Барбара Картленд

Танец души

Примечание автора

Я написала эту книгу в конце 20-х годов. По всей Великобритании распространялась безработица. Получить работу было практически невозможно. Рассказ о Фионе — это подлинная история тех лет, только многие другие истории в те времена не имели такого счастливого конца.

Глава 1

Верх «роллс-ройса» был откинут, мотор работал.

Шофер, который протирал автомобиль, насвистывал наимоднейший мотивчик, хотя Лондон им уже давным-давно пресытился. Давным-давно — значило несколько недель.

Во дворе «конюшен» [1], который был вымощен булыжником, играли под ранним утренним солнышком ребятишки.

Фиона несколько раз перевернулась в своей узенькой кровати и наконец проснулась.

Она продолжала лежать, пытаясь вновь погрузиться в сон, но в сознание постепенно вторгались доносившиеся через окно звуки, и она полностью проснулась.

«Ну и шум», — недовольно подумала она, прикидывая в уме, не поискать ли ей недорогую комнату в более тихом месте.

Комната ее имела размеры, достаточные, чтобы вместить узкую железную койку, комод и умывальник, и привлекала Фиону только ценой.

Фиона платила своей хозяйке — жене шофера десять шиллингов в неделю, и это было нелегко вплоть до вчерашнего вечера, когда она начала работать на новом месте с потрясающим еженедельным заработком в тридцать пять шиллингов.

Вспомнив о новой работе, Фиона широко открыла глаза и почувствовала дым или, скорее, ощущение от него. До сих пор щипало глаза от дымного воздуха, в котором она находилась пять часов назад.

Устали ноги, ныли стопы…

Новые, купленные по случаю туфли оказались жесткими и тесными, и утром ступни болезненно напоминали о вчерашнем дне.

И все же она с радостью думала о своей победе над другими соискателями работы.

Все они с жадным блеском в глазах боролись за любую возможность, которая спасла бы их от нужды.

И должность эта называлась хозяйка дансинга в наиболее фешенебельном ресторане Вест-Энда.

К «Пальони» частенько захаживали представители высшего общества, так как ресторан находился под патронажем членов королевской фамилии. Там были две девушки и один мужчина, в обязанности которых входило танцевать начиная с десяти часов вечера, а также завлекать посетителей на танцевальную площадку.

Девушки сидели за столиком, и любой оказавшийся без партнерши мужчина мог подойти и представиться одной из них. В то же время хозяин дансинга — мужчина высматривал пожилых женщин, имеющих мужей, которые были слишком старыми и не могли освоить современные танцы.

Все происходило в высшей степени респектабельно.

Мужчине, желавшему потанцевать с одной из платных партнерш, следовало либо обратиться к самому Пальони, либо сообщить через официанта о своем желании переговорить с их компаньоном.

После этого совершалось официальное представление, и партнерша принимала приглашение потанцевать.

В большинстве ресторанов было принято давать чаевые, но тогда жалованье составляло всего лишь десять шиллингов в неделю — гонорар чисто символический.

Пальони, однако, осенила идея, что, предоставив мужчинам возможность танцевать с девушками бесплатно, можно привлечь в ресторан побольше таких, кто обедает в одиночку. На патронов своих он произвел сильное впечатление, горделиво сообщив им, будто девушки получают у него солидные деньги.

Время от времени кто-нибудь из мужчин, уходя, совал в руку партнерше десятишиллинговую банкноту в знак особого расположения или же попадался новичок, который не был знаком с принятыми в заведении правилами.

Девушкам это было невыгодно, поскольку выигрывал от этого только Пальони.

Многие мужчины жертвовали ради ресторана привычными клубами, зная, что всегда смогут заполучить партнершу по цене лишней порции выпивки.

Фиона вчера вечером обнаружила, что всем ее многочисленным кавалерам уже миновал шестой десяток.

И что удивительно, многие из них хорошо танцевали, испытывая от танцев немалое удовольствие.

В девять тридцать Фиона и ее коллеги должны были сидеть на посту. Разумеется, они должны были хорошо одеваться, и Пальони сказал ей, что одного платья недостаточно.

— Обязательно надо переодеться, — небрежно бросил он, как будто вечернее платье можно купить на то жалованье, которое он им платит.

Но Фиона в тот первый день слишком радовалась полученной работе и не обратила внимания на какие-либо условия.

— Одно надо запоминать, — говорил на своем ломаном английском Пальони, — вы тут для того, чтобы осчастливить моих клиентов. Это самое важное. Клиенту надо угодить. Не угодила — ушла. Предупреждать не стану.

Фиона вспоминала его слова, проезжая в автобусе по Пиккадилли.

Насчет своей внешности она не беспокоилась, зная, что красное шифоновое платье, купленное по дешевке на распродаже, весьма ей к лицу.

Получив недельное жалованье, она купила подходящие красные туфли и маленькую бисерную вечернюю сумочку, понимая, что старая, кожаная, сильно поношена.

Волосы ее лежали волнами, ногти были накрашены, и Фиона чувствовала, что многие пассажиры автобуса не сводят с нее восхищенных глаз.

Вечерней накидки у нее не было, но черный плащ, в котором она ходила днем, можно было быстренько снять в раздевалке.

«Мне надо держаться за это место, — думала она про себя. — Пускай даже заработок маленький, но по крайней мере раз в день я могу поесть как следует».

Пальони предоставлял бесплатный ужин, разумеется, без напитков.

Пришла она рано, так что двух других ее коллег пришлось подождать в холле.

Клер Бейли оказалась высокой и темноволосой девушкой, и Фиона сразу смекнула, почему удостоилась выбора Пальони: они представляли собой полную противоположность друг другу.

Светлые волосы, голубые глаза и истинно английская внешность Фионы составляли приятный контраст с порочной и мрачноватой, почти восточной красотой Клер. Она работала у Пальони уже два месяца и доказала, что пользуется у клиентов успехом.

Наряды у нее были прелестные, преисполнившие Фиону завистью, пока не выяснилось, что Клер удалось заручиться согласием известной портнихи брать напрокат ее модели.

Клер жила в вечном страхе испортить какое-нибудь платье: ей пришлось бы за него расплачиваться.

— Мужчины жутко грубые, — пожаловалась она Фионе.

Скорченная при этом гримаска натолкнула Фиону на тревожную мысль о поджидающих и ее саму неприятностях.

Пол, профессиональный хозяин дансинга, был смуглым, высоким и симпатичным мужчиной. Какое-то время он работал дежурным администратором, но его выгнали из нескольких мест за некомпетентность и леность.

Он не мог вставать рано утром и находиться целый день на ногах. Поэтому ему по душе пришлась нынешняя должность, позволяющая большую часть дня оставаться в постели.

Работал он больше, чем девушки, давая еще и уроки танцев, но поскольку это служило предлогом, позволяющим дамам солидного возраста завязывать с ним более тесное знакомство, ему не требовалось выходить из дома раньше полудня.

После позднего завтрака он сам приходил к ним в дом, скользил с ними часок по паркетным полам, потом баловался чайком и болтал, рассказывая о себе.

Поговаривали, будто он вопреки правилам Пальони требует чаевых и с неохотой идет во второй раз танцевать с женщиной, которая об этом забыла.

Будучи мужчиной, Пол имел привилегию отказывать, девушки же не имели возможности отклонить приглашение гостей.

Работал он в ресторане давно, и Пальони хорошо знал ему цену, так как его обожательницы регулярно являлись обедать и ужинать, приводя с собой нетанцующих мужей, которые оплачивали счета.

С Фионой Пол разговаривал снисходительно-вежливо. Он обладал обходительными манерами жиголо и не отказывался от них в общении с девушками, находясь в ресторане Пальони.

Они все вместе сидели за столиками, когда оркестранты, шумно устроившись на местах, грянули бодрый мотив, сразу создав атмосферу веселья. Пол с легким кивком обратился к Фионе:

— Не потанцуете ли со мной, мисс Мейн? Фиона встала, внешне собранная и подтянутая. Она страшно боялась ошибиться в танце, но Пол был очень хорошим танцором.

Хотя они протанцевали одни не больше трех минут, после чего к ним присоединились три-четыре другие пары, ей удалось создать впечатление, будто она привыкла находиться на всеобщем обозрении.

— Теперь можно вернуться к еде, — сказал наконец Пол, когда в кругу танцующих оказались как минимум шесть пар, да и другие, похоже, готовились пополнить их ряды.

Они пошли обратно к столику, где увидели, что их ужин остыл.

Впрочем, еда все равно вызвала аппетит у Фионы, проведшей несколько последних недель в поисках работы, ей частенько приходилось питаться очень скудно, почти голодать.

В Лондоне было полным-полно людей, ищущих работу, независимо от ничтожности предлагаемого жалованья. Все что угодно, только работать, только иметь хоть какую-нибудь гарантию, что тебе не будет угрожать голод.

Отец Фионы служил поверенным в лондонском пригороде, где она и прожила всю свою жизнь.

Это был замкнутый, мрачный мужчина, относившийся к жизни и смерти с угрюмым фатализмом, в результате чего друзей у него не было, а детские годы Фионы прошли в глубоком одиночестве.

Мать умерла молодой, и никто не занял ее места.

Домом заправлял единственный слуга, который не испытывал привязанности ни к ее отцу, ни к ней, но сносно справлялся со своими обязанностями.

Фиону отправили в местную среднюю школу, где она получила образование. Однако оно не дало ей подготовки к какой-либо конкретной работе, вскоре она убедилась, что место учительницы или гувернантки для нее исключено.

Она вышла из школы, умея аккуратно печатать на машинке, только чересчур медленно, чтобы трудиться где-либо, кроме конторы собственного отца.

Там и прослужила она два года, не получая зарплаты и зарабатывая больше упреков, чем благодарностей.

Полгода назад отец внезапно скончался.

Фиона осталась с капиталом, составляющим сотню фунтов. Популярностью отец не пользовался, и его бизнес оказался неприбыльным.

На дом, в котором ей жить не хотелось, заканчивался срок аренды, и когда она объяснила домовладельцу свою ситуацию, тот щедро избавил ее от взноса за последний год.

Вскоре выяснилось, что вероятности получить работу в тех местах нет.

На рынке труда уже образовался избыток девушек, нуждающихся взаработке, и Фионе со своей сотней фунтов пришлось поехать в Лондон и пуститься на поиски места в Вест-Энде.

Банковский менеджер уговорил ее вложить сто фунтов в военный заем, и она поклялась себе ни в коем случае не продавать облигации, разве только совсем уж в отчаянном положении.

Тем не менее деньги ушли. Ничто и никто уже не мог уберечь ее от голода.

Мать Фионы была родом с запада, но она никогда ничего не слыхала о каких-либо родственниках, хотя смутно предполагала, что кто-то из них еще должен был жить на свете.

Отец родился на севере, и, насколько ей было известно, родни не имел; похоже, ни одна живая душа не оплакивала его кончину.

Для начала Фионе следовало найти комнату, и нынешнее жилье в «конюшнях», неподалеку от станции подземки «Марбл Арч», первым попалось ей на глаза.

Она ухватилась за него, пока не найдет чего-нибудь лучшего.

Комнату убирала она сама, хозяйка предоставляла ей завтрак. Чай, не слишком горячий и очень бледный, хлеб и маргарин появлялись под дверью каждое утро часам к десяти. Если Фиона вставала позже и чай совсем остывал, вина лежала на ней.

Она согласилась на эти условия, так как решила, что ей лучше всего подойдет ресторан или ночной клуб.

В течение первой недели она искала работу манекенщицы или продавщицы в первоклассных магазинах, пока не выяснилось, что непоколебимой преградой для нее встает один вопрос: «У вас есть опыт?»

То же самое с работой продавщицы, вдобавок на каждое место стояла очередь других желающих.

Объявление в одной из газет натолкнуло Фиону на попытку получить должность хозяйки дансинга.

Никогда не слыхав ни о чем подобном, она все-таки понимала, что на такую работу требуется хорошенькая, прилично одетая девушка.

Фиона знала, что неплохо выглядит в данный момент, пока одежда сравнительно новая. Траур по отцу создавал строгий черный фон, выгодным образом подчеркивавший типичную для блондинки внешность.

И она принялась кочевать из кабаре в ночной клуб, из ночного клуба в ресторан. Она так часто встречала одних и тех же девушек, что с одной-двумя они начали обмениваться улыбками и перебрасываться парой слов.

Фиону поражало, с какой обреченностью девушки принимали отказ, не протестовали и не проклинали судьбу, повернувшуюся к ним спиной.

Другие только пожимали плечами или подшучивали над злодейкой фортуной.

Только что получив от ворот поворот в довольно-таки низкопробном ночном баре на Риджент-стрит, где место уже было занято, Фиона услыхала, что Пальони намеревается взять еще одну платную партнершу.

— Бренда устроилась на работу в театр, — сообщила ей девушка, которая стояла за ней в очереди. — На будущей неделе они едут в турне для пробы, а если повезет, снова вернутся в Лондон. Вот уж действительно посчастливилось ей — четыре фунта в неделю! А значит, Пальони придется подыскивать кого-то другого.

На следующее утро Фиона стояла в очереди, собравшейся на улице у ресторана «Пальони».

День выдался сырой, моросил мелкий дождичек, и они простояли добрый час, прежде чем в ресторан прибыл Пальони.

Официанты суетились, пытаясь проветрить зал от плотной пелены застоявшегося дыма. Пол был усеян пеплом, окурками и бумажками.

При свете дня все вокруг выглядело безвкусным и грязным, позже продуманное освещение снимало это впечатление.

Когда Фиона увидела Пальони, она ощутила инстинктивную неприязнь к нему. Смуглый, плотно сбитый итальянец с утра был небрит, но в зубах уже торчала дымящаяся сигара.

Не сняв шляпы с головы, он подзывал официантов пальцем. Девушки стояли в центре зала, пока хозяин отчитывал официантов.

Наконец Пальони обратил на них внимание. Фиона, которая пришла сюда очень рано, оказалась в первой шестерке. Он оглядел ее с головы до ног, задал несколько вопросов и принялся разглядывать остальных.

Две девушки не пришлись ему по вкусу и он тут же отказал им.

В конце концов выбор пал на Фиону, но она, даже радуясь этому, с трудом вынесла разочарованный вид остальных, уходивших под моросящим дождем, чтобы снова пуститься на поиски.

Что ж, каждый сам за себя, и нынешним утром Фиона могла лишь с наслаждением думать, что работу искать ей больше не надо.

Она сладко потянулась в кровати и посмотрела на часы, тикавшие рядом на стуле.

Половина одиннадцатого!

Вскочила, открыла дверь, забрала поднос с завтраком.

Чай совсем остыл, но она его выпила, съела окаменевший кусок хлеба и принялась размышлять, удастся ли обойтись без обеда и дожить без еды до вечернего ужина у Пальони.

— Кто это? — спросила Фиона у Клер, когда та, протанцевав с четверть часа, вернулась на место.

К этому времени Фиона проработала у Пальони почти месяц и многих посетителей знала в лицо. А с некоторыми мужчинами даже завязала дружеские отношения.

Разумеется, женщины ее игнорировали. Фиона быстро усвоила, что мужчины ведут себя с ней по-разному, пришел ли он один или в обществе других женщин.

Однажды вечером она раза два-три подряд танцевала с одним очень приятным молодым человеком.

Пребывая в отличном расположении духа, он подошел, уселся за столиком вместе с нею и с Клер и настоял, что угостит их шампанским.

Пальони, конечно, это отметил и радостно одобрил. На следующий вечер Фиона увидела своего нового приятеля, прибывшего в компании с другими мужчинами и тремя женщинами.

— Вон Гарри, — взволнованно шепнула она Клер. — Интересно, подойдет он к нам поболтать?

Клер быстро развеяла ее иллюзии.

— Нет, конечно, — отрезала она, — и ради Бога, Фиона, не пытайся таким образом привлечь его внимание. Не кивай и не улыбайся, пока он первый на тебя не посмотрит.

И Фиона незамедлительно обнаружила, что Гарри в тот вечер даже не собирался на нее смотреть. Он изо всех сил старался не встретиться с ней взглядом, но, вернувшись через два или три дня к Пальони, проявил такое же дружелюбие и веселье, как при первом знакомстве.

Мужчина, с которым Фиона танцевала перед тем как задать вопрос Клер, был высок и привлекателен, хоть и немолод, с лицом, изборожденным морщинами и явными приметами, свидетельствующими о привольной и распутной жизни.

Его манера танцевать показалась Фионе не очень приятной, излишне интимной. Разговаривал он весьма скупо, совсем ей не понравился, и девушка с радостью воспользовалась возможностью поскорее вернуться за собственный столик.

Партнер заказал себе бутылку шампанского и ушел за свой стол смаковать вино с устрицами.

Это была явно важная персона, ибо ему отвели почетный столик с диванчиком в небольшом алькове, который держали исключительно для торжественных случаев или для снизошедших до посещения Пальони членов королевской фамилии.

— Это лорд Уинтроп, — сообщила Клер. — Жутко богатый и живет в таком дивном доме на углу Парк-лейн.

— Уинтроп-Хаус, — уточнила Фиона. — Знаю, конечно. Только, кажется, он мне не очень нравится.

— Ничего удивительного, — согласилась Клер. — Это просто скотина. А, вон мой старичок тащится. Ладно, мы с тобой уже не увидимся нынче — я собираюсь с ним ужинать.

Она улыбнулась подходившему к ней пожилому генералу, лысому и совсем запыхавшемуся.

Они ушли за другой стол в дальний конец зала, где Клер принялась выбирать самые дорогие в меню блюда.

Это не только соответствовало инструкциям Пальони, так как от хозяйки дансинга требовалось поощрять клиентов тратить деньги, но и вполне отвечало врожденной алчности самой Клер.

Фиона просидела за столом недолго, к ней вновь подошел лорд Уинтроп.

Она неохотно поднялась на ноги, испытывая сильное искушение отказаться, но знала, что Пальони стоит в дверях и наблюдает.

Лорд Уинтроп танцевал просто сказочно, только держал ее слишком крепко.

— Знаете, вы очень хорошенькая, — проговорил он наконец.

— Благодарю вас, — отвечала Фиона со всей холодностью, на какую могла осмелиться.

Ее совершенно не трогали комплименты такого сорта, во всяком случае из уст того, кто ей не нравился.

— Поужинаете со мной сегодня вечером? — продолжал лорд Уинтроп.

Фиона отчаянно подыскивала предлог для отказа.

— По-моему, я в это время еще занята, — нерешительно вымолвила она.

— Все в порядке, — заверил он. — Я скажу Пальони, что вы мне нужны.

— Нет, не надо, пожалуйста, — заторопилась Фиона. — Я, наверно, сама сумею договориться.

— Тогда, значит, условились, моя дорогая, — заключил он. — Я буду здесь около одиннадцати.

И на мгновение прижал ее еще крепче.

— Где вы живете?

— У меня комната в «конюшнях», — ответила Фиона.

— Хорошая комната?

— Очень маленькая, — пояснила она. — Я собиралась переехать, только очень трудно что-нибудь подыскать.

— Вы можете принимать там друзей? — спросил лорд Уинтроп.

Фиона сообразила, куда он клонит, и быстро предупредила:

— О нет, совершенно исключено. Я живу у жены шофера и располагаю одной смежной с ней крохотной комнатушкой.

— Да ведь это довольно-таки неудобно для хорошенькой девушки вроде вас, — игриво заметил он.

Фиона затрясла головой.

— Я никогда не принимаю друзей дома, — твердо заявила она, надеясь, что это звучит вполне весомо.

— Так, может быть, они вас принимают? — предположил он.

— Нет, — отрезала она. — Я ухожу отсюда страшно уставшая и просто мечтаю отправиться прямиком домой… Танец, кажется, кончился. Не желаете ли вернуться к своему ужину?

— Я потом еще подойду с вами потанцевать, — пообещал лорд Уинтроп и стиснул ее на прощание, отчего девушка вернулась за столик с пылающими щеками и сердитым взором.

— Старый дурак разошелся, — бросила она Полу. Тот, рассмеявшись, заметил:

— Я бы не возражал. В конце концов, он довольно богат.

— А по-моему, омерзителен, — фыркнула Фиона. Пол взглянул на нее с некоторым презрением.

— Ты что, действительно собираешься сохранять позу девственницы? — полюбопытствовал он. — До поры до времени это забавно, но нельзя же вечно строить невинные глазки. В любом случае, — добавил он более дружеским тоном, — я не стал бы перечить его желаниям. Старый черт — мастер жаловаться, а он тут один из лучших клиентов.

Фиона кивнула.

— Так я и думала, судя по шуму, который поднимается вокруг него.

— И не забывай, — посоветовал Пол. — О Боже… оркестр собирается затянуть танго. Значит, нам пора начинать.

Они поднялись и пошли танцевать.

Спустя какое-то время в круг вышли две-три другие пары, но танцующих было мало, и Фиона чувствовала, что глаза лорда Уинтропа следят за каждым ее движением.

Они проделывали все подобающие показательному танго повороты и сложные перебежки, а она неустанно гадала, как бы избавиться от мужчины, наблюдавшего за ней из другого конца зала.

Она смутно чуяла что-то грязное и желала любой ценой отделаться от лорда Уинтропа.

Фиона чувствовала, что Клер сочтет ее дурочкой и Пол тоже не посочувствует. У нее не было никого, кому можно было бы поведать свои опасения.

В конце концов страхи могут оказаться и безосновательными, и в то же время она догадывалась, что с лордом Уинтропом ей придется нелегко.

А ведь как хорошо ей жилось в эти несколько последних недель у Пальони! Сперва она с трудом выдерживала непривычное расписание, но теперь попривыкла и научилась спать почти до полудня, невзирая на шум в «конюшнях».

Скопить сколько-нибудь денег, разумеется, не удалось. По правде сказать, даже жалованье за будущую неделю истрачено на новое платье, которое ей пришлось купить.

Фиона не допускала мысли о поисках другого места и хорошо понимала, что сохранить это место может только она сама.

Одной жалобы может оказаться достаточно для немедленного увольнения, после чего ей снова придется торчать в длинных очередях в поисках работы.

«До чего же я стала впечатлительной, — подумала девушка, мысленно заставляя себя встряхнуться, — и как глупо переживать только из-за того, что какой-то старик пригласил поужинать!»

Она мельком оглянулась на него. Он по-прежнему наблюдал за ней. Вернувшись за столик, Фиона в неожиданной вспышке ярости призналась Полу:

— Ненавижу такую жизнь!

Он посмотрел на нее с удивлением.

— Если ты знаешь работу получше… Наполовину устыдившись самой себя, Фиона фыркнула и подтвердила:

— Нет, не знаю.

— Я видел кое-что похлеще, — добавил Пол, сделав большой глоток воды.

Потом он поднялся и пошел через зал приглашать веселую вдовушку шестидесяти пяти лет на следующий фокстрот. Проходя мимо зеркала, окинул себя самодовольным взглядом.

« Он слишком глуп, чтобы желать чего-нибудь лучшего», — сказала себе Фиона.

А потом увидела, что лорд Уинтроп встает и направляется к ней.

Глава 2

Один из посещавших ресторан мужчин приводил Фиону в неимоверный восторг.

Сначала она не знала, кто он такой, но в конце концов разведала, что зовут его Джим Макдональд и что он сын престарелого пэра, владельца обширных поместий в Шотландии.

Это Клер отыскала его фотографию в «Татлере» и показала Фионе, а прямо на следующий вечер — бывают же совпадения! — он подошел к их столику и пригласил ее танцевать.

Как только он вошел к Пальони в компании с другим мужчиной — оба в смокингах, явно после театра, — Фиона, завидев его, стала мечтать получить от него приглашение.

Прежде она всегда видела его с женщинами и особо отметила, что он никогда не появляется с шумными юными созданиями, вызывавшими у нее неприязнь.

Приходил он, как правило, с молодыми красивыми супружескими парами.

Эти компании редко бывали многочисленными — четверо, порой шестеро, — и со стороны казалось, что они страстно заинтересованы предметом своих бесед.

Собственно, танцевали они обычно совсем немного, может быть, раза два-три за весь вечер.

Джим Макдональд был очень высоким и с виду весьма достойным. Он выделялся среди всех мужчин, которые собирались по вечерам у Пальони.

Блондин с серыми, всегда поблескивающими глазами, он производил впечатление истинного, импозантного и привлекательного англичанина.

Он не просил, чтобы его обычным образом представили Фионе, просто подошел к столику и сказал:

— Будьте добры, не потанцуете ли со мной?

Она сразу же согласилась, радуясь, что свободна. Они пару минут кружились молча, потом Джим заговорил первым.

— Я был уверен, что вы должны быть великолепной танцоркой, — сказал он. — И оказался прав.

У него был низкий чарующий голос, и Фиона ответила счастливой улыбкой.

— Рада, что вы не разочарованы.

— Нисколько, — заверил он. — Я люблю танцевать с хорошими партнершами, но, боюсь, сам не очень справляюсь… У меня мало практики.

— По-моему, вы совсем неплохо справляетесь, — возразила она и добавила: — Это не просто любезность.

— Спасибо, — поблагодарил он, и с этой минуты им стало легко разговаривать.

Фиона пошла к его столику, поужинала с ним и с удивлением обнаружила, что им есть о чем поговорить.

Это казалось странным, так как жизнь они вели совсем разную, но почему-то им многое надо было сказать друг другу, о многом поспорить. Она вдруг ошеломленно поняла, что зал почти пуст и вечер закончился.

— Послушайте, — сказал Джим, — мы должны встретиться снова. Приходите утром со мной завтракать.

Фиона, слишком обрадованная, чтобы раздумывать, охотно согласилась.

Они мирно позавтракали в небольшом ресторанчике на Дувр-стрит и за вкуснейшей едой говорили и говорили обо всем. Джим многое уже успел совершить за свою жизнь.

Он вырос в Шотландии, в фамильном поместье, по возрасту угодил под призыв в армию в последний год войны, а когда война кончилась, понял, что не в состоянии приспособиться к сельской жизни.

Тогда он уехал в Африку, где около года держал ферму, и вернулся лишь из-за болезни отца, который состарился и оказался не в силах управлять поместьями.

Вернувшись в Англию, Джим счел невозможным уехать снова, ведь он за короткое время успел попутешествовать по всему миру.

Не вынося безделья, он изучил техническую сторону автомобильного дела и в данный момент занимал пост директора крупнейшего в стране синдиката.

Он был очень молод, но даже имея такой опыт, страстно жаждал испробовать все, что может предложить жизнь, и все находил забавным и интересным.

Из-за его необычайной привлекательности женщины не оставляли Джима в покое и несколько избаловали его.

За ним постоянно охотились, ублажали его, пока он не утвердился в том, что женский пол — очередное развлечение, посланное в мир ради его, Джима Макдональда, удовольствия.

Он не рассыпался перед Фионой в комплиментах, подобно другим мужчинам, с которыми она встречалась у Пальони, и не предпринимал каких-либо иных попыток ухаживания.

Однако женское чутье подсказало ей, что она ему нравится и наверняка следует ожидать частых встреч в будущем.

Нынче вечером, одеваясь перед уходом в своей крохотной спальне в «конюшнях», она снова и снова думала о Джиме, о его обаянии, и только когда уже почти совсем собралась, с чувством отвращения вспомнила про назначенный ужин с лордом Уинтропом.

Их первый совместный ужин обошелся практически без происшествий, а Фиона все равно не могла отделаться от ощущения, что лорд Уинтроп весьма неприятен и опасен.

Ужиная с ней в первый вечер, он вел вполне интересную беседу и в то же время постоянно пытался прижать под столом колено или схватить ее за руку.

Потом он предложил подвезти ее до дома, но Фионе хватило ума увильнуть под предлогом якобы данного другой девушке обещания ехать вместе, поскольку она никак не предполагала, что получит такое любезное предложение.

— В следующий раз вы должны разрешить мне вас отвезти, — сказал он, и она была вынуждена согласиться.

Лорд Уинтроп задавал ей бесчисленное множество вопросов, заставляя рассказывать о себе, она же ухитрялась давать самые что ни на есть уклончивые ответы, не испытывая никакого желания обсуждать свою жизнь с этим старым повесой.

К тому времени Фиона была достаточно наслышана о лорде Уинтропе от Клер. У него была куча денег, некогда заработанных его дедом на пиве.

Наследника он не имел, у него были только две замужние дочери и жена, предпочитавшая проводить время в Париже в интрижках с мужчинами, годными ей в сыновья.

Лорд Уинтроп был одинок, но никогда надолго не оставался без любовницы того или иного сорта. Он питал искреннюю приверженность к одному типу женщин и интересовался исключительно блондинками.

— За себя я могу не беспокоиться, — говорила Клер, — и очень жаль. Не возражала бы чуточку погулять со старичком. Одна из здешних девчонок получила от него сотню фунтов наличными и дивную меховую шубку.

— Не хочу ни того, ни другого, — передернувшись, заявила Фиона, а Клер посмеялась над ней.

— Не будь дурой, — посоветовала она. — Все равно попадешь под плуг, раньше или позже, так уж лучше с богатеньким.

— Может, я его в этом плане нисколько не интересую, — предположила Фиона.

Клер недоверчиво захохотала, да Фиона и сама знала, насколько ее надежда безосновательна.

«Я, пожалуй, сумела бы его отшить, — думала она, — если бы только нашелся хороший предлог не принимать его дома».

Она попробовала было выдумать строгую мать, но понимала, что лорд Уинтроп не поверит.

Сегодня она чувствовала себя такой счастливой с Джимом, что почти забыла про дамоклов меч, нависший в этот вечер над ее головой, а теперь, одеваясь, с ужасающей ясностью вспомнила.

Она не могла решиться немножечко обезобразить себя, надев платье, которое не шло ей, так как знала, что ее всюду настигнет орлиный глаз Пальони.

Однажды Фиона уже получила выговор за отказ пить предложенное шампанское. Она страшно устала, голова раскалывалась, и от шампанского стало бы еще хуже.

Отвергнув предложение сидевшего с ней за столиком пожилого мужчины, она предпочла бренди с содовой. В результате кавалер заказал не бутылку шампанского, а полбутылки. Пальони это заметил.

И на следующий день вызвал Фиону к себе в кабинет.

— Пей то, что клиент пьет, и усваивай — сидишь с клиентом, хочешь или не хочешь — пей шампанское. Повторять не стану.

Фиона почуяла в его речах угрозу и улизнула, радуясь, что не заработала чего-нибудь похуже выговора.

Когда она спустилась вниз и вышла на улицу, шел дождь.

Дождь вселял в нее страх, он мог испортить прическу, а платье могло оказаться измятым и забрызганным грязью.

К счастью, ей удалось сразу сесть в подошедший автобус.

Вечерние туфли Фиона носила с собой в пакете, и когда она принялась рыться в сумке, он выпал, а туфли легонько стукнули об пол.

Сидевший напротив мужчина поднял сверток и протянул ей.

— Спасибо, — поблагодарила она.

Это был молодой человек лет двадцати восьми — двадцати девяти в дешевой, но хорошей одежде, с весьма приятной улыбкой.

Фиона растерянно обнаружила в кошельке только банкноту в десять шиллингов. Забыла разменять. Кондуктор неодобрительно посмотрел на нее.

— Позвольте мне, — раздался голос с противоположного сиденья. Сосед протягивал два пенса.

— Но я не могу вам позволить… Я хочу сказать, не разменяете ли десять шиллингов? — смутилась Фиона.

Незнакомец подошел и сел рядом, спокойно объявив:

— К сожалению, нет.

Кондуктор сгреб деньги, оторвал билет и уже испарился, довольный, что не придется набирать сдачу.

— Ужасно любезно с вашей стороны, но что же мне теперь делать? — пробормотала Фиона.

— Ничего, — отвечал молодой человек. — Стоит ли вам разоряться на марку в полтора пенса, чтобы пересылать мне такую сумму?

И они вместе рассмеялись.

— Я вас часто вижу в этом автобусе, — заметил он.

— Да, я обычно в нем езжу примерно в это время, — подтвердила Фиона.

— На работу? — спросил он. — Лично я именно туда.

— И я тоже, — отозвалась Фиона. — Служу у Пальони.

— А я еду на Флит-стрит — тружусь в ночной смене в «Дейли Меркьюри».

— Как интересно! — воскликнула Фиона. — Вам нравится?

— Вполне, — подтвердил он. — Какое-то время уже поработал. Не знаю, есть ли у меня перспективы на будущее в газете, но это все-таки лучше, чем ничего.

— Я тоже так думаю, — согласилась Фиона и, вспомнив о приближающемся вечере, добавила: — Хотя иногда сомневаюсь.

— Женщинам хуже приходится, чем мужчинам, — сказал ее новый приятель. — Мне всегда казалось, что женщина не должна работать.

— Как старомодно! — мурлыкнула Фиона.

— Правда? — переспросил он. — А я твердо думал, если женюсь когда-нибудь, ни за что не позволю жене работать.

— Возможно, она будет вынуждена, если вы к тому времени не станете главным редактором, — заметила Фиона.

— Вот это вряд ли! — усмехнулся он. — О… вам здесь выходить… Может быть, как-нибудь снова встретимся? Меня зовут Дональд Берн.

— Буду рада… Еще раз спасибо вам за два пенса, — ответила Фиона и, помахав ему, выскочила из автобуса и торопливо нырнула во тьму.

«До чего милый парень», — думала она, шагая по грязной улице и задирая юбку выше колен.

Возле «Пальони» мимо нее прокатил огромный «роллс-ройс», повернул к входу, и девушка, завернув за угол к служебному подъезду, увидела, как из лимузина выбирается лорд Уинтроп в пальто с меховым воротником.

«Милорд прибыл!» — подумала она, толкнула дверь, промчалась мимо дымных кухонь и побежала по черной лестнице в женскую раздевалку.

— Просто жуткий старик! — заявила Фиона. Они с Дональдом Берном пили чай в маленькой чайной в Челси.

Это была их третья встреча, они стали большими друзьями.

Взгляды Дональда на жизнь, пусть немножко с журналистской окраской, показались Фионе интересными. Понемногу он стал обучать ее наблюдательности, а также искусству выуживать суть из самой скучной истории или зануднейшей личности.

Случайно ему удалось раздобыть для нее работу в качестве внештатного хроникера женской колонки в своей газете.

Она получала пять шиллингов за каждый принятый в печать абзац и, имея обширнейшие возможности следить за жизнью общества, могла с большой вероятностью рассчитывать на еженедельную прибавку к заработку.

Не обладая опытом в изложении материала, Фиона первым делом показывала написанное Дональду, а тот демонстрировал, каким образом даже самая скудная информация с легкостью превращается в новость.

Сегодня она с гордостью показала ему первый чек на десять шиллингов за два написанных ею абзаца для леди Мод, которая вела в «Дейли Меркьюри» рубрику «Городские события».

Именно в тот момент, когда Дональд правил ее заметки, приготовленные на следующий день, он упомянул лорда Уинтропа, заметив:

— Он, как правило, тянет на целый абзац.

— Просто жуткий старик! — повторила Фиона. — Слава Богу, уехал на неделю в Шотландию.

— Замечательно! — воскликнул Дональд. — Что ж ты мне раньше-то не сказала?

И принялся торопливо писать:

«Лорд Уинтроп покинул на несколько дней Лондон, отправившись в свое поместье в Шотландии. Известного рыболова и великого охотника с нетерпением ожидают на Северных холмах, хотя во время его отсутствия будут скучать его многочисленные лондонские знакомые.

Особняк лорда Уинтропа на Парк-лейн полон сокровищ, среди которых находится знаменитый «бриллиант Уинтропа». Публика очень давно не имела возможности созерцать эту драгоценность, однако есть надежда, что леди Уинтроп наденет ее на придворный бал, назначенный через месяц, когда она вернется из Парижа, где пребывает в настоящее время».

Пока он писал, Фиона раздумывала о своей последней встрече с предметом творчества Дональда.

Она до сих пор чувствовала на губах его сладострастные поцелуи, до сих пор помнила, как лихорадочно заставляла себя не противиться, не кричать и не отталкивать мужчину, пристававшего с ласками.

Когда «роллс-ройс» остановился у ее дома, она выскочила из машины и влетела в подъезд, едва успев буркнуть: «До свидания».

Она ненавидела его так яростно, что знала — случись это снова, ей не сдержаться, и девушку охватывал ужас при мысли о возможном повторении всего этого по возвращении лорда Уинтропа.

Он еще ее не добился, и она понимала, что если она откажется встретиться с ним или не сумеет умерить его пыл, то лишится работы.

Когда они покидали ресторан в тот вечер, Пальони лично с поклонами провожал их к «роллс-ройсу».

Все его идиотские любезности предназначались лорду Уинтропу, но Фиона подметила одобрительную нотку в голосе хозяина, проговорившего:

— Доброй ночи, мисс Мейн.

Окажи она лорду Уинтропу сопротивление, незамедлительно потеряет должность. Ей придется уйти, а на ее место придет другая хорошенькая блондинка.

Впрочем, лорд Уинтроп уехал, и Фиона загорелась новой идеей найти отдельную маленькую квартирку.

Дональд подыскал ей одну, и, хотя плата составляла пятнадцать шиллингов в неделю, это вполне можно было выдержать, если по-прежнему подрабатывать немного в «Дейли Меркьюри».

Две совсем крошечные комнатушки, зато отдельная квартира и не в таком шумном и грязном районе, как нынче.

Квартирка располагалась на самом верхнем этаже над магазином, а нижние этажи использовались под торговое помещение и склады.

Магазин принадлежал другу Дональда, который намеревался запросить цену побольше, но Дональд уговорил его согласиться на пятнадцать шиллингов.

Фиона, осмотрев комнаты, заторопилась с переездом.

С мебелью возникла проблема, и Дональд убеждал ее подождать с переездом, откладывая постепенно деньги на мебель. Не утерпев, она, полная радужных надежд, взяла из своего драгоценного банковского капитала десять фунтов и потратила их на обстановку.

Комнаты все равно казались пустыми, так что Фиона с Дональдом стали заходить по воскресеньям на распродажу на Каледониан-Маркет и Петтикоут-лейн.

Фиона знала, что Дональд в нее влюблен, и он ей тоже по-настоящему нравился, только она также знала, в чем не призналась бы даже себе самой, что уже любит другого.

После совместного завтрака она дважды видела Джима Макдональда. Один раз он вечером ужинал у Пальони, в другой раз пригласил ее прокатиться в своей машине.

Ей понравилась автомобильная прогулка, пусть недалекая, всего-навсего в Ричмонд-парк, где они выпили чаю в отеле и вернулись в Лондон.

Когда повернули к дому, стало темнеть, и Джим закутал ее в теплый мех. Потом, подъезжая, накрыл руки Фионы ладонью.

— Согрелась? — спросил он. И Фиона ответила:

— Просто счастье!

Джим на секунду оторвал глаза от дороги, взглянул на ее лицо, смутно различимое в сумерках.

— Милая малышка Фиона! — проговорил он. — До чего же ты славная!

Их пальцы переплелись, он доехал до ее дома, осторожно ведя машину одной рукой, а Фиона витала на седьмом небе.

Может, сегодня она снова с ним встретится, а завтра переедет на новую квартиру. Она думала рассказать Джиму о переезде в надежде, что когда-нибудь он навестит ее там.

Она неотступно думала о Джиме. Засыпала вечером с его именем на устах и видела во сне только его. При пробуждении перед ее глазами всплывало его лицо с прощальной улыбкой.

Фиона вытянула из Клер все сведения о нем, какими только та располагала.

Молила ее разузнать о нем побольше и припомнить, не видела ли чего-нибудь написанного про него в какой-либо газете. Клер послушно делала все, что могла, но даже ее сведения были скудными, а иногда и неточными.

Она не могла припомнить, с кем Джим вел интрижку в прошлом сезоне — с леди Трене или с леди Максвелл.

— Понимаешь, они все очень близкие друзья, — объясняла Клер. — И я не знаю, кто из них кто. Иногда мне кажется, это была одна, а иногда — другая… В любом случае, лично меня он не очень интересует.

С Фионой Джим никогда не заговаривал о других женщинах. Никогда никого из них не упоминал.

Приходя к Пальони с друзьями, он, в отличие от большинства мужчин, кланялся и улыбался Фионе, хотя не подходил и не заводил разговор.

— Кто это? — услышала как-то она обращенный к нему вопрос девушки, с которой Джим двигался в танце мимо столика Фионы, послав ей улыбку.

Девушка была хорошенькая, ее только портила сердитая гримаска. Молоденькая, но уже явно пресыщенная.

Ответа Джима Фиона не слышала, только заметила, что девушка несколько раз оглядела ее с ленивым любопытством.

Она никогда не чувствовала в себе такого подъема, как теперь, после скучного и апатичного существования с отцом и одиночества после его похорон, пока приводились в порядок его дела.

Все переменилось, перед нею открылся совсем другой мир, полный недосягаемого и запретного, но вдохнувший в нее новые интересы, которые возникали при встречах с новыми людьми.

Дональд, покончив с редактированием, сунул бумаги в карман.

— Я сам передам редактору, — сказал он. Фиона поблагодарила, а он заплатил по счету. На улице только начали сгущаться сумерки. Кинга-роуд сияла желтыми огнями, которые освещали витрины овощных лавок и магазинов, заставленных антикварной мебелью.

Деревья на Ройял-авеню набухли почками, а это был признак приближения весны, и жирные голуби уже ворковали на ветках.

«Здесь будет мой дом», — думала Фиона, озираясь вокруг.

Здесь, где отныне она будет жить, все выглядело домашним и уютным, словно не было рядом великолепного Мейфэра и суеты Оксфорд-стрит.

И Дональд окажется рядом, всего через две улицы. Она улыбнулась ему, лицо ее осветила яркая витрина ломбарда, она взяла молодого человека под руку и сказала:

— Ты очень добр ко мне, Дональд.

— Ты же знаешь, мне хочется, чтобы ты была счастлива, — серьезно ответил он.

— Вон наш автобус, — поспешно проговорила Фиона, вдруг обрадовавшись возможности побыстрее улизнуть от него. — Скорее, а то упустим.

Они перебежали через улицу и вскочили в салон.

Через двадцать минут Фиона уже сидела в своей крошечной комнатке. Погасила свет, вытянулась на кровати, закрыла глаза. Она устала, но к вечеру ей обязательно надо быть веселой и свежей.

Гадала, увидит ли Джима, и предчувствовала, что увидит.

— Джим! Джим! — прошептала девушка вслух его имя.

Как он ей нравится! Можно понять тех женщин, которые за ним бегают. Она и сама бегает, и наплевать, пусть все это знают.

— Джим! — снова шепнула она.

— Я люблю тебя, Джим, — растерянно пробормотала Фиона, и в ответ он опять поцеловал ее.

Они провели изумительный вечер, танцуя у Пальони. Джим пришел туда сразу после одиннадцати.

Он пригласил Фиону за свой столик, она шла к нему через зал с трепещущим от волнения сердцем.

Они танцевали вдвоем, и Фионе казалось, что разгоревшийся в ней огонь передается Джиму и он смотрит на нее не так, как прежде.

— Пойдем, — сказал он наконец. — Я договорюсь с Пальони.

Автомобиль поджидал, они помчались по опустевшим улицам, Фиона чувствовала на разгоряченном лице холодное дуновение ветра. Джим остановил машину перед огромным зданием в Мейфэре, они молча поднялись по широкой лестнице к дверям его квартиры.

В топке камина пылали поленья, Джим зажег затененные абажурами лампы, Фиона опустилась на низкий диван.

Она сидела, глядела на него, потом он обернулся, глаза их встретились. Словно по команде, она поднялась и пошла навстречу его протянутым рукам.

— Милая… милая! — шепнул он в тот миг, как их губы сомкнулись.

Ей казалось, будто пролетели часы, прежде чем она подняла к нему лицо и вымолвила:

— Я так… тебя люблю…

— Нет, Фиона… не надо, — оборвал Джим. Внезапно он разомкнул объятия, уронил руки,

потом, видя смятение девушки, снова стиснул ее, почти грубо.

— Фиона, Фиона! — бормотал он. — Ты вскружила мне голову!

Он целовал ее снова и снова, а когда отпустил, она никак не могла отдышаться от волнения и от поцелуев.

Фиона ухватилась за стул и села. Джим секунду постоял, задумчиво глядя в пространство, словно гадал о будущем.

Потом взял ее за подбородок, приподнял голову.

— Ты действительно любишь меня, Фиона? — спросил он.

Ответа не требовалось, он все понял по дрожащим губам и по искреннему, устремленному на него взгляду.

Ей не пришлось произносить слова, она спрятала лицо у него на плече.

— О милая! — воскликнул Джим, а потом голос его зазвучал по-другому: — И я тоже тебя люблю. Я это знал, Фиона, знал с той самой минуты, когда увидел тебя. Послушай, моя дорогая. Я боролся. Пытался не приходить, не встречаться с тобой, старался уберечь тебя от падения.

Я пробовал относиться к тебе, как ко многим другим девушкам, которых встречаю каждый день. Но это чувство гораздо глубже.

Я знал в тот момент, как увидел тебя, знаю сейчас, и… не могу справиться… и… никогда раньше не испытывал ничего подобного.

Он отошел, резко повернулся на месте.

— Это любовь, Фиона, первая в моей жизни.

Фиона сидела с сияющими глазами, крепко сжав руки. Он любит ее… он любит ее — вот все, о чем она могла мечтать.

Голова шла кругом, и не успела она как следует осознать происшедшее чудо, как Джим очутился рядом и обнял ее.

— Почему я не уехал, Фиона? Объясни! Я понял опасность, как только увидел тебя, как только мы в первый раз танцевали и твое милое личико было совсем близко.

Ты никогда не догадывалась, Фиона, до чего мне хотелось поцеловать тебя во время того первого танца. Я понимал — это было бы безумием. Я понимал, что единственный шанс для меня — это отъезд за границу, но не уехал, милая, по малодушию и по глупости. И вот теперь оба мы с тобой в страшной беде.

— В какой беде? — выдохнула Фиона.

Вся радость вдруг схлынула, остался лишь страх, ледяной хваткой стиснувший сердце. Джим на секунду опустил голову к ней на колени.

— Я мерзавец, Фиона, милая. Ты должна была это почувствовать с первого взгляда. Мерзавец.

— Почему, Джим… почему? О, дорогой мой, скажи, почему?

Поглощенная отчаянием Джима, Фиона нежно дотронулась до него рукой.

— Слушай, Фиона, — продолжал он, — я тебе все расскажу.

В прошлом году я охотился в Лестершире, упал и довольно серьезно расшибся. Меня перенесли в ближайший дом, жилье местного сквайра.

Кажется, этот грубоватый, но добродушный мужчина не очень обрадовался при виде меня, в чем, разумеется, не было ничего удивительного, тем более что мне требовалось не меньше двух докторов. Однако он отвел мне лучшую в доме комнату, хотя в первые два дня я чувствовал себя слишком плохо, чтобы интересоваться, куда меня поместили. И лишь на четвертый примерно день, пойдя на поправку, впервые увидел хозяйку.

Она вошла в комнату неожиданно и застала меня врасплох. Я принялся извиняться, выслушал ответные заверения, будто не причинил им никаких хлопот. Но она…

Я хочу описать ее тебе, Фиона, поскольку для меня очень важно, чтобы ты поняла меня.

Она не слишком высокая, чересчур хрупкая, многие сочли бы ее худой. Впрочем, фигура значения не имеет… при встрече все видят только лицо. Лицо белое, красоту его классической не назовешь, но лицо ее обрамлено ( темно-рыжими волосами с вишневым оттенком.

Глаза очень большие, серые, смотрят, кажется, далеко за горизонт и как будто видят то, чего не замечают другие. Все это звучит не совсем обычно. Рот ее всегда чуть-чуть улыбается, немножко тоскливо, словно она вдруг испугалась чего-то. Рот красивый, манящий, почти страстный, но даже в ее осторожном смехе есть признаки страха.

Ох, Фиона… мне нелегко тебе это рассказывать, но я хочу, чтобы ты правильно поняла. Я сказал, что Энн выглядит испуганной, даже когда смеется. Объясню почему.

Муж дьявольски жесток с ней… Конечно, не так, как матрос, который заваливается домой в субботу вечером и принимается колотить жену. Здесь жестокость гораздо изощренней, так что женщина не имеет возможности просить помощи или защиты.

Это не та жестокость, когда тебя осыпают грубостями или плохо обращаются с тобой в присутствии посторонних. Все гораздо тоньше.

Муж Энн — а я говорю правду, Фиона, — муж Энн относится к ней, как к безумной.

Он никогда ничего ей не говорит, принимает все ее поступки с любезной терпеливостью, словно врач, успокаивающий нервного пациента.

Мне понадобилось немало времени, чтобы это обнаружить. Я сразу ни о чем не догадывался. Сперва видел перед собой мужчину, весьма обходительного с привлекательной молодой женой.

А потом, заинтригованный ее грустью и неуверенностью, с которой она разговаривала с ним, я стал понимать, что здесь происходит что-то очень и очень неладное, что пока является непостижимым для меня.

Я пробыл там несколько недель. Врач не разрешал двигаться, и, пока я выздоравливал, у них вошло в привычку заходить ко мне в спальню как в гостиную.

Доктор, должно быть, сказал им, что мне полезно отвлечься и поинтересоваться другими вещами, кроме своего физического недомогания.

Так или иначе, они постоянно находились возле меня, вместе или поодиночке, и только в конце своего пребывания в этом доме я по-настоящему понял, что присутствую при дьявольских пытках.

К тому времени я сильно привязался к Энн… нет, скажу тебе правду, Фиона, я вообразил, что люблю ее.

Представь себе больного, который никого не видит, за исключением этой пары — довольно неинтересного мужчины и чрезвычайно привлекательной женщины. Так вот, я влюбился в нее.

Сейчас я думаю, что влюбился лишь в воображении, но в тот момент считал это вполне реальным… и Энн полюбила меня.

Когда мы наконец признались друг другу в своих чувствах, она поведала мне историю своего замужества.

Она была единственным ребенком, обожаемым родителями. Отличалась необычайным умом, получила в университете все мыслимые степени и награды.

Ее отец — профессор, он дал дочери чисто мужское образование по всем классическим предметам. Она была очень начитанной и страстно интересовалась жизнью.

И вдруг все рухнуло после гибели обоих родителей в автомобильной катастрофе… Оставшись одна, растерянная, беспредельно несчастная, она встретила человека, который позже стал ее мужем.

Он был старше ее и проявлял к ней нескончаемую доброту. Одинокая и потрясенная, она ухватилась за первую протянутую ей руку помощи. И лишь после свадьбы осознала, как мало у них общего.

Ее муж всю жизнь прожил в деревне. Никогда не прочитал ни одной книжки. Интересовался только скотом и охотой и оставался обыкновенным богатым фермером.

Но у него возник необычайно сильный комплекс ненависти к тем, кто превосходил его по интеллекту.

Он увидел несчастную, беспомощную девушку, чья красота очень привлекла его. Он принадлежит по характеру к числу тех, кто видит в женщине слабое существо и предпочитает, чтобы она полностью зависела от мужчины, от его силы.

Когда Энн оправилась от горя после гибели родителей и проявила первые признаки ума и рассудительности, он решительно встревожился.

Сперва он слегка поддразнивал Энн, посмеивался и подшучивал над ее интересами, особенно над страстью к чтению.

Постепенно, открыв для себя полнейшее интеллектуальное превосходство жены, он стал демонстрировать презрение к ее уму довольно опасным образом.

Он отказывался выслушивать ее мнение по любому поводу. Если она все же высказывалась, добродушно бурчал: «Ну-ну, дорогая», — точно имел дело с ребенком, который преподнес что-то необычайно забавное.

Физически она привлекала его после пяти лет совместной жизни так же, как и сразу после женитьбы.

Энн понадобилось несколько лет, чтобы понять, что она наталкивается на каменную стену фанатичного упрямства и тупости.

Я никогда не слышал, чтобы она выражала свое мнение или добровольно вступала в беседу в присутствии мужа.

Находясь наедине со мной, позабыв о робости, она раскрывалась, вызывала меня на спор, как будто он был глотком воды умирающему от жажды.

Сначала казалось даже, что беседы со мной дарят ей большее наслаждение, чем поцелуи, но, Фиона… трудно об этом тебе рассказывать… Потом ты поймешь, что для нее значили и наши поцелуи после того отвращения, которое она на протяжении многих лет испытывала к мужу.

Ее страх был каким-то гипнотическим, истерическим… Нам, живущим свободной жизнью, куда никто не вмешивается, это, возможно, покажется странным, но Энн пребывала в полнейшей зависимости от супруга.

Она почти не встречалась с людьми, так как на охоту не ездила. Соседи были либо страстными охотниками из тех, кто жил здесь постоянно, либо представителями общества, наезжающими из Лондона всего на пару дней в неделю.

Муж не поощрял ее встреч с людьми. Ему хотелось держать в доме женщину, целиком от него зависящую, которой не требуется никто, кроме него и его интересов.

На первых порах он ни в чем меня не подозревал и терпел мое присутствие в их одиноком доме.

Короче говоря, я в конце концов принялся умолять Энн бежать со мной.

Ее обуяли страх и волнение, ей не верилось в возможность вырваться из тюрьмы и от своего тюремщика. Она долго не могла решиться… Наконец мне пришла пора уезжать.

Врачи объявили меня достаточно окрепшим, чтобы передвигаться, лечение можно было продолжить в Лондоне. Я уехал, а через неделю после моего отъезда Энн сбежала от мужа. Только бежала она не ко мне.

Она посчитала, что, раз она еще не разведена, это повредит мне в глазах лондонского общества, и Энн просто покинула мужа и отказывалась вернуться.

Мое имя ни разу никем не было упомянуто, и хотя у него зародились подозрения, они никоим образом не находили подтверждения.

С той поры минул год, но только несколько недель назад я услыхал, что муж дает Энн развод. Она оказалась достаточно сообразительной и догадалась, что ее муж не из тех, кто способен обходиться без женщины.

Он уже нашел ту, на ком хочет жениться, и Энн начала поспешно оформлять развод. Она принадлежит мне всем сердцем, я же тем временем встретил тебя.

Я чувствую себя бессердечной скотиной, Фиона, но ничего не могу поделать. За этот год я встречался с Энн всего дважды.

Сказать было нечего. Фиона сидела, онемев от горя. Джим неотрывно смотрел на огонь.

Пламя камина играло на его четко очерченном лице, на вьющихся, откинутых назад волосах, на серьезно сжатых губах.

Его рассказ развеял ее счастье.

Они долго сидели молча, потом Фиона с горестным вздохом протянула ему руки. Джим взял их, встал и осторожно поднял ее на ноги.

— Тебе лучше уйти, Фиона, милая, — вымолвил он. — Нам больше нечего сказать друг другу. Я постараюсь с тобой не встречаться. Что еще я могу сделать?

— О Джим! — воскликнула Фиона.

От сильного горя она пошатнулась, и Джиму пришлось протянуть руки, чтобы ее поддержать. В следующую секунду она очутилась в его объятиях.

— Фиона, дорогая моя… — бормотал он, прижавшись губами к ее волосам. Она вскинула руки, обняла его за шею.

— Я никогда, никогда не забуду тебя, Джим. Я, наверное, всегда буду тебя любить.

Он поцеловал ее в губы, они вдруг напряженно прижались друг к другу. Поцелуи стали долгими, пока Фиона не поплыла на волнах какого-то волшебного чувства, как будто лишившись собственной воли.

Она замирала от счастья в сильных объятиях мужских рук; ощущая на губах жаркие, страстные поцелуи, она испытывала дрожь, которой прежде никогда не знала.

Джим внезапно оторвался и отошел к камину, встал к Фионе спиной, закрыв рукой глаза.

— Уйди, Фиона, уйди, ради Бога, — выдавил он чужим голосом. — Я люблю тебя, милая. Я хочу тебя. Это просто адская мука.

Фиона трясущимися руками схватила плащ, накинула его и робко остановилась.

— Раз я не готов предложить тебе брак, Фиона, я не могу предложить и что-либо иное, хотя, клянусь небом, все в мире отдал бы за то, чтобы быть с тобою.

Он поднял белую руку Фионы, отодвинул край обтрепанного рукава старого черного плаща, нежно поцеловал и сказал:

— Благослови тебя Бог, моя милая. Я никогда, никогда не забуду, как чудесно мне было с тобой.

Не говоря ни слова, они медленно спустились по темной лестнице. Вниз по улице катилось одинокое такси. Джим остановил его и усадил Фиону.

— Я не поеду с тобой. Попрощаемся здесь, — сказал он.

Еще раз поцеловал руку, дал шоферу адрес ее квартиры и расплатился.

Она бросила последний взгляд на Джима, который неподвижно стоял на пустой площади и смотрел вслед такси, пока оно не скрылось из виду.

Дома, в своей квартирке, Фиона всю ночь ходила по гостиной. Спать она не могла. Разделась, легла в постель — все безуспешно.

Она до сих пор чувствовала на губах поцелуи Джима, ощущала его объятия, не могла остановить волнение в крови.

Когда она задремала, на миг ей почудилось, будто он и вправду с ней, но, очнувшись, она поняла, что это был только сон.

Фиона приготовила чашку горячего какао, пробовала почитать, но слова не доходили до ее сознания. Она никак не могла успокоиться.

Она все ходила по комнате, пока не увидела в маленькое окошко, что между крышами Челси пробивается рассвет; и вдруг разрыдалась.

Она долго плакала, а потом, совсем измучившись, провалилась в глухое забытье без сновидений.

Проснулась Фиона от сильного стука в дверь, открыла и обнаружила мальчишку-рассыльного с огромным букетом цветов.

От Джима — подсказало ей сердце, хотя карточки в нем не было.

Букет из белых и красных цветов был уложен в длинную, узкую коробку. «Как в гробу, — горестно подумала Фиона, — в могиле нашей любви».

Она долго не разворачивала упаковку, просто сидела на корточках и смотрела на нежные лепестки цветов.

Только в час дня она поднялась, умылась и оделась.

Подавленная горем, Фиона смутно помнила, что должна завтракать с Дональдом.

Когда тот появился, она еле успела собраться, поскольку потребовалось немало времени, чтобы скрыть следы слез.

Если Дональд, ожидавший в маленькой гостиной, и обратил внимание на цветы, расставленные из-за отсутствия ваз в старые банки из-под джема, то он ничего не сказал.

Она вышла, бледная и измученная, глаза ее были окружены темными кругами. Дональд мельком взглянул на нее и спросил:

— Ты не заболела, Фиона?

Она отрицательно тряхнула головой, и они, не говоря больше ни слова, медленно спустились по узенькой лестнице и вышли на улицу.

Фиона шла, усталая и мрачная, не интересуясь, куда они направляются.

Ее переполняли воспоминания о Джиме. Она ничего не слышала, кроме его голоса, ничего не видела, кроме его глаз, ничего не чувствовала, кроме его объятий.

«Джим, Джим, Джим», — казалось, выстукивали по тротуару каблуки, когда они переходили улицу, и лишь крепкая рука Дональда не позволила девушке попасть под проезжавшую машину.

А потом она обнаружила, что очутилась в небольшом рыбном кафе.

— Что будешь есть? — услышала она голос Дональда.

И вдруг с изумлением осознала, что это первые слова, которые он произнес после того, как спросил еще в квартире, не больна ли она.

Фиона была благодарна Дональду, что он не приставал к ней с расспросами. Посмотрев на него, она заметила, что он и сам выглядит не лучшим образом.

Она никогда прежде не видела его таким озабоченным.

Он изучал меню, явно заставляя себя сосредоточиться.

Наконец Дональд выбрал пирог с рыбой, а Фиона, будучи безразличной к выбору блюд, согласилась на то же самое.

Официантка отошла, и между ними воцарилось напряженное молчание. Они и раньше, бывало, сидели молча, но не оттого, что не находили слов.

Теперь же оба лихорадочно выдумывали тему, с которой можно было бы начать разговор.

В конце концов Фиона спросила:

— Что с тобой, Дональд? — надеясь, что его настроение никак с ней не связано.

Она знала, что Дональд в нее влюблен, но чувствовала, что не вынесет признания, которое на протяжении всей прошлой недели готово было сорваться с его уст.

Он поднял глаза, и Фиона удостоверилась, что ее опасения услышать сейчас его признание абсолютно напрасны.

— Фиона, — хрипло проговорил Дональд, — мне придется просить тебя об одолжении. Мне очень неудобно, но ты — моя последняя надежда, единственный человек, к кому я могу обратиться.

— Господи, Дональд, в чем дело? — Фиону испугало отчаяние в его голосе, и она с готовностью подалась вперед, забыв о собственных горестях.

— Мне надо достать сотню фунтов, — отрывисто сказал он.

— Силы небесные, для чего? — воскликнула Фиона. Дональд оттолкнул от себя тарелку и поставил локти на стол.

— Попробую объяснить, дорогая. Ради Бога, прости меня за эту просьбу. Дело в моем младшем брате. Ты никогда его не встречала, так как он живет не со мной в городе, а с матерью. Уезжает к ней каждый вечер, и хотя мы очень привязаны друг к другу, он настолько младше меня, что мы не можем стать близкими друзьями. У него вполне приличное место кассира в чайном магазине в Сити.

Он работает там уже два года и, по нашему мнению, должен был быть весьма доволен своим местом.

Я виделся с ним вчера вечером. Этот обычно веселый юноша пребывал в крайнем отчаянии.

С трудом я выудил из него все.

Он втянулся в игру из желания произвести впечатление богача на тех, кого считал своими друзьями.

Можно теперь представить случившееся. Он взял деньги в своей фирме в уверенности, что положит их на место до очередной ревизии, и сделал крупную ставку на скачках. Разве при таких обстоятельствах ставят не победителя?

Не похоже, правда? Начал он с десяти фунтов… Десять фунтов — немалая сумма для человека в его положении. Долг составил что-то между пятнадцатью и двадцатью пятью фунтами.

Он рассказывал, что после этого обезумел и стал играть бешено и безрассудно, надеясь отыграться. В последний вечер он знал, что в его распоряжении всего сорок восемь часов, чтоб найти и вернуть деньги, иначе кража откроется.

Если его разоблачат, Фиона, это значит — тюрьма. Он славный мальчик, но слаб характером и может покатиться ко всем чертям.

Ему всего двадцать два, и я должен его спасти. Поэтому я пришел к тебе, Фиона. Мне страшно неудобно тебя просить. Знаю, я не имею на это права, но что мне делать? К кому обратиться? У меня нет богатых друзей, да если б и были, сто фунтов — слишком большая сумма. Ты дашь мне в долг, Фиона?

Клянусь, я верну их в любом случае. Будь у меня время, я не просил бы у тебя. Но я не смогу раздобыть за два дня сотню фунтов.

— Бедный Дональд!

Фиону искренне тронула эта история, и она видела, как тяжело ему было рассказывать.

Она понимала, что пришлось пережить Дональду вчера вечером и как он боролся с собой, прежде чем решился просить у нее деньги.

Она перегнулась через стол, взяла его за руку.

— Ты совершенно правильно сделал, что обратился ко мне, Дональд. Разумеется, я дам тебе деньги. Но у меня всего девяносто. Сумеешь найти еще десять?

Она увидела на его лице облегчение, и он больно стиснул ей пальцы, пробормотав:

— О Фиона…

Ей вдруг показалось, будто с Дональдом вот-вот что-то случится, и девушка быстро заговорила, чтобы дать ему время взять себя в руки.

— Они на депозите, Дональд, — поспешно пояснила она. — Боюсь, не смогу получить их прямо сейчас, но если мы сходим в банк, менеджер все устроит, и ты возьмешь деньги уже сегодня вечером. Пошли, мне тут не нравится.

Они расплатились за завтрак, который остался нетронутым, и вышли на улицу. Вскочили в автобус, поехали к банку Фионы, находившемуся к северу от парка.

— Фиона, я не знаю, как тебя благодарить, — сказал Дональд, когда они выходили из банка. — Объяснять бесполезно, но ты, по-моему, сама знаешь, что совершила благородный поступок и спасла мальчику жизнь.

— Все в порядке, Дональд, — заверила Фиона, беря его под руку. — Не надо благодарить. Расплатишься, когда сможешь.

Она коротко рассмеялась, пытаясь ослабить напряжение. Они направились к станции подземки.

— Ты не будешь возражать, если я поеду в Сити и расскажу брату? — спросил Дональд. — Очень не хочется тебя оставлять, Фиона, но мальчик должен все знать.

— Конечно, — согласилась она. — Скажи ему, я действительно страшно рада, что могу помочь.

— Благослови тебя Бог, Фиона! — вымолвил Дональд.

Фиона пошла назад через парк. День стоял прелестный.

Оставшись в одиночестве, она поняла, что мысли ее возвращаются к Джиму и что она страстно ждет вечера у Пальони, когда сможет его увидеть.

Фиона уже не испытывала того давящего горя, когда она не хотела думать о наступлении дня, если у нее не было надежды видеть Джима.

Она будет смотреть на дверь, ожидая, когда он — высокий, красивый — появится в залитом розовым светом ресторане.

Она постарается выглядеть привлекательной. Она оденет новый наряд, по-новому уложит волосы, только для того, чтобы он удостоил ее взглядом.

Усаживаясь на скамейку, Фиона заметила на чулке «стрелку».

— Последняя пара! — горестно прошептала она. — Интересно, когда я соберусь купить новые?

И тут впервые ошеломленно осознала, что теперь, отдав свой маленький капитал Дональду, осталась вообще без каких-либо средств.

Прежде ее всегда отделял от голода некий буфер. Она всегда знала, что в конце концов сможет долго прожить на сто фунтов.

Хотя и поклялась себе не прикасаться к ним без крайней необходимости, всегда было приятно знать, что деньги лежат в надежном хранилище банка.

Фиона передернула плечиками.

«Во-первых, носить по вечерам чулки вовсе не обязательно. Их, к счастью, не видно под длинными платьями».

Потом ее стала терзать мысль о новом платье, так как в красное уже были внесены все возможные изменения, чтобы оно выглядело каждый раз по-другому.

Сидя на скамейке в парке, Фиона открыла кошелек и обнаружила десятишиллинговую банкноту.

Ей пришлось внести за неделю арендную плату, и осталась одна эта бумажка на покрытие всех расходов: оплату газа по счетчику и питание до конца недели, если не повезет получить чаевые.

«Как же можно на это купить новое платье? — подумала она. — Никак!»

И в тот же момент ощутила холодок страха.

А вдруг Пальони рассердится? Вдруг она потеряет работу? Теперь у нее нет никаких сбережений. Все деньги ушли — через неделю она будет голодать.

«Надо что-нибудь сделать по этому поводу, — решила Фиона. — Я просто должна что-то сделать».

Поймала себя на мимолетной мысли, что следовало бы забрать у Дональда пять фунтов из капитала, и сразу почувствовала презрение к себе за эту мысль.

Дональду и без того нелегко будет раздобыть к завтрашнему дню десять фунтов.

Он жил в меблированньж комнатах и имел всего несколько вещей из одежды.

Когда девушка одевалась, на глаза ее навернулись слезы, она вдруг поняла, что из-за всех этих тревог ничего целый день не ела.

Болела голова, но боль наверняка пройдет сразу же после ужина.

Фиона надела красное шифоновое платье и расстроенно подумала, что оно доживает последние деньки.

Все швы посеклись, под мышками образовались пятна, никакая чистка и утюжка не помогали.

«Мне надо отказаться от квартиры», — пришло ей в голову.

Она вспомнила нищету «конюшен», где жила раньше, шум и постоянное ощущение, что всегда вокруг тебя чужие люди.

Ей нравилось уединение и ощущение своего угла, подаренное маленькой квартиркой. Она подумала, что лучше будет экономить на еде, чем откажется от квартиры, куда ей так приятно возвращаться.

«Наверное, никто на свете не придает такого значения своему жилью, как я, — размышляла она. — А у Джима квартира роскошная, комфортабельная, удобная для мужчины».

«Джим, Джим!» — шепнула она про себя.

И принялась гадать, так ли он без нее несчастен, как она без него. Но пусть это будет единственным его горем.

Ему не приходится думать о пропитании, об одежде, о том, как бы нынешний вечер не оказался последним перед увольнением.

Постоянное стремление быть всегда веселой, услужливой и оживленной невзирая на то, что творится в твоей душе, могло оградить ее от увольнения, а значит, и от нищеты.

Может, и Джим сейчас, после приготовленной камердинером ванны, одевается в разложенные наготове одежды, в одежды с Савил-Роу[2]. А может, уже вышел и идет обедать? Думает ли он о ней?

Может быть… Но в то же время вполне возможно, что он будет обедать сегодня с друзьями. Как легко немного забыться, если можно пойти к друзьям, знакомым с детства, пообедать у них в доме, съесть роскошный обед с хорошим вином…

«О Джим, как мне хочется быть с тобой… ради тебя, не ради твоего богатства. И все же мне хотелось бы обладать твоим богатством, чтобы утешиться!»

Фиона легонько всхлипнула, безнадежно шепча:

«Я люблю тебя… Я люблю тебя».

Глава 3

Фиона раздобыла новое платье, и тот вечер, когда она впервые надела его, неизгладимо запечатлелся в памяти на всю ее жизнь.

Платье было черное, шифоновое, очень просто скроенное, с крошечной кружевной оторочкой-косыночкой, свисающей с плеч.

В нем девушка выглядела великолепно. Платье подчеркивало ее светлые волосы и прекрасный цвет лица, делая ее совершенно неотразимой.

Фиона явилась к Пальони, весьма довольная собой. С тех пор как она в последний раз видела Джима, медленно протекла неделя — до того медленно, что казалось, будто она уже много лет не слышала его голоса.

Дональд, получив жалованье, умудрился выделить ей десять шиллингов, вдобавок перепало десять шиллингов чаевых, и в маленьком магазинчике возле Шефтсбери-авеню она обнаружила это платье за двадцать пять шиллингов.

Продавщица заверила Фиону в выгодности покупки, и та сама это хорошо понимала.

Платье стоило дешево потому, что размер был совсем маленький. Фионе удалось в него влезть, хотя кое-какие крючки оказались слегка натянутыми.

«Пальони должно понравиться», — думала она, одеваясь.

Пальони, завидев ее, двинулся навстречу и коротко объявил:

— Сегодня обедаешь с лордом Уинтропом. У тебя новое платье — хорошо. Давно пора. Уже собирался тебе говорить.

И отошел, оставив Фиону с тяжелым сердцем. Радость, которую доставило ей новое платье, сразу ушла.

«Обедаешь с лордом Уинтропом».

Стало быть, он вернулся, и ей снова придется беседовать с отвратительным стариком.

Она пошла к своему столику. Клер бросила взгляд и протянула:

— Ой-ой-ой, как всегда, сплошной мрак! Ты когда-нибудь была веселой в последнее время, Фиона?

— Я сегодня обедаю с лордом Уинтропом, — усаживаясь, пояснила она.

Вдруг, почувствовав дурноту, Фиона поманила проходившего мимо метрдотеля и обратилась с просьбой:

— Нельзя ли мне чашечку кофе?

— Я занят, — отрезал тот.

Потом, увидев ее изможденное лицо, приказал принести девушке кофе.

Кофе немного оживил Фиону, однако, поднимаясь и проходя через зал к столику лорда Уинтропа, она все еще ощущала слабость и дрожь в ногах.

Он, к счастью, был полностью поглощен обедом. Лорд Уинтроп пользовался славой великого эпикурейца и знатока вин, благодаря чему в течение первых десяти минут, пока он вместе с самим Пальони изучал меню и заказывал красные и белые вина из респектабельных погребов, ей было позволено сидеть молча.

— Рюмку шерри? — спросил он Фиону. — Или предпочтете коктейль?

Фиона, помня правило «пей то, что клиент пьет», попросила шерри.

И, наверное, правильно сделала, поскольку шерри чуть-чуть вскружило ей голову. Во рту у нее в тот день не было ни крошки.

Наконец лорд сделал заказ и переключил внимание на Фиону.

— Ну, моя дорогая, — молвил он, — рады ли вы меня видеть?

— Конечно, — сказала Фиона, безуспешно стараясь улыбнуться.

— Хорошо. Надеюсь, скучали немножечко обо мне?

— Конечно, — опять повторила Фиона.

— Расскажите-ка, что поделывали? — продолжал он, медленно потягивая шерри.

Фиону охватило безумное желание поведать ему всю правду.

«Допустим, — размышляла она, — я ему выложу, что была влюблена, получила один миг полного счастья, а потом потеряла все!»

«О Джим, Джим!» — взывало ее сердце и сжалось при виде ненавистной физиономии лорда Уинтропа.

Ладонь его поползла под столом и накрыла ее руки, колени он придвинул к ее коленям.

Фиона понимала — он ждет, чтобы она заговорила, и ежели не удастся отвести разговор от себя, приставания станут назойливее.

Она принялась излагать вымышленную историю о необыкновенных людях, приехавших с Севера и якобы танцевавших с ней несколько дней назад.

Болтала, пыталась отвлечь лорда Уинтропа, но знала, что ему это нисколько не интересно.

Не успев даже закончить обед, он сделал по-настоящему дерзкое заявление:

— Вы должны мне позволить посмотреть вашу новую квартиру. У меня есть небольшой подарок для вашего дома. Ковер, моя милая. Довольно красивый, персидский, но я хочу посмотреть, подойдет ли он к обстановке квартиры.

Фиона оказалась в нелегком положении, зная, что в случае категорического отказа разразится скандал и лорд Уинтроп рассердится.

Если сказать «спасибо», он примет это за знак согласия. Она попробовала объявить, что у нее есть все необходимое. Лорд Уинтроп и слушать не пожелал.

— Чепуха, чепуха, — буркнул он. — Персидский ковер — настоящая вещь, его всегда можно где-нибудь постелить. Вы ведь не станете утверждать, будто ваша квартира устлана коврами.

На слове «коврами» лорд Уинтроп запнулся. Фиона предположила, что он хотел сказать «дорогими коврами», так как наверняка не поверил ее отговоркам.

— Значит, условились, моя дорогая, — заключил он. — Я заеду сегодня вечером… почему нет? Не стоит упускать момент, правда?

Поднявшись с кресла, он пригласил ее танцевать, крепко прижал, медленно и плавно повел по площадке.

— Вы совершенно очаровательны сегодня вечером, — заметил лорд Уинтроп. — Мне нравится ваше платье. Вам очень идет, моя милая. Интересно, какому счастливцу мужчине позволено было за него заплатить?

— Не в моих правилах принимать от мужчин одежду в подарок, — вспыхнула Фиона.

— Ну-ну, — промычал он, — что тут плохого? Принимаете же вы чеки, перчатки, даже шелковые чулки. Переступаете порой черту, беря драгоценную безделушку. Какая разница между всем этим и платьем?

— У меня, боюсь, не было шанса принимать что-либо из перечисленного, — попыталась спокойно возразить девушка.

И тут же сообразила, что допустила большую ошибку.

— Так вот он, перед вами! Я охотнейшим образом преподнесу вам все, что пожелаете, если только позволите выбрать вместе с вами. Ничто не доставляет мне такой радости, как делать покупки с хорошенькой женщиной.

При этих словах он чуть-чуть подмигнул, и Фиона едва не передернулась.

— Позвольте вас заверить, — сказала она, — я принадлежу к числу тех счастливчиков, у кого есть все, что им хочется.

— Все? — удивленно переспросил лорд Уинтроп. Когда они вернулись и сели за столик, он взял ее

видавшую виды сумочку, поношенную и потертую.

Застежка сломалась, и Фиона ее закрепила маленьким черным шнурком; белая подкладка была вся в пятнах от помады, которая не поддавалась чистке.

Лорд Уинтроп положил сумочку и объявил:

— Завтра я подарю вам другую, моя дорогая. Мы пойдем после завтрака вместе и выберем, а?

— Но, в самом деле… — начала было Фиона и смолкла.

В конце концов что толку спорить? Раз уж он решился, он так и сделает, тут никакие протесты и доводы не помогут.

У него в руках была козырная карта — ее работа, даже если он об этом не знает. Стоит лорду Уинтропу пожаловаться, и она снова окажется на улице, без работы, без жилья и без еды.

Перспектива не из приятных. И здесь уже ничто не поможет.

«Почему я должна терпеть эти муки только из-за того, что у меня нет денег? — горько размышляла Фиона. — Это несправедливо. И получив хорошее место, лишаешься права на сохранение моральных принципов!»

Она обвела взглядом сидевших в зале красивых молодых девушек и замужних женщин и подумала: «У них нет таких проблем…»

Лорд Уинтроп нашел под столом руку Фионы, нежно погладил, пальцы его поползли по запястью, переплелись с ее пальцами.

От этого прикосновения она сморщилась, испытывая желание оттолкнуть его, убежать и заплакать.

Ничего не оставалось, как только сидеть с улыбкой на лице, зная, что Пальони, не подавая вида, следит за ней, как кот за мышкой.

Лорд Уинтроп славился своей манерой ухаживать за женщинами.

Как только минуло одиннадцать, он встал и сказал:

— Позвольте отвезти вас домой.

Хозяйкам дансинга не разрешалось уходить из ресторана до закрытия, но лорд Уинтроп сам устанавливал правила, и Фиона на ослабевших ногах поплелась забирать из раздевалки свой поношенный черный плащ.

Они нырнули в его «роллс-ройс», плавно покатили по Пиккадилли вниз по направлению к Челси. Фиона молча терпела поцелуи, лихорадочно подыскивая причину, чтобы не пустить его в свою квартиру.

Она боялась, страшно боялась, он казался ей чудовищем, которое все крепче и крепче затягивало ее в свои лапы.

«Как удрать? Как отделаться от него? Как избавиться?»

В голове прокручивалось то одно, то другое, но ничего конкретного она придумать не могла. Она словно блуждала в тумане.

Лорд Уинтроп прижимал ее все сильнее и сильнее, она чувствовала его руку, шарившую под плащом.

Машина внезапно затормозила, Фиона откинулась на спину. Ее подташнивало и била дрожь от настойчивых ласк лорда Уинтропа. Шофер открыл дверцу.

— Дайте ему ключ, — приказал лорд Уинтроп, и девушка беспрекословно протянула связку ключей.

Шофер отпер дверь, она оглянулась сказать «до свидания», однако лорд Уинтроп вышел следом за ней из автомобиля.

— Доброй ночи, — поспешно бросила Фиона дрожащим голосом.

Попыталась еще что-то сказать, не нашла слов и медленно пошла вверх по лестнице, слыша за спиной шаги лорда Уинтропа.

Войдя в квартиру, он протянул руки, схватил ее, едва вымолвив:

— Наконец-то!

Принялся покрывать лицо поцелуями, но Фиона вырвалась.

— Постойте, постойте, — бормотала она. — Я хочу показать вам квартиру… Я…

Голос ее прервался, впрочем, говорить было бесполезно. Он опять сгреб ее в объятия и приказал:

— А теперь будь хорошей девочкой и позволь мне тебя любить!

— Нет, прошу вас, не надо, — умоляла Фиона еще раз, стараясь высвободиться.

Лорд Уинтроп был сильным мужчиной. Он поднял ее на руки и, несмотря на протесты, понес в спальню, опустил на постель.

Минуту она лежала, задыхаясь от поцелуев, потом стала отталкивать его. Она вскочила, и тут ее охватило отчаяние.

Если когда-нибудь она и питала надежды удержать его в границах дозволенного, то теперь она обо всем забыла.

Она думала лишь о том, чтобы вырваться, избавиться от него, не позволить к себе прикасаться.

Никакие финансовые соображения, никакая работа уже не имели значения, поскольку чувства ее были оскорблены.

— Уходите! — прокричала она. — Убирайтесь!

В страхе метнулась в другой конец комнаты и остановилась, прижавшись к стене.

Лорд Уинтроп опять пошел к ней, снова прижал к себе, она вырвалась, и он, пытаясь ее поймать, вцепился в платье, сорвал с плеч косынку.

Когда она поняла, что загнана в угол, что перед ней чудовище, жаждущее завладеть ею, она потеряла над собой контроль.

Она закричала и, когда он приблизился, изо всех сил ударила его. Стиснутый кулачок угодил в лицо, лорд Уинтроп мотнул головой, уклоняясь, и поскользнулся на паркете, натертом Фионой нынче утром.

Стараясь схватиться за кресло и удержаться, он промахнулся и с грохотом рухнул на пол.

Минуту он лежал неподвижно, потом поднялся с побагровевшим лицом, явно разгневанный.

— Ах, маленькая чертовка! — тихо выдавил он, пронзительно взглянув на нее.

И вдруг перепуганная девушка увидела, что он схватился за горло, а из груди его донесся сдавленный хрип.

Пошатываясь, он отступил на шаг-другой, повалился в кресло, по-прежнему издавая хриплые звуки. Глаза выкатились, лицо исказилось.

Лорд Уинтроп медленно остывал, руки его вытянулись, рот скривился на сторону, глаза остекленели.

Парализованная страхом, Фиона стояла неподвижно, с ужасом глядя на него.

Простояла невесть сколько времени. Тело ее словно налилось свинцом, она не могла ни пошевелиться, ни закричать, ни прийти ему на помощь.

Он не двигался.

Она слышала только стук своего сердца. Ее всю трясло, на лбу выступил пот, зубы стучали.

«Что мне делать? Что делать?» — отчаянно думала Фиона.

Подошла к лорду Уинтропу совсем близко, но дотронуться до него не смогла.

Потом она вспомнила о шофере, бросилась вниз по лестнице, запуталась в платье и чуть не упала.

Спасли перила, и она вылетела из подъезда. Она отыскала шофера, который погрузился в легкую дремоту, явно рассчитывая на долгое ожидание.

— Пойдемте… скорей! — задыхаясь, выкрикнула Фиона. — Помогите лорду Уинтропу… ему плохо!

Шофер торопливо выбрался из машины и побежал по лестнице впереди Фионы, прыгая через три ступеньки. Она едва поспевала за ним с бешено бьющимся сердцем.

Шофер уже опустился на колени на пол рядом с хозяином.

— С ним все в порядке, — сообщил он. — Жив, но, по-моему, у него удар. Телефон есть?

Фиона затрясла головой:

— Нет.

— О черт! — Шофер сдвинул со лба черную фуражку. — Мне лучше забрать его отсюда. Нельзя, чтобы его нашли в таком месте. Сам повезу к доктору. Кстати, какого дьявола вы с ним сделали?

Он оценивающе оглядел Фиону, и та поняла, что шофер принимает ее за проститутку, но была слишком расстроена, чтобы обеспокоиться по этому поводу.

— Как посадить его в автомобиль? — спросила она.

— Берите за ноги, — скомандовал шофер, — а я подхвачу под руки. Надо перенести. Не годится, чтобы он умер у вас в комнате.

Фиона ничего не сказала. Взяла булавку, зашпилила подол платья чуть ли не выше колен.

Она взяла лорда Уинтропа под колени, шофер взял его под мышки. Двигаясь впереди, девушка начала спускаться по лестнице.

Лорд Уинтроп был очень тяжел, они волокли его с невероятным трудом. Фиона совсем выдохлась, добравшись донизу.

На минуту его положили, шофер пошел открывать дверцу машины, мигом вернулся, затем тело уложили на пол автомобиля.

Шофер, забравшись внутрь, ухитрился взгромоздить лорда Уинтропа на заднее сиденье. К счастью, в этот ночной час людей вокруг почти не было.

Захлопнув дверцу, шофер занял свое место впереди и, не сказав Фионе ни слова, уехал.

Фиона стояла на тротуаре, глядя, как машина исчезает из виду, потом провела рукой по волосам и почувствовала, что они влажные от испарины.

Она вошла в дом, поднялась по лестнице и долго стояла, закрыв рукой воспаленные глаза.

Постель была смята, когда ее бросил туда лорд Уинтроп, кресла перевернуты — все выглядело разгромленным.

Голова у Фионы раскалывалась от невыносимой боли.

«Я, кажется, схожу с ума!» — прошептала она про себя.

Она чувствовала себя так, словно вот-вот упадет в обморок, ходила по комнате взад-вперед, заламывая холодные руки.

«Какое чудовищное происшествие… Почему это должно было со мной случиться? Слава Богу, его отсюда убрали! А вдруг он умрет и начнется расследование…

Шофер скажет, что поднялся сюда и нашел его уже недвижимым… полумертвым… Или солжет… заявит, будто… удар случился в машине? Неужели меня впутают в это дело?»

Наконец она поняла, что больше не может находиться дома. Не было сил раздеться и войти в спальню — измятая постель слишком живо напоминала о происшедшем.

Фиона натянула свой черный плащ и вышла на улицу.

После долгой бесцельной ходьбы холодный ветерок немного облегчил головную боль, и девушка сообразила, что движется по направлению к Парк-лейн.

Остановилась возле Уинтроп-Хауса — огромного дома, белого, неприступного, с невысокой стеной, огораживающей сад.

В доме не было никаких признаков жизни, но пока она стояла, гадая о том, что там делается внутри, подъехала машина, из которой вышел мужчина с сумкой и позвонил в звонок.

Отворили почти мгновенно. «Врач», — подумала Фиона. Прошло еще много времени, после чего прибыло такси, откуда появилась медсестра.

«Он наверняка жив, — думала девушка. — Жив… но интересно, вспомнит ли то, что случилось?»

Услышала, как часы пробили пять, повернулась и пошла вниз по пустынной Парк-лейн.

Внезапно она осознала, что очень-очень замерзла и очень-очень устала. Ранним утром было сыро и зябко, плащ едва согревал.

Ей понадобилось полчаса, чтобы добраться назад в Челси.

Фиона до того измучилась и замерзла, что даже не испытала отвращения при мысли о спальне. Разгром в комнате уже не пугал ее, поскольку ее сознание застыло так же, как и тело.

Скорчившись в постели, она долго дрожала и никак не могла заснуть, хотя глаза закрывались от невероятной усталости.

Ни о чем не могла думать, иногда ей казалось, будто она проваливается в невидимую бездну. Слушая шум машин на Кингс-роуд, она долго лежала в почти бессознательном состоянии, но не заснула ни на одну минуту.

В какой-то момент Фиона ощутила тепло на щеках, открыла глаза и обнаружила, что она забыла опустить штору.

«Солнце! — подумала Фиона. — Что мне делать с солнцем?»

Кровообращение восстанавливалось, и во всем теле просыпалась тупая боль, которая с наступлением утра не улеглась, а, напротив, усилилась.

Поднявшись, чтобы вскипятить чайник и заварить чашку чая, девушка обнаружила, что едва держится на ногах.

«Это… ерунда, — сказала она себе. — Я обязана держать себя в руках… это просто-напросто нервы».

Тем не менее ей с большим трудом удалось пройти через маленькую комнату, зажечь газ и поставить чайник.

«Я не имею права заболеть, — думала Фиона, сердясь на себя. — Это абсурд! Надо выйти, купить еду… и прийти в нормальное состояние, чтобы снова идти вечером… к Пальони».

При этой мысли она ужаснулась.

А вдруг лорд Уинтроп умер утром? Вдруг ее подвергнут допросу как последнего человека, кто его видел перед смертью? Что расскажет шофер?

Страх внушал ей всевозможные предположения, воображение смешивало и путало их с реальностью.

Чувствуя боль в висках, Фиона оделась и вышла на улицу купить хлеб, маргарин и пару яиц — все, что могла себе позволить на семь шиллингов и шесть пенсов.

В целях экономии она отказывалась от чая с молоком и пила просто крепкий чай.

Однако сегодня она купила в молочной еще и полпинты свежего молока.

Фиона вернулась домой такой больной и измученной, что для того, чтобы взбодриться, она разбила яйца в молоко и все выпила.

Об уборке квартиры, которую она обычно проделывала с большим удовольствием, не могла даже думать.

Не снимая плаща, она повалилась в незастланную постель и закрыла глаза. Ее преследовали мысли о лорде Уинтропе. О сне нечего было мечтать.

«Жив он или мертв?»

Это превратилось в какой-то назойливый детский стишок, который непроизвольно снова и снова крутился в мозгу.

«Жив он… или мертв, жив он… или мертв?»

В итоге Фиона, гонимая неведомой и непреодолимой силой, спустилась по лестнице вниз и побрела к телефонной будке.

Вошла, пролистала страницы справочника, нашла имя «Уинтроп», назвала телефонистке номер. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем ей ответили и можно было нажать кнопку разговора.

— Алло… алло!

Голос в трубке звучал отрывисто и торопливо.

— Не скажете ли, как себя чувствует лорд Уинтроп? — спросила Фиона.

— Кто говорит?

— Он не умер?.. Скажите, пожалуйста! — совсем потеряв голову, выпалила Фиона.

На секунду воцарилось молчание.

— Разумеется, нет. Кто говорит?

Она услышала все, что хотела знать, и повесила трубку. Не умер… — это самое главное. Девушка быстро направилась к дому гораздо более легким и оживленным шагом.

Приготовила себе еще чашку чая и, измученная до предела, свалилась в постель. Проснулась она через несколько часов от стука в дверь, и, открыв ее, увидела Дональда.

— Как ты поздно встаешь, Фиона, — заметил он, когда она его впустила.

— Вчера очень поздно легла, — вспыхнув, объяснила Фиона. Дональд ничего не заметил.

— Моего брата уволили, — отрывисто произнес он, остановившись посреди комнаты.

— О, Дональд… мне очень жаль!

Позабыв на секунду о собственных бедах, Фиона шагнула ему навстречу, протянув к нему руки.

Дональд не обращал на нее внимания. Его взгляд был устремлен в окно на крыши домов Челси. Пальцы его были сжаты в кулаки.

— Не сумел тихонько положить деньги на место, — хрипло выдавил он. — Не уродился мошенником. Просто дурак, и на это ума не хватило.

— Его не посадят в тюрьму? — поспешно спросила Фиона.

— Нет, — сказал Дональд, — пока нет, но могут. Мы ничего не знаем. Твои деньги могут его спасти. Конечно, они его уволили. Позже станет известно, что они собираются делать.

Я забрал твои деньги и не могу их вернуть. Может, пройдет много времени, пока это удастся. Понимаешь, мне теперь, кроме себя, придется содержать и брата…

Как бы мы ни экономили, я какое-то время не сумею с тобой расплатиться, разве что произойдет чудо.

— Все в порядке, Дональд, не беспокойся. Переживу, — сказала Фиона.

— Фиона, ты молодчина! — Дональд на секунду просиял, протянул руку, потрепал ее по плечу. — Не могу как следует поблагодарить тебя… наверное, никогда не смогу. Знаешь, ведь для меня много значит, что ты рядом. Даже если бы речь не шла о деньгах.

Ты знаешь, что я люблю тебя, Фиона. Уже давно. Неподходящий, конечно, момент говорить об этом, но мне необходимо тебе сказать. Я люблю тебя всей душой и всем сердцем.

В его голосе слышалось настоящее чувство, и Фиона вдруг ощутила слабость и опустилась в кресло.

— Все в порядке, Дональд, только, пожалуйста, не говори пока об этом. Я устала, ужасно устала.

— Фиона, да ты больна… Почему не сказала? Что стряслось, дорогая? Что с тобой произошло?

Фиона покачала головой.

— Ничего, — выдавила она, — ничего. Оставь меня в покое.

Дональду хватило такта не настаивать и не повторять свои вопросы. Видя, что она готова расплакаться, он отвернулся к окну, закурил сигарету, давая девушке время взять себя в руки.

Но когда он снова повернулся, то по-настоящему встревожился из-за ее бледного, изможденного лица.

— Пойду принесу тебе что-нибудь выпить, — сказал он. — Не спорь. Так ты сразу придешь в себя. Я недолго. Сиди тихо, пока не вернусь. — Он прихватил из буфета бутылку и пошел вниз по лестнице.

Как только звуки его шагов замерли, Фиона откинулась на спину и закрыла глаза. Все поплыло, закружилось большими кругами.

«Это просто слабость, — твердила она себе, — просто нервный шок». Хотя она знала, что вполне могла простудиться прошлой ночью.

Ей казалось, что после ухода Дональда прошло очень много времени. И тут он вошел с руками, полными разных пакетов.

Первым делом он опустил шиллинг в газовый счетчик, затем взял большую бутылку виски. Вдобавок купил сосисок и картошку.

— Сейчас приготовлю тебе настоящую еду, — пообещал он. — Знаю, ты не завтракала, и можешь не убеждать меня в обратном.

«Интересно, откуда у него деньги», — тут же подумала Фиона, и вдруг воскликнула:

— Где твое пальто, Дональд?

Уходил он в дешевом твидовом пальто. Костюм на нем был поношенный, но пальто выглядело вполне прилично, и Дональд говорил Фионе, что это, наверное, главное его имущество, которое необходимо беречь, ибо в нем он не выглядит нищим бродягой.

— Чудная теплая погодка, — заметил Дональд, занятый приготовлением завтрака.

Фиона заплакала.

— Ой, Дональд, зачем… ты не должен был этого делать!

— Если ты думаешь, что я дам тебе умереть с голоду, то ты ошибаешься, — с улыбкой заявил Дональд. А Фиона все плакала, потрясенная его заботой и добротой.

У нее совершенно не было аппетита, но она понимала, что должна съесть сосиски, раз Дональд так старается. Когда они зашипели на огне вместе с картошкой, нарезанной кружками, аромат показался ей волшебным, и тут она поняла, что действительно страшно проголодалась.

Когда с едой было покончено, Дональд приказал:

— Теперь иди и ложись в постель. Еще сможешь как следует выспаться перед работой. Я же собираюсь приготовить горячий пунш. Принесу тебе ровно через три минуты.

Она повиновалась, словно ребенок, слишком усталая, чтобы спорить, и обрадованная, что нашелся человек, который принимает за нее решение и заставляет ее поступать согласно этому решению.

Поспешно уйдя в спальню, Фиона улеглась в постель и едва успела устроиться, как раздался стук в дверь и появился Дональд с дымящимся стаканом в руках.

Огненно-горячий напиток, очень крепкий от виски и очень вкусный, с лимоном и сахаром, обжег гортань и прокатился по пищеводу согревающей волной.

— Все выпить? — уточнила она.

— До капельки, — приказал Дональд.

Она знала, что он прав, это пойдет на пользу. Почувствовала внутри приятное тепло. Виски немножко ударило в голову. Накатило легкое опьянение, а за ним — сон.

Дональд опустил шторы, заботливо закутал ей ноги.

— Спи спокойно, — сказал он. — Я вернусь часов в девять, на случай, если ты вдруг заспишься. Потом вместе поедем в автобусе.

— Спасибо тебе, Дональд, милый, — пробормотала Фиона, засыпая. Она еще слышала его шаги в соседней комнате и через минуту провалилась в глубокий сон без сновидений.

Проснувшись, Фиона увидела, что на часах уже больше восьми. Она встала, вышла в другую комнату и то, что она увидела, ее очень растрогало. Дональд приготовил все, чтобы можно было принять ванну.

Недавно за несколько шиллингов она приобрела на Кингс-роуд старый, довольно дешевый чан высотою по пояс, куда было достаточно залить два больших чайник* горячей воды и разбавить холодной водой.

Чайник уже стоял на плите, под ним горел слабый огонь.

На столе стояло все необходимое для приготовления чая, лежал аппетитный сандвич с ветчиной. Возле чайничка для заварки торчала записка:

«Съешь все, как только проснешься. С любовью, Дональд».

«Милый Дональд! До чего же ты добр ко мне!» Она улыбалась, мысленно благодаря его за заботу, и на время забыла о своих бедах.

Сделала, как было велено, съела сандвич, выпила чашку чая и влезла в чан.

«Для уставшего человека нет ничего замечательнее горячей ванны!» — заявила она себе.

Фиона блаженствовала, пока вода не начала остывать, затем она вылезла, чувствуя себя бодрой и успокоившейся. Надела старое красное шифоновое платье, не в силах вынести воспоминаний о прошлом вечере, которые могло вызвать новое с порванной кружевной косынкой.

«Будь я богатой, — горестно рассуждала Фиона, — спалила бы это платье. По-моему, оно оказалось несчастливым. Но поскольку я бедная, завтра его придется долго чинить, а потом я буду надевать часто-часто, и с ним наверняка будет связано много приятных воспоминаний, а неприятные сотрутся и забудутся».

В девять часов прибыл Дональд. Она встретила его в полной готовности, занимаясь приготовлением омлета с сосисками.

Фиона знала, что Дональд истратил на нее все до последнего пенни и, несомненно, собрался идти в офис на голодный желудок.

Она не должна была этого допустить. И так при одной мысли, что он ходит без пальто холодной ночью, глаза ее наполнялись слезами.

— Спасибо тебе, мне гораздо, гораздо лучше, — весело доложила Фиона явившемуся Дональду. — Ты обо мне заботился, как ангел с неба. Теперь садись и убедишься, что я готовлю не хуже тебя!

Его комплимент был выражен в том, что он съел все до крошки. Правда, настаивал, чтобы она тоже ела, не обращая внимания на протесты и напоминания, что ее позже ждет большой ужин.

— Ты выглядишь изголодавшейся до полусмерти, — сурово провозгласил Дональд. — Если так будет продолжаться, Фиона, ты потеряешь обаяние, а в результате — работу.

«Я уже чуть не потеряла ее из-за своего вида», — подумала про себя Фиона, но ничего не стала рассказывать Дональду.

— Что с твоим братом? — спросила она.

— Я его дома оставил, — ответил он. — Ему хочется немного побыть со мной, он не осмеливается посмотреть в глаза матери.

Она так гордится его службой в офисе в Сити! На журналистику мама поглядывает снисходительно, считая ее не слишком надежной профессией, и очень довольна, что ее младший сын получил «респектабельное», на ее взгляд, место.

Он ей написал, будто работает сверхурочно и поживет у меня, пока поздно заканчивается его работа. Когда он найдет что-нибудь другое, то сможет вернуться.

Собственно, в данный момент ему и дорогу нечем оплатить. Знаешь, все-таки девять пенсов в один конец на подземке. Ох, Фиона, ты даже не представляешь, от чего ты всех нас спасла!

— Слушай, Дональд, — сказала Фиона, — я не собираюсь обсуждать эту тему. Пожалуйста, прошу, никогда больше не вспоминай об этом.

Дональд протянул ей руки, и Фиона вложила в них свои ладони.

— Спасибо, милая, — проговорил он серьезно и нежно.

Они долго разговаривали, а потом бегом бежали к автобусу, чтобы успеть на работу.

— Доброй ночи, — с улыбкой попрощалась Фиона, выходя на своей остановке.

Дональд смотрел, как она вышла, перешла улицу. Автобус тронулся, девушка скрылась во тьме.

Фиона поспешно вошла в ресторан. В момент ее появления пробило десять, и в раздевалке уже нельзя было мешкать.

Она повесила плащ, заторопилась через холл в обеденный зал, увидела идущего навстречу Пальони, который, поравнявшись с ней, потряс перед ней газетой.

— Добрый вечер, мистер Пальони, — пробормотала она.

— Что-нибудь знаешь про это? — спросил он. Фиона увидела заголовок «Ивнинг стандарт» в руках хозяина.

Ее полные страха глаза остановились на заголовке: «Кончина известного пэра».

Буквы поплыли перед глазами, доносившиеся издалека звуки музыки стихли, Фиона вскрикнула и без чувств рухнула к ногам Пальони.

Очнулась Фиона в объятиях Джима. Минуту лежала, тупо уткнувшись ему в плечо, думая, что грезит по пути в мир иной.

А потом она услышала дорогой голос, проговоривший:

— Выпей вот это, — и ощутила, как горло обожгло бренди.

— Джим? — слабо пробормотала она.

— Он самый, — улыбнулся в ответ Джим. — Как ты, в порядке теперь?

Она сидела на диванчике в верхнем кабинете, который использовался иногда для обедов в интимной обстановке.

— Дорогая, что ты с собой сделала? Что случилось? — спрашивал Джим. — Почему ты так выглядишь, словно совсем больна?

Фиона на миг почувствовала искушение склонить ему на плечо голову и ничего не отвечать. Слабость прошла, бренди сделало свое дело, стало тепло и приятно, забавно покачивало на волнах.

«Джим! — думала она про себя. — Джим… мой Джим!»

Потом наконец подняла к нему лицо и спросила:

— Давно ты здесь?

Он поднялся, осторожно помог ей откинуться на спинку дивана и спустить ноги на пол, взял ее ледяные руки в свои и стал их нежно растирать.

— Я не хотел сюда приходить, Фиона, — заговорил Джим. — Условился пообедать с друзьями. Не имел представления, что они выберут «Пальони». Прибыл к ним в дом на коктейль, а там выяснилось — все устроено и заказано. Никак нельзя было подвести их в последний момент, вот я и приехал.

Он помолчал.

— И слава Богу! Мы заканчивали обед, и я, зная, что тебе пора появиться, вышел в надежде взглянуть хоть на миг. Не хотел волновать тебя, попавшись на глаза в ресторане.

А увидел тебя в обмороке! Пережил настоящее потрясение, Фиона! Милая, я люблю тебя больше прежнего.

Голос его чуть охрип.

— Не знаю, что стряслось… ты просто рухнула. Расскажи мне… расскажи, что с тобой случилось? Почему ты так плохо выглядишь, Фиона, что ты с собой сделала?

Запинаясь от неуверенности, Фиона все рассказала. Он не прерывал, только пару раз буркнул что-то, бессознательно стискивая кулаки.

Закончив рассказ, она откинулась, объятая слабостью, медленно проступившие из-под закрытых век слезы текли по бледным щекам.

Джим молча смотрел на нее, потом встал.

— Я иду к телефону, — мимоходом сообщил он. — Не двигайся, пока не вернусь.

— Но, Джим… — запротестовала она, пытаясь подняться.

Он уложил ее обратно с той ловкостью, которая ей так нравилась в нем, и ласково пообещал:

— Ты должна делать все, что я скажу. Побудь тут до моего возвращения. У меня есть план.

Джим исчез, а Фиона снова прилегла, вытянувшись на мягком сиденье.

Она с большой радостью подчинилась приказу Джима, счастливая оттого, что оказалась под его присмотром. Он тут, рядом, любит ее и заботится о ней.

«Джим, Джим!» — шепнула она про себя, прикладывая к щеке руку, которую он держал. — Я люблю его, люблю его…»

Через пять минут Джим вернулся и объявил:

— Все устроено, дорогая. На сегодня ты свободна и можешь поехать как следует отдохнуть в деревне.

— В деревне? — изумленно повторила Фиона.

— Я хочу отвезти тебя к старым своим друзьям, — пояснил он. — Люди прекрасные, очень тихие, очень милые. Они позаботятся о тебе.

— Но Пальони… — возразила Фиона, — …он ни за что не разрешит мне уехать.

— Обязательно разрешит, — заверил Джим. — Я намерен потолковать с этим джентльменом. Половина вины за случившееся лежит на нем.

— Прошу тебя, Джим… пожалуйста, — взмолилась Фиона. — Я потеряю работу, а другую найти невозможно! Пожалуйста, не создавай трудностей!

— Не создам, — пообещал Джим. — Я обо всем договорюсь, милая, и все будет в полном порядке, только сделай так, как я говорю. Тебе надо отдохнуть. Я возьму неделю отпуска и побуду с тобой.

Он снова исчез и вернулся вместе с Пальони, который раскланивался, улыбался и весьма доброжелательно отнесся к тому, что Фиона временно будет отсутствовать.

Пальони разрешил ей недельный отпуск, и хоть она заподозрила, что Джим заплатил за это, была так слаба и измучена, что не стала задавать вопросов.

Джим помог ей сойти вниз по лестнице, усадил в автомобиль, укутав ее в свою огромную меховую шубу, чтобы Фиона не простудилась.

Как часто бывало и раньше, он сам вел машину; они заехали к нему на квартиру, где ей пришлось несколько минут подождать, пока Джим забежал за своим портфелем.

В Челси Джим принялся упаковывать вещи, не позволив Фионе заниматься этим самой.

— Кто сказал, что из меня не получится хорошая горничная? — смеялся он, запихивая в фанерный чемодан последнее платье и защелкивая замки, — или, скорее, хороший муж?

— Не надо, Джим, — прошептала Фиона. — Не шути так, милый… Я не вынесу…

— О дорогая! — Джим обнял ее. — Согласен, шутка неуместная. Мне тоже тяжело, Фиона. Ты ведь нужна мне.

Он поцеловал ее в губы, потом в затылок, который едва было видно из-под темного мехового воротника шубы. Обнявшись, они молча пошли вниз по лестнице.

Фиона нацарапала Дональду коротенькую записку и приколола на дверь квартиры, чтобы тот знал, что с ней все в порядке. Джим никому не сказал, куда они отправляются.

— Не хочу, чтобы тебя там кто-нибудь беспокоил, — сказал он. — Хочу, чтобы ты побыла в полном покое, подальше от всех треволнений.

Они очень скоро выехали из Лондона, и деревенские запахи навеяли Фионе детские воспоминания.

Наконец Джим свернул на неширокую ухабистую дорогу. Вдалеке виднелся маленький черно-белый домик с соломенной крышей.

Джим заглушил мотор, послышался собачий лай, и дверь отворилась.

На пороге дома стоял высокий симпатичный мужчина лет шестидесяти, вслед за ним появилась жена, моложавая женщина с седыми волосами.

— Джим, дорогой, как я рада тебя видеть! — воскликнула она и расцеловала его в обе щеки. — А это твоя подруга?

Она протянула Фионе руку.

Бывают люди, вызывающие симпатию с первого взгляда, и миссис Кэри принадлежала к их числу.

Необычайно милая, абсолютно естественная и безыскусная, она источала приятное дружелюбие, в котором не было даже намека на снисходительность или покровительство, только искреннее удовольствие от нового знакомства.

Далеко не последнюю роль в ее радушии играло и то, что она была, безусловно, счастлива с мужем.

Мистер Кэри помог Фионе выбраться из машины.

— Проходите быстрее в тепло, — предложил он. — Вы наверняка замерзли.

— Нет, — рассмеялась Фиона, пока он пытался вызволить ее из-под двух-трех покрывал и шубы, пригибавшей ее к земле своей тяжестью.

Девушку провели к камину, пылавшему в большой гостиной, отделанной дубовыми панелями.

Приготовили сандвичи, и Джим потребовал, чтобы она выпила бренди с содовой.

Пока супруги Кэри вели разговор, явно очень обрадованные встречей с Джимом, Фиона переводила взгляд с одного на другого, пытаясь представить, что ее ждет на будущей неделе.

Пришла к заключению, что здесь ей скорее всего понравится, а потом с ужасом обнаружила, что едва не заснула возле камина.

Выпитое спиртное, тепло после холода и пережитых неприятностей — все это подействовало на нее успокаивающе!

— Спаси нас Господь, ребенок совсем спит, — воскликнула миссис Кэри. — Пойдемте, моя дорогая, покажу вашу комнату, и мигом ныряйте в постель.

Наверху горничная закончила распаковывать вещи, в камине горел сильный огонь, уютная постель манила простынями, благоухающими лавандой.

Через пять минут Фиона, вытянувшись в кровати, подумала:

«Это сон. Это не может быть правдой. Это вовсе не я, не та Фиона, на которую вчера в Челси обрушивались несчастья…»

Она протянула руку, чтобы выключить стоявшую возле кровати лампу, услышала тихий стук, и в дверь просунулась голова Джима.

— Все в порядке? — спросил он.

— Я счастлива, — отвечала Фиона. Он вошел и направился к ней.

— Спокойной ночи, моя дорогая. Спи как следует. Я невероятно рад снова быть рядом с тобой.

Поцеловал ее в лоб, секунду поколебался, словно хотел поцеловать еще раз, и пошел назад к двери.

— Спокойной ночи, моя Фиона, — шепнул Джим, тихонько захлопнул за собой дверь и исчез.

Фиона выключила свет, и через несколько минут в комнате раздавалось лишь ее ровное дыхание.

Джим рвался к Фионе всем сердцем, но чувство долга и воспитание твердили ему, что, несмотря на любовь к девушке, он обязан хранить верность Энн.

Он влюбился безумно и с огромным трудом скрывал свои чувства от окружающих.

Лучшие друзья были заинтригованы, даже малознакомые люди были удивлены.

— Что стряслось с Джимом? — спрашивали они друг друга. — Какой-то он стал странный в последнее время!

Никто и не подозревал, что Джим с большим трудом сдерживает себя, чтобы не броситься к весело освещенным дверям ресторана «Пальони».

По ночам он не мог спать. Образ Фионы неотступно стоял перед ним. Джим часами расхаживал по спальне или садился в машину и бесцельно ездил по городу, возвращаясь лишь на рассвете.

«Что мне делать? Что делать? — спрашивал он себя. — Мне нужна Фиона… а я нужен ей. Но чувство долга связывает меня с Энн. Я не могу бросить ее».

Пока Фиона спокойно спала в чужом доме, Джим лежал без сна, без конца прокручивая в мозгу свою историю, из которой не было выхода.

Утром Фиона проснулась и увидела, что в окна, закрытые ситцевыми занавесками, лился солнечный свет, а возле постели на столике стоял завтрак.

«Как мило!» — подумала она про себя, глядя на поставленный рядом с кроватью поднос, выстланный кружевной белой салфеткой, на которой сверкало в блюдечке желтое масло.

Под сияющей серебряной крышкой оказались яичница-глазунья, четыре аппетитных тоста, намазанных мармеладом и джемом.

Кроме того, на подносе были кисточка винограда и яблоко.

Фиона отдала еде должное, не оставив ни крошки, даже целиком выпила кувшинчик кофе.

Когда она управилась, в дверь постучала горничная.

— Желаете принять ванну, мисс, — спросила она, — или попозже?

— Прямо сейчас, будьте добры, — отвечала Фиона, горя желанием встать и увидеть Джима.

После принятой ванны она немножечко постояла в нерешительности, стараясь набраться храбрости, чтобы сойти вниз.

«Интересно, где они все сейчас? — думала она про себя. — Надеюсь, не испугаются моего вида».

Она услышала веселый свист, и кто-то окликнул ее по имени. Фиона открыла окно, выходившее на каменный балкон, шагнула на солнечный свет. Внизу стоял Джим.

— Спускайся, — пригласил он, — да поскорей, дорогая. Мне многое надо тебе показать!

Фиона улыбнулась и помахала рукой.

— Бегу! — прокричала она.

Глава 4

Эти прекрасные дни пронеслись слишком быстро, оставив в памяти лишь ощущение счастья.

Любовь превращает часы в минуты, дни — в мгновения, их счет идет на поцелуи.

Фиона гуляла вместе с Джимом, наблюдала, как он играет в гольф, они ездили к морю купаться, устраивали в лесу пикники, смотрели друг другу в глаза, вздыхали. Так прошла неделя.

Погода стояла великолепная. Супруги Кэри, ценившие собственное счастье, оказались идеальными компаньонами. Одно только пугало и омрачало Фиону — неизбежное возвращение в Лондон.

Она ничего больше не слышала о лорде Уинтропе, прочла только о похоронах, на которых присутствовало множество его друзей и представитель от королевского двора.

Джим запретил ей думать об этом, строго следя за темами разговоров, касающихся ее прошлого и будущего.

— Давай просто радоваться тому, что мы вместе, моя дорогая, — говорил он. — Что значат сейчас неприятности, которые может принести завтрашний день? Не хмурься, Фиона, поцелуй меня!

Фиона легонько поцеловала его, а он ее обнял, прижал к себе, и поцелуй словно проник прямо ей в сердце.

Она закрыла глаза, очутившись как бы во сне. Счастье закружило ее, и Фиона, чтобы устоять на ногах, схватилась за ствол сосны.

Джим, повернувшись к ней спиной, смотрел вдаль, на расстилавшуюся внизу долину, где яркими вкраплениями виднелись тут и там красные крыши домов, на густую зелень, на неглубокую речушку, ленивой серебристой змейкой вьющуюся по полям.

Фиона разглядывала его. Ей нравились солнечные блики на его светлых волосах, сильный загар на шее над воротничком, широкие прямые плечи, придававшие ему такой вид, будто он всегда готов противоборствовать любому нападению.

На глазах ее выступили слезы, она почувствовала на щеках их горячую влагу.

— Джим, — горестно воскликнула она и опять очутилась в его горячих объятиях.

— Милая, милая, — вновь и вновь повторял он, прижимаясь щекою к ее щеке.

Через минуту она улыбалась и смеялась вместе с ним, но облачко грусти еще висело над ней. Им предстояло расстаться, и оба страшились этой минуты.

И вот день настал — последний день среди этих залитых солнцем холмов, последний день с супругами Кэри, последний день с Джимом.

Последнюю ночь Фиона пролежала без сна, перебирая мысленно, как в калейдоскопе, каждый радостный миг, который она испытала здесь. Она заново переживала каждый момент ощущения счастья, каждый взрыв восторга, каждое биение переполненного любовью сердца.

Она никогда не поверила бы, что любовь может доставлять такие тяжелые физические страдания, как ее нынешнее чувство к Джиму. И расставаться с ним было больно, и с ним рядом она испытывала сладкую и мучительную боль.

Он был ей так нужен, ей так хотелось принадлежать ему, стать его частью! Будущее пугало ее, когда она останется одна, без него.

Безумные идеи, сумасшедшие планы мелькали в ее мозгу, надо было что-то придумать, чтобы удержать его.

Она не допускала мысли, что никогда больше его не увидит, никогда не услышит веселого голоса, не встретит улыбки и взгляда, которым он ее одаривал, держа в объятиях.

Никогда больше она не почувствует прикосновение его рук, запах твидового пиджака, его ищущие губы…

Джим серьезный, веселый Джим, Джим встревоженный, Джим озорной, любящий — каждый оттенок его настроения, каждое выражение его лица проплывали перед ее бессонным взором, каждый следующий образ всплывал отчетливее предыдущего, каждое воспоминание наносило ей маленькую рану, которая навсегда останется с ней.

Солнце сегодня сияло, и они с Джимом устроили пикник под деревьями.

Было очень жарко, и после еды они сидели в тени, слушая пение птиц и шелестящий шум леса.

Им вовсе не требовались слова, так хорошо они чувствовали себя вместе, так радостно им было вдвоем.

Через несколько часов они побрели назад к дому. Солнце садилось над Южным Даунсом[3] в полном великолепии.

На фоне величественного багряного заката задрожала, мерцая, первая вечерняя звезда, и луна пока еще бледным, едва заметным призраком начала свой путь по небу.

Джим смешивал коктейль, когда в комнату вошла миссис Кэри.

— Вы не сочтете нас чересчур невежливыми, если мы с Джоном отправимся обедать? — спросила она. — Мы приглашены к дорогим нам друзьям…

— Идите, конечно, — перебил Джим. — Я присмотрю за Фионой.

— Прошу вас, не отказывайтесь из-за меня, — поддержала Фиона.

Как только миссис Кэри вышла из комнаты, их с Джимом взгляды встретились.

— Как мило! — проговорил он. — Пообедаем наедине, дорогая!

Она улыбнулась, а он, вручив ей коктейль, поцеловал ее.

Фиона долго лежала в ванне, наслаждаясь ароматами соли и лавандового мыла, широченной купальной простыней, висевшей в ожидании ее.

Она надела платье, уделила особое внимание косметике и прическе. Наконец, приготовившись, она спустилась вниз как раз в тот момент, когда по всему дому разнесся глухой удар гонга.

— Дорогая, ты выглядишь очаровательно, — вымолвил Джим после того, как дворецкий вышел.

— Спасибо, — шепнула в ответ Фиона. Джим поднял бокал.

— За единственную женщину, которую я любил в своей жизни, — провозгласил он, и кровь застучала в ушах Фионы.

Она была счастлива и понимала, что слова Джима говорят о том, что его сердце рвется к ней.

Они выпили кофе, и он повел ее из-за стола в сад. Шли молча. В тени сиреневого сада он ее обнял.

— Ты моя, Фиона? — спросил Джим, касаясь губами ее губ. — Ты любишь меня?

— Больше всего на свете. Я твоя, до последней капли.

Она закинула руки ему на шею.

Она не знала, сколько времени они там простояли. Потом Джим подхватил ее на руки, как ребенка, и понес назад в дом.

— Ты по-прежнему ничего не весишь, — небрежно заметил он, но она слышала в голосе глубокое беспокойство и, смеясь, возразила:

— Я потяжелела на несколько фунтов!

В гостиной Джим завел граммофон. Нежные звуки скрипичного соло как будто слились со звуками ночи.

Они долго сидели и слушали, не говоря ни слова. Наконец Джим поднялся на ноги и, точно пытаясь уйти от серьезных тем, поставил джазовую музыку.

— Пойдем потанцуем, Фиона, — предложил он, и они окунулись вдвоем в ритмичный танец, лихо исполняемый, можно сказать, на пятачке паркетного пола.

«Завтра вечером я снова буду танцевать, — подумала она про себя, — только все будет совсем по-другому».

Фиона закрыла глаза, прислонилась щекой к плечу Джима, двигаясь вместе с ним в идеальном согласии.

«Какой здесь покой и счастье, — думала она, — тихая музыка, уютная комната, теплый душистый ночной воздух льется в открытые окна…»

Несколько ламп, затененных красивыми абажурами, создавали легкий полумрак в комнате.

— Просто божественно! — пробормотала она, и Джим в ответ коснулся губами ее лба.

Танцевали долго. Джим менял пластинки: танго, быстрый фокстрот, какой-то старомодный вальс, которым они завершили вечер, раскрасневшись и веселясь.

— Ты словно танцуешь в моем сердце, — сказал он чуть охрипшим голосом.

Чувствовалась ночная прохлада. Фиона боялась отойти от освещенных окон. Она не доверяла самой себе и не хотела подвергать Джима испытанию.

Темный лес манил, звезды подмигивали сквозь густые кроны над головой. Но что-то заставляло ее остаться на террасе рядом с гостиной.

Джим беспокойно расхаживал рядом, курил сигарету, но скоро отбросил ее, сел и взял девушку за руки.

— Фиона, — тихо сказал он, и она, ощутив внезапно возникшее напряжение, прошептала:

— Джим…

На мгновение глаза их встретились, и взгляд ее сказал все, что Фиона не смела раньше произнести вслух. Потом она поднялась и без особой уверенности объявила:

— Я пойду лягу, Джим. Завтра мне предстоит много хлопот.

На последних словах голос ее прервался, она быстро пробежала через комнаты и поднялась вверх по лестнице.

В спальне Фиона опустилась на кровать, глаза ее, не видя, смотрели в пространство. Перед ней была пропасть — пропасть отчаяния.

Теперь все кончено, все это счастье, восхитительная неделя — все кончено. Завтра она вернется в Лондон, к работе, расстанется с Джимом, лишится всего, что подарила ей его любовь.

«Не буду об этом думать, — сказала она себе. — Надо поспать».

Но знала, что не сможет спать нынче ночью. Медленно, почти автоматически разделась, погасила везде свет, кроме маленькой лампочки в виде свечи у постели, опустила сшитые из тафты шторы, распахнула большое французское окно на балкон.

Ночь звала ее, и Фиона, накинув халат, вышла на балкон и посмотрела на звезды, облокотившись на холодную каменную балюстраду.

«Я чувствую себя совсем маленькой под огромным небом, — подумала она. — Такой маленькой, что все мои горести не имеют никакого значения».

Но философские размышления не спасали ее от слез, медленно льющихся по щекам. Она услышала шаги и повернула голову.

Дом Кэри был выстроен в итальянском стиле. По всей длине первого этажа тянулся балкон, образуя веранду, а из всех спален на него выходили высокие французские окна.

Оглянувшись на звук шагов, Фиона увидела, что Джим тоже вышел на балкон в дальнем конце дома.

Он курил сигарету, но, завидев Фиону, отшвырнул ее и быстро зашагал навстречу.

Она стояла, не двигаясь.

Это было неизбежно, и, поджидая его, Фиона вдруг подумала, что, видимо, так им суждено.

Ей суждено было вот так стоять и ждать, а случайное их свидание имело особый смысл.

Она подняла глаза при его приближении, он остановился поблизости, не дотрагиваясь до нее. Джим первый нарушил молчание, полное невысказанных слов.

— Ты не пожелала мне спокойной ночи, Фиона, — проговорил он глухим тихим голосом.

Фиона не отвечала. Отвернув голову, она смотрела в сад, и он увидел лишь ее профиль, окаймленный поблескивающими в лунном свете волосами.

— Почему ты не пожелаешь мне спокойной ночи? — настаивал Джим и накрыл ладонью ее руки, лежащие на балюстраде.

Пальцы девушки при этом дрогнули, но Фиона не шевельнулась.

— Я… не хочу, — едва слышно шепнула она.

— Дорогая моя… — прошептал в ответ Джим. Он с нежностью привлек ее к себе.

Сердце Фионы екнуло, хоть она знала, что ей надо оставить его и уйти.

Но ее охватила какая-то странная усталость, ничего не хотелось делать, лишь подчиняться желаниям Джима.

Это чувство оказалось столь сильным, что она доверчиво прильнула к нему.

У нее не было сил сдвинуться с места, она ощущала счастье и полнейшее спокойствие, сердце ее замерло.

Постепенно объятия стали сильнее. Фиона подняла к Джиму лицо.

— Фиона, я люблю тебя! — сказал Джим. — Господи, как я тебя люблю!

Он не поцеловал ее, просто смотрел долго-долго. А потом выпалил:

— Хочешь, поживем вместе, дорогая, чтобы я мог заботиться о тебе, по крайней мере до того как…

Он умолк, и они оба знали, чье имя должно было прозвучать дальше. Через минуту она смущенно пробормотала:

— Я должна сказать «да»?

— Нет, моя драгоценная, — отвечал он, — ничего ты не должна, и с моей стороны некрасиво задавать такой вопрос.

— Я… люблю тебя… — простонала Фиона. — Я люблю тебя…

Джим сделал глубокий вдох.

— Я скажу тебе, что мы сделаем, мое сокровище. Будем вместе, но моей ты не станешь. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы причинить тебе боль.

— Ты… серьезно? — выдохнула Фиона.

— Серьезно, и я клянусь заботиться о тебе и защищать не только от всех прочих страхов, но и от себя самого.

Он прижал ее еще крепче.

— Моя необыкновенная, чудная девочка, мы будем вместе — вот что главное.

Джим брился.

Зеркало на стене висело как раз под таким углом, чтобы в нем отражался свет, и бритва гладко скользила по подбородку.

Он проделывал эту операцию с такой ловкостью и аккуратностью, что сидевшая и наблюдавшая за ним Фиона расхохоталась, как бывало всегда, когда он демонстрировал, по ее утверждению, «манеры старой горничной».

— Никогда не встречала мужчину, столь внимательного к мелочам, — поддразнивала она. — Тебе суждено быть угрюмым старым холостяком, в шлепанцах, с трубкой, с ежедневным выпуском «Тайме», у которого все должно лежать в строго определенном месте. Ты просто не предназначен для семейной жизни.

После той их последней ночи в доме Кэри Джим настоял, чтобы она поселилась в одной с ним квартире и не возвращалась к Пальони.

Фиона с радостью подчинилась, разрешив ему по собственному усмотрению устраивать ее жизнь.

Прежде она даже не понимала, почему ей так не хотелось возвращаться в Лондон, пока не догадалась, что ее терзала мысль о необходимости снова пойти работать в ресторан Пальони.

Она ушла оттуда в тот роковой вечер, не зная, что известно и что неизвестно Пальони, и догадывается ли он о ее причастности к смерти лорда Уинтропа. Вдобавок она очень боялась, что ее обо всем будут расспрашивать Клер и Пол.

Она страшилась увидеть угловой столик, за которым всегда сидел лорд Уинтроп.

Ей казалось, что при появлении у Пальони она встретится с призраком лорда Уинтропа. Поэтому предложение Джима принесло ей не только радость, но и облегчение.

Она приняла это предложение с благодарностью, но все же была решительно настроена искать работу.

Она согласилась с тем, что Джим оплачивает квартиру и время от времени покупает ей одежду, однако принимать от него деньги она не хотела.

Фиона не могла объяснить своего отношения к этому. Где-то в глубине души у нее был как бы пуританский барьер, который не позволял ей видеть в любимом мужчине источник доходов.

Джим не был против ее поисков работы, он запретил ей лишь поиски места в ресторане или ночном клубе с танцами.

— По вечерам ты никуда не должна уходить, — объявил он. — В это время ты нужна мне.

Надо сказать, если бы Фиона не подыскивала работу, она бы страдала днем от одиночества, так как у Джима было множество дел и ему приходилось встречаться со многими людьми.

Он редко мог выкроить время, чтобы позавтракать с ней, и, хотя они после шести, как правило, были неразлучны, утром и днем Фиона оставалась одна.

Они были безумно счастливы в квартирке с пансионом, которую снял Джим. Расположена она была высоко, под крышей дома, и из окон открывался вид на большой парк.

Фиона никогда прежде не знала, что можно быть такой счастливой. Ей нравились красивые вещи в их квартире, хорошая мебель, камин, удобная ванна.

Однако все это не шло ни в какое сравнение с нескончаемой радостью от общения с Джимом. Они были абсолютно счастливы вместе.

Порой они пускались в длинные и серьезные разговоры, обсуждая всевозможные темы, которые только могут интересовать мужчин и женщин.

Потом Джим внезапно превращался в веселого школьника, дразнил Фиону, теребил ее волосы до тех пор, пока она не начинала просить пощады.

Они смеялись как дети, возились до изнеможения, легкие поцелуи, становясь долгими, напоминали им о глубине их чувства.

— Я люблю тебя, дорогая, бесценная, — бормотал Джим.

Его губы манили Фиону, в ней эхом отзывалось его жадное, безумное стремление, которое им обоим приходилось сдерживать.

Порой это давалось с большим трудом, горевшее в них пламя вдруг яростно вспыхивало, и тогда Джим отходил от Фионы, позволив ей отдышаться.

— Прости… — шептала она.

— О, милая, я так страстно жажду тебя! — отвечал он.

После долгих поисков Фиона нашла работу помощницы преподавателя в школе танцев. Это была крупная школа, где обучали всем видам танцев, а помощница требовалась в бальный класс.

Руководитель — тоже итальянец принял Фиону, дав ясно понять, что если она чем-либо не угодит, то будет уволена без предупреждения и без выходного пособия.

На радостях, что она нашла работу, Фиона быстро согласилась, а в результате оказалось, что за двадцать пять шиллингов в неделю придется работать каждый день с одиннадцати утра до пяти часов вечера. Впрочем, после изнурительной и малоприятной работы у Пальони эта работа казалась ей довольно легкой.

Близилось лето, Лондон пустел.

Фиона проработала почти три недели, после чего ее уведомили, что в августе школа на месяц закроется, и никто не гарантирует преподавателям возобновление контракта в сентябре.

Она расстроилась, так как у них с Джимом еще не было планов на август. Возникли опасения, как бы он не уехал в Шотландию, и тогда Фиона осталась бы в Лондоне одна-одинешенька.

Но Джим, выслушав Фиону, обрадовался.

— Думаю, мы могли бы поехать на юг, дорогая, — сказал он. — Я знаю одно маленькое местечко с симпатичным отелем на средиземноморском побережье недалеко от Канна. Там мы были бы совсем одни. Она восторженно улыбнулась.

— О, милый, чудесно! Это было бы просто великолепно. Я всегда мечтала побывать на юге Франции!

Ее готовность рассмешила Джима, потом он посерьезнел:

— Твой восторг превращает все в радость. О, милая, как я хотел принести тебе счастье. Почему нам нельзя пожениться, Фиона?

Я хочу, чтобы ты была рядом со мной, чтобы я мог всюду ходить и ездить с тобой, чтобы все тебя видели и восхищались тобою так же, как и я. Терпеть не могу прятаться и притворяться перед друзьями!

Фиону удивил его взволнованный голос, и она увидела на лице Джима следы сильных переживаний.

«Наверное, он чем-то расстроен», — подумала она.

Они никогда не произносили имени Энн, но оба о ней помнили, оба знали, что она готова ворваться в их жизнь и Джим уйдет с нею.

«Что случилось? — гадала Фиона. — Почему Джим так взволнован? Может, виделся с Энн?»

При этой мысли на нее нахлынула волна ревности, но если бы Джим встретился с Энн, он сказал бы об этом. Фиона обняла его.

— Не надо, милый, — попросила она, — какой смысл бунтовать? Ничего тут не поделаешь, от наших переживаний, к сожалению, лучше не станет.

Он прижался щекой к ее мягким волосам и глубоко вздохнул. Больше они на эту тему не говорили.

Закончив занятия в школе, Фиона поехала в Челси на свою старую квартиру.

Она договорилась с хозяином о прекращении аренды и попросила, чтобы он где-нибудь пока подержал мебель.

Дома на нее обрушились воспоминания о Дональде, и Фиона решила, что нехорошо с ним обошлась, не повидавшись с ним ни разу за столь долгое время.

От Кэри она написала ему, сообщив об отъезде на отдых в деревню, но по возвращении в Лондон на встречу не отважилась.

Упаковав необходимые вещи, она медленно направилась домой.

Когда Фиона вернулась, в квартире никого не было, и тишина подействовала на нее угнетающе.

Фиона обвела глазами прекрасную гостиную с огромными букетами цветов, с красивыми шторами, колыхавшимися от легкого ветерка, который проникал через открытые окна.

Фиона снова вспомнила об утренней вспышке Джима.

«Почему он вдруг разгорячился?» — гадала она. Она вошла в его комнату, почти не раздумывая. Может быть, здесь обнаружится какой-то ключ к разгадке?

На столе лежала пачка писем и стояла ее фотография в коричневой кожаной рамке.

Неделю назад Фиона сделала Джиму сюрприз, преподнеся свой снимок в подарок, и сейчас у нее снова появилась нежная улыбка при воспоминании о том, как он обрадовался.

Она глянула на пачку писем, поспешно отвернулась, подумав: «Не могу же я в самом деле читать его письма». Она устыдилась самой этой мысли.

Она открыла ящик туалетного столика, навела там порядок, сложила носовые платки в аккуратные стопки, а галстуки разложила веером. Открыла другой ящик и изумленно ахнула.

В ящике лежало письмо без конверта.

Движимая непреодолимым любопытством, Фиона вытащила письмо и посмотрела на подпись в конце — «Энн».

Почему-то она знала, что найдет это письмо. Предчувствие и толкнуло ее на поиски.

Теперь, когда письмо было у нее, она побледнела и задрожала, пальцы ее затряслись, листок ходил ходуном в ее руках, пока девушка вглядывалась в первые строчки.

Она прочла письмо от начала и до конца. Затем перечитала еще раз. Положила на место и пошла к себе в комнату.

Там она долго сидела, не шевелясь, глядя прямо перед собой ничего не видящими глазами. В мозгу ее повторялись прочитанные фразы. Ей уже никогда их не забыть, они навсегда останутся с ней — навсегда.

«Я получаю развод через три дня, — вот что она прочитала, и дальше: — Как я жажду увидеть тебя, дорогой мой Джим! Наконец-то мы сможем пожениться».

«Наконец-то мы сможем пожениться», — безмолвно шевелились губы Фионы, повторяя эти слова.

Ну вот… гром грянул. Энн получила свободу, а свобода Энн означает, что Фиона должна лишиться всего, что является смыслом ее жизни. Она не ожидала, что это будет так скоро.

Ведь знала, что это рано или поздно произойдет, мысль об этом всегда таилась в подсознании. И внутренний голос постоянно нашептывал:

«Будь счастлива, пока можешь. Радуйся, пока можешь. Завтра все может кончиться».

Что теперь делать? Какое будущее ждет ее без Джима? А потом пришла горькая мысль, что и Джима ждет будущее без нее.

«Через три дня».

И Фиона вдруг приняла решение не обсуждать это с Джимом. Что бы ни случилось, им надо расстаться, не прощаясь.

Есть вещи слишком интимные, чтобы их высказывать, слишком личные, чтобы их обнаруживать, слишком болезненные, чтобы их демонстрировать.

Точно так же, как люди отводят глаза от страшной раны, чувствительные натуры уклоняются от проявления чересчур сильных чувств.

«Джим не должен мне ничего говорить», — подумала про себя Фиона.

Она пошла к телефону и заказала два билета в театр на спектакль, который они оба хотели увидеть.

Потом спустилась вниз и попросила прислать обед на двоих, выбрав любимые блюда Джима и бутылку шампанского.

«Я не подам вида, что все знаю, — сказала она себе. — Я должна притвориться счастливой. Наш последний вечер должен быть веселым и беззаботным».

На следующее утро Фиона стояла в гостиной и смотрела через окно на Джима, который шел вниз по улице. Его волосы блестели на солнце. Дойдя до угла, он весело помахал ей рукой.

Потом завернул за угол и скрылся из виду.

— Прощай! — прошептала она и закрыла лицо руками.

Он ушел, исчез из ее жизни, еще не зная об этом, счастливый, пусть даже озабоченный мыслью о необходимости рассказать ей про письмо Энн.

Фиона содрогнулась от неудержимых рыданий, потом усилием воли взяла себя в руки. В течение всего прошлого вечера ей пришлось играть и притворяться, хотя она никогда раньше этого не делала.

Они с удовольствием пообедали вместе, посмеялись за ужином, вернулись домой рано, еще до наступления ночи, ничего более не желая, только бы остаться наедине.

Они многое нашептали и набормотали друг другу, и Фиона предчувствовала, что вечер этот останется сказочным воспоминанием, которое поможет ей пережить много долгих и тяжких лет.

Остатки завтрака на столе напоминали о последней совместной трапезе. Вернувшись вечером, Джим обнаружит пустую квартиру.

Но все равно, лучше оставить его так, чем вместе мучиться в течение долгих часов, испортив счастье, подаренное ими друг другу.

Словно сами боги помогали ей привести в исполнение план бегства. Сегодня утром Джим получил паспорт Фионы, который был нужен для поездки в отпуск на юг Франции.

«Мне надо уехать за границу», — решила она.

Джим распечатал конверт в постели и отдал паспорт ей, подшучивая над фотографией, которая, как все фотографии на паспортах, изображала Фиону ничем не примечательной дурнушкой.

Затем пришла мысль о деньгах. В кошельке оставались пятнадцать шиллингов из жалованья за прошлую неделю.

«На это далеко не уедешь», — подумала Фиона, и сказала, ненавидя себя за эту просьбу:

— Не дашь ли мне немного денег для хозяина дома? Мы еще не оплатили счет за прошлую неделю.

Перед уходом Джим выписал чек на двадцать пять фунтов и оставил на письменном столе.

— Предоставляю расплачиваться тебе, — сказал он, — и, пожалуйста, заплати по небольшому счету в аптеке.

Фиона пообещала, и вот теперь взяла чек и положила его в сумочку. Принялась лихорадочно упаковывать вещи, собирая по квартире подарки Джима.

Она знала, что, даже сердясь на ее неожиданное исчезновение, он расстроится, если она оставит хоть один из его подарков как мучительное напоминание о себе.

Фиона оставила только одно — свою фотографию. Не смогла ее забрать, хоть и понимала, что это неразумно.

Когда все было готово, Фиона сообразила, что в ее распоряжении меньше сорока пяти минут до отправления поезда с вокзала Виктории, а по дороге еще надо забежать в банк.

Она вытащила лист бумаги, чтобы написать Джиму несколько строк, взяла ручку, посидела немного, глядя на белый лист.

Набросала несколько слов и порвала. Что можно написать любимому? Что сказать? Никакими словами нельзя выразить ее чувства. Какие уж тут слова, если она оставляет здесь свое сердце.

Как поблагодарить Джима за выпавшее ей счастье? И могла ли она желать ему удачи на будущее.

Фиона знала, что Джим ее любит, знала, что только долг чести по отношению к другой женщине не позволит ему пуститься за ней вдогонку. Если он будет знать, где искать.

Не успела она войти в его жизнь, как приходится уходить, чтобы исчезнуть в мире, который ей еще неведом.

Она получила свои несколько месяцев счастья. Просить больше нечего.

Фиона медленно положила ручку на стол. Слов не нашлось, а слезы словами не выскажешь.

Вызвав такси, она молча смотрела, как таксист сносит вниз багаж и укладывает в машину. Потом она оглядела на прощание их квартиру.

Взяла со своего туалетного столика одну розу из букета, который Джим принес ей вчера вечером, и приколола к платью.

Потом, вытерев насухо глаза, Фиона медленно пошла вниз по лестнице.

Переправа через Ла-Манш прошла спокойно и без приключений, теперь поезд быстро нес ее в Париж. Фиона никогда прежде не бывала в Париже. Однажды в детстве ездила из Фолкстоуна в Дьепп, на дешевую однодневную экскурсию.

Она немножко говорила по-французски, правда, с английским акцентом, но свободно объясняться не могла.

С ней в купе от Кале до Парижа ехали две женщины, обе англичанки. Окинув Фиону неодобрительными взглядами, которыми путешествующие англичане неизменно одаривают своих соотечественников, они принялись разговаривать, комментируя проплывающие за окном виды.

Фиона, набравшись храбрости, обратилась к ним с вопросом, не знают ли они адреса недорогого отеля, где можно было бы остановиться.

Дамы начали сыпать разнообразными названиями и адресами, а потом та, что постарше, сказала, что может пригласить ее в небольшой пансион, дешевый и чистый.

Фиона поблагодарила, но про себя решила попытать счастья в какой-нибудь из перечисленных гостиниц.

В поезде подали завтрак, и Фиона сочла разумным поесть, чтобы не хлопотать об обеде в Париже.

Она с наслаждением съела великолепный омлет, цыпленка и мороженое — неизменные блюда из меню французских поездов.

Сидела она в дальнем конце салона второго класса, откуда через стеклянную перегородку можно было рассматривать пассажиров, обедавших в первом классе, которых, кажется, угощали ненамного лучше, чем пассажиров второго.

За перегородкой ей сразу же бросился в глаза темноволосый, необычайно привлекательный мужчина.

Явно иностранец. Фиона предположила, что он аргентинец, хотя для южноамериканца он был слишком высоким и широкоплечим.

Одежда на нем была хорошая, может быть, даже слишком изысканная, и Фиона заметила, что мужчина бросает вокруг настороженные взгляды. Казалось, ничто от него не ускользает.

Он отмечал каждого входившего пассажира, разглядывал быстро, но, по мнению Фионы, до мельчайших деталей, которые, видимо, весьма его занимали.

Непонятно, почему этот мужчина пробудил ее любопытство, но она поняла, что присматривается к нему точно так же, как он к окружающим.

Вошла полная женщина в соболях, на ней были безвкусные драгоценности. Под мышкой она держала жирного пекинеса.

Пробираясь между столиками, она уронила собачий поводок, а смуглый молодой человек в ту же секунду подхватил его и протянул ей с очаровательной улыбкой.

Она, пробурчав благодарность, уселась за соседний столик и принялась заботливо пристраивать рядом собаку.

«Интересно, кто он такой?» — гадала Фиона.

Позже, проходя по коридору вагона первого класса, она через окошко увидела его, удобно расположившегося в купе. Колени его были укутаны меховым покрывалом, рядом стоял раскрытый дорогой с виду атташе-кейс.

«Похоже, важная персона», — сказала себе Фиона.

Заглянув в окно, она поймала на себе тот самый пристальный оценивающий взгляд, каким он окидывал каждого пассажира.

Фиона вспыхнула, будто ее уличили в том, что она подсматривает, и заторопилась к себе в вагон.

Через час поезд прибыл в Париж, и девушка не могла сдержать радость, очутившись наконец в городе, о котором столько слышала.

Она долго стояла, высматривая носильщика. В конце концов один подошел, и Фионе удалось втолковать ему, что ей нужно такси до отеля «Вольтер».

Она решила направиться именно в эту гостиницу, упомянутую среди прочих дамами в поезде.

Подъехав к непритязательному подъезду отеля, она увидела, что гостиница выглядит довольно бедно. Однако номер оказался удобным и идеально чистым.

Фиона сняла шляпу, сбросила плащ, туфли и без сил опустилась на постель.

Всхлипывая и бормоча имя Джима, зарылась лицом в подушку и горько заплакала.

После четырехдневных блужданий по городу Фиона начала приходить к выводу, что найти работу не так легко, как она думала.

Наступал август, большинство танцевальных школ закрывались на это время, штатные преподаватели перекочевывали в Монте-Карло, в Канн, в Биарриц, готовые следовать по пятам за своими патронами, куда бы те ни поехали.

Фиона пробовала было получить работу манекенщицы у знаменитых модельеров неподалеку от площади Вандом, однако встречали ее веселым смехом.

«Мы увольняем их, ma cherie[4], — сообщил жирный владелец, — увольняем! Впрочем заглядывайте в сентябре, погляжу, не смогу ли для вас что-нибудь сделать».

Обескураженная, Фиона медленно побрела вниз по улице. От тротуара шел жар, он обволакивал ее ноги, коробил кожаные туфли.

Очень хотелось выпить в ресторане холодного лимонада, но девушка понимала, что полтора франка — это слишком дорого для нее.

«Они понадобятся на еду», — напомнила она себе и преодолела искушение посидеть в открытом кафе под ярким полосатым навесом, под которым можно было укрыться от солнца.

Фиона знала, что если окажется в соблазнительном плетеном кресле, непременно закажет себе что-нибудь.

Вместо этого она, вдруг осмелев, пересекла Вандомскую площадь и вошла в огромный прохладный вестибюль знаменитого отеля «Ритц».

Слева был читальный зал, где стояли мраморные столы, на которых были разложены газеты на всех языках. В зале были большие глубокие кресла, в которых могли посидеть как читатели, так и те, кому хотелось немного вздремнуть.

Фиона хорошо понимала, что ей нечего делать под этими сводами, но ее приличное платье как бы оберегало ее от каких-либо вопросов.

Она медленно миновала обрамленный колоннами портал, обошла двух бизнесменов, взяла со стола английскую «Тайме» и опустилась в кресло.

Посидела недолго и, услышав чьи-то шаги, подняла глаза и увидела спину мужчины, лениво листавшего страницы газеты.

Он показался ей смутно знакомым, и Фиона пыталась вспомнить, где раньше могла его видеть, когда тот повернулся и оказался тем самым смуглым мужчиной, которого она встретила в поезде.

Их взгляды встретились, он мигом узнал ее, так как изобразил почти неприметную улыбку и сделал легкое движение, как будто хотел поклониться, но спохватился и удержался.

Фиона снова уткнулась в газету, одновременно с интересом наблюдая за ним. Он был хорошо одет, но, как она уже отмечала раньше, с некоторым излишеством.

В течение нескольких секунд проглядев газеты, мужчина положил их и прошел мимо Фионы к письменному столу, который стоял у нее за спиной. Пока он что-то писал, Фиону не оставляло тревожное чувство, что незнакомец пристально ее разглядывает.

Фиона решила не двигаться с места, так ей хотелось отдохнуть.

Однако девушка напудрила нос и поглядела в маленькое зеркальце, все ли в порядке.

Через несколько минут мужчина встал и снова прошел мимо, держа в руке письмо. Он уронил письмо прямо к ее ногам.

Уловка с целью завести разговор выглядела столь очевидной, что Фиона была изумлена, особенно когда незнакомец проговорил: «Пардон, мадам», — и медленно наклонился, подбирая измятый листок.

— Как неловко с моей стороны… прошу прощения, — добавил он по-английски.

— Ничего страшного, — холодно отвечала Фиона и вернулась к своей газете.

Однако отделаться от смуглого мужчины оказалось не так-то просто.

— Я уверен, что вы извините меня за вопрос, — продолжал он, — не скажете ли, на какой улице в Лондоне располагается отель «Кларидж»?

Письмо его было уже запечатано, адрес на нем тоже был написан, так что вопрос он задал явно для того, чтобы завести знакомство.

Грубить все же не стоило. «На Брук-стрит», — бросила Фиона и углубилась в газету.

Последовало молчание, и Фиона подняла на него глаза. Он улыбался, и она, встретившись с ним взглядом, тоже засмеялась.

— Не сердитесь, — предупредил он, как только девушка попыталась спрятать улыбку. — Я поступил так потому, что хотел с вами заговорить.

Он тут же сел в соседнее кресло.

— Поговорите со мной, — попросил он. — Я видел вас в поезде и все гадал, кто вы и куда едете.

Держался он непринужденно, и после четырех дней одиночества ей было приятно, что кто-то опять говорит по-английски, пусть даже с небольшим акцентом, и разговаривает с ней на равных.

Через минуту Фиона уже смеялась, вспоминая поезд, в котором она его увидела, а еще через какое-то время уже рассказывала ему о своих мытарствах.

— Вы подыскиваете работу? — недоверчиво переспросил он. — На вас непохоже. У вас вид, я бы сказал, очень богатый!

Фиона, смеясь, покачала головой.

— Остатки прежней роскоши, — пояснила она, — если вы имеете в виду одежду. Я должна найти что-нибудь в течение ближайших двух дней.

— Пойдемте обедать со мной, — предложил он. «Почему бы и нет? — подумала Фиона. — В конце концов я хочу есть и должна экономить деньги. Он кажется вполне милым и совсем не опасным». Немного поколебавшись, она согласилась.

— Прекрасно! — воскликнул он. — Где пообедаем? Фиона опять рассмеялась.

— Что толку меня спрашивать? Я ничего не знаю в Париже.

— Тогда здесь, — решил он. — Мне хочется с вами поговорить. Меня, кстати, зовут Ремон… а вас?

— Фиона, — ответила она, довольная уже тем, что, не назвав своей фамилии, он и ее избавил от этой необходимости.

Они пошли обедать и выбрали столик у окна, которое выходило в маленький садик.

Фиона была довольна обедом и нашла своего нового знакомого умным и обаятельным.

Он хорошо знал Париж и уверял, что во Франции, где собирается обосноваться, чувствует себя неплохо.

— Впрочем, я путешественник, — добавил Ремон. — Разъезжаю туда-сюда, по всему свету. Но сейчас Франция… как бы это сказать… мой родной дом.

— Довольно обширный, — заметила девушка, но он покачал головой и сказал:

— Люди везде одинаковые, и на севере, и на юге, хоть поначалу кажутся разными. Расчетливые и строгие, веселые и щедрые. К знакомым…

У Фионы создалось впечатление, будто ее собеседник немного посмеивается, отпустив шутку, которая ей непонятна.

Видя дружелюбное внимание Ремона, она стала советоваться с ним, что ей дальше делать.

— Не знаю, зачем пристаю к вам со своими проблемами, — сказала Фиона, — но я очень обеспокоена своим положением. Мне надо как можно скорее получить работу, пока не растаяли мои последние пять фунтов.

Как по-вашему, что можно найти в это время года? Я теперь вижу, что трудно выбрать более неблагоприятный сезон для поисков работы в Париже, чем лето.

— Найти место, какое вам требуется… респектабельное… всегда трудно, — отвечал он. — Французам не очень-то нравится платить иностранцам. Им больше нравится, когда чужаки платят им.

— Не очень-то вы меня обнадеживаете, — вздохнула Фиона.

— Дорогая моя, — провозгласил Ремон, — я говорю правду. Лучше бы вам вернуться в Англию, пока есть деньги на дорогу.

— Я не могу, — быстро проговорила Фиона.

Он заинтересованно проследил за выражением ее лица и уточнил:

— Вы хотите сказать, что не можете туда вернуться? И она призналась:

— Я хочу сказать, что определенные обстоятельства этого не позволяют.

Фионе трудно было скрыть тоску и настойчивое желание снова очутиться в Англии, в добром старом Лондоне, увидеть Джима.

— Интересно, — уставился на нее Ремон.

И когда Фиона подняла на него глаза, продолжал:

— Я подумал, не сможете ли вы поработать на меня?

— Я бы с удовольствием, — подхватила Фиона. — А справлюсь?

— Кое с чем справитесь, — заверил Ремон, — только вот захотите ли — это другой вопрос. Если вы согласитесь, я готов заплатить восемь тысяч франков.

— Почти сотню фунтов! — воскликнула Фиона, и тут же подозрения накатили на нее.

Только в одном случае мужчина платит женщине большие деньги. Когда эта догадка осенила ее, он, будто читая ее мысли, ласково покачал головой и сказал:

— Нет, моя дорогая, не это. Вы очень хорошенькая, но не это.

Фиона подперла рукой подбородок и внимательно посмотрела на него.

— Так скажите же, — попросила она. — Если это в моих силах, я все сделаю.

Ремон долго и испытующе смотрел на нее. Его темные глаза, как заметила Фиона еще раньше, подмечали в человеке любую мелочь.

— Я могу вам доверять? — спросил он. — Могу положиться на вас?

Фиона кивнула:

— Можете. Я вам обещаю.

Ремон осмотрелся вокруг. За соседними столиками никого не было. Их никто не мог услышать. Пока он озирался, бросая по сторонам быстрые проницательные взгляды, Фиона подумала про себя:

«Я знаю, кого он напоминает, — пантеру, красивую, гладкую, но все-таки дикую. Что он от меня хочет? »

И в то же время что-то в этом мужчине ей нравилось и вселяло уверенность, что ему можно верить.

Фиона встречала в своей жизни много мужчин, которые вечно к ней липли, пытаясь заполучить ее.

Во сне, в ее ночных кошмарах они тянули к ней цепкие пальцы, желая овладеть ею.

Ей показалось, что Ремон нашел ее привлекательной в совершенно ином смысле.

Она уже знала, что между ними возникнет не страсть, а понимание.

Когда он, оглядев зал и соседние столики, вновь повернулся к ней, Фиона протянула ему руку:

— Я вам поверю, если вы мне поверите. Ремон на минуту задержал ее ладонь.

— Именно это я и собираюсь сделать, — сказал он.

Глава 5

Миссис Энгус Ванситтарт тихонько напевала про себя, намазывая лицо кремом.

В зеркале отражались ее туго завитые букли, у корней виднелась темная полоса непрокрашенных волос.

У нее была дряблая кожа, которую невозможно было скрыть даже под толстым слоем косметики.

В зеркале также отражался чувственный рот, рисунок которого был подчеркнут яркой помадой.

Горничная миссис Ванситтарт стояла возле сейфа, ожидая, пока госпожа закончит обильно посыпать пудрой подбородок и шею, после чего спросила:

— Что вы наденете сегодня — изумруды или жемчуг, мадам?

Миссис Ванситтарт серьезно обдумывала этот вопрос.

— Изумруды… нет, жемчуг… нет, лучше изумруды. По-моему, мсье Ремона изумруды восхищают больше, а вы как считаете, Паркер?

— Когда вы их в последний раз надевали, мадам, он был несомненно восхищен, — подтвердила Паркер, — помните, с серебряным платьем?

Миссис Ванситтарт кивнула.

— Вы правы, Паркер, и, я думаю, они будут так же мило выглядеть с новым белым платьем от Шанель. Да, Паркер, надену изумруды.

Паркер принесла шкатулочки и открыла их, в них засверкали крупные зеленые камни в окружении переливающихся бриллиантов.

— Теперь заканчивайте прическу, — приказала миссис Ванситтарт.

Паркер послушно взяла черепаховый гребень. Внешне сдержанная и услужливая, про себя она думала:

«Дура старая! Поторопилась бы, а то мне снова придется заставить Андре ждать. Интересно, рассердится он сегодня? А все эта глупая старуха виновата, до последней минуты не может сообразить, что надеть!»

Она резко дернула оказавшийся в пальцах завиток, и миссис Ванситтарт пронзительно взвизгнула.

— Осторожнее, Паркер… прошу вас! Мне больно.

— Теперь просто великолепно, мадам, — заверила Паркер.

Она усвоила, что только лестью можно заставить госпожу одеться побыстрее.

Миссис Ванситтарт скорчила себе в зеркале легкую довольную гримаску.

— Должна признать, этот новый парикмахер знает свое дело, Паркер. Мои волосы выглядят лучше, чем когда-либо раньше.

— И вы сами, мадам, если позволите заметить, — добавила Паркер, — может быть, оттого, что чувствуете себя счастливее, чем прежде.

Миссис Ванситтарт поднялась, потянувшись.

— Возможно, вы правы, Паркер, — сказала она. — Может быть, это от счастья. Давайте теперь платье.

Затянутая в корсет фигура была осторожно облачена в новое платье. Сидело оно очень туго, но придало миссис Ванситтарт некое подобие стройности.

Она одобрительно помычала по поводу своего отражения в зеркале, потом, увешав белые руки множеством изумрудных браслетов, позволила Паркер застегнуть на шее ожерелье с изумрудами и бриллиантами.

Выглядело это довольно кричаще, но миссис Ванситтарт осталась собой довольна.

И тут зазвонил телефон.

— Послушайте, кто это, Паркер — велела она.

— Да, мсье… да, — отвечала Паркер, — да… мадам надела изумруды. Да… я уверена, это будет прекрасно, благодарю вас, мсье. Мадам почти готова.

— Мсье Ремон, мадам, — доложила Паркер, — говорит, что надеется видеть на вас изумруды, так как несет вам зеленую орхидею.

— Ну как удачно, Паркер! — воскликнула миссис Ванситтарт. — Хорошо, что мы остановились на изумрудах!

Мсье Ремон ожидал в богато декорированной гостиной хозяйку, которая вышла ему навстречу, распространяя ароматы, присущие восточному базару.

— Cherie! — вымолвил Ремон, взял ее руку и приложил к губам.

— Я заказал обед в «Бале-маскараде», — продолжал он после нескольких пылких комплиментов миссис Ванситтарт.

— Боже! — игриво воскликнула она. — Пойдемте.

— Только хочу попросить вас об одном, — настойчиво добавил он. — Давайте поужинаем сегодня здесь. Мне хочется поговорить с вами наедине. Я всегда вижу вас в окружении сотен обожателей.

— Какой же вы льстец, Ремон, — отвечала она. — Но если вы действительно хотите ужинать здесь…

Она вроде бы слегка сомневалась и нерешительно произнесла:

— Мой муж…

— Он далеко и никогда ничего не узнает, — перебил Ремон.

Он был так красив в этот момент, что миссис Ванситтарт, трепетавшая от сладостных предвкушений, не устояла.

— Хорошо, — согласилась она наконец.

Сняла телефонную трубку и приказала, чтобы по возвращении ее поджидала бутылка шампанского с черной икрой.

Они спустились по лестнице к автомобилю миссис Ванситтарт — огромной, роскошной «испано-сюизе». Ремон держал ее за руку под теплой горностаевой накидкой, пока они ехали к полному музыки и огней «Балу-маскараду».

Через четыре часа тот же автомобиль доставил их к подъезду апартаментов. Достав из ее сумочки золотой ключик, Ремон отпер дверь и пропустил миссис Вансит-тарт вперед.

Гостиная с опущенными шторами, притушенными лампами, расшитыми креслами и обернутой салфеткой бутылкой шампанского напоминала декорацию к голливудскому суперфильму.

Миссис Ванситтарт ощущала головокружение от возбуждения и радостных предвкушений. Она чувствовала себя соблазнительной и влюбленной.

Снимая с нее горностаевую накидку, Ремон чуть коснулся губами ее плеча. Это не прошло незамеченным.

— Откройте шампанское, — сказала она. И щедрой рукой положила ему черную икру. Ремон поднес бокал к губам, пробормотал по-французски рискованно-смелый тост.

Миссис Ванситтарт, уловившая смысл лишь двух слов — «глаза» и «прекрасные», смотрела с восторгом на Ремона.

Ей казалось, что он обожает ее.

Она поднялась и не очень уверенно на слишком высоких каблуках пошла к дивану, на котором лежали мягкие подушки.

— Идите сюда, поговорим, — пригласила она, бросив на него взгляд, который считала манящим.

Ремон поставил бокал и грациозно приблизился.

— Сэди, — начал он, — мне нужно вам что-то сказать.

Сэди задрожала от его приглушенного голоса, полная радостных ожиданий.

— Сэди! — повторил Ремон.

Он протянул руки, и она бросилась к нему в объятия, охваченная экстазом.

Через несколько минут Ремон снял с ее шеи тяжелое ожерелье.

— Оно мне мешает, — заявил он, и она с готовностью рассмеялась.

Еще через десять минут растрепанная Сэди рассыпала по смуглому плечу Ремона золотистые кудри.

На толстом ковре на полу сверкали изумрудные браслеты, торопливо сброшенные ею в приступе страсти.

Дверная ручка повернулась почти бесшумно, дверь вдруг широко распахнулась, и на пороге возникла женщина, одетая во все черное.

Сэди Ванситтарт пронзительно закричала.

— Кто это? — спрашивала она. — Что вам нужно?

Но голос срывался, а попытки встать, натянуть на плечи бретельки и поправить прическу выглядели смешными.

И тут она услышала слова Ремона:

— Mon Dieu![5] Это моя жена!

Стоявшая в дверях женщина вошла в комнату. Лицо ее было очень бледным, словно она пережила какую-то трагедию.

— Так вот чем ты занят! — бросила она в лицо явно перепуганному Ремону. — И кто эта женщина?

Сэди уставилась на Ремона.

— Ваша жена? — пролепетала она. — Я понятия не имела…

Но женщина в черном мгновенно оборвала ее.

— Ну конечно же, не имели понятия, — усмехнулась она, — и я тоже. Только поняла из его писем, что он в кого-то влюблен. Что ж, прекрасно. Раз он вас так любит, возьмите его. С меня довольно. Я завтра подам на развод и привлеку вас как ответчицу.

— Ответчицу! — в ужасе вскрикнула Сэди. — Но у вас нет никаких доказательств против меня… Я ничего не сделала!

— Вот как? — мадам окинула ее испытующим взглядом. — А как насчет пребывания наедине с моим мужем в столь поздний час? Может быть, у вас тоже есть муж. Вам хотелось бы, чтобы он вел себя подобным образом?

— Мой муж! — Сэди схватилась за голову и повернулась к безмолвствующему Ремону. — Вы не должны позволять этого своей жене… слышите? Мой муж узнает… услышит… и тоже со мной разведется. О Боже! Остановите эту сумасшедшую!

— Вам следовало бы хорошенько подумать, прежде чем затевать игры с чужими мужьями, — сурово посоветовала мадам Ремон. — Мне нечего больше сказать. Ремон, завтра утром мои адвокаты с вами свяжутся… а с вами, мадам — в свое время.

Она направилась к двери, но не успела дойти, как Сэди метнулась за ней.

— Стойте! — выкрикнула она. — Ремон, остановите ее! Вы должны меня выслушать. Клянусь, ваш муж ничего для меня не значит. Я обещаю никогда больше с ним не встречаться. Ремон, пожалуйста, попросите ее… умоляю! Ремон! Вы не знаете, что поставлено на карту — вся моя жизнь… Я не могу допустить, чтобы моему мужу стало известно об этом!

Мадам вроде бы заколебалась.

— Вы разбили мою семью, — продолжала она. — Вы лишили меня его любви и привили ему вкус к дорогим вещам. Только взгляните на эту комнату… на еду…

Она широким жестом указала на икру и шампанское.

— Мы — люди бедные и не можем позволить себе такой образ жизни. Вы увели его, вы украли его. Возможно, вам удастся его удержать.

Она снова пошла к двери, но Сэди остановила ее.

— Не уходите! Я дам вам денег, отдам все, только не втягивайте меня в скандал.

Мадам холодно посмотрела на нее. В черной одежде она выглядела гораздо импозантнее шикарно одетой миссис Ванситтарт.

— Хорошо, — согласилась она. — Я его заберу. Но вы должны заплатить мне сто тысяч франков и дать обещание больше с ним не встречаться.

— Сто тысяч франков! — Сэди была ошеломлена.

— Что ж, если нет… берите его.

И Сэди ответила со слезами в голосе:

— Нет… нет. Я вам заплачу… заплачу сейчас же. Где моя чековая книжка?

Миссис Ванситтарт лихорадочно рылась в ящиках письменного стола в стиле Людовика XV, нервно расшвыривая во все стороны бумаги.

Наконец книжка нашлась, она схватила с китайского чернильного прибора ручку и трясущимися руками выписала чек на требуемую сумму. Протянула женщине, которая внимательно проглядела его и предупредила:

— Если чек будет аннулирован, вам известно, что за этим последует.

Не сказав больше ни слова, «супруги» покинули квартиру, и только когда дверь за ними закрылась, Сэди Ванситтарт разразилась истерическими рыданиями, от которых не могла оправиться несколько минут.

Через полчаса она обнаружила, что изумруды исчезли.

Фиона с Ремоном вышли из банка под яркими утренними солнечными лучами, пробивавшимися сквозь окутавшую Париж дымку, которая предвещала ужасную жару днем.

Было еще очень рано, и хотя в банке кипела уже бурная деятельность, улицы города были еще пусты.

Во внутреннем кармане пиджака Ремона лежал хрустящий плотный пакет.

Он не мог удержать руку, которая вновь и вновь непроизвольно касалась пакета, его глаза встретились с глазами Фионы. Оба улыбались.

Они уже далеко отошли от банка и остановились возле небольшого кафе.

Официант занимался уборкой помещения, но маленькие столики возле кафе уже поджидали посетителей.

Ремон заказал два кофе с бриошами. Когда официант удалился, он протянул Фионе руку.

— Здорово сделано, дружище, — сказал он. Фиона рассмеялась.

— Я никогда в жизни так не трусила.

— Ты была просто великолепна, — возразил он. — Вещи упаковала?

— Да, — подтвердила Фиона, — и куда же мне ехать?

Ремон сморщил лоб.

— А куда ты хочешь? — спросил он. — Я думаю, нам обоим лучше оставить на время этот дивный город. Лично я сажусь в аэроплан до Амстердама, где женщины весьма интересуются как бы это сказать… зелененькими камушками.

Фиона пожала плечами.

— Мне все равно, — призналась она.

— Тогда я посоветовал бы Монте-Карло, — сказал Ремон. — Там дело всегда найдется. Примерно через неделю соберется весь высший свет с супругами, и ты сможешь легко найти работу, — продолжал он, многозначительно улыбаясь, — может быть, не такую, какую тебе хочется, но все же работу. Ну, дружочек, могу только пожелать удачи.

А теперь допивай кофе, и берем такси, потому что я должен тебе кое-что передать. Здесь это делать, на мой взгляд, опасно.

В такси он вручил ей восемь тысяч франков.

Потом постучал в стеклянную перегородку и попросил шофера высадить его на площади Согласия, а Фиону отвезти в ее отель.

Когда такси остановилось, Ремон взял ее руку и нежно поцеловал.

— Ты храбрая и милая, — сказал он. — Bon voyage[6], и береги себя. Когда-нибудь мы снова встретимся.

— До свидания, — отвечала Фиона.

Сквозь заднее стекло машины она смотрела, как он уходит, походка его была легкой и изящной.

Спустя час Фиона уже сидела в поезде, направлявшемся в Монте-Карло.

Она решила отправиться в путь днем не только из-за совета Ремона, который считал, что им нужно как можно скорее убраться из Парижа, но и потому, что не хотела тратить на спальное место лишних две сотни франков.

Весь долгий путь она просидела, разглядывая в окно проплывающие мимо поля, пыталась читать, но в сознании вновь и вновь оживали события прошлой ночи.

Какой легкой сегодня выглядела прошедшая ночь, умело и ловко провернутое дело! Но все-таки слово «шантаж» ее пугало, так же как и «тюрьма».

«Я — мошенница, — думала про себя Фиона. — Какой ужас! Но как волнующе! Как в детективном романе. Только счастливого конца у меня не будет».

При мысли о Джиме на глаза ее навернулись слезы. Она все еще не могла думать о нем, не испытывая боли в сердце.

Принялась гадать, чем он сейчас занимается.

Что он сказал, что почувствовал, вернувшись в пустую квартиру и обнаружив ее исчезновение? Ушла, не оставив ни единой строчки…

Она почему-то была уверена, что он поймет ее. Джим так хорошо ее знает, что не примет это ни за бессердечие, ни за невнимательность… Он часто подтрунивал над ней, что она не умеет четко выражать свои чувства…

Она вспомнила, как он приставал к ней, заставляя признаться в любви.

— Я люблю тебя, — покорно произносила Фиона, подняв на него взгляд, не оставлявший никакого сомнения в правдивости ее слов.

— Но как? — спрашивал он. — Расскажи мне, как именно?

Фиона качала головой, отказываясь витиевато выражать свою любовь, а Джим безжалостно вышучивал ее за это неумение.

Сам он подробно перечислял ее достоинства, говорил, какая она прелестная, как много для него значит, как глубоко он счастлив, находясь рядом с ней, и ей хотелось научиться отвечать ему тем же.

Ей хотелось рассказать, что, находясь рядом с ним, она тянется к нему, как к магниту, и ощущает себя частью его, полностью слитой с ним.

А словами она могла только сказать: «Я люблю тебя, Джим» — и все.

В Монте-Карло поезд пришел ночью. Он шел вдоль Карниза[7], через сиявшие огнями Канн и Ниццу, мчался в закатных сумерках мимо живописных романтических местечек.

Только выйдя на маленьком вокзальчике Монте-Карло, Фиона сообразила, что даже не представляет, в какой ей идти отель. Теперь, когда в ее сумочке лежало больше восьми тысяч франков, она уже не так тревожилась, как по приезде в Париж, но все же решила поберечь деньги.

Ей не хотелось хвататься за первое попавшееся предложение.

На своем плохом французском Фиона спросила стоявшего у ворот мужчину, не порекомендует ли он хороший недорогой отель.

Он быстро ее оглядел, а потом, должно быть, успокоенный ее скромным видом и бледным от утомительного переезда лицом, ответил:

— Здесь есть небольшая хорошая гостиница «Рижи», неподалеку от Зимнего казино.

Поблагодарив его, Фиона начала подниматься в гору в сопровождении носильщика, который нес ее багаж. Отель оказался маленьким, но респектабельным.

Фиона могла получить комнату за несколько франков в день или пансион за двойную цену.

Она согласилась на последнее на день-другой, пока не приспособится к новой жизни.

Она слишком устала, чтобы в тот же вечер обследовать Монте-Карло, вынула из багажа несколько необходимых вещей, улеглась в постель и заснула крепким сном без сновидений.

Когда она проснулась, в щели между ставнями лился солнечный свет, который на полу комнаты ложился в виде решетки.

«Как в тюрьме», — сказала себе Фиона.

Почуяв легкий озноб страха, она сорвалась с постели и широко распахнула ставни.

От вида, открывшегося ее глазам, у нее дух захватило. Никогда еще она не видела такого синего неба.

Далеко внизу пролегала полоска знаменитого пляжа, рядом громоздились бело-розовые корпуса новых отелей. Посреди всего этого великолепия стояло огромное белое здание, смахивающее на свадебный торт, окруженное внизу террасами. Фиона догадалась, что это, должно быть, и есть казино.

Было очень жарко, но в окно Фионы, находившееся высоко, на уровне крыш стоявших внизу домов, дул легкий ветерок.

Она быстро оделась и пошла осматривать город, она наблюдала за людьми, которые купались в плавательных бассейнах или загорали, лежа на оранжевых матрасах.

Фиона сообразила, что надо купить пляжный костюм.

Ей хватило ума обойти стороной дорогие магазины, и, пообедав в своем отеле, она, гуляя по узким улочкам города, сумела приобрести красивый шерстяной белый костюм всего за несколько франков.

Днем она искупалась, но чувствовала себя неловко среди оживленных групп людей, которые, казалось, были хорошими знакомыми.

После купания Фиона села в углу плавательного бассейна и стала разглядывать окружающих. А вскоре она заметила, что еще кое-кто занят тем же самым.

Это был пожилой мужчина, лет семидесяти, со следами былой красоты, однако теперь выглядевший больным и усталым. Седые волосы его были гладко зачесаны назад, лоб был большой, под усами виднелись полные губы. Глаза его были почти трагическими.

Казалось, что ему хочется присоединиться к молодежи, которая веселилась вокруг него, но он чувствовал себя явно плохо и производил впечатление одинокого человека.

Заметив ее взгляд, он слегка улыбнулся, точно догадавшись, что она тоже одна.

Фиона встала и медленно направилась к дому. По пути она заглянула в казино и, предъявив паспорт, получила билет в многочисленные залы.

Она понимала, что совершает чрезвычайно экстравагантный поступок, но было бы странным попасть в Монте-Карло и не зайти вечером в казино.

«В конце концов, — спорила она сама с собой, — вряд ли я получу работу, сидя в номере или прочитывая объявления. Надо повстречаться с разными людьми, и тогда, может быть, что-нибудь попадется».

Зайдя в казино, она поинтересовалась, не требуются ли танцовщицы.

Ее уведомили, что девушек вполне достаточно, но попросили оставить адрес на случай, если вдруг появится какая-то работа.

Мужчина, который ее расспрашивал, оказался весьма любезным, и Фиона узнала у него о городских танцевальных площадках, где была вероятность найти работу.

— Если вы можете подождать, — говорил он, — вакансия непременно появится. В начале сезона сюда прибывает очень много девушек. Кое-кому может повезти — может попасться выгодное место.

При этих словах он подмигнул, и Фиона хорошо поняла, о каких местах идет речь.

— Другим счастье не улыбается — они заболевают, и доктора отсылают их прочь.

И на сей раз не оставалось никакого сомнения в смысле сказанного.

— Но как бы там ни было, везет им или нет, таким образом освобождается место для следующей.

Фиона поблагодарила его, вернулась в отель, распаковала вещи и выбрала подходящее вечернее платье. Она испытывала бесконечную благодарность к Джиму, настоявшему на приобретении для нее превосходного гардероба.

Платье, на которое пал ее выбор, было белое, очень просто сшитое, но каждая линия говорила о руке замечательного портного. Платье красиво обрисовывало стройную фигуру девушки.

Обедать Фиона спустилась вниз в столовую для жильцов с пансионом, потом набросила на плечи бархатную накидку и не спеша пошла по темной улице.

Летнее казино было залито потоками света. Перед ним в море высился остров, превращенный в сценические подмостки, на которых разворачивалось представление кабаре, развлекавшее сотни обедавших. Люди сидели за столиками на длинных террасах и слушали бесчисленные джазовые оркестры.

Фиона сообразила, что пришла рано. Похоже, никто из фешенебельной публики Монте-Карло не обедал раньше десяти часов.

Слегка устыдившись, она побрела по игорным залам, где за столами наготове сидели крупье, поджидая, когда в их сети влетит первая муха.

Огромные окна открывались на террасу, она опустилась под одним из них на диванчик и стала разглядывать людей внизу.

И тут она увидела пожилого мужчину, которого приметила днем возле плавательного бассейна. Он сидел в одиночестве за угловым столиком.

Она наблюдала, как он осторожно, понемногу и привередливо ест расставленную перед ним на блюдах еду, пригубливает из стакана минеральную воду, хотя почти на всех столиках стояли бутылки шампанского.

Люди, закончив обед, перекочевывали к игорным столам в крытый сад, в гостиный зал, усаживались, оглядывали друг друга с нескрываемым любопытством.

Места за столами с рулеткой стали заполняться. Крики крупье «faites vos jeux» [8], звяканье рулеточных шариков, оглашаемые номера — все смешалось, вместе с плеском волн, в непривычную музыку.

Когда террасы опустели, а залы заполнились, Фионе захотелось выйти.

Ее тянуло на свежий воздух. Игорные столы, о которых она столько слышала, пока не вызвали у нее интереса.

Она ступила на почти пустую террасу и остановилась, глядя на отражавшиеся в воде огни, которые превратили колышущееся море в калейдоскоп дивных цветов, играющих на камнях, — пурпурных, зеленых и алых.

Фиона так и стояла, погруженная в свои мысли, пока ее не вернул к реальности голос, произнесший:

— Вы, кажется, тоже одна. Можно мне с вами поговорить?

Через две недели Фиона знала историю всей жизни Эндрю Акфилда, и к тому времени они уже стали большими друзьями.

Родился он на севере в сельской местности, как и его отец, он стал работать на хлопчатобумажной фабрике, которая после того, как Эндрю Акфилд взял дело в свои руки, сильно расширилась, так что пришлось нанимать уже тысячи рабочих.

Работа ему нравилась, нравилось сознавать, что он распоряжается целой армией рабочих, что гигантские машины крутятся потому, что ему этого хочется. Все это выглядело романтично, как в книгах.

Потом он женился на кузине, подчинившись беспрекословному выбору, сделанному его сестрами. Брак оказался скучным, обыкновенным и невдохновляющим.

Они никогда не были влюблены друг в друга, как он с самого начала был браком по расчету, таким и остался.

Она неплохо содержала дом и, будучи женой одного из богатейших в округе мужчин, не делала ни малейших попыток понять своего мужа или оценить его достоинства.

Он надеялся на рождение сына или дочери, но то ли сыграл свою роль характер их отношений, то ли сама природа восстала против их союза, только детей у них не было.

Стачка прядильщиков после войны, а потом спад торговли сильно отразились на его бизнесе. Одну фабрику пришлось закрыть, другие работали с половиной прежнего штата рабочих.

Эндрю Акфилд вдруг обнаружил, что ему почти нечего делать. Он всегда к чему-то стремился, что-то менял и совершенствовал.

Всю жизнь вкладывал немалые прибыли в дело ради развития и повышения доходности производства. Теперь оказалось, что это не нужно, да, собственно, и невозможно. Он не мог двигаться дальше, мог лишь сидеть и оберегать то, что осталось.

Он был очень богат, потратив только десятую часть капитала. Но беспокоило его вовсе не это. Встревожило его неожиданное открытие, что он состарился.

Казалось, только вчера он молодым юношей пришел на отцовскую фабрику, полный сил и энтузиазма, строя планы для себя и своих служащих, большинство из которых впоследствии он сумел сохранить. А теперь большая часть дела всей его жизни рассыпалась в пух и прах.

Размышляя над неожиданным поворотом событий, Эндрю Акфилд тяжело заболел. Обострился плеврит — старая история, результат постоянного пребывания в духоте, постоянной нехватки свежего воздуха, постоянного недостатка физической нагрузки, слишком напряженного труда и слишком долгого пренебрежения отдыхом.

Врач нерешительно предписал ему покой и поездку за границу, и Эндрю Акфилд, к его изумлению, согласился.

После короткой доверительной беседы со своим пациентом доктор добавил, что тот должен ехать один. Миссис Акфилд была удивлена, шокирована и сперва не поверила.

— Место жены рядом с мужем, — вновь и вновь повторяла она.

Но врач стоял твердо, и Эндрю тоже.

— Ему необходимо полностью изменить образ жизни, — пояснил доктор, а Эндрю кивнул.

Следующие несколько дней встревожили его жену больше, чем весь период болезни. Он словно превратился в школьника.

Взял с собой очень мало вещей из одежды, вселив в нее сильное подозрение, что намерен обзавестись новыми, и отнюдь не у доброго местного портного, который в течение пятидесяти лет шил Эндрю практичные костюмы.

Через месяц он сообщил домой, что задержится на какое-то время. Через два месяца повторил первое сообщение почти слово в слово.

Миссис Акфилд писала и умоляла позволить ей приехать к нему, но довольно долго не получала ответа, а потом получила одно только слово: «Невозможно».

Нерегулярно приходили и открытки от него, где он коротко писал, что жив и здоров. Из них явствовало, что он путешествует, кочуя по всей Европе.

Открытки отправлялись то из одной столицы, то из другой, то с веселого испанского морского курорта, то из маленькой деревушки в Альпах. Наконец Эндрю написал жене письмо из Монте-Карло.

В первый раз приступив к описанию своего образа жизни, он испытал некое странное смущение и легкий испуг. И он едва не вернулся домой, в уютный мир знакомых, привычных вещей.

А потом опыт долгой уединенной жизни помог ему взять себя в руки.

Одиночество не страшило его, он всегда любил со стороны наблюдать за людьми, разгадывать их характер, не вторгаясь в их жизнь.

Фиону Эндрю заметил сразу. Ее вообще все всегда замечали из-за светлых волос, необычной манеры держать голову и чудесного цвета лица.

Решившись заговорить с ней, Эндрю боялся получить отпор. За все время странствий ему почти не доводилось беседовать с женщинами.

Мужчины обычно с удовольствием вступали с ним в разговор. Они сразу чувствовали, что он проявляет к ним интерес, и отвечали ему тем же.

С женщинами он нервничал, мало с ними общался и понимал еще меньше.

Проведя в обществе Фионы неделю, Эндрю Акфилд понял, чего был лишен в жизни.

Будучи воплощением мужественности, он должен был любить многих женщин, если бы вся его мужская сила не была отдана целиком и полностью работе.

Если бы случилось так, что какая-то женщина покорила его сердце, он стал бы идеальным мужем. Ему нравилась женская слабость и хрупкость, нравилось чувство собственного превосходства, которое он ощущал еще на фабрике.

В то же время этот сильный мужчина с восторгом упал бы к ногам любимой женщины.

Фиона олицетворяла его представление об идеале. Он восхищался ее манерами, хрупкостью, естественным обхождением с мужчиной, который оказывает ей даже небольшие знаки внимания.

Ему нравилось ее отношение ко всему, что поможет ей выжить.

Такой, по его убеждению, и следует быть женщине. Он терпеть не мог женщин, готовых соперничать в работе с мужчинами или даже брать верх в чисто мужских сферах деятельности.

Эндрю мало-помалу вытянул из Фионы ее историю, и это отняло у него тоже много времени.

Хорошо познакомившись за три недели, они чувствовали взаимное восхищение и, чем больше они общались, тем больше привязывались друг к другу.

Как-то вечером, во время совместного обеда в казино, на той же самой террасе, где они впервые встретились, Эндрю Акфилд открыл ей душу.

Фиона, смотревшая на него через узкий столик, выглядела совершенно очаровательной. На ней было темно-зеленое платье, украшенное пурпурными орхидеями, которые Эндрю преподнес ей в тот вечер.

Кудрявые светлые волосы ореолом окружали ее головку, обрамляли округлившееся лицо.

Во время рассказа она не сводила с него широко открытых серьезных глаз, окаймленных темными загнутыми ресницами, которые почти касались ее тонких бровей.

Прелестная, совсем юная… И Эндрю от начала до конца рассказал свою историю с решимостью мужчины, пришедшего к твердому заключению о необходимости изменить свою жизнь.

— Фиона, — серьезно сказал он в заключение, — мне недолго осталось жить. Нет, нет, ничего не говорите, дорогая. Я старик и, может быть, слишком много работал.

Возможно, другие мужчины доживут до более преклонных лет, но я, как отработанный мотор, кажется, скоро завершу свой путь в этом мире.

У меня было мало радостей в жизни, я, наверное, уже говорил вам об этом. Развлекаться я никогда не умел, а теперь для меня развлечение состоит в том, чтобы посидеть на солнышке и понаблюдать за другими.

Я почти не знал женщин, и у меня нет воспоминаний, связанных со счастливыми минутами прошлого: с заветной розовой ленточкой, или засохшим цветком, или театральной программкой, или маленькой перчаткой и тому подобное.

В моем сердце теперь будет храниться единственное воспоминание, Фиона, — о последней неделе рядом с вами, о времени, которое мы провели вместе.

Это воспоминание самое счастливое, самое живое. Дорогая, я стар и болен… Одарите ли вы счастьем последние годы моей жизни?

Я говорю «годы», но, возможно, остались лишь месяцы.

Согласитесь ли вы жить со мной, поедете ли вы со мной? Я не вкладываю в слово «жить» общепринятый смысл. Хотя очень хотел бы, чтобы это было в моих силах.

Будь я на двадцать лет моложе, все обернулось бы по-другому. Я даже тогда был бы для вас слишком стар, но сделал бы все возможное, чтобы вы полюбили меня.

Я не могу просить вас жить со мной как с мужчиной, Фиона, но могу просить разделить эту жизнь как с другом. Я не желаю видеть вас урывками, как теперь.

Я хочу, чтобы вы были со мной, потому что люблю вас, и потому, что любовь, которую могу вам предложить, будет лишь стариковской привязанностью и обожанием, хотя для меня это величайшая трагедия.

Будь я молод, весь мир отдал бы за нашу с вами любовь. Но сейчас могу предложить ее вам только в таком виде.

Разрешите мне подносить вам подарки, Фиона, разрешите попробовать дать вам счастье, и если вы мне это позволите, то сделаете меня счастливейшим на свете. Так как же, милая?… Вы скажете «да»?

Когда Эндрю закончил, Фиона, не раздумывая, протянула ему через стол руки.

— О, мой дорогой, — вымолвила она со слезами на глазах, — конечно же, я скажу «да»!

И для Фионы настало время покоя и роскоши, удовольствий и радостей.

Эндрю Акфилд проявлял к ней необыкновенную доброту и предупредительность. Он самозабвенно любил ее, и невозможно было не ценить это чувство.

Он постоянно думал о ней, предвосхищал каждое ее желание, и она искренне полюбила его.

Она переехала из своего маленького отеля в новый роскошный отель рядом с пляжем, где Эндрю занимал большой номер из нескольких комнат. Спальня у нее оказалась такая огромная, что туда поместилась бы целиком ее крошечная квартирка в Челси.

Эндрю нанял автомобиль, и они проводили много времени, исследуя окрестности, разъезжая по побережью. Побывали в Ницце, Вильфранше, Канне, ездили обедать в Монтажель.

Он покупал ей самые дорогие вещи в лучших французских магазинах, и Фиона, привыкшая платить за одежду по нескольку фунтов, с ужасом смотрела на бешеные цены за простой шарф из белого шифона или оригинальное пляжное платье с открытой спиной, едва закрывавшее колени.

Эндрю посмеивался над ее бережливостью и, если бы она не протестовала, покупал бы все, что было в магазинах.

— Ради этого я экономил всю жизнь, — говорил он, — а теперь мне экономить не нужно.

Он подарил ей шикарную бриллиантовую брошь и браслет и в порыве щедрости пообещал оставить ей деньги по завещанию.

— Что скажет ваша жена? — обеспокоенно спрашивала Фиона.

— Дорогая моя, — отвечал Эндрю, — я мог иметь дочь ваших лет. Вы для меня дороже дочери. Если я не смогу сделать вашу жизнь счастливей, значит, я всю жизнь прожил напрасно.

Однажды в порыве откровенности Фиона рассказала ему о восьми тысячах франков, «заработанных» ею в Париже.

До сих пор она держала это в секрете, стыдясь в душе своего участия в сомнительной афере, но с другой стороны, она радовалась, что, одурачив миссис Ванситтарт, получила возможность встретиться с Эндрю Акфилдом.

Эндрю разволновался, когда она рассказала ему эту историю.

— Вы никогда впредь не должны совершать ничего подобного, — сказал он. — Пообещайте, моя дорогая. Это может кончиться тюрьмой. Это грязные деньги, как все, что достаются нечестным путем. Давайте от них избавимся, моя милая, и я гарантирую вам тысячекратное их возмещение.

Фиона посмеялась над его страхами, но растрогалась и согласилась.

Высоко на холме над Монте-Карло стояла небольшая церквушка. Была она очень бедной, и образа, к которым крестьяне с окрестных холмов приходили зажечь свечку, выглядели старыми и ветхими. На алтаре стояли свежие полевые цветы в потрескавшихся вазах.

Чаша для святых даров испортилась от свечей, а на алтарном покрове зияли дыры и пятна.

Маленькую общину составляли прихожане-католики с пустыми кошельками, в которых едва хватало денег на содержание собственных семей.

Во время одной из автомобильных прогулок Эндрю с Фионой проезжали мимо этой церкви.

Остановились, привлеченные мирным покоем, и в следующее воскресенье, больше из любопытства, они присутствовали на мессе. Их богатая одежда отличалась от одежды прихожан.

Теперь они поехали в дом к священнику, и слуга в дверях сообщил, что тот в церкви.

Фиона с Эндрю вышли из машины и под слепящим солнцем направились к ней. Войдя внутрь, они окунулись в прохладную полутьму, словно шагнули в иной мир.

В церкви никого не было, кроме коленопреклоненной фигуры перед алтарем.

— Это падре, — шепнула Фиона. — Обождем его тут.

Наконец священник поднялся с колен, увидел, что его ожидают, и быстро пошел им навстречу.

По-английски он говорил очень плохо, но они все же разобрали его приветственные слова.

Фиона смущенно объяснила, что они намереваются принести церкви дар, которым он может распорядиться по своему усмотрению, однако ей хочется, чтобы деньги пошли на украшение стен храма.

— Понимаю, — сказал священник.

Но когда девушка вытащила банкноты, он был изумлен, что их так много.

— Сколько вы мне даете? — выдавил наконец он. Фиона назвала сумму, он ошеломленно уставился на нее, а потом воскликнул:

— Это Бог послал! В округе есть семьи, которым этой зимой грозит голод. Урожай нынче плохой. Я молился, чтобы найти средства помочь им, и вот — пришли вы!

Его просветленное лицо было прекрасно, и Фиона с Эндрю возвращались назад в Монте-Карло в полном молчании. Им казалось, будто они только что прикоснулись к святыне.

В отеле Эндрю сразу сел за стол и принялся что-то писать. Фиона поинтересовалась, чем он занят, и услышала:

— Составляю завещание, дорогая. Завтра нам надо пойти в город и позаботиться о том, чтобы оно было подписано и оформлено надлежащим образом.

Эндрю свернул бумагу и сунул ее в блокнот.

— Не хочу, чтобы вы прочли его сейчас, — добавил он, — пусть завтра будет сюрприз. Моя драгоценная Фиона, я должен обеспечить вам независимость до конца жизни.

Фиона благодарно поцеловала его. «Как чудесно, — думала она, — никогда больше не надо работать, никогда больше не беспокоиться о пропитании».

— А сегодня вечером отпразднуем это событие, — заключил он.

Они пошли в казино, и Фиону вдруг потянуло к рулетке.

Усердно проиграв целый час, она осталась с теми же ста франками, с которыми начинала, и, рассмеявшись, встала из-за стола.

— Зря потратила целый час, — констатировала она. — Пойдемте домой. Вы, должно быть, устали, Эндрю.

— Немножко устал, — признался он. — Не пойму, отчего… только я очень счастлив, моя дорогая.

В гостиной Фиона подставила щеку и получила поцелуй.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Я очень рада, что мы избавились от этих денег.

— И я тоже, — ответил Эндрю. — Спокойной ночи, моя радость, и благослови вас Господь.

Он исчез в своей комнате, а Фиона пошла к себе, она не чувствовала никакой усталости. Постояла немножко на балконе.

Ночь выдалась очень жаркой, не было даже дуновения ветра. Ей вдруг захотелось прогуляться по пляжу.

Вытащив из шкафа темную накидку, она набросила ее поверх вечернего платья. Решила пройтись вдоль берега, подальше от слоняющихся возле казино бездельников. Ей хотелось побыть в одиночестве, чтобы можно было поразмышлять.

Она ощущала сегодня какое-то беспокойство. Иногда по ночам мысли о Джиме не давали ей спать, и эта ночь была именно такой.

Все ее существо рвалось к Джиму, ее терзали воспоминания о его поцелуях и объятиях.

Ей надо было пройтись, чтобы устать, и тогда она легко заснет.

Фиона вызвала лифт, кабина долго не подходила, она побежала вниз по лестнице, которая вела в просторный вестибюль.

«Кто-то приехал», — подумала девушка и задержалась на последней ступеньке лестницы, чтобы не столкнуться в дверях с новыми постояльцами.

И тут сердце ее екнуло. Через вестибюль в сопровождении женщины шел Джим.

Кровь отхлынула от сердца, но Фиона справилась с собой, быстро отвернулась, пока никто ее не увидел, и помчалась вверх по лестнице.

Она захлопнула за собой дверь и прислонилась к стене, чтобы унять дрожь. Ладони ее вспотели, казалось, что она на грани обморока.

Фиона рухнула на кровать и закрыла лицо руками. Что делать?

Джим… со своей женой? Джим вместе с Энн где-то здесь же в отеле?

Джим здесь, лишь кирпичная стена отделяет ее от любимого мужчины! Ей нельзя с ним встречаться… она не вынесет встречи.

Мысли неслись в бешеном темпе.

«Что он подумает обо мне и Эндрю?»

Поверит ли в невинность их отношений? Поверит ли, что дорогие платья и драгоценности — это дар платонической любви? Или, подобно окружающим, сочтет ее любовницей Эндрю?

Фиона не была слепой, чтобы не замечать презрительных взглядов других женщин и понимающее выражение лица мужчин.

Она решила не обращать внимания, радуясь, что Эндрю, в отличие от нее, ничего не замечает. Но с Джимом совсем другое дело. Вполне вероятно, жена его не поверит… да и какая из женщин поверила бы?

Можно было бы объяснить ему, если бы они остались с Джимом наедине. И даже, имея шанс объясниться, Фиона не пережила бы его вспышек ревности.

Она ни на секунду не допускала, что Джим ее уже не любит, слишком сильно он ее любил.

В душе она была уверена, что он все еще любит ее точно так же, как она его любит. Что же делать?

Фиона немного рассказывала Эндрю о Джиме.

Но ведь всегда трудно рассказывать любящему мужчине о своих чувствах к другому.

Вкратце поведав ему о своей жизни, Фиона лишь мельком упомянула имя Джима, если вообще когда-либо упоминала.

«Что ж теперь делать? — думала она. — Что можно сделать?»

Переждав какое-то время, Фиона вновь прокралась по лестнице вниз, чувствуя необходимость освежить голову, пройтись, подумать. Вестибюль был пуст.

Фиона медленно пошла вдоль пляжа, потом присела под скалой. Тихий плеск волн успокаивающе действовал на ее взвинченные нервы.

Сидела долго. Волны нашептывали ей историю… историю ее и Джима.

Она знала, что ее любовь к Джиму была сильнее ее, она не могла бы с ней справиться.

Теперь она поняла, что ей нужно уехать. Она должна уехать.

Она вернулась в отель, когда уже забрезжил рассвет. Поднялась к себе в комнату, сбросила вечернее платье, надела халат. И принялась укладывать вещи.

Упаковывала чемоданы тщательно и методично. Бледный утренний свет медленно просачивался сквозь занавеси. Через несколько минут солнце над морем засияло в полную силу. Отель уже просыпался.

Фиона взглянула на себя в зеркало, увидела залегшую от бессонницы синеву под глазами. Прошла через гостиную с закрытыми ставнями и постояла минутку перед комнатой Эндрю.

Надо его разбудить… Надо уехать, пока Джим не вышел.

Минуту поколебавшись, Фиона постучала в дверь. Ответа не было. Снова постучала и, повернув ручку, вошла.

Ставни были закрыты, в комнате стоял полумрак. Фиона подняла шторы и отворила ставни. Подошла к кровати, на которой лежал Эндрю. Лежал очень тихо.

Она всмотрелась в него… и поняла, что он мертв.

Глава 6

Врач, владелец гостиницы, взбешенный случаем смерти в отеле, любопытствующие femmes de chamber[9], камердинеры, жадно высматривающие, нельзя ли прихватить что-нибудь из одежды покойного, отправка телеграмм родственникам… — все смешалось в ее голове.

Фиона позднее пыталась припомнить, в какой последовательности все это происходило, но цепь событий ускользала от нее.

Все, что запомнилось, — это Эндрю, дорогой Эндрю, который любил ее и умер, умер в чужом отеле.

Он умер с улыбкой на лице, и Фиона насколько могла порадовалась, что их последний вечер оказался таким хорошим.

«Весь последний месяц его жизни был счастливым, — думала она. — Мне жалеть не о чем».

Доктор, француз, оказался очень добрым и понимающим. Именно он взял на себя большую часть хлопот.

— Нам надо выяснить, желает ли семья, чтобы его отправили домой, — сказал он. — Не беспокойтесь, мадам, я сам все устрою.

Фиона по его настоянию проглотила полученное от него снотворное, легла и заснула.

Проснулась она через три-четыре часа, когда день уже клонился к вечеру. В дверь постучали, мальчик-рассыльный доставил записку от доктора с уведомлением, что от миссис Акфилд получена телеграмма, где сообщается о ее незамедлительном прибытии в Монте-Карло.

Фиона встала с постели с одурманенной от снотворного головой, отыскала сумочку, открыла ее, чтобы дать мальчику франк.

И тут ее поразила внезапная мысль, поразила до такой степени, что девушка замерла, а мальчик, решив, что она забыла о нем, громко кашлянул.

Она поспешно сунула ему два франка, он быстро ответил: «Мерси, мадам» — и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Оставшись одна, Фиона опять заглянула в сумочку и медленно вытащила лежащие там банкноты. Пятьсот франков и немного мелочи — вот и все ее деньги.

Она вошла в гостиную, открыла блокнот и увидела завещание, которое Эндрю составлял вчера вечером.

Прочитав, Фиона ощутила горячую волну благодарности за все, что он собирался для нее сделать.

Он завещал ей восемь тысяч фунтов в год, до конца жизни, причем деньги передавались под опеку, чтобы не растрачивать капитал.

«Милый Эндрю!» — подумала она.

И в то же время с мучительной ясностью поняла, что этих денег ей никогда не увидеть.

Фиона была не глупа. Она понимала, что нечего надеяться на доброту миссис Акфилд. Эндрю никогда и ни в чем не винил и не упрекал жену, но Фионе были слишком хорошо знакомы женщины подобного типа.

Фиона представила себе, что подумает миссис Акфилд о девушке, жившей с ее мужем на курорте.

Она родилась и выросла в Ланкашире и, естественно, имела представления о жизни, свойственные всем северянам.

И никакие доводы не убедят ее в том, что девушка, позволившая Эндрю Акфилду себя содержать, чем-нибудь отличается от проститутки.

Хозяин отеля посматривал на Фиону без особого расположения.

У него тоже была своя теория насчет женщин, живущих на попечении богатых мужчин. Порой их вполне можно было использовать в своих целях, ведь они способствовали гостиничному бизнесу. Но при малейшем намеке на скандал в отеле они становятся опасными.

Он намекнул, что Фионе лучше уехать до приезда миссис Акфилд, а доктор сказал то же самое напрямую.

Он спросил у Фионы, известно ли супруге покойного что-либо о ней, и когда та отрицательно покачала головой, заявил:

— Ma chere Madame, мой совет таков — пусть она никогда не узнает об этом.

Фиона прекрасно понимала, что врач прав. Зачем доставлять миссис Акфилд лишние переживания?

Проблема состояла в том, где взять денег на жизнь.

У нее не было никаких соображений на этот счет. Позже пришла мысль о драгоценностях, которые ей подарил Эндрю.

Фиона решила вернуться в Англию — Джим здесь, с женой, стало быть, там с ними встретиться ей не доведется.

Он не станет ее разыскивать. Он женился на Энн, а Фиона осталась эпизодом в его жизни, о котором можно забыть.

Она ушла из отеля в тот же день. Перед уходом разорвала составленное Эндрю завещание, которое без его заверенной подписи было совершенно никчемно.

Она огляделась, не осталось ли следов ее пребывания, даже забрала из гостиной женские газеты.

Отвезла свой багаж на вокзал и пошла в город.

Спускались сумерки, в пышно цветущих садах, взбиравшихся на холм напротив Зимнего казино, уже начинали сиять крошечные огоньки, похожие на маленькие волшебные шарики в чаще яркой зелени.

Фиона медленно шла вверх к ярким витринам ювелирных магазинов, в которых был выставлен товар, так сильно подсвеченный лампами, что камни сверкали и переливались, точно живые.

Немного нервничая, Фиона вошла в магазин неподалеку от казино и предложила продавцу, стоящему за стойкой, брошь.

Всего две недели назад Эндрю заплатил за нее десять тысяч франков, а сейчас ей предложили только две с половиной.

Фиона пыталась протестовать, однако хозяин заявил, что он должен иметь прибыль и что курортный сезон скоро закончится.

Испытывая отвращение к этой сделке, Фиона согласилась, и он протянул ей через стойку банкноты.

Она решила пока оставить браслет до Лондона, где ювелиры более честные и скорее всего дадут ей большую цену.

В пути она экономила, ехала третьим классом. Сидя в поезде, она наблюдала, как скрылся из вида Карниз, море осталось позади, и Фиона поняла, что ее каникулы на Ривьере закончились.

Она плохо перенесла переправу через Ла-Манш и прибыла в Дувр больной и разбитой. Моросил дождь, и это ее немного утешило. Она опять была дома — дома, в Англии, где вечно стоит плохая погода и где ее наверняка ждут тяжелые времена.

В вагоне третьего класса, набитом людьми, прокуренном, душном, ей с трудом верилось, что всего несколько дней назад она сидела в «испано-сюизе», и влюбленный в нее мужчина осыпал ее деньгами.

Фиона закрыла глаза и попыталась все вспомнить.

Но вспомнила она только Эндрю, каким она видела его, войдя в то утро, — неподвижно лежавшим в постели.

На вокзале Виктории Фиона уже по-настоящему ощутила, что вернулась домой. Шум, крики мальчишек-газетчиков, сумерки, грязные тротуары — она снова дома.

Пришлось поразмыслить о ночлеге. Квартира ее сдана, друзей, к которым можно было бы обратиться, у нее не было.

Фиона направилась в маленькую гостиницу неподалеку от вокзала Виктории, тесную, шумную, не очень опрятную, но зато знакомую.

Здесь была Англия, а значит — поиски работы для того, чтобы прокормить себя.

Хозяйка гостиницы предложила ей довольно скудный ужин, но он оказался не слишком аппетитным, и половина его осталась нетронутой.

Она чувствовала себя в высшей степени одиноко и ломала голову, с кем бы поговорить.

И вдруг рассмеялась, вспомнив о Дональде. Надо ему позвонить.

Старомодный телефонный аппарат висел на стене узкого коридора, ведущего в бар, и из-за гомона посетителей трудно было услышать что-либо в трубке.

Фиона позвонила в офис газеты Дональда и попросила позвать его к телефону.

После долгого-долгого ожидания ее спросили, личный это звонок или она звонит по делу.

Фионе был знаком этот старый трюк, и она заявила, что у нее есть новости для газеты, но никому другому она их не расскажет. И она услышала голос Дональда.

— Дональд, — сказала она, — это Фиона.

— Фиона! — Она уловила волнение в голосе. — Фиона, это ты? Что с тобой произошло? Где ты была?

— Ой, Дональд, — прокричала она, — у меня было столько приключений! Мне очень хочется тебя видеть.

— Можем встретиться завтра, — сказал он. — Где тебя найти?

Фиона дала адрес гостиницы, и он пообещал прийти на следующий день около часа.

— Сейчас, к сожалению, разговаривать не могу, — добавил Дональд, — я же на работе.

— Конечно, — сказала Фиона, — я понимаю. Доброй ночи, дорогой Дональд. Мне много надо тебе рассказать.

«Хорошо, один друг у меня есть», — подумала она.

Чувствуя себя немножко лучше, она поднялась в маленькую спальню и, несмотря на то, что постель оказалась очень жесткой, провалилась в глубокий сон.

На следующее утро Фиона была готова встретить Дональда за полчаса до его появления. Было что-то волнующее в ожидании этой встречи.

Увидев из окна, как он идет к гостинице, она отметила, что Дональд выглядит обтрепанным и пришибленным.

Глаза ее привыкли к богато одетым мужчинам и женщинам. Она часто думала о Дональде, но теперь, когда он подошел, поняла, что почти совсем не помнит его.

Фиона радостно окликнула его, протянула руку, он схватил ее обеими руками, как будто решил никогда больше не выпускать.

После обоюдных приветствий и объяснений они отправились поискать спокойное местечко, где можно было бы позавтракать.

За завтраком Фиона попробовала немножко рассказать Дональду о том, что с ней случилось, но слова застревали у нее в горле.

Она и прежде не рассказывала Дональду о Джиме и чувствовала, что не сможет рассказать ему всю правду и об Эндрю.

В результате историю свою Фиона скомкала и рассказала о том, о сем, но не о главном.

— Ты великолепно выглядишь, Фиона, — заметил Дональд.

Фиона бросила взгляд в висевшее напротив зеркало, и поняла, что и в самом деле выглядит совсем по-другому, чем та девушка, которую он видел в последний раз.

Маленькая шляпка, надвинутая на одну сторону, представляла собой последний крик французской моды; платье, очень простое на первый взгляд, было верхом искусства дома моды «Шанель» и стоило больше, чем зарабатывал Дональд за три месяца.

— Не будем говорить обо мне, — попросила Фиона, испытывая некоторое смущение при мысли о своем экстравагантном наряде. — Расскажи о себе. Что ты делал это время, Дональд?

Тут Дональд сильно покраснел и отвел глаза.

— Фиона, я потерял твои деньги! — выпалил он. Фиона на миг онемела.

Она всегда думала, что Дональд рано или поздно вернет ей эти деньги, а это значит, что в трудную минуту они спасут ее от нищеты.

— Дональд, это не имеет значения, — быстро заверила она. — У меня куча денег. Я все равно собиралась тебе их подарить.

— Ты что, в самом деле, Фиона? — Лицо Дональда опять просветлело. — Честно, правда? У тебя действительно куча денег?

— Полным-полно, — соврала Фиона. — Разве не видишь, какой богатой я выгляжу?

— Но… — усомнился Дональд, и она поняла, что он думает о ее отеле.

— Я ужасно устала вчера вечером, — объяснила Фиона, не дав ему времени договорить, — и пошла в первый отель, куда таксист привез меня.

Ложь была неубедительной, но сработала.

— О Фиона, какое облегчение! — воскликнул Дональд. — Я жил, как в аду, все ломал голову, как быть с этими деньгами…

— Расскажи мне, что случилось, — тихонько попросила Фиона.

— Брат мой в конце концов попался, — сообщил Дональд. — Все оказалось гораздо хуже, чем я думал… Он получил четыре года тюрьмы. Это едва не убило нашу мать.

— Бедный Дональд! — вымолвила Фиона, касаясь его руки. — Мне очень жаль. Но прошу тебя, не беспокойся о деньгах.

— Фиона… — пробормотал Дональд.

— Больше даже не думай об этом, — продолжала она.

— Ты ангел, — заключил Дональд и стиснул ей пальцы. — Мне сейчас очень трудно. Прошлую ночь я не спал ни секунды, все думал, что тебе сказать. Все пытался что-то придумать, как расплатиться, если ты позвонила, чтобы забрать свои деньги.

— До чего глупо! — рассмеялась Фиона. — Как будто нельзя было мне во всем признаться! Какие у тебя еще трудности?

— Ну, мама была очень больна, — пояснил он, — мне пришлось перевезти ее в Лондон. Теперь она живет со мной, и ей нужен уход, предписанный доктором. Моего жалованья не хватает.

Он улыбнулся.

— Да ведь так всегда было, правда? — засмеялась в ответ Фиона. — Я же помню прежние времена…

Все еще изображая богатую леди, она настояла на том, что сама заплатит за завтрак. Еще до их встречи, утром, она обменяла оставшиеся франки на фунты и с легкой грустью от невеселых предчувствий проводила взглядом уплывающую банкноту.

«О Боже! — думала она. — Похоже, мне вечно суждено жить либо без единого пенни, либо купаться в роскоши! Хорошо бы для разнообразия иметь однажды серединный вариант!»

Потом пожурила себя за жалобы.

«Середина — всегда скучно, а мою жизнь скучной не назовешь, что бы там ни было!»

Охваченная каким-то порывом, Фиона вытащила из сумочки фунт и решительно всучила уходившему Дональду.

— Это для твоей матери, — сказала она, — ты не имеешь права ей ни в чем отказывать. Обязательно купи что-нибудь, чего ей по-настоящему хочется, какую-нибудь хорошую вещь, которой она никогда бы не купила сама.

Пока он бормотал слова благодарности, она весело помахала ему рукой и ушла.

«Я чересчур упивалась роскошью, — думала девушка про себя. — Экстравагантные вещи стали для меня привычны».

И, философствуя таким образом, Фиона вошла в ломбард, снимая с руки бриллиантовый браслет.

Ростовщик разочаровал ее.

Она надеялась на хорошую сделку с бриллиантовым браслетом, поскольку ювелир в Монте-Карло запросил с Эндрю за него астрономическую цену.

Ростовщик предложил восемьдесят пять фунтов при немедленной продаже браслета или сорок пять за заклад.

Фиона принялась спорить, и он разъяснил ей, что камни мелкие и не самого высшего качества, что в оправе содержится очень мало подлинной платины, что вещица стоит гораздо меньше, чем он предлагает.

Через двадцать минут Фиона поверила, что сей джентльмен оказывает ей неоценимую услугу тем, что вообще соглашается купить ее драгоценность.

В конце концов пришлось согласиться на предложенные восемьдесят пять фунтов.

Она не пошла в Челси поинтересоваться, свободна ли прежняя квартира.

Решила, что разумнее всего снять комнуту поближе к тому району Лондона, где собирается искать работу.

Поэтому она перебралась с багажом в небольшой тихий отель рядом с Оксфорд-стрит — малопривлекательный, облюбованный преимущественно коммерсантами, но расположенный в центре.

Первым делом Фиона отправилась в школу танцев, где проработала до наступления лета, но встретили ее довольно холодно, так как она уехала без предупреждения.

Ей сообщили, что вакансий нет, и дали понять, что даже если бы место было свободно, у нее не было бы шансов его получить.

Она посетила несколько заведений, предлагавших дневные или вечерние уроки, но деловой сезон еще не начался. К тому же везде без рекомендаций ее бы не взяли, сколь бы привлекательно она ни выглядела.

Фиона провела два дня, кочуя из одного места в другое, пытаясь использовать любую информацию о свободном месте работы.

Она расспрашивала каждого встречного, не известно ли им что-нибудь — торговцев, девушек, уже отыскавших работу, и тех, кто вроде нее занимался поисками работы.

Она начинала осознавать, что стоящая перед ней задача не так проста, как ей казалось, и постепенно принялась урезать ежедневные расходы, сводить траты на еду к минимуму, не говоря уже о чаевых.

На третий день поисков Фиона, уже близкая к унынию, спускаясь вниз по Оксфорд-стрит, увидела знакомую фигуру.

Ее обладатель был одет с некоторым излишеством, в котелке, игриво нахлобученном набекрень на черные волосы… и Фиона узнала развязную походку и самодовольную физиономию Пола.

— Фиона! — воскликнул он, поравнявшись. — Ты великолепна, клянусь Богом! Что ты тут делаешь?

Он быстрым взглядом окинул ее, оценив каждую деталь одежды Фионы — красивое черное платье, дорогую меховую накидку, шикарную шляпку. Взгляд его не пропустил также тончайших чулок, хороших туфель и красивых перчаток.

Любезно улыбаясь, он уговорил ее пойти с ним позавтракать и рассказать новости.

Не особенно сопротивляясь, но уклончиво отвечая на его вопросы, Фиона позволила отвести себя в близлежащее тихое кафе.

Тщательно выбирая блюда из обширного меню, она не могла не смеяться в душе над Полом, который так интересовался ее шикарной одеждой.

Пол вызывал у нее симпатию, но не внушал доверия, поскольку оценивал каждого с точки зрения пользы для себя.

Он проявил необычайное любопытство и не мог дождаться ответов Фионы на жадные расспросы о том, где она была все это время.

Пол искренне радовался ее успехам, и именно эта его черта была приятна Фионе, несмотря на все его недостатки.

— Рассказывай все, — твердил он, — какая же ты красотка… Откуда ты? Расскажи поподробнее. Что ты делала все лето? И что собираешься делать теперь?

Фиона преподнесла ему вполне достоверную историю. Она полностью опустила Джима, однако упомянула Эндрю, который сильно скрасил ей жизнь и очень много для нее сделал.

Рассказала она и о его смерти, и Пол мгновенно преисполнился сочувствия.

— А сейчас… что ты сейчас намерена делать? — спрашивал он, и Фиона за кофе решила сказать правду.

— Понимаешь, Пол, мне надо найти работу. Я приехала в Лондон почти без денег. Есть несколько фунтов, на которые можно прожить некоторое время, пока не устроюсь. Но я должна работать, и чем раньше, тем лучше.

Ты не можешь помочь мне, Пол? Чем ты сам занимаешься? Все еще у Пальони?

— Ну до чего же удачная встреча! — воскликнул Пол и взволнованно придвинул свое красивое лицо совсем близко к Фионе. — Вот случай… нет, сама судьба толкнула меня сегодня утром пойти по Оксфорд-стрит!

Слушай, Фиона. Я только что согласился занять должность учителя танцев в новом клубе, который открывается тут неподалеку. Это будет ночной клуб Мейфэра. Туда наверняка будет ходить все высшее общество.

Это, конечно, не ресторан. Обедов не подают, только ужин, а открывается заведение после одиннадцати. Я думаю, что закрываться оно будет около часа-двух ночи.

Поздновато, конечно, но клуб этот очень шикарный, и там будут появляться самые богатые люди.

Кроме тех, кого мы с тобой привыкли видеть, будут ходить американцы и всякие другие туристы. А чаевые не только разрешены, но и обязательны.

Ты сможешь спокойно зарабатывать чистыми десять фунтов в неделю, вдобавок процент с напитков, которые ты лично продашь.

Днем придется давать уроки танцев, и лично я надеюсь как следует этим заняться.

Пол слегка подмигнул, а Фиона подумала, что какая-то часть его уроков настоящая, а какая-то — всего лишь предлог.

Новость, однако, ее немало взволновала, и она была признательна Полу за предложение места не только хозяйки дансинга в этом заведении, но и за предложение стать его постоянной партнершей.

Они вдвоем будут начинать вечер, исполнять несколько показательных танцев, так как никаких прочих эстрадных представлений не предусмотрено.

— Ничего в этом сложного нет, — уверял он. — Станцуем вместе танго и вальс. Люди в такое время ночи непривередливы, а начальству приятно думать, что у них время от времени бесплатно действует кабаре.

Фиона согласилась, и они отметили это бокалом портвейна.

Следующие три-четыре дня перед открытием клуба она провела в поисках небольшой комнаты для себя как можно ближе к месту работы.

Если нельзя будет уйти из клуба до трех-четырех часов ночи, она сможет добраться до дома только на такси.

Если же можно дойти до дома пешком или хотя бы доехать за минимальную плату, это удобно и экономно.

Осмотрев несколько комнат, она наконец согласилась на блочный многоквартирный дом, который порекомендовал Пол.

— Там не слишком респектабельно, — сказал он, — но почему это должно тебя беспокоить? Удобства есть, нет шумных соседей. Это важно, так как тебе придется спать добрую половину дня.

Увидев маленькую квартиру, Фиона решила, что она полностью отвечает ее требованиям.

В одном конце маленькой комнаты была отгорожена спальня-гостиная, в другом находилась крошечная кухня.

Зато были водопровод, электричество, телефон, а ванная располагалась всего этажом ниже.

Квартира находилась высоко, окна выходили на пыльную, грязную, но совершенно пустынную площадь. В доме действовал лифт, а хозяин заверил, что горячая вода подается без перебоев.

Стоило все двадцать пять шиллингов в неделю, но Фиона решила, что это дешево, раз дом стоит так близко к клубу. Кроме того, в любой момент, когда у нее появятся лишние деньги, от этой квартирки можно будет отказаться.

Клуб «Новый Бродвей» открывался с необычайной пышностью в среду вечером.

На украшение подвального помещения, в котором не было ни окон, ни вентиляции, было потрачено не так уж много.

Стены выкрасили ярко-зеленой краской, однообразие стен нарушали лишь несколько зеркал.

Фиона впервые пришла туда днем, когда лампы горели в полный накал, а через люк в углу зала просачивалось некое подобие дневного света.

Это зрелище ужаснуло ее — горой взваленные друг на друга стулья производили унылое, мрачное впечатление; голые, без скатертей, столы, заляпанные винными пятнами, выглядели совсем грустно, расставив тоненькие ножки на почти совсем лысом ковре, прикрывавшем пол вокруг танцевальной площадки.

— По-моему, это не совсем подходящее место для богатых людей, — сказала она Полу, но тот рассмеялся и заявил:

— Ты права, довольно несимпатично смотрится сейчас. Надо подождать, все оформят в этом подвале!

Управляющему клубом приглянулась Фиона, и ее внешность, и манеры, о чем он сказал Полу еще при первом же знакомстве. Окинув ее быстрым оценивающим взглядом, он протянул руку.

— Замечательно! Она нам очень подходит, как раз то, что надо, а, Пол?

И они понимающе переглянулись.

Первое впечатление Фионы от клуба мгновенно улетучилось, когда она вошла туда вечером в час открытия.

Фиона, разумеется, пришла рано, немного взволнованная, она беспокоилась, будет ли заведение иметь тот успех, на который надеялись Пол и управляющий.

Она прошла через вход, предназначенный для посетителей, мимо здоровенного швейцара и маленького человечка, сидящего за столиком, на котором лежал список членов клуба.

Пробежав вверх по лестнице, Фиона вошла в танцевальный зал и, оглядевшись, поняла, что Пол был совершенно прав.

В свете искусно притушенных ламп помещение стало смахивать на пещеру, сумрачную, прохладную и манящую. На каждом столике соблазнительно подмигивали небольшие оранжевые огоньки.

Стеклянный танцевальный круг подсвечивался снизу яркими разноцветными огнями, которые можно было менять в зависимости от мелодии.

При такой подсветке грязь и потертость на коврах и диванах оказались абсолютно незаметными.

Столы, накрытые яркими оранжевыми скатертями, со сверкающей стеклянной посудой и ярко-зелеными салфетками выглядели чрезвычайно живописно.

Управляющий мельтешил то тут, то там, отдавая последние распоряжения целой армии официантов, которые то забегали, то выбегали из служебного помещения.

Фиона увидела, что из погреба уже подняты бесчисленные бутылки и расставлены рядами прямо за служебной дверью в ожидании заказов посетителей.

Она поинтересовалась у Пола насчет продления официального срока торговли спиртным, и тот ответил, что по закону им разрешается торговать дольше лишь один раз в неделю, но он надеется делать это чаще, иначе их доля в процентах окажется слишком маленькой.

— Пока нас не отправят за это в тюрьму, я не возражаю, — сказала Фиона.

Ей было известно, что подобные заведения находятся в состоянии постоянной войны с полицией, пытаясь продавать спиртные напитки гораздо дольше положенного времени.

— Тебе ничто не грозит, Фиона, — заверил Пол. — Занимайся своими танцами, и никто тебе слова не скажет.

К двенадцати часам заведение было полным-полно, а посетители продолжали прибывать до трех. В четыре утра народ еще не разошелся.

Музыканты не прекращали играть, и публика без конца возвращалась на разноцветный стеклянный пол.

Фиона никогда раньше не видела, чтобы люди столько пили. Управляющий постоянно бегал вниз в погреб, чтобы проследить за доставкой очередной партии бутылок.

После трех часов ночи шампанское перелили в кувшины и стали подавать на стол в чашках.

Фиона подозревала, что делается это не столько для того, чтобы обмануть полицию, чего никогда бы не удалось, соверши та налет на клуб, сколько ради того, чтобы надуть посетителей, которые, заплатив за марочное вино, получали самое что ни на есть дешевое, ординарное.

Впрочем, подавляющее большинство клиентов к этому часу дошли до такой кондиции, что не отличили бы один сорт от другого. Сидели с побагровевшими физиономиями, охваченные любовным томлением, либо покачивались в тесно заполненном танцевальном кругу.

Наконец только в четверть пятого предельно усталая девушка вернулась в свою квартиру. Молочник уже разносил молочные продукты.

Ноги болели, глаза закрывались от усталости, когда Фиона притащилась домой, а ведь клуб еще не закрылся.

Управляющий, Пол и официанты хлопотали перед закрытием клуба и присматривали за тем, как уходили оркестранты и бармены.

«Ну и ночка! — сказала себе Фиона. — Наверное, мне придется перестраивать весь день…»

Она так устала, что, когда легла в постель, еще какое-то время не могла заснуть. В голове звучали мелодии, которые она слышала последние шесть часов.

«Ну и жизнь!» — снова подумала она.

Постепенно мягкая постель и тишина ее убаюкали.

Во сне она видела Джима.

Еще два месяца проработала Фиона хозяйкой дансинга в клубе «Новый Бродвей».

Поначалу клубу сопутствовал ошеломительный успех во многом благодаря светской прессе, которая изо дня в день провозглашала его «самым красочным и роскошным в Мейфэре».

Ближе к Рождеству ситуация, кажется, начала изменяться.

До сих пор заведение считалось роскошным и фешенебельным, временами довольно шумным и пьяным. Фиона обнаружила, что Пол не преувеличивал, обещая ей заработок в десять фунтов в неделю.

Частенько чаевых выходило даже больше, и она,к своей радости, не испытывала особенных затруднении с мужчинами, которые к ней пытались приставать.

Кое с кем она подружилась и даже привыкла получать частые приглашения на завтрак.

И все-таки оказалось, что, несмотря на сравнительно высокие заработки, расходы Фионы тоже возросли.

Огромные счета за одежду. Платья долго не выдерживали толчею танцевального круга, их частенько портили бесцеремонные руки пылких партнеров.

Основным принципом клуба считалось веселье, и оркестр всю ночь играл для посетителей, вовлекая их во все более буйные пляски. И это, конечно, губительно действовало на ее вечерние наряды.

Фиона заметила, что, хоть цены на новые платья огромны, чистка и стирка стоят еще больше, даже с учетом скидки, которой она пользовалась как постоянная клиентка. Ежедневные траты также составляли весьма значительную сумму.

Управляющий просил ее не надевать часто черное платье, так как считал, что черный цвет очень мрачный и угнетающий.

Он предпочитал белые или яркие цвета, которые хорошо сочетались с убранством зала и привлекали внимание к самой Фионе.

Ближе к Рождеству она пришла к выводу, что некоторые новые члены клуба переходят в разряд постоянных посетителей.

Среди них был смуглый мужчина, всегда превосходно одетый, но в нем было что-то необычное и неприятное. Возможно, это впечатление было вызвано его легким косоглазием.

Он всегда находился в компании других мужчин, никогда не общался с женщинами и не проявлял к ним никакого интереса.

Пил он умеренно, а иногда заказывал лишь бутылку минеральной воды, но управляющий и Пол относились к нему с большим почтением.

Похоже, его особенно интересовал Пол, и они часто сидели вдвоем и вели продолжительные беседы, предмет коих для всех оставался загадкой.

Иногда Пол оставлял кое-кого из клиентов для беседы с этим мужчиной, которого звали Хаймер — доктор Хаймер.

Каждый вечер он приходил в клуб около половины двенадцатого и просиживал почти до трех часов ночи. Он изучающе наблюдал за посетителями, танцующими и сидящими за столиками.

Еще при открытии клуба «Новый Бродвей» было объявлено, что посетители должны приходить только в вечерней одежде. Теперь же пара-тройка клиентов позволяла себе приходить в обычной одежде, и мало-помалу шикарная атмосфера первого месяца сменилась довольно заурядной обстановкой третьесортного ночного клуба.

Было все так же весело, но публика стала другая, хотя денег у них было не меньше.

Эти перемены происходили так медленно, что Фиона их поначалу не замечала, и вдруг однажды вечером она огляделась вокруг и увидела в одном углу доктора Хаймера, а в другом двух женщин на привычных местах, и поняла, что все изменилось.

Шикарной публики осталось совсем мало, на многих посетителях не было вечерних костюмов, многие завсегдатаи явно перекочевали из других полутемных ночных клубов.

«Интересно, в чем дело?» — подумала она и решила спросить Пола.

Фиона почти не видела Пола в последние дни. Он похудел, но был так же оживлен, а одеваться стал даже лучше, чем прежде. Сомнений не было, что Пол может привлечь женщин любого возраста.

В тот вечер Фиона сидела за своим столиком, надеясь, что Пол подойдет и ей выпадет случай поговорить с ним.

Заметив его танцующим с крупной полной женщиной, которая ему явно наскучила, она подумала, что, увидев ее в одиночестве, Пол воспользуется возможностью улизнуть от своей партнерши.

И она не ошиблась — через несколько секунд Пол подсел к ней, утирая платком лоб.

— Ф-ф-фу! — выдохнул он. — Жарко, да еще пришлось таскать по залу эту жуткую старую бочку.

Фиона рассмеялась.

— Сразу видно, ты не получил большого удовольствия от танца.

— Правда? — воскликнул он озабоченно. — Мне следует быть повнимательнее. Демонстрировать скуку — большая ошибка. Это оттолкнет от меня людей.

Фиона улыбнулась, увидев его серьезное лицо.

— Ничего страшного, — утешила она, — число клиентов у тебя вроде бы не уменьшается.

— Неужели я и в самом деле выглядел недовольным? — вновь повторил Пол и поднялся.

— Не уходи, — поспешно сказала Фиона. — Я хочу с тобой поговорить.

— Подожди минутку, — попросил он. — Я сейчас. Не закажешь ли для меня бренди с содовой?

Фиона кивнула, подозвала официанта, а Пол исчез в коридорчике, ведущем к мужским раздевалкам.

Вернулся он через пять минут в гораздо лучшем расположении духа.

«Он в самом деле необычайно красив, — заметила про себя Фиона, — глаза темные, блестящие, черты лица тонкие, и при этом у него крупная фигура, высокий рост и изящные манеры».

Пол вскоре пришел в очень хорошее настроение, наслаждался выпивкой и настаивал на танце с Фионой.

Танцуя, они прошли мимо доктора Хаймера, и Пол приветственно помахал ему рукой.

Доктор Хаймер весьма недвусмысленно дал ему понять, что хочет с ним поговорить. Пол, кивнув головой в знак согласия, повел Фиону назад к столику.

— Терпеть не могу этого типа, — объявила Фиона, когда они остановились. — Почему ты с ним так подружился, Пол?

Но Пол не ответил. Он как-то странно взглянул на нее, передернул плечами и двинулся через толпу к столику доктора Хаймера.

Клуб проработал почти четыре месяца, и к ним до сих пор ни разу не нагрянула полиция, невзирая на явное нарушение правил торговли спиртным.

Что тому было причиной — взятки или простое везение, Фиона судить не могла, хотя кое о чем начала догадываться, почему не трогают заведение, предназначенное для забав высшего общества.

Примерно в этот же период на работу в клуб взяли нового служителя при туалетных, и Фиона почувствовала к нему совершенно необъяснимую неприязнь.

Она, разумеется, не слишком часто с ним сталкивалась, но он взял себе за правило торчать в дверях мужской раздевалки и следить за людьми, проходившими вверх и вниз по лестнице.

— Просто не выношу этого новенького, — сказала она Полу примерно через неделю.

— Ничего в нем такого нет, — чуть ли не враждебно возразил Пол.

— О, я уверена, что ничего нет, — отвечала Фиона, — и мне просто кажется. Но в то же время ничего не могу с собой поделать — он мне очень неприятен.

— Ну, по-моему, это глупо, — сухо отрезал Пол и встал, удивив ее неожиданной резкостью.

«Почему он так разозлился из-за моего неприязненного отношения к одному из работников клуба?» — задумалась Фиона.

Но поскольку ответить на этот вопрос было некому, она переключилась на свою работу и пошла танцевать со старичком, которому уже давно следовало бы думать о душе.

Три дня спустя Фиона пришла в клуб подавленная и хмурая.

В последнее время она почему-то с большим трудом заставляла себя веселиться, и ей все тяжелее было заражать весельем гостей.

Голова в тот вечер буквально раскалывалась, и Фиона едва доплелась от квартиры до клуба.

Внизу все шло, как обычно. Официанты накрывали столы, оркестранты только что прибыли и настраивали инструменты, повторяя одну и ту же ноту, от которой можно было сойти с ума.

Фиона пришла пораньше и высматривала Пола.

Спросила одного из официантов, тот ответил, что как будто бы видел его входившим пару минут назад в кабинет управляющего, и Фиона решила его найти.

Она прошла через служебный вход, повернула налево и направилась к маленькой каморке, которая была одновременно и кабинетом управляющего, и хранилищем для сейфа.

Подойдя к дверям, она услышала голоса, и ее поразила фраза:

— Я тебе говорю, осторожней, — донесся голос управляющего. — Ты же рискуешь, Пол, да и мы с тобой вместе можем попасть в тюрьму.

— А я вам говорю, мне это необходимо! — услышала она голос Пола. — И не только мне, другим несчастным — тоже.

Фиона инстинктивно отпрянула, не желая и дальше подслушивать, поколебалась немного и кинулась назад в танцевальный зал.

Ей совсем не хотелось, чтобы Пол или управляющий узнали, что она слышала их разговор. Она пыталась понять то, что услышала.

На какой такой риск идет Пол и почему они все могут оказаться в тюрьме? Может быть, речь идет о спиртном, предположила она, но тогда почему Пол заявил, что ему это необходимо.

Что ему нужно? Он без всякого труда может получить любую выпивку, какую душа пожелает.

И, разумеется, ничем не рискует, ибо всегда может зайти в кабинет к управляющему и там выпить так, что никто не увидит.

Фиона встревоженно размышляла об услышанном, а Пол с управляющим так и не появлялись. Между тем в одиночку и парами начали прибывать гости. Сегодня, ей казалось, в клубе сгущались темные тучи.

Так бывало и в другие дни. Иногда заведение просто бурлило безудержным весельем, а иногда оно погружалось в глубокое уныние, которое не могли развеять ни усилия оркестра, ни бесчисленные бутылки шампанского.

Нынешний вечер был из числа тех, которые Фиона считала мрачными.

Впрочем, к двенадцати ночи тягостная атмосфера в клубе рассеялась.

Только что прибыл доктор Хаймер, он вошел, как всегда, медленно и величественно в сопровождении молчаливого мужчины неприметной наружности.

Как только доктор сел на свое обычное место, к нему поспешил Пол, и Фиона увидела, что они ведут оживленную беседу, причем говорит в основном Пол, а доктор Хаймер сидит, неподвижно глядя в пространство перед собой.

Фиона около часа была занята танцами, а вернувшись к столику, нашла Пола в приподнятом настроении.

Она собиралась ему сказать по поводу унылого вечера, но, увидев его таким радостным, решила промолчать.

К их столику подошла незнакомая женщина, наклонилась и зашептала что-то Полу на ухо, но оркестр в этот момент играл очень тихо, и Фионе удалось уловить слова.

— Есть надежда? — спрашивала женщина.

— Как обычно, — отвечал Пол.

С улыбкой облегчения женщина быстро вышла из зала.

Фиона хотела спросить, что ей было нужно, но что-то в выражении лица Пола остановило ее. В конце концов это не ее дело.

— Пошли танцевать, — сказал Пол.

Через секунду они ритмично покачивались на площадке. Фиона танцевала с Полом с большим удовольствием.

Он был великолепным танцором, и она, двигаясь в танце, закрыла глаза, наслаждаясь его свободными движениями профессионала.

Вдруг что-то случилось, они остановились.

Оркестр внезапно прекратил играть. Фиона подняла глаза и увидела, что зал заполняет множество полисменов, некоторые были в обычной одежде, другие в форме.

Пол исчез. Рядом вскрикнула какая-то женщина, а мужской голос проговорил:

— Вот чертово невезение — налет! Именно тогда, когда я впервые пришел!

Полиция, к удивлению Фионы, похоже, не обращала внимания на напитки, расставленные на столах.

Они быстро оглядели зал, двое приблизились к доктору Хаймеру, тот поднялся со стула и вышел из зала в сопровождении полицейских.

Фиона смотрела на все это с изумлением и вдруг услышала чей-то голос:

— Будьте добры, мисс, мы хотели бы с вами поговорить, — и она увидела перед собой констебля.

— Со мной? — растерянно переспросила девушка, и последовала за ним в вестибюль.

У присутствующих, мимо которых проходила Фиона, спрашивали фамилии и адреса, и ей показалось, что обращаются с ними несколько пренебрежительно.

У нее зародилась мысль, что полиция ищет совсем не спиртное, а нечто другое, и, выйдя из зала, она ни-

сколько не удивилась при виде служителя из туалетных, которого охраняли двое полицейских. В вестибюле их ждал инспектор.

— Где Пол Раттейн? — спросил он полицейских, сопровождавших Фиону.

— Его там нет, — последовал ответ, и инспектор повернулся к ней.

— Вы знаете, где он?

— Нет, — сказала Фиона.

— Он был здесь нынче вечером?

— Да, — подтвердила она.

Едва не сказала, что он танцевал с ней, когда они приехали, но что-то остановило ее.

Если Полу грозит опасность, не стоит наводить на его след полицию.

Около управляющего и доктора Хаймера стояли полисмены.

По приказанию инспектора их повели наверх. Фиону инспектор пригласил в небольшую комнату рядом с вестибюлем.

С ними прошли еще двое мужчин, явно детективы.

— В чем дело? Что случилось? — спрашивала Фиона.

— Я хочу, чтобы вы ответили на несколько вопросов, — объявил инспектор и приготовился записывать.

Полиция разыскивала Пола, но по их словам, его в здании не было, и Фиона пыталась понять, каким образом ему удалось скрыться.

Фиону спросили, известен ли ей адрес Пола, и она его назвала.

На многие вопросы, касающиеся его знакомств и привычек, она не смогла ответить, и девушку стали расспрашивать о ее собственном участии в деятельности клуба.

Она рассказала о своем расписании и обязанностях хозяйки танцевального зала, а они слушали и кивали, словно именно этих ответов и ожидали.

— Ей ничего не известно, — подытожил в конце концов один из детективов.

— О чем? — спросила она. — Зачем вам нужен Пол, и что вообще происходит?

— Знаете ли вы, — серьезно поинтересовался инспектор, — что через этот клуб шли поставки наркотиков?

— Наркотиков? — изумленно повторила Фиона.

И тут поняла, что терзавшие ее на протяжении нескольких последних недель подозрения были небезосновательными.

Так вот чем рисковал Пол, вот почему ей так не нравились доктор Хаймер и новый служитель из туалетных!

Похоже, что изумление девушки убедило полицию в том, что она говорит правду, и ей разрешили уйти домой.

— Вы не должны покидать Лондон, а завтра в десять тридцать утра должны явиться в полицейский участок, — приказным тоном сказал инспектор.

Фиона бежала по пустым улицам домой, взволнованная и испуганная.

«Как можно было пойти на это и вляпаться в подобное дело, — недоумевала она. — Неудивительно, что публика в клубе стала другой!»

Слава Богу, она ничего не знала, и полиция ей поверила. И вдруг ее осенило — за ней непременно следят.

Она оглянулась через плечо, заметила неподалеку человека. У нее возникло неприятное чувство, она была уверена, что это не просто прохожий.

Подходя к своему дому, Фиона увидела, что мужчина остановился на другой стороне улицы и закурил сигарету.

Напрасно она решила, что они ей поверили, сердце ее тревожно екнуло. А потом она подумала: чего ей бояться? Бояться нечего — она действительно ни в чем не виновата.

И тут она все поняла — они охотятся за Полом!

Она испуганно поднималась по лестнице, в доме было тихо.

Казалось, все замерло той ночью, и ни под одной дверью, мимо которых она проходила, не было света.

Добравшись до собственной квартиры, она тихонько отворила дверь, и сердце ее упало, когда Фиона увидела свет.

Она инстинктивно почувствовала, что там кто-то есть.

От страха она не решалась закрыть за собой дверь.

— Кто здесь? — выдавила она наконец едва ли не шепотом.

Прошла в комнату, но тревожное ощущение, что она не одна, по-прежнему не отступало.

— Кто здесь? — повторила она. — Я одна, со мной никого нет.

Дверь, ведущая в кухню, легонько дрогнула, Фиона схватилась за сердце, стараясь сдержать крик. Дверь медленно отворилась, и она увидела Пола.

— Пол! — шепнула Фиона, а он подал знак закрыть дверь.

Она так и сделала, задвинула небольшую задвижку и сказала:

— Тебя ищет полиция…

— Знаю, — тоже шепотом сказал он. — Кого взяли?

Пол вошел в комнату, и Фиона включила электрический камин. Рассказала, кого увела полиция, потом бросила на него взгляд.

Он выглядел очень осунувшимся, совершенно утратив привычный лоск. Волосы растрепались, на щеке была длинная, красная от крови царапина, одежда была в грязи.

— Как ты выбрался? — спросила Фиона.

— Вылез через кухонное окно, — объяснил он, — пробрался по водосточной трубе в соседний двор, перелез через стену и убежал. Я знал, что полиция будет караулить все выходы в клубе и поджидать меня дома.

Надо было куда-то идти, а к тебе ближе всего. Прости, Фиона… не хотелось тебя впутывать в неприятности, но мне надо спрятаться. Я должен исчезнуть из страны. Иначе получу долгий срок.

— О, Пол, зачем ты это сделал? — простонала Фиона.

— Это свинья Хаймер, — буркнул Пол. — Это он начал. Дал попробовать чертово зелье, а теперь я не могу жить без него. Получил от него, слава Богу, немножко на нынешний вечер, иначе я совсем бы пропал.

Через неделю у меня были бы деньги, чтобы смыться, уехать на время за границу. А теперь надо бежать с пустыми руками, спасая свою шкуру. У тебя сколько-нибудь найдется?

У Фионы дрогнуло сердце.

— Немного могу одолжить, — пробормотала она.

— Во-первых, — продолжал Пол, — скажи, как мне отсюда выбраться.

Фиона задумалась.

— За парадным следит детектив, — сказала она.

— Я так и думал. Где черный ход?

— В подвале.

— А пожарный?

— С другой стороны дома… я знаю, мне специально показывали, когда я сюда переезжала. Туда можно попасть из любого окна, но придется прыгать с высоты почти в тридцать футов.

— Справлюсь, — сказал Пол. — И куда я попаду?

— По-моему, во двор со стороны кухонь, — торопилась она, — а он ведет к маленьким гаражам позади. Оттуда, наверное, ты сможешь уйти, если там никого не поставили.

— Другого выхода нет, черт возьми, придется попробовать, — заключил Пол. — Так как насчет денег?

Фиона открыла сундук и нашла маленькую коробочку из-под драгоценностей, которая лежала на самом дне. Сейчас она пожалела, что не стала хранить деньги в банке.

В коробочке было больше девяноста фунтов, и, приготовившись одолжить Полу двадцать, она думала, как бы отвлечь его внимание от суммы, которую она с таким трудом накопила.

Положила шкатулочку на колени, села так, чтобы прикрыть содержимое.

— Сколько тебе надо? — спросила она.

— А сколько у тебя есть? — спросил он в свою очередь.

— Я могу предложить тебе двадцать пять фунтов, Пол, — тихо вымолвила она.

— Сколько у тебя есть? — повторил он почти грубо, а когда она повернула в замке ключик и подняла крышку, он накрыл рукой пачку банкнот.

— Боже, да ты миллионерша! — быстро бросил Пол, и принялся пересчитывать деньги. — Девяносто три фунта! Что ж, на дорогу хватит.

— Нет, Пол! — воскликнула Фиона. — Я не могу отдать тебе все! У меня ничего больше нет, теперь я сама остаюсь без единого пенни!

Пол минуту поколебался, потом выбрал банкноту в пять фунтов и протянул Фионе.

— Извини, детка, — проговорил он, — больше дать не могу. Мне надо выбраться из страны, и один Господь знает, когда у меня теперь будет возможность заработать.

— Нет, Пол! — запротестовала Фиона и смолкла под его взглядом.

— Не стоит поднимать шум, — предупредил он. — Ты же знаешь, я намерен их взять, так что лучше их тихо отдай. Когда-нибудь, если у меня появится возможность, я верну тебе долг. Так что не устраивай сцену… Я должен спасать свою шкуру.

Она понимала — Пол страшно испуган и лишь благодаря наркотику сохраняет рассудок и дееспособность.

Он был очень бледен, с расширенными зрачками, но полон решимости преодолеть на пути любое препятствие.

Фиона в растерянности пожала плечами.

Ничего нельзя было сделать, как только помочь ему бежать. Все равно придется расстаться с деньгами — со скандалом или без, результат будет один и тот же.

— Ну ладно, — подытожил Пол. — Теперь мне лучше убраться. Если ты меня выдашь, Фиона, я тебя найду и объявлю своей соучастницей.

— Не выдам, — спокойно пообещала Фиона. Но Пол совсем обезумел.

— Так-то лучше, — бросил он. — Пошли. Фиона погасила свет, и они вышли в тихий коридор, спустились на три этажа вниз, осторожно подняли оконную раму.

Как и говорила Фиона, пожарная лестница шла по боковой стене дома вниз, во двор. В дальней стороне двора стояли гаражи, но они не могли разглядеть, есть там кто-нибудь или нет.

Фионе казалось, что громкий стук ее сердца может разбудить соседей. Пол тихонько протиснулся в окно.

Не сказав ей ни слова, Пол стал спускаться по металлическим перекладинам.

Фиона закрыла окно, прижалась лицом к стеклу, наблюдая за ним.

Пол добрался до конца железной лестницы, она увидела, как на секунду он повис, держась за нижнюю ступеньку.

Спрыгнул, и у нее мелькнула мысль, что было бы, если бы он сломал ногу. Ей пришлось бы объяснять, как он уходил от нее и какую роль она сыграла в его побеге. Но с ним было все в порядке.

Она видела, как он, пригнувшись, тихонько прошмыгнул через маленький двор, которым пользовались только для того, чтобы попасть на склад с углем.

Она была почти уверена, что ворота, ведущие в гаражи, заперты, но на них был засов изнутри. Видно было, как Пол отодвинул засов и осторожно приоткрыл ворота.

Выглянул в узкую щель, удостоверился, что никого нет, и открыл ворота пошире.

Затем он закрыл за собой ворота и исчез.

Фиона закрыла ставни и пошла наверх. Только очутившись в спальне, она почувствовала, что вся дрожит от холода и испуга.

Она скорчилась перед электрическим камином, протянув к теплу руки, на глаза ей попалась шкатулочка.

Пять фунтов… завтра вновь надо искать работу! Клуб, наверное, закроют. Она закрыла лицо руками и заплакала.

На следующее утро в полицейском участке ее подвергли суровому допросу.

Ей казалось, что ее продержали много часов, расспрашивая и переспрашивая, но в конце концов Фионе разрешили уйти.

Она догадывалась, что какое-то время останется у них под наблюдением.

Уходя из участка, Фиона раздумывала, где бы ей отыскать другую работу. Она очень устала, ведь в прошлую ночь она почти не спала, переживая все то, что случилось.

Почувствовав слабость в ногах, она поплелась домой, чтобы побыстрее лечь в постель.

В кабине лифта, которая медленно ползла вверх, ее вдруг охватил страх.

Что теперь будет, когда она снова одна и опять без гроша?

Нельзя допустить, чтобы Дональд узнал о ее полном безденежье и понял, что она так нуждается в деньгах, которые он ей должен.

В течение последних нескольких месяцев она собиралась позвонить ему, но дни все шли и шли. Она всегда была либо слишком уставшей, либо слишком занятой. А сейчас, вновь оставшись без денег и без работы,

Фиона все же не хотела, чтобы Дональд узнал о ее тяжелом положении.

Впрочем, на пять фунтов она какое-то время продержится.

Фиона предупредила свою хозяйку, что освободит комнату в конце недели, если не найдет работу, позволяющую оплатить это жилье.

«Раньше мне всегда везло, — подумала она, — может быть, и сейчас повезет».

Глава 7

На улицах было сыро, а темное низкое небо, серой пеленой нависшее над крышами домов, снова сулило дождь.

Фиона стояла на ступеньках ночлежки, где за два шиллинга провела ночь, и размышляла, куда ей направиться.

Стоял февраль, прошло почти два месяца с той поры, как она перестала работать, и полуголодная жизнь изменила ее до неузнаваемости.

Она сильно похудела, и плащ, так ловко прежде облегавший фигуру, обвис теперь унылыми складками на бедрах и на плечах.

Рукава обтрепались, лацканы, которые она то и дело запахивала, пытаясь укрыться от пронизывающего восточного ветра, совсем прохудились. Фиона ходила в плаще двадцать часов в сутки, так как больше ей надеть было нечего.

Все прочие наряды один за другим ушли к скупщикам, которые уже встречали ее как знакомую дружескими кивками и веселыми приветствиями.

Она переезжала из комнаты в комнату, становясь все бедней и бедней, пока ей не пришлось провести последнюю ночь в ночлежке на Чаринг-Кросс-роуд вместе с двумя женщинами.

Страшно было ложиться на грязные простыни, серые, выцветшие, наверняка несколько недель не менявшиеся.

Она так нервничала, что не смела спросить других обитательниц — толстую женщину лет пятидесяти, питавшую пристрастие к джину, и тоненькую истощенную девушку с подозрительным кашлем, нельзя ли открыть окно.

Фиона последней вошла в комнату, и они оглядели ее, сохраняя недружелюбное молчание.

Следили, как она раздевается, как колеблется, умываться ли ей холодной водой в жестяном чане.

К скупщику перекочевал и чемодан, а два шиллинга, потраченные прошлой ночью на ночлег, были ее последними деньгами.

В сумочке лежали три с половиной пенса, на которые она рассчитывала купить какую-то еду.

Когда она шла вниз по улице, то почувствовала вдруг отчаянный голод. Фиона понимала, ощущая в голове необычайную пустоту, что без еды она долго не протянет.

Дважды она едва не упала в обморок, а один раз любезный полисмен помог ей добраться до боковой улицы, где можно было присесть на лавочку и прийти в себя.

Фиона знала дешевую закусочную на грязной улочке рядом с Шефтсбери-авеню, и направилась теперь туда, с трудом передвигаясь на заледеневших ногах в насквозь промокших туфлях.

Закусочная была крошечная, но теплая. Фиона села за столик, где уже сидела другая девушка, довольно хорошенькая, но несколько грубоватая. У нее были полные губы и темные выпуклые глаза.

Соседка окинула Фиону быстрым взглядом, продолжая с явным удовольствием есть большой кусок колбасы.

Фиона посмотрела на цены и выбрала колбасу за два пенса и кусок торта за полтора.

Она так проголодалась, что едва дождалась, когда официантка выполнит ее заказ, и лихорадочно набросилась на еду.

Сидевшая напротив девушка, подняв глаза, улыбнулась.

— Похоже, проголодались, — заметила она.

— Верно, — смущенно призналась Фиона, понимая, что ест жадно, не соблюдая приличий.

Девушка засмеялась.

— Ясное дело, — сказала она. — И я тоже. Кофе будете?

Фиона отрицательно покачала головой и пояснила:

— У меня это последние полпенни.

— Выпейте со мной чашечку, — предложила девушка. — Мне повезло. Только что получила работу.

Фиона с благодарностью согласилась — у нее не было никаких комплексов, когда речь шла о еде.

— А что вы получили? — поинтересовалась она, когда принесли кофе.

— Меня взяли в танцзал за углом, — сообщила соседка. — Называется ночным клубом, но, по-моему, никакой это не клуб. Любой может заплатить и зайти.

— А еще у них есть вакансии? — тоскливо спросила Фиона.

Новая приятельница оглядела ее.

— Танцуешь? — уточнила она. — Ты хорошенькая, только очень уж тощая.

Фиона кивнула.

— Я всегда работала в клубах, — сказала она. — Четыре месяца прослужила в «Новом Бродвее».

Девушка задумалась.

— «Новый Бродвей»… Я, по-моему, про такой не слышала. И что с ним стряслось?

— Закрыли, — отвечала Фиона, — управляющего арестовали за торговлю наркотиками.

— А, помню… классное было местечко, правда? Фиона кивнула.

— И с тех пор не работаешь? — допытывалась соседка.

Фиона еще раз кивнула и призналась:

— Дошла почти до предела. Продала все, что было.

— Ты вполне могла бы без проблем устроиться, — сказала девушка, но Фиона затрясла головой.

— Это не в моих правилах, — заявила она, а девушка фыркнула и сердито, словно Фиона ее чем-то обидела, отпарировала:

— Нищим выбирать не приходится!

— Расскажи мне про этот клуб, — попросила Фиона. — Как ты думаешь, я подойду?

— Ну, не знаю, — засомневалась девушка. — Можешь пойти попробовать. Хозяйка отбирает девушек сегодня утром. Я пришла рано и сразу попала. Это прямо тут, за углом. Я тебя провожу, пошли.

— Правда? — сказала Фиона. — До чего мило с твоей стороны!

— Да ладно, — оборвала ее новая подруга, — лучше немножечко приведи себя в порядок.

Она протянула через стол румяна, помаду, и Фиона, с благодарностью приняв косметику, подкрасилась, глядя в маленькое зеркальце.

Подкрепившись завтраком и приведя себя в порядок, Фиона вместе со своей новой приятельницей отправилась через улицу.

Глэдис Трасон рассказала Фионе, что родилась на Олд-Кент-роуд. Мать ее, прачка, после нее произвела на свет еще шестерых ребятишек.

Глэдис была преисполнена самых добрых намерений. Она была необыкновенно щедрой с друзьями, радовалась сегодняшнему дню, не задумываясь над тем, что ее ждет в будущем.

Она привела Фиону к довольно старому дому, расположенному на узкой, скудно освещавшейся по вечерам улице. Дверь была открыта, покосившиеся ступеньки вели в подвал.

Внизу, к удивлению Фионы, оказался просторный зал, довольно мило оформленный.

Хороший пол, в углу возвышение для оркестра, в убранстве зала преобладали зеркала и красные плюшевые диваны. В дальнем углу располагался большой бар, сейчас он был закрыт.

Посреди зала невысокая полная женщина разговаривала с несколькими красиво одетыми девушками, которые смеялись, сгрудившись вокруг нее.

— И помните, девочки, — говорила она, — я не желаю, чтобы кто-то из вас тратил время на мужчин, которые хлещут пиво. Я имею в виду, если они не хотят пить шампанское в вашей компании.

Не можешь позволить себе шампанское, нечего сюда ходить и занимать места тех, кто может.

Она прервала свою тираду при появлении Глэдис и Фионы, спешивших к ней по натертому до блеска полу.

— Привет, — бросила она Глэдис. — Ты почему убежала, когда я с тобой еще не побеседовала? Иди лучше послушай, о чем я рассказываю.

— А это кто? — спросила хозяйка, указывая на Фиону. — Нам больше никто не требуется.

— Это моя подруга, — горячо заговорила Глэдис. — Возьмите ее, у нее большой опыт. Она работала в клубе «Новый Бродвей», имела дело с благородными людьми. А танцует, как ангел, правда, Фиона? Женщина фыркнула.

— Ангелы нам тут ни к чему, — заметила она, но на нее явно произвели впечатление манеры и внешность Фионы.

Было ясно, что она превосходит всех девушек, которые толпились вокруг хозяйки.

Фиона — светлая, хрупкая блондинка, выглядела существом из другого мира.

— Снимите шляпу! — велела хозяйка.

Фиона сдернула низко надвинутый на лоб берет, и ее прекрасные волосы хлынули пышными волнами, окружив светлым ореолом худое лицо.

— М-м-м, неплохо, — признала женщина. — Я, наверное, ее возьму. Вам известны условия?

Фиона едва не подскочила от радости. Работа… она получила место! Условия… какая разница! Речь, наверное, о чаевых, предположила она.

— Пять шиллингов в неделю, — сообщила хозяйка, — и сандвичи, если пожелаете.

Фиона радостно согласилась, а потом, рассыпаясь в благодарностях, вспомнила, что у нее нет вечернего платья.

Адресовав девушкам несколько замечаний, «ма», как они ее называли, велела разойтись и вернуться в клуб к десяти часам.

Выйдя из клуба, Фиона обняла Глэдис.

— Я не могу даже выразить тебе свою благодарность, — сказала она. — Страшно тебе признательна. Ты спасла мне жизнь!

— Да ладно! — отмахнулась Глэдис. — Ты все равно нашла бы что-нибудь, а я рада, что мы с тобой будем вместе работать. Вдвоем веселей.

— Только вот что, — продолжала Фиона. — У меня нет платья. Не знаешь ли, где можно было бы раздобыть платье напрокат? Я оставлю в залог плащ.

Глэдис задумалась.

— Пожалуй, сегодня я смогу тебя выручить, — сказала она. — А если повезет, то за два-три вечера наберешь чаевых и сумеешь купить себе что-нибудь.

— Правда? — воскликнула Фиона. — До чего же ты добрая!

— Ладно… пошли, посмотрим, — буркнула Глэдис. Они направились вверх по Тоттенхем-Корт-роуд,

свернули на небольшую боковую улочку, и Глэдис впустила Фиону в дверь старого, обветшавшего дома, который явно видывал лучшие времена и очень нуждался в ремонте.

Фиона никогда в жизни не видела более захламленной комнаты, чем у Глэдис.

Кругом валялись клочки бумаги, грязные тряпки, старые ленточки и оборки, белье, недоеденная булочка; на туалетном столике громоздилась гора пыльных банок и испачканных косметикой кусочков ваты, старая пуховка для пудры и расческа, опутанная сальными волосами.

За дверью висела вешалка с крючками. Глэдис вынесла три платья.

— Я, наверное, надену вечером белое, — рассуждала она, встряхивая кипу белого шифона, которому срочно требовалась стирка. — Прикупила к нему на распродаже пояс и накидочку с блестками — просто мечта! Какое тебе нравится? Красное… чуть-чуть в пятнышках… или черное?

Фиона выбрала черное с дешевыми кружевами, скромное, без претензий, правда, с порванным и затоптанным подолом.

— У тебя есть иголка с ниткой? — попросила она, и Глэдис после долгих поисков отыскала черные нитки, но иголки не обнаружила.

— Постой минутку, одолжу у соседей, — сказала она.

В течение следующего часа Фиона терпеливо штопала и латала черное кружевное платье, готовясь к вечернему представлению.

Настоящее веселье в клубе «Фонарик» разворачивалось только после полуночи.

Тем не менее девушкам приказали явиться к десяти вечера.

Прибывшую вместе с Глэдис Фиону со всеми перезнакомили, но, обменявшись приветствиями — «очень приятно», — девушки перестали тут же обращать на нее внимание.

Это не было проявлением недружелюбия, просто их разговоры целиком состояли из беглых замечаний в адрес общих знакомых и обсуждения событий, которые произошли после их последней встречи.

Все девушки казались весьма опытными, за исключением одной смуглой крошки француженки, которую явно наняли за необычную внешность.

Остальные и раньше служили у «ма», которая, как догадалась Фиона, имела обыкновение открывать один за другим ночные клубы и перебираться в новый каждый раз, как ее накрывала полиция.

«Ма» наверняка была деспотична, поэтому разумным было всегда держать ее сторону.

Если она выгоняла из клуба какую-то девушку, назад вернуться та уже не могла. Она умела заставить девушек трудиться без простоев, в чем очень преуспела, как заметила Фиона позже вечером.

Никому не позволяли оставаться без партнера. Либо сама «ма» подводила мужчину, либо велела девушкам подыскивать их самим, «и поскорей, черт побери!».

Около половины двенадцатого прибыли несколько новых клиентов — молодые люди, одержимые желанием выпить.

Большую половину посетителей девушки восторженно приветствовали, окликая их по именам, они брали их за руки, начинали болтать и смеяться, уговаривая попробовать напитки.

К двенадцати заведение было почти заполнено. Фиона танцевала то с одним, то с другим мужчиной.

Еще днем она поинтересовалась у Глэдис насчет комнаты на ночь.

— У меня денег нет, — сказала она. — Как думаешь, твоя хозяйка не пустит меня в долг?

Глэдис засомневалась:

— Не знаю.

А потом ее осенило.

— Я тебе вот что скажу — хочешь, спи сегодня у меня… то есть если я буду свободна. Тут всю ночь открыто. Нового парня я скорее всего искать не стану, разве что подвернется знакомый.

Обычно они заглядывают раз-другой и уже дружбу завязывают. За исключением, конечно, «бонд-стритеров».

— Что это за «бонд-стритеры»? — полюбопытствовала Фиона.

— Корабли, что причаливают на одну ночь, — объяснила Глэдис.

Затем они отправились к хозяйке, и та сказала, что на чердаке есть постель, которую при желании можно получить за полкроны.

Глэдис не говорила, что интересуется этим для Фионы, обмолвилась лишь, будто к ней из деревни едет подруга, которой может понадобиться ночлег.

Хозяйка, однако, не клюнула на ее маленькую хитрость.

— Отлично, — заявила она. — Знаю я ваши игры. Пускай подруга спит вместе с тобой, если не подцепишь кого-нибудь получше.

Ладно, устраивайтесь как знаете, только предупреждаю, чтоб эту кровать даже пальцем не трогали. Либо я получаю полкроны, либо выкатывайтесь обе.

В три утра «Фонарик» еще бурлил весельем. Разноцветные огоньки играли на стенах, окрашивая лица танцующих то в розовый, то в зеленый, то в оранжевый. Звук под низкими потолками не распространялся, и от оркестра было больше шума, чем от любого джаз-банда.

Впрочем, лихая музыка, похоже, еще больше распаляла танцующих.

В баре от покупателей не было отбоя, не удивительно, ибо в танцзале было очень жарко.

Танцующие, не обращая внимания на духоту, снова и снова пускались в пляс, и Фиона поняла, что ей не выдержать такой нагрузки и если не отдохнуть, она вполне может рухнуть на пол.

Крупных чаевых тут не давали, и требовать от партнера дополнительной платы девушке, прошедшейся с ним в танце, было невозможно.

Фиона хорошо это понимала, но заметила, что многие мужчины увиливают потому, что девушки не настаивают на чаевых.

Некоторые девушки настаивали на чаевых и иногда получали их потому, что партнер предпочитал заплатить, чем выдержать неприятную сцену.

Порой мужчина просил девушку пойти с ним домой и в случае отказа лишал ее чаевых вообще, даже если до этого протанцевал с ней два-три раза.

К «отказчицам» тут снисхождения не было, да и сами девушки считали, что ужасно глупо отталкивать платежеспособных мужчин, а «ма» приходила в бешенство, узнав, что ее посетителям отказали.

Только в пять Фионе и Глэдис удалось наконец уйти. Впрочем, Фиона не видела Глэдис в течение нескольких часов и размышляла, что с ней случилось.

Однако с приближением часа закрытия та появилась, усталая и растрепанная, и теперь они быстрым шагом шли к дому по Тоттенхем-Корт-роуд. Ноги у Фионы болели, на бедре вспух здоровый синяк.

И все-таки она знала, что в ее сумочке лежат десять с лишним шиллингов серебром, и за это можно было стерпеть какую угодно усталость.

— Думаю, я могу позволить себе заплатить за ту постель, — обратилась она к Глэдис. — Мне надо как следует отдохнуть.

— Деньги тебе завтра понадобятся, — возразила Глэдис. — Не будь дурочкой, вдруг получишь дружеское предложение — тебе лучше его принять.

— Знаю, и платье мне тоже нужно, — согласилась Фиона. — Не могу даже выразить всю благодарность за то, что ты для меня сделала, Глэдис.

— Ой, заткнись! — охнула Глэдис, и тут девушки подошли к дверям и на цыпочках вошли в дом.

Беспорядок в комнате Глэдис был чудовищный. Постель была перевернута вверх дном, вокруг валялось белье и одежда.

Фионе было противно от мысли, что она должна провести здесь ночь, но ведь ей нужно как можно быстрее раздобыть вечернее платье, чтобы не одалживать больше у Глэдис. А на него нужны деньги.

Делать было нечего, и уставшие, но все еще шутившие девушки улеглись в постель вместе.

Через две недели Фиона вполне освоилась в «Фонарике». Она быстро поставила себя должным образом, научилась называть большинство завсегдатаев по имени, приспособилась незаметно для окружающих настаивать на хороших чаевых.

Жизнь в заведении была шумной из-за постоянных скандалов. В полном своем безобразии оно представало по субботним вечерам, так как в эти дни приходило много грубых, неотесанных посетителей.

Больше всего Фиона боялась, когда в заведение заваливалась целая группа юнцов, желающих повеселиться после хорошего ужина.

Сильно напившись, они превращали клуб в подобие зверинца и частенько до того расходились, что едва не сбивали девушек с ног.

Фиону как-то зацепили во время драки, она упала на пол и получила очень болезненный синяк на ноге, а одна девушка поранила голову об осколок стакана.

«Ма», похоже, считала все это в порядке вещей, и, с ее точки зрения, субботняя ночь была самой лучшей, ибо выручка была намного больше, чем в другие вечера, хотя порядок с трудом удавалось поддерживать.

Но однажды вечером дело зашло слишком далеко. Какой-то футбольный клуб что-то праздновал, и большое количество его членов, уже сильно на взводе, появились в «Фонарике» около половины первого, когда другие бары в округе уже были закрыты.

Едва добравшись до «Фонарика», они ринулись в бар и пьянствовали там, вопя и распевая песни.

Танцевальная площадка была забита танцующими. Поблизости отмечали свадьбу, и шафер с распорядителями привели целую компанию, в том числе несколько женщин.

Кое-кто из этой компании потанцевал с платными девушками, но хотя среди них было множество одиноких мужчин, за стол партнерш не пригласили, и те по окончании танца разошлись по своим углам.

И тут из бара на площадку вышел один из футболистов.

Он заприметил танцевавшую девушку из числа свадебных гостей и принялся ее обхаживать.

Ее кавалер сердито протестовал, но футболист, игнорируя его, продолжал тащить девушку в круг.

Поднялся крик, толкотня, девушка завизжала, кавалер ударил футболиста, и тот рухнул на столик, заставленный бутылками и стаканами.

После этого в клубе начался ад кромешный. В драку, казалось, ввязались все.

Футбольная команда, горя желанием помочь другу, уложила нескольких чужаков. Шум стоял ужасающий, женщины визжали, мужчины орали.

«Ма» и бармен метались взад-вперед, пытаясь растащить дерущихся, но никто их не слышал.

Фиону зажали в углу с двумя другими партнершами. Они попытались отгородиться диваном от напиравшей толпы, которая крушила и переворачивала столы и стулья.

По лестнице затопали полисмены.

Служители закона решительно и сурово в кратчайшие сроки очистили помещение.

Пару-тройку мужчин арестовали, одного, сильно поранившегося, отнесли наверх и позже увезли в машине «скорой помощи».

Пока полиция занималась своим делом, рядом крутилась «ма», оживленно объясняла, возмущалась, но никто не принимал ее всерьез.

Наконец зал опустел, девушек отпустили домой, а «ма» и еще кое-кого забрали в полицейский участок.

Глэдис пожала плечами, выйдя с Фионой под моросивший дождь.

— Дождик! — сварливо пожаловалась она. — Не знаю, что ты думаешь по этому поводу, но, по-моему, кэб брать не стоит. Ты ведь опять без работы, моя дорогая.

— Ты хочешь сказать, что клуб завтра вечером не откроется? — встревоженно спросила Фиона.

— Нет, конечно, — ответила Глэдис. — Думаешь, ей позволят работать при таком количестве спиртного, проданного в неположенное время? Ей придется посидеть в тюрьме, прежде чем начинать все сначала.

— Сколько дадут? — полюбопытствовала Фиона.

— Месяцев шесть, я думаю, — предположила Глэдис. — У нее это будет уже третий или четвертый срок.

Остаток пути они проделали в мрачном молчании, тонкие матерчатые туфли их промокли, следы завивки на волосах Глэдис были уничтожены дождем.

— Господи, ну и жизнь! — заметила Глэдис, добравшись домой. — Иди лучше сегодня ко мне, Фиона. Сэкономишь свои два с половиной шиллинга.

Фиона с благодарностью согласилась, а страх перед завтрашним днем снова охватил ее.

Через неделю Фиона опять оказалась с шестью пенсами.

Глэдис тоже нелегко приходилось, и, чтобы платить за квартиру, она уходила по вечерам на заработки, в которых Фиона не хотела участвовать.

— Я не могу, Глэдис… просто не могу, — твердила она в ответ на настойчивые приглашения подруги. — Лучше умру с голоду.

— Не вижу смысла морить себя голодом только из-за того, что когда-то ты была влюблена в парня, с которым теперь не встречаешься, — заметила Глэдис. — Когда-нибудь все равно этим кончится, только к тому времени ты совсем скатишься вниз и уже не сможешь назначить цену. Ты, по-моему, просто дурочка.

Зная взгляды подруги, Фиона не стала ей говорить, что уже скатилась до последнего шестипенсовика.

В течение двух предыдущих ночей Глэдис была нужна спальня, и Фионе пришлось платить за постель на чердаке.

Хозяйка скостила цену до двух шиллингов, но на меньшее не соглашалась.

Фиона умоляла еще сбавить, но та оставалась непреклонной к ее мольбам.

Фиона понимала, что сегодня спать там не сможет, и снова отвергла приглашение Глэдис пройтись с ней по Тоттенхем-Корт-роуд и Шефтсбери-авеню.

Она решила погулять до четырех или до пяти утра. Наверняка Глэдис к тому времени освободится, можно будет пробраться к ней в комнату и поспать оставшиеся ночные часы.

Все, что у Фионы было, уже перешло к скупщикам, даже последний приличный комплект нижнего белья, и сейчас, когда она шаталась по улицам, холодная сырость пробиралась под тонкий плащ и шифоновое платье.

Она брела вниз по улице, заглядывала в витрины магазинов и размышляла, как убить время до четырех утра.

Минуло всего только девять, а денег, чтобы купить еду, у нее не было, она оставила мелочь себе на чашку кофе, но решила выпить его попозже.

Через час, оказавшись на набережной, она бесцельно бродила, надеясь найти скамейку, на которой можно было бы отдохнуть, но все было занято такими же людьми, которые также хотели немного поспать.

Начался дождь, сначала туманная морось, которая перешла потом в сильный ливень. Фиона попробовала укрыться на станции подземки, но вход уже был закрыт.

Она двинулась дальше, прошла Сити, свернула на пустынную улицу за гигантскими складами.

Сквозная арка в конце улицы вела в очень узкий проезд, а под этой аркой она обнаружила небольшую нишу.

В нише царил почти полный мрак. Уличных фонарей было мало, стояли они через большие промежутки, движение ночью почти прекратилось, а склады вокруг были обнесены решетками и заперты до утра.

Фиона встала, дрожа, прислонилась к холодным камням, надеясь, что дождь скоро кончится и можно будет выйти на свет. Здесь было очень уж одиноко, и она чувствовала себя совсем маленькой и раздавленной.

Казалось, прошли годы с тех пор, как она на балконе дома Кэри под звездами рассказывала Джиму о своей любви и о том, что больше ни один мужчина никогда не будет ей нужен.

Оглядываясь теперь на прошедшие месяцы, она думала о мужчинах, которые добивались ее расположения и получали отказ.

Странно, но никто из них надолго в ее памяти не запечатлелся. Фиона прикинула, смогла бы она узнать кого-то из них при встрече, и пришла к выводу, что вряд ли смогла бы.

Мужчины, веселившиеся и танцевавшие с ней, которые добродушно угощали ее напитками, вспоминались быстрее, чем те, кто просил большего.

В тот самый момент, когда она чувствовала во время танца, что партнер хочет не только повеселиться в ее компании, Фиона инстинктивно выбрасывала его из головы и старалась поскорее отделаться от него.

Что бы ни случилось, ни одному мужчине не удалось заставить ее забыть любовь, которую она испытала однажды, — любовь к Джиму.

«Что бы со мной ни случилось», — повторила про себя Фиона и попыталась представить, скоро ли это «что-то» случится.

Сквозь шум дождя, который лил непрерывным потоком, словно и не собирался заканчиваться, послышались шаркающие шаги, из-за угла вынырнула темная фигура.

Фиона плотней вжалась в стену. Это было несчастное существо, тоже искавшее кров, — мужчина в отрепьях.

Остановившись под аркой в нескольких шагах от Фионы, он наклонился, вглядываясь в нее из-под полей промокшей и изодранной шляпы.

Минуту посмотрел, шагнул ближе и хрипло проговорил:

— Деньги есть?

— Нет, — дрожа, отвечала Фиона. Она чувствовала легкий страх.

Улочка на задворках была совсем пуста, не слышалось даже шума машин, шумел только дождь.

— Что-нибудь должно быть, — продолжал хриплый ГОЛОС

— Ничего, — решительно заявила Фиона, тихонечко отступая по стенке.

А потом в ужасе вскрикнула — из отрепьев вынырнула скрюченная рука и вцепилась ей в плечо.

Фиона вырвалась, но рука ухватила сумочку, ручка оторвалась и осталась у нее в кулаке. Перепуганная девушка метнулась под дождь, слишком измученная, чтобы бороться, слишком испуганная, чтобы звать полисмена.

В сумочке было всего шесть пенсов, но там лежали пудреница и нужные личные вещи.

Страшные рассказы о том, как вылавливали из реки трупы женщин, мелькали в памяти, и она побежала изо всех сил.

Бежала по мокрой мостовой, не останавливаясь и торопясь убраться подальше, пока снова не очутилась на освещенной улице.

Она промокла насквозь, чувствовала, как по шее и щекам бегут холодные струйки.

Шла прямо по лужам, пытаясь хоть где-нибудь отыскать укрытие, постоять минуту-другую, и ничего не находила.

Полисмен вежливо, но решительно выпроводил ее из подъезда большого здания, а спрятаться в темноте под арками Аделфи[10] она побоялась.

Фиона прошла через всю набережную до парламента. Там повернула направо и снова пошла к Трафальгарской площади.

В кофейне с грудами аппетитных пирожков и рулетов ужинали в основном водители такси.

Фиона в нерешительности постояла возле уютного, гостеприимного заведения. Как пригодились бы ей украденные шесть пенсов!

Она вспомнила предупреждение Глэдис, что одиноких женщин без сопровождения мужчин поздно вечером не обслуживают.

Фиона не понимала, что плохого в том, чтобы дать одинокой женщине чашку кофе, однако законы Англии как бы препятствовали любой женщине, независимо от возраста, бродить по ночам.

Таксист заметил ее и любезно предложил:

— Хотите кофе, мисс? Давайте я вам закажу. Фиона покачала головой.

— Спасибо, у меня совсем нет денег, — сказала она.

— Не повезло, — буркнул он и пошел покупать себе пирожки.

Фиона медленно побрела прочь. Прошел еще час. Она посмотрела на часы — всего четверть первого. Возвращаться рано.

Можно будет вернуться лишь часа через три с четвертью. Она до того вымокла и замерзла, что даже перестала это чувствовать.

Она вся закоченела и онемела, ноги передвигались автоматически, пару раз накатывал озноб, так что зубы стучали, потом дрожь прошла, а она все шла и шла.

Куда идти, что делать? Ее вдруг охватило желание взглянуть на квартиру, где они с Джимом были счастливы.

Фиона заставила натруженные ноги повернуть в другую сторону, и усталость куда-то исчезла. Зубы перестали клацать, чувствовалась только странная легкость, да голова чуть-чуть кружилась.

Залитые дождем щеки теперь пылали.

Тело как будто ей больше не принадлежало, покрасневшие и потрескавшиеся руки плотно запахивали мокрый плащ.

Мокрые чулки прилипли к ногам, но Фиона не замечала. Шла вперед и разговаривала сама с собой.

Пару раз она встретила прохожих, спешивших пройти мимо. Мокрые пряди волос прилипли к щекам, шляпа, раскисшая до неузнаваемости, съехала на затылок.

Только глаза, темные, красивые, были по-прежнему широко раскрыты навстречу утопающему в дожде реальному миру.

Свернув за угол Гайд-парка, она прошла вверх по Парк-лейн — и вот перед ней многоквартирный дом; вот дверь, в которую она часто входила; вот окна их квартиры вверху.

Припомнит ли, где было ее окно? Она запрокинула голову, но почему-то ничего не увидела.

«Джим! — повторяла она про себя. — Вот здесь жил Джим. Здесь жила Фиона. Фиона с Джимом».

Повторяла, твердила про себя имена, потом подобралась ближе к подъезду.

Если бы только был ключ… Если б сейчас можно было войти, подняться в маленькую квартирку… Фиона и Джим!.. Вот здесь они жили.

Ее вдруг объял ужас, руки окостенели, зубы вновь застучали.

— Фиона, — слабо позвала она, — где Фиона?.. Что с ней случилось?

Она яростно метнулась к дверям, ударила в них кулаками и истерически закричала:

— Пустите меня! Пустите меня! Я должна… найти… Фиону!

Нажала на кнопку звонка.

— Где Фиона? — кричала она. — Где Фиона? Внезапно ее объяла тьма. Она вытянула руки и не

нашла опоры, провалилась, уплыла в темноту, заливавшую все вокруг.

— Фиона! — еще раз выкрикнула она. — Где… Фиона?

И бесчувственно рухнула на белые мраморные ступени.

Глава 8

Джим сидел перед камином в своей квартире на Портленд-плейс. Пообедав в одиночестве, курил теперь сигару.

Выглядел он намного старше, чем год назад. На лбу и вокруг глаз появились морщины, которых не было в те дни, когда они беззаботно веселились вместе с Фионой.

На висках даже проглядывала первая седина, на лице было серьезное напряженное выражение. Он долго смотрел на яркое пламя, пожиравшее лежащее в камине большое полено.

Часы пробили десять, Джим звонком вызвал слугу и попросил:

— Принесите напитки. Я жду доктора Мортона, и потом мне ничего более не понадобится.

Слуга принес небольшой столик и через минуту появился с серебряным подносом, тяжело нагруженным графинами и блюдами с сандвичами.

— Разбудить вас в обычное время, сэр? — спросил он, Джим кивнул и ответил:

— Я поеду верхом, как обычно.

Оставшись один, Джим встал и принялся медленно расхаживать взад-вперед. Что-то его мучило, требовало сосредоточенных раздумий.

Потом он сел, в ожидании поглядывая на часы. Через пять минут доложили о приходе доктора Мортона.

Невысокий солидный мужчина вошел, поспешно снимая большие водительские перчатки, затем он передал их вместе с пальто слуге, который стоял наготове.

— Простите за опоздание, — извинился он, — пришлось по пути забежать домой по делам, иначе я давно уже прибыл бы. Можно налить себе чего-нибудь выпить?

Джим кивнул, доктор плеснул себе немного виски с содовой и взял сандвич.

— Ну? — сказал наконец Джим. Доктор покачал головой.

— Боюсь, никакой надежды. Сэр Барнеби внимательно ее обследовал.

— Он возьмется оперировать? — спросил Джим. Доктор Мортон опять отрицательно покачал головой.

— Боюсь, что нет. Дело зашло чересчур далеко. Я проинформировал сэра Барнеби, что до обследования вы отказались сообщить нам какие-либо семейные детали, но, полагаю, сейчас вы вполне можете пролить некоторый свет на историю ее болезни.

Джим прошагал в дальний угол комнаты и постоял там минуту, глядя на доктора.

— Во-первых, — начал он, — есть ли у меня основания предположить, что заключение сэра Барнеби совпадает с вашим, то есть что жена моя неизлечимо больна?

— У нее обширнейшая опухоль мозга, — ответил доктор Мортон. Он положил руку на плечо Джима. — Мне чрезвычайно неприятно произносить этот диагноз, — продолжал он. — Едва ли она проживет больше трех месяцев. Все может кончиться гораздо скорее.

Джим вздохнул и опустился в кресло.

— Вы были очень добры, — вымолвил он. — Мне вряд ли удастся отблагодарить вас.

— И не пытайтесь, — посоветовал доктор. — Занимаясь своим профессиональным делом, мы никогда не рассчитываем на благодарность. Единственное, чего мне хотелось бы, — услышать историю заболевания.

Он уселся напротив Джима и вытащил из протянутого ему ящичка сигару.

Джим помолчал несколько минут и начал рассказ. Говорил он тихо, тщательно подбирая слова, голос его время от времени прерывался.

— Когда я впервые встретил свою будущую жену, — рассказывал он, — меня, естественно, привлекла ее красота. И еще мне хотелось ее защитить, потому что первый муж совершенно недопустимым образом ее третировал.

Он всегда разговаривал с ней, как с ребенком, не отвечающим за свои поступки. Меня это доводило до бешенства, мне было жаль ее, я должен был оградить ее от грубости мужа.

Она привязалась ко мне, со временем получила у мужа развод, не вовлекая меня в этот процесс.

Я ничего не знал о ее семье и очень мало о ней самой. Я не видел ее, и лишь когда развод был оформлен по всем правилам, она приехала в Лондон, и мы встретились после длительной разлуки. Да, мы не виделись почти год.

Сейчас я могу признаться, что за время разлуки с Энн я понял, чем были вызваны мои чувства к ней — мимолетной страстью и жалостью.

В действительности я не любил ее, хотя понял это лишь тогда, когда влюбился в другую женщину. Однако обстоятельства сложились так, что к приезду Энн в Лондон я был абсолютно свободен в полном смысле этого слова. Но прошло время, и я никак не мог заставить себя полюбить ее.

Она приехала ко мне после развода взволнованная и радостная, очень красивая, но красота ее уже меня не трогала.

Энн пылко выражала свои чувства, правда, мне показалось, несколько истерически.

Я думал тогда, что отношусь к ней слишком придирчиво и, может быть, не совсем справедливо, и принуждал себя быть милым и любезным.

Мы назначили свадьбу через несколько недель, и тут я попросил ее представить меня своим родственникам.

«Они за границей, — сказала она, — они живут за границей. Я никогда с ними не вижусь».

При этом Энн как-то загадочно посмотрела на меня, и я почувствовал, что она лжет. Я много думал об этом и не мог найти объяснения тому, что мое знакомство с ее родными было для нее нежелательным.

Но раз ее родственников не было в Англии, я повез ее к своим, и все они восхищались ее красотой и обаянием. Произошел лишь один инцидент, который имеет отношение к истории ее болезни.

Я повез Энн к своему дяде. Теперь старик проводит почти все время в клубе, но некогда был известнейшим егерем.

В разговоре я мельком упомянул, что Энн жила в Лестершире, он сразу же навострил уши и поинтересовался, охотилась ли она.

Она ответила отрицательно, а я добавил, что ее первый муж был страстным любителем охоты с гончими. Дядя, услышав его имя, моментально вспомнил его, так как встречался с ним несколько лет назад.

— Впрочем, не может быть, чтобы это был он, — засомневался дядя. — Тот, кого я знал, женился на девушке из печально известной семьи в Сомерсете.

К моему изумлению, Энн при этих словах вскочила и заявила, что нам надо идти. Сославшись на то, что нам предстоит еще один визит, она поспешно вытащила меня из дома.

В тот момент я не придал этому значения. Позже, вспомнив об этом, я пришел к выводу, что ей был неприятен этот разговор, так как был связан с первым мужем или его родственниками.

По правде сказать, тогда этот инцидент не заставил меня о чем-либо задуматься, но позже я вспомнил об этом.

Как вам известно, мы поженились в бюро регистрации и уехали на медовый месяц за границу, в Монте-Карло. Я с самого начала опасался, что Энн во мне разочаруется.

Господь свидетель, Мортон, я говорю вам правду. Я старался быть ей хорошим мужем, но мужчине трудно быть пылким любовником, когда сердце молчит, и, несмотря на все старания, мне не удалось испытать к Энн настоящей любви.

Она же с какой-то неистощимой энергией требовала, чтобы я уделял ей время и внимание.

Мне казалось, она страстно жаждет получить все, что я могу дать, и добрую долю того, чего не могу.

Однажды вечером в Монте-Карло между нами произошла ссора. Все началось с того, что я ей не оказал какого-то знака внимания. С ней вдруг началась истерика.

Энн кричала, рыдала, пока я по-настоящему не встревожился. Я послал за доктором, и тот прописал успокоительное и отправил ее в постель.

Это была первая ссора из числа многих других скандалов, которые в течение следующего месяца превратили нашу жизнь в ад. Наши отношения становились все хуже и хуже.

Она плакала и кричала до полного изнеможения, а потом впадала в полуобморочное состояние, почти не сознавая окружающего.

К тому времени, как мы должны были возвращаться в Англию, происходящее стало серьезно меня беспокоить. Как вы помните, вскоре после приезда я пригласил вас, зная, что вы обратите на все это самое пристальное внимание.

Энн оказалась безумно ревнивой. Если я упоминал в разговоре имя горничной, она обвиняла меня в недостойных поступках.

Если я снимал шляпу перед знакомой на улице или кланялся в ресторане приятельнице, она начинала проявлять признаки сильного возбуждения и устраивала очередной скандал.

Все это кажется какой-то фантастикой. Выходя с ней из дома, я каждый раз молился, чтобы не встретить никого из знакомых.

Потом она раскаивалась, обнимала меня, вымаливала прощение, но как будто бы не совсем понимала, что говорит и что делает.

Как-то подобная сцена разыгралась из-за какой-то совершенно непримечательной женщины, с которой мне пришлось поговорить, и когда мы вернулись домой, она разорвала на себе одежду в клочья и переколотила все, что попалось под руку.

Честно сказать, я стал испытывать к ней отвращение и со страхом раздумывал, что будет дальше. Именно тогда я попытался связаться с вами по телефону, но вас не оказалось на месте.

Я вызвал врача, который был поблизости.

Когда он появился, жена моя лежала на полу, истерика уже стихла, и она постепенно впадала в состояние комы.

Пол был усыпан осколками разбитых ею вещей, ее растрепавшиеся волосы были в полном беспорядке, лицо залито слезами. От былой красоты не осталось ничего.

Мы с доктором перенесли ее в постель, он сделал успокаивающий укол, а выйдя из спальни, спросил у меня:

— Не было ли в семье вашей жены случаев сумасшествия?

Слова эти прозвучали, как удар грома. Я, конечно, и раньше должен был заподозрить, что у жены есть некий секрет, который она любой ценой хочет скрыть от меня.

Я вспомнил странное отношение к ней первого мужа, в тот же день сел в поезд до Ланкашира и разыскал его. Приехал к нему к вечеру.

Он только что вернулся с охоты и все еще был в красном сюртуке и заляпанных грязью сапогах. Встретил меня радостно, но когда я сообщил ему причину своего приезда, он взглянул на меня с непонятным сочувствием.

— Я догадывался о цели вашего визита, — сказал он.

Затем коротко обрисовал их былую жизнь. Он женился на Энн, привлеченный, подобно мне, ее необычайной красотой.

Когда он с ней встретился, она жила в Сомерсете с пожилым дядей, который хотел побыстрее жениться и явно был рад появившейся перспективе отделаться от племянницы.

Лишь через неделю после женитьбы молодой муж узнал правду… погибшие мать и отец Энн страдали неизлечимым безумием.

Энн все знала, и когда он понял, что она скрыла от него это, его любовь сменилась отвращением и неприязнью. Она и дядя обманули его, связав узами брака.

Одно он решил твердо — пусть даже избавиться от нее невозможно, детей у них не будет.

— Вот и весь мой рассказ, — закончил он. — Теперь вам понятно, почему я так легко пошел на развод с Энн. Мы несколько лет жили вместе чисто формально.

И если бы мне стало известно, что она собирается выйти замуж за вас, я послал бы вам предупреждение. Только Энн слишком осторожна, она никогда и ничем не дала мне понять, что вы в этом замешаны.

Я вообще не знал, что она снова выходит замуж, пока не увидел в газетах сообщения о вашей свадьбе, а тогда было уже слишком поздно.

— Я вернулся в Лондон, — продолжал Джим, — чувствуя себя так, словно получил смертельный удар. Я знал, что Энн обречена точно так же, как ее родители.

Тихая жизнь, которую она вела с первым мужем, лишенная волнений и интимных отношений, безусловно, позволяла ей сохранять рассудок.

А влюбленность и наша женитьба нарушили ее душевное равновесие.

Джим на секунду прикрыл рукой глаза.

— Я решил, что вы не должны знать об этом, пока ее не осмотрит сэр Барнеби, — заключил он. — Я хотел полностью исключить подозрения на плохую наследственность, которые могли бы повлиять на ваше суждение.

Доктор Мортон поднялся.

— Думаю, вам лучше сейчас с ней не видеться. Она вас не узнает. Она не будет страдать, а мне остается только надеяться, что вы еще найдете свое счастье.

Он положил руку на плечо Джима.

— Вряд ли, — горько ответил Джим.

В комнате воцарилось молчание, а потом зазвонил телефон.

— Джим… Джим… не позволяйте ему… не позволяйте прикасаться ко мне… Не смейте меня целовать… я… принадлежу Джиму!.. Эндрю, Эндрю, поговорите со мной!… Эндрю мертв, он умер, я вам говорю… дорогой мой, дорогой друг!.. Скажите Джиму, чтобы он тотчас пришел, он должен забрать меня… Нет, Джим женат, он не может прийти…

Не хотите ли потанцевать со мной? Ах, бросьте, я моментально вас научу… вот… вот, отлично! О нет, мы не требуем плату, только чаевые… Да, вот и все… раз уж вы так добры.

Нет, Пол, не надо… не можешь же ты все забрать! Только не все… оставь мне хоть что-нибудь… пожалуйста, Пол!.. О Господи, я не могу заплатить за квартиру… пожалуйста, помогите мне заплатить за квартиру. Я должна к завтрашнему дню раздобыть деньги… позвольте мне найти работу… пожалуйста, Боже, помоги мне найти работу.

Нет! Я сказала — нет… Простите, но я не могу. Нет, завтра вечером тоже… Хорошо, сообщите ей, если хотите… Нет! Простите… Я говорю — нет…

Вот квартира… вот здесь я жила с Джимом и была страшно счастлива… Джим исчез… и Фиона исчезла… Где Фиона?

Голова… горячо… Что случилось? О Джим… Джим… Джим…

Лихорадочный голос на миг смолк, врач положил на ее запястье пальцы, считая пульс и глядя на температурный лист, который держала перед ним сестра.

В палате было очень тихо. Сестра передвигалась совершенно бесшумно, только слегка шуршал ее накрахмаленный халат.

Раздался еле слышный стук в дверь.

— Сэр Томас, — шепнула сестра стоявшему возле постели доктору.

Тот кивнул человеку маленького роста, добродушному с виду.

— Я только что получил сообщение, — тихо сказал он и занялся пациенткой. Прошло почти четверть часа, после чего он вышел из палаты, за дверью его ждал Джим.

— Через три-четыре часа должен наступить кризис, — объявил сэр Томас.

Джим напряженно ждал ответа.

— Как вы думаете, она выживет? Сэр Томас ласково посмотрел на него.

— Мы делаем все возможное, — серьезно ответил он и заспешил прочь.

Через несколько минут из палаты вышел доктор Мортон.

— Мы должны сохранять спокойствие, дорогой мой, — сказал он. — Сэр Томас скоро вернется, а если он ее не спасет, никому больше это сделать не удастся.

— Если бы я только знал… если бы мог найти ее раньше! Подумать только, она умирала с голоду в Лондоне, всего в миле от меня, а я ничего не знал!

Если бы она не вернулась на нашу старую квартиру и привратник ее не узнал, я бы ее никогда не нашел. Только подумайте, Мортон… она могла умереть, а я никогда не узнал бы об этом! Я разыскивал… но найти ее… было невозможно.

Я собирался обеспечить ее деньгами, прежде чем жениться на Энн, но все откладывал. А потом не мог разыскать…

— Мы все совершаем ошибки, — мягко проговорил доктор.

— Мортон, вы должны ее спасти! Я дам ей шанс вновь обрести счастье. Я собираюсь вознаградить ее за все страдания. Я теперь понимаю, как честна она была со мной и как мало я сделал для нее.

— Если спасти ее в человеческих силах, сэр Томас сделает это, — ответил доктор и ушел в палату.

Джим ждал. Сестра входила и выходила в коридор, затем к ней присоединилась другая сестра.

Прошло еще полтора часа, прежде чем в коридоре послышались шаги и в палату Фионы вошел сэр Томас в сопровождении ассистента.

Дверь за ними захлопнулась и воцарилась долгая тишина.

Фиона медленно открыла глаза.

Сначала она почти ничего вокруг не могла разглядеть. Чувствовала ужасную слабость. Какая-то фигура в белом склонилась над ней.

Она поняла, что к ее губам поднесли чашку, и принялась жадно пить.

Подумала: «Интересно, где я?» — и снова провалилась в сон.

Ей показалось, что прошло всего несколько минут, и она вновь очнулась. Звучали голоса.

— Это чудо, — сказал один. — Теперь она вне опасности. Вам надо сообщить об этом молодому человеку, он потеряет рассудок от счастья.

Сквозь туман она подумала, что это за молодой человек и что там за чудо случилось, а потом опять впала в забытье.

Туман вокруг постепенно рассеивался, ей показалось, что ее приподнимают, и в то же время все словно отодвинулись в сторону. Кто-то держал ее за руку.

На миг почудилось, будто ей целуют руку. «Кто это может быть?» — думала она, и вспомнила о Джиме.

Это он целовал ей руки! Так часто… Серый туман опять накрыл ее, и Фиона заснула.

Сквозь шторы пробивался солнечный свет. «Солнце», — подумала Фиона и растерялась. Ведь шел дождь… Почему она здесь, в этой постели? Фиона пошире открыла глаза и пошевелила рукой. Рядом мгновенно возникла сестра.

— Хотите пить? — ласково спросила она. Фиона попробовала покачать головой.

— Где я? — вымолвила она.

И удивилась слабости своего голоса, похожего на хриплый шепот.

— В больнице, — ответила медсестра. — Все в порядке, вам не о чем беспокоиться.

«В больнице? — подумала Фиона. — А как я тут оказалась?»

И вдруг ее пронзила мысль.

— У меня нет денег, — поспешно сказала она.

— Все в порядке, — повторила с улыбкой сестра. — Мы не потребуем от вас никакой платы.

Пока Фиона лежала, размышляя, как она сюда попала, сестра вернулась на свое место у камина. Не потребуют никакой платы!

Фиона раздумывала над этим какое-то время. Она знала, что эта больница не может быть бесплатной, поскольку она лежала в отдельной палате и все вокруг выглядело весьма дорогостоящим.

Утомившись от этих размышлений, она снова заснула.

Проснувшись в очередной раз, Фиона почувствовала себя лучше, и первым делом в глаза ей бросился огромный букет роз на столике возле кровати.

«Розы!» — подумала она.

А потом вспомнила о вазе с цветами на туалетном столике, которые она очень давно оставила, уходя из их квартиры.

Джим! Перед ней вдруг появилось его лицо и словно вернулся вчерашний сон.

Ей приснилось, будто она слышит его голос, приснилось, будто чувствует прикосновение его губ к своей руке. Это был сон… это снилось ей, снился голос Джима, который говорил: «Дорогая… моя дорогая!»

Звучали в тех странных снах и другие голоса, которые, кажется, звали ее назад из туманной страны, куда она уплывала.

Они на время вытаскивали ее из забытья на свет, туда, где в ее теле просыпались боль и страдание, от которых Фиона хотела избавиться.

Голоса менялись, но один из голосов постоянно присутствовал. И принадлежал он Джиму.

Она пыталась заснуть, чтобы уйти от боли и грезить о нем, но тогда его не было. А с его голосом снова возвращалась боль, словно они были неразрывны.

— Джим, — слабо бормотала она, повторяя и повторяя его имя.

При этом послышался тихий шорох, и сестра вышла из комнаты.

Фиона снова открыла глаза и на мгновение подумала, что действительно погрузилась в сон.

Здесь, возле нее, так близко, что можно было дотронуться, стоял сам Джим! Минуту она просто смотрела, потом прошептала его имя.

— Дорогая, — нежно вымолвил он и взял ее за руку. Она увидела на его глазах слезы. В сознании упорно возникал вопрос, почему он здесь, но она не могла его задать.

Она молча взяла Джима за руку, пытаясь разглядеть любимые черты.

Он выглядел усталым, встревоженным, но это был он, ее Джим.

— Скорее поправляйся, Фиона, — прошептал он. — Ты мне нужна, дорогая.

Голос его задрожал и прервался, он наклонил голову и прижался губами к ее руке.

Ей очень хотелось поднять другую руку и положить ему на голову, но сил не хватило.

Она могла лишь с изумлением смотреть на Джима, недоумевая и чувствуя, как радость просыпается в ее сердце.

Джим здесь — значит, все должно быть хорошо!

Она не могла с ним говорить, а он больше ничего не сказал, только несколько раз поцеловал ее руку и ушел.

Она долго лежала, убаюканная нахлынувшим на нее счастьем, и заснула со счастливой улыбкой на губах.

В палате снова светило солнце. Оно сияло на мягких волосах Фионы, которая лежала высоко на белых подушках.

Сестра, улыбаясь, заканчивала оправлять постель.

— Вам намного лучше сегодня, — заметила она. — Если так пойдет дальше, вы поставите рекорд по скорости выздоровления и добавите еще один листик к лавровому венку сэра Томаса!

— А… Джим придет… навестить меня сегодня? — спросила Фиона, и сестра снова заулыбалась.

— Я бы не удивилась, — сказала она. — Он заходил сюда каждый день в течение трех последних недель.

— Я здесь… уже три недели? — прошептала Фиона, и сестра кивнула.

Оставшись одна, Фиона засмотрелась на синее весеннее небо за окном. Ей казалось, что оно сулит ей что-то хорошее. Сегодня все выглядело намного лучше. Да, именно так.

Пришла весна, а зима кончилась. Джим с ней — непонятно, каким чудом и почему, однако факт есть факт.

«Интересно, когда он придет, когда мы встретимся?» — думала она.

Фиона впервые посмотрела на себя в ручное зеркальце. Лицо было бледным, глаза огромными.

Но лицо светилось надеждой снова увидеть Джима.

Лежала, ждала… Наконец дверь открылась, и вошел Джим.

Он спокойно подошел к постели, взял ее за руку. Глаза их встретились, он наклонился и очень нежно поцеловал ее.

Как только он к ней прикоснулся, кровь волной бросилась Фионе в лицо, а глаза наполнились слезами.

Джим взял обе ее руки и крепко сжал.

Он глубоко вздохнул и заговорил, словно давал клятву.

— Тебе нельзя разговаривать, моя дорогая, — сказал он, — и мне разрешили побыть с тобой несколько минут, но я хочу сказать, что отныне и навеки ты принадлежишь мне. И еще — я люблю тебя, Фиона.

— Это… это действительно… ты?

— Моя дорогая, обворожительная, поправляйся скорее, — повторял Джим. — Я хочу забрать тебя отсюда, и ты будешь только моя. Мы скоро поженимся, будем счастливы, моя бедная маленькая возлюбленная, и никогда больше не расстанемся.

Глаза девушки засияли, и лицо ее преобразилось.

Ей казалось, что все это сон.

Губы Джима нежно коснулись ее губ, и она почувствовала, как в ней вновь появляется жизнь.

Вот то, чего она так страстно желала, о чем грезила, — еще раз испытать волнение, в которое всегда приводил ее Джим.

— Прости, что я потерял тебя, моя драгоценная, — горестно говорил Джим. — Прости, что заставил тебя страдать. Это моя вина.

— Теперь… это не имеет… значения, — отвечала Фиона и знала, что говорит правду, что прошлое позади и все плохое скоро забудется.

Будущее — вот что важно, будущее с Джимом, будущее, в котором она станет его женой.

Она не спрашивала, почему это стало возможным, знала только, что он с ней, что они поженятся и будут вместе.

Произошло чудо, и палата, залитая солнцем, казалось, засверкала золотом. Фиона чувствовала, как танцует ее сердце, переполненное радостью и любовью.

— Я… люблю… тебя, — прошептала она, и увидела, как глаза его засветились счастьем.

Примечания

1

«Конюшни» — кварталы, в названии которых сохранилось слово «мьюз», были перестроены в начале века под жилье и гаражи из старых лондонских конюшен. —Здесь и далее примеч. пер.

2

Савил-Роу — улица в Лондоне, где расположены ателье дорогих мужских портных.

3

Южный Даунс — возвышенность в юго-западной части графства Суссекс.

4

милочка (фр.).

5

Боже мой! (фр.).

6

Счастливого пути (фр.).

7

Карниз — живописное прибрежное шоссе на Средиземноморском побережье Франции.

8

Делайте ставки (фр.).

9

горничные (фр.).

10

Аделфи — комплекс общественных и жилых зданий в Лондоне, построенный во второй половине XVIII в.

Content

Барбара Картленд
Танец души

Примечание автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Примечания