Барбара Картленд

Тщетная предосторожность

Глава первая

— Я передумала. Я не продаю усадьбу.

Адвокат поглядел на нее удивленно. В темных глазах Роберта Шелфорда мелькнули недоумение и легкая насмешка.

Да, Синтия и сама понимала, что ведет себя глупо. Придется, конечно, продать. Ничего не поделаешь. А сказанное только что вырвалось против воли, и она не сумела бы объяснить, почему. Презирая себя за слабость, Синтия поспешно добавила, не дав мистеру Далласу сказать ни слова:

— Во всяком случае, мне нужно время, я хочу снова все обдумать.

— Не поздно ли, мисс Морроу? — раздраженно заметил адвокат, но его снова перебили, на этот раз Роберт Шелфорд.

— Легко понять мисс Морроу, кому же захочется продавать «Березы»? — проговорил он тихо. — Я сам мечтаю об этой усадьбе и представляю себе чувства хозяйки — трудно расставаться с таким прекрасным домом.

Синтия бросила на нею быстрый взгляд. Вместо благодарности за поддержку она испытала раздражение. Почему, спрашивала она себя, он зарится на «Березы»? И вообще надумал их приобрести? «Березы» принадлежат ей и только ей… Она с вызовом посмотрела на посетителей, словно защищая от них свое владение, но испытывала при этом лишь безнадежную опустошенность и отчаяние. Какой толк от проволочек? «Березы» неизбежно перейдут в чужие руки. Если не к Роберту Шелфорду, то к кому-то еще, кто вовсе не станет здесь жить, а просто купит земельное владение и начнет строительство или затеет что-нибудь столь же ужасное.

Но Синтия сознавала, почему у нее вырвалась фраза, нарушившая спокойную обстановку деловой беседы: она была не в силах стерпеть, что Роберт Шелфорд вознамерился сделать «Березы» своим домом. Ей казалось, будто кто-то, кто бесконечно дорог ей, готов оставить ее ради другой — только с горечью подобной утраты можно было сравнить ее муку и отчаяние.

— К чему борьба? Для чего растравлять рану, отчаиваться еще горше? Придется продать «Березы». Месяц назад выяснилось, в каком хаосе остались дела отца. Уже тогда Синтия понимала: все потеряно, — но с особой силой ощутила свою потерю в это утро, приехав пораньше из Лондона взглянуть в последний раз на родное гнездо, прежде чем будет подписан договор и ее владение перейдет к другому.

— Вам повезло, мисс Морроу, — сказал ей адвокат, известив о положении дел. — Крупно повезло! Мистер Шелфорд обратился в нашу контору после того, как узнал, будучи за границей, о предстоящей продаже «Берез». Он и раньше, как выяснилось, интересовался возможностью приобретения вашей усадьбы. В общем, было ясно: он действительно намерен ее купить, и я понял, какая это удача для нас, мисс Морроу. Мы всегда пеклись о вашем благополучии, и мои коллеги, и я были крайне огорчены… как бы это сказать… одним словом, некоторой расточительностью вашего батюшки. Мы полагали, что сделаем благое дело, а вы сэкономите на комиссионных агенту по сделкам с недвижимостью.

— Спасибо, мистер Даллас, — поблагодарила Синтия с должной вежливостью, но сердце у нее разрывалось от боли.

Она совершает кощунство! Она чувствовала, что предает и себя, и семейную традицию… Но какое, впрочем, это имеет значение? Ничто теперь не имеет значения. С тех пор как Питер и она…

JHHTHH старалась не думать о Питере, о «Березах», однако неумолимо приближался день, когда надо поехать в усадьбу, проверить там все и проститься с родным гнездом.

Поначалу она тешила себя мыслью, что все дела можно уладить в Лондоне, но в глубине души знала — это просто-напросто трусость, попытка уклониться от неизбежного. Когда пытаешься уйти от собственных мыслей, рано или поздно они настигают тебя. Синтии это было хорошо известно. И все же она откладывала поездку до самого последнего дня. Адвокат подтолкнул ее к окончательному решению:

— Мистер Шелфорд хочет видеть вас, у него есть к вам вопросы. По-моему, разумнее встретиться с ним лично. Прежде всего, конечно, решить, кому из слуг положена пенсия. А еще он хочет знать историю дома. Никто не сможет рассказать ему лучше, чем вы.

Ничего не поделаешь. Встреча с Робертом Шелфордом неизбежна; придется говорить с ним — с человеком, который, по сути, отнимает единственное, что было ей в жизни опорой, что она по-настоящему любила… кроме Питера.

Но и Питер, и «Березы» неотделимы друг от друга, как части единого целого. Она снова почувствовала это, выйдя через калитку в такую знакомую аллею, где под сенью могучих дубов был подъезд к парадному входу.

Все эти три года за границей «Березы» снились ей чуть ли не каждую ночь. Даже если плохо спалось и подушка была мокрой от слез, пролитых из-за Питера. «Как смогу я опять жить там, если его не будет рядом?» — спрашивала она себя в те дни.

А сны все снились — лебеди, гордо плывущие по серебряной глади озера, величественная лестница с геральдическими леопардами на стойках перил, нежный аромат бельевых шкафов, торжественная роскошь банкетного зала, картинная галерея, где портреты чопорных предков немного заносчиво взирали на них с Питером из своего временного далека.

Часто они танцевали вдвоем.

— Люблю обнимать тебя, — сказал он однажды. — И невыносимо представить, что ты можешь танцевать с другими. — Голос его звучал ревниво. — Не смей, не позволю, ты принадлежишь мне!

Сияющая, счастливая Синтия подняла на него глаза и прошептала еле слышно:

— Тебе одному…

— Как странно, необычно — мы так давно знаем друг друга и никогда не думали: ведь нас связывает любовь!..

— Быть может, она жила у нас в сердце.

Синтия чуть-чуть отстранилась, подняла голову и, наморщив лоб, посмотрела на него.

— Наверное, юнцы вообще не осознают этого чувства, — сказал он серьезно.

Синтия рассмеялась.

— Мы и сейчас не старики. Дай подумать, тебе в следующем месяце — двадцать один, а мне в январе — девятнадцать.

— Достаточно взрослые, можем сами принимать решения! — воскликнул юноша пылко и уверенно.

— Конечно. — Синтия придвинулась к нему ближе. — И вообще, что они понимают? Каркают, причитают, попрекают кровным родством. Что мы можем поделать, если мы двоюродные, но любим друг друга?

— Забудь об этих глупцах!

По радио зазвучала быстрая музыка, они снова закружились в танце, тесно прильнув друг к другу, словно слившись в одно целое, бросая вызов всему миру, — юные, полные жизни и любви.

Ах, Питер, Питер!.. Думая о «Березах», как же не думать о нем? И воспоминания нахлынули потоком, словно ушедшее вернулось.

Вот Питер будит ее ранним осенним утром, и они отправляются поглядеть охоту на лисиц.

Вот он безутешно плачет — любимый пес попал под машину.

Вот он приезжает на школьные каникулы и высокомерно заявляет, что Ходжсон-старший терпеть не может девчонок. И это так обидно! Усевшись на подоконник в библиотеке, Синтия горько плачет в одиночестве…

Этот широкий подоконник, выложенный подушками, связан и с другими минутами, полными нежности и любви.

Вот здесь, за старинными вышитыми портьерами, Питер — ему недавно исполнился двадцать один год — просит ее выйти за него замуж. Опустив в застенчивости глаза, он перебирает ее пальцы, шепчет, как мечтает жениться на ней. И она слушает, не дыша, полная немыслимого счастья.

Ах, Питер!.. Питер!.. Разве нужно просить согласия, с нетерпением ждать ответа! Ведь она всегда любила его, с детства, с того самого дня, когда Питера взяли к ним на воспитание после смерти его родителей.

Наконец он взглянул на нее и увидел на ее лице все, что хотел узнать.

— Моя любимая… — еле слышно вымолвил он.

И они целовались в первый раз — быстро, жадно, неумело. Пугающая, невыразимая страсть!..

Питер! Каждый камень, кирпич, каждый уголок дома повторял его имя. Избавится ли она когда-нибудь от тоски и одиночества? И надо ли пытаться? Бессмысленно.

Всю войну и потом в ней жила надежда побороть страдание. После Дня победы Синтия перевелась в военный госпиталь в Индию. Там с головой ушла в работу, всегда брала на себя самые тяжелые обязанности, но постепенно, к великому огорчению, поняла, что ей не по плечу чрезмерная нагрузка. Она попросту надорвалась. В результате — демобилизация и возвращение в Англию — навсегда. Ее ждала жизнь в усадьбе в полном одиночестве! Но где еще могла Синтия найти приют, как не в «Березах»? Надо вновь обрести силы и здоровье, а где это сделать, если не под родным кровом.

Отца больше нет, однако смерть его значила для нее так мало, что в глубине души ей было стыдно за свое полное безразличие к этой утрате. Полковник Морроу всегда был в жизни дочери лишь строгим наставником, облеченным какой-то неведомой властью. Это он не дал сбыться ее заветной мечте: расстроил их свадьбу, убедив Питера, когда разразилась война, что теперь не время для женитьбы. Отцу нет прощения, казалось тогда Синтии. Теперь и обиды на него не осталось. Он жил в ее памяти, как полузабытая тень.

Мать, наверно, поняла бы. Будь она жива, все могло обернуться по-иному, но матери не стало, прежде чем дочь успела посвятить ее в свои с Питером планы.

Задолго до смерти матери Синтия осознала: отец ей чужой навсегда. И судьба у нее такая же, как у Питера, тот — сирота, и она словно прозябала в сиротстве, тем более что отец страстно мечтал о сыне и не простил дочери крушения своей мечты. А мать так долго и тяжело болела — чем могла она помочь? Лишь ласковыми, участливыми словами.

Оставался только Питер, никого больше у нее не было. Он заменил всех — отца, мать, братьев и сестер. А потом стал ее возлюбленным.

Его добрая улыбка, взгляд, утешение и забота; их детские игры, где жили рядом выдумка и действительность… И после — любовь… Синтия познала его объятия, нежные прикосновения рук, пылкие поцелуи…

О, Питер, Питер!.. Неужели прошлое так и не отпустит, настойчиво преследуя даже теперь, по прошествии восьми лет?

— Легко понять мисс Морроу, если она не пожелает расстаться с «Березами»…

Эти слова вызвали у Синтии негодование. Где ему понять ее чувства? Самодовольный рыжеволосый красавец, для которого жизнь, похоже, — веселая шутка.

Лишь только радостно-говорливый мистер Даллас и его клиент появились на террасе, Шелфорд уже держался так, будто он здесь новый хозяин. Когда он увидел Синтию, глаза у него насмешливо блеснули, и Синтия испытала странное тяжелое чувство, похожее на ненависть.

Да, она сразу же возненавидела Роберта Шелфорда, в особенности когда он стал восхищаться усадьбой и сказал, что мечтает ее купить. Не помогло и его обещание восстановить здесь все в былой красе.

Откуда ему знать, как все было? Пусть даже на клумбах выполют сорняки, подстригут газоны и они снова станут зеленым бархатом, пусть приведут в порядок аллеи, искореженные гусеницами танков и колесами тяжелых грузовиков — Шелфорду не понять души этого места.

Верно, дом в запустении, камины разрушены, стены облупились, ступени лестниц продавлены, окна выбиты, но даже так «Березы» все равно сохранили свое очарование, и было невыносимо, что чужой человек, покупающий просто жилье, загородный дом, рассуждает о том, как вернуть былую красоту ее усадьбе.

Поэтому Синтия и высказала, помимо воли, то, что рвалось из сердца, когда пришло время ставить подпись на бумагах, и в смущении от собственного поступка быстро встала и отошла к окну. У нее возникло непреодолимое желание расторгнуть сделку, хотя она и понимала, что это глупо.

В гостиной воцарилась тишина, — видимо, Шелфорд сделал адвокату знак воздержаться на время от дальнейшего разговора.

Мистер Даллас, известный говорун, не преминул бы, конечно, продолжить свои попытки урезонить ее, убедить согласиться для собственного же блага, а Роберт Шелфорд жестом или взглядом остановил его. На каком, собственно, основании? Даллас хочет привести свои доводы — пусть. Она резко обернулась.

— Я все обдумала, — заявила она твердо. — «Березы» я продам, но виллу «Дауэр-Хаус» оставляю за собой, буду в ней жить.

Адвокат вздохнул и, видимо, начал прикидывать в уме, какую часть всей суммы за усадьбу может составить стоимость виллы.

Роберт Шелфорд лишь улыбнулся. Он сидел, удобно откинувшись на спинку кресла, сохраняя полное спокойствие.

— Я согласен, — сказал он. — Даллас, не затрудняйтесь подсчетами, это новое условие не меняет моих намерений.

— Как так?

Даллас изумленно поглядел на него.

— Очень просто, — пояснил Роберт Шелфорд. — Я хочу купить всю усадьбу «Березы». Но, если мисс Морроу хочет оставить в своем владении виллу «Дауэр-Хаус», я не возражаю. На общую сумму это не повлияет.

— Ваше предложение нелепо! — воскликнула Синтия. Она вернулась к столу и села на свое место. — Я не нуждаюсь в благотворительности, мистер Шелфорд.

— При чем здесь благотворительность? Вилла очаровательна, но это маленькая часть усадьбы. А я покупаю «Березы» целиком, именно все владение представляет для меня интерес. Мистеру Далласу нет необходимости вносить изменения в документы, давайте их подпишем, как есть. И далее, мисс Морроу, с вашего позволения я без предварительных условий предлагаю вам в дар виллу и сад, называемые «Дауэр-Хаус».

— Но с какой стати? — Их взгляды встретились. На миг Синтии показалось, будто насмешка в его глазах сменилась каким-то иным выражением. Он молчал, но она была в смятении. — Я не могу принять подобный дар, это благотворительность, — тихо повторила она с глупым упорством.

— Я не рассчитывал на виллу и не прошу ее, — был ответ. — Вы отдаете мне «Березы». Вот и все.

Да, «Березы», вот и все. Синтию передернуло от этих слов. Однако Шелфорд прав. Разве имеет значение, какая часть будет принадлежать ей, если он становится владельцем всей усадьбы? Сделав над собой усилие, Синтия обратилась к адвокату:

— Вы полагаете, мистер Даллас, такое предложение реально?

— Мистер Шелфорд проявил истинную щедрость, истинную, — сказал адвокат после некоторого молчания. — И я убежден, мисс Морроу, — поскольку моя фирма представляет в этом деле ваши интересы, коллеги мои сочли бы необходимым выразить благодарность от вашего имени.

Упрек за дурные манеры, скрытый в этой фразе, позабавил Синтию. Что ж, какая разница?

Вилла находится по другую сторону парка. Если она будет там жить, вряд ли ей придется часто видеть Шелфорда. Если она будет там жить…

Она сознавала, что сама не уверена в правильности своего решения, но тут неожиданная твердость, внутренняя сила, которая так часто выручала ее раньше, пришли ей на помощь. Нужно сделать необходимый шаг. Перед ней единственная надежда обрести покой. Слишком долго пыталась она уйти от себя, позволила себе жить прошлым, во власти призраков, не смея поглядеть правде в глаза. Настал решающий момент. Время брать себя в руки, а иначе можно вообще лишиться рассудка.

Роберт Шелфорд заставил ее сделать выбор. Пусть же вилла станет ее домом. Там, в тиши и покое, она, как феникс, поднимется из пепла своей юности. Взглянув на него, Синтия поняла, что он пристально за ней наблюдает: ждет чего-то. Он сидел неподвижно, и тем не менее от него веяло животворной силой. Никогда еще не встречала она человека, исполненного такой неукротимой энергии. Это выражалось во всем. И тем не менее из них троих лишь он сохранял спокойствие и невозмутимость. Он терпеливо ждал ответа.

— Благодарю вас, мистер Шелфорд, — тихо проговорила она. — Я принимаю ваш дар. Надеюсь, вам не придется раскаяться в своей щедрости.

— С чего бы? — отозвался Роберт Шелфорд. — Но у меня есть одна просьба. Не продадите ли вы мебель? Мне известно, она хранится в конюшне. Хорошо бы реставрировать главный жилой дом и расставить мебель, все там устроить, как до войны.

Устроить все, как до войны! Синтия чуть не рассмеялась ему в лицо. Какой неоправданный оптимизм! Какая нелепая фантазия! Но она сдержалась и сказала спокойно:

— Буду чрезвычайна рада, если вы возьмете мебель. Правда, многое, наверно, пришло в негодное состояние. Однако перечень имеется. Он у мистера Далласа, и все цены обозначены. Когда дом реквизировали под военные нужды, вещи перенесли в конюшню. Кроме картин. Их поместили в банк, и я не хотела бы с ними расставаться.

— Безусловно, я понимаю.

Адвокат не стал терять времени.

— Вот перечень, мистер Шелфорд. Цена указана на каждый предмет. Я, собственно, и предполагал, что при продаже усадьбы мисс Морроу…

Синтия отвлеклась и села поудобнее в кресле. Сон это или явь? Ей много снилось за последние годы. Неужели от нее уходит принадлежащее ей по праву рождения? После подписания этих бумаг изменится все ее будущее.

Она еще не бывала на вилле после смерти бабушки. Бабушка со стороны отца дожила до восьмидесяти лет. Старая дама славилась умением на всех наводить страх, весьма гордилась своим происхождением и знала историю «Берез» в мельчайших подробностях.

— Семейство Морроу живет в «Березах» вот уже пять столетий, — сообщила она Синтии, когда та видела ее в последний раз, — а теперь наш род закончится.

Не закончится, — возразила Синтия. — Я выхожу замуж за Питера, бабушка. Помните, мы вам говорили? А ведь Питер тоже из рода Морроу.

Старуха не поняла — так, по крайней мере, подумала тогда Синтия. Но кто знает, быть может, она, словно ясновидящая, предчувствовала, что их роду пришел конец…

— Подпишите вот это, пожалуйста, мисс Морроу.

Адвокат пододвинул к ней бумаги. Она, не читая, ставила свое имя — Синтия Морроу — на всех подряд документах. Затем поднялась из-за стола.

— Если вы возвращаетесь в Лондон, разрешите вас отвезти?

— Нет, нет, спасибо, — поспешно отказалась она. — Мне нужно со многими повидаться. Я поеду позже.

Роберт Шелфорд и Синтия обменялись рукопожатием. Какая сильная рука и теплая ладонь! И снова глубокая неприязнь, внутренний протест поднялись в ее душе. Слишком много в этом человеке могучей жизненной силы. И необычная внешность к тому же — рыжие волосы и темные глаза… Не похож на англичанина либо же просто выглядит не так, как другие…

«Нет у меня доверия к красавчикам», — подумала про себя Синтия и резко отняла руку. Смущала ее, однако, не внешность этого человека, а нечто иное в нем: притягательное и в то же время вселяющее беспокойство.

— Надеюсь, вы будете обращаться ко мне, если понадобится, — предложил Роберт Шелфорд.

Синтия удивленно посмотрела на него и вдруг вспомнила: он теперь хозяин, владелец «Берез».

— Вряд ли я стану беспокоить вас, мистер Шелфорд. Она обернулась к адвокату: — До свидания, мистер Даллас. Я вернусь в Лондон к вечеру, если понадобится, вы можете связаться со мной.

Роберт Шелфорд открыл перед ней дверь. Она старалась не смотреть на него, но невольно подняла взгляд. Улыбается! Ей опять почудилась насмешка в темных глазах.

«Этот человек, похоже, упивается тем, что происходит», — в раздражении и гневе подумала она и, переступив порог, вышла на залитую солнцем лужайку.

Было очень тепло. Неспешно Синтия направилась вдоль по дорожке, миновала коттедж, где прежде жил управляющий, и остановилась в задумчивости. Направо — широкая аллея к главному дому, налево — узкий проезд, в конце его — вилла, и, решившись наконец, Синтия быстро зашагала по узкой дороге, стараясь отогнать мысль, что позади нее остался дом, в котором ей больше никогда не жить, и что, покинув родное гнездо, она наконец и с Питером простилась навсегда.

— Нужно действовать разумно, — уговаривала она себя, прекрасно при этом сознавая, что разумной ее никак не назовешь.

Утром по дороге из Лондона в «Березы» она предполагала завершить все дела, связанные с продажей, снять квартиру или дом, отдохнуть, набраться сил, снова подыскать работу.

Она не мыслила будущего без дела, без серьезного занятия, но какие дела и занятия ждут ее в «Дауэр-Хаусе»? Какие, что?

И, вопреки смыслу, она вдруг стала винить в случившемся Роберта Шелфорда. Конечно, он виноват, как ни посмотри, из-за него она обречена жить в «Березах», снова жить воспоминаниями о прошлом. Здесь от этого никуда не деться.

«Нет, ни за что здесь не останусь», — повторяла про себя Синтия, но все же что-то толкало ее вперед, хотелось взглянуть на виллу.

Сзади послышался звук подъезжающего автомобиля. Синтия остановилась, инстинктивно отступила к живой изгороди.

Мимо пронесся зеленый «Роллс-Ройс». Роберт Шелфорд, сидя за рулем, приподнял шляпу. Синтии показалось на миг, что в глазах его все та же усмешка. Машина скрылась из виду, оставив после себя облачко пыли, а Синтию вновь охватило чувство безнадежности, переходящее в гнев.

«Ненавижу его, ненавижу!..» — твердила она про себя.

Глава вторая

Синтия открыла глаза, просыпаясь.

Солнечные лучи, проникавшие сквозь ромбовидные стекла окна в старинной решетчатой раме, согревали лицо. Она чувствовала странную усталость. Впрочем, это не было похоже на глубокое изнеможение, болезненное утомление, которое не оставляло ее последние несколько месяцев.

Ночами она лежала без сна, во власти мрачных дум или в тревожном полузабытье, и ее преследовали мучительные видения, где действительное переплеталось с невероятным. Иногда усталость была непереносимой, и часто ей хотелось умереть, чтобы избавиться от тяжкого бремени своего тела.

А здесь, на старой вилле, она прекрасно засыпала, едва голова касалась подушки, и спала до тех пор, пока Грейс не разбудит поутру.

Какое счастье, что с ней Грейс и Роза! Совсем уже старые, они всегда находились тут в услужении.

Сначала Синтия их даже побаивалась. Вдобавок, когда она поселилась на новом месте, пришлось сообщить служанкам (и это была одна из нелегких минут ее жизни), что она не сможет оставить их у себя обеих. Старушки слушали серьезно, сложив на коленях узловатые, натруженные долгими годами работы руки.

— Вы хотите нанять кого помоложе, мисс? — спросила через некоторое время Грейс: она всегда брала на себя переговоры, ведь Роза была двумя годами младше.

— О, разумеется, нет, ни в коем случае! — воскликнула Синтия. — Упаси бог! Конечно, мне хочется, чтобы вы остались, я от всей души просила бы вас обеих служить у меня, но скажу вам со всей откровенностью — я просто не могу себе этого позволить. Видите ли, отец сделал много долгов, и большая часть денег от продажи «Берез» уйдет на их покрытие. Кое-что достанется и мне, но совсем мало. Со временем я приищу работу, доход мой увеличится, но сейчас доктор велит отдохнуть, и он, наверно, прав. Я безумно устала!..

Голос ее прервался. Она и в самом деле была так измучена, что у нее ни на что уже не было сил — даже на то, чтобы принять необходимые решения, если они расстраивали или тревожили ее.

Во взгляде Грейс выразилось сочувствие и глубокое понимание. Она посмотрела на Розу, затем, помолчав, проговорила:

— Мы с Розой хотели бы и дальше здесь служить, мисс. Как нам теперь жить порознь? И тут вроде наш дом, вы уж простите, коли не так сказала. Платите нам, сколько сможете, и мы вдвоем управимся. А хозяйство вести — это Роза умеет. Она на все руки мастерица, увидите сами, и кухарки такой нынче не сыщешь. И бережливая: у Розы ни один кусочек не пропадет. Ваша бабушка, мисс, она денежки на ветер не бросала и Розу к тому приучила.

— Если вы обе останетесь у меня, — сказала Синтия дрогнувшим голосом, — я вам буду век благодарна.

Она стояла, глядя на старых служанок, и вдруг порывисто протянула к ним руки.

— Втроем мы справимся с любыми трудностями, — проговорила она. — Вместе не пропадем.

В последующие недели Синтия поняла, что до той поры, как она поселилась на старой вилле, ей был неведом истинно заботливый уход. Грейс присматривала за ней, ухаживала, баловала, а Роза сбивала гоголь-моголь, стряпала лакомые блюда со свежими сливками, выторговывала у мясника лучшие куски, пока Синтия не взмолилась, что так, пожалуй, она растолстеет до безобразия. Роза подняла ее на смех, но Синтия видела в зеркале — тени под глазами еле заметны, и глубокие впадины у ключиц исчезают.

Когда-то она была недурна собой. Питер сказал ей однажды:

— Я в жизни не видел никого красивее тебя. Иногда я боюсь тебя коснуться — ты так прекрасна.

— Прекрасна, потому что ты любишь меня, — ответила она тогда.

Что бы подумал он, увидев ее сейчас? Ей стало стыдно за свои неприбранные, тусклые волосы, бледность, исхудалое лицо. Но все же сейчас она выглядит лучше, чем еще месяц назад. И, главное, хоть это ровно ничего не значит, она все еще сохранила женскую привлекательность.

Как же тепло на солнце! Через открытое окно в саду слышалось нежное воркование голубей, перелетавших с ветки на ветку. В комнату проник аромат кустов жимолости, растущей у веранды, и благоухание резеды с клумбы, где росли душистые цветы и травы.

Она услышала, как позади с легким скрипом открылась дверь.

— Простите, мисс, за беспокойство, — сказала Грейс виновато, — только вот зашел Джо Роджерс, он на станцию едет за вашей гостьей.

Спрашивает, как даму эту зовут. А то вдруг ошибется или прозевает ее.

— Да, да, конечно. Скажите ему, что ее имя — миссис Иствуд. Невысокая красивая блондинка. Он ее узнает, не ошибется.

— Ну, я так Джо и скажу, мисс, и я приготовила южную комнату.

— Прекрасно, Грейс. Ей там будет удобно, и ванная рядом.

— И я про то же подумала, мисс.

Грейс удалилась, а Синтия поудобнее устроилась в кресле. Зачем все-таки она пригласила Сару Иствуд? Лучше быть одной, постепенно набираться сил в уюте и покое, куда не вторгается внешний мир.

Сара принадлежала именно к этому миру, и, конечно, приглашать ее было ошибкой, но как можно поступить иначе? Жаль бедняжку! С той самой минуты, как они впервые увидели друг друга, Синтия прониклась к ней состраданием.

Ей ясно вспомнился грязный захолустный полустанок в Индии. Поезд остановился ненадолго, и Синтия вышла на перрон размять ноги и подышать воздухом. Она находилась в пути уже сутки, перевозила пациента в один из северных штатов, в горы, в больницу для выздоравливающих. Короче, возвращалась усталая, неприбранная, неопрятная… И тут увидела впервые Сару, красивую, умело подкрашенную, разодетую в пух и прах, в наглаженном белом платье, в модной широкополой шляпе.

Синтия глядела на нее с интересом, испытывая легкую досаду от того, что другие могут выглядеть так элегантно, словно на них ничуть не действует одуряющая жара. Она посмотрела на спутников шикарной дамы. Красивого индийского принца узнала сразу: его фотографии часто встречались в светской хронике. Второй был англичанин, чисто выбритый, привлекательный. Наблюдая за этой маленькой группой, Синтия сразу уловила, что именно англичанин — объект интереса Сары, хотя сам он давно потерял к шикарной даме всякий интерес. Это было заметно по тем беспокойным взглядам, которые Сара бросала на него, по тому, как быстро и порывисто касалась его руки, пытаясь завладеть его вниманием, как безнадежно поглядывала на ожидающий поезд.

Полустанок заполнили пассажиры. На мгновение оба кавалера, поспешив к кому-то из прибывших, о Саре забыли, но англичанин, впрочем, тут же вернулся, с трудом протиснувшись сквозь толпу.

— Нужно найти ваш вагон, — сказал он Саре.

Они двинулись вдоль раскаленного белого перрона и остановились рядом с Синтией.

Джентльмен посмотрел на билет, который держал в руке.

— Да, это ваш вагон. Надеюсь, место удобное. Подбежали носильщики с бесчисленными чемоданами, внесли их в купе.

— Вы напишете мне, Ральф, обещаете?

Сара говорила тихо, но ее слова донеслись до Синтии.

— Непременно!

Тон был притворно-ласковый.

— И не забудете меня?

— Что за глупости, Сара!

— А вам не подвернется случай приехать в Калькутту? Я… я вовсе не спешу домой.

— Вряд ли, дорогая. Я нужен здесь принцу, вы сами знаете.

Он посмотрел туда, где принц стоял в окружении приехавших знакомых. Вдруг все они громко рассмеялись. Синтия видела по его лицу, что англичанину не терпится присоединиться к веселой компании, и Сара ему надоела смертельно.

— Поезд вот-вот отправится, вам лучше войти в вагон.

— До свидания, Ральф.

В словах прощания звучали страдальческие нотки. Она подняла лицо, и молодой человек, сняв шляпу, нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— До свидания, дорогая. Счастливого пути.

Не ответив, она поднялась в вагон и встала у окна.

— Вот вы и уезжаете, — ответил он с удовлетворением. — До свидания, Сара, до свидания.

Она молчала, глядя в окно, одной рукой слабо помахала ему, другую стиснула так, что побелели суставы, — видно, ей трудно было справиться с обуревавшими ее чувствами.

Поезд тронулся с обычным грохотом и лязгом. Сара долго еще оставалась у окна, потом наконец села на свое место напротив Синтии и закрыла лицо руками.

Она сначала молча плакала, потом, не выдержав, разрыдалась. Постепенно бурные рыдания стихли. Наверно, она выплакала свое отчаяние и по временам лишь судорожно вздыхала. Отняв руки от лица, она потянулась к сумке за носовым платком. Синтия достала свой, большой, белый, чистый, какой положен медсестре в форме, и участливо предложила:

— Возьмите, пожалуйста.

Сара вытерла глаза, сняла шляпу и бросила ее на свободное сиденье рядом.

— Я веду себя глупо, — прошептала она.

Синтия, глядя на нее, поняла, что попутчица старше, чем показалось ей сначала. Золотистые волосы были крашеные, ресницы слиплись, тушь расплылась. Сгорбившаяся, заплаканная, она выглядела на все тридцать пять.

Сара вытерла слезу и достала пудреницу.

— Извините.

Голос был с приятной хрипотцой, и в ее улыбке девушке показалось что-то простодушное. Синтия сразу почувствовала к ней расположение.

— Мне жаль вас от души, — призналась Синтия.

Сара вздохнула.

— Еще бы не жаль. Я лишилась единственного, что скрашивает жизнь: потеряла любимого человека.

— Как я вам сочувствую, — сказала Синтия снова.

Она не знала, какие слова говорят в подобных случаях.

— Я, наверно, сама во всем виновата, — доверчиво призналась Сара. — Цыплят по осени считают, а я сразу решила, что он навсегда полюбил меня, и сама по уши влюбилась. Что ж, надо было помнить — ничто так не надоедает мужчине, как любовь — святая, истинная любовь: она им претит.

— Ну, не всем же, — возразила Синтия.

Сара красила губы ярко-красной помадой.

Наложив густой слой, она взглянула на собеседницу:

— Скажите, дорогая, какой мужчина станет бегать за легкой добычей? Разве они ценят то, что само дается в руки — или усаживается на колени, как в моем случае? Если хотите завлечь того, кто понравился, убегайте побыстрей, пусть ловит.

Она вдруг засмеялась:

— Моя беда в том, что я отлично все это знаю, но поступаю совсем наоборот, когда дело касается меня самой. Вы когда-нибудь любили?

Она задала вопрос, чтобы продолжить разговор, но Синтия почему-то решила ответить со всей откровенностью:

— Да.

— Тогда вы поймете, — заметила Сара. — А может быть, и нет. Когда я влюблена, чувство захватывает меня полностью, ничего не могу с собой поделать. Я загоняю беднягу в угол и не даю ему вздохнуть. Я понимаю, ему нужен время от времени глоток свежего воздуха, иначе в приступе клаустрофобии он попросту от меня сбежит… Но, думаете, это на меня действует? Ничего подобного. И вечно одно и то лее. Темперамент такой, натура, будь она неладна!

Сара между тем привела себя в порядок, убрала пудреницу и губную помаду в сумку и поглядела на Синтию.

— Если любишь кого-то, нужно сразу его оженить, — посоветовала она. — Пока не успела ему надоесть. Пропустишь время — потеряешь своего любезного. Как я Ральфа…

Лицо у нее дрогнуло, и глаза снова наполнились слезами.

— Веду себя, как последняя дура! — сказала она сердито. — Ничего не могу поделать. Конечно, пройдет время, я его забуду, но никого уже так не полюблю. Он неотразим.

Сара, не умолкая, рассказывала про Ральфа всю дорогу.

Синтия понимала, что спутнице станет легче, если ей удастся излить кому-то душу, и вдобавок, против воли, любовная история вызывала интерес, но не из-за Ральфа (было ясно, что это просто избалованный молодой эгоист), а из-за несчастной Сары, в которой, несмотря на вульгарность, чувствовалась широкая, открытая натура.

Синтия подумала с грустью, что Саре, конечно, не избежать и в дальнейшем любовных трагедий — слишком эмоционально она следует первому порыву, стремится обрести желаемое любой ценой.

Живая, полная душевных сил, с соблазнительной фигурой, Сара не блистала умом, но в ней, несомненно, было обаяние.

— А что случилось с вашим супругом, — задала вопрос Синтия, когда женщина мимоходом сообщила, что была одно время замужем.

— Муж меня давным-давно бросил, — ответила Сара. — Он был американец, очаровательный повеса. Целых полгода длилось наше счастье, а потом я ему смертельно надоела. Наверно, если бы мы сумели избежать разрыва, все бы наладилось. Я любила его. Мне хотелось прочной семьи, детей. Бенни такой мечты вовсе не лелеял, да и, по правде говоря, я его безумно ревновала. Устраивала сцены, а сцены никто не терпит. И он от меня ушел. Его адвокаты обеспечили мне отличное содержание с условием, что я оставлю Бенни в покое. Я возвратилась в Европу и с тех пор брожу вот так по свету…

«Брожу по свету — вернее не скажешь», — подумала Синтия, слушая откровения Сары.

Был у нее испанский дипломат, она его обожала, но ему пришлось вернуться на родину.

Затем новая встреча и пылкий роман с французом. Сара заводит речь о браке, но тут же выясняется, что ее возлюбленный женат и просто «забыл» об этом упомянуть.

Повествуя о своих приключениях, Сара без устали приговаривала: «Всегда я с мужчинами дура дурой!..» И чем больше подобных историй слышала Синтия, тем справедливее казалась столь самокритичная оценка, которую давала себе ее попутчица.

Однако, несмотря па разницу темпераментов и взглядов на жизнь, женщины подружились.

Сара с месяц прожила в Калькутте, в несбыточной надежде, что Ральф одумается и приедет. Когда же она наконец собралась домой, они с Синтией на прощание горячо заверили друг друга, что непременно, как бы ни сложились в дальнейшем их судьбы, будут поддерживать связь.

Сара была, пожалуй, единственной подругой Синтии в Калькутте. Тем не менее за долгие месяцы, протекшие с той поры, многие воспоминания о ней стерлись из памяти, и неожиданная встреча в Лондоне неделю назад привела Синтию в легкое смятение. Она заехала за своими вещами в отель, где жила после возвращения в Англию. В холле какая-то дама разговаривала с портье, и Синтия сразу узнала низкий, с приятной хрипотцой, чарующий голос:

— А нет ли у вас номеров подешевле? Я собираюсь прожить здесь несколько недель.

— Сара! — воскликнула она.

— Синтия! — раздалось в ответ.

Сара первая пришла в себя от изумления и протянула подруге руки.

— Дорогая! В жизни не было у меня такой счастливой встречи! Мне до того одиноко, тошно, я бы рада сейчас увидеть и злейшего врага.

И вдруг повстречать тебя — какое везение! Что ты здесь делаешь? Когда приехала? Я тебе совсем недавно отправила письмо.

— Прости, что не написала о возвращении в Англию, — повинилась Синтия, — но я так тяжело болела… Когда меня усадили на пароход, я шагу ступить не могла от слабости, все время лежала пластом. И злилась, что нельзя было остаться служить в Индии.

— Пойдем, расскажешь мне обо всем, — и Сара, взяв Синтию под руку, бросила через плечо дежурной: — Ладно, я беру этот номер, но ваши цены — грабеж средь бела дня.

— Ты остановишься здесь? — поинтересовалась Синтия.

Сара кивнула утвердительно:

— Придется, хоть я и не могу себе этого позволить.

— Но это сравнительно дешевый отель.

— Для меня теперь все дорого, — сообщила Сара. — Бенни погиб в авиакатастрофе, мне больше не платят на содержание. Дорогая моя, я осталась без гроша. Конечно, как-нибудь проживу. Есть у меня драгоценности и кое-что еще, в общем, небольшое состояние, но не хочу продавать ничего, пока не разберусь с делами.

— Вид у тебя, однако, весьма благополучный, — заметила Синтия, когда они уселись в кресла в тихом уголке холла.

Сара и в самом деле выглядела вызывающе роскошно. Волосы приобрели более яркий, нежели в Индии, золотистый оттенок, в ушах сверкали большие бриллиантовые клипсы, резко контрастирующие с изысканной простотой великолепно сшитого платья, дорогие кольца переливались на солнце всеми цветами радуги.

— Ну а как ты устроилась? — поинтересовалась Сара наконец, после того как битый час расписывала свои беды и невзгоды.

Не без некоторого колебания Синтия рассказала о своей вилле, где намерена будет жить, во всяком случае, пока окончательно не восстановит здоровье.

— Божественно! — воскликнула Сара. — Ах, Синтия, если бы ты знала, как я мечтаю пожить на природе. Запах английской лаванды, тишина и покой! Мне просто необходим отдых!..

Синтии ничего не оставалось, как ответить приглашением. И по тому, с какой готовностью та приняла его, Синтия поняла, как важна была для подруги эта возможность.

Лишь сейчас, когда гостья должна была вот-вот появиться, Синтия усомнилась, разумно ли поступила, пригласив ее погостить. Она с трудом могла вообразить Сару в старинном сельском доме — вряд ли ей будет по вкусу полное безделье, шезлонг в саду, далее лакомые блюда, искусно приготовленные Розой, — ведь Сара всегда искала в жизни чего-то волнующего, увлекательного, обожала головокружительную суету светских развлечений.

«Что же, если ей станет скучно, она всегда сможет уехать, — решила Синтия. — Пойду, нарву цветов ей в комнату».

Она поднялась и прошла через отделанную кремовыми панелями гостиную к высокой стеклянной двери, ведущей в сад, и затем через ухоженный зеленый газон — к розарию. Оттуда, не останавливаясь, забыв про цветы, она направилась по тенистой дорожке, обсаженной рододендронами, к зарослям кустарника.

Синтия шла не торопясь. Впервые после того, как она поселилась на вилле, ею овладело желание увидеть «Березы» снова.

Она знала, откуда нужно смотреть на усадьбу — позади виллы круто, словно утес, поднимался поросший высокими деревьями песчаный склон, и сверху открывался великолепный вид на парк и дом.

Через час появится Сара, а Синтия твердо решила ничего ей не говорить про «Березы», в противном случае та непременно захочет увидеть дом и, главное, его нового хозяина.

Сара была полна жадного интереса к людям, и Синтия знала, что, заговори она о Роберте Шелфорде, ее гостья не упустит случая с ним познакомиться.

«Уже три недели, как я здесь, — думала Синтия, — но пока что никто о нем разговора не заводил. Грейс и Роза проявляют бесконечный такт, никогда не называя даже его имени». В стенах старой виллы все вели себя так, словно ни Роберта Шелфорда, ни «Берез» на свете никогда не существовало. И все же у Синтии подчас возникала мысль, что своим спокойным и счастливым пребыванием здесь она обязана именно ему.

Пересилив себя, она ему написала — официальное, сухое письмо с выражением благодарности. Ей было стыдно за свою слабость — принять щедрый дар от человека, который глубоко ей неприятен, однако неприязнь, ненависть к нему помогали справиться с укорами совести.

«Он алчный, ухватистый, — убеждала она себя. — Ему приглянулись „Березы“, и он их получил. И вилла при этом ровно ничего для него не значила, решительно ничего».

Он швырнул ей подачку лишь потому, что она грозилась не отдать ему то, чего он так домогался. Это вовсе не истинная щедрость или филантропия. Так бросают кость опасному псу, а то он укусит. Вот и все.

Она уговаривала себя подобным образом, но все же неприятный осадок в душе не исчезал. Да еще и мистер Даллас подливал масла в огонь.

— Мистер Шелфорд хотел бы многое обсудить с вами, мисс Морроу, — сказал он ей, вручая документы на полноправное владение виллой и прилегающим участком.

— В самом деле? Не понимаю, зачем ему это, — резко ответила Синтия.

— Его интересует усадьба и все ваши домашние традиции. Но я объяснил ему, какой у вас был трудный период, неурядицы с семейными делами, как тяжело вы болели… В общем, я посоветовал мистеру Шелфорду дать вам некоторое время, чтобы прийти в себя, а потом уж обращаться с вопросами, которые по сути своей весьма деликатны.

Синтии нечего было ответить. Адвокат действовал из лучших побуждений, однако она очень рассердилась — ей не нужно ни заботы, ни внимания, ни сочувствия со стороны Роберта Шелфорда.

Но надо признаться, жизнь ее, несомненно, стала совсем другой — никто не беспокоит, можно отдыхать, сколько душе угодно, сон наладился, тишина и уют маленькой виллы, словно целительный бальзам для ее истрепанных нервов.

Погруженная в свои мысли, Синтия взобралась вверх по лесистому склону, вышла из-под деревьев и остановилась у самого края. В траве лежал ствол поваленного дерева, и, усевшись на нем поудобнее, она посмотрела вниз, где слева стоял ее дом.

Вымытые стекла окон блестели на солнце. На озерной глади играли отсветы бликов. Террасы окаймляли дом ожерельем, а темная зелень леса была, словно бархат, на фоне которого красуется роскошная драгоценность. От красоты пейзажа захватывало дух.

Окна раскрыты, из труб поднимается дымок. Синтии показалось, что в саду уже наводят порядок, клумбы снова запестрели цветами. «Березы» ожили.

Помимо воли, ее охватило любопытство. Что этот человек сделает с усадьбой? Сможет ли когда-нибудь возродить атмосферу, которая была присуща ее родному дому?

Здание большое, громоздкое, его трудно содержать в порядке, но в нем всегда возникало чувство, что ты под родным кровом, что здесь твой семейный очаг.

Связанные с историей места обычно холодны, неуютны, и в них как-то пусто; обитатели мало чем отличаются от призраков, которые, согласно преданию, населяют галереи и бродят по коридорам. В «Березах» было по-иному, там чувствовался уклад настоящего обжитого дома, он не походил на музей, где царит лишь прошлое.

Сзади хрустнула ветка, брякнула уздечка. Синтия вздрогнула и вскочила на ноги.

Она не слышала приближения всадника. Из седла на нее глядел Роберт Шелфорд, рыжие волосы отливали медью на солнце.

— Я не слышала, как вы подъехали. Вы меня испугали.

— Залюбовались «Березами»? Почему вы никогда не придете взглянуть на дом, посмотреть, все ли я делаю правильно?

— Какой в этом прок? — вырвалось у нее прежде, чем она подумала, что сказать в ответ.

— Вы помогли бы мне.

Он сделал ударение на последнем слове.

— Вам требуется помощь?

— От вас — да.

И снова ей показалось, что он пытается что-то прочитать по ее лицу. Она отвела взгляд. Роберт Шелфорд вызывал в ней непонятное беспокойство, и одновременно она чувствовала в нем какую-то влекущую силу. Он словно пробуждал в ней смутное воспоминание, в памяти возникали знакомые образы. Но почему? В Синтии вдруг взыграла гордость. Человек этот ей ненавистен.

— Сожалею, мистер Шелфорд, — довольно резко ответила она, — но вряд ли я могу оказать вам помощь. Мистер Дженкинс многие годы служил здесь управляющим. Если вам требуется узнать что-то о доме, о людях, живших в усадьбе, он будет гораздо полезнее, чем я, уверяю вас.

— Вы сами знаете, что говорите неправду, — так же резко парировал Роберт и перевел взгляд на «Березы», причем Синтия не могла понять выражения его лица.

«Что это? Гордость владельца? — подумала она. — Нет, это что-то иное. Стремление к недостижимому, неутолимая жажда, мечта…»

Он обернулся к ней, снова посмотрел ей в глаза, улыбаясь, как всегда, насмешливо. Эта легкая насмешка запомнилась с первой встречи.

— Не будем спорить. Я обещал нашему бесценному другу адвокату дать вам время прийти в себя. Что же, буду держать слово. До свидания, мисс Морроу, но, надеюсь, до самого скорого…

Потом он взмахнул хлыстом и умчался прочь. Синтия, все еще не оправившись от удивления, следила, как конь несется через поле к дому.

Следует признать, наездник он прекрасный, в седле сидит как влитой, но она постаралась умерить свое восхищение, а когда рыжеволосый всадник скрылся из глаз, снова настроилась на критический лад.

«Ваш бесценный друг адвокат!» Опять насмешка! Кто дал ему право говорить подобным тоном о достойнейшем человеке! Он вообще слишком многое себе позволяет!

Надо избегать встреч с ним. Если же он будет чересчур назойлив, Синтия уедет, покинет старую виллу в «Березах» навсегда.

По дороге домой Синтия вспоминала эту неожиданную встречу, стараясь разжечь в себе возмущение и гнев, но вынуждена была признать, что испытывает скорее не гнев, а страх, причину которого не понимает.

Глава третья

Выйдя из тени на солнечную лужайку, Синтия увидела на ступенях крыльца какого-то человека. Она заколебалась, подумав, не скрыться ли ей снова в саду.

С тех пор, как она поселилась на вилле, ей было мучительно трудно заставить себя встречаться с людьми. По этой причине она избегала старых друзей и знакомых, не подходила к телефону, не отвечала на письма, пряталась у себя в комнате, если кто-нибудь приходил.

Она понимала, что причина заключалась в ее нервном состоянии, но была не в силах себя превозмочь, чувствуя, что друзья и знакомые будут возвращаться к событиям прошлого, а воспоминания о прошлом для нее теперь невыносимы.

Синтия так была измучена, что хотела лишь покоя и одиночества: ходить по комнатам, бродить по саду, греться на солнце… Ей ни с кем не хотелось разговаривать.

Вернуться ли ей назад или подойти к вилле? — спрашивала Синтия себя в нерешительности. В эту минуту человек обернулся и посмотрел в ее сторону. Она узнала его и поняла, что отступать некуда.

— Здравствуй, Артур!

— Синтия! Я пришел без приглашения, надеялся повидать тебя сегодня. Ты получила мою записку? От тебя не было ответа.

— Да, Артур, знаю. Записку я получила, как это мило с твоей стороны, но мне сейчас просто хочется побыть одной.

— Это на тебя не похоже. — Он окинул ее взглядом. — Ты плохо выглядишь. Болела?

— Да, хотя теперь мне много лучше. Впрочем, что говорить обо мне? Расскажи про себя.

Артур помолчал.

— Ничего особенно интересного, — произнес он наконец. — Оставался здесь, занимался фермерством, старался выполнить свой долг перед страной все долгие годы войны, хоть и не носил военной формы.

Напыщенные фразы, смехотворные высказывания!.. Артур совершенно не изменился. Надутый, важный — лицо красивое, но до чего же тупое и невыразительное; могучее сложение, но не производит впечатления силы.

Артур Марриотт был влюблен в Синтию, сколько она себя помнила. Мальчиком — мрачноватый, необщительный крепыш — отыскивал ее на всех детских праздниках и вечно крутился рядом. Он приносил ей сладости, закармливал мороженым, и все это с хмурой гримасой; словно злился на себя за чрезмерное внимание к девчонке. Долгие годы их знакомства он всегда был такой — неразговорчивый, хмурый, неизменно преданный. И теперь, после многолетнего отсутствия, он, казалось, по-прежнему надеялся на ее благосклонность.

В гостиной среди любимой бабушкиной мебели, кресел и диванов, обитых ситцем с нежным узором, полированных столиков и хрупких безделушек гость выглядел особенно неуклюжим.

— Садись, Артур, — пригласила Синтия, указывая на кресло.

— Хотелось бы услышать, как для тебя прошли эти годы.

Она устало махнула рукой:

— Мне не хочется говорить об этом, Артур. Слишком тяжело. Медсестрам приходится много работать, работа однообразная, изматывает до предела. Скажи лучше, как было здесь. Мне все интересно. Ты рад, что я вернулась?

Она не могла не удержаться от этого вопроса. Женское кокетство не знает удержу!

— Еще бы! Я, признаться, удивился, услышав, что ты здесь — одно время шел разговор, будто ты продаешь всю усадьбу. Оказывается, ты оставила себе виллу.

Синтия ничего на это не ответила. Ей не хотелось откровенничать о щедрости Роберта Шелфорда, и в особенности с Артуром.

— Хочу спросить про «Березы», — продолжал Артур. — Кто их купил? Что за человек? Ты вынуждена была продать усадьбу именно ему? По слухам, он не из тех, кого желаешь в соседи.

— Ничего о нем не знаю, — ответила Синтия. — А откуда взялось такое мнение? Есть особые причины?

— Слухи всякие ходят, — заметил Артур неохотно. — Болтают много. Кое-что можно объяснить завистью. У богатого человека всегда найдутся враги. Но какие бы ни были его личные качества, он здесь чужак. Переманил к себе лучших наших работников. Полон идей о развитии сельского хозяйства. Обычные бредни, наверняка ни в чем толком не разбирается. Но платит больше, чем мы можем себе позволить, и пообещал превратить все сельские дома в «Березах» во дворцы. Смехотворная затея, да и вообще просто разбой. Истинный джентльмен на подобное не способен.

Синтия невольно улыбнулась. Артур говорил с таким пылом и возмущением по хорошо известной причине: у себя в усадьбе, а ею владели уже два или три поколения Марриоттов, он вел хозяйство, соблюдая самую строгую экономию, и работники там обычно ворчали и жаловались на скупость хозяина.

Отец Артура, джентльмен старой закалки, был чрезвычайно требователен к работникам, но и платил щедро, и его уважали за справедливость. После его смерти усадьба перешла в совместное владение к двум сыновьям, Эдварду и Артуру. Эдвард погиб в автомобильной катастрофе, и Артур получил все — пахотную землю, лесные угодья и большой дом из серого камня в георгианском стиле, известный под названием «Особняк».

Владения Марриоттов соседствовали с «Березами», и Синтия отлично понимала — чувство Артура к ней вполне искреннее, но он не забывает и о том, какую выгоду принесет объединение его фермы с усадьбой «Березы».

Поразительно, до чего Артур буквально во всем не походит на отца. Он с математической точностью подсчитывал возможную прибыль, ни на пенни не увеличивал расходы, жестко, не зная пощады, добивался желаемого. Был молчалив, суров, обиженно надувался, если что-то ему не по нутру. Не пользовался успехом у женщин, да и мужчины его недолюбливали. Беспощадный к себе, он презирал тех, кто, по его мнению, норовит работать поменьше, урвать побольше, и это подчас оборачивалось чудовищной мелочностью.

Синтия припомнила все это, наблюдая за Артуром, и ей подумалось: как типично для него, что после стольких лет разлуки ему почти нечего сказать.

— Не хочу тебя огорчать разговорами о «Березах», — продолжал Артур, — не твоя вина, что пришлось их продать! К сожалению, отец твой… — он на мгновение смолк и продолжил: — Ну, да зачем былое ворошить?.. Жаль, что ты лишилась родового гнезда. И еще… Я очень огорчился за тебя, когда узнал… о Питере…

Синтия жестом остановила его.

— Прошу тебя, Артур, не будем об этом, ладно? Не надо вспоминать о нем!

Она отвернулась на несколько мгновений, чтобы не выдать себя, овладеть голосом и побороть внутреннюю дрожь.

— Я понимаю, — отозвался Артур. — Так вот насчет «Берез»… Что тебе известно о Шелфорде?

Синтия с неохотой вернулась к этому разговору.

— Ничего. Мистер Даллас говорит: он очень богатый молодой человек. По-моему, его мать — американка. Возможно, я не так поняла, но мистер Даллас, кажется, сказал, что оттуда и богатство. Одним словом, он очень хотел купить «Березы», а мне нужно было их продать. Вот и весь сказ, Артур.

— Не буду утверждать, насколько справедливы слухи о нем… — Тон Артура по-прежнему оставался неприязненным.

— А что ты о нем слышал? — заинтересовалась Синтия.

— Не стоит, наверно, пересказывать…

По тому, как была произнесена эта фраза, у Синтии сложилось впечатление, что сама персона Роберта Шелфорда чем-то смущает Артура. «Скорее всего, речь идет о женщинах», — подумала она. Синтии всегда казались смехотворными воззрения Артура. Конечно, он шокирован, он ведь ханжа по натуре. Ему вообще непонятны веселье, радость, красота, в душе он даже не одобрял любовь, хоть и мечтал на Синтии жениться. Его ухаживания, даже предложение руки и сердца были, как и следовало ожидать, смехотворно неуклюжими.

Они возвращались верхом домой, пробыв целый день на охоте. Охота была неудачная, собаки не брали след, часами караулили возле нор, все устали, пришли в дурное настроение.

Совсем недалеко от дома полил дождь, и охотники вымокли до нитки. В довершение ко всему в нескольких милях от «Берез» у Синтии захромала лошадь.

Пришлось остановиться в маленькой придорожной гостинице. Питер распорядился, чтобы лошадь отвели в конюшню, а сам решил отправиться в усадьбу и прислать за Синтией машину.

— Постараюсь не задерживаться, сделаю все мигом, — заверил он. — Артур, вели хозяину затопить камин, и пусть дров не жалеет! Как бы тебе, дорогая, не подхватить воспаление легких, ты промокла насквозь.

— Я позабочусь обо всем, — пообещал Артур.

Синтия подумала, что Артуру стоило бы самому отправиться за машиной, чтобы Питер остался и позаботился о ней. Конечно, до «Особняка» дальше, чем до «Берез», но Артур-то уж знал об их с Питером отношениях и мог бы проявить такт и внимательность.

Синтия чувствовала, что даже белье у нее пропитывается влагой, и понимала, что сильной простуды в любом случае теперь не избежать.

«Лучше выпить виски, чем чаю», — решила она и раздраженно подумала о том, что Артур наверняка не одобрит ее предпочтения спиртному. Как он досаждал ей своим эгоизмом, бестактностью, чопорностью.

Артур резко приказал хозяину:

— Мисс Морроу желает выпить виски, она боится простуды.

— Лучше лекарства не придумаешь, — подтвердил хозяин.

— Принесите, да поскорее.

Виски тотчас же появилось, Синтия стала отпивать из стакана мелкими глотками, и тут Артур взял быка за рога:

— Синтия, я хочу задать тебе один вопрос.

— Какой? — рассеянно отозвалась Синтия.

Она мысленно прикидывала, сколько времени займет у Питера добраться до дому и сколько еще ждать, пока он за ней вернется.

— Ты выйдешь за меня замуж?

Сначала она попросту ничего не поняла, ей даже показалось, что ослышалась. Потом недоуменно уставилась на Артура, который, сжав челюсти, с окаменевшим лицом смотрел куда-то в одну точку, избегая ее взгляда.

— Что ты сказал? — спросила она после долгого молчания.

— Я просил тебя выйти за меня замуж, — пробормотал Артур.

— Ты с ума сошел?

Конечно, нельзя говорить такое в ответ на предложение руки и сердца, но возглас удивления прозвучал помимо воли.

Артур покраснел, губы его сжались, лицо перекосилось от злости.

— Нет, Синтия, я в своем уме. Я знаю, у вас с Питером вроде бы хорошие отношения, но ведь вы родственники, и, уж конечно, полковник не разрешит.

— Мы с Питером помолвлены, — перебила Синтия поспешно. — Отец хочет, чтобы мы подождали, считает, мы слишком молоды, но сразу, как только будет возможно, мы намерены обвенчаться.

Она сказала это резко, словно выговаривая ему, но, поняв вдруг и оценив его искреннее чувство, добавила уже мягче:

— Прости меня, Артур!

— Да ничего, — тихо промолвил он. — Я понимаю…

И вот теперь, вспомнив далекое прошлое, она задала ему вопрос:

— Ты так и не женился, Артур?

Артур промолчал, но во взгляде его можно было прочитать ответ. Синтия, смутившись, перевела разговор на другую тему.

— Ты мне должен пересказать все сплетни и что было из ряда вон выходящего в мое отсутствие. Кто женат, а кто нет. Кто в кого влюблен, кто с кем живет…

— Боюсь, о последнем я не осведомлен, — сухо заметил Артур.

Синтия рассмеялась.

— Почему ты такой чопорный?

— Разве это чопорность?

В голосе слышались обида и удивление.

— Конечно, и ты это знаешь. Ты слишком серьезно относишься к жизни, в этом твоя беда, Артур. Ты даже, наверное, слишком хорош для этого мира. В жизни много греховного и немало грешников.

Артур Марриотт медленно поднялся.

— Мне неприятно, когда ты так говоришь, Синтия. Видишь ли, я считаю тебя единственным порядочным человеком, которого встретил в своей жизни.

Он произнес это так серьезно и убежденно!..

Синтия растерялась, даже не знала, что сказать. Она посмотрела ему в глаза долгим пристальным взглядом и хотела было возразить, но тут открылась дверь, и Грейс объявила:

— Миссис Иствуд, мисс.

В комнату словно ворвался крошечный тайфун. Звонкий голос, трепещущий яркий шелк, сверкающие бриллианты, аромат дорогих духов — и гостья расцеловала Синтию в обе щеки.

— Дорогая, это божественно! Я хочу сказать, дом… и дивный сад, и дубовые панели, и очаровательная старушка-горничная. Хотя, по-моему, я не в ее вкусе… А гостиная — просто рай… И ты выглядишь лучше, много лучше. Дай-ка я на тебя посмотрю…

— Сара, как я рада твоему приезду! — удалось наконец вставить Синтии. — Разреши представить тебе моего старого друга и нашего соседа, мистера Артура Марриотта.

— Очень приятно. Синтия вам рассказывала, как мы с ней познакомились в Индии? Она проявила ко мне такую доброту! Она чудная… Я бесконечно рада, что я здесь, мне необходим отдых на природе… Надеюсь, мы будем с вами видеться.

Сара взглянула на Артура из-под длинных ресниц. Синтия, наблюдая, подумала, как забавно было бы узнать мнение Артура о ее гостье. Вряд ли ему часто доводилось встречать женщин, хоть отдаленно похожих на эту райскую птичку.

— Мне все о вас интересно! — заявила Сара Артуру через несколько минут.

Синтия оставила их вдвоем, а сама пошла посмотреть, как Грейс управляется с багажом, и попросить для Сары чаю. Вернувшись в гостиную с подносом, , она увидела, что Сара и Артур, наклонившись друг к другу, заговорщически беседуют о чем-то.

— Речь идет о тебе, — сообщила ей Сара.

— Какой ужас! — воскликнула Синтия. — Разве нельзя найти другую тему?

Мистер Марриотт считает, что тебе нужно поправиться. А мне — похудеть. Две разные диеты в доме — задача не из легких. Но, наверно, твоя кухарка справится.

— Что касается меня, то, по-моему, отдых и покой важнее питания, — заметила Синтия.

— Но где же еще найдешь такое божественное место для отдыха! — воскликнула Сара. — Или более очаровательную компанию, — добавила она, кокетливо глядя на Артура. — Вы, конечно, согласны со мной, мистер Марриотт?

Артур встал.

— Мне пора, — сказал он. — Ты не возражаешь, если я вскорости навещу тебя снова, Синтия?

— Приезжай непременно!

— Навестите и меня, — предложила Сара. — Мне тоже нужен отдых, но более активный, слишком уж здесь тихо и спокойно.

Она кокетливо глядела поверх края чашки, и Синтии стало смешно — Артур даже не заметил этого. Он попрощался с дамами и направился к двери.

— Тебя не надо провожать, найдешь, как выйти? — спросила Синтия.

— Конечно, найду. До свидания.

Когда он ушел, Сара, подливая себе чая, вопросительно посмотрела на Синтию. Та молчала.

— Ну же, — сказала гостья, — кто этот многословный верзила?

Синтия рассмеялась.

— Его зовут Артур Марриотт.

— Это я усвоила, — заметила Сара. — Хотелось бы знать, какое место он занимает в твоей юной жизни?

— Он старинный друг нашей семьи, — уточнила Синтия.

— И?.. — поинтересовалась Сара.

— Никакого «и», — ответила Синтия. — Похож он на человека, который может меня интересовать?

Сара пожала плечами:

— Тут не угадаешь. К тому же в наши дни нельзя быть чересчур разборчивой. Богат?

— Что называется, хорошо обеспечен. Он фермер, если тебе интересно, откуда у него деньги.

— Фермер?

Сара сморщила нос.

— Занимается сельским хозяйством, если тебе так больше нравится.

— Для меня это значит тупая деревенщина, но могло быть и хуже, дорогая.

— Сара, не берись выдавать меня замуж, — улыбнулась Синтия. — И не вздумай подыскивать мне мужа. Я замуж не собираюсь, ни за кого. И оставим этот разговор.

Сара издала полное ужаса восклицание:

— Но ты должна непременно выйти замуж! В жизни не слыхала подобной глупости. В твоем возрасте превратиться в вековуху! Да и кому охота быть старой девой?

— Не вздумай подыскивать мне мужа, — приказала Синтия. — А что, если ты займешься Артуром сама?

— Он молод для меня, — рассудила Сара. — И вообще, можешь ты себе представить, чтобы я постоянно жила в деревне? И все же не знаю, — поглядев в окно, произнесла она задумчиво. — Такой сад! Поглядишь и подумаешь, какие мы дураки — нам подавай душный город, пыль, дым, сутолоку. Но тебе известно, в чем причина? Истинная причина!

Сара вдруг посерьезнела.

— Пожалуй, нет, — призналась Синтия. — В чем же?

— Одиночество. Женщины цепляются за город, спасаясь от одиночества. Совсем нетрудно посмеиваться, подшучивать, делать вид, будто презираешь деревенщину — счастливых сельских жителей… А на самом деле мы им завидуем, вот и все. Завидуем их счастью, ведь они всегда довольны жизнью.

Через мгновение Сара обернулась с улыбкой.

— Я навожу на тебя смертную тоску, дорогая, верно? Пойдем, покажи мою комнату. Надо распаковать вещи, умыться, я вся в пыли.

Грейс разберет твои чемоданы, так что не спеши, но, конечно, если хочешь, пойди и умойся.

Она направилась к двери, Сара за ней.

— Что за очаровательная комната! — восхитилась гостья. — Здесь словно в жилище феи. Серая гамма, и занавеси в пастельных тонах — дивная акварель. — В дверях она остановилась у большого пейзажа. — Послушай, какое великолепное здание! Это где-нибудь здесь?

— Это «Березы», — тихо сказала Синтия. — Раньше принадлежала нашей семье. Моя вилла — часть усадьбы.

— «Березы», — повторила Сара. — Прелестное название, и что за великолепный дом! Как ты могла расстаться с ним?

— Пришлось.

— А кто купил?

— Один человек, его зовут Роберт Шелфорд.

— Очень богат, должно быть? Старик?

— Нет.

— Женат?

— По-моему, нет…

Сара загорелась интересом.

— Надо с ним познакомиться. От виллы туда далеко?

— Чуть больше мили.

Сара внимательно поглядела на подругу:

— Дорогая, у тебя такой вид, будто тебя это вовсе не касается. Чем он тебе не угодил?

— Ничем. Просто мистер Шелфорд меня не интересует.

Сару нелегко было провести.

— Ты не умеешь врать. Может быть, ты к нему испытываешь неприязнь, но уж никак не безразличие. Я хочу с ним познакомиться!

— Вряд ли это возможно… во всяком случае, до твоего отъезда.

Сара улыбнулась веселой, озорной, обескураживающей улыбкой и многозначительно бросила:

— Посмотрим…

Глава четвертая

Роберт Шелфорд через парадную дверь вошел в огромный холл, постоял, полюбовался панелями резного дуба, витражами высоких окон с геральдическими изображениями, зеркалами в золоченых резных рамах, великолепным камином и узорными, поблекшими от времени ковра ми на старинном сияющем паркете.

Знатоки ему говорили, что холл в «Березах» — бесподобный образец стиля своего периода, но для нового хозяина он представлял собой нечто большее, чем интерьер редкой красоты и совершенства. Роберт сам не мог бы себе объяснить, почему испытывает здесь глубокое внутреннее удовлетворение, какого не ощущал никогда прежде, созерцая творения рук человеческих.

Временами Роберту Шелфорду казалось, будто дом — одушевленное существо. Он полюбил его, и это было не просто любование, а глубокое, истинное чувство.

Он уже пересек холл, когда с лестницы его окликнули.

По ступеням спускалась старая женщина, маленького роста и непомерной толщины, с морщинистым темно-кофейного цвета лицом — типичная негритянка из Латинской Америки.

— Привет, Зелли! Что еще стряслось?

Роберт Шелфорд улыбнулся ей ласково.

— Масса Роберт, масса Роберт. — Зелли спешила к нему, тяжело дыша от возбуждения. — Масса Роберт, она приехала.

— Приехала? — быстро переспросил Роберт, тут же поняв, кто.

— Говорит, телеграмму посылала — горничная ее тоже говорит, да, верно, адрес перепутала. Горничная — дура, сразу видно. Нам не подойдет.

— Не все ли равно, какая горничная, — нетерпеливо оборвал Роберт. — Где она?

— В гостиной. Я спросила: может, она чаю хочет или поесть, — говорит, нет. Ах, масса Роберт, ну до чего красивая!

Последние слова Зелли повисли в воздухе — хозяин уже торопливо шагал по широкому коридору к гостиной. Подойдя к дверям, помедлил, словно не решаясь войти, затем, глубоко вздохнув, повернул ручку и отворил дверь.

Широкое окно просторной гостиной выходило на озеро. Солнце пробивалось сквозь ромбовидные стекла, озаряя дивным, словно призрачным, сиянием юную девушку, и Роберту почудилось на миг, будто перед ним неземное существо.

Он молчал, выжидая. Девушка обернулась. Роберт медленно подошел к гостье и остановился.

Она была невысокого роста, но необыкновенно стройна и грациозна, — огромные глаза в густых темных ресницах, нежный, изящный овал лица, тонкие прелестные черты.

Гостья сняла шляпу, и солнце зажгло золотисто-медные отсветы в темных волосах. Кожа, словно лепестки магнолий, — только в Латинской Америке у самых юных красавиц такая кожа. Гордая осанка, умение держаться тоже отличали ее от ровесниц-англичанок.

Она спокойно ждала, не выказывая ни смущения, ни растерянности под пристальным взглядом Роберта. Наконец румяные губы приоткрылись в улыбке, и раздался нежный голос:

— Я — Микаэла.

— А я — твой отец, — проговорил Роберт с легкой запинкой.

Казалось, из них двоих только он испытывал смущение.

Микаэла протянула руку — маленькая, хрупкая кисть с длинными тонкими пальцами. Роберт поднес ее к губам.

— Добро пожаловать домой, — сказал он просто. Микаэла снова улыбнулась, и Роберт подумал, что в жизни не видал такой обворожительной улыбки — она делала пленительное лицо еще более чарующим, от одного взгляда на юную красавицу перехватывало дыхание.

— Я не думал, что ты приедешь сегодня, иначе ждал бы у порога.

— Я прилетела из Нью-Йорка. Знаю, мне следовало бы добираться морем, но я плохо переношу качку. Лучше самолетом. Полет прошел так однообразно — ни легкого волнения, ни ощущения опасности.

— Давай сядем.

Роберт указал на выложенный подушками широкий подоконник.

— Итак, ты любишь приключения, — сказал он. — И даже если они опасны?

— Я обожаю приключения, — ответила она. — И самое удивительное приключение, о каком молено только мечтать, — встреча с тобой.

— Тебя она не пугала?

— Пугала? Почему? Разве я должна тебя бояться? — спросила Микаэла без малейшего лукавства, и Роберт, наклонившись к ней, снова взял ее руку в свои ладони.

— Микаэла, мы должны все поставить на свои места, ведь теперь мы — одна семья. Когда ты впервые узнала о моем существовании?

— От дедушки перед самой его кончиной. Он уже знал, что умирает… Дедушка всей душой стремился вслед за бабушкой. Он ее обожал, не мыслил без нее жизни. Жили они уединенно, мало с кем виделись, чужих сторонились. Я часто думала, как это получается, что двое людей, талантливых и родовитых, похоронили себя в глуши, вдали от всего света. Дедушка объяснил — из-за меня.

— Он сказал, что у тебя есть отец, и посоветовал написать мне? — настойчиво допытывался Роберт.

Сказал, что я обязана это сделать, — проговорила Микаэла. — И что у меня больше никого на свете нет, а если une jeune fille[1] живет одна, это не comme il faut[2]. И он не сможет оставить мне богатого наследства, все его состояние перейдет к моей матери.

— Ты часто виделась с матерью?

Микаэла отрицательно покачала головой:

— Раз в году grand pere и grand mere[3] ездили навестить ее в Буэнос-Айрес. Ее муж — важная персона в правительстве, у них роскошный дом. Меня с собой не брали.

— Мать интересовалась тобой?

Микаэла пожала плечами:

— Вряд ли. Ей хотелось, ты сам понимаешь, забыть, что я существую. Ведь я — как бы это сказать?.. Ее трагическая ошибка.

Роберт сжал руку дочери.

— Послушай, Микаэла, верь мне — я не в состоянии передать, как мне больно, что все так сложилось. Я не имел понятия о твоем существовании, пока не получил от тебя письма, его переслали сюда из Нью-Йорка. Когда мы впервые встретились с твоей матерью, я был молод, совсем мальчишка, едва исполнилось восемнадцать, а ей — семнадцать. Мы были еще дети, но чувство, охватившее нас, оказалось отнюдь не детским. Мы полюбили друг друга безумно, страстно. Брак был невозможен — твой дедушка просто поднял бы меня на смех. Я жаждал приключений, гонялся за ними по всему свету, и случившееся с нами, со мной и твоей матерью, было чудесным мимолетным приключением — прошло немного времени, и страсть, которой мы пылали друг к другу, угасла. Я не знал, не ведал, что оставил по себе воспоминание на всю жизнь.

Он замолк, посмотрел на маленькую руку в своих ладонях, потом в глаза Микаэле.

— Вот правда о том, что произошло тогда. Простишь ли ты меня? — тихо спросил он.

Микаэла засмеялась — звонкий, мелодичный смех удивительно гармонировал с ее внешностью.

— Не огорчайся так, mon pare[4], — попросила она. — БЫТЬ может, тогда это действительно была трагедия, но о чем горевать сейчас? Мама счастлива в браке, у нее блестящее положение в высшем свете, прекрасная репутация, все ее уважают. А дедушка и бабушка, по-моему, были счастливы, что у них есть я. Наверно, мое воспитание доставляло немало хлопот, но это было смыслом их жизни. Что до меня…

— Да, скажи мне, — попросил Роберт.

— Я здесь, в Англии, и бесконечно счастлива видеть своего отца.

Голос звучал с такой искренней нежностью, что Роберт спросил себя, вглядываясь в прекрасное юное лицо, не сон ли ему снится. Он всякое себе представлял в ожидании этой встречи — неприкрытую или скрытую обиду, упреки, обвинения, но уж никак не думал увидеть пленительное существо, милое, доверчивое, готовое не только принять действительность такой, как она есть, но и радоваться ей!

— Сколько тебе лет, Микаэла? — спросил он.

— Семнадцать лет и два месяца.

Он мельком подумал, как бы юная англичанка или далее американка повела себя в подобной ситуации, но тут же решил, что сравнение невозможно. Южные женщины взрослеют раньше, чем их сестры из северных краев, но поведение, натура Микаэлы не имела никакого отношения к возрасту — все объяснялось воспитанием, национальным характером, врожденной мудростью, которая передавалась от поколения к поколению веками.

Микаэла от рождения наделена женственностью и лучшими женскими чертами. Она ведет себя словно опытная светская дама, когда обстоятельства нельзя изменить или отринуть, когда не место обвинениям или сожалениям.

Роберт глубоко, с облегчением вздохнул.

— С прошлым, Микаэла, мы разобрались, — сказал он, — подумаем о будущем. Мне хочется восполнить для тебя то, чего ты лишилась в силу обстоятельств твоего рождения и особенностей воспитания. Хочу, чтобы ты жила полной жизнью. Постараюсь загладить свою вину, а может, вообще создам тебе рай земной из чистого эгоизма. Вот так! Будем вместе наслаждаться жизнью!

Он помолчал немного, затем задумчиво продолжил:

— Прежде всего о твоем положении в обществе: ты моя дочь, твоя мать умерла. Тебе, наверно, известно, что я переменил фамилию. Никто не узнает ничего о моем прошлом по той простой причине, что Роберт Шелфорд как таковой прошлого не имеет. У меня на то свои резоны, я не стану тебя в них посвящать, согласимся лишь, что намерения были самые благие.

Роберт внимательно посмотрел на дочь, ожидая, может быть, увидеть осуждение в ее глазах, но девушка просто внимательно слушала его.

— Теперь второе. Я очень богат. Когда пришло твое письмо, меня вдруг словно озарило — теперь у меня будет цель в жизни. Я выполню долг перед тобой, искуплю свой грех. Я услышал о «Березах» еще в Америке, приехал сюда и решил купить усадьбу. Купил. Она твоя. Пусть она станет нам родным домом. Отсюда ты начнешь выезжать в свет и всех ошеломишь. «Высший свет ошеломлен!» — такой заголовок появится в светской хронике, когда тебя увидит Лондон. И это не будет преувеличением!

— Ты полагаешь?.. — неуверенно отозвала( ; Микаэла.

— По-моему, ты одна из самых красивых девушек, каких мне довелось встречать, — заверил ее отец. — Твоя мать была прелестна. Помню, как она стояла среди цветущих апельсиновых деревьев у твоего дедушки в саду. Она сорвала веточку и вставила мне в петлицу. Именно тогда мы поняли, как много значим друг для друга.

Роберт вспоминал об этом по сей день. Нежный и пряный аромат цветов, поднятое к нему дивное лицо — манящий взгляд темных бархатных глаз, зовущий к поцелуям неясный рот: волнение и восторг, ударившие в голову, как вино.

В ясном прозрачном свете английского утра Роберт глядел на Микаэлу — красота ее совершенна, безупречна, не нуждается в восхвалениях или признании. Он пытался найти в ее лице черты, говорящие, что в ней есть и английская кровь. Но у дочери не было с ним ни малейшего сходства, разве что огонек в глазах, когда она упомянула о своей любви к приключениям, внезапная беглая улыбка, если что-то пришлось ей по душе.

Микаэла разглядывала гостиную, полированную мебель, вазы оранжерейных цветов, роскошные портьеры, диваны, обитые веселым ситцем.

Она выглянула в окно, за которым простиралось сверкающее озеро, парк с огромными старыми деревьями и вдали зеленый лес, темный и таинственный на фоне ясного неба.

Роберт наблюдал за ней. Видимо, она внимает то, что он сказал — здесь теперь ее родной дом. Роберт был уверен: она осознает весь смысл этих слов.

— Спасибо, шоп рёге, — тихо промолвила она.

Он снова глубоко вздохнул. Итак, задуманное претворяется в жизнь.

— Мне надо пойти посмотреть, как горничная распаковывает вещи, — сказала через некоторое время Микаэла. — Я накупила красивых платьев на деньги, что ты мне прислал. Конечно, у меня с собой не все. Багаж отправлен морем, но кое-какой гардероб я привезла, надеюсь, тебе понравится.

— Я дам бал в твою честь, — объявил Роберт. — И нам следует о многом подумать.

— Здесь вокруг приятные люди? — спросила Микаэла. — Ты с ними знаком?

— В том-то и беда, черт возьми. Я ни с кем не знаком, никого пока не знаю. Я так долго жил вдали от Англии, забыл, какие они тут чопорные. Местное дворянство! Наверно, нужны годы, чтобы они приняли в свой круг того, кто появился среди них недавно.

Он сказал это шутливо, но в голосе звучало раздражение, которое не укрылось от Микаэлы.

— В таком случае, — проговорила она, вопросительно подняв брови, — разумно пригласить для меня компаньонку, как, по-твоему? И она представит меня здешнему обществу? Может быть, кого-то из местных дам?

Роберт засмеялся:

— Компаньонку? Я об этом не задумывался, посейчас…

Он смотрел на дочь, о чем-то размышляя.

— Кого бы? Кого?.. В общем, предоставь это мне… Есть у меня одна превосходная мысль…

— Пока что, я вижу, все твои мысли превосходны, — заметила Микаэла.

Они смотрели друг на друга, отец и дочь, совершенно непохожие, однако связанные крепче, чем родственным чувством и взаимным интересом, — кровными узами.

— Мы бросим вызов всему свету, — проговорил вдруг Роберт.

— …Вдвоем, вместе! — поддержала Микаэла.

— Вместе! — откликнулся Роберт и, взяв ее под руку и ведя к двери, с гордостью сказал: — Я хочу, чтобы ты осмотрела дом. И познакомлю тебя с Зелли. Самобытная личность! Как и ты, из солнечной страны.

— По-моему, я ее видела, когда приехала, — сказала Микаэла. — Она мне очень обрадовалась. И понравилась.

Как Роберт и предполагал, Зелли поджидала их в холле. В трепетном волнении она поднялась с ними по лестнице, возглавляя шествие.

— Зелли — моя домоправительница, — пояснил Роберт.

Они вышли вслед за провожатой на широкую лестничную площадку к приоткрытой двери. Зелли широко ее распахнула.

— Это настоящая королевская спальня! — воскликнула она.

Микаэла вошла. Комната была высокая и просторная. Огромная кровать под голубовато-зеленым балдахином. Мебель серебристого оттенка, резные дельфины и русалки поддерживали столешницы из светло-розового мрамора. Высокие окна, в простенках зеркала в серебряных рамах, повсюду играли блики, словно в пронизанной солнцем воде.

Впечатление было поразительное, и Роберт, глядя на радостное лицо Микаэлы, чувствовал, что не зря вложил в дом столько души, ну и, конечно, денег.

— Нравится? — спросил он.

Взгляд Микаэлы был выразительнее любых слов. Она повела рукой, указывая на роскошную обстановку, и спросила:

— Почему ты сделал для меня все это?

Наверно, хотел бросить здесь якорь, — сказал Роберт, а может быть, как и тебе, мне нужно родное гнездо…

— Да, я понимаю, — серьезно проговорила Микаэла.

Глава пятая

Первое детское воспоминание — молитва, долгая, нескончаемая, а он стоит, закрыв глаза, с ощущением мучительного голода, от которого сводит пустой желудок.

Пахнет овсяной кашей, аппетитно тянет жареным беконом, но молитве нет конца! Долгожданное «аминь» — а ему все не разрешают сесть за стол. Он ждет, глядя жадными глазами на заветную дверь в кухню.

— Покажи руки, Роберт. Уши плохо вымыты! Иди умойся снова…

Как ясно помнится внутренний протест, сдерживаемые слезы, непрестанный сосущий голод… И вечные запреты…

— Нет, Роберт, в цирк нельзя!

— Нет, сегодня, Роберт, ты останешься дома!

— Нет, Роберт, ты еще не сделал арифметику!

— Нет! Нет! Нет!..

Он был словно узник в темнице, связанный этим словом по рукам и ногам. И, конечно, не умел даже самому себе выразить, как все в нем противится этой жестокости, какую беспомощность он испытывает.

Наказаниям не было конца — за то, что шумит, неаккуратен, неопрятен, за невежливость, когда у него и в мыслях не было грубить.

Смутно он сознавал — наказывают вовсе не за проступки, а за что-то иное, ему неведомое, загадочное, но неразрывно с ним связанное. Не зная толком, в чем причина его бед, он, однако, догадывался — тут замешан кто-то еще, какая-то «она», обсуждали «ее» шепотом, но все равно от этого становилось не по себе.

— «Она» написала снова… «Она» сказала… Он говорит, «она» уехала… «Она» захотела…

Ненависть к ней сквозила во всем — во взглядах, в поджатых губах, в обрывках злобных фраз, которые носились по мрачным, облезлым комнатам.

С ним часто говорили об отце. Иногда он даже получал открытки с видами больших и некрасивых городов. Открытки читали вслух, сухие, неласковые фразы, ничего ему не говорившие.

— Тебе открытка от папы, — весело сообщали ему, чересчур весело.

И каждая открытка считалась событием.

— Как это мило! Видишь, отец постоянно думает о тебе… Почему думает? Потому, что любит тебя, милый мальчик. Ты ведь знаешь, папа любит тебя., .

— Почему не приезжает повидаться со мной?

— Тебе столько раз уже объясняли! Твой папа за границей. Он много работает, зарабатывает деньги, чтобы оплачивать твои уроки, игрушки, книжки. Он непременно когда-нибудь вернется, и он все время думает о своем сыне. Ты счастливый мальчик, у тебя такой добрый отец… Тебе выпало большое счастье.

Почему счастливый? Он искал этим словам подтверждение, но не находил.

Шли годы, и он возненавидел дом, где жил, — серый каменный дом, запущенный, одичавший сад.

Он не любил школу. Мальчишки смеялись над ним, ведь ему запрещалось играть в веселые детские игры, вызывала насмешки и одежда, которую его заставляли носить, — совсем не такая, как у других детей.

Своих теток, двух чопорных старых дев, единственных родственниц, которых знал, он боялся и тихо ненавидел, — ведь они были виновницами всех его бед.

Подрастая, Роберт стал замечать, как их передергивает от злости от одного лишь его присутствия, и он постепенно уяснил себе, что и они вызывают у него почти ненависть.

Дни тянулись за днями, серые, безысходные, как тоскливая вечность. Время превратилось в долгую череду наказаний, угроз, зубрежки текстов из Священного Писания.

И вдруг с ошеломляющей неожиданностью всему этому наступил конец. Перемену он, однако, почувствовал задолго до того. Стоило ему войти, как разговор обрывали, по дому ходили с еще более кислыми, чем обычно, физиономиями, голоса делались еще ворчливее. Это снова было связано с той, кого называли «она». А однажды Роберт случайно услышал непонятную фразу:

— «Она» подала в суд. Ей, конечно, не выиграть, но «она» может позволить себе нанять самого лучшего…

Остального он не разобрал, но все время пытался угадать, о чем речь, пока не бросил свои безнадежные попытки. Ведь ничего интересного с ним не может приключиться. Никогда!..

Как-то раз он вернулся из школы еще более подавленным и угрюмым, чем обычно. Мальчиков из их класса повезут на пикник, но только с разрешения родителей. Роберт знал, ему не позволят ехать, он, конечно, попросит, но не сомневался в том, какой ответ получит.

Он толкнул калитку, медленно побрел к входной двери и уже взялся за молоток, чтобы постучать, как вдруг с улицы донесся звук подъезжающего автомобиля.

Роберт обернулся, и, к его несказанному удивлению, машина остановилась у их ворот.

Шофер в ливрее открыл заднюю дверцу, и оттуда выглянула какая-то женщина. Роберт смотрел, не отрываясь. И вот она вышла из автомобиля.

Он ни разу не видел ее прежде, но по какой-то необъяснимой причине у него гулко забилось сердце. Как хороша собой была эта незнакомая дама, которая теперь шла к нему по дорожке! В жизни своей не видел Роберт никого прекраснее. Невысокая, в большой шляпе с перьями — какое-то чутье подсказало мальчику при всей его неосведомленности, что ее наряд красив и элегантен.

Дама подходила ближе, а он глядел на нее во все глаза.

Вот она рядом и смотрит на него пристально. Она не успела еще сказать ни слова, а он уже знал, он понял, кто это.

— Роберт! Ты Роберт?

Дама прочла на его лице выразительный ответ и внезапно, опустившись на колени, обняла его.

— Дитя мое единственное… Мой любимый мальчик… Наконец-то, наконец! — Роберт ощутил нежное прикосновение губ к лицу, ласковое объятие, его окутал невообразимо прекрасный аромат. — Любимое мое дитя! — повторяла она снова и снова, и щека ее, прижатая к его щеке, увлажнилась.

— Что все это означает?

Оба вздрогнули, услышав скрипучий голос, и разом обернулись: дверь была открыта, и тетки вдвоем стояли на пороге, седые, старые, губы поджаты, лица мрачные. От них словно исходила немая угроза.

Дама легко поднялась на ноги, тщательно отряхнула с юбки пыль и произнесла с неописуемым торжеством:

— Это означает, что я приехала забрать своего сына.

— Забрать?

Роберта удивило, как хрипло и тихо злобный голос прозвучал на сей раз.

— Да! Я выиграла дело! И прямо из суда. Мне присуждена опека над сыном — полная, неоспоримая!

Она еще раз повторила эти слова, чтобы не осталось никаких сомнений, и, сделав театральный жест, который для Роберта был словно приглашение в рай, сказала:

— Пойдем, мой родной, нам нечего здесь больше делать.

И, взяв Роберта за руку, повела по дорожке. Он последовал за ней, не оборачиваясь.

И, уже отъезжая, из окошка автомобиля Роберт увидел, что они так и остались стоять в дверях, наверное, как и он, слишком ошеломленные случившимся, чтобы возражать или спорить.

И началась для Роберта такая удивительная, интересная жизнь, о какой он не мог и мечтать… Автомобили, поезда, пароходы, невероятные события, в которых он не успевал даже толком разобраться.

И лишь позднее, когда, переплыв океан, прибыли в Америку и Роберт стал знакомиться с новой, необыкновенной страной, откуда, как оказалось, мать была родом, он сумел полностью осознать, что с ним произошло. С прежней жизнью покончено навсегда. Какая радость и облегчение!

Впервые у него появились друзья. Странные друзья для маленького мальчика — посыльные в отелях, горничные, конюхи, продавщицы фруктов, оставлявшие для него отборные яблоки. Всех пленял веселый ребенок с чудесной улыбкой.

Постепенно с их помощью ему открылось то, о чем он прежде не догадывался: жизнь дает многое, но и ты должен многое давать в ответ. За деньги можно купить почти все, но если сумеешь очаровать людей, если знаешь, как к ним подойти, получишь от них такое, чего ни за какие деньги не купить. Все люди на свете разные, и у всех, если постараться, можно встретить доверие и приязнь.

Это и еще многое стало ему известно о свойствах человеческой натуры прежде, чем он сумел разобраться в характере собственной матери.

Поначалу Роберт слепо ее обожал. Она была для него ангелом-избавителем, чье волшебное появление вызволило его из немыслимого ада и перенесло в рай, полный чудес и удивительных приключений. Она дарила мальчику прежде неведомую нежность, а когда целовала, он порой с трудом удерживался от слез.

Роберт понял теперь, чего ему не хватало, о чем, сам того не сознавая, грезил в несбыточных мечтах своего детства. Понял, отчего боялся темноты, отчего, маленький, беззащитный, одинокий, забираясь в холодную постель в своей чердачной комнатушке, дрожал и чуть не плакал.

Ему навязывали веру в сурового бога, а нужна была мать. Она боролась за свое право на сына во всех судах двух великих стран. Это стоило огромных денег, но в конце концов она победила! Впрочем, двигала ею не только любовь к ребенку.

Роберту постепенно становилось ясно — это была и месть, месть человеку, который пренебрег ее чувством и позволял себе корить за недостатки, месть его родным за то, что те на примерах из Библии доказывали ей, какая она скверная женщина.

— Пусть я и плохая, мой мальчик, — говорила она, — пусть я буду хуже всех на свете, но лишь бы не такой, как они, со всей их хваленой добродетелью.

С этим нельзя было не согласиться.

И до чего она была прелестна — вьющиеся волосы цвета красноватой бронзы, большие зеленые глаза, маленький алый рот.

Она вовсе не жаждала посвятить жизнь сыну, и Роберту не понадобилось много времени, чтобы это понять.

Зато она готова была терпеливо сносить, а подчас и искренне радоваться обществу ребенка, будущего мужчины, который не уставал повторять ей, как она хороша собой, восхищался ею, выполнял все поручения, умел тактично удалиться, когда его присутствие было нежелательно, а в иных случаях служил достойным украшением.

Они путешествовали с одного побережья на другое, ездили на модные курорты или в те места, о которых ходили удивительные слухи.

Если какой-то город, куда мать стремилась, не оправдывал надежд, если в гостях в чьем-то поместье оказывалось скучно или портилась погода, если слуги в отеле были невнимательны или грубы, они тут же срывались с места и мчались куда глаза глядят, не колеблясь, отправлялись в долгое путешествие за океан, колесили по странам в надежде найти новое эльдорадо либо что-то небывалое, доселе невиданное.

Учился Роберт урывками. Иногда несколько месяцев ходил в школу, либо же ему нанимали учителей, но образование играло незначительную роль в развитии его характера. Он узнавал много о жизни вообще, быстро набираясь практического опыта, так что книги, науки и языки были для него делом второстепенным.

Роберт взрослел, стал уже выше матери ростом, и постепенно в их отношениях произошла перемена. Он взял па себя заботу о всех делах. Он главенствовал в затеях и совместных приключениях.

Самым важным, как и раньше, оставались желания и капризы порывистой натуры, но теперь красавица-мать, принимая серьезное решение, полностью опиралась на сына. Роберт принял новую роль как нечто само собой разумеющееся. Характерно, что отныне ему было велено не называть ее больше мамой, а обращаться по имени — Флёр.

Имя ей подходило, и Роберт произносил его с особой нежностью. Его отношение к матери было необычайно преданным, но у них все в жизни было необычно, и потому жизнь дарила им столько счастья.

Иногда Роберт воображал, будто ревнует ее к поклонникам, которые во множестве появлялись и исчезали, но они значили для Флёр так мало, что трудно было принимать их более серьезно, чем она сама.

— Он неотразим, я от него без ума, — заявляла она об очередном избраннике. И тут же напрочь забывала о нем, увлекшись за игорным столом, где могла просидеть всю ночь, или отправляясь на загородную прогулку при луне, которую затеял Роберт.

Она была похожа на ребенка, которому дали поиграть шкатулкой с драгоценностями. Она выбирала одну из них и, не успев толком оценить, что у нее в руках, бросала и хватала другую.

Флёр баловали всю жизнь. Единственный ребенок, Флёр родилась, когда отец и мать были уже не первой молодости. Отец, практичный бизнесмен, после ряда неудач нажил в конце концов огромное состояние.

Тратил он деньги с умом и весьма экономно, ибо дались они ему нелегко, отказывал себе и жене во всем, но лишь для того, чтобы потом безрассудно и расточительно осыпать роскошью свое единственное дитя.

Как часто случается, Флёр ни в чем не походила на родителей, была их полной противоположностью — щедрая, расточительная, беззаботная и веселая. Она принимала как должное все, в чем ее матери отказывалось долгие годы замужества, и в ней воплотилось все, что отец ее порицал. Но, без ума от несравненного чада, отец был слеп к ее недостаткам, как позже все в ее жизни мужчины. Все, за одним исключением. Исключением был муж Флёр.

Она влюбилась в отца Роберта, во-первых, потому, что он был англичанином, и, во-вторых, потому, что не потерял от нее голову, не влюбился, как многие знакомые ей молодые люди, с первого взгляда.

Флёр понадобилось шесть недель, чтобы наконец завлечь Бертрама в свои сети, еще шесть недель, чтобы он сделал предложение, и почти двенадцать лет она потратила, избавляясь от мужа и добиваясь права вернуть своего ребенка.

Вряд ли найдется кто-либо, столь непохожий на нее по темпераменту и с таким неподатливым нравом, как Бертрам.

Его воспитали в строгости. Семья жила в Западной Англии обычной для сельских мест спокойной жизнью. Их мало что интересовало, кроме своего поместья, которое находилось в упадке из-за постоянного отсутствия средств.

Мать Бертрама происходила из религиозного, основанного пуританами рода. Все ее родные смотрели на жизнь мрачно, свято блюли в ущерб себе законы церковной морали, надеясь подобным образом заслужить в мире ином вечное блаженство.

Бертрам окончил частную школу, и его заинтересовало инженерное дело, а влиятельные родственники помогли устроиться на работу, связанную с поездкой в Америку.

Там он встретил Флёр, которая сразу же вызвала его неодобрение, ибо была воплощением того, что в семье Бертрама глубоко порицалось.

Но чары юной прелестницы возобладали над пуританскими взглядами молодого англичанина и лишили его природной стойкости.

Он влюбился без памяти — а Флёр только этого и нужно было — и одумался лишь после свадьбы. Как близкие примут молодую жену? До конца дней своих Бертрам горько себя корил за этот шаг. Он был убежден, что женитьба его стала ударом для матери и свела ее в могилу.

Вся семья Бертрама пришла в ужас от его супруги, однако тот шок, который молодая жена испытала от встречи с новыми родственниками, многократно превзошел их ужас и разочарование.

При первом взгляде на холодный, неуютный особняк в георгианском стиле, без удобств, без центрального отопления, она решила немедленно возвратиться домой. Когда она сообщила об этом мужу, тот поглядел на нее в крайнем изумлении.

— Но твой дом отныне здесь!

Она засмеялась невеселым смехом, который у Бертрама вызвал гнев — ему казалось, что насмехаются над всем, что для него свято… А Флёр, посмеиваясь, вдруг обхватила голову руками и проговорила:

— Меня тошнит, мне худо…

Однако даже то, что у нее будет ребенок, не примирило ее с суровой обстановкой английской помещичьей усадьбы. Она укатила в Лондон, сняла дом и окружила себя забавными людьми, в основном американцами.

Роберт появился на свет не в доме своих предков, а в роскошных апартаментах, где его собственный отец чувствовал себя чужим, где все ему было враждебно.

Флёр не скоро оправилась после родов. Ей понадобился почти год, чтобы набраться сил для долгой дороги. И сразу она поспешила назад через Атлантику, как голубь, стремящийся в родную голубятню. Флёр хотела взять Роберта с собой, но и Бертрам, и его родители решительно этому воспротивились.

Она приехала на следующий год и формально, чтобы не оставалось никаких сомнений, объявила Бертраму, что им следует развестись. Бертрама это ужаснуло и потрясло.

В его семье никогда не было разводов, и он такого не допустит. Флёр убеждала, умоляла, плакала, но тщетно. Она снова уехала домой, потом вернулась, и начались те же сцены.

Когда была объявлена война Германии, Флёр находилась в Америке и четыре года не могла увидеться с сыном. Бертрам воевал во Франции, оттуда его перевели в Индию. Там он завязал связи с промышленной фирмой, которой требовался управляющий филиалом в Австралии. Сразу же после демобилизации он занял этот пост.

Флёр слала из Америки письма, требуя свободы и своего ребенка. Бертрам, закаленный на войне, стал еще тверже и непоколебимее. Он разъяснил ей через своих адвокатов, что она не получит ни того, ни другого. И передал письмо, где писал, что, по его убеждениям, «тех, кого соединил господь, не разлучит никто на свете». Назидательно-ханжеский тон послания возмутил Флёр до крайности — такого она стерпеть не могла и с той минуты решила начать войну с Бертрамом всеми доступными средствами.

Бертрам и вообразить не мог, какие силы он вызвал к жизни. Он вел вполне достойный образ жизни. У него интересная работа, он молод, здоров, Англия и Америка далеко, и ничуть не странно, что он затеял по молодому делу легкий, невинный флирт с дочерью одного фермера, причем нигде этого не афишировал, вел себя, как подобает джентльмену.

Он часто проводил на ферме конец недели и представить себе не мог, что Флёр организовала за ним слежку и осведомлена обо всех подробностях его жизни. Ему и в голову бы не пришло, что невинные поцелуи за стогом сена при свете луны вызовут самые губительные последствия.

Флёр наняла опытных, хорошо оплачиваемых адвокатов. Бертрам же располагал весьма скромными средствами.

Узнав, что Флёр добилась развода и получила опеку над сыном, он испытал сильное желание поехать в Америку и застрелить жену. Но, как человек разумный и здравомыслящий, просто-напросто женился на дочери фермера и забыл думать о прошлом.

Роберта отец не интересовал. Он видел Бертрама глазами Флёр, помнил лишь по не частым открыткам, и тот представлялся ему личностью невыносимо скучной.

Флёр была какая угодно, но только не скучная.

Постепенно Роберт стал замечать ее недостатки — жить с ней и не видеть их было невозможно. Но его привязанность к матери, несмотря на многие слабости, а подчас именно из-за них, неизменно оставалась нежной и глубокой.

Роберту было восемнадцать, когда он в первый раз влюбился, влюбился безумно, потерял голову из-за матери Микаэлы. Но, даже сгорая 0т любви, впервые опьяненный безудержной страстью, он знал, что жизнь его посвящена служению обожаемой Флёр.

До тех пор, пока он ей нужен.

Глава шестая

Сара быстро и решительно шагала узким пыльным проездом от виллы к главной аллее.

Они с Синтией только что опять долго спорили. В спорах побеждала Синтия, и это выводило Сару из себя. Кроме того, ей предстояло еще извиняться, чтобы не осталось неприятного осадка от резкостей, которые она в пылу наговорила — ведь она пользуется гостеприимством Синтии и надеется пожить у нее подольше.

Извиняться не хотелось. Сара была убеждена, что Синтия противоречит ей из обычного упрямства. Ну, задумала она познакомиться с Робертом Шелфордом, потом ей было интересно взглянуть на дом в «Березах»… У Синтии нет причин возражать против этого. Ее поведение попросту нелепо.

Подумать только — вилла Синтии соседствует с домом, в котором поселился новый владелец, судя по рассказам, молодой и невероятно богатый, и эта упрямица не желает, именно не желает поддерживать с ним знакомство.

Сара приводила всевозможные доводы, убеждая подругу, что в подобных случаях следует проявлять дружелюбие. Синтия оставалась непреклонной. Уговоры не действовали.

Сейчас, по дороге к «Березам», Сара говорила себе, что больше этого не потерпит. Но какой у нее выход? Вернуться в Лондон… решать вопрос, следует или нет продавать драгоценности?

Как большинство женщин, Сара могла расстаться со своими драгоценностями лишь в самом крайнем случае. Они для нее представляли не только единственный ее капитал, но и давали чувство обеспеченности, уверенности в себе. Они были словно латы, в которых можно противостоять миру — ее миру, — презиравшему неудачников.

Расстаться с единственным сокровищем, вернее, превратить его в деньги, было все равно, что признать, пусть и временно, свою неудачу, этого Сара страшилась больше всего.

В глубине души она надеялась, что Роберт Шелфорд может оказаться ей полезным.

— Как мне с ним встретиться? — спрашивала она себя. В качестве подруги Синтии вряд ли ей пристало заявиться в «Березы» одной и просить о встрече с хозяином поместья.

Насколько все было бы проще, возьми Синтия на себя подобающую роль — всего-навсего позвонить по телефону или зайти и попросить разрешения показать подруге дом. Сара думала, что мистеру Шелфорду это доставило бы удовольствие, но ничего не поделаешь — Синтия ни в какую не соглашалась. И Сара, изнывая от любопытства, лишь попусту тратила красноречие в уютной, напоенной ароматом лаванды тишине виллы.

И вообще Сарина бездеятельность чересчур затянулась. А кроме того, ей не хватало мужского общества. Одни женщины вокруг, какая скука!

«Надо поскорее возвращаться обратно в Лондон! — решила Сара. — Но лишь после знакомства с таинственным Робертом Шелфордом».

Она снова принялась расспрашивать о нем Синтию после завтрака, но опять без толку. И вот, несмотря на все свое отвращение к прогулкам на природе, Сара отправилась побродить по окрестностям — надо оставить Синтию одну. Им обеим нужно остыть, отойти после неприятного разговора, чуть ли не ссоры.

От быстрой ходьбы Саре стало жарко, но раздражение улеглось. В живой изгороди перед ней открылся проход, а дальше был виден забор из жердей. Сара прошла к нему и, решив здесь передохнуть, облокотилась на верхнюю жердину, отполированную путниками, через нее перелезавшими, или влюбленными, которые наверняка сидели здесь в сумерках, болтая и хихикая. За изгородью паслось на лугу стадо коров. Главный дом не был отсюда виден, но Сара знала, что он рядом.

Интересно, каково это — поселиться навсегда в деревне. Вряд ли ей самой такое пришлось бы по душе. Она обожала блеск, огни, джаз, испытывала радостное волнение, когда шла в сопровождении партнера к танцевальной площадке и ей оборачивались вслед. Она купалась в мужском восхищении, ей всегда нравилось любить и быть любимой. Что может сравниться с этим? Что может сравниться с невыразимым блаженством, когда ты просто ощущаешь себя женщиной — женщиной, желанной для мужчины? Она задумалась и не увидела, что через луг кто-то направляется к изгороди, и лишь когда идущий был в нескольких шагах от нее, заметила его.

Сара поглядела на незнакомца с любопытством… И вдруг удивленно воскликнула:

— Роберт! Что ты здесь делаешь?

Сначала тот не узнал Сару, потом, похоже, с легкой неохотой отозвался:

— Могу спросить у тебя то же самое, Сара. Кого-кого, а тебя здесь встретить не ожидал.

— Мир тесен, — ответила она беззаботно и осведомилась: — Ты здесь остановился? Чудесно! Я умираю от скуки!..

— Я сначала не узнал тебя. Когда мы в последний раз виделись — лет восемь, нет, десять тому назад? И при совершенно иных обстоятельствах:

— Я узнала бы твою рыжую гриву где угодно. К тому же, знаешь, и внешность у тебя не совсем обычная. — Не дав Роберту ответить, она добавила: — А что ты здесь делаешь? Я так рада встретить тебя снова! Кто бы мог подумать, ты — и вдруг в Англии.

— Вообще-то говоря, я здесь живу, — медленно, тщательно подбирая слова, ответил Роберт.

— Живешь? — изумилась Сара и внимательно поглядела ему в лицо — Но ты же не… неужели ты — Роберт Шелфорд, новый владелец «Берез»?

— Угадала с первой попытки.

— Но Шелфорд? Почему Шелфорд? Ты изменил фамилию?

— У меня есть на то веская причина, поверь. И на правах старого друга можно тебя попросить об одолжении?

— На правах старого друга буду счастлива сделать тебе любое одолжение, Роберт.

Он постоял минуту в нерешительности, затем подошел к забору и тоже облокотился о верхнюю жердину.

— Жаль, все так неожиданно оборвалось в то лето в Калифорнии!.. — заметила она.

— Тебе было тогда не до меня.

— Но он ведь был очарователен, правда? Однако я отлично помню, как ты мне нравился, Роберт. А вечер на костюмированном балу, не забыл?

Роберт рассмеялся, откинув голову назад.

— Сара, Сара! Ничуть не изменилась. Вечная женщина… Какие соблазны ты хочешь предложить мне теперь? Ты мне не сказала, где остановилась.

Сара притворно надула губки.

— Ты специально делаешь вид, что не понял меня, Роберт. Просто я в восторге, что встретила тебя. Я слишком долго живу здесь, как монахиня.

— Так где же ты остановилась?

— На вилле «Дауэр-Хаус».

— На вилле? — Глаза у Роберта сузились. — У мисс Морроу?

— Да, у Синтии. Она — старинная моя подруга.

— Послушай, то, что я изменил фамилию, должно остаться тайной, — строго проговорил Роберт. — Я совсем недавно поселился здесь и… В общем, не стоит давать новые поводы для сплетен, их и так уже ходит немало.

— А почему ты изменил фамилию?

— А вот это секрет, Сара.

— Что ж, пусть, — пожала она плечами. — Тебе виднее. Но и у меня тогда будет к тебе просьба.

— Я так и знал: без просьб с твоей стороны не обойдется. — Он улыбнулся, словно желая смягчить язвительное замечание. — Изволь, я к твоим услугам.

— Прежде всего я хочу видеть дом в «Березах».

— Это легче легкого.

— Второе, пригласи людей и познакомь меня с ними. Мне надоели тишина и спокойствие.

— Ни за что не поверю, что там, где ты, тишина и спокойствие могут продолжаться долго.

— Еще бы! — усмехнулась Сара.

Роберт бросил окурок.

— Итак, — сказал он, — наш уговор ясен: ты держишь свое слово. А я как раз направляюсь на виллу нанести визит твоей хозяйке.

— А за что она тебя невзлюбила?

Роберт удивился:

— Невзлюбила? Не слишком ли сильно сказано?..

— Представь себе. У нее какое-то странное к тебе отношение. Поначалу мне казалось, ей просто неприятно, что ты живешь в ее старом доме, а теперь я чувствую: тут кроется еще какая-то личная причина.

Роберт ничего не ответил. Он перелез через забор и постоял мгновение, глядя на Сару, на ее хорошенькое подкрашенное личико. Но чувствовалось, он думает о своем. И Сара спросила чуть плаксивым тоном:

— Что между вами происходит?

— К сожалению, я не сумею ответить на твой вопрос. Пошли, Сара. Я хочу видеть мисс Морроу. Просить ее об одном одолжении.

— Держу пари, она тебе откажет.

— Надеюсь, ты ошибаешься, — заметил Роберт. — Но уж ты замолви за меня словечко, Сара, милая. Буду тебе признателен, если не станешь особенно вдаваться в подробности моего и твоего прошлого, скажем так: вообще обойдешься без них…

— Наверно, так будет лучше, — засмеялась Сара. — Ах, Роберт, веселые были времена! Страшно подумать — мы стали на десять лет старше! — Тут она одобрительно взглянула на него. — А ты не изменился. И, наверное, богат невероятно!

— Мне повезло.

— Тебе всегда везло. И всегда ты был для меня загадкой. Меня предупреждали, с тобой опасно иметь дело. Все считали, что у тебя пистолет в заднем кармане.

— А как же! Если бы не пистолет, меня бы давно не было в живых.

— Рассказал бы о себе хоть немного, — умоляюще проговорила Сара.

Роберт отрицательно покачал головой:

— Над изголовьем каждого авантюриста должно быть выгравировано: «Ни слова!»

Сара вздохнула:

— О, я всегда была чересчур словоохотлива. Но, конечно, мне нечего было скрывать.

— Совсем? — прозвучал насмешливый вопрос.

— Почти, — был уклончивый ответ. — Не так много, как тебе, Роберт.

— Надеюсь!

— Я от тебя в восторге, ты знаешь?

Он неожиданно остановился, положил руки ей на плечи и посмотрел в глаза:

— Послушай, Сара, не вздумай со мной кокетничать. Что было, то прошло. Останемся хорошими друзьями. Мне нужна твоя дружеская помощь.

Что-то в его голосе заставило Сару смутиться. Она неохотно кивнула и призналась:

— Мне тоже нужен друг.

— Вот и прекрасно! — Роберт снял руки с ее плеч. — Пошли.

У самой виллы Роберт остановился снова.

— Я хочу поговорить с мисс Морроу наедине.

— Какая откровенность!

— Почему мне не быть с тобой откровенным? Мы ведь друзья.

— Верно, Роберт!

— Тогда иди. Скажи своей приятельнице, что мы с тобой старинные знакомые, а потом уйди переодеваться.

Сара колебалась мгновение, словно желая возразить. Ее разбирало любопытство, но она сознавала, что просьба эта, по сути дела, приказание. И что-то новое в его голосе, в его манере разговаривать не позволило ей ослушаться.

— Будь спокоен, — заверила она.

Роберт последовал за ней к входной двери.

Синтия сидела в гостиной с книгой на коленях, но уже давно перестала притворяться перед собой, что читает. Она была взволнована и расстроена разговором с Сарой — обе они погорячились, и между ними возникла даже некоторая неприязнь. Когда Сара бросилась прочь из комнаты и потом ушла, у Синтии вырвался вздох облегчения.

Она решила посидеть немного в тишине и прийти в себя, но никак не могла успокоиться.

Синтия испытывала угрызения совести, сознавая, что поступает неразумно. В просьбе Сары нет ничего предосудительного. Увидеть дом в «Березах» — в конце концов, это одно из самых известных зданий в Англии… Познакомиться с новым владельцем…

Почему все это так ее раздражает и чуть не привело к размолвке, ведь Сара была ее единственным другом все эти последние нелегкие годы?

Снова и снова Синтия возвращалась мыслями к Роберту Шелфорду. Какая нелепость — нужно либо не думать о нем, либо относиться к нему просто и естественно. Ни то, ни другое у нее не получается. Синтия уже пожалела, что придает всему этому так много значения. Она уже не раз пожалела, что поселилась на вилле. Лучше было бы навсегда покинуть любимый край, родные места, вернуться к работе в госпитале. Медсестры требуются повсюду, а она с каждым днем набирается сил.

Синтия откинулась в кресле и закрыла глаза. В доме царила тишина, волнение ее улеглось, захотелось спать. Через открытое окно доносилось пение птиц. Хотелось встать, выйти в сад, но не было сил.

Она было задремала, но тут открылись двери, и появилась Сара, оживленная, возбужденная. Наверно, полна интересных впечатлений.

— Синтия! — позвала она. — Я привела тебе гостя.

В дверях Синтия увидела лицо человека, которого избегала, о котором старалась не думать. Она поднялась, слушая вполуха торопливые объяснения подруги:

— Мы с Робертом Шелфордом старинные друзья, познакомились много лет назад в Калифорнии… Такая глупость, я совершено забыла его фамилию… Но, конечно, как только увидела, сразу узнала… До чего тесен мир!

А Синтия в это время глядела на Роберта Шелфорда и не могла понять, почему так взбудоражена его появлением. Почему одним своим присутствием он вызывает у нее беспокойство, тревогу, даже страх? А ведь только что она испытывала тихую умиротворенность.

— Я хотел видеть вас, мисс Морроу, — каким-то новым, более глубоким и чарующим голосом произнес он.

Синтия несколько мгновений смотрела на него, как зачарованная, но тут вспомнила о своих обязанностях хозяйки.

— Садитесь, пожалуйста, — пригласила она. — Сигарету?

Она взяла серебряную шкатулку со столика у камина.

— Спасибо, я только что курил, — ответил гость.

— А ты? — она обернулась к Саре, чувствуя па себе взгляд Роберта.

— Нет, дорогая, спасибо, — сказала Сара. — Я поднимусь наверх, переобуюсь — в этих туфлях болят ноги.

И она тут же вышла. Синтия не успела даже ей ответить. Она с трудом удержалась, чтобы не крикнуть Саре вслед — попросить ее остаться, — присутствие подруги избавило бы ее от необходимости быть наедине с этим человеком. Но ничего не поделаешь.

Синтия обернулась к Роберту. Он продолжал стоять, хотя она предложила ему сесть. Она поняла, что он ждет, когда сядет она. Отчего-то чувство беспокойства усилилось.

Она устроилась на диване, он занял кресло напротив. Свет падал ему на лицо, и Синтия «нова подумала, что в нем есть какая-то странная притягательная сила.

Он улыбнулся ей, и неожиданно для себя она улыбнулась в ответ.

— Мисс Морроу, я пришел к вам за помощью. Вернее, ваша помощь нужна близкому мне человеку, — поправился Роберт.

Синтия молча глядела на него — такого поворота беседы она не ожидала.

— Речь идет о моей дочери, мисс Морроу…

— Дочери?

Синтия не могла скрыть удивления. Такого она не ожидала и растерялась.

— Она только что приехала в Англию, — сказал Роберт. — Из Южной Америки. У нее недавно умерла мать.

— Какое несчастье, — отозвалась Синтия. — Я не знала, что вы женаты.

Роберт некоторое время молчал.

— Мы не жили вместе, — сказал он наконец. — Теперь дочь поселится у меня. Ей семнадцать лет.

— Семнадцать? — опять удивилась Синтия.

Роберт нахмурился.

— Вы, наверное, полагаете, я слишком молод для отца взрослой дочери, — заметил он. — Но я был совсем юным, когда повстречал мать Микаэлы.

— Какое прелестное имя! — голос Синтии звучал несколько отрешенно. Она все еще не могла прийти в себя от изумления. Ей никогда бы не пришло в голову, что Роберт Шелфорд был женат, что у него есть дочь.

— Да, и ей подходит. Она очень красива и совсем не похожа на англичанку.

— Она никогда прежде не бывала в Англии?

Роберт отрицательно покачал головой.

— Вот поэтому, мисс Морроу, я прошу вас помочь.

— Каким образом? — спросила Синтия.

— Я хочу сделать жизнь моей дочери интересной, — сказал он. — Ввести ее в круг достойных людей. Ее домом станут «Березы», что само по себе немало. Но этого недостаточно, как вы понимаете, мисс Морроу. Я хочу, чтобы она познакомилась с соседями, с теми, кто здесь живет, чьи семьи, поколение за поколением, создали здесь родовые гнезда. Чтобы ее гостеприимно встречали в этих семьях, и я бы в свою очередь оказывал им гостеприимство. Не поможете ли вы мне?

— Но я не понимаю! — воскликнула Синтия. — Вы имеете в виду…

— Я имею в виду, — тихо сказал Роберт, — просить вас представить Микаэлу своим друзьям, которых вы знаете с детства. Я здесь совсем недавно, мисс Морроу, но убедился, что понадобятся долгие годы, прежде чем живущие здесь станут считать меня своим. Отлично представляю себе их разговоры: «Что это за тип купил „Березы“? Что нам о нем известно? Ничего! Ну, ладно, поживем — увидим, и если он до того времени не помрет, может, познакомим его со своими женами и дочерьми, а покуда торопиться нечего, можно и подождать».

Синтия невольно засмеялась — именно так о нем и говорят.

— Однако, мисс Морроу, — продолжал Роберт, — я не могу терять времени. Мне всегда его не хватает. И Микаэла должна спешить. Юность быстро промчится, вы сами это знаете.

— Но я не могу, — заволновалась Синтия. — Я долго и серьезно болела, я веду уединенный образ жизни…

Но слова вдруг замерли у нее на губах. Он смотрел на нее таким взглядом, что все объяснения показались ей вдруг неубедительными.

— Кроме вас, помочь некому, — сказал Роберт просто. — Я ни к кому не могу обратиться с такой просьбой.

— Но я… я не в состоянии этого сделать! Синтия словно молила о пощаде, а его взгляд понуждал, приказывал. Наступило молчание.

— Наверно, от меня будет мало толку, — сказала Синтия нерешительно, прерывая невыносимо затянувшуюся паузу.

Он отмахнулся от этих слов.

— Пойдемте, познакомитесь с Микаэлой, — сказал он.

Синтия почувствовала, что отговорки ее нелепы, Роберт все равно настоит на своем. В молчаливом поединке он снова оказался победителем, как уже было однажды.

Глава седьмая

Микаэла поднялась с постели, раздвинула портьеры — спальню залил яркий солнечный свет. Она стояла, подняв руки, сквозь тонкий шифон ночной рубашки угадывались очертания прелестной фигуры.

Сон ее освежил. Она чувствовала прилив бодрости. Послеполуденная сиеста прочно вошла у нее в привычку. Микаэла не собиралась от нее отказываться, хотя отец подшучивал над ней, убеждая приспособиться к английскому образу жизни.

Одеваясь, она смотрелась в зеркало. Микаэла была полна интереса к себе. Она знала, как хороша, какое производит впечатление, и порой задумывалась над тем, был бы прием со стороны отца столь же восторженным, окажись она неприметной серенькой мышкой.

Она не принесла ему разочарования, но и он ее не разочаровал. Таким она себе и представляла отца: искатель приключений, более того, флибустьер, человек, получающий от жизни все, чего пожелает.

Микаэлу восхищал успех, которого добился отец, но в то же время со свойственной ей прозорливостью она понимала, что он, если потребуется, может быть совершенно беспощадным.

Ей было радостно, что отец пленен се красотой и очарованием. Возможно, поначалу он не был уверен в том, как сложатся их отношения, но сейчас испытывал полный восторг от своей новой роли.

«Моя дочь!»

Он произносил это с гордостью.

Планы Роберта пришлись ей по душе. Ее будут вывозить в свет.

— Сначала знакомство с местными жителями, — заявил он торжественно. — Потом — Лондон.

«Сначала местная знать!» Микаэла не понимала, почему это так необходимо. Представления об английских помещиках она имела карикатурные. Женщины с выпирающими зубами, в скверно сшитых твидовых костюмах; краснолицые сквайры, закаленные суровым климатом, у которых лишь одно на уме — охота.

Однако, дама, выбранная Робертом ей в дуэньи, совершенно не вписывалась в эту категорию. Синтия Морроу поразила Микаэлу до глубины души.

Девушка не ожидала встретить такую прелестную женщину и отнеслась к ней несколько ревниво, хотя Синтия, похоже, вовсе не сознавала, что на удивление хороша собой. Нежный овал лица, сверкающие на солнце золотистые волосы, синие глаза в тени густых темных от природы ресниц и, самое главное, редкая привлекательность. Да, Синтия Морроу — красавица! Микаэла великодушно это признала, но не могла взять в толк, почему Синтия так застенчива, неохотно соглашается принять отведенную ей роль.

«Она бы сбежала от нас, если бы могла», — думала Микаэла.

Понимая, как это знакомство важно для Роберта, а значит, и для нее самой, Микаэла старалась изо всех сил понравиться Синтии, очаровать, завоевать ее доверие, пробудить к себе интерес. И преуспела в этом. Синтия по мере знакомства испытывала к девушке все более теплые чувства.

В то же время Микаэла была несколько озадачена. Она чувствовала себя старше и опытнее этой англичанки, такой непосредственной, во многом совсем неискушенной.

Мимо нее не прошло, что у Синтии в глазах мелькнуло изумление и ужас, когда та в ответ на вопрос: «Какие у вас дальнейшие планы?» — услышала:

— Выйти замуж за богатого лорда и завести интересного любовника.

Но, увидев реакцию Синтии, Микаэла поспешила заверить:

— Я шучу, мисс Морроу.

Лицо у Синтии просветлело — девочка, конечно, строит из себя опытную, повидавшую виды особу.

— Надеюсь, вы выйдете замуж, но не сразу. Вы еще так юны, — сказала она.

— У меня на родине, — отвечала Микаэла, — девушки, как правило, в шестнадцать лет обручены.

— Надеюсь, вас эта участь миновала.

Микаэла промолчала. У нее чуть было не сорвалось с языка: «Да, миновала, потому что мои родители не были женаты» — но она вовремя спохватилась и подумала, улыбнувшись про себя, что такое сообщение произвело бы эффект разорвавшейся бомбы.

Синтия Морроу — славная и простодушная. Но с ней нужно помнить, о чем и что говоришь. Однако Микаэле она понравилась, хоть временами и казалась совсем непонятной.

Миссис Иствуд из другого теста. Микаэла дала ей верную оценку, едва на нее взглянув. Странно лишь, что отец изо всех сил старается ей угодить. Микаэла сначала задалась вопросом, почему это так, но потом решила — у него, наверное, свои причины, по которым надо поддерживать с Сарой добрые отношения.

А у Синтии появилась забота: как составить приглашения на бал? Роберт хотел, чтобы Микаэла была представлена здешнему обществу на балу.

— Вечером она выглядит лучше всего, — сказал он. — К тому же пусть они увидят «Березы».

— Никто пока еще не нанес вам визита, мистер Шелфорд. Наверно, вам трудно понять, но они будут удивлены, если их пригласят на вечер, прежде чем состоялось знакомство с вами.

— Если приглашение будет исходить от вас, они его примут.

В определенной степени он прав, этого нельзя отрицать. Роберт ясно давал ей понять, что хозяйкой на балу будет она.

И Синтия принялась за письма. Интересно, как соседи отнесутся к тому, что она приглашает своих старых знакомых в свой бывший дом, желая познакомить их с новым владельцем и его дочерью?

Сара недвусмысленно высказалась о тайных опасениях, тревоживших подругу:

— Они тут же скажут, дорогая, что ты не прочь его окрутить. Ну и что? Все явятся взглянуть на него из простого любопытства.

— Ну, уж подобных разговоров, надеюсь, по округе не пойдет, — рассердилась Синтия, отлично при этом понимая, насколько верно предположение Сары.

— Если подобных разговоров не пойдет, — отвечала Сара, — значит, местная публика особенная, ни на кого на свете не похожая!

Конечно, пересудов не избежать, Синтия отлично себе представляла, как местные кумушки будут шептаться в изумлении: «Что она себе позволяет — эта Синтия Морроу!»

И как только она умудрилась попасть в подобную историю? Не иначе, Роберт Шелфорд ее околдовал. Ей казалось, он завлек ее в свою паутину, где, кажется, ее ничто не держит, но и выбраться невозможно.

Цель происходящего предельно ясна — Микаэле требуется поддержка, покровительство. Но почему на роль сопровождающей дамы выбрана именно она?

И все же, увидев снова «Березы», она готова была все простить Роберту Шелфорду — дом стал прекрасным. Новый хозяин почти ничего не изменил, на первый, взгляд, и все же, безусловно, все эти малозаметные улучшения возможны лишь при огромных денежных затратах.

«Березы» стали такими, какими снились ей. Когда во сне ей грезилось, что она — их хозяйка и они здесь живут вместе с Питером.

Как ни странно, Синтия не испытала глубокой и мучительной тоски, которая, как она боялась, охватит ее, случись ей снова побывать в своем доме. И Роберт Шелфорд, казалось, находился здесь по праву. Но самое поразительное: вопреки всем ее страхам, воспоминания о Питере не нахлынули с новой силой, не причинили ей новой боли.

В Микаэле же был какой-то особый артистизм, и она так хороша! Наблюдая за ней, Синтия забывала, что эта девушка в «Березах» — чужая.

Роберт с особой внутренней силой, которой невозможно противиться, овладел вниманием Синтии — в разговоре с ним она отвлекалась от других мыслей. А обсудить следовало многое, продумать все детали. С той минуты, когда ее столь настойчиво и бесцеремонно вынудили прийти на помощь, Синтию захлестнул настоящий бесконечный водоворот событий и забот.

— Не ограничивайте себя в расходах, — повторял Роберт, — распоряжайтесь всем по своему усмотрению. Единственное, о чем я прошу, — пусть все будет сделано наилучшим образом.

При этом он смотрел на Микаэлу, добавляя еле слышно:

— И ей должна улыбнуться судьба!

Синтия не могла в такие минуты понять его. «Микаэле и так неслыханно везет в жизни, — думала она. — Чрезвычайно удачливая юная особа!»

Интересно, что собой представляла ее мать? Была ли она счастлива с Робертом? Сколько они прожили вместе? Не в правилах Синтии было задавать такого рода вопросы, но Сара открыто выражала при девушке свое любопытство, получая, как отметила Синтия, весьма уклончивые, пустые, в сущности, ответы.

По мнению Синтии, в том, как прошло детство Микаэлы, крылась некая тайна — разговоры о прошлом, по-видимому, были ей неприятны, а о матери она отзывалась сдержанно, была осторожна в оценках, немногословна.

Роберт же вообще никогда не упоминал о жене. Наверное, брак был крайне неудачным и несчастливым.

За два дня до бала Микаэла, подробно описывая наряд, который выбрала для этого вечера, вежливо спросила:

— А что вы наденете, мисс Морроу?

— Я как-то об этом не подумала, — призналась Синтия. — У меня есть несколько вечерних платьев, лежат запакованные, мне они уже много лет не нужны. Надо не забыть их завтра достать.

Они были в библиотеке. Синтия в сотый раз проверяла список гостей — кто принял приглашение, кто отказался. Роберт стоял, глядя в окно. При последних словах Синтии он обернулся и подошел к письменному столу.

— Вы хотите сказать, что еще не выбрали туалет для такого события? — удивленно спросил он.

Синтия взглянула на него и улыбнулась.

— У меня не было времени подумать о себе, — сказала она. — Мой туалет не имеет значения, все взоры будут устремлены на Микаэлу.

— Порой я вообще не могу понять, чувствуете ли вы себя женщиной.

Он произнес эту фразу очень тихо, внимательно глядя ей в глаза, и что-то в лице Синтии дрогнуло. С минуту он удерживал ее взгляд, потом она отвернулась и тихо произнесла:

— Я вас не посрамлю, не беспокойтесь.

— В этом я уверен, — отозвался Роберт.

Микаэла, которую не интересовал их разговор, раз речь шла не о ней, вышла в сад. Синтия осталась наедине с Робертом. Он по-прежнему не сводил с нее глаз.

— Не могу понять, почему от Девонширов нет ответа, — торопливо заговорила Синтия. — Герцогиня сообщила миссис Хаслип, что приедет, но записки в ответ на приглашение не прислала.

Она сказала это, чтобы хоть что-то сказать, заполнить неловкую паузу.

— Что с вами происходит? — тихо спросил Роберт.

Синтия понимала, что он имеет в виду нечто гораздо более важное, чем гости, наряды и балы.

— Я не хотела бы этого обсуждать…

— Почему? Вы думаете, я не вижу, как вы несчастны?

— Что поделаешь, — просто сказала Синтия.

— Как это «что поделаешь»? — передразнил он ее с некоторым раздражением. — Вы так хороши собой, привлекательны и попусту растрачиваете то, чем одарила вас судьба.

Она молча смотрела на него. Синтия была поражена.

Он улыбнулся ей странной улыбкой.

— Разве вы не знаете, что прелестны? — спросил он. — Что к вам влечет мужчин?

Последние слова были сказаны с особым значением. Синтия залилась краской.

— Прошу вас, мистер Шелфорд!

— Почему вы боитесь это услышать? Женщине не следует бояться, если ей говорят, что она неотразима.

Синтия встала.

— Вы не должны вести со мной подобных разговоров. Я не желаю слушать! Я готова помочь вам, но…

Он подошел совсем близко, и Синтия чувствовала его магнетизм, мужскую силу, которую он излучал, и от этого ее снова бросило в дрожь.

— Я… я… не могу объяснить… — проговорила она, запинаясь.

— То есть не хотите!

— Да, не хочу.

Она рассердилась и поглядела на него с вызовом.

— Вот так лучше! Это мне нравится! Вы даже умеете сердиться. Оказывается, не такая уж вы безмятежная и сдержанная, хоть и прячетесь от жизни.

Синтия понимала, что он говорит правду. Да, это так, она действительно прячется от жизни. Но не ему ее судить!

Призвав на помощь всю свою гордость, она сказала:

— Быть может, ваши слова и справедливы, по у меня есть причины не доверять жизни. Причины весьма основательные… И давайте прекратим этот разговор! — заключила Синтия.

— Ни в коем случае! Вы молоды, красивы, но не живете, нет, вы существуете. Как бы мне хотелось разбудить вас, научить жить, заставить понять истинный смысл жизни.

Что-то в голосе Роберта пугало ее. Она взглянула на него и тут же отвела взгляд.

— Мистер Шелфорд, если вы намерены продолжать в том же духе, я покину этот дом, и ноги моей здесь больше не будет! Предупреждаю вас!

Она все-таки заставила себя посмотреть ему прямо в лицо и увидела, что весь ее пыл пропал даром. Он улыбался! Синтия восприняла это как оскорбление. Что забавного он увидел в их разговоре?

— Ну и трусиха вы! — заметил он, и в его голосе ей вдруг послышалась нежность.

Внезапно он взял ее руку и поднес к губам, — кожу обожгло поцелуем, — потом повернулся и тут же вышел из библиотеки. Синтия, глядя вслед, против воли снова залюбовалась его легкой, упругой походкой.

Она пыталась убедить себя, что исполнена негодования, но в то же время ею овладел вихрь совсем иных чувств.

Подойдя к окну, Синтия выглянула в сад. Вот перед ней уголки особенно дорогие и памятные. Пруд, заросший лилиями, где они с Питером пытались поймать золотую рыбку. Греческий храм за зеленой площадкой для игры в шары… Как часто прокрадывались они сюда в густеющих сумерках и целовались!..

«Ах, Питер, Питер!» — звала про себя Синтия. Но впервые не ощутила горькой, щемящей тоски, в сердце был только отзвук, эхо прежнего чувства.

Отворилась дверь, Синтия замерла. Но это была всего лишь Сара.

— Тебе звонили только что, просили передать… Тут все записано. Вот.

Внимательно прочитав протянутый ей листок, Синтия издала негромкое восклицание.

— Что-нибудь случилось? — спросила Сара.

— Звонили из семейства Халлам. Они принимают приглашение и спрашивают, можно ли взять с собой сэра Хью Мартена.

— А ты против?

— Видишь ли, когда-то Хью Мартен здесь жил, — сказала Синтия. — Я-то полагала, он давно отряхнул прах этих мест со своих ног, но, видимо, Хью гостит у друзей, и неловко отказать им в просьбе.

— Что он такого натворил?

— Субъект не из приятных, — ответила Синтия. — Богат, хотя пустил по ветру уже два состояния, и у него дурная репутация. Это неподходящее для Микаэлы знакомство.

— Знаю, кого ты имеешь в виду! — воскликнула Сара. — Он ведь женат?

— Да. Жена — католичка, поэтому развод исключается. Она живет где-то за границей, на Кипре, по-моему, или что-то в этом роде. Ее здесь видели редко, а Хью часто бывал, наезжал поохотиться, всем надоел своими выходками. Его, можно сказать, просто заставили убраться из округи.

Сара лукаво улыбнулась:

— Пусть приезжает, он, наверно, забавный! Синтия нахмурилась:

— Не знаю, что делать, мне не хочется обижать мистера и миссис Халлам. К тому же Шелфорд хотел бы наладить здесь со всеми хорошие отношения…

— Пригласи Мартена, — посоветовала Сара.

— Пожалуй. Будет столько народа! Одним гостем больше… Какая разница… — согласилась Синтия. — И все-таки жаль, что нельзя ему отказать.

— И какой он? Привлекательный? — не унималась Сара.

— Кому-то, может быть, и нравится, — холодно заметила Синтия.

— Женщины всегда неравнодушны к повесам…

— Отнюдь не все. Я лично не переношу повес.

Она произнесла это с такой неожиданной горечью, что Сара удивленно на нее посмотрела.

— Чем Хью Мартен перед тобой так провинился? — спросила Сара.

Ничем, решительно ничем. Я знаю его с детства. А насчет повес: ты не права. Женщины ожидают от мужчин честности и прямодушия. А если выясняется, что избранник такими качествами не обладает, то для женщины это тяжелый удар.

У Синтии задрожал голос, и Сара, заметив слезы на ее глазах, воздержалась от дальнейших расспросов.

Глава восьмая

Синтия одевалась к балу.

Удивляясь себе, она вдруг испытала легкое волнение при мысли о предстоящем вечере. Вместе с тем были у нее и свои опасения. Все ли пройдет так, как они с Робертом задумали? Ведь это первый бал Микаэлы, она выходит в свет. Вдруг что-то не заладится…

Были опасения и личного плана. Она встретится с друзьями, со многими старинными знакомыми, теми, кого помнила с самого детства, •сто знал ее мать, отца и… Питера.

Легко не думать о людях, когда ты на другом конце света, не встречаешь их соболезнующие взгляды, не слышишь слов сочувствия. Синтия ненавидела, когда ее жалеют. Она хотела остаться наедине со своей тоской. Ее устраивало одиночество. Но Роберт Шелфорд нарушил его.

И Синтия снова задумалась над тем, как Роберт сумел уговорить ее, нет, вынудил взять на себя роль, которая была ей совсем не свойственна.

Синтия не раз корила себя за слабость, уступчивость, за то, что пошла на поводу у Роберта, но понимала — виной тому не столько ее податливость, сколько сила его характера, благодаря которой он всегда добивается своего.

Некоторым утешением служило то, что и другие ни в чем не могли ему противостоять. Со времени его приезда сюда местная знать не раз вступала с ним в единоборство, но он всегда выходил победителем.

Не одна она пошла на уступки, и это в какой-то мере служит ей оправданием.

Подобные аргументы, конечно, годятся для очистки совести, но внутренний голос все повторял. «Где твоя гордость?», «Что ты им скажешь?», «Как встретишься с ними после этих лет?»

Ее раздумья прервала Грейс.

— Это вам, мисс, от мистера Шелфорда. Шофер привез. Говорит: срочно, и чтоб сразу распаковали. И записка…

Она протянула конверт. Синтия вскрыла его. Всего одна строчка: «Пожалуйста, наденьте это сегодня».

— Грейс, наверное, тут цветы, которые я приколю к платью… — Синтия улыбнулась. — Откройте, пожалуйста, коробку.

— Велика для цветов-то, — усомнилась горничная.

Синтия обернулась. В самом деле, коробка очень большая, в такие обычно укладывают одежду.

— Ну-ка, посмотрим, что там.

Грейс положила коробку на стул, развязала бечевку, сняла крышку, вынула несколько листов мягкой папиросной бумаги и достала из коробки облако тюля цвета полночного неба, расшитого крошечными звездочками блесток.

— Платье, мисс, и до чего красивое!

— Платье? — воскликнула Синтия удивленно. Раздался стук в дверь, и, не дожидаясь ответа, вошла Сара.

— Ага, привезли. То-то я слышала, подъехал автомобиль.

— Ты знала об этом? — спросила Синтия.

— Конечно! Я, так сказать, была посвящена в тайну. И выяснила для Роберта, какой у тебя размер. Надеюсь, оно будет сидеть хорошо, иначе я опозорена навеки.

Грейс держала платье в поднятых руках, пышная юбка касалась пола. Сара подошла, потрогала корсаж с глубоким вырезом, рюши на плечах.

— Какая прелесть! — восхитилась она.

Синтия наконец вышла из оцепенения.

— Вы все с ума посходили! — воскликнула она гневно.

— Что ты имеешь в виду? — отозвалась Сара.

— Не в моих правилах разрешать постороннему мужчине выбирать для меня или дарить мне предметы одежды, — осторожно подбирая слова, с расстановкой проговорила Синтия.

— Послушай, какое у тебя нелепое ко всему отношение, — возразила Сара. — Вот уж воистину! Роберт понял: у тебя на сегодня нет приличного платья. И решил сделать тебе подарок.

— Мое платье вполне прилично, благодарю.

— Что? Эта старая тряпка!

Сара с презрением указала на черное атласное платье, лежавшее на кресле.

Синтия не обратив внимания на презрительную ремарку, обернулась к горничной.

— Машина уже уехала, Грейс?

— Да, мисс. Шофер не стал ждать.

— В таком случае платье следует вернуть завтра. Запакуйте его снова, Грейс.

— Хорошо, мисс.

Грейс с непроницаемым лицом перекинула платье через руку, взяла пустую коробку и вышла, бесшумно прикрыв дверь.

— Синтия, не упрямься! Нам так хочется, чтобы ты сегодня выглядела хорошо! — умоляла Сара. — Ты сама видишь, платье изумительное! К чему эта ненужная спесь? Как можно не принять такой подарок?

— Я тебе сообщила свои резоны, — спокойно ответила Синтия. — Сожалею, но у меня еще сохранились определенные принципы достойного поведения. Мне нет дела до того, как ведут себя другие, но за себя я еще пока отвечаю.

— Какое нелепое поведение! — Сара была вне себя. — Но ты об этом горько пожалеешь, когда все вокруг будут разряжены в пух и прах.

Синтия сидела неподвижно, сжав губы, не отвечая, и, подождав минуту, Сара вышла, хлопнув дверью.

«Как он посмел! — с негодованием думала Синтия. — Какая самонадеянность! Как он мог подумать, что она может принять от него такие интимные подарки! Он позволил себе усомниться в том, что она будет достаточно элегантна для этого смехотворного бала!»

Когда Синтия закончила туалет и посмотрела в зеркало, щеки у нее горели, глаза сверкали от гнева. Пусть ее наряд не нов, но выглядит она красивой и привлекательной.

Да и платье не такое уж плохое — сшито у дорогой портнихи. А мода с тех пор почти не изменилась. Черный шелк, простой и строгий покрой оттеняли белизну кожи и золотистый блеск волос.

Синтия снова вгляделась с свое отражение, неожиданно улыбнулась и достала шкатулку с драгоценностями. Открыв ее, взяла оттуда бриллиантовое колье. Оно досталось ей от матери, и Синтия твердо решила, что, лишь оказавшись без единого гроша, позволит себе расстаться с этим произведением искусства. Камни великолепные, ожерелье из семейной коллекции, со своей историей.

«Вот достойный ответ Роберту Шелфорду, — подумала Синтия. — Драгоценности свидетельствуют о родовитости, высоком происхождении, чем он похвалиться не может».

Она взяла пальто и спустилась вниз. Сара ждала в гостиной и выглядела невероятно экзотичной в усыпанном блестками зеленом платье и с целой коллекцией роскошных браслетов на руках.

— Ты готова? — спокойно осведомилась Синтия.

С минуту Сара молчала, глядя на подругу, которая стояла перед ней, откинув голову, с огоньком вызова в глазах.

— Я приготовила было фразу: «Мне стыдно за тебя!», — но она не понадобится. Не могу этого сказать! В тебе есть что-то куда более значительное, чем наряды и драгоценности.

Похвала была от чистого сердца, кроме того, увидев бриллиантовое колье, Сара по достоинству оценила украшение.

Синтия улыбнулась.

— Быть может, просто некоторая старомодность, — не без лукавства заметила она, отлично при этом понимая, что имела в виду Сара.

— Нет, вовсе нет, — возразила Сара. — Если бы я так хорошо к тебе не относилась, то, пожалуй, сказала бы: у тебя вид истинной леди.

— Благодарю, — отозвалась Синтия. — Но почему оговорка?

— Просто я терпеть не могу так называемых «истинных леди» и все, что с этим понятием связано, — зло сказала Сара. — Ты отлично знаешь, что я имею в виду, и будь ты такой, как они, то, конечно, не пригласила бы меня погостить в своем доме.

В ядовитом замечании слышалась жалобная нотка, и Синтия наклонилась и поцеловала подругу.

— Ты ведь знаешь, дорогая, что я очень тебе рада. Надеюсь, сегодня ты хорошо повеселишься.

Сара улыбнулась.

— Я на это надеюсь. И кто знает, может, я найду себе там мужа?

Синтия посмотрела на стенные часы.

— Нам пора, я обещала приехать точно в назначенное время.

— Да, верно, надо поторопиться, — поддержала Сара, и они вышли к ожидавшему их старому деревенскому такси.

От виллы до главного дома было рукой подать, но Синтия успела повторить про себя несколько раз, что она спокойна и ничуть не волнуется. Но какой смысл себя обманывать? Она была не просто взволнована и полна тревоги, она еще и вся кипела от негодования. И как же сильно билось ее сердце!

Когда свернули на главную аллею и перед ними, отражаясь в серой глади озера, засияли ярко освещенные окна, былое чувство снова овладело Синтией — тоска по родному гнезду, по прошлому, которого не вернуть.

Но воспоминания об ушедшем тут же развеялись — сразу по приходе она вынуждена была заняться бесчисленными мелочами, которые поглотили все ее внимание.

Оркестр настраивал инструменты, цветы наполняли воздух пьянящим ароматом. Появилась Микаэла, очаровательная, грациозная, в великолепном наряде из белых с серебром кружев, оригинальном, изящном. Темные волосы зачесаны наверх и уложены крупными локонами, в которых красуются жемчужины. Нитка жемчуга обвивала шею, другая — тонкое запястье.

— Вы прелестны! — восхитилась Синтия, Стоявший рядом Роберт резко спросил:

— Вы не получили моего подарка?

Судя но его тону, Синтия поняла, что он рассержен не на шутку.

— Благодарю вас, мистер Шелфорд, но такие подарки я от посторонних не принимаю.

Роберт не ждал подобного ответа и некоторое время пристально смотрел ей в глаза, потом вдруг откинул голову и захохотал.

Синтия нахмурилась.

— Весьма любезно было с вашей стороны проявить заботу, — произнесла она натянуто.

Роберт посерьезнел.

— Я забыл, — тихо сказал он, — забыл, с кем имею дело. А следовало помнить!

Времени продолжить разговор у них не было. Гости начали съезжаться, и, хотя Синтия старалась держаться на заднем плане, все знакомые с радостью устремлялись к ней.

— Синтия, наконец-то мы снова встретились! Я думал, вы нас совсем забыли!..

— Синтия, дорогая, как замечательно!..

— Приятно встретить вас здесь!..

— Ах, Синтия, мы соскучились по тебе!..

Теплые рукопожатия, поцелуи, дружеские улыбки, добрые слова. Синтия оттаяла и забыла, как страшилась этой минуты. Она и вправду вернулась домой!

Микаэлу вскоре окружили молодые люди, все танцы сразу были расписаны, а потом Синтия с улыбкой наблюдала, как партнеры на американский лад стали уводить ее во время танца друг у друга.

Сара, похоже, тоже не скучала. На минуту оставшись одна, Синтия наблюдала за гостями и думала, как, наверно, Роберт Шелфорд доволен — первый прием у него в доме оправдывал самые смелые ожидания.

Подумав о Роберте, она стала искать его глазами и увидела беседующим с одной из самых заядлых сплетниц в округе. У Синтии замерло сердце.

Оба смотрели на нее, и она инстинктивно почувствовала — Роберт узнал о Питере, речь идет о нем. Синтии даже казалось, что по губам она разбирает некоторые слова.

Роберт серьезно слушал, его собеседница кивала, жестикулировала, трещала, не умолкая…

Синтия повернулась, вышла из зала и направилась по длинной галерее в банкетный зал, где столы были накрыты к ужину. Ей казалось, что все шепчутся вслед:

— Вы, конечно, знаете про Питера?..

— Бедная Синтия!..

— Помните, ведь они с Питером…

— Как мне ее жаль!..

Да! Она будто слышала все это! Произошло то, чего она так боялась. Своим появлением Синтия дала пищу для пересудов и повод для жалости. Но она не позволила себе поддаться слабости, и через минуту снова была в большом зале, как раз когда объявили о прибытии семейства Халлам.

Миссис Халлам, весьма претенциозная дама, была хороша собой. До замужества она имела репутацию чрезвычайно нелестную. Сейчас она привезла на бал большую компанию, включая двух своих сестер и несколько красивых молодых людей. Все они ничем не выделялись среди остальных гостей, но одним из них был Хью Мартен.

— Привет, Синтия! Хью протянул ей руку.

— Здравствуй, Хыо! Что ты здесь делаешь? Я думала, мы нагоняем на тебя тоску.

— С больной головы на здоровую! Просто ты меня всегда на дух не переносила.

Он огляделся вокруг.

— Надо признать, новый хозяин привел дом в божеский вид.

— Ты так считаешь? — спросила Синтия ледяным тоном.

— Вне всякого сомнения! Кстати, кто это?

Синтия заметила, что он устремил взгляд на Микаэлу — смеющуюся, счастливую Микаэлу, делившую между тремя настойчивыми претендентами честь танцевать с нею.

— Дочь человека, у которого ты в гостях, — ответила Синтия. — Ей всего семнадцать, Хью, и у нее нет времени для женатых.

— Спасибо за предупреждение!

Он улыбнулся без малейшей обиды, отошел, рядом появился еще кто-то, требующий внимания.

Много позже Синтия снова увидела Хью — он танцевал с Микаэлой. Та смотрела на него, откинув голову и зачарованно слушая.

Синтия обернулась к симпатичному юноше, стоявшему у двери, который уже несколько раз танцевал с Микаэлой.

— Почему бы вам не пригласить партнершу Мартена? — спросила она.

— Пробовал, не вышло, — угрюмо ответил молодой человек.

Тут, к ее великому облегчению, оркестр замолк. Хью Мартен повел Микаэлу к ее месту, и Синтия остановила их на полпути.

— Микаэла, дорогая, — сказала Синтия, — я очень хочу познакомить вас с одним человеком! Ты не возражаешь? — обратилась она к Хыо.

Он встретился с ней взглядом и беззлобно усмехнулся.

— Ловко проделано, — сказал он тихо, так, чтобы слышала одна Синтия.

Строгая дуэнья невольно улыбнулась словам Мартена. Хью всегда отличался великолепным чувством юмора, и это, пожалуй, было единственное, что молено сказать в его пользу.

— Вам весело? — спросила она Микаэлу, когда они направились к салону в дальнем конце коридора, где несколько минут назад был Артур.

— Чудесный бал! — ответила Микаэла. — Я не представляла себе, что в Англии так много приятных и красивых молодых людей.

— У вас необыкновенный успех!

— Правда? Как я рада! И папу это, наверно, обрадует.

— Надеюсь.

Синтия представила юной красавице Артура.

— Мой старинный друг, Микаэла, и важная персона в этих краях.

Артур был польщен, но счел нужным возразить:

— Не верьте всему, что Синтия говорит обо мне. Боюсь, найдете меня весьма скучным по сравнению с веселой молодежью, она так и роится вокруг вас, мисс Шелфорд.

Артур справедливо оценивал ситуацию, но здесь, по крайней мере, тихая гавань, к тому же имеется хороший предлог увести Микаэлу подальше от Хью. Микаэла улыбнулась пленительной улыбкой, какой она одаривала всех мужчин, и молодых, и старых.

— Не только Синтия так отзывается о вас, мистер Марриотт. И другие разделяют ее мнение, и я очень рада с вами познакомиться.

Синтия незаметно удалилась.

— По-моему, вам следует оказать и мне честь, я приглашаю вас на этот танец, — послышался у нее за спиной знакомый голос.

— Глупости! — возразила она. — Есть более важные дамы!

— Я свято выполняю свой долг, — заявил Роберт невозмутимо. — Не лишайте меня удовольствия.

Они направились в зал и остановились у дверей — музыка еще не началась.

— Вы все еще сердитесь на меня? — тихо спросил Роберт.

Синтия была обескуражена.

— Дело не в том, сержусь ли я… — проговорила она.

— А в нормах поведения! — перебил Роберт. — Знаю, знаю заранее все ответы, но многое остается неясным.

— Что именно? — невинно осведомилась Синтия.

— А то, почему мне ни разу за весь вечер не удалось танцевать с вами.

Они вступают на опасную почву, но деваться некуда — заиграл оркестр, рука Роберта Шелфорда обвила ее талию.

Синтия танцевала великолепно, и на сей раз у нее был достойный партнер. Он вел ее уверенно, прекрасно чувствуя музыку, и обоих захватил ритм — они словно слились воедино, захваченные чарующей властью мелодии. Оба молчали, окруженные танцующими парами. Неожиданно Роберт спросил:

— Почему вы мне не рассказали о Питере?

Синтия замерла и сбилась с такта — вопрос застал ее врасплох.

— С какой стати я должна была рассказывать? — спросила она наконец.

— Многое в вас казалось мне загадкой. Теперь я знаю, в чем дело.

— Рада, что вы удовлетворены.

По ее тону Роберт понял, что она задета.

— Вовсе не удовлетворен, — ответил он. — Но, по крайней мере, теперь я знаю, что все гораздо проще…

— Отчего же?

Роберт, не отвечая, посмотрел ей в глаза. Синтия чувствовала, какие у него сильные руки, и ее охватила необъяснимая дрожь, участилось дыхание.

— Вы все еще любите его?

Она с трудом разобрала эти слова, произнесенные еле слышно.

— Я всегда буду его любить! — сказала Синтия в ответ. — Всегда!.. Воспоминания о Питере — все, что у меня осталось.

Синтия произнесла эти слова с неожиданной для себя страстностью и вместе с тем с горечью. Вопрос Роберта, его внимательный взгляд заставляли ее волноваться. Она двигалась как в тумане. Роберт вел ее в танце, а она думала, как все безысходно и безнадежно.

Прошлое не оставляет ее, а потому у нее нет и не может быть будущего!

Глава девятая

После бала прошло два дня, но Синтия непрестанно вспоминала о нем. Ее изумляло собственное поведение — не раз в разговорах о новом владельце «Берез» она вставала на защиту Роберта Шел форда. Но самое удивительное, что в глубине души и перед самой собой она пыталась его оправдать.

Ей было хорошо известно: здешнее общество, люди, среди которых прошли ее детство и юность, с неодобрением относятся ко всем, кто со стороны, и будут смотреть на Роберта Шелфорда косо. Однако такой лютой, неприкрытой зависти Синтия не ожидала.

Забыв, как стеснены в средствах, как нуждаются, как задавлены налогами здешние помещики, она поначалу удивилась враждебным отзывам, недоброжелательному перешептыванию, злопыхательству, когда водила знакомых по усадьбе, демонстрируя всей округе роскошь и великолепие «Берез». Нахваливая угодья, службы дома, сияющие после реставрации и отделки красотой, неведомой уже многим поколениям, она в то же время выставила на показ вопиющую бедность соседей, обнищавших родовитых дворян.

Контраст был убийственный. Соседи-помещики воочию убедились, что им не под силу тягаться с новым владельцем «Берез».

На все, что необходимо сельскому землевладельцу и что лишь единицам по карману, в «Березах», судя по всему, денег хватало с лихвой.

— Нам всем пора оставить землю и уйти на покой, — сказал Синтии один старик.

И это на ее совести. Люди пали духом, утратили надежду. Послушайся она тогда внутреннего голоса и не продай «Березы» Роберту Шелфорду, их купил бы кто-нибудь другой, обычный и заурядный человек. Все бы шло по-старому, и богатство из Америки не породило бы новых критериев для тех, кто всегда здесь жил. Теперь ничего не поделаешь, слишком поздно — Роберт Шелфорд «хозяин-барин», как говорят крестьяне. И даже Синтия идет у него на поводу, не в силах противиться его колдовской власти над окружающими.

И он жаждет непрерывных развлечений. В прежние годы бал, который был дан три дня назад, служил бы соседям пищей для пересудов и воспоминаний три месяца до волнующего события и три месяца спустя. Но не для Роберта Шелфорда! Он уже затевал новые праздники, интересные поездки, а сегодня под вечер — Синтия намеревалась побыть дома — позвонила Микаэла и пригласила их с Сарой в Мелчестер в кино.

— Вы должны поехать с нами! — настаивала Микаэла, и Синтия согласилась, не в силах противиться.

Собралась большая компания. Несколько человек остались погостить в «Березах» после бала — молодые люди, интересные, образованные, которые, как не без удовольствия отметила Синтия, находили Микаэлу не только прелестной, но и весьма занятной юной особой.

Один из них начал ухаживать за Сарой, и так получилось, что кавалером Синтии оказался Роберт Шелфорд. Они сидели в кино рядом, и Синтия чувствовала, что он больше смотрит на нее, чем на экран.

Смущенная, Синтия сидела выпрямившись, не двигаясь, притворяясь, будто поглощена перипетиями картины; на самом же деле она маялась оттого, что Роберт Шелфорд буквально не сводит с нее глаз.

Наконец программа закончилась. Стоял теплый вечер, в небе сияли звезды. Компания направилась к автомобильной стоянке. Все сразу расселись по машинам и двинулись вперед. Синтия, к своему удивлению, оказалась вдвоем с Робертом возле его огромного зеленого «Роллс-Ройса». Роберт всегда ездил без шофера. Одним словом, ничего не оставалось, как послушно сесть с ним рядом. Только сейчас она все поняла и корила себя за то, что не подумала заранее, какую хитрую ловушку подстроил ей Роберт.

Они отъехали от кинотеатра и свернули на проселок, ведущий к реке. Городские власти в попытке привлечь туристов украсили набережную разноцветными огоньками, кусты и деревья вдоль берега тоже были подсвечены. Свет загорался с наступлением сумерек. Выглядело все это причудливо и слегка нелепо. Старинный торговый городок Мелчестер в ореоле разноцветных огней, в результате неуклюжих попыток создать атмосферу праздника, напоминал важного советника муниципалитета, напялившего на голову цветной бумажный колпак.

Там, где кончалась гирлянда фонарей, дорога подходила к самому берегу, отделенная от него узким тротуаром с каменной балюстрадой.

Роберт подъехал к обочине, встал в тени развесистого дерева и выключил мотор.

— Вы не будете возражать, если я выкурю сигарету? — спросил он. — Полюбуемся на парочки, вон они, вышли на вечернюю прогулку. Счастливчики! Знали бы, как я им завидую!

Синтия не ответила — она порывалась сказать, что ей пора домой, но понимала, что эта фраза прозвучит нелепо.

Роберт закурил, помолчал некоторое время, глядя перед собой, и наконец произнес:

— Я, кажется, так вас и не поблагодарил.

— За что? — отозвалась Синтия.

— За мой первый выход в свет! — объяснил он, поддразнивая.

Синтия улыбнулась, довольная, что разговор идет в легком тоне.

— По-моему, это был выход в свет Микаэлы.

— У меня странное чувство, будто мой! Ваши друзья меня оглядывали с головы до ног: почти все наверняка задавали себе вопрос: «И где только Синтия его отыскала?»

— Вы им, несомненно, понравились, — торопливо проговорила Синтия. — У них слегка недружелюбный вид, но они просто завидуют вам, вашему богатству. Округ здесь не из процветающих, все очень бедны.

— Значит, вы заметили — что-то действительно не так, — упрекнул Роберт.

— Вовсе нет, — возразила Синтия. — Просто здесь нелегко расположить к себе людей, понадобится время. Они не так скоры на выводы, как ваш… ну, в общем… как американцы.

Она запнулась, так как вдруг вспомнила, что Роберт на самом деле англичанин, только мать у него американка. Но Роберт ее понял и нахмурился.

— Заявляю вам со всей откровенностью, Синтия, — намеренно обратился он к ней по имени, — мне глубоко наплевать, что думают они. Для меня важно лишь ваше мнение.

— И для вас, и для Микаэлы имеет огромное значение, что они думают. А я? Я здесь долго не задержусь.

— Почему? — прозвучал резкий вопрос.

— Я чувствую себя много лучше, и, как только окончательно восстановлю силы, вернусь к работе, стану опять медсестрой.

— Зачем? — вопрос был задан тем же резким тоном.

— Вы устроили мне форменный допрос, — улыбнулась Синтия. — Причина проста — я испытываю потребность в настоящем деле. Не могу сидеть сложа руки и думая лишь о себе.

— Это еще не причина, чтобы уезжать, — настойчиво продолжал Роберт. — Здесь для вас столько дел, вы не соскучитесь. Только я не решаюсь предложить вам…

Что-то в его голосе подсказало Синтии, что разговор принимает опасный оборот. Она отвернулась и через открытое окно стала смотреть на темную реку.

— Синтия! Мне нужно очень многое вам сказать! — настойчиво продолжал Роберт.

— Не надо, прошу вас. Отвезите меня домой, — проговорила она умоляюще.

Именно этого Синтия и боялась. Конечно, она уже давно поняла, что у Роберта возникло к ней чувство, что чувство это усиливается… Она испытывала отчаяние, даже панический страх, словно попала в капкан. Она в панике думала, как прекратить этот ненужный, опасный разговор, но тут неожиданно пришло избавление.

Пока они разговаривали, Синтия заметила дальше на дороге, в еще более густой темноте, неподвижную человеческую фигуру у балюстрады. Поначалу трудно было разобрать, действительно ли там стоял человек или ей просто показалось. Потом смутно обрисовался силуэт женщины. И вдруг Синтия увидела, что женщина взобралась на перила, мгновение постояла, отчетливо вырисовываясь на фоне тускло освещенной листвы, потом вдруг наклонилась и упала в воду.

— Роберт! Роберт! — отчаянно закричала Синтия.

Роберт выскочил из машины и кинулся к реке. Он тоже видел, как женщина, пошатнувшись, рухнула с перил вниз. В мгновение ока Роберт скинул пиджак и нырнул в воду.

Синтия выбралась из автомобиля, подобрала пиджак и, держа его в руках, вглядывалась в темноту. Роберт мощными гребками быстро плыл к тому месту, где показалась на миг и снова исчезла под водой голова. Обоих быстро сносило сильным течением, и Синтия обернулась в отчаянии — кого бы позвать на помощь!

К ней бежали мужчина и девушка.

— Кто-то упал в реку, мисс?

— Да, женщина.

Вслед за этими двумя со всех сторон набежали неизвестно откуда взявшиеся люди.

Роберт отплыл далеко, его уже трудно было разглядеть. Синтия сообразила, что нужно делать. Она забралась в машину, включила зажигание и поехала вдоль реки. С бьющимся сердцем она медленно двигалась по берегу и вдруг увидела выходящего из реки Роберта. На руках он держал неподвижное тело женщины.

Когда Синтия подъехала к нему, он рванул на себя дверцу машины.

— Быстрее, едем! — скомандовал Роберт, затащив спасенную на заднее сиденье.

Синтия в изумлении смотрела на него.

— Делайте как велено — вперед!

Позади слышались громкие возгласы, кто-то звал полицию.

Роберт перегнулся через спинку переднего сиденья и выключил фары и габаритные огни.

— Зачем это? — спросила Синтия в недоумении.

— Чтобы не записали номер.

Несколько минут они ехали в молчании, и, когда город остался позади, Роберт приказал:

— Останавливайте машину! Немедленно.

Он вытащил женщину на землю и стал делать ей искусственное дыхание. Синтия тоже вышла. Было совсем темно.

— Возьмите фонарь, он на заднем сиденье, — отрывисто приказал Роберт.

Синтия принесла фонарь и зажгла его.

— Посветите ей в лицо, — сказал Роберт.

В слабом свете фонаря они увидели лицо приходившей в себя утопленницы. Это была молодая девушка. Спутанные белокурые волосы падали ей на плечи, из небольшого пореза на щеке сочилась кровь. Послышалось невнятное бормотание.

— Слава богу, она, кажется, приходит в себя, — сказал Роберт, — теперь достаньте, пожалуйста, плед.

Синтия помогла завернуть спасенную в плед и устроить поудобнее на заднем сиденье.

— Ну, вот, теперь все будет хорошо, — сказал Роберт, обращаясь к спасенной.

Говорил он участливым тоном, совсем не так, как с Синтией, когда отдавал ей приказания.

— Мы отвезем вас в безопасное место, уложим в постель. Не волнуйтесь!

— Зачем вы меня спасли? — хрипло проговорила женщина. — Я хотела умереть! Неужто непонятно? Умереть!

— Постарайтесь забыть об этом, — тихо произнес Роберт. — Мы вас уложим, и сразу станет лучше.

Он обратился к Синтии:

— Я, пожалуй, сяду за руль. А вы с нею, хорошо? Но там все залито водой.

— Неважно, — сказала Синтия. — Как вы?

— Ну, со мной-то ничего не случится.

Он улыбнулся и, откинув мокрые волосы со лба, включил зажигание. На огромной скорости они понеслись в «Березы».

Синтию удивило, что Роберт проехал мимо ворот.

— Куда мы направляемся? — спросила она.

— Я отвезу ее к вам.

— Почему?

По вполне понятной причине. В Мелчестере не так-то много зеленых «Роллс-Ройсов». Не хочу, чтобы меня заподозрили в похищении этой юной леди. А респектабельная мисс Морроу вне подозрений.

Синтия промолчала. События развивались чересчур стремительно. Она просто не знала, как ей на все реагировать.

Они подъехали к вилле.

— Наверно, Грейс и Роза уже легли, — прошептала Синтия. — Разбудить их?

Синтия чувствовала себя совершенно неспособной принимать какие-нибудь решения. Между тем Роберт осторожно вытащил утопленницу из машины.

— Может, справимся сами? — спросил он тихо. — Ведь вы как-никак медсестра.

Голос у него был ласковый, но Синтия понимала — он бросает ей вызов. Ни слова не говоря, она направилась к лестнице, поднялась наверх, открыла дверь в комнату для гостей, которая была как раз напротив ее спальни, и указала на кресло Роберту, стоявшему в дверях с девушкой на руках.

Роберт ловко усадил спасенную в кресло, и Синтия услышала, как та прошептала:

— Не оставляйте меня! Прошу вас, не оставляйте меня, сэр!

— Все будет хорошо, — успокоил ее Роберт. — Эта дама позаботится о вас, никто вас здесь не обидит!

Девушка смотрела на Синтию с плохо скрываемой враждебностью.

«Боится женщин», — поняла Синтия, и, раз уже ей бросили вызов решила взять дело в свои руки.

— Вы умеете заваривать чай? — спросила она у Роберта.

— Я умею все! — самонадеянно заявил он.

— Горячего чаю, и положите побольше сахара! — распорядилась Синтия. — Знаете, где кухня?

— Найду, — бросил он через плечо и легко сбежал по ступеням вниз.

Синтия обернулась к незваной гостье.

— Вам нужно принять горячую ванну, — ласково сказала она.

Девушка кивнула, и Синтия, обхватив ее за плечи, повела по коридору.

Лишь через час Синтия смогла оставить пациентку. Роберт Шелфорд ждал в гостиной со стаканом виски с содовой в руке.

— Я совсем забыла о вас! — растерянно воскликнула Синтия. — Какой ужас — вы все еще в мокрой одежде! Вам тоже нужна сейчас горячая ванна.

— Ничего, — ответил он. — Вы даже не представляете себе, какой я выносливый. Авантюристу иначе не сдобровать.

— Вы сошли с ума — целый час вот так просидеть!

— А я как раз собирался домой, — сказал Роберт невозмутимо. — Ждал последнего бюллетеня о состоянии больной.

— С ней все обойдется, — ответила Синтия. — Пульс нормальный, температуры нет. Конечно, остаются последствия шока и… В общем, вы, наверно, догадались, почему она сделала это.

— Причина почти всегда одна — надо думать, она ждет ребенка.

В его голосе неожиданно послышалось искреннее участие. Синтия кивнула. Он одним глотком допил виски.

— По-видимому, наши заботы о юной леди только начинаются, — задумчиво сказал Роберт.

— Что мы скажем, если вмешается полиция?

— Будем лгать, и лгать убедительно! — заявил Роберт. — Кое-что в жизни действует на меня, как красная тряпка на быка. К примеру, если кто-то намерен свести счеты с жизнью, а дурак, вроде меня, помешал. Тут вступает в действие закон, и дурака попытаются упечь в тюрьму.

— По-моему, у нее не было желания умереть, — заметила Синтия. — По-моему, она боится смерти… Но жизни боится еще больше.

Роберт вздохнул.

— Все мы, простые смертные, оказываемся подчас в таком положении, — заключил он. — Вы узнали имя незнакомки?

— Я не стала беспокоить ее вопросами.

Роберт улыбнулся.

— А вы гораздо более участливы, чем можно заподозрить.

Синтия подняла брови.

— Значит, я кажусь вам совершенно бесчувственной?

— По отношению ко мне — нет!

Тут за окном послышался шум подъезжающей машины.

— Наверно, Сара, — произнесла она поспешно.

— Боже праведный, и в самом деле Сара — воскликнул Роберт. — А теперь слушайте внимательно: ни слова ей о том, что произошло на самом деле. Сара болтлива, а болтовня, как известно, порождает ненужные сплетни. Надо сочинить правдоподобную историю и придерживаться ее. Дайте подумать… Эту девушку вы знаете давно. Однажды сделали для нее доброе дело, и в трудную минуту жизни она вновь обратилась к вам, надеясь на помощь. Ясно?

Синтия кивнула.

Вид у Роберта был заговорщический, особенно когда он давал указания, какой версии придерживаться. Синтия, не в силах сдержать улыбку, заметила:

— По-моему, вы никогда не станете взрослым.

Роберт Шелфорд серьезно взглянул на нее, потом тем же деловитым тоном и с тем же выражением лица проговорил:

— Синтия, я вас люблю.

Она ахнула, не зная, что ответить, а Роберт метнулся к окну и в мгновение ока выпрыгнул в сад.

И тут открылась дверь и вошла Сара.

Только сейчас Синтия почувствовала, что у нее горят щеки и неизвестно почему гулко стучит сердце.

Глава десятая

Нелли Трипп застенчиво улыбнулась Роберту, и Синтия увидела, каким милым и привлекательным стало худое, изможденное лицо, когда исчезло выражение тоскливого страха.

— Не беспокойся, Нелли, — говорил Роберт. — Я повидаюсь с твоим молодым человеком.

— Вы не станете ругать его, сэр?

— Ни в коем случае, — пообещал Роберт.

— Видите ли, сэр, он не хотел меня обидеть, правда, не хотел. Я сама виновата не меньше его. Даже больше, правда. Ведь я знала, он не может жениться, ему жить не на что.

— Да, Нелли, понимаю, — ласково отозвался Роберт. — Не волнуйся! Полежи, отдохни, выспись как следует. И во всем слушайся мисс Морроу.

Нелли виновато посмотрела на Синтию.

— Столько из-за меня хлопот, — прошептала она.

— Никаких хлопот, — успокоил Роберт. — Полиция не имеет представления, где ты. Я навел справки — они оставили всякие попытки тебя разыскать.

— Понимаю, сэр, — уныло сказала Нелли.

Но добрые слова Роберта все же подействовали, и она, помимо воли, улыбнулась той же смущенной, трепетной улыбкой.

Синтия, наблюдая за ними, думала, что вряд ли могла бы заподозрить в Роберте такую сердечность, столько заботы и сочувствия к постороннему человеку. Ей всегда казалось, что подобное участие вообще ему несвойственно. И все же, если вдуматься, столь неожиданная черта вполне в его характере. Все, что касается его лично, любое дело, в котором он сам принимает участие, он обязательно доводит до конца, вкладывая в него душу.

Скорее всего, трогательная, но банальная история Нелли Трипп оставила бы Роберта безучастным, узнай он ее из вторых рук. Но, оказавшись спасителем этой девушки и в силу обстоятельств ее защитником, он принял в ней горячее участие, словно судьба Нелли непосредственно касалась его самого. Синтию поразила его человечность и терпение. Она видела, как он сумел расположить к себе девушку, внушить ей полное доверие и выведать постепенно ее тайну. Синтия даже смиренно призналась себе, что в этом уступает Роберту.

И ведь она позволяла себе осуждать его за беспощадное упорство в достижении своих целей, за то, что, добиваясь своего, он готов снести все и всех на своем пути.

И вот в нем проявилась истинная доброта, и он бесконечно ласков со спасенной им от смерти женщиной. Все это было Синтии укором, вряд ли сама она способна, подумалось ей, на непритворное истинно христианское милосердие.

История Нелли Трипп была довольно банальной. Мать умерла рано, девочка осталась с отцом; тот женился вторично, появилась большая семья. И, вполне естественно, Нелли не только оказалась нелюбимой, никому не нужной падчерицей, но и вдобавок нянькой для младших.

Ребенком она раздражала мачеху; когда подросла, та стала завидовать ее красоте и молодости, старалась выжить из дома. И в семнадцать лет Нелли нанялась в прислуги.

За два года она поменяла несколько семей — работа была ей не по душе, да и сама Нелли хозяевам не нравилась.

Когда ей исполнилось девятнадцать, ее призвали в систему технического обслуживания авиации. Впервые в жизни она почувствовала себя человеком. К несчастью, тяжелое детство и перенесенные лишения не замедлили сказаться — у нее вскоре выявилось заболевание легких.

Ее положили в госпиталь, долго лечили и выписали вполне здоровой. Но она была уволена из авиации — врачи настаивали, чтобы по крайней мере на год она переменила работу.

Деваться было некуда, пришлось вернуться домой. Работу ей велели подыскать полегче и как можно больше времени проводить на воздухе.

Нелли пыталась неукоснительно выполнять советы врачей, но мачеха так ее донимала, что она нанялась на полный день в зеленную лавку и туг познакомилась со своим молодым человеком.

Джим Харрис обычно приезжал в Мелчестер на выходные. Он работал на большом заводе электрооборудования, любил гонять на велосипеде, и визиты в Мелчестер считал хорошей прогулкой.

Однажды, увидев в витрине у зеленщика хорошие яблоки, он заглянул в лавку. Его обслужила Нелли, и, сравнивая достоинства вустерской грушовки и оранжевого пепина, они подружились.

В следующий приезд Джим Харрнс снова зашел купить яблок, потом еще раз. После этого стали видеться регулярно раз в две недели.

Джим был весьма честолюбив. Работа у него хорошая, но Джима Харриса не устраивала — они с дружком придумали, как улучшить новый тип мотора, и собирались, когда кончится война, на пару купить маленький гараж в Ковентри. Нелли слушала об этих радужных планах, раскрыв глаза и разинув рот, но вида не показывала, что давно без памяти влюбилась в Джима.

Однажды он между прочим заметил за чашкой чая:

— Завод вывели наконец из-под военного контроля. Давно пора! Я попросил расчет. Мы с Биллом через месяц уезжаем.

— Ах, Джим! — жалобно вскрикнула Нелли.

— Что с тобой, девочка? — удивился Джим.

Глаза у Нелли наполнились слезами, и она разрыдалась.

— Прости, Джим, прости, — повторяла она, горько плача.

— Послушай, пойдем отсюда, — сказал Джим.

Он вывел ее из кафе на улицу, молодая пара покинула людную набережную в поисках тихого уголка на отлогом, поросшем травой берегу реки.

Нелли все еще всхлипывала, как испуганный ребенок. Они уселись на траву, оба немного смущенные.

— Послушай, Нелли, я не хотел тебя огорчить, — смущенно сказал Джим. — Мы так славно с тобой проводили время, но ты ведь знала — рано или поздно я уеду.

— Верно, знала, — подтвердила Нелли, сделав над собой невероятное усилие, чтобы не зарыдать снова. — Просто я буду по тебе сильно скучать. У меня ведь, кроме тебя, никого нет.

Слезы полились снова.

— И я буду скучать, — сказал Джим, — только ты не плачь.

Он обнял ее, желая утешить. А она так долго ждала от него ласки и теперь, словно желая удостовериться, что это правда, коснулась дрожащей рукой его щеки и подняла к нему заплаканное лицо.

И тут Джим поцеловал ее в первый раз, и все случившееся потом казалось неизбежным, — слившись в первом поцелуе, они поняли, что значат друг для друга.

Джим посмотрел на нее с удивлением и сказал:

— Ты хорошая, Нелли, настоящий друг. Я Биллу часто про это говорил, только я и знать не знал про твое отношение. Не догадывался! Даже не верится.

— Да, Джим, я тебя люблю — давно люблю, — смущенно призналась она.

В последующие недели они встречались при любой возможности. Джим один раз даже отпросился с работы, выдумав какую-то причину, — хотел побыть с Нелли. Они не ходили в кафе или в кино, просто стремились побыть вдвоем в каком-нибудь укромном уголке над рекой. Радость, счастье любви, незабываемое чувство, что ты больше не один после стольких лет одиночества, — вот что владело юными влюбленными.

Джим честно и без обиняков сказан:

— Я не могу на тебе жениться, Нелли, девочка моя. Ты сама знаешь, как мне охота. Только я тогда подведу Билла, а у нас с ним давно общие планы. В ближайшие годы мы будем зарабатывать гроши, и мне просто не прокормить жену И детишек.

— Понимаю, Джим, — печально кивнула она.

Накануне его отъезда Джим провожал Нелли к ее убогому, запущенному дому и, перед тем как расстаться, спросил:

— А у тебя все в порядке? Не хочу, чтобы из-за меня ты попала в беду, ты знаешь, о чем я.

Конечно, не думай. Будь спокоен, — храбрясь, ответила Нелли, хотя, похоже, дела ее были плохи.

Через месяц подозрения оправдались, и еще через месяц она уже места себе не находила от беспокойства.

От Джима пришло несколько коротких ласковых писем. «Много работы, — писал он, — все хорошо, а будет еще лучше». И ни слова о чувствах.

Нелли не могла поделиться с ним своей бедой. Она старалась придумать, как ей переменить жизнь, но не находила никакого выхода, и когда в одно прекрасное утро у нее за завтраком случился обморок. Мачеха догадалась, что с ней, и пригрозила найти бесчестного погубителя.

— Ему не скрыться, выложит денежки, свинья этакий, как миленький! — негодовала миссис Трипп. — Отец приедет вечером домой, я ему скажу, чего надо сделать. А полиция все уладит, как пить дать.

Бледная, дрожащая, Нелли убежала из дома. Она знала — мачеха выполнит угрозу.

В тоскливом отчаянии она думала и о том, что отцу проще простого выяснить, кто ее соблазнитель — всего-навсего спросить об этом в лавке, где она работает.

Она представляла себе ужас и возмущение Джима, если его начнет разыскивать полиция.

А потом суд — присудят платить на содержание ребенка. И любовь к ней превратится в ненависть и презрение.

Весь день Нелли бродила по улицам, решив, что домой не вернется. С утра у нее во рту не было маковой росинки, но от горя она и есть не хотела. Когда стемнело, пошла к реке, в тот уголок, где они с Джимом были так счастливы вдвоем.

И там, глядя на быструю реку, она поняла, что должна сделать — нужно спасать не себя, а Джима, его будущее. Это единственный выход, и она так и поступит — ради Джима!

Роберт, однако, сумел ее убедить, что Джим должен обо всем знать.

— Видишь ли, Нелли, — говорил Роберт, — так будет справедливо по отношению к Джиму. Ты ждешь ребенка, но он ведь не только твой. И у отца есть на него право. Мужчина всегда странно воспринимает весть, что скоро должен стать отцом. Даже если он этого сначала не хочет, после рождения ребенка у него появляется отцовская гордость, а это чувство очень сильное, ни на что не похожее. Возможно, Джим все равно не захочет на тебе жениться — и такое надо предвидеть. Но пусть и он решает, как вам быть. Джим зачал ребенка и должен принять собственное решение о его будущем, в особенности, если речь идет о том, жить ребенку или нет.

Его доводы были неоспоримы, и говорил Роберт с такой искренностью, что Нелли сдалась. Доверчиво назвала фамилию Джима, его адрес и после ухода Роберта даже немного повеселела.

Доктор Бейнтри, которого Синтия пригласила к Нелли, был старым другом семьи. Он нашел состояние молодой женщины хорошим, хотя заметны были последствия шока.

— Пусть полежит несколько дней, — сказал он Синтии. — И подкормите ее — у этой малышки истощение.

Доктор знал Синтию с раннего детства. Она полностью ему доверяла и рассказала без утайки, как Нелли попала к ней в дом.

— Боже милостивый! — воскликнул тот. — Что, этот Шелфорд не мог забрать ее в «Березы»? Там прислуге нечего делать! А тебе уход за больными не под силу.

Синтия, которая уже и себе задавала этот вопрос, немедленно на него ответила:

— Мистер Шелфорд опасался, как бы слуги не проговорились. И в самом деле, трудно связать обетом молчания столько народа. В полицию уже сообщили, что девушку кто-то увез на зеленом «Роллс-Ройсе», а в округе не так уж много зеленых «Роллсов». Полиция тогда наведалась в «Березы». Мистер Шелфорд, конечно, сумел их убедить, что не имеет понятия, о ком идет речь, и королевским жестом пригласил обыскать дом! Им и в голову не пришло заявиться ко мне.

— Во всяком случае, сама не переутомляйся, девочка, — велел доктор.

— Ни в коем случае, — пообещала Синтия. — Роза любит готовить для больных.

Доктор Бейнтри недовольно фыркнул.

— Какое будущее ждет эту девушку? — спросил он. — Избалуете, закормите лакомствами, а потом опять вышвырнете на улицу?

— Я уверена, мистер Шелфорд этого не допустит, — заверила его Синтия и сама удивилась своей уверенности.

Непонятно почему, при всей неприязни к Роберту, она не сомневается, что он всегда примет верное решение, в любом случае поведет себя достойно и, если нужно, найдет выход из самого трудного положения.

Когда он последний раз разговаривал с Нелли и стало ясно, что он собирается каким-то образом непременно уладить все ее дела, Синтия устыдилась своей явной по отношению к нему враждебности.

— Не волнуйтесь, — сказал он девушке, уходя. — Мы все уладим.

И Синтия не сомневалась — проблемы Нелли будут решены.

Синтия зашторила окна, чтобы Нелли поспала, а сама спустилась в сад. По тропинке, которая начиналась за виллой, она пошла к маленькой церкви из серого камня в другом конце парка.

Синтия ходила на могилу к отцу, но ни разу еще за все это время не присутствовала на богослужении. Что подумают сельские прихожане, знавшие ее с детства? Ведь семейная скамья владельцев «Берез» пустует… Да, Синтия уклонялась и от посещения церкви. Но сейчас ей нужно там побывать.

Она решительно толкнула тяжелую дубовую дверь и вошла. Знакомо повеяло запахом старого дерева и угля, которым топили печь. Бесшумно закрыв за собою дверь, Синтия прошла вперед к алтарю и остановилась. В окна лился солнечный свет, сияло распятие, блестели золоченые подсвечники. У Синтии возникло странное чувство, будто наконец она «дома».

Синтия опустилась на скамью и закрыла лицо руками. Простые, памятные слова детских молитв вернулись из далеких дней. Вдруг она задумалась о Роберте. Ей слышался его голос, добрый, участливый, каким он обращался к Нелли. Ведь бедняжка поверила и не побоялась излить ему душу. А Синтия так часто, так несправедливо осуждала его!

— Господи! — молилась она. — Помоги мне быть добрее и в помыслах, и в деяниях. В моей жизни было столько счастья, столько любви!.. Помоги забыть невзгоды! Освободи мою душу от горечи, научи видеть в людях лучшее…

Молитва возносилась из самой глубины души, и словно в ответ Синтия ощутила необычайный прилив сил. Глубокий покой снизошел на нее, исцеляющий и благотворный, и впервые с тех пор, как тоска и мучение из-за Питера поселились в ее душе, она чувствовала себя легко и безмятежно.

Она знала теперь: боль и смятение ушли из сердца. Нежданно и необъяснимо ей были ниспосланы любовь и благословение божье.

Глава одиннадцатая

Роберт вернулся с победой — он привез Джима Харриса. Синтия видела, как преобразилось худенькое, унылое лицо Нелли, когда изрядно смущенный паренек следом за Робертом появился в спальне.

Он улыбнулся, и Нелли с мольбой протянула к нему руки:

— Ах, Джим! Ты не сердишься на меня?

— Что ты, Нелли! Почему же ты мне ничего не сказала, глупенькая?

Сцена была явно не для посторонних, и Синтия с Робертом вышли, закрыв за собой дверь.

— Ну, теперь я уверен, все у них уладится! — сказал Роберт.

Синтия поглядела на него и улыбнулась не без ехидства.

— Что понадобилось доброму волшебнику из сказки предпринять для столь счастливого конца?

— Совсем немного, — улыбнулся Роберт в ответ. — Он порядочный парень, искренне был огорчен и готов поступить должным образом, и… В общем, я подыскивал механика, мне нужен человек в гараж в Ковентри. Если будет хорошо работать, сможет содержать семью. Жалованье приличное. Им хватит.

— И когда это вы приобрели гараж? — с подозрением спросила Синтия.

Роберт в ответ рассмеялся, но девушка видела, что он немного смущен.

— А вот не скажу.

— И не надо. Я и сама догадалась. Вот только не пойму, почему вы разыгрываете Санта-Клауса, столь щедрого по отношению к этой юной паре?

— А если просто из гуманных побуждений?

— Не вполне уверена, — сказала она, — не вяжется, скажем так, с некоторыми другими вашими действиями.

— Что вы имеете в виду?

Вопрос был задан вполне серьезно.

— Ну, по правде говоря, ваши хозяйственные методы не очень располагают к вам соседей. Им невозможно найти работников, ведь в «Березах» платят куда лучше!

Роберт нетерпеливо отмахнулся:

— Я вовсе не соревнуюсь с ними. Просто они хозяйствуют по старинке, причина только в этом! Я хочу, чтобы в моих руках усадьба процветала, и для этого не жалею денег!

Он говорил резко, в выражении лица появилась особая твердость — Синтия видела ее уже не раз. Здесь, как и во многом другом, он был непреклонен. В то же время готов пойти на огромные затраты сил и средств ради счастья чужой женщины, случайно встретившейся на его пути.

Синтия вздохнула — она, видимо, никогда не сможет понять этого человека.

Она пошла вниз по ступеням, Роберт последовал за ней, оба молчали. В холле Роберт внимательно посмотрел ей в лицо.

— А что, по-вашему, я должен был сделать? — спросил он. — Оставить усадьбу в прежнем состоянии?

Синтия отрицательно покачала головой.

— Вовсе нет. Я даже не знаю, как объяснить.

— Тогда разрешите, я попытаюсь изложить свою точку зрения, — попросил Роберт. — Поговорим…

Синтия снова покачала головой.

— У меня нет времени, а, кроме того, вас ждет в гостиной Сара. Пойдите развлеките ее.

— Синтия! Подождите! — крикнул Роберт.

Но Синтия уже исчезла в глубине дома.

Роберт открыл дверь гостиной, где сидела с раскрытым журналом в руках Сара. Увидев его, она радостно воскликнула:

— Ах, Роберт, ты явился как чудо! Я сижу здесь одна, хоть плачь! Молю судьбу послать мне кого-нибудь!

— Кого же? — спросил Роберт.

— Ну, тебя, к примеру! — кокетливо отозвалась Сара.

— А что, кроме меня, нет больше мужчин в округе? — осведомился Роберт, закуривая.

Он говорил с Сарой совсем иным тоном, чем с Синтией, не скрывая легкого пренебрежения. Чувствовалось, что он хорошо ее знал и особого уважения не испытывал.

— Ты все еще очень привлекательна, Сара. Не возьму в толк, зачем тебе здесь попусту тратить время?

— Разве я его трачу попусту?

— Что касается меня, безусловно, моя дорогая.

— Ты влюблен в Синтию, не отрицай! Роберт помолчал мгновение и ответил:

— А это уже мое дело, Сара.

— Ну, ладно, ладно! Я просто констатировала очевидное. Не буду ставить тебе палки в колеса и вообще могу очень и очень пригодиться!

Последние слова она произнесла весьма многозначительным тоном.

Роберт подошел к окну и выглянул в сад. Сара ждала, но, когда он заговорил, голос у него звучал спокойно и ровно.

— Что ты имеешь в виду?

Сара поняла, что ее слова не оставили Роберта безучастным. Она взяла лежащую на диване белую сумку и достала оттуда конверт.

— Получила сегодня письмо из Америки, — сказала она. — По-моему, тебе будет весьма интересно его содержание!

Роберт подошел к дивану и протянул руку.

— Верится с трудом, Сара. Дай взглянуть.

— Минутку, Роберт! Ты его получишь, но прежде у меня к тебе разговор, мне нужен твой совет.

Роберт опустил руку и уселся на подлокотник кресла. Если бы Сара посмотрела на него в эту минуту, то увидела бы на его лице циничную усмешку.

— В чем дело? — резко спросил он.

— У меня не было случая сказать тебе, — начала Сара, — но дело в том, что Бенни умер. Мне больше не будут платить на содержание. Я очень нуждаюсь, Роберт, я в отчаянном положении!

— Понятно! — презрительная улыбка мелькнула у него на лице. — Сколько ты хочешь за это письмо, которое… весьма интересно?

Сара назвала цифру. Роберт присвистнул и рассмеялся.

— Моя дорогая, ты, наверно, считаешь меня дураком!

— Все мужчины глупеют, когда влюблены! Их взгляды встретились. Роберт встал.

— Хорошо, будь по-твоему. Но если ты меня обманула, моли бога о помощи!

Синтия, войдя через несколько минут, увидела, к своему удивлению, что Роберт и Сара, сидя на тахте, тихо и серьезно что-то обсуждают.

Это ее удивило — ей отчего-то казалось, что Роберт недолюбливает Сару и по возможности старается избежать ее общества.

При ее появлении Роберт встал и положил в карман какой-то белый конверт.

«Странно. Какие дела могут быть у него с Сарой?» — подумала Синтия.

— Как там наша молодежь? — спросил Роберт.

— Роза отнесла им чаю, — ответила Синтия. — И потом мистер Харрис должен спешить на поезд.

— Осталось лишь уточнить день свадьбы, — заключил Роберт. — А это уже на ваше усмотрение.

— О чем вы? — спросила Сара с любопытством.

— Ничего особенного, мы тут немного помогли одной молодой паре. Длинная история, тебе будет неинтересно.

Сара состроила ему гримаску и поднялась с дивана.

— Вот узнаешь Роберта поближе, как я, Синтия, — сказала она, — и увидишь, какой он забавный, в особенности если старается кого-нибудь провести.

.Лицо Роберта помрачнело, в глазах проглянуло что-то зловещее, и Синтию даже охватил страх за легкомысленную приятельницу. Сара и сама увидела, что зашла слишком далеко.

— Пойду попудрю носик, — весело защебетала она. — А ты, как я поняла, остаешься к чаю!

И она вышла, не дожидаясь ответа. Синтия посмотрела на Роберта.

— Выпьете чаю?

Роберт, подождав, пока за Сарой затворится дверь, обернулся к Синтии и со скрытым раздражением сказал:

— Почему вы не предложите этой женщине перебраться в какое-нибудь другое место?

— Кому, Саре? — ошеломленно спросила Синтия. — Ей здесь нравится.

— Оно и видно, — сказал Роберт. — То-то она так здесь загостилась! Сара не годится вам в подруги. Вы… — Он замолчал, подыскивая нужное слово, потом продолжил: — Эта особа недостойна вас. Понимаете?

Синтия засмеялась.

— Очень мило с вашей стороны, но, поверьте, я сама могу о себе позаботиться. Я, как вы знаете, не ребенок.

— Разумеется, вы вполне взрослая женщина, — тон его был даже слишком серьезен. — Но поверьте, вы плохо знаете таких, как Сара. Вы слишком доверчивы, и она этим пользуется!

— Мне нравится Сара, — тихо сказала Синтия, — она моя подруга, я не желаю, чтобы вы так непочтительно о ней отзывались.

— Синтия, послушайте меня! Я знаю, что говорю, я видел слишком много подобных Саре, а такую, как вы, встретил впервые. По правде говоря, я никогда до вас не встречал порядочной, достойной женщины.

— Не расхваливайте меня, — возразила Синтия шутливо, словно не замечая, как он серьезен, — Почему меня все так хвалят — сначала Артур, потом вы?

Значит, Артур Марриотт говорит то же самое? — спросил Роберт. — Не ожидал, что он так проницателен! Тем не менее я сужу по собственному опыту, и прошу вас тактично, если вы того желаете, но твердо предложить обольстительной, благоухающей дорогими духами Саре Иствуд убраться отсюда подобру-поздорову. Синтия резко выпрямилась.

— Я понимаю гораздо больше, чем вы полагаете, — возразила она, — и если кому-то придется покинуть этот дом, то отнюдь не Саре.

Синтия произнесла все это пылко, но увы, не так уверенно, как ей бы того хотелось. Заметив, что краснеет, она поспешно отвернулась к окну, по Роберт неожиданно положил руки ей на плечи.

Синтия словно застыла. Ей надо было бы потребовать, чтобы он отпустил ее, а вместо этого она стояла, охваченная странным волнением, и беспомощно молчала.

Роберт долго глядел ей в лицо, потом тихо проговорил:

— О, дорогая моя, почему мы все время ссоримся? Ведь я стремлюсь дать вам только любовь и нежность!

Синтия повернулась и подняла на него взгляд. Ей казалось, будто она во власти колдовских чар, которые не в силах побороть. Так они стояли, лицом к лицу. Синтия попробовала заговорить, но лишь глубоко вздохнула.

Послышалось звяканье чайной посуды, дверь открылась. Синтия и Роберт отпрянули друг от друга, он подошел к окну, а Синтия с отчаянием подумала, что ведет себя, как школьница на первом свидании. Грейс внесла серебряный поднос, расставила посуду на покрытом кружевной скатертью столе с откидной крышкой.

— Молодой человек уходит, мисс! — объявила Грейс. — Хочет с вами попрощаться.

— Иду, иду! — ответила Синтия и, ухватившись за этот предлог, чуть ли не бегом бросилась вон из гостиной.

Джим Харрис ждал в холле. Лицо его сияло от счастья.

— Нелли мне рассказала, как вы добры к ней, мисс Морроу.

— Она славная девушка, — улыбнулась Синтия. — Надеюсь, вы будете счастливы.

— Мы и правда счастливы, и спасибо вам и мистеру Шелфорду! Нелли хочет с вами поговорить насчет свадьбы, может, вы ей что посоветуете. Я снова приеду в субботу, — продолжал Джим Харрис. — Мистер Шелфорд велел приехать и доложить насчет гаража.

— Превосходно, Нелли будет ждать вас с нетерпением.

— Спасибо, мисс Морроу! Спасибо! Синтия побежала наверх. Нелли лежала в кровати порозовевшая, улыбающаяся. Теперь она выглядела очень хорошенькой, совсем непохожей на то несчастное, мертвенно бледное создание, которое они вытащили из реки всего несколько дней тому назад.

— Ах, мисс, до чего все замечательно! — воскликнула она, увидев Синтию. — Мне от радости даже плакать хочется.

— Вот уж плакать совсем не стоит, Нелли! — пожурила девушку Синтия. — Все твои слезы теперь позади. Он очень милый молодой человек. И я уверена, вы с ним будете счастливы.

— Он замечательный, мисс! Говорит, все равно бы на мне женился, даже если бы мистер Шелфорд не помог.

— Не сомневаюсь, — кивнула Синтия. — Но хорошо, что все вышло именно так, а не иначе.

— Даже не верится, что все это правда! Мы с Джимом уже и не знаем, как благодарить мистера Шелфорда и вас тоже.

— Пусть у вас все будет хорошо. Больше нам ничего не надо, — заверила Синтия.

— А вы сделаете счастливым мистера Шелфорда, правда, мисс?

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросила Синтия.

— Ох, простите, мисс, если что не так сказала, просто я видела, как он здесь на вас глядел, и подумала, что он вас любит.

— Мистер Шелфорд и я — друзья и ничего больше, — твердо заявила Синтия. — Достаточно в этом доме одного романа!

— Вы уж простите меня, мисс, — снова извинилась Нелли, но Синтия видела, что девушка осталась при своем мнении.

«Почему меня не оставляют в покое?» — сердито размышляла Синтия, направляясь в спальню. Она взяла с тумбочки у кровати маленькую фотографию в рамке, любительский снимок — Питер на ступенях дома в «Березах», в костюме для верховой езды. Он весело улыбался, глядя в аппарат, и жмурился. Было что-то трогательно-мальчишеское в его худом юном лице. Синтия смотрела на фотографию, вспоминая, как часто прятала ее под подушку, в отчаянии плакала над ней горькими слезами.

Питер… и Роберт! Как можно их сравнивать! Она поставила фотографию на место и, облокотясь на подоконник, выглянула в сад. Сколько времени она простояла так у окна, Синтия не знала, но вдруг внизу послышались голоса. Кажется, Сара звала ее:

— Ты ведешь себя невоспитанно! Спустись и попрощайся с гостем.

Она увидела поднятые к ней лица и по выражению глаз Роберта догадалась: тот прекрасно понял, что она хотела избежать его общества.

— Иду!

Синтия сбежала вниз по лестнице и вышла в сад.

— Мне пора, — сказал Роберт, когда она подошла к ним. — Благодарю за гостеприимство.

Он дразнил ее, и Синтии стало неловко.

— Спасибо за все, что вы сделали для Нелли, — проговорила она. — Девочка на седьмом небе от счастья.

— Я все улажу к субботе, — отозвался Роберт.

— Спасибо, — повторила Синтия.

Они с Сарой проводили Роберта через газон к воротам, где стояла машина.

— Надеюсь, Микаэла чувствует себя хорошо, — сказала Синтия. — Передайте от меня привет.

— Все у нее прекрасно, — отвечал Роберт. — Она сегодня была у Халламов.

— У Халламов? — повторила Синтия. — А Хыо Мартен уже уехал?

— Кажется, нет, — сказал Роберт. — Он вам не нравится?

— Не нравится, — ответила Синтия. — И не годится Микаэле в приятели.

Она с тревогой вспомнила взгляд Микаэлы, обращенный во время танца к Хью.

— Он, надеюсь, не является к ней с визитами?

— Нет, — ответил Роберт. — И не беспокойтесь, я знаю, как поступать с такого рода субъектами.

Когда он отъехал, Сара негромко усмехнулась.

— Ничего он не знает! — воскликнула она.

— О чем? — отозвалась Синтия.

— О своей драгоценной Микаэле и Хью Мартене. Конечно, они встречаются.

— Ах, Сара, какой ужас! Почему ты мне ничего не сказала?

— Я думала, тебе это неинтересно, — ответила Сара. — Вдобавок, если хочешь знать, мисс Микаэла сумеет за себя постоять.

— Надеюсь, у девочки хватит ума не принимать его всерьез, — отозвалась Синтия, скорее успокаивая себя, чем в ответ Саре.

Но на самом деле она серьезно забеспокоилась. Слишком уж дурная у него репутация.

Сначала Синтия хотела позвонить Роберту, но, вспомнив, каким тоном он пригрозил разобраться с Хью Мартеном, решила не звонить. Если она сообщит ему, как на самом деле обстоят дела, Роберт еще чего доброго устроит скандал, а это ни к чему хорошему не приведет, только вызовет ненужные пересуды.

Нет, решила Синтия, не следует вмешивать Роберта, надо самой повидаться с Микаэлой и поговорить с ней начистоту. Жаль, что Микаэла не такая, как молодые англичанки, с ними гораздо проще. За пленительной юной наивностью Синтия чувствовала неуступчивую твердость. В чем-то она явно походила на отца. С ней будет нелегко.

Словно откликаясь на ее мысли, Сара сказала: — Послушайся моего совета, не вмешивайся. Никто тебе спасибо не скажет. И если хочешь знать, Микаэла — вылитый Роберт, она поступит по-своему, как бы и кто бы ни старался этому помешать.

Глава двенадцатая

Синтия так часто повторяла себе, как ей хочется быть одной, что почти в это поверила. Но теперь, пробыв в одиночестве неделю, она с удивлением обнаружила, что ей необходимо чье-то общество. Синтия думала о Саре — та, получив неизвестно откуда весьма приличные деньги, отбыла в суете и великой радости. Впрочем, Синтия не очень горевала, когда подруга уехала, хотя из приличия приглашала ее пожить еще.

Сара оказалась весьма утомительной гостьей — жизнь в деревне была ей не по душе, она злилась, хандрила и рвалась к развлечениям и обществу.

В Индии Сара была совсем иной. Глубоко несчастная, одинокая, она цеплялась за всякого, кто ее пожалеет, выказывая искреннюю благодарность за доброту и участие. Казалось, ей по натуре свойственно душевное расположение к людям. Синтия никогда не считала ее умной, и считала искренней и добросердечной.

Однако, прожив с ней эти несколько недель, Синтия день ото дня убеждалась, что первое впечатление о подруге было ошибочным. Сара оказалась суетной, недоброжелательной, завистливой. По совести говоря, Синтия от нее устала и испытала немалое облегчение, когда та, блестя глазами, объявила, что должна вернуться в Лондон.

— Я могу теперь все себе позволить, Синтия! Хоть и не уверена, надолго ли. Ах, как это чудесно — быть снова на людях! У меня куча знакомых! Рестораны, танцы!..

Привыкнув к нескончаемым жалобам Сары на безденежье, Синтия немало удивилась, когда нежданно-негаданно у ее гостьи появилось достаточно средств, чтобы вернуться в Лондон и снова зажить на широкую ногу. Непонятно, откуда такие деньги — почтовых переводов Сара не получала, ни одного своего украшения не продала.

Поначалу Синтия была благодарна судьбе за избавление от неугомонной гостьи, но, к своему удивлению, через несколько дней начала скучать по Саре.

Хорошо, конечно, побыть в одиночестве. Однако молча сидеть день за днем в пустой гостиной, подниматься наверх в спальню, где рядом все комнаты заперты и царит безмолвие, лежать часами без сна, раздумывая, как приятно было бы поговорить по душам с внимательным собеседником, не очень-то весело. А вдобавок, не желая себе в том признаться, Синтия очень скучала по Роберту.

Роберт был в отъезде. Он позвонил ей утром, когда уезжала Сара, и сообщил, что они с Микаэлой отправляются в Гудвуд на скачки.

Синтия потом размышляла, кто мог подсказать Микаэле мысль о поездке в Гудвуд. Девочке самой до этого не додуматься. Но тем не менее вряд ли ее подговорил Хью Мартен.

Синтия со стыдом вспоминала, как Сара убеждала ее, будто что-то происходит между Микаэлой и Хью, как в тревоге и беспокойстве она решила, не откладывая, затеять об этом разговор с Микаэлой и как все закончилось полным конфузом.

Синтия отправилась в «Березы» под тем предлогом, что желает подарить Микаэле несколько вышитых ею самой мешочков для лаванды. Микаэла была в саду, в одиночестве, лежа в ярком полосатом гамаке, читала французский роман и, по-видимому, обрадовалась гостье.

— Как приятно вас видеть! — воскликнула Микаэла. — Вам нужен папа? По-моему, он где-то в доме.

— Нет, я пришла к вам, — ответила Синтия.

Отдав Микаэле подарок, она глубоко вздохнула и храбро принялась за выполнение своей благородной, но далеко не легкой задачи.

— Что поделываете в последнее время? — спросила Синтия самым обычным тоном. — Видитесь ли с семейством Халлам?

— Я была у них вчера на ленче, — ответила Микаэла.

— Они вам нравятся?

— Они презабавные!

— Хью Мартен все еще у них гостит?

Несмотря на все старания, голос ее слегка изменился. Микаэла немного помедлила, прежде чем ответить, но, когда она подняла глаза на Синтию, взгляд у нее был открытый и совершенно невинный.

— Хью Мартен? — медленно повторила Микаэла. — Это такой высокий брюнет, раньше жил где-то неподалеку?

— Да, это Хью Мартен.

— Он еще у них, но, кажется, скоро уезжает. Микаэла произнесла это неуверенно и без видимого интереса к предмету разговора.

— Я рада, что он скоро уезжает, — заметила Синтия. — Видите ли, Микаэла, вы здесь совсем недавно, вам пока что трудно разобраться, кто хорош, а кто плох. Но мне бы не хотелось, чтобы среди ваших друзей оказался Хью Мартен.

— Почему? Чем же он так плох?

— Уверяю вас, ничего лестного о нем не скажешь. Конечно, есть у него и привлекательные черты, как и у всех. Но я не советую вам тратить время на Хью Мартена.

— Да я его почти не знаю! — воскликнула Микаэла. — А кроме того, он, видимо, считает меня слишком молодой и довольно скучной. Похоже, его интересует миссис Халлам.

У Синтии словно гора с плеч свалилась — Микаэла говорила так просто, бесхитростно, невозможно было заподозрить, будто она что-то скрывает. Сара, конечно, была не права, но это с ней случалось довольно часто, особенно если речь шла о тех, кому она попросту завидовала.

— Ну вот и славно, — одобрила Синтия. — И, надеюсь, вы не сердитесь на меня, Микаэла, за этот разговор? Я лишь желаю вам добра, хочу, чтобы вы были счастливы!

Микаэла вдруг лукаво взглянула на нее.

— Правда? — отозвалась она. — Наверно, как и все, вы желаете мне такого счастья, каким видите его сами…

Синтия изумилась: Микаэла чрезвычайно проницательна для своих семнадцати лет!

— Наверное, вы не согласитесь со мной, Микаэла, — сказала она, — но очень часто старшие действительно знают, что есть благо, а что нет, хотя молодым их рассуждения могут показаться старомодными.

— А я думаю, это зависит от многих обстоятельств, — возразила Микаэла. — От мудрости, опыта, но не от возраста. Некоторые полагают: возраст дает им право поучать молодых. Но возраст еще не все. Многие старики попросту глупы, особенно когда речь идет о человеческих отношениях.

— Вы меня пугаете! — воскликнула Синтия.

— Почему? — удивилась Микаэла. — Потому, что у меня своя точка зрения? У меня хватало времени на раздумья. Вы ведь знаете, меня воспитали дед и бабушка. Оба были старше, но совсем разные по характеру. Бабушка умом не отличалась, она часто мне говорила: «Ты должна так поступить, потому что я так велю. Я старше и знаю все лучше твоего». Дедушка в молодости был весельчак и сорвиголова. Короче, не то что бабушка… Иногда он рассказывал мне о своих похождениях. И у него было чему поучиться. А теперь… — Микаэла поднялась и потянулась. — Пойдемте поищем папу, — предложила она. — Он будет рад видеть вас.

Микаэла взяла гостью под руку и повела через газон к дому.

В последующие дни Синтия снова и снова возвращалась мыслями к этой удивительной девушке. Как она распорядится своей жизнью? Какого человека выберет в мужья? Для Синтии Роберт и Микаэла были как бы обитателями иного мира. Разве можно надеяться понять их, найти с ними общий язык? «Они уедут отсюда, — думала Синтия. — Они не смогут долго здесь жить».

Ей трудно было вообразить Роберта, живущего спокойной, обыденной жизнью сельского сквайра. Или же Микаэлу, счастливую в супружестве с простым, без затей, молодым человеком из здешних мест, который редко читает книги и для которого самая большая радость — удачная охота!

В сотый раз Синтия спрашивала себя, зачем Роберту Шелфорду понадобились «Березы». Конечно, это настоящее дворянское родовое гнездо, но для него оно не подходит. Он всегда представлялся ей на необъятных просторах, у недосягаемой горной вершины, у широкой реки с предательски опасным быстрым течением, которую надо перейти вброд. Он чужой здесь, среди тихой, неяркой безмятежной природы, как и очаровательная латиноамериканка, его дочь. Все твои мысли только о них! — корила себя Синтия. — Хватит! Думай о другом, о себе, наконец!..

— Мне надо найти какое-то занятие, Грейс! — сказала Синтия старой горничной.

— У вас сил не хватит для трудного дела, мисс!

— Я полна сил! — возразила Синтия. — И вижу, как растолстела. Роза меня обкармливает!

Горничная улыбнулась.

— С позволения сказать, вы совсем другая стали, мисс, не сравнить с тем, как приехали. Совсем худышка были. И вроде старше своих лет. А теперь точно, как на той карточке. Помните, у вашей бабушки на туалетном столике стояла?

— Помню! — воскликнула Синтия. — Мне там восемнадцать.

— Ну вот такая вы и сейчас, мисс!

— Благодарю за комплимент, но это еще одна причина, по которой следует заняться делом.

— Уж не собрались ли вы уехать от нас, мисс? — забеспокоилась вдруг Грейс.

— Ни за что от вас не уду! — ответила Синтия поспешно, и горничная вздохнула с облегчением.

Оставшись одна, Синтия отругала себя за то, что напугала Грейс. «Ничего, — думала она, — это все обычно для периода выздоровления: беспокойство, желание перемен, раздражение из-за мелочей. Пройдет все это, конечно, пройдет!»

Но когда через несколько минут раздался телефонный звонок, она с волнением подбежала и взяла трубку.

— Слушаю!

Голос Роберта сказал:

— Алло, Синтия! Вы еще здесь?

— Конечно! Когда вы вернулись? Хорошо провели время?

— Замечательно. У Микаэлы был огромный успех, а я купил несколько скаковых лошадей!

— Боже! Вы их привезете сюда?

— Не сразу, они проходят обучение в Нью-маркете. Вам, думаю, интересно об этом узнать.

— Чрезвычайно! Но расскажите еще про Микаэлу.

— Завела огромное число друзей, самых разных. Каждый вечер в Лондоне мы куда-нибудь выезжали, и всегда по отдельности.

— Вы, как я вижу, оказались не самой лучшей дуэньей, не справились со своей ролью.

— Так и знал, что мне от вас нагорит! Послушайте, Синтия, я хочу пригласить вас сегодня вечером. Для меня это очень важно, я тут кое-кого жду, очень хотелось бы, чтобы вы встретились с этим человеком.

— Ах, Роберт, я ни с кем не хочу встречаться! Но рада буду повидать Микаэлу.

— Повторяю: это валено для меня. К восьми пришлю за вами машину.

Он повесил трубку. Синтия знала: она, конечно, не сможет ему отказать. «Типичный поступок Роберта!» — думала она, испытывая вместе с тем легкую тревогу: тон был какой-то необычный. Она достаточно хорошо его успела узнать и теперь почувствовала, что он неспокоен, даже встревожен, и говорит как-то странно. Вдруг Синтия замерла. Она подумала, что Роберт решил жениться и хочет познакомить ее со своей будущей женой. Может быть, в этом дело?

— Если так, я буду рада знакомству с ней. Синтия произнесла это вслух, и слова откликнулись насмешливым эхом в пустой комнате.

Она прошла из гостиной в кухню предупредить Розу, что обедать не будет, потом поднялась наверх проверить, в порядке ли вечернее платье.

Это платье из синего шифона она купила еще в Индии и ни разу не надела. Оно вполне подойдет для сегодняшнего вечера, хотя Синтия нисколько не сомневалась — когда рядом Микаэла, на нее саму никто не обратит внимания.

Тем не менее Синтия долго и с особым тщанием наряжалась и приводила себя в порядок — ей хотелось сегодня выглядеть особенно привлекательной. Результат как будто получился неплохой!

— Очень вы сегодня красивая, мисс! — сообщила горничная, подавая ей пальто.

— Спасибо, Грейс!

— Я Розе говорю, вы давеча сказали: мол, кормит она вас хорошо. Уж так-то она обрадовалась! Роза гордится, что хорошо умеет готовить.

— Она замечательно готовит, — весело отвечала Синтия. — И вы, Грейс, чудесно за мной ухаживаете — что бы я без вас делала!

— Ну, мисс, уж вы скажете, — ответила довольная и польщенная Грейс. — А нам только и надо, чтобы все у вас было хорошо. Как моя матушка говаривала: ничего на свете нету дороже здоровья.

— Конечно! — воскликнула Синтия. — Спокойной ночи, Грейс, я вернусь не поздно.

Она села в ожидавшую ее машину и помахала на прощание. Прелесть, что за старушка!.. Старается изо всех сил, лишь бы я не горевала о «Березах».

И вдруг, на повороте в главную аллею, к своему великому удивлению, Синтия не испытала обычного чувства утраты. «Я свободна! — подумала она. — Свободна от призраков и мучительных воспоминаний, которые преследовали меня столько лет!»

Впервые за последнее время она смотрела на дом без горестного сожаления. Да, он прекрасен, но больше он ей не принадлежит.

Парадная дверь была открыта. Выхоленный слуга помог Синтии выйти из автомобиля и передал другому слуге ее пальто.

— Мистер Шелфорд в гостиной, мисс Морроу, — сказал дворецкий, провожая ее через огромный холл.

Из гостиной доносились голоса. Синтия походя взглянула на себя в зеркало и осталась довольна. Дворецкий распахнул перед ней двери гостиной.

— Мисс Синтия Морроу.

Она вошла неторопливо. Портьеры не были задернуты, но горели люстры и хрустальные бра. Гости с коктейлями в руках собрались возле камина. Роберт шел ей навстречу.

На душе у Синтии было удивительно легко. Она с непонятным удовольствием отметила, как красивы у него волосы, какое мужественное, интересное лицо. Он взял ее за руку как-то особенно бережно, и Синтия ласково улыбнулась ему.

— Я так рад, что вы смогли приехать, — сказал он. — Я очень хочу, чтобы вы встретились с одним человеком, и знаю, он тоже хочет встретиться с вами.

Что-то в его голосе настораживало, как и в слишком долгом рукопожатии.

Она обернулась к гостям у камина, и взгляд остановился на одном лице, — увидев его, она не поверила себе, у нее трепетно забилось сердце, и она еле удержалась на ногах.

— Питер!

Синтия не знала, произнесла ли это имя вслух.

Глава тринадцатая

Роберт был игроком всю жизнь, но сейчас, оглядывая длинный, сервированный серебром обеденный стол, он думал о том, что, пригласив Питера Морроу в «Березы», сделал самую свою высокую и рискованную ставку.

«Выиграл или проиграл?» — спрашивал он себя, наблюдая за Синтией. Она, наклонясь к Питеру, слушала его, но Роберт не мог разглядеть выражения ее глаз и боялся спросить себя, что она испытывает, увидев вновь человека, которого любила так преданно и так долго.

Слова жены Питера, Луизы, обращенные к нему, перебили мысли Роберта. Гостья описывала ему их путешествие на яхте на тихоокеанские острова. Рассказывала она живо и весело, с тем легким юмором, который присущ многим американкам, но Роберт, сделав наугад вполне уместное замечание, снова погрузился в собственные мысли. Не совершил ли он ошибки? Чем завершится его дерзкий план?

Он не мог похвалиться, что сумел разгадать Синтию, проникнуть в тайны ее души или предсказать ее возможную реакцию. Она оставалась для него загадкой. Роберт никогда не был робок с женщинами. Скорее наоборот. Но с Синтией он просто не знал, как себя вести. Она была особенной, непохожей на других женщин.

Едва эта мысль пришла ему в голову, как Роберт с иронией усмехнулся над собой — когда-то он посмеялся бы над такой банальной фразой, которую говорят про своих избранниц влюбленные мужчины.

Вот и сейчас, он не знал, как она себя поведет. Хватит ли у нее здравого смысла увидеть, как это видит он, что годы, прожитые в роскоши, изменили Питера, что он избалован, изнежен? И это сказывается на внешности, хотя он все еще очень красив. Этого Роберт не мог не признать. Быть может, Синтия любит его по-прежнему и не заметит того, что видно человеку более проницательному. Быть может, она не примет во внимание и то, что всю войну Питер Морроу провел в безопасности, в удобном кабинете отдела общественных связей в Вашингтоне…

Питер сказал Синтии что-то забавное, было слышно, как она засмеялась.

Роберт разглядывал Луизу Морроу и должен был признать, что у Питера были все причины потерять от нее голову. Смуглая, экзотичная, гибкая, как змейка, она была соблазнительно хороша. Сверкающие темные глаза, дразнящая улыбка алого рта и вдобавок несколько миллионов долларов, приносимых нефтяной компанией, уже завоевали ей двух предыдущих мужей. Конечно, чары блистательной Луизы затмили образ скромной провинциальной невесты. Роберт, однако, не был уверен, что сейчас, снова увидев свою первую любовь, Питер не пожалел о своем выборе.

Сам Роберт не выносил обольстительниц типа этой американки. Он не раз встречал их на своем пути, так же, как и многих других, более красивых, изысканных, тонких. И все же теперь он был уверен: ни одна из них не стоит и мизинца Синтии! Ведь она прекрасна внутренней, духовной красотой, которую Роберт весьма приблизительно мог для себя назвать красотой «чистой».

Он любил многих женщин, многие любили его, они появлялись и исчезали из его жизни. Некоторые оставляли по себе незабываемые, дивные воспоминания, другие просто бесследно исчезали из его жизни, как тени, он не мог бы вспомнить ни их имен, ни лиц. Но все они были одинаково далеки от того идеального образа, который жил в его сердце. Роберт всегда искал достойного, благородного человека. Ведь в жилах его текла кровь истых пуритан, и, что бы он ни позволял себе, как бы ни нарушал законов нравственности, он создал в воображении необычный, совершенный образ, грезил о женщине, которая воплотила бы его прекрасную, почти несбыточную мечту.

В первый раз увидев Синтию, Роберт понял, что она совсем другая, особенная. Его очаровала ее скромность, неведение своей красоты, тихий голос, полное отсутствие кокетства, безразличие к мужскому обществу.

Когда он узнал, что вызывает в ней активную неприязнь, даже враждебность, он сперва даже несколько оторопел. И ему стало ясно: надо действовать осмотрительно, обдуманно, не делая поспешных шагов, выжидая.

Он знал, что влюблен, влюблен, как никогда прежде, и, чувствуя, как неимоверно много значит для него то, что с ним произошло, решил добиться той единственной, которую искал всю жизнь. Он не скрывал от себя, что понадобится долгое время, пока Синтия изменит отношение к нему, но, даже надеясь на благоприятный ход событий, в глубине души не был уверен, что в конце концов одержит победу. Роберт достаточно хорошо знал человеческую психологию и понимал — если Синтия отдала кому-то свою любовь и преданность, ей будет нелегко разорвать эти узы. Ему также известно было из собственного опыта, что женщины нередко всю жизнь могут хранить любовь к человеку, поступившему с ними подло.

Когда ему поведали о подробностях (а завзятых сплетников было сколько угодно), как Питер Морроу бессердечно бросил невесту за несколько месяцев до назначенной свадьбы, Роберт упал духом. Он понимал, что ему будет очень сложно разрушить ту стену недоверия, которую воздвигла вокруг своего сердца Синтия. А когда все его попытки расположить к себе Синтию ни к чему не привели, он и вовсе впал в уныние.

И тут пришла неожиданная помощь от Сары. Письмо ее подруги из Америки полностью окупало уплаченные за него огромные деньги. Речь в нем шла о многочисленных общих знакомых, и между прочим были такие строки:

«Ты помнишь Луизу Мак-Дроун? Так вот, она вышла замуж несколько лет назад за англичанина Питера Морроу. Этот брак держится на удивление долго. Супруг — приятный молодой человек, несколько чопорный, не без этого, слишком много пьет, что, впрочем, здесь не редкость, но Луиза и по сей день не разочаровалась в нем и пускает в ход зубы и когти, когда ее избранника пытаются отбить. Они устраивают богатые приемы, но хозяина нередко уносят пьяного в стельку, когда веселье в самом разгаре».

Сара мгновенно смекнула, как можно использовать полученные сведения.

— Почему бы тебе не устроить так, чтобы Синтия своими глазами убедилась, как ничтожна ее утрата? — задала она вполне резонный вопрос, и Роберт, без особой веры в успех, все же ухватился за эту соломинку.

Он написал Питеру Морроу, приглашая его с женой погостить в «Березах», и отправил письмо авиапочтой.

«Мне необходим Ваш совет, — писал Роберт, — относительно кое-каких практических мер, необходимых для оптимального содержания дома и усадьбы. Все мне здесь говорят, что лучше всего проконсультироваться с Вами. Я почту за большое одолжение, если Вы сочтете возможным приехать в ближайшее время. Думаю, Ваша жена не соскучится у нас, если согласится Вас сопровождать».

Роберту необычайно повезло — письмо прибыло именно тогда, когда Луизе и Питеру уже смертельно надоело на Палм-Бич. К тому же считалось шиком побывать в Англии и посмотреть, как страна приходит в себя после войны.

— Едем! — скомандовала Луиза, и гости прибыли значительно раньше, чем Роберт мог ожидать.

Но вот они здесь, а уверенности, что хитроумный план будет успешным, не прибавилось. Питер вовсе не выглядит человеком сильно пьющим, он еще слишком молод, в этом возрасте пороки почти не сказываются на внешности. Кроме того, Роберт, наблюдая за Синтией в минуту встречи с Питером, мучился неизвестностью и опасением, что в этой игре случай отвернется от него. Таких сомнений прежде он не ведал.

— Мистер Шелфорд, какой изумительный дом! — Луиза дотронулась до его руки, отвлекая от мрачных мыслей. — Когда Питер переодевался к обеду, я ему сказала: дом должны были купить мы. Ведь он принадлежал семейству Морроу целых пять веков!

— Боюсь, сельская жизнь очень скоро наскучила бы вам, — ответил Роберт.

— Ах, но мы бы и не стали здесь жить круглый год! — возразила Луиза.

И тут дамы покинули столовую — обед подошел к концу. Роберт передал гостям графин с портвейном. У него вконец испортилось настроение. Он заметил, как Синтия, поднимаясь из-за стола, многозначительно взглянула на Питера, и он ей ответил таким же заговорщическим взглядом. Никогда еще, думалось ему, не выглядела она столь прелестной.

В гостиной Луиза уселась рядом с Синтией на крытом парчой диване.

— Боюсь, вы пережили шок, увидев снова моего мужа, — с вызовом произнесла Луиза.

Синтия спокойно встретила ее взгляд.

— Это было удивительной неожиданностью! — ответила она. — Мистер Шелфорд не говорил мне, что здесь будет Питер.

— Не предупредил о таком сюрпризе? А как, по-вашему, Питер изменился?

— Нет, он совсем такой, как прежде, — произнесла Синтия.

При всем желании сохранять выдержку, болтать о мелочах, вспоминать их с Питером юность она сознавала, что ей это вряд ли под силу.

— Он славный, — сказала Луиза, как о ком-то совершенно постороннем. — Очень славный! Но я ведь всегда знала: лучшие мужья на свете — англичане.

— Вы счастливы?

В вопросе, помимо ее воли, проскользнули грустные нотки.

— Очень! — самодовольно сообщила Луиза. — Надеюсь, у вас не возникает неприятного чувства от моих слов. Питер мне рассказывал о вашей помолвке, но ведь вы были тогда совсем детьми. К тому же вы ведь родственники?

— Да, двоюродные брат и сестра, — думая о другом, кивнула Синтия. — Извините, ради бога, я выйду на минуту — забыла носовой платок в кармане пальто, вечная моя рассеянность.

Синтия вышла из гостиной в холл, но не за платком, конечно. Она направилась в библиотеку, свою самую любимую комнату, зажгла свет и села в низкое кресло у письменного стола, где когда-то так любил сидеть отец.

Она закрыла глаза, и время словно отбросило ее назад. Ей ясно вспомнилось, как она ребенком часто сидела здесь с книгой — всеми любимое дитя, не знающее забот и печалей. А все восторги и мучения взрослой жизни еще так далеко впереди.

«Вы ведь были тогда совсем еще детьми!» — Луиза сказала это таким небрежным, делано дружелюбным тоном!

Вот, оказывается, чем их любовь была для Питера! Из-за чего же она так страдала долгие годы, мучилась, тосковала? Как странно видеть любимого друга детства, юности, а теперь чужого мужа, вспоминать, какую власть он имел над ее жизнью, как много для нее значил, как все без него стало вдруг пусто и бессмысленно: ведь Питер — самый обычный мужчина, таких не счесть. За обедом она сначала не прислушивалась к разговору — просто слушала его голос, стараясь узнать в нем голос человека, сказавшего когда-то: «Я люблю тебя».

А потом она вдруг поняла, как мало у них теперь общего. Он говорил о местах, где она не бывала, о людях, которых она не знает, о впечатлениях, которые она не может разделить. И все время ей хотелось крикнуть: «Разве ты не помнишь? Неужели ты забыл?..

Для Синтии полной смысла была их прежняя жизнь — игры, затеи, веселье, забавные приключения, а Питер толкует о яхтах, скачках, личных самолетах и ночных клубах Нью-Йорка, Что она знает о них?

«Помнит ли он, — думала Синтия, — запах клевера на лугу? Вспоминает ли, как они, взявшись за руки, гуляли в роще, а кругом ворковали голуби?» Она будто снова чувствует тонкий аромат персиков в оранжерее — они тайком рвали персики, и Питер ее поцеловал…

Синтии вдруг показалось, будто она листает альбом с пожелтевшими фотографиями давно ушедших дней.

Гордо вскинув голову, она встала. Она должна вернуться и быть среди них! Надо пройти через это! И виду не показать, что она в смятении и сбита с толку собственными чувствами.

Она вышла в холл. Мужчины возвращались по коридору из столовой, отступать было некуда. Питер, отделившись от остальных, приблизился к ней и взял под руку.

— Нам очень о многом надо поговорить, правда, Синтия? — шепнул он.

Она не успела ответить, как в открытой двери гостиной появилась Луиза.

— А, вот и ты, Питер, — сказала она. — Поднимись в спальню и принеси соболью накидку, становится прохладно.

Питер отпустил руку Синтии.

— Да, дорогая, — отозвался он послушно.

Синтия взглянула на Луизу, и ей показалось, будто в красивых темных глазах мелькнуло подозрение. Неужели ревнует?

«И все же, — с неодобрением подумала Синтия, — могла бы хоть добавить „пожалуйста“.

Все перешли в гостиную. На другом конце был отвернут ковер, и Микаэла со своими юными друзьями затеяла танцы под радиолу. Роберт принес Синтии чашку кофе.

— Черный, как дьявол, сладостный, как любовь, жаркий, как ад, — процитировал он.

Она, не поднимая глаз, взяла чашку.

— Вы сердитесь на меня? — тихо спросил он.

— Очень! — ответила она неуверенно.

— Я думал, вы обрадуетесь…

Синтия взглянула на него с укоризной:

— Ничего подобного вы не думали! Не знаю, зачем вы сюда вызвали Питера, но только не с целью порадовать меня!

Роберт не успел ответить — кто-то его позвал, и он отошел к гостям.

С этой минуты Синтии казалось, что вечер тянется медленно, словно в страшном сне. Она видела, как Питер принес соболью накидку и заботливо укутал плечи Луизы, слышала, как Луиза потребовала сигарету и Питер бросился выполнять требование с раболепным усердием и рвением.

А из прежней, далекой жизни слышалось: «Сбегай за молотком, Синтия!», «Сбегай за поводком, а я подержу собаку!», «Поторапливайся, Синтия, я не собираюсь тратить здесь целый день!..»

Она тогда прислуживала Питеру, выполняла его поручения, ведь Питер был мальчик, она — девчонка. Теперь Питер — мужчина и прислуживает жене.

Синтия разговаривала с гостями, пыталась вести себя естественно, но в душе чувствовала одно — нужно отсюда бежать, и поскорее.

Луиза пожелала танцевать — сначала с Питером, потом с Робертом. Синтия стояла в одиночестве у окна, когда Питер позвал:

— Пойдем потанцуем, Синти!

Так он прежде ласково называл ее.

— Нет, нет! — вырвалось у нее.

Она не позволит ему прикасаться к себе!

— Что ж, тогда поговорим! Кстати, надо чего-нибудь выпить. Тебе принести?

Синтия отрицательно покачала головой. Питер оставил ее на минуту и вернулся с бокалом виски с содовой.

— Ты такая хорошенькая, Синтия, но почему ты не вышла замуж?

Она ответила просто, не задумываясь над жестокостью его слов.

— Я была медсестрой, Питер. У нас тут шла по-настоящему большая война.

Питер покраснел.

— Ты думаешь, я этого не понимал? Я хотел перевестись сюда, хотел воевать в британской авиации, но…

— Но не воевал…

Питер не выдержал прямого, открытого взгляда, пустился в объяснения, стал излагать резоны, которые, как поняла с тяжелым чувством Синтия, приводил уже не однажды, о долге, о пользе нации. Все это она слыхала не раз и от мужчин, и от женщин, тех, кто счел для себя предпочтительнее другой берег Атлантики, вдали от разбомбленной, разоренной Европы.

— Ладно, Питер, — мягко проговорила она, — у каждого своя совесть. Я не сторож своему кузену — сейчас уже нет.

— Черт побери, Синтия, ты всегда ко мне придиралась! Чем мне нравятся американки — с ними никогда не чувствуешь себя неловко, перед ними не приходится изображать из себя святого.

— Не приходится?

— Нет, — гневно повторил Питер. Он поглядел на свой пустой стакан. — Пойду, налью еще виски. Может, все-таки и тебе?

— Не надо, спасибо.

Синтия подождала, пока он вернется.

— Должен сказать, Шелфорд здорово подправил наш старый дом.

— Ты не против переделок, реставрации?

— Почему я должен быть против? Я рад — наконец-то на старое семейное гнездо нашлись деньги. А то была всегда просто огромная лачуга. Здесь теперь можно жить. Завтра Шелфорд хочет показать мне всю усадьбу. Хорошо бы ты поехала с нами, подскажешь, если нужно, как зовут старых арендаторов — вряд ли я вспомню их имена, да, наверно, и не узнаю никого.

Синтия не отвечала. Питер сделал большой глоток и, словно желая прервать затянувшееся молчание, заговорил:

— Послушай, Синти, ты ведь больше на меня не сердишься? Что оставил тебя, женился на Луизе? Конечно, я поступил подло, бросил тебя, но Луиза — да ты и сама видишь. Мы с тобой были так молоды, вряд ли что-нибудь толком понимали. — Он взял ее за руку. — Скажи, что больше не сердишься на меня, Синти. Будем друзьями? Все трое? Ты, я и Луиза?

Синтия отняла у него руку.

— Я не обижаюсь и не сержусь, Питер. Теперь уже нет.

Она повернулась и, ни на кого не глядя, вышла из гостиной. В холле кто-то снова взял ее под руку. Это был Роберт.

— Куда вы?

— Домой!

— Я прикажу, чтобы вас отвезли.

— Лучше я пройдусь.

Роберт открыл парадную дверь.

— «Ролле» здесь, — сказал он. — Я отвезу вас.

Она не стала ни спорить, ни благодарить.

Ехали быстро. Синтия смотрела перед собой в темноту, прорезаемую светом фар.

Роберт остановил автомобиль у ворот виллы, вышел и открыл Синтии дверцу. Ему показалось, что на глазах у нее блеснули слезы.

— Простите меня, — попросил он тихо и смиренно.

Она прямо взглянула на него, и Роберт увидел, что ее глаза блестят не от слез, а от гнева.

— Я ненавижу вас, Роберт Шелфорд! — горячо воскликнула она. — Ненавижу, слышите! Ненавижу! Сегодня вы хотели причинить мне боль. Что ж, вы преуспели в этом, вы лишили меня единственного, во что я еще верила… что было мне дорого!

Голос у нее пресекся, она повернулась и поехала к вилле. Входная дверь за ней захлопнулась.

Роберт стоял, не двигаясь, в непроницаемой ночной мгле.

Глава четырнадцатая

— Мистер Питер Морроу, — объявила Грейс бесстрастным тоном.

Синтия резко поднялась, бумаги, которые она держала на коленях, разлетелись по ковру. Питер медленно прошел через гостиную, и Синтия сразу заметила, что он взволнован еще больше, чем она. Сделав над собой усилие, Синтия произнесла почти спокойно:

— Привет, Питер. Я не ожидала гостя.

Он нагнулся, подобрал бумаги и вручил их ей с улыбкой.

— Прости, если напугал неожиданным приходом.

Синтия посмотрела на него и прямо спросила:

— Зачем ты пришел?

— Разве не ясно? Повидать тебя.

— Зачем?

Питер внезапно протянул к ней руки:

— Синтия, не будь такой злюкой, я хочу с тобой поговорить.

Она не отвечала, только пристально глядела на него несколько мгновений. Затем тихо произнесла:

— Хорошо. Садись, пожалуйста. — И указала на кресло по другую сторону камина. Но Питер сел рядом с ней на диван.

— Синтия, мне необходимо было тебя увидеть.

— Зачем? Нам с тобой теперь нечего сказать друг другу.

— Есть, и очень многое, — резко возразил Питер. — Я не ожидал вчера тебя здесь встретить, как и ты, наверно, не ожидала встретить меня. Роберт Шелфорд написал мне в Америку и просил приехать помочь советом, как обустроить «Березы». Честно говоря, я с самого начала хотел отказаться от приглашения, но Луиза настояла. Ты не знаешь Луизу, Синтия, уж если она что-то решила, непременно сделает по-своему! Ей давно уже хотелось поехать в Англию, а тут такой удобный повод.

В конце концов я согласился, видишь ли, я думал, ты все еще за границей, в Индии. Мне два или три раза писали, что видели тебя там.

— Не понимаю, почему тебя вдруг заинтересовало мое местопребывание, — резко сказала она.

Питер наклонился к ней.

— Синтия, не злись, на тебя это не похоже.

— А чего еще ты от меня можешь ждать?

— Знаю, знаю, я заслуживаю самого горького упрека, — говорил Питер. — но ты должна меня выслушать.

— Ну хорошо, говори, — сказала она чуть мягче.

— Ты знаешь, я никогда не блистал красноречием, — начал Питер, — но, чтобы ты поняла, как много всего произошло после нашего прощального поцелуя на станции. Помнишь, Синтия? Поезд опаздывал, и мы пошли в зал ожидания и…

— Не надо, Питер… не надо! — вырвалось у нее.

— Какая меня охватила тоска! Поезд набирал ход, и я все смотрел на тебя, а ты махала и махала рукой, пока не скрылась из виду. Ты чуть не расплакалась, и у меня навернулись слезы на глаза. Первый раз в жизни мы расставались надолго! Ты была такая красивая, в зеленом костюме. Видишь, я помню до сих пор. И когда ты уже исчезла из глаз, я спрашивал себя: «За каким чертом понесло меня в Америку? Управлюсь как можно скорее с делами и тут же обратно, домой!»

Я думал тогда о том, как много мы значим друг для друга, думал о «Березах», о том, как мы их переделаем, когда станем здесь хозяевами. И еще о детях, которые у нас будут.

Синтия хотела его остановить, но не смогла произнести ни слова.

Питер сам замолчал, провел рукой по лбу. Хотя в комнате было совсем не жарко, его лоб покрылся испариной.

— И вот я приехал в Америку, и, знаешь, Синтия, мне трудно тебе передать — жизнь там совсем другая, разница огромная. Другой мир, другая обстановка, люди совершенно иные, все было странно, интересно, как в необычном приключении. Помнишь, у меня с собой было много рекомендательных писем? Американцы необычайно гостеприимны: для меня устраивали приемы, приглашали в гости. А женщины! Я думал, такие бывают только в кино или в иллюстрированных журналах… И они говорили мне лестные слова, носились со мной, и, к чему скрывать, — это вскружило мне голову! Я прежде жил замкнутой жизнью, не знал женщин и любил лишь тебя одну. С самого детства ты была частью моей жизни, мы выросли вместе и полюбили друг друга. И все это постепенно, естественно, без душевных встрясок, без смятения чувств. В Америке я впервые узнал женщин опытных, умеющих завлечь, очаровать. Я там с первых дней был все время в кого-то влюблен. А потом встретил Луизу…

— Питер, зачем ты мне все это рассказываешь? — прервала Синтия резко и жестко.

— Я хочу все тебе объяснить, а ты меня выслушай. Ничто не должно остаться недосказанным между нами. Ты должна меня понять!..

— Хорошо, продолжай.

Синтия, стиснув зубы, решила выслушать все до конца.

— Ты видела Луизу, — продолжал Питер, — но ты не видела ее в привычной для нее обстановке, и семь лет назад она была еще красивее, чем сейчас. Она царила в Нью-Йорке, светская львица, самая шикарная! И вот эта сказочная королева полюбила меня! Я уговаривал себя, что сделал правильный выбор, но знал, я лгу себе, а вчера осознал правду. Я потерял тебя и все, что есть в жизни дорогого.

Он произнес эти слова тихо и хрипло, наклонился вперед и положил руки на сплетенные пальцы Синтии. Она испуганно вздрогнула от этого прикосновения и замерла в неподвижности.

— Я вчера весь вечер притворялся. Наверное, это смешно, когда мужчина теряет голову, но именно это произошло со мной. Я совершенно потерял рассудок, никак не мог опомниться от счастья, когда эта блистательная женщина сказала, что хочет выйти за меня замуж.

Мы поженились. Я окунулся в сверкающий, поразительный, безумный круговорот. Я попал в омут, и должно было пройти время, прежде чем я высвободился и стал способен нормально и здраво судить о том, что произошло:

— И что же тогда? — не удержалась Синтия.

— И тогда я понял, что потерял тебя. Питер смотрел перед собой ничего не видящим взглядом.

— Меня, незаметного английского парня, простодушного, немного наивного… Как ни странно, именно эти черты и привлекли ее во мне.

— Почему ты изображаешь себя в таком уничижительном свете? — резко спросила Синтия.

— Но именно таким я и был! — возразил Питер. — Что мог я предложить такой роскошной женщине, которая имела все на свете?

Синтия промолчала, и Питер снова заговорил. В голосе его слышалась странная грусть.

— Ты была так далеко, Синтия, а Луиза — рядом, живая, настоящая, и я был ей нужен.

— И мне ты был нужен, — прошептала Синтия, но он не расслышал ее.

— Я вчера весь вечер притворялся, — сказал Питер. — Я испытал страх, испугался за себя, когда тебя увидел. Ничего не оставалось, как притвориться, будто мне все разно, будто я встретил старую знакомую, но в душе я понимал — надо смотреть правде в глаза, жестокой правде.

— И в чем же она заключается? — поинтересовалась Синтия.

— Что я люблю тебя. Любил и буду любить всегда.

— А как же Луиза?

Питер беспокойно задвигался.

— Да, конечно, Луиза… — На лице Питера мелькнула угрюмая усмешка. — Придется сказать тебе правду. После твоего ухода я вчера здорово напился, и, когда мы легли, Луиза устроила мне сцену. Упреки за то, что я все еще тебя люблю. Я не могу спорить с ней, когда она затевает скандал, а она не успокоилась до самого утра. Она еще спит, потому я и улизнул сюда повидаться с тобой.

Синтия высвободила руки, поднялась и подошла к окну. Она представила себе, как Питер, крадучись, стараясь не разбудить жену, выбирается из дома. Вид у него сконфуженный — он боится, да, боится своей супруги! Он, несомненно, говорит правду, и что-то в ее душе откликнулось на его горестные слова, страдальческие нотки в голосе.

Это был уже совсем не тот человек, которого она знала и любила. Не тот Питер, чья жизнь была радостной и интересной. И сам он был счастливый, любящий, юный. Защитник, а не тот, кого надо защищать, вожак, а не смиренно плетущийся следом.

— Мне жаль тебя, Питер, — прошептала она.

Он подхватил:

— Я знал, ты пожалеешь меня, Синти. Я так запутался! Что мне делать? Скажи, помоги!

— Ничем не могу помочь, Питер. Ждать помощи ты можешь лишь от самого себя.

— Что же мне делать? — спрашивал он. — Знала бы ты, что я вчера испытал, увидев тебя снова в «Березах», совершенно такую же, как раньше, прелестную, прежнюю…

— Послушай, Питер, — перебила его Синтия. — В чем ты пытаешься меня убедить? Что любишь меня по-прежнему, хочешь вернуться и жить со мной? Но где? Пойми, все изменилось. «Березы» проданы, денег нет, а наши юные дни давно канули в прошлое. И я стала старше! Ты все еще стремишься к этой жизни? Когда-то ты мечтал о ней, но легко от нее отказался, повстречав Луизу. Думаю, тебя и сейчас надолго не хватит.

Питеру не просто было принять вызов. Он медленно, не глядя на Синтию, поднялся и подошел к ней.

— Хоть все так изменилось и многого уже никогда не вернуть, но ты нужна мне, Синти… Я люблю тебя!

— Ты в этом уверен? — спросила она. — А может, ты просто видишь во мне притягательный образ — «девушка, которую я бросил»?

— Синти! Я прошу о помощи! Он крепко сжал ей руки.

— Помоги мне! Умоляю, помоги!

— Как? Ты хочешь бросить Луизу?

— Бедная Луиза! Она дала мне столько счастья, мы так ладно жили. Да, Синтия, я говорю это тебе со всей искренностью — мы были счастливы.

— Прости, Питер, но я не понимаю тебя. Ты хочешь обрести новое счастье, не жертвуя старым, как я тебя поняла, но в жизни так не бывает.

Питер сел на подоконник.

— Синтия, я сделал глупость. Надо было остаться, жениться на тебе, мы были бы счастливы, бесконечно счастливы! А теперь я муж очень богатой дамы. Устраиваю приемы за ее счет. Играю в поло на ее лошадях, катаюсь на ее яхте. Играю в рулетку — ведь она, не скупясь, тратит на меня деньги. Здесь, в Англии, есть понятие «содержанка». В Америке я чувствую себя «мужчиной на содержании». Тебе понятно, о чем я говорю?

Да, Питер, — отозвалась Синтия, — но ты подумал о другом возможном ходе событий? Нам пришлось бы продать «Березы», тебе работать, Питер, трудиться! Легкой жизни тебе здесь не видать: одни бесконечные тревоги, заботы о самом необходимом, и так всю жизнь — тяжкий труд, борьба за существование.

— Думаешь, меня бы это угнетало, будь рядом ты? — спросил Питер просто. — Если бы мы вместе трудились и боролись?

Синтия вздохнула.

— Интересно, Питер, действительно ли ты жалеешь об этой жизни — жизни в «Березах»?

— Да, Синтия, жалею! Ты должна мне поверить, должна понять! Я совершил в жизни страшную ошибку, не сумел отличить истинного от ложного, погнался за химерой. И лишь теперь осознал, что натворил.

— И как ты предполагаешь поступить? — задумчиво спросила Синтия.

Питер встал и, не говоря ни слова, обнял ее. Она не противилась, и он крепко сжал ее в объятиях.

Осторожно и бережно он приподнял пальцем ей подбородок. Их губы встретились. Они надолго застыли в поцелуе. Затем Синтия чуть отстранилась.

— Синтия! Я люблю тебя! О Синти, я так тебя люблю! — Голос был хриплый и настойчивый. — Ты всегда была моей! Какой я дурак — потерял тебя, упустил!

Он снова наклонился к ней и стал покрывать жадными поцелуями глаза, лицо, шею.

— Нет, Питер, не надо!

Она оттолкнула его, часто дыша, охваченная внезапным страхом, но с Питером было не справиться.

— Я хочу тебя, Синтия… Как я тебя хочу! Ты всегда была моей, всегда любила меня, сама знаешь! Не отказывай мне сейчас, ты так мне нужна!

— Пусти меня, Питер, пусти!

Она с силой высвободилась из его объятий.

Она бросилась от него прочь и, отбежав на почтительное расстояние, остановилась, тяжело дыша, обхватив себя руками, словно защищаясь. В ее широко раскрытых глазах появилось чуть презрительное выражение.

Он тоже тяжело дышал, глаза сверкали, руки снова тянулись к ней.

— Подожди, Питер, я хочу тебя кое о чем спросить.

— К чему разговоры, Синтия? Я хочу целовать тебя, — сказал он глухо.

— Питер, ты сказал, что любишь меня, и теперь, из-за вновь вспыхнувшего чувства, ты хочешь, чтобы я стала твоей любовницей?

— Дорогая, зачем ты так? Ведь между нами дивное, прекрасное чувство!

А Луиза? — настаивала Синтия. — Как быть с Луизой? Какие у тебя намерения? Не собираешься же ты объявить ей, что тебе дороже всего теперь женщина, которую ты когда-то бросил ради нее?

— Оставим Луизу, — попросил Питер. — Поговорим о нас. Послушай меня!

Синтия не сводила с него глаз, словно не могла поверить тому, что сейчас происходило между ними.

— Нет, это ты послушай, Питер, — твердо сказала она. — Я знаю теперь все, что ты хотел сказать. Я все поняла и не испытываю к тебе ничего, кроме глубокого презрения. Многие годы я страдала из-за чувства к тебе. Мне жаль теперь тех лет. Каких же я наделала глупостей! Я любила тебя, каким ты мне представлялся, человека, которого давно не существует, а может, никогда и не существовало. Прощай, Питер! Я не желаю тебя видеть ни сейчас, ни потом!

Она направилась к двери, но Питер ее опередил.

— Синтия, — молил он, — не покидай меня! Я лишь хотел все тебе объяснить! Любимая, я никогда не умел толком ничего сказать, но разве ты не видишь? Все осталось как прежде?

Он снова обвил ее руками, но Синтия резко вырвалась из его объятий и оттолкнула его.

— Не смей касаться меня! — воскликнула она. — Уходи, оставь мой дом!

Взбежав по лестнице наверх, Синтия заперлась в спальне, упала лицом в подушки и горько заплакала.

Глава пятнадцатая

Синтия укладывала чемодан, когда в спальню вошла Грейс.

— Извините, мисс, вы хотели… — Она смолкла на полуслове. — Неужто вы уезжать собрались?

Синтия взглянула на нее. Та заметила бледность своей молодой хозяйки, тени под глазами.

— Да, Грейс. Поеду в Лондон.

— Беда, мисс, такая беда! Я все время этого боялась!

Синтия подняла голову и отбросила волосы со лба.

— Чего боялись, Грейс?

— Мистера Питера, мисс! Он вас тогда обидел, сейчас обидел снова. Я чуть было не в слезы, как он утром к нам на порог пожаловал, так хотелось сказать, чтобы убирался подобру-поздорову, да дверь захлопнуть.

— Не думайте, что я уезжаю из-за мистера Питера, — проговорила Синтия, но тут же поняла: глупо лгать старой служанке. — Мне нужно уехать, — сказала она, помедлив. — Необходимо!

— Попятно, мисс.

— Загубила я свою жизнь, сами видите! — порывисто воскликнула Синтия.

— Ну уж это вы себя зря вините, — отвечала Грейс. — По-моему, мисс, это другие вам жизнь загубили. Больно уж вы добрая, и девочкой такая были. Всех вокруг любили, ко всем с добром. И не ваша вина, мисс, некому было вас пригреть, дом-то большой, матушка все болела, отец усадьбой занят, не до вас. Мы вас жалели, Роза и я. Придете, бывало, к бабушке, маленькая такая, послушная да ласковая. Мы еще думали: какая вы станете взрослая?.. А когда полковник привез в дом мистера Питера, вместе вас растить, тут мы напугались, мисс, как бы чего дурного не вышло.

— Правда, Грейс?

Услышанное вызвало у Синтии невольное любопытство.

— Истинная правда, напугались, мисс! Сразу подметили — не стоит вас мистер Питер. Верно, он умел в душу влезть, коли ему была какая выгода. Уж такой славный-преславный, да ведь это только с виду. Подольстится к кому надо, глазом моргнуть не успеешь, а не нужно, так, глядишь, пройдет мимо, доброго слова не скажет. Вы не такая, мисс Синтия! Вы-то всех любили, добрая всегда, приветливая, всем рада. Да и мы в вас души не чаяли. А мистер Питер сегодня с тобой хорош, завтра — плох, не знаешь, как угодить.

— Я любила его, Грейс.

Синтия произнесла эти слова без всякого смущения. К чему притворство? С Грейс и Розой можно говорить откровенно, они всегда были как родные.

— Да уж точно любили, — неохотно признала Грейс, словно это само по себе было ей не по нутру. — Откуда вам было знать, кого любить, а кого нет? Молодых людей вокруг раз-два и обчелся, да и приглянись вы кому, мистер Питер всегда тут вертится со своими любезностями, к вам и не подойдешь. Вот мистер Марриотт, к примеру, он всей душой к вам, ихняя экономка сказывала. Да только и в те поры, совсем еще молоденький, сухарь-сухарем был. Не для вас — такой славной красавицы.

Синтия улыбнулась.

— Вот ведь не знала, что вызываю к себе такой интерес.

— Ах, мисс, уж не обессудьте, просто мы о вас пеклись. Всегда в вас души не чаяли, а помочь — чем могли? Знали ведь, добра не жди.

— Это вы о моей помолвке? — поинтересовалась Синтия.

Грейс кивнула.

— Сказать по совести, никогда не нравился нам мистер Питер. И слухи о нем всякие ходили, С девчонкой одной из Грин-Энд сколько сраму было — жаль, до батюшки вашего так и не дошло, может, и горя бы не случилось.

— Девчонка в Грин-Энд, — медленно повторила Синтия. — Ах, Грейс! Какая я была дурочка! Сочинила себе прекрасный образ и вообразила, что Питер именно такой.

— Да ведь со многими так, мисс. Бог весть чего хотим. А люди — они люди и есть, чего от них особого ждать.

— А я слишком многого ждала, — прошептала Синтия, — оттого и страдала… и сейчас так больно, что Питер обманул… мои ожидания.

— С позволения сказать, мисс, по мне мистер Питер слез не стоит, что вы о нем пролили, — заметила Грейс. — Он уже раз сердце вам разбил, нельзя, чтобы и снова такое получилось, мисс Синтия.

— Больше он сердце мне не разобьет, Грейс! Мне лишь грустно, что он совсем не такой, как я мечтала. Я думала… верила… Что думала? Во что верила? Не знаю! Знаю лишь одно: сейчас мне необходимо убежать, спрятаться. Не хочу даже вспоминать о прошлом. Так странно, Грейс, раньше только прошлое и имело для меня значение. Это было все, что у меня оставалось. А сейчас и того нет.

— Понимаю, мисс… — Старая Грейс кивнула. — Да ведь плакать над битыми горшками какой толк? А уж коли с трещиной горшок с самого начала…

Синтия засмеялась, потом всхлипнула:

— Ах, Грейс, какая вы милая, я отлично понимаю, о чем вы.

Грейс, к удивлению Синтии, весьма явственно и сердито фыркнула:

— Моя бы воля, мисс, я бы все мистеру Питеру высказала, что о нем думаю! И мистеру Шелфорду заодно! Нечего было мистера Питера сюда звать. А тот снова заявился, набрался духа!

— Скорее всего, виновата я сама — не следовало возвращаться, — сказала Синтия. — Нужно было жить где-нибудь еще.

Грейс ничего не ответила. Она опустилась на колени у раскрытого чемодана и стала тщательно и аккуратно укладывать приготовленные Синтией вещи.

Синтия наблюдала с полным безразличием. Ей даже уезжать расхотелось. Она чувствовала себя измученной и опустошенной. Грейс сказала про нее маленькую: «ко всем с лаской». «Да, — подумала она, — так и было».

Ребенком она обожала мать и отца, любила их безмерно, но что могла ей дать в ответ тяжело больная мать, суровый, замкнутый отец?

Она обожала и своих зверушек — горько плакала, когда ее ненаглядный спаниель умер от старости.

А в Питере она любила саму любовь, а не мужчину. Но как трудно это попять, признаться себе в этом.

Грейс между тем собрала чемодан.

— Больше вам ничего не понадобится, мисс Синтия? Вы ведь только на одну ночь?

Вопрос звучал мольбой.

— Может быть, чуть дольше, Грейс, — сказала Синтия, отводя глаза.

Грейс поднялась с пола.

— Ну-ка, мисс, слушайте меня! У вас сил не хватит разъезжать одной. Вам стало получше — сразу видно, да только в себя вы еще не пришли. Да такое волнение целые сутки! Вы и ночь-то не спали, знаю. Слышала, вы все по дому ходите. А в шесть утра уже шторы подняли.

— Простите, что разбудила, Грейс. Я старалась потише.

— Вы меня не разбудили, мисс. Когда ревматизм мучает, я плохо сплю. И еще о вас беспокоилась.

— Беспокоились обо мне? — удивилась Синтия. — Почему?

Грейс кивнула:

— Ну, да, мисс. Вчера вечером старик Эбби после работы зашел и сказал: мол, сам видел, мистер Питер в «Березы» пожаловал. Я сперва не поверила, ну, думаю, выпил старик лишку, или что. А он говорит: видел, он из автомобиля вылезал со своей американской женой-модницей.

Синтия улыбнулась.

— Новости в здешних краях быстро распространяются, Грейс.

— Коли плохие, очень быстро! — подтвердила Грейс. — Я еще подумала, каково вам будет узнать про это… Но чтоб вы отсюда сбежать надумали, никак не ждала.

— Да, сбегаю, именно! Вы меня осуждаете?

— Что бы вы ни сделали, мисс, не стану осуждать. Слишком уж вам тяжело пришлось. Только здесь ваш дом, здесь вам и жить. А мистер Питер — гость. Как приехал, так и уедет.

— Я должна уехать, Грейс, — тихо сказала Синтия.

Она достала из шкафа шляпу.

— Позвоните, пожалуйста, закажите мне такси. Может, я еще успею на поезд в час девятнадцать.

— Сейчас закажу, мисс, а Роза вам мигом что-нибудь приготовит, надо поесть на дорогу.

— Не надо, я ничего не хочу, — запротестовала было Синтия, но Грейс уже была за дверьми.

Синтия со вздохом обернулась к туалетному столу. Она понемногу успокаивалась — все не так плохо, не так мрачно, как казалось полчаса назад. Грейс с нею, Грейс и Роза, и вилла, которая постепенно становится ей родным домом. Но сейчас она не может здесь оставаться, пока Питер гостит в «Березах».

Поезд в час девятнадцать пришел полупустой. По дороге Синтия пыталась разобраться в своих чувствах, внести ясность в путаницу мыслей, но снова и снова возвращалась к одному и тому же — к стремлению бежать, скрыться, не видеть больше Питера, забыть его навсегда.

Наконец поезд прибыл на Паддингтонский вокзал, и на перроне среди спешащих пассажиров, торопливых носильщиков у нее возникло чувство потерянности, ей казалось, будто все бесцельно, бессмысленно, потому что именно здесь конец пути.

Она заставила себя пройти через перрон на площадь, взяла такси назвала водителю адрес тихого семейного отеля, где всегда останавливался отец.

— Возьму номер — и что потом? — в отчаянии спрашивала она себя.

Синтия вдруг посмотрела на свои руки, белые, ухоженные, отвыкшие от работы, и ответ пришел сам собой. Работа спасала ее прежде. Спасет и сейчас.

Она опять пойдет в медсестры, снова обретет утешение и цель в жизни. Быть может, хотя такое маловероятно, найдет даже забвение.

По правде говоря, раньше ей это не удавалось, она не умела забывать. Но раньше она не хотела забыть Питера, она желала помнить о нем, хранила драгоценные воспоминания о тех годах, когда они были вместе и которых, как клялась она себе, отнять у нее не сможет никто и никогда.

Она вспоминала Питера, каким видела его несколько часов назад — слабовольный, эгоистичный, бесчестный. А что он ей предлагал! Сердце ее кричало от боли, нанесенная рана причиняла мучительное, нестерпимое страдание.

Питер разрушил ее самоуважение, нанес нестерпимое оскорбление.

Пелена вдруг спала с ее глаз, и Синтия увидела, что человек, так ею любимый, не существовал вовсе. Он оказался просто плодом ее воображения.

И вот наконец она осталась один на один с правдой, жестокой и горькой правдой, которую трудно вынести и еще труднее смириться с ней.

В отеле не было номеров, но портье, проработавший там почти полвека, вспомнил фамилию ее отца и по старому знакомству предложил ей крошечную каморку, закуток на шестом этаже.

— Конечно, комнатка маленькая, мисс Морроу, — печально заключил он. — Мы там обычно селим горничных, но Лондон буквально забит приезжими, и люди согласны на что угодно, было бы где голову преклонить.

— Я с удовольствием возьму эту комнату, — сказала Синтия, — большое спасибо!..

— Не за что, мисс Морроу. Мы всегда рады старым клиентам. Но все теперь уже не так, как прежде. Да, воистину времена переменились.

Портье горестно потряс седой головой и подозвал нахального, очень современного мальчишку-коридорного, чтобы тот проводил Синтию.

Безликая, унылая обстановка совсем ее не огорчила, ей сейчас было по душе все неприметное, неброское, лишь бы не напоминало о других местах, другом времени, других людях.

Синтия подошла к тумбочке у кровати, сняла телефонную трубку, назвала номер, и через минуту ей ответили:

— Больница Святой Агнессы.

— Могу я поговорить со старшей сестрой?

— Посмотрю, есть ли такая возможность. Ваше имя?

— Синтия Морроу — сестра Морроу.

— Хорошо, не кладите трубку.

Ждать пришлось долго. Наконец в трубке сказали:

— Соединяю вас со старшей сестрой.

В рубке щелкнуло, и Синтия услышала знакомый голос:

— Сестра Морроу?

— Да. Вы меня помните?

— Конечно, помню.

— Я хотела бы увидеться с вами. Вы не смогли бы принять меня прямо сейчас, я поблизости.

В трубке помолчали.

— Я могу принять вас через три четверти часа, сестра. Ровно через сорок пять минут.

— Благодарю вас! Большое спасибо.

Синтия положила трубку. Она причесалась, попудрилась, слегка подкрасила губы, подумала немного, стерла помаду. Вымыла руки, поискала в чемодане свежую пару перчаток, не нашла, спустилась вниз и попросила швейцара остановить для нее такси.

В больнице она была на двадцать минут раньше условленного времени. Зная, насколько бесплодными будут попытки увидеть старшую сестру сразу же, Синтия стала прогуливаться вокруг высокого унылого здания из серого камня, напоминавшего не то тюрьму, не то средневековый замок.

Синтия изведала на своем опыте всепоглощающие заботы этой жизни, но ей также было хорошо известно, какое удовлетворение приносит скромным труженицам их работа, несмотря на весьма ограниченную сферу деятельности. Мизерное жалованье, скверное жилье, строгий распорядок дня, бесконечные дежурства — однако у этого ремесла есть неоспоримые достоинства. Каждая сестра связана тесными узами товарищества с остальными. Она — не одинокая душа, затерявшаяся в переменчивой суете житейского моря, а часть единого целого с теми, кто, подобно ей, готов отдать себя служению людям.

Синтия посмотрела на часы. Да, теперь пора. Наконец-то!

Старый привратник в поношенной форме невыносимо долго записывал в блокнот ее фамилию и отмечал время, которое было назначено, после чего сообщил:

— Старшая сестра ждет вас, мисс. Я провожу.

— Не беспокойтесь, — ответила Синтия. — Я знаю, где ее кабинет.

Она торопливо направилась по коридору, а старик с удивлением смотрел вслед этой нарядной, элегантной молодой женщине.

Подойдя к святилищу старшей сестры, она остановилась перед тяжелой дверью. Ею снова овладели знакомая радость предстоящей беседы и почтительность, которые она всегда испытывала у этой двери.

Синтия постучала.

— Войдите, — услышала она глубокий сильный голос.

Синтия вошла. Старшая сестра писала за столом. Солнечный свет ореолом сиял над белым чепцом, венчавшим пышные седые волосы. Старая дама встала и протянула Синтии руку:

— Рада встрече. Мы слышали высокие отзывы о вашей работе в Индии. Вы, кажется, получили награду?

— Да.

— Поздравляю. Честь и для вас, и для больницы.

— Я всему научилась здесь.

Старшая сестра улыбнулась, благосклонно принимая комплимент.

— Чем могу служить теперь?

— Прошу вас, не могли бы вы взять меня снова на работу?

— Насколько мне известно, вы уехали из Индии по причине серьезного нездоровья.

— Да, это так, — ответила Синтия, — но сейчас мне лучше, гораздо лучше.

— Вы окончательно выздоровели? Сейчас это главное.

Синтия почувствовала на себе внимательный взгляд. Как хорошо она помнила эти проницательные глаза. Тут невозможно ни солгать, ни просто утаить правду.

— По-моему, да. Я чувствую себя хорошо.

— А что говорит ваш врач?

— Я не была у врача два месяца.

— По мне, вид у вас не очень хороший.

— Но у меня прекрасное самочувствие, — настаивала Синтия. — Вероятно, я выгляжу несколько усталой, — поздно вчера легла и только что с поезда, наверно, поэтому.

— Почему вы хотите вернуться на работу?

— Я… — Синтия замялась. — Мне хочется снова заняться делом.

— Вы по-прежнему хотите убежать от своих неприятностей, сестра Морроу?

Синтия вздрогнула. Подобного личного вопроса она не ожидала. Так, значит, здесь о ней все известно! Нельзя сказать, чтобы ее это сильно обрадовало.

— Что вы имеете в виду? — спросила она и добавила смущенно: — Как вы узнали?

Старшая сестра молчала несколько мгновений, потом неожиданная улыбка мгновенно преобразила ее лицо, придав ему выражение понимания и сочувствия.

— Считаю своим долгом как можно больше знать о персонале. Когда вы у нас здесь работали, я видела: вы недавно пережили тяжелую личную драму. Думаю, мы вам помогли. Рекомендуя вас в Индию, я надеялась — время, исцеляющее все на свете, излечит и вас. Я полагала также, перемена обстановки сыграет свою роль. Вижу теперь, что была чересчур оптимистична в своих прогнозах.

Синтия подумала с раскаянием о том, как плохо понимала эту женщину, работая под ее началом. Ей вспомнилось, как всех раздражали самодержавные замашки старшей сестры. «Она думает, мы машины», — жаловалась она, как и все остальные сестры. Теперь ей было стыдно вспоминать об этом.

— Я не представляла себе, что вы могли догадываться о моих бедах.

— Вам не вполне удается скрывать свои чувства, — заметила старшая сестра. — Вижу, вам и сейчас несладко.

— Да, но по-другому. Пожалуйста, не обращайте внимания, это временное явление. Разрешите вернуться. Мне необходима работа, дело, это всего важнее на свете! — в голосе Синтии звучала явная мольба.

— Значит, вы думаете, коль скоро мы не смогли помочь вам тогда, мы поможем вам на этот раз?

— Дело не в этом, — отвечала Синтия. — Я не жду спасения от бед. Мне просто необходимо дело, где я смогу приносить пользу.

— Вы думаете, убегая от трудностей, вы их таким образом решите? За свой долгий век я навидалась разных людей, разных судеб, и поняла: лишь одно прекрасное качество — одна добродетель поистине ценна.

— И что же это? — задала Синтия вопрос, который от нее ждали.

— Мужество. Умение выносить худшее и лучшее в жизни, вступать в борьбу и продолжать ее, когда все остальные сдались. Мужество, чтобы бесстрашно смотреть в лицо самому себе и в глаза правде. Мой совет вам — нужно вернуться, мужественно и с верой в себя превозмочь все трудности. Вы недостаточно окрепли для работы здесь, в больнице. Если у вас будет желание присоединиться к нам через три месяца, мы вернемся к этому вопросу. Но сейчас я глубоко убеждена: сначала вы должны уладить свои дела. А теперь…

Старшая сестра встала.

— Но я… — умоляюще произнесла Синтия.

— До свидания, сестра Морроу, рада была повидаться с вами. Надеюсь увидеть вас снова через три месяца.

Синтия знала: если старшая сестра приняла решение, никакие просьбы не смогут на него повлиять. Она обменялась со старой дамой рукопожатием и пробормотала подобающие случаю слова благодарности.

Потом она медленно брела по шумной, полной народа улице, безутешно оглядываясь на мрачный серый дом, где ей было отказано в прибежище.

Глава шестнадцатая

В отель Синтия решила вернуться пешком.

«Спешить некуда», — думала она грустно. Никто ее не ждет, торопиться в безликую, безрадостную комнатушку незачем — чем позднее она там окажется, тем лучше.

Синтия уже было свернула с шумной и людной улицы, по которой шла, на тихую боковую улочку, но возле углового дома ей пришлось остановиться и переждать. Оттуда толпой выходили женщины с малышами, слышался громкий говор.

— Не волнуйтесь, милая, если с ребенком что не так, вам сразу скажут. Здесь вы всегда можете рассчитывать на совет врача.

— Если бы я не оставляла Джонни здесь на день, не знаю, что бы и делала. Я утром ей говорю: «Всю ночь глаз не сомкнула, слава богу, что вы меня избавляете от него на несколько часов, хоть это и родное мое дитя».

Ясли — поняла Синтия и, подняв глаза, увидела под входом табличку, оповещавшую об этом.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, она вошла в открытые двери. По коридору навстречу ей спешили женщины с детьми. Синтия остановила одну из них:

— Не скажете ли, где я могу увидеть заведующую?

— Вы имеете в виду миссис Гривз? — спросила женщина. — Вон в той комнате.

Она указала в конец коридора, и вот Синтия в большом светлом зале, заставленном манежиками, креслицами, заваленном бесчисленными игрушками. К Синтии, приветливо улыбаясь, подошла немолодая дама.

— Чем могу вам помочь?

— Я хотела задать вам этот же вопрос! — ответила Синтия. — Я проходила мимо и подумала, не нуждаетесь ли вы в помощниках.

Миссис Гривз чрезвычайно обрадовалась.

— Всегда нуждаемся, — сказала она. — У нас слишком много малышей и едва хватает воспитательниц, но должна вас предупредить: работа на добровольной основе, эти ясли будут действовать, пока Лондонский совет не даст нам статус детского учреждения, официально принадлежащего городу…

— Мне не нужна оплата, — перебила Синтия. — Мне просто интересно поработать здесь.

Миссис Гривз посмотрела на нее с сомнением.

— Вы раньше занимались чем-либо подобным? — спросила она.

— Никогда не ухаживала за детьми, — призналась Синтия, — но я квалифицированная медсестра.

Миссис Гривз издала радостное восклицание.

— Надо же, такое везение, даже не верится! Когда вы можете приступить?

— Завтра, если хотите, — ответила Синтия. — Чем скорее, тем лучше. Если нужна рекомендация, то мне ее даст старшая сестра больницы Святой Агнессы.

— Ну и чудесно! — миссис Гривз была в восторге.

Она обернулась и позвала хорошенькую светловолосую девушку, которая протирала манежики:

— Дорис! Девушка подошла.

— Это моя дочь, — сказала миссис Гривз. — Извините, я не спросила вашего имени.

— Синтия Морроу.

Синтия протянула руку.

— Мисс Морроу будет нам помогать, — сказала миссис Гривз. — Она поистине дар неба, ведь нам отчаянно не хватает людей. У миссис Джонсон грипп, а к Хелен приехал в отпуск жених. Он у нее моряк, приезжает не часто.

— Ну, видишь! — улыбнулась Дорис. — Говорила я тебе, не волнуйся, мама. Господь нас не оставит.

Я с утра не знала, что и делать, — продолжала миссис Гривз. — Никто не явился на работу. Дорис, правда, умолила подружку прийти пособить нам, а я заставила одну почти незнакомую мне женщину побыть у нас сегодня, кое-как справились, но пришлось нелегко, правда, Дорис?

— Ужас! — вздохнула ее дочь. — Вы не представляете себе, за что беретесь! — добавила она со всей откровенностью, обращаясь к Синтии.

— А ты не отговаривай! — приструнила Дорис миссис Гривз. — Порой вообще не думаешь обо всех этих трудностях. Матери, бедняжки, так нам благодарны! Нельзя же их подвести.

— Я слышала, как они это обсуждали, — заметила Синтия. — Насколько, должно быть, важно для них знать, что, пока они на работе, их дети ухоженны и за ними приглядывают.

— Приглядывают, это точно, — улыбаясь, сказала Дорис. — Но не все ухоженны, не получается. А с некоторыми вообще сладу нет. Если Билли Харлоу завтра здесь появится, я его утоплю. Я такого избалованного мальчишки в жизни не видела!

— Ладно, ладно, не пугай! Мисс Морроу все это сама увидит. Разрешите, я запишу вашу фамилию и адрес.

— Пожалуйста.

— И вы намерены работать полный день?

Да, полный. Но я должна поставить вас в . известность, что, как только представится возможность, перейду на работу в больницу.

— Конечно, я понимаю! Но мы в таком отчаянном положении не больше, чем на две недели. Потом станет легче. Я надеюсь.

— Начинаем мы в восемь, — продолжала миссис Гривз. — В это время всем являться не надо, мы приходим про очереди, но если бы вы смогли завтра к восьми, я была бы чрезвычайно вам признательна. Дорис будет здесь.

— Хорошо, точно в восемь, — пообещала Синтия. — Постараюсь вас не подвести.

В отеле за конторкой дежурил все тот же старый портье.

— Не смогли бы вы мне помочь, мистер Тейлор?

— С удовольствием, если это в моих силах, мисс Морроу, — ответил он.

— Я нашла работу, — сказала ему Синтия, — но на добровольных началах, платить мне не будут. Жить здесь мне не по средствам. Не посоветуете ли, где молено устроиться? Желательно с завтраком и ужином, обедать я не буду.

Мистер Тейлор поскреб лысоватый седой затылок.

— Задали вы мне задачу, мисс Морроу. Дайте подумать. — • Мистер Тейлор полистал маленькую записную книжку. — Вот подходящее место, — сказал он. — Весьма респектабельное, не так дешево, как хотелось бы, но цены вообще сейчас подскочили.

— Это пансион? — поинтересовалась Синтия.

— И да, и нет, если вы понимаете, что я хочу сказать. Миссис Ноулз, почтенная дама, жильцов предпочитает называть гостями, которые платят за пансион. У нее вам будет хорошо, мисс Морроу, если есть свободная комната.

— Можно, я позвоню? — спросила Синтия.

— А что, если я это сделаю за вас? — предложил мистер Тейлор. — Я дам вам самую отличную рекомендацию, — добавил он шутливо.

— Было бы очень мило с вашей стороны.

Мистер Тейлор прошел в застекленную телефонную кабину позади конторки. Синтия видела, как он набирает номер, но что говорит, ей не было слышно. Выглядел он при этом весьма озабоченно, и Синтия не была уверена в благополучном исходе переговоров. По-видимому, не получая согласия, он что-то настойчиво доказывал, убеждал, уговаривал. И все-таки добился своего. Синтия поняла это по его улыбке, победно вскинутой голове и блеску в глазах. Затем последовал новый обмен любезностями, он повесил трубку и вернулся к Синтии.

— Вы уговорили хозяйку! — заключила Синтия, прежде чем он успел вымолвить слово.

Мистер Тейлор сиял.

— Уговорил, мисс Морроу. Уверен, вам там будет удобно.

— Благодарю вас от всей души, мистер Тейлор, — сказала Синтия. — Можно переехать завтра вечером?

— Миссис Ноулз будет ждать вас завтра, когда вам удобно.

Синтия снова поблагодарила и поднялась наверх.

Она немного беспокоилась по поводу своего этого пансиона, но, поселившись там на следующий вечер, после утомительного дня в яслях, пришла к выводу, что ее новое жилье именно такое, какого она приблизительно и ожидала.

Крохотная каморка, скромно и без фантазии обставленная дешевой мебелью, находилась на верхнем этаже. Из окна открывался вид на крыши, а утреннее солнце весело заглядывало через криво повешенные ситцевые занавески.

Дом был уродливым. Его построили в те времена, когда массивный внушительный фасад считался важнее удобств и комфорта. В холле всегда пахло кухней, в комнатах тянуло запахом сточных труб, но готовили хорошо, и миссис Ноулз гордилась тем, что ее гости для нее как члены семьи.

Миссис Ноулз считала себя вправе выяснять все, что можно, о «гостях», живущих у нее в пансионе. Синтию подвергли подробнейшему допросу, и она вежливо, не испытывая раздражения, отвечала. Миссис Ноулз ей нравилась, хотя Синтия немного ее побаивалась. Худенькая и хрупкая старая женщина, миссис Ноулз, тем не менее неожиданно оказалась по-настоящему сильной личностью.

Она никогда не повышала голоса, говорила спокойно, с небольшим шотландским акцентом. Однако это была истинная хозяйка дома, что сознавали все ее жильцы. Даже почтенный седовласый джентльмен, как потом узнала Синтия, служащий известной адвокатской конторы, опоздав однажды к ужину, пробирался на свое место с видом испуганным и виноватым.

И дело было вовсе не в том, что говорила миссис Ноулз, она не принадлежала к тому типу дам, которые во всеуслышание и не стесняясь выражают свое мнение о ком и о чем угодно. Просто она умела создавать вокруг себя особую атмосферу, где все зиждется на благовоспитанности и добропорядочности, где ни под каким видом не потерпят тех, кто не соблюдает принципов достойного поведения и высокой морали. Синтия вскорости почувствовала, что вызывает одобрение у старой дамы — это ее позабавило и весьма ей польстило.

За несколько дней работы в яслях и пребывания под кровом у миссис Ноулз Синтия стала привыкать к новому повседневному укладу, а месяцы на вилле «Дауэр-Хаус» были теперь словно сон, прекрасный сон: все хорошее она помнила, а отчаяние и тяжкие думы забылись.

Она теперь много работала и очень уставала. Она всегда считала, что лучшее лекарство от тоски и тяжелых переживаний — это работа. И сейчас лишний раз в этом убедилась.

В первый же вечер в Лондоне она написала Грейс, что вернется не раньше, чем через несколько недель. Она просила выслать ей кое-что из одежды и строго-настрого запретила кому бы то ни было давать ее адрес. Она знала — Грейс будет особенно строго соблюдать запрет по отношению к Питеру и Роберту.

Грейс ответила незамедлительно, и в коротком, уважительном письме читались сочувствие и преданность. Синтия даже прослезилась. Как привязана к ней Грейс! И как ей повезло, что у нее есть вилла в «Березах». Мир вокруг казался ей бурным, разъяренным морем, грозящим гибелью, но у нее есть вилла — надежное убежище, где ее всегда ждут.

И она обязана этим Роберту Шелфорду! Пусть так, она постарается не думать о Роберте. И тем более о Питере. Все, связанное с «Березами», безвозвратно кануло в прошлое. А ей надо думать о будущем.

Ее вполне удовлетворяла работа у миссис Гривз, хотя и оказалась много труднее, чем Синтия предполагала. Иногда она уставала до изнеможения. Конечно, Синтия всегда любила детей, но одно дело любить их вообще, отвлеченно, и совсем другое — с утра до ночи, день за днем ухаживать за малышами. Среди них были очаровательные, прелестные существа, но некоторые — как чистосердечно призналась Дорис Гривз — просто «маленькие чудовища». Попадались среди них маленькие злюки и завистники, но ничто не могло затмить вечного чуда — детской прелести, сочетавшей в себе невинность и доверие к взрослым. И в каждом ребенке проявлялись особые черты, свой собственный характер. И если женщина жаловалась: «Я не могу ничего поделать с Джин, поверьте, у нее характер сильнее моего. Как с ней ни бейся, она все равно стоит на своем», — Синтия не сомневалась, что так оно и есть.

Через некоторое время Синтия с радостью и гордостью отмечала среди остальных не по возрасту развитых и самостоятельных. Она часто думала, что именно таким будет дано построить мир более совершенный, чем удалось ее поколению, и пыталась вообразить, как они вырастут, вступят в жизнь, упорно добиваясь цели, а потом их дети и внуки последуют их заветам.

— Я часто размышляю о жизни вообще, наших детях, их будущем… о рождении новой жизни и что все это значит с разных точек зрения, — поделилась однажды Синтия с миссис Гривз.

— Очень хорошо все понимаю, — ласково улыбнулась та. — Сама когда-то много об этом думала… В особенности о том, какая от меня польза себе и другим. Ах, дорогая, сколько я упустила времени, задавая себе подобные вопросы, подвергая сомнению смысл своего существования, — надо было попросту выполнять свой долг, и все.

— Это, по-вашему, самое главное?

— Конечно! — уверенно воскликнула миссис Гривз.

— Увы, я не всегда знаю, по отношению к кому мне следует выполнять свой долг, — отозвалась Синтия.

— Ну, вы его выполнили по отношению ко мне, когда появились у нас, мой ангел! Не знаю, что бы я без вас делала!

— Я работаю с удовольствием, трудно, конечно, но с удовольствием, — призналась Синтия и добавила: — Вы меня не выгоните?

— Что вы! — горячо сказала миссис Гривз. — Оставайтесь, если можете, вы так нужны нам.

И детям — они так вас любят.

Синтия поглядела на кроху, примостившегося у нее на коленях. Он устроился поудобнее и сладко заснул.

— Прелесть, правда? — улыбнулась Синтия.

— А может быть, для вас именно в этом ответ на все вопросы? — тихо сказала миссис Гривз. — Ребенок, свой собственный, существо, которое верит вам, во всем зависит от вас, а наступит час — будет вам заменой.

Синтия отрицательно покачала головой, и от собеседницы не укрылось минутное выражение горькой печали на ее лице.

Дверь в эту минуту открылась, и Дорис позвала:

— Мама! Тебя хотят видеть!

Миссис Гривз встала, Синтия обернулась, и сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди, когда она увидела, кто стоит позади Дорис.

Роберт! В этой непривычной обстановке было особенно заметно, какой он рослый, как хорош собой.

Он говорил о чем-то с миссис Гривз, потом оба повернулись к ней, а она сидела безмолвно, прижав к груди спящего ребенка, еле переводя дыхание.

Роберт подошел, и на миг Синтии показалось, что все исчезло, они остались вдвоем, и никого больше, кроме спящего малыша у нее на руках.

— Что вы хотите? — произнесла она с трудом и вдруг увидела, что на лице у него странное, незнакомое ей выражение усталого отчаяния.

— Вы должны помочь мне, Синтия, — ответил он. — Только вы в состоянии мне помочь. Микаэла сбежала с Хью Мартеном. Голос его звучал спокойно, но Синтия разглядела в его глазах выражение глубокого страдания.

Глава семнадцатая

Синтия потом так и не могла себе объяснить, как получилось, что без каких бы то ни было объяснений или извинений она просто встала и пошла вместе с Робертом. Он увел ее, и вот они в пути.

Машина быстро мчалась по дороге, Роберт сосредоточенно глядел вперед — ему вообще была свойственна сосредоточенность во всем, что он делает, — но сейчас в нем чувствовалось еще и огромное внутреннее напряжение.

Роберт молчал, и, подождав, пока они выедут с шоссе на проселочную дорогу, она спросила:

— Как вы меня нашли?

— Заставил Грейс дать ваш адрес. Не вините ее, она упиралась, довела меня просто до отчаяния. Тогда я сказал ей правду, и она согласилась со мной — только вы одна можете помочь.

— Остановимся на минутку, расскажите все толком.

Роберт повиновался. Он молча подъехал к обочине, выключил зажигание и только тогда взглянул на нее. В его глазах читалась немая мольба.

— Рассказывать, в сущности, особенно нечего. Сегодня я должен был провести весь день вне дома. Уехал сразу после завтрака в Ньюмаркет. Микаэла завтракала со мной в столовой. Я этому несколько удивился — обычно завтрак ей подают в постель. И я даже растрогался: подумал, что девочка хочет побыть со мной.

На мгновение он смолк, словно стараясь удержаться от едкого замечания. Потом, сделав над собой усилие, заговорил снова:

— Я попрощался и уехал. Проехал несколько миль и вдруг сообразил, что забыл дома важные бумаги, которые нужно обсудить с грумом.

Я вернулся в «Березы» минут через сорок, прошел в библиотеку и взял бумаги с письменного стола. И подумал — вдруг опоздаю к обеду, надо предупредить Микаэлу, а то я ей за завтраком сказал, что непременно буду к восьми. Я позвонил Барнетту и, когда он вошел, спросил: «Где мисс Микаэла?» Он с удивлением поглядел на меня и ответил:

— Мисс Микаэла уехала почти сразу после час, сэр.

— Вы не знаете, куда? — поинтересовался я.

— За ней приехала машина, сэр, но, по-моему, она оставила вам записку.

— Записку? — спрашиваю. — Где?

Он пошел за запиской, а я удивился, почему она не сказала, что уедет в такую рань. Она за завтраком вообще не коснулась своих планов на тот день.

Барнетт вернулся с конвертом. Я взял его с недобрым предчувствием.

Роберт достал из кармана конверт и протянул его Синтии. Достав письмо, она прочла четыре строчки, написанные изящным и четким почерком Микаэлы:

«Я уезжаю с Хью Мартеном, Я люблю его и буду всегда любить его одного. Бесполезны, любые попытки отговорить меня от моего решения.

Микаэла».

Синтия ахнула.

— Я знал, что иногда она встречается с этим человеком, — заговорил Роберт. — Мы видели его в Гудвуде, и как-то он устроил прием в Лондоне в честь Микаэлы. Вы меня предупреждали о нем, и я очень ясно дал понять, что для Микаэлы это неподходящее и нежелательное знакомство, ну и после этого они встречались тайком, и я ничего не знал. Синтия, как теперь быть?

Синтия свернула листок и положила обратно в конверт.

— Вы хоть отдаленно представляете себе, куда она поехала?

— Нет!

— Вам, конечно, известно: жена Хью Мартена — католичка, и развода ему она никогда не даст?

— Микаэла так молода, совсем еще ребенок, подобные истории вообще не для нее! — воскликнул Роберт.

— Мне надо подумать, — проговорила Синтия.

Она прикрыла рукой глаза, вспоминая далекое прошлое. Бал в Лондоне, ей только что исполнилось восемнадцать. Хью Мартен пригласил ее на танец и дал без обиняков понять, как она ему нравится, но ей это было безразлично, ее мысли были заняты Питером. А Хью крепко держал ее за талию и говорил негромко:

— А может, поедем ко мне и устроим вечеринку? Вдвоем? Отлично проведем время! У меня прекрасная радиола, шампанского море разливанное и очень удобный диван. Что еще нужно?

— Спасибо, я предпочитаю остаться здесь.

— И делаете глупость, радость моя, ведь вы ни разу еще у меня в гостях не были. Вам понравится! Ну же, давайте! Вы много теряете.

— Спасибо, Хью. Я не поеду.

— А вы, оказывается, упрямица! — сказал он не то с удивлением, не то раздраженно. — В конце концов, мы соседи и старые друзья, и я, если угодно, просто хочу показать вам свою квартиру. Вообще-то, это шикарная мансарда — перестроенная верхотура старинного дома, есть на что поглядеть…

Синтия запомнила его слова, хотя так и не поехала к Хью на «веселенькую вечеринку».

— Быстро едем к первой же телефонной будке, — вдруг приказала она Роберту.

— Зачем? Вы знаете, где Микаэла?

— Знаю. Скорее, Роберт, нельзя терять времени.

Она многое слышала о Хью Мартене: он подолгу живет за границей, у него вилла на юге Франции, в Кении — ферма. Если Микаэла решила бежать с ним, они не задержатся в Англии, здесь их легко разыскать, к тому же сразу начнутся скандалы и неприятности.

Роберт остановился у телефонной будни. Синтия вышла, взяла телефонную книгу, открыла на фамилии «Мартен» и повела пальцем вниз по странице. Да… вот он: «Мартен, сэр Хью, Гровенор-сквер, 192»

Синтия бегом вернулась к машине и назвала адрес.

— Вы думаете, она может быть там?

По его голосу легко было понять, что он испытывает. В первый раз Синтия по достоинству оценила железную выдержку этого человека. Было ясно, Роберт жаждет немедленных действий, но вид у него при этом на редкость хладнокровный.

— Есть такая вероятность, — ответила Синтия. — Она невелика, но нельзя не проверить.

— Ну, заявимся мы туда, и что дальше?

Тут Синтия поняла, для чего он приехал за нею.

— Вы хотите, чтобы я поговорила с Микаэлой?

— С Мартеном я разберусь сам, — ответил Роберт с угрозой.

— Не смейте! — приказала Синтия. — Никаких опрометчивых поступков, Роберт… ничего, пока я не поговорю с Микаэлой. Если вы наброситесь на ее возлюбленного да вдобавок причините ему вред, она вам этого вовек не простит, а он станет ей лишь дороже. Я поговорю с ней, если она захочет меня выслушать.

— Непременно выслушает, — заверил Роберт, — я знаю, она очень к вам расположена. И мне не к кому, кроме вас, обратиться.

— Понимаю, — тихо отозвалась Синтия.

Она представила себе, как одиноки Роберт и Микаэла, совершенно одни в мире. У других семейные корни, поддержка родных и близких, круг старинных знакомых и друзей, авантюристам же в трудную минуту жизни положиться не на кого.

Первый раз ей стало жалко Роберта — сильный, полный жизни и энергии, он казался беспомощным сейчас.

— А Микаэла привязана к вам, Роберт? — задала она вопрос, когда они свернули в Гровенор-сквер.

Он помолчал немного, прежде чем ответить.

— Не имею представления. Может быть, я совершенно ей безразличен. Что она должна ко мне испытывать? Мы, в сущности, чужие друг другу взрослые люди.

У дома 192 они остановились. На дальнейшие разговоры не оставалось времени.

— Слушайте, Роберт, — быстро сказала Синтия, — оставайтесь в машине, пока я не позову. Прошу вас, не входите в дом, не поднимайте шума — в этом нет ни малейшего смысла, а вред можно нанести непоправимый.

— Хорошо, — послушно ответил Роберт, — но если у вас ничего не получится и Микаэла не захочет вернуться, тогда я возьмусь за дело сам.

Синтия промолчала. Роберт действовал чрезвычайно разумно, обратившись сначала к ней, но она понимала, что подобной дипломатии хватит лишь до определенного предела, потом возьмут верх примитивные инстинкты. Дверь на звонок открыл дворецкий.

— Я приехала повидаться с мисс Микаэлой Шелфорд, — сказала Синтия. — Она ожидает меня.

Дворецкий поначалу, казалось, усомнился, потом, к великому облегчению Синтии, пригласил:

— Прошу вас, заходите, мадам. Пожалуйста, мадам, вот сюда.

Она последовала за ним к лифту, дворецкий нажал кнопку четвертого этажа, где напротив лифта была дверь, по всей видимости, в мансарду, сюда, наверно, зазывал ее когда-то Хыо. Дворецкий позвонил, дверь тотчас же открыл слуга в белом фраке.

— У этой дамы назначена встреча с мисс Шелфорд.

Слуга, очевидно, иностранец, сказал:

— Пожалуйста, — и отошел от двери.

Быстро, не раздумывая, Синтия вошла следом и вместе с ним оказалась в комнате, куда вела вторая дверь.

Микаэла лежала на диване у окна в залитой солнцем гостиной. Она взглянула на вошедших, и глаза у нее широко раскрылись от изумления.

— Синтия? — воскликнула она. — Откуда вы здесь?

Синтия увидела, что Микаэла одна, и подождала, пока слуга закроет дверь, думая, как начать разговор.

Микаэла поднялась с дивана. Лицо ее выражало не только удивление, но и гнев.

— Зачем вы пришли?

— По всей вероятности, чтобы увидеться с вами, — ответила Синтия, подходя ближе.

— Но мне не очень хочется видеть вас, — медленно проговорила Микаэла. — Откуда вы узнали, где я?

— Догадалась.

— Но как… как вам стало известно, что я уехала из «Берез»?

— Сказал ваш отец.

— Отец? Он здесь?

— Внизу.

— Значит, он прочел мою записку, — проговорила Микаэла. — Какая я дура, не послушалась Хью! Он хотел, чтобы я написала или отправила телеграмму потом, когда мы будем за границей. А я решила, что он все равно до вечера не вернется.

— Он забыл кое-какие бумаги и вернулся сразу вслед за вами, — объяснила Синтия.

— Тогда понятно. — Микаэла взглянула на часы. — Двенадцать. Еще два часа, и мы бы уехали.

— Микаэла, — тихо сказала Синтия, — вы подумали о последствиях своего поступка?

Микаэла раздраженно отмахнулась и прошла к камину.

— Послушайте, Синтия, — она говорила спокойно и с достоинством. — Я знаю, вы здесь, чтобы урезонить меня или умолять, но, пожалуйста, избавьте меня от речей, которые приготовили. Вы мне всегда очень нравились и, по-моему, хорошо относились ко мне. Мы были друзьями, но не разрушайте нашу дружбу бессмысленными уговорами. Я не стану вас слушать. И никакие красноречивые доводы не изменят моего решения…

Синтия села на диван. В Микаэле чувствовались решимость и полная убежденность в своей правоте. Это была не взволнованная девушка во власти чувств, а женщина, уверенная в себе, решившаяся на хорошо обдуманный шаг.

Какие найти слова, как показать, что совершаемый ею поступок недостойный, низкий, подлый? Синтия сжала руки, моля в душе бога о помощи, умоляя дать ей силу и твердость, каких она в себе не находит.

— Почему вы решились на это, Микаэла? — спросила она наконец.

— Разве вы сами не видите, почему? — Микаэла улыбнулась счастливой сияющей улыбкой.

— Не вижу, скажите мне! — настаивала Синтия.

— Хорошо, скажу, — ответила Микаэла. — Я люблю Хыо, а он любит меня.

— И это любовь? Вы уверены?

— Уверена. Мы с первой встречи поняли, что созданы друг для друга. И неразлучны навек.

— Но, Микаэла, Хью женат!

— Милая Синтия, как мало вы знаете жизнь! Когда мы с Хью впервые встретились, в тот вечер на балу в мою честь, мы сразу почувствовали, что всю жизнь искали друг друга. Нам не нужны были ни слова, ни объяснения. Мы все уже знали.

— Но, Микаэла, что вы такое говорите? Я помню Хыо с детства, он всегда был одинаковый — не пропускал ни одной хорошенькой женщины.

— А почему? Вы когда-нибудь задавались вопросом — почему? Потому что он искал меня.

Микаэла говорила так чистосердечно, убежденно, что у Синтии на глаза навернулись слезы.

— Если бы я могла поверить, Микаэла, я была бы счастлива. Но это ложь! Хыо говорил это многим женщинам.

— Мне он говорит правду, я верю ему.

Синтия встала с дивана и подошла к окну.

У нее было ощущение, что она вступила в борьбу с некой необоримой силой, слишком могучей и непонятной ей самой.

В споре с этим ребенком — или с мудрой женщиной? — все слова казались пустыми, неубедительными. Синтия вдруг почувствовала себя еще менее уверенно, чем раньше.

— А как быть с его женой? — спросила она, помолчав.

Микаэла красноречиво пожала плечами:

— Она не жена ему вот уже много лет. Разве вы знаете ее, Синтия? Вы и те, кто осуждает Хью? Вам известно, что она собой представляет? Она вышла за Хью, потому что он был богат. Она никогда не любила его, любила совсем другого человека, но у того не было денег. И в первый же вечер медового месяца она заявила, что вышла за Хью только из-за его богатства. А потом оказалось, что она больна чахоткой. Ей нельзя было иметь детей. Более того, сама мысль о ребенке казалась ей ужасной. Вы знали такие подробности о семейной жизни Хью?

— Нет, не имела представления, — честно призналась Синтия, — и мне искренне жаль Хью, если это так.

— Это правда, Синтия! Хью действительно можно пожалеть — он был совсем молод, когда женился, он по-настоящему любил жену. Удивительно ли, если после тягостного, кошмарного медового месяца он стал искать развлечений на стороне?

— Хью можно только пожалеть, но тем не менее она все еще его жена.

— По закону, возможно, но с точки зрения моральной и духовной — нет. Я буду ему женой настоящей, не на бумаге, которая даст ему счастье и все, чего он был лишен все эти годы.

— Но если так, — возразила Синтия, — вы подумали о последствиях? Подумали ли вы об унижениях, оскорблениях, которые вам придется выносить постоянно, всегда? Подумали ли вы о тех, кто любит вас, о позоре и несчастье, которое вы на них навлечете? Вы подумали о своем отце?

Микаэла как-то странно взглянула на Синтию.

— О моем отце? — проговорила она.

— Да, — откликнулась Синтия. — Отец любит вас, Микаэла, сможете ли вы причинить ему такое горе и зло?

— Мой отец! — повторила она насмешливо. — Милая Синтия, вы исполнены благих побуждений, но вам известно так мало. Что сделал для меня мой отец? Вы знаете хоть что-нибудь о том, какой была моя жизнь до приезда в Англию? Знаете ли вы, сколько унижений я пережила с самого раннего детства? И все из-за моего отца, моего доброго отца, который, судя по вашим словам, любит меня!

Синтия застыла от изумления, а Микаэла продолжала:

— Вам никто не говорил правду, а он в особенности! Он восхищается вами и глубоко уважает вас, а потому не посмеет вам сказать, что я рождена вне брака.

— Микаэла! — воскликнула в ужасе Синтия.

— Да, это правда, — сказала Микаэла. — Из-за его беспечного увлечения, минутного восторга, по сути дела, ничего не значивших в его жизни, я долгие годы страдала от стыда. Того самого, о котором вы сейчас так убедительно рассуждаете.

Представьте себе, Синтия, каково это — не иметь ни отца, ни матери? Когда тебя растят, все время стараясь скрыть сам факт твоего существования? Бабушка и дед были привязаны ко мне и добры, но вечно боялись, да, боялись — как бы люди не стали спрашивать, откуда я взялась. Они прятали меня! Представляете? И сами прятались. А моя мать панически боялась, что кто-нибудь узнает о том, что у нее есть дочь. Я видела ее всего несколько раз за всю жизнь.

— Бедное дитя! — прошептала Синтия.

Ей так тяжело было видеть боль в глазах Микаэлы. Слышать исступленный гнев и страдание в ее голосе.

— Наверно, я была чересчур ранима, — продолжала Микаэла, — и все мое детство, как только поняла тайну своего происхождения, я хотела умереть. Не потому, что так уж тяготилась своей долей, а потому, что они все — мать и дед с бабушкой — так всего этого стыдились! И теперь я должна отказаться от счастья — а я счастлива впервые в жизни — ради отца?

Синтия опустила голову. Ей нечего было больше сказать. Почему Роберт скрыл это от нее, не предупредил? Неужели он не ожидал, что так глубока ее обида на него?

— Одно лишь могу сказать в его защиту, — продолжала Микаэла уже спокойнее и мягче, — он не знал моем существовании. И, когда узнал, сделал все, чтобы загладить свою вину, но раны многих лет за несколько месяцев не залечиваются, слишком глубока обида.

— Вы были предельно честной, Микаэла, — сказала Синтия, — но вы забыли об одном. Что, если у вас будут дети?

Воцарилось неожиданное молчание. После долгих минут Микаэла заговорила:

— Никогда, — сказала она. — Я буду принимать все необходимые меры.

— Это не так просто, как кажется, — вздохнула Синтия. — И еще одно обстоятельство, Микаэла. Вы сказали, что жена Хыо не хотела детей и ей не разрешено было иметь детей. И с вами он должен будет пережить такое же разочарование?

— Не разговаривайте больше со мной! — истерически вскричала вдруг Микаэла. — Зачем вы пришли сюда? Я знаю: я поступаю правильно.

Я люблю Хью, а он меня — ничто другое не имеет значения. — Она бросилась в кресло. Синтия подошла к ней.

— Микаэла, — произнесла она спокойно, — будьте честны с собой. Взгляните фактам в глаза. Вы сами страдали из-за того, что были рождены вне брака. Вы лучше кого бы то ни было знаете, каким горем и унижением это может обернуться для человека. Хватит ли у вас смелости пойти на подобный риск — произвести на свет дитя и обречь его на такую лее горькую судьбу? И в то же время, может ли любовь мужчины и женщины быть поистине счастливой без ее самого высокого воплощения — собственного ребенка?

— Замолчите, я не желаю вас слушать! — закричала Микаэла в ярости.

Она вскочила и заметалась по комнате, как раненый зверь.

— Что же мне делать? — взывала она. — Что делать? — Микаэла задавала этот вопрос себе. Она отчаянно боролась с собой.

Глядя на нее, Синтия испытывала такое чувство, словно наблюдает за вечной борьбой эгоистичной любви и самопожертвования, страсти и законов морали.

Наконец Микаэла немного успокоилась. И Синтия поняла: борьба закончилась. Но что победило? Любовь или здравый смысл?

Бледная как полотно, Микаэла, опустив глаза, произнесла:

— Хорошо. Я не уеду с Хью, но я должна сначала его увидеть.

Слова эти были произнесены твердо и спокойно. Синтия на мгновение даже усомнилась в услышанном.

— Вы действительно так решили, Микаэла? Вы вернетесь домой?

— Я вернусь в «Березы», — глухо проговорила Микаэла. — У меня нет дома. Не надо больше об этом. Я дала вам слово. А теперь идите, скажите отцу, чтобы встретил меня через час — где угодно, можно в отеле «Ритц». Только уходите, иначе я просто больше не вынесу.

В голосе ее звучала такая мука, что Синтия поняла — наступил самый тяжелый момент. Всей душой ей хотелось помочь этой юной девочке, но что она могла ей сказать? Как утешить?

Ни слова не сказав, Синтия вышла из квартиры и спустилась на лифте вниз. Дворецкий отворил перед ней входную дверь.

Роберт ждал, опустив голову и руки на руль. Синтия села рядом, отметив, что пепельница полна окурков. Роберта терзала мучительная неизвестность.

— Ну что? Что она сказала?

Она встретится с вами в отеле «Ритц» через час, — ответила Синтия и добавила, вздохнув: — Поезжайте отсюда скорей.

Роберт послушно включил зажигание. Синтия не хотела, чтобы Роберт увидел Хью Мартена — тот мог вернуться в любую минуту.

Несколько минут ехали молча, и лишь потом Роберт спросил:

— Как вам это удалось?

— Не могу вам всего рассказать, — чуть помедлив, ответила Синтия, — но, Роберт, будьте с ней особенно бережны. Она любит его так, что готова ради него на крайнюю жертву.

Роберт больше не мог сдерживаться.

— Мартен — свинья! Вы его видели?

— Нет, и не надо оскорблений в его адрес, Роберт, ни к чему хорошему это не приведет. Повторяю, Микаэла любит его. И это серьезно.

— Как она может? Этого гнусного типа!

— Она в жизни видела слишком мало любви. И страдала больше, чем можно себе представить. Жизнь никогда не была для нее простой.

Роберт промолчал, и было видно — он понял, догадался по ее словам и тону, что ей стала известна вся правда.

Они подъехали к отелю.

— До свидания, Роберт, — сказала Синтия. — Я вернусь на работу.

Но как же так! — запротестовал он. — Вы должны поддержать меня, Синтия. Вы должны вернуться с нами!

Синтия отрицательно покачала головой.

— Но вы обязаны, — настаивал Роберт, — я не могу без вас, один я не справлюсь. Я разозлюсь и такого наговорю, что она снова кинется в объятия к этой свинье! Умоляю, Синтия: ради Микаэлы.

Синтия чувствовала, что он говорит искренне. Правда, он думал прежде всего о себе, но ведь и о Микаэле тоже. Мгновение она колебалась, потом поняла, что не сможет отказать. Она действительно сейчас нужна им.

Вздохнув по своей вновь было обретенной независимости, она ответила:

— Хорошо, Роберт. Пойду уложу вещи. Когда Микаэла появится, приезжайте за мной.

Синтия достала из сумки листок бумаги и написала свой адрес. Она вложила листок ему в руку и выбралась из машины, не прощаясь. У нее было такое чувство, что ей уже никогда не избавиться от Роберта.

Глава восемнадцатая

Синтия вспоминала потом следующий месяц как «кошмарный август», месяц тягот и мучений, когда даже солнце не радовало ярким светом, а «Березы» окутывало густое, почти ощутимое облако мрачной тревоги.

С той минуты, когда Роберт и Микаэла заехали за ней, она знала — все теперь будет не так, как раньше. Она не представляла себе, какой разговор состоялся между отцом и дочерью, но Микаэла была бледна как полотно, огромные глаза полны страдания. Выражение лица Роберта было Синтии знакомо — сверхчеловеческое напряжение, стремление не утратить власти над собой.

Ехали молча, и несколько раз у Синтии возникал почти непреодолимый порыв остановить машину и бежать прочь.

«Зачем мне усложнять свою жизнь из-за этих людей? — спрашивала она себя. — Безумие! У меня хватает своих забот и тревог».

Ей вспомнилось плохо скрытое разочарование в голосе миссис Гривз, когда Синтия позвонила и предупредила, что должна оставить работу в яслях.

— Нам будет очень вас не хватать, мисс Морроу, — сказала та. — Мы так благодарны вам за все, что вы для нас сделали, и дети будут о вас скучать тоже.

Дети. Синтия тосковала по своим питомцам. Конечно, работа в яслях была тяжким физическим трудом, но душа отдыхала, и мысли успокаивались. Дети нуждались лишь в питании и уходе; никого не изводили сердечными каплями, не огорчали своими заботами и тревогами.

По дороге в «Березы» Синтия украдкой разглядывала Микаэлу. Бедняжка выглядела потерянной, утратившей жизненные силы.

В последующие недели Синтия убедилась, какое непосильное бремя взвалила себе на плечи, согласившись выручить Роберта.

Микаэла бросалась из крайности в крайность. Полное безразличие, граничащее с бесчувствием, сменялось необузданными вспышками бурной деятельности. Она стала другой: теперь это была не юная девушка, а безутешно страдающая женщина. Иногда Синтия сомневалась, стоило ли разлучать ее с Хью Мартеном. Было ясно — это не девичье увлечение, не любовь к любви, исчезающая при разлуке с предметом обожания, а истинное, глубокое чувство, которого Синтия не могла, не умела постичь.

И Роберт изменился — изменился до такой степени, что Синтия порой мысленно вставала на его защиту, искала ему оправдания.

Не раз бросалось ей в глаза, как он ласков с Микаэлой, изо всех сил старается ее развлечь, развеселить, как старается держать себя в руках, готовый снести все, что угодно, вплоть до прямого вызова. Ведь Микаэла, поступавшая как женщина, когда речь шла о ее сердечных делах, все-таки оставалась сущим ребенком, избалованным и непокорным.

Ей доставляло удовольствие куражиться над отцом и дерзить ему на людях — Синтия нередко ожидала вспышки гнева в ответ, негодующего замечания, когда по его взгляду было видно, как он взбешен, но он оставался неизменно ласковым, спокойным, ровным. Он не обсуждал с Синтией отношений между ним и Микаэлой; он просил лишь, чтобы Синтия не покидала их, словно само ее присутствие помогало и поддерживало его. И еще, чтобы она принимала участие в бесконечных развлечениях и увеселениях, которые устраивались для Микаэлы.

У Синтии голова шла кругом от затей Роберта. Она столько лет старалась быть в стороне от шумной светской жизни, и вот пришло возмездие — поистине она теперь не знала ни минуты покоя.

В «Березах» или у кого-нибудь в округе чуть ли не каждый вечер затевались танцы, пикники, поездки верхом на лошадях, в лодках по реке, скачки, теннис, вечеринки в честь кого и чего угодно. Дом был полон молодежи, смех и шумная болтовня от зари до зари. Каждую пятницу наезжала орава гостей.

Синтия оставила попытки уследить, сколько народа приехало, сколько уехало. Роберт, по-видимому, возложил на нее ответственность за то, чтобы все шло должным чередом, а Микаэле не оставалось бы времени предаваться мрачным мыслям.

Глядя на Микаэлу, Синтия поражалась, как та могла выдерживать подобный фарс — а ведь это был именно фарс! Роберт, разыгрывающий гостеприимного, радушного хозяина и краем глаза следящий за каждым шагом дочери, не уверенный, оказывает ли на нее должное воздействие вся эта роскошь, щедрость и суматоха.

А Микаэла, бледная, прелестная, очаровательно-загадочная, послушно участвует в устроенном ради нее празднике жизни. Но при этом Синтия видела, что все усилия ее отца тщетны. Девушка ходит, танцует, разговаривает, смеется, как заводная кукла. Ее душа не участвовала в этом веселье. Она словно наглухо закрыла ее ото всех.

«Кончится ли это когда-нибудь», — спрашивала себя в отчаянии Синтия. Она безумно устала. Ей очень хотелось назад в ясли, к детям, тянувшим к ней руки с искренней, неподдельной радостью, или даже в больницу. Как бы тяжело там ни было, но она чувствовала себя нужной. Здесь же, в обстановке бесцельной суеты, она мучилась от пустоты, постепенно появившейся в душе. Одно только было хорошо: ей некогда было хотя бы подумать о Питере. Она о нем почти не вспоминала. Ей было все равно — вернулся ли он в Америку, или они с Луизой все еще в Англии.

Она грустно улыбалась про себя. План Роберта удался на славу. Он исцелил ее от любви к Питеру, не осталось даже чувства утраты.

Как это ни удивительно, она не чувствует себя больше несчастной. Свободная от всяческих уз, она лишь испытывала боль из-за Микаэлы и, глядя на нее, всякий раз горько винила себя. Бедное дитя переносит те же страдания, что и она когда-то, но с одной разницей — Микаэла сама пошла на добровольную жертву, отказавшись от любимого.

Часто Синтия думала о том, что именно сказала Микаэла Хью, что произошло между ними, как он отреагировал. Он больше не искал встреч с ней. Может, уехал за границу?

Ответить на эти вопросы было некому. И Синтии иногда приходило в голову, что Микаэла думает о том же.

Синтия всей душой рвалась облегчить страдания девушки. Взять бы ее под крыло, заключить в объятия, тесно прижать к сердцу, дать хоть частицу материнской любви, которой та никогда не знала.

Но Микаэла никого не допускала в свой внутренний мир, и защитой ей служила броня холодного достоинства, поистине непробиваемая, исключавшая любые попытки сблизиться с ее стороны.

Синтия боялась за девушку, она снова и снова спрашивала себя: есть ли хоть у кого-то право вмешиваться в чужую жизнь. Ведь она вмешалась: она фактически заставила Микаэлу отказаться от любви. Но ради чего?

«Вправе ли я судить, что верно, а что нет?» — смиренно спрашивала себя Синтия. И вопрос этот она задавала себе не один раз в последующие недели.

Роберт вознамерился дать грандиозный костюмированный бал, и Синтия, без сил от нескончаемых увеселений, сделала бесплодную попытку отговорить его от новой безумной затеи.

— Слишком рано, — возражала она, — или, если хотите, слишком поздно. Многие еще в Шотландии. И вечерами уже будет холодно, выйти и погулять в саду нельзя. Куда как лучше дождаться зимы и устроить бал под Рождество.

— К Рождеству сообразим что-нибудь еще, — стоял на своем Роберт. — И костюмированный бал сейчас так порадует Микаэлу.

Синтия взглянула на него и решила не возражать. Ей было ясно: здесь не просто стремление развлечь Микаэлу. Правда заключалась в том, что он тратит безумные деньги и не жалеет сил, искренне стремясь искупить зло, содеянное восемнадцать лет назад.

Синтия жалела Роберта всей душой. Ведь он так стремится сделать свою дочь счастливой! Но она-то хорошо понимала, что ни деньги, ни старания тут не помогут. Он создал ей положение, поселил в старинной родовой усадьбе — а у нее лишь одно на уме: Хью Мартен. Синтия была преисполнена сострадания, однако чем могла она помочь? Совсем еще недавно она и сама была такой лее.

— II не возражайте, пожалуйста, бал нужно устроить сейчас! — заявил Роберт непререкаемым тоном, в котором чувствовалась явная враждебность.

Синтия видела: Роберт показывает зубы, нарывается на ссору, ему хочется одолеть ее в споре, показать, что он хозяин положения.

— Я против, — сказала Синтия, — но спорить не стану. Вы устраиваете бал, вы назначаете и время.

— Весьма любезно с вашей стороны, — заметил не без сарказма Роберт.

На мгновение взгляды их встретились — и нелепое раздражение, охватившее обоих, развеялось как дым.

Роберт весь последний месяц вел себя по отношению к Синтии подчеркнуто вежливо и отстранение — ни лишнего взгляда, ни слова, ни намека на близость. Можно было подумать, что она — почтенная вдова, которую связывает с ним лишь общая забота о благе Микаэлы.

Синтия была признательна ему за эту сдержанность, какой прежде он не отличался. Но при этом она вдруг обнаружила, что ее вовсе не радует такая перемена. Но задаваясь вопросом, почему вдруг Роберт так изменился по отношению к ней, она решила, что знает ответ — все, что касалось его лично, он отодвинул на второй план, подчинив все интересам Микаэлы. Все его внимание и забота сосредоточились сейчас на ней.

Синтия догадывалась — он намерен добиться у дочери признательности и любви, занять важное место в ее жизни.

И все же полное равнодушие к ее особе, отсутствие прежнего внимания, поглощенность лишь своими заботами подчас сильно задевали Синтию, хоть она и не хотела себе в этом признаться.

Она постоянно была начеку, готовая отразить любое вторжение в ту сферу, где кончаются отношения чисто дружеские.

И вот теперь она, кажется, добилась своего: ей не на что жаловаться. Как ни обидно, но он, кажется, полностью к ней безразличен.

Роберт обращается к Синтии за советом во всем, что касается Микаэлы. Он обсуждает с ней свои планы, но так, словно перед ним почтенная тетушка: сугубо официально, ни тени личного отношения ни в голосе, ни в поведении.

Он встал из-за письменного стола и прошел в другой конец комнаты.

— Итак, Синтия, на сегодня, видимо, все.

Он повернулся к ней спиной, и она вдруг почувствовала себя одинокой и заброшенной.

— Роберт! — Она сама не знала, что скажет, это было как крик о помощи, вырвавшийся помимо ее воли.

Он обернулся, но в эту минуту с высоко поднятой головой и холодным блеском с глазах появилась Микаэла.

Микаэла всем своим видом выражала торжество, словно бросала отчаянный вызов. Она улыбалась, и Синтия отметила, какая это вымученная, безрадостная улыбка.

— А я искала вас обоих, — сообщила она. Синтия поняла по ее тону, что им сейчас сообщат нечто малоприятное.

— Да? — отозвался Роберт с напряжением в голосе.

— У меня для вас новость! — сказала Микаэла. — Новость, которая, я уверена, приведет вас обоих в восторг! Я выхожу замуж!

— За кого! — хором воскликнули они оба.

— За Артура Марриотта! — был ответ. — Почему я не слышу поздравлений?

Она насмехалась над ними с безудержной и неоправданной жестокостью.

— Ты сошла с ума! — закричал в ярости Роберт.

— Вряд ли подходящее замечание в адрес дочери перед лицом такого события, — возразила Микаэла. Она села, нога на ногу, на край дивана. — Ты должен радоваться, что сбыл меня с рук.

Говорила она с издевкой, которая Синтии казалась горше слез. Подойдя к Микаэле, она положила руку ей на плечо.

— Микаэла, дорогая моя, зачем вы это делаете?

Резким движением Микаэла высвободилась.

— И у вас возник такой вопрос? По-моему, все предельно ясно. Я ни на минуту не сомневаюсь, вы разлучили меня с Хью лишь по одной простой причине — вы свято чтите незыблемый английский постулат: девицы до брака должны сохранять чистоту и невинность. Это и определяет вашу позицию, хотите или не хотите вы в этом признаться. Ну, так вот, я не так глупа, как вы полагаете. Вы сделали все возможное, чтобы исковеркать мне жизнь. Вы заставили меня отказаться, — по крайней мере, на какое-то время — от того единственного человека, который мне дорог. Но не все так мрачно. Замужняя женщина в Англии может делать все, что ей заблагорассудится, если муж не возражает. А если возражает — можно развестись по суду! А потом я могу пускаться во все тяжкие. Так что, друзья мои, я выхожу замуж.

— Я запрещаю тебе! — вспылил Роберт.

— В таком случае я убегу с Артуром, — спокойно парировала Микаэла. — Поверьте, он готов принять меня на любых условиях — он, представьте, любит меня.

— Но Артур намного старше, — вмешалась Синтия. — Вы будете с ним несчастной. Он скучный педант, убежденный холостяк по натуре.

— Он будет очень разумным мужем, — невозмутимо отвечала Микаэла.

Синтия встряхнула головой, пытаясь убедиться, что это не сон.

Микаэла, — сказала она умоляюще, — не делай этого. Это дурно, безнравственно!

— На вас не угодишь! — насмешливо воскликнула Микаэла, но на лице ее ясно читалась злость. — Вы не хотите, чтобы я сбежала с любовником, не хотите, чтобы я вышла замуж. Чего же вы хотите? Чтобы я осталась старой девой?

— Не выйдет! — отрезал Роберт. — Я сам поговорю с Марриоттом.

Он решительно направился к двери, но, когда взялся за ручку, Микаэла остановила его.

— Если ты намерен с ним разговаривать, — сказала она с притворной кротостью, — я тоже поговорю: поведаю правду о себе… и о тебе!

— Что ты имеешь в виду?

Синтии показалось, что Роберт, словно загнанный в угол зверь, приготовился к защите и оскалился.

— Думаю, мы понимаем друг друга, — отчеканила Микаэла. — Я намерена выйти замуж за Артура Марриотта, и лучше, если ты не будешь мне в этом мешать.

К удивлению Синтии, Роберт уступил. Он отошел к окну.

— Что же, ладно, — сказал он. — Выходи хоть за дьявола, если хочешь!

Микаэла недобро усмехнулась:

— Благодарю за позволение, сойдет пока и Артур. Свадьба через три недели. Медлить не к чему.

Выходя из комнаты, она обернулась и выпустила еще одну отравленную стрелу.

— Артур в гостиной. Я уверена, вы оба горите желанием поздравить его! — С этими словами она резко захлопнула дверь.

Синтия обернулась к Роберту. Видно было, что он невыносимо страдает. Она подумала, что лучше, пожалуй, оставить его одного, но чутье подсказало — сейчас она нужна ему больше, чем когда-либо прежде.

Синтия подошла. Он смотрел в окно невидящим взглядом, рука, лежащая на подоконнике, сжата так, что побелели суставы.

— Роберт, я глубоко вам сочувствую, — произнесла Синтия еле слышно.

Он обернулся.

— Наверно, я получил по заслугам, — ответил он. — Но я всей душой надеялся завоевать ее любовь и думал: она поверит мне. Но я проиграл. Проиграл там, где мог бы выиграть.

— Она еще так молода, — сказала Синтия, пытаясь его утешить.

Она села рядом на широкий подоконник и снова посмотрела на Роберта, на его хмурое, мрачное лицо.

— Она еще совсем юная, — повторила Синтия. — Вы должны отнестись к ней с сочувствием и пониманием. Наверно, она всю жизнь мечтала о любви, а мы у нее эту любовь отняли, и бедняжка в отчаянии, что с ней нет Хью, и ненавидит тех, кто ее разлучил с ним. Ненавидит нас.

Роберт кивнул.

— Да, меня она ненавидит. Теперь я это чувствую.

— Она так несчастна, — напомнила Синтия, — бесконечно несчастна. Понимаете, она похожа на вас — ею владеют чувства, и если она о чем-то мечтает, то стремится к этому всем существом.

— Верно, она похожа на меня, — согласился Роберт и тихо добавил: — Я всегда мечтал о ребенке и вдруг узнаю, у меня есть дочь. Я был счастлив безмерно. Не знал, чем это может обернуться.

— Но она ведь еще не вышла замуж, — заметила Синтия. — Может быть, стоит поговорить с Артуром? Он должен понять, что Микаэла не любит его и пообещала стать его женой из совершенно других соображений. Конечно, тяжело будет разъяснить ему, как обстоит дело на самом деле.

Роберт отрицательно покачал головой:

— Вы слышали, что сказала Микаэла. Если мы вмешаемся, она расскажет Артуру всю правду о себе и… обо мне.

— Вы страшитесь этого?

Роберт безнадежно махнул рукой.

— В моей жизни есть тайны, которых вы не знаете, — сказал он. — И не должен знать никто. Иначе мне грозит беда.

Синтия не ожидала подобных откровений и не знала толком, как на это отвечать.

Она вопросительно посмотрела на Роберта, но тот отошел и встал у письменного стола.

— Что же, — сказал он, — видимо, необходимо побеседовать с Артуром. Если свадьба через три недели, очень многое следует продумать и обсудить.

Сказано это было без горечи. В его голосе слышалась лишь бесконечная усталость. Озадаченная, не зная, что ей ответить, Синтия молча последовала за ним в гостиную.

Глава девятнадцатая

Неприятностей было хоть отбавляй. Мало было Синтии надменной, вызывающей Микаэлы, самодовольно-напыщенного Артура, подавленного Роберта. Так появилась еще незадача: нагрянула Сара с визитом.

Получив за полчаса до прибытия поезда от нее телеграмму, Синтия невольно воскликнула:

— Только этого не хватало! Неужели она заявится в такое неподходящее время?

— Кто заявится, мисс? — поинтересовалась Грейс, которая принесла телеграмму и теперь ждала указаний.

— Миссис Иствуд едет, хочет у меня пожить, — объяснила она горничной. — Вот прочтите.

Грейс медленно читала, близоруко вглядываясь в неровные строчки:

«Прибываю в 3 часа. Надеюсь, ты будешь мне рада. Мечтаю о встрече.

Сара».

— Откладывать визит поздно, даже если бы нашлась уважительная причина, — недовольно подытожила Синтия.

— Может, миссис Иствуд ненадолго, мисс, — успокоила Грейс. — Еще вам забота. Я нынче утром Розе говорю, мисс Синтии надо отдохнуть. Опять у вас вид усталый, мисс, сразу заметно.

— Нет, я чувствую себя хорошо, — рассеянно отозвалась Синтия. — Приготовьте, пожалуйста, Саре комнату, Грейс, и предупредите Розу.

— Хорошо, мисс, — сказала горничная и вышла.

«Зачем Саре опять понадобилось сюда? — думала Синтия. — Ее недавнее письмо сплошь состояло из описаний приемов в ее честь по возвращении в Лондон. И в нем не было ни намека на стремление искать тишины и покоя в сельских местах. Да и суетное обременительное присутствие Сары сейчас вовсе не ко времени. Забот и беспокойства и так хватает».

Синтия взглянула на часы. Половина третьего. Она обещала Роберту быть к трем в «Березах». Надо позвонить, сказать, что ей придется сначала встретить гостью.

Взяв трубку, она назвала телефон Роберта. Через минуту ее соединили, и дворецкий пошел звать хозяина.

В ожидании Синтия с улыбкой подумала, как бы удивилась она себе всего несколько месяцев назад, приди ей в голову вот так, запросто и по-свойски, позвонить Роберту Шелфорду. Да она бы и мысли такой не допустила. Но Роберт так изменился!

Улыбка исчезла с лица Синтии. Она грустно вздохнула.

Этот новый Роберт внушал ей беспокойство. Его невозможно понять. Он стал таким безразличным, непохожим на себя прежнего.

Синтия сделала вывод, что неспособность достучаться до души Микаэлы лишила Роберта веры в свои силы. Он больше не бросал вызова всему миру, напротив, был угнетен, а, может быть, в глубине души чувствовал себя вдобавок и униженным.

Синтия удивлялась — пусть Роберт в полном восторге от дочери, но не мог он за этот короткий срок полюбить Микаэлу так самозабвенно и преданно, чтобы поступки ее, пусть даже непредвиденные и крайне неразумные, могли полностью изменить его характер. И все же никуда не денешься — Роберт выглядит человеком подавленным, погруженным в себя и глубоко несчастным.

Последние безумные недели, длившиеся, казалось, больше века, он выглядел тенью прежнего Роберта, уныло бродившей по огромному дому, не зная, куда себя деть.

Он не сделал ни малейшей попытки отговорить Микаэлу от этого несуразного брака с Артуром Марриоттом. Он попросту принял все как есть. Согласился с ее решением скорее обвенчаться, был уступчив, не противоречил ей ни в чем. Синтия видела, даже Микаэла удивлялась своему отцу, подчас не веря себе, когда он без возражений и споров соглашался на все, что угодно.

Из победителя Роберт превратился в побежденного, и Синтия в душе огорчалась этому. Раньше он внушал ей страх, она всегда готова была к противоборству с ним. Теперь же, когда он больше не представлял опасности, она не испытывала торжества, а лишь крайнее изумление. И еще она думала о том, что, возможно, ее прежнее о нем мнение было неверным.

Роберт теперь часто выглядел измученным, видимо, он плохо спал, но ей было неловко докучать ему вопросами о здоровье или душевных переживаниях.

Синтию сбивала с толку появившаяся у него странная манера обращаться с ней как с посторонней. Ей никогда не пришло бы в голову, что подобное отношение с его стороны может причинять боль, но это было так.

Он больше не искал предлога для разговора, не выспрашивал, о чем она думает, не интересовался ее мнением. Синтия поняла, что больше его к ней не влекло. Казалось бы, она должна радоваться, разве не мечтала она прежде о том, чтобы он оставил ее в покое?

Но Синтия не кривила перед собой душой и, взглянув правде в глаза, сознавалась себе, что эта перемена в их отношениях вызывает у нее отнюдь не восторг, а необъяснимое чувство утраты.

Так что же случилось? Что все это означает? К сожалению, у нее не было ответов на эти вопросы.

Она не раз думала о намеках Микаэлы, когда та пригрозила раскрыть тайны отца, если он не согласится на ее брак, и, как потом Роберт сказал, что в его жизни есть тайны, о которых никто, в том числе и она, знать не должен.

Во всем этом была некая загадка, к которой у нее нет ключа. Ясно было лишь одно: оба они, и Роберт, и Микаэла, глубоко несчастны. Но как им помочь, она не знала.

С тех пор как они оба закрылись от нее, она не могла проникнуть в их мир, а потому была бессильна им помочь. Она могла лишь наблюдать за ними. Но это было слишком мучительно. В трубке послышался шорох, и Синтия вернулась к действительности.

— Слушаю!

Это был голос Роберта.

— Привет, это Синтия. Только что пришла телеграмма от Сары. Она сегодня приезжает.

— Вы ждали ее?

— Нет, я не знала даже, что она собирается к нам снова. Кстати, не понимаю, зачем. Она терпеть не может деревню.

— Наверно, ей понадобился я, — заметил Роберт, и в его тоне прозвучали нотки плохо скрытого цинизма.

— Вы?

— Да. Именно в этом и кроется причина.

Он не стал объяснить, что имеет в виду, и тогда Синтия сказала:

— Она приезжает в три. Я ее встречу и привезу в «Березы», если хотите.

— Пожалуйста, не надо. Я не горю желанием видеть Сару. Просто я догадываюсь, что ей нужно со мной встретиться. Неважно, не обращайте внимания. Приходите сразу, как только сможете, — и лучше одна.

— А вам действительно сегодня требуется мое присутствие?

— Я хотел обсудить с вами последние приготовления к свадьбе. Микаэла тоже вас ждет.

— Хорошо, если смогу вырваться, приду.

Синтия положила трубку, потом позвонила и заказала такси на станцию.

По дороге она думала не о Саре, а о приближающейся свадьбе. И неудивительно. Микаэла отказывалась обсуждать что-либо, кроме предстоящей церемонии. Она вела себя с Синтией подчеркнуто вежливо, но любой намек на откровенность отметала с неожиданной твердостью.

Синтия много раз пыталась разрушить возникшую между ними преграду, поговорить с девушкой по душам. Она готова была умолять ее отказаться от этого нелепого брака.

Но Микаэла не хотела обсуждать с ней что-либо, кроме предстоящей церемонии.

Было заметно, что Микаэла крайне подавлена. По временам Синтия замечала безнадежность и какое-то пугающее отчаяние в ее взгляде, в выражении лица. Но в присутствии Артура она принимала веселый и беззаботный вид, щебетала без умолку, хотя и не могла скрыть от близких явного притворства, которого не замечал лишь Артур. Было удивительно, как такой явный обман не бросается ему в глаза.

Однако Артур впервые в жизни испытывал торжество покорителя сердец, сумев, как он полагал, завоевать любовь юной красавицы.

С той самой поры, как он стал взрослым и у него возник интерес к женщинам, ему всегда давали почувствовать, что он скучен, нуден, общество его неинтересно. Особенно глубокую рану, сама того не ведая, нанесла Синтия, отказавшись выйти за него замуж. И при непомерном самодовольстве, чувстве превосходства, доходившем до крайности, в нем жила уязвленная гордость и желание когда-нибудь крикнуть всему миру: «Ну, что? Видали? Вот каков я!»

Артур сейчас доказывал всей округе, знавшей его с детства, как они в нем ошибались. Ведь самая красивая и самая восхитительная молодая женщина из всех, кого видели когда-нибудь в этих краях, обещала стать его женой. Это был для Артура величайший момент всей его жизни.

Успех бросился ему в голову. Синтия отметила, что никогда еще он не был таким несносно самоуверенным, упорно, хоть и без всякого основания, доказывающим, что он личность необычная. Подчас Синтии стоило великого труда сдержаться и не высказать ему в глаза всю правду.

Сначала, когда улеглось первое смятение, вызванное новостью о предполагаемом замужестве Микаэлы, Синтия от души пожалела Артура. Теперь ей было жаль одну лишь Микаэлу — каким бы скверным ни оказалось в будущем ее отношение к Артуру, ей тоже придется терпеть, и не раз, выходки самовлюбленного, невыносимого человека, чье имя она обречена носить.

Помолвка имела покуда лишь одно благотворное последствие — Артур занялся ремонтом «Особняка». Дом был уродливый, к тому же Артур по своей скаредности не потратил на него ни пенни с той поры, как унаследовал родовое гнездо от отца.

Микаэла наведалась в «Особняк» и отдала распоряжения, как все там переделать. Артур покорно согласился и сразу же приступил к перестройкам и ремонту.

Синтия не без ехидства спрашивала себя, стал бы Артур с той же готовностью выполнять волю невесты, будь она не дочерью богача, а бесприданницей.

В то же время издевки Микаэлы по поводу «Особняка», полные едкого сарказма и остроумия, не забавляли Синтию, ей было невыносимо тяжело их выслушивать.

— А что вам за дело до этого дома? — спросила она как-то. — Вы же прекрасно знаете, что не собираетесь в нем жить.

Микаэла быстро взглянула на нее, сочтя вопрос попыткой выведать ее истинные планы.

— С чего вы взяли? — проговорила она, вскинув прелестную головку.

— Микаэла, прекратите! Не будем об этом, — попросила Синтия.

Дважды ей просить не пришлось — Микаэла повернулась и вышла. Было слышно, как она поет, поднимаясь по лестнице. Все это были игра, вызов, стремление причинить боль тем, кому вызов предназначен.

Синтия почувствовала на глазах невольные слезы. Она не забыла отчаянные жалобы Микаэлы на горькое детство.

Одиночество, стыд, которые девочка испытала, не шли у Синтии из головы. Часто по ночам она мечтала о том, как в детстве приласкать и утешить милую крошку, так трогательно ждущую любви.

«Ребенком Микаэла, наверно, была восхитительным, располагающим к себе», — думала Синтия, вспоминая ясельных малышей. Она скучала по ним — ей хотелось снова держать их на руках, крепко прижимая к себе теплое тельце, ощущая на плече кудрявый затылок. «Быть может, когда-нибудь, — шептало ей сердце, — когда-нибудь мое собственное дитя…»

Бездетные женщины так много теряют, их жизнь не бывает и не может быть полной. Она думала о своем одиночестве, о Саре с ее вечной погоней за мужчинами и при этом неспособной добиться самого главного — женского счастья.

Такси между тем подъезжало к станции, куда уже прибыл поезд. Сара ждала, пока носильщик соберет ее багаж. Она громогласно обратилась к Синтии:

— Дорогая, как я рада тебя видеть!

— Я опоздала, извини, — сказала Синтия. — Твоя телеграмма задержалась.

— Так я и думала, — сказала Сара без малейшего сожаления, и Синтии пришло в голову: телеграмма была послана с расчетом, что, когда доставят, визит уже нельзя будет предотвратить.

По дороге домой Сара без умолку трещала о лондонских приятелях, о веселых вечеринках, о ее собственном огромном успехе, которым она пользовалась у мужчин.

От ее болтовни у Синтии закружилась голова.

— Может быть, ты хочешь отдохнуть, — спросила Синтия, когда они вернулись на виллу, — или, может быть, чаю?

— Я переоденусь, — ответила Сара, — но отдыхать не буду. Кстати, как дела в «Березах»? Пойдем туда вечером, повидаемся с Робертом и Микаэлой.

Она говорила как бы между прочим, но Синтия видела — это главная цель ее приезда.

— Там все хорошо, — сказала Синтия и добавила: — Микаэла, кстати, помолвлена.

— Помолвлена? И за кого же она выходит? В газетах не было никаких сообщений.

— За Артура Марриотта. По-моему, ты с ним знакома.

— За Артура Марриотта? Боже милостивый! Он ведь гораздо старше ее. Я едва обратила на него внимание. Но почему за него? Он что, очень богат?

— О да, у него весьма приличное состояние.

Сара промолчала, а Синтии показалось, что гостья слегка раздосадована — как это она проворонила выгодного жениха.

— Что же, надо после чая обязательно к ним пойти, поздравить девочку! — воскликнула Сара. — К тому же я хочу видеть Роберта.

Синтия понимала — объяснять, что сам Роберт едва ли хочет ее видеть, бесполезно, но, памятуя о его просьбе, она все же сделала слабую попытку отговорить Сару.

— Почему бы тебе не подождать до завтра? — спросила она. — Мне, конечно, нужно увидеться сегодня с Робертом и Микаэлой, обсудить кое-что в связи со свадьбой, но я там не задержусь.

— Я хочу видеть Роберта, — твердо заявила Сара. — Здесь был Питер?

Синтия быстро обернулась.

— Да, был. Откуда ты знаешь?

— Милая моя, я всегда все знаю. Кстати, это я подсказала Роберту, чтобы он его пригласил.

— Ты?

— Да, я!

— Но зачем?

— Я считаю, для тебя это было самое лучшее, дорогая. Пора было тебе взглянуть на него другими глазами.

Синтия пристально на нее посмотрела.

— Ты и в самом деле так считаешь?

— Конечно! Видишь ли, я всякого наслушалась о Питере и поняла: довольно тебе страдать по кумиру своего детства. И еще, думала я, если неверного Питера убрать с дороги, ты, быть может, станешь благосклоннее к очаровательному и внимательному Роберту.

На Синтию словно обрушили неожиданный удар. Большим усилием она сдержалась и не сказала того, что вертелось у нее на языке, — возобладали ее обычные выдержка и достоинство.

— Значит, у тебя были самые добрые намерения, — спокойно заметила она. — Впрочем, я предпочла бы этого не обсуждать.

Она оставила Сару и пошла наверх в спальню. Лишь оставшись одна, она почувствовала, что вся дрожит от гнева. Итак, Сара потихоньку интриговала за ее спиной, строила с Робертом планы, вмешивалась в ее сугубо личные дела. Синтия давно не испытывала подобного возмущения. Ее охватила настоящая ярость, хотелось дать Саре пощечину и выставить ее из дома. Эта вспышка принесла облегчение — по крайней мере, не надо больше притворяться перед самой собой, будто ей нравится Сара или будто это ее друг. Она никому не позволит так нагло вмешиваться в свою жизнь.

Роберт тоже хорош. И на него она бесконечно сердита — зачем он слушал Сару, последовал ее совету… Но, по крайней мере, у него есть оправдание, ведь он хотел использовать ситуацию, добиваясь своей цели.

А что выиграла Сара — неужели ей просто интересно интриговать, вмешиваться не в свое дело? Да, вот именно, что получила от этого Сара?

Через некоторое время Синтия успокоилась. Возмущение ее улеглось, и она твердо и хладнокровно решила избавиться от нежданной гостьи при первой же возможности.

Она спустилась вниз. Грейс накрывала стол к чаю в гостиной. Синтия колебалась с минуту, потом проговорила:

— Грейс, я скажу миссис Иствуд, что жду гостей на конец недели. Будет занята вся вилла, и, к сожалению, послезавтра ей придется нас покинуть.

Грейс понимающе кивнула хозяйке.

— Хорошо, мисс.

Больше она не добавила ни слова, но Синтия знала — старая горничная одобряет ее решение.

Вошла Сара. Она переменила дорожный костюм на сиреневое полотняное платье. У пояса был приколот большой пучок искусственных фиалок; в ушах — аметистовые серьги, такой же браслет на запястье.

— Полцарства за чашку чая! — театрально воскликнула она, бросаясь в большое кресло.

Синтия налила ей чаю и передала блюдо с горячими пончиками, печь которые Роза была великая мастерица. И тут же, поспешно, как ни претила ей ложь, она все же произнесла заранее заготовленную фразу:

— Должна предупредить тебя, Сара, ко мне на конец недели собираются в гости друзья, и, боюсь, ты не сможешь остаться здесь дольше, чем до завтрашнего вечера.

— Не беспокойся, — ответила Сара. — Я не собиралась к тебе надолго. Просто повидать тебя.

— И Роберта? — спросила Синтия. Сара кивнула:

— Да, и Роберта! Любопытство или ревность?

— Ни то, ни другое, — поспешно ответила Синтия.

Надеюсь, и то, и другое, — улыбнулась Сара, — но я не могу открыть тебе свои причины, зачем мне нужно с ним увидеться. Это и его секрет.

Синтия вынудила себя ответить безразлично-вежливо, и беседа шла на общие темы и за чаем, и по дороге в «Березы».

По приходе в усадьбу стало совершенно ясно, что Роберту неприятно видеть Сару.

У них могут быть общие секреты, но Синтия испытала бы стыд, окажись она на месте Сары, — так негостеприимно встретил гостью хозяин.

Микаэла при виде Сары тоже особой радости не выразила.

— Какая волнующая новость! — прочувствованно воскликнула Сара.

— В самом деле? — отозвалась Микаэла, подняв брови и изобразив на пленительном личике глубокое равнодушие.

— Расскажите мне все, — продолжала Сара. — Когда свадьба?

— О деталях лучше спросите у Синтии, — отмахнулась от нее Микаэла. — Она занимается всеми моими делами. — С этими словами юная хозяйка вышла в сад через высокую стеклянную дверь.

Наверное, стесняется, — заключила Сара. — Ведь она слишком молода для замужества. Но, быть может, и правильно, что вы поощряете этот брак, ведь латиноамериканки так быстро старятся и, конечно, по темпераменту сильно отличаются от нас.

Синтия увидела, как помрачнел от этих пошлостей Роберт, и быстро встала.

— Мне надо поговорить с Микаэлой, — сказала она, запинаясь, и торопливо прошла в сад, оставив Сару и Роберта наедине.

Микаэла разгуливала взад и вперед по лужайке, и Синтия дождалась, когда она подойдет к ней.

— Что нужно этой ужасной женщине? — спросила Микаэла.

Синтия вздохнула:

— Я сама задаю себе этот вопрос.

— Она мне не нравится, — сказала Микаэла и спросила: — А вам?

Синтия пожала плечами.

— Когда-то я ее жалела. У нее была трудная жизнь. Когда она приезжала в прошлый раз, ей было очень несладко.

Микаэла дернула плечиком и сказала, как бы в ответ своим мыслям:

— Ну а на меня эта дама просто наводит тоску. Кстати, мы с отцом решили — бракосочетание в понедельник.

— В понедельник! — ахнула Синтия. — О нет, Микаэла! Неужели так скоро?

— В понедельник, — твердо повторила девушка.

Она повернулась, чтобы уйти, но Синтия остановила ее:

— Микаэла, вы сообщили обо всем Хью?

Она едва осмелилась произнести это имя.

Микаэла замерла.

— Нет, — ответила она, помолчав. — К чему? Если я принимаю решение, я его выполняю. И потом, я даже не знаю, где сейчас Хью.

— Вы правы, поступив решительно и бесповоротно, — сказала Синтия. — Однако сейчас, по-моему, вам следует сообщить Хью о том, что выходите замуж… за другого.

— К чему? — холодно отозвалась Микаэла.

Синтия ответила ей совершенно искренне:

— Быть может, хоть он сумеет остановить вас, не позволит вам сделать эту глупость. Вашему отцу и мне не удалось. Надеюсь, к мнению Мартена вы прислушаетесь.

— Я всегда буду слушаться Хью.

У Микаэлы изменился голос — исчез резкий вызывающий тон. Впервые за много недель она заговорила по-человечески.

— Так сообщите ему, — настаивала Синтия.

Микаэла отрицательно покачала головой.

— Вы перехитрили сами себя, Синтия, — проговорила она еле слышно. — Перехитрили, когда приехали к Хью домой и уговорили меня с ним расстаться. Я повторила ему ваши слова, убедила его, что вы правы. Он решил, что мы будем поступать как порядочные люди. Ни встреч, никаких контактов, пока обстоятельства не изменятся. Хью связан браком, выходит, это я должна изменить свои обстоятельства. Не так ли?

— Но я убеждена, Хью не предполагал, что вы поступите так дурно, противоестественно — выйдете замуж без любви! — воскликнула Синтия.

— Откуда вам известно, что он мог предполагать? — спросила Микаэла чуть хрипло. В голосе ее звучало глубокое страдание. — Кому это может быть известно?

Она быстро отвернулась и бросилась бегом к дому, оставив Синтию одну, подавленную, обескураженную.

Некоторое время Синтия бродила по саду, затем вернулась в гостиную.

К ее удивлению, ни Роберта, ни Сары там не было, однако очень скоро та появилась.

— Пойдем, Синтия, нам пора! — резко сказала она.

— Роберту, значит, я не понадоблюсь? — удивилась Синтия.

— Нет, Роберт занят, — отвечала Сара. — Пошли.

Она почти силой вытолкнула Синтию в парадную дверь. Они пошли вдоль аллеи, и когда их нельзя было услышать из дома, Сара выпалила в возбуждении:

— Держись, я тебе скажу нечто сногсшибательное!

— Что случилось? — забеспокоилась Синтия.

— Перед тем, как все тебе рассказать, хочу чтобы ты услышала мое мнение о твоем друге Роберте Шелфорде. Он ничтожество! Я восхищалась им, считала его, по крайней мере, человеком щедрым, но либо он изменился, либо я ошибалась.

— Что ты имеешь в виду? — сказала Синтия. — И почему о моем друге? Скорее он твой друг, ведь вы знакомы много лет.

— Да, это так, — вынуждена была признать Сара. — Но должна сказать тебе, Синтия, — в «Березах» творится нечто странное. Если бы Роберт вел со мной честную игру, я тоже не стала бы нарушать наш с ним уговор, — продолжила Сара. — Я давно дала ему слово не открывать его тайн, и слово свое сдержала. Но я ожидала чего-то взамен, хоть какой-то благодарности от него.

Синтия словно прозрела.

— То есть денег? — спросила она.

— А почему бы и нет? — сказала Сара. — У него их куры не клюют.

— Ты шантажируешь его?

— К чему такие абсурдные выражения? — послышался недовольный ответ. В глазах Сары сверкнул злобный огонек. — Я тебе кое-что скажу: Роберт делает вид, будто влюблен в тебя, а на самом деле у него в «Березах» живет содержанка.

Синтия застыла на месте.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказала, — ответила Сара. — Он прячет там какую-то свою подружку.

— Ты сошла с ума! — ахнула Синтия, но естественное любопытство взяло верх, и она тут же добавила: — Откуда тебе известно?

— Знаю! Только что, когда мы с ним разговаривали, негритянка — Зелли, или как ее там, — вошла и шепнула что-то ему на ухо. Всего я не расслышала, но кое-что разобрала, и у меня сразу возникли подозрения. И повел себя Роберт престранно — вскочил и бросился вон из комнаты без извинений и объяснений. Он словно забыл о моем присутствии! Он помчался наверх, следом за негритянкой, и они оба свернули в Южное крыло.

— Но это невозможно! — воскликнула Синтия. — Ты ошиблась.

— Ты не знаешь Роберта Шелфорда, для него невозможного нет, — злобно прошипела Сара. — Особенно, если речь идет о женщинах.

— Какие женщины? Нет там никого! Это ошибка, плод твоего воображения.

Сара улыбнулась снисходительной улыбкой человека, которому известно гораздо больше, чем другим.

— Я по выражению лица Роберта поняла: здесь творится неладное, — подождала немного, постояла минутку и пошла следом. Если, думаю, обернется и увидит, скажу, что хотела попрощаться. Как ты знаешь, Южное крыло — нежилое, оно всегда было на замке. Он и мне, и другим — сама слышала — говорил, что там пусто, это нежилая часть дома. Он затворил за собой дверь, но я ее приоткрыла и заглянула внутрь. Ты, наверно, помнишь, там длинный коридор упирается в окно с витражом?

— Да, — отозвалась Синтия, — конечно!

— Ну, так вот — в коридоре роскошная мебель, ковры, вазы с цветами. Роберт лгал! Там явно кто-то живет! Богатая обстановка! Дверь в комнату в дальнем конце была открыта, и Роберт, наверно, был там. Послышались голоса. Я подождала еще. Негритянка вышла. Она несла поднос, а через руку у нее был дамский халат — розовый атлас с гипюром! Я успела все рассмотреть, она меня не заметила. Потом я тихонько выскользнула и спустилась вниз. Теперь ты мне веришь?

— Нет! — отрезала Синтия.

Сара визгливо засмеялась.

— Конечно, ты не желаешь верить! И я знаю почему — ты влюблена в этого человека!

Глава двадцатая

— Ах, мисс, какая вы красивая! — воскликнула горничная, в последний раз поправляя подвенечный наряд.

Микаэла пристально вглядывалась в свое отражение в зеркале — фата из старинных кружев, на, темных волосах венок из флердоранжа, перевитого жемчужной ниткой, жемчужное ожерелье вокруг белой шеи, белое атласное платье ниспадает пышными складками на пол.

«Она была бы несказанно хороша, если бы не тоска во взоре и горькая складка у рта», — подумалось Синтии.

Микаэла долго не отрывала от зеркала глаз, потом обратилась к горничной:

— Спасибо, Флоренс. Это, пожалуй, все.

— Сказать мистеру Шелфорду, что вы готовы, мисс?

— Да, скажите, я через несколько минут спущусь.

Горничная вышла, закрыв за собой дверь. Микаэла повернулась к Синтии.

— Ну? — спросила она. — Как я выгляжу?

Синтия понимала: над ней просто насмехаются — и устало, зная, что слова не возымеют действия, проговорила:

— Вам известно мое мнение, Микаэла.

— Знаю, — ответила Микаэла, — но слитком поздно, слишком поздно! Артур ждет в церкви, через несколько минут я дам клятву любить его, уважать и подчиняться ему во всем…

— Не надо, Микаэла! Не следует произносить лживых обещаний, отмените церемонию! — молила Синтия.

— Поздно, — повторила Микаэла. — Слишком поздно.

Она подняла руки, поправляя фату, и Синтия увидела, что ее бьет дрожь. Вся ее любовь к Микаэле, вся нежность, которой она прониклась в ту минуту, когда впервые увидела это странное, но прелестное дитя, всколыхнулись в ее душе; Синтию охватило горячее желание защитить, спасти Микаэлу, но что может она поделать?

Ничто не могло поколебать решимость Микаэлы. Как она и говорит, Артур ждет ее в маленькой деревенской церкви из серого камня. Через полчаса они станут мужем и женой.

Синтия видела — Микаэла в отчаянии, намеренно терзает себя, намеренно своим безумным поступком обрекает себя на мучения, непоправимую беду.

Любовь безответная или отвергнутая, так же как и насильственная разлука, способна уничтожить любящего, а Микаэла, права она или нет, любит Хью. Синтия в этом не сомневалась, к тому же к ней пришло истинное, глубокое понимание, какого она не ведала прежде. Она, может, только сейчас осознала до конца, что такое безнадежная любовь.

Слова Сары, что она влюблена в Роберта, словно пелену сорвали у нее с глаз. Синтия не могла этого отрицать. Ей казалось, на нее обрушился внезапный удар, а в сердце вонзилась стрела, которую она не в состоянии вырвать.

Как только она осталась наедине со своими мыслями, она заглянула к себе в душу и была вынуждена признаться, в том, что она любит Роберта.

Она не знала, когда в ней зародилось чувство, но нахлынуло оно внезапно, безраздельно завладев ею. Она не понимала прежде, что стремилась убежать от Роберта, страшась не его, а себя.

Всегда, с их первой встречи, она чувствовала в нем огромную внутреннюю силу, необоримо влекущую, способную развеять прошлое, разрушить прежнюю любовь и зародить в ее душе новую и более сильную. И она боялась вновь пробудиться к жизни, испытать радостный безудержный восторг, который познала на заре своей первой любви.

Часами лежала она по ночам без сна, и перед ней, как в кино, разворачивались события прошлого. Любовь к Питеру, юное чувство нежного девичьего сердца. Она не смогла расстаться с этим чувством, даже когда была обманута, брошена и забыта. Любовь к Питеру таилась в ее сердце, как бесценное сокровище, любовь для нее была священна. Синтия не желала признаться себе, что сокровище исчезло, а судьба над ней посмеялась.

И вот тайно, незаметно в душе у нее зародился новый драгоценный дар. Роберт вошел в ее жизнь. Она пыталась от него ускользнуть, отчаянно боролась против влекущей силы, которую в нем ощущала. Но теперь — зачем таить от себя? — раньше или позже сила эта покорит ее, завладеет ею и вынудит сдаться на милость победителя. Теперь она ясно видела, что с ней произошло, и только спрашивала себя вновь и вновь: не слишком ли поздно наступило пробуждение?

Почему так изменился Роберт? В леденящем ужасе она старалась отринуть объяснения и предположения Сары, будто в «Березах» живет другая женщина. Унизительно опускаться до подозрений, но все равно следует узнать правду — хотя бы ради собственного покоя.

Это были не терзания ревности, она испытывала совсем иное чувство, — осознав свою любовь, ясно поняла, что любят не за высокие помыслы, благородство или доброту. Любят просто человека, каким бы он ни был.

Ей были прекрасно видны недостатки Роберта — нетерпеливый нрав, беспощадность и то, как проявления внутренней мощной, кипучей силы чувств берут в нем верх над рассудком. Но при этом знала и то, как широко он мыслит, как щедро дарит свою помощь, как деликатен; видела и его ненасытное стремление к добру и внутренней чистоте.

И она любит Роберта таким, какой он есть, был и каким может стать. Не слишком ли поздно? Что произошло за эти недели, отчего он так изменился? Вот сегодня утром, вспоминала Синтия, увидев ее, он прошел мимо, лишь бросив на ходу: «Доброе утро».

Роберт напоминает смертельно больного человека, который поглощен тем, что происходит внутри его, и ничего не замечает из-за внутренней тревоги. Нельзя поверить, что причиной этому лишь Микаэла. Есть наверняка и иные причины. Но, боже милостивый, только бы не те, что заподозрила Сара.

— Слишком поздно!

Микаэла опять, словно про себя, повторила эту фразу. Синтия вздрогнула и обернулась к ней.

— Еще не слишком поздно! — воскликнула она звенящим голосом.

Микаэла широко раскрыла глаза в удивлении.

— Я надеялась, вдруг что-то предотвратит свадьбу, какое-то неожиданное событие… Этого не случилось, и я своей волей запрещаю вам этот шаг. Снимайте свой наряд, Микаэла! Выбросите, забудьте о нем. Сейчас мы пошлем кого-нибудь сказать, будто вы заболели, а после вдвоем уедем, вы и я. Найдем место, где вас спрятать и где вы все хорошенько обдумаете, пока… — Она сделала паузу, чтобы ее слова звучали убедительнее. — Пока вы снова не увидитесь с Хыо.

— О чем вы говорите? — изумилась Микаэла.

— Я написала ему, — ответила Синтия. — Писала о вашем намерении, но не знаю, где он. Может, по-прежнему за границей. Видимо, мои письма не дошли. Он любит вас, Микаэла. Что бы вы ни сказали друг другу при расставании, какой бы ни был у вас уговор, я не сомневаюсь, он вас любит, у вас и у него истинное, глубокое чувство. Подождем от него известий.

Она замолчала и перевела дух. Микаэла не сводила с нее глаз.

— Вы написали Хыо? — отозвалась она каким-то странным голосом.

— Я полагала, он должен знать, — промолвила тихо Синтия.

— Почему же он не ответил? — растерянно и испуганно спросила Микаэла.

— Если он за границей, ответ мог еще и не прийти. Я написала только на Гровенор-сквер, единственный мне известный адрес.

Микаэла внезапно закрыла лицо руками.

— Вы правы, — сказала она. — Я не могу! Я не вынесу этого! О Синтия, Синтия, помогите мне!

Сопротивление рухнуло, маска отчаянного вызова, в которой Микаэла так долго представала свету, треснула и рассыпалась. Перед Синтией стояла юная девочка в подвенечном платье — дитя, напуганное и сбитое с толку переживаниями, которые оказались не по плечу. Синтия бросилась к ней, обняла и прижала к сердцу, как мечтала все эти дни.

— Бедная моя, — шептала она, — так настрадалась! Все хорошо. Все как-нибудь устроится.

— Увезите меня и спрячьте, — молила Микаэла. — Я не могу этого больше выносить. Я не могу никого видеть.

Синтия обняла ее покрепче, целуя в щеку.

— Вам надо все окончательно решить, не раздумывая долго. Отец ждет вас внизу, — она взглянула на часы. — Артур, наверно, в церкви. И вы уже опоздали!

— Скажите им: я больна, скажите, умерла! — закричала Микаэла с надрывом. — Хорошо бы и на самом деле! Ах, Синтия, я хочу умереть!

Лицо ее залили слезы. Синтия подошла к звонку.

— Я позвоню Флоренс. Пусть позовет сюда отца.

— Нет, нет! — твердила Микаэла. — Нет, не хочу его видеть! Никого не хочу видеть!

Синтия протянула руку к звонку, но тут за дверью послышались голоса. Микаэла обернулась к ней в ужасе.

— Это отец! — крикнула она. — Не хочу его видеть!

В дверь повелительно постучали. Синтия подбежала и слегка ее приоткрыла.

— Микаэла больна… — начала она было, но вдруг у нее вырвалось изумленное восклицание.

Перед дверью стоял Роберт, а с ним Хью Мартен. Хью вбежал в комнату, и следом за ним, широко распахнув дверь, вошел Роберт.

Микаэла по-прежнему стояла у туалетного стола, закрыв руками мокрое от слез лицо. Потом она посмотрела вокруг и увидела перед собой Хью.

На мгновение она замерла от неожиданности, и вдруг из груди ее вырвался крик ликующей радости — Синтии никогда еще не приходилось слышать подобного восторга в человеческом голосе.

Хью бросился к Микаэле и обнял ее. Он поднял ее на руки, она положила голову ему на плечо, и длинная фата перевесилась через его руку на пол.

— Что они с тобой сделали, любимая? — сказал он с тихой яростью.

— Ах, милый Хью!

Микаэла по-прежнему заливалась слезами, обняв его одной рукой. Они забыли обо всем на свете.

— Все уладилось, дорогая моя, все уладилось.

— Уладилось? — переспросила она.

— Моя жена скончалась вчера, — сказал Хью. — Я только сегодня утром получил письмо от Синтии и сразу прилетел — я был в Швейцарии. Я боялся, смертельно боялся опоздать.

— О Хью!

Он крепче сжал ее в объятиях… наклонился к ней… Синтия, словно очнувшись от столбняка, выскользнула из комнаты и закрыла за собой дверь.

Она тоже плакала от облегчения и счастья. Микаэла спасена, они с Хыо вновь обрели друг друга. Синтия прислонилась к двери и стала искать платок.

— Возьмите мой, — предложил Роберт.

Она не видела, что он стоит рядом, и вздрогнула от неожиданности, стараясь улыбнуться сквозь слезы, но его лицо было мрачным. Он протянул ей платок, и она вытерла слезы.

— Спасибо, — поблагодарила она, овладев голосом. — Микаэла уже решила отказаться от этого замужества.

— Почему-то я думал, что так все и кончится, — проговорил Роберт.

— А как быть с Артуром… Как мы с ним поступим?

— Я не забыл о нем, — ответил Роберт. — Я уже отправил за ним в церковь машину. Мне жаль парня, хоть я и не испытываю к нему симпатии.

— Может, сказать, что Микаэла больна, ему будет не так тяжело, — предложила Синтия.

— Нет, я скажу правду. Сам виноват — что он о себе вообразил, сделав Микаэле предложение? Думать надо было.

В голосе Роберта появились знакомые безжалостные нотки, а Синтия сразу почувствовала облегчение. Роберт подошел к верхней ступени лестницы.

— Машина вернулась, — сказал он. — Идемте, вы поможете мне. — Он говорил не допускающим возражений тоном, и Синтия повиновалась.

Разговор с Артуром был не из приятных, но Синтия должна была признать, что тот повел себя на удивление беззлобно.

Роберт изложил ему обстоятельства, после чего Артур встал.

— Мне нечего сказать, Шелфорд; в сущности, я ничего и не собираюсь говорить. Займусь лучше снова фермерством — но опять мне придется сокращать посевную площадь из-за конкуренции со стороны «Берез».

— Не бойтесь этого, — сказал Роберт. — По всей справедливости открою вам секрет — я, наверно, скоро продам «Березы».

Синтия, не выдержав, вмешалась.

— Вы продаете «Березы»? — повторила она в изумлении.

Роберт кивнул:

— Я намерен уехать за границу, но это пока строго между нами. Я вам сообщил об этом, Артур, надеясь, что это послужит некоторым утешением при сложившихся обстоятельствах.

— Благодарю, — сказал Артур. Он помолчал в неловкости, потом оглядел себя, словно вспомнив, что одет к венцу.

— Поеду домой, — сказал он резко и добавил: — Ваш шофер в церкви сказал кое-кому, что Микаэла больна. Буду весьма обязан, если это останется официальной версией для моих соседей и всех в округе. Не хочется выглядеть полным болваном.

Говорил он с обычной напыщенностью, но Синтия от души его пожалела.

— Конечно, — поспешно заверил Роберт. — Что касается нас, это будет единственная версия происшедшего. Позднее, когда вы сочтете удобным для себя, помолвка может быть расторгнута по взаимному согласию.

— Благодарю вас, — снова сказал Артур и попрощался с большим достоинством.

Проводив Артура до дверей, Роберт вернулся в библиотеку. Он посмотрел на Синтию с выражением, которого она не могла разгадать.

— Спасибо вам за все, — сказал он. — Если бы не вы, Хью не успел бы сюда вовремя.

— Не нужно меня благодарить, Роберт. Почему вы продаете «Березы»?

Он отвел глаза.

— Я уезжаю.

У нее вдруг мучительно сжалось сердце.

— Почему? — воскликнула она. Наступило молчание, потом Роберт ответил:

— Я должен вам что-то показать.

Он направился к двери, Синтия пошла за ним. К ее удивлению, они поднялись по лестнице наверх, и, когда повернули к Южному крылу, ей все стало ясно. На мгновение ею овладели страх и растерянность.

Она не знала тайны Роберта и опасалась ее узнать. Против воли она заставила себя следовать за ним. Он шел, высоко подняв голову, но лицо было усталое, бледное как полотно.

Роберт раскрыл дверь в коридор этого крыла дома. Как и говорила Сара, все утопало в роскоши, повсюду огромные вазы с цветами. Синтии казалось, они идут как во сне, даже звук шагов поглощался толстым пушистым ковром. В конце коридора Роберт остановился и первый раз посмотрел ей прямо в глаза.

— Вам не страшно? — спросил он.

Синтия не знала, что ответить. Ей действительно было страшно, но почему — она не могла понять. Роберт открыл дверь.

Синтия хорошо знала эту комнату — спальню своей матери, огромную, просторную, с окнами, выходящими на розарий.

Шторы были опущены. В полумраке благоухали оранжерейные цветы, чувствовался тонкий, еле уловимый аромат пряных духов.

Кровать была в алькове на постаменте — к ней вели три ступени. Огромная кровать из позолоченного резного дерева. Роберт неожиданно нагнулся и включил лампу. У Синтии перехватило дыхание.

На кровати, вся в белом, лежала женщина. Руки сложены на груди, в ладонях единственная белая лилия. На мгновение Синтия приняла женщину за спящую, потом, вглядевшись в неподвижные черты, закрытые глаза, смутную улыбку счастья, застывшую на губах, поняла — это покойница. Надо лбом золотистым нимбом сияли на фоне атласной подушки рыжие волосы. И Синтия догадалась.

— Ваша матушка? — прошептала она еле слышно.

— Да, — ответил Роберт. — Скончалась ночью. Она тяжело болела последние три недели, претерпевала тяжкие муки, и можно лишь благодарить судьбу, что страдания позади.

Синтия смотрела на умиротворенное лицо. Когда-то женщина эта была, наверно, очень хороша собой. О многом хотелось спросить, многое узнать, но эти минуты принадлежали не Роберту, а его матери. Повинуясь душевному порыву, Синтия опустилась у кровати на колени, склонив голову и закрыв лицо руками. Роберт преклонил колени рядом с ней.

Синтия пыталась молиться за душу, отошедшую в иной мир, за покой и божью благодать для усопшей, но вместо этого она стала молиться за Роберта.

— Я хочу принести ему счастье, — молилась она. — Помоги, помоги мне в этом!

Она поднялась, ничего не различая от слез, и Роберт взял ее под руку и вывел из спальни, закрыв за собой дверь.

В коридоре ждала Зелли, она горько плакала, глаза покраснели и опухли. Роберт погладил ее по плечу, стараясь утешить, и в молчании он и Синтия прошли через коридор, закрыв за собою дверь в Южное крыло.

Они вернулись в библиотеку, и Синтия знала — настал час, когда ей будут доверены все тайны. Синтия опустилась на широкий, выложенный подушками подоконник. Роберт стоял рядом, руки в карманах, взгляд устремлен вдаль. Немного погодя он заговорил:

— Мне нужно очень многое вам поведать, но трудно решить, с чего начать. Я отвел вас наверх, и вы видели мою мать, я хотел, чтобы вы простились с нею. Единственной женщиной в моей жизни, которую я любил, кроме вас.

— Сколько времени она пробыла здесь, Роберт? Почему я ни разу ее не видела?

— Жаль, конечно, что я вам не открыл своей тайны. Но я боялся. То, что моя мать здесь, не должно было быть известно никому.

— Но отчего?

— Считалось, что она давно умерла, — ответил Роберт.

Синтия смотрела на него пораженная, и на мгновение он заглянул ей в глаза.

— Я расскажу, ничего не скрывая, — начал он. — Моя мать была женщиной, любившей жизнь и житейские радости. Она любила мужчин, они любили ее. Она могла бы показаться кому-то избалованной, но мы любим людей не такими, какими они должны быть, а такими, как есть.

Синтия встрепенулась. Совсем недавно она сделала для себя такой же вывод, но она не стала перебивать Роберта.

— Она была замужем четыре раза, четвертый брак был роковой ошибкой. Ее прежние мужья были джентльменами, а этот — мерзавец, человек низкого происхождения, необузданных страстей, ревнивый до безумия. Он прогнал меня от матери. Мы с ней всегда жили вместе, много лет, в ладу и согласии. Но он был слишком ревнив, чтобы выносить ее привязанность ко мне. Он разлучил ее с друзьями, с привычным образом жизни. Он увез ее в Мексику, там у него было свое дело, и там он чуть не довел жену до сумасшествия своими дикими страстями, сценами из-за любого пустяка. Мама была уже немолода, не могла похвалиться здоровьем. Она серьезно заболела, тем не менее этот безумец не давал ей покоя. Наконец она написала мне письмо с отчаянной просьбой помочь, и я тотчас отправился в Мексику, но опоздал.

В день моего приезда у нее с мужем случилась кошмарная сцена из-за какой-то ерунды. Не в силах больше терпеть, доведенная до крайности, она схватила стилет, которым разрезала книги, и нанесла мужу удар в горло. Он умер через два часа после того, как я приехал.

Я решил, что есть только один выход — тайком увезти мать из Мексики. Она совершенно потеряла рассудок, и ей даже не угрожал суд за убийство, но ее наверняка упрятали бы в сумасшедший дом — а подобные заведения в Мексике отнюдь не из приятных! Я сумел ее увезти, но, к несчастью, муж ее был американским гражданином.

Полиция занялась весьма неприятным расследованием. По счастью, я смог одолжить у друзей, а потом и выкупить яхту, мы сбежали в Вест-Индию, оттуда я увез ее в Европу.

Я переменил фамилию. Прослышав о «Березах», купил их, как вам известно. Поселился здесь в надежде начать новую жизнь, где матушка сможет найти мир и покой.

К сожалению, она была неизлечима. Зелли нежно о ней заботилась, и хоть мама не узнавала ни меня, ни других вокруг, ей было здесь лучше, чем в любом лечебном заведении.

На прошлой неделе к пей вдруг частично вернулась память, она вспомнила прошлое и наконец узнала меня.

— Рада за вас, — тихо молвила Синтия.

— И я был рад безмерно. Все эти последние недели мы проводили возле нее день и ночь. Зелли и я. Мы каждую минуту могли ей понадобиться, и еще мы боялись — вдруг она уйдет навсегда, не простившись с нами.

Дело к тому лее осложнилось, полиция занялась расследованием на этом берегу Атлантики. Думаю, виной тому Сара и ее длинный язык. Вы помните, Сара узнала меня. Она была знакома со мной до того, как я взял фамилию Шел форд.

— Значит, поэтому она получила от вас деньги! — воскликнула Сара.

Поэтому она их потребовала и во второй раз, — сказал Роберт, — и я ей отказал. Мне не правится Сара, и, по-моему, она не годится вам в подруги. Не стану отрицать, я заплатил ей за сведения о Питере Морроу, мне нужно было их получить, но меня не привлекает перспектива быть жертвой шантажа до конца дней со стороны особы, подобной Саре Иствуд. И потому, когда она на днях появилась здесь и вновь заявила, что ей нужны деньги, я дал ей лишь столько, сколько нужно на билет обратно до Лондона. Не жалейте ее, она того не стоит.

— И теперь вы уезжаете? — спросила Синтия, которую интересовала не Сара, а Роберт.

— Уезжаю. Дом служил кровом для моей матери; он стал домом и для дочери, о чьем существовании я и не подозревал, когда решил здесь поселиться. Теперь их нет, и мне он больше не нужен. Я чувствую себя чужим. Я здесь не прижился. Это ваш дом, и никому иному он не должен принадлежать.

— Куда вы отправитесь?

Роберт пожал плечами:

— Как знать? Была у меня когда-то мечта добиться, чтобы вы меня полюбили, многому вас научить, Синтия, показать, как увлекательна и интересна жизнь. Я видел, в вашей жизни было не так уж много счастья. Я хотел его вам дать, но человеку никуда не уйти от своих грехов. Я увидел ваше лицо, когда вы узнали, что Микаэла — незаконный ребенок, и понял: я потерял вас. Я всегда гордился, что умею наслаждаться жизнью, а теперь вот узнал — мои представления об истинных ценностях часто бывали ложными.

Вы нашли смысл жизни в достоинстве и доброте, в помощи всем, кого встретили на своем пути. Мои веселые приключения лишь привели к осознанию своей ненужности.

Я уезжаю, Синтия. Я не буду пытаться забыть вас. Это бесполезно. Я всегда буду вас любить. Вы стали для меня воплощением красоты и совершенства. Я хотел бы оставить вам «Березы», но знаю: вы не примете этот дар.

Вместо этого я отложу некоторую сумму денег и попрошу вас распоряжаться ею от моего имени, помогая другим. Таким же Нелли, Джимам Харрисам, ведь я знаю, как их много, — а вы всегда принимаете в людях участие, и нуждающиеся в нем обязательно встретятся на вашем пути еще не раз. Вот и все, Синтия. Такова моя история. Постарайтесь понять меня и иногда молиться обо мне.

Он наклонился, взял ее руку и поднес к губам. Ощутив жаркое прикосновение, Синтия замерла.

Потом она улыбнулась. Нескрываемая радость, безграничное облегчение переполнили ее — теперь не нужно, как прежде, таить и подавлять свои чувства.

Она засмеялась, а Роберт, подняв голову, удивленно смотрел на нее.

— Я смеюсь от счастья! — воскликнула порозовевшая Синтия. — Я счастлива, Роберт! Ах, милый мой, и ты думаешь, после всего, тобою сказанного, я отпущу тебя? Можешь продать «Березы», если хочешь, и уехать, только я отправляюсь вслед за тобой! Если, конечно, я тебе нужна.

Роберт пристально глядел на нее, и постепенно изумление в его глазах сменилось тем блеском, который прежде отталкивал Синтию и пугал, вселяя дрожь. Она и сейчас задрожала, но это не был страх. Она смотрела Роберту в лицо, и ею вновь овладевала та влекущая всепокоряющая сила, которой прежде она стремилась противостоять. Сейчас Синтия не противилась больше, ее захватило, проникнув в самое ее существо, поразительное чувство, сродни экстазу.

— Что вы говорите? — спросил Роберт глухим голосом. — Не шутите со мною, Синтия, я жажду вас, я не могу этого вынести, вы играете с огнем.

— Это не игра. Разве непонятно, что я хочу сказать? — спросила она тихо и отчетливо.

— Скажите тогда. — Голос его прерывался от волнения, однако Роберт не смел прикоснуться к ней.

Но слова замерли у Синтии на устах. Она лишь стояла перед ним, часто дыша, прижав к груди руки, словно пытаясь унять бурю чувств.

— Скажите! О моя любимая, скажи слова, о которых я мечтал… ждал… надеялся…

Синтия повиновалась — с бесконечной искренностыо, задыхаясь и трепеща, она прошептала:

— Я… люблю… тебя… Роберт.

И все стало просто и легко. Роберт нежно и бережно обнял ее, словно боялся, что от его прикосновения она может исчезнуть. Синтия, не глядя ему в глаза и спрятав лицо у него на груди, прошептала:

— Я сама это поняла лишь совсем недавно… но я знаю… что люблю тебя… давным-давно.

— Я не могу в это поверить!

Он смотрел на ее склоненную голову и медленно, будто стараясь продлить минуты волшебства и насладиться сполна их почти непереносимым очарованием, он привлек ее к себе.

Синтии казалось, будто она сливается с ним в одно целое, и все же она знала, что никогда не подчинится ему полностью, что, как и он, обладает собственной силой, способной дополнить ту, которой наделен ее любимый.

Роберт поднял ее голову, их взгляды, их губы встретились.

Объятие становилось все теснее, обоих словно охватило пламенем, в котором радость и страсть, счастье и желание запылали всепоглощающей любовью.

Поцелуи становились все более жаркими, и Синтия чувствовала, как сама ее жизнь устремилась в поцелуе к избраннику. Она отдавала Роберту всю себя, она здесь, с ним… И принадлежит ему навеки.

В лице Роберта мелькнуло дерзкое торжество, но голос был полон удивительной нежности, когда еле слышно прозвучали слова:

— Я постараюсь быть достойным тебя, моя любимая, моя единственная, моя самая благородная на свете.

Примечания

1

Юная девушка (фр.)

2

Как подобает, согласно приличиям {фр.)

3

Дедушка и 6aбушка (фр.).

4

Отец (фр.).

Content

Барбара Картленд
Тщетная предосторожность

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Примечания