Барбара Картленд

Любовь на краешке луны

От автора

Посетив Дордонь в 1980 году, я нашла ее столь же прекрасной, как знаменитые виноградники вокруг Бордо. А депрессия, о которой пойдет речь, началась в 1860-х годах, когда во Францию из Америки завезли растения, зараженные филлоксерой.

Прежде чем природу заболевания сумели как следует распознать, эпидемия распространилась с такой скоростью, что ее уже ничем нельзя было остановить.

В Перигоре наибольший ущерб от нее пришелся на конец 1870-х годов, и к 1892 году во всей области виноградники занимали всего лишь одну пятую площади, отведенной им двадцатью годами раньше.

Да, урожаи теперь устойчивы, хотя население не достигло еще прежней численности. Грузовики возят клубнику в Париж. Дордонь занимает первое место среди департаментов Франции по производству каштанов; табак нередко приносит фермерам основную долю дохода.

Полторы тысячи рабочих трудятся на дюжине бумагоделательных фабрик; древесина, плоды и племенное животноводство являются источником существования жителей департамента.

Но туризм побеждает все остальное, и восхищение «краешком луны» таится в боевом кличе перигорийцев, сочиненном тысячу лет назад: «Злому — камень, другу — любовь, меч — врагу! Истинный перигориец найдет и то, и другое, и третье».

Глава 1

1878 год

Граф Лэнгстонский успел взять с серебряного блюда вторую баранью котлету, когда дверь в столовую отворилась и вошла его сестра.

Глядя на нее, облаченную в платье для верховой езды, граф улыбнулся.

— Ты, я вижу, опоздала по своему обыкновению. Что, снова конь задержал тебя?

— Как всегда! — воскликнула леди Канеда Лэнг. — Кто еще мог бы увлечь меня в столь ранний час?

Брат расхохотался.

— Ну, тебе виднее. Кстати, а что случилось вчера с Уоррингтоном?

Канеда переложила на тарелку яичницу с беконом, оставленную на боковом столе, и села напротив брата.

— По-моему, Гарри, тебе придется поговорить с ним. Уоррингтон начинает докучать мне. Он вынудил меня пойти с ним в консерваторию и удерживал там чуть ли не силой!

— Ты избавишься от уймы хлопот, если примешь его предложение, — заметил граф.

В голосе сестры прозвучала возмущенная нотка.

— Я не намерена выходить ни за лорда Уоррингтона, ни за одного из оболтусов, что делали мне предложение за последние два месяца. Почему-то они не проявляли подобную активность, пока ты не унаследовал титул и внушительное состояние.

— Экая циничная особа — и это в девятнадцать лет! — смеясь, произнес граф. — Моя дорогая Канеда, ты довольно хороша собой, и нет ничего удивительного в том, что мужчины готовы положить свое сердце к твоим ногам; к тому же ты так прелестно одета.

— Я признательна тебе за это, Гарри, — наконец смягчилась Канеда. — Каждый день, каждое мгновение я чувствую себя принцессой из сказки, особенно когда подумаю, что мой гардероб полон великолепных платьев.

— Мне кажется, ты просто напрашиваешься на комплименты; однако тебе, я думаю, известно: без пестрых перьев птичка красивой не будет.

— Конечно, — согласилась Канеда. — Но, Гарри, быть богатым — это восхитительно, не так ли? Чудесно жить здесь, ездить на Ариэле и тех великолепных лошадях, которых ты купил для меня!

— Значит, ты все утро учила его? — спросил граф.

— Я покажу тебе два новых трюка, как только ты найдешь для этого время. Ты не поверишь, но клянусь: конь понимает каждое мое слово. Какие бы великолепные лошади ни наполняли твою конюшню, второго такого Ариэля не сыщешь.

Граф не стал возражать.

Он знал, как сестра относится к этому коню; она получила его от отца еще жеребенком, даже ходила за ним — по причине тогдашней бедности.

Ее отец и брат поделили между собой лошадей, имевшихся у них на конюшне, и владеть собственной лошадью было для Канеды пределом мечтаний, так как она с детских лет воспылала любовью к этим животным. И вот из Ариэля — это следовало признать — ее заботами получился удивительный конь.

Брат уже собирался расширить конюшню, чтобы разместить всех лошадей, которых намеревался купить в ближайшее время.

Но девять месяцев назад Гарри Лэнг проснулся однажды утром, ошеломленный известием, что отныне он граф.

От титула и состояния графов Лэнгстонских его, наследника младшего сына, отделяло три жизни. Отец Гарри погиб на охоте два года назад, и вот теперь шторм в Ирландском море погубил его дядю вместе с двумя сыновьями возвращавшегося с Изумрудного острова[1].

Отец Гарри не ладил со старшим братом, и, поскольку тот как глава семьи финансировал всех остальных ее членов, жили они в чрезвычайной бедности.

Но, как справедливо думала Канеда, тогда в своем крохотном поместье посреди небольшой деревеньки они жили куда счастливее богатой родни, обитавшей в огромном доме и владевшей огромным состоянием.

Оба сына графа были старше Гарри и так самозабвенно увлекались фривольными развлечениями Лондона, что, невзирая на давление родителей, отказывались жениться.

Один волочился за красавицами из общества — естественно, замужними; другой предпочитал смазливеньких актрис, которых легко можно было найти на сценах Друри Лейн[2] и Гейети[3], особенно славившегося своими красотками.

В итоге к тридцати годам оба они оставались неженатыми… Таким-то образом Гарри в свои двадцать четыре года, будучи законным наследником, стал девятым графом Лэнгстонским.

Канеде казалось, что это судьба взмахнула над ними волшебной папочкой и, словно Золушку тыква, превратившаяся в сказочную карету, привезла ее во дворец принца.

Лэнгстон-парк, который ей довелось посетить к этому времени лишь несколько раз, вполне соответствовал такому определению.

Огромное сооружение в стиле Блейнхемского дворца[4] и замка Говард, воздвигнутое тем же архитектором, Ванбругом, очаровало ее еще при подъезде к Лэнгстон-парку.

Хотя Гарри был немногословен, по жилке, бьющейся у него на виске, она поняла, что брат ощущает подобный восторг.

Тотчас по их прибытии состоялись похороны безвременно ушедших графа и его сыновей; огромный дом наполнили родственники, съехавшиеся со всей Англии не только для прощания с усопшими, но и за тем, чтобы посмотреть на наследника придирчивым взглядом.

Последние двадцать пять лет Джеральд Лэнг уделял немного внимания родственникам, а они — соответственно — ему, и всем, вполне очевидно, хотелось понять, каким будет новый глава рода, станет ли он соблюдать сложившиеся традиции.

Немыслимо, думала Канеда, наблюдая за собравшимися, чтобы внешность брата не произвела на них впечатления.

Широкоплечий, светловолосый, красивый, Гарри выглядел истинным Лэнгом.

Трудно было даже представить, что этот молодой человек — англичанин лишь наполовину, ибо его мать была француженкой.

Канеда, напротив, унаследовала черты роскошной красавицы Клементины де Бантом, с которой Джеральд Лэнг познакомился во время поездки по Франции и воспылал к ней страстью, немедленно решив сделать своей женой.

Брак с иностранкой сочли несомненной ошибкой не только Лэнги, но и Бантомы, разъяренные тем, что нищий и — с их точки зрения — ничтожный англичанин убедил Клементину бежать с ним буквально накануне свадьбы с другим человеком.

Графы де Бантом всегда держались надменно.

Впадения в Перигоре на берегах Дордони принадлежали им не одно столетие, а богатству сопутствовало могущество.

Подобно всем французским аристократам они полагали, что и дети их не осквернят чистоту и благородство крови, вступая в брак с представителями не менее знатных родов.

Клементина была обручена с герцогом де Сомаком, человеком много старше ее.

Склонив ее к бегству, Джеральд Лэнг оскорбил не только Бантомов, но и герцога, столь же влиятельного в долине Луары.

Месть за оскорбление приняла характер вендетты, направленной против Джеральда Лэнга и имевшей многочисленные последствия.

Во-первых, вступив в брак с Клементиной, Джеральд обнаружил, что не может более посещать Францию без того, чтобы не быть задержанным по какому-либо вздорному обвинению.

Поначалу ему казалось странным, что простого путешественника могут постоянно препровождать для допроса в ближайшую жандармерию.

Однако он скоро понял, кто стоит за происходящими совпадениями, и неотвратимое преследование не позволяло более ему с женой посещать Париж.

Но похожие мелкие оскорбления приходилось испытывать и в Лондоне: французский посол явно получил от герцога соответствующие указания.

Поэтому было весьма кстати, что Джеральд Лэнг не принадлежал к тем, кто стремился блистать в свете, и вполне довольствовался ролью сельского джентльмена, обществом своей жены и детей, а также — когда представлялась возможность — верховой ездой.

К счастью, он был великолепным наездником, а потому больше ездил на чужих лошадях, чем на собственных.

Сквайры, соседствовавшие с Лэнгами, симпатизировали им и часто предоставляли отцу и сыну своих лошадей для участия в скачках, стипль-чезе[5], кроссе и выездной охоте.

Они никогда бы не отказали и красавице Канеде, однако последние годы она обходилась собственным конем, которого любила больше всех на свете.

Так что Гарри, сделавшись владельцем имения, немедленно прибавил к нему первоклассную конюшню; возможность выезжать на собственных лошадях была для него верхом блаженства.

А открыв двери дома Лэнгстонов на Гросвенор-сквер[6], брат и сестра стали пользоваться неизменным успехом.

Соблюдая приличия, они шесть месяцев выдерживали траур по покойному дяде и лишь потом вихрем ворвались в свет.

Внешность и обаяние Гарри — вкупе с титулом — открывали перед ним любые двери; Канеда пользовалась успехом иного рода, но не меньшим.

Если Гарри внешностью и манерами напоминал своих предков-англичан, то невысокая Канеда была похожа на мать.

По ее темным волосам пробегали таинственные синие огоньки, а огромные глаза в обрамлении длинных темных ресниц притягивали к себе как магнит.

На этом французские черты кончались: голубые, как у брата, глаза, сочетаясь с темными волосами, делали ее очаровательное лицо еще прекраснее. И любой мужчина, раз поглядев на нее, уже не находил спасения.

— Гарри, это немыслимо! — выпалила Канеда вскоре после их появления в Лондоне. — Только сегодня вечером мне сделали три предложения!

— Меня это не удивляет, — ответил Гарри.

Он-то видел, как сестра блистала в тот вечер на балу среди своих ровесниц, казавшихся рядом с ней неуклюжими, косноязычными и застенчивыми.

Ну а в обществе ослепительных, умудренных опытом женщин постарше Канеда заметно отличалась некой особенностью, делавшей ее совершенно неотразимой.

Наверное, секрет заключался в присущей ей живости — в свечении глаз, изгибе губ… Словом, Гарри еще не встречал женщины, столь наполненной жизнью.

Брат и сестра в детстве были необычайно дружны, и эта родственная близость между ними сохранилась до сих пор, а посему Гарри, как друг и покровитель, не торопил Канеду с замужеством.

Пожилые тетушки, сами назначившие себя к ней в компаньонки, уже пытались надавить на него: мол, сестра должна принять одно из перспективных предложений.

— Лорд Уоррингтон, — настаивали они, — чрезвычайно богат, а его дом в Хантингдоншире почти ни в чем не уступает Лэнгстон-парку.

Молчание графа лишь подлило масла в огонь.

— Нам сообщили, — не унимались они, — что Канеда отвергла графа Хедингли, даже не выслушав его предложения. Как можно вести себя столь опрометчиво?

Тирада эта не произвела особого впечатления на Гарри, имевшего собственное мнение о графе Хедингли.

— Канеда может выйти замуж за кого захочет и когда захочет, — ответил он, — и чем больше времени уйдет на это, тем лучше. Я рад видеть ее у себя в доме.

— Ты не вправе ухудшать ее шансы, — дружно запротестовали тетушки, но Гарри только расхохотался.

Что тут поделаешь, если сестра не желает воспринимать всерьез претендентов на ее руку и сердце! Он-то, конечно, понимает, как они разочарованы, а лорд Уоррингтон и вовсе впал в отчаяние.

Впрочем, прежде чем он успел что-то сказать, вошел дворецкий с утренней почтой на серебряном подносе.

— Поклон от мистера Барнетта, милорд. Он решил, что это личная переписка, и не стал вскрывать конверты.

— Благодарю вас, Доусон.

Гарри взял письма, небрежно вскрыл первое и, делая это, заметил, что остальные два — от симпатичных дам, за которыми он ухаживал.

Эти дамы, как он и рассчитывал, обратили внимание на то, что он уже несколько дней не был у них. Гарри удовлетворенно моргнул.

Но то, что вскрытое уже письмо было из Франции, он понял, лишь достав листок из конверта.

К огромному удивлению графа, под впечатляющей виньеткой, которую венчала корона, значился адрес: замок де Бантом.

Канеда встала из-за стопа, чтобы положить себе шампиньонов, запеченных в сметане по-деревенски.

При этом она заметила удивление на лице брата и то необычайное внимание, с каким он читает письмо.

Канеда села за стол, и граф, закончив чтение, протянул ей письмо.

— Не знаю уж, что еще сможет так рассмешить тебя…

— От кого оно?

— И не поверишь, — ответил Гарри, — это письмо от родственников maman! И как они только смеют писать мне по прошествии стольких лет лишь потому, что я унаследовал титул! Воистину хочется плюнуть.

Его возмущение заставило Канеду расхохотаться.

Тем не менее она взяла письмо со стола и принялась с интересом читать.

Оно было написано по-французски, а этим языком она владела так же свободно, как и английским.

Твердая и властная рука писала:

Замок де Бантом Мой дорогой внук,

С огромным удовольствием мы узнали, что Вы унаследовали графство Лэнгстонское и теперь являетесь главой столь достойного рода.

Полагаем, интересы обоих семейств требуют, чтобы взаимное молчание прекратилось и Бы познакомились не только с самыми старшими из Ваших родственников, мною и дедом, но и с кузенами Элен и Арманом, которые страстно желают посетить Англию.

Восемнадцатилетней Элен пора быть представленной ее величеству королеве, а Арману необходимо посетить прием у принца Уэльского. Конечно, они были бы счастливы заручиться Вашей поддержкой.

Однако прежде нам хотелось бы пригласить Бас во Францию, чтобы Вы могли встретиться с ныне живущими членами знаменитого исторического семейства Бантомов, к которому имеете честь принадлежать.

Без сомнения, мы будем в восторге, если Бы прибудете вместе с сестрой. Мы сделаем все возможное, чтобы визит был для Бас приятным во всех отношениях.

Пребываю в ожидании Вашего согласия. Ваша бабушка, с которой Вы, к сожалению, не встречались,

Евгения де Бантом.

Канеда отложила письмо.

— Ты прав, Гарри. Невозможно поверить! — вздохнув, сказала она. — Maman столько лет даже не существовала для неё. Как смеет теперь эта старая дама писать нам такие письма! Никогда не слыхала о чем-либо подобном.

— Не спорю, на мой взгляд, это наглая выходка! — воскликнул Гарри.

— Mаmаn говорила мне, — негромко сказала Канеда, — когда ты родился, она написала об этом матери, надеясь, что та обрадуется.

— Могу сказать, чем это закончилось. Ответа так и не последовало.

— Хуже того, письмо вернулось не вскрытым.

— Ну, этого следовало ожидать. Тогда как же они смеют писать нам, когда наши обстоятельства переменились? Не сомневаюсь, что если бы, уезжая с maman, отец наш был графом, они простили бы свою дочь за то, что она обманула надежды герцога.

— Ненавижу их! — вскричала Канеда. — Иногда maman рассказывала мне о своем детстве, и я замечала, как тоскует она по дому, как хочется ей вновь увидеть друзей и родную Дордонь.

— Знаю, — кивнул Гарри, — она любила отчие края.

— Она часто говорила нам о реке и о замках, которые придают ей совершенно сказочный вид. Все это было настолько романтично, что мне тоже хотелось туда. Но поскольку papa нельзя было ехать во Францию, я даже не мечтала об этом.

— Виноват проклятый герцог, — ответил Гарри. — Когда papa, посещавший Францию с самого детства, обнаружил, что более не может бывать в любимой стране, он был страшно обескуражен.

Канеда вздохнула.

— Родители, конечно, дорого заплатили за свое бегство, однако явно не сожалели об этом.

— Конечно же, нет, — согласился Гарри. — Я просто не видел более счастливой пары, чем papa и maman; остается только мечтать, чтобы нам столь же повезло в браке.

— Именно так считаю и я, — проговорила Канеда, — поэтому ты наверняка поймешь что бы там ни говорила тетя Энн, что я не могу выйти за лорда Уоррингтона, как, впрочем, и за любого другого молодого дурачка, который не может придумать ничего лучшего, чем лезть ко мне с поцелуями!

Гарри расхохотался.

— Ты должна быть польщена.

— Вот еще! — вспыхнула Канеда. — Я выйду замуж только за мужчину, совершенно не похожего на тех, с кем случалось знакомиться до сих пор.

— Извести меня, когда ты найдешь такого, — сказал Гарри. — Не забывай: тетушки постоянно жалуются, что ты даешь пищу для пересудов.

Канеда передернула плечиками откровенно на французский манер.

— Ну что я могу поделать, если они все влюбляются в меня, — возразила она. — Да, вчера вечером тетя Энн была вне себя из-за того, что я слишком задержалась в консерватории. Но я просто не представляю, каким образом можно было без посторонней помощи избавиться от ухаживаний лорда Уоррингтона.

— Должен ли я напомнить ему, как следует вести себя? — спросил Гарри.

— Едва ли это поможет. Какая скука… Он повсюду увязывается за мной как пес. А не уехать ли нам из Лондона — подальше от него?

— И что же ты предлагаешь — возвратиться в Лэнгстон-парк или съездить во Францию?

Канеда не ответила, и он воскликнул:

— Ну нет! Уж к этой земле я и ногой не прикоснусь, разве только для того, чтобы сказать своим деду и бабке, да и всем остальным Бантомам, что я о них обо всех думаю — до последнего слова! Как смели они третировать maman, — гневно продолжал Гарри, — обращаясь с ней как с прокаженной! Да и герцог хорош… Даже считая себя оскорбленным, он не имел права устраивать papa подобную экзекуцию и в Париже, и в Лондоне. Мне бы хотелось расплатиться с ним той же монетой.

— Он наверняка уже скончался, — предположила Канеда. — Герцог был много старше maman и решил жениться на ней после кончины первой жены, чтобы молодая женщина наплодила ему побольше детей.

— У таких, как он, лишь одно это на уме, — с презрением в голосе сказал Гарри. — Пусть только его сын или любой наследник титула посмеет явиться в Англию, я найду способ расквитаться с ним.

Канеда глядела на письмо, как бы заново читая его. И вдруг воскликнула:

— Гарри, а у меня идея!

— Какая?

— По-моему, я могу принять это предложение и отправиться во Францию.

— А ты не сошла вдруг с ума? — поинтересовался граф; — С какой это стати ты поедешь туда после всего, что вытерпела maman?

— Я собираюсь это сделать именно потому, что они так обошлись с maman, и преподать всем урок.

— Не понимаю. Что же ты намерена делать?

— На прошлой неделе я кое-что услышала на приеме, — задумчиво сказала Канеда. — Тогда я не обратила на это внимания, и надо бы еще уточнить, но у меня такое ощущение, что те, кто живет возле Дордони, сейчас несут большие убытки.

Брат с интересом посмотрел на нее.

— Ты предполагаешь, что графы де Бантом могли разориться?

— Не знаю… Но этот факт проливает свет на их решение помириться. Потом они, возможно, захотят, чтобы кузина Элен вышла за англичанина.

— Не верю своим ушам! Это уж слишком! — пробормотал Гарри. — Но если им нужно именно это, тогда ты, вне всякого сомнения, откажешься помогать им.

— Глупый, я не собираюсь этого делать! — заверила его Канеда. — Если я и поеду к Бантомам, то не как обычная родственница, а как педи Канеда, богатая и блестящая, и, когда они переполнятся завистью, дам понять, что не протяну и пальца, чтобы помочь им.

— Похоже, это неплохая идея, если они действительно переживают трудные времена, — согласился Гарри. — Судя по словам maman, они люди богатые и влиятельные, а виноградники — это неисчерпаемая золотая кладовая.

— Я знаю об этом. Но что, если сбор винограда упал? Что тогда с ними будет?

— Возможно, ты и права. Однако мой тебе совет — лучше оставайся дома. Во Францию я не поехал бы даже ради того, чтобы избавиться от Уоррингтона.

— А что тут особенного, — мечтательно произнесла Канеда. — Я всегда хотела повидать родину maman, с которой меня связывает и половина собственной крови.

Гарри не отвечал, а посему она продолжала излагать свои доводы:

— Я прочитываю все книги о Франции, которые только попадаются мне; трудно выразить словами, как я хочу в Париж, но еще больше мне хочется посетить те края, о которых рассказывала мне maman: прежде всего, конечно, Дордонь, в которой она родилась, а потом уже долину Луары, где она могла .бы жить, выйдя замуж за герцога.

— Она много рассказывала о нем, — напомнил Гарри, — о его огромном замке, о других чудесных замках — Шенонсо, Шамборе, Шомоне и, разумеется, Сомак, где она и жила бы, окруженная всем подобающим герцогине великолепием.

— Давай съездим туда, — вдруг попросила Канеда. — Теперь мы можем насытиться тем, что всегда хотели увидеть, заодно отомстить Бантомам, ну а если удастся, и герцогу де Сомаку.

— И оставить все это? — возмутился Гарри. — Ты бредишь! Неужели ты считаешь, что я сейчас способен оставить Лэнгстон-парк и лондонское веселье?

Канеда улыбнулась.

— Не сомневаюсь, что она просто очаровательна.

Гарри ответил ухмылкой.

— Именно так. И заверяю тебя, если я уеду, на мое место найдется достаточно претендентов.

— Ну тогда я могла бы… могла бы поехать во Францию одна, — задумчиво промолвила Канеда.

— Ты не сделаешь ничего подобного! — вспыхнул брат. — Тебе не хуже меня известно, что ты не можешь ехать без подобающего сопровождения.

— Я этого не предлагаю, — успокоила его Канеда. — Раз ты не поедешь со мной, я знаю, кто согласится сопровождать меня, если я попрошу.

— Кто же это?

— Мадам де Гокур.

После недолгого молчания Гарри сказал:

— Не сомневаюсь, что, если мы оплатим все расходы, она поедет куда угодно. Но, откровенно говоря, Канеда, я считаю твою идею безумной! Давай-ка лучше порвем письмо, и пусть себе гадают, получили мы его или нет; во всяком случае, какое-то время подержим их на крючке. А если эти проклятые кузены явятся сюда, — добавил он, — клянусь, я сделаю все возможное, чтобы их визит закончился фиаско.

— Едва ли ты добьешься успеха, — заметила Канеда. — Я предлагаю более тонкий и умный способ, адекватный тому, как поступили Бантомы с maman после ее бегства. У нее ведь были даже кое-какие собственные средства, однако ее отец с помощью адвокатов устроил так, чтобы она могла пользоваться деньгами лишь на территории Франции. Решение незаконное, но у papa не было денег, чтобы оспорить его в суде.

— Итак, они практически обокрали maman, и их не мучили угрызения совести все эти годы. Я согласен с тобой: Бантомы достойны презрения. Однако зачем же насиловать себя, встречаясь с ними?

— Я хочу отомстить им не меньше, чем ты, если не больше, — убежденно сказала Канеда, — и неплохо бы заодно добраться до герцога. Он мертв, но его состояние наверняка унаследовал сын — если у него был таковой. Быть может, мне как-нибудь удастся унизить его.

— Лучше бы ты наслаждалась жизнью в Англии.

— Но мое отсутствие не будет продолжительным, — заверила брата Канеда. — Могу ли я воспользоваться твоей яхтой?

Гарри воздел к небу руки, хотя этот жест не вполне отвечал английским традициям.

— Я еще не видел ее, но она полностью в твоем распоряжении.

— Спасибо, дорогой. Надеюсь, судно Окажется достаточно вместительным. Я возьму с собой лошадей дня коляски, а также верховых коней и, конечно же, Ариэля.

— Что ж, ради Бога! — воскликнул Гарри. — Но я снова напоминаю тебе, что считаю эту идею безумной. Кроме того, без подобающей компаньонки ты не сделаешь и шагу за пределы этого дома. То есть, если мадам де Гокур скажет «нет», будет по ее слову.

— Ну, мадам де Гокур не может не согласиться, — возразила Канеда. — Я свяжусь с ней сегодня же утром. Теперь, когда дни ее блеска миновали и умер муж, прежде бывший французским посланником, она обитает в крохотном и неуютном доме в нефешенебельной части Лондона.

— Мадам знала маму и любила ее, — заметил Гарри. — Поэтому я могу доверить ей тебя.

Канеда промолчала, но в глубине ее синих глаз загорелись шаловливые огоньки, которых брат заметить не мог.

Дом мадам де Гокур, крошечный и несколько запущенный, прятался на узенькой улочке в стороне от модной площади.

Француженка была много моложе своего мужа-посланника. Теперь, едва перевалив за пятьдесят, она могла лишь скорбеть о судьбе, низвергнувшей ее с блистательных высот светской жизни на низменный пятачок, где была обречена на прозябание.

Дочь ее, однако, вышла за англичанина, а младший сын заканчивал образование в Оксфорде, поэтому мадам предпочла находиться возле них в Англии, а не возвратиться на родину.

Клементину де Бантом она знала с самого детства и всегда испытывала к ней нескрываемое сочувствие.

— Какая несправедливость! — говорила она с негодованием. — Неужели твой муж не принадлежит к известному роду? И хотя у него нет денег, ты, ma cherie [7] отдав ему сердце, обратно его уже не заберешь.

— Ты права, — улыбнулась Клементина Лэнг. — Я люблю Джеральда и считаю себя счастливейшей из женщин. Но иногда, Ивонна, иногда мне хочется слышать французскую речь, есть французские блюда, видеть перед собой реку, синюю, как небо над головой; лицезреть эти виноградники и ущелья, в которых, как мне казалось в детстве, обитали доисторические животные!

Мадам де Гокур усмехнулась:

— Я понимаю тебя. Однако у тебя есть муж и двое очаровательных детей.

— Только не думай, что я хоть раз пожалела о том, что убежала с Джеральдом, — заметила Клементина. — Это был самый счастливый и удачный день в моей жизни, но я не могу простить герцога де Сомака за его отношение к Джеральду.

— Да, — сказала мадам де Гокур, — герцог поступил зло и жестоко, однако он был очень странным человеком.

Мадам вдруг показалось, что прошлое вернулось и перед ней в крошечной гостиной сидит не Канеда со своими вопросами, а Клементина.

— Расскажите мне, пожалуйста, о герцоге де Сомаке, мадам, — попросила Канеда.

— Mon Dieu![8] Что это вы вспомнили о нем, моя милая! А я думала, будто вы явились поведать мне о своих успехах в Веаu Моnde. Все только и говорят о вас, о вашей красоте, интеллекте и очаровании. Ну а по Гарри дамы просто сходят с ума.

— Я это знаю, — ответила Канеда, — нынешняя жизнь кажется нам чрезвычайно увлекательной после деревенской тишины. Но, прошу вас, мадам, ответьте на мой вопрос.

— И что вы хотите от меня услышать?

— Расскажите мне о старике… который так жестоко обошелся с papa.

— Ох, он скончался, и, должна сказать, оплакивали его немногие. Надеюсь, вы знаете, что он хотел жениться на вашей матери, потому что жена, от которой у него был единственный сын, много-много лет болела; в свои без малого шестьдесят он решил завести новую семью — на случай, если что-нибудь случится с его наследником.

— А что с ним произошло?

— Ничего. Сейчас он и является герцогом де Сомаком, и, если я не ошибаюсь, ему тридцать два или тридцать три года.

— Надеюсь, он пребывает в добром здравии? — с горечью произнесла Канеда.

— Он-то? Конечно!

— А почему вы так говорите?

— Потому что с ним приключилась довольно грустная история. Жена его сошла с ума вскоре после свадьбы. Он был тогда очень молод, точнее говоря, только что достиг совершеннолетия.

— Сошла с ума, — повторила Канеда, и в голосе ее послышалась нотка удовлетворения.

— Ну конечно, все это скрыли, что нередко случается во Франции, — с укоризной сказала мадам де Гокур, — но старому герцогу было больно сознавать, что невестка не способна родить… даже единственного ребенка.

— Эта боль восхищает меня! — заявила Канеда.

— На мой взгляд, и нынешний герцог — человек очень странный. — Мадам де Гокур, казалось, была поглощена какими-то своими мыслями.

— В каком смысле?

— Ну, естественно, расстроенный состоянием жены, он перестал бывать в свете и заперся в своем замке на берегу Луары. Он содержит школу верховой езды — ради собственного удовольствия, кроме того, там готовят лошадей для кавалерии.

— Школу верховой езды! — воскликнула Канеда.

— Насколько я понимаю, он даже прославился в своих краях, — продолжала мадам де Гокур. — Генерал Буржейль, когда я последний раз видела его, упомянул о ней и все нахваливал лошадей, полученных его офицерами из конюшни де Сомака.

Канеда притихла на мгновение, а потом достала из сумочки письмо, которое Гарри получил из замка де Бантом, и передала его мадам де Гокур.

— Прочтите это.

Мадам приняла листок и, вооружившись элегантнейшим лорнетом, внимательно прочитала письмо.

— Это необыкновенно! — вскричала она. — Это просто необыкновенно! Ваш брат, разумеется, совершенно не был готов к чему-нибудь подобному.

— Вот именно! — подтвердила Канеда. — Так же, как и я.

И, не в силах сдержаться, с раздражением добавила:

— Как смеют они обращаться к нам лишь потому, что Гарри унаследовал титул и стал важной персоной! Почему нас не приглашали, пока maman была жива? Вы знаете, что она была не из обидчивых. Она почла бы за счастье простить всех.

Голос Канеды чуть дрогнул, в нем слышалась обида дочери за свою мать, навсегда отлученную от родных и близких.

— Прошлого не поправить, ma cherie, — негромко сказала мадам де Гокур. — Но если вы с братом сумеете погасить вражду, то наверняка сумеете порадовать этих людей перед смертью.

— Радовать их? — возмутилась Канеда. — Я ненавижу этих людей, и Гарри тоже их ненавидит! Но я придумала, как заставить их раскаяться и устыдиться за содеянное.

Мадам де Гокур опустила лорнет и с изумлением посмотрела на Канеду.

— О чем вы, моя милая? — спросила она. — Что вы предлагаете?

— Прежде всего, — сказала Канеда, — я хочу, чтобы вы ответили мне, почему они пишут нам именно в данный момент, если при этом не учитывать, что Гарри приобрел некоторое влияние в Англии.

Уловив явное смятение собеседницы, Канеда настойчиво произнесла:

— Я хочу слышать правду, мадам. Я чувствую, что за этим письмом кроется кое-что, и хочу все понять.

— Конечно, я не могу быть полностью уверена, — спустя мгновение неторопливо сказала мадам, — но поговаривают, будто в Дордони дела идут плохо.

— Какие дела?

— Во-первых, случился неурожай, и друзья мои утверждают, что местная пшеница не способна конкурировать с дешевой, привезенной из Америки и сбившей цену на зерно во всей Франции.

Она смолкла, и Канеда, всматривавшаяся в ее лицо, спросила:.

— А еще?

Ей вдруг показалось, что мадам де Гокур просто не желает раскрывать всю правду. Однако ответ не заставил себя долго ждать.

— Говорят — хотя пока это всего лишь слух, — что в их краях свирепствует филлоксера[9].

— Филлоксера! — воскликнула Канеда.

Она б не была настоящей дочерью своей матери, если бы не знала кое-чего о том, как выращивают виноград; в иные дни Клементина де Бантом успевала соприкоснуться с важным для всей Франции производством.

Джеральд Лэнг высоко ценил французские вина и научил своих детей разбираться в них, а мать объяснила им, что самые знаменитые происходят из Дордони.

Филлоксера, как было известно Канеде, представляла собой величайшее несчастье, способное обрушиться на виноградник; мошка эта вызывала не меньший страх, чем чума.

Болезнь завезли из Америки с зараженными саженцами в начале 1860-х годов.

Клементина Лэнг прочла о случившемся в газетах, и членам ее семьи нетрудно было понять, насколько трагично она воспринимает ситуацию.

Суть происходящего объясняли ей французские газеты, получаемые от друзей-англичан, посещавших Францию, и от французов, знавших, как она ценит подобные знаки внимания.

Пораженные филлоксерой лозы сбрасывали листву и погибали; ну а совсем недавно было сделано открытие, что тля поражает и корни.

Самым ужасным являлось то, что, когда погибшие растения выкапывали, насекомые успевали перебраться на другие, пока еще без всяких признаков заражения.

— Это очень, очень опасное заболевание винограда, — сказала ей мать, обобщив прочитанную информацию.

— Что нам с того? — с горечью произнес отец. — Ведь мы лишены возможности увидеть эти лозы. Впрочем, по милости Господней в Англии еще хватает доброго бургундского и кларета.

Клементина тогда ничего не сказала, но Канеда, отлично понимавшая мать, заметила, что та — при всей нелепости подобной патетики после долгих лет изгнания — до сих пор волнуется за достояние своей семьи, за виноградники, на которых оно зиждилось.

Втайне Канеда подумывала, что, познав бедность, как ее мать и отец, родственники кое-что поймут; и вот сейчас слова мадам де Гокур подтверждали, что именно так и случилось.

— Вы хотите сказать, — возвысив голос, сказала Канеда, — что надменный граф де Бантом, мой дед, нуждается в нашей с Гарри помощи, чтобы вывести в свет своих внуков?

— Я вполне понимаю вашу обиду, Канеда, — негромко произнесла мадам де Гокур, — и помню, как страдала ваша мать оттого, что была разлучена со своими родственниками. У нас во Франции принято держаться своих, и семья означает многое для каждого из нас.

Чуточку помедлив, она продолжала:

— Хотя я и не знала более счастливой в браке женщины, нежели ваша мать, все-таки иногда мне казалось, что часть ее души тоскует по родителям, братьям и сестрам и, конечно, по их детям; они в какой-то степени и ваши родственники.

Она вновь умолкла.

— Де Бантомы — род многочисленный, и, я думаю, они понравятся вам, а вы им.

— Они увидят во мне лишь ангела мести, — пообещала Канеда, — и для осуществления моих планов мне понадобится ваша помощь, миледи.

— Моя помощь? — удивилась мадам де Гокур.

— Все очень просто. Я хочу, чтобы вы посетили Францию вместе со мной.

Внезапный огонек, вспыхнувший в глазах француженки, означал, что отказа не будет.

— Мадам, — добавила Канеда, — я намерена преподать урок не только де Бантомам, но — если удастся — герцогу де Сомаку… да такой, чтобы навсегда запомнил.

Глава 2

Под раздутыми ветром парусами «Чайка» неторопливо направлялась в порт Сен-Казера.

Канеда была на палубе с самого рассвета, когда они проходили остров Бепь-Иль.

Она ощущала такое волнение, что буквально не могла уснуть после отплытия из Фолкстона, где покойный граф держал у причала свою яхту, чтобы в любое время можно было переправиться через Канал (Английский канал (у нас чаще называется проливом Ла-Манш).

Она не сомневалась, что Гарри скоро и сам воспользуется новой игрушкой; пока же он окунулся в многочисленные развлечения, которые мог себе позволить благодаря столь внезапно приобретенному состоянию. Так что первой довелось увидеть и опробовать «Чайку» его сестре.

Покойный дядя заказал яхту всего лишь за три года до смерти, поэтому судно было построено по последнему слову техники. К восторгу Канеды, в трюмах хватило места для нужного количества лошадей и дорожной кареты.

Она слегка опасалась, что бурные волны могут испугать лошадей, в особенности Ариэля, но распоряжавшийся всем Бен успокаивал ее.

— А енто оставьте мне, мисс Канеда… то исть м'леди. Кони будут в порядке, я пригляжу.

Канеда знала, что ничего плохого не случится: Бен был истинным волшебником не только в обучении лошадей, но и в уходе за ними.

Ей сровнялось четырнадцать, когда, влетев в кабинет отца, она объявила, что в расположенный неподалеку — в паре миль от их имения — ярмарочный городок вот-вот нагрянет цирк.

— Papa, мы должны побывать там! Обязательно своди меня в цирк! — Глаза у Канеды блестели.

— Терпеть не могу, когда животных держат в неволе, — пытался отговорить ее Джеральд Лэнг.

— Дикие звери меня не интересуют, — ответила Канеда. — Но на афише написано. что у них есть лошадь, понимающая буквально каждое слово! Это же самое умное животное в мире.

Лицо Джеральда Лэнга выражало известный скептицизм, однако Канеда настаивала, и он обещал сводить ее на представление.

Он абсолютно не сомневался, что в напоминающем винегрет представлении будут несколько убогих лошадей и пара клоунов — не слишком забавных; шталмейстер, он же владелец цирка, привыкший топить в вине финансовые трудности; ну а если им очень повезет, к этой компании добавится парочка акробатов.

Так как Гарри находился в школе, то для Канеды, лишенной каких бы то ни было развлечений в сельской глуши, бродячая труппа значила ничуть не меньше, чем лондонский цирк Эшпи.

Клементина Лэнг сказала, что у нее слишком много домашних дел, и отец с дочерью отправились вдвоем.

Ехали они в старомодном кабриолете, которым Джеральд Лэнг управлял умело, даже с шиком, и Канеда уже в который раз подумала, что отцу более импонировал бы современный фаэтон с парой или даже четверкой великолепных лошадей.

Они же могли себе позволить только кабриолет, но Канеда так радовалась обществу отца, что на прочее не обращала внимания.

Они добрались до городка, и тотчас их взорам предстала рыночная площадь, где фермерские жены предлагали свой обычный товар, а городской люд раздумывал, что предпочесть: старуху наседку, годную только для варки, или жирного и более дорогого цыпленка, которого можно зажарить.

Здесь в изобилии было все, что душе угодно: деревенская репа, свекла, капуста, кружки золотого масла, соты с медом и — в любое время года — зайцы или кролики, угодившие в силки и ловушки.

Но рыночная площадь в самом центре города не интересовала Канеду. Затаив дыхание, она ждала, когда отец повернет к полю у реки, на котором расположился цирк.

Усыпанную опилками арену покрывал большой шатер, пропускавший воду во время дождя; арену окружали ряды шатких скамей.

Пропутешествовав без всякой починки много месяцев, они вполне могли в самый неожиданный момент рассыпаться под зрителями.

Заиграл оркестр, шталмейстер в красном сюртуке и цилиндре щелкал длинным кнутом, с пафосом представляя актеров почтенной публике, состоявшей в основном из заранее восхищенных детей, нескольких работников с ферм и хихикающих девиц.

Первый номер, на взгляд Джеральда Лэнга, был вполне ординарным: четыре серых коня с перьями на уздечках возили по кругу наездниц.

И лошади, и наездницы казались ему одинаково старыми, а чтобы задрать под балетной пачкой ногу повыше, крепко держась за луку седла, не требовалось особого мастерства.

Однако на личике Канеды была написана такая радость, что Джеральд Лэнг помалкивал и больше глядел на дочь, чем на представление.

Клоуны смешили ее, а от трюков акробатов захватывало дух.

Наконец шталмейстер провозгласил:

— А теперь, леди и джентльмены, вы увидите самую необыкновенную, истинно удивительную, умнейшую лошадь на свете. Ее зовут Юноной, и она понимает каждое сказанное ей слово. Еще она умеет плясать — такого я не припомню за всю мою долгую жизнь.

Под аплодисменты толпы Юнона появилась на арене.

Вороная кобыла с белой звездочкой на лбу, с точки зрения Джеральда Лэнга, прежде действительно была хороша, однако теперь явно проступали признаки старости.

У невысокого жокея, выступавшего с ней, было уродливое и дерзкое лицо, но оно преображалось, когда на нем восходила обезоруживающая улыбка и искрились весельем глаза. Лошадь под его руками казалась тонким музыкальным инструментом.

Сперва Юнона кружила в вальсе под звуки оркестра, потом танцевала польку, только что вошедшую в моду. Еще она ходила на задних ногах и отвечала на вопросы, утвердительно или отрицательно покачивая головой.

Наконец вокруг арены расставили барьеры, и Юнона перепархивала через них с таким изяществом, что Канеда замирала от восторга.

Шумные аплодисменты, раздававшиеся под сенью шатра, заставили наездника повторить номер, и он послал лошадь вперед… Она буквально парила над барьерами.

Но вдруг — на самом последнем прыжке — лошадь оторвалась от земли, как-то дернулась на лету и, прежде чем кто-либо смог понять, что происходит, мешком рухнула на землю.

Послышались женские крики, охнули даже мужчины, а Канеда вцепилась в руку отца.

— Papa, что случилось?

— По-видимому, сердце отказало, — ответил Джеральд Лэнг.

— О, она не должна умереть! — вскричала Канеда. — Прошу тебя, papa, сделай что-нибудь! Такая прекрасная лошадь не может умереть подобным образом.

Джеральд Лэнг всей душой разделял чувства дочери и вместе с ней немедленно направился в заднюю часть шатра, куда оттащили кобылу под шутки клоунов, пытавшихся сгладить впечатление от трагедии.

Лэнг и Канеда застали невысокого жокея в обществе одного или двух конюхов; увы, с первого взгляда было ясно, что вороной уже ничем не помочь.

Юнона погибла, как и предположил Джеральд Лэнг, оттого, что отказало сердце.

Канеда нагнулась над лошадью и увидел ла по другую сторону от нее наездника в алом с золотом кафтане.

Тот плакал не стыдясь; слезы текли по уродливому, изборожденному морщинами лицу; в каждом жесте его проступало отчаяние.

— Мне очень жаль, — негромко проговорила Канеда.

— Какая же это была коняга!

— Давно она у вас?

— Десять лет, мисс, — ответил циркач. — Я начал возиться с ей ишо у первого хозяина. А потом он умер и отдал кобылу мне. Так што моя была она, моя собственная.

— Я понимаю, что вы сейчас испытываете. Я искренне сочувствую вам.

— Могу кое-што показать вам, мисс, если пойдете со мной, — сказал циркач.

— Да, конечно.

Мужчина поднялся на ноги, Канеда тоже, и только сейчас она заметила, что отец стоит возле нее.

— Papa, он хочет кое-что показать нам, — сказала она, беря его за руку.

Джеральд Лэнг молча кивнул. Они последовали за нарядным жокеем к ветхой палатке, в которой находились все работавшие в цирке лошади. Серых уже привязали к жердям, но султанов с уздечек не сняли — лошади должны были выступить в заключительном параде. Однако один угол шатра как бы отгородили от прочих, и Канеда заметила в нем какое-то движение, лишь когда жокей зашел внутрь.

Она сразу поняла, что именно ей хотели показать: перед ней оказался шести — или семинедельный жеребенок, тем не менее обнаруживающий признаки материнской породы.

Конек ткнулся в нее черным носом, Канеда погладила его по шее и услышала голос отца.

— Что же ты теперь собираешься делать?

— Не знаю, сэр, не знаю, во в чем дело-то, — отвечал коротышка. — Юнона, она кормила меня, так сказать. Да, теперь пройдет еще год-другой, прежде чем я сумею что-то сделать из Ариэля, да и тогда он будет ишо слишком мал, чтобы заинтересовать какой-нибудь цирк.

В голосе его слышались одновременно беспомощность и безнадежность, и Канеда тотчас поняла, чего хочет.

Она распрямилась, подошла поближе к отцу и, положив ладонь на его руку, посмотрела вверх полными мольбы глазами.

— Ну пожалуйста… papa.

Она, конечно же, знала, что они не в состоянии позволить себе подобное приобретение, однако интуитивно чувствовала, что оно доставит удовольствие не только ей, но и отцу, и потому повторила:

— Ну пожалуйста…

Джеральд Лэнг помнил, что старый конюх, ходивший за его лошадьми после женитьбы, совсем одряхлел и уже не справлялся с делами.

Более всего его смущала сумма, которую мог запросить новый работник, хотя они с женой и подумывали о том, чтобы назначить старику пенсию и взять на его место кого-нибудь помоложе.

Тем не менее он не осмелился отказать дочери, понимая, чем мог бы стать для нее жеребенок: он помог бы не так остро ощущать однообразие сельской жизни и длительные отлучки Гарри.

— Ну, какое-то время, — сказал он, обращаясь к человеку, по-прежнему не замечавшему слез на своем лице, — какое-то время вы с Ариэлем можете находиться у меня на конюшне. Пока вам не удастся пережить потерю Юноны и обдумать планы на будущее.

— Взаправду, сэр?

— Действительно. Мы будем ждать вас — сегодня к вечеру или завтра с утра.

На лице коротышки проступили неподдельное облегчение и благодарность.

— Меня зовут Бен, сэр, и вашей доброты я не забуду.

Лишь когда они покинули цирк, тщательно объяснив Бену, как добраться до поместья, Канеда, волнуясь, спросила:

— Как ты думаешь, он придет? А если он захочет остаться в цирке?

— Мне кажется, этого не случится.

— Мне тоже. Я сама буду приглядывать за Ариэлем, чтобы у Бена было больше времени для других лошадей.

— Конечно, — согласился отец. — Это было условием нашей сделки.

— Спасибо тебе, спасибо. — Канеда прижалась щекой к его руке. — Смогу ли я когда-нибудь отблагодарить тебя за доброту?

— Я вот пытаюсь угадать, как отнесется К этому твоя мать, — не без озабоченности в голосе сказал Джеральд Лэнг.

Клементина поняла их.

Она не могла видеть людских страданий и, когда Канеда описала ей слезы, которые видена на лице Бена, тут же решила, что муж и дочь поступили правильно, предложив свою помощь.

Бен привел Ариэля без цирковой одежды он казался абсолютно незнакомым и ничтожным человеком.

Но при столь невысоком росте в нем вскоре обнаружилась недюжинная сила. Он как будто вовсе не уставал, непрерывно работая.

Джеральд Лэнг никогда прежде не видел своих лошадей в таком идеальном состоянии; лучшего ухода не могло быть и в самых великолепных конюшнях Англии.

Более того, Бен с самого начала устроился так основательно, словно прожил у Лэнгов целую жизнь.

Ну а что касается Ариэля, то Канеда уже исчерпала весь словарный запас обращенных к нему ласковых слов.

За первый год жизни он превратился из трогательного жеребенка в красавца с точеной головой и превосходным телом, как будто из полированного черного дерева.

Конь рос и рос, и, когда достиг двухлетнего возраста, они с Канедой стали местной достопримечательностью: крохотная очаровательная наездница управляла огромным вороным жеребцом, казавшимся слишком норовистым для ее ручек.

Но удивительнее всего было то, что с самой первой своей встречи Бен и Канеда начали учить Ариэля тем трюкам, которые сделали из Юноны необыкновенную лошадь.

И не только трюкам.

Ариэль был покорен Канеде и Вену, и оба они соревновались, выдумывая для него новые фокусы, но добивались своего не побоями или страхом, а любовью.

Иногда Канеде казалось, что и Ариэль помогает им собственной фантазией и понимает ее мысли еще до того, как она успевает произнести их вслух.

— Он понимает, ом все понимает! — говорила она Бену.

— Животные, мисс Канеда, — отвечал тот, почесывая голову, — они будут поумнее многих людей, особенно такие кони. как Ариэпь и Юнона.

Коротышка все еще любил Юнону, и Канеда подозревала, что конюх по ночам продолжает оплакивать свою лошадь.

Поэтому ома чувствовала себя виноватой, замечая, что Ариэль предпочитает ее Бену; получалось, что она как бы отбирает у жокея еще одного коня.

Но Бен успокоил ее. Однажды Канеда спросила:

— Бен, тебе хорошо здесь? Правда, ты никогда не покинешь нас?

В голосе ее звучало легкое беспокойство: а вдруг Бен предпочтет вернуться к бродячей жизни? Тогда разлука с Ариэлем разорвет её сердце.

— Мине хорошо, мисс Канеда; ваши отец и мать и вы тоже обращаетесь со мной как с родным. У нас с Ариэлем теперь есть дом, а большего не нужно ни одному человеку.

Когда Канеда поведала матери о своем разговоре с Беном, та сказала:

— Бен очень милый и хороший человек. Нельзя понимать лошадей, как он их понимает, и быть негодяем. Животные, особенно кони, лучше людей чувствуют, каков человек душой. Именно Бен решал, каких лошадей, конюхов и наездников брать во Францию.

Гарри, воспринимавший Бена как своего родственника, отвел его в сторону.

— Ты уж приглядывай за ее светлостью, — попросил он, — чтобы с ней не случилось ничего плохого.

— Будет исполнено, м'лорд, — пообещал Бен.

— Я не одобряю этой сумасшедшей поездки, — продолжал Гарри, — но она так решила, и мне пришлось согласиться. Но если что-нибудь сложится не так, как надо, немедленно возвращайтесь домой. Ты понял меня, Бен?

— Конечно, м'лорд. И с ее светлостью ничего не случится, пока я рядом.

— Верю тебе, Бен. — Гарри опустил руку на плечо коротышки.

Яхта под парусами медленно, но уверенно направлялась в гавань.

— Вот и все, Бен, — сказала Канеда радостно, когда Бен подошел к ней.

— Да, м'леди, готово. А что будет дальше? — Мы выгрузим лошадей и экипаж и, как только все будет готово, отправимся в Нант, где и проведем сегодняшнюю ночь.

— Очень хорошо, м'леди.

— Мае ждет дорога — если не сегодня, так завтра. — Она улыбнулась.

— Ариэль соскучился по доброму галопу, м'леди, то-то ноги разомнет, не то онемели.

— А с ним все в порядке? — встревожилась Канеда.

— Уж кто в порядке, так это он. Незачем беспокоиться, м'леди. Лошади прекрасно переносят трудности, если их не пугать.

Канеда знала, что ни одна из ее лошадей не испугалась морских волн, потому что Бен был рядом и успокаивал их.

Она не сомневалась, что он даже ночевал с ними внизу, и снова порадовалась, что ей удивительно повезло с Беном. Словно бы уловив ее мысли, ом сказал:

— Не стоит беспокоиться, м'леди, все отлично. Вам остается только наслаждаться жизнью.

Она была более чем готова последовать совету конюха.

Франция, которую она видела из экипажа, сидя рядом с мадам де Гокур, полностью соответствовала ее ожиданиям.

Широкие открытые просторы, зеленые берега Луары, а впереди башни и шпили Нанта.

Остановились они в старинной гостинице, где после ужина, оказавшегося гастрономическим шедевром, их уложили спать на перины из мягчайшего гусиного пуха.

Знатные гости и пышная свита произвели исключительное впечатление на хозяина и его необъятную супругу.

Когда мадам де Гокур и Канеда отобедали в уютном кабинете и хозяин гостиницы с поклоном удалился, мадам наконец спросила:

— Ну, ma cherie, теперь ты во Франции, но ты еще не объяснила мне, почему мы высадились в Сен-Назере, а не в Бордо. Мне кажется, нам следовало высадиться в устье Дордони, а не Луары.

Канеда слегка усмехнулась, и мадам де Гокур тотчас поняла, что девушка что-то замыслила.

— Видишь ли, Канеда, я получила от Гарри наставления строго приглядывать за тобой. Ты не хуже меня знаешь, что нам ведено недолго погостить у твоих деда и бабки и побыстрее возвращаться домой. Поэтому я снова спрашиваю тебя: почему мы здесь?

— У меня есть некий план, мадам; однако мне не хотелось бы говорить о нем — на .случай, если у меня ничего не получится. А пока я умоляю вас, не расспрашивайте меня. Позвольте мне самой сыграть свою партию.

Мадам де Гокур рассмеялась:

— Я прекрасно понимаю, Канеда, ты что-то задумала. И поскольку мне остается лишь благодарить тебя за то, что ты привезла меня в любимую страну, и за то, что ты побаловала меня столь элегантными платьями, которые наверняка ослепят моих родственников и друзей, я не могу приказывать тебе. Я только умоляю тебя не наделать глупостей.

Канеда чуть склонила голову набок.

— Все зависит оттого, что называть глупостью, мадам, — ответила она. — Должна ли я говорить, что намерена свершить правосудие собственными руками, не полагаясь на волю случая?

— Ах, Канеда, Канеда! — воскликнула мадам де Гокур. — Ты огорчаешь меня. Но я устала, мне хочется выпить успокоительной тисаны и отправиться в постель в надежде, что завтра не буду испытывать этой ужасной озабоченности и тревоги.

— Безусловно, мадам, — уверила ее Канеда. — Кажется, вы говорили, что у вас есть друзья близ Анже?

— Да, да, — ответила мадам де Гокур, — старинные друзья, и я с великой радостью снова встретилась бы с ними. Эти люди не богаты и не молоды, и ты, возможно, сочтешь их скучными, однако я не могу побывать в этой части Франции, не навестив их.

— Именно это я и предвидела, — оживилась Канеда, — обещаю вам, вы проведете достаточно времени со своими друзьями, а я — с моими.

На следующий день, когда они ехали по живописному берегу Луары к Анже, мадам де Гокур сказала:

— Ты не заметила, Канеда, что не назвала мне своих друзей, которых собираешься посетить?

— Едва ли вы знакомы с ними, — ответила девушка, — и я хочу попросить вас, мадам, об одной любезности.

— Ну конечно, — кивнула мадам де Гокур.

— Не рассказывайте своим друзьям обо мне. В настоящее время я хочу только одного: чтобы никто здесь не знал обо мне.

Мадам де Гокур посмотрела на нее с нескрываемым удивлением.

— Значит, по-твоему, я не должна рассказывать им о том, что сопровождаю леди Канеду Лэнг?

— Умоляю вас, не называйте моего имени, — продолжала настаивать Канеда. — Если они поинтересуются, откуда взялась коляска с лошадьми, можете ответить, что их вам предоставил состоятельный английский дворянин. В конце концов, это никого не удивит, и все решат, что ваш друг проявил подобающее благородство.

Мадам де Гокур рассмеялась.

— Ты пугаешь меня! Придумала какой-то мартышкин фокус, который наверняка не понравится брату, а опала грозит не только тебе.

— Ну доверьтесь мне, — взмолилась Канеда.

Мадам де Гокур принялась возражать, но, Канеда не стала ввязываться в дискуссию или давать какие-либо объяснения в отношении своих планов на ближайшее будущее.

Итак, миновав Анже, они отыскали восхитительную гостиницу в нескольких милях от города на северном берегу Луары.

Важные гости произвели впечатление и здесь. И хотя Канеда в душе полагала, будто накормили ее не так хорошо, как в первой гостинице, все так рьяно старались угодить ей, что придраться было не к чему.

Когда они устроились у себя в спальнях и отужинали в отдельной гостиной, Канеда обратилась к хозяину гостиницы:

— Прежде чем лечь в постель, я хотела бы переговорить со своим старшим грумом. Не позаботитесь ли о том, чтобы его прислали ко мне?

— Конечно, мадам, — ответил хозяин.

Мадам де Гокур поднялась с кресла, в котором чувствовала себя довольно уютно.

— Если вы намерены разговаривать о лошадях, я отправляюсь в постель. Сплетни о людях всегда доставляют мне удовольствие, но к долгим и дотошным обсуждениям лошадей я никак не могу привыкнуть.

Канеда рассмеялась.

— Ложитесь спать, мадам, и пусть сон освежит вас. Друзьям не должно показаться, что Британия состарила вас за время, минувшее после вашей последней встречи, — это определенно было бы клеветой на нашу бедную страну.

— Мы не виделись по меньшей мере шесть лет, — взгрустнула мадам. — Они, вне всяких сомнений, заметят новые морщинки и некоторую полноту, появившиеся с тех пор.

— Ерунда! — решительно возразила Канеда. — Вы кажетесь очаровательной и знаете это! Кроме того, мадам, maman говорила мне, что, когда ваш муж был дуайеном[10] дипломатического корпуса, вы были там первой красавицей!

— Дитя мое, ты льстишь мне! — вполне удовлетворенная, согласилась мадам де Гокур.

Одарив Канеду признательным поцелуем, она отправилась наверх, оставив девушку одну в гостиной.

Бен явился, не заставив Канеду ждать. Он казался истинным щеголем в отлично пошитой ливрее Лэнгстонов с украшенными гербом серебряными пуговицами и полосатым сине-желтым жилетом.

Верховым полагался напудренный парик, однако Бен прикрывал начинающие седеть темные волосы высокой шляпой с кокардой, которую пристраивал на голове с залихватским креном.

Он вошел со шляпой в руках, тотчас опустил ее на стул возле двери и замер, ожидая приказаний Канеды.

— Бен, с лошадьми все в порядке?

— Конюшня удовлетворительная, м'леди, Я велел ребятам как следует вычистить ее и застлать свежей соломой. Кони заночуют не хуже, чем мы сами.

— Раз уж мы здесь, Бен, я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.

Глаза коротышки стали внимательными; он уже понял, что Канеда собирается сказать нечто важное.

— Примерно в двух милях отсюда, на противоположном берегу реки, находится замок де Сомак. Мне рассказывали, что он стоит на холме, и виден за несколько миль, и башни его вырисовываются на фоне неба… Бен молча слушал, а Канеда продолжала:

— Герцог де Сомак открыл школу верховой езды в городке у подножия замка. Насколько мне известно, там есть несколько изысканных домов, где останавливаются кавалерийские офицеры, привозящие для обучения своих лошадей.

Бен, по-прежнему молча, кивнул.

— В Нанте мне сказали, что земли, на которых обучают коней, обнесены стеной; я хочу, чтобы ты удостоверился в этом. Еще постарайся выяснить, когда герцог бывает в школе, сколько времени проводит, наблюдая за прыжковыми упражнениями, и как можно к нему приблизиться.

— Понимаю, м'леди.

— Но главное заключается в том, чтобы ты оставался неузнанным.

— То исть што я не на вашей службе, м'педи?

— Ты должен изображать из себя заитерееованного путешественника, и ни в коем случае не упоминай моего имени. Более того, Бен, я хочу, чтобы все слуги запомнили это и ни с кем не говорили обо мне.

Она сделала паузу, чтобы ее слова лучше запомнились.

— Если будут спрашивать, — продолжала она, — отвечай, что служишь мадам де Гокур. Ты — ее слуга, и она приказывает тебе. Понял?

— Да, м'леди.

— Ты, кажется, говорил, что понимаешь французскую речь после того как побывал с цирком во Франции…

— Верно.

— Как только ты получишь нужные мне сведения, я сообщу тебе, что намерена делать дальше. Но учти, мы с тобой англичане, а не французы.

— Так мине проще, м'леди.

По всему было видно, Бен уже догадывается о том, что их ждет приключение.

Канеде нередко казалось, что после бродячей цирковой жизни, привычных переездов с места на место, каждодневного столкновения с различными проблемами и трудностями Бен иногда испытывает некоторую скуку.

Жизнь в поместье отличалась спокойствием, лошадей там было немного, и все волнующие события ограничивались очередной охотой или поездкой вместе с ее отцом на местный стипль-чез.

Бен, конечно, с восторгом и энтузиазмом принял под свое попечение конюшню в Лэнг-стоне — коней, унаследованных Гарри, и новых лошадей, которых тот немедленно начал покупать.

Но, хотя Бен ничего не сказал ей, Кане-да предполагала, что он будет рад назреваемой перемене и, ее замысел придется ему по сердцу.

— Как скоро ты раздобудешь нужные мне сведения? — спросила девушка.

— Я отправлюсь в Сомак с первым светом, м'леди. Когда вы сядете завтракать, я уже разузнаю все, што вам нужно.

— Именно это я и надеялась услышать.

— Предоставьте все дело мне, м'леди. Я пригляжу за тем, штобы ребята помалкивали. Они добрые парни и сделают все, што я скажу им.

— Я знаю это. Спасибо тебе, Бен. Без твоей помощи я не смогу выполнить свой план.

Он обворожительно улыбнулся, чуть приоткрыв зубы.

— Клянусь, м'леди, его лордская светлость и не подозревает, чем это запахло в воздухе.

— Конечно же, нет! — подхватила Канеда. — Чего ум не знает, того сердце не ведает. Его светлость полагает, что я направляюсь в Бордо.

— Мы поедем туда, м'педи?

— Попозже, — ответила Канеда. — Сперва предпримем нападение на замок де Сомак.

Последние слова она произнесла преднамеренно негромко, но судя по тому, как ухмыльнулся Бен, прежде чем пожелать ей спокойной ночи, конюх прекрасно все расслышал.

Оставшись в одиночестве, она удовлетворенно вздохнула.

Все идет прекрасно. Она добралась до Анже, доберется и до замка де Сомак. Единственная трудность теперь заключается в том, чтобы герцог обратил на нее внимание и не помешан в самый короткий срок отомстить ему.

После того как мадам де Гокур открыла ей глаза на кое-какие обстоятельства, Канеда поняла, что ее ждет куда более сложная задача, чем казалось поначалу.

Отшельник, скорбящий о безумии собственной жены, ничем не напоминал ретивых и пылких — как лорд Уоррингтон — поклонников, оставшихся в Англии.

И тут она сообразила, что у них найдется нечто общее — пожалуй, важнее, чем все остальное, — любовь к лошадям. Разве можно держать школу верховой езды, проводить в ней, как она уже слыхала, все дневные часы — и не любить этих благородных животных?

Рассматривая недостатки своего плана, Канеда честно призналась себе в том, что слишком мало знает французов.

Конечно, сама она наполовину француженка, но после школы общалась исключительно с англичанами, к тому же довольно традиционно настроенными.

А ей предстояло обольстить француза. Коль верить книгам, все французы готовы приволокнуться за хорошенькой женщиной, а если удается — и соблазнить ее.

Канеда не очень хорошо представляла себе, что это значит, хотя прочла несколько пылких и страстных поэм, обнаруженных среди принадлежащих матери книг.

Еще она прочла энное количество французских романов, которые подруги-француженки вроде мадам де Гокур дарили или давали на время Клементине Лэнг, чтобы она была в курсе всего, что обсуждалось в салонах Парижа.

— Любовь — очень важное дело для всякого француза, — однажды сказала ей мать. — Он думает о прекрасных женщинах. мечтает о них, в то время как его английский ровесник интересуется только спортом да еще лошадьми.

— Папа любит тебя, мама, — отважилась напомнить Канеда.

— Так-то так, моя дорогая, — засмеялась мать, — однако иногда мне кажется, что какая-нибудь лошадь вот-вот обойдет меня!

В эту минуту в комнате появился отец. Обняв жену, он повернул ее лицом к себе.

— Ты хочешь, чтобы я доказал обратное и немедленно пообещал, что больше не сяду ни на одну лошадь?

— Конечно же, нет! — воскликнула Кле-ментина. — Будет вполне достаточно, если ты скажешь, что я стою на первом месте в твоем сердце, а твои четвероногие друзья остались далеко позади.

— Ты уже летишь к финишу, а они остаются возле стартового столба, — успокоил ее Джеральд Лэнг и поцеловал.

Когда отец выпустил жену из объятий, Канеда успела заметить румянец, проступивший на ее щеках, игривые искорки в ее глазах и поняла, что мать очень счастлива.

Но она почти ничего не рассказала своей дочери о французах.

Тогда Канеда утешилась тем, что ее предприятие может иметь хотя бы чисто спортивный интерес.

Она отправилась в свою уютную постель, но не могла уснуть, невзирая на усталость, еще раз не обратившись мыслями к своему плану.

Она все время прокручивала его в уме по прибытии во Францию, прекрасно сознавая, что посвящать в свой замысел Гарри или даже мадам де Гокур было бы непростительной ошибкой — до самого последнего мгновения, когда они уже не сумеют остановить ее.

И вот наконец она оказалась всего в каких-то двух милях от замка де Сомак и, лежа во тьме, пыталась представить себе, каким окажется герцог.

— Если замок останется закрытым передо мной, — говорила она себе, — значит, там до сих пор царит гадкий и мстительный нрав его отца.

Гнев, который она всегда испытывала при мысли о том, как обходился герцог с ее родителями, вспыхнул в груди Канеды жарким пламенем отмщения.

— Я заставлю его страдать, — пробормотала она, — и все его муки не перевесят терзаний моего отца за все прошедшие двадцать пять лет.

Она уснула только перед рассветом, и когда первый солнечный луч позолотил неторопливые воды Луары, Бен на одной из самых незаметных лошадей отправился вдоль берега реки к мосту, о местонахождении которого узнал заранее.

Он прибыл в Сомак как раз в то время, когда домовладельцы начали открывать окна и двери, а на улице появились торговцы, разносчики и подметальщики.

Сомак — небольшое селение с милыми островерхими домиками, обступившими старинную церковь, — жался к подножию горы, на которой возвышался огромный замок. Островерхие башни с бойницами в соответствии со словами Канеды именно вырисовывались на фоне неба.

Стены этой крепости видели немало битв, разыгравшихся здесь в конце XVI столетия.

Теперь замок казался скорее прекрасным, чем грозным; лучи утреннего солнца, отражавшиеся от узких окон, в которые превратились былые бойницы, придавали ему даже некую элегантность, весьма далеко уводившую от прежнего — военного — предназначения.

Впрочем, Канеда не требовала от Бена предпринять попытку проникновения в замок.

Школу верховой езды Бен отыскал без особого труда. Здания, о которых рассказывала Канеда, как и располагавшиеся рядом с ними конюшни, являли собой отличные образцы архитектуры восемнадцатого века.

Их окружала высокая квадратная стена с единственными деревянными воротами, украшенными тяжелыми железными петлями и внушительным замком.

Бен обратился к первому же прохожему, показавшемуся ему довольно дружелюбным.

— Что это там? — спросил он на своем скверном, но тем не менее вполне понятном французском.

— Конная школа.

— Интересно. Очень хотелось бы посмотреть ее.

Человек, с которым он разговаривал, отрицательно качнул головой.

— Этого нельзя сделать.

— Почему?

— Monsieur le duc[11] не допускает внутрь никого, кроме тех, кто имеет отношение к лошадям.

— А простых зрителей?

— Не часто.

— А разве вам не интересно узнать, что там происходит?

— Меня лично, — ответил прохожий, — интересуют не кони, а только женщины!

Оба они расхохотались, но потом Бен серьезно призадумался.

Объехав несколько раз огромную площадь, он наконец отыскал дерево, на которое мог забраться без особых сложностей. Ну а спускаясь с него и вновь садясь в седло, Бен уже улыбался.

Он увидел то, что хотела узнать Канеда.

Глава 3

Солнце отражалось в широкой реке, и утренний воздух был насыщен ароматом цветущих кустов, обрамлявших дорогу, по которой Канеда ехала рядом с Беном.

Она украдкой оставила отель, пока мадам де Гокур спала, иначе та ужаснулась бы, увидев свою подопечную.

Старательно продумав свой облик, Канеда избрала наряд, совсем не подобающий достойной леди, выехавшей на прогулку в Роттен-Роу[12].

Более того, его бы сочла outrй[13] любая из милых наездниц, встретившихся возле статуи Ахиллеса, чтобы блеснуть и собой, и лошадью.

Канеда хотела произвести впечатление и, бесспорно, преуспела в этом.

Отвергнув несколько вариантов, она в конце концов остановилась на амазонке из плотного шелка цвета розовой камелии. Платье, отделанное белой тесьмой, к тому же привлекало внимание большими перламутровыми пуговицами.

Трепетавшая за ее головой газовая вуаль также была розовой; общий ансамбль подчеркивали носки черных, до блеска начищенных сапог и ее собственные волосы.

Что и говорить — она была очаровательна и… театральна.

Канеда еще более усугубила впечатление театральности, накрасив губы яркой помадой, которой в иных случаях пользовалась весьма скупо.

Ослепительно белая кожа Канеды вовсе не нуждалась в том слое пудры, что она наложила на лицо.

На спине Ариэля она выглядела ошеломительно. К счастью, был еще ранний час, иначе вокруг нее не преминула бы собраться толпа.

Сопровождал Канеду Бен. По ее настоянию облачившийся в тот самый красный, пышно расшитый золотом кафтан, в котором выступал на арене.

Новая шляпа с кокардой восседала на голове под выверенным углом, белые бриджи обнаруживали безупречный покрой, а довершали великолепие дорогие перчатки,

Они с Канедой потратили немало времени на обсуждение вопроса, какую из лошадей ему выбрать — ведь коня, равного Ариэлю, у них не было.

Впрочем, Гарри недавно приобрел вороного жеребца с белой полоской на лбу и белыми щетками над каждым копытом.

Гарри дал коню имя Черныш. Канеда решила, что вороной прибавит театральности их выезду.

Они торопились и ехали молча. Канеда перебирала в уме то, что Бен поведал ей о школе, стараясь не допустить и малейшей ошибки, способной погубить все ее предприятие.

Чем больше она раздумывала, тем сильнее ее мучили дурные предчувствия: вдруг герцог вовсе не заедет в это утро в школу… или сразу же прогонит ее со своей земли.

Потом она стала убеждать себя, что если способна вызывать внимание и восхищение стольких англичан, то с одним французом как-нибудь да управится,

Они пересекли Луару по мосту, и Канеда посмотрела вперед — на замок де Сомак, стороживший крохотный городок.

Представив себе, какие великолепные виды на реку и долину открываются из окон замка, она усомнилась, что когда-либо увидит их.

Но Канеда интуитивно почувствовала, что наступает момент, когда она должна испытывать полную и абсолютную уверенность в себе, сознание своей правоты и справедливости своего дела.

Оставив позади мост, Канеда пропустила вперед Бена, чтобы тот пролагал путь прямо к школе верховой езды.

Извилистые улочки вели их мимо старинных островерхих домов. И вот внезапно — как и ожидала Канеда — перед ней появилась высокая стена, о которой рассказывал Бен; к дальней оконечности ее примыкали замечательные строения кавалерийского корпуса.

Теперь надо было поторопиться, так как немногие оказавшиеся на улицах пешеходы уже встречали их удивленными взглядами.

Менее всего Канеде хотелось бы собрать около себя толпу, способную помешать ей,

Бен остановил своего коня под каштаном, еще только набирающим цвет, — должно быть, тем самым, с которого он вчера проводил рекогносцировку, решила Канеда. Привязав животное за поводья к ближайшей ограде, он влез на дерево — без малейших усилий, с ловкостью бывшего циркача, даже не испачкав одежды… словом, как на прогулке.

Девушка затаила дыхание — на случай, если герцога не окажется на месте.

Но Бен, улыбнувшись, кивнул, и Канеда тотчас отвела Ариэля подальше от стены, Дожидаясь условного сигнала.

Она чуточку волновалась: Ариэль мог почувствовать ее трепет; чтобы избежать этого, она нагнулась вперед и похлопала его по шее, не снимая перчатки.

— Ну же, мальчик! Я на тебя надеюсь! — сказала она негромко, и Ариэль понимающе дернул ушами.

Тут Бен негромко свистнул, и она буквально сорвалась с места.

Стена была довольно высока, но Ариэль перелетел ее, подобрав под себя ноги именно так, как учили его Канеда и Бен во время прыжков в Лэнгстоне.

Конь приземлился по другую сторону стены на песчаной площадке, и, бросив взгляд вперед, Канеда увидела посреди поля мужчину на великолепном сером коне.

У нее не было времени, чтобы определить, соответствует ли он описанию Бена, поскольку, повинуясь приказу, Ариэль поднялся на задние ноги и прошелся в сторону герцога, прежде чем опуститься на все четыре.

Потом Ариэль закружился в вальсе, чему его научила Канеда.

Такие па выполняла его мать в цирке. Вороной повторил их точь-в-точь как она.

В десяти футах от герцога Канеда остановила коня.

Повинуясь ее негромкому приказу, Ариэль выставил вперед обе передние ноги и поклонился; Канеда же, сидя прямо в седле, отдала герцогу честь усыпанной самоцветами рукояткой хлыста.

К ее удивлению, герцог с первого же взгляда оказался вовсе не тем человеком, которого она ожидала увидеть.

Он ей почему-то представлялся невысоким, а на самом деле был рослым и широкоплечим, не слишком темноволосым и даже, как ей показалось, сероглазым.

Она рассчитывала увидеть человека мрачного — должно быть, оттого, что все твердили о его сдержанности и скрытности, — но этот напоминал скорее гуляку, бесшабашность была написана на его довольно симпатичном лице; он явно презирал весь мир и то, что мир Мог ему предложить.

Ариэль выпрямил передние ноги, и теперь Канеда и герцог смотрели друг на друга посреди воцарившегося молчания.

И тут окружившие их всадники разразились восторженными аплодисментами. Больше ничего в его внешности Канеда неуспела подметить.

Рукоплескания все продолжались, не давая возможности ни герцогу, ни Канеде что-либо сказать.

Принимая восхищение как должное, Канеда улыбнулась, изящно поклонилась — сперва в одну, потом в другую сторону. А во взгляде, обращенном к герцогу, таился вопрос, словно бы она хотела сказать, что раз он не аплодирует, то мог бы каким-нибудь иным способом отметить столь выдающееся представление.

— Кто вы? — спросил он.

— Bonjour, monsieur le duc[14] — ответила Канеда. — Рада познакомиться с вами.

— В несколько необычной манере! — сухо заметил тот.

— Возможно, я ошибаюсь, — кротко произнесла Канеда, — но мне показалось сомнительным, чтобы эти вселяющие трепет ворота открылись передо мной… А я так хотела познакомиться с вами.

На последних словах голос ее притих, и она обратила к нему самый призывный взгляд, после чего прикрыла глаза трепещущими темными ресницами.

— Я задал вам вопрос, — не унимался герцог. — Кто вы?

— Меня зовут Канеда.

— И это все? — спросил он, немного помолчав.

— Я выступаю под этим именем.

На его губах появилась легкая улыбка.

— Итак, вы из цирка.

— Самого лучшего.

— В этом я, конечно, не сомневался. Вновь чуть помедлив, герцог сказал:

— Итак, мадемуазель, раз уж вы прибыли сюда таким необычным способом, что я могу сделать для вас?

— Я надеялась услышать от вас именно этот вопрос, monsieur. Меня интересует, можете ли вы научить моих лошадей чему-нибудь необычному, чего они еще не знают.

Преднамеренно подчеркнув множественное число, она заметила, как герцог отреагировал на это, и сказала:

— Быть может, вы разрешите моему груму присоединиться к нам? Он привел другого коня, которого я бы хотела показать вам правда, он несколько уступает Ариэлю.

— Значит, так зовут вашего великолепного жеребца?

— Да, я произношу это слово на английский манер.

Канеда улыбнулась. Первая победа одержана; преображение оказалось точным, как она и рассчитывала.

— Думаю, мне следует объяснить, monsieur, что в Англии я называю себя англичанкой, а во Франции — француженкой.

Решив, что герцог недоумевает, она добавила:.

— Моя мать была француженкой… отец же, как мне всегда говорили, — англичанином.

И вновь откровенность вызвала улыбку на губах герцога.

.Этот жесткий рот, подумала она, вполне может быть жестоким. А выражение глаз делает его похожим на средневекового рыцаря из тех, что свирепствовали во Франции в войнах предшествующих столетий.

Подняв руку, он подозвал к себе одного из людей в мундирах.

— Распорядитесь, чтобы открыли ворота для грума мадемуазель!

Отдав честь, офицер направился к воротам.

Герцог повернулся к Канеде.

— Похоже, у нас есть кое-что общее и помимо любви к лошадям, — сказал он. — Вы утверждаете, что в жилах ваших течет смешанная английская и французская кровь. У меня тоже. Только англичанкой была моя мать, а отец французом.

Канеда удивилась, ощутив новый интерес.

Даже мадам де Гокур не рассказывала ей о смешанном происхождении герцога, вполне объяснявшем и рост, и ширину плеч, а также то, что, невзирая на темные волосы, он показался ей не вполне похожим на француза.

— Вы безукоризненно владеете французским, — продолжал герцог, — и я сомневаюсь в том, что изъясняюсь по-английски с подобной легкостью.

— Если только нам придется разговаривать по-английски, monsieur, — ответила Канеда. — Ариэль вполне способен оценить и точность произношения.

Вызов был брошен с таким озорством в глазах, что герцог исторг из себя негромкий звук, который вполне можно было принять за смех.

Канеда все более склонялась к мнению, что собеседник ее редко смеется, и решила, что может истолковать такое проявление им эмоций в свою пользу.

Но тут она увидела Бена, быстро направлявшегося к ней из ворот. Окружавшие ее офицеры с нескрываемым удивлением взирали на это театральное зрелище.

Казавшийся совсем крохотным на спине огромного жеребца, жокей ехал сперва обычным способом — пока не оказался на половине пути.

Тогда Бен встал ногами на седло, и в таком положении Черныш подвез его к герцогу и Канеде.

Обратившись лицом к герцогу, Бен остановил коня, снял с головы цилиндр и отвесил глубокий поклон, после чего вновь сел в седло.

Впрочем, герцог смотрел — преднамеренно, как решила Канеда, — на коня, а не на всадника.

— Отличное животное, — сказал он конюху. — И этот конь тоже умеет выделывать различные трюки?

— Он молод и еще учится… как и я сама.

— Едва ли мы способны многому научить вас, — ответил герцог, — ну а после столь впечатляющего представления, на мой взгляд, нечестно просить вас выступить на бис.

Канеда одарила его ослепительной улыбкой.

— Для меня это будет удовольствием, monsieur, вам стоит лишь пожелать.

— Полагаю, мои офицеры останутся разочарованными, если вы, предложив им аперитив — то есть пробудив любопытство и интерес, — откажете собственно в трапезе.

Канеда ответила смехом, подхваченным остальными.

— Мы дадим представление, monsieur, однако — предупреждаю вас — надеюсь на ответный жест.

— Конечно, мадемуазель, — согласился герцог.

Он вновь подозвал к себе офицера, и тот отдал ему честь, глядя при этом на Канеду.

— Мадемуазель Канеда самым благородным образом обещала, что покажет нам все, чему обучен ее конь; я в свой черед ответил, что мы покажем ей все наши достижения после двух месяцев усердных занятий.

Герцог подчеркнул последние слова, как бы давая понять кавалеристам, что они не должны подвести его. Канеда чувствовала, что он строгий преподаватель и юные офицеры побаиваются его.

Тем не менее в тот момент ее прежде всего занимали препятствия, окружавшие площадку, где они находились.

Некоторые почти не уступали в высоте той стене, которую преодолел Ариэль, другие были размещены так, что лошади было трудно сделать второй прыжок вслед за первым.

Имелась среди них и стенка, выложенная из свободно лежащих кирпичей, легко сдвигавшихся одним прикосновением.

Поглядев на Бена, Канеда отметила, что и он не видит в этих препятствиях ничего сложного для Ариэля или Черныша.

Площадку очистили, кавалеристы разъехались вокруг нее.

Канеда улыбнулась герцогу.

— Надеюсь, monsieur, вы не останетесь разочарованным.

— Не сомневаюсь, мадемуазель, что подобное просто немыслимо.

Б голосе его прозвучала суховатая нотка, мешавшая воспринимать слова как комплимент, и Канеда напомнила себе, что ей еще предстоит побороться за свою цель, и это делало предстоящее состязание более заманчивым,

В глазах окружавших ее офицеров читалось восхищение, которое легко было усилить — взглядом, легким движением губ.

По в отношении герцога она не испытывала подобной уверенности.

Она, безусловно, сумела удивить его. До сих пор он реагировал в соответствии с ее планом, однако добиться большего было не так просто.

Впрочем, сейчас ее занимало лишь представление, которое должно вызвать в герцоге восхищение ее лошадьми, если не ею самой.

Она могла не прикасаться к Ариэлю хлыстом, достаточно было только сказать ему — вороной тут же повиновался команде.

Конь взял с места и, словно незамечая препятствий, небрежно перескочил стенку.

Дважды объехав круг, Канеда отправила коня в середину, а Бен повел к препятствиям Черныша.

Конь этот прыгал хорошо, однако не проявлял особого артистизма.

На этот раз все смотрели на Бена.

Выполняя казацкие трюки между прыжками, он прижимался к боку лошади, а не сидел в седле.

Заканчивая круг, он вновь встал на седло — но уже не держась за поводья, и, соскочив на землю, вспрыгнул обратно на седло, не замедляя хода.

Более того, он выполнил с дюжину трюков, с которыми выступал в цирке; однако Канеду это представление поражало тем, что Бен начал работать с Чернышом лишь девять месяцев назад.

Закончив выступление, он отъехал в сторону с улыбкой на лице, выдававшей неподдельное удовлетворение.

Потом Канеда вновь заставила Ариэля танцевать. Он кружил в вальсе и польке, а Канеда сама — оркестра ведь не было — напевала коню на ухо.

Затем последовали другие мелкие фокусы, которые, по мнению девушки, должны были произвести должное впечатление на герцога; будучи отличным наездником, он не мог не оценить их сложность и то терпение, которое нужно было проявить наставникам Ариэля.

Наконец и Ариэль, м Черныш опустились на колени и припали головами к земле, а всадники при этом оставались в седлах.

Теперь все пространство наполнилось аплодисментами, приветственными возгласами и восклицаниями «Браво!».

Когда кони поднялись на ноги, к ним подъехал герцог.

— Благодарю вас, мадемуазель! — воскликнул он. — Нет нужды констатировать, сколь великолепным было ваше представление и как высоко мы все оценили его.

Канеда поклонилась.

— Вы бросили нам вызов, — продолжал герцог. — и теперь с места принимающего парад смотрите, чем мы сумеем ответить на него.

Канеда улыбнулась, и они рядом направились к месту наблюдения, а Бен следовал за ними.

Вдохновленные ее выступлением, кавалерийские офицеры ринулись на препятствия — сперва один, потом двое одновременно, наконец, трое в ряд.

Зрелище произвело удивительное впечатление, и Канеда захлопала в ладоши.

— Вы прекрасно обучили их.

— Рад, что вы посетили нас сейчас, а не два месяца назад, — сухо ответил герцог.

После этого всадники в самом быстром темпе завершили дистанцию, обменялись конями и пустились по кругу вновь.

Лучший из них скакал с фантастической скоростью, и Канеда решила попробовать, что у нее получится вместе с Гарри и его друзьями в Лэнгстон-парке.

Она уже обдумывала подобное отвлечение от стипль-чеза и мысленно назначала приз победителю, когда герцог нарушил плавный ход ее раздумий.

— А теперь, мадемуазель, мне хотелось бы показать вам, на что способен мой собственный конь. В моей конюшне он один из лучших и хотя не знает трюков, которым обучен Ариэль, вы не станете отрицать, что прыгает он отменно.

Не дожидаясь ответа, герцог взял с места по направлению к препятствиям и тотчас доказал, что конь его действительно превосходит всех, только что виденных ими.

Он легко мог бы одолеть барьер на несколько футов выше тех, что были в школе; причем, сточки зрения Канеды, проделывал это в оригинальном стиле.

Когда герцог вернулся к ней, Канеда с пылом сказала:

— Это было удивительно, monsieur, воистину удивительно! Как чудесно было бы прокатиться на подобном животном. Мне кажется, на нем можно перепрыгнуть и через луну!

Последовала недолгая пауза — по всей видимости, герцог обдумывал идею. Наконец он сказал:

— Я с радостью предоставлю вам подобную возможность, мадемуазель. Однако же настало время завтрака, да и лошадям следует дать отдых перед дневной программой. — И добавил: — Сочту за честь, если вы предоставите мне удовольствие позавтракать с вами.

— С восхищением принимаю ваше предложение, monsieur!

Внезапно Канеду охватило необычное волнение: она поняла, что надежды ее обрели плоть и все происходит по намеченному ею плану. Что бы ни случилось потом, начало было безукоризненным.

Оставив школу, Канеда вместе с герцогом направилась по узким улочкам городка к крутому подъему у подножия стен замка. Бен следовал за ними. Откос оказался круче, чем показалось Канеде снизу, и, поднявшись на самый верх, она увидела опоясывающий замок ров.

Мост над ним, бывший подъемным во времена осад, привел их на большую площадь в самом центре замка.

Конюхи приняли лошадей и позаботились о Бене, а герцог повел Канеду через высокие двери, над которыми в камне был высечен герб Семаков. Они поднялись по каменной лестнице и попали в просторный салон, узкие и высокие окна которого выходили на долину Луары.

Канеда молча подошла к ближайшему из них, и перед ней открылся такой вид, от которого захватило дух.

Внизу раскинулась долина Луары; река вилась меж уходящих к туманному горизонту широких полей, там и сям над верхушками деревьев виднелись шпили и стены с бойницами.

— Мне сейчас кажется, будто я попала в свою мечту — на «краешек луны».

— Шекспир! — улыбнулся герцог. — Кажется, из «Макбета»!

— Вы отлично начитаны.

— Смею думать, — ответил он, — но я не ожидал, что…

Герцог смолк, и Канеда поняла, что его остановило: он собирался сказать, что женщина из цирка — англичанка она или француженка — могла и не читать Шекспира.

Канеда никак не отреагировала, и герцог поспешно показал ей на крыши далекого замка.

— Предполагаю, что вы захотите умыться перед едой, — заметил он, — и снять шляпку. Мне бы хотелось увидеть ваши волосы.

На сей раз голос его звучал иначе — не так, как прежде, и Канеда на миг удивилась.

Она только сейчас вспомнила, что представилась герцогу не знатной леди, способной вознегодовать от подобной фамильярности; циркачка же в его глазах, вне всякого сомнения, не является женщиной, слишком озабоченной собственной или чьей-нибудь еще нравственностью.

Канеда тотчас прогнала удивление из глаз.

— Благодарю вас, monsieur, я польщена.

Ожидавшая у дверей салона служанка проводила Канеду в просторную, прекрасно обставленную спальню на том же этаже.

Впечатляющее, роскошное убранство свидетельствовало о том, что это одна из парадных комнат; оставалось только гадать, пользовались ли ею знаменитые герцогини де Сомак.

Канеда уже вознамерилась выведать у служанки, справедлива ли ее догадка, однако сочла подобное любопытство безрассудным.

И в то же время она была чрезвычайно заинтригована тем, что мать герцога оказалась англичанкой..

Хотелось бы еще знать, известно ли об этом мадам де Гокур; однако нетрудно предположить, что многолетняя болезнь герцогини помешала ее известности в свете.

Потом, у герцога была и жена.

Любил ли он ее? Находил ли привлекательной, прежде чем она сошла с ума?

Быть может, она спала в этой комнате и, выглядывая из окна, вовсе не восхищалась открывавшейся панорамой; и ей не казалось, что она стоит на краешке пуны, а, напротив, заточена в темницу, лишенная всякой возможности общения с находившимися далеко внизу людьми.

Омыв руки и сняв элегантную шляпку для верховой езды, Канеда поправила волосы и пустила на волю свое воображение — как сказала бы нянюшка.

Все было так волнующе и в то же время страшновато — ведь она делала то, на что не имела никакого права, и Гарри посчитал эту выходку достойной укоризны.

Канеда еще никогда не завтракала и не обедала вдвоем с мужчиной: за ней строго приглядывали, а в Лондон ее отвозила какая-нибудь из тетушек Лэнг, а потому предстоящее событие было интересно уже само по себе.

Потом она вспомнила о своем серьезном деле: предстояло заинтриговать, покорить и обворожить герцога.

Она посмотрела на свое отражение в зеркале.

Только полная дурочка на месте Канеды не заметила бы, насколько она хороша; как очаровательно ее классически правильное лицо.

Искрящаяся голубизна глаз и шаловливые румяные губы способны были завлечь любого мужчину — если только сердце его не спрятано за неприступными стенами.

«Не это ли произошло с герцогом, после того как его жена сошла с ума?» — подумала Канеда.

Неужели прискорбное событие заставило его возненавидеть женщин? Впрочем, Канеда почему-то была уверена в обратном.

Властные манеры выдавали несомненную мужественность герцога.

Поблагодарив служанку, Канеда с улыбкой на губах отправилась обратно в салон.

Ее амазонка наверняка будет уместна в этой гостиной; шелковая, она более напоминала платье, нежели наряд для верховой езды.

Застежка была на спине, а спереди воротник спускался мягкой дугой к белой тесьме и перламутровым пуговицам.

Герцог ожидал ее, стоя перед средневековым камином.

Он даже не шевельнулся, заметив, что она вошла, и только наблюдал за ней — так, по мнению Канеды, наблюдал он за тем, как его кони перелетали через преграды.

Только когда она оказалась возле него, герцог произнес:

— Вы ходите с удивительным изяществом.

— Почему это вас удивляет?

— Потому что женщины, которые сидят седле так, как вы, танцевать не умеют, а я без всяких сомнений поставлю крупную сумму на спор, что вы — искусная танцовщица.

— Полагаю, вам представится возможность лично оценить это.

— Именно на это я и надеюсь. К ним приблизился слуга с бокалами, наполненными вином.

— Вино из моих собственных виноградников, — объяснил герцог, — уверен, оно доставит вам удовольствие.

Холодное вино оказалось восхитительным на вкус, и, поневоле вспомнив о виноградниках своего деда, Канеда спросила:

— А ваши лозы пребывают в добром здравии?

— Не жалуюсь.

— А я слыхала — кажется, от кого-то в Анже, — что в Дордони свирепствует филлоксера.

— О, это чрезвычайно серьезная вещь, — негромко ответил герцог. — Остается только молиться, чтобы эта болезнь не распространилась на север.

Канеда не стала развивать тему, поскольку уже все выяснила.

А потом они направились завтракать в комнату, почти такую же длинную, как салон: высокие узкие окна и здесь смотрели на восток и запад.

Теперь нужно было заинтересовать герцога.

Канеда рассказала ему о состязаниях, которые видела в Англии, о конях, выставленных на продажу в Таттерсолзе, об успехах членов «Жокей-клуба» на скачках.

Канеда давала волю воображению, излагая забавные истории, услышанные от Гарри, о гонках, которые ей не довелось видеть, потому что брат посещал их без нее.

Герцог несколько раз усмехнулся, и по недоуменному взгляду одного из лакеев Канеда поняла, что подобного в замке давно не видывали.

Наконец после восхитительной трапезы подали кофе, и по настоянию герцога Канеда согласилась на рюмочку земляничного ликера.

Лондонский аукцион чистокровных лошадей. Организация, руководящая конным спортом и контролирующая проведение конноспортивных состязаний.

— Ну а теперь будет справедливо, — предложила она, когда слуги отошли, — если вы расскажете мне о себе.

— Ио что вы хотите узнать обо мне? — отпарировал он. — И что привело вас сюда?

— Все очень просто, — ответила Канеда, — я мечтала посетить вашу школу, но боялась увидеть на ее воротах табличку: «Женщинам вход запрещен».

Герцог улыбнулся.

— Тем не менее вы вошли — и самым необычным способом. Надеюсь, вы понимаете, что это было опасно.

— Почему? Ариэль легко перепрыгнул стену.

— Вы могли приземлиться не на песок, наткнуться на какое-нибудь препятствие. Так рисковать нельзя.

— Если ворота будут открыты для меня, я больше не стану рисковать.

— Мне незачем говорить вам, мадемуазель, что ворота школы всегда открыты для вас, кроме времени занятий офицеров. Канеда удивленно подняла брови. — Поймите, мадемуазель, — пояснил герцог, — мягко говоря, вы будете отвлекать их.

Канеда слегка усмехнулась.

— Уж и не знаю, monsieur, льстите вы мне или наоборот. Однако обещаю, что недолго буду служить помехой для ваших занятий. В этих местах я всего лишь проездом.

— И куда же вы направляетесь?

Канеда взмахнула рукой.

— Еще не знаю. Скажем так: я знакомлюсь с Францией.

— Неужели вы здесь впервые?

— Да!

— И это при том, что ваша мать француженка.

— Мы жили в Англии, в бедности.

Это, во всяком случае, было правдой, а Канеда решила лгать как можно меньше и уже поэтому назвалась своим именем.

Она еще не забыла слова, которые когда-то слышала от отца:

— Тот, кто лжет, должен делать это правдоподобно, не слишком далеко отклоняясь от истины.

А мать возмущенно воскликнула:

— Джеральд, ну как можно говорить подобные вещи ребенку? Ты же прекрасно знаешь, что лгать нельзя ни при каких обстоятельствах!

— Нельзя прожить целую жизнь, говоря одну только истину по каждому поводу, — возразил отец. — Нет на свете человека более неприятного и возмутительного, чем тот, который выкладывает тебе всю правду, утверждая, будто делает это ради твоего же блага.

— Ты знаешь, что я говорю вовсе не об этом, — сказала миссис Лэнг. — Я ненавижу ложь как таковую и хочу, чтобы Канеда говорила правду, невзирая на любые последствия.

— Ты такая хорошая, и я люблю тебя, моя дорогая, но Канеда со временем поймет, что иногда легче «держать паруса по ветру».

— Не слушай отца, Канеда, — велела мать улыбаясь и без всякой укоризны.

Словом, Канеда действительно ненавидела теперь ложь не меньше, чем ее мать, и «держала паруса по ветру» только в тех случаях, когда излишняя откровенность была бы грубостью или невежливостью.

Вот и теперь она решила быть откровенной, не забывая, однако, про свою маску.

Пригубив ликер, она заметила, что герцог пристально изучает ее.

Впрочем, в глазах его не было восхищения, на которое она рассчитывала, но ей удалось приковать к себе его внимание; Канеда почти не сомневалась, что заинтриговала его и теперь герцог хочет побольше узнать о ней.

— А с кем вы путешествуете?

— С другом.

Поторопившись с ответом, она поняла, что слова эти прозвучали несколько легкомысленно.

— Видимо, он обаятельный человек. — Герцог чуть скривил губу.

— Это не совсем так. Точнее говоря, я здесь с подругой, француженкой, которая рада вновь посетить свою родину, родственников и знакомых.

— Значит, она сейчас где-то здесь?

— Неподалеку.

Немного подумав, герцог сказал:

— Ну а если я приглашу вас погостить у меня, пока вы будете изучать моих лошадей, Тогда я должен буду пригласить и ее?

Канеда качнула головой.

— Нет. Более того, я уверена, что она предпочтет общество тех, кого любит.

— А кого любите вы? — поинтересовался герцог.

Вопросе застал. Канеду врасплох, но тут она напомнила себе, что излишнюю фамильярность герцога можно объяснить ее маскарадом.

— Почему вы решили, что я кого-нибудь люблю?

— Не могу поверить, чтобы ваш конь при всем своем великолепии мог целиком заполнить вашу жизнь, мадемуазель; и потом, мне кажется, глаза есть даже у англичан!

— Есть, — согласилась Канеда. — Однако в настоящий момент меня занимают французы. Видите ли, monsieur, эта разновидность человеческой породы не часто встречается в Англии — Во всяком случае там, где я была.

И вновь ей удалось не уклониться от истины — в радиусе пятидесяти миль от их деревни, безусловно, не нашлось бы и одного француза; те же, кто посещал мать и отца, являлись прямо из Франции.

Впочем, погостить к ним приезжали чаще всего женщины — подобно мадам де Гокур, муж которой был слишком занят делами, чтобы посещать сельский край.

— В нашей школе полно французов, — сказал герцог, — и все они, как вы могли видеть, охотно познакомились бы с вами.

— В данный момент с меня довольно возможности разговаривать с вами, — отрезала Канеда. — Значит, вы обитаете в этом огромном замке в одиночестве?

— Не всегда, но большую часть времени.

— А что вы… читаете?

— О, я читаю много.

— Но вам, наверное, одиноко,

— При необходимости мне нетрудно отыскать для себя общество.

— Бы имеете в виду офицеров из шкоды? Но ведь вы их видите целый день.

С улыбкой на устах, явно сознавая, что хочет выпытать Канеда, герцог объяснил:

— Я остаюсь один, только когда хочу этого.

Взгляд его был еще красноречивее слов, и Канеда вдруг догадалась, что у герцога, конечно же, есть любовница.

В книгах, которые ей доводилось читать, Французов всегда называли пылкими любовниками… а, например, король Франциск Первый ночами инкогнито бродил по городу в поисках привлекательных женщин.

А у Людовика XIV и Людовика XV любовниц было не счесть. Канеда читала о мадам де Помпадур, мадам де Ментенон и обо всех прочих.

Но ей и в голову не приходило, что запертая на замок безумная жена вовсе не мешала герцогу искать женского общества.

Должно быть, глаза Канеды выдали направление ее мыслей, потому что герцог с усмешкой спросил:

— Надеюсь, вы не рассчитывали услышать что-либо другое?

— Мне просто… хотелось услышать, как можно жить на… краешке луны в таком уединении.

Почему-то ее покоробило, что у герцога бывают женщины, способные развлечь его. По тому, что говорили о нем, Канеда предполагала, что встретит человека, посвятившего свою жизнь единственной женщине и после неудачного брака не желающего слышать о слабой половине рода человеческого.

— Даже возле луны мерцают звездочки, — сказал он.

Конечно, подумала Канеда, жизнь его не лишена женского внимания. К такому привлекательному мужчине, да еще герцогу и богачу, женщины должны были слетаться как пчелы на мед.

— Конечно, — согласилась Канеда, чувствуя, что голос вновь подвел ее. Впервые получалось, что планы ее не складываются.

Она-то намеревалась любым способом проникнуть в этот замок, а потом взять штурмом герцога — циничного калеку, обиженного судьбой.

И вот, к ее огорчению, перед ней сидит мужчина, явно довольный жизнью и не лишенный утех, которые способна дать только женщина.

Канеда решила сменить тему. — А не возвратиться ли нам в школу?

— Незачем торопиться. Давайте посидим еще — в комнате, которую вы наверняка найдете более уютной.

С этими словами он встал и, покинув стоповую, повел Канеду вовсе не в тот салон, где они недавно были.

Коридор привел их к двери, за которой оказалась, с ее точки зрения, весьма интригующая комната — таких девушке видеть еще не приходилось.

Небольшое округлое помещение, по-видимому, располагалось в одной из четырех башен, возвышавшихся по углам замка.

Окна здесь выходили на три стороны, у четвертой стоял уютный диван с шелковыми подушками, на который герцог предложил Канеде сесть.

По она застыла возле окна, наслаждаясь удивительной панорамой, и чем дольше смотрела, тем длиннее казалась ей серебристая лента реки.

Канеда постояла некоторое время, ощущая на себе изучающий взгляд герцога.

— Ну, — спросил он наконец, — вы еще желаете побыть на луне или уже готовы вернуться на грешную землю со всеми ее заботами?

— В настоящий момент у меня таковых просто нет.

— Тогда, можно сказать, вам везет.

— А какие трудности у вас? — Канеда отвернулась от окна и посмотрела на герцога.

— Собственно, никаких. Не могу только понять — реальное вы существо или продукт моего воображения.

— Заверяю вас — я совершенно реальна.

— И не похожа на всех, кого мне приходилось встречать, — продолжил ее фразу герцог. — Возможно, я и ошибаюсь, но мне кажется, что нынешнее ваше обличье может оказаться ненастоящим.

Канеда вздрогнула.

— Почему вы так решили? — торопливо спросила она.

— Предположим, что жизнь на луне сделала меня чувствительным к людям. Инстинкта своему я доверяю больше, чем ушам.

И вдруг не задумываясь, потому что они Упоминали уже Шекспира, Канеда процитировала:

Любовь — та не глазами, сердцем выбирает[15].

Выпалив эти слова, она покраснела; незачем было вспоминать про любовь, однако отступать уже некуда.

— А вот и самое расхожее слово во всем французском языке, — прокомментировал герцог. — L'amour! Я все ждал, когда мы наконец доберемся до него.

— Вы прекрасно знаете, monsieur, что я имела в виду вовсе не это, — не скрывая досаду, сказала девушка. — Я просто вспомнила «Сон в летнюю ночь».

— Я знаю это, — ответил герцог, — и подумал, что мне, наверное, следовало бы процитировать ту же самую пьесу, когда вы расспрашивали меня о моем одиночестве. Конечно, вы помните эти строчки, которые кончаются:

Цветет, живет, умрет — все одинокой[16].

Это прозвучало как вызов, но Канеда все же не могла бы сказать, что одиночество герцога вызвано безумием жены. Разговор принимал неприятный оборот, и, отойдя от окна, она опустилась на диван.

— Теперь мне пора ехать, — промолвила она совершенно другим тоном. — Нам с Беном предстоит долгий путь.

— Я уже предлагал вам погостить у меня! — напомнил герцог.

«Без компаньонки». Эти слова едва не сорвались с губ Канеды. Не исключено, что, услышав нечто подобное, герцог сочтет ее идиоткой.

Какие могут быть компаньонки у девицы из цирка?

Тем не менее, подумав, что пребывание у герцога будет занятным и поможет ей продвинуть задуманное депо, Канеда попыталась представить, чем оно может закончиться для нее.

Впрочем, она немедленно уверила себя В том, что вполне способна постоять за себя.

Она ясно сознавала, что пребывание в замке без мадам де Гокур ужасно рассердит Гарри; безусловно, и мать тоже не одобрила бы подобной выходки.

Но ведь она именно этого и добивалась — чтобы герцог пригласил ее; и теперь, достигнув цели, глупо было отодвигать тот миг, когда она могла бы преподать ему короткий и чувствительный урок, а потом оставить — безутешным, как она надеялась, до конца его дней.

«Встречаясь с ним только в светлое время суток, я лишь отодвигаю срок выполнения собственного плана, — думала про себя Канеда. — Герцог будет у моих ног, как лорд Уоррингтон и все остальные мужчины».

Словно прочитав эти мысли по ее глазам, герцог сказал:

— Видите ли, я не привык, чтобы к моим приглашениям относились с подобной осторожностью.

— Не знаю, как решиться на то, чтобы сказать «да» или «нет».

— Ответ очевиден! — возразил герцог. — Люди, которым я предлагаю свое гостеприимство, обычно с восторгом принимают его.

— Рада, если показалась вам отличной от них.

— Я буду очень разочарован, если подобное отличие заставит вас отказать мне.

Канеда опустила глаза, прикрыв их темными ресницами.

— Мне только хотелось бы знать, monsieur, чего вы ждете… от своих гостей… занимая их?

Видя ее нерешительность, герцог с улыбкой ответил:

— Лишь того, чего хотят они сами. Я не вурдалак и не варвар.

Канеда облегченно вздохнула.

— Учитывая это заверение, monsieur, я с восхищением принимаю ваше предложение.

— Тогда мы сделаем так, — сказал герцог. — Пусть ваш человек съездит за необходимой одеждой. Он может воспользоваться одной из моих карет и если не замешкается, то вернется вовремя, чтобы вы могли блистать за обедом.

— Попробуем так поступить, — обрадовалась Канеда. — Ну а сейчас я мечтаю прокатиться на вашем коне, ведь вы обещали мне.

Герцог открыл перед ней дверь, и Канеда вернулась в спальню, чтобы надеть шляпку для верховой езды.

Поглядев на себя в зеркало, она ужаснулась: представить только, что сказал бы Гарри, знай он о ее предприятии!

Но потом она здраво рассудила: чего глаз не видит, того сердце не ведает.

Брат и не узнает о ее выходке. Она только скажет, что отомстила герцогу, — как и задумала еще перед отъездом во Францию.

Но следовало считаться и с мадам де Гокур. А посему Канеда подошла к секретеру стоявшему в уголке и, выбрав чистый листок без названия замка, торопливо набросала письмо.

Она сообщала мадам, что решила заночевать у подруги и рассчитывает вернуться завтра.

Заканчивалось письмо так;

Не беспокойтесь обо мне, дорогая мадам. Я нахожусь под надежным присмотром. Порадуйтесь жизни со своими друзьями, после мы сопоставим впечатления.

С любовью и благодарностью,

Искренне Ваша,

Канеда.

Запечатав письмо, она адресовала его мацам де Гокур и опустила в карман, чтобы втайне от герцога передать Бену.

«Я веду себя очень плохо», — подумала Канеда, покидая спальню и зная, что ей еще предстоит возвратиться сюда.

Но она тут же отогнала эту мысль, целиком поглощенная забавным приключением, хотя такое определение показалось ей все же неуместным.

Ведь ее месть герцогу де Сомаку складывалась самым восхитительным, волнующим и увлекательным образом — именно так, как она и предполагала.

Глава 4

Объезжая кругом школьную площадку на сером коне герцога, Канеда была присполнена блаженства.

Она часто ездила вместе с Гарри, они соревновались друг с другом, и, как более опытный наездник, брат всегда выходил победителем.

Но здесь верхом на Ариэле она обогнала всех офицеров в заезде на время, а теперь старалась опередить самого герцога.

Он бросил ей вызов. — До сих пор я был судьей. А теперь получил право участвовать в состязании.

Желая раздразнить его и привлечь к себе внимание, она ответила:

— Конечно же, я готова признать вашу победу, но при одном условии.

— Каком же?

— Вы позволите мне ехать на Тоnjours[17]. Так звали серого коня, и Канеда считала, что герцог надеется на победу потому, что конь его ничуть не уступает Ариэлю.

Прежде чем ответить, герцог помедлил, в глазах его промелькнула веселая искра.

— Вы хотите сказать, что на своей лошади я буду заранее иметь преимущество перед вами?

— Конечно! — ответила Канеда. — Тоnjours знает маршрут лучше, чем Ариэль; к тому же я уверена, что прежде вы не вступали в борьбу, находя собственное преимущество неспортивным.

Герцог расхохотался.

— Отлично. Вы едете на Тоnjours, а я выберу себе другого коня.

Он отдал приказ одному из грумов, и тот немедленно привел еще не прыгавшего сегодня коня.

Лишь взглянув на гнедого жеребца, Канеда определила, насколько это быстроногое животное.

Она гордилась, что ей позволено ехать на собственном коне герцога; судя по выражению лиц офицеров, подобная честь не выпадала еще никому.

Имея достаточный опыт в обращении с лошадьми и учитывая наставления Гарри и Бена, она не стала садиться в седло, не приласкав прежде коня.

Она потрепала его по шее, погладила по носу, ласково пошептала на ухо и, убедившись, что конь не будет противиться, остановилась возле его бока, рассчитывая, что ей помогут подняться в седло.

Это мог бы сделать и грум, однако герцог жестом велел ему отступить в сторону.

Он не подставил ей, как следовало бы, сложенные вместе ладони, а обхватил пальцами ее тонкую талию и как перышко поднял в воздух.

На какое-то мгновение их лица оказались совсем близко, и Канеда подумала, что серые глаза герцога выражают именно то чего она добивалась.

Когда она оказалась в седле, герцог опытной рукой поправил ее юбку над стременами.

Она подвела Тоnjours к старту, герцог тем временем достал свой секундомер.

— Bonne chance![18] — говорили офицеры. Герцог спросил деловым тоном:

— Вы готовы, мадемуазель?

— Готова.

— Тогда — старт!

Он нажал кнопку секундомера, и Кане-де не пришлось торопить Тоnjours ни шпорами, ни хлыстом.

Конь хорошо понимал, чего от него ждут, и великолепно прошел первый барьер.

Тоnjours был очень крупным, даже выше Ариэля, и Канеда в порыве вдохновения понеслась на великолепном животном, расценивая эту скачку как особую привилегию.

Дистанцию они явно пролетели за рекордное время — Канеда в этом не сомневалась — и были вознаграждены аплодисментами и приветственными возгласами.

Когда она остановила Тоnjours перед герцогом, к ней подъехали следившие за скачкой офицеры.

— Великолепно! Фантастический результат! Вы — настоящая сенсация, мадемуазель.

— Сенсация не я, а этот конь. Она уже собралась было спрыгнуть на землю, но герцог вовремя помог ей спуститься.

— Должна признать, monsieur, — сказала она ему, — что, кроме Ариэля, Тоnjours не имеет соперника в мире.

— Вы оказали честь нам обоим, — официальным тоном произнес герцог.

Канеде показалось, что герцог чуть задержал ее в воздухе… К тому же он выпустил ее талию несколько позднее, чем следовало бы.

Потом он повернулся к гнедому и вскочил в седло, а старший из офицеров взял секундомер.

Канеда оценивающе смотрела на герцога и поняла, что в жизни не видела лучшего всадника.

Пока Гарри не возмужал, она считала, что лучшего наездника, чем отец, просто не может быть.

Ио теперь — хотя это и неприятно — следовало признать: герцог сидел в седле лучше их обоих.

Герцог как бы сливался с конем; они двигались в унисон, покоряясь ритму, казавшемуся едва ли не музыкальным.

Герцог вроде не торопился, однако, когда он подъехал к двум последним препятствиям, Канеда заметила напряженное внимание офицеров и затаила дыхание.

— Секунда… другая.

Он остановил гнедого, и офицер с секундомером объявил:

— Вы пришли первым, monsieur, на половину секунды.

Восторг тем не менее был уже не таким пылким, как после успеха Канеды,

Спешившись, герцог подошел к ней.

— Вы удовлетворены?

Канеда приподняла брови, удивленная столь странным вопросом.

— Тем, что я не плутовал, — пояснил он.

— Я и не предполагала, что вы способны на это… потом, я только дразнила вас. Более того — хоть это может показаться вам удивительным, — я прекрасно понимаю, что как женщина должна держаться на вторых ролях.

— Нынче женщины в большинстве своем считают, что будут первыми во всем.

— Конечно, кроме спорта.

По улыбке герцога Канеда догадалась, что позабавила его своим ответом.

Возвращаясь в замок, они не прекращали словесного поединка, в котором Канеда находила теперь незнакомый прежде интерес.

Она обладала хорошо бойким язычком и сообразительностью, и споры и обмен мнениями с мужчинами доставляли ей удовольствие.

Однако с тех пор как она объявилась в Лондоне, мужчины только льстили ей, забывая о прочих возможностях словесного общения с ней.

Какую бы тему она ни затронула, разговор так или иначе всегда сводился к любви.

Между тем каждое слово герцога казалось ей ударом шпаги, как будто герцог стремился победить и в словесном поединке — как в скачках… да просто потому, что он мужчина, а она женщина.

Мужественность его как бы обволакивала Канеду, напоминая о себе, даже когда герцог молчал.

Она уже не сомневалась в том, что помять его будет непросто… Как ему, например, удалось добиться репутации человека одинокого, внушающего благоговение окружающим?

Как, отрешившись от всего земного, он мог обитать в фантастическом замке на пороге неба и не интересоваться светской жизнью в долине Луары? Все это свидетельствовало о том, что человек этот сам для себя составляет законы.

Когда они вернулись в замок, Канеда обнаружила, что посланный за одеждой Бен еще не вернулся.

Поэтому она только сняла шляпку — как и перед завтраком — и, умывшись, присоединилась к герцогу в гостиной, где он обещал ждать ее. .

К ее удивлению, перед диваном был выставлен столик, где на серебряном подносе она увидела несомненно английский серебряный чайник и горку разных печений.

Канеда в восхищении рассмеялась.

— Вы весьма деликатны.

— Я знаю, что англичане жить не могут без обязательной чашки чая.

— Удивлена, что вы знаете об этой привычке, — сказала Канеда, памятуя о том, что мать герцога скончалась, когда он был еще очень юн.

— Могу признаться, что одна из ваших соотечественниц научила меня некоторым английским обычаям.

По интонации герцога Канеда поняла, что речь идет о весьма близком ему человеке и неизвестно почему ощутила легкий укол в сердце.

— И что же, оставаясь истинным франком, вы не хотите присоединиться ко мне? Герцог, безусловно, умел подмечать все гораздо тоньше, чем ей казалось.

— Я намекнул вам, что у меня есть chere amie[19]. Чего еще вы ожидаете?

— Ничего, monsieur. Да и с какой стати?

—  — Потому что, как и все женщины, — едко сказал герцог, — вы полагаете, что рядом с мужчиной непременно должна быть жена.

— Я вовсе не думаю ничего подобного, — резко ответила Канеда.

— Тем не менее это так, — настаивал он. — Уверяю вас, мне не так уж плохо здесь, на краешке луны, хотя вы, безусловно, понимаете, что я время от времени снисхожу к простым смертным, пребывающим там, внизу.

Герцог явно поддразнивал ее, и ей вдруг стало горько: он вел себя так, словно она сделала какую-то глупость.

Она поставила на место чайник.

— Должно быть, я нарушила ваши планы и обязательства и мне лучше вернуться к своей подруге.

Герцог рассмеялся.

— Ну вот, а теперь вы решили наказать меня за преступление, которого я не совершал; еще раз подчеркиваю — вы ничего не нарушили. Если бы не ваше общество, я обедал бы один посреди всего этого великолепия.

— И вы были бы довольны этим?

— Откровенно говоря — да. Я научился довольствоваться собственным обществом и, пребывая в одиночестве, читаю книги и занимаюсь разного рода делами.

— Какими делами?

— Я прослеживаю жизнь лошадей, прошедших мою школу, и людей, которые ездят на них. Еще пишу диссертацию по обучению лошадей.

— Чудесно! — воскликнула Канеда. — Пожалуйста, разрешите мне прочитать ее.

— Работа еще не закончена, но я пришлю вам экземпляр, если вы оставите мне ЭДрес.

— Это сделать нелегко, ведь я скитаюсь по земле. Простой случай забросил меня к вам на луну.

Она ощутила на себе проницательный взгляд герцога.

— Случайно? — — произнес он. — Я в этом сомневаюсь.

— Почему?

— Потому что ваше появление было прекрасно продумано. Вы знали, что в это время я нахожусь в школе, знали, где можно перепрыгнуть ограду, потому что заботитесь о своем коне.

Да, герцог был не так прост, и, не желая втягиваться в обсуждение причин, приведших ее сюда, Канеда ответила молчанием.

Герцог не сводил с нее глаз.

— Расскажите мне о цирке, в котором вы выступаете, если только он существует на самом деле.

— А почему вы сомневаетесь в этом?

— Просто потому, что мне трудно поверить, будто вы общаетесь с людьми того сорта, который нетрудно найти в цирке, — невзирая на умелое обращение с Ариэлем.

— Но что вам известно о цирках?

— Поверьте, достаточно много, — ответил он, — несколько трупп приезжают сюса каждое лето, чтобы предложить мне своих лошадей. Возможно, вы удивитесь, но тот гнедой, на котором я сегодня опередил вас, родился в цирке.

— Как и Ариэль! — воскликнула Канеда. А потом, желая убедить герцога в том, что она связана с цирком, Канеда рассказала ему о Юноне и ее смерти, об осиротевших Ариэле и Бене.

Она заметила, что герцог заинтересовался рассказом, а когда она умолкла, он сказал:

— Вы слишком молоды и очаровательны для подобной жизни. Конечно же, следует ожидать чего-нибудь другого… например, вы замужем?

— Не за клоуна же выходить, — дерзко ответила Канеда.

— Если брак не входит в вашу программу, могу только предположить, что у вас есть богатый покровитель.

Слова его прозвучали непринужденно, Канеда вспыхнула румянцем.

— Как вы смеете предполагать что-либо подобное! Вы абсолютно не правы.

Услышав столь уверенное опровержение, герцог продолжал делать выводы из своих наблюдений.

— Простите, если я оскорбил вас, однако не могу даже представить себе такого хозяина цирка — это должен быть весьма удивительный человек, — который мог бы предоставить вам эту амазонку, она, вне сомнения, стоит в два раза больше, чем может заработать за шесть месяцев простая циркачка.

Канеда была настолько удивлена, что, позабыв о гневе, уставилась на герцога широко раскрытыми глазами.

— А откуда вам известно об этом?

Губы его изогнулись, давая понять, что в объяснениях нет нужды.

Ошеломленная своим поражением, Канеда поднялась с дивана и подошла к окну.

Солнце начинало опускаться за горизонт, и небо над ним вспыхнуло яркими красками.

Открывшаяся красота так поглотила девушку, что она даже вздрогнула, когда за ее спиной послышался голос бесшумно поднявшегося с кресла герцога.

— Вы все еще думаете, покинуть меня или нет? — спросил он. — Я почти наверняка не позволю вам этого сделать.

— И каким же это образом?

— Ну, во-первых, я мог бы запереть вас в темницу; она находится ниже уровня рва и там весьма неприятно, — сказал герцог, — но вместо этого я просто умоляю вас выполнить мое желание и не покидать меня.

В голосе его промелькнула та нотка, которую Канеда и рассчитывала услышать, что, впрочем, не принесло ей ожидаемой радости. Напротив, отозвавшись незнакомым трепетом в сердце девушки, она пробудила совершенно неожиданную реакцию.

— Мне… мне все-таки кажется… что… мне лучше уехать.

— Потому что я шокировал вас? Она вздернула подбородок.

— Я вовсе не утверждала… этого.

— Тем не менее, по-моему, случилось именно это.

Герцог придвинулся к своей гостье и остановился возле окна, так, чтобы видеть ее профиль, запечатленный на сером камне.

Даже не пошевелившись, Канеда продолжала пристально разглядывать закат.

После затянувшегося, как ей показалось, молчания герцог сказал:

— Вы прекрасны, а ваши синие глаза в обрамлении темных ресниц не знают себе равных. Вы, разумеется, уже не раз слыхали об этом от дюжины мужчин.

Слова эти герцог произнес уже знакомым ей суховатым тоном — вовсе не как комплимент, который ей хотелось бы сейчас услышать.

Опасаясь, что разговор перейдет в слишком серьезное и личное русло, Канеда сказала:

— Глаза мне достались от отца-англичанина, а ресницы и волосы — от матери-француженки. Можете выбирать, что вас более привлекает.

— Как француза меня в настоящий момент больше интригует ваша английская сторона, — ответил герцог. — Поэтому не перейти ли нам на этот язык разнообразия ради?

Последнее предложение герцог произнес по-английски, и Канеда негромко воскликнула:

— Но вы говорите прекрасно!

— Я не только родился от англичанки; у меня была и английская няня, а потом — какое-то время — и гувернантка.

Канеда одарила его шаловливым взглядом.

— Ну а теперь, раз уж вы говорите по-английски, следует и вести себя в духе нашей страны. Пора от личных тем переходить к разговору о лошадях.

— Если быть откровенным, то мне хотелось бы говорить только о вас, — заявил герцог. — Вы заинтриговали меня, а я, признаюсь, весьма любопытен.

Именно таким и хотела она его видеть; Канеда в мыслях похвалила себя за тонкий замысел и вновь повернулась лицом к окну.

— По-моему, не следует проявлять излишне прозаический интерес к деталям, — заметила она. — Вы сами признаете, что ваш замок действительно зачарованное место, лежащее за пределами низменного мира. Ну что ж — тогда мы сейчас не люди.

— А кто же мы?

Канеда очаровательно улыбнулась. — — Вы, конечно же, сам хозяин Луны, а я — залетевшая в гости комета.

— Вы недурно умеете живописать! — одобрил герцог.

Взгляд его пробежал по розовой амазонке Канеды, и она вдруг смутилась, что выбранный ею вызывающий театральный корсет подчеркивает линию груди.

Талия ее казалась много тоньше, чем в обычном наряде.

Теперь она жалела о том, что решила привлечь к себе внимание герцога броским видом, а не умением держаться в седле… и о том, что велела Бену одеться подобным же образом.

Опасаясь, что герцог может плохо подумать о ней, Канеда сказала:

— Наверняка Бен уже вернулся с моими вещами… Если это возможно, мне хотелось бы принять ванну перед обедом.

— Конечно, — ответил герцог. — Не сомневаюсь, что об этом уже позаботились, а поскольку у меня к вам долгий разговор, не пообедать ли нам пораньше?

Герцог достал из жилетного кармана часы.

— Я буду ожидать вас здесь через час.

— Часа мне вполне довольно, — согласилась Канеда. — И позвольте мне поблагодарить вас, monsieur, за увлекательный день.

Она направилась мимо герцога из комнаты, однако он взял ее руку и поднес к губам.

— А я должен поблагодарить вас за незабываемые впечатления.

От прикосновения его губ к своей коже Канеда испытала странное чувство.

Мужчины часто целовали ей руки, однако на сей раз все было совсем иначе, и она не хотела даже вдаваться в причины этого.

Она резко шагнула в сторону, и герцог едва успел открыть перед ней дверь.

Торопливо направляясь по коридору, ведущему к спальне, она почувствовала, что испытывает страх перед чем-то неведомым и вместе с тем волнующе интересным.

Открыв дверь, Канеда сразу заметила что служанка уже распаковала вещи, которые Бен должен был по списку доставить из гостиницы.

Он мог бы воспользоваться одной из карет герцога, но Канеда из опасения, что в замке могут узнать, где она остановилась, настояла на том, чтобы Бен отправился в путь верхом.

— Ты сумеешь доставить сюда все нужное мне? — спросила она.

— Да, м'леди, не сомневайтесь, — ответил Бен.

— Не забывай, что слуги герцога не должны знать, где я остановилась.

— Доверьтесь мне, м'леди.

И Канеда вложила листок в его руку.

— Напомни моей служанке про платье. Мне необходимо то самое, которое я велела ей упаковать отдельно.

— Я напомню ей, м'леди.

— Если ты встретишь мадам де Гокур, хотя я надеюсь, что этого удастся избежать, — продолжала Канеда, — скажи ей, что я вернусь завтра и что все превосходно.

— Предоставьте это мне, м'леди. Канеда уже намеревалась отослать его, когда в голову ей пришла неожиданная мысль.

Приблизившись к Бену, она заговорила почти шепотом — чтобы их не могли подслушать.

Грум согласно кивал, и Канеда верила, что он не подведет ее. Потом он поспешил прочь, а она вернулась к герцогу, ожидавшему ее, не скрывая улыбки.

После был завтрак, и у Бена было достаточно времени, чтобы достичь гостиницы и вернуться.

Ей хотелось переговорить с ним, выяснить, все ли в порядке и не тревожилась ли мадам де Гокур, узнав, что она решила заночевать в гостях.

Но Канеда тут же убедила себя, что причин для беспокойства нет.

Служанка как раз встряхивала платье, уложенное так, чтобы его можно было перевезти на крупе коня.

Платье оказалось розовым, но не тем, которое просила Канеда.

Покидая Англию, она преднамеренно не взяла с собой опытную немолодую горничную, которую наняли уже после того, как Гарри получил титул и они могли позволить себе самых лучших слуг.

Женщина эта была симпатична Канеде, и она доверяла ей, но горничная, привыкшая прислуживать в «лучших домах», ни в коей мере не принадлежала к той категории слуг, которую Канеда предпочла бы в предстоящем путешествии.

Поэтому она остановила свой выбор на служанке помоложе, честной и трудолюбивой девице, тем не менее вовсе не блиставшей умом;

Канеда знала, что она выполнит любой приказ и не станет задавать лишних вопросов, что и требовалось от нее в настоящей ситуации.

Она разрешила горничной взять отпуск; к счастью, оказалось, что та ненавидит море и первый приступ морской болезни испытывала уже от одного вида волн.

Она упаковала все, в чем нуждалась Канеда, заодно напичкав младшую служанку бесчисленными инструкциями, которые та усвоила лишь наполовину; волнение в связи со скорым отъездом за границу мешало ее вниманию.

«Типичный пример глупости этой девицы, — думала Канеда. — Она прислала мне розовое платье, но не то великолепное, которое я предусмотрела для такого случая».

Розовое платье она купила одновременно с розовой амазонкой — чтобы привлечь к себе внимание герцога и заставить его поверить в то, что она действительно выступает в цирке.

Вместо него Бен привез очаровательное платье, сшитое одним из самых дорогих портных на Бонд-стрит[20], гордившихся тем, что одевают своих клиентов с истинно парижским шиком.

Поглядев на платье, вывешенное французской служанкой в гардеробе, Канеда попыталась представить, как воспримет его герцог, и почувствовала себя весьма неуютно, подумав, что уж оно-то не избавит его

от сомнений, что она не та, за кого себя выдает.

Однако она понимала, что мысли герцога материальной природы иметь не могут.

Герцог уже покоряется ее чарам, и, окончательно убедившись в этом, она могла исчезнуть, как и было задумано, оставив его в расстройстве и разочаровании.

Этот замысел казался ей безукоризненным в Англии и во время путешествия, но сейчас, когда все складывалось именно так, как она и намечала, Канеда испытывала какое-то беспокойство.

Прежде — в воображении — герцог представлялся ей карточной фигуркой, лишенной плоти и крови.

В те времена, когда случилась эта история — когда ее мать убежала от его отца и вышла замуж за любимого человека, — он был ребенком. Не он, а его отец, старый герцог, поклялся отомстить и сделать нестерпимой жизнь своего удачливого соперника.

Подобная повесть, нередко думала Канеда, могла бы сделать честь любому романисту.

Но какой конец ее мог быть лучше того, нем кончилась вся эта история на самом деле: ведь и мать, и отец ее были так счастливы.

Она всегда мечтала отомстить герцогу, причинившему столько неприятностей ее отцу, и деду с бабкой, проявившим такое бессердечие в отношении ее матери.

Но письмо бабушки предоставило новую возможность, положило начало иной истории, и теперь она сама гостила у Злого Великана в Зачарованном Замке.

Теперь надлежало только довести до конца первую часть своего плана.

Тогда можно будет приступить к следующей.

Погрузившись в надушенную экстрактом камелий воду, Канеда, к собственному изумлению, не могла избавиться от нелегкого чувства.

Причины ему она как будто не видела, но все же напомнила себе, что ей вовсе не боязно находиться в замке вдвоем с герцогом.

При своей внешности сорвиголовы он оставался джентльменом, и она не могла представить себе, чтобы он попытался навязать ей собственную волю, или то, что она не сумеет постоять за себя — как прежде рассчитывала.

Она всегда полагала, что лишь хамы и негодяи насилуют не желающих подобного обхождения женщин.

Все мужчины, с которыми ей приходилось иметь дело, невзирая на безумную любовь к ней, вежливо отступали, не получив разрешения поцеловать ее, и, несмотря на все просьбы не уходить, не пытались помешать ей удалиться.

Герцог будет таким же, как они, подумала Канеда, заворачиваясь в мягкое полотенце.

Впрочем, раз она здесь присутствует как циркачка, а не леди, его отношение к ней может оказаться совсем иным.

Тут она попыталась ободрить себя, рассудив, что она — женщина и в этом качестве вправе требовать к себе уважения от мужчины независимо оттого, считает он ее принадлежащей к низам общества или нет.

И все же она не могла отогнать мысль, что напрасно согласилась остаться на ночь.

„Гарри будет в ужасе!» — думала Канеда. Что уж вспоминать о родителях — те были бы потрясены!

Но тут она вновь вздернула подбородок и сказала себе:

— Цель оправдывает средства. Старинная поговорка иезуитов в данном случае оправдывала достижение следующей цепи: герцог будет унижен, если женщина, которую он желает, избегнет его объятий и навсегда исчезнет из его жизни.

«А если… он… попросит меня стать… его любовницей», — размышляла Канеда.

Он вполне ясно сказал, что не всегда пребывает в одиночестве, а это означало, что она вела себя довольно глупо.

Конечно, женщины в его жизни существовали, и особенно досадным казалось то, что одна из них была англичанкой.

Канеда попыталась представить ее себе… светловолосую, голубоглазую, такую, какой положено быть англичанке с точки зрения француза. Ведь и она сама не ожидала, что у герцога окажутся серые глаза, а не темные.

Она пыталась убедить себя в том, что раз уж он, по его собственным словам, цд. половину англичанин, то сумеет в отношении нее соблюдать английский кодекс чести.

Словом, герцог будет вести себя, как лорд Уоррингтон и все остальные мужчины, предлагавшие ей свою руку.

Они умоляли ее, угрожая даже покончить с собой, если она не ответит согласием.

Но она никогда не подвергалась приставаниям, ее не пытались поцеловать — даже прикоснуться к ней — против ее воли.

— Герцог будет таким же, — уверяла себя Канеда, отдавая распоряжения служанке, укладывавшей ее волосы.

Посмотрев в зеркало, она заметила, что выглядит совершенно не так, как ей хотелось.

Нужное ей платье, которого не прислала глупая служанка, ярко-розовое, расшитое розочками и блестками, было слишком вычурным, хотя мода как раз склонялась к пышноости вечерних туалетов.

Невысокая ростом Канеца считала все это великолепие излишним, а; посему предпочитала платья, обладавшие истинно французским шиком, использовавшим скорее линию, чем украшения.

Словом, она была облачена в неяркое платье цвета лепестков миндаля, которое казалось едва ли не простым в сравнении с платьями других дебютанток.

Однако, подчеркивая идеальную фигуру Канеды, оно переходило сзади в турнюр, делавший ее похожей на юную богиню, восстающую из лучей утренней зари, чтобы даровать жизнь и красоту темному миру.

Кроме того, перед отъездом из Лондона Канеда приобрела несколько поддельных театральных украшений, которые решила надеть здесь вместо собственных камней. Но в спешке она сказала:

— Только упакуйте ожерелье, браслет и звездочки вместе с розовым платьем, — надеясь, что служанка поймет ее.

По та положила настоящие драгоценности, и, понимая, что герцог с сомнением отнесется к ним, Канеда решила надеть их, потому что эти украшения еще более подчеркивали элегантность платья.

Три звездочки устроились в ее волосах, к ним добавилось небольшое ожерелье из настоящего жемчуга, которое подарил ей Гарри, и узкий браслет с алмазами и жемчугами, обнаруженный ими в коллекции Лэнгстонов среди драгоценностей покойной графини.

Некоторые из них, самые великолепные, безусловно, передавались в семье по наследству.

Гарри запер их в сейф, сказав, что Канеда еще не доросла до них, а в отношении остальных небрежно сказал:

— Носи, пока они не потребуются моей жене, а тебе муж подарит другие, еще лучше этих.

Канеда поблагодарила его и, поскольку драгоценности любила, хотя никогда не имела, начала носить небольшие броши, ожерелья и браслеты, причем с удовольствием.

И теперь, глядя на себя в зеркало, она видела скорее дебютантку, нежели цирковую трюкачку, и уж безусловно и несомненно — леди.

Ну что ж, раз она не в силах что-либо изменить, остается только наложить побольше помады на губы.

Сделав это, она обнаружила, что рот самым оглушительным образом диссонирует с ее обличьем, а посему поспешно стерла помаду и отвернулась от зеркала.

Она поблагодарила служанку, вышла из спальни и танцующим шагом отправилась по коридору в комнату наверху башни.

Пусть она была достойна всяческих укоризн, пусть она поступала сейчас плохо, приключение продолжалось.

Чудо привело ее в этот парящий над миром великолепный замок, чудом было и то, что предстояло ей, — обед вдвоем с самым загадочным и, безусловно, наиболее интересным человеком на свете.

Слуга открыл перед Канедой дверь; войдя, она отметила, что свечи горят, но лучи Уже неяркого заходящего солнца проникали сквозь не задернутые шторами окна.

Комнату окутывала атмосфера тайны, однако она не могла в тот миг думать ни о Чем другом, кроме герцога.

Внушительный в своем простом, но отлично пошитом костюме для верховой езды, он казался совсем иным в вечернем наряде. Более того, он как бы излучал величие. В любой светской гостиной Англии он, безусловно, производил бы подобное впечатление, и не заметить его было бы просто немыслимо.

Канеда на миг замерла у двери, разглядывая хозяина, стоявшего спиной к камину, в котором уже плясал огонь. Взгляды их соприкоснулись, и у нее не хватило сил отвести глаз.

Почти с усилием она приблизилась к герцогу, и он сказал:

— Именно такой вы и должны были оказаться. Теперь я понял, что было неправильно.

— Неправильно? — спросила Канеда, прекрасно понимавшая, о чем идет речь.

— Ваш маскарадный костюм, — ответил герцог. — Эффектный, несомненно привлекающий глаз, но, позвольте заметить, совершенно излишний.

Канеда и сама так думала, но словно бы утратила дар речи… Ответа, готового и понятного, не было, и впервые она не смогла скрыть смущения.

Герцог взял бокал шампанского, ожидавший Канеду на боковом столике, и подал ей.

— Поскольку это первый наш совместный обед, — сказал он, — я считаю необходимым провозгласить тост, но мне все не удается подобрать нужные слова.

— Конечно, с истинными французами такое случается редко? — У нее еще хватило духу, чтобы сострить.

— Сегодня я кажусь скорее англичанином, — ответил герцог, — и посему пытаюсь быть скорее искренним, чем красноречивым.

— Мне приятно слышать, что вы считаете англичан искренними людьми.

— Мне бы хотелось поверить и в то, что они искренни и правдивы. — Герцог посмотрел прямо ей в глаза, но Канеда отвела взгляд.

Она чувствовала, что он исследует ее, Сгладывает в самую душу, пытается за лож-НЬ1М Фасадом найти скрытую истину.

— А у меня тост готов. — Канеда подняла бокал. Ей больше всего сейчас хотелось отвлечь его внимание. — За хозяина Луны. за то, чтобы не оскудевал его свет для тех, кто нуждается в нем.

— Неужели я, по-вашему, свечу людям? — едко осведомился герцог.

— Если это не так, значит, я хочу напомнить вам о ваших обязанностях.

Сделав глоток, она поставила бокал на столик.

— Как вы полагаете, Ариэль доволен ночлегом? — спросила она непринужденно.

— Неужели вы сомневаетесь в достоинствах моей конюшни?

— Снаружи она показалась мне великолепной, — согласилась Канеда.

— Завтра я покажу ее вам и внутри, — пообещал герцог. — Недавно я ввел у себя некоторые самые современные новшества, которые, надеюсь, произведут на вас соответствующее впечатление.

— Не могу и представить, что ваша конюшня окажется лучше нашей, англииской.

— Неужели ваш цирк, настолько состоятелен, что держит свои конюшни?

Канеда тотчас поняла свою оплошность; выдавая себя за странствующую с цирком актрису, она вспомнила фамильную конюшню в Лэнгстон-парке.

— Мне приходилось бывать в конюшнях, никак не связанных с цирком, — ответила она.

— А в каком отношении к вам состояли их владельцы? — поинтересовался герцог. Он сказал это по-французски, и фраза прозвучала не столь откровенно.

Тем не менее Канеда почувствовала досаду.

— Если вы вознамерились вести себя неучтиво, monsieur, — сказала она, — то позвольте уведомить: вы достигли своей цели!

Герцог взял обе ее руки в свои.

— Простите меня. Просто вы пробудили во мне чрезвычайный интерес. Кто вы? И зачем вы здесь? Я буду задавать оба эти вопроса, пока не узнаю правильные ответы.

— Но какая для вас разница, узнаете вы ответ или нет?

— Именно она и интригует меня.

— Сомневаюсь, однако теперь вам будет над чем подумать.

— Вы уже предоставили мне эту возможность, — сказал он. — И я добавлю еще кое-что к своим словам: вы не просто волнуете меня… я нахожу вас обворожительной!

С этими словами он вновь поднес ее руку к своим губам, и вновь их прикосновение пробудило в ней незнакомое чувство.

Она едва ли не с облегчением услышала приглашение на обед, и они снова перебрались в ту столовую, где им подавали завтрак.

Здесь портьеры были задернуты, и единственным источником света в комнате служил золотой канделябр на стопе.

Канеде казалось, что она попала в какую-то волшебную сказку.

Теперь герцог, опустившийся в огромное резное кресло, на спинке которого был вышит его герб, виделся ей каким-то нереальным.

Облаченные в причудливые ливреи слуги подавали блюда, восхитительнее которых она ничего не ела за свою жизнь.

Вино и застольная беседа понемногу превратили все происходящее в пьесу со столь искусно закрученным сюжетом, что трудно было догадаться, чем закончится это действие.

Словесная дуэль с герцогом не прекращалась, и каждая фраза обладала double entendre[21], что не позволяло им оставить французский язык.

Только когда обед завершился, а слуги покинули комнату, Канеда позволила себе воскликнуть:

— Это самая изысканная трапеза в моей жизни!

— А я надеялся, что вы скажете — одна из наиболее интересных.

— Ну, об этом можно не говорить! Маша беседа доставила мне совершенно неописуемое удовольствие.

— И мне тоже, — сказал герцог. — Откуда у вас такие познания?

— Полагаю, потому, что я получила хорощее образование.

— Едва ли в нем можно видеть истинную причину.

— Тогда в чем вы ее находите?

— Депо в том, что вы думаете. Лишь немногие женщины способны думать о чем-то, не имеющем отношения к ним самим.

— Так утверждает ваш собственный опыт?

— Опыт многих мужчин. Канеда, я хочу сказать, что вы в этом отношении уникальны.

Он впервые назвал ее по имени после начала обеда; только претенциозная дура стала бы настаивать на том, чтобы к ней обращались «мадемуазель», и Канеда смолчала.

Она чуть насмешливо улыбнулась.

— Я благодарна вам за подобную оценку. Мне приятно быть непохожей на всех.

— В это я поверю охотно, ведь вы действительно ни на кого не похожи — так что мне даже трудно описать это.

— Вы могли бы сказать то же самое о себе. Конечно, вы не похожи на других мужчин и знаете об этом! А я думаю — если вы действительно откровенны, — это искусственное различие, как и положение, в котором вы рождены.

— Вы обвиняете меня в том, что я играю какую-то роль?

Канеда пожала плечами.

— Если вам нравится это выражение. На мой взгляд, все мы играем — так или иначе.

— Но некоторые делают это в большей степени, чем другие, как вы сейчас.

— Я не понимаю, почему вы все время повторяете эти слова.

— Потому что они очевидны. Вы играете свою роль очень искусно, но этим меня не обманете!

— Зачем мне это?

— Именно это я и хочу узнать, причем из ваших собственных уст.

Он вновь проявил утонченную восприимчивость, заметила Канеда, посчитавшая подобный поворот событий опасным для себя.

— Давайте вернемся в гостиную, — предложила она. — Мне бы хотелось увидеть то, что вы успели написать по обучению лошадей. Эта тема очень интересует меня.

Ничего не ответив, герцог поднялся следом за ней, и они неторопливо направились в гостиную.

Теперь шторы были задернуты, пламя высоко взмывало над поленьями, комната сделалась уютной и романтичной.

Слуга закрыл за ними дверь, и Канеда шагнула вперед, протянув руки к огню.

— А ночами все еще холодно, — сказала она. — Мне нравятся эти толстые бревна. Я всегда знала, что на луне холодновато.

С улыбкой она повернула голову к герцогу и обнаружила его ближе к себе, чем ожидала… Выражение на его лице заставило ее сердце подпрыгнуть.

Когда она справилась с собой, герцог промолвил — так тихо, что Канеда едва расслышала его:

— Бы так очаровательны… невозможно красивы.

— Мне приятно слышать… что вы так думаете. — Несмотря на все старания говорить непринужденно, она едва выдавила застрявшие в горле слова.

— Я всегда думал, что подобная вам женщина должна найтись в этом мире, — продолжал герцог. — И, должно быть, вы приснились мне, потому что сегодня я понял, что уже где-то видел вас.

Канеда вздрогнула, ощутив укол страха.

Она уже подумывала о том, что у старого герцога мог храниться портрет ее матери; в таком случае именно черты Клементины его сын узнал в лице Канеды.

Она не ответила, и он сказал:

— Что мне делать с вами? Сколько времени вы можете провести у меня… что я почувствую, когда вы покинете замок?

В голосе его послышалась неожиданная серьезность, совершенно не отвечавшая намеченной ему роли. Канеда отступила от него на несколько шагов.

— Я же сказала вам, что я здесь мимолетный метеор. И зачем нам тревожиться о том, что будет завтра?

— Действительно, зачем, когда у нас впереди ночь?

Он подчеркнул последнее слово, и Канеда вдруг испугалась.

Герцог не шевельнулся, но она отгородилась от него руками, словно отражая натиск.

— Пожалуйста, — сказала она. — давайте лучше поговорим о… наших лошадях.

— А я хочу говорить о вас.

— Нет… прошу вас… не надо.

— Почему же?

Он пододвинулся чуть поближе. Канеда хотела еще немного отступить, но наткнулась на кресло, преградившее ей дорогу.

— Если вы будете назойливым, — сказала она, прежде чем герцог успел заговорить, — я пожалею о том, что осталась.

— Я сомневаюсь в этом. — заметил герцог. — За обедом вы наслаждались нашим разговором не меньше меня. А теперь мы одни, и никто не помешает нам.

— Вы… пугаете меня, — негромко сказала Канеда.

— Зачем это мне?

— Я… Я не знаю… Но вы делаете… это. Прошу вас… прошу.

После недолгой паузы герцог промолвил.

— Поглядите на меня! Поглядите и меня, Канеда! Я хочу видеть ваши глаза.

По какой-то причине, неясной даже ей самой, Канеда знала, что не смеет взглянуть ему в глаза.

Она приподняла руки. но он повторил негромко, но настойчиво:

— Поглядите на меня!

Это был приказ, и. подобно Ариэлю, она не смела ослушаться.

Повинуясь, она подняла голову и заглянула ему в глаза.

На мгновение оба они застыли. А потом для Канеды исчезло все: комната, свечи, замок, окружавшие их перспективы.

Остались только его серые глаза, заполнившие собой всю вселенную.

Канеда шевельнулась — или это сделал герцог… она знала лишь, что, удерживая ее взглядом на месте, герцог обнял ее и прикосновением губ завершил плен.

Ощущая все это, каким-то краем сознания она понимала, что не хочет ничего другого и одновременно почему-то страшится — это было буквально каждый момент их знакомства.

Канеду еще никогда не целовали, но именно так она все и представляла себе… герцог привлекал ее к себе все ближе и ближе — и вдруг они как бы соединились.

Она сделалась частью самой луны, а вокруг вдруг высыпали звезды… исчез мир со всеми своими проблемами и жителями… осталось лишь небо и возвышенный экстаз, окутывавший их светом, исходившим не только от них самих, но и от Бога.

Канеду поразила внезапная мысль: значит, это любовь… Такая, какой она всегда и видела ее в мечтах, но никак не могла найти.

Любовь эта требовала, но столь идеальным и совершенным образом, что девушка просто не мота противостоять ей, и спасения не было.

А герцог все целовал ее, и Канеда обо всем позабыла, ощущая лишь извечное чудо.

Когда он поднял голову, она что-то пробормотала и спрятала свое лицо на его груди.

— Теперь вы поняли, что я хотел бы сказать? — спросил он очень скромно.

Герцог говорил по-французски, и ей послышалась дрожь в его голосе, но она не могла доверять слуху…

Ответ никак не получался, какой-то невероятный восторг своими пульсациями наполнял ее тело, запирая гортань.

Он ощущался в каждом биении ее сердца, в каждом вздохе.

Ласковой рукой герцог приподнял её подбородок.

— Все вопросы излишни, — сказал он. — Вы принадлежите мне, и я понял это в тот самый миг, когда увидел вас, когда вы появились словно из моих снов.

Едва не касаясь губами ее уха, он шепнул:

— Канеда, вы — моя, и я хочу вас! Я хочу вас немедленно.

Тут его губы вновь припали к ее рту. Теперь в них ощущался огонь. Какого Канеда даже не представляла; в них был жар и порыв, и она неожиданно для себя обнаружила, что уступает их натиску.

Поцелуй длился, пока она не начала задыхаться, пока комната не закружилась вокруг нее, пока она не поняла, что не сможет стоять без посторонней помощи…

А потом он покрыл поцелуями ее шею от чего Канеда испытала совершенно неведомое прежде чувство… А когда губы ее приоткрылись и дыхание стало неровным, герцог вновь припал к ее рту.

Поцелуй был еще более жарким, она слышала, как колотится его сердце.

А потом он сказал хрипловатым от страсти голосом:

— Я хочу вас! Боже, как я хочу вас, моя дорогая. Пойдемте в постель, незачем дольше ждать.

Обняв девушку, герцог повлек ее из комнаты.

Слуги в коридоре уже притушили светильники. Герцог открыл дверь и выпустил Канеду.

— Я скоро вернусь, — сказал он очень тихо, так что она едва расслышала слова.

Затем он направился назад в гостиную закрыв за собой двери.

Канеда же словно загипнотизированная, отправилась дальше — в спальню.

Только очутившись там, она вернулась к действительности и осознала, что с ней происходит.

Именно это — в ее представлении — и могло с ней случиться, однако же реальность весьма отличалась от того, что она ожидала.

И все же она приказала себе быть разумной и ни в коем случае не рисковать; человека этого она не знала и потому была готова к решению.

На мгновение застыв внутри спальни, она подумала, что надо бежать, но она должна остаться, потому что хочет, чтобы герцог был рядом с ней.

И все же его намерения, высказанные весьма откровенно, вырисовывались перед ней будто слова, выписанные огненными буквами.

Прежде мужчины всегда обращались с ней как с чашкой из дрезденского фарфора; никто еще ничего не требовал от нее и не позволял себе высказываться в подобной мамере.

А она-то думала, что и герцог окажется точно таким же и с ним будет управляться столь же легко, как со всеми, кто клал свое сердце к ее ногам и просил ответить взаимностью.

Но герцог просто овладел ее душой, и Канеда знала единственный ответ: бежать. И бежать быстро… Она боялась не только его, но и самой себя.

Направившись к гардеробу, она извлекла из него толстый плащ, в который служанка завернула затребованные ею вещи, чтобы Бен мог привезти их на лошади, не испачкав.

Девушка несколько удивилась, увидев такую одежду; она рассчитывала увидеть шаль или льняное покрывало.

Но вечерний плащ наилучшим образом подходил ее целям, а времени переодеваться в амазонку не было.

Набросив его на плечи, Канеда вновь приоткрыла дверь спальни — осторожно-осторожно.

Слуги, гасившего огни, не было видно и хотя Канеда боялась, что вот-вот герцог появится в дверях гостиной, она все же догадалась, что тот направился в собственную опочивальню.

В мягких атласных шлепанцах, без единого звука, Канеда скользнула вниз по лестнице и оказалась в зале. Возле двери в кресле клевал носом ночной сторож.

— Пожалуйста, откройте мне дверь. — Канеда говорила достаточно громко, чтобы ом мог услышать ее.

Тот, не скрывая удивления, повиновался, и, едва дверь приоткрылась, Канеда скользнула в образовавшуюся щелку и побежала по двору наружу через ворота, которые, должно быть, всегда оставались открытыми, по мосту, пересекавшему ров.

Ей хватило лишь нескольких секунд, чтобы оказаться на другой стороне.

Тут Канеда увидела Бена, ожидавшего ее в тени дерева с двумя лошадьми.

Грум удобно устроился на земле. Он наверняка не рассчитывал увидеть Канеду так скоро и приготовился ждать — как она и приказала ему — целую ночь.

Но, едва заметив ее Бен вскочил на ноги.

— Ну што, едим, м'леди? — спросил он.

Канеда, не отвечая, ухватилась руками за седло Ариэля, и Бем помог ей подняться.

Она направила Ариэпя по крутому спуску вниз к городку.

Было темно, однако огоньки, кое-где пробивавшиеся из окон домов, освещали их путь, так что до моста они добрались быстро.

Оказавшись на другом берегу реки, Канеда погнала Ариэля так, будто ее преследовал сам нечистый.

Она знала, что убегает… но не от герцога, а от собственного сердца, которое необъяснимым образом осталось позади нее — на краешке луны.

Глава 5

Сидя в укромном месте на палубе, Канеда пряталась от докучливого ветра.

Бури не было, однако яхту вздымали высокие волны, и мадам де Гокур удалилась в свою каюту, объявив, что не желает сломать себе ногу.

Канеда испытывала облегчение; это значило, что она могла побыть в одиночестве, избежать вопросов, которыми любопытная мадам готова была забросать ее.

Оказавшись в гостинице после бегства из замка, она сразу отправилась в спальню отдав Бену все необходимые распоряжения.

Уснуть она не могла и оделась еще до появления служанки. Мадам уже известили о внезапном отъезде, и как только они позавтракают, карета и верховые будут готовы отправиться в Бордо.

Внезапность отъезда изумила мадам де Гокур.

— Что случилось, Канеда? — спросила она, оказавшись с ней вдвоем в гостиной. — Почему мы в такой спешке отбываем в Сен-Назер?

— Я и не собиралась долго задерживаться здесь, — уклончиво ответила Канеда.

Мадам де Гокур нельзя было отказать в уме.

По выражению лица девушки она поняла — произошло нечто важное. Но, поскольку Канеда не хотела говорить об этом, мадам заставила себя хранить молчание — хотя и не без труда.

Только когда они уже катили к Анже под лучами весеннего солнца, она сказала:

— Получив вчера ваше письмо, я думала, вы заночуете у друзей, однако наутро узнала, что вы очень поздно возвратились в гостиницу.

— Так мне показалось удобнее, — ответила Канеда.

Даже сейчас она всем своим существом чувствовала тот миг, когда, спустившись на землю с высот экстаза, осознала намерения герцога.

Б ту ночь, лежа в постели без сна, она не могла отделаться от пережитого потрясения, хотя и пыталась отрицать, что сердце ее претерпело какой-либо ущерб.

Она никогда не предполагала, что поцелуй может принести столько восторга, может заставить ее забыть себя и слиться с незнакомым мужчиной.

«Как, — спрашивала она себя, — могла я так быстро сдаться ему — даже не попробовав сопротивляться?»

С самого первого взгляда Канеда поняла, что герцог не похож на прочих мужчин — не Только внешностью и поведением, но какой-то внутренней связью с ней.

Никто из лондонских воздыхателей, преследовавших ее, ухаживавших за ней, делающих ей предложение, не возбуждал в ней никаких чувств; их настойчивость она скорее находила досадной — после того как угасал первый интерес к новому поклоннику.

Но герцог притягивал ее уже с того мгновения, когда она направилась к нему через поле для верховой езды.

Канеда вновь припомнила, что именно этого и добивалась, стремясь отомстить за униженного отца.

Но если отбросить всякое лукавство, то станет ясно, что она совсем забыла о распре, даже о причине, приведшей ее в Сомак; теперь ее занимали только взаимоотношения между ними, сделавшиеся особенно волнующими с первых же произнесенных обоими слов.

Крутясь и вертясь в недрах уютной перины, Канеда видела во тьме перед собой серые глаза герцога и ощущала в сердце своем тот жгучий восторг, который охватил ее при одном лишь прикосновении его губ.

«Сумею ли я когда-нибудь забыть его?» спрашивала она себя, вглядываясь в зеленые волны.

Ей хотелось узнать, как он себя чувствует и что именно ощутил вчерашней ночью, войдя в ее спальню и обнаружив, что она пуста.

«Он не имел никакого права покушаться на мою честь», — пыталась возмутиться она.

Однако же сознавала, что о совращении не было и речи; просто встретились два человека, нуждающихся друг в друге и стремящихся к союзу… двое, обнаруживших таинственную неземную взаимосвязь между собой, извечную и нерушимую.

Канеда понимала, что хочет его, что все тело ее томится по его губам и рукам.

«Это всего лишь разыгравшееся воображение, — пыталась она успокоить себя. — Шато увлек и зачаровал меня, словно бы неведомые силы перенесли меня с земли на луну, и я покорилась романтическому порыву».

Однако все было не так, и она знала, что с ней произошло событие более глубокое и основательное.

Мужчина и женщина, Адам и Ева, два человека отыскали друг друга в безграничной вселенной, сознавая, что отныне они представляют единое целое.

Яхта двигалась вдоль побережья, а Канеда все спрашивала себя, как мота она пасть столь низко… как могла воспылать подобными чувствами к человеку, которого ненавидела потому, что отец его вредил ее собственному отцу; ведь его она ненавидела не меньше, чем деда с бабкой, — за плохое обращение с ее матерью.

«Я отправилась во Францию, чтобы мстить, — корила она себя. — Я хотела заставить его страдать».

Но вышло так, что теперь страдала ома сама, и притом способом, который прежде считала абсолютно невозможным.

И вообще откуда могут взяться подобные чувства? Полюбив герцога и расставшись с ним, она утратила нечто драгоценное… настолько прекрасное, что весь мир никогда более не станет для нее прежним.

Чтобы добраться до Бордо, им потребовалось два дня, и Канеда провела их, погруженная в недра своей несчастной души. Она сдалась; нечего было и пытаться поверить в то, что герцог ничего не значит для нее и что, причинив ему боль, она достигнет своей цели.

Не имея возможности убедиться, что он тоскует по ней в той же степени, как и она по нему, Канеда лежала без сна в темной каюте, представляя себе герцога, утешавшегося своими лошадьми и… любовницей.

Мысль о сопернице ранила Канеду ударом кинжала, она едва не кричала от боли.

Потом она попыталась доказать себе, что он оскорбил ее, предположив, что она может занять подобное положение в его жизни.

Однако приходилось признать: она сама спровоцировала его собственным поведением — и не только потому, что изображала циркачку, но и потому, что позволила целовать себя.

Что еще мог подумать он… только то, что имеет дело с женщиной легкого поведения, особенно после того, как она согласилась заночевать в замке.

— Я сошла с ума, соглашаясь на это! — Шептала Канеда, моля Бога о том, чтобы Гарри никогда не узнал о происшедшем.

Она проявила полнейшую наивность полагая, что самостоятельно сумеет справиться с ситуацией; и невинность ее, и ошибка герцога, не угадавшего в ней леди, привели к ситуации, которой Канеда теперь стыдилась.

И в то же самое время — ничего чудеснее и удивительнее объятий герцога она не знала за всю свою жизнь; и теперь она в отчаянии думала о том, что не сможет испытать ничего подобного в объятиях другого человека.

Впрочем, когда яхта приблизилась к гавани Бордо, все вокруг было настолько восхитительно, настолько не похоже на знакомые ей края, что Канеда на какое-то время забыла свое тайное горе.

Ночь они провели в комфортабельном отеле, а лошади получили возможность оправиться после путешествия по морю. Потом Канеда приступила к исполнению второй части своего плана.

Она послала одного из верховых, великолепного в своей лучшей ливрее, в замок де Бантом, дабы известить деда и бабку о своем прибытии в Бордо на яхте брата и о том, что она направляется к ним.

Канеда подумала, что незамедлительный ответ на приглашение может стать для них неожиданностью, а потому велела своему гонцу сообщить comte и comtesse[22], сколько человек сопровождает ее и что потребуется для ее лошадей и слуг.

Нечего было и думать о том, чтобы загрузить весь ее багаж в симпатичную дорожную коляску, которую она привезла с собой на яхте.

Поэтому Канеда наняла запрягавшуюся четверкой лошадей самую внушительную и дорогую карету, которую смогла отыскать в Бордо, и отправила ее вперед.

В ней ехали ее багаж, горничная и француженка, которую с помощью владельца отеля наняли прислуживать мадам де Гокур.

К этому времени мадам уже поняла, что Канеда стремится произвести впечатление на своих родственников, и с усмешкой сказала:

— К счастью, в замке де Бантом хватит места для такого количества гостей. Но я все еще жду, ma cherie, когда вы расскажете мне, что там у вас вышло с герцогом де Сомаком.

Канеда вздрогнула.

— А откуда вы знаете, что я встречалась с герцогом? — насторожилась она.

— Я не глупа, — ответила мадам де Гокур, — и поняла, почему мы посетили Анже, откуда недалеко и до замка де Сомак. И я определила причину вашего исчезновения,

— Я не хочу говорить об этом. Мадам де Гокур покачала головой.

— Боюсь, герцог расстроил вас, Канеда; после Анже вы стали не похожи на себя. Я предостерегала вас: герцог — очень странный человек. Должно быть, он возненавидел всех женщин после того, как жена его сошла с ума.

Канеде хотелось сказать, что это совершенно не так, однако у нее просто не было сил заговорить о нем, и после недолгого молчания мадам сказала:

— Я не буду докучать вам вопросами ma cherie, но вы были так счастливы, когда мы оставили Англию, а теперь явно томитесь.

Не получив ответа, мадам вздохнула и сменила тему.

Вокруг было на что посмотреть и чем восхититься: здешние края разительно отличались от долины Луары.

Когда они наконец добрались до Дордони, там только что прошли дожди; река разлилась, став, наверное, раза в два шире, чем обычно, по полям на обоих берегах также струились потоки.

Огромные утесы, стискивавшие русло Дордони, казались впечатляющими; на вершинах скал высились замки, напоминавшие Сомак.

Вокруг стояли леса, темные деревья покрывали маковки холмов, служивших фоном А^ зеленых долин.

Деревья были в цвету, белый терн, золотой утесник и рассыпанные возле дорог первоцветы придавали земле такую красу, что она захватила Канеду целиком.

Но всякий раз, вспоминая, что именно в этих краях родилась ее мать, Канеда ощущала в груди комок, каменной тяжестью давивший на сердце.

Судя по тому, что Канеда слыхала, а также по картам, замок де Бантом находился не слишком далеко от Бордо.

В пути пришлось заночевать, а потом они приехали в Перигор, и мадам де Гокур принялась рассказывать о старинных аббатствах, соборах и замках, мимо которых они проезжали.

Вокруг расстилались виноградные поля, и Канеде показалось, что они находятся в добром здравии и никакая опасность им не грозит.

На второй день, после полудня, когда они провели в пути уже несколько часов, мадам де Гокур сказала:

— А вот и замок, принадлежащий родителям твоей матери.

Замок находился примерно в миле от дороги, на очень крутом склоне, сзади заросшем деревьями. Белокаменные стены производили неотразимое впечатление, и Канеда смотрела на родовое гнездо со странным чувством: ей казалось, что она уже видела его.

Наверное, причиной тому послужили частые разговоры с матерью, когда она упоминала о родном доме и даже сделала несколько набросков, проиллюстрировавших словесное описание.

Канеда знала, что замок был заложен в середине шестнадцатого столетия, после чего последующие поколения де Бантом лишь кое-что изменяли и дополняли.

Каждый из владельцев вносил свою лепту в украшение дома, ставшего похожим скорее на настоящий дворец, чем на резиденцию знатного рода; красоту его теперь подчеркивали сады и темные леса, казавшиеся оправой этого архитектурного самоцвета.

Подъехав поближе, они увидели фонтан перед домом; в высокой струе солнечный свет преображался в радугу.

«Теперь я вполне могу понять, почему мама так любила этот дом», — подумала Канеда, сразу же осадив себя воспоминанием о том, что ее мать оказалась изгнанной из родного дома… и о том, что она ненавидит всех его обитателей.

Оставалось лишь надеяться, что великолепные кони, запряженные в ее коляску, и верховые в напудренных париках — среди них ехал на Ариэле Бен в цилиндре с кокардой и аккуратной ливрее, занявший место гонца, — произведут впечатление на хозяев.

Кучер с шиком остановил карету перед парадной дверью; появились слуги, словно бы ожидавшие их приезда.

Открыли дверцу кареты, Канеда вышла, за ней последовала мадам де Гокур.

— Идите первой, — попыталась предложить Канеда, но мадам отрицательно покачала головой.

— Вам предстоит встреча с собственными родственниками;

— Не забывайте, что я ненавижу их, — возразила Канеда.

— Не надо так говорить, — настоятель но убеждала мадам. — Вот встретитесь ними, ma cherie, и я не сомневаюсь, что вас ждет приятный сюрприз.

Канеда недоверчиво подняла брови, однако ответить не успела: на ступеньках, ведущих к замку, появился молодой человек, сразу же заторопившийся им навстречу.

— Разрешите приветствовать вас, кузина Канеда, по поручению дедушки и бабушки, — сказал он. — Я — Арман.

Темноволосый и привлекательный, он улыбался ей с восхищением настолько очевидным, что она едва не улыбнулась в ответ, с трудом удерживая прохладное и надменное выражение, которое намеревалась хранить во время всего визита.

Тем не менее она представила его мадам де Гокур, которая, после того как молодой человек приложился к ее руке, сказала:

— Я видела вас шестилетним, поэтому не стану говорить, насколько вы выросли.

— В нашей семье нередко вспоминали о вас мадам, — ответил Арман, — и всякий раз с уважением.

Безусловно, к французам он относится надлежащим образом, с презрением подумала Канеда.

Повернувшись к ней, он произнес:

— Дедушка и бабушка ждут вас в салоне. Простите их за то, что они не встретили вас у дверей; увы, comte передвигается с большим трудом.

Канеда наклонила голову, и они вступили в довольно впечатляющий холл, от которого ответвлялся коридор, обставленный превосходной антикварной мебелью; стены его украшали картины, по-видимому, изображавшие предков семьи де Бантом.

Слуг было немного, и помещение показалось ей тусклым и пыльным, нуждавшимся не только в хорошей уборке, но и в обновлении красок и убранства.

Она попыталась не обращать внимания на потертые ковры и поблекшие шторы на окнах, нуждающиеся в новой подкладке.

Арман открыл перед ней дверь, и Канеда вошла в салон, выходивший во французский сад, расположившийся позади замка.

Перед окном сидела пожилая седоволосая женщина, и от одного взгляда на нее сердце Канеды сжалось: на нее смотрела ее мать, состарившаяся и морщинистая.

— Вот кузина Канеда, grand-mere, — объявил Арман.

Сomtesse протянула руки к девушке.

— Мое дорогое дитя! — воскликнула она. — Не выразить словами, как я рада, что вы ответили на мое письмо так быстро.

Канеда сделала реверанс и протянула руку, comtesse взяла ее обеими руками и привлекла к себе.

Еще в Англии Канеда запретила себе проявлять симпатию к своим ненавистным родственникам, тем не менее нельзя было уклониться от губ бабушки, приложившихся к ее щеке.

— Садитесь, моя дорогая, — проговорила comtesse, указывая на кресло возле себя, и с трепетом в голосе добавила: — Ты так похожа на мать, прямо одно лицо, а я так тосковала о ней все эти годы.

Канеде хотелось напомнить, чтобе Бантомы не выказали за все эти годы и знака тоски, но Арман как раз представлял мадам де Гокур бабушке и сразу после этого сказал:

— Надо сходить за Элен. Она не ожидала, что гости приедут так скоро.

— Да-да, конечно, дорогой мальчик, — ответила comtesse, — и попроси слуг принести угощение. Не сомневаюсь, они все позабыли.

— Я сделаю это, grand-mere. Прежде чем выйти, кузен улыбнулся Канеде, и вновь ей с трудом удалось не ответить ему улыбкой.

Напряженно, выпрямив спину, она сидела в кресле возле comtesse, а та, явно ощущая враждебность к себе, толковала с мадам де Гокур, своей старой знакомой.

— Я даже не могла поверить, когда грум доставил из Бордо весть о вашем прибытии на яхте! — воскликнула она.

Помедлив немного, она спросила Канеду.

— Это ваша яхта?

— Она принадлежит моему брату Гарри.'

— Значит, его зовут именно так. А мне уже показалось — когда я прочитала в газетах, что он унаследовал титул дяди, — что его зовут Эдуард. Я всегда считала это имя довольно скучным.

И вновь дух противоречия напомнил Канеде, что, если бы не это событие, бабушка не написала бы им и эта встреча просто не состоялась.

Дверь салона открылась, и Арман появился вместе с симпатичной девушкой.

Канеда усмотрела в обоих некоторое сходство с собой, хотя у Элен и Армана глаза были темными в отличие от ее синих… необыкновенных.

Она сразу же сообразила, что Элен не столь хороша, как она, потому что не похожа на ее мать.

— Я так рада нашей встрече, кузина Канеда! — воскликнула Элен. — Я мечтала о ней потому, что всегда видела в бегстве вашей матери с любимым самую романтическую и увлекательную историю на свете.

Канеду чрезвычайно удивило, что кузина говорит обо всем открыто, перед лицом comtesse, однако она не упустила возможности заметить:

— Моя мать была очень, очень счастлива. Но тем не менее она тосковала по своей семье и горевала из-за того, что вы в течение многих пет подвергали ее остракизму.

Тут кузен и кузина переглянулись, а потом посмотрели на comtesse.

— Нетрудно понять, моя дорогая, — сказала старая леди, — вы ощущали горечь от того, что ваша мать была отрезана от любимых ею людей; это томило и меня — более, чем я могу выразить словами: ведь она была моей дочерью.

— Тогда почему же вы так жестоко обошлись с ней? — впрямую спросила Канеда.

Сomtesse слишком красноречиво и нервно шевельнула тонкими, в синих венах ладонями; однако в это мгновение дверь отворилась, и в ней появился старик, которого под руки поддерживали слуги.

Они практически перенесли его через всю комнату и усадили в кресло рядом с comtesse, закутав ноги одеялом, подбитым мехом.

Старик молчал, и comtesse сказала:

— Франсуа, дорогой, к нам приехала Канеда. Я говорила тебе, что она должна появиться сегодня.

— Кто? Кто приехал? — переспросил старец.

Тонкие черты, что не ускользнуло от взгляда девушки, свидетельствовали: в годы молодости дед ее был чрезвычайно красив.

Теперь волосы его стали седыми, а лицо избороздили глубокие морщины, но тем не менее Канеде показалось, что и comtesse, и внуки испытывали перед ним трепет.

— Канеда, — ответила comtesse. — Она приехала к нам в гости из Англии.

С этими словами она взглянула на внучку и Канеда поняла: графиня хочет, чтобы она поднялась и приблизилась к старику.

Так она и поступила, радуясь тому, что одета в дорогое и элегантное шелковое платье, прикрытое мантильей из тафты, а на голове ее капор с окантовкой из небольших страусовых перьев.

Теперь ей предстояло познакомиться с дедом, человеком практически наиболее ответственным — она в этом не сомневалась — — за то, что с ее матерью, всего лишь пожелавшей выйти замуж за любимого, обошлись как с прокаженной.

Высоко подняв подбородок и выпрямив спину, Канеда встала перед дедом и под его внимательным взглядом сделала книксен.

На мгновение в комнате наступила тишина, а потом странно задушенным голосом сот1е проговорил:

— Клементина! Это — Клементина!

— Мет, дорогой, — торопливо поправила мужа comtesse. — Это Канеда, дочь Клементины.

Старик явно не слышал ее.

— Значит, ты вернулась домой, Клементина! — вскричал он. — Это хорошо. Я знал, что ты опомнишься. Сомак был расстроен твоим исчезновением. Он любит тебя. Я ещё не видел такой любви. Мне пришлось сказать ему, что мы не сумели найти тебя, и теперь все будет в порядке! Все-все!

Улыбнувшись жене, он сказал:

— — Пошлите за Сомаком. Пусть ему скажут, что Клементина здесь. Он обрадуется. Бедняга, мне было так жаль его. Он так горевал!

Поскольку ей показалось, что comtesse не может найти слов, чтобы поправить своего мужа, Канеда взяла инициативу на себя.

Подойдя чуть поближе к старику, она сказала:

— Посмотрите внимательно на меня, grand-pere. Я не Клементина, я — ваша внучка Канеда.

— Ты не Клементина?

Слова эти с трудом сошли с его языка.

— Мет, grand-pere… моя мать… Клементина… умерла.

Ей стоило немалых усилий, чтобы произнести это, однако голос ее не дрогнул.

Какое-то мгновение старик не мог осознать смысла сказанного. Но потом выпалил — громко, что она едва не подпрыгнула:

— Что ты говоришь? Клементина не могла умереть! Она должна выйти за Сомака. Все обговорено. Где она? Куда подевалась? Что вы от меня скрываете?

Голос его становился все более громким и возбужденным, и Арман бросился к двери.

Двое слуг, доставивших comte в салон, ожидали за дверью и мгновенно направились К старику.

— Клементина? Где Клементина? — кричал он, пока его поднимали из кресла.

— Пойдемте, monsieur lе comte, — сказал один из слуг. — В вашей комнате вас ожидает стаканчик винца.

— Я не хочу вина, — сердито отмахнулся старик. — Мне нужна Клементина! Где она? Свадьба завтра. Герцог будет здесь завтра, и как мы скажем ему, что она потерялась? Ищите ее, дураки! Ищите ее! Она обязательно найдется где-нибудь неподалеку.

Голос графа доносился уже из коридора, куда увели его слуги.

Канеда замерла, неожиданно потрясенная происшедшим.

После, поглядев на comtesse, она заметила, что та поднесла платок к глазам.

— Мне кажется, вам следовало бы налить немного вина своей бабушке, — негромко обратилась мадам де Гокур к Арману.

Словно бы радуясь представившейся возможности что-либо сделать, Арман направился к двери, из которой, впрочем, немедленно появились двое слуг с серебряным подносом; на нем, помимо бокалов, было мелкое печенье.

Взяв бокал с блюда. Арман поднес его бабушке.

— Выпейте это, grand-mere, — сказал он, — не надо расстраиваться.

— Последние два дня Франсуа было получше, — промолвила comtesse негромко, — и я не хотела показывать его в таком состоянии Канеде.

— Она все равно рано или поздно узнала об этом, — успокаивал ее Арман, — и я не сомневаюсь, что она все поймет.

При этом он смотрел на Канеду, словно бы рассчитывая на поддержку, и она торопливо сказала:

— Конечно, мне жаль, что maman своим бегством так расстроила деда.

— Он так и не стал прежним, — негромко пояснила comtesse, — иногда он, впрочем, бывает самим собой, однако недавние неприятности лишь усугубили его состояние.

— Не надо говорить об этом, grand-mere, — вмешалась Элен. — Вы всегда очень расстраиваетесь, а ведь это первый визит кузины Канеды и нам нужно столько показать ей.

— Да, конечно, — согласилась comtesse, — расстраиваться сейчас глупо.

Пока старая женщина вытирала глаза, мадам де Гокур приблизилась к ней, а Канеда отошла к окну поглядеть на парк.

Он был разбит в стиле, введенном в моду Версалем.

Уже беглый взгляд показал Канеде, что за парком не следят и он требует ухода.

Элен и Арман присоединились к ней у окна.

Арман предложил Канеде бокал вина, потом сказал тихо, чтобы не услышала бабушка:

— Мне очень жаль, что, едва оказавшись в нашем доме, вы стали свидетельницей подобной сцены, но нам и в голову не приходило, что grand-pere примет вас за вашу мать.

— Неужели, — спросила Канеда, — он находится в таком состоянии после бегства maman?

— Мне говорили, — ответил Арман, — что сперва он был разгневан, а потом долго горевал.

— А теперь?

— А теперь новые неприятности направили его рассудок вспять. Ему часто кажется, что он вновь в прошлом, перенесся назад па двадцать пять лет… и поэтому — если бы у нас хватило ума — мы могли бы догадаться, что он примет вас за свою дочь.

Воцарилось молчание, которое нарушила Канеда вопросом, буквально трепетавшим на ее губах. .

— Значит, герцог де Сомак действительно любил maman?

— Так всегда утверждала моя мать, — сказал Арман.

— А papa говорил, что он просто обожал ее! — вмешалась Элен. — Старый герцог был много старше тети Клементины. Однако papa говорил, что он казался впервые влюбленным юношей.

— Наверно, так и было, — согласился Арман. — Кузине Канеде, конечно же, известно, что у нас во Франции браки совершаются между семьями; лишь овдовев, мы получаем возможность выбрать жену по собственному вкусу.

— А maman думала, что герцог хочет жениться на ней лишь для того, чтобы она нарожала ему детей.

— Я уверена, что все обстояло совсем не так, — заявила Элен. — На деле это была совершенно романтическая история.

— Расскажите мне все, что вам известно, — попросила Канеда.

— Герцог увидел вашу мать на приеме и влюбился в нее, но, как полагалось в те времена — да и теперь тоже, — предложение сделал не ей, а grand-pere… И тот наверняка просто приказал вашей матушке стать герцогиней.

— Наши родители всегда говорили нам, что герцог был страстно влюблен; когда ваша мать пропала, он буквально обезумел от гнева и во всем винил grand-pere; потом он принялся искать ее, а когда о браке ваших родителей стало известно, даже задумал расстаться с жизнью.

— Не могу в это поверить! — воскликнула Канеда.

— Тем не менее это правда, — продолжал Арман. — Эту историю я слышал не только от своих родителей, но и от нескольких родственников, свидетелей события,

— Grand-pere изрядно досталось от герцога, а он и без того расстроился, — сказала Элен, — вашу матушку он любил, пожалуй, сильнее всех остальных детей, и я думаю, он не желал слушать никаких разговоров о ней, Даже вспоминать о ее существовании еще и потому, что она вышла за англичанина.

Канеда вздохнула. Вся эта история оказалась совсем непохожей на ее представления. А бедный свихнувшийся дед, все еще мечтающий о встрече со своей дочерью, расстроил ее куда больше. чем ома готова была признать.

Потом Элен повела Канеду в отведенную ей спальню, и, еще раз проходя по дому, гостья не могла не обратить внимания на то, как все обветшало и нуждается в ремонте.

В ее спальне, комнате величественной, некогда являвшейся одной из парадных, шелковая обивка местами отходила от стены.

Роскошные росписи потолка были повреждены сыростью, а кресла требовали перетяжки.

Заметив, что Канеда оглядывается, Элен с легким смущением сказала:

— Увы, здесь многое необходимо поправить, однако, как вы понимаете, последние годы нам пришлось экономить.

— Вы хотите сказать, что де Бантомы переживают трудные времена? — спросила Канеда.

Элен с удивлением посмотрела на нее:

— Конечно же! Разве вы не знаете об этом?

— Откуда мне было узнать? Эти годы они не поддерживали никаких отношений, если не считать письма, полученного несколько недель назад, в котором нас с братом приглашали сюда погостить.

— Значит, grand-mere написала вам? — воскликнула Элен.

— Да! Разве вы не знали об этом?

— Мы никогда не слышали, чтобы она упоминала о вас, пока ваш грум не известил нас о вашем прибытии из Бордо.

Канеда не скрывала удивления.

— Я вполне могу понять, — продолжала Элен, — чего она хочет. Ей нужна ваша помощь.

— Именно ее она и просила, — холодно ответила Канеда.

Элен чуть взмахнула рукой.

— Полагаю, мы попали в подобное положение потому, что grand-mere цепляется за всякую соломинку. Не сомневаюсь, papa и maman не меньше, чем я, будут удивлены, что она пригласила вас сюда.

Канеда уже слыхала, что Рене, брат ее матери, вместе с женой пребывают в Париже.

— Papa пытается каким-то образом взять ссуду в банке или у друзей — иначе я просто не знаю, что ждет нас в будущем, — сообщи. па Элен.

Помедлив, Канеда задала свой — как она понимала — жизненно важный вопрос:

— Вы делаете вино. Неужели лозы действительно заражены филлоксерой? Элен кивнула.

— Началось все лет пять назад и становится все хуже и хуже. Похоже, мы ничего не можем поделать.

Кузина дала ясно понять, что ситуация довольно серьезная.

— Но должно же найтись какое-то средство, — сказала Канеда.

— Можно только затопить виноградники, но этого нельзя сделать на склоне.

— А что же будет тогда? Элен немного помолчала, а потом ответила:

— Мы не сможем жить здесь, замок придется закрыть. Не знаю, куда мы тогда направимся и что предпримет papa, ведь доход нам приносит только вино.

Все было понятно: бабушка написала Гарри от отчаяния.

Можно было даже не упоминать, что без приданого Элен не возьмет за себя ни один француз, а Арман, будущий наследник титула графов де Бантом, не найдет себе невесты в семье, имеющей доход.

На ее глазах словно бы рушилась прежде несокрушимая твердыня… Канеда представила, как расстроилась бы сейчас ее мать.

— Но не стоит унывать, — поспешила успокоить кузину Элен. — Восхитительно, что вы приехали… потом, ты просто прекрасна! Нам всегда говорили, что ваша матушка была первой красавицей во всей семье, и теперь я вижу, что так оно и было. Завтра я покажу вам портрет тети Клементины.

— Значит, в замке есть ее портрет? — с интересом спросила Канеда.

— Их несколько, — ответила Элен. — И все спрятаны, чтобы не расстраивать grand-pere, но мы достанем их; и я думаю, если вы Попросите, grand-mere обязательно разрешит вам увезти один портрет в Англию.

— Мне бы хотелось этого, — согласилась Канеда.

— И я хочу, чтобы ты рассказала мне о своей матери, — попросила Элен. — Я уже говорила, что ее история всегда казалась мне самой романтичной; это нужно суметь — убегать из-под венца: платье готово, приданое упаковано, дом полон гостей и подарков.

Канеда улыбнулась.

— Она полюбила.

— Понимаю, — кивнула Элен. — Это так чудесно, любовь дала ей силы расстаться с близкими людьми… и с герцогом тоже.

Канеда вновь улыбнулась.

— Если любишь, титулы не имеют значения.

— Именно это и доказала тетя Клементина. Однако у меня самой — если бы мне предстоял брак с герцогом — ни за что не хватило бы отваги бежать с простым человеком.

— О, ты поступишь, как моя мать, если встретишь человека, которого полюбишь по-настоящему, — .сказала Канеда.

Элен улыбнулась ей, но Канеда видела, что не убедила двоюродную сестру.

Каждая благородная девица во Франции стремилась иметь свой собственный замок и безукоризненное общественное положение.

Вот это герцог де Сомак и предложил ее матери, однако она бежала с не имеющим даже гроша за душой англичанином, лишенным титула и даже перспектив на получение оного.

Канеда вдруг поняла, что без этой встречи с герцогом так и не сумела бы по-настоящему оценить все то, от чего отказалась ее мать.

Канеда знала, как они были счастливы с отцом; однако она помнила и об их бедности, о том, с каким трудом им удавалось свести концы с концами. И как ограничивал себя отец, не имевший возможности сесть на собственного коня, на котором не стыдно было бы показаться в обществе.

Но некая часть сознания Канеды никогда не уставала напоминать ей — с той поры как она повзрослела: «А стоило ли отказываться от стольких благ, maman?»

Она имела в виду не только герцога, но и богатых и могущественных Бантомов, владельцев многих акров земли в Перигоре и великолепного замка.

Иногда, сидя возле матери, которая разглядывала свое вышедшее из моды и едва ли не протершееся платье и гадала, как продлить ему жизнь, Канеда хотела спросить ее:

— А стоило ли, maman, отказываться от стольких благ ради papa, пусть он у нас и очень милый?

Теперь она понимала мать, с ужасом осознавая, что открыли ей эту науку поцелуи герцога, когда она пребывала во власти неведомых прежде чар, заставивших позабыть буквально обо всем, кроме него самого.

Ей вдруг подумалось, что, если бы герцог оказался нищим младшим сыном — как и ее отец — и попросил ее руки, она бы ответила ему согласием.

Это была любовь, и хотя разум пытался бороться, она понимала теперь, что безнадежно, навсегда влюбилась в человека, за которого никогда не сможет выйти, потому что он женат.

В герцога де Сомака!

Глава 6

Протянув руку, comtesse велела Канеде сесть возле себя.

— Я хочу, чтобы ты, рассказала мне о своей матери, моя дорогая, — сказала она.

Канеда задумалась.

По дороге в замок она заготовила много слов; однако ее отношение к родственникам — в особенности к grand-mere — успело уже перемениться.

И она произнесла:

— Maman была очень, очень счастлива с моим отцом, но иногда она тосковала по своим родным, в особенности по вам, grand-mere.

Канеда заметила слезы в глазах бабушки, прежде чем та успела ответить:

— А как мне ее не хватало! Когда-нибудь и у тебя будут дети, и ты поймешь, что это такое; ведь видишь ты их или нет, нельзя перестать вспоминать о них… и любить.

Боль в ее голосе была неподдельной, и, не желая быть грубой, Канеда спросила:

— А как могло случиться, что вы игнорировали maman все эти годы и даже не отвечали на ее письма?

Она подумала, что более всего мать была ранена тем, что письмо, сообщавшее о рождении сына, вернулось к ней неразрезанным.

СотЬеззе вскрикнула, словно бы от боли.

— Канеда;тебе придется поверить мне на слово. Дело в том, что я узнала об этом письме и о том, что его вернули, много лет спустя.

— Как могло такое случиться?

— Твой дед был ужасно расстроен и рассержен бегством Кпементины, однако, по-моему, он простил бы ее, если бы не герцог Сомак. Он то захлебывался яростью оттого, что оказался в столь глупом положении на собственной свадьбе, то впадал в уныние и отчаяние, которых я не могу описать: ведь он воистину утратил любимую.

Сomtesse глубоко вздохнула — ей явно было трудно вспоминать о столь прискорбных событиях.

— Я не сомневаюсь, — продолжала она, — именно герцог виноват в том, что твой дед стал таким неуравновешенным… Никто не мог даже упомянуть при нем имени твоей матери, чтобы не вышел скандал.

Канеда молчала, думая о том, что мать ее считала себя забытой и выброшенной из памяти.

— Секретарь твоего деда, прослуживший у нас много лет, человек преданный, был глубоко расстроен происходящим и, когда пришло письмо от твоей матери, отослал его назад, дажене известив ни меня, ни графа.

— Как посмел он так поступить? — • вспыхнула негодованием Канеда.

— Он полагал, что таким образом избавит нас от лишней боли, — ответив3

сот1е55е. — Я всегда считала, что от доброжелателей добра не жди.

— А maman написала, что у нее родился сын.

— Как жаль, что я узналаоб этомтакпоздно, — пробормотала сот^еззе;

Старческие глаза наполнились влагой, и слезы побежали по щекам.

Порывистым движением Канеда прикоснулась к бабушкиной руке.

— Я вовсе не хотела расстроить вас, — сказала она. — И не сомневайтесь, maman жила в счастье, невзирая на нашу бедность, Мне даже казалось, что солнце в нашем доме сияет целый год.

— И она никогда не жалела об отвергнутом ею положении в обществе? — — спросила comtesse.

Канеда отрицательно качнула головой.

— Я думаю, рара и maman не променяли бы своего счастья на целое королевство.

Тут Канеда подумала, что такова истинная любовь; впервые за всю свою жизнь она поняла, что мир не в состоянии предложить ничего более чудесного, чем находиться в объятиях любимого мужчины.

Но, всем существом тоскуя по герцогу, она торопливо промолвила:

— Я хочу рассказать вам о моем доме, grand-mere, о том, какое веселое детство было у нас с Гарри, а еще хочу — пока мы здесь — показать те трюки, которые умеет выполнять мой конь Ариэль.

Тут она поведала бабушке, как они с отцом нашли Ариэля в цирке, и все это время вспоминала, как рассказывала об этом дне герцогу.

Она просто видела эти серые глаза на внимательном, обращенном к ней лице и вновь ощущала не испытанную прежде магическую пульсацию, соединившую их еще до того, как она поняла, что влюбилась.

Когда Канеда закончила, на бабушкиных губах появилась улыбка.

— Спасибо тебе, дорогое дитя, я всегда хотела услышать от вас именно такие вести. Кстати, что ты думаешь о своем будуoем? Тебе девятнадцать. Твоему брату пора искать тебе партию.

— Уверяю вас, я никогда не выйду замуж без любви, — поспешила с ответом Канеда.

Те же самые слова она могла бы сказать и Гарри; однако оставалось с прискорбием констатировать, что если она не обманывает себя, то никогда не выйдет замуж.

Да разве сумеет она увидеть в другом мужчине некое подобие герцога? Неужели она так и останется старой девой, будущей тетушкой при детях Гарри, не имея своих собственных?

Горестная мысль способна была вызвать слезы, и, чтобы избавиться от унылых дум, Канеда поцеловала бабушку и отправилась разыскивать Армана, с которым договорилась о совместной прогулке верхом.

Кузен уже ждал ее, и, конечно же, оставив парк, они сразу въехали в виноградники.

Там царило запустение: повсюду были видны проплешины на месте выкорчеванных из-за болезни лоз.

На одной делянке это произошло совсем недавно — там корни еще горели, и над дюжиной небольших костров в тихом воздухе курился дымок.

Зрелище это вселяет в душу уныние, думала Канеда; даже не глядя на Армана и людей, работавших на винограднике, можно было понять, что будущее сулит им лишь отчаяние.

На обратном пути в замок она решила, что чем скорее вернется в Англию, тем будет лучше.

Она ощущала, как жизнь де Бантомов заполняет ее своими заботами и тревогами. Смешиваясь с унынием, воцарившимся в ее сердце после расставания с герцогом, они заставляли девушку поверить, что свет солнца навсегда покинул ее душу.

— Я должна сказать сотЬеззе, что собираюсь в дорогу, — сказала она, — наверное, послезавтра или на следующий день.

— Мне будет очень жаль, — ответил Арман. — Вы так порадовали дгапо-теге, а мы с Эпен восхищены нашим знакомством. Но вы могли бы остаться, пока рара и maman не вернутся из Парижа?

— Я обещала брату, что уеду ненадолго, — объяснила Канеда.

Понимая, что ему будет приятно услышать это, она сказала:

— Grand-mere хочет, чтобы вы с Элен побывали в Лондоне, сегодня вечером я поговорю с ней об этом.

Лицо Армана осветилось.

— Весьма любезное приглашение, однако мы наверняка не сможем позволить себе принять его.

Не дожидаясь ответа, он пришпорил коня, как будто для того, чтобы скрыть смущение. Канеде пришлось послать Ариэля в галоп и догнать кузена.

По возвращении в замок Канеда переменила платье и сказала служанке, что та может паковать вещи; затем отправилась на поиски бабушки.

Как и рассчитывала Канеда, comtesse сидела в салоне вместе с мадам де Гокур; солнечный свет падал на лица обеих женщин, вне всяких сомнений, они говорили о ней.

Обе они были француженками, а потому скорее всего обсуждали перспективы ее замужества; ома подумала, какое потрясение испытали бы обе дамы, узнав, что она не представляет своей жизни без мужчины, который на ней никогда не жениться.

Канада направилась к сидящим, и comtesse протянула вперед руку.

— Тебе понравилась прогулка, моя дорогая?

— Восхитительные края!

Канеда не стала говорить бабушке, какой ужас вызвали у нее погубленные виноградники, ведь о сожжении новой делянки в замке могли не знать.

Она не представляла, сколь велики владения де Бантомов, и хотя пыталась не обнаруживать излишнего любопытства, сомневаться не приходилось: и в этом году, и в обозримом будущем реального урожая от виноградников ждать бесполезно.

Она опустилась возле бабушки и мадам де Гокур, как раз приступившей к изложению весьма занимательной истории, приключившейся с ее мужем на первой аудиенции у королевы в Виндзорском замке, когда открылась дверь.

Вошедший старик слуга, а они все здесь были немолоды и туговаты на ухо, громко провозгласил:

— Monsieur le duc де Сомак, мадам!

Какое-то мгновение Канеде казалось, будто она что-то не так расслышала.

Но когда герцог вошел в салон, она просто примерзла к месту.

Она казалась здесь даже выше и привлекательней, чем в Сомаке: едва дыша, Канеда смотрела на него, уверенной поступью направлявшегося к бабушке.

— Леон, дорогой мальчик! — воскликнула comtesse. — Воистину удивительный сюрприз! Почему вы не известили меня, что находитесь в наших краях?

— Это вышло несколько неожиданно, — ответил герцог, поцеловав руку comtesse.

— Кажется, вы не знакомы с мадам де Гокур? — спросила графиня.

— Enchante, madam![23] — Герцог поднес ее руку к своим губам.

— А это моя внучка, — продолжала comtesse, показывая на Канеду, сидящую по другую сторону от нее. — Леди Канеда Лэнг.

Герцог поклонился, но глаза его оставались холодны, словно бы он не узнал ее.

Канеда не верила, что такое может случиться, однако…

Даже не глянув вее сторону, он опустился в кресло напротив comtesse.

— Как вы поживаете? Как чувствует себя comte?

Графиня качнула головой.

— Увы, не слишком хорошо. Но он, как всегда, будет рад видеть вас. Вы погостите у нас?

— Боюсь, что нет, — ответил герцог. — Я прибыл сюда, чтобы дать совет comtesse де Менжу относительно его виноградников.

— Виноградников!

Восклицание это словно вырвалось из сердца comtesse, и она добавила:

— Итак, вы знаете решение нашей проблемы?

— Похоже что да.

— Какое же?

— Сперва залить корни водой, потом впрыснуть бисульфид углерода и привить уцелевшие корни.

— И это предотвратит распространение заболевания?

— Я так думаю, хотя подобная обработка дорого стоит.

Сomtesse глубоко вздохнула; незачем было и говорить, что в таком случае они не сумеют позволить себе подобный эксперимент.

— Я не хочу утруждать вас, — сказал герцог, — и все вопросы обговорю с вашим управляющим. Завтра владельцы здешних виноградников соберутся для обсуждения необходимых мер.

— Это очень любезно с вашей стороны, Леон, — проговорила comtesse. — Только прошу вас не говорить об этом с моим мужем.

— Конечно, нет, — ответил герцог, — было бы непростительной ошибкой подвергать его новым тревогам.

— Я знала, что вы поймете меня. Герцог встал.

— Пойду к нему. Помнится, в это время дня он всегда в добром настроении.

— Но вы, конечно, отобедаете с нами? вскричала comtesse.

— Мне будет очень приятно, — заверил ее герцог. — Я взял с собой одежду и камердинера. Не будете ли вы добры послать к графу грума? Пусть предупредит его, что я приеду после обеда.

— Да-да, конечно, — ответила comtesse. — Вы знаете, как пройти в комнату моего мужа.

Герцог поклонился ей и мадам де Гокур и, совершенно не обращая внимания на Канеду, покинул салон.

Все то время, которое он провел в этой комнате, она просидела, буквально затаив дыхание, и теперь не могла поверить, что он и в самом деле находился здесь… что она сейчас видела его.

Она слышала его голос и, как прежде улавливала исходившую от него пульсацию однако же герцог пренебрег ею.

Канеда понимала, он делает это, чтобы наказать ее за обман… а может быть, шокированный ее поведением, он вообще не желает разговаривать с ней.

Кроме того, она не сомневалась, что герцог был осведомлен о ее местонахождении, иначе он просто не мог бы не выдать своего удивления, встретив ее в этом салоне.

После стольких дум о нем они вновь увиделись! Сердце колотилось в ее груди, и она желала лишь одного: броситься за ним, спросить, как он отнесся к ее бегству и очень ли был разочарован.

Тем не менее ее преследовало тягостное чувство: герцог был не разочарован, а разгневан и даже, быть может, возненавидел ее.

От Гарри она успела узнать, что мужчины терпеть не могут, когда их дурачат… особенно если это делает женщина, а ведь именно так она и поступила, прикинувшись циркачкой и позволив достойным всякого осуждения образом целовать себя.

Потом, возбудив в нем страсть, она исчезла, как и намеревалась сделать.

«Простит ли он меня?» — в отчаянии задавала себе вопрос Канеда.

Не дождавшись возвращения герцога в салон, Канеда отправилась вверх по лестнице, недоумевая, о чем он мог так долго разговаривать с comte.

Что, если дед рассказывает ему о возвращении Клементины?

Даже если речь не зайдет об этом, герцог уже знает, кто она и что именно ее мать сбежала буквально накануне свадьбы.

Однако, учитывая его тонкую интуицию, она не сомневалась, что герцог великолепно поймет причины ее поведения и догадается, что она явилась в Сомак ради отмщения.

«Я должна поговорить с ним! Я должна попробовать объясниться», — твердила она себе.

Потом она с отчаянием подумала о той распущенности, которую проявила в отношении женатого мужчины, спровоцировав его на поцелуи и на предложение, которого он никогда не сделал бы, зная всю правду о ней.

Кроме того, она бежала самым постыдным образом.

Пристыженная и испуганная, Канеда уже подумывала о том, чтобы не спускаться к обеду, а, сказавшись больной, улечься в постель.

Но потом она решила, что должна снова увидеть герцога, даже если он не станет разговаривать с ней и опять не будет обращать на нее внимания.

Так она могла хотя бы увидеть его и, быть может, в последний раз, побыть рядом.

Канеда чувствовала, что любовь переполняет ее, не поддаваясь никакой власти; ей уже казалось, что к вечеру мука эта усилится настолько, что страдания ее превысят всякую меру.

«И в этом виновата я сама» — упрекала она себя, не находя утешения.

Канеда потратила много времени на выбор платья, в конце концов отдав предпочтение одному из самых милых, однако — по вполне понятным причинам — не розовому, чтобы герцог не решил, что она пытается напомнить ему о совместном обеде.

Это платье, белое, с кушаком и бантиками из бархатной ленты, подчеркивало синеву ее глаз.

В нем Канеда казалась себе совсем юной, и, хорошенько рассмотрев себя в зеркале, она подумала, что таким образом сумеет найти оправдание своему поведению.

Но тут она поняла, что разговаривала с ним не как юная, неопытная и невинная девица.

Она преднамеренно выставляла себя искушенной во многих вещах — в том числе и в любви.

Ей вдруг подумалось, что герцог мог решить, что она обошлась с ним, как со своими прочими знакомыми, значит, нужно было объяснить ему, что это совсем не так, что лишь он один целовал ее, а до того она не хотела ничьих поцелуев.

Приготовившись спуститься вниз, она так разволновалась, что едва сдерживала дрожь.

Неторопливо идя по лестнице, не выпуская перил, она заметилаза дверьми карету, из которой вышли несколько человек.

И она вспомнила, как Элен говорила, что сегодня будет званый обед и родственники де Бантомов приедут познакомиться с ней.

Подобное обстоятельство естественным образом мешало Канеде переговорить с герцогом наедине, и она пожалела, что не спустилась вниз раньше, дабы получить такую возможность до прибытия новых гостей.

Войдя в салон, Канеда обнаружила там довольно людное общество, и хотя она никого не знала, все были старыми знакомыми герцога.

За обеденный стол сели восемнадцать человек; стоповая казалась величественной, потому что подсвечники посреди стола не могли осветить уголков комнаты, нуждавшихся в новой отделке.

Герцог сидел справа от бабушки, а сама Канеда оказалась между двумя пожилыми, но влиятельными кузенами, прибывшими специально, чтобы познакомиться с ней.

Она не могла слышать слов герцога, занятого разговором с бабушкой и женой еще одного из де Бантомов. Тем не менее он ни разу не глянул в ее сторону; для него она словно бы не существовала.

Кузены засыпали ее комплиментами, и Канеда едва успевала отвечать на них с подобающей вежливостью; мысли ее то и депо обращались к герцогу, и слова обоих кузенов не сразу доходили до ее сознания… Подчас им даже приходилось повторять, чтобы получить от нее осмысленный ответ.

«Я должна переговорить с ним… должна!» — в отчаянии твердила себе Канеда, когда дамы и господа, на французский манер оставив стоповую, направились в гостиную.

Уже стемнело, и зажгли свечи.

Бабушка все противилась более современному освещению. Однако так было лучше, и поскольку все женщины вокруг казались особенно привлекательными, Канеда могла не сомневаться в себе.

Она попыталась приблизиться к герцогу и уже почти добилась этого, внешне не проявляя своих намерений, но вдруг услышала, как он сказал бабушке:

— Надеюсь, вы простите меня, мадам, если я распрощаюсь. Благодарю вас за восхитительный вечер. Вы ведь знаете, что comte де Монжу уже не так молод, как прежде, и мне не хотелось бы заставлять егождать допоздна.

— Конечно, Леон, — отвечала comtesse. — Я была счастлива видеть вас. Не заедете ли завтра — или в другой день — на обратном пути?

— Завтра я уезжаю в Париж, — ответил герцог.

— Счастливец! — воскликнул Арман, прислушивавшийся к разговору. — Вот где я хотел бы сейчас оказаться!

— О, у вас еще впереди достаточно времени, чтобы насладиться тамошними вольностями, — ответил герцог.

Интонация его еще раз напомнила Канеде, что герцог понимал под словом «вольности», а Арман сразу приуныл — ведь ему приходилось оставаться дома.

Герцог поцеловал руку comtesse и повернулся, чтобы попрощаться, к мадам де Гокур.

Канеда затаила дыхание.

Она стояла рядом с мадам, а потому герцог просто не мог не заметить ее.

— Au reАи геvoir, мадам, — говорил герцог, — я восхищен нашей новой встречей и надеюсь, что следующая не заставит столь долго ждать себя.

— И я тоже, — рассмеялась мадам, — иначе даже вы уже не вырастете, а постареете.

— Чего, конечно же, следует избежать, — пошутил герцог.

«Ну, теперь, — подумала про себя Канеда, — он заговорит со мной».

Она уже была готова протянуть ему руку, но герцог, к ее ужасу, повернулся в другую сторону.

Движение это вышло у него вполне естественным: герцог намеревался заговорить с одним из кузенов де Бантом, которых он, вполне очевидно, хорошо знал.

Но Канеда поняла, что сделано это специально, чтобы избежать общения с ней.

Потом он простился еще с несколькими вышедшими в холл гостями, и дверь закрылась за его спиной.

Какое-то мгновение Канеде хотелось броситься вслед за ним — что бы ни подумали все остальные.

Однако ей стало ясно, что все равно она не сумеет переговорить с ним, так как его провожал Арман и окружали слуги.

И что вообще могла она сказать… только «до свидания».

Сомневаться не приходилось — он отнесется к ней столь же официально и безразлично, как делал это весь нынешний день.

Канеда любила его и не могла поверить, чтобы герцог не почувствовал это. Он должен был понимать, как жаждала она прикосновения его рук, как хотела, чтобы глаза его снова заглянули ей в душу.

Он ведь сказал, что она принадлежит ему, однако это было не так; герцог просто воспользовался этим выражением для описания своего физического желания.

Тем не менее Канеда видела в памятных ей словах знак нерушимого духовного союза.

Поцелуй герцога вознес ее к небу, и там — на краешке луны — она действительно поняла, что принадлежит ему, как и он ей, и что духовно они неразделимы.

«Я его никогда не увижу, — сказала себе Канеда уже ночью, — но всегда буду принадлежать ему душой и телом — потому что ни то, ни другое никогда не достанется иному мужчине».

Теперь она снова должна бежать, но теперь из Франции, потому что страна эта неразрывно связана с герцогом; оставалось только надеяться, что, оказавшись дома, в привычных условиях, она не будет столь отчаянно тосковать по нему.

Камень, выросший в ее сердце, еще более отяжелел; Канеда решила, что никогда не избавится от него… он раздавит ее своей тяжестью и лишит ее жизнь всякой радости.

Все приготовления к отъезду были завершены. Собираясь отправиться в путь пораньше с утра, чтобы вовремя попасть в город, где им предстояло провести следующую ночь, Канеда пошла прощаться с бабушкой в ее будуар.

Она уже распрощалась сдедом. На этот раз, когда она посетила старика в его комнате, он казался спокойнее и, хотя все еще называл ее Клементиной, так и не вспомнил про герцога, а говорил лишь о своих виноградниках и о том, как тревожат его признаки филлоксеры, обнаруженной в одном или двух местах.

Арман успел предупредить Канеду, что они скрывают от старика степень причиненного ущерба, и она постаралась ободрить его.

— Говорят, обнаружены новые способы борьбы с этой болезнью, — сказала она.

— А от кого ты узнала о них? — спросил дед.

Немного помедлив, Канеда ответила:

— От герцога де Сомака, grand-pere. А если он говорит, что средство есть, значит, это действительно так. Он очень умный человек.

— Тебе повезло, моя дорогая, у тебя будет блестящий муж, — сказал дед, похлопав Канеду по руке. — Я знаю, какое счастье ждет вас обоих.

Умолкнув на мгновение, он продолжал:

— Видишь ли, я иногда бываю ясновидящим, особенно в отношении членов нашей семьи, и могу предсказать тебе, моя дорогая дочь, что вы с герцогом составите идеальную пару — я вижу, это написано крупными буквами.

Канеда затаила дыхание.

— Я… надеюсь, что вы… окажетесь правы… grand-pere, — сказала она негромко.

— Я это знаю, — непререкаемым тоном сказал comte. — Вы будете очень счастливы — такое случается лишь у немногих. О, не забудь — своего первого сына вы назовете моим именем. Это порадует меня.

— Я так и сделаю.

Канеда на прощание поцеловала деда и, протягивая руку к двери, услышала за собой стариковский голос. Grand-pere говорил сам с собой:

— Ты хорошая девочка, Клементина, и ты будешь счастлива, чего мы всегда хотели.

Оказавшись за дверью, Канеда не сразу овладела собой. Потом она направилась в гостиную.

Если бы только дед оказался прав; если бы только ей предстояла свадьба с герцогом; если бы только это счастливое будущее не было выдумкой растревоженного, больного ума.

Она приказала себе быть мужественной, не забывать, что жизнь продолжается и никакое ее желание не может соединить ее с герцогом; даже если бы он был свободен, то наверняка не захотел бы ее.

Постучав в дверь бабушки, Канеда подумала, насколько изменилось ее отношение к родственникам и герцогу здесь, во Франции.

Она хотела отомстить герцогу, но причинила боль только самой себе.

Она приехала с ненавистью к де Бантомам, желая унизить их, но вместо этого полюбила стариков.

— Войдите, — услыхала Канеда голос comtesse; та сидела в неглиже, завтракая, прежде чем спуститься вниз.

Протянув руки к Канеде, старая дама сказала:

— Мне бы хотелось, чтоб ты не покидала нас, дорогое дитя. Я так радовалась тебе. И мне теперь будет не хватать твоего присутствия,

— И я буду скучать по вам, grand-mere, — ответила Канеда, понимая, что говорит правду.

— Я забыла сказать тебе об одной вещи, — заметила comtesse, — прости меня за то, что я не сделала этого раньше.

— О чем? — спросила Канеда.

— У твоей матери были кое-какие собственные средства, однако после ее побега дед — на мой взгляд совершенно напрасно — не позволил пользоваться ими за пределами Франции.

— Я знаю это, — промолвила Канеда.

— Тем проще мне будет сказать, — продолжала comtesse, — что теперь они принадлежат тебе; конечно, ты должна понять, что накопления сложились за многие годы, и дед разместил деньги не в виноградарстве, а в ценных бумагах железных дорог и всего прочего… Вместе с процентами ты получишь очень крупную сумму.

Сomtesse взяла конверт со столика и передала его Канеде.

— Вот письмо от наших адвокатов с описанием вложений итого,что числится сей час на счету в банке. Наверное, лучше передать эти деньги Гарри, он сумеет правильно распорядиться ими.

Канеда не стала брать конверт.

— Послушайте, grand-mere. Л знаю, что, если б maman была жива, она хотела бы сейчас лишь одного: помочь вам справиться с бедой в виноградниках.

Заметив, как вдруг оживились глаза бабушки, она продолжала:

— От себя и от имени Гарри я могу сказать, что нам чрезвычайно повезло, а эти деньги больше нужны вам. Используйте их на борьбу с филлоксерой, на ремонт замка.

— Ты и в самом деле этого хочешь? — спросила comtesse сдавленным голосом.

— В самом деле, — заверила ее Канеда, — считайте, что это подарок от maman, знак ее любви к вам.

Слезы бежали по морщинистым щекам comtesse, но она радостно воскликнула:

— Спасибо тебе, мое драгоценное дитя; спасибо тебе, спасибо тебе! Ты не представляешь, какую огромную тяжесть сняла с моего сердца. Я просто не могла представить себе, что нам придется закрыть замок и уволить наших старых слуг, которым негде будет найти работу.

Канеда поцеловала старую даму.

— До свидания, grand-mere, присылайте в Лондон Элен и Армана. Я непременно уговорю Гарри дать в их честь бал в Лэнгстон-Хаусе, после чего их всегда будут рады видеть на балах, где Элен, несомненно, ждет огромный успех.

— Откуда в тебе столько доброты и столько прощения? — спросила comtesse надломленным голосом.

Канеда не ответила и только еще раз поцеловала бабушку, с трудом сдерживая слезы.

Потом она спустилась вниз предупредить Элен о предстоящем бале и, отъезжая, уже знала, что оставляет своих кузенов в предвкушении скорой встречи.

— Надеюсь, кузен Гарри позволит мне воспользоваться его лошадьми! — говорил Арман, когда карета отъезжала от парадной двери.

— Не сомневаюсь. — Канеда махала родственникам и смеялась, пока замок не исчез из виду.

Опустившись на уютные подушки, она спросила у мадам де Гокур:

— Неужели мужчины способны думать о чем-нибудь, кроме лошадей?

— Иногда они думают о женщинах, — возразила мадам де Гокур.

— Только французы! — не согласилась Канеда. — В Англии кони на первом месте, а женщины далеко отстают от них.

— Экий цинизм! — пожаловалась мадам. — И это при том, что, видя тебя с Ариэлем, я имела основание заподозрить, что ты любишь лошадь сильнее, чем любого мужчину.

Канеда понимала, что ради истины вынуждена была бы уточнить: «Сильнее, чем любого мужчину на свете, если не считать одного!» — но вслух сказала:

— Ариэль куда умнее большинства мужчин и к тому же много послушнее.

— Получается, что тебе в мужья нужен кентавр. — Мацам улыбнулась.

Фраза эта мгновенно извлекла из ее памяти герцога на гнедом, преодолевавшего барьеры с таким мастерством, которого Канеде еще не приходилось видеть.

В нем крылось многое, но для нее он теперь навсегда становился недосягаемым человеком с луны.

Яхта ждала их в Бордо, и, когда они вышли в открытое море, Канеда распрощалась с Францией.

Визит на родину матери наделил ее переживаниями абсолютно неожиданными — и незабываемыми.

Она хотела причинить боль другим людям, но сама получила рану, шрам от которой останется на всю жизнь.

Трудно будет выбросить из памяти деда, все еще озабоченного и расстроенного браком, не состоявшимся двадцать пять лет назад, бабушку, оплакивающую утраченную дочь.

Более того, подумала Канеда, они с Гарри лишились чего-то драгоценного, став чужими семье, чья кровь текла в их жилах.

Еще более горько, что она проиграла сражение герцогу; хуже того — разбита и уничтожена им.

Все кончено, а она не сумела отомстить ему; скорее он причинил ей боль.

Всю ночь она проплакала, пока яхта с трудом шла против ветра, словно бы препятствовавшего ее возвращению домой; теперь Канеда уже не сомневалась, что оставила позади все свое счастье.

Но самое скверное заключалось в том, что ей больше не увидеть зачарованный замок де Сомак, показавшийся ей краешком луны.

Подобное свойство присуще юности — мир молодых населен не только людьми, но и мечтами; в нем повсюду таится приключение, и восходящее солнце каждое утро предвещает наступление дня, полного несказанного блаженства.

И все это рухнуло.

Конечно, впереди ее ждала вполне комфортная и приемлемая жизнь, возможность тратить прежде невиданные деньги и множество поклонников.

Однако в ней не хватало чего-то столь необходимого, столь жизненно важного, что, утратив его, она сделалась как бы половинкой себя, а утерянной половинке суждено теперь вечно томиться в недрах луны, пока не померкнут звезды.

Глава 7

Подъезжая по пыльным сельским дорогам к Лэнгстон-парку, Канеда не замечала ни бутонов, набухших на живых изгородях, ни примул и первоцветов на склонах, ни цветущих садов.

Напротив, ее словно бы обволакивал унылый туман — потому что Франция осталась где-то далеко.

Они покидали Бордо в большую волну, и Канеда вместе с Беном была так занята лошадьми, что почти позабыла о собственных бедах.

До постели в ту ночь она добралась уставшая до изнеможения и буквально сразу заснула, а наутро поднялась пораньше, чтобы, подменив Бена, дать ему несколько часов отдыха.

С Ариэлем и Чернышом управиться было легко, однако упряжные и верховые кони были испуганы нырками и кренами яхты и то и дело заливались ржанием.

Голос Канеды умиротворял их, однако, к ее облегчению, волнение успокоилось, когда они вышли в Канал.

Уже у входа в гавань Фолкстона мадам де Гокур спросила:

— Вы направитесь прямо в Лэнгстон-парк, ma cherie?

— Сперва я поеду туда, — ответила Канеда, — но если Гарри в Лондоне, то присоединюсь к нему.

Мадам де Гокур, чуть помедлив, спросила:

— Не сочтете ли вы прегрешением, если я оставлю вас в Фолкстоне и отправлюсь поездом в Лондон?

— Конечно же, нет, — ответила Канеда, — если вы тревожитесь из-за меня, Бен

и слуги самым отличным образом позаботятся обо мне.

— Я прикинула, что если рано уеду из Фолкстона, то прибуду домой в самой середине дня.

— Безусловно, — согласилась Канеда, — если вы хотите ехать, я не стану возражать.

— Дело в том, что у моей дочери завтра день рождения, — объяснила мадам де Гокур. — Перед отъездом я сказала ей, что едва ли смогу вернуться к этому дню. Но теперь если я успею на ранний поезд, то попаду в Лондон как раз к семейному обеду, который дают в честь своей невестки родители ее мужа… Они с мужем очень хотели, чтобы я отобедала с ними в этот день.

— Тогда вы просто должны ехать, — сказала Канеда, подумав, что дочери мадам повезло: ведь у нее есть собственная семья.

Именно этого им с Гарри и недоставало более всего после кончины отца и матери.

Ну а теперь, погостив у де Бантомов, она поняла, сколько утешения и радости ждет членов большой семьи.

Рано утром элегантная мадам де Гокур с пылкой признательностью распрощалась с Канедой и отправилась на вокзал Фолкстона.

Перед отбытием она сказала:

— Ты не стала поверять мне свою тайму, ma cherie, однако я вижу, что ты ранена в сердце. Мне бы хотелось помочь тебе, но запомни — время исцеляет.

Канеда не ответила, понимая, что к ней эта мудрость не имеет никакого отношения; ничто не в состоянии исправить то, что произошло: она встретила единственного нужного ей мужчину и потеряла его.

Она вспомнила, как мать говорила, что, встретив Джеральда Лэнга, она поняла — все прочее несущественно: и утрата положения в обществе, и богатство и влияние, ожидавшие ее после брака… и даже та боль, которую она причинила собственным родителям.

Любовь смыла все, оставив лишь понимание того, что она принадлежит Джеральду Лэнгу, а он ей.

— Для меня было не важно, — говорила она Канеде, — кем мог бы оказаться твой отец — бедным попрошайкой или ничтожным буржуа. Этого мужчину Бог предназначил мне от начала времен, и я ничего не могла поделать с собственным сердцем.

Глубокая убежденность в голосе матери была доказательством, что после всех минувших лет, после всех трудностей, вызванных нехваткой денег, она ни разу не пожалела о том решительном шаге, который увелее из дома буквально накануне свадьбы.

— Ты у меня очень храбрая, maman, — сказала тогда Канеда, и мать улыбнулась.

— Дело не в храбрости, моя дорогая, а в чувстве самосохранения. Без твоего отца я утратила бы все действительно важное в жизни.

Именно так, по мнению Канеды, ощущала она себя теперь; пустота и боль потери царили в душе, а камень с еще большей тяжестью надавил на сердце после того, как все вокруг сделалось английским. Но мыслями она осталась во Франции.

Приблизившись к самому Лэнгстон-парку, она еще с подъездной дороги отметила, что величественный дом перестал восхищать ее.

За роскошью и величием замысла Ванбруга, за каменными ступенями, поднимавшимися к колоннаде, она видела четыре башни Сомака — их с герцогом Луны, — вырисовывающиеся на фоне неба.

Карета остановилась у парадной двери, и лакей поспешил открыть перед ней дверь.

Выйдя наружу, Канеда чуть задержалась, чтобы поблагодарить кучера и улыбнуться Бену, который верхом на Ариэле дожидался распоряжения отвести коня в конюшню.

Потом неторопливо, словно бы сожалея, что короткое путешествие завершилось, она направилась вверх по ступенькам.

— Приветствую с возвращением, м'леди, — почтительно молвил дворецкий.

— Ну, как дела, Доусон? — спросила Канеда. — Его светлость сейчас здесь или в Лондоне?

— Его светлость в конюшне, м'леди. Я пошлю кого-нибудь с известием о вашем возвращении.

— Да, пожалуйста. — Канеда поднималась наверх в свою комнату.

Бен отоспал рано утром вперед одного из верховых, и ее ожидали; горничная уже находилась в спальне.

— Как хорошо, что вы вернулись домой, м'леди, — сказала она. — Вы, конечно же, рады вновь оказаться дома.

— Да, конечно, — согласилась Канеда.

Сняв дорожную одежду, она надела платье — из тех, что не брала с собой. Очень милое платье, однако она едва глянула на себя в зеркало.

Какое имеет значение, как она выглядит, ведь единственный человек, восхищение которого что-то значило для нее, остался в сотнях миль отсюда… более того, он даже не захотел на прощание взглянуть на нее.

Тут она резко одернула себя: смешные мысли, нужно просто возобновить свою жизнь в Англии именно на том месте, на котором она оставила ее, и наслаждаться, как и прежде.

Здесь, в Лондоне, найдется дюжина поклонников — она без особого удивления заметила горку писем, ожидавшую ее на письменном стопе.

Заметив этот взгляд, горничная пояснила:

— В Лондоне без вас скучают, м'леди. Большую часть писем привез его светлость два дня назад; он говорил Барнетту, что вам присылали несколько дюжин букетов, однако, поскольку вашей светлости там не было, их пришлось отправить обратно.

Канеда вздохнула.

— Я вернусь в Лондон, как только его светлость отправится туда.

Она понимала, что это разумный поступок. Нет ничего более глупого, чем раскисать в Лэнгстон-парке, но еще хуже оставаться наедине со своими мыслями.

Да и зачем вспоминать свои ощущения, когда герцог целовал ее? Или пытаться восстановить в памяти тот чудесный миг, когда он поднял ее к небу?

Впрочем, решила Канеда, ей уже никогда не спуститься на землю.

А потом ей виделось лицо герцога, суровое и неулыбчивое, когда бабушка представляла его… а потом он так ни разу и не поглядел на нее.

Ей хотелось выплакаться, чтобы утихомирить боль. По она еще раз спросила себя: «Зачем?»

Она спустилась вниз надеясь, что Гарри уже вернулся, и повторяла то же самое слово.

Зачем?

Зачем нужно все это? Зачем обязательно быть несчастной? Зачем рыдать о луне? А ведь именно этим она и была занята.

Канеда направилась в комнату, где они с Гарри сиживали, оставаясь вдвоем.

Она была не столь официальной, как большой зал, эту восхитительную гостиную называли синей комнатой. Длинные французские окна выходили в сад.

Картины изображали не строгих родственников Лэнгов, но их детей.

Были тут дети в неловких позах, с круглыми глазами, застывшие перед художником; дети играющие… одна девочка, возившаяся с двумя котятами, по мнению Канеды, имела некоторое сходство с ней.

Ее голубые глаза, безусловно, были присущи всем Лэнгам, и в прошлом Канеда часто думала, что ей хотелось бы завести целую кучу детей, темноволосых, как ее мать, и голубоглазых подобно отцу — словом, повторявших ее собственное удивительное сочетание.

Потом она подумала, что теперь уже у нее наверняка не будет детей, ну а если это и случится, то они будут рождены не в такой любви, какая существовала между ее матерью и отцом.

Канеда пересекла комнату, чтобы поглядеть на сад, и обратила внимание на его великолепие: облака цветущей сирени и благоухание жасмина.

Сад был прекрасен, но она в отчаянии поняла, что не ощущает той радости, которая непременно посетила бы ее до отъезда; заметив, что слезы уже щиплют глаза, она объяснила этот факт простой усталостью.

Путешествие было долгим, море штормило, и спала не слишком хорошо — нашла Канеда объяснение слезам.

Услыхав, как открылась дверь, усилием воли она заставила себя улыбнуться.

— Вот я и вернулась, Гарри, целая и невредимая… — начала Канеда и повернулась, немедленно потеряв дар речи.

В гостиную вошел не Гарри, а герцог.

Он казался таким знакомым в бриджах, сапогах и сером плотном камзоле для верховой езды; точно таким она увидела его, перепрыгнув через ограду школы… На мгновение она даже подумала, что он ей уже мерещится…

Но он подошел к ней. Не отводя от герцога округлившихся глаз, она робко спросила:

— П…почему вы… здесь?

— Я приехал переговорить с вашим братом.

Канеда буквально лишилась дыхания, а потом с отчаянным испугом спросила:

— Но зачем? Что вы… сказали ему? Ведь не то, что я…

Канеда умолкла, герцог уже был рядом, и она ощущала это всем своим телом.

— Я просто сказал вашему брату, что познакомился с вами, — объяснил герцог спокойным голосом.

— Зачем… вам это… понадобилось?

— У меня были свои причины.

— Гарри будет… сердитьсяна меня… если вы расскажете…

Канеду словно громом поразило: она как раз попыталась представить себе всю меру недовольства Гарри, если герцог уже рассказал ему, что она пыталась изобразить циркачку!

А ведь она еще и обедала с ним — вдвоем — и обещала остаться на ночь!

Герцог, словно бы читая ее мысли, промолвил:

— Я не сказал вашему брату ничего такого, что могло бы вызвать ваши опасения. Чувство облегчения едва не лишило ее сил.

— Почему же вы, — спросила она, — захотели встретиться с Гарри и… посетить Англию?

— На оба вопроса существует один ответ.

И словно бы внезапно вспомнив, как холодно обошелся он с ней в замке де Бантом, Канеда отвернулась к окну.

— Но я по-прежнему не могу понять, зачем вы здесь. — Канеда пыталась изобразить голосом прохладное равнодушие. — Ведь вы были так… грубы со мной, когда мы встретились… снова.

— Я наказывал вас, — ответил герцог, — но ведь и вы пытались наказать меня.

Канеда удивилась, но промолчала, и он продолжал:

— Око за око и зуб за зуб. Разве не за этим вы явились в Сомак?

— Но как вы… узнали, где… искать меня?

Канеда не смотрела на герцога, но поняла, что он улыбнулся.

— Это не составило труда. Владелец гостиницы, где вы остановились, был в восхищении не только от двух элегантных дам, но и их великолепных лошадей.

— И он… сказал вам, что мы… вернулись в Анже?

— А в Анже мне объяснили, что вы отправились в Нант, а из Нанта в Сен-Назер.

— Значит, вы… узнали… кто я? — Конечно! — ответил герцог. — Огромные яхты знатных англичан не так уж часто посещают Сен-Назер, чтобы местные жители забыли о собственном любопытстве. Ну а старший над портом рассказал мне, что вы отплыли в Бордо.

— И вы догадались, куда я направилась?

— Ваша мать обошлась с моим отцом так, что я никогда не мог забыть об этом.

— Значит, вы… ненавидели maman, как и ваш отец?

— Зачем мне ненавидеть ее, — резко заявил герцог. — Я просто понял, что, утратив ее,он потерял единственно важное в своей жизни.

Наступило молчание, Канеда не отвечала, и он произнес совсем тихо:

— То же самое произошло и со мной, когда я обнаружил, что вы оставили меня.

Легкая дрожь сотрясала тело Канецы. Но герцог умолк, и она спросила совсем робким голосом:

— И вы… и вы очень рассердились?

— Я не рассердился — расстроился. Я боялся, что не сумею найти вас.

— Но потом, когда вы нашли… вы были таким жестоким.

— Рад, что вы почувствовали это.

— Почему? Потому что вы осуществили собственную месть?

— Нет, потому, что если я ранил вас этим, то небезразличен вам.

Канеда решила, что нехорошо признаваться в том, какой несчастной она была и насколько он ей небезразличен.

— Но это не объясняет… вашего появления здесь, — с усилием промолвила она.

— Я готов сделать это, — сказал герцог, — но сперва хочу задать вам один вопрос.

— Какой же?

— Я хочу, чтобы, слушая его, вы, Канеда, смотрели мне в глаза.

Ее озарила вспышка воспоминания, ведь герцог уже просил ее об этом; но, страшась того, что она могла увидеть в его глазах, и еще более опасаясь странного чувства, снова охватывавшего ее, она затрясла головой.

Как объяснить, что своим присутствием, своими словами он возвращает ее к жизни?

Камень в груди ее таял, странное волнение бежало по телу… словно весенние бутоны открывались навстречу солнечным лучам.

Она ощущала, что он здесь, рядом; ощущала эту непонятную пульсацию, исходящую от него; ей хотелось — как ни безумно это было — повернуться к нему, прикоснуться, удостовериться, что это не сон.

— Канеда, я просил вас посмотреть на меня, — сказал герцог.

В этой комнате он разговаривал лишь по-английски, и Канеде казалось, что он едва не приказывает ей, как она Ариэлю.

Тут она испугалась — не герцога, собственных чувств: поглядев в эти серые глаза, она может забыть обо всем остальном, и он поймет, как сильно она любит его.

В отчаянии она попыталась напомнить себе: «Он ведь женат… женат», — но почему-то эти слова совершенно ничего не значили.

Теперь она могла думать лишь об одном: он рядом, а она как струна отзывается на его голос; и чего бы ни попросил у нее герцог, отказать она не сможет.

— Посмотрите же на меня, Канеда. Теперь в его голосе не было приказа, в нем звучала мольба, столь искренняя, что не покориться ей было невозможно.

Неторопливо, дрожа, Канеда повернулась.

Стоя перед герцогом, она не поднимала глаз, уставившись в превосходно повязанный, накрахмаленный галстук.

Герцог более не говорил, не шевелился, он только ждал — дальнейшее сопротивление стало невозможным…

Снова заглянув в эти глаза, Канеда ощутила, что все прочее отошло куда-то вдаль; главное было в том, что он рядом с ней и она принадлежит ему.

Герцог смотрел и смотрел на нее… долго-долго. А потом медленно произнес, тщательно выбирая слова:

— Скажите мне правду, Канеда, что вы почувствовали, когда я целовал вас в замке; мне казалось — хоть я не смел в это поверить, — что первый прикасаюсь к вашим губам?

— Первый… и единственный, — шепнула Канеда едва слышно.

Огонек вспыхнул в глазах герцога.

— Итак, это был первый поцелуй, le premier fois… Что же он значит для вас?

— Я… я не могу рассказать об этом.

— Говорите же!

И вновь это был приказ, и, смутившись, Канеда хотела бы опустить взгляд, но теперь это было немыслимо.

Он взял ее в плен, даже не прикасаясь, и бежать было невозможно.

— Говорите! — настаивал герцог.

— У меня… нет нужных слов… вы вознесли меня в небо… Мы перестали быть… людьми. Превратились в луну, звезды и солнце… слились с Богом.

Голос ее дрогнул на последнем слове, и герцог порывистым движением прижал ее к себе.

— И после этого ты думала, что я соглашусь потерять тебя. То же самое ощущал и я, моя дорогая. Ты принадлежишь мне.

Губы его припали к ее рту, и прикосновение их словно бы отверзло небеса перед Канедой, исторгло из оков печали и уныния, не отпускавших ее после бегства из Сомака, вознося к свету, который герцог уже открывал перед ней своим поцелуем.

Губы его требовали и настаивали, он словно стремился добиться признания своей власти над ней, права собственности.

Одновременно она ощущала, что он завоевывает ее, и покорялась волшебству поцелуя; герцог был победителем, и она более не могла сопротивляться ему.

А когда он отнял свои губы, она, задыхаясь, неровным голосом выговорила:

— Я… я… люблю… тебя!

— Скажи это еще раз, — попросил герцог, — я хочу убедиться, что действительно слышу эти слова.

— Я люблю тебя… люблю тебя! — воскликнула Канеда и, не в силах справиться с полнотой чувств, уткнулась лицом ему в грудь.

Нежно обняв ее, герцог сказал:

— А я так боялся, так отчаянно боялся ошибки; но разве могли чары той ночи оказаться неправдой?

— Для меня… все было… очень реально, — пробормотала Канеда.

Прикоснувшись к ее подбородку, герцог повернул к себе ее лицо.

Она думала, что герцог снова поцелует ее, но он только смотрел, не отводя от нее глаз, и лицо его стало почти мягким и ласковым.

Она читала в его глазах любовь, о которой всегда мечтала.

— Ты прекрасна! — сказал он. — Невероятно, невозможно прекрасна! Ну как ты могла обречь меня на такие муки своим побегом?

— Я… я… испугалась.

— Вполне понятно. Но как ты могла совершить такую нелепую выходку, поставить себя в двусмысленное положение?

Кровь прихлынула к щекам Канеды, она охотно спрятала бы свое лицо на груди герцога, однако он не позволил ей этого сделать.

— Я очень, очень рассердился тогда на тебя, — сказал он без малейшего раздражения в голосе.

— Ты обещаешь, что… ни о чем не расскажешь Гарри?

— Нет. Но я хочу убедиться — как и он бы на моем месте, — что ты более не сделаешь ничего подобного.

— Значит, ты… простил меня?

— Если я успел расстроить тебя в той же степени, как расстроился сам, значит, мы квиты.

— Я чувствовала себя… такой несчастной, когда ты… не хотел смотреть на меня… не хотел говорить со мной.

— А я боялся, что безразличен тебе. И Канеда вспомнила овладевшее ею отчаяние, когда она покинула герцога.

А потом немедленно подумала о грозовом облаке над их головой: ведь герцог женат.

— Но нам, наверно… не следовало бы разговаривать в подобном тоне.

— Как это? — удивился герцог. Канеда попыталась было отыскать слова, чтобы выразить свои чувства. И тут он вновь прочитал ее мысли.

— Ну а теперь почему ты не спросишь, зачем я приехал к твоему брату?

— Я просто… не могу… представить себе причину, — пробормотала Канеда. — Возможно, тебя заинтересовали его лошади?

Подобное объяснение нельзя было исключить.

— Эти благородные животные, — с улыбкой ответил герцог, — произвели на меня известное впечатление, однако меня куда более волнует предмет, ни с чем не сравнимый, — сестра графа.

— И ты сказал это Гарри? — не веря своим ушам, спросила Канеда.

— Я считал своим долгом следовать английским обычаям и поэтому должен был сообщить ему, что надеюсь на брак с тобой.

— Мы… мы поженимся?

Канеда, не скрывая удивления, высвободилась из всевластных объятий и взглянула на герцога округлившимися глазами.

— Н-но мне говорили… и я поняла…

— Что у меня была жена. Но я уже три года свободен.

— Она умерла?

— Умерла, — тихо сказал герцог.

— Но… никто ведь не знал…

— Откуда люди могли узнать? Я ни с кем не обсуждаю свои личные дела, даже с родственниками. Первый брак принес мне одну горечь, одни страдания, и я считал, что все это касается только меня одного.

Закончив на резкой ноте, он сказал уже другим тоном:

— Я решил не вступать в новый брак. Я думал, что с меня довольно моих лошадей и Сомака, но… встретил тебя.

— Это… правда?

— По-моему, ты сама знаешь истину и не нуждаешься в моих подтверждениях.

— Я хотела, чтобы ты полюбил меня, — промолвила Канеда. — И не хочу, чтобы ты считал себя обязанным жениться из-за моего положения. В конце концов… ты предлагал мне… нечто совершенно другое.

— Ты сама виновата в этом, — сказал герцог, — но, целуя тебя, я понял, что никогда не расстанусь с тобой, и, чтобы ты не покинула меня, хотел немедленно сделать своей женой.

— Ты действительно… так считал? — Клянусь, — ответил герцог. — Но тем не менее меня до сих пор потрясает та опасность, в которую ты поставила себя таким поведением.

Канеда улыбнулась.

Все услышанное — и признание в любви, и просьба выйти за герцога — заставляло сам воздух вокруг нее искриться звездочками и звучать музыкой.

— Возможно, выходка действительно была… глупой… и ты до сих пор потрясен… По если бы я не позволила тебе целовать меня в ту ночь, там, на луне, ты никогда не понял бы, как мы любим друг друга… и то, что этот вечер нам не забыть.

— Ты пытаешься вывернуться из весьма затруднительного положения, — укорил ее герцог и тут же шагнул к ней, чтобы вновь обнять. — И когда же состоится наша свадьба? — спросил он. — Я не намерен долго ждать.

— Я еще не приняла твоего предложения! — задорно воскликнула Канеда.

— Неужели ты пытаешься отказать мне?

Губы герцога прикоснулись к ее нежной щеке, очертили контур ее губ, острого подбородка.

Она не знала, что чувствует… рот ее ждал поцелуя, но герцог уже целовал ее шею.

Канеда трепетала в его руках, взволнованная, слабая и покорная.

А потом губы его припали к ее рту, заглушая негромкий вздох, и снова Канеду охватил свет небесный, и нельзя было думать о чем-то другом: она принадлежала ему, и они были едины душой, телом и мыслью.

Когда могущество этого чуда уже казалось Канеде непереносимым, герцог проговорил, с трудом сохраняя спокойствие:

— Ну говори же, когда наша свадьба?

— Сейчас! Сию… минуту! Герцог рассмеялся, и в голосе его слышалось торжество.

— Именно это я и хотел услышать от тебя, моя драгоценная;

Он вновь привлек Канеду к себе, словно бы защищая ее от всего мира, от всего, что могло причинить ей боль.

— Я люблю тебя! Я обожаю тебя! Я поклоняюсь тебе одной! — сказал он. — Но будешь ли ты счастлива со мной — на моем краешке луны.

— Я буду счастлива с тобой… повсюду… где угодно, и особенно там — на луне, — пока мы… можем быть вдвоем.

— Не сомневайся в этом, я не вернусь во Францию без тебя — на всякий случай, чтобы ты действительно не оказалась мимолетной кометой, как говорила в день нашего знакомства. Герцог поцеловал ее в лоб.

— Б своей первой поездке во Францию ты отыскала не только меня, но и семейство матери, хотя, как сказал твой брат, уже была готова возненавидеть их.

— Я люблю их и так… жалею.

— Прежде чем отправиться в Англию, — заявил герцог, — я переговорил с управителем твоего деда и соседями-землевладельцами. Мы наметили план действий на будущее, чтобы ослабить последствия гибели лоз.

— Я так рада, так рада! — вскричала Канеда. — Что они могут сделать?

— Перейти на другие культуры, — объяснил герцог. — Земли у них хорошие, и они могут собирать последовательно несколько урожаев, не так, как в других областях. Можно выращивать табак, клубнику, да и цены на трюфели — истинную роскошь Франции — постоянно растут.

Канеда возликовала.

— Если у де Бантомов все это получится, значит, положение их улучшится и они перестанут оплакивать потерю виноградников.

— Для этого потребуются усердный труд и воображение, — заметил герцог. — Однако твой дядя Рене, с которым ты еще не знакома, готов на любые труды — как и Арман, когда утихомирится.

Канеда негромко вздохнула.

— Ты такой умный, — сказала она. — Раз ты поможешь им, я знаю, все будет в порядке.

— Мы будем вместе помогать им. Да, моя драгоценная, моя маленькая и любимая, мы все будем делать вместе… даже учить своих лошадей.

— А мне казалось, что в школу теперь меня не пустят, — поддразнила его Канеда.

— Конечно, во время занятий молодых офицеров тебе незачем там бывать, — сказал герцог. — И не только потому, что твое присутствие будет отвлекать их; учти — у тебя будет очень ревнивый муж. — Потом низким голосом добавил: — И помни, если я замечу, что ты строишь глазки какому-нибудь мужчине, то немедленно и навсегда запру тебя в подземелье так, чтобы ты, моя обожаемая, никогда не надела снова свою розовую амазонку.

Канеда рассмеялась.

— Я хотела привлечь твое внимание.

— И преуспела в этом, однако другим я не предоставлю и малейшей возможности.

Канеда, чуть улыбаясь, смотрела на герцога.

— Конечно, я обезумел… променять весь мой покой и распорядок на тебя! Я прекрасно понимаю, какие мучения мне предстоят.

— Но ты… не обязан… жениться на мне.

— Надеюсь, ты не предлагаешь иного варианта взаимоотношений?

Покраснев, Канеда немедленно ответила:

— Нет, конечно же, нет! Я только хотела сказать, что ты свободен; если хочешь… возвращайся в Сомак и… оставь меня здесь.

— И как ты себя тогда будешь чувствовать? Словно бы в испуге, Канеда схватила герцога за руку.

— Я не перенесу нового горя. Я люблю тебя, люблю! Пожалуйста, не… покидай меня!

— Я никогда этого не сделаю, — пообещал герцог. — Ты — моя, ныне и навсегда, и, нахальная моя девица, луна станет для тебя навеки тюрьмой.

— Я никогда не захочу бежать из нее, — попыталась было сказать Канеда, но его губы уже припали к ее рту; и она помнила только о том, что ее ждут краешек луны, объятия герцога и исполнение желаний.

Примечание

1

Ирландия

2

Лондонский музыкальный театр

3

Мюзик-холл

4

Расположен близ Оксфорда, построен для герцога Мальборо в память его победы при Блейпхеме в 1704 г. во время войны за Испанское наследство

5

скачки с препятствиями

6

Большая площадь в центре Лондона, где теперь располагаются особняки дипломатических представительств

7

моя дорогая (фр)

8

Боже мой! (фр.)

9

разновидность тли

10

старшиной

11

Месье герцог (фр.)

12

Аллея для верховой езды в лондонском Гайд-парке. Буквально: гнилая дорога, искаженное французское Rue de roi — королевская дорога

13

Здесь: вызывающим (фр.)

14

Здравствуйте, месье герцог (фр.)

15

Любовь способна низкое прощать \\И в доблести пороки превращать \\И не глазами — сердцем выбирает. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

16

…Способна ль ты надеть наряд монашки… \\Всю жизнь прожить монахиней бесплодной \\И грустно петь луне холодной гимны?\\Стократ блажен, кто кровь свою смиряет, \\ Чтоб на земле путь девственный свершить; \\Но роза, в благовонье растворяясь, \\Счастливей той, что на кусте невинном \\Цветет, живет, умрет — все одинокой! Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

17

Всегда (фр.)

18

Удачи (фр.)

19

подруга (фр.)

20

Одна из главных торговых улиц Лондона, знаменитая своими фешенебельными магазинами

21

Двойным смыслом (фр.)

22

граф и графиня (фр.)

23

Очарован, мадам! (фр.)

Content

Барбара Картленд
Любовь на краешке луны

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечание