудь, черные изогнутые брови без единого торчащего волоска и прекрасные серые глаза…»

— Джордж, — мягко заметила Лидия, — ваше описание напоминает Мег Йорк.

— Пускай дьявол заберет вашу Мег Йорк! — рявкнул Джордж. — Я слыхал, что она оставила французского капитана, но куда он подевалась, не знаю и знать не хочу! Кроме того, это вовсе не было изображение Мег!

— Джордж, я просто…

— Выслушав мое суждение, — — продолжал Джордж, не желая терять нить повествования, — матрона скрылась за занавесом, а на ее месте, шурша шелками, появилась скромная леди, явно хорошего происхождения, и точная копия картины!

Когда мы выпили вина, леди с высокой грудью и черными бровями (ее звали Илайза) познакомила меня с обычаями дома. Если вы остаетесь не на всю ночь, то имеете право не более чем на четыре бутылки вина, пищу и даму за сорок шиллингов. Но если вы желаете остаться на всю ночь, — с торжествующим видом продолжал Джордж, — то правила таковы. Вы кладете под подушку десять золотых гиней и каждый раз, когда вы достойно удовлетворите вашу даму, забираете назад одну из них. Будь я проклят, разве это не благородная игра?

Дэнби кашлянул.

— Если вопрос не покажется вам чересчур интимным, лорд Джордж, то сколько гиней вы оставили под подушкой утром?

— Милорд! — запротестовал Джордж, покачиваясь и зажмурив от возмущения один глаз. — Правила упомянутого заведения запрещают благородным джентльменам задавать друг другу подобные вопросы. Все же, будь я проклят, если не защитил свою честь, в том числе и в случае с Фанни! — Он повернул сияющую физиономию к мистеру Риву: — Что скажете, добрый друг?

Мистер Рив задумчиво кивнул. Струны лиры блеснули на фоне полированного дерева.

— Не сомневаюсь, что ты говоришь правду, — ответил он. — Я сам слишком старый развратник, чтобы не узнать своего брата-повесу. И все же при дворе Карла I многое делалось по-другому.

— Что именно, граф туманов и теней?

— Мы искали не бордели, а самих женщин, — промолвил мистер Рив.

Старые, но юсе еще ловкие пальцы пробежали по струнам лиры. Он медленно заиграл, не сопровождая музыку пением, но все за столом помнили слова песни, возникшей задолго до царствования Карла I.

Когда глядим мы друг на друга,

То словно пьем заздравный тост…

Фентон и Лидия, сидящие в углу стола, инстинктивно повернулись друг к другу. Она протянула ему руку, которую он крепко сжал. Лицо Лидии разрумянилось, округлый подбородок был приподнят, в глазах светилось столько любви, что Фентон почувствовал страх.

«О Боже! — подумал он. — Что если мне предстоит потерять ее? Ведь каждая минута приближает роковую дату!» Хотя Фентон и прежде клялся в любви Лидии и был искренен, все же он никогда не любил ее так, как теперь.

Фентон и Лидия не слышали, как смолкла музыка. Они продолжали сидеть, глядя друг другу в глаза и едва замечая происходящее вокруг.

— Будь я проклят! — воскликнул Джордж. — Эта песня выразила все, что я собирался сказать вам по поводу Фанни!

— Позвольте заметить, сэр, — заговорил Дэнби. устремив потускневшие глаза на мистера Рива, — что, оставив в стороне вопрос о борделях, время, в которое мы живем, весьма суровое и требует решительных действий. Неужели вы хотели бы, чтобы мы во всем подражали нашим предкам и с гордостью пели бы об этом песни?

Слезящиеся глазки мистера Рива блеснули.

Отодвинув стул, он встал на свои подагрические ноги. Походя огромным брюхом и седыми космами на пьяного монаха, мистер Рив посмотрел в глаза Дэнби.

— Нет, милорд, — ответил он. — Но я бы разорвал на куски «Зеленую ленту», прежде чем она станет слишком сильной. Я бы спел о том, что произошло всего несколько дней назад, 7 июня, когда около шестидесяти мятежников атаковали этот дом. И шесть человек — всего шесть, милорд! — обратили их в бегство, ранив или прикончив тридцать два из них. А в результате никто и шагу не сделал, чтобы наказать бунтовщиков.

Пальцы мистера Рива вновь забегали по струнам лиры; а его сильный, хотя и хриплый голос запел бодрую мелодию:

В старый город заявился

Грозный злой тиран Толпа.

В темной щели притаился,

Морду в сажу закопав.

Он кричит: «Долой папистов!»,

Как лорд Шафтсбери велит.

А кто самый голосистый,

Вместе с ним вовсю вопит.

Но пошире дверь откроем —

Радостная весть спешит.

Удалось шести героям

Власть тирана сокрушить!

Двое слуг, не сдержавшись, разразились восторженными криками. Милорд Дэнби отрезвел, как после холодного душа. Джордж бешено аплодировал.

В тот момент дверь в холл открылась и тут же снова закрылась. Лидия и Фентон, поглощенные друг другом, не обратили бы на это внимания, если бы не одно обстоятельство. В холле горело куда больше свечей, чем в столовой, и Джайлс, таинственно исчезнувший на некоторое время и пробывший полсекунды в дверном проеме, отбросил длинную тень как раз между Фентоном и Лидией.

Лидия в испуге отшатнулась. Джайлс, неслышно обойдя стол, зашептал в ухо Фентону, но все смогли разобрать его слова:

— Сэр Роберт Саутуэлл, клерк Совета его величества, прибыл в карете…

Остальное прозвучало неразборчиво. Мистер Рив, в чьей песне остался еще один куплет, сел и снова стал пощипывать струны, повернувшись к Лидии, которая изо всех сил пыталась разобрать, что говорит Джайлс. Милорд Дэнби, выпрямивший спину и казавшийся более усталым, чем прежде, что-то бормотал Джорджу, слишком пьяному, чтобы его понять. Затем Джайлс отступил в тень, и Фентон поднялся на ноги.

— Думаю, вы понимаете, — заговорил он, ища своей рукой руку Лидии, — что я не покинул бы эту компанию ни по какой причине, кроме одной. Постараюсь вернуться через час — у меня нет времени даже переодеться. А пока, прошу вас чувствовать себя как дома!

Левой рукой Фентон вынул из кармана жилета массивные часы и открыл крышку. Стрелки показывали без пяти семь. За окном было светло.

— Меня вызывают в Уайтхолл, — сообщил он, — на личную аудиенцию у короля.

Глава 16. Аудиенция во дворце Уайтхолл

Филлис, меня ты позови!

Похитим поскорей

Минуты краткие любви

У долгих скучных дней…

Голос, ясный и бесполый, принадлежал одному из мальчиков-французов, привезенных для развлечения герцогини Портсмутской. Луиза де Керуаль, толстая, как турчанка, и с головой, похожей на диванную подушку с золоченым верхом, проплакала как-то всю ночь, требуя их у короля, который в конце концов выругался и дал согласие.

Голос, сопровождаемый теноровой виолой, доносился с площадки, усыпанной цветами, в западной части огромного Банкетного флигеля. Потолок просторного зала с коричневыми с позолотой стенами украшали богини и Купидоны, принадлежащие кисти Рубенса[104].

Вы можете видеть Банкетный флигель и сегодня, так как он один уцелел после пожара, уничтожившего старый дворец Уайтхолл в 1698 году. Все же, бродя по каменному полу и слыша эхо ваших шагов, вы не ощутите его очарования, которое чувствовал Фентон в тот вечер.

Зал ярко освещала тысяча восковых свечей в стоящих на полу и висящих на стенах позолоченных канделябрах. Выходящие на запад высокие сводчатые окна были прикрыты тяжелыми занавесами из темно-красного бархата с золотыми кистями. Аромат алых и белых роз, красных гвоздик, лилий, померанца напоминал сильный запах духов.

— Мы должны подождать мистера Уильяма Чиффинча, — объяснил сэр Роберт Саутуэлл, высокий бородатый мужчина. — А вот, кажется, и он!

Вновь послышались нежные звуки виолы и голос мальчика, обращающиеся с мольбой к Филлис:

Друзья советовали вновь,

От мук моих устав,

Забыть навек свою любовь

Ради пустых забав…

Слова принадлежали сэру Чарлзу Сэквиллу, графу Дорсету, одному из беспутных поэтов времен Реставрации, который все еще оставался при дворе, когда другие остепенились или же, потеряв здоровье, удалились в деревню. В третьем куплете Дорсет явил свое остроумие во всем блеске:

Когда б таким советам я

Поверил, то потом

За эту глупость бы меня

Назвали мудрецом!

— Сэр Роберт! Сэр Николас! — прозвучал густой хрипловатый голос. — К вашим услугам, джентльмены!

Мистер Чиффинч, неофициальный исполнитель королевских поручений деликатного свойства, был крючконосым Геркулесом в темно-коричневом парике, одетым весьма скромно, если не считать обилия кружев, и носившим шпагу без всяких украшений. Его отличала способность перепить любого собутыльника, которой он пользовался, чтобы выведывать секреты для короля. Многие были бы удивлены, узнав, что Уилл Чиффинч является куда большим, нежели простым сводником, на тайной службе у Карла II.

— С вашего позволения… — пробормотал сэр Роберт, мгновенно испаряясь.

— Сэр Николас, — поклонившись Фентону, сказал мистер Чиффинч, — вызвав вас столь спешно, было бы невежливо заставить вас ждать. Но дело в том, что я не могу найти короля!

Он указал рукой на толпу в комнате, где горело несколько каминов, так как июньский вечер был прохладным. Это, вкупе с жаром, исходившим от свечей, и закрытыми окнами, делало воздух спертым и душным.

— Не имеет значения, — услышал Фентон собственный голос. — Я… я могу подождать.

— Но вам пока следует развлечься, — настаивал Чиффинч. — Вон там, — он указал на восточную стену зала, — у камина столы, где идет игра в карты. Подождите там, а я через две минуты разыщу короля.

— Благодарю вас.

— И… хм… еще одно слово, сэр Николас. Не удивляйтесь тому, что можете увидеть. Мы позволяем леди мошенничать из соображений галантности.

Внезапно мистер Чиффинч приподнялся на цыпочках, глядя в проход между стульями в сторону камина у восточной стены.

— Нет, — сказал он, широко улыбнувшись, отчего стали еще заметней голубоватые вены рядом с носом. — Там только один стол и одна колода карт. Мадам Гуинн играет с мистером Ралфом Монтегью в пут — простонародную игру. Я вернусь буквально через две минуты!

И Чиффинч поспешил прочь.

«Я словно шагнул за зеркало, — подумал Фентон, — и вижу то, что видели лишь давно усопшие!»

Яркий свет, духота, удушливый аромат цветов, даже гул разговоров, заглушаемых струнным трио, туманили его взор, словно все окружающее он видел во сне.

Выпрямившись, Фентон огляделся вокруг в поисках хотя бы одного знакомого лица.

Но он его не обнаружил. Слуги в париках разносили подносы со сладостями среди нарядных кавалеров и дам «с бровями дугой и ртом, подобным двум вишням», как в рассказе Джорджа, прикрывающих томные лица яркими веерами.

Приподняв плечи, Фентон направился в проход между рядами стульев к карточному столу у камина.

Несколько раз он уже видел мадам Гуинн, так как они с ней жили на одной улице. Мадам Гуинн велела всем называть ее Нелли, потому что она считала себя простой женщиной. Фентону удавалось иногда бросить взгляд на ее хорошенькое личико, когда она подходила к увитому плющом окну или садилась в портшез. Следует с сожалением признать, что Нелли далеко не всегда пребывала трезвой и в благодушном настроении.

Но этим вечером она была весела и очаровательна. Перед камином стоял большой круглый стол из полированного дуба, за которым сидели двое игроков. Пламя оплывших свечей играло на золотых монетах у локтя Нелли.

Золотистые волосы Нелли были уложены в виде короны и украшены жемчугом. В своем фиолетовом платье, сверкая кольцами и ожерельями, она походила на хрупкую нимфу. Ее овальное лицо раскраснелось от возбуждения, карие глаза сверкали.

— Кто сдает? — осведомилась она.

— По-моему, я, мадам, — ответил ее противник.

— Отлично, мистер Монтегью!

Полдюжины гостей — четверо кавалеров и двое дам — слонялись у камина, наблюдая за игрой. Но Фентон, пропустивший мимо ушей имя мистера Ралфа Монтегью, когда его упомянул Чиффинч, теперь не отрывал от него взгляда.

Мистер Монтегью, обладавший изяществом и изысканными манерами, которые нравились женщинам и восхищали де Граммона, был некрасивым человеком среднего роста в светло-желтом парике; рядом с ним лежала солидная кучка золотых монет. Этот хитрый и алчный субъект был вероломен и опасен, как тигр.

Благодаря изучению старинных книг и рукописей, Фентон мог проникнуть взглядом в его мозг сквозь елейную внешность. Если мистера Монтегью не остановить, то в будущем он совершит против короля акт измены, который…

— Нелли, — прощебетала одна из наблюдавших леди, — я не могу понять эту игру в пут, даже когда в нее играешь ты. Ломбер или пикет я понимаю, но это…

— Пут — простонародная игра, поэтому она мне подходит, — ответила Нелли с ослепительной улыбкой. — Ломбер и пикет слишком нудные!

Она пожала белоснежными плечами.,

— Эта толстомясая потаскуха, герцогиня Портсмутская, наверное, содрогнулась бы от моих слов. — Нелли изящно сплюнула через плечо. — Но это чудовище отбыло из Лондона на континент, — добавила она. — Еще одна официальная любовница, герцогиня Кливлендская, против которой я не особенно возражала, также давно на континенте.

— А разве не существует других? — осведомился мистер Монтегью, сладенько улыбнувшись.

Голос Нелли, отлично тренированный в театре, мог, если она того хотела, походить на голос истинной леди.

— Я — королевская шлюха, — любезно ответила она. — Мне еще не приходилось слышать, чтобы меня повысили в должности Мистер Монтегью, я должна показать подруге игру в пут. Пожалуйста, сдайте мне карты.

Ярко-раскрашенные карты уже шелестели на столе. Приподнявшись, мистер Монтегью грациозным жестом положил перед Нелли три карты лицом вниз.

— Это мои карты, дорогая Араминта, — объяснила Нелли скромной девушке с веером. — Сейчас мистер Монтегью сдает себе и садится. Перед началом игры каждый может отложить одну карту и взять другую. Выигрывает тот или та, у кого окажутся самые мелкие карты.

— Самые мелкие?

— Вот именно! Выигравший должен иметь две одинаковые карты — скажем, две пятерки или две шестерки — и одну другую — например, четверку или тройку. Туз считается самой маленькой картой. Таким образом, если у тебя на руках две двойки и туз, то тебя может обыграть только тот, у кого два туза и двойка, но такое случается только во сне. Теперь отойди, мой ангел!

Оба игрока подобрали свои карты: Нелли энергично, Монтегью с хладнокровной улыбкой.

Фентон не стал приближаться к группе у камина. Он стоял поодаль, положив левую руку на эфес шпаги.

— Прошу вас, мадам! — Монтегью поднял брови..

Нелли, покраснев еще сильнее, склонилась вперед. Взяв одну из своих карт, она подтолкнула ее через стол Монтегью, который отложил ее в сторону, взял сверху колоды другую карту и, не вставая, бросил ее Нелли. Та, отчаянно стараясь выглядеть невозмутимой, испустила вздох облегчения и бросила карты к себе на колени.

— Вы будете менять карту, мистер Монтегью?

— Нет, мадам, — словно извиняясь, ответил Монтегью и постучал по столу своими закрытыми картами. — Рискну поставить тысячу… нет, две тысячи гиней на те карты, которые держу в руке. Вы играете, мадам?

— Черт возьми! — воскликнула Нелли. — Конечно!

Используя обе руки, она отодвинула на край стола — в ту сторону, где стоял Фентон — кучу золота. Монтегью сделал то же самое.

Фентон заметил, что они не стали утруждать себя пересчетом денег, вынося суждение об их стоимости, словно дети — по количеству, весу и блеску монет. Фиолетовое платье Нелли зашелестело, когда она протянула руку к монетам, любуясь их твердой и • блестящей поверхностью.

— Ваши карты, мистер Монтегью?

— Меня весьма огорчает, — промолвил достойный джентльмен, как бы моля о прощении, — что приходится выигрывать у леди. Но боги удачи остаются слепыми даже к самой несравненной красоте.

Он выложил на стол карты — две тройки и двойку.

Среди наблюдателей послышался шепот. Один из сверкающих драгоценностями кавалеров искоса взглянул на стоящую рядом даму с пурпурными от возбуждения щеками, прижимающую веер ко рту.

— Погодите! — весело сказал Нелли. — Взгляните-ка на это!

И она одну за другой выложила на стол свои карты: две тройки и туз.

Последовало молчание. Оба результата были настолько явно мошенническими, что наблюдатели стали быстро перешептываться. Все же Фентон ощутил испытываемое ими удовольствие при поражении Монтегью, который никогда не играл в карты, не будучи уверенным в выигрыше. Монтегью вскочил на ноги.

— Мадам… — начал он сдавленным голосом, но сдержался и, повернувшись налево, двинулся в проход между стульями. —

Фентон шагнул ему навстречу.

— Мистер Монтегью, — заговорил он так тихо, что никто из посторонних не мог его слышать, — вы сомневаетесь в правильности результата игры?

Физиономия Монтегью резко изменила выражение.

— Черт возьми! — громко воскликнул он. — Кто вы такой, сэр?

— Мое имя Фентон, — последовал столь же громкий ответ. — Точнее, сэр Ник Фентон. Так вы сомневаетесь относительно результата?

Группа наблюдателей у камина словно окаменела. Однако Нелли, по-прежнему полная жизни, открыто подмигнула Фентону. Живым оставался и мистер Монтегью, судя по его отдававшему запахом бренди дыханию.

— Не сомневаюсь, сэр, — ответил он с беспечной улыбкой, однако судорожно вцепившись в край стола. В тишине прозвенела золотая монета, упав на пол.

— Сэр Николас, ради Бога! — прошипел кто-то рядом с его париком; тяжелая рука легла на его плечо. — Прошу прощения! — Чиффинч в полный голос обратился к окружающим: — Мадам Гуинн, леди и джентльмены, мы вынуждены вас покинуть — сэра Николаса призывает срочное дело.

Крючконосый Геркулес повел Фентона по проходам между стульями и цветами. Хотя Чиффинч внешне оставался бесстрастным, было ясно, что в нем кипит гнев.

— Так вас перетак! — выругался он. — Неужели вас нельзя оставить даже на минуту, чтобы вы едва не бросили вызов на дуэль прямо в Уайтхолле? Вижу, сэр Николас, что вы полностью соответствуете вашей репутации!

— Нет-нет! — запротестовал Фентон. — Все это не так, как вы думаете. Просто я знаю, что должно произойти, — в этот момент Чиффинч быстро огляделся по сторонам, — и пытаюсь вмешаться.

— Ну так следите за собой!

Чиффинч провел Фентона в изолированное пространство в юго-восточном углу холла, где находился горящий камин. Четыре складные кожаные ширмы с трехдюймовой подкладкой превращали это пространство в маленькую комнатку, где стояло несколько стульев в стиле ориенталь и две скамеечки для ног. Так как в помещении никого не было, Фентон позволил себе сесть.

Бросив взгляд на часы, показывавшие только половину восьмого, он почти перестал беспокоиться о времени. Фентон был полон энергии и не чувствовал боли от царапин и ушибов, даже когда его толкали. Ведь ему надо о многом предупредить короля!

Внезапно он услышал так хорошо знакомые ему по описаниям быстрые шаги и дружелюбный бас Карла Стюарта[105].

— Не входи, пока я не позову тебя, Уилл! — произнес этот голос.

В альков шагнул человек, о котором Фентон столько читал! Он поднялся, чувствуя, что у него перехватывает дыхание.

Карл был шести футов роста, но казался еще выше благодаря парику и высоким каблукам. Его телосложение отличали худоба и мускулистость «. Он носил казавшийся поношенным и слишком просторным для него черный костюм с красным жилетом и обилием кружев.

Большой черный парик, аккуратно расчесанный на прямой пробор и с множеством локонов, спускался по обеим сторонам головы почти до груди. Кожа его была смуглой, как у индейца; под длинным и прямым носом, как и у Фентона, чернела полоска усов. Длинный рот, подбородок и скулы были чисто стюартовскими. Но наиболее привлекательными казались рыжевато-карие глаза под высокими черными бровями.

Король приветливо улыбнулся Фентону.

— Так как вы не приходили ко мне, сэр Николас, — заговорил он, протягивая руку, — то мне пришлось послать за вами.

Фентон притронулся ко лбу рукой с тремя перстнями и шаркнул ногой. На момент он лишился дара речи.

— Будьте как дома, приятель! — подбодрил его Карл, опускаясь на стул и кладя ногу на ярко раскрашенную подставку. — По крайней мере, садитесь — вот так! Теперь я могу чувствовать себя непринужденно.

Поистине Карл обладал всем обаянием, присущим Стюартам, которые могли словом или взглядом внушить к себе слепую преданность. Сколько во имя этой преданности в прошлом и будущем извлечено из ножен шпаг, провозглашено тостов, произнесено» Vivat!»[106] даже умирающими!

— Я намерен, — продолжал Карл, тщетно пытаясь нахмуриться, — обойтись с вами крайне сурово. За свое царствование, сэр Николас, я издал три эдикта против дуэлей. Иногда ваше поведение очень беспокоило меня, хотя, должен признаться, оно нередко согревало мне душу!

Карл откинулся назад. В действительности его лицо было более печальным, чем могло показаться с первого взгляда.

— Было ли правдой, что вы, как я слыхал, сражаясь с напавшими на ваш дом бунтовщиками, испускали старинный боевой клич:» Бог за короля Карла «? Вы имели в виду меня или моего отца?

— Не знаю, сир. Очевидно, вас обоих.

— Так или иначе, это честь, — пробормотал Карл. Он бросил взгляд поверх ширмы, играя с кольцом на правой руке. — Думаю, вам известно, что из дальнего окна этой комнаты, служившего тогда дверью, мой отец шагнул на эшафот, чтобы…

— Да, сир.

— Итак, — Карл, чье выражение лица могло измениться в секунду, теперь рассматривал Фентона со снисходительной улыбкой, — что касается ваших предсказаний. Предупреждаю, что я…

—» Не имей дел с подобными людьми, — процитировал Фентон, сжав кулаки и глядя в пол, — ибо они могут сказать тебе лишь то, что тебе бы не хотелось услышать «.

Лицо Карла оставалось бесстрастным.

— Почему вы использовали эти слова, сэр Николас?

— Они были написаны вами, сир, много лет назад, в послании к вашей сестре Генриетте, прозванной» Minette «, которая тогда была замужем за этим негодяем герцогом Орлеанским, братом французского короля[107]. Она умерла пять лет назад, и ее добрая душа покоится в мире.

Карл резко поднялся, подошел к камину в углу и, положив руки на полку, помешал туфлей тлеющие дрова.

Фентон знал, что в сердце Карла Стюарта жила неистребимая любовь лишь к двоим. Одним из них был его отец, другой — младшая сестра.

Король повернулся к Фентону, опустив подбородок на кружева.

— Я не стану спрашивать, — заговорил он, — каким образом вы смогли процитировать фразу из личного послания, отправленного со специальным курьером. — Карл нахмурился. — Все же, должен признаться, что вы озадачили меня, сэр Николас. Я вижу перед собой спокойного и воспитанного джентльмена, а ожидал ; увидеть крикливого хвастуна, каким вы выглядели на публике, даже держа речь в Раскрашенном зале.

— В таком случае, сир, — ответил Фентон, — мы оба на людях производим обманчивое впечатление.

— Что вы имеете в виду?

— По-вашему, сир, все люди верят вам, когда вы изображаете «бедного и легкомысленного Веселого монарха»? — при этих словах Карл криво улыбнулся. — Эта характеристика, возможно, правильна по отношению к вашей бурной молодости, но не к нынешним временам.

— Ну, что касается этого… — начал Карл и внезапно умолк.

Подойдя к стулу, он снова сел, положив ногу на подставку. Его беспокойный ироничный ум, несомненно, напряженно работал.

— Я, безусловно, беден, — согласился король. — Об этом заботится парламент. Что до остального… Конечно, плоть еще дает себя знать! Противостоять хорошенькой женщине так же трудно, как доверять ей! Тем не менее я внес в свой маленький гарем семейный дух, прекратил шалости и пью только для утоления жажды. Я становлюсь старым и усталым.

— И это все?

— Черт возьми, конечно, нет! — проворчал Карл. — Мои враги рано или поздно узнают, что я не подчинюсь и не позволю собой помыкать. Трон по праву унаследует мой брат Джеймс, хотя они прочат на него моего незаконного сына герцога Монмута[108] или кого-то еще. Вы правы — уже много лет я управляю этим утлым суденышком, именуемым Англией, и прежде чем умру, приведу его в надежную гавань!

— Вы сделаете это, сир. Но море окажется бурным.

Вся серьезность Карла внезапно испарилась — его глаза весело блеснули.

— Ага! — легкомысленно воскликнул он. — Вы, очевидно, имеете в виду ваши пророчества в клубе «Зеленая лента»?

— Если мои слова дошли до вашего величества в искаженном виде…

— Нет, не бойтесь этого. У меня больше шпионов, чем у ми —] лорда Шафтсбери. Но почему вы сообщили ваши новости ему, а не пришли ко мне?

— Во-первых, мне было нужно свести с милордом кое-какие счеты. А во-вторых, я знал, сир, что вы не поверите в этот «заговор», как только впервые услышите о нем от мистера Керкби. А когда вы первый раз увидите этого архилжеца и мошенника по имени Тайтес Оутс[109] на заседании Совета 28 сентября 1678 года, то решительно заявите: «Этот парень — лжец!»

Вы перехитрите и уничтожите их, ваше величество. Но перед этим пройдут три года ужасов и кровопролития. В то время, как ни в чем не повинных католиков будут преследовать так, как еще не преследовали никогда, вы и пальцем не пошевелите, чтобы спасти их. Будучи приверженным к папизму, вы станете жалеть их и сочувствовать им. Но помилование хотя бы одного католика будет означать гражданскую войну, а этого никак нельзя допустить «Пусть кровь этих несчастных падет на тех, кто осудил их, ибо, видит Бог, я подписываю приговор со слезами на глазах!»— скажете вы. Вот, сир, каким несгибаемым вам придется быть!

Фентон чувствовал, что на лице у него выступил пот, что он весь дрожит от напряжения, вызванного стремлением заставить короля поверить ему. Карл не сводил с него странного взгляда.

— Все это придется пережить, — добавил Фентон, — если только не удастся как-нибудь предотвратить.

— Как?

Глубокий негромкий голос, произнесший это односложное слово, казалось, заполнил собой весь альков.

Фентон сделал самый рискованный ход.

— Ваше величество не созовете парламент до 1677 года…

— А почему?

— Потому что субсидии, выплаченные вам французским королем, не истощатся до тех пор. Должен ли я коснуться дела со ста тысячами фунтов, происшедшего в 1674 году?

В глазах Карла мелькнул огонек. Со времени подписания Дуврского договора пять лет назад, он несколько раз брал взятки у своего кузена Людовика, не стесняясь при этом сталкивать интересы Англии и Франции. Но слухи об этом заставляли роптать палату общин.

— Дело в том, сир, — продолжал Фентон, что теперешний французский посол, мсье Савариньи, будет заменен другим, мсье Баррийоном. Боюсь, что король Франции доверяет вам не больше, чем вы ему.

— Что за подозрительный парень!

— Мсье Баррийон станет осуществлять более деятельно то, чем уже занимается мсье Савариньи. Он будет подкупать благочестивых и богобоязненных сторонников «Зеленой ленты», чтобы они еще более ревностно возбуждали людей против вас.

Карл скривил губы.

— Если бы я мог доказать это!..

— Сир, корреспонденция между Баррийоном и королем Людовиком — а она сохранится — будет содержать список почти всех взяточников. В палате общин, например, вы найдете среди них Харборда, Тайтеса, Сейчеверелла, Армстронга, Литтлтона и Паула. Что касается палаты лордов… но стоит ли продолжать? Главные подручные милорда Шафтсбери получат по пятьсот фунтов, исключая его светлость Бакингема, которому достанется тысяча. Если бы вам удалось захватить бумаги Баррийона или каким-нибудь образом скопировать их…

— Стойте, приятель, вы чересчур торопитесь!

Последовала пауза. Карл сидел неподвижно, не обращая внимания на слышавшиеся за ширмами звуки музыки и гул разговоров. Оперевшись на подлокотник кресла и запустив под парик указательный палец, он покусывал усы.

— Сэр Николас, — заговорил король, медленно обернувшись, — вы утверждаете, что эти письма «будут» существовать. Я задам вам только один вопрос: откуда вы это знаете?

— Потому что я читал их!

— Читали?

— Да! Подобные секретные документы, разумеется, нельзя было обнародовать до конца восемнадцатого столетия. Вы найдете их напечатанными полностью во втором томе «Истории Великобритании и Ирландии» лорда Дэлримпла, опубликованной в 1773 году…

Фентон внезапно умолк.

Он все-таки сделал непоправимую ошибку.

Однако голос и выражение лица Карла не изменились.

— Есть что-нибудь еще, о чем вы должны предупредить меня? — любезно осведомился он.

— Есть, сир, хотя вы можете отправить меня за это в Бедлам! Это касается мистера Ралфа Монтегью. Вы не должны назначать его послом при французском дворе…

— Мистер Монтегью, как я слышал, весьма изобретательный джентльмен. Все же я не намеревался назначать его послом во Францию.

— И тем не менее вы это сделаете, сир! А теперь, как по-вашему, кто самый способный и преданный министр вашего величества? Рискну предположить, что вы назовете милорда Дэнби, не так ли? Так вот, когда мистер Монтегью, впавший в немилость, будет отозван из Франции, он со злобы захватит с собой несколько писем. Одно из них, прочитанное в палате общин в 1679 году, вызовет падение милорда Дэнби и едва не лишит трона ваше величество.

— Позвольте, — прервал Карл. — По-моему, вы, как и некогда ваш отец, в большой дружбе с милордом Дэнби?

— Да. Но это ни в какой степени не повлияло на мое сообщение.

— И вы не особенно любите мистера Монтегью?

— Клянусь, что до сегодняшнего вечера я никогда не видел этого человека.

— Тогда скажите, когда вы в последний раз видели милорда Дэнби?

— Он… он ужинал в моем доме этим вечером.

— Этим вечером, — задумчиво повторил Карл.

Фентон почувствовал, что его покидают силы. В первый и последний раз в жизни он опустился на колени.

— Ради Бога, сир, верьте мне! Каждое слово, сказанное мной, станет свершившимся фактом!

Карл поднялся со стула. Подойдя к Фентону, он с трудом поднял его, усадил, похлопал по плечу и сел на прежнее место.

— Дайте мне последний шанс! — взмолился Фентон, собрав оставшиеся силы. — Задайте мне один… нет, два вопроса относительно будущего! Если я отвечу на них, то, может быть, мне удастся убедить вас, что я не безумец!

— Сэр Николас, вы погубите себя! — запротестовал Карл. — Ну хорошо, если вы настаиваете, пусть будет так, — поспешно добавил он. — На эти святки я планирую маленькое путешествие. Скажите, в чьем доме и с кем я остановлюсь 25 декабря этого года?

Снова 25 декабря — день рождения Фентона, а также, как ни странно, и сэра Ника. Казалось, эта дата преследует его. Внезапно он осознал, что, сконцентрировав свою память на политических событиях, ему приходится иметь дело с самыми тривиальными. Мысли его лихорадочно заметались.

Все же об этом факте кто-то упоминал. Но кто? Эйлсбери? Рерсби? Эвелин?[110] Бернет? Сам Карл в своих письмах? Фентон отчаянно напрягал ум, словно человек, разыскивающий в сундуке старые бумаги.

— Ладно, это не так важно, — подбодрил его Карл. — Попробуйте ответить на другой вопрос. Я не помню, какое сегодня число, но сейчас вторая неделя июня. Скажите, где я буду находиться в те же число и месяц, скажем, в 1685 году?

Глядя не на Фентона, а на собственные перстни, Карл не мог видеть, как побледнело лицо его собеседника. Ибо на его вопрос был лишь один правдивый ответ.

— Сир, — был бы вынужден сказать Фентон, — к этой дате в 1685 году вас уже не будет в живых более четырех месяцев.

Он открыл пересохший рот, но не мог говорить, не мог нанести королю этот удар. Фентон знал и дату собственной смерти, но она была столь отдаленной, что в его теперешнем возрасте не внушала ему ужас. Конечно, Карл вряд ли поверил бы ему. И все же в его душе остался бы червь сомнения, побуждавший его считать каждый прошедший день, прислушиваться к тиканью часов, бояться, что его поразит болезнь…

В своем воображении он ясно видел холодный рассвет в просторной спальне, куда сквозь занавесы проникали серые краски февральского утра, слышал доносившийся из кровати слабый голос, в последний раз приказывающий завести часы. Карл, проведший дни агонии с шуткой на губах, умер с католической верой в сердце.

— Сир, — решительно ответил Фентон, — я не могу этого сказать.

— Ну, тогда на том и поладим, — улыбнулся Карл. — Нет, я не назову вас безумцем. Подобный дар пророчеств, иногда оказывающихся верными, но чаще ложными, проявляется в старинных родах. Minette обладала им. Возможно, поэтому…

Не окончив фразу, он взмахнул руками.

— Прислушайтесь к этой песне! Ненавижу мальчишеские голоса — в них нет ни мужской энергии, ни женского очарования! И все же, как это ни странно для такого праздного и легкомысленного человека как я, эта песня меня всегда привлекает.

Хоть вознеслись высоко троны,

Их краток век — они лишь тень.

Бессильны скипетр и корона,

Когда приходит смерти день…

Опустив голову в глянцевом парике, Карл прислушивался к мелодии, написанной на стихи Джона Шерли. Когда голос и виола смолкли, он выпрямился, серьезный, словно коммерсант из Сити.

— Итак, сэр Николас, вы говорите, что пришли предупредить меня. Но, черт возьми, я тоже должен предупредить вас!

— Предупредить меня, ваше величество?

— Нет нужды говорить, что вам постоянно грозит опасность. Но разумно ли иметь смертельного врага в собственном доме?

Сердце Фентона бешено заколотилось.

— В собственном доме? — воскликнул он. — Я уже пытался докопаться до правды! Если бы мне удалось все выяснить!..

— Например, — продолжал Карл, соединяя кончики указательных пальцев рук, — 10 мая на вас напали двое головорезов на маленькой улице, именуемой Аллеей Мертвеца. Это была работа «Зеленой ленты». Однако каким образом они узнали, что вы там будете, и, самое главное, в какое время? Вам не приходило в голову, что их кто-то предупредил?

— Сир, я подумал об этом в первую очередь! Вернувшись вечером домой, я спросил привратника, какие письма были отправлены в то утро. Все казались безобидными.

— Следовательно, вы не знаете, кто предал вас? И предавал все время?

— Боюсь, что нет.

— Сэр Николас, это была ваша собственная жена.

Последовала краткая пауза, после которой Фентон сделал то, к чему испытывал величайшее отвращение. Он встал, глядя в прищуренные рыжевато-карие глаза короля, и спокойно сказал:

— Сир, вы лжете.

Снова воцарилось молчание — казалось, замерли все звуки.

Сильные пальцы Карла вцепились в подлокотник стула. Послышался треск дерева. Королевская нога так пнула тяжелую скамеечку для ног, что та отлетела в сторону и ударилась о ширму, едва не опрокинув ее.

Однако Фентон не дрогнул перед всегда опасным и редко предсказуемым гневом Стюарта. Он видел, как в прищуренных глазах этот гнев сменяется замешательством, а затем удивлением и сомнением. «Этот человек, безусловно, честен», — казалось, говорил взгляд короля. Сомнение перешло в уверенность и даже восхищение.

Карл поднялся, возвышаясь над своим собеседником на шесть дюймов.

— Вы мне нравитесь, дружище! — воскликнул он со всей искренностью, на которую был способен. — Разве какой-нибудь льстец и подхалим при этом дворе осмелился бы сказать такое? Мой брат — возможно, но Джеймс слишком честен, чтобы думать о собственной безопасности. Брюс, Чиффинч, Беркли, но Беркли мертв…

Карл внезапно протянул руку.

— Довольно этих глупостей с целованием рук! — сказал он. — Пожмите мне руку в знак дружбы, приятель, и знайте, что Веселый монарх умеет быть признательным!

Фентон, стиснув кулаки, опустил голову.

— Прошу прощения, сир, но я бы не коснулся руки самого Создателя, пока он не отказался бы от слов, подобных тем, что произнесли вы, или не доказал бы их справедливость.

— Вы правы, — кивнул король Англии, принимая упрек с большим достоинством, чем то, которое мог бы проявить любой другой. — Вы получите доказательство. Вам известен почерк вашей жены?

— Отлично известен, сир.

Из внутреннего кармана Карл извлек сложенное вчетверо измятое письмо.

— Мы перехватили это письмо после того, как содержащиеся в нем сведения были устно переданы «Зеленой ленте». Пожалуйста, прочтите его, сэр Николас.

Фентон с трудом развернул бумагу окаменевшими пальцами. Его взгляд сразу же уловил почерк Лидии, дату 10 мая, перейдя затем к содержанию письма:

«Минуту назад он оставил меня в своей спальне, где заявил, что мою болезнь может исцелить лекарь. Сейчас он спустился вниз, чтобы проучить несчастных слуг кошкой-девятихвосткой. Я пишу это письмо в начале одиннадцатого. Думаю, что разговор со слугами продлится больше часа. Вы сможете найти его, как я поняла из его слов, на Аллее Мертвеца, которая, кажется, отходит от Стрэнда, примерно между полуднем и часом дня, а может быть, чуть раньше или позже. Искренне ваша Лидия Ф.»

Фентону показалось, что его подводит зрение; у него задрожали колени.

— Я… я заметил, — с трудом вымолвил он, — что письмо адресовано миссис Уиблер, портнихе, в «Ла Бель Франс»в Ковент-Гардене.

Карл сделал нетерпеливый жест.

— Должны же они где-то получать информацию от своих шпионов, а «Голова короля» для этого явно не подходит. Портниха — другое дело; кто станет ее подозревать?

— Но тогда, — Фентон прочистил горло, — были и другие письма?

— Очевидно. Одно мы едва не перехватили, но…

— Но у моей жены оказалась еще одна… портниха, в «Ла Бель Пуатрин» на Саутэмптон-Стрит?

— Нет, с этим делом вам следует обратиться к моим секретарям — сэру Джозефу Уильямсону и мистеру Генри Ковентри. Но то письмо вашей жены я хорошо помню. Один их моих людей начал копировать его, но был вынужден быстро уйти и снова его запечатал. Одна строка этого письма гласила: «Если вы не убьете его в следующий раз, я покину» Зеленую ленту «.

Фентон машинально повторил эти слова.

Затем он попытался опуститься на одно колено, но не смог этого сделать из-за дрожи в ногах.

— Ваше величество, — промолвил Фентон, — я должен извиниться за свои глупые и грубые слова.

Король, стиснув его руку, помог ему удержаться на ногах.

— Ваше извинение принято, сэр Николас, — серьезно произнес Карл. — Не будем больше говорить об этом… Да что с вами, дружище? Вам плохо?

— Нет, сир, я просто споткнулся о стул. Любой человек, в том числе и вы, может споткнуться… У себя в доме я держал несколько стульев для комфорта — под стульями я подразумеваю измены — но о них, оказалось, очень легко споткнуться.

Карл задумчиво посмотрел на него.

— Я не совсем понимаю… Все мои осведомители сообщали, что вы с женой живете, как кошка с собакой — все время ссоритесь и кричите друг на друга.

— Ваши осведомители, сир… ошиблись.

— Ну-ну, даже так! Черт возьми, что может значить та или иная женщина, когда они все друг друга стоят? — Карл отвернулся. — Конечно, я припоминаю давно ушедшие дни, проведенные с Франсис Стюарт[111]… Держите сердце запертым на замок, дружище! — добавил он сдавленным голосом. — Это первое и последнее жизненное правило.

— Постараюсь выполнять его, сир. Я могу удалиться?

— Разумеется, если желаете. Но вы были верным и преданным слугой, сэр. Могу ли я чем-нибудь вознаградить вас?

— Нет, хоть я благодарен вашему величеству за ваше великодушие. Я… Хотя постойте! Есть одна вещь!..

— Я вас слушаю!

— Неподалеку от Уайтхолла живет старик, который называет себя Джонатан Рив. Хотя его титул и поместья были украдены при Оливере, он в действительности граф Лоустофт.

— Не был ли он, — внезапно осведомился Карл, — одним из тех троих в» Голове короля «? Одним из вас, — в его глубоком голосе послышались нотки гордости, — который распевал» За здоровье короля «, когда вы удерживали лестницу против тридцати шпаг?

— Это он, сир. Но мистер Рив стар, беспомощен и сломлен. Он не примет ни от кого ни фартинга, но не может ли казначейство каким-то образом восстановить его титул и вернуть поместья?

— Это будет сделано. Но как быть с вами?

(« Если вы не убьете его в следующий раз, я покину… «).

— Мне ничего не нужно, сир — только служить вам всем, чем могу.

— И все же я приму одну меру предосторожности! — мрачно промолвил Карл. Лицо его вновь приобрело насмешливое выражение. — Будучи праздным человеком, как вы, несомненно, слышали, я обожаю сказки и легенды. Существует одна история о нескольких королях и одной королеве, которая опровергается фактами. Но мы сделаем легенду явью.

Сняв с правой руки перстень с камеей, он надел его на палец Фентону.

— Если они нападут на вас со шпагами, сэр Николас, нам незачем за вас бояться. Но милорд Шафтсбери по возвращении может применить против вас более изощренные методы. Если так случится, пошлите мне этот перстень. Его дал мне мой отец — наши имена выгравированы внутри. Он не останется незамеченным.

(« Вы найдете его на Аллее Мертвеца… «Лидия, Лидия, Лидия!)

— Благодарю вас, сир.

— Бодритесь! Выше голову!.. Мистер Чиффинч! — прогремел Карл голосом, который поверг в молчание половину Банкетного флигеля.

Чиффинч выскользнул из-за ширмы.

— Проследите, — распорядился король, — чтобы сэр Николас отправился домой в одной из моих карет. А после этого возвращайтесь сюда.

Фентон, подойдя к проходу между ширмами, отвесил королю низкий поклон, несмотря на дрожь в ногах.

— Ваш слуга, сир, — сказал он.

Когда Фентон и Чиффинч удалились, Карл некоторое время нерешительно поглаживал подбородок. Затем он подошел к маленькому камину, положил руки на полку и устремил взгляд на решетку, за которой догорало бревно. Карл все еще стоял там, когда услышал, что вернулся Чиффинч. •

— Что ты думаешь о нем, Уилл? — спросил он, не поворачивая головы.

— Не могу понять этого человека, — буркнул Чиффинч, пользовавшийся привилегией разговаривать с королем без лишних церемоний. — Но он честен.

Несколько секунд Карл молчал.

— Если я циник, Уилл, — заговорил он, — то у меня есть основания быть им. Бедность и изгнание всегда обостряют ум. Если я не доверяю многим мужчинам и всем женщинам, то у меня тоже имеются причины. Все же…

Он пнул ногой бревно в камине, которое с шипением и искрами раскололось надвое.

— Запомни, Уилл: этот человек ушел с разбитым сердцем!

Глава 17. Аудиенция на Аллее Любви

Сам Фентон не думал об этом, сидя в обитом бархатом помещении громоздкой кареты, которая везла его домой.

Он лишь ощущал онемение во всем теле. Казалось, тряска экипажа должна была вызывать у него резкую боль в каждом ушибе и каждой царапине, но Фентон ее не чувствовал, как не испытывал гнева и душевной муки. Ему только было невыразимо трудно шевелить руками и ногами.

« Я должен это обдумать, — повторял он про себя. — Обдумать с самого начала «.

Фентон вспомнил, как, выйдя из Уайтхолла на освещенный факелами Пеббл-Корт, где его ждала карета, он взглянул на часы и удивился, что еще нет даже половины девятого. Вся аудиенция у короля заняла менее часа.

Как медленно идет время! Фентон почувствовал, как задрожала его рука, и испугался, что уронит часы. Чиффинч осторожно взял их у него и положил ему в карман. В другой руке Фентон сжимал скомканное письмо Лидии, которое ему удалось вынести в кармане камзола.

Карета подъехала к дверям его дома.

Хотя Фентон был бы рад, чтобы ему помогли спуститься на землю, он, улыбаясь, притворился, что в этом не нуждается. Впоследствии Фентон вспоминал, как мягко упрекнул привратника Сэма за то, что тот задерживается на своем посту так поздно. Наступили сумерки, но еще не стемнело окончательно. Сэм поклонился, открыл хозяину дверь и исчез.

Джайлс стоял в холле, держа свечу. Когда он увидел лицо Фентона, его тонкие губы сжались.

— Добрый вечер, сэр.

— И тебе, мой славный Джайлс!

— Могу ли я спросить на правах старого слуги, все ли прошло в Уайтхолле так, как вам хотелось?

— Разумеется. А почему бы и нет?

— Его величество не был… сердит? Если бы вы взглянули в зеркало на свое лицо, то поняли бы причину моих вопросов.

— Сердит, говоришь? Черт возьми! — рявкнул Фентон, но, спохватившись, понизил голос. — Слушай же, нахал, как сердит был король! Он предложил мне любую награду, какую я выберу. Как ты понимаешь, я не мог принять ее из чувства чести.

— А вы знаете, что имел в виду его величество, сэр? Нет? Тогда я скажу вам. Король предлагал вам пэрство.

— Чума на это пэрство! Что бы я стал с ним делать? Скажи, Джайлс, с миледи… все в порядке?

— Да, конечно, — с удивлением ответил Джайлс. Презрительный отказ хозяина от пэрства вызвал на его лице кислую гримасу. — Ужин завершился вскоре после вашего ухода. Лорд Джордж, отупевший от вина, был отправлен домой в карете милорда Дэнби. Сожалею, сэр, но мне не понравилось, как старый мистер Рив, уезжая, раскачивался в седле. Миледи, сэр, отправилась к себе в комнату. Она просила…

Фентон вцепился в камзол Джайлса.

— Я не желаю говорить с ми… с ней — я имею в виду, сейчас. Быть может, за несколько минут до полуночи… Тебе ясно, Джайлс?

— Абсолютно, сэр!

— Зажги мне свечи, — приказал Фентон. — Я хочу пойти к себе в спальню, посидеть там и подумать. Ни в коем случае меня не беспокоить! Понятно?

Джайлс поклонился и быстро зажег три свечи в канделябре.

— Нет, я сам себе посвечу, Джайлс! Дай мне канделябр.

Фентон с усилием удерживал руку от дрожи. Его ум оставался ясным. Но чувство потрясения уменьшалось, и ушибы начинали болеть.

Добравшись до спальни, Фентон машинально двинулся к двум окнам в задней стене, выходящих на задний двор, Молл и парк. У левого окна, под углом к стене, стоял длинный туалетный стол.

Фентон поставил канделябр на стол у зеркала. Увидев в полумраке свое отражение, он лишь заметил, что слегка побледнел.

— Почему Лидия это сделала? — беззвучно спросил Фентон у отражения. — Неужели ее любовь была сплошным притворством?

— Ты сам знаешь, что была.

— Я не в силах взглянуть в лицо этому факту.

— Придется взглянуть.

Тусклое пламя свечей играло на темно-красном графине с кларетом, который Фентон держал у себя в спальне. Он схватил графин и кубок, охваченный страстным желанием напиться допьяна и забыть о всех несчастьях, но сразу же поставил их назад: теперь более чем когда-либо ему необходима ясная голова.

Рука Фентона, сжимавшая скомканное письмо Лидии, разжалась, и письмо упало на стол. У стола стоял стул в стиле ориенталь, напоминавший стулья, находившиеся в алькове Уайтхолла, и задрапированный до пола алым шелком.

Фентон поднял стул и поставил его у правого окна. До полуночи оставалось три с половиной часа. Опасность начнет грозить Лидии в полночь, когда наступит десятое число. Он уже не раз порывался ворваться в ее спальню и швырнуть ей в лицо письмо в качестве обвинения.

Но Фентон не мог так поступить. Если Лидия виновна, то он хотел не знать об этом как можно дольше. Что бы она ни сделала, не имеет значения… ну, почти не имеет. Он любит ее и будет защищать, что бы ни случилось.

Фентон поставил часы на стол так, чтобы можно было дотянуться до них рукой.

После этого он опустился на стул, глядя в темноту окна, где виднелись, помимо отражения пламени свечей, только листья высокого бука во дворе. Когда Фентон впервые проснулся в этой комнате, он считал, что эти деревья находятся в парке, в то время как они росли в его собственном саду.

— Я не верю этому! — сказал он себе, начиная чувствовать колющую боль в сердце, так как шок начал проходить. — Это не Лидия! Это не похоже на нее!

Другая сторона его ума, холодная и оценивающая, отвечала ему на языке двадцатого столетия:

— Отбрось все эмоции! Ты ведь хотел подумать? Отлично, думай! Каково происхождение Лидии?

— Ее родители пресвитериане. Ее дед был цареубийцей — это хуже, чем индепендент или человек Пятой монархии[112].

— И ты считаешь, что это не наложило печать на ее ум и сердце до того, как она вышла замуж за сэра Ника? Помни, она ведь считает себя женой сэра Ника. Когда я говорю» ты «, то имею в виду тебя в его обличье. По-твоему, Лидия не огорчилась, когда ты оторвал ее от старой няни, хотя она говорила только то, что должно было тебе понравиться?

— Замолчи! Что общего может иметь Лидия с» Зеленой лентой «?

— Ты что забыл элементарные исторические факты?

— Нет.

— Тогда ты должен помнить, что милорд Шафтсбери, будучи при Оливере ревностным пресвитерианином, во время Реставрации добился, чтобы все пуританские секты дали клятву верности и таким образом были признаны законом[113]. Разве тебе неизвестно, что Шафтсбери активно привлекает в» Зеленую ленту» старых пресвитериан и индепендентов?

— Но Лидия! Она часто говорила, что не интересуется политикой!

— Тебе не кажется, что слишком часто? Вспомни, сколько раз она уводила разговор от опасной темы!

— Замолчи, говорю тебе! В ту ночь, когда я впервые повстречал ее в комнате Мег… — при мысли о Мег его ум сделал небольшую паузу, — … я пытался извиниться за поведение сэра Ника и попросить прощения. А Лидия ответила: «Вы просите моего прощения? А я от всего сердца прошу вашего».

— Что же еще ей оставалось сказать?

— Не понимаю тебя.

— Никто не изображает Лидию холодной и бессердечной. Она была тронута. Как ты думаешь, почему Лидия не послушалась родителей и вышла замуж за сэра Ника? Исключительно из-за физического влечения. Узнав, что сэр Ник — жестокий и кровожадный пес, она его возненавидела, но какая-то тень этого влечения сохранилась.

— Конечно, сохранилась! Когда на следующее утро Лидия вошла в эту спальню с сыпью от яда на лбу и руках, она была сама нежность и…

— Разумеется, она притворялась нежной. А ты помнишь, что ты ей сказал?

— Я забыл.

— Только потому, что хотел забыть! Сэр Ник, обезумев от гнева, призвал проклятье Божье на пуритан и всех их близких. Так как Лидия казалась мягкой и доброй, ты забыл, что она в душе такая же отчаянная круглоголовая, как ты роялист.

— Но ведь потом Лидия была нежной! Она ведь сама просила меня… прийти к ней ночью!

— Это тоже притворство. А кроме того, ты же знаешь, что она — женщина сильных страстей.

— Ты лжешь! Это не было притворством!

— Значит, оскорблено твое тщеславие?

— Ты утверждаешь, что в то утро, как только я вышел из спальни после нашего объяснения, Лидия написала письмо моим врагам, сообщая им, где меня найти?

— Конечно! Она не любит тебя. Ты опасен, и тебя нужно уничтожить.

— Прекрати нести чушь!

— Ты же сам хотел все обдумать. Сколько раз, когда Лидия хотела произнести в твой адрес притворные хвалы, с ее языка срывалось слово «круглоголовый»? Вспомни: «добр как священник, и храбр, как железнобокий». Эти слова так вдохновили тебя, что ты бросил вызов всему клубу «Зеленая лента», и никто не осмелился поднять на тебя руку!

— Да я тогда даже не вспоминал о словах Лидии!

— Кто завлек тебя в тот вечер в Весенние сады, а до этого успел ускользнуть из дома и послать записку, чтобы натравить на тебя трех фехтовальщиков? Думаешь, Лидия выходила купить новое платье? Чепуха! Магазин «Ла Бель Пуатрин»— новое место для получения информации.

— Говорю тебе: прекрати эту пытку! Если я безразличен Лидии, то как ты объяснишь ее ревность, особенно к Мег?

— Лидия — женщина, а ты — ее собственность, которую она никому не позволит отобрать, а тем более Мег — вернее, Мэри Гренвилл. Лидия знает, что ты не перестаешь думать о Мег, и не может этого вынести, как не смогла бы никакая женщина.

— Уверяю тебя, что я выветрил у нее из головы весь пуританский вздор!

— За один месяц? Когда ты с пятью слугами отправился сражаться с шестьюдесятью противниками — соотношение просто немыслимое! — Лидия попыталась удержать тебя? Нет — ее интересовали драгуны, которые сделали такой великолепный поворот кругом, словно отряд круглоголовых.

— Она верила в мою победу!

— Помни, что умственно, а не телесно, тебе сорок пять лет, — настаивал беспощадный собеседник. — Неужели тебя так легко могут одурачить хорошенькая мордашка и соблазнительная фигурка?

— Я просто хочу все понять…

— Тогда вспомни, как Лидия настраивала тебя против Мег Йорк — против единственной женщины, которая тебя по-настоящему любит. Лидия ненавидит сэра Ника и, думая, что ты — это он, использует на тебе любовные хитрости, которым научилась у сэра Ника.

Фентон вскочил, закрыв ладонью глаза.

Он знал, что должен сдержать кипящий в нем гнев. Попытавшись отбросить назойливое нашептывание невидимого собеседника, Фентон сел перед окном и привел в порядок свои мысли. Он смотрел в черноту, покуда тиканье часов на туалетном столе не напомнило ему о времени.

Было без десяти девять. Фентон уже пришел к решению. Снова поднявшись, он положил часы в карман. В тот же момент в дверь тихонько постучали.

Вошел Джайлс.

— Сэр, — неуверенно начал он, — я не хотел вас беспокоить, но эта женщина Пэмфлин…

Джудит Пэмфлин, как всегда суровая и прямая, словно жердь, вошла в спальню.

— Миледи спрашивает, почему вы не пришли к ней после вашего возвращения. — Казалось, что мисс Пэмфлин усмехается. — Она также просила…

Рука Фентона легла на эфес шпаги. Джудит выбрала для своего прихода самый неподходящий момент, что отражалось на лице Джайлса.

— Ты нарушила мой приказ, — заговорил Фентон, — придя к миледи. Позже мы поговорим об этом. Все же, насколько я понял, твоя единственная добродетель заключена в преданности моей жене. Это так?

— Так.

— Тогда будь настороже. Сообщи миледи, что я должен выйти из дому по важному делу, но вернусь до полуночи.

Мисс Пэмфлин открыла рот, чтобы заговорить, но предпочла молчать, сохраняя на лице злобное выражение. Джайлс поспешно сунул ей в руку свечу, выставил ее из комнаты и закрыл дверь.

— Вы, правда, собираетесь выйти из дому, сэр? — осведомился он.

— А почему бы и нет?

— Потому что вы не в том настроении, сэр.

— Что ты можешь знать о моем настроении? — сухо спросил Фентон. Рана на боку сильно болела, усиливая охватывающее его возбуждение. — Джайлс, я хотел бы одеться как можно незаметней, — в его голове шевельнулось воспоминание. — Черный бархатный костюм, который ты принес мне в тот день, 10 мая…

— Сэр, — в отчаянии воскликнул Джайлс, — я плохой слуга! Я не почистил костюм как следует, а ведь на рукавах были пятна крови…

Фентон нетерпеливо махнул рукой.

— Не имеет значения! Подойдет и то, что на мне. — Он окинул взглядом свой серый костюм с серебряными полосами на жилете. — Иди в конюшню и вели оседлать мою лошадь.

С сомнением посмотрев на хозяина, Джайлс вышел из комнаты. Фентон извлек из шкафа мягкие кавалерийские сапоги выше колен с легкими шпорами, прикрепил к плечам плащ и нахлобучил на парик шляпу.

Взяв в руку канделябр с тремя свечами, Фентон начал спускаться вниз, стараясь издавать как можно меньше звуков Несмотря на это, шпоры все же позвякивали о доски пола. Больше всего он боялся, что Лидия выбежит из своей комнаты.

Спустившись на первый этаж, Фентон немного расслабился и поставил канделябр на стол. Открыв дверь книжного шкафа, он нашел том проповедей Тиллотсона, в который положил листок бумаги с двумя адресами Мег Йорк.

«Один из них, — подумал Фентон, найдя бумажку, — уже бесполезен. Джордж сказал, что Мег покинула дом капитана Дюрока. Но второй…»

Разгладив листок, прочитал:

«Около» Золотой женщины «, Чипсайд, Аллея Любви».

Несмотря на свое теперешнее состояние, Фентон едва не рассмеялся.

Спустя минуту Фентон нашел перед парадной дверью Красотку, которую держал под уздцы Дик с фонарем. Когда он вдел в ногу в стремя, то ощущал боль, не понимая, физическая она или душевная.

— Прекрасный вечер, сэр, — заметил Дик.

— Действительно прекрасный, — согласился Фентон.

Фентон поскакал к Черинг-Кроссу, едва натягивая поводья, а иногда и вовсе отпуская их. Было новолуние, вечер веял прохладой, на небе мерцало множество звезд.

Оставив позади Черинг-Кросс и Стрэнд, Фентон, проехав под Темпл-Баром, начал спускаться по Флит-стрит. Все дурные запахи мира ударили ему в ноздри, когда копыта Красотки стучали по доскам моста над Флитским рвом. Поднявшись галопом на Ладгейт-Хилл, Фентон натянул поводья, чтобы оглядеться.

Единственное освещение создавали только тощий месяц и звезды — уличных фонарей не было видно. Сзади и впереди, правда, поблескивали красноватые огоньки таверн. Но церковные колокола Чипсайда уже пробили девять, а это служило сигналом подмастерьям закрывать ставни и запирать лавки на ночь. Перед Фентоном лежало обширное пространство, освобожденное от обгорелых камней, где до большого пожара стоял старый добрый собор Святого Павла, и в этом месяце уже собирались заложить первый кирпич нового собора.

Объезжая с левой стороны соборный двор и спускаясь к Чипсайду, Фентон думал о прошлом, но не о Лондоне семнадцатого столетия. Он вспоминал, как в своей прежней жизни ездил верхом вдвоем с Мэри Гренвилл (или Мег Йорк) не в Сент-Джеймсский парк, а в Хайд-Парк, раскинувшийся позже там, где находился внушающий ужас Тайберн, как они купались в реке в Ричмонде. В свои восемнадцать лет Мэри отлично плавала. Однако он в возрасте более пятидесяти лет, сняв пенсне, быстро догонял ее.

Нет! Он должен думать о ней не как о Мэри Гренвилл, а только как о Мег Йорк — взрослой и весьма свирепой особе.

Копыта кобылы стучали по мостовым Чипсайда. Фентон натянул поводья, чтобы определить, где он находится. Неподалеку раскачивался в воздухе фонарь ночного сторожа.

Жаль, что прекрасный план реконструкции Лондона, составленный сэром Кристофером Реном[114], так и не был осуществлен после пожара. Однако существовавшие со средних веков улицы восстановили в прежних местах и с прежними названиями.

Фентон припомнил, что справа к реке спускаются Хлебная, Молочная и Деревянная улицы. Они назывались так потому, что на них продавались соответствующие товары. То же самое относилось и к Аллее Любви.

Следы пожара девятилетней давности все еще влднелись, однако большинство новых домов были построены из кирпича, и пожар помог справиться с чумной эпидемией. Следя, чтобы кобыла не оступилась на скользких булыжниках, Фентон отметил, что Аллея Любви была районом респектабельной бедности.

«Никто, — шептала ему Мег, — не знает, что я там живу. Никто не сможет найти и побеспокоить меня. Правда, соседи там не Бог весть какие, но тем лучше».

Над улицей, круто спускавшейся вниз, светили звезды. Фентон решил, что находится где-то неподалеку от Биллингсгейтского рыбного рынка. Внезапно над домами вспыхнуло красное сияние, распространившееся в сторону Темзы, постепенно розовея и исчезнув вовсе. Это работала мыловарня, о которой позабыл Фентон; по счастью, ветер дул ему в спину.

Однако вспышка помогла ему найти нужный дом. Это было новое маленькое кирпичное здание с длинной лестницей, как и у его соседей. Свет нигде не горел. Привязав Красотку к столбу, Фентон взбежал по ступенькам и заколотил в дверь дверным молотком так, что эхо разнеслось по улочке. Вскоре дверь открыла старая Кальпурния, у которой вследствие долгой воровской и порочной жизни остался открытым лишь один глаз.

— Ага! — прохрипела она, рассматривая его при свете плавающего фитиля лампы. — Вы тот самый человек! Поднимитесь на несколько ступенек и найдете комнату с окном на улицу. Можете поверить старой Кэлпи, что леди ни на минуту не покидала дом, боясь, что вы ее не застанете. Ну что ж, — пожала плечами Кэлпи, — у каждого свой вкус!

Фентон бросил ей монету, таинственно исчезнувшую в воздухе — он даже не видел, поймала ли ее старуха.

— Будь я проклята! — воскликнула она, подняв лампу и выпучив единственный глаз. — Это другое дело! Сразу» видно джентльмена! Я вам посвечу!

Но в этом не было необходимости. Фентон поднялся вверх и двинулся по коридору. За полуоткрытой дверью мерцала свеча.

Внезапно Фентон остановился как вкопанный.

Кто-то в комнате — несомненно, Мег — тихо играл на теноровой виоле. Мег с радостью и гордостью пела глубоким красивым контральто:

Но пошире дверь откроем —

Радостная весть спешит.

Удалось шести героям

Власть тирана сокрушить!

Фентон вцепился в перила, чувствуя сильную тошноту. Это он хотел услышать менее всего на свете. Каждое слово безвкусного текста напоминало ему о Лидии. Мег продолжала петь:

Шафтсбери не править нами,

Если будем мы тверды!

Впредь сумеем мы и сами

Обратить тирана в дым!

Фентон, звякнув шпорами, открыл дверь. Смычок соскользнул со струн виолы. Он и Мег посмотрели друг на друга.

— Ты долго ждал, чтобы прийти ко мне, — Мег беспечно тряхнула головой. Внезапно ее тон изменился: — Ник, в чем дело?

Спереди в комнате находились два окна и камин между ними. У каждого из окон стоял массивный резной стул, покрытый яркой подушкой из лебяжьего пуха. На каминной полке в канделябре горела свеча. Мег, одетая в пурпурное бархатное платье с венецианским кружевом вокруг низкого выреза, сидела на стуле справа от камина.

Виола выпала из ее руки. Пламя свечи играло в ее темных волосах.

Зная вкусы Мег, Фентон не удивился, увидев, что ее комнатка по богатству меблировки не уступала комнатам Уайтхолла. Мягкие стулья и оттоманка, а более всего гобелены и картины с изображением любовных сцен напомнили ему недавнее описание Джорджем «храма Венеры».

Мег вскочила, уронив смычок.

Лицо Фентона было белым, как мел, ноги дрожали. Ушибы на правой руке болели так сильно, что он не смог бы выхватить шпагу достаточно быстро, спасая собственную жизнь. Фентон хотел снять шляпу, но обнаружил, что она исчезла. Очевидно, ее сдуло ветром по дороге.

— Прежде всего, — хрипло заговорил Фентон на английском языке 1925 года, — оставим эту чепуху со старинным произношением и будем говорить так, как нас учили с детства!

Тусклое пламя свечи и мерцающий огонь в камине бросали отсветы на белые плечи Мег. Ее глаза понимающе блеснули под полуопущенными веками.

— Очень хорошо! Профессор Фентон, почему вы здесь?

— Потому что я побежден, — откровенно ответил он. — Я не знаю, что мне делать, и пришел сюда за… за…

— За сочувствием? — осведомилась Мег с язвительной вежливостью. Ее грудь бурно вздымалась, во взгляде светились ревность и ненависть. — Очевидно, у вас произошла размолвка с вашей… Лидией?

— В некотором смысле да.

— И вы приползли ко мне за сочувствием? Ну, так вы его не получите! — Мег выпрямилась.

Фентон уставился на яркий ковер.

— Возможно, ты и права, — признал он.

— О, я тоже знакома с мистером Ривом! — с горечью продолжала Мег. — Кто же его не знает! И у меня есть копия его стихов, где вы именуетесь героем «битвы» на Пэлл-Молл! Я гордилась вами! А вы помните, как в нашей другой жизни планировали кампанию генерала Фэтуоллера (теперь он фельдмаршал), которая едва не прорвала всю немецкую оборону? И сами повели атаку во главе первого батальона Уэстширского полка?

— Как ни странно, я недавно видел это во сне.

— А теперь вы являетесь ко мне за сочувствием! Не выношу мужчин, которые приползают на брюхе! Убирайтесь отсюда! Вон! — завизжала она. — Уходите вместе со своими идиотскими неприятностями!

— Тогда доброй ночи и прощай.

Фентон не заметил, как еще до того, как он повернулся к двери, выражение лица Мег внезапно изменилось. Шелестя шелками, она подбежала к двери, закрыла ее и вернулась назад.

— Ник! Подожди!

— Пожалуйста, уйди с дороги, — бесстрастно произнес Фентон. — Что в этом толку?

— Почему я всегда так поступаю?! — воскликнула Мег, ее серые глаза бегали по комнате, словно в поисках ответа. — Почти каждый раз, когда мы встречаемся, я становлюсь злой и сварливой, говорю слова, которые совсем не хотела говорить! И сейчас я не собиралась говорить то, что сказала!

К его удивлению, на ресницах Мег заблестели слезы. Теперь она, казалось, излучала почти обжигающее сочувствие, пересиливавшее ее раскаяние и физическую привлекательность.

— Не уходи, Ник! — прошептала Мег.

Он поцеловал ее и вновь потерял голову.

— Скажи, что тебе сделала эта женщина? — спросила Мег. — Она согрешила?

— Черт возьми, Мэри, неужели ты забыла язык двадцатого века?

— Прости! Но неужели она… изменила тебе с другим мужчиной?

— Нет.

— Тогда почему вы поссорились?

Фентон молчал. Он был не в силах говорить.

— Ну, это не имеет значения, — сказала Мег. — Меня это не заботит. Подойди сюда, Ник.

На некотором расстоянии от закрытой двери стояло большое мягкое кресло лицом к камину и окнам. За правым окном мелькнула красная вспышка, но Фентон вспомнил, что это всего лишь мыловарня на Темзе.

— Это не имеет значения! — дрожащим голосом повторила Мег, но он знал, что она лжет. Мег указала на кресло напротив окна: — Садись, дорогой. И зачем тебе плащ и шпага, когда ты здесь, со мной?

Сняв шпагу и плащ, Фентон положил их на оттоманку и сел.

— Я бы попросила тебя снять и парик, — продолжала Мег, — но все мужчины носят такую безобразную короткую стрижку — почти что наголо бреются, чтобы не было вшей.

Фентон рассмеялся, сам не зная почему.

— Тебе незачем опасаться вшей или обритой головы — я отпустил волосы, — сказал он, сняв парик, Фентон бросил его на оттоманку, ощутив боль в правой руке.

Его густые черные волосы, разделенные косым пробором, были придавлены париком, сняв который, он словно начал медленно удаляться из тумана прошлого к будущему. Но Мег, сев к ему на колени и глядя на него, не давала ни на секунду подумать об этом.

— Нет, — прошептала она, — ты никогда не должен думать обо мне, как о Мэри Гренвилл, — только как о Мег Йорк! В сущности я всегда была ею, даже именуясь Мэри Гренвилл, но должна была это скрывать, потому что ты думал обо мне только как о маленькой девочке.

Ее привлекательность, нежность и сочувствие заставляли Фентона хранить молчание. Мег упорно пользовалась старинным произношением, и он знал, что должен делать то же самое.

— Большую часть твоих сложностей, — продолжала Мег, — вызвала я тем, о чем давно следовало тебе рассказать, но я не осмеливалась. Выслушаешь ли ты меня теперь?

— Я слушаю тебя.

— Помнишь тот вечер в твоей приемной в 1925 году, когда ты сказал мне, что продал душу дьяволу?

Фентон ощутил холодок внутри, но кивнул.

— Хорошо помню, — ответил он.

— И ты заметил, что я… не удивилась?

— Да, я почувствовал это, но не мог сказать, почему?

— Это ты мог понять только сердцем, а не умом. И ты понял это прежде, чем осознал.

— Но…

— Погоди! Я до того вечера не слышала от тебя ни слова об этих людях и об истории с отравлением, хотя ты изучал все это долгие годы. Ты помнишь это?

— Ну?

— Я была вне себя от ревности — мне хотелось до крови кусать себе руки. — В голосе Мег послышалось шипение. — Но надо было спешить. Я любила тебя и должна была как можно скорее узнать, кто эти люди. Ты, сказал, что в этом деле фигурируют «три красивых женщины», — злобно процитировала Мег. — Ну, так вот — я решила отправиться с тобой в прошлое в качестве одной из этих женщин!

— Отправиться в… — Фентон не договорил.

— Изображая Мег Йорк, но оставаясь в душе самой собой, я могла продемонстрировать, что не являюсь маленькой девочкой, — на округлых губах Мег мелькнула знакомая неуловимая усмешка. — Разве ты не заметил этого, Ник, в первую же ночь, когда повстречал Мег Йорк?

В правом и частично в левом окне вновь вспыхнуло красное сияние, осветив злую улыбку Мег.

— Черт возьми! — выругался Фентон, стиснув ее руки; улыбка при этом стала еще более вызывающей. — Значит ты, Мэри Гренвилл, продала душу… нашему другу?

— Об этом, — загадочно ответила Мег, — мы вскоре поговорим. Не так давно, в Весенних садах, ты спросил меня, почему я не сказала тебе при первой встрече, что я — Мэри Гренвилл. Я ответила, что была не уверена в себе — даже в своей речи.

Мег задрожала. Фентон обнял ее, и она прижалась к нему щекой.

— Но, — продолжала Мег, — это была неправда. Я должна была заставить тебя поверить, что я — не Мэри Гренвилл. Откладывая объяснение, я хотела, чтобы ты любил или хотя бы желал меня, как Мег Йорк.

— Скажи же наконец, заключила ли ты договор с…

— Я не скажу ни «да», ни «нет». Все же я отправилась в прошлое в моем собственном обличье, хотя и решила стать Мег Йорк — твоей любовницей!

— Жаль, — заметил Фентон, — что я так и не смог воспользоваться своими правами!

— Ну, это легко исправить!.. Подожди, не прикасайся ко мне! Мне нужно время, чтобы…

— Вздор! К чему откладывать?

После короткой борьбы Мег поднялась на ноги. Поправив платье с кружевом на корсаже, она подошла к камину и взяла с полки канделябр. Идя к двери в другую комнату, Мег, проходя мимо тоже поднявшегося Фентона, приподняла свечу.

— Я скоро вернусь, — прошептала она, — если ты этого хочешь!

— Очень хочу!

Мег ускользнула от руки Фентона, бросив на него взгляд из-под полуопущенных век. Дверь открылась и закрылась за ней.

Фентон, нервы которого были напряжены, как струны, вновь сел.

Теперь маленькую комнатку с картинами и гобеленами освещали только красноватые отблески тлеющих в камине дров, над которыми иногда поднимался язычок пламени.

Весь этот район, подумал Фентон, был сметен пожаром, начавшимся в бакалейной лавке на Аллее Пудингов. Пламя в камине вело себя как-то странно. Быть может, изменилось направление ветра? Казалось, что в комнате появился дым, приобретающий причудливые очертания. Но очередная багровая вспышка за окном открыла Фентону истину. Дыма в комнате не было. Он ошибочно принял за него смутные контуры сидящего в большом кресле.

Послышался знакомый вежливый голос.

— Добрый вечер, друг мой! — промолвил дьявол.

Глава 18. Праотец зла

Красное сияние снова порозовело и исчезло. Но неопределенные очертания сидящего на стуле остались на месте. Дьявол, как и прежде, говорил на современном английском языке со слегка архаичным акцентом.

Фентоном снова овладело чувство, которое он испытал в тот вечер, когда впервые встретил дьявола. Ему казалось, будто он видит сон. Голоса производили впечатление беззвучных, непонятные эмоции витали вокруг неощутимыми волнами. В то же время все выглядело естественным и обыденным, словно двое мужчин беседовали в курительной клуба.

Прежде чем Фентона окутало ощущение погружения в грезы, он успел вскочить на ноги и с трудом удержаться от старинного ругательства. Снова сев, он заговорил холодно и вежливо, под стать манерам собеседника.

— Добрый вечер, дорогой сэр.

Последовала долгая пауза. Дьявол выглядел раздосадованным.

— Профессор Фентон, — сказал он, — разве я чем-либо оскорбил вас? Мое присутствие нежелательно?

— Оно всегда желательно, — ответил Фентон, — ибо вступать с вами в словесный поединок — истинное наслаждение. Все же вы выбрали чертовски… я хотел сказать, чрезвычайно неподходящий момент для своего визита.

— Ага! — Дьявол, казалось, просветлел. — Вы имеет в виду… э-э… молодую леди?

— Которая вернется очень скоро.

Дьявол был глубоко шокирован.

— Друг мой! — запротестовал он. — Неужели вы хоть на секунду вообразили, что я намерен вмещаться в ваше маленькое приключение? Ни в коем случае! Подобные истории в девяти случаях из десяти весьма полезны для меня… А, понимаю! Вы считаете мое присутствие в такой момент смущающим и бестактным?

— Я не сказал бестактным, а просто отметил, что вы выбрали неподходящее время.

— Ну и ну! — усмехнулся дьявол. — Не ожидал, что вы столь тривиальны! В таком случае вы могли бы отложить ваши любовные шалости на другой раз.

— Неужели вы с вашим обширным опытом, сэр, когда-либо находили подобный аргумент убедительным?

Голос дьявола слегка изменился.

— Вам не приходит в голову, профессор Фентон, что вы слишком легкомысленны в вопросах, касающихся вашей души?

Фентон впервые ощутил в волне исходящих из кресла эмоций намек на зло, правда, вроде того, которое присуще испорченному ребенку. Все же маленький мальчик мог сокрушать лишь игрушечные горы и армии оловянных солдатиков, в то время как праотец зла мог делать то же самое с вполне реальными горами и армиями.

К тому же, хотя дьявол продолжал вести себя обычно, словно находясь в клубе, ощущение его могущества внезапно усилилось. Он походил на игрока, имеющего на руках одни козыри и начинающего это демонстрировать. Конечно, ему было известно с самого начала, что Мег находится здесь.

На мгновение, как и во время их предыдущей встречи, присутствие дьявола вызвало у Фентона острое чувство страха. Фентон знал, что ходит по жердочке. Но, говоря метафорически, у дьявола — не было козырного туза, поэтому Фентон мог смело вести игру дальше.

— Вы правы, — согласился Фентон с нотками унижения в голосе. — Я относился к этим вопросам… возможно, чересчур легкомысленно. Прошу у вас прощения.

— О, не волнуйтесь! — успокоил его дьявол. — Я просто хотел напомнить о вашем положении. В конце концов, некоторое время назад мы подписали определенное… соглашение.

— Разумеется.

— Выполнил ли я условия сделки?

— Откровенно говоря, сэр, вы водили меня за нос.

— Но вы ведь желали стать сэром Ником Фентоном и стали. им! К сожалению, выполнение некоторых ваших «условий» находилось за пределами даже моего могущества. Будучи рассеянным, я забыл напомнить вам об этом вовремя.

— Что?! — Ужас вновь охватил Фентона. — Вы «забыли» напомнить?

— Увы, да, — вздохнул дьявол. — Но, говоря мне «сделайте то-то» или «не делайте того-то», вы сами должны были понимать, что не в моей власти противостоять истории. Однако, дорогой сэр! — с обидой добавил дьявол. — Я честно предупредил вас, что изменить историю не может никто.

— Никто?

— Ни я сам, ни мой… Оппонент, — самодовольно ответил дьявол, бросив взгляд наверх. — Давным-давно, в то время, которое находится (простите меня) за пределами вашего сознания, мой Оппонент и я планировали историю этой очень маленькой планеты. Разумеется, мы противостояли друг другу, но изменить историю нельзя. Я уже почти забыл об этом плане, который, словно старый пыльный чертеж архитектора, свернут в трубку и засунут в какую-нибудь дыру в дебрях времени.

Голос дьявола звучал успокаивающе и почти гипнотически.

— Послушайте, профессор! — заговорил он, кашлянув, и изменив тон. — Раз я сделал из вас сэра Ника Фентона, чего же вам бояться? Абсолютно нечего, пока я не… пошлю за вами в момент вашей смерти. Давайте побеседуем о более приятных вещах, например, об этой молодой леди…

Дверь открылась, и на пороге появилась Мег.

В левой руке она держала горящую свечу в медном канделябре. Блестящие темные волосы свободно падали на плечи. Правая рука придерживала желтый халат, который она носила, когда Фентон впервые увидел ее в качестве Мег Йорк.

Даже при свете свечи она не могла заметить неопределенные очертания сидящего в кресле. И тем не менее, Фентон понимал, что она знает о его присутствии.

Свечное пламя, возможно, от сквозняка, заколебалось, вспыхнуло голубоватым светом и погасло. Перед его исчезновением Фентон заметил странные изменения в лице Мег, которые, однако, уступили место ее привычной красоте, прежде чем комната погрузилась во мрак, нарушаемый лишь тлеющими огоньками в камине.

Мег стояла в ужасе; колени ее словно одеревенели.

— Можете не стесняться, дорогая, — любезно промолвил визитер. — Присоединяйтесь к нам, если хотите.

Он говорил тоном пожилого дядюшки, собиравшегося дать шиллинг восьмилетней девочке.

— Нет-нет, дорогая моя! — предупредил дьявол с той же любезностью. — Вы не должны занимать тот же стул, что и мой добрый друг, профессор Фентон, Думаю, широта моих взглядов известна всем. Но это помешает… как бы это выразиться яснее?.. концентрации ваших и профессора мыслей. Так что, дорогая, садитесь на оттоманку.

Мег, отвернувшись от Фентона, нетвердым шагом двинулась к оттоманке и села, запахнувшись в желтый халат.

Охваченный ужасом Фентон прочистил горло.

— Могу я задать один вопрос? — спросил он у дьявола.

— Ну разумеется, друг мой!

— Когда я по глупости просил, чтобы вы перенесли меня в семнадцатый век, Мэри Гренвилл предложила вам продать свою ду… присоединиться к вашим домочадцам, если она сможет сопровождать меня?

Визитер ответил вопросом.

— Что, если так? — осведомился он, словно лавочник из Чипсайда.

— Сэр, — продолжал Фентон, — моя душа не представляет особой ценности. Но я предлагаю вам ее по доброй воле взамен души Мэри.

Мег резко выпрямилась.

— Нет! — крикнула она Фентону. — Он не властен заключить подобную сделку, даже если захочет этого! Не слушай его!

Закрыв лицо руками, она съежилась на диване, как будто ее ударили. Однако ни Фентон, ни его посетитель не двинулись с места.

Фигура в кресле, казалось, обернулась к Фентону.

— Девушка абсолютно права, — промолвил дьявол. — Она стала, как вы деликатно выразились, одной из моих домочадцев, когда ей было около восемнадцати лет — по-моему, в 1918 году — потому что находила мир невыносимо скучным и слишком любила мужчин.

Фентон попытался заговорить, но не смог.

— Она уже давно прошла испытательный срок, — заверил его дьявол. — В целом мисс оказалась весьма сговорчивой девушкой, великолепно исполняющей поручения. — Его тон снова стал мягким и успокаивающим. — Но по причинам, простите, неприятным даже мне, ее привязанность всегда была сосредоточена на вас. Когда она умоляла отправить ее в путешествие вместе с вами, разве могло мое чувствительное сердце отказать ей?

— Значит, невозможно вернуть ей.. ?

— Невозможно.

— Даже если…

— Стоит ли оскорблять моих слуг, сэр? Девушка вполне счастлива среди них.

В тоне дьявола внезапно зазвучала насмешка.

— Однако ваше предложение, профессор, было более чем великодушным! Впрочем, вам вообще присуще донкихотство. Вы предлагаете мне собственную душу? Но почему я должен платить за то, чем и так обладаю?

Казалось, что мысли в голове Фентона говорят вслух.

«Пришло время нанести удар!»— шептали они.

— Нет! — заявил Фентон громко и четко.

— Прошу прощения?

— Вы не обладаете моей душой, никогда ею не обладали и, с Божьей помощью, не будете обладать!

Огонь потрескивал в камине. Фентон приготовился к взрывной волне эмоций, вызванной тем, что злой мальчик одержал верх над вежливым философом. Но тяжелое молчание казалось еще более угрожающим.

— Чем вы можете подтвердить ваше заявление, профессор Фентон?

— Подтверждение ищите в богословии.

— Думаю, вам следует высказаться более определенно.

— С удовольствием. Сэр Николас Фентон родился 25 декабря. Если вы позабыли, то напомню вам, что я тоже, а 25 декабря — это день Рождества.

Фентон склонился вперед.

— Из книг, — продолжал он, — мне стало известно, что мужчина или женщина, рожденные в день Рождества, не могут продать душу дьяволу, если только они не преподнесут вам ее по доброй воле или не поддадутся на ваши уловки, а я не сделал ни того, ни другого. Так что любой договор, заключенный между нами, не имеет законной силы. Вы будете это отрицать?

— Вы принимали от меня услуги и должны за них заплатить.

— Безусловно. Согласно правилам, каждый год 25 декабря я должен делать вам рождественский подарок. Когда в этом году наступит упомянутая дата, я с радостью преподнесу вам серебряную вилку или иллюстрированную Библию. Неужели вы об этом не знали?

— Разумеется, знал. Но меня интересовало, известно ли это вам.

— Интересовало? — переспросил Фентон. — Разве вам не известно буквально все?

— Известно. О чем вам вскоре предстоит узнать с глубоким сожалением. Но временами, когда я имею дело с глупыми донкихотскими душами, вроде вашей, — дьявол почти огрызнулся, — на моих глазах появляется повязка.

— Ее надевает Тот, кто более велик, нежели вы?

— Не более! — сердито ответил дьявол. — Предупреждаю вас, профессор Фентон, что такие речи опасны!

— Вы признаете себя побежденным?

— О, я не могу получить вашу душу по своей воле. Вас будет судить мой Оппонент, а Он, как я слышал, не особенно снисходителен в подобных делах… Но вы перехитрили меня, профессор Фентон — вот чего я не могу вынести! Почему вы это сделали?

Фентон снова подался вперед, вцепившись в подлокотники стула.

— Потому что вы величайший мошенник в истории, — ответил он. — Вы не в состоянии вести честную игру даже с больной собакой! И я решил перехитрить вас! — Теперь Фентон почти кричал. — Мне это удалось, потому что вы круглый дурак!

Взрыв наконец произошел. Мег завизжала, корчась на оттоманке, хотя ее он едва коснулся.

Волна гнева, безмолвная, но смертоносная, ударила Фентона, словно пушечное ядро. Он как будто слышал оглушительные удары злого мальчишки в жестяной барабан и явственно ощущал грозное присутствие самого Сатаны. Физически это истощило его. Бормоча молитву, он глядел туда, где, по его предположению, находились глаза посетителя.

Посмотрев на Мег, Фентон пришел в ужас. Огонь, теперь ярко горевший в камине, освещал ее лицо, ставшее таким же, каким он увидел его в первую ночь своей новой жизни: хитрым, насмешливым и злым. Поистине не следует называть дьявола дураком — это единственное, что может вывести его из себя.

Все же мощная волна гневных эмоций не причинила ему вреда.

Взрыв прошел, но угроза осталась в комнате, словно символизируясь злобной гримасой на лице Мег. Сам дьявол казался задумавшимся. Когда он, наконец, заговорил, в его голосе звучали неподдельные веселье и интерес.

— Профессор Фентон, — любезно осведомился он, — вы и впрямь думали, что можете перехитрить меня?

— Ну, я не был уверен…

— В самом деле? Не были уверены? Зато я был! Сначала вы мне нравились, но теперь мое отношение изменилось. Мне очень хочется указать вам на ваши ошибки, в результате которых вас ожидают неприятные сюрпризы. Но я сдержусь — вы и сами скоро их поймете. Давайте рассмотрим только малейшую из них.

— Ваш низкий интеллект, сэр…

Но гость не обратил на это внимания.

— Вы ведь намеревались изменить историю, не так ли? — продолжал он. — И думаю, что уже не раз пытались это сделать?

— Да.

— Вы говорили с двумя умнейшими людьми Англии, придерживающимися диаметрально противоположных взглядов, — королем Карлом II и милордом Шафтсбери. Каждое слово, сказанное вами, было правдой. Но разве кто-нибудь из них поверил вам?

— Нет.

— Королю вы очень нравитесь, и ему хотелось вам поверить. Он надел вам на палец перстень с камеей, чтобы в случае, если с вами стрясется беда… — здесь визитер злорадно усмехнулся, — … вы послали ему его. Но защитит ли вас это кольцо? Едва ли.

— И наконец, — добавил дьявол. — Почему, профессор Фентон, вы так удивились, увидев меня здесь сегодня вечером? Несомненно, вам следовало ожидать моего визита.

— Вот как?

— Разумеется! Единственная конкретная дата в истории, которую вы твердо решили изменить, это 10 июня. В этот день (я знаю об этом, ибо мне известно все) вашей жене Лидии суждено умереть от яда…

На сей раз посетитель испугал Фентона по-настоящему. Он едва дышал и сидел, словно парализованный.

Лидия! Полночь! Он обещал вернуться до этого времени! Дрожащими пальцами Фентон извлек из кармана часы, чуть не уронив их. Его усталые глаза не могли при свете огня в камине разобрать цифры на циферблате. Быть может, еще не поздно!

— Один час! — взмолился он. — Умоляю вас, сэр, дайте мне один час!

Казалось, визитер удивленно приподнял брови.

— Час? — осведомился он. — Разве это имеет значение?

— Да, да, да! — воскликнул Фентон. — В полночь наступает 10 июня. Я должен быть дома до полуночи, чтобы с Лидией ничего не случилось!

— Будь я проклят! — воскликнул визитер, в точности имитируя Джорджа Харуэлла. — По-моему, этот человек лишился рассудка!

Фентон бросился к догорающему огню, поднеся открытый циферблат к красным уголькам. Стрелки остановились на девяти Тридцати — времени, когда он перешагнул порог жилища Мег.

Потрясенный Фентон захлопнул крышку часов. Внезапно он бросился к креслу, протянув руки и явно намереваясь вцепиться в горло сидящему в нем. Но в кресле никого не оказалось. Фентон медленно вернулся на прежнее место и при очередной красноватой вспышке с мыловарни вновь увидел в кресле знакомые смутные очертания.

Визитер усмехнулся.

— Заметьте, дитя мое, — обратился он к Мег, — как ваш Гектор[115] теряет голову, когда думает об опасности, грозящей Лидии, и как безумно он ее любит! Неужели мне никогда не удастся убедить вас в этом?

Мег стояла на коленях на оттоманке, обнажив зубы в гневной гримасе; рот ее стал квадратным, как у греческой маски.

— Одну минуту, профессор Фентон, — промурлыкал дьявол. — Прошу прощения за то, что подумал, будто вы лишились рассудка. Ибо теперь я вижу простейшее объяснение тому, что только что меня озадачивало.

— Что вы имеете в виду?

— По-моему, друг мой, весь прошедший месяц вы вели собственный календарь в специальной книжечке?

Фентон, потеряв терпение, бросился к оттоманке, чтобы схватить шпагу, парик и шляпу. Мег ринулась на него, как кошка, но он отшвырнул ее. Застегивая пряжку пояса со шпагой, Фентон застыл как вкопанный, услышав голос гостя.

— Календарь или дневник — называйте его, как угодно, — был заперт в шкафу. Вы никому его не показывали, никому не говорили, что со страхом ожидаете 10 июня, не так ли?

— Я…

— И тем не менее, — продолжала неясная фигура в кресле, — сегодня вечером мистер Рив абсолютно справедливо провозгласил за вашим столом, что «битва» на Пэлл-Молл произошла вечером 7 июня. Теперь вспомните! Два дня после упомянутой «битвы» вы отдыхали. На третий день, сегодня вечером, у вас состоялся маленький ужин, не так ли?

Фентон машинально пристегнул плащ к левому плечу и потянулся за париком.

— С вашей стороны это было очень глупо, хотя и простительно, — продолжал дьявол. — Вы забыли, что после битвы проспали целый день и ночь под действием лауданума и не прикасались к вашему дневнику. Поэтому в качестве следующей даты вы вписали туда 8 июня вместо 9 — го. Ваш календарь отстает на один день.

Фентон нахлобучил на голову парик.

— Что, черт возьми, вы хотите этим сказать? — рявкнул он.

— То, что 10 июня было сегодня. И ваша жена умирает.

Краткая пауза казалась невыносимой.

— Лжец!

— К чему мне утруждать себя ложью, профессор Фентон? Скоро вы сами узнаете, что это правда.

— Время! Сколько сейчас времени?!

— Напоминаю вам снова, что это не имеет значения. Если я и остановил ваши часы, то только для того, чтобы напомнить вам, как месяц назад вы глумились надо мной потому, что я мошенничаю с часами и датами. Еще секунду! — задержал он бросившегося к двери Фентона. — Я хочу объяснить вам, что ваша жена была отравлена и сейчас умирает отчасти в результате вашего пренебрежения.

— Моего пре… ?

— Совершенно верно. Этим вечером вы вернулись из Уайтхолла… ну, скажем, в неважном настроении. Кто-то, кого вы абсолютно не подозревали, дал миледи Фентон смертельную дозу мышьяка. Когда у миледи начались боли, она послала вам сообщение с мисс Джудит Пэмфлин. Вы ведь всегда верили в преданность этой особы?

— Да!

— В некотором смысле вы были правы. Но вы никогда не думали, что Джудит Пэмфлин предпочитает видеть свою любимую леди мертвой, чем в ваших руках?

Фентон остался неподвижен.

— Поэтому мисс Пэмфлин сообщила лишь то, что миледи хочет поговорить с вами. Больше ни одного слова из нее не вытянули бы и в Ньюгейте. Вам следовало заподозрить неладное, когда вы узнали, что Джудит Пэмфлин побывала в комнате вашей жены. А вы поспешили из дома искать утешения у другой женщины.

Мег, вновь опустившись на колени на оттоманке, взмолилась изменившимся голосом:

— Сжальтесь над покорнейшей из ваших слуг и перестаньте его мучить!

Послышался звук, как будто чья-то большая чешуйчатая лапа потерлась о дубовый подлокотник кресла.

— Дитя мое, — промурлыкал гость, — вы, бесспорно, обладаете определенной привлекательностью, особенно когда поступаете столь небрежно с вашим халатом. Но обвинить меня в том, что я кого-то мучаю? Вы приводите меня в ужас!

И неясная фигура в кресле обернулась к Фентону.

— Идите, но вы опоздаете. Думаю… нет, уверен, что ваша супруга в этот момент пребывает в предсмертной агонии. Вы не застанете ее живой, даже если полетите на крыльях.

Дверь захлопнулась за Фентоном. Послышался топот сапог и звон шпор быстро удаляющийся вниз по лестнице. Когда хлопнула наружная дверь, наступила тишина.

Снова раздался звук, словно издаваемый чешуйчатой лапой. Мег вздрогнула от отвращения. Угли догорали в камине.

— А теперь, моя дорогая… — проворковал дьявол.

Если бы двадцать пять минут спустя кто-нибудь находился на темной Пэлл-Молл, то он услышал бы топот мчавшейся галопом вороной кобылы. Резко затормозив перед входом в дом, Красотка едва не сбросила седока, прежде чем он успел спешиться. Смертельно бледный Фентон в съехавшем набок парике и с окровавленными шпорами помчался к парадной двери, которая открылась до того, как он успел прикоснуться к ней.

В нижнем холле стоял привратник Сэм со свечой в руке, его жезл был прислонен к стене. Около него стоял Джайлс, тоже со свечой и с лицом, как у трупа. Было настолько тихо, что слышался шепот листьев снаружи.

— Этого не может быть! — закричал Фентон, словно пытаясь убедить их в разумности своих слов. — Это неправда! Мне это приснилось! Моя жена, самая добрая, самая прекрасная…

Джайлс отвернулся, очевидно, будучи не в силах смотреть на него.

— Сэр, — заговорил он, с трудом справившись с дрожащими губами, — миледи скончалась полчаса назад. Сейчас она с Богом.

Несколько секунд Фентон рассматривал трещину на полу. Заметив движение тени, он поднял голову и увидел, что Джайлс повернулся к нему.

— Сэр, — сказал он, — мы искали вас повсюду. Никто не знал, где вас найти. Кто сообщил вам, сэр, что миледи… умирает?

— Дьявол, — ответил Фентон.

Сэм отшатнулся. Свеча выпала из его руки на пол. Джайлс тихо и резко приказал ему идти вниз. Подобрав жезл и сломанную свечу, Сэм удалился.

— Сэр, — заметил Джайлс, — ваши шутки неуместны.

— Посмотри на меня! По-твоему, я шучу?

Свеча дрогнула в руке слуги.

— Нет, сэр, я только…

— Ты обвиняешь меня, Джайлс.

— Обвиняю вас? В чем?

— В пренебрежении. И ты прав. Но кто это сделал, Джайлс? Кто отравил ее? Джудит Пэмфлин? — Фентон медленно извлек из ножен шпагу. — Где сейчас эта женщина, Джайлс?

— Нет, сэр! Умоляю, спрячьте вашу шпагу! Вам не придется пачкать руки, если вы только выслушаете меня!

— Где она, Джайлс?

В отчаянии Джайлс вцепился в руку Фентона.

— Хозяин, эта женщина внизу — ее охраняют слуги. Если Джудит Пэмфлин виновна, что весьма вероятно, они сами предадут ее лютой смерти, потому что обожают вас. Вам стоит только слово им сказать. Но нельзя действовать на горячую голову. Подумайте, хозяин, неужели миледи понравилось бы, если бы эта женщина умерла от вашей шпаги?

Отодвинув плечом Джайлса, Фентон сделал два шага вперед, затем остановился и, казалось, задумался. С усилием взяв себя в руки, он вложил шпагу в ножны.

Фентон и Джайлс смотрели куда угодно, только не друг на друга. Первым заговорил Джайлс:

— Вы бы смогли посмотреть на нее?

— На кого?

— На миледи, сэр. Мы выветрили из комнаты запах смерти: открыли окна, разбросали ароматные травы. Думаю, миледи бы понравилось…

— Черт бы тебя побрал! Прекрати говорить о ней, как о мертвой!

— Прошу прощения, сэр. Могу я посветить вам?

— Я… Да, спасибо…

Они медленно поднялись. Фентон только один раз споткнулся на лестнице.

Лидия находилась одна в темной комнате. Джайлс со свечой скромно остановился в дверном проеме. Фентон сделал три шага вперед. Слезы жгли ему глаза, он вытер их рукавом, но они продолжали слепить его.

Лидия лежала на большой кровати с отодвинутыми занавесами, ее волнистые волосы рассыпались по подушке, глаза были закрыты, руки скрещены на груди, в одной руке был зажат какой-то предмет. Фентону она казалась живой, потому что его глаза заволокли слезы, что было к лучшему.

Медленно обойдя кровать, Фентон остановился со стороны открытых окон, впускавших в комнату прохладный ночной воздух, наклонился и поцеловал еще тепловатые губы Лидии. Теперь он увидел, что она прижимает к груди голубую зубную щетку которую он велел сделать для нее. Эта вещица послужила для Лидии последним воспоминанием о нем.

Это окончательно сломило Фентона. Ничего не видя и не ощущая, он отвернулся от кровати и склонился на подоконник. Чья-то рука коснулась его локтя.

— Достаточно, сэр, — решительно шепнул Джайлс. — Позвольте мне проводить вас.

Фентон повиновался. Он чувствовал, что Джайлс твердой рукой ведет его куда-то.

— Она не умерла, Джайлс! Ее губы были теплыми, когда я поцеловал их!

— Возможно, сэр, — солгал Джайлс. — Вы устали. Завтра утром вам станет лучше.

Сквозь слезы Фентон увидел собственную спальню. Джайлс уже зажег свечи на туалетном столе, где виднелись скомканное письмо, графин с кларетом, количество которого уменьшилось на один стакан, и красная зубная щетка….

Вновь ослепнув от слез, Фентон, словно ища убежище, бросился вперед, пытаясь опуститься на кровать ногами к изголовью. Но он не рассчитал своих сил и, ударившись о деревянную стенку, без чувств свалился на пол.

Глава 19. Тьма рассеивается, но…

Открыв глаза, Фентон ощутил покой и умиротворение, словно мрачное время миновало, и он покинул прошлое с исцеленной душой и сердцем.

«Это был все-таки сон, — подумал Фентон. — Я не заключал сделку с дьяволом; он — просто миф. Я не участвовал в кровавом ночном сражении».

В голове у него мелькнула мысль о Лидии, и он почувствовал слабую боль.

«Я любил женщину, которая умерла уже более двухсот лет назад, — продолжал размышлять Фентон. — Поэтому мне все и представилось так живо. Будь я и вправду мужем Лидии, я бы и не взглянул ни на какую другую женщину. А теперь, к счастью, ночному кошмару пришел конец! Наверное, я перепил этого чертова хлорала и проспал ночь и следующий день до наступления сумерек. Но сейчас я вернулся в настоящее».

Все это пришло ему в голову, потому что, открыв глаза, Фентон обнаружил, что лежит в своей большой кровати с отодвинутым пологом, и увидел в окнах на южной стороне синевато-белое небо.

«Никогда бы не подумал, — сказал он себе, — что будет так приятно услышать шум такси на Пэлл-Молл и увидеть солидных людей в цилиндрах, следующих в свои клубы. Моя ошибка заключалась в уверенности, что, отправившись в семнадцатое столетие, я окажусь там в роли стороннего наблюдателя, почти что призрака. Но никто не может спастись от чувств любви, ненависти, страха, особенно пребывая в облике сэра Ника Фентона. Он…»

Затем наступило потрясение.

Пытаясь сесть в кровати, Фентон почувствовал себя слабым, как после долгой болезни, и вновь откинулся на подушки. Поднеся руку к голове, он понял, что она покрыта густыми, крепкими и, несомненно, черными волосами. Да и ночное одеяние не соответствовало двадцатому веку.

В следующий момент с левой стороны кровати зажглись две свечи. Одну держал Джайлс, другую — лорд Джордж Харуэлл.

Румяное лицо Джорджа, обрамленное массивным париком, при взгляде на кровать внезапно изменило выражение. Оно просияло от радости, а карие глаза изумленно расширились

— Будь я проклят! — воскликнул он. — Ник проснулся! Ник, дружище, ты так нас напугал! Дай мне руку!

Фентон все еще ощущал странное умиротворение.

— «И руку дай мне ты свою», — опрометчиво процитировал он великого поэта, которому было суждено родиться примерно через сто лет. — Я совсем слаб…

— Чему же тут, черт побери, удивляться? Ты ведь свалился без чувств, словно мертвец, и пролежал так восемь дней!

— Восемь дней?!

— Спроси у Джайлса! Они не могли кормить тебя — только вливали в рот жидкую пищу столовой ложкой, что было отнюдь не легким делом. Но теперь мы все исправим! — Джордж выпятил грудь под жилетом в черно-желтую полоску с бриллиантовыми пуговицами. — Что ты скажешь о горячем дымящемся каплуне, начиненном устрицами, и мясном пудинге с отличным соусом?

— Спасибо, сейчас мне не хочется есть. Ты стал таким заботливым, Джордж!

— Черт возьми! — смущенно буркнул Джордж. — Я все тот же неотесанный мужлан! — Он немного помедлил. — Послушай, Ник! Мне приказали ни слова не говорить о Лидии, но я не в силах молчать! Когда я услышал об этом, то был так сражен горем, что…

Наступившую паузу заполнил голос Джайлса.

— Милорд, — почтительно заговорил он, — могу я напомнить вам, что у нас уже восемь дней новая кухарка-француженка, мадам Топен?

— Ну?

— Чтобы доставить удовольствие вашей милости, я рискнул распорядиться, чтобы мадам приготовила баранью лопатку с грибным соусом. Она ждет вас в столовой.

Джордж возмущенно выпрямился.

— Черт побери, приятель, по-вашему, я пришел в этот дом пить и есть?

— Теперь вы напомнили мне, милорд, — продолжал Джайлс, — что я храню при себе ключи от винного погреба, откуда я не позволяю никому из слуг выносить вино и спиртные напитки, дабы кто-нибудь из них не заснул на полу с бутылкой в руке.

— Ах! — пробормотал Джордж, на которого подобная бережливость произвела глубокое впечатление.

— Если, милорд, вы соблаговолите спуститься вниз и приняться за еду, я принесу вам бутылку нашего лучшего Канарского, после того как переговорю с моим хозяином. Итак, милорд, баранина с грибами?

— Ну-у! — протянул Джордж, бросив взгляд на Фентона. — Я не оставляю тебя, Ник! Просто побуду в другой комнате…

— Все понятно, Джордж. Приятного аппетита!

Когда дверь за гостем закрылась, Джайлс устремил сердитый взгляд на столбик кровати.

— Лорд Джордж, — промолвил он, словно обращаясь к столбику, — на редкость славный парень. Все же, если бы он пробыл здесь еще четверть часа, то вы бы с ним уже скакали верхом в какую-нибудь таверну.

— Возможно. Помоги мне сесть, Джайлс.

Поставив свечу на столик у кровати, Джайлс быстро повиновался, после чего, уперев кулаки в бока, задумчиво посмотрел на Фентона. Было ясно, что ему необходимо дать выход чувству облегчения. На его лице с углубившимися морщинами вновь появилось дерзкое выражение.

— Ну вот! — вздохнул он, скорчив гримасу. — Наконец-то вы снова пришли в себя, чтобы изводить нас. А то мы уже несколько дней не знали, живы вы или умерли. Одному Богу известно, почему я заботился о вас из последних сил.

— Значит, моя жена и в самом деле умерла? — тихо спросил Фентон.

— Миледи была похоронена, — ответил Джайлс, склонив голову, — на кладбище Святого Мартина, заупокойную молитву читал сам доктор Ллойд.

— Понятно…

Джайлс устремил на него глаза с красными кругами от бессонницы.

— Из-за вашего обморока, — проворчал он, — мы вызывали четырех врачей. И только у одного из них оказалась в голове капля здравого смысла.

— Вот как?

— «Я видел такое и раньше, — сказал доктор Слоун. — Думаю, в этом повинен мозг, а не тело. Например, солдат может несколько дней сражаться, как лев, а когда битва кончается, без единой раны свалиться в обморок и лежать так два, восемь, десять дней, чтобы пробудиться потом здоровым и с ясной головой».

— Он сказал правду… Постой! — Фентон нахмурился. — Ты говоришь о сэре Хансе Слоуне?

Джайлс пожал плечами.

— Да, припоминаю, что его имя Ханс. Но он не имеет рыцарского звания.

— Будет иметь. Но это неважно. Скажи мне теперь, что произошло за восемь дней, когда я валялся здесь, как мертвец?

— Конечно, скажу, — быстро ответил Джайлс, — иначе мне не будет ни минуты покоя. Накормлены вы неплохо — сегодня, перед тем, как проснуться, съели отличный суп.

Не спросив позволения, Джайлс подошел к окну, придвинул к кровати стул и сел. После этого над кроватью виднелась только его вытянутая физиономия с рыжими волосами. Фентону это показалось весьма неприятным зрелищем, походившем на фокус с говорящей головой.

— Сэр, — заговорил Джайлс, — вы помните вечер 10 июня?

«Которое, — сказал себе Фентон, — я считал 9 — м». Он кивнул.

— Вы вернулись из дворца Уайтхолл около половины девятого и направились в эту комнату. Без нескольких минут девять, поднимаясь по лестнице по какому-то делу, я встретил в коридоре Джудит Пэмфлин.

Каждое слово Джайлс, словно домовой, иллюстрировал тычком пальца.

— «Что ты здесь делаешь?»— спросил я, видя, как она топчется у двери вашей комнаты. «Мне нужно передать сэру Николасу важное сообщение от миледи», — ответила она. Хотя я колебался, помня ваш приказ не беспокоить вас, все же я разрешил ей войти. Вы помните, что она вам сказала?

— Большей частью, да.

Рыжая голова Джайлса подалась вперед, верхняя губа приподнялась, как у рыбы.

— Джудит Пэмфлин сказала вам следующее: «Миледи спрашивает, почему вы не пришли к ней после вашего возвращения». Это было правдой, ибо миледи, услышав ваши шаги на лестнице и любя вас, даже когда чувствовала приближение смерти…

Фентон открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл его…

— …сказала именно это. Но вспомните, какими были следующие слова Джудит: «Она также просила…» Здесь Джудит Пэмфлин умолкла, так как вы положили руку на эфес шпаги. Резко выбранив ее за то, что она вошла в комнату миледи без разрешения, в то время как вы запретили ей входить туда, вы все же дали ей распоряжение…

Лицо Джайлса стало суровым.

— Вы велели ей, — продолжал он, — охранять миледи как следует, так как вы собирались выйти из дома, но вернуться до полуночи. А теперь вспомните, сэр! Видели ли вы когда-нибудь на лице этой женщины такое злое и безобразное выражение, как в тот момент?

Фентон кивнул.

— Да, я обратил на это внимание, — спокойно сказал он.

— И я тоже! Вы ушли из дома быстрее, чем я рассчитывал. Мне казалось, что вы больны, и я хотел удержать вас, но разве это возможно? Потом, вспомнив физиономию этой ведьмы, я совсем встревожился и поспешил в спальню миледи.

Ваша жена лежала на кровати, все еще в оранжево-голубом шелковом платье с бриллиантами. У нее была рвота — рядом с ней торчала Пэмфлин. Мне сразу стало ясно, что это снова мышьяк. А теперь слушайте, какие слова миледи вам не передала старая ведьма: «Попросите его прийти, ради Бога, потому что за ужином я приняла яд в пище или в вине, и только он может меня спасти!»

Джайлс сделал паузу и снова бросил быстрый взгляд на хозяина, словно боясь, что этот рассказ окажется для него слишком тяжким ударом.

Но Фентон оставался спокоен. Не то, что он не испытывал горя и боли, но они были скрыты такой крепкой броней, которая могла выдержать удар.

— Яд за ужином? — пробормотал он, наполовину обращаясь к самому себе. — Но ведь ужин был очень ранним. Симптомы должны были проявиться гораздо скорее, разве только Лидия спряталась у себя и молчала, пока я не вернулся из Уайтхолла.

— Именно так она и поступила, хозяин.

— Да, но ведь за ужином я ел ее пищу и пил ее вино!

— Вы забыли, что я присутствовал там и все слышал и видел.

— Видел?

— Вы, действительно, ели ее пищу. Но вы и свое вино почти не пили, а из ее кубка пригубили лишь однажды… Вы дрожите, сэр?

— Нет-нет! Продолжай!

— Увидев вашу жену, — продолжил рассказ Джайлс, — я сказал Джудит Пэмфлин: «Почему ты не передала хозяину все, что просила миледи?» Впервые я увидел ее улыбку. «Потому что, — ответила она, — я предпочитаю видеть миледи мертвой, нежели в его объятиях!» «Сэр Ник как-то называл тебе средства от этого яда. Назови их мне!» потребовал я. «Не могу их припомнить», — заявила она.

В этот момент Джайлс смертельно побледнел.

— Я обезумел, сэр! Я швырнул старую ведьму на пол и стал пинать ее ногами. Потом я поднял ее и ударил головой о дверь. Джудит не произнесла ни слова — лицо у этой фанатички было деревянным, как столбик этой кровати. Когда я повернулся к миледи, она потихоньку выскользнула из комнаты.

Никогда я не видел такой доброй и ласковой женщины, как ваша жена, сэр, даже когда ее мучили боли. Она бы улыбалась, если могла. «Я умираю, Джайлс, — сказала она мне. — Надо мной свершилось правосудие». Миледи сообщила мне и многое другое, хотя, как вы помните, раньше она мне не доверяла. Я сказал ей, что пошлю за врачом и пресвитерианским священником, зная о ее вере… — Джайлс искоса взглянул на Фентона. — «Никакой врач мне не поможет, — ответила миледи, — а если будете посылать за священником, то за англиканским. Вера моего мужа теперь и моя тоже».

Он сделал паузу.

— Вы что-то сказали, сэр?

— Я? Нет…

— Видит Бог, как мне трудно причинять вам боль, но есть еще одно обстоятельство, с которым я должен вас ознакомить. Когда у Джудит Пэмфлин было свободное время, она наблюдала за дверью спальни миледи.

— Да, я часто замечал это.

— Так вот, она заявила, что делая это вечером 10 июня, услышала, как ваша жена плачет и стонет. Войдя в комнату, которая оказалась незапертой, Джудит нашла вашу жену корчащейся от боли. Может это быть правдой?

— Да, — ответил Фентон. — За последнее время Лидия… моя жена и я часто входили и выходили из этой комнаты. Оставаясь одна, она больше не запирала дверь.

— И тем не менее, — продолжал Джайлс, — Джудит Пэмфлин могла дать миледи яд? Будучи старой няней вашей жены, она могла убедить ее выпить какое-нибудь отравленное питье?

Фентон попытался хладнокровно осмыслить ситуацию.

— Это возможно, — ответил он. — Но мышьяк — медленно действующий яд. Даже если Лидия приняла его за ужином, это должна быть огромная доза.

— Значит, это все-таки произошло за ужином! — процедил сквозь зубы Джайлс, — Но как это случилось, я не могу сказать. Черт возьми, я не так уж уверен в вине Джудит Пэмфлин! Я ненавижу эту женщину, и поэтому должен быть справедливым. Вот причина, по которой я не дал вам проткнуть ее шпагой, когда вы восемь дней назад вернулись домой полубезумный. Ведьма заперта в кухне с цепью вокруг запястий. Едва ли кому-нибудь, а мне и подавно, удастся удержать слуг от расправы с ней. Они бы растерзали ее только за то, что она позволила вам уйти из дома, не сказав, что миледи умирает. И слуги были бы не так уж неправы!

Джайлс глубоко вздохнул, как человек, облеченный властью, но не могущий ее использовать.

— Хозяин, — осведомился он, — что мне делать?

— Что касается Джудит Пэмфлин, — ответил Фентон, — то она меня мало заботит. Только не устраивайте ей никаких истязаний — я разберусь во всем и сообщу слугам. Но, Джайлс, ты же ничего мне не рассказал!

Джайлс казался ошеломленным.

— Ничего, сэр?

— Ничего о том, что произошло после того вечера, когда моя дорогая жена… обрела вечный покой.

— Ну, в качестве ответа на этот вопрос я могу использовать ваше же слово: ничего, — сказал Джайлс со своей прежней дерзостью.

— А врач? Магистрат? Ведь когда смерть происходит от яда…

— Этим я закончу свое повествование, — Джайлс вновь помрачнел. — Сначала прибыл священник — тихий, добрый человек. Потом явился врач — единственный, кого удалось найти в этот час. Его звали Ноддл, и голова у него полностью соответствовала фамилии[116]. Он вошел в комнату, важно тряся бородищей и помахивая тросточкой. Когда доктор прикоснулся к миледи, она закричала, а он только хмыкал, тряс головой и наконец сказал: «Очень странно!»

Я не выдержал, вытащил этого болтуна в коридор и спросил, может ли он исцелить больную или помочь ей. «Ну, — ответил доктор Ноддл, — у бедной леди воспаление кишечника или отравление — не могу сказать точно, пока она не умрет. А пока что, лучше я приведу магистрата, так как мне все это очень не нравится».

Выражение горечи на лице Джайлса удивило бы каждого, кто его знал. Рыжая голова слуги метнулась к кровати.

— «Доктор, — сказал я, — можете поступать, как хотите. Все же, прежде чем вы побеспокоите магистрата, позвольте назвать вам имена тех, кто ужинал вместе с миледи этим вечером. — И я перечислил гостей. — Милорд Дэнби?! — воскликнул старый Ноддл. — Нет, я не стану вмешиваться! Это не отравление, а воспаление кишечника, так что, когда она умрет, можете ее хоронить!»

Видя, что от этого болвана толку не добьешься, Джоб поскакал в госпиталь Иисуса Христа за молодым доктором Слоуном, но узнал, что он отправился по другому вызову. Леди терпеливо переносила страдания. Когда она могла говорить — а это было нечасто — то говорила только о вас. Миледи попросила принести ей эту дурацкую штуку для чистки зубов и прижимала ее груди, как крест. Она умерла, любя вас, как любят немногие женщины.

Резко отвернувшись, Джайлс поднялся.

Подойдя к туалетному столу, он поднял небольшой стакан, почти доверху наполненный темно-коричневой жидкостью, похожей на лекарство. Держа стакан на тусклом свету, он внимательно изучил его содержимое и поставил его на столик у кровати рядом со свечой.

Фентон задумчиво уставился на одеяло.

— Ты все сделал, как надо, — сказал он. — Спасибо тебе.

Джайлс поклонился.

— В твоем повествовании есть только одна ошибка, — продолжал Фентон, — Должен сообщить тебе по секрету, что в действительности моя жена вовсе не любила меня.

Джайлс бросил на него такой взгляд, что, казалось, над домом разразился беззвучный удар грома.

— Так вот оно что, — промолвил он другим голосом. — Очевидно, здесь кроется нечто большее, чем я подозревал.

— Ты подозревал?

Подойдя к кровати, Джайлс склонился над Фентоном.

— Это касается, — сказал он, — скомканного письма, написанного почерком миледи, которое я нашел на вашем письменном столе на следующее утро. Это касается также вашего возвращения из Уайтхолла за ночь до того, когда вы уверяли меня, что все прошло великолепно, в то время как я видел перед собой больного и отчаявшегося человека..

Фентон повернул голову на подушке.

— У тебя добрые намерения, плут! Но что ты можешь об этом знать?

— Я попытался разобраться в этом деле. И я выяснил правду.

— Ты?!

— Черт бы вас побрал! — окончательно вышел из себя слуга. — Кто же, как не я? Разве я не слышал того, что говорила мне ваша жена на смертном одре? Разве я не читал скомканного письма? Не имел под рукой мистера Рива, знавшего все сплетни галерей Уайтхолла? Если мне было нужно золото, разве я не мог залезть в ваш сундук с деньгами? По-вашему, я поступил плохо?

— Нет.

— Сэр, — продолжал успокоившийся Джайлс, — вы все еще думаете, что любовь миледи к вам была всего лишь притворством, и что она желала вашей смерти. Возможно, у вас есть основания так считать. — Худая рука Джайлса внезапно взметнулась вверх. — Но клянусь вам своей бессмертной душой, что никогда миледи, пребывая в здравом уме, не предавала вас «Зеленой ленте», и что она любила вас так, как говорил вам я! И я могу это доказать!

Фентон приподнялся на подушках; его голова кружилась. Джайлс заметил, что его плечи вздрагивают.

— И тем не менее, — спросил Фентон, — Лидия написала это письмо?

— Да, — спокойно согласился Джайлс. — Написала, будучи сбитой с толку, полубезумной и не знающей, что ей делать. Ведь миледи была не юной кокеткой, а женщиной со своими радостями и горестями. Можете вы вспомнить, что произошло несколько недель назад — утром 10 мая?

— Я ничего не забыл.

— Не забыли, как вызвали миледи сюда, чтобы выяснить причину ее болезни, оказавшейся отравлением мышьяком? Как она лежала там, где лежите теперь?

— Говорю тебе, я все помню!

— Миледи сама сказала вам, что вы кажетесь ей другим человеком, как будто добрый дух вошел в вас и изгнал злого. Затем вы, совсем как прежний сэр Ник, пришли в ярость и стали призывать проклятия на круглоголовых. Посмотрите на столбик кровати, сэр! На нем след от вашего кинжала, который вы туда воткнули, понося всех пуритан!

Фентон ничего не сказал.

— Однако вы снова обрели добродушное настроение. Что же могла подумать миледи? На ее смертном ложе она поведала мне, что когда вы с ней целовались, лежа там, где вы лежите сейчас, она поняла, что вы не сэр Ник Фентон.

— Что ты говоришь, Джайлс?!

Джайлс скривил губы и покачал головой.

— Сэр, сэр! Разве я в то утро не заметил сразу же, что вы ничуть не похожи на сэра Ника Фентона? Конечно, сэр Ник совершил немало странных поступков. Но он бы скорее согласился быть повешенным в Тайберне, чем вышел бы из дому в старых туфлях на низких каблуках, как сделали вы.

Фентон устремил на слугу бесстрастный взгляд.

— Уже несколько поздно, Джайлс, объявлять меня мошенником и самозванцем.

— Самозванцем? — воскликнул Джайлс. — Кто сказал это слово? Только не я! В тот день, перед дракой на улице, я едва не поведал вам, что у меня на уме.

— Что же?

— Ничего не зная о добрых и злых духах, — продолжал Джайлс, облизнув губы, — я не стану распространяться о них. Все же мне кажется, что каким-то образом добрый дух проник в тело сэра Ника и изменил его сущность. То, что я увидел потом, едва не довело меня до Бедлама. Откуда у сэра Ника могли быть знания в медицине, которые помогли ему исцелить миледи, словно по волшебству? Сэр Ник знал латынь и французский только кое-как, а вы в кабинете читали на этих языках, как на английском. Откуда сэр Ник мог взять эти bottes[117] в фехтовании, о которых понятия не имел? Кто наделил вас даром пророчества? Наконец, кто обучил вас воинскому искусству?

Джайлс умолк. Длительную паузу нарушал лишь трепет пламени свечи за занавесом.

— Джайлс.

— Хозяин?

— Не говори обо мне. Говори о миледи! Ты ведь сам признал, что письмо к «Зеленой ленте», написано ее рукой?

— Да, — ответил Джайлс. — Миледи ненавидела сэра Ника Фентона и имела на то причины. Она была религиозна и тверда в своей вере. Ничего не смысля в политике, миледи верила в справедливость дела сторонников милорда Шафтсбери, считая его (абсолютно неверно) делом своего отца. Она была не в себе, когда писала это… А теперь, сэр, взгляните, что миледи написала «Зеленой ленте» всего четверть часа спустя!

Нетвердой рукой Джайлс полез в карман черной куртки и вытащил оттуда два смятых письма на серой бумаге. Первое Фентон хорошо знал, и Джайлс бросил его на кровать. Взяв в одну руку подсвечник, он другой поднес письмо к глазам Фентона.

Пламя свечи ярко осветило написанное. Почерк Лидии был более взволнованным, чем в первой записке. Фентон словно видел Лидию рядом с собой и слышал ее голос.

«Прошла четверть часа с тех пор, как я написала вам, указав место, где вы можете найти моего мужа. Не стану утверждать, что это ложь, потому что вы мне не поверите. Но я была просто дурой и заявляю вашей» Зеленой ленте «, что если вы причините мужу вред (в чем я сомневаюсь, зная, как он владеет шпагой), то я изобличу вас перед правосудием как убийц и раскрою свою роль в вашем преступлении. Я посылаю это письмо тайно с конюхом Джобом в надежде, что оно догонит первое. Больше я никогда не буду вам писать. Как говорит мой муж, Бог за короля Карла!

Леди (Лидия) Фентон».

Державший свечу Джайлс видел, как Фентон прочел письмо несколько раз. Уронив листок на одеяло, он поставил свечу назад на столик у кровати.

— Разве поведение миледи не естественно? — мягко спросил Джайлс.

— Откуда взялось это письмо?

— Глупый вопрос! — дерзко ответил Джайлс. — Вы видите его — этого достаточно! Если оно пришло из сейфа сэра Джозефа Уильямсона или мистера Генри Ковентри, секретарей его величества, то его помогли вытащить оттуда ваши денежки. Их шпионы — такие дураки и плуты, что не могут отличить вину от невинности.

— Думаю, что были и другие письма?

— Не было, сэр.

Фентон с трудом приподнялся на подушках.

— Неужели? — осведомился он. — А как же то, которое начиналось словами: «Если вы не убьете его в следующий раз, то я покину» Зеленую ленту «?

— Сэр, — ответил Джайлс, глядя Фентону прямо в глаза, — такое письмо никогда не было написано. Мошенник, который ненавидит вас, обманул самого короля…

— Какой еще мошенник?

— Не стану называть его имя, пока вы не окрепнете. Этот негодяй притворился, что читал письмо (которого больше никто не видел) и поклялся, что его написала ваша жена. Мы доказали, что это грязная ложь. Могу привести десять свидетелей, в том числе самого мерзавца!

Закрыв глаза, Фентон откинулся на подушки. Некоторое время он оставался неподвижен, слушая скрип башмаков Джайлса, шагавшего взад-вперед.

— Ну, что вы скажете? — наконец осведомился Джайлс, потеряв терпение.

Фентону казалось, что у него открылась и начала кровоточить глубокая рана.

— Ваша жена верила, что в теле ее мужа поселилась чья-то другая душа, — продолжал Джайлс. — и поэтому любила вас. Умирая и не видя вас рядом, она считала, что наказана за первое письмо, и хотела умереть. Сэр, неужели вы не испытываете к ней жалости? Разве я не оправдал бедняжку в ваших глазах?

— Джайлс, я был величайшим дураком! — воскликнул Фентон. — Я даже представить себе не мог…

— Я требовал от вас слишком многого, — промолвил Джайлс смягчившимся голосом, — и судил вас слишком строго. Прошу за это прощения, сэр.

— Ты просишь прощения? Ведь благодаря тебе мне все стало ясно!

— Ну-ну! — проворчал Джайлс, уставясь в пол. Внезапно он засуетился. — Мне нужно возвращаться к своим обязанностям. Надо спуститься поискать вино, которое я обещал лорду Джорджу Харуэллу. Уже девять дней в доме не подавали даже капли ячменного отвара — боюсь, милорд придет в бешенство.

— Постой, я хотел бы…

Но Джайлс, оставив свечи в комнате, выскользнул и закрыл за собой дверь.

Фентон слегка улыбнулся. Откинувшись назад, он задумался о происшедшем. В каждом углу полутемной комнаты ему чудился образ Лидии.

Фентон размышлял о тех нелепостях, которые приписывал Лидии. Теперь он припоминал, как часто она, чуть не плача, говорила, что причинила ему какой-то вред. Но яснее всего Фентон помнил ту ночь в ее комнате, когда он проснулся, чтобы идти сражаться с толпой. Что удивительного в том, что Лидия, дочь и внучка несгибаемых круглоголовых, не стала удерживать мужа, идущего на бой? Фентон вспомнил, как она дала ему шлем.

« Если ты погибнешь, — сказала она, — то я умру тоже. И не… «

Как ни странно, Фентон был счастлив. Он словно жил между двумя мирами. Теперь он знал, что существует дьявол и его всемогущий Оппонент. Лидия не умерла. Повернув голову, Фентон устремил взгляд в сторону помещения для переодевания, где висели его кинжалы и шпаги. Его рука прикоснулась к сердцу. Он сможет воссоединиться с Лидией, когда захочет. Нужно только…

— Сэр!

Фентон вздрогнул, увидев у своей кровати Джайлса. Он чуял опасность, как его мастифы.

— Хозяин, — заговорил Джайлс, — вы пришли в себя, и я жду ваших распоряжений относительно того, как мне обойтись с двумя посетителями, которые ждут внизу. Они пришли каждый сам по себе и по разным делам. Первую из них, мадам Йорк, возможно, не стоит принимать во внимание…

— Как? Мег Йорк?

— Да, и вид у нее прямо затравленный. Я проводил мадам Йорк в приемную и попросил ее подождать. А вот другой посетитель…

— Ну?

— Он говорит, что пришел по» государственному делу «, пыжится, словно олдермен[118] из Сити, и не желает слушать мои извинения по поводу вашей болезни и вашей утраты. Этот парень должен повидать вас. Как мне с ним обойтись?

— Я сам с ним разберусь, — ответил Фентон со счастливой, но злой улыбкой — Помоги мне одеться.

— Сэр! — воскликнул Джайлс. — Неужели вы собираетесь спуститься? У вас не хватит сил!

Однако это не возымело действия. Фентон, черпавший силу в решимости, сбросил одеяло и спустил ноги с кровати.

— Государственное дело, а? — переспросил он, тяжело дыша. — Лучше назвать это делом» Зеленой ленты «! Джайлс, когда меня укладывали в постель, ты заметил перстень на моей левой руке? Кольцо с камеей, дар его величества? Я должен надеть его, так же как и моего Клеменса Хорнна!

— Сэр, вы не в том состоянии, чтобы работать шпагой! К тому же в этом нет нужды — я уже отдал кое-какие распоряжения…

Не кончив фразу, Джайлс задумался, прищурив глаза.

— А впрочем, приключения идут вам на пользу, — заметил он. — Хотя боюсь, что сейчас вас ожидает самая грозная опасность!

Глава 20. Первый полк королевских драгун

На бедре у Фентона болталась шпага, изготовленная Клеменсом Хорином. Он надел камзол и штаны из голубого бархата, желтый жилет с золотыми пуговицами, такого же цвета чулки и туфли на каблуках среднего размера. Парик обрамлял бледное и болезненное, но улыбающееся и свежевыбритое лицо (Джайлс брил его каждый день).

Нетвердой походкой Фентон спустился к посетителю. Джайлс, освещавший ему путь при помощи канделябра с семью свечами, не назвал или не мог назвать имя неизвестного визитера.

Фентону казалось, что весь дом полон каких-то таинственных движений. Выйдя в верхний коридор, он мог поклясться, что видел Харри — слугу-фехтовалыцика, который был тяжело ранен во время ночного сражения — хромая, поднимавшегося по лестнице, ведущей в кладовую.

К тому же, не успел Фентон выйти из комнаты, как к нему, радостно скуля, примчались три мастифа во главе с пестрым Громом. Они чувствовали, что он еще болен. Даже Гром не стал класть ему лапы на плечи. Собаки терлись о его ноги и радостно облизывали ласкающие их руки хозяина.

— Теперь спокойнее! — сказал себе Фентон,

Он начал спускаться вслед за Джайлсом, псы бежали за ним. Пока Джайлс ставил канделябр на уступ колонны винтовой лестницы, Фентон сделал несколько шагов по нижнему холлу и остановился в изумлении.

Пол был отполирован до блеска. В стенных канделябрах горели свечи ярким, но в то же время мягким светом. Холл был пуст, если не считать человека, стоявшего в открытых дверях парадного входа.

Это был высокий, крупный мужчина в наполовину расстегнутом красном мундире с кружевным воротником, вооруженный тяжелым тесаком. Черный блестящий парик покрывала лихо заломленная набок широкополая шляпа с плюмажем. Его лицо цвета мускатного ореха в настоящий момент было багровым от злости, огромные черные усища топорщились, задевая локоны парика. Голубые глаза сверкали под черными бровями.

Фентон посмотрел на Джайлса, поставившего канделябр и подошедшего к нему.

— Джайлс, — заговорил он, — произошла еще одна досадная ошибка. — Фентон улыбнулся вновь прибывшему: — Сэр, по-моему, вы капитан О'Кэллахан из Первого полка королевских драгун?

— Честь имею! — выпрямившись, откликнулся капитан О'Кэллахан.

— Джайлс, будь внимателен! — приказал Фентон, кивнув в сторону открытой двери.

Снаружи, откуда веял прохладный воздух, освежая легкие Фентона, виднелись липы и аллея, освещенные серебристым полумесяцем. За деревьями, лицом к дому, неподвижно стоял отряд конных драгун. У каждого на левом боку висела длинная шпага, а к кожаной перевязи, тянувшейся от левого плеча к правому бедру, был прикреплен кремневой мушкетон или легкий мушкет.

— Неужели ты забыл, Джайлс? — осведомился Фентон. — Это же капитан О'Кэллахан, который велел своим солдатам отсалютовать нам в ту ночь, когда мы сражались с» Зеленой лентой «!

Фентон шагнул вперед, протянув руку. Гром, самый крупный из мастифов, следовал за ним.

— Капитан, — промолвил Фентон с искренним радушием, — простите, что не смогу оказать вам достойного гостеприимства. Дело в том, что я немного приболел, а слуги в замешательстве, так как моя жена…

Он не договорил. Что-то явно было не так. Капитан О'Кэллахан выглядел смущенным, но не сдвинулся с места и не протянул руки.

— Что все это значит? — спросил Фентон.

— Сэр Николас, — заговорил капитан, — разрази меня гром, если я не ценю вас чрезвычайно высоко! Должен признаться, что выполняю свое поручение с величайшей неохотой. Но это мой долг! Однако позвольте сначала сказать вам несколько слов.

Рукой, затянутой в черную кожаную перчатку, капитан О'Кэллахан указал на Джайлса.

— Заставьте этого парня придержать язык, сэр Николас, — сердито произнес он. — Не то я сделаю это сам, всадив ему шпагу в глотку!

— Вы находитесь в моем доме, сэр, — ответил Фентон с подчеркнутой вежливостью, — и позвольте уж мне самому распоряжаться моими слугами: Джайлс, ты чем-то рассердил капитана О'Кэллахана?

Джайлс скривил губы.

— Боюсь, что так, сэр. Но вы сами сможете судить о его» поручении «. Не сомневаюсь, что оно исходит от» Зеленой ленты «.

Последовала краткая пауза.

— Что?! — в изумлении рявкнул капитан О'Кэллахан.

— Я имею в виду, сэр капитан, милорда Шафтсбери и его партию.

Изумление О'Кэллахана перешло в бешеный гнев. Рука его инстинктивно метнулась к эфесу шпаги. Однако стоящий рядом с Фентоном Гром зарычал столь грозно, что рука капитана вернулась на прежнее место.

— Стоять! — приказал псу Фентон.

Не имея сил удержать мастифа, он склонился над Громом и успокаивающе заговорил с ним, но у него от слабости потемнело, в глазах, и он снова выпрямился.

— Джайлс, — сказал он, — мы ошиблись оба.

— Ошиблись, сэр?

— Да, — Фентон кивнул в сторону капитана. — Вы спросили у ирландского католика, не выполняет ли он поручение банды убийц, состоящей целиком из приверженцев государственной церкви или пуритан, которые с удовольствием разделались бы с ним самим.

— Вот именно! — буркнул О'Кэллахан.

— Но это еще не все, — продолжал Фентон. — Наш гость служит в армии, и ни милорд Шафтсбери, ни кто другой из его партии не мог подкупить его. Армия верно служит его величеству и подчиняется только его приказаниям.

Лицо Джайлса позеленело, как у проницательного человека, раз в жизни совершившего промах. Фентон обернулся к посетителю.

— Что касается вас, капитан, — промолвил он, изменив тон, . — то не советую вам пытаться всадить шпагу в глотку моего друга.

— Да неужели?

— Именно так! А самое главное, не делайте угрожающих жестов и не кладите руку на эфес шпаги. Гром стоит слишком близко от вас, — Фентон потрепал мастифа. — Прежде чем вы успеете выхватить шпагу, он перервет вам глотку.

— Неужели? — осведомился О'Кэллахан с прежним самодовольством. И он с вызовом потянулся к шпаге.

На рычание Грома отозвались эхом Лев и Голозадый. Видя грозящую хозяину опасность, они подобрали задние лапы, готовясь к прыжку.

Лицо капитана О'Кэллахана стало куда менее красным, а рука медленно опустилась. Однако он не отступил ни на дюйм и бодро подкрутил усы.

— По этому поводу можно было бы заключить пари, — заметил капитан. — Я бы поставил шесть против одного, что смог бы отсечь этому зверюге голову, прежде чем он прикоснется ко мне! — Рычание замерло, и он продолжал: — Но, как я уже сказал, мне следует исполнить свой долг.

О'Кэллахан снова выпрямился.

— Сэр Николас Фентон! К моему искреннему сожалению, я должен арестовать вас и препроводить в Тауэр, где вам надлежит оставаться до… ну, в течение положенного времени!

Фентон уставился на капитана, смущенно переминавшегося с ноги на ногу.

— В Тауэр? — повторил он, добавив и вовсе глупый вопрос: — В лондонский Тауэр?

— Ну а в какой же еще?

Фентон посмотрел на Джайлса, чье лицо было таким же ошеломленным. —

— По какому обвинению?

— Сэр Николас, мне не позволено сообщать вам это, но вам самому должен быть известен ответ на ваш вопрос.

— Насколько я понимаю, в Тауэр посылают лишь по одному обвинению — в государственной измене?

— Ну, — проворчал О'Кэллахан, утвердительно подмигнув украдкой, — если вы предпочитаете назвать обвинение сами…

— В измене?!

— …то не мое дело это отрицать. Но я не сомневаюсь, что через одну-две недели вы будете оправданы.

— Капитан, — произнес Фентон, чувствуя, что его голову охватывает жар, — я не могу сомневаться в вашей честности. Но клянусь, что это чудовищная ошибка! — он прикоснулся к перстню с камеей на левой руке. — Прежде чем вы меня арестуете, могу я обратиться к королю? Или, если я прошу слишком многого, могу я послать ему определенную вещь?

— Вы хотите обратиться к королю? — переспросил О'Кэллахан, перестав подкручивать усы.

— Да!

— Но, разрази меня гром, сэр Николас! Ведь приказ подписан собственной рукой его величества!

Засунув руку внутрь форменной куртки, капитан О'Кэллахан извлек оттуда свернутый в трубку лист пергамента. Он развернул его ровно настолько, чтобы была видна подпись.

— Взгляните! — предложил капитан.

Фентон не мог сомневаться, глядя на подпись» Карл R. «[119]. Слишком часто он видел ее на пожелтевших от времени письмах, когда писавший их и его адресаты уже давным-давно обратились в прах.

— Это рука короля, — признал Фентон.

Пока капитан О'Кэллахан прятал пергамент на прежнее место, Фентон отошел в сторону. Джайлс и Гром последовали за ним.

Увидев королевскую подпись, Фентон почувствовал, что дверь в будущее с шумом захлопнулась перед ним, заперев его в прошлом навечно.

Лидия умерла. Король покинул его. Он обвинялся в измене, а такие обвинения, как правило, заканчивались повешением и четвертованием. Столь любимое им прошлое обернулось кровожадным чудовищем, а дьявол, очевидно, одерживал победу. Фентон ощущал одиночество и отчаяние, но тем не менее промолвил:

— Я еще не побежден!

— Что-что? — спросил капитан О'Кэллахан.

Фентон стянул кольцо со среднего пальца, не желая объяснять его значение. Снова ощущая, что дом живет какой-то тайной жизнью, он, тем не менее, не оборачиваясь, бросил перстень через плечо, слыша, как он со звоном покатился по полу холла.

— Джайлс, — сказал Фентон, — пускай это кольцо выметут вместе с мусором. Оно не стоит ни гроша, как и честь человека, давшего мне его… А что если я бы возражал против своего ареста, капитан О'Кэллахан?

— Тогда, — ответил капитан, — вы были бы арестованы независимо от того, возражаете вы или нет. Вы отличный фехтовальщик, сэр Николас, когда твердо стоите на ногах. А сейчас, — насмешливо добавил он, — что вы можете сделать, имея против себя отряд моих драгун?

В холле послышался громкий голос:

— Будь я проклят! Мне кажется, что кое-что мы все-таки можем сделать!

Покрасневший от вина Джордж Харуэлл, тяжело ступая, вышел из столовой. Его рапира с серебряным эфесом оставалась в ножнах, но в правой руке он держал тесак, такой же как и у капитана.

— Это не ваше дело, сэр, кто бы вы ни были, — откликнулся капитан О'Кэллахан, устремив на него суровый взгляд. — Эге! — добавил он. — Да вы пьяны, как матрос, получивший жалование!

— Я просто немного выпил! — заявил Джордж. — Это только слегка развязывает язык и придает изощренность руке, работающей шпагой.

Тесак просвистел в воздухе, когда Джордж проиллюстрировал свои слова, помахав им.

— Так вы считаете, что сможете арестовать Ника Фентона, мой храбрый драгун? Посмотрите-ка туда и сами увидите!

Фентон, тоже обернувшись в указанном направлении, увидел рядом с собой не только Джайлса, но и Харри с целой охапкой оружия. Харри вручил Джайлсу старинную обоюдоострую рапиру и кинжал для левой руки. Держа в руках такое же оружие, он отступил на два шага.

На лестнице, ведущей в кухню, появился Большой Том с бревном на плече и тяжелым кремневым мушкетом в руке. За ним следовал конюх Джоб с таким же мушкетом на кожаной перевязи и дубинками в обеих руках. Шествие замыкали широкоплечий кучер Уип и привратник Сэм.

Мушкеты нового образца, без старинных фитильных замков, выдавались только отборным полкам, следовательно Джайлс заблаговременно обзавелся ими с помощью подкупа.

— Сэр Ник, — шепнул Джайлс, — поглядите на лестницу, ведущую наверх!

Хотя лестница была не видна, Фентон уже слышал звуки быстрых шагов. В холл безмолвно спустились все мужчины-слуги. В кладовой они взяли шпаги и тяжелые кавалерийские пистолеты. Даже Дик, мальчик-конюх, был здесь.

Капитан О'Кэллахан обозревал их, расставив ноги.

— Значит, вы все сопротивляетесь королевскому приказу и защищаете измену? — рявкнул он.

— Нет, — весело ответил Джордж. — Мы защищаем только Ника Фентона.

— Глупости! Почему вы это делаете?

— Потому что, — крикнул в ответ Джордж, — Ник слишком долго нес на своих плечах бремя, вступая в бой за каждого, кто пошатнется или упадет! Слишком долго Бог или дьявол — не знаю, кто именно — наносили ему исподтишка удары в спину! Слишком долго он трудился для всех, кроме себя самого! Так пусть же он узнает, что его труд не был напрасным!

Группа, стоящая позади Фентона, разразилась одобрительными криками.

Снаружи в лунном свете зашевелились драгуны. Одна из лошадей заржала и встала на дыбы, демонстрируя чувства, охватывающие всадника. Кто-то крепко выругался. Послышался легкий стук подков — это подъехал корнет, отдавший приказ:

— Карабины наизготовку!

Приказ был выполнен не только солдатами, но и Уипом, Джобом, Большим Томом, Сэмом и даже Джайлсом с криками, в которых ощущалась нескрываемая радость. Фентон услышал сзади стук — это слуги ставили мушкеты на опорные стойки, готовясь стрелять.

— Капитан, — вновь заговорил Джордж Харуэлл, — перед вами люди, которые одержали победу в битве на Пэлл-Молл над куда большим числом противников. Что же, по-вашему, произойдет с какой-то жалкой дюжиной драгун? Мы свернем им шеи, как голубям, и вам это отлично известно! — Сдержавшись, Джордж добавил: — Можете беспрепятственно выйти к вашим людям, капитан, и тогда мы атакуем вас.

— Вот как — атакуете? — переспросил капитан О'Кэллахан, не отступив ни на шаг перед нацеленными на него мушкетами. — А всю королевскую армию вы тоже намерены атаковать? Каждого из вас схватят и повесят, как велит в таких случаях правосудие!

— Правосудие! — повторил вслух Фентон.

Все это время он напряженно обдумывал, что ему говорить и делать, не замечая открытую дверь приёмной, где стояла Мег Йорк с тех пор, как Фентон спустился вниз. На ней была черная накидка с капюшоном, лицо было смертельно бледным, из закушенной нижней губы текла струйка крови, а выражение ее глаз было трудно понять.

— Стойте! — крикнул Фентон, подняв руку. Сейчас же сердитые возгласы и даже рычание мастифов сменила мертвая тишина.

Человек в дверном проеме находился на расстоянии пятнадцати футов. Отмахнувшись от протестов Джайлса и Джорджа, Фентон один двинулся навстречу капитану О'Кэллахану, который внимательно следил за ним, держа руку над эфесом шпаги.

— Капитан, — спокойно заговорил Фентон, — я хотел бы…

Внезапно Фентоном овладела страшная слабость. Он почувствовал, что его голова кружится, а нога скользит по полированным доскам. Испытывая унижение, подобное острой боли, Фентон растянулся на полу лицом вниз.

Ирландский капитан посмотрел на искаженное лицо человека, пытавшегося подняться. После краткой борьбы с самим собой капитан О'Кэллахан ощутил, что его гнев полностью улетучился.

— Разрази меня гром! — пробормотал он и добавил с уважением: — С вашего позволения, сэр Николас.

Наклонившись, так что его черный парик и алый плюмаж на широкополой шляпе затрепетали в воздухе, подобно корабельным флажкам, капитан помог Фентону встать на ноги.

— Сам принц Руперт, — заметил он, — часто терял силы от ран или отсутствия пищи, становясь еще слабее вас. Так что тут нечего стыдиться. Клянусь Богом, сэр, я испытываю к вам уважение только за то, что вы вообще смогли спуститься сюда!

Эти слова произвели целительный эффект на присутствующих в холле, успокоив гнев и возбуждение, подобно тому, как успокаивают свирепого пса.

— Благодарю за любезность, — ответил Фентон. — Я хотел только сказать, что мои недавние слова были поспешными и необдуманными. Ведь убийца моей жены…

Капитана снова охватило изумление.

— …убийца моей жены еще не предстал перед правосудием. Мне следует обдумать, как добиться этого, а не затевать скандалы и драки. Поэтому мои слуги больше не прольют за меня ни капли крови. Благодарю вас за долготерпение, сэр, и отдаю себя в ваше распоряжение.

Капитан О'Кэллахан переводил взгляд с пола на потолок, избегая смотреть на Фентона.

— Ну и ну! — проворчал он.

— Могу я надеться, что вы, со своей стороны, ничего не предпримете против моих слуг? Я имею в виду ваши слова насчет повешения и тому подобное…

— Сэр Николас, с этой минуты я забыл обо всем!

— Тогда я готов. Э-э… будет ли мне позволено взять с собой несколько книг?

— Книги? — Капитан О'Кэллахан был сбит с толку. — Хм! Они могут быть доставлены вам завтра вместе с куда более, на мой взгляд, важными вещами — одеждой и постельным бельем. А пока что…

Позади холла послышались звуки, напоминающие шум борьбы, после чего заговорил кучер Уип:

— Сэр, — свирепо осведомился он, — что делать с Джудит Пэмфлин?

Глянув через плечо, Фентон увидел, что ее привели снизу. Руки Джудит Пэмфлин были связаны за спиной цепью, конец которой держал отложивший оружие Уип, вытолкнувший женщину вперед.

Было ясно, что на ее угловатую фигуру напялили чистое платье, дабы скрыть следы ударов хлыстом. Растрепанные волосы свисали на плечи, а лицо было грязным и покрытым синяками и шрамами. Оно могло бы внушить жалость, если бы не злоба, светившаяся в слезящихся глазах.

— Ник, — заговорил Джордж Харуэлл, — ты должен знать, что сделала эта женщина! Она позволила тебе уйти из дома, не сказав, что Лидия умирает! Она даже не пожелала назвать противоядие, которое могло бы ее спасти!

Бросив взгляд на Джудит Пэмфлин, Фентон проглотил слюну.

— Она такая же фанатичная круглоголовая, как я — роялист, — ответил он. — Позвольте ей идти с миром.

— Сэр! — возмущенно рявкнул Уип.

— Таков мой приказ.

Больше не слышалось ни слова протеста — только громкий одновременный вздох, прозвучавший не слишком приятно.

— Если от меня больше ничего не требуется, — поспешно сказал Фентон, — то давайте отправляться в дорогу.

— Я должен попросить вашу шпагу. — Смущение капитана О'Кэллахана не могло скрыть свирепое подкручивание усов. — Только для того, — быстро добавил он, — чтобы оставить ее в доме, отдельно от вас. Странные у вас домочадцы, сэр. Впрочем, это не мое дело.

Джайлс Коллинс двинулся вперед, сунув кинжал за пояс, но продолжая любовно поглаживать рапиру, глядя из-под полуопущенных век на драгун за дверью. Отстегнув шпагу от пояса, Фентон бросил ее Джайлсу, ухватившемуся за ножны.

— Она мне еще долго не понадобится, — сказал Фентон.

— Может, и так, — ответил Джайлс. — И все же у меня есть предчувствие, что впереди последний, самый тяжкий бой.

Все трое, стоящие в дверном проеме, — даже капитан О'Кэллахан — вздрогнули и отвели взгляды, услышав хриплый торжествующий голос Джудит Пэмфлин.

— Значит, гордец арестован как изменник, — усмехнулась она и завопила так, что зазвенело многочисленное оружие в холле: — Смотрите! Тот, кто увлек миледи на путь плотского греха, наказан Господом! И, как сказано в Книге Откровения, он выпьет вино ярости Божией!

Женщина дрожала в экстазе, так что цепи тряслись на ее угловатом теле.

—» И дым мучения их, — кричала она, — будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие очертания имени его «! — Сквозь триумф ее пуританского благочестия просвечивала лютая злоба. — Это было начертано специально для вас! Можете ли вы привести лучший текст?

Фентон, собиравшийся пройти мимо капитана О'Кэллахана, остановился и посмотрел на нее.

—» Придите ко Мне, — произнес он, — все, кто трудится и несет тяжкое бремя, и Я дарую вам покой «.

Фентон отвернулся, отметив, когда скрипнула парадная дверь, что засов на нее так и не поставили.

— Полагаю, это лучший текст? — пробормотал он, обращаясь наполовину к себе. — В будущем я должен помнить его ради Лидии.

— Снаружи вас ожидает лошадь, — сообщил капитан О'Кэллахан, глядя в пол.

— Тогда я к вашим услугам, капитан, — ответил Фентон.

Поздно вечером, много позже того, как Фентон ускакал с драгунами, внизу собрались все слуги, став в круг в освещенной красным пламенем очага кухне для суда над Джудит Пэмфлин. Было произнесено очень мало слов, и никакого бичевания не произошло. Приговор утверждался кивком головы. Большой Том, схватив женщину за волосы и держа ее голову и плечи над деревянной кадкой, медленно перерезал ей горло, не обращая внимания на разбегавшихся крыс. Они похоронили ее на заднем дворе, набросав столько дерна, чтобы никто никогда не обнаружил ни костей, ни праха.

А в это время в Тауэре поединок умов приближался к решающей схватке.

Глава 21. Львиный рев в Тауэре

В ответ на львиный рёв слышалось пронзительное мяуканье дикой кошки.

Зверинец лондонского Тауэра помещался за Львиными воротами, но главные ворота и Западный ров были открыты для публики за небольшую плату. Посетители поднимались к длинному низкому зданию зверинца под небом, темным даже здесь от дыма и сажи из Сити.

Полковник Хауард слышал звериный рев, шагая по дорожке для часовых на зубчатой стене в сторону реки, к югу. Заместитель коменданта Тауэра совсем не походил на военного, несмотря на свою отличную службу. Его. тонкое лицо с куполообразным черепом, наполовину скрытым серым париком, было лицом ученого или мечтателя. Полковник Хауард являлся и тем, и другим.

Хотя день был жарким, полковник был закутан от шеи до лодыжек в длинный плащ, так как, уже давно подхватив лихорадку в Нидерландах, часто ощущал озноб. Остроконечная бородка и маленькие усики на худом лице делали его похожим на испанца. За ним шел один из тюремщиков, свирепый на вид толстяк в красных штанах и куртке и плоской шапке из черного бархата, что являлось традиционной одеждой тюремных надзирателей со времен Генриха VIII[120].

— Полковник Хауард! — таинственно шепнул он, притронувшись к руке заместителя коменданта и приблизив к нему свой огромный нос. — Что не так? Что здесь готовится ночью? Убийство? Хоть бы намекнули, сэр!

Полковник посмотрел на него, слегка нахмурившись.

— Latine loqui elegantissime[121], — тихо произнес он, печально качая головой. — То же можно сказать и о твоем английском. Ты слышал что-то насчет убийства? Если так, говори!

Надзиратель сделал протестующий жест. Он не находил слов, чтобы рассказать о слухе, быстро распространившемся среди тюремщиков и солдат гарнизона и напоминавшем комету, предвещавшую чуму.

— Ну? — подбодрил полковник Хауард. — Говори! Облегчи душу!

Надзиратель указал вперед. Они приближались к круглой и приземистой средней башне с тяжелой решетчатой дверью, выходящей на дорожку для часовых.

— Сэр Ник Фентон, Дьявол в бархате, — хрипло произнес тюремщик, — заперт там уже две недели. Когда его сюда доставили, он показался мне стариком.

— Мне тоже, — задумчиво подтвердил полковник.

— Да, но две недели хорошей пищи и вина сделали свое дело! Он окреп, набрал вес и бродит, как леопард в зверинце! А вид у него такой, словно…

Полковник Хауард, почти забыв о собеседнике, кивнул, как будто отвечая своим мыслям.

— Словно он прошел через нечто ужасное, — пробормотал заместитель коменданта. — Через пламя и грязь, как тот итальянец из Флоренции[122], и хотя снова стал самим собой, но по-прежнему видит перед глазами этот ужас…

Надзиратель в который раз был озадачен речью этого англичанина с лицом испанца. Страж был вооружен только коротким протазаном, в народе ошибочно именуемым алебардой, и стучал его древком по камням.

— Говоря по чести, полковник, вид у него просто жуткий! Но когда вы слышали, чтобы заключенных помещали в Среднюю башню? Почему не в башню Бошана, как обычно? Там он был бы надежно и крепко заперт. А дверь Средней башни выходит прямиком на дорожку, где стоим мы с вами! Посмотрите-ка!

Толстый тюремщик в красном склонился над пространством между двумя зубцами стены. На южной стороне находился длинный причал, над которым возвышалась батарея тяжелых орудий из железа и меди, помещенная там на случай атаки с реки.

Так как река служила естественным рвом, причал был построен недалеко от стены, мимо которой Темза мирно катила свои мутные воды, шипя и пенясь лишь между сваями причала.

— Только одна дверь, — продолжал надзиратель, — мешает Дьяволу в бархате спрыгнуть отсюда вниз. Конечно, мы можем накрыть его мушкетным огнем, но…

Полковник Хауард даже не слушал его. Он задумчиво обозревал увитые зеленью внутренние здания крепости: Колокольную башню в углу внутренней стены и высокое массивное квадратное сооружение из серо-белого камня с остроконечной сторожевой башенкой в каждом углу, именуемое в то время башней Юлия Цезаря.

— Эти камни слишком стары и полны костей, — промолвил полковник. — Слишком много людей умирало и бродило здесь после смерти. Ты никогда этого не боялся, Уильям Браун?

Надзиратель изумленно втянул в себя воздух.

— Я, сэр?

— Ты счастливый человек. А вот я часто испытываю страх.

Львы снова подали голос в зверинце, их рев смешивался с детским смехом. Лицо заместителя коменданта слегка изменилось, и надзиратель Браун, знавший о боевых подвигах своего начальника, чувствовал тревогу.

— Что до твоих предупреждений, — продолжал полковник Хауард, — то боюсь, что тебе следует обратиться с ними к сэру Роберту. — Он имел в виду коменданта Тауэра, поборника строгой дисциплины. — А теперь отопри эту дверь в Среднюю башню и стой на страже снаружи, пока я буду говорить с заключенным.

Приказание было выполнено. Засовы вновь задвинулись за полковником, очутившимся в круглой комнате с каменными стенами, жаркой и душной, но просторной и снабженной окнами. Заключенные в Тауэре редко страдали так, как в Ньюгейте.

— Я принес вам новости, — сообщил полковник Хауард Фентону, стоявшему у стола в середине комнаты без парика, в батистовой рубашке, старых бархатных штанах и туфлях с золотыми пряжками.

— Я догадываюсь о ваших новостях, — ответил он. — Когда меня арестовали, я был слишком потрясен, чтобы думать. Но один мой друг — назовем его мистер Рив — уже предупреждал меня о том, — что может произойти. Теперь меня обвиняют в том, что я возглавил католический заговор (спаси Господь от подобной чепухи!) с целью ввергнуть Лондон в огонь и кровь. Все свидетельствует против меня — от так называемой любовницы-католички до католички-кухарки, француженки по имени мадам Топен. Мне даже советовали просить аудиенцию у короля, но он сам вызвал меня к себе. В результате я нахожусь здесь.

Не ответив, полковник Хауард отодвинул стул от стола и сел. Ножны его шпаги забарабанили по полу, но он не снял даже плащ. На столе лежали длинные глиняные трубки, глиняная чаша с табаком и стопка книг.

— Нет, мои новости заключаются не в этом, — ответил наконец полковник и добавил как бы не к месту: — По-моему, я посещал вас каждый день после вашего заключения?

— За это я вам глубоко признателен.

— Мы беседовали об истории, литературе, архитектуре, астрономии…

Вздохнув, полковник Хауард вынул из-под плаща руку в красном рукаве и коснулся ею книг.

— Благодарить вас должен я! Однако мы никогда не говорили о ваших… личных делах?

— Совершенно верно.

— Тем не менее, — продолжал полковник, подняв на собеседника проницательный взгляд, — я думаю, что ныне вы не доверяете ни единому человеку на земле.

Фентон молча пожал плечами. Внутренне он был напряжен и внимателен, словно охотящийся леопард.

— Нет, я не намерен любопытствовать, — заявил полковник Хауард. — Однако, — будничным тоном добавил он, — рискну предположить, что вы, по крайне мере однажды, встречались с дьяволом.

Фентон, уставившись на него, впервые за много дней испытал приступ малодушия. Невольно он закрыл лицо рукой. Хотя ему не разрешили иметь при себе ни бритву, ни даже нож для разрезания мяса (что выводило из себя, препятствуя осуществлению тайных намерений), его каждый день брил личный цирюльник коменданта.

— С моей стороны можете не опасаться предательства, — продолжал полковник Хауард; его голос вновь стал мягким. — Хотя, коль скоро вы теперь не верите никому, то не поверите и мне. — Он задумался. — Сам я никогда не встречался с дьяволом. Но я знаю, что он существует, ходит по земле и может появиться рядом с нами в любой момент.

Фентон изобразил на лице вежливую улыбку.

— Вы сказали, — осведомился он, — что принесли для меня новости?

— Совершенно верно. — Полковник Хауард быстро огляделся вокруг и поднялся. — Давайте подойдем к окну.

Древние отверстия для стрел были переделаны в маленькие зарешеченные окна во времена Тюдоров[123]. Полковник Хауард подвел Фентона к окну, выходящему на запад над зловонным рвом со стоячей водой, не связанным с рекой. Мостик пересекал ров в сторону Боковой башни, где шумела толпа у зверинца.

— Забудьте на время о дьяволе, — тихо заговорил полковник Хауард и щелкнул пальцами, словно отгоняя дьявола, как птицу, вьющуюся над рвом. — Я принес вам личное сообщение от самого сэра Роберта. Сегодня поздно вечером у вас будет посетитель.

— В самом деле? — Сердце Фентона забилось быстрее. — Кто же именно?

— Леди. Во всяком случае женщина. Ее имя и звание мне неизвестны.

— Женщина?

— Тс-с! Окно находится близко от двери, выходящей на дорожку для часовых, а снаружи дежурит надзиратель, которого распирает любопытство.

— Но эта посетительница! Неужели ее пропустят в Тауэр после того, как барабаны проиграют вечернюю зорю?

— Я могу сказать вам лишь то, что сказали мне, — ответил полковник Хауард. Ветер пошевелил его серый парик. Он притронулся к усам и остроконечной бородке, скорее коричневатым, чем серым, и в глазах его мелькнула усмешка: — Сэру Роберту, по-моему, известно больше. Но подобное могло быть устроено только кем-то, занимающим высокое положение и обладающим немалой властью.

За рвом, неподалеку, какой-то шут забавлял толпу, играя на двух флейтах одновременно — инструменты он держал в уголках рта. Многие поспешили к нему, покинув священника, читавшего проповедь около виселиц на Тауэр-Хилл. Священник замахал руками, словно призывал гнев Божий.

— Но с какой целью придет эта женщина? — осведомился Фентон. — Не могу себе представить, — сухо добавил он, — что хозяин этой очаровательной гостиницы решил снабдить меня для удобства еще и девицей!

— Не можете. — Тон полковника внезапно изменился: — Мне поручено сообщить вам лишь то, что она принесет вам важное известие, а вы должны ее выслушать и повиноваться ей. Она вполне надежна…

— В самом деле?

— …и действует в ваших интересах. Это все.

Полковник Хауард, прекратив шептать, заговорил обычным голосом:

— А теперь хотите ли вы услышать новости о друге, которого вы недавно упомянули, и который, как мне известно, немало потрудился для вас в определенном деле? Я имею в виду мистера Джонатана Рива.

— Мистера Рива?! — воскликнул Фентон, вцепившись в оконную решетку. — Какие у вас о нем новости?

— Он был вознагражден, сэр Николас, именно так, как вы этого желали.

— О! И кем же?

— Его величеством королем.

— Простите меня, полковник Хауард, но я позволю себе в этом усомниться.

— Осторожнее, сэр Николас, — предупредил его собеседник. — Я могу простить многое, догадываясь, что вы сражались с дьяволом и отстояли свою душу…

Руки Фентона судорожно сжали решетку.

— …но все же я офицер короля и заместитель коменданта Тауэра.

Фентон отвернулся от окна.

— Вы меня испугали до смерти! — любезно сообщил он. — Две недели назад я был болен и стыдился собственной слабости. Теперь, откровенно говоря, я с удовольствием поверг бы в такое же состояние кого-нибудь еще. Зовите ваших тюремщиков, добрый сэр, и посмотрим, что с ними можно сделать при помощи ножки стола или стула.

Но полковник Хауард как будто не слышал его.

— «Hunc igitur terrorem animi, tenebrasque necessest…»[124], — пробормотал он и поднял глаза. — Значит, вы не хотите узнать, как ваш достойный и верный друг получил наконец свою награду?

Фентон неуверенно посмотрел на дверь и кивнул. Полковник Хауард вернулся к столу, сел и взял книгу сатир Ювенала[125].

— Я сам был тому свидетелем, — начал он, как бы машинально поглаживая книгу. — Хотя я редко покидаю Тауэр, два дня назад сэр Роберт послал меня с поручением к его величеству. Король с несколькими джентльменами играл в pele-mele на Молле. Они били по мячу, бегали в пыли и кричали, как школьники.

Полковник перевернул в руках книгу.

— Вскоре, — продолжал он, — король подал знак. Крики прекратились, пыль осела, а деревянные молотки унесли. Я увидел, как приближается Джонатан Рив на своих распухших подагрических ногах, опираясь на руку милорда Дэнби.

Мистер Рив, конечно, не знал, какой сюрприз его ожидает, и вы можете себе представить, как он выглядел. В залатанном черном костюме, с огромным животом, старой шпагой и длинными седыми волосами, делающими его похожим на весьма потрепанного архиепископа, он, прихрамывая, но с гордым видом направился прямо к королю, опустился на подагрическое колено и низко склонил седую голову, чего на публике не делали уже много лет,

Один или двое присутствующих усмехнулись, но король посмотрел на них, и они притихли. Его величество, стоя в пыльном костюме и парике, казался смущенным и в то же время очень похожим на своего отца.

«Нет, я не собираюсь посвящать вас в рыцари, — сказал он, и внезапно его зычный голос зазвучал как труба: — Встаньте, граф Лоустофт, виконт Стоу, и займите подобающее вам место. Вам возвращены титул и поместья, хотя это скромная награда такому человеку, как вы!»

И тогда граф Лоустофт прошептал лишь одно слово: «Сир!» Все столпились вокруг него, помогая подняться и почтительно обращаясь к нему. Но спустя четверть часа после постигшего его великого счастья Джонатан Рив скончался.

Полковник Хауард умолк и бросил на стол том Ювенала с шумом, пробудившим полузагипнотизированного Фентона.

— Скончался? — повторил Фентон, поднеся руку к глазам.

— Увы, да.

— Но почему?

— Вспомните, ему ведь было восемьдесят лет. Такие почести после десятилетий бедности и насмешек оказались для него непосильными. Возвращаясь в королевской карете домой — в какую-то захудалую таверну на Ред-Лайон-Филдс — он, казалось, дремал, пока кучер не услышал слабый крик: «Да хранит Бог короля Карла!» После этого его не стало.

Опустившись на деревянную койку, покрытую соломенным матрасом, Фентон обхватил голову руками.

— Мне пришло в голову, — продолжал полковник Хауард, — что у вас есть еще один верный друг. Вы называете его Джайлсом Коллинсом. Нет, не бойтесь! С ним все в порядке. Но известно ли вам, кто он на самом деле?

— Ну, — ответил Фентон, прижимая ладони к вискам, — я припоминаю, что Джайлс задал мне однажды похожий вопрос, когда мы с ним упражнялись в фехтовании. Он спросил, говорил ли мне мой отец, кто он такой.

— Слышали ли вы когда-нибудь о дворце Вудсток? — осведомился полковник.

Фентон выпрямился.

— В октябре 1649 года, — медленно продолжал его собеседник, — спустя восемь или девять месяцев после убийства короля Карла I, группа круглоголовых комиссаров была послана во дворец Вудсток с целью разграбить и разрушить там все, что возможно. Однако 2 ноября они в ужасе бежали оттуда, напуганные тем, что казалось проделками злых духов.

Фентон издал восклицание. Теперь он вспомнил об этом происшествии.

— Ага! — пробормотал полковник Хауард, искоса взглянув на него. — Тогда мне не нужно пересказывать злоключения комиссаров, о которых они поведали в отчете, столь же комичном, как любая пьеса мистера Шедуэлла[126]. Отмечу только, что вовсе не призраки обливали их грязной водой, опрокидывали свечи, прятали их одежду в запертых спальнях, стреляли из пушки.

Автором этих проделок был их благочестивый писец — в действительности тайный роялист. С помощью двух сообщников, люка, пороха и нескольких химических препаратов он заставлял голубое пламя подниматься даже из pot-de-chambre[127]. Писец именовал себя Джайлсом Шарпом, но его настоящее имя было Джозеф Коллинс по прозвищу Шутник Джо — в деревнях под Оксфордом его почитают и поныне[128].

В действительности этот человек был дворянином, — продолжал полковник, — и лучшим фехтовальщиком среди кавалеристов сэра Томаса Дрейкотта в битве при Вустере в 1651 году![129] Но, будучи бедняком, он был вынужден исполнять обязанности лакея. Надеюсь, вы поняли, что получится, если соединить его два имени?

— Конечно, — ответил Фентон, вцепившись в борта деревянной койки. — Джайлс Коллинс, который в моем присутствии вел себя то как клерк-пуританин, то как Шутник Джо, не потерялся бы ни среди добрых, ни среди злых духов.

Снова полковник Хауард бросил на него быстрый взгляд. Глаза Фентона блестели, но не от радости.

— Позвольте мне рассказать вам, — заговорил он, — чем занимались эти круглоголовые комиссары. В их задачу входило изгадить все, что принадлежало королю Карлу I. Его спальню они использовали как кухню, а столовую — как дровяной склад. Они разбили окна с витражами, изуродовали статуи, изрезали ножом картины, уничтожая все прекрасное и возвышенное…

Фентон внезапно умолк. Длинные пальцы полковника судорожно сжали курительную трубку, отчего она разломилась надвое.

— Отлично! — воскликну Фентон.

— Что? Вам по нраву эти кощунства?

— Нет, вы неверно меня поняли. Впервые за время нашей беседы вы проявили человеческие чувства.

— Человеческие чувства? — Полковник Хауард был озадачен. — Я и в самом деле не чувствую ничего уже много лет — с тех пор, как моя жена погибла во время большого пожара.

— У вас была жена? — осведомился Фентон.

Встав с койки, он подошел к столу и, вцепившись в его края, устремил на собеседника странный взгляд.

— У меня тоже была жена, — добавил Фентон, — и она тоже умерла. Ее отравили.

— Отравили?

По испуганному выражению лица полковника было ясно, что эту тайну хорошо хранили. Властям не было о ней известно.

— В камере, — тяжело дыша, продолжал Фентон, — я много об этом думал. Я могу сказать вам, кто отравил мою жену, и даже могу доказать это! Но мне не удастся ничего сделать, если я не получу разрешения написать друзьям за пределами Тауэра или как-нибудь связаться с ними. Ко мне не пускают посетителей, не дают пера, чернил и бумаги. Почему?

— Не знаю. Это вне пределов моей власти.

Фентон так тряхнул стол, что книги посыпались на пол.

— Вы уже слышали, сэр, что я догадываюсь о характере обвинений, выдвинутых против меня. Позвольте мне кое-что добавить. Разве я не говорил мнимому французу в Весенних садах, что восхищаюсь французской нацией? Разве я не крикнул толпе, напавшей на мой дом, что мог бы стать католиком? «Вы умеете предсказывать будущее?»— спросил их предводитель. И мне пришлось ответить: «Да».

— Хм! А вы не упоминали, — спросил полковник Хауард, — о каком-нибудь договоре с дьяволом?

— Нет. Но мог бы это сделать.

— В это я охотно верю, причем без малейшего гнева.

— Полковник, выбросьте из головы эту чушь насчет измены! В этом мире я желаю только свершить правосудие над человеком, который отравил мою жену! Могу я послать отсюда письмо или хотя бы устное сообщение?

— Повторяю: это не в моей власти.

— Могу я поговорить с комендантом Тауэра?

— Вы, безусловно, можете попросить об этом, сэр Николас.

— Это должно означать, — осведомился Фентон, — что я получу отказ?

— Разрешение снова не в моей власти.

Хотя полковник Хауард ни в малейшей степени не боялся заключенного, он отодвинул стул и поднялся.

— Сожалею, — заявил он, — но мое время истекло. Впервые повысив голос, полковник позвал: — Надзиратель! Откройте мне дверь!

Снаружи послышались быстрые шаги и звяканье ключей.

— Мне доставили огромное удовольствие, — заметил полковник Хауард, — наши беседы об истории и поэзии. Я не питаю к вам никаких дурных чувств. Помните, что я вам сказал: сегодня поздно вечером вас посетит женщина, и вы должны делать то, что она говорит.

Засовы были отодвинуты, после чего щелкнул дверной замок. В приоткрывшейся на четверть двери появилось полированное лезвие протазана на фоне красного мундира надзирателя Брауна.

— Помните! — повторил полковник Хауард, подняв палец и становясь до жути похожим на Карла I на эшафоте[130]. — У вас меньше времени, чем вы думаете.

Дверь за заместителем коменданта закрылась, засовы снова были задвинуты, а замок заперт. Надежды Фентона быстро таяли. Все эти две недели, не признаваясь самому себе, он пытался завоевать доверие полковника Хауарда.

Вернувшись к койке, Фентон опустился на нее.

Взгляд его скользил по комнате, задержавшись на кипе одежды на полу. В стене напротив находилась еще одна дверь, также закрытая на замок и засовы, за которой была винтовая лестница. Воображение Фентона последовало по ней вниз, в комнату, всегда полную тюремщиков с тяжелыми мушкетами на стенах.

Звуки снаружи вернули Фентона к действительности. Он мог даже слышать на дорожке под аркой, ведущей на другую сторону Средней башни, топот ног и веселую болтовню посетителей, которым разрешался осмотр в сопровождении надзирателя.

В зверинце послышался хохот гиены. Дневной свет за окнами сменялся сумерками. Толпа должна скоро разойтись. Игрок на двух флейтах, очевидно, уже ушел. Но трое скрипачей играли мелодию, заставившую Фентона поднять голову.

В старый город заявился

Грозный злой тиран Толпа.

В темной щели притаился,

Морду в сажу закопав…

Это не было особенным совпадением, так как песню теперь распевали во всем Сити. Но старый граф Лоустофт, сочинивший ее, успел умереть.

Пусть же он спит спокойно. Лидия, ни на минуту не исчезавшая из мыслей Фентона, явилась успокоить его. Как правило, он видел ее, как во время последнего ужина, среди серебра и свечей, в то время как мистер Рив напевал в сопровождении лиры старую любовную песню на слова Бена Джонсона[131].

Фентон знал, что видит Лидию только в воображении, иначе он бы сошел с ума. Лидия сидела в кресле, недавно занимаемом полковником Хауардом. Ее голубые глаза были печальны. Свет играл в каштановых волосах. Полуоткрытые губы пытались улыбнуться. Сплетенные кисти рук были слегка приподняты.

Фентон заговорил с ней вслух:

— Сегодня у меня был тяжелый день. Я пытался убедить заместителя коменданта, но потерпел неудачу. Ничего! Я еще не побежден! Так как я знаю имя отравителя…

Фентон сделал паузу, сожалея о своих словах. Лидия, несмотря на, казалось, отчаянные попытки притронуться к его руке, отшатнулась от него при слове «отравитель», как, наверное, отшатнулась бы и в реальной жизни. Когда он думал о яде, то не мог видеть Лидию.

Отравителем, разумеется, была Китти Софткавер, бывшая кухарка Фентона.

Китти, эльзасская шлюха, несомненно, была жива. Тем не менее Фентон попытался представить ее, подобно Лидии, стоящей перед ним, маленькую, неряшливо одетую, с великолепными волосами и белоснежной кожей, но плохими зубами и алчными глазами, мечущимися в поисках добычи.

— Тебя, любезная потаскуха, — заговорил Фентон, — я подозревал с самого начала и высказал свое мнение Джайлсу. Я нашел в замке парадной двери следы мыла от сделанного тобой отпечатка и сразу же распорядился поставить засов с внутренней стороны. Однако кое-кто позабыл об этом. Когда капитан О'Кэллахан арестовывал меня, я увидел, что на двери нет засова.

Китти, казалось, приподняла верхнюю губу, ненавидя его и все еще пытаясь одурачить.

— Но где, достойная шлюха, ты могла снова найти кучу мышьяка, чтобы отравить миледи? Здесь, в Тауэре, я вспомнил об аптеке Уильяма Уиннела на Аллее Мертвеца и о том, как я побывал там вместе с лордом Джорджем Харуэллом.

Воображаемая Китти разразилась хохотом.

— Я не сказал аптекарю о тебе ничего плохого, — продолжал Фентон. — Даже когда Джордж заговорил об убийстве, я велел ему замолчать и успокоил аптекаря несколькими гинеями. Ясно, что старик до безумия влюбился в тебя. Если бы ты пришла к нему снова, он бы дал тебе столько яда, сколько ты бы потребовала. Ты ненавидела и меня, и мою жену. Разве ты на моих глазах не отравила поссет мышьяком в сахаре? Вечером 10 июня ты прокралась в мой дом и осталась там, чтобы совершить убийство. Моим друзьям следует только схватить мастера Уиннела и вырвать у него правду — тогда тебе не спастись от правосудия.

Но Китти исчезла, прежде чем поток мыслей Фентона остановился.

Он приложил ладонь к влажному лбу. Скрипачи смолкли, их время истекло. Фентон, снова присев на койку, облокотился головой о стену.

Духота спадала, хотя в комнате оставался дурной запах, исходящий от западного рва. Склонив голову, Фентон попытался вновь сосредоточиться.

Почти немедленно в голове у него прозвучал беззвучный крик:

— Осторожнее!

Фентон выпрямился, ощущая резкую боль в сведенных судорогой плечах. На миг ему показалось, что он находится в кромешной тьме. Моргнув, он увидел, что комната освещена сиянием полной луны сквозь зарешеченные окна. Он понял, что все это время спал, словно запасаясь энергией для предстоящей битвы. Во всем Тауэре не было слышно ни звука, кроме слабого плеска воды внизу.

В этой тишине наступал поздний вечер. Фентон не слышал шагов на дорожке для часовых и церемонии опускания решетки у Боковой башни, не слышал рокота барабанов на учебном плацу, не слышал ничего.

Сохраняя полное спокойствие, непонятное ему самому, Фентон поднялся и на цыпочках зашагал по комнате, как будто какой-нибудь враг мог подкрасться к нему в полумраке.

«Осторожнее! Осторожнее! Осторожнее!»

В комнате было три окна: западное, южное над рекой и северо-восточное над дорожкой для часовых вдоль зубцов стены. Воздух стал прохладным. Фентон бесшумно приблизился к северо-восточному окну.

Фентон видел внизу дорожку, но не замечал фонаря-светлячка, болтавшегося в руке часового. Он разглядел Колокольную башню в углу внутренней стены, ряд зубцов, ведущих к Кровавой башне, и башню Уэйкфилда, где проживал комендант.

В призрачном свете луны старые камни казались черно-белыми. Даже вороны, казалось, спали на деревьях. Над всем возвышалась башня Юлия Цезаря, словно не изменившаяся с тех давних пор, когда над ее сторожевыми башенками развевалось красное с леопардами знамя Нормандии[132].

Фентон поежился. Так же бесшумно он направился к южному окну над рекой. Даже Темза казалась пустой, если не считать нескольких суденышек и большого корабля, стоящих на якоре на противоположном берегу на расстоянии около трехсот ярдов. На рее грот-мачты корабля светили два зеленых фонаря. Теперь Фентон слышал плеск воды под причалом и у стены, но ничего более…

Внезапно послышался еще один звук.

Кто-то очень тихо шел к двери по дорожке для часовых.

Глава 22. Женщина в полночь и имя отравителя

На столе у Фентона находился поднос с едой и бутылка вина, очевидно, оставленные для него, пока он спал, так как еда успела остыть. Фентон поднял тяжелый стул и взвесил его в руках, решив использовать в качестве оружия.

Подойдя на цыпочках к полутени у западного окна, он стал ждать, поставив рядом стул.

Кто-то, явно стараясь не шуметь, начал отодвигать засовы…

«Спокойнее!»— подумал Фентон, вцепившись в стул.

Первая его мысль была о том, что его решили втихомолку прикончить. Все же, хотя он и пребывал в прошлом, но это было царствование Карла II, а не Ричарда III[133]. В темницах под башней Юлия Цезаря не слышалось криков несчастных, у которых дыба со скрипом рвала суставы. Люди с лицами, закрытыми черными капюшонами с прорезями для глаз и рта, не крались по узким лестницам Кровавой башни.

Загремел ключ, медленно поворачиваясь в замке, который щелкнул, как курок незаряженного мушкета.

Перед Фентоном на миг мелькнула вертикальная полоса лунного света, когда дверь открылась и закрылась вновь. Он мог слышать дыхание своего посетителя. Этим посетителем была женщина в длинном черном плаще с круглым капюшоном, обрамлявшим прекрасное лицо.

Фентон отпустил стул. Он должен был догадаться о том, кто собирается его навестить.

Это была Мег Йорк, хотя она и казалась слегка изменившейся — быть может, благодаря лунному свету. Положив ключ на стол, она откинула капюшон. Ее волосы, причесанные по последней моде, опускались на плечи длинными черными локонами. Лицо, лишенное выражения жестокости и иронии, было лицом Мэри Гренвилл.

Фентон ощутил озноб, догадываясь, что это маска. Одну руку Мег прятала под плащом, словно держа там оружие. Руки Фентона вновь потянулись к стулу. В отличие от его недавних видений, Мег, несомненно, была из плоти и крови.

Бесшумно подойдя к Фентону, она остановилась рядом с ним. На ее лице отразились жалость и сострадание, по мнению Фентона, безусловно, притворные.

— В твоем сердце нет любви ко мне, — прошептала Мег. — Но ты должен делать то, что я прикажу, потому что я пришла помочь тебе.

Фентон молча смотрел на нее.

— Надо спешить! — Мег топнула ногой. — Ты не можешь ждать ни эту ночь, ни даже один час, иначе ты погибнешь! Клянусь тебе в этом!

— Не думаю. Правда, меня арестовали по обвинению в измене, но, учитывая высокое положение и знатность сэра Ника, а также его членство в парламенте, они не могут отправить меня в Ньюгейт, как обычного преступника. Им придется провести в палате общин парламентское осуждение виновного в государственной измене. А парламент, моя дорогая, не будет созван до 1677 года.

— Если ты не спасешься в течение часа, — сказала Мег, — то все пропало. Можешь ты довериться мне?

Фентон беззвучно рассмеялся.

— Опять? — вежливо осведомился он.

Закрыв глаза, Мег прижала руку к лицу, словно призывая на помощь какую-то могущественную силу.

— По-твоему, я настолько тороплюсь в ад, — продолжал Фентон, — что должен поддаться твоей привлекательности? Кто ты, как не посланница преисподней, чье прикосновение холодно, как лед? И где твой хозяин?

— Мой… ?

— Я имею в виду дьявола. Не сомневаюсь, что он где-то рядом с нами. Ну что ж, вызови его, моя прелесть! Я встречусь с ним в третий раз и одержу над ним победу, как и раньше.

Мег, охваченная ужасом, огляделась вокруг, едва не падая на колени.

— Остановись! — прошептала она. — Умоляю! Ты не должен этого говорить!

— Следовательно, — Фентон зловеще улыбнулся, — он и в самом деле близко?

— Нет, он очень далеко! Он забыл о тебе — ты для него не более чем песчинка. Он обещал…

— Обещал?

— Обещал мне, — продолжала Мег, — что не потревожит тебя больше, ибо знает, что история идет своим чередом. Но если ты вызовешь его или скажешь, что одержал над ним верх…

— Ну, по крайней мере, наполовину так оно и есть, — заметил Фентон. — Конечно, его гнев и насмешки выгнали меня из твоего дома, где ты сидела полуобнаженной на кушетке и ненавидела меня. Но мой страх был страхом за Лидию. Выиграла история, а не дьявол. Ты слышала, как твой хозяин подтвердил, что моя душа остается при мне, что его и вывело из себя. Значит, я победил.

— Замолчи! Замолчи сейчас же!

Мег понизила голос.

— Что это за звук? — спросила она, оглядываясь вокруг.

— Думаю, — ответил Фентон, — что это львы или какие-нибудь другие звери. Я слышал их и раньше. Возможно, они почуяли твое присутствие — большие и маленькие кошки похожи друг на друга.

— Называй меня, как хочешь, — промолвила Мег. — Все равно в сердце я Мэри Гренвилл, как ты — Николас Фентон из Кембриджа. Я, последовавшая за тобой в прошлое, люблю тебя и не хочу видеть твою смерть! — Мег вновь прижала ладонь к лицу. — Мои мысли путаются! Но если я докажу, что у меня добрые намерения, ты выслушаешь меня?

Подойдя ближе, Мег устремила на него ясные серые глаза, в которых не было видно ни хитрости, ни коварства.

— Хорошо, я выслушаю тебя.

— Тогда смотри! Дверь твоей камеры не заперта! — Мег указала на дверь свободной левой рукой. — Ты гораздо лучший пловец, чем я, хотя и меня считали неплохим, когда мы вместе плавали в Ричмонде. Прыгай со стены, плыви под причалом, и ты свободен!

— Свободен? И куда же мне идти?

— Ты выглядывал этим вечером из южного окна камеры?

— Да.

— Тогда ты заметил большой корабль у противоположного берега? С двумя зелеными огнями на… нет, не могу вспомнить, как это называется…

— Неважно — я заметил корабль. Ну и что из этого?

— Это «Принц Руперт»— линейный корабль его величества, — ответила Мег. — На нем сорок… шестьдесят… не помню, сколько орудий. Он здесь ради тебя. Тебе нужно только проплыть триста ярдов, и ты спасен! Корабль доставит тебя в любой порт Франции по твоему выбору.

Фентон уставился на нее. Он пытался заговорить, но Мег прикрыла ему рот ладонью.

— Более того! — продолжала она дрожащим голосом. — Этим вечером все надзиратели и солдаты из Средней башни и из башни Святого Фомы в конце дорожки для часовых приглашены на банкет в апартаменты коменданта и сейчас находятся там. В тайну посвящен только комендант и отчасти полковник Хауард. Так что, если какой-нибудь часовой не разглядит тебя, путь свободен!

— Любопытно! — бесстрастно заметил Фентон. — Кто же распорядился прислать сюда линейный корабль ради моей скромной особы и заставил коменданта Тауэра изменить своему долгу?

— Сам король.

Произнеся эти два слова, Мег отпрянула перед холодно-вежливой улыбкой Фентона.

— Ну, тогда, — усмехнулся он, — король ведет странную игру против себя самого. Одной рукой он запихивает меня в Тауэр, а другой организует мое спасение весьма изощренным способом. Не проще ли было бы освободить меня?

— Нет-нет! Ты играешь словами, не думая о смысле происходящего! По-моему, ты имел аудиенцию у короля?

— Да.

— Тогда ты должен понимать, что он не может действовать открыто. Милорд Шафтсбери уже более двух недель назад вернулся в город. Глупец! Король посадил тебя я Тауэр, чтобы спасти, а не погубить!

— Спасти… — Фентон сделал паузу. — И все-таки ты не до конца убедила меня, — сказал он.

— Я думала, дорогой, что ты поверишь мне на слово, — продолжала Мег, — но на это было глупо надеяться. Хочешь взглянуть на доказательство?

— Да.

Левая рука Мег метнулась под плащ, где она, несомненно, прятала какое-то оружие. Фентон тотчас же схватился за тяжелый стол, намереваясь размозжить ей голову, если она попытается ударить его кинжалом или шпагой. Но стул дрогнул в его руках.

Продолжая придерживать что-то под плащом правой рукой, Мег протянула ему сложенный лист плотной бумаги. Фентон, разрываемый между надеждой и недоверием, опустил стул.

— Однажды, — улыбнувшись, прошептала Мег, — ты едва не убил меня стулом в моей спальне у тебя дома, а я из ревности хотела ударить тебя кинжалом. — Она взмахнула бумагой. — В комнате достаточно света, чтобы прочитать написанное здесь.

Фентон быстро поднес бумагу к серебристому сиянию, льющемуся сквозь западное окно. Хотя подпись отсутствовала, почерк, несомненно, принадлежал королю. Он начал читать вслух:

«Сэр Н. Ф. ! Вы по-прежнему можете мне доверять. Говоря откровенно, вы для меня слишком полезны, чтобы я позволил вам угодить в лапы милорда Ш. К тому же я обязан искупить свою вину, ибо обманул вас, сам будучи обманутым, ложно обвинив вашу жену. М. Й. назовет вам имя негодяя, обманувшего меня. Повинуйтесь ей. Скоро вы сможете вернуться. Уничтожьте это письмо».

Фентон опустил голову.

Он медленно разорвал письмо на мелкие кусочки и бросил их за решетку, где они поплыли в воздухе над рвом. Ему пришлось несколько раз прочищать горло, прежде чем он смог заговорить.

— Мег, я ничего не понимаю. Меня вовлекли в политику и вертят мной, как марионеткой в кукольном театре! Но ты права — я должен бежать.

Мег, по щекам которой катились слезы, вновь сунула руку под плащ и протянула ему шпагу работы Клеменса Хорнна в старых шагреневых ножнах, прикрепленных к поясу тонкими цепочками.

— Мег!

Фентон затаил дыхание. Надевая пояс со шпагой, он ощущал радостное возбуждение, какого не испытывал никогда. Сделав два шага к незапертой двери, Фентон наткнулся на стоящий в тени стол и повернулся к Мег.

— Дорогая моя, я должен быть с тобой откровенным, — заявил он. — Я убегу, но не поплыву к кораблю.

Глаза Мег расширились. На ее лице появилось выражение ужаса.

— Нет! — воскликнула она, и ее крик отозвался эхом в каменных стенах. Фентон испугался, чтобы ее не услышал часовой. Мег, схватила его за руки.

— Нет! — шепотом повторила она. — Иначе ты все погубишь!

— Мег, выслушай меня! Когда меня привели сюда, я сначала намеревался передать письма Джайлсу или Джорджу Харуэллу. Я бы указал им отравителя Лидии. Мег, им была Китти Софткавер! После этого я нашел бы какое-нибудь оружие, бросился на тюремщиков, погиб в честном бою и воссоединился с Лидией!

— Нет! Нет! Нет! — крикнула Мег, вцепившись в рукава его батистовой рубашки.

— Но теперь, — продолжал Фентон, — у меня есть шпага! Я могу бежать, доказать вину этой эльзасской шлюхи и, оскорбив дюжину фехтовальщиков из «Зеленой ленты», найти смерть в бою с ними. В рукописи Джайлса написано, что я не умру до 1714 года. К черту этот документ — он ничего мне не сообщил! Думаю, что это подделка или даже чья-то шутка!

— Так оно и есть, — промолвила Мег, и ее слова потрясли Фентона. Однако Мег не дала ему опомниться.

— Скажи, — заговорила она с такой страстностью, что он вновь ощутил неуверенность, — ведь я доказала свои добрые намерения?

— Ну… это невозможно отрицать.

Отпустив его руки, Мег подбежала к западному окну. Как ни странно, Фентон, несмотря на тишину, не услышал шороха ее нижних юбок. Казалось, она изучает положение луны.

— Час истекает и вместе с ним уходит твоя надежда на спасение, — сказала Мег, снова подойдя к нему. — Но еще есть время. Если я все расскажу тебе, ты поплывешь на корабль, а не на берег. — Глаза Мег, ставшие зеленовато-черными, неподвижно смотрели на него. — Мне страшно так поступать, но ты вынудил меня.

— Что еще ты можешь мне рассказать?

— Слушай и давай правдивые ответы. Когда ты видел меня в последний раз?

— Я же говорил — когда ты сидела полуобнаженная на кушетке и ненавидела меня за то, что я сбежал от дьявола.

— В тот вечер, — сказала Мег, — меня разъедали злоба и горечь, потому что я опасалась близости…

— Твоего хозяина?

Он едва смог разобрать ее шепот.

— Я перестала называть его хозяином, когда ты попал сюда. Неужели ты не понял, почему я пришла в Тауэр? Я отреклась от него! Отреклась, потому что… — В ее глазах блеснули слезы. — Нет, неважно.

— А ты можешь отречься от него?

— Не знаю. Я могу только попытаться.

Острые ногти Мег впились в ее грудь под плащом.

— Если бы я вернулась к своей прежней вере, то какая бы на меня ни была наложена епитимья, он против нее бессилен.

Мег опустила голову, глянцевые локоны затрепетали у ее щек. Быстро подняв взгляд на Фентона, она вновь зашептала:

— Тем не менее я все еще принадлежу ему. Если бы его глаза и уши не были обращены к другой добыче, далеко отсюда, он бы с края света протянул руку и…

— Пусть попробует! — угрожающе произнес Фентон.

— Нет! Даже не думай об этом! Неужели ты хочешь, чтобы я страдала и мучилась?

— Боже упаси! — воскликнул Фентон, обнимая ее.

— Постой, мои мысли путаются снова, а я должна тебя убедить… Значит, ты видел меня в последний раз в тот ужасный вечер на Аллее Любви. Но я видела тебя…

— Когда?

— В твоем собственном доме, в тот вечер, когда тебя арестовал капитан драгун. Я искусала губы в кровь, видя, как ты болен. Я заметила, как ты с презрением отшвырнул перстень, который дал тебе его величество.

— Мег, откуда тебе известно, как я получил это кольцо? — Фентон немного помедлил. — От дья… от него?

Мег кивнула.

— В тот вечер на Аллее Любви, когда ты ушел, он рассказал мне обо всех твоих мыслях, обо всем, что должно с тобой произойти тогда и в будущем. А до того он… но это неважно, — Мег содрогнулась. — Дорогой, я могу предсказывать будущее!

— И ты знаешь, какая судьба мне уготована?

— Знаю. Это весьма малоприятно. Надеюсь, теперь ты понял мою цель? Я хочу помочь тебе изменить историю ради тебя, как ты сам недавно пытался сделать это ради Лидии.

— И потерпел неудачу. — Правой рукой Фентон привлек к себе Мег. — Но продолжай. Ты видела, как я отшвырнул перстень короля Карла…

— Да, видела. Слуги были заняты мисс Пэмфлин, поэтому я потихоньку подобрала кольцо с пола и скрылась вместе с ним. На следующее утро я отправилась в Уайтхолл, чтобы добиться аудиенции у его величества.

Фентон, несмотря на опасность, сжимающуюся вокруг него кольцом, как лезвия протазанов, почувствовал укол ревности.

— Осмелюсь предположить, — промолвил он, — что король, как случается во многих романтических историях, сразу же поддался твоим чарам и принял предложенную тобой цену?

— Ничего подобного! — сердито ответила Мег. — Несколько дней я не могла получить аудиенцию и, к своему стыду, не осмеливалась вцепиться королю в рукав, когда он каждый день ходил в парк сверять свои часы по солнечным. Наконец, придя в отчаяние, я пробилась прямо в зал Совета.

— И что тогда?

— Король сидел с двумя или тремя джентльменами на краю стола Совета, подписывая множество бумаг. Его взгляд, задержавшись на мне, разумеется, сразу же загорелся, и он отпустил остальных. Но мне он сказал только следующее: «Мадам, зеркало покажет вам, как горько я сожалею об отсутствии свободного времени. Какое у вас ко мне дело?»Я сообщила все необходимое, дав понять, что знаю столько же, сколько он. «Мне понятно, — сказала я, — что вы отправили сэра Ника Фентона в Тауэр с целью сохранить ему жизнь, узнав, что лорд Шафтсбери вернулся в город. Ваши шпионы доложили вам, что милорд задумал страшный план мести сэру Нику».

— Какой план? — хрипло спросил Фентон.

— Его величество, — продолжала Мег, касаясь волосами щеки Фентона, — был очень удивлен моими словами, хотя постарался изо всех сил это скрыть, Я и сейчас вижу его перед собой, смуглолицего, в черном парике, закинувшего ногу на ногу и искоса поглядывающего на меня внимательными глазами…

— Прекрати болтовню, Мег! В чем состоял план лорда Шафтсбери?

Он почувствовал, как Мег содрогнулась.

— Король был в уступчивом настроении, открыв недавно, что обвинения против Лидии беспочвенны. Надеюсь, ты уже не считаешь, что Лидия, пригласив тебя в Весенние сады, заманивала тебя в ловушку?

— Мег, ради Бога…

— Я ведь сама сообщила тебе, что Лидия у портного во всеуслышание говорила о Весенних садах. Так вот, один негодяй, как назвал его король, притворился, что видел письмо Лидии, когда такого письма не существовало в природе. Тебе известно его имя?

— Я слышал об этом человеке и о несуществующем письме от Джайлса, но он не назвал мне имени. Кто же этот мерзавец?

— Человек, считающий, что ты опозорил его перед членами клуба «Зеленая лента». Залечив сломанную ногу (что произошло скоро, как он и говорил в Весенних садах), он переметнулся от бывших хозяев, предложив свои услуги Уайтхоллу. Будучи разоблаченным в обмане с письмом, он возвратился к «Зеленой ленте»…

— Значит, это капитан Дюрок?

— Да, мой… мой бывший покровитель.

Фентона охватил такой приступ гнева, что у него сперло дыхание. Ухватившись за рукоятку шпаги, он представил себе облаченную в белое высокую фигуру усмехающегося Дюрока.

— Я убедила его величество, — заговорила Мег чуть громче, — что он должен прислать за тобой корабль. Сегодня мне пришлось прогуливаться по Тауэру и строить глазки присматривающему за мной надзирателю, а потом скрываться у полковника Хауарда до тех пор, пока…

У Мег внезапно подкосились ноги, и она упала бы, если бы Фентон не подхватил ее.

— Довольно болтать! — прошептала она, успокоившись. — Я должна сообщить тебе план милорда Шафтсбери. Он хочет использовать…

Мег не окончила фразу.

Из зверинца донеслось грозное раскатистое рычание льва. Ему ответил другой лев, затем третий, четвертый…

Мег и Фентон не двинулись с места. Ветерок с Темзы прошелестел в камере, шевеля листву на деревьях. В верхней части северо-восточного окна появилась полоска желтого света.

Фентон подбежал к окну. Портьеры на верхнем окне башни Уэйкфилда, очевидно, в той комнате, где комендант устроил банкет для солдат и надзирателей, отодвинули, пропуская наружу свет. Так как расстояние между башнями было менее сотни ярдов, ветер доносил громкий голос подвыпившего гвардейского офицера, четко прозвучавший в ночной тишине.

— Черт побери! Король Карл этой ночью здорово рычит!

— Король Карл? — испуганно прошептала Мег.

— Не бойся! — сказал ей Фентон, хотя его самого бросало в жар и в холод. — Самого большого льва в зверинце всегда называют в честь царствующего монарха.

Лев зарычал снова.

— Будь я проклят, — послышался еще один голос из окна башни Уэйкфилда, — но мы слишком долго злоупотребляем гостеприимством сэра Роберта! Должно быть, уже без четверти двенадцать!

Раздались протестующие возгласы, напоминающие звуки из зверинца.

— Встряхнись, дружище, и выпьем последний бокал за добрую войну!

— А ба лес франсей![134] — прогремел гвардейский офицер, очевидно, полагая, что говорит по-французски. — Кстати, а где же наш гость? Он, должно быть, под столом или исчез, как призрак леди Джейн![135]

Мег быстро зашептала на ухо Фентону:

— Сэр Роберт, будучи человеком трезвого поведения, не может задерживать их позже полуночи, иначе его заподозрят после твоего побега. Ты…

Сильный порыв ветра ворвался в комнату. Тяжелая дверь, ведущая на дорожку для часовых и оставшаяся незапертой, открылась и ударилась о круглую стену со звуком, похожим на выстрел кулеврины.

В башне Уэйкфилда, в окне которой теперь толпилось несколько человек, внезапно наступило молчание.

Фентон поспешил к двери камеры. Снаружи он мог видеть участок дорожки для часовых и достававшие ему до груди зубцы стены с отверстиями между ними на уровне пояса. Фентон ощутил дуновение свежего ветра и услышал успокаивающий шепот волн внизу. Два шага, прыжок и…

— Черт возьми! Что происходит в Средней башне?

— В Средней башне? Да это смотрители хлопают дверями клеток в зверинце!

Что случится с Мег, если он оставит ее, подумал Фентон. Он осторожно закрыл дверь и вернулся к девушке.

Высоко на Тауэр-Грин мелькал фонарь часового.

— План лорда Шафтсбери! — тяжело дыша, потребовал Фентон. — Только, ради Бога, покороче! Какую смерть приготовила для меня история?

Колени Мег дрожали, как ее губы. Она вцепилась в оконную решетку.

— Либо тебя должны убить при попытке бегства отсюда, — ответила она, — либо…

— Послушай, двум смертям не бывать!

— Да, но тебе же известно дьявольское чувство юмора. — Мег запнулась. — Неважно, какая из двух смертей тебя ждет — так или иначе, ты должен изменить историю и спасаться от обеих! Ибо дьявол не сказал мне, от какой именно.

— Что за другая смерть? Говори скорее!

— Боже, помоги мне! — воскликнула несчастная девушка.

— Мег!

— Тебя повезут из Ньюгейта в Тайберн в повозке, где ты будешь сидеть на собственном гробу, и толпа будет забрасывать тебя грязью и камнями, а потом вздернут полумертвого на самой высокой виселице в Тайберне! Теперь ты понимаешь, почему должен спешить на корабль?

— Нет!

— Китти Софткавер, кухарка, как ты и думал, была в твоем доме в тот вечер, когда умерла Лидия. Но ее отравила не она!

— Не она! Тогда кто?

— Ты отравил ее! — ответила Мег. — А Китти Софткавер донесла на тебя магистрату и милорду Шафтсбери.

Глава 23. Последняя дуэль — конец борьбы

— Задвинь занавеску, черт бы тебя побрал! — рявкнул голос из башни Уэйкфилда. — Последний бокал, и мы уходим!

Фентон посмотрел на Мег, освещенную холодным лунным сиянием.

— Сейчас не время для шуток, — шепнул он.

— По-твоему, я способна шутить в такой момент?

— Лгунья! — вырвалось у Фентона.

Однако он с ужасом начал понимать, что произошло в действительности..

— Да, ты понял! — Мег даже сейчас словно читала его мысли. — Преступление совершил ты, но не твои ум и сердце, а душа сэра Ника! Помнишь, как месяцем раньше, в аптеке на Аллее Мертвеца, — быстро продолжала она, — ты страшно испугался, что я могу оказаться отравительницей. Из-за этого тебя охватил приступ гнева, и ты на десять минут потерял память. Душа сэра Ника восторжествовала, ты превратился в него и впал в бешенство.

То же самое произошло с тобой, когда ты вернулся из Уайтхолла после аудиенции у короля. Ты пришел домой, когда твои часы показывали половину девятого, вне себя из-за мнимого предательства Лидии, и стал легкой добычей для сэра Ника. Отправившись прямиком к себе в спальню, ты сел на стул лицом к окну, верно?

Фентон кивнул. Ему казалось, что он утратил дар речи. Тем не менее он прохрипел, еле шевеля губами:

— Но ведь когда я появился здесь в облике сэра Ника, у Лидии уже было легкое отравление медленно действующим ядом! Я вылечил ее, а до того меня там не было! Кто же тогда… ?

— А ты не догадываешься?

— Сэр Ник?

— Да! — ответила Мег. — Он послал Китти купить яд, и хотя это ее рука насыпала мышьяк в поссет, как ты доказал, когда твой ум был остер, настоящим преступником был сэр Ник. Убедился?

— Я… я…

— Слушай! Подлинный сэр Ник почти спятил от страсти к Китти, которая уговорила его избавиться от жены, а заодно и от настоящей Мег Йорк. Разве Китти не описала Мег Йорк (еще не меня) аптекарю, как женщину, пославшую ее купить яд?

— Но я, вернувшись в тот вечер из Уайтхолла, сидел у окна своей спальни!

— Вспомни! Ты пришел в спальню вскоре после половины девятого, как показывали часы на туалетном столе. За последние дни ты привык за ужином выпивать солидную порцию кларета, поэтому на туалетном столе ты держал графин с этим напитком и кубок. А теперь скажи: был графин полон доверху или нет?

Фентон отвел взгляд от заплаканных глаз Мег, полуприкрытых длинными ресницами, но тут же снова посмотрел на нее.

— Был, — ответил он. — Я взял графин и кубок, чтобы выпить, но не воспользовался ими.

Вся сцена явственно предстала перед его мысленным взором.

— Я сел, — продолжал Фентон, говоря все громче, — задумался о своих подозрениях в отношении Лидии. Несмотря ни на что, я не мог в это поверить. Я вскочил в приступе гнева…

— В приступе гнева… — шепотом повторила Мег.

— Да, но я снова сел и…

— И уставился на черноту за окном, — подхватила Мег, обнимая его. — Но во время твоего приступа гнева душа сэра Ника незаметно, как и в аптеке, восторжествовала вновь. В эти покрытые чернотой десять минут, когда ты сам не знал, что делаешь, и произошло отравление!

— Но где же был яд? Ага! Туз, туз и двойка — я выиграл!

— Нет, дорогой! Ты забыл о костюме из черного бархата с засохшей кровью на рукавах, который носил в первый день своего пребывания в прошлом. Он все еще висит в гардеробе в твоей спальне. Никто не притрагивался к нему, как сказал Джайлс, когда ты впоследствии послал за ним. Ты забыл, что в кармане камзола остался пакет со ста тридцатью гранами мышьяка, но душа сэра Ника помнила об этом!

Впервые Фентон задрожал с головы до ног. Мег, опустив голову, с трудом заговорила вновь:

— Когда твоя душа покинула тело, сэр Ник налил кубок кларета и насыпал туда около девяноста гран безвкусного мышьяка из пакета. Потом он прокрался вниз, в спальню Лидии, в твоем теле и с твоей улыбкой на устах, но с черной злобой в душе. Слуги ужинали, и никто, казалось бы не мог его видеть.

Однако Китти Софткавер притаилась у двери комнаты напротив, некогда бывшей моей спальней. Китти, имевшая ключ от парадного входа, вошла в дом следом за тобой, воспользовавшись отсутствием слуг в нижнем холле. Ведь даже Сэм, повинуясь твоему приказу, не стоял у парадной двери. Китти намеревалась запустить коготки в шкатулки с драгоценностями Лидии. Она ведь не могла предполагать, что Лидия сегодня ляжет так рано! В итоге Китти так и не попала в спальню Лидии, зато она видела сэра Ника, оставившего дверь приоткрытой.

Ты провел в спальне Лидии всего две минуты, войдя туда примерно без двадцати девять. Теперь спроси себя о том, о чем спросил бы толковый магистрат.

Мег крепко обняла дрожащего Фентона.

— Да, — пробормотал он, — я начинаю верить…

— Твоя власть над Лидией была безраздельной. Она слишком… слишком любила тебя. Характер у нее был мягкий и добрый. Твоим приказам она повиновалась сразу же. Из чьих рук, кроме твоих, Лидия приняла бы хоть каплю еды или питья?

— Да, теперь все ясно!

— А какой напиток, кроме кларета из твоей спальни, мог отравить ее? Все вино, до последней капли, как сказал Джайлс, было заперто в винном погребе. Наверху не было даже ячменного отвара. Так что все это правда, хотя она и исходит из уст дьявола!

Когда Мег говорила о Лидии, Фентон временами ощущал терзающую ее ревность, которую она умело скрывала. Теперь он видел то, чего не видел ранее, будучи ослепленным. Он не был единственным человеком, удерживающим крышку гроба над душой другого. Мэри Гренвилл, хотя она уже стала, практически, ведьмой, делала то же самое со злобной душой подлинной Мег Йорк.

Он и Мег походили друг на друга и вели себя одинаково.

— В течение этих двух минут в спальне Лидии, — спросил Фентон, — что сказали друг другу она и я… то есть сэр Ник?

— Этого я тебе не скажу! Никогда!

Из зверинца вновь донесся рев льва по кличке король Карл. За окнами мелькали фонари смотрителей, пытавшихся успокоить менее крупных зверей. Мег снова охватил страх. Она указала на Башню Уэйкфилда.

— Тот человек сказал, что они пьют последний бокал! Надзиратели или солдаты скоро будут здесь!

— Я не пойду! — заявил Фентон, все еще не пришедший в себя после потрясения. — Не знаю, почему, но ты моя, и если я отправлюсь на корабль, то лишь вместе с тобой!

Мег посмотрела на него, откинув голову; в ее глазах опять блеснули слезы.

— Теперь я многое могу представить себе сам, — быстро продолжал Фентон. — Сэр Ник забрал отравленный кубок из спальни Лидии. В моей… в своей комнате он вымыл его, используя воду из кувшина на туалетном столе, и вылил остатки в окно. Кивни, если я говорю правду. Отлично!

Следовательно, яд был принят не за ужином, а незадолго до того, как наступило без двадцати девять. Стоп! Как могла Лидия умереть так скоро — в полночь? Это невероят… Совсем забыл! Ты сказала, около девяноста гран мышьяка? Сильный спазм в желудке мог вызвать смерть от болевого шока у ослабленной несколькими часами мучений жертвы. Именно так Джайлс и описал ее кончину.

Такая огромная доза яда должна была вызвать приступ боли через восемь минут. Убийца вернулся к себе в спальню. Джудит Пэмфлин, придя наверх, услыхала стоны Лидии, прежде чем моя голова прояснилась и я проснулся. Это, по-моему, произошло без десяти девять, не так ли?

— Так говорит дьявол. — Помолчав, Мег добавила: — Он видел так много смертей!

— А Лидия… — Фентон колебался. — Лидия, безусловно, понимала, кто дал ей яд. Но даже Джудит Пэмфлин она только сказала, что хочет поговорить со мной, ни проронив ни слова о моем визите с кубком. Она не причинила никаких хлопот — даже, когда умерла.

— Знаю, — Мег опустила голову и заплакала. — Это потому, что она… Нет, я не стану больше говорить о ее любви к тебе! Но отчасти причиной было и то, что Лидия рассматривала происшедшее, как правосудие над ней, так как она один раз все-таки отправила письмо, предающее тебя.

— Я убил ее, Мег!

— Нет, ты не убивал ее! — твердо ответила Мег. — Я докажу это, открыв тебе тайну. Когда сэр Ник совершил свое последнее черное дело, — ее голос стал еле слышным, — его душа была извлечена из твоего тела и унесена прочь, прежде чем ты открыл глаза…

— Унесена дьяволом?

— Нет, иначе тебя бы уже не было в живых. Унесена Тем, — в голосе Мег послышался страх, — о Ком я не смею говорить. И теперь твоя собственная душа — душа Николаса Фентона из Кембриджа — навечно обосновалась в твоем новом теле. Больше не спрашивай меня об этом. Главное, что тебя по-прежнему преследуют многие люди. Китти, кухарка…

Фентон, теперь вспоминая с пониманием свое изменившееся поведение в течение последних двух недель, сразу же выбросил эти мысли из головы.

— Стала бы Китти, девка из Эльзаса, несомненно известная многим магистратам, разоблачать меня как убийцу? И ей бы поверили?

— Поверили бы девице, которой покровительствует милорд Шафтсбери и «Зеленая лента»? Ей уже поверили! Она расхаживает, увешанная драгоценностями, в сопровождении охраняющих ее фехтовальщиков. План Шафтсбери состоит в том, чтобы лишить тебя покровительства короля…

— Покровительства короля?

— О, король подчинится этим требованиям — он ведь всегда так делает, опасаясь недовольства в обществе. Разве ты не сказал это ему в лицо, правда, по другому поводу?

Мег протянула ему руки.

— С того самого вечера, когда ты заключил сделку с дьяволом, — продолжала она, — ты был жертвой обмана и мошенничества. Он охотно согласился на все твои условия и буквально придерживался их. Ведь сам дьявол ничего не предпринимал против тебя — все это было предначертано историей. Он рассвирепел только потому, что ты смеялся над ним. Ты неправильно понял причину его гнева — вот и попал в затруднительное положение, считая себя в безопасности. И все же ты победил его… Что еще тебе непонятно?

— Рукопись Джайлса, — сказал Фентон. — Это тоже обман, хотя в настоящее время она еще не написана!

— Что ты имеешь в виду?

— Почему он вообще написал этот манускрипт? Уничтожив с помощью взяток и подкупов все листовки и памфлеты и даже запись в Ньюгейте, Джайлс хотел, чтобы имя его хозяина не было опозорено в глазах потомства. Люди прочтут только об убийстве, причем страницы с указанием имени преступника предусмотрительно окажутся вырванными, и о благородном сэре Нике, умершем своей смертью много лет спустя. В действительности же он, очевидно, был повешен, а значит, это предстоит и мне.

— Нет! — возразила Мег. — Этого не произойдет, если у тебя хватит духу изменить историю, как ты и собирался с самого начала. Ты сделаешь это?

Ветерок, все еще шелестевший на Тауэр-Грин, придал бодрости Фентону, как купание в холодной воде.

— Сделаю! — ответил он, радостно улыбнувшись и похлопав по рукоятке шпаги. — Ты готова?

— Готова? К чему?

— Сопровождать меня — к чему же еще? Черт возьми, я еще никогда не видел тебя дрожащей и плачущей! Ты боишься?

Мег шагнула назад и распахнула плащ.

— Я убедила короля, что должна бежать вместе с тобой, — призналась она. — Под платьем и нижней рубашкой на мне одет пояс с карманами, где находятся драгоценные камни, чтобы у нас были деньги, и защищенное от воды письмо от его величества французскому королю Людовику. Но когда я увидела тебя, то решила остаться здесь, если ты сам не попросишь меня…

— Тогда я прошу тебя!

— Ради любви?

— Да! Но мы поговорим об этом, когда будем в безопасности. Слышишь? Из Башни Уэйкфилда уже не доносятся звуки пирушки. Они идут сюда!

— Я все еще принадлежу дьяволу, независимо от того, буду ли я Мег Йорк или Мэри Гренвилл. — Мег была не в силах сдержать слезы.

Фентон, готовый двинуться к двери, резко повернулся.

— Думаешь, я, который сам имел дело с дьяволом, беспокоюсь о том, служишь ты ему или нет? К тому же мне кажется, что его Оппонент уже сделал тебя другой… Ты не можешь плыть в плаще и платье — сними их!

Теперь уже Фентон, а не Мег, тревожился о времени.

Если они застанут здесь Мег, то и она, и он прямиком попадут в лапы милорда Шафтсбери, который со всегдашней улыбкой на лице будет держать их мертвой хваткой.

Но Мег все еще колебалась. Откинув назад локоны, она бросила быстрый испуганный взгляд на дверь, выходящую на дорожку для часовых. Фентон собрал в кулак всю свою волю.

— Ты боишься дьявола? — спросил он. — Ручаюсь тебе, что мы убежим из Тауэра, даже если сам дьявол стоит за этой дверью. Пошли!

Мег сбросила плащ, потом с трудом стянула через голову черное с серебром платье, разорвав материю. Оставшись в нижней рубашке и чулках, она сняла туфли и поспешила за Фентоном.

Хотя ветер с реки почти стих, Фентон, открыв тяжелую дверь, придерживал ее, пока Мег проскользнула мимо него к зубчатой стене у башни. Осторожно закрыв дверь, он последовал за ней, подталкивая ее вперед.

Внизу вода тихо плескалась у стены. Фентон бросил быстрый взгляд налево. Желтые фонари в башне Уэйкфилда начали двигаться вниз.

— Держись одной рукой за зубец, — шепнул он, обняв Мег за талию, — поднимайся в пространство между зубцами, а потом прыгай! Когда будешь плыть под причалом, берегись течения и свай. Ну, действуй!

Мег, собираясь повиноваться, повернула голову влево и тут же застыла, как вкопанная. Фентон тоже посмотрел на дорожку для часовых между Мег и башней Святого Фомы.

На дорожке, на расстоянии двадцати футов, одетый в белое и с обнаженной шпагой в руке, стоял капитан Дюрок.

Худоба и высокий рост в серебристом сиянии луны, находящейся почти в зените и создававшей обманывающую зрение игру светотеней, превращали его в гиганта. В обрамлении локонов большого парика торчала костлявая нижняя челюсть, зубы блестели в усмешке, острие рапиры было устремлено на Фентона.

Дюрок уже не выглядел комично — он напоминал саму смерть со шпагой вместо косы.

— Нет, я не дьявол, — промолвил он своим неприятным голосом. — И я не послан сюда милордом Шафтсбери. Я всего лишь был гостем на этом банкете. Вы разве не слышали, как они кричали, что их гость исчез? Ну, вот мы и встретились снова, мой маленький дворянчик! И прелестная Мег, некогда составлявшая мне компанию в постели…

Фитиль ненависти, шипящий между Дюроком и Фентоном, оставался невидимым. Но Мег ощутила эту ненависть, благодаря напряжению мускулов руки Фентона, поддерживающей ее за талию.

— Лезь наверх и прыгай! — пробормотал Феyчтон Мег.

— А ты последуешь за мной?

— Очень скоро.

— Тогда я останусь и подожду тебя, — ответила Мег, чуть дыша.

Кудахтающий смех капитана Дюрока смешался с плеском воды внизу.

— Нет, вы не станете прыгать! — сказал он. — Я стою достаточно близко, чтобы успеть вам помешать!

Отскочив от Мег, Фентон едва не упал на другую сторону дорожки шириной не более шести футов. Он быстро повернулся лицом к Дюроку.

— Маленький дворянчик не хочет драться! — вздохнул Дюрок. — Он хочет убежать. Он боится, что у капитана Дюрока припасено для него слишком много bottes!

Фентон выхватил шпагу.

— Черт бы вас побрал! — негромко воскликнул он. — Покажите-ка мне хоть один botte, который я бы не знал!

— Берегись! — крикнула Мег.

Отнюдь не будучи истеричкой, она стиснула зубы, чтобы не завизжать.

Они устремились друг на друга, как два знаменитых дуэлянта на песчаных отмелях Кале, словно каждый намеревался сразу же пронзить другого насквозь, однако оба инстинктивно отскочили назад, оставаясь в пределах досягаемости оружия противника.

Лунный свет блеснул на клинке шпаги Дюрока, когда он сделал прямой выпад, стремясь выколоть Фентону левый глаз. Парировав удар со звоном, отозвавшимся, наверное, даже в башне Уэйкфилда, Фентон услышал, как туфля Дюрока заскрипела на камнях. Он сделал ответный выпад, целясь в сердце врага. Ответом послужил хриплый смех Дюрока, когда оба вновь заняли оборонительную позицию.

У мнимого француза были слишком длинные руки и ноги. Острие шпаги Фентона не доставало четырех дюймов до груди противника.

— Видите, маленький дворянчик? — усмехнулся Дюрок. — Вы не в состоянии даже прикоснуться ко мне!

— Вот как?

Рукоятка шпаги Дюрока со стальной чашечкой имела на каждой стороне дужку, образующую выпуклый полукруг. Фентон заметил это при лунном свете, когда Дюрок вытянулся вперед, словно белая змея, направив острие в низ живота противника. Парируя удар снизу, Фентон отбросил клинок в сторону и сделал встречный выпад, метя в икру вытянутой правой ноги Дюрока.

Клинок Фентона порвал белый чулок и поранил ногу врага, на которой выступила казавшаяся черной кровь. «Капитан Дюрок», выкрикнув венгерское ругательство, ринулся в атаку. Четыре раза он делал выпады, не получая ответных и оставшихся безуспешными. Фентон смеялся, в то время как Дюрок приходил в бешенство.

— Берегитесь! — крикнул ему Фентон, приготовившись к самому опасному фехтовальному трюку.

Дюрок сделал пятый выпад, на сей раз в четвертой позиции. Безоружная левая рука Фентона оттолкнула клинок вправо. Находясь на более близком расстоянии, Фентон снова попытался пронзить сердце противника.

Шпага проникла в тело Дюрока, но не достаточно глубоко, чтобы проткнуть плотную фибру, окружающую сердце. Отскочив назад, Фентон парировал выпад, нацеленный ему в лоб, над правым глазом.

После этого оба, тяжело дыша отступили, не сводя взгляд друг с друга. Лунный свет, способствуя обманам зрения, скорее мешал, чем помогал им фехтовать.

Две глубокие раны Дюрока сильно кровоточили. Он покачнулся, но не упал, по-прежнему возвышаясь над Фентоном. Фентон знал, что его противник стремился не столько выколоть ему глаз, сколько поранить бровь, чтобы ослепить потоком крови и с легкостью прикончить. Дюрок использовал только старые фехтовальные приемы.

Но теперь Дюрок уже не осмеливался на это. Его дыхание истощилось, и ему оставалось лишь нанести противнику удар в сердце, как пытался сделать Фентон. В то же время Фентон вспомнил о приеме, который был изобретен лишь в восемнадцатом столетии. Конечно, обезоружить такого противника, как Дюрок, практически невозможно, но все же…

— Будь я проклят! — послышался неподалеку возглас. — Ведь это Ник Фентон фехтует с кем-то на дорожке для часовых!

— Где?

— Вон там, посмотри!

— Господи, да там и женщина! Почти раздетая и прехорошенькая!

У Фентона все сжалось внутри. Один мушкетный выстрел с близкого расстояния может…

Фонари замелькали на широком пространстве между внутренней и внешней стенами. Послышался топот ног по каменным ступеням в узкой арке между Кровавой башней и башней Уэйкфилда.

Не отрывая глаз от дужек шпаги Дюрока, Фентон внезапно отскочил назад. Дюрок с торжествующим криком бросился за ним. Освещенный луной, он сделал стремительный выпад, направленный в сердце врага.

Мег вскрикнула, ибо Фентон стоял широко расставив руки с незащищенной грудью. Но он успел отскочить вправо так стремительно, что его шпага зазвенела о каменный зубец. Острие шпаги Дюрока проткнуло левую сторону его рубашки. Фентон почувствовал, как холод клинка ожег ему бок.

И затем ловушка захлопнулась.

Левая рука Фентона рванулась вниз. Когда чашечка рапиры Дюрока оказалась между его левой рукой и боком, Фентон зажал ее рукой, одновременно подняв свою шпагу и опустив клинок вертикально внутрь выпуклой дужки. В результате шпага Дюрока оказалась прочно запертой — выдернуть ее он не мог.

Мнимый француз осознал это слишком поздно. Внезапно отведя в сторону левую руку, Фентон с силой рванул правую руку, державшую шпагу, вправо. Дюрок, клинок рапиры которого был направлен вперед по горизонтали, естественно, не мог выдержать этого мощного рывка. Впрочем, это вообще было не в человеческих силах. Шпага Дюрока вылетела из его пальцев, взвилась над каменными зубцами в лунном сиянии и упала в реку.

— Здесь Дьявол в бархате, сэр! — совсем близко прозвучал голос снизу. — Полюбуйтесь-ка, что он проделал!

— Заключенный, стойте и сдавайтесь! — послышался властный голос офицера.

На широкой дорожке между стенами загремели быстрые шаги. Пламя факелов, шипя, взвилось вверх.

Готовясь нанести противнику последний удар, Фентон взглянул в ошеломленные и испуганные глаза Дюрока, знаменитого по всей Европе бретера, и не смог этого сделать. Его рука, державшая шпагу, дрогнула. Дюрок, неправильно поняв его взгляд, повернулся и бросился бежать. Сунув нетвердыми пальцами в ножны окровавленный клинок, Фентон увидел, что Мег стоит в четырех футах от него, положив руку на каменный зубец.

— Лезь наверх и прыгай! — прокаркал Фентон, который едва мог говорить.

Без колебаний и посторонней помощи Мег влезла на стену и спрыгнула вниз. Он услышал всплеск воды.

Раздался лязг железа, когда отодвигали засовы с двери, ведущей в камеру Фентона с винтовой лестницы в Средней башне. В отверстиях замелькали огни факелов. Фентон бросился к двери, выходящей из камеры на дорожку для часовых, и закрыл наружные засовы.

Обернувшись, он услышал:

— Из Средней башни принесли мушкеты, сэр!

— Отлично! Станьте вдоль дорожки! Вот так! Можете стрелять, если он… Заключенный! Остановитесь и сдавайтесь!

— Подойдите и попробуйте взять меня! — прохрипел Фентон.

Дорожка казалась ему лабиринтом факелов, слепящих глаза. Свет пригвоздил его, как насекомое к стене. Двое гвардейцев с обнаженными шпагами и в съехавших набок париках поднимались по ступенькам к каменным зубцам у башни Святого Фомы.

Фентон повернулся спиной к дорожке и вскочил в промежуток между двумя зубцами. Снизу донесся звук, похожий скорее на взрыв, чем на мушкетный выстрел. В тот момент, когда пуля из тяжелого мушкета врезалась в зубец на расстоянии дюжины футов, он бросился в воду.

Фентон слишком поздно вспомнил о том, что причал с орудийной батареей построен чересчур близко к стене, чтобы прыгать с такой высоты. Это пришло ему в голову, когда причал стремительно приближался к нему. В результате он сломал о край причала каблук башмака и ободрал лодыжку, после чего, ударившись о поверхность воды, погрузился в ее грязные глубины, словно оглушенный ледяным молотком.

Сильные руки вынесли его на поверхность. Ударившись плечом о пиллерс причала, «Фентон поплыл вперед, избегая препятствий и мусора. Прилив был еще слабым, и течение оказалось менее сильным, чем выглядело сверху.

Сбросив оба башмака, Фентон поплыл кролем от причала по освещенной луной воде со скоростью, которую сделали возможной его теперешние двадцать шесть лет. Впереди он заметил белое пятно — Мег плыла к двум зеленым огням корабля. Это зрелище наполнило его сердце радостью.

Холодный ветер, казалось, начал менять направление. Прибавив скорость, Фентон приподнял голову, чтобы вдохнуть воздух, и в этот момент пуля ударила по воде и запрыгала вперед. Со стены Тауэра донесся грохот мушкетного залпа.

— Ныряй! — крикнул или, вернее, попытался крикнуть Фентон Мег.

Он сам глубоко нырнул. Течение мягко подхватило его, но Фентон плыл вперед несколько минут, так что его легкие едва не разорвались. Высунув голову и стряхивая волосы с глаз, он рискнул взглянуть назад.

Мушкетный огонь прекратился. Но горящие запальные фитили, шнуры которых были обмотаны вокруг рук несущих их солдат, двигались среди батареи причала.

Фентон посмотрел вперед.

Линейный корабль» Принц Руперт» вырисовывался на фоне ночного неба уже на совсем близком расстоянии. Покачивающиеся на реях фонари освещали ряд пушек на верхней орудийной палубе. Корма тоже была освещена. На грот-мачте развевался королевский штандарт.

Коренастый мужчина в парике, опирающийся на поручни кормового квартердека и другой рукой держащий у рта рупор, крикнул раскатистым басом, гулко прозвучавшим над водой:

— Они собираются палить по королевскому кораблю? Эй, канонир, если увидишь, что фитиль подносят к пушке, заряди орудие двадцатифунтовым ядром!

На шкафуте «Принца Руперта» затопало множество босых ног, на фоне фонарей суетились тени. Шторм-трап с деревянными ступеньками ударился о борт и спустился ближе к воде.

Далеко позади мерцающий пушечный фитиль остановился в воздухе, словно по приказу со стены Тауэра. Через несколько секунд Мег вылезла из воды и стала, покачиваясь, карабкаться по шторм-трапу с прижатыми к голове мокрыми волосами и в мокрой одежде, пока уставившийся на нее матрос не подал ей руку.

Над Фентоном также нависли изогнутый борт и серые паруса корабля. Поймав трап, он начал карабкаться наверх. Теперь его сердце и душа обрели покой. Несмотря ни на что, он нашел в этом столетии то, что искал. Лидия, как бы он ни любил ее, была романтическим идеалом, который скоро должен потускнеть. А Мег, несмотря на все ее недостатки, принадлежала ему с самого начала.

— Мы победили дьявола, — промолвил Фентон, — и изменили историю!

Шпага работы Клеменса Хорнна все еще болталась на его бедре, когда он поднимался навстречу своему спасению.

Примечания автора для любознательных

Личность Карла II

«Король Англии, — писал французский посол Баррийон Людовику XIV, — обладает столь скрытным характером, в котором так трудно разобраться, что может обмануть самых проницательных». (Баррийон — Людовику, 9 — 19 сентября 1680 г., Дэлримпл, стр. 204). «Король, — заявлял в приватной беседе выдающийся юрист сэр Франсис Норт, — понимает в иностранных делах лучше всех своих советников, вместе взятых». (Роджер Норт. «Жизнь лорда Гилфорда», издание 1816 г., стр. 181). «Он так умен, — замечает сэр Джон Рерсби в своих» Мемуарах «, — что вы никогда не можете догадаться о его намерениях». Так говорят некоторые из современников Карла II, знавших его.

«Письма, речи и заявления Карла И», собранные и изданные мистером Артуром Брайентом в 1935 году, демонстрируют ум и здравомыслие короля, так же как и его политику. Молодому Томасу Брюсу, ставшему позднее графом Эйлсбери, Карл сказал следующее: «Черт возьми, они окружили меня своими людьми, и все равно ничего не узнают!» (Эйлсбери. «Мемуары», издание 1890 г., стр. 112).

Целями Карла были сохранение стабильности в королевстве, обеспечение законности престолонаследия и недопущение своего повторного изгнания. Труды таких позднейших историков, как сэр Джон Поллок, мистер Артур Брайент, мистер Сирил Хьюз Хартманн, начисто опровергают гротескную пародию на короля, которая долгое время присутствовала в школьных учебниках, и которую ныне никто не принимает всерьез.

Причины такой трактовки в учебниках нетрудно понять. При жизни Карла партия двора стала известна как партия тори[136], а партия Шафтсбери — как партия вигов. В течение викторианской эпохи все исторические труды были написаны, главным образом, вигами. А историки-виги, особенно Маколи[137], не жаловали короля, поддерживавшего монархические принципы с таким опытом, как это делал Карл II.

Пользуясь такими источниками, как «Мемуары графа Граммона» Энтони Хэмилтона, «Дневник» Джона Эвелина, «Дневник» Сэмьюэла Пеписа (все они доступны во многих изданиях), виги опирались на анекдоты, которые честный Пепис черпал через третьи или четвертые руки у королевского цирюльника, и пытались изобразить Карла II как бабника и дурака. Бабником он был вне всякого сомнения, и народ любил его за это. «Бог, — говорил Карл, — не станет проклинать человека за маленькие греховные •развлечения на стороне». Доктор (позднее епископ) Бернет отмечал, что иногда король бывал тронут до глубины души. (Гилберт Бернет. «История моего времени», издание 1833 г., стр. 23). Однако историки-виги проявили чудеса ловкости, годами изображая глупцом короля, бывшего одним из самых проницательных людей в Европе.

Личность лорда Шафтсбери

Личность и значительная часть карьеры Шафтсбери была обрисована в этом романе. Одна дата в его жизни изменена на год, остальные даты и события переданы в точности. Помимо сообщений о нем его современников: епископа Бернета, Джона Драйдена, Роджера Норта и сэра Роджера Л'Эстранжа[138], (особенно в «Раскрытии тайны убийства сэра Э. Б. Годфри»[139], 1688 г., принадлежащей перу последнего), существует официальная биография Шафтсбери — У. Д. Кристи. «Жизнь Энтони Эшли Купера, графа Шафтсбери» (два тома, 1871 г.), а также прекрасный анализ в работе X. Д. Трейлла «Шафтсбери»в серии «Английские знаменитости» (1886 г.).

Оба автора, тори и виг, осуждают Шафтсбери, хотя Кристи (стр. 287 — 293) пытается затушевать некоторые его злодеяния. Но мы должны видеть его таким, каким он был. Шафтсбери был не столько негодяем, сколько фанатиком. Он не брал взяток, но с улыбкой отправлял людей на виселицу на основании лжесвидетельств или обрекал их на убийство из-за угла.

О галантных приключениях и любовных интригах

Хэзлитт[140], записывающий свои лекции в 1818 году, хвалил комедию Уичерли «Деревенская жена». Много лет спустя издатель, опубликовавший эти лекции в виде книги «Об английских поэтах и комедиографах» (Белл и Дэлди, 1870 г. ), подтвердил похвалу Хэзлитта. Но он подтвердил ее потому, что «пьеса считается лучшим из дошедших до нас изображений распутных нравов при дворе Карла II».

Опустив слово «распутных», можно отметить, что «Деревенская жена»и вправду произвела сенсацию на сцене, но отнюдь не из-за изображения распутства. Главный герой пьесы, Хорнер, соблазняет главную героиню, миссис Марджори Пинчуайф, завлекая ее в свою спальню обещанием показать прекрасный фарфоровый сервиз. Восхищенная миссис Марджори требует еще и еще фарфора, и вскоре Хорнеру приходится заявить, что больше у него фарфора не осталось. В результате, в течение нескольких месяцев после премьеры, ни одна респектабельная женщина в Лондоне не осмеливалась пойти в лавку и потребовать фарфор.

Любители театра того времени обожали подобные шутки и вообще ценили остроумие. Соединение наивности и изощренности было в высшей степени свойственно периоду Реставрации.

Лучшие комедиографы этого периода — Уичерли, Этеридж и Шедуэлл вместе с Конгривом и Вэнбру[141], появившимися гораздо позже, но продемонстрировавшими, что дух «Веселого монарха» еще жив — щедро дарили посетителям театров перлы остроумия вкупе с пикантными ситуациями. Конгрив, особенно в «Любви за любовь»и «Пути мира», становится даже чересчур остроумным, так что иногда начинает хотеться, чтобы он прекратил острить и угомонился.

Но нам следует понять, что «прекрасные дамы и галантные кавалеры»в реальной жизни не походили на блистательные сценические образы, хотя и очень того желали. Они использовали такую же грубоватую речь и были столь же искренни в любовных делах. Но они не были ни на десятую долю так умны, и ни на половину так бессердечны.

«Должен признать, — заявляет Брасс Дику Эмлету в» Заговоре» Вэнбру, — что и в наших грехах ты оставил меня далеко позади. У тебя адюльтер с любовницей, а у меня жалкая интрижка с горничной. Естественно, если тебя приговаривают к повешению, то меня всего лишь к бичеванию. Ты во всем выше и благородней меня «. Это несколько сжатая, но не измененная цитата.

О манерах, обычаях и месте действия

Часть Весенних садов (или, если вы предпочитаете, Весеннего сада) сохранилась до наших дней в виде Спринг-Гарден-Стрит — позади Кокспер-Стрит, если вы спускаетесь на Трафальгар-Сквер. Место это не следует путать с тем, которое Эвелин называет» новым Весенним садом в Лэмбете» («Дневник», 2 июля 1661 г. ). Это относится к Воксхоллским садам (у Пеписа «Фокс-Холл») на другом берегу реки. Со временем Воксхолл затмил старые Весенние сады благодаря более обширной территории, обилию беседок, причудливому освещению и музыке. Сады насчитывают почти два столетия веселого существования. Смотрите об этом в «Романе о Лондоне» и «Прогулках по Лондону и беседах о нем» Джона Тимбса; обе книги существуют во многих изданиях.

Лондонский Тауэр сам по себе является целой библиографией. Львиные ворота, башня Юлия Цезаря и, конечно, Белая башня были уничтожены. Что же касается королевского зверинца, описанного в этой книге, то его убрали в 1834 году. Все же, недалеко от этого места, вы можете заглянуть в пивную, именуемую «Тигр». Спустя девять лет после закрытия зверинца был осушен ров со стоячей водой. Карта времен Тюдоров показывает, что причал с орудийной батареей примыкал к стене, выходящей на реку. Нед Уорд, описывая визит в Тауэр в 1698 году, рассказывает, как они кормили свирепого льва по кличке Король Карл II, из которого после его смерти сделали чучело. («Лондонский шпион», 1929 г. Издание Артура Л. Хейуорда, стр. 225 — 236).

План Лондона 1678 года, опубликованный Лондонским и Миддлсексским археологическим обществом, состоит из стольких листов, что они могут заполнить целую комнатную стену. На этой подробнейшей карте отмечено местоположение каждого строения или места, имеющего хоть какое-то значение — будь то дом простого дворянина или сносная таверна. Для пытливого исследователя он также незаменим, как и план дворца Уайтхолл в библиотеке ратуши.

Что касается повседневной речи людей того времени, то обратитесь к их собственным письмам и книгам. Например, сравните письма Нелл Гуинн, опубликованные в «Истории Нелл Гуинн и разговорах о Карле II» Питера Каннингема (издание Х. Б. Уитли, 1892 г. ) с цветистой речью Милламанта в пьесе. В своих письмах Нелли (кстати, ее имя можно писать тремя различными способами) всего лишь бойко болтает, как она делала и в беседе.

Или сравните формальный язык их книг с той, которую я предпочитаю. Я имею в виду четыре книги, изданные в 1665, 1668, 1674 и 1680 годах под общим названием «Английский бродяга». Это беллетристика, и вам не следует верить даже одной десятой приключений автора (или авторов). Но живая речь и фон, на котором развертываются события, подлинны. Это касается и воровского жаргона, который почти в точности соответствует «Словарю воровского языка»в знаменитых «Жизни и приключениях Бэмпсилд-Мура Керу» (напечатана Томасом Мартином в 1738 году).

О фехтовании

Для изучения этого предмета наиболее существенной и фактически необходимой книгой являются «Школы и мастера фехтования, иллюстрированные старинными гравюрами» Эджертона Касла (Джордж Белл и сыновья, 1893 г. ). Обилие гравюр демонстрирует все детали, подобно тому, как в «Английском бродяге» гравюры куда лучше изображают костюмы, чем современные фотоиллюстрации.

Botte, которым Фентон обезоружил Дюрока, можно найти в другой ценной работе: «Фехтование в Англии» мистера Дж. Д. Эйлуорда (Хатчинсон и Ко., 1946 г. ), которая рассматривает трансформацию старинной рапиры в легкую шпагу. Учитывая дужки, имевшиеся на шпаге Дюрока и на многих других подобных шпагах, Фентон мог обезоружить его именно таким способом и никаким более. Когда герой книги или фильма обезоруживает противника каким-нибудь сверхъестественным ударом, то это сущая чепуха.

Наконец, по поводу общей характеристики шпаг и другого оружия обращайтесь к Хьюитту или Лейкингу. Их работы в этой области находятся на очень высоком уровне, как например труды Тейлора по вопросам судебной медицины.

Примечания

1

Торре Лиллиан де ла (р. 1902) — американская писательница и литературовед, работавшая в жанре исторического детектива (Здесь и далее примечания переводчика).

2

Парацельс (Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст фон Хоэнхайм) (1493 — 1541) — швейцарский врач и естествоиспытатель.

3

Один из колледжей Кембриджского университета, основанный в 1348 г. и реформированный в 1557 г. доктором Джоном Кайусом (1510 — 1573).

4

Издававшийся с XVIII века справочник о заключенных Ньюгейтской тюрьмы в Лондоне с описанием их преступлений.

5

Улица в Лондоне.

6

В халате (франц.).

7

22 апреля 1915 г. во время второго сражения при Ипре (Юго-Западная Бельгия) германская армия впервые использовала газовую атаку в нарушение международной конвенции, вызвав массовые отравления в войсках противника.

8

Рочестер Джон Уилмот, граф (1647 — 1680) — поэт и фаворит короля Карла II, прославившийся беспутным поведением.

9

Имеется в виду царствование Карла II Стюарта, вернувшего трон в 1660 г..

10

Луиза де Керуаль, герцогиня Портсмутская и Обиньи (1649 — 1734) — французская аристократка, фаворитка Карла II.

11

Карл II Стюарт (1630 — 1685) — король Англии с 1660 г..

12

Королевский дворец в Лондоне.

13

То есть сифилис.

14

Индепенденты — протестантская религиозная секта в Англии, занимавшая во время революции середины XVII в. наиболее радикальную антимонархическую позицию.

15

Если бы молодость знала, если бы старость могла (франц.).

16

Пуритане (от лат puritas — чистота) — последователи кальвинизма в Англии XVI-XVIII вв; выступали за углубление реформации, проповедовали строгость нравов.

17

Вот! (франц.).

18

Португальская принцесса, с 1662 г. супруга Карла II и королева Англии.

19

То есть Луизы де Керуаль.

20

Очевидно, тогдашний лорд-мэр Лондона.

21

Норт Франсис, барон Гилфорд (1637 — 1685) — английский государственный деятель и юрист, с 1682 г. лорд-хранитель большой печати.

22

Темпл-Бар — арочное строение в Лондоне, стоявшее на границе Темпла — района, где проживали адвокаты и стряпчие.

23

Шафтсбери Энтони Эшли Купер, граф (1621 — 1683) — английский государственный деятель, в 1661 — 1672 гг. канцлер казначейства. Вдохновитель жестокой травли католиков, сторонник лишения брата короля, герцога Йоркского, права престолонаследия. В 1682 г. бежал в Голландию, где и умер.

24

Моды (франц.).

25

удара (в фехтовании) (франц.).

26

магистра искусств (лат.).

27

Научное общество, созданное в Лондоне в 1660 г.

28

Круглоголовые — во время гражданской войны в Англии в середине XVII в. прозвище пуритан, обычно носивших короткую стрижку.

29

Поссет — горячий напиток из молока, вина и пряностей.

30

Хлыст с девятью плетьми.

31

Во время гражданской войны прозвище солдат парламентской армии.

32

То есть войне между королем и парламентом, происходившей с перерывами в 1642 — 1649 гг. и закончившейся казнью Карла I и провозглашением республики.

33

Прозвище роялистов во время гражданской войны.

34

Кромвель Оливер (1599 — 1658) — лидер английской революции, с 1653 г. — лорд-протектор Англии, обладавший диктаторской властью.

35

Карл I Стюарт (1600 — 1649) — король Англии с 1625 г., казнен 30 января 1649 г. во время революции.

36

Xоль6ейн Ханс Младший (1497 или 1498 — 1543) — немецкий художник, работал в Англии.

37

Кларендон Эдуард Хайд, граф (1609 — 1674) — английский государственный деятель и историк, в 1660 — 1667 гг. первый министр Карла II.

38

Пресвитериане — одно из направлений кальвинизма в Англии и англоязычных странах. Во время гражданской войны составляли большинство в парламенте, однако в основном занимали умеренную позицию и были против казни короля.

39

То есть к англиканской церкви — официальной религии Англии.

40

Португальская принцесса Екатерина Браганца была католичкой.

41

Джеймс Стюарт, герцог Йоркский (1633 — 1701) — младший брат Карла II, в 1685 — 1688 гг. король Англии Иаков II Открыто исповедовавший католицизм, он был свергнут в результате Славной революции 1688 г..

42

Герцог Бакингем Джордж Вилльерс (1628 — 1687) — фаворит Карла II, одаренный драматург.

43

Герцог Бакингем Джордж Вилльерс (1628 — 1687) — фаворит Карла II, одаренный драматург.

44

Гуинн Элинор (Нелли) (1650 — l687) — актриса, любовница Карла II.

45

Возникшая в 1600 г. английская компания для торговли с Индией.

46

Снотворное, препарат опиума.

47

Локуста — знаменитая отравительница в Древнем Риме.

48

То есть Кромвеля.

49

В 1714 г. королем Англии стал Ганноверский курфюрст Георг I, основавший Ганноверскую династию (ныне именуемую Виндзорской). Фентон, будучи сторонником изгнанных Стюартов, отрицательно относится к появлению на английском престоле германского князя Имя Георг носили шесть английских королей.

50

Таинственно (франц.).

51

Уичерли Уильям (1640 — 1716) — английский драматург.

52

Здание в Лондоне, ранее служившее для различных выставок.

53

Эдуард III Плантагенет (1312 — 1377) — король Англии с 1327 г..

54

Немедленно (лат.).

55

Место публичных казней в Лондоне.

56

Эльзас — район Лондона, обладавший с XIII в по 1697 г. привилегией предоставления убежища преступникам.

57

Филистимляне — упоминаемый в Библии народ в Палестине, враждовавший с евреями.

58

В январе 1642 г. Карл I в Оксфорде объявил войну парламенту.

59

Непереводимая игра слов. Английские слова crumb (хлебный мякиш) и well (хорошенько, как следует), произнесенные подряд, звучат аналогично фамилии Кромвель.

60

То есть гражданской войны.

61

В битве при Нейсби 14 июня 1645 г. парламентские войска разбили королевские.

62

Пепис Сэмьюэл (1633 — 1703) — английский мемуарист, служил в Адмиралтействе.

63

Вакх — бог вина в древнеримской мифологии, изображался толстяком.

64

Сэр Джон Фальстаф — персонаж пьес У. Шекспира «Генрих IV»и «Виндзорские проказницы»— толстяк, обжора и весельчак.

65

Чиффинч Уильям (1602 — 1688) — приближенный Карла II, нередко игравший при нем роль сводника.

66

Монк Джордж (1608 — 1670) — английский генерал, служил в парламентской армии, но в 1660 г. помог Карлу II занять трон, за что получил титул герцога Олбемарла и другие награды и почести.

67

Драйден Джон (1631 — 1700) — выдающийся английский драматург.

68

В 1678 г англиканский священник Тайтес Оутс (1649 — 1705) написал Карлу II лживый донос о якобы намечающемся «папистском заговоре»В результате в течение года казнили 35 ни в чем не повинных католиков, еще несколько человек убила разъяренная толпа.

69

Людовик XIV Бурбон (1638 — 1715) — король Франции с 1643 г..

70

Все, как полагается, не так ли? (франц.).

71

Увы! (франц.).

72

Вот (франц.).

73

Как вы понимаете (франц.).

74

Вот! (франц.).

75

Ну разумеется, друг мой! (франц.).

76

Беттертон Томас (ок. 1635 — 1710) — английский актер-трагик.

77

Хейл Мэттью (1609 — 1676) — английский юрист.

78

Замок-крепость в Лондоне, до 1820 г. главная государственная тюрьма.

79

Бедлам — лондонский дом для умалишенных.

80

Принц Руперт, герцог Баварский (1619 — 1682) — английский и германский полководец, во время гражданской войны командовал королевской кавалерией.

81

Айртон Генри (1611 — 1651) — военный и политический деятель английской революции, зять Кромвеля.

82

Елизавета I Тюдор (1533 — 1603) — английская королева с 1558 г.

83

Лели (ван ден Фес) Питер (1618 — 1680) — голландский художник, работавший в Англии.

84

Театр, где выступала труппа герцога Йоркского.

85

Прекрасная грудь (франц.).

86

Дейвенаит Уильям (1606 — 1668) — английский поэт и драматург.

87

Трагедия Драйдена «Ауренгзеб, или Великий Могол» (Ауренгзеб — Мухи-эд-Дин Мухаммад Аламгир, владыка империи Великих Моголов в Индии, живший в 1618 — 1707 гг. ) написана как отклик на сатирическую пьесу герцога Бакингема «Репетиция», где пародировалась трагедия Драйдена «Альмансор и Альмахил, или Завоевание Гранады».

88

Очевидно, речь идет о комедии У Шекспира «Сон в летнюю ночь».

89

Умоляю вас! (франц.).

90

Изящества! (франц.).

91

Тиллотсон Джон (1630 — 1694) — английский богослов.

92

То есть Георг I (1660 — 1727), король Англии с 1714 г., бывший курфюрстом Ганноверским.

93

Монтень Мишель де (1533 — 1592) — французский философ и эссеист.

94

Овидий Публий Назон (43 до и. э. — ок. 18 н. э. ) — римский поэт.

95

Очевидно, Джона Драйдена.

96

Ньютон Айзек (Исаак) (1643 — 1727) — английский математик и физик.

97

Граммон Филибер, граф де (1621 — 1707) — французский аристократ, высланный в 1662 г в Англию, где стал придворным Карла II, автор мемуаров, записанных ею шурином Энтони Хэмилтоном.

98

Левая рука (франц.).

99

Пим Джон (1584 — 1643) и Хэмпден Джон (1594 — 1643) — лидеры парламентской оппозиции, выступавшие против Карла I.

100

Виги — партия, противостоявшая абсолютизму Стюартов, предшественница английской либеральной партии В свою очередь ее предшественницей явилась партия сторонников Шафтсбери, требующих лишения герцога Йоркского права престолонаследия.

101

«Как попало». (франц.).

102

Прежде всего (лат.).

103

Хвала Венере! (лат.).

104

Рубенс Питер Пауэл (1577 — 1640) — великий фламандский художник.

105

Стюарты — королевская династия, правившая в Шотландии (1371 — 1714) и Англии (1603 — 1714) с перерывами во время революционных событий.

106

Да здравствует! (лат.).

107

Генриетта Английская (умерла в 1670 г. ) младшая сестра Карла II, прозванная» Minette»(«Кошечка»— франц. ) была выдана замуж за герцога Филиппа Орлеанского (1640 — 1701), младшего брата короля Франции Людовика XIV. Супруги не ладили, и после смерти Генриетты возникло подозрение, что она отравлена фаворитом герцога Орлеанского, шевалье де Лорреном.

108

Монмут Джеймс Скотт, герцог (1649 — 1685) — побочный сын Карла II от Люси Уолтере. В 1685 г. возглавил мятеж против короля Иакова II с целью захватить трон, но был разбит при Седжмуре и казнен.

109

Оутс Тайтес (1649 — 1705) — англиканский священник, сочинивший историю о «папистском заговоре».

110

Эвелин Джон (1620 — 1706) — английский мемуарист.

111

Франсис Тереза Стюарт Леннокс, герцогиня Ричмондская (1647 — 1702) — фаворитка Карла II.

112

Люди Пятой Монархии (милленарии) — протестантская секта, считавшая, что после ассирийской, персидской, греческой и римской монархий настанет пятое царство Христа на тысячу лет В 1661 году члены секты подняли восстание против Карла II, но были разбиты, а их предводители (бочар Томас Веннер и другие) казнены.

113

Акт о единообразии 1 б62г требовал от священников пуританских сект признания основ англиканской церкви и клятвы, что они не будут выступать против короля.

114

Рен Кристофер (1632 — 1723) — английский архитектор, математик и астроном.

115

В греческой мифологии старший сын троянского царя Приама, символ доблести и мужества.

116

Noddle — тупая башка (англ.).

117

Удары (франц.).

118

Член городского управления.

119

R. — сокращенное Rex — король (лат.).

120

Генрих VIII Тюдор (1491 — 1547) — король Англии с 1509г..

121

Изящнейшая латынь (лат.).

122

Имеется в виду Данте Алигьери (1265 — 1321) — великий итальянский поэт, описавший в первой части» Божественной комедии» путешествие в ад.

123

Тюдоры — королевская династия в Англии в 1485 — 1603 гг.

124

Чтобы испугать храбреца, нужен мрак неизвестности (лат.).

125

Ювенал Децим Юний (ок. 60 — ок. 127) — римский поэт-сатирик.

126

Шедуэлл Гомас (1642? — 1692) — английский драматург.

127

Ночного горшка (франц.).

128

Описанная история легла в основу романа Вальтера Скотта «Вудсток».

129

В битве при Вустере 3 сентября 1651 г войска Кромвеля разбили восставших шотландцев.

130

«Помните!»— последнее слово, сказанное Карлом I перед казнью.

131

Бен Джонсон (1573 — 1637) — английский драматург.

132

В 1066 г Англия была завоевана герцогом Нормандским Вильгельмом.

133

Ричард III Йорк (1452 — 1485) — король Англии с 1483 г. Ему приписывали убийство детей его покойного брата, короля Эдуарда IV, в Кровавой башне Тауэра.

134

Искаженное «A bas les francaises»— «Долой французов!» (франц.).

135

Очевидно, леди Джейн Грей (1537 — 1554), племянницы короля Генриха VIII. Ее свекор, герцог Нортамберлендский, провозгласил ее королевой в обход старшей дочери Генриха VIII, Марии Тюдор. Леди Джейн была заключена в Тауэр и казнена.

136

Предшественница консервативной партии Великобритании.

137

Маколи Томас Бейбингтон, барон (1800 — 1859) — английский историк и государственный деятель.

138

Л'Эстранж Роджер (1616 — 1704) — английский журналист и переводчик.

139

Годфри Эдмонд Бери (1621 — 1678) — судья Вестминстерского округа, которому писали доносы доктор Оутс и другие лжесвидетели. 12 октября 1678 г. был найден заколотым собственной шпагой. Убийство, разумеется, приписали «папистам».

140

Хэзлитт Уильям (1778 — 1830) — английский эссеист.

141

Этеридж Джордж (16357 — 1692), Конгрив Уильям (1670 — 1729), Вэнбру Джон (1664 — 1726) — английские драматурги.

Content

Джон Диксон Карр
Дьявол в бархате

Глава 1. Туманные двери отворяются

Глава 2. Скандальное поведение двух леди

Глава 3. Лидия в коричневом и яд

Глава 4. Мег в алом и кинжал

Глава 5. Китти в сером и кошка-девятихвостка

Глава 6. Конфиденциальные сообщения в «Голубой ступке»

Глава 7. Фехтование на Аллее Мертвеца

Глава 8. Глава «Зеленой ленты»

Глава 9. «За здоровье короля!»

Глава 10. Мышьяк и поссет

Глава 11. …И зеленые руки начинают двигаться

Глава 12. Любовные игры в Весенних садах

Глава 13. От рощи удовольствий к знаку опасности

Глава 14. Битва на Пэлл-Молл

Глава 15. Веселый ужин с рассказом о храме Венеры

Глава 16. Аудиенция во дворце Уайтхолл

Глава 17. Аудиенция на Аллее Любви

Глава 18. Праотец зла

Глава 19. Тьма рассеивается, но…

Глава 20. Первый полк королевских драгун

Глава 21. Львиный рев в Тауэре

Глава 22. Женщина в полночь и имя отравителя

Глава 23. Последняя дуэль — конец борьбы

Примечания автора для любознательных

Примечания