Барбара Картленд

Брак на небесах

Примечание автора

В Соединенном Королевстве преемник пэра или барона наследует не только титул, но и дом предков и семейные богатства.

Право первородства, на основании которого старший сын в семье наследует практически все движимое и недвижимое имущество, было учреждено с целью сохранения в роду поместий и прочих фамильных богатств. Таким образом, картины, мебель, серебро и прочие семейные ценности переходят к правопреемнику без права продажи.

Обычно титул переходит только по мужской линии, так что если у главы семейства нет сына, то наследником считается ближайший родственник мужского пола. Но в некоторых древних династиях английских и шотландских пэров в случае отсутствия родственников по мужской линии наследовать титул и имущество могут и женщины. Но это возможно лишь тогда, когда такое право было им официально предоставлено в момент основания данной династической линии.

Глава 1

1827 год

Герцог Бакхерст остановил упряжку рысаков у роскошного подъезда своего дома на Парк-Лейн.

Затем он достал часы из кармана жилета и удовлетворенно отметил:

— Один час пятьдесят две минуты! Пожалуй, это рекорд, а, Джим?!

— На две минуты быстрее, чем в прошлый раз, ваша светлость, — подтвердил Джим, сидевший сзади.

С улыбкой на обычно плотно сжатых губах герцог ступил на красную ковровую дорожку, поспешно расстеленную на ступеньках двумя слугами в белых париках и особенных, отличающих лакеев герцогского дома от прочих, ливреях.

Герцог прошел в отделанный мрамором холл с великолепной парадной лестницей, двумя крыльями выходящей на второй этаж, где дворецкий принял у него шляпу и перчатки для верховой езды.

— Маркиза и леди Брендон в салоне, ваша светлость, — почтительно сообщил он.

— Проклятие! — пробормотал герцог.

Он уже собирался повернуть в противоположном направлении, как позади него послышались шаги, и в открытую дверь вошел его зять, маркиз Холл.

— Хэлло, Бак, я вижу, ты приехал! — воскликнул маркиз.

— Что происходит? — осведомился герцог, — Тайное совещание членов семьи?

— Боюсь, что так, — ответил маркиз. Герцог поджал губы. Затем он заметил:

— Скажи моим сестрам, что я вернулся и скоро приду, Артур, и постарайся, чтобы шампанское привело их в более приятное расположение духа, нежели то, в котором, по моим предположениям, они находятся сейчас.

Маркиз Холл, против ожидания, даже не улыбнулся, а с серьезной миной отправился в салон, герцог же пошел наверх, к себе.

Когда он находился в загородном поместье, ему сообщили, что сестры хотят увидеться с ним, и он был готов к тому, что они, как обычно, станут укорять его за скверное поведение.

Хотя Бакхерст считал себя уже вполне совершеннолетним, чтобы самому заботиться о своих делах, он по опыту знал, что ему не избежать долгих нотаций.

Сестры герцога были старше его, и когда он появился на свет — долгожданный первенец своего отца, — его, по общему мнению, ужасно избаловали еще с колыбели.

Естественно, и сестры приложили к этому немало усилий, а когда он вырос, эту работу завершили многочисленные прелестницы, заигрывавшие с ним, угождавшие каждой его прихоти и готовые не только отдать ему свои сердца, но и пожертвовать репутациями.

И поскольку он был потрясающе красив, богат и знатен, неудивительно, что он был не просто испорчен, но имел репутацию настоящего распутника, что сделало его имя в обществе притчей во языцех.

Его похождения служили неисчерпаемой темой для сплетников, он стал героем карикатурных изображений, и редко можно было открыть газету и не обнаружить его имени в какой-нибудь заметке; чернь же рассматривала его как героя, достойного восхищения, зависти и аплодисментов.

Когда он появился на конных бегах, ему рукоплескали больше, чем самому королю, что неудивительно, а когда герцог ехал по Пиккадилли, им восхищался не только бомонд, но и каждый подметальщик.

— Он не только спортсмен, но и настоящий мужчина! — однажды во всеуслышание заметил один кучер, обобщив причины привлекательности фигуры герцога.

По мнению тех, кто мнил себя столпами общества, ему было суждено большое будущее.

Его любовные связи, с каждым годом умножавшиеся, всегда носили скандальный оттенок, и матери впервые выведенных в свет девиц, несмотря на стремление заполучить в зятья видного аристократа, держали своих дочерей от него подальше, опасаясь позора. Эти предосторожности были излишними, ибо герцог не интересовался девушками, предпочитая им искушенных женщин, чьи мужья были либо слишком смирными, либо слишком трусливыми, чтобы вступать с ним единоборство. Зато членов герцогского семейства постоянно беспокоили слухи о его поведении, и беспокойство их все более усугублялось, так как в свои тридцать четыре года он, казалось, и не думал жениться и производить, как положено, на свет наследника титула и поместий.

Снимая дорожный костюм, Бакхерст с циничной ухмылкой думал о том, что как только спустится вниз, то непременно услышит обычные нудные уговоры жениться и начать наконец нормальную жизнь.

— С какой стати? — воскликнул он, и его камердинер Иейтс, служивший у него уже много лет, не ответил, зная, что герцог разговаривает не с ним, а сам с собой.

— Завтра я еду в Ньюмаркет, — сказал герцог, — ты должен быть там к моему приезду, так что тебе лучше выехать в бричке заранее.

— Я ожидал этого, ваша светлость, — ответил Иейтс, — и все подготовил.

— Хорошо!

Однако, покидая свои покои и неторопливо спускаясь по лестнице, герцог думал совсем о другом.

Трудно было выглядеть более красивым и импозантным, чем он. Хотя его крайне раздражало, если его называли «денди» или bean[1], спокойнее же всего он относился к своему школьному прозвищу — Бак.

Разница между Бакхерстом и теми, кто раболепно стремился не отставать от моды, заключалась в том, что одежда идеально сидела на нем, как будто он с ней сросся. В то же время ни у кого не было более мастерски и более элегантно завязанных галстуков, и Иейтсу было хорошо известно, что блеску ботфортов его хозяина завидовали все другие камердинеры.

Герцог вышел в холл и, когда через открытую дверь парадной увидел солнечное небо и шевелящиеся от дуновения весеннего ветерка молодые листья деревьев в Гайд-парке, неожиданно почувствовал острое желание вернуться в загородное поместье и не встречаться с родственниками, ожидавшими его.

Что он не любил больше всего на свете, так это сестринские упреки и обвинения.

Хотя родня побаивалась высказывать ему все, что накипало на душе, Бакхерст был уверен, что в течение добрых получаса ему предстоит отбиваться от их атак.

«Черт бы их побрал! Почему они не могут отстать от меня!» — думал он, когда дворецкий поспешил вперед, чтобы открыть для него дверь в салон.

Он прошел внутрь, отметив, что там внезапно воцарилось молчание: это ясно свидетельствовало, что присутствующие говорили о нем.

Его старшая сестра, маркиза Холл, в девушках была красавицей, и ее брак с маркизом считался весьма удачным.

Его вторая сестра, Маргарет, вышла замуж за лорда Брендона, который был значительно старше ее, и не только исключительно богат, но и, занимая важное место в палате лордов, был на хорошем счету при дворе.

Под пристальными взглядами собравшихся герцог прошел по обюссонскому ковру, подумав при этом, что в целом его семья пользовалась уважением и у него были все основания гордиться ею.

— Как ты, Элизабет? — поцеловал он маркизу в щеку.

Не ожидая ответа, он также коснулся губами щеки младшей сестры и прошел к столику, где на серебряном подносе в ведерке со льдом стояла бутылка шампанского.

Он налил себе бокал, поставил бутылку на место и с улыбкой сказал:

— Итак, я слушаю! Что я натворил на этот раз, и почему вы сидите со столь постными лицами?

Маркиза, у которой чувство юмора было развито больше, чем у сестры, рассмеялась.

— О, Бак, ты в своем амплуа! Но на этот раз мы пришли поговорить не о тебе, а об Эдмунде!

— Об Эдмунде? — сухо переспросил герцог. — И что он такого натворил теперь?

— Когда ты услышишь, то не поверишь, — заметила леди Брендон.

Герцог уютно устроился в кресле с высокой спинкой напротив софы, на которой сидели сестры.

— Если у него снова денежные затруднения, то я не намерен оплачивать его долги.

— Хуже того, — сказала маркиза.

— Хуже, чем долги? — удивился герцог. Кузен Эдмунд был вероятным наследником его титула, и вся семья относилась к нему с явной антипатией.

Действительно, Эдмунд был весьма неприятным субъектом, который не только жил в роскоши и безделье за счет герцога, но и постоянно преступал дозволенные границы поведения, используя любые преимущества, которые ему давали семейные связи.

Он был расчетлив, изворотлив, в какой-то степени бесчестен и, пожираемый завистью, ненавистью и злобой, при каждом удобном случае хулил герцога, хотя жил на деньги, которые вытягивал из него.

Наступило молчание, и герцог спросил:

— Итак? Чего он добивается теперь? Вряд ли можно придумать что-нибудь хуже уже совершенного им.

¦

— Он женился! — без обиняков заявил маркиз Холл.

Герцог вздрогнул и уставился на зятя так, словно не верил своим ушам.

— Женился? — воскликнул он. — Кто же это решился выйти за него?

— Лотти Линклей, — коротко сказал маркиз. Герцог задумался, словно не в силах вспомнить, чье это имя. Затем издал приглушенный крик, и выражение его лица изменилось.

— Лотти Линклей! — повторил он. — Уж не хотите ли вы сказать…

— Хотим, — подтвердил маркиз. — Он не только женился на ней, но объявил всем и каждому, что у нее будет ребенок!

— Не могу поверить, что это правда. У Лотти будет ребенок! — пробормотал Бакхерст.

— Я не слыхал о ней столько времени, что, оказалось, она уже старуха. Но по словам Эдмунда, ей — тридцать один, — добавил маркиз.

Герцог осушил бокал так, словно это ему было сейчас необходимо. При этом он думал о том, что последний раз видел Лотти Линклей, когда она выступала на полковом обеде, устроенном одним из его друзей в отдельном зале публичного дома.

Это был совершенно безумный вечер: превосходная выпивка лилась рекой, и с каждым гостем была прелестная молодая женщина.

Но кульминацией празднества стал момент, когда вместе с портвейном на середину стола был поставлен огромный торт, украшенный свечами, число которых соответствовало возрасту полка.

В качестве старшего по званию офицера герцогу была предоставлена привилегия задуть свечи, а затем ему вручили саблю, чтобы он разрезал торт.

Как только он собрался это сделать, верхушка торта откинулась, и из него, как Венера, восстающая из морской пены, появилась Лотти, на которой не было почти ничего, кроме нескольких перьев цвета полкового знамени, и запела некую фривольную песенку, припев которой знали почти все присутствующие.

Несомненно, она выглядела тогда очень привлекательной и соблазнительной.

Но герцогу не было нужды пояснять: немыслимо было даже подумать о том, чтобы она когда-нибудь стала герцогиней Бакхерст.

— Эдмунд говорит, — продолжала маркиза, — что, поскольку у тебя нет возможности произвести собственного наследника после того, как ты объявил себя закоренелым холостяком, он полон решимости взять эту трудную миссию на себя, и в Уайте уже держат пари: кто будет у Лотти — сын или дочь.

Герцог встал.

— Проклятие! Это уж слишком!

— Мы знали, что ты поймешь наши чувства, дорогой Бак, — сказала Элизабет. — И ты понимаешь также, что есть лишь один-единственный выход.

— Жениться! — без всякой необходимости добавила Маргарет.

Герцог знал, что они только этого и ждут, затягивая паузу, он отошел к окну, чтобы выглянуть в сад, разбитый позади дома.

На небольшой площади были представлены разнообразнейшие виды цветов, кустарников и деревьев. Но герцог не видел ни золотых нарциссов, ни первых лилово-белых цветов сирени: их заслонили всплывшие в памяти огромные деревья в парке Бакхерста.

За ними высился дом, стоявший на своем фундаменте целых четыре столетия и в последний раз подвергавшийся некоторой переделке и реставрации за пятьдесят лет до описываемых событий.

В их семье среди предков часто встречались государственные деятели, а еще больше было видных генералов и выдающихся адмиралов.

И хотя некоторые из них распутничали, как и он сам, никто за всю историю их династии не посмел сделать кого-то вроде Лотти Линклей своей женой, и сама мысль о том, что она может занять место герцогини — его матери, казалась абсурдной.

За спиной Бакхерста царило молчание: сестры наблюдали за ним, чуть ли не затаив дыхание, в ожидании его реакции. Да, похоже Эдмунд побил их карты козырем.

Герцог уже потерял счет бесплодным разговорам, когда Элизабет и Маргарет чуть ли не на коленях умоляли его жениться и завести семью.

А он смеялся и заявлял, что перед ним еще вся жизнь и что он предпочитает оставаться холостяком и, несомненно, останется им до самой смерти.

Бакхерсту нравилось подшучивать над ними и декларировать при всех, что брак — не для него и что ни одной женщине не удастся заставить его пойти под венец. У него даже появилось шутливое прозвище — Герцог-холостяк.

Предлагали даже основать «Клуб холостяков» под его председательством.

Но если большинство друзей знали, что это не всерьез и он просто откладывает тот неприятный момент, когда будет вынужден жениться, Эдмунд воспринял его браваду буквально.

«Этого можно было от него ожидать!» — раздраженно подумал Бакхерст.

Затем ему пришла в голову мысль: только Эдмунд способен жениться на такой женщине, как Лотти, и полагать, что, если он унаследует титул, общество согласится признать ее герцогиней Бакхерст.

Однако он хорошо понимал: как только Эдмунд станет герцогом, его не будет беспокоить мнение общества — поместья и богатства, которые должны отойти наследнику, достанутся именно ему.

Эдмунд всегда был обуреваем жаждой денег и, хотя у него их было достаточно для безбедной жизни, тянул еще и еще, будучи уверен, что кузен не захочет скандала и заткнет рот кредиторам, расплатившись по его счетам.

Герцог вновь и вновь платил, а в последний раз, чуть более месяца назад, он категорически заявил Эдмунду:

— Ты должен понять, что это — последний раз! У меня нет ни малейшего желания бросать деньги на ветер: ты все равно потратишь их на вино, карты и женщин!

— Ты наслаждаешься тем же самым, — нагло ответил кузен.

— Что бы я ни делал, — резко сказал герцог, — я могу себе это позволить. Но как глава семьи, я обязан по справедливости распределять наши деньги среди тех, кто в них нуждается. — Он увидел на губах Эдмунда презрительную ухмылку и добавил:

— Боже милосердный! Да ты не представляешь, какую астрономическую сумму я выделяю на дома призрения, сиротские приюты и пансионы! Кроме того, наш долг обеспечить тех, кто служил нам прежде, и я не намерен допустить, чтобы наши богатства ушли на твои безнравственные цели.

— Милый кузен! — ответил Эдмунд. — Какое право ты имеешь читать мне проповеди! Ты что, не знаешь о своей репутации и о том, что люди говорят у тебя за спиной?

— Это меня нисколько не волнует, — надменно ответил герцог, — но я не трачу деньги впустую в дешевых игорных домах или на женщин, чьей профессией является опустошение чужих карманов.

— Все это лишь слова! — хмыкнул Эдмунд. — Не всем фортуна дает возможность начать жизнь, имея такие блага, которые есть у тебя.

Герцог понял, что больше им говорить не о чем.

Он лишь повторил, что впредь не собирается платить по счетам и, когда в следующий раз кузен залезет в долги, ему придется распродавать имущество или сесть в долговую тюрьму; Бакхерст же и пальцем не шевельнет, чтобы вызволить его оттуда.

Эдмунд даже не поблагодарил за огромную сумму, полученную им в этот раз на оплату долгов. Вместо этого он нанес такой удар в спину, которого никто не ожидал, причем этот удар мог иметь поистине непредсказуемые последствия.

В свое время герцог подозревал, что Эдмунд пытается заимствовать у кредиторов деньги, мотивируя это тем, что является предполагаемым наследником герцога. Но поскольку герцог и сам был еще достаточно молодым человеком, заимодавцы не очень-то стремились кредитовать кузена под такое рискованное обеспечение.

Но могли найтись и такие, что пошли бы на риск, приняв во внимание, что Бакхерст заявил о желании остаться холостяком и его никогда не видели ни в обществе, ни в более узком кругу с девушкой, достойной считаться подходящей невестой для герцога.

И вот наступил решающий момент, которого он так долго страшился. Герцог и без сестер понимал, что придется что-то предпринять.

Жениться лишь для того, чтобы ублажить сестер или нанести удар Эдмунду?..

Но затем герцог представил себе, как Лотти Линклей сидит на месте его матери в конце стола, носит фамильные драгоценности и спит в постели, в которой веками спали герцогини Бакхерст… и понял, что решительно не вправе допустить этого.

Помимо всего прочего, по традиции герцогиня Бакхерст являлась фрейлиной королевы.

Молчание в комнате становилось гнетущим, и герцог обернулся.

— Очень хорошо, — хрипло сказал он, — ваша взяла! Я женюсь!

Элизабет Холл издала восторженное восклицание, вскочила с софы, бросилась к брату, обняла и расцеловала в обе щеки.

— Я знала, милый, что ты поступишь благоразумно! — сказала она. — Хотя эта мысль тебе всегда претила, я уверена, что ты найдешь себе прелестную девушку, которая будет достойна стать герцогиней и твоей супругой, и будешь счастлив с ней.

Герцог освободился из ее объятий и снова подошел к столу, чтобы налить еще один бокал шампанского.

— Нет, я не собираюсь никого искать, — сказал он. — Поскольку это ваша идея, то я не ударю и пальцем о палец.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Маргарет. — Я не понимаю.

Герцог наполнил бокал и ответил:

— Давайте спустимся на землю. Я уже не помню, когда в последний раз встречал девушку, которая устроила бы вас в качестве будущей герцогини Бакхерст, и у меня нет ни времени, ни желания искать такую.

— Тогда как же ты собираешься жениться? — осведомилась Маргарет.

— Это уже ваше, и только ваше, дело. Последние пять — или уже десять? — лет вы поедом ели меня, настаивая, чтобы я женился. Очень хорошо, я согласен, ищите!

— Но к-как мы сможем… — заикаясь, проговорила Маргарет, но ее прервала сестра.

— Так ты всерьез говоришь, — спросила Элизабет, — что поручаешь нам подобрать тебе невесту?

— Да, именно так, либо Эдмунд водворит Лотти Линклей в Бакхерст-парке в качестве герцогини и, вне всякого сомнения, будет наслаждаться, выставляя моих коней на бега в Ньюмаркете.

Элизабет в ужасе вскрикнула:

— Нет, нет! Конечно, мы не допустим этого! Конечно, мы поможем тебе в поисках невесты.

— Речь идет не просто о помощи, — жестко сказал герцог. — Вы говорите, что мой долг — жениться, и в сложившихся обстоятельствах я не вижу иного выхода. Но участвовать в поисках я не собираюсь! Вы найдете мне будущую герцогиню, и я женюсь на ней, чтобы обеспечить правопреемственность, но во всем остальном я намерен жить так, как жил до сих пор.

Сестра снова в ужасе вскрикнула:

— Но, Бак, это несерьезно!

— Абсолютно серьезно! Вам, как и мне, известно, что мысль о браке всегда связывалась у меня с невыносимым ограничением свободы и жуткой тоской.

— Вовсе не обязательно… — заметила Элизабет. Герцог хохотнул, но вид у него был невеселый.

— Дорогая Элизабет, оглянись вокруг. Сосчитай, много ли наших общих друзей по-настоящему счастливы в браке и сколько жен, претендующих на то, чтобы считаться привлекательными, верны своим мужьям?

Говоря это, он вспоминал всех замужних женщин, чересчур легко падавших в его объятия и, по-видимому, даже не вспоминавших о мужчине, за которого вышли замуж, и о клятве, данной при венчании.

Он еще потому так твердо выступал против брака, что презирал мужчин, которым жены наставляли рога, и не желал сам подвергнуться подобному унижению.

Каждый раз, когда он выходил из дома другого мужчины после занятий любовью с его женой, герцог остро переживал, что оскорбил и унизил одного из представителей своего пола.

Хотя Бакхерст знал, что большинство современников посмеялись бы над этими мыслями, он всегда говорил себе, что не хотел бы сам оказаться в таком положении. Если бы он женился и обнаружил, что его жена неверна, то, наверное, задушил бы ее и убил соблазнителя.

— Единственное, на чем я настаиваю, — сказал он, — девушка, которую я возьму в жены, должна быть очень юной, чистой и непорочной.

— Ну конечно! Это само собой разумеется! — заметила Маргарет.

Губы герцога искривились в циничной усмешке.

Он вспомнил о том, сколько женщин, с которыми он занимался любовью, рассказывали ему, как впервые их соблазнил либо учитель верховой езды, либо учитель музыки.

Другие же честно вели счет любовникам, с которыми обманывали своих мужей задолго до того, как он познакомился с ними.

После таких признаний женщины падали в его глазах, хотя могли быть очаровательны и вполне способны вскружить голову. Но он ставил их лишь на одну ступень выше проституток и прочих девиц, торгующих своими прелестями.

Он часто говорил себе, что последние честнее тех, кто занимается обманом так легко и просто, словно для того и родились.

— Значит, ты говоришь всерьез, — уточнила Элизабет, — что Маргарет и я, конечно, при содействии Артура, должны подыскать тебе подходящую жену, которая была бы не только достаточно знатного происхождения, но и юной, непорочной девицей?

— Если кратко ответить, то — да. Я не хочу, чтобы она мне докучала, не собираюсь ухаживать за ней и предлагаю вот что: сегодня второе мая, значит, венчание можно назначить на первое июня. Тогда у меня хватит времени на то, чтобы отвезти своих коней в Эскот и выиграть там Золотой кубок.

Родственники, казалось, потеряли дар речи. Первым опомнился маркиз.

— К чему такая спе шка?

— Можно и не спешить, если хотите, чтобы Эдмунд сумел занять еще кучу денег под свое будущее герцогство, а Лотти дала всем понять, что теперь она член нашей семьи.

Говоря это, Бакхерст смотрел на маркиза, и тот представил себе, как, став женой Эдмунда, Лотти будет глядеть на него сверху вниз.

Она всегда была одной из самых ярких женщин города, и когда она не выступала в каком-нибудь захудалом театре или не присутствовала на частной вечеринке, ее можно было найти в одном из шумных дансингов в окружении самых беспутных и развращенных представителей аристократии.

Замужество лишь добавляло перо в ее шляпу, а, став женой предполагаемого наследника герцога Бакхерста, она бы несомненно воспользовалась своим новым положением, чтобы приобрести еще большую известность.

— Ты прав, — сказал маркиз. — Если уж жениться, то чем скорее, тем лучше! Уверен, что Элизабет и Маргарет смогут легко подыскать для тебя подходящую девушку.

— Отлично, — ответил герцог. — Устраивайте все ко второму июня, и советую вам поскорее дать объявление в «Газетт». Это позволит хотя бы на время утихомирить Лотти.

— Уверена, что ты прав, дорогой, — сказала Элизабет, — но мне бы хотелось, чтобы все было совсем не так. — Она чуть ли не всхлипнула, но сдержалась и продолжила: — Ты так красив, так талантлив и, что еще важнее, несмотря на всю болтовню о тебе, ты настоящий джентльмен, и я очень, очень горжусь тобой.

— И я тоже! — быстро подхватила Маргарет, не желая отставать.

— Будем надеяться, моя жена также будет гордиться мной, — сказал герцог, и теперь в его голосе, помимо цинизма, звучали и нотки горечи. — Надеюсь, что, обвенчавшись, мы сможем прийти к обоюдному согласию.

Элизабет подошла к брату.

— Я молилась, Бак, — тихо сказала она, — чтобы ты нашел ту, которую будешь любить и которая полюбит тебя. Дай-то нам Бог найти тебе такую невесту, о которой мечтает каждый мужчина.

Герцог рассмеялся.

— Ты неисправимо романтична, Элизабет, такие вещи бывают только в сказках! Уверяю тебя: я вполне счастлив и, хотя, несомненно, наличие жены создаст мне некоторые неудобства, обещаю относиться к ней со всем уважением и выполнять свои обязанности. Но что касается моей частной жизни, она по-прежнему останется моим личным делом.

В его голосе прозвучала жесткая нотка, которая не ускользнула от их внимания, и сестра, всхлипнув, сказала:

— Ты был таким очаровательным парнишкой, и мы так любили тебя. Что с тобой случилось? Отчего ты стал таким циником и насмехаешься над всем прекрасным и, как ты говоришь, романтичным?

— Я просто стал старше и умнее, — ответил герцог, — но можешь не беспокоиться обо мне, Элизабет. Я был вполне доволен своей нынешней жизнью. Жаль только, что Эдмунд вынудил меня предпринять шаг, которого я очень долгое время избегал.

— Я уверена, что, когда это случится, — сказала Элизабет, — все окажется лучше, чем ты думаешь.

— Надеюсь, что так, но определенно ожидаю худшего.

— Чего именно? — спросила Маргарет, которой всегда хотелось ясности.

— Скуки! — ответил брат. — Оттого что придется сидеть и смотреть на одно и то же лицо день за днем, год за годом и слышать одни и те же банальные, глупые замечания, которые я уже слыхал одним или двумя днями раньше! — Бакхерст сделал паузу и задумчиво добавил: — Единственным удовольствием, которое я извлеку из этой ситуации, будет появление сына. Его я смогу научить стрелять, ездить верхом, и в один прекрасный день он займет мое место в качестве главы семьи.

— А если появятся дочери? — бесхитростно спросила Маргарет.

— Тогда я, несомненно, утоплю их! — ответил герцог, ожидая протеста, который незамедлительно и последовал.

Лишь когда его родные уехали и он остался один, герцог почти в отчаянии спросил себя, во что позволил себя втянуть.

Столько лет отрицая даже саму мысль о браке, рассматривая его как конец свободы и уединения, так легко сдаться! Особенно ужасало Бакхерста то, что вынудил его совершить этот шаг тот самый кузен, вид которого вызывал у него омерзение.

— Будь он проклят! Он мстит мне! — говорил себе герцог и представлял, сколько удовольствия получил бы Эдмунд, узнав, что он теперь чувствует.

Затем, словно чтобы заглушить мысли о будущем, герцог вызвал фаэтон.

Направляясь в Сент-Джонс-Вуд, где недавно купил домик соблазнительной и весьма привлекательной маленькой французской танцовщице, он думал, что единственное, что может помочь ему на время забыться, это ее страстные поцелуи и огонь, который она непременно зажжет в нем.

Но, приближаясь к цели, на которую потратил очень приличную сумму (включая лошадей и драгоценности), Бакхерст пробормотал:

— Черт бы побрал всех женщин!

Когда герцог вернулся домой, он размышлял об одной очень соблазнительной женщине.

Жена дипломата, она поселилась в Лондоне недавно. Когда они встретились впервые, между ними проскочила искра, и это не оставляло сомнений в том, во что выльются их отношения. Когда он думал о ней теперь, то задавался вопросом, не делает ли ошибки, заводя еще одно affire de cocur[2] перед самым объявлением о вступлении в брак.

Он не питал надежды, что его новый флирт останется незамеченным для сплетников, которые следили за каждым его движением, как стервятники в ожидании добычи, неизменно паря над его головой.

Она пригласила его на ужин, где, Бакхерст не сомневался, они будут только вдвоем, а ужин наверняка подадут в ее маленькой гостиной, полной цветов, аромат которых будет так же дурманить, как и вино.

Они сядут за стол друг против друга и начнут словесную дуэль, и в каждой фразе будет таиться double entendre[3].

Затем, по завершении ужина, снова будут цветы, софа с подушками и дверь, распахнутая в залитую светом свечей спальню.

Все это было так знакомо, так привычно в его жизни, что казалось таким же нормальным, как сойти на завтрак в его собственном доме или прогуляться по парку на собственной лошади.

Затем, словно этот вопрос встал перед ним впервые, он спросил себя: «Ну и что там может быть еще?» — и не нашелся с ответом.

Надевая длинные узкие брюки, введенные в обиход королем в его бытность принцем-регентом, и фрак с длинными фалдами, герцог продолжал размышлять.

И вдруг ему пришло в голову одно из тех внезапных решений, которые периодически осеняли его. Об этой особенности было известно лишь немногим его друзьям.

— Пришлите ко мне мистера Дэлтона, — сказал он камердинеру.

— Слушаюсь, ваша светлость.

Пока тот выполнял поручение, герцог стоял, глядя на себя в зеркало и отмечая, насколько глубже стали морщины на его лице за последние год-два.

— Я старею, — сказал он вслух. — Возможно, сестры правы, пора остепениться.

Потом он подумал о неловкой, невежественной и глуповатой девице, на которой ему придется жениться, потому что она будет расцениваться как подходящая для него партия: в ее жилах также течет голубая кровь, а у ее отца есть титул, не уступающий его собственному.

Она станет его женой и будет ожидать от него выполнения супружеских обязанностей.

Затем родит ему сыновей, которые ему столь необходимы.

При этом она вечно будет торчать перед глазами — в его доме, в его жизни…

— Я не вынесу этого! Не могу! — сказал герцог и увидел в зеркале, как эти слова появляются на его губах.

Затем перед его мысленным взором предстало лицо Лотти — ее соблазнительные красные губы, резко подведенные тушью глаза; он услышал слова непристойной песенки, которую она пела, и понял, что выбора нет.

Он обязан был сделать это для семьи и для себя самого. Повести себя на этот раз достойно и прилично, как бы тяжело это ни было.

Бакхерст решил, что рассудил правильно: нужно ускорить женитьбу и помешать Лотти завоевать новую скандальную славу за счет брака с Эдмундом.

Открылась дверь, и вошел мистер Дэлтон.

Он служил секретарем и ревизором у герцога в течение многих лет, и тот факт, что в поместьях и домах герцога все действовало как в хорошо отлаженном механизме, был обусловлен его опытом и знанием обстановки до последних деталей.

Герцог отвернулся от зеркала.

— Дэлтон, подготовьте послание баронессе фон Шлютер, — сказал он, — о том, что, к сожалению, мне придется отказаться от свидания с ней сегодня вечером, так как Его величество требует моего присутствия в Букингемском дворце.

— Хорошо, ваша светлость, — бесстрастно ответил секретарь.

— А завтра, как обычно, отошлите ей корзину цветов.

— Хорошо, ваша светлость.

— Утром я уезжаю в Ньюмаркет и останусь там дольше обычного. Полагаю, вам следует сопровождать меня.

— Разумеется, ваша светлость.

Герцог вздохнул.

— А теперь, Дэлтон, куда мне поехать сегодня вечером? Я не могу оставаться дома, наедине с мучительными думами.

— Конечно, нет, ваша светлость.

— Я спрашиваю вас: где могу развлечься, не думая о том, что меня ждет?

Герцог говорил с таким неистовством, что секретарь удивленно посмотрел на него, но он никогда не задавал лишних вопросов.

— Предлагаю вашей милости сначала съездить в Уайтс-клуб, где вы наверняка встретите друзей. Я уверен, что они посоветуют, как веселее провести вечер.

— Вы правы, Дэлтон. Я так и сделаю, но смогу ли я повеселиться в данных обстоятельствах?

Мистер Дэлтон промолчал, и герцог резко сказал:

— Я должен жениться, Дэлтон! Удивляет ли это вас? Это правда.

— Я подозревал, что это может случиться, ваша светлость, после того, как мы узнали о женитьбе мистера Эдмунда.

Герцог пристально посмотрел на секретаря, затем рассмеялся.

— Поистине, Дэлтон, есть ли что-либо, чего вы не знаете? А я-то думал, что хотя бы один раз опережу вас.

— Сегодня утром о женитьбе мистера Эдмунда было объявлено в «Газетт», — спокойно сказал секретарь. — Я собирался показать объявление вашей светлости по возвращении, но после понял, что семья вашей светлости вызвала и ждала вас именно по этому поводу.

— Вы оказались правы, Дэлтон, абсолютно правы, — согласился Бакхерст. — И они разъяснили, что у меня не остается иного выхода, как жениться, что я и собираюсь сделать.

— Хотелось бы лишь надеяться, ваша светлость, — медленно растягивая слова, сказал секретарь, — что жена принесет вам счастье.

— Она принесет мне одно несчастье! — возразил герцог. — И никто не знает этого лучше вас! Но, полагаю, что если нужно принести жертву, то жертвой должен послужить я. Боже, какая судьба! И не смейте желать мне всего наилучшего в браке!

Не ожидая ответа, он вышел из комнаты, с большим трудом сдержав себя, чтобы не хлопнуть дверью.

Глава 2

Леди Сэмела Уинн проехала к конюшням, ловко огибая знакомые рытвины в мощенном булыжником дворе.

Спешившись, она завела лошадь в конюшню, в свое время выстроенную для сорока коней, однако сейчас в ней находилось всего три.

В ближайшем стойле протекала крыша, поэтому она поставила Меркурия в соседнее, где по крайней мере было сухо.

Когда она освободила подпруги и сняла седло, к ней медленно подошел старик грум.

— Славно прогулялись, миледи?

— Да, спасибо, Уолтерс, но, мне кажется, не стоит давать столько свежей травы Меркурию. Дай ему лучше вечерком порцию овса.

— Это невозможно, миледи.

— Почему?

— Мистер Тернер больше не намерен поставлять нам овес, пока мы не заплатим по счету.

Сэмела огорченно вздохнула, но не стала возражать, понимая, что этого следовало ожидать.

— Ладно, тогда дай ему побольше сена, — сказала она, — хотя это, конечно, совсем не одно и то же.

— Конечно, миледи, но мы ничего не можем поделать.

— Ничего, — согласилась девушка.

Она повесила уздечку и вынесла дамское седло в проход, чтобы повесить его там на крюк.

Лучи весеннего солнышка, струившегося через разбитые окна конюшни, позолотили ее волосы, но, когда девушка вышла из конюшни и, осторожно обходя рытвины, пошла через двор, в ее голубых глазах отражалось беспокойство.

На ходу она размышляла о том, в каком тяжелом положении они оказались, и задавалась вопросом, осталось ли в доме что-нибудь годное для продажи.

Леди Уинн понимала, что, возможно, скоро им с отцом будет нечего есть, но ей было невыносимо думать, что могут пострадать их лошади, и она в сотый раз возвращалась к одному и тому же вопросу: где достать денег, чтобы погасить долги.

Если бы кто-то увидел снаружи великолепный дом графа Кенуина, построенный в стиле, характерном для эпохи королевы Елизаветы, то никогда не поверил бы, что в этом доме поселилась нужда, и ужаснулся сумме, требуемой на его восстановление и ремонт, необходимый после стольких лет запустения. Временами Сэмела даже опасалась, что в один прекрасный день дом может рухнуть, погребя их под обломками.

И в то же время, зная, что значит это здание для отца, она не решалась предложить ему самое простое решение: переехать в какой-нибудь небольшой дом в их же поместье.

Граф как-то сказал ей, и она никогда не забывала его слов: «Если мне суждено утонуть, то я пойду на дно вместе со своим судном, не спуская флага! Я не подниму лапки вверх ни перед кем: ни перед Богом, ни перед человеком, ни перед этими проклятыми долгами!»

Дочь понимала, что в нем говорит гордость. И она унаследовала от него эту черту характера и была уверена, что тоже не сдастся и будет сражаться до конца.

Наверно, они умрут с голоду и их тела останутся лежать непогребенными на старых деревянных половицах, настеленных еще во времена правления Елизаветы.

Но иногда, поскольку она была молода, а над ее головой светило солнышко, Сэмела говорила себе: не все так плохо, они как-нибудь выживут, хотя пока непонятно — как.

Она обогнула угол дома и замерла в удивлении, увидев, что возле парадного подъезда стоит роскошный экипаж, запряженный четверкой лошадей, на козлах которого восседают кучер и лакей.

Сэмела заинтересовалась, кто это может быть, и тут же взмолилась: лишь бы не какой-нибудь сосед из их графства с просьбой принять участие в очередном благотворительном мероприятии.

Поскольку отца в округе любили и уважали, его постоянно просили возглавить или патронировать тот или иной проект.

Хотя графу было приятно, когда ему предлагали поучаствовать в делах графства, он, как и Сэмела, понимал, что это означает либо вложение денег, если речь шла о благотворительности, либо необходимость принимать у себя людей, если речь шла об организации того или иного комитета.

Иногда им удавалось обойтись на таком совещании лишь рюмкой шерри для гостей, но даже и шерри стоило денег, а их когда-то знаменитый погребок в Кенуин-Прайори теперь был пуст, если не считать пустых емкостей и деревянных бочонков, веками стоявших там.

Подойдя к экипажу, Сэмела бросила быстрый взгляд на герб на его дверце, пытаясь выяснить, кому он принадлежит. Но герб с изображением хищного грифона ни о чем ей не говорил, и она поспешила в дом, полагая, что обязана поддержать отца и помочь ему отказаться от любых предложений, не раскрывая подлинной причины отказа.

Пересекая холл, леди Уинн подумала, не выглядит ли в своем старом костюме для верховой езды слишком странно одетой для приема гостей. Кроме того, если это знатные господа, то им покажется странным, что на ней нет шляпы для прогулки верхом.

Поскольку ее шляпа была чересчур старой, ей было удобнее заплетать длинные светлые волосы и не думать о приличиях.

Потом она улыбнулась и сказала себе, что вряд ли кто-нибудь обратит внимание на ее вид, зато отец наверняка захочет, чтобы она присутствовала при разговоре.

Девушка открыла дверь кабинета, который они использовали и в качестве гостиной, — прочие гостиные были заперты, а библиотека для этого времени года была слишком большой и холодной.

Сэмела постаралась создать в кабинете подобие уюта, обставив его любимой мебелью и развесив переходящие по наследству картины, которые не подлежали продаже.

Входя, она ожидала увидеть в одном из уютных, хотя и ветхих, кожаных кресел какого-нибудь джентльмена. Но вместо этого, к ее изумлению, в нем восседала леди, причем весьма красивая и элегантная.

Девушка попыталась скрыть удивление. Отец, стоявший к ней спиной, в этот момент обернулся, и она заметила на его лице смешанное чувство облегчения и тревоги.

— Прости, что я задержалась, папа, — сказала она, проходя к камину, — но день такой чудесный! Ужасно жаль, что ты не поехал со мной.

— Я бы с радостью, — с оттенком печали проговорил граф.

Когда Сэмела подошла, он посмотрел на леди, сидящую напротив, и сказал:

— Позвольте представить вам мою дочь Сэмелу. Сэмела, это маркиза Холл. Она приехала с очень странным предложением, и я хочу, чтобы ты послушала, о чем идет речь.

— Да, конечно, папа, — ответила девушка и, подойдя к маркизе, сделала книксен и протянула руку.

Ей показалось, что эта женщина смотрела на нее оценивающим взглядом, отчего ей стало неловко, но она сосредоточила внимание на элегантной модной шляпке гостьи с высокими полями, украшенной кружевами и маленькими голубыми страусовыми перьями в тон шелковому платью маркизы.

Затем, к изумлению девушки, гостья сказала:

— Вы очень славное дитя и гораздо более красивы, нежели я ожидала.

Эти речи показались девушке странными, и она перевела вопрошающий взгляд на отца и, зная его насквозь, поняла, что он ужасно растерян.

Отец поднялся со стула и встал спиной к пустому камину.

— Сэмела, дело в том, что маркиза, — начал он, и было видно, что отец затрудняется в выборе слов, — приехала к нам по поручению брата просить у меня твоей руки. — Герцог Бакхерст хотел бы жениться на тебе!

Даже если бы он бросил ей под ноги бомбу, Сэмела была бы не так поражена.

Потом она решила, что, видимо, это шутка, но у отца был чересчур серьезный вид, и, превозмогая себя, девушка сказала:

— Это… большой… сюрприз, папа!

— Это не меньший сюрприз и для меня, — ответил отец. — И в то же время речь, безусловно, идет о таком браке, которого я желал бы для тебя, и который в своем роде является великой честью.

— А ты знаком с этим джентльменом? — спросила Сэмела, желая таким образом выяснить, приходилось ли ей самой видеть предполагаемого жениха.

Граф покачал головой.

— Нет, мне кажется, мы не встречались, — сказал он, — но я показал бы себя очень далеким от мира спорта, если бы не знал, что лошади его светлости побеждали на всех классических конных бегах.

— О, — сказала маркиза, — мой брат великий спортсмен и выдающийся наездник, и поскольку ваша дочь явно любит верховую езду, у них, несомненно, найдутся общие интересы.

Маркиза говорила так, словно старалась заинтриговать девушку.

— Нужно сказать, что кони моего брата — не только беговые, но и те, что для прогулок — совершенно изумительны, и мне кажется, леди Сэмела, что вы будете так же очарованы ими, как я.

Сэмеле показалось, что разговор принимает несколько странный оборот: вместо того чтобы столько говорить о лошадях, маркизе следовало бы больше внимания уделить своему брату, который собирается так скоропалительно жениться.

И голосом, который ей самой показался каким-то чужим, девушка спросила:

— А нельзя ли познакомиться с джентльменом, который просит моей руки? Тогда мы смогли бы поговорить о вещах, представляющих интерес для нас обоих.

Маркиза заколебалась, а граф сухо сказал:

— Ее милость сообщила мне, что обязательным, по непонятным мне причинам, условием является, чтобы свадьба состоялась второго июня.

— Но, папа… остается меньше трех недель.

— Да, я знаю, и это представляется мне странным, весьма странным.

— Я уже пояснила, — вмешалась маркиза, — что брат собирается жениться до бегов в Эскоте. Он выставляет на бега несколько своих лошадей и рассчитывает выиграть в этом году Золотой кубок.

— Мне-то казалось, — спокойно заметил граф, что женитьба все-таки важнее бегов.

Сэмела переводила смятенный взгляд с отца на маркизу. Затем маркиза, наклонившись вперед, обратилась к девушке.

— Пожалуйста, дорогая, — сказала она, — можно я буду называть вас Сэмела? Постарайтесь понять: мой брат — непредсказуемая личность, хотя я люблю его и считаю, что у него чудесный характер. Он принял решение венчаться второго июня, и я умоляю вас согласиться.

Видимо, она заметила тень сомнения на лице девушки, потому что добавила:

— Вы должны понять, что это будет означать для вас. Вы станете хозяйкой одного из лучших домов Англии, не говоря уже о других домах, принадлежащих брату; у вас будут такие платья, которые сделают вас, без сомнения, королевой любого бала, и драгоценности, не сравнимые с любыми другими во всей стране.

Она сделала паузу и словно в подкрепление своих слов огядела комнату — вытоптанный ковер, выгоревшие шторы, мебель, требующую ремонта.

— Понимаете, это изменит вашу жизнь так, будто крестная-фея взмахнула волшебным жезлом или будто вы грезите.

— Я понимаю, — ответила девушка, — но прежде чем принять решение, я хотела бы познакомиться… с человеком… за которого выйду замуж… и быть уверена, что… сделаю его… счастливым.

После некоторой паузы маркиза сказала:

— Я уже говорила вашему папе, что, к сожалению, брату пришлось уехать по делам и он вернется лишь за день до венчания.

Сэмела не верила своим ушам.

— Так вы серьезно предлагаете, миледи, чтобы я вышла за человека, которого ни разу в жизни не видела и с которым не перемолвилась ни единым словом? Это просто невозможно.

Говоря это, она повернулась и встала рядом с отцом, взяв его под руку, словно ища у него защиты и поддержки. Он также взял ее за руку — в знак того, что понимает и уважает ее чувства.

— Я согласен, это поистине странное предложение, Сэмела. Но в то же время маркиза права, отметив, что в качестве герцогини Бакхерст ты заняла бы чуть ли не самую верхнюю ступеньку социальной лестницы.

Услышав названное имя, Сэмела окаменела.

— Ты сказал… герцогиня… Бакхерст, папа?

— Мне казалось, я говорила, — вмешалась маркиза, — но, возможно, вас еще не было. Да, мой брат — герцог Бакхерст.

— Вы уверены?

Маркиза улыбнулась.

— Ну конечно, уверена! Если вы слыхали о нем, — а я уверена, что это так, учитывая ваш интерес к лошадям, — то поймете, что я не преувеличиваю, отмечая его положение в мире спорта, не говоря уже о том, что он друг короля и один из самых знатных герцогов Великобритании.

Сэмела не слушала.

— Герцог Бакхерст, — пробормотала она. Потом она взглянула на отца.

— Папа, хотя, как я уже сказала, это весьма странное предложение, я готова, если он… желает жениться на мне… дать согласие.

Не успел граф вымолвить и слова, как маркиза вскрикнула от восторга.

— О, я так рада это слышать! Какое разумное дитя! Мой брат будет восхищен, когда я напишу ему, что вы согласны.

Как бы желая сказать и свое слово, граф подчеркнул:

— Свадьбу мы, конечно, устроим здесь, так как это наш дом.

Маркиза перевела дыхание.

— Мне кажется, милорд, что это не лучшее решение. Поймите, если арендаторы Бакхерст-парка не смогут участвовать в торжестве, они будут ужасно разочарованы. Мой муж уже договорился о сооружении огромного шатра, где в их распоряжении будут бочонки пива и сидра и столько закусок, что голодным уйдет только ленивый!

Улыбаясь, она продолжила:

— Остальных гостей будут, конечно, вовсю развлекать в бальном зале. Свадебный торт испекут наши собственные шеф-повара, и если бы этим занялся кто-то другой, у них был бы разрыв сердца.

Сэмела сжала руку отца, и он понял, о чем она думает. В данных обстоятельствах они могли бы предложить в лучшем случае бисквитный торт, а о чем-либо более утонченном и роскошном и мечтать не приходилось.

Конечно, граф не имел возможности предложить гостям шампанское и такие закуски, которых можно было бы ожидать на торжестве, устроенном по случаю бракосочетания герцога Бакхерста.

— Ну хорошо, я вынужден согласиться, — сказал наконец граф, — и, к счастью, мы живем не так уж далеко от Бакхерст-парка. Пожалуй, мы с Сэмелой сможем подъехать туда примерно за два с половиной часа.

Маркиза рассмеялась.

— Это зависит прежде всего, милорд, от того, какие у вас лошади! Сегодня я добралась до вас всего за полтора часа. А уж на свадьбу, я уверена, брат пришлет одну из своих лучших упряжек и экипаж с такими рессорами, что вам покажется, будто вы плывете на облаке, а не едете по ухабистой дороге.

Выдержав паузу и глядя на Сэмелу, она сказала:

— Есть, правда, одна вещь, на которой я должна настоять: мне хотелось бы, моя дорогая, чтобы мой свадебный подарок был вашим приданым. Боюсь, до свадьбы не удастся пошить все платья, но обещаю, что у вас будет достаточно нарядов, чтобы к началу медового месяца выглядеть вполне прилично для герцогини.

— Большое спасибо.

Говоря это, она заметила, как отец окаменел от оскорбления: маркиза предлагает приданое, словно он не имеет возможности обеспечить свою дочь сам!

Но на самом деле он прекрасно знал, что дело обстоит именно так: у них нет денег не то что на целое приданое, но даже на одно-единственное платье.

— Давайте перейдем к земным делам, — продолжала маркиза. — Если вы дадите мне свои размеры, а еще лучше какое-нибудь старое платье, которое сшито по вашей мерке, то я пошлю его в Лондон и договорюсь с мадам Бертен — лучшей модисткой на Бонд-стрит, чтобы она пошила полдюжины платьев для вас. Затем она приедет сюда, чтобы вы выбрали фасоны, и доставит все остальное, что вам потребуется.

— Вы очень любезны, миледи.

— Как же мне не быть любезной со своей будущей свояченицей. Вы не можете себе представить, как я счастлива, что у моего брата будет такая прелестная, очаровательная жена, которая может гордиться своим знатным родом не менее, чем гордимся мы.

С этими словами она встала и протянула графу руку.

— Благодарю вас, милорд. Мы теперь будем часто видеться, и муж, говоривший, что знаком с вами, будет с нетерпением ждать вас в гости в нашем лондонском доме. Мы также рассчитываем, что вы погостите и в нашем загородном поместье.

— Спасибо.

Маркиза обратилась к Сэмеле.

— До свидания, милая. Я уверена, что вы никогда не пожалеете о том, что дали согласие, и помните, что главное мое стремление — содействовать вашему счастью. Моя сестра, леди Брендон, повторит мои слова. Мы любим Бака и молимся о том, чтобы он был счастлив, и я уверена, что вы сумеете его осчастливить.

В ее голосе прозвучала, на взгляд Сэмелы, странная нотка: словно она не очень уверена в том, что ее надежды оправдаются, и надеется лишь на чудо.

Потом маркиза поцеловала ее и пошла к двери, которую отец поспешил открыть.

Сэмела не пошла проводить гостью, она осталась неподвижно стоять, крепко сцепив руки и глядя перед собой. При этом она видела отнюдь не картины, висевшие перед ней на стене. Перед ее мысленным взором вставало ее будущее.

«Герцог Бакхерст!» — шептала она.

И хотя ее голос был почти не слышен, ей казалось, что эхо многократно повторяет его.

Отъезжая от дома графа, маркиза Холл удовлетворенно вздохнула: каким бы невероятным это ни казалось, их поиски, видимо, подошли к концу.

Лишь когда они с сестрой завершили написание списка подходящих девушек из аристократических семей, которые могли бы составить Баку надлежащую партию, они поняли, что напрасно надеялись: отнюдь не любая кандидатка, которой они предложат выйти за него замуж, ухватится за такую возможность.

Один за другим отцы девушек, включенных в список, с порога отвергали их предложение, не желая даже обсуждать это дело.

Герцог Дорсет был предельно откровенен.

— Я не такой глупец, — с кислой миной сказал он, — чтобы не понимать: положение герцогини Бакхерст дает большие привилегии, но поскольку я безгранично люблю свою дочь, я хочу, чтобы у нее был хоть минимальный шанс на счастье в браке.

Маркиза не знала, что сказать, и он добавил:

— Я люблю Бака, с ним весело, и его кони всегда опережают моих, но, боюсь, несчастна будет женщина, ставшая его женой. Я ни на минуту не поверю, что только потому, что он вынужден жениться, он переменит свой образ жизни и станет другим.

Он не скрывал сарказма, и отцы других девушек вторили ему.

Все они знали причину скоропалительного желания герцога вступить в брак, и, хотя маркиза и ее супруг приводили самые разнообразные доводы, ничто не могло заслонить истинной причины: герцог женится только потому, что кузен Эдмунд женился на Лотти Линклей.

Маркизу, кроме того, показалось, что ни одну семью, с которой они встречались, не устраивало то, что впервые в своей жизни Бакхерст вынужден поступить против своего желания и изменить обычаям, которым всегда следовал.

Маркиз видел, как сестры начинали отчаиваться, по мере того, как их список редел, пока в нем не осталось лишь одно имя — имя дочери графа Кенуина.

— Завтра после обеда я съезжу в Прайори, — сказала маркиза, — но если наше предложение не устроит и графа, то не представляю, как нам быть дальше.

— Кенуин отчаянно беден, — ответил маркиз. — Его дом рушится у него над головой, и я слыхал, что он отказывается ходить в гости, так как не может ответить на гостеприимство взаимностью.

— Он поступает честно, — заметила маркиза.

— Он достойный человек, — согласился супруг. — Он всегда был очень горд, и сомневаюсь, что он даст согласие на то, чтобы венчание состоялось второго июня.

— И почему Бак всегда так все осложняет? — с тоской заметила Маргарет.

— Бак привык все делать по-своему, — ответила Элизабет, — и ему трудно понять, что ни одна из этих семей не пожелает, чтобы их дочь стала герцогиней, если при этом в качестве мужа предстанет Бак.

Маргарет испуганно вскрикнула:

— Если бы Бак услыхал твои слова, у него бы случился удар!

— Но это так, — ответила сестра. — Честно говоря, если граф откажется, то надежды уложиться в срок почти нет. Нам придется начинать все заново, а времени уже не остается.

— Ладно, скажете Баку, что я выдохлась, — резко сказала Маргарет.

— И я, — поддержал маркиз. Элизабет вздохнула.

— Мне остается лишь молиться о том, чтобы граф Кенуин, при его бедности, понял, какие преимущества сулит этот брак не только его дочери, но и ему самому. — Она улыбнулась и добавила: — Хотя у Бака имеются свои недостатки, мы все прекрасно знаем, что он удивительно щедр и, как бы ему ни претило иметь жену, не допустит, чтобы его тесть был вынужден скупиться и экономить на всем и оставаться бедным, как церковная мышь.

— Тогда, ради всего святого, — сказала Маргарет, — втолкуй это графу.

До прихода Сэмелы маркиза полагала, что как бы убедительно ни звучали ее речи, ей не удастся добиться цели.

Ее супруг был прав: граф Кенуин — гордый человек. Когда она упомянула о том, что свадьба должна состояться второго июня, то увидела, что его подбородок взвился вверх, словно он посчитал такую спешку оскорбительной.

Она также предполагала, что Сэмела, естественно, будет настаивать на том, чтобы встретиться с человеком, за которого ей предлагают выйти замуж. Да, конечно, ее миссия обречена на провал.

Но затем, к ее изумлению, девушка, узнав о том, кто будет ее женихом, безоговорочно согласилась.

«Наверное, ее привлекла слава о его спортивных достижениях, — думала Элизабет, — или она слыхала, как Бак хорош собой».

Что бы там ни было, ее миссия увенчалась успехом и основные препятствия позади, хотя у нее закрадывалось сомнение, не пойдет ли Сэмела на попятную в последний момент.

«Вся эта затея просто смешна!» — постоянно говорила себе маркиза с того самого дня, когда Бак оговорил условия своей женитьбы.

Во всяком случае, было облегчением знать, что им не придется больше выслушивать мнения людей о Баке. Словом, у нее было такое чувство, словно она взобралась на вершину, пик которой ей прежде казался недосягаемым.

Граф вернулся в кабинет, намереваясь выяснить, почему Сэмела без лишних слов согласилась выйти за герцога Бакхерста.

«Я хочу, чтобы она была счастлива», — говорил он себе, хотя понимал, что, когда ее не будет с ним, будет несказанно тосковать и находиться одному в пустом запущенном доме будет для него невыносимо.

«Это смехотворная затея! Я попрошу ее отказать герцогу, и мы будем жить, как и прежде».

Не вращаясь в обществе, граф ничего не знал о герцоге, кроме его спортивных достижений, а слухи же о скверном поведении и подпорченной репутации Бакхерста не доходили до Прайори.

Граф не любил сплетен и мало общался с людьми, поэтому не имел представления о том, что имя герцога было притчей во языцех, а о его любовных связях говорил весь Лондон.

Тем не менее он считал весьма странным столь поспешное бракосочетание, хотя, рассуждая практично, понимал, что этот брак послужит гарантией спокойной и обеспеченной жизни для его любимой дочери.

«Но будет ли она счастлива — вот в чем вопрос?» — спрашивал он себя.

Он решил задать этот вопрос ей, но, когда вошел, кабинет был пуст.

Герцог в Ньюмаркете получил письмо с сообщением о том, что его невестой согласилась быть дочь графа Кенуина по имени Сэмела.

Читая, он в циничной усмешке скривил губы, заметив примечание:

«Сэмела очень хорошенькая или, вернее сказать, прелестная девушка, которая, вне всякого сомнения, украсит бриллианты Бакхерстов.

Думаю, тебе известно, что род Уиннов такой же древний и знатный, как наш. Граф симпатичный человек, и у него прекрасные манеры, но они ужасно, ужасно бедны.

Их дом снаружи красив, но внутри обветшал, и, кажется, они обходятся без слуг. У меня сложилось такое ощущение, что большая часть комнат заперта.

Сад неухожен, подъездная дорожка в рытвинах, но Сэмела среди этого запустения выглядит как великолепная лилия на пустыре, и я уверена, что ты не разочаруешься… »

Герцог едва дочитал письмо до конца, положил его в ящик, вышел из комнаты и обнаружил, что к нему приехала незваная гостья.

Если он сам решил, что не имеет смысла заводить любовную связь накануне свадьбы, то баронесса фон Шлютер придерживалась противоположного мнения.

Не успел он прибыть в Ньюмаркет, расположиться в своем большом роскошном доме и дать распоряжение о подготовке вечеринки, которая планировалась на завтра и на которой предполагалось преимущественно мужское общество, когда явился дворецкий и сказал, что его желает видеть леди.

— Леди? — переспросил герцог. — Какая именно?

— Она не назвала своего имени, ваша светлость, а лишь сказала, что у нее к вам неотложное дело.

Герцог нетерпеливо посмотрел на часы.

Он уже собирался идти наверх, чтобы переодеться к ужину; а чего он не любил больше всего на свете, так это торопиться, когда принимает ванну, а также опаздывать, когда была готова еда.

Бакхерст решил, что попросит леди, кто бы она ни была, уйти и прийти на следующий день. Но потом подумал, что перед вечеринкой ее визит будет ему еще более неприятен.

Поэтому он с недовольным видом вошел в гостиную, где дворецкий оставил неизвестную посетительницу.

Открыв дверь, он увидел, кто его ждет, а также снова заметил, как эта женщина необычайно хороша собой и соблазнительна, что не оставило его равнодушным еще при их первой встрече.

— Какой сюрприз! — сказал он, проходя в комнату.

Гостья протянула руку и, когда он небрежно ее поцеловал, сказала:

— Я пришла просить у вас помощи. Приехав в Ньюмаркет, я обнаружила, что номера, забронированные мной в отеле, по ошибке отданы другим. Просто не знаю, где еще смогу приклонить голову. Разве что в дюнах?

Герцог не поверил ни единому ее слову. В то же время ее манера говорить была очень привлекательной, а иностранный акцент очаровывал.

— Вы одни?

— Возможно, позднее приедет муж, но сейчас он занят: принимает только что прибывших из Парижа важных политических деятелей.

Герцог снова понял, что она лжет, но промолчал.

— Прошу вас, mon cher[4], — умоляла баронесса, глядя на него из-под ресниц, — позвольте мне остаться у вас хотя бы на эту ночь, а завтра, возможно, мне удастся подыскать что-нибудь еще.

Герцогу ничего иного не оставалось, как разместить гостью в одной из многих комфортабельных и пустующих комнат своего дома.

За ужином она искрилась, как звезда на полуночном небе, а к вечеру ясно намекнула, чего от него ожидает.

Поскольку он находил ее весьма привлекательной (а принципы, которые заставили его отменить их совместный ужин накануне, теперь казались излишними и надуманными), герцог сдался, потворствуя своим низменным желаниям, как поступал всю жизнь.

Она действительно оказалась, как он и думал, страстной и зажигательной, и искры, которые они видели в глазах друг друга при первой встрече, разгорелись во всепоглощающее пламя.

Не могло быть и речи о том, чтобы баронесса уехала от него на следующий день, а затем и еще на следующий.

Когда в Ньюмаркете завершились бега (а возвращаться в Лондон, чтобы выслушивать болтовню друзей о его предстоящей свадьбе и видеть злорадные ухмылки, ему не хотелось), он взял ее с собой в великолепный охотничий домик в Лестершире.

Так что герцогу некогда было думать о предстоящем венчании, и когда маркиза написала ему о том, что его женой будет дочь графа Кенуина, он посчитал, что все идет как и планировалось.

Во всяком случае, это не позволит Эдмунду пользоваться кредитом, обеспеченным будущим герцогством, а вынашиваемый Лотти ребенок перестанет иметь какое-либо значение.

И Бакхерст позволил себе забыть обо всем, кроме соблазнительности и очаровательного выговора баронессы и огня, который полыхал все сильнее и сильнее, когда они касались друг друга.

Ровно через неделю после того, как маркиза посетила Прайори, в почтовом дилижансе прибыла мадам Бертен с кучей коробок, полных платьев, увидев которые Сэмела ахнула.

У нее так давно не было новых нарядов, и она так давно не видела картинок в женском журнале, что не имела ни малейшего представления о последней моде. Правда, ей казалось, что, если у нее будет такое же прелестное платье, какое было на маркизе, она будет очень счастлива.

Элизабет Холл, которая и сама была очень красива, прекрасно знала, какое значение имеет одежда. Кроме того, она не теряла надежды, что, возможно, несмотря на решительный антагонизм брата в отношении брака, он полюбит свою молодую жену.

Разум подсказывал ей, что это нереально. Но она была романтиком, и хотя Маргарет посмеивалась над ней, а муж обычно не мог понять, о чем она толкует, ей хотелось верить, что, как в волшебных сказках, после всех перипетий Очарованный принц найдет свое счастье.

Маркиза знала, что ее брат всегда предпочитал искушенных сногсшибательных красоток, которые прибегали к всевозможным хитростям, чтобы сиять, как хрустальные люстры, и искриться, как снопы фейерверков.

Она также видела, что очень юное, почти детское лицо Сэмелы окружал ореол золотистых волос, и это, как и ее голубые глаза, придавало ей необычайное очарование, но боялась, что брат не оценит этого.

Сначала Элизабет была так восхищена тем, что Сэмела приняла столь безумное предложение — выйти замуж через три недели, — что, по сути, почти не задумывалась о невесте. Мысли ее были заняты только женихом.

Теперь же, будучи по характеру очень добросердечной и хорошо зная, как тяжело придется девушке с Баком, она поставила перед собой цель: превратить невесту в настоящую красавицу, подчеркнув ее природные черты.

Внешностью, маркиза не сомневалась, Сэмела очень отличалась от женщины, с которой, как ей было известно, брат сейчас развлекался.

Элизабет не удивляло, что баронесса последовала за братом в Ньюмаркет и что он забрал ее с собой в Лестершир.

Маркизе доводилось видеть баронессу, и она знала, что ее темные волосы, огненные глаза и пышное сладострастное тело были вполне во вкусе Бака, в то время как Сэмела являла ее полную противоположность.

Поскольку Маргарет тоже хотелось повидать девушку, сестры в сопровождении маркиза через два дня после первоначального заключения соглашения поехали в Прайори. Они застали Сэмелу в кабинете за составлением цветочного букета.

Их визит абсолютно не потревожил девушку, она вела себя так же естественно и просто, как и в предыдущий раз, и приветствовала их с такой грацией, которая казалась необычной в столь юном создании. Казалось, ее совершенно не волнует то, что на ней старое хлопчатобумажное платье, утратившее свой цвет и тесное в груди.

Как и обычно, волосы ее были уложены в виде короны, так как она только что вернулась после прогулки верхом, и маркиза и леди Брендон высоко оценили, что она не стала извиняться за ветхость дома и свою неготовность к визиту знатных гостей, а лишь поспешила на кухню приготовить чай и принести его гостям.

— К сожалению, у нас нет пирожных или печенья, — сказала она, — но если вы хотите сэндвичи, то я нарву огурцов на огороде.

— Нет-нет, мы не голодны, — быстро сказала маркиза, — после поездки нам хочется лишь пить, а чай у вас чудесный.

Говоря это, она знала, что чай в доме — самый дешевый, и Сэмела чуть улыбнулась, оценив ее тактичность, и сделала вид, что не заметила, как леди Брендон, отпив глоток, поставила чашку и больше не притронулась к ней.

Они поговорили еще немного. Затем пришел граф.

Маркиз приветствовал его очень сердечно, и скоро мужчины заговорили о лошадях, о трудностях, испытываемых фермерами, явно не желая подключать женщин к этому разговору.

— Несколько ваших платьев привезут вам послезавтра, — сказала маркиза, — и я хотела узнать, дорогое дитя, хотите ли вы, чтобы я тоже подъехала и помогла вам выбрать что-нибудь из эскизов, которые также привезет мадам Бертен.

— Я была бы очень рада, если это не затруднит вас. Но, прошу вас, не будьте… столь… Словом, не балуйте меня… столькими чудесными платьями. — И, понизив голос, добавила: — Папа чувствует себя очень неловко из-за того, что не может дать мне приданого.

— Я ожидала этого, — сказала маркиза. — Если бы вы были богаты, я бы купила большую бриллиантовую брошь или, возможно, ожерелье для своей будущей свояченицы. Но мне показалось, что в данной ситуации вы сочтете более практичным получить хорошенькие платья со всеми аксессуарами.

Сэмела рассмеялась.

— Да, безусловно, это гораздо более практично. Не могу себе представить, чтобы я произвела на кого-нибудь впечатление, если бы на мне была бриллиантовая брошь или ожерелье и это платье!

Она вела себя настолько безыскусно и ее смех звучал так звонко, что и маркиза, и ее сестра были очарованы девушкой.

По пути домой леди Брендон сказала:

— Она просто прелестна, думаю, нам повезло, что мы нашли Баку жену, которая, вне всякого сомнения, будет достойной герцогиней Бакхерст.

— Хочется лишь надеяться, что и Бак поймет это! — заметила маркиза.

После этого наступило молчание. Все трое думали о том, что у Бака слишком мало общего с провинциальной девушкой, не имевшей до сей поры приличного платья и ничего не знавшей о мире, в котором герцог блистал как своими хорошими качествами, так и пороками.

— Та женщина все еще с ним? — тихо спросила Маргарет.

Маркиз кивнул.

— Утром один приятель сообщил мне, что два дня назад он ужинал с Баком. И она была там душой компании.

Родственники кисло взглянули друг на друга и, поскольку больше не о чем было говорить, поехали дальше молча.

Глава 3

Возвращаясь с верховой прогулки с отцом, Сэмела размышляла, как счастливы они были всегда, когда что-то делали вместе.

Прогулка была долгой. Они много говорили о поместье, о том, как плохо живут старики, чьи дома требуют ремонта, о деревенской школе, где дела шли очень скверно.

— Если бы я имел возможность взять хорошего учителя, хотя бы для детей моих работников, — огорченно сказал он, — у меня на душе стало бы спокойно.

«Как характерно для него, — думала Сэмела, — что он всегда больше заботится о других, нежели о себе». Ее мать была такой же.

— Если бы у папы было хоть немного свободных денег! — шептала она, когда они отвели своих лошадей в стойла, попросили задать им сена и напоить.

Уолтерс был так стар, что мог справляться лишь с уборкой в стойлах и, когда его не донимал ревматизм, обихаживал лошадей. Иначе говоря, все остальное граф и Сэмела были вынуждены делать сами, и хотя это им не было в тягость, девушка порой задумывалась о том, что отцу с его умом пристало бы гораздо больше заниматься вовсе другими делами.

Она знала о широте его кругозора, и когда они беседовали во время еды, забывая о насущных проблемах, темы их разговоров касались всей Вселенной.

Сэмела знала, что, какой бы бедной и плохо одетой она ни была, никто не мог сказать, что она не получила хорошего образования. Когда ее родители могли себе это позволить, у нее всегда были прекрасные учителя, а когда это стало невозможно, они учили ее сами. Отец получил образование в Оксфорде и, что было еще важнее, обожал чтение, как и ее мать.

Сэмела помнила еще с детских лет, что у них за столом всегда шли оживленные споры по любым вопросам, начиная от восточных религий и кончая политэкономией, и ей никогда не запрещали принимать участие в этих спорах, несмотря на ее юный возраст.

В ту минуту, когда девушка снимала костюм для верховой езды и надевала старое сатиновое платье, она задала себе вопрос: с кем будет беседовать отец, когда ее здесь не будет?

Все изменилось так быстро с того дня, когда маркиза нежданно-негаданно приехала к ним со своим фантастическим предложением, и Сэмела не успела подумать, что, несмотря на резкие перемены, судьба отца останется неизменной.

Если, конечно, не считать того, что он останется один. И она представила себе, как он в одиночестве скитается по огромному дому, который уже и сейчас напоминал дом с привидениями.

«Как быть с папой? Что мне предпринять?» — мучительно задавала она себе один и тот же вопрос.

И неожиданно, как будто кто-то шепнул ей подсказку, она нашла решение.

Когда они закончили обед, состоявший, как обычно, из мяса голубя, так как в это время года в парке ничего другого нельзя было подстрелить, Сэмела бросила пробный шар:

— Чем ты собираешься сегодня заняться, папа?

Граф вздохнул:

— Собираюсь просмотреть счета по хозяйству на ферме и по ренте вместе с мистером Оуэном из банка. Поскольку это будет очень нудная и, несомненно, грустная работа, не советую тебе присоединяться к нам.

— Да, мне не хотелось бы, тем более что я уверена: вы с мистером Оуэном прекрасно справитесь сами.

— Единственное, чем бы он мог мне действительно помочь, так это предоставив крупный заем. Но как я могу просить об этом, если нет никаких шансов на его погашение?

Он говорил с такой горечью, что Сэмела не выдержала. Она встала, обняла отца за шею и поцеловала в щеку.

— А вдруг, когда мы потеряем всякую надежду, в конце радуги мы найдем кувшинчик с золотыми монетами? Тогда все изменится.

Граф обнял ее и привлек к себе.

— Вера в это помогает мне жить, — сказал он, — но мои надежды тают как снег весной, и утешает лишь то, что по крайней мере ты будешь иметь все, чтобы радоваться жизни.

Сэмеле очень хотелось сказать, что, выйдя замуж, она не бросит отца в беде, но она понимала, что старый граф не собирается ни от кого принимать милости, и менее всего от своего зятя.

«Я обязана как-то помочь ему, — говорила она себе, — хотя это будет непросто».

Когда отец ушел в кабинет дожидаться прибытия управляющего местным банком, который из уважения к графу помогал ему разбираться со счетами, не взимая за это ни пенни, девушка поднялась к себе.

Она снова надела костюм для верховой езды и пошла в конюшню оседлать их третьего коня, которого утром не прогуливали, поэтому он был свеж и игрив.

Этот конь был не чистокровным, и Сэмела не любила его так, как Меркурия, но он лучше ходил в упряжке и, кроме того, был всегда под рукой на случай чрезвычайных обстоятельств.

Девушка знала, что если поедет напрямик по ухабам и бездорожью, то доберется до места назначения гораздо быстрее, чем путешествуя по извилистым кружным дорогам.

Через каких-нибудь три четверти часа она добралась до маленькой церквушки и подъехала к внушительным воротам дома, который был известен в этих местах как Большой дом.

Это было действительно большое квадратное и в отличие от их дома в Прайори уродливое здание.

Сэмела спешилась у подъезда, и грум, выбежавший из конюшни, взял у нее повод. Когда она поднялась по ступенькам, открылась парадная дверь, и средних лет дворецкий, улыбаясь, сказал:

— Добрый день, леди Сэмела, вы у нас очень редкая гостья.

— Добрый день, Уайт. А миссис Хенли дома?

— Она не принимает, миледи, но я уверен, что вас-то она непременно захочет повидать.

Он провел ее через холодный неприветливый холл и открыл дверь в квадратную гостиную с высоким потолком.

— Леди Сэмела Уинн, мадам! — объявил Уайт.

Из дальнего конца гостиной послышалось радостное восклицание. Там у окна сидела женщина, занимавшаяся вышиванием.

Леди отложила работу и, протянув руки, поспешила навстречу девушке.

— Сэмела, какой сюрприз! А я-то думала, что ты совсем забыла обо мне.

— Что вы, конечно нет! Но за это время случилось столько, что я не сумела не только навестить вас, но даже написать.

— А что же такое случилось? Садись и расскажи все по порядку. Ты, конечно, хочешь подкрепиться?

— Не отказалась бы от вашего чудесного кофе со льдом. Вы знаете, я всю дорогу вспоминала о нем.

Миссис Хенли рассмеялась, и дворецкий, ожидавший у входа, поспешил за кофе.

Сэмела села на диванчик у окна и сняла шляпу. Солнечный луч тотчас позолотил ее чудесные светлые волосы.

— Ты так хороша, дитя мое, — заметила миссис Хенли, — я очень скучала по тебе.

— Я тоже. Я все время надеялась, что вы заедете к нам.

Миссис Хенли отвела глаза и после некоторой паузы промолвила:

— Ты и твой папа всегда… так заняты… что я не хотела… мешать вам.

Сэмела, не сводя глаз с ее лица, сказала:

— И папа скучает по вас. Он даже как-то сказал, что вы, наверное, уехали развлечься в Лондон.

Она увидела, как щеки миссис Хенли заалели, и это ободрило ее еще больше.

— Честно говоря, я и приехала поговорить о папе.

— О папе?

В голосе миссис Хенли послышалось удивление, а щеки стали такими розовыми, что ей уже можно было дать гораздо меньше ее тридцати пяти лет.

Морин Хенли не была красавицей, но у нее было такое славное, доброе, симпатичное лицо и такой приветливый нрав, что она притягивала к себе людей как магнит.

Сэмела полюбила ее с первого знакомства, которое состоялось, когда она поселилась по соседству в качестве молодой жены генерала Эликзандера Хенли.

Всю жизнь закоренелый холостяк, или, точнее, как он сам говорил, вынужденный оставаться холостяком, так как всегда служил где-нибудь на краю света, он женился, только выйдя в отставку, и его избранница была гораздо моложе его.

Она была дочерью его коллеги-офицера, умершего от ран, полученных в боях.

В отчаянии от смерти отца, чувствуя себя совсем одинокой и заброшенной в этом мире, Морин решила, что найдет покой и уют в объятиях человека, который был в таком возрасте, что годился ей в дедушки.

Она стала очень хорошей женой для генерала и, поскольку он был бездетным, после его смерти оказалась владелицей крупного поместья и достаточного количества денег, чтобы ездить куда угодно и делать все, что угодно.

Однако она так привыкла к спокойной жизни — сначала со своим отцом, а затем — с престарелым мужем, что совершенно не знала, как ей жить дальше и что делать с богатством. Поэтому она посвятила себя благотворительным делам графства и к большому облегчению графа взяла на себя опеку над сиротским приютом, находившимся на границе поместья Кенуин и земель, принадлежащих Морин.

Поначалу миссис Хенли приезжала в Прайори, чтобы проконсультироваться по некоторым вопросам, которые не могла решить сама. Но затем, к удивлению Сэмелы, отец начал избегать встреч с ней; и раза два, приметив издали нарядный экипаж Морин, приближающийся к их дому, он ускользал через садовую калитку и не возвращался до ее отъезда.

— Разве ты не хочешь повидать миссис Хенли, папа? — спрашивала Сэмела. — Мне казалось, она нравится тебе.

— Она чудесный человек, но ей не следовало бы тратить столько времени на сирот и убогих, лучше бы она снова обзавелась семьей и наслаждалась жизнью.

Сэмела удивленно посмотрела на него, затем сказала:

— А может быть, ей кажется, что она слишком стара?

— Слишком стара? Какая чепуха! Да она молода и красива, и ей совершенно ни к чему хоронить себя заживо.

Он говорил так резко и, выходя из комнаты, так хлопнул дверью, что Сэмела была поражена. Предположив, что они поссорились, девушка не стала настаивать, чтобы отец объяснил причину своего гнева. И не стала обсуждать с отцом, почему миссис Хенли перестала приезжать к ним.

Теперь же, став старше и умнее, она решила, что поняла, в чем тут дело, и пожелала расставить все по местам.

— Прежде всего, — сказала она, — я должна рассказать вам о своих новостях. Я собираюсь замуж!

— Замуж?! — воскликнула Морин Хенли. — Дорогая, как чудесно! Но за кого?

— Это кажется невероятным, но это так! Герцог Бакхерст попросил моей руки.

Когда Сэмела произносила это, она так смутилась, что глядела себе под ноги и не видела выражения недоверия, а затем озабоченности, появившихся в глазах миссис Хенли.

— Герцог Бакхерст? — тихо переспросила она. — Вы уверены?

— Я сама задаю себе этот вопрос, — улыбнулась девушка. — Да, уверена. Наше венчание назначено на второе июня.

— То есть через неделю!

— Да.

— Но почему мне ничего не сказали? Зачем такая таинственность?

— С завтрашнего дня это уже не будет тайной, так как об этом сообщит «Газетт», и надеюсь, что завтра или послезавтра вы получите приглашение на свадьбу. Сестра герцога, маркиза Холл, начнет рассылать приглашения сразу же после того, как будет сделано объявление в газете.

Говоря это, она не имела понятия о том, что маркиз и маркиза задержали публикацию в надежде, что герцог наконец возвратится в Лондон из Лестершира, и желательно без баронессы.

Поскольку он не появлялся, они были вынуждены воздержаться от публикации, пока жених развлекается в Лестершире со своей новой пассией.

Пока же Сэмела всерьез занялась платьями, которые все прибывали и прибывали из Лондона, и дважды в Прайори заезжала маркиза, чтобы помочь невесте в выборе фасонов у мадам Бертен.

Она, сияя, заверила Сэмелу, что герцог пришел в восторг от того, что она приняла его предложение, и с нетерпением ждет наступления второго июня.

Морин долго молчала и, наконец, сказала:

— Это действительно сюрприз, и, конечно, моя милая, я желаю тебе большого счастья.

— Есть лишь одна вещь, которая тревожит и мучает меня, — ответила девушка.

— Что именно?

Сэмела почувствовала, что миссис Хенли смутилась.

— Речь идет о папе. Представляете, как одиноко ему будет, и, честно говоря, я уверена, что без меня он не управится с хозяйством.

Миссис Хенли промолчала, и Сэмела продолжила:

— Конечно, ему придется привыкать, и, поскольку он уже сейчас чувствует себя подавленно, я хотела попросить вас: не могли бы вы приехать и побыть у нас хотя бы несколько дней и помочь мне приучить его к мысли о том, что, когда я уеду, ему придется справляться с хозяйством самому.

Морин Хенли тяжело вздохнула.

— Ты знаешь, что я готова все сделать для тебя, Сэмела, — сказала она, — но, возможно, твой отец будет… против.

— Наоборот! — воскликнула девушка. — И потом, если у вас найдется время, вы так мне поможете!

— Я еду с тобой, — подумав, сказала миссис Хенли. — Горничные быстро сложат мои вещи, грум отведет в Прайори твоего коня, мы же поедем в моем экипаже, и по дороге ты расскажешь мне обо всем подробно.

— О, как любезно с вашей стороны! А как это обрадует папу! — После паузы Сэмела добавила: — Только меня беспокоит, что вам у нас покажется неуютно, и, если вы не любите голубятину, то вам почти нечего будет есть.

Морин Хенли рассмеялась, отчего еще больше похорошела и помолодела.

— Я действительно не ем голубятину! А твой папа не очень обидится, если я прихвачу с собой пару кур?

— Если вы сразу же по приезде отдадите их на кухню, то он ничего не узнает и подумает, что мы едим одну из наших кур, которых пока что берегли из-за яиц.

Миссис Хенли снова рассмеялась, и они, как две школьные подружки, начали шутить и хохотать.

Когда через час экипаж выехал из усадьбы, он был доверху наполнен едой, которую венчал ящик с кларетом.

Блестя глазами, Морин пояснила:

— Должна тебе сказать, Сэмела, что у меня недавно было такое подавленное состояние, что доктор прописал мне специальный кларет в качестве тонизирующего средства. Я взяла его с собой, и мне будет ужасно неловко, если вы с папой не продегустируете его вместе со мной.

Сэмела пришла в восторг, наклонилась и поцеловала женщину в щеку.

— Конечно. Но будьте очень, очень осторожны, чтобы не ущемить папину гордость. Вы же знаете его!

Улыбка Морин Хенли увяла.

— Знаю, — странным тоном сказала она, чуть отвернувшись.

Так они ехали по длинной, узкой извилистой дороге, болтая друг с другом, как две подружки.

И лишь когда они добрались до Прайори и увидели дом, выглядевший поистине великолепно в последних лучах заходящего солнца, Сэмела ощутила волнение, опасаясь, не сорвется ли ее хитроумный план.

— Боюсь, что ваш багаж придется занести в дом вашему слуге. Наш старый Бригсток, бедняга, согнулся в три погибели от ревматизма и не в состоянии ничего поднять.

— Джеймс отнесет мои вещи, а заодно и то, что мы привезли для кухни, — шепнула Морин.

Сэмела улыбнулась и, первой выбравшись из экипажа, побежала в кабинет к отцу.

Как она и предполагала, мистер Оуэн уже уехал и граф был один.

— Хорошие новости, папа! — сказала она. — У меня столько всяких дел в связи с приближающейся свадьбой, что я попросила Морин Хенли приехать к нам и помочь, и она любезно согласилась.

— А я-то все думал, куда ты исчезла. Но разве миссис Хенли может у нас гостить?

— А почему нет? У нас масса свободных комнат.

Лицо отца приобрело озабоченное выражение, и Сэмела быстро добавила:

— Она не против.

— Я — против, — резко сказал он, — но…

Неизвестно, что он собирался сказать, так как в эту минуту в дверях появилась Морин.

Она выглядела очаровательно. И все же, что странно, у нее в глазах сквозило беспокойство, а голос, когда она заговорила, чуть-чуть дрожал.

— Если вам неприятно мое пребывание здесь… я, конечно, сейчас же соберусь и уеду.

— Мне очень приятно, — ответил граф и поспешно добавил: — Во всяком случае, Сэмела очень рада, и я премного благодарен за то, что вы согласились помочь, раз у нее нет матери.

Говоря это, он подошел к Морин и взял ее за руку.

— Единственное, что меня тревожит и о чем мне просто невыносимо думать, это то, как неуютно вам будет у нас.

— У вас мне всегда уютно, — ответила дама, — так как я буду с Сэмелой и… с вами. Вы даже не представляете себе, как я скучала без вас… обоих.

Говоря это, она, по-видимому, забыла, что граф так и не выпустил ее руку.

Затем граф так резко, что это могло бы показаться грубым, вернулся к своему столу, словно хотел укрыться за ним, и сказал совсем иным тоном:

— Вам не придется долго задерживаться здесь: Сэмела, как она, видимо, уже сообщила вам, второго июня выходит замуж.

Впоследствии Сэмела вспоминала, как непросто было в доме в последующие два дня.

Они вместе шутили и смеялись, но затем настроение графа внезапно менялось, он замолкал, и все чувствовали неловкость; или же, пробормотав извинения, он вскакивал из-за стола и уходил и уже не возвращался.

Но если за столом они еще собирались вместе, то в остальное время графа не было ни видно, ни слышно, и Сэмела не понимала, какое занятие он нашел себе, бродя в зарослях заброшенного сада или скача верхом по непаханому полю.

Она инстинктивно чувствовала, что Морин Хенли любит отца, и была почти уверена, что и отец любит ее.

— Что мне делать с ними? — спрашивала она себя, и ночью все время думала о них, хотя ей очень хотелось подумать и о себе самой, о том, что ее ждет.

Сэмеле была невыносима мысль, что отец несчастлив, так как до сей поры он заполнял всю ее жизнь и она любила его больше, чем это можно было высказать словами.

Она понимала, что ей будет мучительно думать о том, что он один в большом опустевшем доме, где с ним останутся лишь миссис Бригсток, которая уже почти ослепла, и старый Бригсток, у которого нет сил ухаживать за отцом.

Если Морин Хенли, привыкшей к большому штату прислуги, и не хватало этого у них, то она не показывала виду.

Иногда она могла попросить Сэмелу застегнуть ей платье, но в основном прекрасно обходилась без горничных.

Кроме того, ей было весьма приятно спать в красивейшей комнате, где, по слухам, доводилось спать самой королеве Елизавете и где теперь все потихоньку разваливалось, и даже занавеси балдахина были ветхими и порванными.

— Это невыносимо! — воскликнула Морин, когда как-то вечером, отправившись спать, они с Сэмелой обнаружили, что в ее спальне у чудесного старого елизаветинского стула сломалась ножка.

— Нужно отдать его в ремонт, — сказала она.

— Мы не можем это себе позволить, — пояснила девушка. — На чердаке есть еще несколько таких поломанных стульев, и хотя папа пытался их починить, садиться на них все же опасно.

Морин опустилась на край кровати и всплеснула руками.

— Это невыносимо! — повторила она. — Ваш дом — самое прекрасное здание, какое я когда-либо видела, и является национальным достоянием. Мы не можем допустить, чтобы он на наших глазах превратился в прах, его необходимо сберечь для потомков!

— Я знаю, — ответила Сэмела. — Я тоже так считаю, но что может сделать папа? У него нет денег, и он слишком горд, чтобы искать себе жену с богатым приданым.

Они помолчали. Затем Сэмела, словно решив, что и так сказала лишнее, вскочила и, поцеловав Морин, сказала:

— Как говаривала моя няня, «бесполезно плакать над пролитым молоком» и «чего не вылечить — надо с тем и жить».

— Может быть, это и верно, но только не для нашего случая. Здесь следует найти иное решение.

— Будем надеяться, что вы найдете его. Мы с папой пытались, но безуспешно.

Сэмела пожелала гостье доброй ночи и удалилась к себе, утвердившись во мнении, что Морин любит ее отца и единственное препятствие — в нем самом.

Когда она услышала, что он идет наверх, то прошла в своем ночном халатике в хозяйскую спальню, где граф занимал кровать своих предков и их семейный герб украшал выцветшее полотно подушек.

— Я зашла сказать спокойной ночи, папа.

— И хорошо сделала. Я только что думал о том, как мне будет не хватать тебя, когда я останусь один и тишину будет нарушать лишь писк мышей в обшивке стен.

У него был печальный вид, и Сэмеле захотелось его утешить:

— По крайней мере снаружи дом великолепен, и, глядя на него, ты будешь забывать, в каком состоянии он находится.

— К сожалению, я не могу забыть об этом. У меня от этого зрелища так же болит душа, как когда я гляжу на увечного человека, за которым нужен уход.

— Но все-таки приятнее жить здесь, чем в доме миссис Хенли, — упорствовала она. — Ее дом уродливый, помпезный, холодный, и я уверена, что Морин не чувствует себя там по-настоящему дома, как чувствуем мы.

— Он принадлежит ей, — возразил отец, — и она может позволить себе жить как хочет.

— Я уверена, что мама сказала бы, что современный комфорт очень неуютен. Дом должен быть пропитан любовью, и Прайори ценен для нас именно этим. Я уверена, что ты, как и я, чувствуешь любовь Уиннов, живших здесь веками.

Отец обнял дочку и привлек к себе.

— Я ценю твое воображение и твою умную головку, дорогая. Надеюсь, что душам наших предков, которые толпятся, по-твоему, вокруг нас, понравится то, о чем я буду разговаривать с ними, ибо больше мне не с кем будет беседовать.

— Надеюсь, — сказала Сэмела. — Когда я подумаю, что ты останешься один, мне хочется плакать, но я ничем не могу помочь. И Морин Хенли будет ужасно одиноко, и я тоже не могу ничем помочь. Дорогой папа, если я буду счастлива, то мне захочется, чтобы все, кого я люблю, тоже были счастливы!

Она обняла отца за шею и горячо поцеловала, затем выскользнула из спальни, рассчитывая, что дала ему пищу для размышлений и потому вряд ли он быстро заснет.

На следующий день, вместо сближения, Морин Хенли и отец, казалось, прилагают все силы к тому, чтобы не встречаться. За целый день они обменялись разве что несколькими ничего не значащими фразами.

К обеду граф не явился, и лишь за ужином они сошлись вместе, чтобы отведать изумительных блюд, которые по заказу Морин прислали из ее дома.

К удивлению хозяина, к столу было подано шампанское вместо кларета, который они пили теперь каждый вечер.

— К чему это? — спросил он, увидев бутылку в ведерке со льдом, принесенную Сэмелой.

— Когда я консультировалась с доктором, — ответила Морин, — он сказал, что кларет очень помог моему здоровью и теперь я снова могу перейти к легким напиткам. А поскольку я не люблю белое вино — кислятина какая-то! — то по его рецепту я решила перейти на шампанское, и вы должны сказать, удачен ли мой выбор.

Она говорила с таким невинным видом, что у графа исчезло всякое подозрение и он без лишних слов откупорил бутылку и наполнил бокалы.

— Поскольку мы впервые с вами пьем шампанское, думаю, нужно выпить за здоровье Сэмелы. Я молюсь о том, как, конечно, и вы, милорд, чтобы она была очень, очень счастлива.

— Конечно, — несколько замявшись, согласился граф.

И они выпили за Сэмелу, а затем девушка сказала:

— Бесполезно… Я не в силах пойти на это… Я не оставлю папу одного!

Кенуин и Морин пристально смотрели на нее, а она продолжала:

— Я думала, что смогу уехать и без меня все будет идти своим чередом… Но я понимаю, что супруги Бригсток слишком стары и больны, чтобы справиться даже с одной десятой той работы, которую выполняю я… и было бы чересчур жестоко и эгоистично, если бы я стала думать только о своем счастье… и оставила папу здесь без… нормальной еды, в пыли и запустении.

Затем Сэмела обратилась к отцу.

— Прошу тебя, папа, пошли грума передать маркизе, что я… передумала. Я остаюсь с тобой, а герцогу придется подыскать себе другую невесту.

Она выскочила из-за стола и выбежала из столовой.

Морин Хенли поставила на место бокал, а граф молча продолжал глядеть на стул, на котором сидела дочь, словно не веря тому, что она сказала. Потом он проговорил:

— Она так нервничает потому, что свадьба готовится в страшной спешке. Утром она придет в себя.

— Нервы у Сэмелы в порядке, я вполне понимаю вашу дочь.

— Это ясно, ясно! Но я ничего не могу поделать.

Наступило молчание, и поскольку Морин ничего больше не говорила, граф сам нарушил его:

— Что я могу сделать? Вы же видите, в каком я положении.

— Сэмела это понимает, поэтому-то она и не может бросить вас одного.

— Ей придется это сделать, — резко сказал он. — Я был удивлен, когда она согласилась на этот брак, хотя Бакхерст, как вы, вероятно, знаете, не только сказочно богат, но и великий спортсмен. Нельзя не восторгаться человеком, который дважды выигрывал «Дерби»[5] и, по всей видимости, в этом году выиграет Золотой кубок.

Морин молчала, и он продолжил:

— Мальчишкой я несколько раз бывал в Бакхерст-парке. Это потрясающее место, а поместье содержится в образцовом порядке. У Сэмелы там будет все — буквально все!

— Но ведь она будет волноваться за вас.

— Вам следует переговорить с ней.

— Вряд ли она меня послушает.

Снова наступило молчание. Затем Морин неуверенно сказала:

— Мне думается, что Сэмела — когда она позвала меня приехать сюда, — надеялась… что я смогу… помочь вам.

Хотя она говорила еле слышно, ей казалось, что ее слова разносятся далеко за пределы комнаты. Граф хрипло ответил:

— Вы должны знать, какие чувства я испытываю к вам уже давно, но мне нечего вам предложить — буквально нечего!

Морин молчала. Слова застряли у нее в горле. Она мягко положила руку ладонью кверху на стол.

Рука Кенуина накрыла ее, и она почувствовала, что его пальцы крепко сжимают ее ладонь. Затем граф сказал:

— Вы мне нужны — вы знаете это, но я чувствую себя униженно и меня одолевает стыд, что мне нечего предложить вам.

У Морин наконец прорезался голос:

— Мне достаточно того, что вы предлагаете самый прекрасный дом в Англии и… себя!

А в это время Сэмела молилась в своей спальне.

Она чувствовала, что сделала все, что в ее силах, и теперь оставалось ждать лишь Божьей помощи.

Она была уверена, что проницательность ее не обманывает: Морин любит отца, а отец — ее, может быть, не так, как он любил ее мать, но хотя бы как чудесного товарища и мягкого, славного человека.

Оглядываясь назад, Сэмела подумала, что в последние годы ей следовало убедить отца активнее участвовать в делах графства и больше времени проводить с друзьями.

Ей нужно было отмести его возражения и приглашать больше гостей в Прайори, даже если они не имели возможности угостить их как следует.

Настоящие друзья не обращали бы внимания, что они едят и пьют, если бы имели возможность говорить с отцом и чувствовать, как он умен, интеллигентен и обаятелен.

Оправданием служила лишь ее молодость. И она настолько радовалась тому, что они счастливы вдвоем с отцом, что не понимала, как мужчина нуждается в женщине, которую мог бы любить и которая любила бы его.

«Кроме того, — думала она теперь, — если Господь будет милостив, то отец еще мог бы иметь сына, который унаследовал бы его титул и имение. Я знаю, если он женится на Морин, все будет хорошо», — говорила она себе и все же беспокоилась, что в последний момент гордость, характерная для Уиннов, окажется сильнее и неукротимее любви.

«Боженька, пожалуйста, помоги ему», — молилась Сэмела.

Она помнила, как часто ее молитвы находили отклик, но помнила и как столь же часто ее мольбы о том, чтобы Бог послал им денег, оставались неуслышанными.

Потом ей вдруг пришло в голову, что в данном случае одно влечет за собой другое.

Сэмела сидела у открытого окна, вглядываясь в ночное небо, на котором появились звезды. Потом ей пришло в голову, что она забыла помолиться о себе.

Она была не так глупа, чтобы не понимать: герцог, просивший ее руки, не может любить ее, ни разу не увидев.

Из книг она почерпнула сведения, что, когда дело касается королевских семей и семей знатных аристократов, их браки заключаются не по любви, а по расчету.

В таких случаях речь могла идти вовсе не о любви мужчины и женщины, а о знатности, богатстве и прочих преимуществах, на которые могут рассчитывать жених и невеста.

Сэмела понимала, что такие браки начинаются с официального договора, в котором перечисляются земли, товары и деньги, получаемые той или другой стороной.

Этот договор официально утверждался священником, так как в большинстве случаев он был единственным человеком в деревне, умевшим читать.

Наряду с гражданским договором молодые получали благословение священника, которое со временем превратилось в церковный обряд венчания.

Герцогу Бакхерсту нужна жена потому, что этого требует его положение, рассудила Сэмела, и, в конечном счете, ему понадобится наследник титула.

То, что он выбрал именно ее, было необъяснимо: по какой-то странной причине, которая ей была абсолютно непонятна, он предпочел семью Кенуин другим аристократам, которые, по ее глубокому убеждению, лишь мечтали бы породниться с Бакхерстами.

«Мне повезло, ужасно повезло, — говорила она, обращаясь к звездам. — Но, пожалуйста, пусть я покажусь чересчур жадной, мне нужно больше. Я хочу, чтобы он полюбил меня, и даже если это будет тяжело, прошу тебя, Боже, сделай это!»

Она вздохнула и шепотом продолжила:

«Когда он увидит меня, сделай так, чтобы его сердце рванулось ко мне, чтобы он понял, что я — та невеста, которая предназначена ему самой судьбой, и что мы встретились с ним вновь после, возможно, тысячи лет разлуки».

Все это было результатом ее начитанности, ее грез и фантазий, но она была уверена, что все будет именно так.

Еще Сэмеле казалось, что на герцоге будут вовсе не привычные одежды, принятые в его кругу, но сияющие серебром доспехи, а она сама будет в средневековом платье с длинными рукавами и в остроконечном головном уборе с длинной, до земли, вуалью.

Потом она посмеялась над своими фантазиями.

«Ну и странно я бы выглядела в таком наряде на венчании!»

Но, смеясь над собой, Сэмела знала, что ее сердце все равно стремится к звездам, и молилась о любви.

Потом она услышала, как позади нее отворилась дверь, и с минуту ей было ужасно тяжело вернуться на землю, над которой в этот момент она плыла на волшебном ковре.

Она повернулась и при свете свечи, горевшей у изголовья кровати, увидела, что в комнату заглядывает Морин.

Она спрыгнула с подоконника, а Морин бросилась ей навстречу и обняла, и Сэмела слышала биение ее сердца.

— Милая, милая Сэмела! — воскликнула она. — Все в порядке! Твой папа любит меня! Мы поженимся, и я буду жить здесь, в этом потрясающе красивом доме, и буду ухаживать за ним!

Сэмела ахнула от восторга.

Потом она увидела, что по щекам Морин струятся слезы, глаза ее сияют как звезды.

Глава 4

Герцог приехал домой вечером накануне венчания в крайне скверном настроении.

У него хватило честности признаться себе, что он сам виноват в том, что позволил баронессе уговорить себя задержаться в Лестершире дольше, чем было возможно.

Кроме того, когда, уже из Лондона, он намеревался наконец выехать в Бакхерст-парк, выяснилось, что муж баронессы отправился на важную встречу в Голландию, и потому она осталась одна в посольстве.

Перед таким искушением или, точнее, перед этой искусительницей было невозможно устоять, и герцог продолжал наслаждаться связью, которая становилась все более стремительной и пылкой, ибо они оба сознавали, что время на исходе и его невеста ждет жениха.

Более того, Эдмунд набрался наглости заявить, что очень сомневается в том, что у герцога когда-либо появится наследник. Якобы вскоре после рождения Бак был проклят колдуньей, предсказавшей, что его сын никогда не унаследует герцогство.

Это было чистейшим вымыслом — плодом изобретательного ума Эдмунда, и по большей части люди посмеивались и не обращали внимания на такую чепуху.

Но герцог не сомневался в том, что его враги — а таковые у него имелись — постараются нажить капитал на этой выдумке, и эта ложь ему была особенно омерзительна, так как исходила от Эдмунда.

Поэтому герцог продолжал находить утешение и забвение в объятиях баронессы, чьи чары, казалось, утроились, хотя, конечно, ему давно пора быть дома и принимать кучу родственников, съезжающихся на свадьбу.

Когда наконец он выехал из Лондона, все шло хорошо, пока одна из лошадей не потеряла подкову. Нельзя сказать, что такое случалось редко, но когда человек очень спешит, это может взбесить любого.

И хотя, к счастью, у герцога на всех главных дорогах имелись запасные лошади, и тем более на дороге от Лондона до Бакхерст-парка, такая неприятность означала, что еще пять с лишним миль ему нужно ехать медленно и осторожно.

Естественно, это задержало Бакхерста еще больше, и когда, наконец, он добрался до дорожки, обсаженной старыми дубами, он понял, что опаздывает на ужин, а это было уже совсем непозволительно.

Да, правду говорила няня в детстве, что у него «черная обезьянка на плече», то есть он невезучий… И настроение у герцога уж никак не поднялось от того, что, подъехав к дому, он увидел огромный шатер, где на следующий день предполагалось угощать арендаторов и работников.

Он окинул его сердитым взглядом, и у него возникло острое желание повернуть коней и возвратиться прямиком в Лондон.

При этом он почти явственно услышал прощальные слова баронессы, сказанные на ее соблазнительном, картавом, скверном английском:

«Бак, дорогой, я буду ждать тебя. Помни, что я не собираюсь вмешиваться в твою жизнь, но если ты захочешь меня, то всегда найдешь».

Когда она говорила это, ее красные губы были совсем рядом, а аромат экзотических парижских духов, казалось, так же заманивал его, как и ее зовущие глаза и мягкие руки вокруг его шеи.

«Баронесса ждет меня, — говорил он себе в эту минуту в двух шагах от дома, — но меня также ждет незнакомая неловкая молодая женщина, которую сестры выбрали мне в невесты».

И тут же мысли о предстоящем браке захлестнули его, как пловца накрывает девятый вал, и он почувствовал ужас от того, что тонет и не может выплыть.

Герцог уже отчетливо представил, какую тоску на него нагонит лепет ни в чем не сведущей девчонки, у которой начисто отсутствует жизненный опыт, а тем более опыт общения с мужским полом.

Сам-то он был привычен к пикировкам, double entendres и таким словесным дуэлям, которые неизбежно кончались постелью.

Ему также была ненавистна мысль об улыбках, которыми непременно будут обмениваться друзья и родственники, когда он пойдет от алтаря с женой, женщиной, с которой ему предстоит прожить жизнь, но которую он сам не выбирал. Она оказалась рядом лишь потому, что была сочтена для него подходящей парой, так как ее род был не менее знатным, чем его собственный.

«Подходящая!» — с ненавистью повторил герцог.

Теперь, когда уже было поздно, он решил, что свалял дурака.

Если уж ему приспичило жениться, то следовало выбрать жену самому, из его собственного круга; например, вдовушку, которая без труда согласилась бы взять на себя ответственность быть герцогиней Бакхерст.

Она могла бы развлекать его, устраивая вечеринки с приглашением его лучших друзей, и была бы достаточно умудренной жизненным опытом, чтобы закрывать глаза на его опрометчивые поступки. И он, несомненно, отвечал бы ей взаимностью.

А вместо этого он опрометчиво, как с ним частенько бывало, решил в выборе жены положиться на сестер, то есть пустил жизненно важное дело на самотек.

А сестры, конечно, руководствуются банальными принципами — невеста должна быть молодой и из хорошей семьи, а стало быть, пригодной для производства сыновей, что так важно для преемственности рода.

Где-то в дальнем закоулке мозга у него брезжило смутное воспоминание о том, что он сам поставил и еще одно условие — она должна быть чистой и непорочной, — но теперь он решил, что спятил тогда, придумав такую несусветную глупость. От беспросветной тоски у него даже заныл зуб.

Какое значение могут иметь такие мелочи, в то время как единственное, что ему нужно, это женщина вроде баронессы, которая не станет заставлять его выполнять скучные обязанности мужа.

Хмурый как туча, герцог выбрался из фаэтона, пошел вверх по широким серым каменным ступеням, на которых, как обычно, была расстелена красная ковровая дорожка, и вошел в подъезд, украшенный барельефами из камня.

Его встретили дворецкий и добрая дюжина слуг.

— Добро пожаловать домой, ваша светлость! — почтительно поклонился дворецкий.

Герцог кивнул ему и, не задавая никаких вопросов, пошел по лестнице с резными золочеными перилами к себе наверх.

Чувство ужаса перед тем, что ему предстоит, отнюдь не притупилось от того, что он увидел массу белых цветов в холле и коридорах.

Когда герцог добрался до своих апартаментов и вошел в спальню, которая при его дедушке была переделана так, что привела бы в восторг любого истинного ценителя красоты, до него вновь донесся аромат цветов, отчего он пришел в еще большее раздражение.

Аромат доносился не из его собственной комнаты, иначе он просто вышвырнул бы эти цветы в окно, а из смежного будуара, располагавшегося между его спальней и опочивальней, которой всегда пользовались здравствующие герцогини Бакхерст.

От одной мысли об этом у него разлилась желчь: кровать герцогинь, сработанная в эпоху Карла II, была украшена массой золотых ангелов, сердечек и диадем, а потолочные фрески кисти итальянского художника изображали Афродиту в объятиях бога войны Ареса.

Герцог прошел в свою спальню, где его ждал камердинер, и недовольно сказал:

— Открой окна! Все вокруг провоняло этими чертовыми цветами!

— Это белые лилии, милорд. Ее милость решила, что они как нельзя лучше подходят для будуара и спальни невесты.

Герцог поджал губы и нечеловеческим усилием воли удержался от того, чтобы высказаться более веско на этот счет.

Лишь приняв холодную ванну, он почувствовал, что напряжение и ярость понемногу проходят, и подумал, что не стоит демонстрировать свои эмоции при ком-нибудь помимо сестер.

Он понимал, что в доме, где сойдется куча родственников, будет крайне трудно скрыть, что он ни разу в жизни не видел свою невесту и что он ненавидит не только мысль о браке, но и девушку, которая с такой готовностью согласилась выйти за него.

До этой минуты он не думал о ней как о живом существе, а видел лишь обузу, которая, несомненно, осложнит всю его дальнейшую жизнь.

Теперь же он решил, что эта женщина наверняка относится к типу, который он презирает, а именно — к тем, которые ради того, чтобы «вскарабкаться по социальной лестнице», готовы согласиться на любого мужа, если к нему прилагаются титул и состояние.

Да, слишком поздно что-либо менять. Он, конечно, сам виноват, настаивая на том, чтобы венчание состоялось через месяц, думал герцог.

Ни одна женщина, обладающая хоть каплей гордости, не приняла бы его жестких условий, в особенности узнав, что он не собирается встретиться с ней до венчания и сделать ей предложение лично.

Ему смутно вспомнилось, что в письме от сестры сообщалось: родители многих девушек, к которым она обратилась вначале, отвергли его предложение.

Но Элизабет была слишком тактична, чтобы упомянуть причину их отказа, и потому герцог решил, что, видимо, это было связано с жесткими сроками, установленными им для свадьбы.

— Да, все это сплошное недоразумение! — сказал герцог сам себе вслух.

При этом он прекрасно понимал, что винить можно только его самого, но от этого было не легче.

Наконец он был готов, и его камердинер был уверен, что никто не может сравниться статью с его облаченным по последней моде хозяином.

Но герцог даже не взглянул в зеркало, выходя из комнаты, так как его голова была занята совсем другим — он думал о том, что наступил последний вечер его свободной жизни.

Считая, что ему абсолютно нечего праздновать, он отверг предложения друзей о том, что ему следует организовать на прощание холостяцкую вечеринку. Бакхерст слишком много раз принимал участие в таких вечеринках, чтобы не находить их ужасно скучными: гости напивались в стельку, шутки были плоскими, а жених от злоупотребления выпивкой на двое суток выходил из строя.

Герцог многое бы отдал за то, чтобы провести последнюю ночь с баронессой, он только об этом и мечтал, не испытывая ни малейшего желания видеть любопытствующие, испытующие и искрящиеся весельем взгляды родственников, которые собрались внизу.

Он ожидал многого, но когда по прошествии нескольких часов ушел спать, решил, что недооценил, насколько мерзким может быть такой вечер.

Ему казалось, что все тосты в его честь были неискренними, а фонтаны лести в его адрес со стороны женской части родни были сплошной фальшью.

Кроме того, из тридцати человек, собравшихся за столом в Баронском зале, кроме Элизабет, не было никого, к кому он испытывал бы хоть малейшую привязанность.

Блюда, поданные на ужин, были великолепны, вина превосходны, но у герцога был такой вид, словно он ест опилки и пьет воду из лужи.

Сидя во главе длинного стола, уставленного золотыми канделябрами и безделушками, веками принадлежавшими семье, он был в состоянии думать лишь о том, что с завтрашнего дня в противоположном конце этого стола постоянно будет восседать некая женщина, которую он будет вынужден называть своей женой.

Герцог чувствовал, что его гнетущее настроение передается и женщинам, сидящим по левую и правую стороны от него.

После того как его соседки поняли тщетность своих попыток добиться хоть какой-нибудь реакции на их воодушевленные замечания, они стали искоса поглядывать на него и переговариваться с другими гостями.

И лишь когда леди удалились в свою комнату и мужчинам был предложен портвейн, к нему подсел маркиз и неуверенно сказал:

— Надеюсь, мы сделали все, как ты просил, Бак. Элизабет и Маргарет выбились из сил, лишь бы ты был доволен.

— Я бы остался доволен, если бы меня здесь сейчас не было!

Маркиз вздохнул.

— Я знаю, но раз ты заезжал в Лондон, то знаешь, какую линию гнет Эдмунд.

— Знаю!

— Из него так и хлещет фонтан лжи, — сердито сказал маркиз, — и он готов изливать ее всем, кто пожелает, и, к сожалению, такие находятся.

Герцог поджал губы, а Холл продолжал:

— Хотя мне известно, что он отчаянно обеспокоен. Кредиторы требуют у него возврата кредитов.

— Ему следовало ожидать этого.

— Конечно, но в целом ситуация мне не по душе. Отчаявшись, люди совершают отчаянные поступки, Бак, и тебе это хорошо известно.

— Не представляю, что можно сделать еще более отчаянное, чем жениться на Лотти!

Маркиз снова вздохнул.

— Надеюсь, ты прав, но в данных обстоятельствах я чувствую себя неуютно.

— А как ты думаешь, что чувствую я? — яростно спросил герцог.

Маркиз промолчал, и разговор прервался. К счастью, вечер завершился рано, так как большинство родственников были в годах и многим из них еще предстояло покрыть большие расстояния, возвращаясь домой.

Маркиза ясно объяснила им, что после венчания они не смогут остаться в Бакхерст-парке, так как в первые дни медового месяца там будет находиться герцог.

По правде говоря, это было лишь догадкой Элизабет: у нее не было ни малейшего представления о планах брата после свадьбы.

Она написала ему два письма, спрашивая, куда он собирается на медовый месяц, но он не ответил, и ей оставалось лишь надеяться, что он обо всем договорился с мистером Дэлтоном. Во всяком случае, она была уверена, что первую ночь он проведет в Бакхерст-парк, и хотела, чтоб никто ему не мешал. Она также рассчитывала, что ей удастся поговорить с Баком до приезда гостей, но поскольку он опоздал, она печально подумала, что дальше она бессильна. Ей оставалось лишь молиться о том, чтобы выражение, не покидавшее его лица в течение всего ужина, не напугало Сэмелу с самого начала.

С каждым посещением Прайори она все больше привязывалась к будущей свояченице, убеждаясь, что Сэмела отличалась всеми достоинствами, которых Бак требовал от будущей жены.

В то же время ее друзья в Лондоне рассказывали, как соблазнительна баронесса и как они с Баком не расстаются после приезда из Лестершира.

— Почему судьба распорядилась, чтобы эта женщина вторглась в его жизнь именно в это время? — спрашивала Элизабет мужа.

— Она очень привлекательна!

— Все женщины Бака были такими, но у нее к тому же ужасающий акцент!

— Она как сирена, и, полагаю, именно этот тип женщин всегда нравился Баку. Я мог бы назвать полдюжины красавиц, со змеиной грацией крутившихся около него, и считавшихся женщинами опасными — вроде тебя.

— Конечно, я думаю, что они опасны. Я люблю Бака, и ты, Артур, также привязан к нему; мы все желаем ему счастья в браке. Но какие шансы у Сэмелы конкурировать с такой женщиной, как баронесса?

Не получив от супруга ответа — он лишь пожал плечами, — она смятенно подумала: все, что можно, она уже предприняла и сделать большего была не в силах.

Следующее утро выдалось ослепительно солнечным, и можно было найти удовлетворение хотя бы в том, что сад, в котором со дня объявления свадьбы лихорадочно трудились садовники, радовал глаз красотой цветочных клумб и газонов.

Церковь также поражала своим убранством, и когда гости наполнили ее разноцветьем своих одежд, маркиза подумала, что Сэмела оценит венки из белых цветов, расставленные вокруг алтаря, и похожие на звездочки белые орхидеи, покрывавшие сам алтарь.

«Они похожи на нее», — подумала Элизабет, и сама удивилась тому, как поэтично это звучит.

Сэмела уже отметила, как очаровательно принарядили деревню, которую они миновали по пути к церкви, расположенной в начале большого парка.

Жители деревни были в восторге от того, что герцог женится; это означало возможность повеселиться на славу, а вечером полюбоваться фейерверком! Поэтому они, кто как мог, украсили свои домики и соорудили две триумфальные арки, под которыми должна была пройти невеста перед венчанием.

Граф Кенуин и Сэмела жили в своем замкнутом мире, целиком погруженные в собственные проблемы, и не имели никакого представления о том, как ими восхищались деревенские жители и как их любили.

Можно себе представить, как удивился бы граф, если бы узнал, что местные жители ценят его красоту и отвагу и, сочувствуя его печальному положению, жалеют и в то же время уважают.

«Вот это настоящий джентльмен, — говорили фермеры и их жены, — и ужасно обидно, что у него за душой нет ни пенни. А если бы завелись деньжата, о, он обязательно поделился бы ими, это чистая правда!»

Поскольку они очень жалели графа, то старались всеми силами помогать поддерживать в порядке поместье Кенуин, чтобы графу не приходилось тратить лишние деньги.

А Сэмелу они любили за ее характер, унаследованный от матери.

Леди Уинн нечего было им предложить, помимо доброты, любви и понимания их нужд.

Хотя кровля их домиков протекла и они понимали, что безденежный граф не в состоянии помочь с ремонтом, но то, что юная леди была с ними, посещала больных и выслушивала их печали, означало больше, чем прочная кровля и свежевыкрашенные двери, чем могли похвастаться хозяева жилищ, расположенных по соседству, на землях герцога.

Известие о том, что после стольких лет холостяцкой жизни герцог выбрал себе в жены девушку, которую они знали и любили, привело в восхищение всех, кто жил на землях Кенуинов.

Герцог был бы поражен, если узнал, как этот выбор улучшил его репутацию.

«Выбирая лошадь, он никогда не промахнется», — говорил один фермер другому, а теперь я знаю, что он не промах и при выборе невесты». А их жены судачили о том, что на свете еще не было невесты, прелестнее ее милости, какое бы свадебное платье на ней ни было.

Нет ничего тайного, что не стало бы явным, и потому скоро все узнали, что и подвенечное платье, и все приданое девушки были подарком маркизы.

Все эти вещи прибыли из Лондона, и догадки о богатстве и красоте содержимого бесчисленных свертков и коробок будоражили кровь всех местных девушек возраста Сэмелы, их матерей, бабушек и прабабушек.

Когда Сэмела с отцом подъехали к деревне в роскошном экипаже, запряженном четверкой великолепный коней, вдоль дороги тесными рядами стояли женщины, махавшие платками. Проводив глазами четверку лошадей, они изо всех сил бежали через боковые ворота в парк.

Экипаж подъехал к главному входу в парк, где на столбах красовались вырезанные из камня грифоны, и проехал через чугунные ворота, украшенные герцогской короной.

К тому моменту, когда кони остановились у маленькой церквушки из серого камня, народу вокруг собралось видимо-невидимо.

Затем, когда Сэмеле помогли выйти из экипажа, толпа, увидевшая ее наряд, ахнула.

Маркиза выбрала его со всем старанием, и результат был столь потрясающим, что о таком платье любая невеста могла бы только грезить. Корсаж из мягкой белой кисеи и очень пышная юбка подчеркивали изящество талии, а вуаль, закрывавшая лицо, делала невесту похожей на нимфу или фею, выходящую из озера. Голову Сэмелы венчала тиара из коллекции сокровищ Бакхерстов, не такая огромная, какую герцогини всегда надевали по случаю начала работы парламента или иных торжеств, а в форме крошечного цветочного венка. Сей головной убор отбрасывал на ее светлые волосы солнечные блики, и казалось, что она несет с собой сияние дня.

Опираясь на руку отца, Сэмела двигалась словно во сне; ей казалось: то, что происходит, не может быть правдой.

Одно дело знать, что ей предстоит венчание, и другое — в самом деле покинуть родной дом и вот уже идти по проходу к человеку, который будет ее мужем.

Ей казалось, что это она просто рассказывает сама себе одну из своих обычных фантастических историй… Но нет, все происходящее было правдой, а вовсе не игрой ее воображения.

Тихое звучание органа, шорох в рядах, где сидели гости, были похожи на музыку ветра, шелестящего листьями в кронах дерев, и Сэмела ни на минуту не забывала о том, что ноги несут ее все ближе и ближе к герцогу.

Ей показалось, что эта дорога никогда не кончится, но внезапно они оказались рядом и она взглянула на него сквозь ячейки вуали: ей привиделось, что герцог заполнил собой всю церковь и вокруг больше ничего и никого не было — только он.

В большом зале было ужасно жарко, и казалось, что очередь желающих пожать руки герцогу и Сэмеле не имеет конца.

Имена людей объявлялись, но Сэмеле они ни о чем не говорили, и громогласный голос дворецкого смешивался с бесконечным потоком поздравлений, пока все эти звуки не превратились в подобие непрерывного рева морского прибоя.

«Поздравляю, Бак, уверен, вы будете счастливы!»

«Как приятно познакомиться, мы надеемся, что будем часто видеть вас и вашего супруга!»

«Примите самые добрые пожелания!»

«Мы с мужем рассчитываем видеть вас у себя, как только вы вернетесь из свадебного путешествия!»

«Всяческих вам успехов!»

И так далее, и тому подобное. Сэмела слышала свой собственный голос, машинально повторявший одно и то же: «Благодарю, благодарю», и пыталась вглядеться в каждого приближающегося с поздравлениями, но это оказалось невозможным.

Затем наконец, когда Сэмела уже изнемогала от духоты и пребывания в одной и той же позе почти два часа, она увидела, что герцог отошел от нее, и подумала, нужно ли следовать за ним.

В этот момент к ней подошел маркиз, вручил бокал шампанского и сказал:

— Верно, вы утомились, но выглядите превосходно и все восхищаются вами.

— Спасибо.

Она не знала, куда направился герцог, и оглядела толпу гостей, полагая, что заметит мужа благодаря его огромному росту.

У них не было возможности поговорить друг с другом, когда они ехали от церкви в открытом экипаже, — всю дорогу до дома их приветствовали оглушительными криками, а дети и взрослые засыпали экипаж цветами: букетиками роз и маргариток, гвоздик из палисадников, цветов шиповника и жимолости из живых изгородей.

На взгляд Сэмелы, все это было так трогательно; она пыталась поблагодарить людей, приветствовавших их, раздавая во все стороны кивки и улыбки. В доме их встретили слуги, которые проводили их по коридору к бальному залу, и Сэмела лишь мельком увидела высокие расписные потолки, картины, флажки и белые цветы, попадавшиеся по дороге.

Там маркиза показала им, что нужно встать у двери, напротив огромных ваз с белыми лилиями.

— Ты так хороша, дорогая! — сказала она Сэмеле. — Молодые женщины аж прослезились при виде твоего платья, понимая, что на их собственной свадьбе у них никогда не будет ничего подобного.

Сэмела улыбнулась и посмотрела на герцога, чтобы увидеть его улыбку, но он глядел в другую сторону, беседуя с маркизом.

Потом поток гостей стал непрерывен, и оставалось лишь любезно благодарить их. Когда она искала глазами герцога, затерявшегося в толпе, подошел отец и обнял ее, а с другой стороны подошла Морин, чтобы поцеловать невесту.

— Как все чудесно организовано! — воскликнула Морин. — Ты похожа на настоящую принцессу из волшебной сказки!

Сэмела была в восторге. Затем Морин шепнула:

— Я молюсь, дорогая, чтобы ты была так же счастлива, как я.

Накануне рано утром Сэмела была на свадьбе отца и Морин в маленькой церквушке, где девушку в свое время крестили.

В отличие от ее шумной свадьбы это была очень тихая, скромная церемония; графу было неловко опережать дочь, но обе женщины убедили его, что так будет лучше.

— Дело не только в том, что я хочу присутствовать на твоей свадьбе, папа, — сказала Сэме-ла. — Но ведь, как только я уеду, Морин придется вернуться к себе, то есть ты останешься один, а я этого не могу допустить. Так что, прошу тебя, давайте поскорее вас обвенчаем.

Под влиянием их уговоров и собственных чувств граф быстро получил особое разрешение от церкви, и местный викарий, старый его друг, согласился обвенчать их без оглашения.

Обряд не сопровождался даже музыкой, и все-таки Сэмеле казалось, что она слышит пение ангелов. Теперь она была спокойна за отца, а его невеста вся сияла от радости.

Когда граф надел кольцо на палец Морин, Сэмела видела, с какой любовью смотрит на него ее мачеха, и не сомневалась, что теперь с бедностью и лишениями последних лет будет покончено.

— Я буду исключительно тактична, дорогая, — говорила ей Морин, — отец и не заметит, что все расходы будут производиться за мой счет. Я мечтаю о том, чтобы Кенуин занял достойное место в графстве. Ведь очень многие люди сожалеют, что он превратился чуть ли не в отшельника, вместо того чтобы быть их наставником и советником, как бывало раньше.

Сэмела была счастлива.

— Именно этого хочу и я! Папа такой умный, а в последние годы все его заботы свелись к тому, чтобы не дать развалиться дому.

— Все это изменится, — обещала Морин. — Но в то же время я вовсе не хочу оказывать на него давление.

— Он любит вас, — ответила девушка, — и потому вам будет нетрудно убедить его заниматься по-настоящему важными делами.

Морин сердечно расцеловала ее.

— Ты так здраво рассуждаешь, — сказала она. — Я понимаю, что обязана своим счастьем тебе, и мне очень хочется надеяться, что наступит день, когда ты будешь так же счастлива, как я.

Сэмела промолчала, и на ее лице была такая растерянность, что Морин встревожилась. Оставшись наедине с мужем, Морин заметила, испытующе глядя на него:

— Я волнуюсь за Сэмелу: она так молода и так плохо знает мир за пределами твоего волшебного дома.

— Скоро она познает все.

— Поэтому-то я и беспокоюсь.

Понимая, что граф тоже живет в мире, совершенно отличном от того, в котором блистает герцог, она не стала делиться с ним во всех подробностях своими опасениями по поводу будущего Сэмелы. Вместо этого она дала себе клятвенное обещание восстановить былую красоту родового гнезда Кенуинов, чтобы дом был так же хорош внутри, как снаружи. И чтобы тот образ домашнего очага, который Сэмела видела в своих фантазиях, воплотился в жизнь.

Если Сэмела все больше слабела от духоты, бесконечного пожатия рук и повторения избитых фраз с добрыми пожеланиями, герцог чувствовал, как в нем вскипает такая ярость, что он вот-вот взорвется.

Все, что он когда-либо думал и говорил о своей ненависти к браку, казалось, воплотилось в жуткую реальность, и эта мысль так мучила его, что он чувствовал буквально физическую боль.

Он ненавидел родственников, ненавидел друзей и был абсолютно уверен, что все их слова — это словесный мусор, который они обрушивают на него только ради приличия.

Кроме того, его точила мысль, что незнакомая молодая женщина, стоящая рядом с ним, теперь — его жена.

Он не смотрел на нее ни в церкви, ни после того, как они занесли свои имена в церковную книгу: вуаль на лице невесты поднимал не он, как положено, а Элизабет, а он при этом повернулся к ним спиной.

Он не взглянул на Сэмелу, когда она взяла его под руку; и когда под звуки исполняемого на органе свадебного марша они пошли по проходу, ему казалось, что он слышит хихиканье собравшихся, и это напомнило ему шествие жертвы к гильотине.

Он пожертвовал своей свободой только для того, чтобы не дать Лотти возможности носить герцогскую корону, а это была чересчур высокая цена.

Внезапно почувствовав, что он больше не выдержит, и, улучив момент, когда объявили имя еще одного гостя, герцог покинул Сэмелу и вышел из зала, намереваясь подняться к себе.

В холле он встретил мистера Дэлтона.

— А я как раз шел за вами, ваша светлость.

— В чем дело?

— Мне казалось, вам будет приятно узнать, что привезли жеребца, которого вы приобрели три дня назад на аукционе Таттерсоллз.

— А я полагал, что его привезут не ранее завтрашнего дня.

Мистер Дэлтон рассмеялся.

— Думаю, они счастливы, что доставили его наконец сюда. Мне сказали, что сейчас он занят тем, что крушит свое стойло!

— Да, мне говорили, что он строптивый. Это и было причиной того, что я был единственным, кто сделал на него заявку.

— Хочется надеяться, что он не опасен! — тревожно сказал мистер Дэлтон.

— А мне — наоборот! — парировал герцог. Не говоря больше ни слова, он повернулся, вышел через парадное и пошел в сторону конюшен.

Мистер Дэлтон посмотрел ему вслед и вздохнул.

Он-то знал лучше других, что испытывает теперь герцог, и мог понять, почему строптивый конь устраивает его гораздо больше, чем тихое, смирное животное. Однако он также хорошо понимал, что герцогу не следует бросать гостей, а тем более — невесту.

Полагая, что это его долг, он поспешил к бальному залу на тот случай, если понадобится разъяснить, куда исчез герцог.

Бакхерст подошел к конюшне и еще издали услышал шум в стойле, куда поместили его новое приобретение.

Вокруг стойла собралась большая толпа конюхов, старший грум, двое или трое незнакомых людей, которых, по-видимому, кони интересовали больше, чем подарки, разложенные в бильярдной, и большой пятислойной пирог, который еще не разрезали. Старший грум сразу поспешил к герцогу.

— Изумительное животное, ваша светлость. Но, кажется, нам с ним придется не сладко.

— Я так и думал, — удовлетворенно сказал Бакхерст.

Он заглянул в стойло, где жеребец доламывал кормушку.

— Неужели он не устал после такой дороги?

— Дорога была недолгой, ваша светлость. Поставщики с трудом доставили его вчера в Уинчпул, где и переночевали.

— Ему нужно размяться, — сказал герцог. — Оседлайте его.

— Как, прямо сейчас? — переспросил старший грум, не веря своим ушам и округлившимися глазами глядя на свадебный костюм герцога.

— Я прокачусь на нем недалеко, по парку.

Понадобились неимоверные усилия старшего и двух младших грумов и четырех помощников конюха, чтобы оседлать жеребца, норов которого абсолютно соответствовал его кличке — Рыжий Строптивец.

И лишь когда общими усилиями они вывели его и герцог вскочил в седло, жеребец с удовлетворением почувствовал на себе достойного противника.

Он мгновенно показал свою независимость и злобу.

Герцог был в восторге.

Впервые за все последние дни он почувствовал, как ярость, кипевшая у него в груди, улетучивается, и сосредоточил внимание не на своих проблемах, а на строптивце, которому свойственно было такое же свободолюбие, как и ему самому.

За десять минут он домчался до мостика перед озером, причем жеребец шарахался от каждого встречного куста.

За мостом герцог решил проехать по парку, словно был уверен, что коню захочется прогуляться в тени деревьев.

За парком простиралось ровное поле, на котором можно было как следует погонять коня, скакать же сломя голову через парк было опасно: под деревьями скрывались бугры и кроличьи норы.

Поэтому он держал коня на коротком поводу, понимая, что без шпор и хлыста с ним трудно справиться. Но Бакхерст был уверен, что при его умении требуется лишь время, чтобы Рыжий Строптивец признал в нем своего хозяина и они могли заключить хотя бы временное перемирие.

У него был большой опыт укрощения неприрученных коней, и этот вид спорта давал ему такое удовлетворение, что герцог сейчас испытывал подлинное наслаждение после пережитых страданий.

Герцог изо всех сил сдерживал коня, и лишь выехав в поле, собирался пустить его в карьер, чтобы он выдохся и перестал сопротивляться.

Затем, когда они оказались под одним из кряжистых дубов, из-за куста выскочил пятнистый олень.

Конь вздыбился, фыркая от испуга, и герцог, отклонившись назад, ударился головой о толстую ветку дуба. От сильного удара он на мгновение ослабил повод, и конь тут же сбросил его, на лету лягнув в грудь.

В глазах герцога потемнело, и он неподвижно распластался на земле.

Глава 5

С трудом продираясь сквозь длинный темный туннель беспамятства, герцог наконец пришел в себя.

Мысли путались, и он никак не мог вспомнить, где находится и что с ним произошло. Было понятно лишь одно — его окружает темнота.

Когда он попытался шевельнуться, то ощутил невыносимую, резкую боль в груди и снова погрузился во мрак.

Прошел не то один час, не то целая вечность, прежде чем герцог снова пришел в сознание и понял: что-то случилось — но никак не мог вспомнить, что именно.

Он шевельнулся, и мгновенно кто-то оказался рядом, и он почувствовал прикосновение прохладной руки к своему лбу — это было удивительно приятное ощущение.

— Хоч-чу п-пить…

Он не был уверен, подумал ли он об этом или произнес эти слова вслух, но под голову ему легла чья-то рука, а губ коснулся край стакана.

Он пил, пытаясь избавиться от возникшей во рту страшной сухости, напиток был прохладный, вкусный и освежающий.

Затем кто-то тихо произнес:

— Поспите. Все идет хорошо. Утром вам будет лучше.

Он хотел спросить, что с ним случилось, но слишком устал. Снова чья-то рука легла ему на лоб, и, словно загипнотизированный ее поглаживанием, он заснул.

Когда Бакхерст пробудился и открыл глаза, солнце сразу ослепило его, и словно по мановению волшебной палочки кто-то опустил жалюзи.

Затем он заметил, что рядом стоит мужчина, и, когда тот нащупал его пульс, понял, что это, должно быть, доктор.

— Что… случилось? — спросил он, заметив при этом, что его голос звучит слабо и хрипло.

— С вами произошел несчастный случай, ваша светлость, — ответил доктор, — но кроме сотрясения мозга и очень сильного ушиба груди — вас ударил конь — других повреждений нет.

Герцог с трудом начал вспоминать. Перед его глазами как в тумане возникла картина: вот Рыжий Строптивец встает на дыбы…

— Я… ударился… головой о дерево, — сказал он так, будто разговаривал сам с собой.

— Не только о дерево, но и о землю, — уточнил доктор, — а поскольку лошадь лягнула вас в грудь, то у вас сильный ушиб, который будет еще болеть. Еще повезло — кости целы… Так что просто полежите некоторое время спокойно и поправитесь.

Герцог хотел возразить, что не собирается валяться в постели, но на это у него уже не хватило сил.

Он закрыл глаза и услышал, как доктор дает рекомендации по уходу за ним, но какие именно и кому, он не слушал.

У кровати горела только одна свеча. Бакхерст уже было подумал, что находится в спальне один, как вдруг увидел: в углу на софе кто-то прикорнул.

Сначала ему показалось, что он грезит. Невероятно, что кто-то еще, кроме него, мог находиться в его опочивальне.

Затем при свете свечи он различил на шелковой подушке волну очень светлых волос.

Герцог озадаченно смотрел на незнакомку, как вдруг, словно почувствовав на себе его взгляд, женщина вздрогнула, села и, в свою очередь, посмотрела на него.

Затем незваная гостья поднялась и пошла к нему.

Разглядев ее получше, он сначала подумал, что перед ним девочка. Затем он увидел голубые глаза, вопросительно устремившиеся на него, а когда она улыбнулась, на ее щеках появились две соблазнительные ямочки.

— Вы проснулись! Дать вам попить?

— Кто… вы? — спросил Бакхерст.

На ее лице снова мелькнула улыбка, неизменно влекущая за собой появление очаровательных ямочек.

— Видимо, вам трудно вспомнить, но так уж вышло, что я — ваша жена!

Теперь герцог окончательно решил, что грезит. Но затем темнота в его мозгу отступила и возникла до боли яркая картина.

Венчание, ярость, духота… Больше нет сил выдерживать это… Конюшня, Рыжий Строптивец…

На этом воспоминания обрывались, и Бакхерст спросил:

— Что с конем… он в порядке?

— С ним все прекрасно! Правда, все его боятся, и он это понимает! Я сказала ему, чтобы он больше так не поступал.

Говоря это, она поднесла к его губам стакан, и он узнал тот самый напиток, который хорошо освежал его.

— Когда… я… смогу встать? — спросил он свою добровольную сиделку.

— Доктор считает, что еще не скоро, но, по-моему, вы такой сильный, что поправитесь гораздо раньше. Доктора любят перестраховываться, они вроде суетливых нянь.

От ее серьезной интонации ему захотелось засмеяться, но из-за боли в груди пришлось сдержать смех, и он снова откинулся на подушку, недавно взбитую ее руками.

— Пожалуй, нам не помешало бы познакомиться. И еще я должен спросить: почему вы ухаживаете за мной, когда проще взять сиделку?

— Вовсе не проще. В деревне чрезвычайно трудно найти опытную сиделку. Деревенская акушерка, конечно, была бы счастлива помочь, но она стара и может бодрствовать, лишь постоянно прихлебывая джин!

Ее глаза искрились смехом, и герцог вдруг понял, что с нетерпением ждет, когда снова увидит ямочки на ее щеках.

— Тогда я должен поблагодарить вас за то, что вы избавили меня от ее общества! Хотя мне очень неловко…

— Не беспокойтесь, днем при вас находится камердинер. А мне не привыкать: я ухаживала за папой, когда он сломал на охоте ключицу, и в другой раз, когда он упал с высокой лестницы и у него было сотрясение мозга.

— Верно, вы ожидали совершенно иного начала супружеской жизни?

— Я счастлива, что нахожусь здесь, с вами. Когда вы были без сознания, то выглядели точь-в-точь таким же, как ваш предок на памятнике в церкви.

Бакхерст задумался. Затем сказал:

— Видимо, речь идет о сэре Гарольде Бакхерсте, которой участвовал в крестовых походах.

— Конечно. Я уловила сходство в первый же раз, когда вас увидела.

Герцог помолчал, а затем спросил:

— Вы хотите сказать, что мы были знакомы?

Сэмела покачала головой.

— Нет, никогда, но я видела вас и думала… — Она запнулась. — Нет, вам следует отдыхать. Я расскажу вам об этом в другой раз. Доктор велел не переутомлять вас.

— Я по горло сыт сном, — раздраженно заметил Бакхерст, — и мне интересно то, что вы говорите. Если вы не доскажете свою мысль, я вместо сна буду мучиться и размышлять об этом, а это плохо скажется на моем состоянии.

Раздался звонкий смех Сэмелы, и ему показалось, что он слышит трель певчей птицы.

— Вы шантажируете меня, но, если обещаете потом поспать, я расскажу. Впервые я увидела вас восемь лет назад, когда вы участвовали в стипль-чезе. — В глазах герцога мелькнуло воспоминание о тех скачках. — Когда я смотрела на вас, вы казались мне точным подобием рыцаря-крестоносца! С той поры, когда я думала о вас, мне всегда казалось, что на вас сияющие серебром доспехи, а на щите — крест.

От него не ускользнула нотка восхищения, прозвучавшая в ее голосе, а ее глаза, казалось, сами излучали свет.

И он почувствовал — хотя это показалось ему очень странным — то, о чем она рассказывает, чрезвычайно важно для нее.

Затем, совсем другим тоном, она сказала:

— А теперь вы должны быть паинькой и поспать, как обещали. Иначе доктор очень рассердится, что я переутомила вас, и будет настаивать, чтобы к вам приставили вместо меня деревенскую акушерку с ее бутылкой джина.

Герцог не мог удержаться от смеха, но тут же, ощутив боль в груди, взял себя в руки. В этот момент он действительно понял, что устал. Но зато теперь у него была пища для размышлений.

— Спокойной ночи! — сказал он, закрывая глаза, и почувствовал ее руку на лбу.

Герцог присел на кровати, чувствуя крайнее раздражение.

У него сильно болел затылок, а грудь ныла при каждом движении.

Доктор приехал рано утром и предписал ему покой, покой и еще раз покой, категорически не позволив вставать еще по крайней мере в течение недели.

Его умыли и побрили, и когда сменили белье, он чувствовал себя до отвращения унизительно: им помыкают, его держат, как неразумного ребенка, в постели! Он был уверен, что, чем быстрее поднимется и оденется, тем скорее поправится.

— Завтра я встану, — громко сказал он камердинеру.

— Посмотрим, что скажет ее светлость, — ответил Иейтс.

Герцог впился взглядом в его лицо. Он не мог поверить, чтобы именно Иейтс подчинился кому-либо еще, кроме него.

— Я поступлю так, как считаю нужным, — резко сказал герцог. — Принеси газеты!

— Доктор сказал, ваша светлость, что вам после ушиба головы нельзя утруждать глаза. Скоро придет ее светлость. Она сказала, что, как только вы будете в состоянии слушать, она почитает вам из газеты все, что вы пожелаете.

И не дожидаясь, пока хозяин начнет возражать, Иейтс, больше не сказав ни слова, выскользнул из спальни, закрыв за собой дверь.

Раздраженный до крайности, герцог хотел было уже резко откинуться на подушку, но вовремя вспомнил, что это причинит ему невыносимую боль.

Он уже собирался позвонить в колокольчик и приказать Иейтсу еще что-нибудь, как неожиданно дверь открылась и в спальню вошла Сэмела.

Герцог не видел ее с прошлого вечера и, глядя на приближающуюся златокудрую нимфу, подумал, что она и вправду совсем ребенок, как ему и показалось с первого раза.

Она была такой легкой, такой изящной, что он не сразу разглядел, что ее удивительно элегантное платье облегает довольно тугие груди.

Но лицом его жена действительно напоминала девочку или, пожалуй, удивленно подумал он, юного ангелочка! В лучах солнечного света, струившегося из окна, ее волосы светились, золотистым ореолом обрамляя нежное лицо, на котором сияли ее яркие голубые глаза.

Сэмела перевела взгляд на то, что держала в руках: кувшин с маленькими орхидеями редкой, необычайной расцветки — белыми в середине и розовыми на концах лепестков.

Подойдя к его постели, она улыбнулась, и он опять увидел так заинтересовавшие его ямочки на щеках.

— Посмотрите, что я принесла вам. — В ее голосе звучала радость. — Старший садовник сказал, что вы два года ждали, когда эти цветы расцветут, и, какая удача, они расцвели как раз теперь, чтобы порадовать вас.

Герцог посмотрел на цветы в ее протянутых руках и сказал:

— Да, они очень хороши, как я и ожидал.

— Где вы их нашли?

— В Дарджилинге, когда был в Индии.

Сэмела не удержалась от восхищения.

— Так вы были там? Расскажите, пожалуйста. Я всегда мечтала побывать в Индии! Я прочитала уйму книг об этой стране, но читать и видеть своими глазами — разные вещи.

Герцог был приятно удивлен, ибо, много путешествуя, он замечал, что женщин не интересуют рассказы о его приключениях, если только это каким-то образом не касается их самих.

Сэмела поставила цветы на тумбочку, а затем сказала:

— Простите, прежде всего мне следовало поинтересоваться, как вы себя сегодня чувствуете.

Герцог нахмурился.

— Я не допущу, чтобы Иейтс сговаривался с вами, — резко сказал он. — И я встану тогда, когда захочу, и, несомненно, сделаю это завтра.

Он ожидал, что Сэмела оскорбится или, по крайней мере, смутится, но вместо этого она протянула руку и положила ему на ладонь.

— Пожалуйста, пожалуйста, будьте благоразумны! Я хочу, чтобы вы мне показали так много, а если ваше выздоровление затянется из-за того, что вы поднялись раньше, нам с вами не удастся это сделать.

Герцог удивленно смотрел на нее.

Увидев мольбу в ее глазах, он понял, что она говорит абсолютно искренне, и у него мелькнула мысль, что он ведь намеревался как можно скорее уехать от нее в Лондон.

Но, сказал он себе, поскольку это пока явно невыполнимо, ему следует полностью наслаждаться тем, что он дома, пусть даже и с женой.

Словно читая его мысли, она тихо сказала:

— Я вовсе не пытаюсь помешать вам делать то, что вы считаете нужным, на это у меня нет права. Но все так волнуются за вас, и я очень, очень молилась, чтобы вы поскорее поправились.

— А разве это так важно?

— Еще бы!

Она вздохнула и огляделась.

— Я даже не представляла, что все окружающее вас будет так вам подходить.

— Что вы имеете в виду? — с любопытством спросил герцог.

— Этот дом, обстановка, лошади, люди, которые не просто служат вам, но и любят вас, все это так соответствует тому образу рыцаря, которого я видела победителем на стипль-чезе.

— Неужели вы серьезно хотите сказать, что думали обо мне с тех пор?

Он задал этот вопрос насмешливо, но был поражен, когда она отвернулась в сторону и румянец, подобный небу на утренней зорьке, подступил к ее скулам.

— Кажется, мне не следует говорить вам… но, наверное, вас удивило, почему я согласилась… выйти за вас, в то время как вы считали, что мы… никогда не встречались.

— Уж не хотите ли вы сказать, что согласились быть моей женой лишь потому, что видели меня на стипль-чезе и после этого думали обо мне? — изумился герцог.

— Именно так! Когда маркиза Холл приехала к папе с предложением выйти замуж за ее брата, я сначала не поняла, о ком идет речь. Я даже приняла за оскорбление, что мы не увидимся… до венчания.

Она помолчала, и герцог спросил:

— И что же вы подумали потом?

— Когда она сказала, что ее брат — герцог Бакхерст, я решила, что сама судьба подсказала вам предложить мне руку. Я не только мечтала о вас, но и рассказывала себе тысячи историй после того, как вы взяли последнее препятствие, и я поняла, что вы добьетесь всего, к чему стремитесь всем… сердцем.

Ее речь показалась герцогу настолько завораживающе-искренней, что он почувствовал, как и его самого уносит в какой-то фантастический мир.

Он прекрасно помнил те скачки, и поскольку полоса препятствий была сложной, барьеры очень высокими, а под ним был молодой конь, он считал, что у него мало шансов на победу.

На последнем барьере он лишь огромным усилием воли заставил коня прыгнуть, после чего они помчались прямо к финишу.

Когда те, кто следил за гонкой, его приветствовали и поздравляли, он знал, что заслужил это, и ему теперь казалось поразительным, что Сэмела тоже была в числе зрителей и понимала, какой ценой ему досталась эта победа.

— Я вижу, вы любите верховую езду, — заметил Бакхерст.

Она просияла.

— Люблю больше всего на свете и очень хочу кататься вместе с вами. Но, пожалуйста, не укрощайте Рыжего Строптивца, пока не выздоровеете окончательно.

— Вы снова учите меня, что я должен делать и чего не должен? — развеселился герцог.

— Не совсем так, — серьезно ответила Сэмела. — Я просто говорю, что вы редкий человек и вам не следует рисковать своей головой.

Герцог подумал, что получал в жизни немало комплиментов, но, вероятно, этот — самый лестный.

— Спасибо. Но если вы думаете, что вам удастся завернуть меня в кокон и там держать, то ошибаетесь: я могу вскипеть, разозлиться, и тогда вам лучше будет держаться от меня подальше.

— Вы забыли, что моя задача в качестве жены — развлекать вас, и потому я придумала массу вещей, которые позволят нам весело проводить время, начиная хотя бы с газет. Хотите послушать, что пишут о нашей свадьбе?

— Нет! — невольно вырвалось у него.

Говоря это, он вспомнил, как ненавидел женитьбу и все с ней связанное, и, как наваждение, представил себе, как Эдмунд со своей вульгарной Лотти читает в газетах отчет.

Потом он услыхал, как до него откуда-то издалека донесся очень тихий голос:

— Простите… Я вовсе не хотела расстраивать вас. Просто я не представляла… как вам ненавистна наша свадьба.

Он слишком поздно понял, что опрометчиво высказал свои мысли вслух при Сэмеле, что было по крайней мере ужасно грубо.

С некоторым усилием он взял себя в руки и, запинаясь, сказал:

— Просто я задавался вопросом, сколько человек из числа наших гостей, пришедших выпить шампанского, поднять тосты за наше здоровье и пожелать нам счастья, были вполне искренни и сколько пришли лишь из желания посмотреть на вас.

— Думаю, большинство были искренни, так как люди вами восхищаются. Все знают, что вы выдающийся человек и, что еще важнее, вы вдохновляете всех спортсменов Англии. Они хотят быть похожими на вас, побеждать в честной борьбе и следовать вашему примеру не только на беговой дорожке, но и во всем остальном.

Герцог во все глаза смотрел на свою молодую жену. Он никак не мог поверить, что она нахваливает его без всякой корысти, но вместе с тем ясно чувствовал, что ее искренность не является показной.

Бакхерст хорошо разбирался в людях, и те, кто служил с ним в армии, знали, что он по своему характеру — врожденный лидер. Люди, которыми он руководил, не только восхищались им, но и уважали, при этом все они знали, что, как стреляного воробья нельзя провести на мякине, так и его невозможно обмануть. Лгуна он видел насквозь еще до того, как тот раскрывал рот, чтобы солгать и тем спасти себя от наказания. Хотя герцог редко использовал свой дар ясновидца с женщинами, он был уверен, что Сэмела говорит абсолютно искренне, и это удивляло его.

Понимая, что допустил ошибку, выдав свое истинное отношение к их свадьбе, он сказал:

— Мне хочется верить, что вы говорите чистую правду. Не сомневаюсь, что все англичане в душе спортсмены, о чем зачастую забывают наши политики.

— Мне тоже так кажется, — сказала Сэмела, — поэтому я уверена, что вам предстоит немало потрудиться в палате лордов.

Герцог поднял брови, а она продолжала:

— Мне понравилось ваше выступление против ловли животных силками, а еще больше — против травли быка собаками[6], ужасного, жестокого и позорного развлечения, которое никому не посоветуешь наблюдать.

— Уж не читаете ли вы отчеты о моих выступлениях? — изумился герцог.

— Естественно, читаю. Делаю вырезки и храню у себя отчеты обо всех ваших выступлениях.

Герцог, хлопая глазами, смотрел на нее, а Сэмела продолжала:

— Мы с папой обсуждали их, и иногда мне очень хотелось написать вам и попросить, чтобы вы выступили и по другим интересным не только избранным, но и всем прочим вопросам.

— Сейчас у вас есть возможность не писать, а лично сказать все, что вы хотите, — пошутил герцог, совершенно не ожидавший услышать такое от собственной жены.

Потом Сэмела почитала ему передовицы из «Таймс» и «Морнинг пост», а также парламентские отчеты.

Сначала Бакхерст слушал потому, что его интересовали эти материалы, но затем он поймал себя на том, что с удовольствием слушает и ее нежный, музыкальный голос.

Ему никогда не нравились женщины с грубыми или скрипучими голосами, но особенно он не любил жеманных дам.

Он помнил одну красотку, которая сумела одно время, очень недолгое, правда, поводить его за нос. Но он быстро раскусил ее. И когда она вела себя шумно и эксцентрично, что было для нее совершенно неестественно, он от злости скрежетал зубами.

Понемногу от музыки ее сладкозвучного голоса у него смежились веки и он заснул мертвым сном.

В тот же день, когда он почувствовал себя отдохнувшим и слегка раздосадованным, что столько времени проспал, Сэмела принесла шахматы, рассчитывая развлечь его.

— Ваш доктор, — заявила она, — говорил мне, что вы хороший шахматист. Боюсь, вы легко обыграете меня, но я постараюсь отыграться.

Они сыграли несколько партий, из которых герцог вышел победителем, но это было ему не так уж легко.

— Мне трудно тягаться с вами! — вздохнула Сэмела, когда он победно объявил ей мат. — Но ведь я уже говорила, что вы всегда выйдете победителем, кто бы ни был вашим противником.

— Если вы будете меня так захваливать, я могу возгордиться.

Она покачала головой.

— Не думаю.

— Почему?

— Потому что люди чванятся, лишь когда не знают своих возможностей. Вы же всегда знаете, что при правильной тактике добьетесь достижения любой своей цели, а это вовсе не чванство, а уверенность человека, у которого есть потенциал для победы.

Герцог в изумлении выслушал ее и сказал:

— Такого объяснения мне еще не приходилось слышать, но мне кажется, я понимаю вашу мысль.

— Мы с папой часто говорили о том, как жаль, что сегодня в мире так мало руководителей, которые могли бы направлять умы людей, как это было у греков, на дела, способствующие развитию цивилизации, а не разрушению.

В ее голосе прозвучала удивившая его горячность, и герцог сказал:

— Видимо, вы считаете, что диктатура при Наполеоне — не тот тип власти, который нужен людям.

— Совершенно верно! Сколько страданий и горя он принес людям. Чтобы залечить раны, потребуются многие десятилетия.

— Но ведь его всегда будут помнить как одного из величайших людей своего времени.

— Все зависит от того, как понимать слово «величайший». Возможно, мы знаем его только потому, что являемся его современниками, а ведь если вспомнить Христа, Будду, Марко Поло и Христофора Колумба, то все будет выглядеть совсем в ином свете.

Бакхерсту этот разговор показался чрезвычайно любопытным. Он никак не ожидал, что может беседовать на такие темы с женщиной, да еще с такой молодой и ангелоликой, как Сэмела.

Но он уже начал понимать, что ее юный вид обманчив, и признался себе, что она очень хороша собой и вовсе не обыкновенна, как он представлял себе, когда был вынужден жениться.

Когда ему принесли ужин, Сэмела вышла, и ему прислуживали дворецкий и два лакея.

Позже Сэмела спросила:

— Может быть, мы могли бы завтра кушать вместе? Или вам предпочтительнее быть в это время в одиночестве?

— Честно говоря, мне тоскливо одному. И если вы не против того, чтобы кушать в моей спальне, то, конечно, давайте обедать и ужинать вдвоем.

— С радостью! — воскликнула Сэмела. — Я надену лучшее платье, чтобы вы не чувствовали себя больным.

— Сейчас на вас тоже очень славное платье, — сказал герцог, сообразив, что был невнимательным, не обратив внимание на ее одежду.

Это был наряд из белого шелка, в котором она выглядела совсем юной и еще больше походила на ангелочка, что соответствовало возникшему у него образу.

Было заметно, что платье сшито у очень дорогой модистки. Пышная юбка и узкая талия подчеркивали изящество ее фигуры.

— Я обязательно расскажу вашей сестре, что вам понравились мои платья, — сказала Сэмела. — Она преподнесла их мне в качестве свадебного подарка.

Она увидела, как герцог удивленно поднял брови, и поспешно добавила:

— Может быть, вы удивитесь, что не папа купил мне приданое, но если бы это сделал он, то у меня было бы только одно платье и нам пришлось бы голодать целых две недели, чтобы расплатиться за него!

Она сопроводила эти слова короткой усмешкой, которую герцог также нашел весьма обаятельной, и уточнила:

— Если бы я явилась сюда в моей обычной одежде, то выглядела бы подобно нищенке, вышедшей замуж за короля. Это было бы, наверное, весьма экстравагантно, но вам бы, наверное, стало неловко.

— Да, это непременно вызвало бы много толков, — согласился герцог.

— Я уверена, что толков и сейчас было немало.

Наступило недолгое молчание. Затем, преодолев смущение, Сэмела спросила:

— А почему вы решили жениться именно на мне? Ведь любое семейство в стране было бы счастливо иметь в вашем лице… своего зятя?

Герцог глубоко вздохнул, подумал, что этого вопроса следовало ожидать и ответ надо было заготовить заранее. Понимая, как важно для его юной жены то, что он сейчас произнесет, после секундной паузы он сказал:

— Я знал, каким уважением в нашей округе всегда пользовались ваши родители, и решил, что, поскольку наши земли примыкают друг к другу, было бы целесообразно скрепить отношения родственными узами.

Он заметил, что глаза Сэмелы засияли, и понял, что такой ответ пришелся ей по душе.

— Я задавала себе вопрос, не в этом ли причина, и рада, что оказалась права.

Она говорила так естественно и с такой искренностью, что герцог не мог не поверить ей. Потом Сэмела сказала:

— Сейчас придет ваш камердинер, чтобы подготовить вас ко сну, и я подумала: раз вам стало гораздо лучше, может быть, я буду ночевать в своей спальне?

Она заметила сомнение в глазах герцога и поспешно добавила:

— Я оставлю дверь в свою спальню открытой. Если вы захотите пить или почувствуете какое-то беспокойство ночью, вы сможете окликнуть меня или позвонить в колокольчик. Я сплю очень чутко и сразу приду к вам.

— Пожалуй, это разумно, — согласился Бакхерст. — Но я не буду тревожить вас, так как действительно чувствую себя много лучше и вполне могу сам позаботиться о себе.

— Но обещайте позвонить, если я понадоблюсь.

— Обещаю.

Она импульсивно протянула руку и коснулась его ладони.

— Спасибо вам за компанию, мы так чудесно провели сегодня время!

Наступило короткое молчание, а затем на ее щеках появились все те же очаровавшие его ямочки.

— Но я уверена, что вам гораздо интереснее было бы укрощать Рыжего Строптивца.

Он не успел ответить, как она уже выскользнула в соседнюю комнату, а в это время из коридора вошел Иейтс…

Когда камердинер ушел, герцог задумался о том, насколько Сэмела отличается от сложившегося у него образа будущей жены, как, впрочем, отличается и от всех других женщин, с которыми ему прежде приходилось сталкиваться.

Конечно, ему мало приходилось общаться со столь юными созданиями, но, тем не менее, его не покидала уверенность, что Сэмела — необыкновенная девушка.

Герцог решил, что сестры оказались на высоте, найдя ему такую невесту, которая окажется вполне достойной уготованной для нее роли герцогини Бакхерст, и, к своему удивлению, почувствовал уверенность в том, что она вовсе не станет ему докучать, чего он так опасался.

И в первый раз он задумался о том, что могут подумать люди, когда узнают, как он ушел с собственной свадьбы, чтобы проехаться на лошади, которая к тому же еще сбросила его, и весь этот бесславно прожитый день кончился для него потерей сознания.

Понимая, что его уход в столь торжественный якобы для него день со столь пышного приема вызвал разнообразные пересуды о его неприличном поведении, он почувствовал стыд за то, что позволил себе так потерять над собой контроль!

Он понимал: большинство людей скажут, что Бакхерст был, как всегда, в своем амплуа и не мог не выкинуть фортель даже на своей собственной свадьбе. А его друзья добавят, что даже не сомневались — он никогда не смирится с условностями!

Однако он полагал, что его поведение обязательно отразится на Сэмеле, и был убежден, что уж кто-кто, а баронесса непременно придет в буйный восторг, когда прочитает газетные репортажи о его свадьбе.

Она была слишком опытна, чтобы страдать из-за того, что он женится, или даже говорить об этом впрямую.

Но она хотела опутать его такими африканскими страстями, чтобы он не только скучал, когда они не были вместе, но и вернулся к ней по возможности быстрее.

Теперь это стало невозможным, и герцог размышлял, сочтет ли она, узнав о случившемся, что одержала победу над его молодой женой, или просто расстроится, что теперь им предстоит длительная разлука.

Потом он сказал себе: нельзя рассчитывать на то, что прошлые развлечения могут продолжаться до бесконечности.

Герцог прекрасно знал, как мимолетны бывают affaires de cover[7] и как быстро гаснет пламя страсти, оставляя за собой один лишь пепел.

Его связь с баронессой началась не по его инициативе, она сама преследовала его, но он искренне сожалел, что должен покинуть ее из-за свадьбы, которой не желал, и жены, которую заранее ненавидел.

Уезжая из Лондона, он был совершенно уверен, что баронесса привлекает его так, как ни одна другая женщина. Но теперь он уже в этом сомневался.

Он думал о том, что просто потерял с ней голову так же, как когда скандально ушел со своей свадьбы.

Бакхерст не сомневался, что сестры были в отчаянии, а многие гости определенно выразили возмущение его поведением.

Обыкновенно такие вещи ни на йоту не тревожили его, но теперь он думал о Сэмеле, такой молодой и идеалистичной; все это, конечно, должно было ранить ее.

Он понимал, что когда она говорила о нем как о рыцаре, описывая, что чувствовала тогда на стипль-чезе, то представляла его не столько реальным мужчиной, сколько идеалом, заполнявшим ее воображение и мечты.

«Мне следует вести себя предельно осторожно, чтобы не расстроить ее», — думал герцог перед сном.

А Сэмела лежала в своей спальне и смотрела на открытую дверь, которая вела в уставленную цветами маленькую гостиную, разделявшую ее с мужем.

Она оставила на тумбочке возле него одну свечу, потому вдалеке она видела золотое сияние и думала, что это напоминает свет звездочки, мерцающей в ночном небе.

Она также оставила с ним молитвенник — не только, чтобы охранить его, но и чтобы помочь ему быстрее встать на ноги и вновь стать таким, каким она впервые увидела его — сильным и энергичным, стремящимся к победе.

«Он — чудо, — говорила она себе, — и точно такой, каким я его себе представляла!»

И затем возносила небу благодарственную молитву за то, что удостоилась чести стать женой героя своей мечты.

«Благодарю тебя, Господи, благодарю, — шептала она. — Могла ли я думать и гадать, что, когда мы с папой были в таком отчаянном положении, ты предопределил, чтобы этот чудесный, необыкновенный, выдающийся человек пожелал взять меня себе в жены?»

При этих словах слезы выступили на глазах девушки.

Потом она снова возносила молитву, благодаря Господа за то, что все изменилось как по мановению волшебной палочки и она не только стала супругой человека своей мечты, но и может наблюдать счастье отца и Морин.

«Я знаю, что папа будет очень счастлив с ней, — думала Сэмела, — и этим мы тоже обязаны герцогу, ибо, не попроси он моей руки, я никогда не осмелилась бы привезти Морин к папе и добиться того, чтобы он умерил свою гордыню и женился на любимой женщине».

Все это было таким чудом, что Сэмела продолжала долго молиться, прежде чем ее сморил сон.

Вздрогнув, она проснулась, чувствуя какую-то тревогу, и, не будучи уверена, слышала ли звон колокольчика или зов герцога, соскочила с постели.

Не удосужившись в спешке накинуть на плечи шелковый халатик, висевший на спинке стула, она босиком побежала через маленькую гостиную на золотистый свет, маячивший у изголовья кровати герцога.

Подойдя, она увидела, что ее любимый спит глубоким сном, а его лицо в свете догорающей свечи выглядит гораздо моложе, чем обычно.

Сэмела вглядывалась в него, думая, как он прекрасен и как похож на своего предка-крестоносца, изображение которого высечено на памятнике в церкви.

На следующий день после свадьбы Иейтс настоял на том, чтобы она вышла подышать свежим воздухом, считая, что герцогиня зачахнет, если будет невылазно сидеть у постели мужа, лежавшего без сознания. И она пошла по дорожке, намереваясь взглянуть на цветы, украшавшие церковь, которые ей не удалось разглядеть по-настоящему в утро венчания. Тогда ей было не до этого, мешала вуаль, да и масса гостей загораживала их.

Входя в величественное здание из серого камня, возведенное тогда же, когда был построен первый дом в поместье герцогов, она ощутила аромат лилий.

Сэмела подумала, что сейчас, когда никто не шуршит одеждой, не вертится и не перешептывается, в церкви особенно ощущается атмосфера веры и святости, впитываемая храмом на протяжении веков.

Она понимала, что здесь витает дух семейства, члены которого преклоняли перед этим алтарем колени, деревенских жителей, которые шли к Богу со своими бедами и скорбями, большими и малыми, в горе и радости.

Проходя между скамьями, она увидела могильную плиту крестоносца и, поскольку ощутила его связь с герцогом, долго стояла и смотрела на его изображение, вырезанное из камня.

Потом, словно атмосфера церкви требовала этого, она встала на колени и молила Господа, чтобы дал ей любовь герцога.

«Мне нужна его любовь, я хочу, чтобы он полюбил меня так же, как я люблю его, — говорила она. — И хотя мне следовало бы довольствоваться тем, что ты дал мне его в мужья, прошу тебя, Боже, пусть он полюбит меня хоть чуть-чуть, совсем чуть-чуть, чтобы мы были счастливы вместе, как были счастливы мама и папа, когда я была девочкой».

Она молилась так усердно, что, казалось, невидимые волны распространяются от нее и касаются рыцаря на каменной плите.

Затем ей показалось, что наступит день, когда она выиграет свою битву так же, как выиграл он.

И теперь, глядя на спящего мужа, Сэмела почувствовала желание вновь помолиться.

Возможно, поскольку они находились так близко друг от друга, Бог еще лучше понял, как сильно она нуждается в любви своего супруга.

И тогда, как она всегда поступала, девушка встала на колени, сложила руки в молитвенном экстазе и закрыла глаза.

«Прошу тебя, Боже, прошу…»

Она почувствовала, что все ее существо возносится к небу, стремясь к любви, о которой она мечтала, и нет нужды облекать молитву в слова.

Ей казалось, что волны, идущие от нее к Богу, имеют физическую, телесную оболочку.

И лишь когда она почувствовала, что вознесла свое сердце и душу к трону Господнему, взывая о любви, в которой так нуждалась, она открыла глаза.

Лицо герцога склонилась над ней, и его глаза изумленно смотрели на нее.

Глава 6

Сэмела вошла в парадное, и старый дворецкий поспешил к ней навстречу.

— Хорошо ли прогулялись, ваша светлость? Какой славный денек для прогулки!

— Да, день сегодня прекрасный, Хигсон.

— Но вашей светлости не стоит ходить слишком далеко. Вы так много сил потратили на уход за его светлостью, что вам следует поберечь себя.

Сэмела улыбнулась: Хигсон заботился о ней, как заботилась бы няня. Так же вели себя по отношению к ней и все пожилые слуги в доме: словно она дитя, за которым нужно ухаживать, которое надо баловать и оберегать от излишней работы.

Все это было для нее так необычно. Ведь дома она привыкла делать и решать все сама и сталкиваться со столькими трудностями в ведении хозяйства. Теперь ей иногда казалось, что она снова вернулась в детство.

— Его светлость спустился?

— Вот-вот сойдет вниз по боковой лестнице, где ему удобнее держаться за перила.

— Сегодня ему нужно побольше отдыхать, — заметила Сэмела вполголоса, словно говорила самой себе, и добавила: — Завтра, если его светлость будет в силах, мы совершим прогулку верхом.

— Я знаю, что это доставит вам большое удовольствие, — сказал Хигсон. — Никто не может сравниться с его светлостью, когда он сидит на коне.

Сэмела улыбалась, зная это не хуже дворецкого.

— Я мечтаю о завтрашней прогулке, — призналась она, — но я не захватила из дома свой хлыст.

Она не стала объяснять, что ей было бы стыдно за старый, отслуживший свое хлыст.

— Ничего страшного, ваша светлость. Здесь есть несколько хлыстов, которых вы, вероятно, не видели.

И он прошел в чулан под лестницей, где на мраморном столике лежали рядком множество разных хлыстов.

Сэмела ахнула, увидев такое разнообразие. Потом она протянула руку к самому красивому из них, с полированной ручкой, но Хигсон поспешно сказал:

— Это единственный хлыст, который вам не следует брать, ваша светлость.

— Почему? — удивилась она.

— Его светлость привез его из Индии, где, насколько мне известно, он был подарен ему магараджей.

— Из Индии?

Хлыст был тонкий и крученый, ручка была сделана из золота и инкрустирована небольшими драгоценными камнями.

— Да, конечно, такую ценную вещь нельзя использовать в качестве обычного хлыста.

— Дело не в этом, — ответил Хигсон. — Позвольте, я вам покажу, ваша светлость.

И он поднял хлыст и нажал маленькую кнопку на рукоятке, отчего из нее, как из ножен, выскользнула длинная острая рапира, весьма опасная на вид.

— Магараджа подарил этот хлыст его светлости, — пояснил Хигсон, — в качестве оружия, чтобы герцогу было чем обороняться, когда он ездил через джунгли.

Сэмела как наяву увидела мужа, умело применяющего это грозное оружие против кобры, соскользнувшей с ветки дерева, или против хищника, напавшего на него.

Хигсон вложил рапиру обратно в рукоятку и взял со стола другой хлыст.

— Вот этот вполне вам подойдет, ваша светлость.

— Конечно. По правде говоря, я никогда не пользуюсь хлыстом без нужды, хотя, конечно, полагается иметь его с собой.

— Уверен, что любая лошадь подчинится вам без насилия, ваша светлость, — заметил дворецкий, и в его голосе вновь прозвучала заботливая нотка, заставившая Сэмелу улыбнуться.

Затем, торопясь найти мужа, она быстро прошла через холл в его личную гостиную.

Стены этой прекрасной комнаты были сплошь увешаны портретами Бакхерстов — самыми ценными полотнами из всей коллекции картин в доме.

Но, войдя в гостиную, она видела только герцога, который сидел в кресле у окна и выглядел исключительно красивым в облегающих панталонах бордового цвета, визитке и высоко подвязанном сложным узлом галстуке.

Она так быстро подбежала к нему, что Бакхерст не мог не улыбнуться.

— Как вы сегодня? Вы не устали?

— Я чувствую себя как обычно. И с сегодняшнего дня не хочу ничего больше слышать о своем здоровье. От этого слова, смею вас заверить, у меня сразу портится настроение!

— Те, кто вас любит, не могут не интересоваться вашим самочувствием.

Герцог посмотрел на нее, и у него мелькнула мысль, что для Сэмелы слово «любовь» имеет совершенно иное значение, нежели то, которое придавали ему женщины, прежде объяснявшиеся ему в своих чувствах. Но сейчас ему не хотелось думать о них.

— Обед будет готов через минуту, а потом мы обсудим, чем будем заниматься днем. Я подумала, если вы не возражаете, не посмотреть ли нам расцветающие орхидеи в вашей оранжерее.

— С удовольствием. Странно, почему я сам не подумал об этом.

— Мне никогда не надоедает наблюдать их цветение, — сказала Сэмела. — Они так прекрасны! Но лучше я помолчу, пусть это будет для вас сюрпризом.

Герцог улыбнулся.

— До вас я даже не представлял сколько сюрпризов имеется в моем доме, и думаю, вы немало нашли их и в саду.

— Конечно. Я не мыслила себе, что на земле может быть такое замечательное место! Мне кажется, что это похоже на райские кущи.

Бакхерст снова не смог сдержать улыбки.

— Когда я впервые увидел вас, мне показалось, что это ангел спустился с небес. Так что райские кущи, должно быть, привычное для вас место обитания.

— Вы это серьезно? К моему разочарованию, многие говорят, что у меня ужасно юный вид! Они забывают, что рано или поздно я должна буду постареть.

— Да, к сожалению, от этого не уйти.

Наступило молчание. Потом он спросил:

— Что вас тревожит?

— Я думаю, что, возможно, вы разочарованы тем, что я не выгляжу старше и солиднее. Я всегда представляла себе герцогинь очень высокими и статными, и, наверное, если когда-нибудь мне придется надеть одну из больших тиар Бакхерстов, я стану похожа на гриб боровик!

Герцог, как ни удерживался, не мог не расхохотаться.

— Абсолютно верно, и потому лучше нам ограничиваться небольшими венками и обручами, которые здесь имеются в достатке.

Сэмела внимательно взглянула на него и спросила:

— А вы не заметили того, который был на мне во время венчания?

Герцог решил, что лучше не лгать.

— Нет. А разве на вас был венок?

Сэмела вздохнула.

— Мне так хотелось, когда мы подъезжали с папой к церкви, показаться вам достаточно хорошенькой для того, чтобы выступать в роли вашей невесты.

В ее голосе послышалась такое разочарование, что герцог был вынужден оправдаться:

— Понимаете ли, я нервничал, ведь я впервые венчался, а, впрочем, возможно, из-за сотрясения мозга я просто забыл свои впечатления о венчании.

— А для меня оно было поистине… потрясающим!

Но тут же, словно испугавшись своей восторженности, Сэмела поспешила сказать:

— Я сохраню свое свадебное платье и, когда вам станет получше, надену его, чтобы вы увидели, какое оно красивое. А возможно, я буду надевать его в каждую годовщину нашей свадьбы, если только не потолстею.

— Это, по-моему, вам не грозит.

По тону герцога девушка не могла понять, было ли это комплиментом, но не успела задуматься об этом, так как их позвали обедать.

Обед был подан в помещении, называвшемся в доме герцога «малой столовой», очень симпатичной комнате овальной формы, декорированной Робертом Адамом в его любимых тонах, напоминающих зелень листьев, с нишами, в которых стояли мраморные скульптуры, изображающие богов.

— Когда вы сидите здесь, не возникает ли у вас такого ощущения, что вы — один из богов на Олимпе и находитесь здесь в окружении других богов?

— Уж не возвели ли вы меня из рыцаря-крестоносца в сан Аполлона или Зевса?

— Конечно, Аполлона! Помните, как хорош он там, где изображен вместе с конями?!

Герцог рассмеялся.

Когда они оживленно заспорили, были ли лошади у греков так же хороши, как чистокровные английские скакуны, он подумал, что Сэмела находит все новые темы для разговора и ему приходится напрягать свой мозг, чтобы не ударить лицом в грязь и достойно вести диалог и отвечать на ее вопросы.

Он уже узнал, что она не только любит лошадей и верховую езду, но и весьма сведуща в коневодстве.

— Откуда вы почерпнули столько сведений о лошадях лорда Дерби? — спросил он, когда они углубились в эту тему.

— Благодаря папе. Хотя сам он не мог позволить себе держать таких лошадей, он ежедневно читал помимо «Таймс» и спортивную газету.

Бакхерст решил, что, видимо, она также читала отчеты о его выступлениях в парламенте и, должно быть, от корки до корки изучала спортивные газеты, чтобы стать настолько сведущей в областях, в которых он сам был докой.

— Мне сказали, что, пока я спал, вы успели осмотреть конюшни.

— Я не могла удержаться. Мне еще не доводилось видеть таких изумительных лошадей! Я долго беседовала с Рыжим Строптивцем, и, по-моему, он пообещал мне, что больше не будет себя так вести с вами, как в прошлый раз.

— Если вы сделаете его ручным, я буду ужасно раздосадован.

— Не думаю, что это возможно, — серьезно ответила Сэмела, — но если он снова поступит с вами как тогда, у меня… не выдержит сердце.

Герцог заметил, что при этих словах у нее дрогнул голос. Но он решил, что не стоит обращать на это внимание.

Его отнюдь не радовало, что любовь его молодой жены к нему растет день ото дня: он боялся, что, когда он вернется к нормальной жизни, ей тяжело будет привыкнуть к его отлучкам.

«Я не хочу сделать ей больно, — думал он. — Но у меня должна быть своя жизнь, и ей придется примириться с этим».

Когда они пообедали, он физически ощутил ее возбуждение в предвкушении совместной прогулки, и это показалось ему очень трогательным.

Женщины, с которыми он прежде проводил время, испытывали возбуждение лишь от того, что он желал их, а Сэмела, напротив, была взволнована желанием доставить ему удовольствие и поделиться наслаждением от зрелища распускающихся орхидей.

Ему пришло в голову, что было бы интересно посмотреть, как она отреагирует, если он преподнесет ей подарок. Тут он вспомнил, насколько был рассеянным, ничего не подарив ей даже ко дню свадьбы.

Сэмела открыла дверь в оранжерею, построенную в начале предыдущего века и служившую блестящим примером архитектурного стиля эпохи королей Георгов.

Через высокие окна пробивались яркие солнечные лучи, бросавшие блики на лепестки цветов, целиком заполнивших длинное узкое помещение всем богатством оттенков цветочной палитры и оттененных темной зеленью пальм и экзотических кустарников, с которыми с недавнего времени экспериментировал герцог.

В центре оранжереи журчали струи воды в каменном фонтане. Когда они подошли к нему, Сэмела вложила свою ладонь в руку герцога, и он увидел захватывающую картину — бело-розовые орхидеи, привезенные им из Индии. Они были такими миниатюрными, очаровательными и трогательными со своими обращенными к солнцу звездообразными лепестками, что у герцога мелькнула мысль об их удивительном сходстве с Сэмелой.

Выходило, что, когда он нашел их в Индии и привез в Англию, он думал о ней.

Он крепко сжал ее ладонь и ощутил волны радости и возбуждения, исходившие от нее. Он также чувствовал, что она с нетерпением ждет его реакции.

Он молчал, и наконец она тихо спросила:

— Вы… довольны?

— Я восхищен! И, думаю, поскольку они еще не названы, следует их назвать вашим именем.

Сэмела ахнула:

— Вы серьезно… вы правда хотите это сделать? О, какой подарок! Спасибо… спасибо!

Герцог обернулся: ее лицо было обращено к нему, глаза сияли, и ему показалось, что радость так захлестнула его жену, что она готова броситься ему на шею и расцеловать.

Ему вдруг показалось, что сейчас подходящий момент для того, чтобы впервые поцеловать ее, но в эту самую минуту их прервали: в оранжерею вошел Хигсон.

— В чем дело? — спросил его герцог.

— С визитом приехала баронесса фон Шлютер, — запыхавшись, сказал дворецкий. — Ее милость говорит, что оказалась по соседству и очень хотела бы переговорить с вашей светлостью перед возвращением в Лондон.

Поджав губы, Бакхерст подумал, что баронесса использует чересчур надуманный предлог.

Он прекрасно понимал, зачем приехала баронесса: ей необходимо выяснить, почему он прервал с ней связь, ибо слухи о несчастном случае до нее не могли дойти.

В этот момент он почувствовал, как в его руке сжались тонкие пальцы, и понял, что Сэмеле небезразличен ответ, который он даст Хигсону.

Бакхерст знал, что она напряжена не потому, что опасалась баронессы или ревновала к ней — до его жены не дошли светские пересуды. Но гостья пожаловала не вовремя, тогда, когда они собирались побыть вместе, чего Сэмела с таким нетерпением ждала — ведь он впервые сошел вниз!

Он был уверен, что, если пойдет к баронессе, Сэмела почувствует себя одинокой и забытой, как ребенок, которого обещали сводить на пантомиму и в последний момент разочаровали, не выполнив обещания.

Размышляя об этом, Бакхерст вдруг понял, и это показалось ему прямо-таки невероятным, что у него сейчас нет ни малейшего желания видеть баронессу.

У него возникло такое чувство, словно она является чужеродным телом для этого дома, для орхидей, для солнечных лучей и, конечно, для Сэмелы.

С минуту он не мог поверить, что чувствует именно это, но затем окончательно уверился, что не может принять женщину, в страстных объятиях которой совсем недавно буквально сгорал, что вовсе не желает ее видеть.

Хигсон ждал его решения, ждала его и Сэмела, и хотя в его мозгу промелькнули десятки мыслей, для ответа ему потребовалось не более нескольких секунд:

— Передай мои извинения, Хигсон, и скажи, что, к сожалению, доктор строго предписал мне не принимать гостей в течение нескольких дней.

Говоря это, он знал, что у Сэмелы снова появились ямочки на щеках, а в глазах засияло солнце.

Он, кроме того, почувствовал, как расслабились ее пальцы в его руке и, казалось, она готова запрыгать от счастья — он остается!

— Слушаюсь, ваша светлость, — почтительно сказал Хигсон и повернул к дому.

— А теперь я хочу показать вам другие орхидеи, — будто их не прерывали, предложила Сэмела, — тоже очень симпатичные, но не такие прелестные, как… названные в мою… честь.

И она провела герцога вокруг фонтана, где располагались не менее экзотические растения. Потом Сэмела твердо заявила, что они погуляли достаточно и пора возвращаться домой.

Он не стал спорить, так как, к удивлению, почувствовал, что еле стоит, и когда они вернулись к уютному креслу у окна, Бакхерст с облегчением уселся в него.

Сэмела не стала задавать никаких вопросов, а лишь прошла к подносу, на котором в ведерке со льдом стояло шампанское и вернулась с полным бокалом в руке.

Хигсон уже объяснял ей: в те дни, когда герцог был в своей резиденции, в каждой комнате, куда он мог зайти, было приготовлено шампанское.

— Дело не в том, что его светлость любит выпить, — объяснил дворецкий, — он пьет не более одного бокала в день в отличие от некоторых гостей, которые бывают здесь. Просто этого требует гостеприимство, традиционное для Бакхерст-парка, ваша светлость, как и для других поместий, которыми владеет герцог.

— Думаю, это очень неплохо, — сказала Сэмела, — это мне напоминает гостеприимство монахов в монастырях, которые всегда были готовы накормить и приютить путников как дорогих гостей.

— Мне кажется, этот обычай восходит к какой-то старинной религии, — добавил Хигсон. — Но сейчас так принято в Англии. Что ж, будем принимать это как должное.

— Конечно, будем, — согласилась юная герцогиня.

При этом она решила, что иного и не ожидала от своего рыцаря-крестоносца, который, конечно, должен быть щедрым и гостеприимным и желать помочь всякому страждущему.

Герцог взял бокал, отхлебнул из него. Не странно ли, что он не захотел ни под каким видом встретиться с баронессой? Он представил себе ее ярость, когда ей отказали в приеме.

«Ничего, переживет как-нибудь», — подумал он.

Он почувствовал, что его не особенно волнует, переживет она такой афронт или нет, и, к своему изумлению, понял, что завершилась эпопея с еще одной его любовной историей.

По возвращении в Лондон он уже не возобновит связи с баронессой фон Шлютер.

Герцог привык к тому, что часто его любовные связи обрывались еще до того, как о них становилось известно обществу.

Когда он покидал баронессу, то был этим крайне недоволен и не сомневался в том, что вернется к ней сразу же после свадьбы.

Пламя, которое она разожгла в нем, и ее виртуозные навыки в той области, которую он называл «наукой страсти», были так велики, что временами он чувствовал себя в роли ее ученика.

И все же теперь — во что он никак не мог поверить — мысль о ней вовсе не возбудила в нем желания, а их любовные утехи в ретроспективе показались ему необузданными и положительно неприличными.

Вообще-то герцог очень ответственно подходил к своему высокому положению и не забывал о нем даже в самые интимные моменты занятий любовью.

Однако, когда сейчас он любовался юным, ангельским личиком Сэмелы, сидевшей у окна и листавшей книгу, он твердо решил: она никогда не должна узнать о том, как ведут себя женщины, подобные баронессе.

И тем более ей не следует общаться ни с одной из его бывших любовниц.

Бакхерст полагал, что она не только была бы шокирована, но расстроилась бы и устыдилась от того, что он, герой ее мечтаний, рыцарь, которому она приписывала все мыслимые и немыслимые добродетели, имел с ними связь.

«Я обязан оберегать ее от этого», — решил герцог.

Потом Бакхерст подумал, как странно, что он принял такое решение, и еще более странно, что ему так хочется отгородить жену не только от других женщин, но и от знания его прошлой жизни.

Именно ее юность служит причиной того, что хочется уберечь ее от потрясений, сплетен, прозы жизни и прочих превратностей судьбы.

Затем он вспомнил о том, что разум у Сэмелы отнюдь не детский, и поскольку иногда ему казалось, что она читает его мысли, он велел себе быть крайне, крайне осторожным, чтобы не задеть ее никоим образом.

Он понимал, что это означало бы втоптать в грязь его звездоподобные орхидеи, и он снова вспомнил о солнечных бликах в ее волосах и прозрачности ее кожи.

Скорее всего она упала к нему на подоконник прямо с небес или с одной из мерцающих звезд.

И в этот миг до него дошло, что поцеловать ее, дотронуться до нее и обучить ее науке любви — это совсем не то, чем он занимался прежде с другими женщинами.

Ведь, как он с изумлением понял, ему никогда не приходилось заниматься любовью с целомудренной девушкой. Как только ему взбрело в голову потребовать от сестер, чтобы его невеста была невинной?

Ему даже нечего было спрашивать Сэмелу, целовал ли ее когда-нибудь мужчина.

Она вся дышала чистотой, и эта чистота, отражавшаяся на ее лице, когда она молилась возле его кровати, исходила не только из ее помыслов, но из самой глубины души.

А душа была чем-то таким, о чем герцог даже не помышлял с детских лет, когда дважды в день должен был посещать часовню. А затем он выбросил это из головы как нечто сомнительное, существование которого невозможно доказать.

Но теперь он решил, что душа Сэмелы — реальность и что он обязан оберегать ее так же, как и ее плоть. Это его долг, потому что она принадлежит ему.

Когда он предавался этим размышлениям, сидя в уютном кресле, его мысли как будто передались Сэмеле; она подняла голову, и когда их взгляды встретились, ни он, ни она уже были не в силах отвести глаз друг от друга.

К тому времени, когда они пили чай с разнообразными пирожными — творением рук виртуоза шеф-повара, — украшенными вишнями и розетками в виде фиалок, герцог почувствовал, что устал.

Он наслаждался не только чаем, но и тем, как Сэмела ахала при виде пирожных и крошечных сэндвичей-канапе, которые поглощала с аппетитом ребенка, пришедшего на праздник.

— Мама рассказывала мне, что люди, живущие в роскоши, едят нечто подобное, но мы не могли себе этого позволить.

— А что же вы ели?

— Ну, бутерброды, мед, который мы получали со своей пасеки, летом — джем из фруктов нашего сада, который часто бывал горьким, — мы не имели возможности покупать достаточное количество сахара.

— А как получилось, что вы дошли до такой бедности? — с некоторым скепсисом спросил герцог.

— Папа часто задавал себе этот самый вопрос. Прежде всего виновата война и наступившая после нее разруха: у фермеров не стало денег, молодые люди ушли на войну и некому было должным образом обрабатывать землю и, следовательно, фермеры не могли выплачивать ренту.

Вздохнув, она продолжала:

— Но, конечно, папа не мог прогнать их с нашей земли, то есть они оставались там и ничего не платили, а это означало, что у нас не было никаких доходов.

— Но ваш отец должен был также иметь доходы из каких-то иных источников?

— Мой дед был крайне экстравагантен. Он действительно оставил отцу помимо долгов какие-то акции, но, к сожалению, они принадлежали компаниям, либо не платившим дивидендов, либо вовсе обанкротившимся; были также облигации, которые, по словам папы, стоили меньше бумаги, на которой были напечатаны.

— Поистине печальная история, но теперь все это позади, и я надеюсь, что смогу помочь вашему отцу таким образом, чтобы он не чувствовал, что обязан этим мне.

— Неужели это возможно? Это было бы чудесно, так как иначе у папы навсегда остался бы горький осадок.

Она уже успела рассказать герцогу, как хитростью добилась того, что отец женился на Морин Хенли, когда Сэмеле пришлось покидать отчий дом. Причем она рассказывала это в таких веселых красках, что герцог не мог удержаться от смеха, хотя, конечно, серьезно отнесся к переживаниям Сэмелы, оставлявшей отца в одиночестве.

— Я пока еще не обдумал этот вопрос до конца, но, возможно, мне удастся убедить вашего отца, поскольку я намереваюсь в ближайшие годы значительно расширить племенное коневодство в своем поместье, сдать мне в аренду часть земель. Тогда я приведу их в надлежащий вид, заведу новые посевные площади и, пожалуй, даже арендую одну из его ферм.

Сэмела восхищенно смотрела на него.

— Неужели вы сможете сделать это так, что папа не догадается о вашей благотворительности?

— Заверяю вас, что способен реализовать свою идею с величайшим тактом.

— И я уверена в этом! — воскликнула девушка. — Но почему вы так заинтересованы в том, чтобы сделать папу снова богатым и счастливым?

— Потому что мне хочется сделать счастливой вас, — тихо произнес герцог.

— А мне — вас.

И Сэмела вскочила с диванчика и встала на колени возле него.

— Пожалуйста… пожалуйста… поскорее выздоравливайте, — взмолилась она. — Тогда мы сможем проехать через межу на землю отца и я покажу вам, где можно устроить выгон для ваших кобыл с жеребятами и где есть полуразрушенная ферма, которую нужно лишь отремонтировать.

Герцог протянул руку и коснулся ее волос.

Они оказались именно такими, какими он и предполагал: мягкими, шелковистыми и пружинистыми, словно жили своей жизнью.

— Я выздоравливаю! Если мы не сможем туда добраться завтра, то обязательно попытаемся сделать это послезавтра или еще через день.

Он услышал, как Сэмела радостно вздохнула. Когда он отвел свою руку, она наклонилась и поцеловала ее.

Поскольку герцог сразу после ужина ушел спать, уверяя себя, что делает это, чтобы доставить удовольствие молодой жене, но на самом деле — потому что чувствовал себя очень утомленным, утром он проснулся совсем в другом состоянии. Он чувствовал такой прилив сил, что решил обязательно поразмяться.

Он с аппетитом позавтракал в гостиной, удивляясь, почему Сэмела не присоединилась к нему, пока не узнал, что она уже оделась и пошла в конюшню посоветоваться со старшим грумом, какую лошадь оседлать для герцога.

Сначала он с досадой подумал о том, что ему не предоставили права самому сделать выбор.

Но потом решил, что Сэмела просто в очередной раз проявила заботу о нем, зная, что резвый конь не годится для его первой после болезни прогулки.

Хотя ни одного из его коней нельзя было назвать смирным или послушным, все-таки они не были столь дики и необузданны, как Рыжий Строптивец.

— Мне кажется, — вкрадчиво произнес он, — ее светлость проявляет обо мне неуемную заботу.

Он говорил это вслух, не думая, что его слышит Иейтс, стоявший рядом. Но камердинер ответил:

— Еще не было леди, которая проявляла бы о вас такую заботу, как ее светлость, и вы знаете, что я говорю чистую правду.

— А мне казалось, что очень многие леди так или иначе проявляли заботу обо мне, — с циничной усмешкой заметил герцог.

— Но всем им было далеко до ее светлости, — упорствовал Иейтс. — Только вчера мистер Хигсон говорил, что с появлением ее светлости дом озарился солнечным светом и в нем возникла какая-то особая атмосфера.

— Что ты имеешь в виду? — проворчал хозяин. Он привык к тому, что Иейтс выражает мысли в своеобразной манере, и, поскольку он давно служил в поместье, герцог находил этого маленького человечка довольно занятным и подчас прислушивался к его словам.

— Если вас интересует мое мнение, ваша светлость, то скажу так: ее светлость отличается от других женщин тем, что она удивительно душевный человек и во всех отношениях добропорядочна.

После небольшой паузы он продолжил:

— Дело не только в том, что у нее для каждого находится доброе словно и улыбка, на которую каждый, хочет он того или нет, ответит улыбкой, но при общении с ней появляется ощущение, что она одарила тебя чем-то таким, о чем, сам того не сознавая, ты всю жизнь мечтал.

Герцог изумленно воззрился на него, а Иейтс почесал в затылке и сказал:

— Надеюсь, вы меня поняли, ваша светлость, я высказал то, что чувствую сердцем, и очень многие в доме чувствуют то же самое.

И, словно смутившись от своих разглагольствований, Иейтс вышел.

Герцог все продолжал изумленно смотреть ему вслед.

Потом Бакхерсту в голову пришла странная мысль, что он и сам думает так же, и хотя ему не хочется признаться в этом, Сэмела озарила солнцем и его жизнь.

На столе, за которым он завтракал, лежали письма от сестер, но герцог не стал распечатывать их, предположив, что причина появления сих посланий — любопытство, и ничто иное.

Он знал, что Элизабет поддерживала связь не только с врачом, но и с Сэмелой, и постоянно интересовалась состоянием его здоровья. Но герцог был достаточно проницательным, чтобы понимать: на самом деле ее интересуют их семейные дела.

Сестре страстно хотелось знать, сбылись ли его мрачные опасения и действительно ли период его выздоровления стал для него невыносимо мучительным и тоскливым, или молодая жена с ее удивительным обаянием в корне изменила его отношение к браку и семье.

Но на эту тему ему вовсе не хотелось распространяться. Если сестры так любопытны, то пусть себе любопытствуют, как это всегда бывало и прежде.

А его мнение о Сэмеле — его и только его личное дело, и он вовсе не намерен поддаваться нажиму сестер или кого-либо другого, чтобы болтать о своих сугубо личных делах, пока сам не пожелает этого.

Понимая, что жена будет ждать его, он начал торопливо одеваться и почувствовал, что ему так же не терпится поскорее вскочить на коня, как это было в первый день после возвращения домой из Итона.

Когда наконец герцог сошел по парадной лестнице в холл, слуги бросали на него восхищенные взгляды.

Им было хорошо известно, что никто не может перещеголять их хозяина в элегантности, на беговой дорожке и в умении общаться с конем.

В тот же миг из парадного появилась разрумянившаяся от спешки Сэмела, и герцог обратил внимание, как прелестная голубая амазонка подчеркивает голубизну ее глаз и контрастирует с кисейной вуалью на шляпке для верховой езды.

— Лошади у подъезда, — задыхаясь, выговорила девушка, — и мне очень хочется надеяться, что вас для сегодняшней прогулки устроит Крестоносец.

По ее тону ему стало ясно, что она выбрала Крестоносца не только потому, что он довольно смирный жеребец, но и благодаря его кличке.

Крестоносец был вороным жеребцом и очень напоминал того коня, на котором он выиграл стипль-чез, когда Сэмела увидела его впервые.

Он без слов понял, как она опасается, что он может испортить такой торжественный случай, отклонив ее выбор.

Как странно, что ему так близки ее мысли и чувства! Бакхерст увидел, как зажглись ее глаза и лучезарная улыбка озарила лицо, когда она услышала от него именно то, чего ждала.

— Я с радостью прокачусь на Крестоносце, — сказал он, — и хочу надеяться, что вы подобрали для себя такую лошадь, которая не отстанет от него.

— Конечно подобрала! Я еду на Белом Рыцаре.

Герцог не удержался от улыбки, ему все было ясно без лишних слов. Он решил, что это продолжение все той же волшебной сказки, и вовсе не хотел портить ее.

— Ну что же, пора в путь, — сказал он и стал спускаться вниз по ступенькам.

Ему рановато было делать это одному, и Иейтс пошел рядом, готовый в случае надобности поддержать.

Сэмела последовала было за мужем, но вдруг повернулась и побежала обратно в холл.

Она забыла хлыст и хотела попросить Хигсона принести его, но тот находился рядом с хозяином, чтобы поддержать в случае необходимости.

Поэтому Сэмела сама бросилась к чулану и взяла хлыст, который в темноте приняла за тот, что ей порекомендовал Хигсон.

И лишь когда герцог уже сидел в седле, а старший грум помогал ей сесть на Белого Рыцаря, она увидела, что взяла не простой хлыст, а тот, с потайной кнопкой и инкрустированной золотой рукояткой, который герцог привез из Индии.

Она было решила попросить заменить его, но потом передумала, не видя в этом необходимости и не желая задерживать мужа, тем более что Белый Рыцарь и без понукания нетерпеливо переступал ногами.

Она быстро пустила коня вскачь и догнала герцога. Вся дворня смотрела им вслед, восхищаясь столь красивой парой.

Герцог великолепно выглядел на своем черном жеребце, а герцогиня, миниатюрная, хрупкая и на первый взгляд слишком слабая, чтобы удержать Белого Рыцаря, скакала на нем так, что старший грум не выдержал и пробормотал себе под нос:

— Ее светлость словно родилась на коне, так же как и его светлость!

Когда они подъехали к мостику через озеро, герцог сказал:

— А теперь я собираюсь показать вам одно славное местечко, которого вы наверняка еще не видели. Когда после долгого отсутствия я приезжаю домой, то первым делом посещаю его.

— Что же это за место? — заинтересовалась Сэмела.

— Это еще одно озерцо за рощей, в нижней части парка. Там много уток и прочей дичи, которой не встретишь в других местах.

— Чудесно! Очень хорошо, что я не видела это место прежде, мне еще более приятно будет впервые посмотреть его вместе с вами.

— Тем лучше. Сейчас мы в хорошем темпе проедем в ту часть парка, но у рощи нам придется ехать друг за другом узкой тропой, и я поеду впереди.

— Конечно. А когда мы приедем в это потайное место, то посоревнуемся, кто определит больше видов птиц! — воскликнула Сэмела, но тут же вздохнула: — Конечно, победа будет за вами, но я приложу все силы, чтобы не проиграть.

— Вы напрасно потратите силы, потому что никто, я уверен, лучше меня не знает это озерцо и, следовательно, его обитателей.

Но тут же герцог опомнился и поспешил исправиться:

— Но теперь, естественно, вы сможете узнать его не хуже меня.

— Пусть оно будет только вашим, если вы к нему так привязаны, — быстро проговорила Сэмела.

— Не забывайте, что во время венчания я четко заявил, что «буду делить с тобой все, чем владею на земле», а это означает, что и тайное озерцо теперь — наше общее достояние.

У Сэмелы на щеках явственно проступили две чудные ямочки, и она сказала:

— Когда-нибудь я придумаю, чем смогу одарить вас, но поскольку на земле у меня нет ничего, думаю, что это будет что-то из небесных сфер.

— Хорошая мысль. Я с нетерпением буду ждать вашего подарка.

Когда они проехали мостик, герцог пустил Крестоносца галопом, и они быстро помчались по нижней части парка к роще, которая показалась вдалеке.

Глава 7

Пока они скакали бок о бок, Сэмела думала, что, пожалуй, еще никогда в жизни она не была так счастлива.

Иногда в грезах она видела себя скачущей вместе с рыцарем в доспехах, но ей казалось, что это несбыточная мечта.

А наяву она мечтала о том, чтобы снова грезить, ибо испытывала ни с чем не сравнимое наслаждение, находясь рядом с рыцарем своей мечты.

А в эту минуту она была с ним наяву, и это оказалось еще более потрясающим, чем представлялось в грезах.

Хотя ей приходилось прилагать немало сил, чтобы сдерживать Белого Рыцаря, это не мешало ей влюбленно смотреть на герцога и думать, что никто не может с ним сравниться по красоте и стати и что он именно таков, каким она его себе всегда представляла.

Когда он еще только садился на коня, ей показалось, что он сморщился от боли в груди, но теперь, сидя в седле, он как будто забыл об этом.

Крестоносец, которого она выбрала для герцога не только из-за его клички, но и потому, что он был одним из лучших жеребцов в конюшне, выглядел так, словно сошел с картины. То же самое можно было сказать и о его седоке.

Когда Сэмела надевала голубую амазонку, то надеялась, что покажется герцогу не менее красивой и привлекательной, чем десятки других леди, с которыми он, должно быть, катался прежде.

С ней никто не говорил о прошлом герцога или женщинах, которые были в его жизни, но Сэмела была достаточно умна, чтобы понять — их было много, и, конечно, все они безумно любили его.

Ее поражало, что он до сих пор не женился, и она вновь и вновь возносила Небу благодарственную молитву за то, что он выбрал в жены именно ее.

«Как сделать его счастливым?» — спрашивала себя в сотый раз Сэмела.

Но как бы чудесно ни было находиться рядом с мужем, она чувствовала, что в их отношениях чего-то недостает, и, если быть честной с самой собой, недостает любви.

Она-то его любила, и с каждой минутой и каждым днем эта любовь росла, пока не заслонила весь мир. Девушка физически ощущала, как все ее существо стремится к нему. Она так всегда и представляла: любовь будет всепоглощающей, непреодолимой и приведет ее в такой же восторг, как солнечный свет и музыка ветра.

«Все это я чувствую к нему, — говорила она себе в ночной тьме, — но почувствует ли он то же самое по отношению ко мне?»

Жизнь не позволила Сэмеле стать эгоистичной, а, наоборот, воспитала ее в скромности. Годы, проведенные в бедности и борьбе за выживание, научили девушку никогда не думать о себе, все мысли ее были лишь об отце и доме.

Теперь, когда ей не приходилось волноваться, где взять еду или от того, что мыши прогрызают стенные панели, у нее появилось свободное время, чтобы поближе познакомиться с существом по имени Сэмела.

Когда она смотрела на себя в зеркало, то едва ли могла поверить, что отражение этой девушки в элегантном платье было ее собственным.

Поскольку теперь у нее было достаточно еды и свободного времени, тени под ее глазами, свидетельствующие о бессонных ночах, исчезли, и ей показалось, что подбородок стал более округлым, а груди — полнее.

В результате Сэмела теперь выглядела еще моложе и еще более походила на ангела, чем прежде.

Она не имела представления о том, что, когда смотрит на герцога, ее лицо озаряется светом, а глаза сияют голубым огнем.

Именно потому, что вся она светилась любовью и счастьем, слуги рассматривали ее как солнечный лучик, а все, на что падал ее взгляд, казалось ей таким обворожительным, что ей хотелось поделиться своей радостью с людьми, а прежде всего — с герцогом.

Утром она пробуждалась с мыслью о том, чем еще заинтересовать его, какие темы обсудить с ним и какие задать вопросы — ведь он был так умен!

«Какой он чудесный… какой чудесный!» — повторяла она себе десятки раз в день.

И сейчас она тоже повторяла, в такт стуку лошадиных копыт: «Он чудесный, и никто в мире не может сравниться с ним!»

И словно в ответ на ее мысли герцог с улыбкой обернулся к ней, и у нее еще сильнее забилось сердце.

— Вам нехорошо? — спросил он.

— Так хорошо, что у меня нет слов.

— Я тоже счастлив, что снова в седле.

— Я надеялась на это.

Он снова улыбнулся, и она непроизвольно подвела Белого Рыцаря поближе к нему.

Роща была уже близко, и герцог перевел Крестоносца на рысь, а затем на шаг.

— Видите деревья? — спросил он. — Вот туда мы и направляемся. В будущем году я собираюсь проредить рощу, чтобы легче было ехать.

— Только не переусердствуйте, а то туда будут приезжать и другие люди помимо нас.

— Я думал об этом. Возможно, именно по этой причине я и не трогал рощу в течение стольких лет.

Сэмеле нравилось, что он делится с ней заботами о своем поместье.

Она понимала, что именно этого хотела бы и в будущем: чтобы у них были общие заботы и интересы, как это было раньше с отцом.

Но в Прайори все было иначе, там их мучили заботы о разваливающемся хозяйстве.

Однако Сэмела не сомневалась, что Морин разберется во всем и помимо реставрации дома, которой мечтала заняться, обратит внимание и на то, что каждое деревце, каждая живая изгородь и каждое поле имеют особое значение для отца.

— Почему вы стали такой серьезной? — внезапно спросил герцог.

— Я думала о папе, и надеюсь, что мачеха поможет ему с хозяйством, ведь оно так запущено.

— Но мы же с вами тоже собираемся приложить к этому руки.

Бакхерст увидел, как глаза его жены зажглись, словно изнутри их осветили десятками свечей, и, опасаясь, что она начнет благодарить его, торопливо сказал:

— Поговорим об этом завтра. А теперь вам нужно сосредоточить все внимание на моем тайном озерце. Если мы подъедем к нему потихоньку, то не потревожим птиц и вы сможете их увидеть.

Говоря это, он выехал вперед, и Сэмела решила, что теперь нужно вести себя тихо.

Еловая роща, которую они теперь пересекали, густо заросла. Ширина тропы не позволяла ехать рядом, и потому Белый Рыцарь потихоньку трусил за Крестоносцем.

Она так упивалась своей любовью к герцогу, что ей казалось, ели разговаривают с ней, а голуби, слетевшие с верхушек деревьев и парившие над ними, словно бы и не пугаются их приближения.

Солнечный свет едва пробивался сквозь густые листья, играя редкими золотыми бликами на песке. Сэмеле представлялось, что, как и все связанное с герцогом, роща удивительно красива и необыкновенна, и ее воображение немедленно превратило это место в нечто фантастическое.

Они все дальше углублялись в лес, и, должно быть, уже были в его центре, когда справа и слева из-за кустов выпрыгнули люди.

Это было так неожиданно, что Сэмела вздрогнула и машинально натянула повод.

В это мгновение один из них схватил герцога за руку и начал стаскивать с коня.

Сначала она не могла понять, что происходит, но затем, когда герцог стал сопротивляться и Крестоносец встал на дыбы, человек ударил коня дубинкой, которая была у него в руке.

Герцог упал на землю, а его конь галопом ускакал вперед; стремена хлестали его по бокам.

Встав, герцог вырвался из рук нападавшего и стал отбивать кулаками и хлыстом удары дубинки.

И тут Сэмела увидела, что второй разбойник, находившийся между ней и герцогом, собирается ударить ее мужа тяжелой дубиной, которую держал двумя руками.

Герцог стоял спиной к нему, и, когда тот размахнулся, Сэмела вступила в бой.

Не раздумывая, словно какая-то неведомая сила толкнула ее в спину, она направила Белого Рыцаря вперед и, нажав потайную кнопку, обнажила рапиру.

Все происходило словно во сне: когда Белый Рыцарь, которого она резко пришпорила, оказался между разбойником и герцогом, девушка наклонилась вперед и вонзила острие рапиры в шею нападавшего.

Он хрипло закричал от боли, и крик его эхом разнесся по лесу.

Когда второй злодей оглянулся на крик приятеля, герцог с ловкостью опытного боксера нанес ему удар правой в челюсть, и тот без чувств рухнул на землю.

Сэмеле пришлось напрячь все силы, чтобы развернуть Белого Рыцаря, но это ей удалось.

Тогда она увидела, что герцог стоит в середине тропы, а оба бандита лежат без чувств по обе стороны от него.

Она подъехала к мужу и, только остановив коня, поняла, как напугана, и заметила сотрясавшую ее сильную дрожь, от которой трудно было удержаться в седле.

Герцог посмотрел на нее и сказал:

— Боюсь, вам придется подвезти меня, так как Крестоносца нам не поймать.

Он говорил так спокойно, словно ничего особенного не произошло, зато голос перепуганной девушки прозвучал очень тихо, когда она спросила:

— Вы… невредимы? Эти ужасные люди не… поранили вас?

— Я в полном порядке, но, думаю, нам следует поскорее убраться отсюда.

Говоря это, он потянулся к ее седлу и, вынув ее ногу из стремени, вдел на ее место свою.

Когда Бакхерст оказался позади нее, она пустила коня галопом, радуясь тому, что она такая маленькая, а седло большое.

Когда он обнял ее за талию и забрал поводья, то заметил, что ее пробирает неудержимая дрожь.

Чувствуя себя в состоянии, близком к обмороку, Сэмела стянула с головы шляпу, чтобы было удобнее откинуться на плечо мужа.

Она помнила, что часто принимала такое положение, когда отец катал ее на своем коне.

Осторожно двигаясь по тропе, герцог даже не оглянулся на разбойников, оставшихся лежать на земле. Лишь по прошествии нескольких минут Сэмела дрожащим голосом спросила:

— Н-неужели… я… уб-била… эт-того человека?

— Надеюсь, что так. Но не волнуйтесь. Предоставьте все мне. Вы не будете замешаны в этом.

— Но… я… уже… з-замешана.

— Нет! — резко сказал Бакхерст. — Этого я не допущу.

Она не поняла, что он имеет в виду, но была в таком состоянии, что не могла спорить. Ведь если бы не она, герцог сейчас сам лежал бы бездыханным.

Ей приходилось и раньше видеть такие дубинки, и она знала, что они называются палицами и имеют тяжелое утолщение на конце, из которого торчат гвозди.

Отец рассказывал ей о том, что разбойники с большой дороги часто пользуются таким оружием, и если им удавалось ударить палицей человека по голове, то у него почти не было шанса выжить.

Теперь она поняла — все произошло так быстро, что думать об этом тогда было некогда, — что герцог был на волосок от гибели.

«Я спасла его!» — думала она.

Однако душераздирающий крик человека, которого она пронзила рапирой, еще стоял в ушах, и она помнила поток алой крови, струившейся по платку, который был у бандита на шее.

Они наконец выехали из рощи и поскакали быстрее, а когда впереди показался дом, герцог сказал:

— Я хочу, чтобы вы пошли прямо к себе и легли в постель. Не говорите никому ни слова о том, что случилось. Отдыхайте, пока я не приду к вам.

— Я… боялась… очень боялась… что он может убить… вас.

— Я знаю. Вы спасли мне жизнь, и мы поговорим об этом позднее. А теперь сделайте в точности так, как я сказал.

Они двинулись по нижней части парка и, когда добрались до дорожки, увидели перед собой вереницу лошадей, прогуливаемых помощниками конюших.

Герцог подъехал к ним.

— Вы четверо, — властно сказал он, — сейчас же отправляйтесь по лесной тропе, где найдете двух разбойников. Они лежат без сознания. Свяжите их, чтобы они не могли убежать, когда очнутся, и сторожите, пока за ними не придет бричка, которую я сейчас же пошлю. — Парни промолчали, и герцог продолжал: — А ты, Джед, пойдешь к начальнику полиции. Знаешь, где его дом?

— Да, ваша светлость.

— Значит, быстро поезжай прямым путем. Попроси его поскорее приехать сюда, объясни, что дело срочное.

Джед приподнял шапку и ускакал галопом.

— Пусть один из вас проедет через рощу и поищет у озера Крестоносца, — приказал герцог оставшимся, — а остальные могут продолжать выгуливать лошадей.

И он направился к дому.

У подъезда он остановил Белого Рыцаря и сказал Сэмеле:

— Сделайте, как я сказал, и не беспокойтесь.

— А вы… не… ранены? — спросила она тоном ребенка, который никак не может успокоиться.

— Со мной все будет в порядке, — улыбнулся он. — Доверьтесь мне и постарайтесь отдохнуть.

Она вздохнула. Ей трудно было уйти: его близость, сила его рук давали ощущение безопасности и покоя.

Затем Сэмела спешилась и с минуту постояла на месте, так как ноги едва держали ее.

Усилием воли она заставила себя подняться по ступенькам, а герцог поехал на Белом Рыцаре к конюшне.

Она видела, проходя через холл, что Хигсон хочет спросить ее, что произошло и почему они вернулись на одной лошади. Но Сэмела была не в состоянии разговаривать: ее единственной целью было выполнить указание мужа и добраться до своей спальни.

Горничная — пожилая рассудительная женщина — по бледному лицу и трясущимся рукам ее светлости поняла, что что-то стряслось. Не говоря ни слова, она помогла герцогине снять амазонку, принесла прелестную ночную сорочку с кружевными оборками и приготовила постель.

Все еще находясь в полуобморочном состоянии и потрясенная случившимся, Сэмела, как во сне, улеглась в постель и откинулась на подушку.

— Может быть, ваша светлость хочет пить?

— Х-хорошая… м-мысль.

Горничная поспешила принести стакан горячего молока с медом.

Сэмела выпила немного. Потом снова улеглась и попыталась успокоиться, чувствуя, что вся напряжена и все еще очень испугана.

Казалось, столь ужасное происшествие просто не могло случиться в такой счастливый для нее день.

Она ни о чем другом не могла думать, в ее мозгу все время возникала картина: занесенная над герцогом палица и она сама, вонзающая рапиру в живую плоть.

«Зачем кому-то понадобилось нападать на герцога?» — спрашивала она себя, и никакой другой причины, кроме ограбления, не приходило в голову.

Зато Бакхерст знал настоящий ответ.

Он был полон решимости подтвердить свои подозрения и выставить обоих бандитов, если они останутся живы, в качестве свидетелей против своего кузена Эдмунда.

Пока он лежал больной, ему приходила в голову мысль о том, что Эдмунд вряд ли будет сидеть сложа руки, узнав о его женитьбе. Но герцог не мог даже предположить, что кузен опустится до такой степени, чтобы послать наемных убийц в его собственное поместье.

Ситуация, в которой оказался его кузен, его непролазные долги и женитьба герцога могли заставить Эдмунда решиться на какие-то отчаянные действия. Стало быть, пока попытка не повторилась, необходимо предпринять контрмеры.

Отдавая указание о том, чтобы за разбойниками немедленно отправили бричку, доставили их в конюшню и задержали до прибытия начальника полиции, он решил, что сложившаяся ситуация обязывает его пресечь подобные выходки раз и навсегда.

По дороге домой его больше всего беспокоило состояние жены.

Он чувствовал, как она дрожит в его руках, ощущал ее бессильно откинутую голову на своем плече и понимал, что Сэмела близка к обмороку и его долг позаботиться о ней.

То, как жена, ни секунды не раздумывая, бросилась на помощь и тем самым спасла ему жизнь, убедило его в том, что Сэмела не только смелая девушка, но и обладает сообразительностью и быстрой реакцией.

Он нисколько не сомневался, что ни одна другая женщина из всех, кого он знал, не повела бы себя таким образом в такой чрезвычайной ситуации.

Любая другая сейчас бы стонала и истерично рыдала.

«Она поступила точно так, как я и ожидал от своей жены», — думал он.

Именно в этот момент герцог словно прочитал начертанные перед ним в небе огненные буквы: он любит свою жену.

Может быть, то, что он чувствует, просто восхищение и удивление: она, будучи такой миниатюрной и хрупкой, ради его защиты убила человека!

Однако он понимал, что его нынешнее чувство — то самое, с которым он боролся в последние дни, не желая признаться себе, что полюбил Сэмелу.

Она была для него той самой розово-белой орхидеей. Чистая и юная. В тот момент, когда он меньше всего ожидал этого, она пробралась в его сердце и заняла то место, которое еще не занимала ни одна женщина.

«Откуда в ней такое?» — спрашивал он себя.

Бакхерст чувствовал, как гулко стучит его сердце и тело пульсирует от желания, когда она сидела в седле, так тесно прижимаясь к нему. Но насколько это чувство было сильнее тех ощущений, которые он прежде испытывал десятки раз с другими женщинами!

Это было то самое всепоглощающее, огромное чувство, в существование которого он до сих пор не верил. Но, бесспорно, оно захватило его, и это была любовь, которую он предвидел и искал, еще когда был молод и наивен.

Это была та самая любовь, которая царила в искусстве, музыке и поэзии. Любовь Ромео и Джульетты, Данте и Беатриче, любовь трубадуров Прованса.

«Такого не может быть!» — говорил герцог сам себе.

Но сердце отвечало: «Да».

Подъезжая к дому, он вспомнил слова Иейтса: «Ее светлость одаривает каждого именно тем, к чему человек подсознательно стремится…»

«И в конце концов оказывается, что это — любовь», — размышлял герцог.

Ему хотелось посмеяться над собой за романтическую сентиментальность, но он понимал, что это не поможет.

Это любовь бередила его мозг, сердце и тело, и оказалось, что он уже давно мечтает поцеловать свою молодую жену.

Он удерживал себя от этого, лишь не желая сдаваться своему закоренелому предубеждению против брака, а также потому, что ждал подходящего момента.

Но сейчас он подумал о том, что, если бы не ее мужество, подходящий момент мог не наступить никогда и он лежал бы трупом на лесной тропе, а Эдмунд бы стал пятым герцогом Бакхерстом.

«Ты не похожа ни на кого, — вел он молчаливый диалог с Сэмелой, — но именно тебя я ищу всю жизнь, сам не сознавая этого».

Но сейчас главным было защитить ее, сделать так, чтобы она не была вовлечена в историю, состряпанную Эдмундом.

Когда герцог отправил жену домой, а сам поехал к конюшне, он продумывал, как будет говорить о случившемся. Он был полон решимости объяснить все очень убедительно и добиться, чтобы Сэмела никоим образом не была в этом замешана.

Свою версию происшедшего он изложил сначала старшему груму и другим конюхам, которые слушали его с замиранием сердца.

— На меня напали два разбойника, — рассказывал он, — поджидавших на тропе в Северном лесу. Когда мы выехали из дому, я заметил, что ее светлость взяла с собой хлыст с потайной рапирой, который я привез из Индии.

Об этом хлысте, конечно, было известно всем в поместье.

— Я подумал, что ее светлости опасно пользоваться этим хлыстом, поскольку она могла ненароком нажать кнопку, обнажить рапиру и пораниться, поэтому я уже приторачивал хлыст к своему седлу, как вдруг на меня напали двое разбойников, выскочивших с обеих сторон тропы из кустов.

Слушатели ахнули, а герцог продолжил:

— Мне удалось отбить нападение одного и вонзить рапиру в шею другого разбойника. Потом я спешился и сбил с ног первого из них, а в это время Крестоносец ускакал к озеру.

Его рассказ, насколько он понимал, вполне укладывался в их представление о том, что могло случиться в лесу, и, судя по их восхищенным лицам, он убедил их в правдивости сказанного.

Отправив бричку за разбойниками, он вернулся в дом и стал поджидать начальника полиции.

К счастью, полковник Стоунер был его старинным другом и, когда узнал, что произошло, тут же примчался к герцогу.

— Необходимо обязательно выяснить, кто стоит за их спиной, — твердо сказал полковник, — и кто им заплатил.

После того как герцог рассказал полковнику свою версию случившегося, они пошли в конюшню, где оба бандита лежали в стойле, связанные по рукам и ногам.

Тот, что получил укол рапирой, был мертв, а второй так перепуган, что ради спасения своей шкуры готов был рассказать все. Он объяснил, что они лишь выполняли указания джентльмена, заплатившего им.

В их карманах нашли по десять гиней, выплаченных каждому, и грязный, помятый клочок бумаги, на которой был начертан план дома герцога и окружающей местности.

Примечания были сделаны почерком Эдмунда, поэтому не было большой нужды в описании заказчика убийства, которое дал бандит и которое, впрочем, точно совпадало с образом кузена.

Вернувшись в дом, начальник полиции предложил квалифицировать преступление как попытку грабежа с применением насилия.

Имя Эдмунда он предложил не оглашать на суде, но собирался от имени герцога поехать в Лондон и настоять, чтобы кузен с женой немедленно покинули Англию, так как в противном случае будут арестованы и обвинены в заговоре с целью убийства.

— Вы обещаете сделать это для меня? — спросил герцог.

— Несомненно, — ответил полковник. — Я считаю, что после сотрясения мозга вам не следует ехать, лучше останьтесь здесь и ухаживайте за молодой женой.

Улыбнувшись, он добавил:

— В конце концов у вас медовый месяц, а из-за болезни вы еще не имели возможности насладиться им вдосталь.

— Это так, — согласился Бакхерст.

Заметив, что полицейский бросил взгляд на бутылку шампанского, герцог поднялся, чтобы налить ему бокал, и сказал:

— Будьте добры, объясните ему — ведь вы знаете его столько же лет, сколько и меня, так что, возможно, он послушает вас, — что, пока он будет жить за границей, я буду выплачивать ему содержание в размере двух тысяч фунтов в год.

— Я сделаю это еще убедительнее, — ответил Стоунер, — я предельно ясно доведу до его сведения, что стоит ему сделать шаг на территории нашей страны, как он немедленно будет арестован.

Герцог облегченно вздохнул.

— По правде говоря, я уже опасался, что Эдмунд и впредь будет замышлять что-либо против меня, чтобы стать следующим герцогом Бакхерстом.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы этого не случилось, — заверил полковник. — За последнее время я столько наслышан о происках Эдмунда, о которых вам и знать не стоит, так как это расстроит вас еще больше.

— Меня уже ничем не удивить, — ответил герцог. — С Эдмундом с самого детства всегда была масса хлопот, и вам известно мнение моего отца о нем.

— Естественно. Доверьте это дело полиции, и я обещаю, что подобного больше никогда не случится. Я прослежу, чтобы уже в ближайшие сутки они с женой перестали осквернять территорию Англии своим присутствием.

— Благодарю, полковник. А теперь — время обеда; надеюсь, вы не откажетесь отобедать со мной?

— Если это не займет много времени, поскольку мне следует поспешить в Лондон.

Герцог пошел отдать распоряжения, а также предупредить Хигсона, что ее светлость будет обедать у себя, а он постарается присоединиться к ней как можно скорее.

Сэмела была крайне разочарована.

С утра она мечтала о том, как после чудесной прогулки с мужем они будут снова вместе обедать в малой столовой и греческие боги и богини будут наблюдать за ними.

Потом, когда она с трудом пыталась заставить себя съесть что-нибудь, она все еще продолжала волноваться, что герцог переутомился, и послала горничную за Иейтсом.

Камердинер вошел в комнату с озабоченным видом.

— Вам нехорошо, ваша светлость?

— Нет-нет, все хорошо, я просто беспокоюсь, что его светлость может переутомиться. Постарайтесь убедить его лечь в постель, как только полковник уедет.

— Постараюсь, ваша светлость. По правде сказать, мне кажется, что его светлости должна пойти на пользу первая верховая прогулка со дня свадьбы.

Сэмеле ненадолго стало немного спокойнее, но после ее тревога снова возросла.

Когда с обедом было покончено и поднос с посудой унесли, она почувствовала такое беспокойство, что встала с постели и подошла к окну.

Зеркальная поверхность озера ослепительно сияла вдали, а парк выглядел тихо и мирно.

Казалось невероятным то страшное, что они испытали этим утром: смертельная угроза, возникшая посреди такой красоты.

«Спасибо тебе… спасибо, Боже, что… ты помог мне… спасти его», — молилась Сэмела.

Потом ее снова охватил ужас — она представила себе, что могло случиться, и это было так страшно, что она задрожала, а перед ее глазами все поплыло.

В это момент она услышала, как дверь в гостиную открылась, и решила, что это горничная или Иейтс.

Она обернулась. В комнату вошел герцог.

Непроизвольно, лишь потому, что ее страх за него еще не прошел, она бросилась к нему и прижалась к груди.

— Вы… живы… вы… живы! Обещайте мне, что… этого с вами больше… никогда не случится! Я… больше… не выдержу!

Ее голос прервался. Обняв его за шею и почувствовав его руку на своей талии, Сэмела неистово прильнула к нему всем телом, словно боялась потерять.

Он долго смотрел на нее; глаза были полны слез, губы дрожали, светлые волосы рассыпались по плечам, и он подумал, что ни одна женщина не может быть прелестней, обладать таким ангельским лицом и быть настолько ни на кого не похожей.

И тогда он наклонился и прильнул к ее губам.

Ей не верилось, что это явь.

Потом, когда он прижал ее к себе крепче, а его поцелуй стал настойчивее и требовательнее, она поняла, что мечтала именно об этом, молилась о том, чтобы произошло именно это.

Ее озабоченность и страх рассеялись как утренний туман, а солнечный свет и тепло волной прокатились по всему телу.

Ей показалось, что эта волна ее любви докатилась до герцога и, соединенная с его ответным чувством, снова нахлынула на нее.

Он целовал ее так, что ей почудилось: сначала он захватил ее сердце, потом душу, а затем всю ее целиком.

Наконец герцог поднял голову и сказал:

— Моя родная, моя радость! Ты такая храбрая! Как отблагодарить тебя за то, что я остался жив?

— Я… люблю… тебя!

Ее слова прозвучали, как шелест ветра, но герцог услышал их.

И он снова поцеловал свою жену, целовал так, что у нее прерывалось дыхание; ей казалось, что он унес ее с собой на небо, где повсюду были цветы, музыка и любовь.

Ее переполняли такие чувства, которые, казалось, невозможно вынести… Она что-то невнятно пробормотала и спрятала лицо у него на груди.

И тут она заметила, что он переоделся: на нем был длинный бархатный халат, который она уже видела, когда он впервые после болезни сидел в кресле в своей спальне.

— Вы… идете… отдохнуть? — спросила она, и казалось, что ее прерывистый голос звучит издалека.

— Именно это я советовал тебе, — ответил герцог, — и думаю, моя драгоценная, будет лучше, если мы оба отдохнем.

Она не успела ответить, как он поднял ее на руки и отнес в постель.

Потом он подошел к двери, запер ее и вернулся к ней.

— Мне нужно столько сказать тебе, и я знаю, что ты давно хотела услышать это. Поэтому ты не будешь возражать, если я прилягу рядом?

Он увидел сияние ее глаз и не стал ждать ответа, а лишь обогнул кровать, скинул халат и лег рядом с ней, подумав о том, что купидоны, изображенные на потолке, пришлись сейчас как нельзя кстати.

Сэмела не сводила с него глаз и, когда он повернулся и обнял ее, шепнула:

— Когда ты… поцеловал меня… это было так необыкновенно, так чудесно… я думала, что… то ли… грежу, то ли… уже в раю.

— Я хочу научить тебя любви, дорогая.

— Ты хочешь сказать… что… любишь меня?

— Конечно, я люблю тебя! У меня такое ощущение, что я люблю тебя уже добрую тысячу лет! Наверное, это так и есть, просто мы только сейчас нашли друг друга.

Сэмела перевела дыхание.

— Я чувствовала… то же самое… с того момента, когда… впервые увидела своего рыцаря в доспехах на вороном коне… и теперь я уверена, что ты прав… мы действительно любили друг друга миллион лет… и теперь мы вместе… раз и навсегда.

На последних словах она запнулась, словно задала вопрос, и герцог улыбнулся:

— Навечно, моя милая. Теперь я знаю, что ты — именно то, что мне было нужно: ангел, который будет наставлять меня и помогать и который занимает особое место в моем сердце. И я всегда буду боготворить своего ангела.

Сэмела издала радостное восклицание и сказала:

— Не может быть, чтобы… ты и вправду… говорил это мне! Должно быть, я все-таки вижу это во сне!

Герцог рассмеялся.

— Если ты спишь, то, значит, и я сплю, и позволь заметить, что это потрясающий сон!

Он целовал ее глаза, ее вздернутый носик и две ямочки на щеках, которыми всегда любовался.

Затем, когда он увидел, что ее губы ищут его, он коснулся губами ее подбородка, ее нежной шеи и наконец приник к губам.

Чувствуя дрожь ее тела, прильнувшего к нему, он понял, что сейчас в ней пробуждается женщина.

Затем герцог погрузился в такие глубины, каких еще не знавал, и которые, как небо и земля, отличались от тех, что ему приходилось испытывать в его многочисленных амурных делах.

Они давали не только физическое возбуждение, но и духовно возвышали, и доводили до экстаза, и он целовал и целовал ее, пока не уверился в том, что пламя, бушевавшее в нем, передалось и ей.

Он понимал, что должен быть нежен и осторожен, чтобы не напугать и не разрушить то полное доверие, с которым она отдавалась ему.

То, что происходило сейчас между ними, было поистине неотъемлемой частью их любви и также было частью их сливающихся душ, хотя герцог сторонился таких высоких слов.

Потом он обнаружил, что божественный экстаз, пробужденный им в любимой, заразил и его, и это было так необычно и восхитительно, что он тоже решил, что скорее всего грезит.

— Я… люблю… тебя. Я… люблю… тебя! — шептала Сэмела.

И, отвечая ей, он знал, что его слова имеют для него гораздо более глубокий смысл, чем когда-либо.

— Я люблю и боготворю тебя, моя совершенная женушка! — шептал он.

И на них снизошло ослепительное солнечное сияние, и вокруг пели ангелы.

Много времени спустя, когда спал солнечный зной, а грачи начали устраиваться на ночь в кронах деревьев парка, Сэмела сказала:

— Я чувствую… себя такой… счастливой… что мне даже… страшно!

Герцог привлек ее к себе поближе и сказал:

— Тебе больше нечего бояться. Я буду ухаживать за тобой, оберегать, и ты всегда будешь в безопасности, пока я жив.

— Я боюсь, что… все слишком… прекрасно. Господь… ответил на все мои молитвы.

Он привлек ее еще ближе, и тогда она подняла на него глаза и сказала:

— Я молилась, чтобы Он сделал так, чтобы… ты хоть немножко… полюбил меня… потому что моя любовь безмерна. Но теперь мне… просто не верится… что ты любишь меня так, как… говоришь.

— Именно это я и хочу доказать, — ответил герцог, — и, дорогая, у нас для этого будет масса времени, и нам предстоит заняться очень многими вещами.

— Я так ждала… от тебя этих слов, — ответила жена, — но я ужасно… боялась, что ты найдешь меня нудной, скучной и неподходящей для себя и захочешь заполнить свою жизнь другими… людьми.

Герцог смутно вспомнил, что именно это и было в его прежних планах, но теперь, казалось, все его прежние думы и намерения обратились в прах.

Он ощущал теперь только то, что она принадлежит ему, и не мог поверить, что в целом мире может быть что-нибудь более желанное и чарующее, чем держать ее в своих объятиях и учить науке любви.

— Я собираюсь увезти тебя отсюда, — сказал он, — как только поправлюсь и буду чувствовать себя в форме для такой поездки, в одно из моих поместий, где очень тихо и нас никто не сможет потревожить.

Сэмела тихо напомнила:

— Ты забыл кое о чем…

— О чем?

— На следующей неделе — скачки в Эскоте.

Герцог рассмеялся.

— Да, забыл, но это не имеет значения. Я пошлю своих лошадей, и, надеюсь, они выиграют несколько забегов и я получу Золотой кубок, но присутствовать на скачках мы с тобой не будем.

Сэмела недоверчиво смотрела на него.

— Ты это… серьезно говоришь?

— У меня медовый месяц, — твердо сказал он, — и я намерен получить в этой связи особый приз.

Сэмела спрятала лицо у него на груди.

— Теперь я знаю, — прерывисто шепнула она, — что ты… действительно… любишь меня.

— Я буду любить тебя так, мой ангелочек, — ответил герцог, — что ты больше никогда не усомнишься в этом.

Потом он тихо добавил, словно говорил сам с собой:

— Но я боюсь напугать тебя…

— Это невозможно. Когда мы целовались, это было… так великолепно… так волнующе… мне хотелось, чтобы это никогда не кончалось!

Герцог улыбнулся.

— А что ты при этом чувствовала?

— Как будто… в моей душе мерцают звезды!

— И ты была счастлива?

— Я даже не думала, что любовь… так совершенна и что Господь может вознести нас в небеса и… слиться с нами.

— Неужели ты чувствовала это?

— Более того. Я слышала музыку ангелов и вдыхала аромат цветов, которые, знаю, есть в раю. Но потом остались только ты и… твоя любовь.

После минутного молчания она испытующе спросила:

— А ты, чувствовал ли… что-нибудь вроде этого?

Герцог поцеловал ее в лоб.

— Ты обещала мне подарок из небесных сфер, и именно этот подарок, моя дорогая, бесценная женушка, я и получил.

Сэмела радостно воскликнула:

— Неужели это правда? Неужели я могла дать тебе что-то такое, чего тебе никто до меня не преподносил?

— Клянусь, что это правда! И, дорогая, я не могу дать тебе взамен ничего подобного.

Их губы снова слились, и, ощущая, как ее любовь передается ему и становится частью его любви, он думал, что их совместная жизнь будет совсем не похожей на его прошлую жизнь.

Давая себе клятвенное обещание оберегать ее, герцог понимал, что для этого придется соответствовать тому идеалу, который сложился в воображении Сэмелы.

Он был ее Рыцарем, ее Крестоносцем, и ее ни в коем случае нельзя разочаровывать.

Герцог обнял Сэмелу и, посмотрев ей в глаза, нежно сказал:

— Теперь я знаю, дорогая, что наш брак был заключен на Небесах. Таким он и будет всегда, а поскольку наша любовь божественна, она всегда останется с нами.

Говоря это, он удивлялся самому себе, ибо еще никогда ему не приходилось говорить таких возвышенных слов, но они исходили из его души, которой еще не владела ни одна женщина, и которая, он был уверен, теперь принадлежит Сэмеле.

— Я люблю тебя… Люблю! — шептала Сэмела, ликуя.

И когда сердце герцога забилось в такт биению ее сердца, его губы впились в ее рот, а руки прикоснулись к ее телу, она снова почувствовала, что ангелы уносят ее на Небо.

В воздухе звучала божественная музыка и слышалось пение ангелов, и их окутал божественный свет — очарование, сила и совершенство Любви.

Примечания

1

щеголь, франт (фр.).

2

сердечное дело, любовная связь (фр.)

3

задняя мысль, намек, двусмысленность (фр.)

4

мой дорогой (фр.)

5

ежегодные Скачки в Эпсоме (Англия)

6

развлечение, когда-то популярное в Англии

7

любовные связи (фр.)

Content

Барбара Картленд
Брак на небесах

Примечание автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Примечания