Барбара Картленд

Волшебные чары

От автора

Вера в силу волшебных чар и поныне очень сильна в различных частях Англии и Европы, где до сих пор многие пользуются магическими силами. Существуют два вида магии — Черная и Белая. Белые Чародеи обычно исцеляют людей от болезней, залечивают их раны и язвы.

Десять лет назад одну такую Белую Волшебницу, принадлежавшую к Ассамблее магов Северной Англии, спросили:

— Обладают ли Белые Чародеи тем, что люди называют «сверхъестественными» силами?

Ответ ее был таков:

— Чародейка не обладает ничем, чего не было бы в глубине каждого человека. Просто люди, становясь «цивилизованными», теряют ощущение этих своих сил. Маги же и волшебники развивают в себе эти способности, учатся вновь использовать их, как пользовались ими предки, — управлять своими чарами.

«Охота на ведьм» в Англии, проводившаяся с ужасной жестокостью между 1542 и 1684 годами, привела к казни тысячи волшебниц и чародеек. В Шотландии, где их сжигали на кострах, число жертв было еще большим. В Европе с XV по XVII век на кострах погибло более двухсот тысяч «колдуний».

В 1736 году этот жестокий закон был отменен и чародеек больше не приговаривали к смерти. К концу девятнадцатого века маниакальное преследование колдуний в Европе прекратилось.

Однако в сельских районах чародеек все еще либо почитают, либо боятся.

Глава 1

1818 год

Возвращаясь с фермы с корзинкой яиц, висевшей на ее согнутой руке, Гермия напевала простенькую мелодию, развлекая в то же время себя сочинением самых невероятных историй.

В своем почти постоянном одиночестве она привыкла скрашивать дневные заботы, воображая себя то женой восточного властелина, то дочерью охотника за сокровищами, скрытыми, ацтеками, то ныряльщицей за жемчугом.

Не успела она дойти до конца узкой тропинки между живыми изгородями, — идущей от фермы «Медовая жимолость» и выходящей в этом месте на дорогу к ее деревне, как услышала мужской голос, с отчаянием воскликнувший:

— Черт побери!

Гермия вздрогнула, так как не часто слышала, чтобы мужчины выражались столь грубо.

Деревенские жители отличались богобоязненностью и сдержанностью в разговоре.

С любопытством поспешила она пройти последние шаги, отделявшие ее от дороги, и там обратила внимание на стоявшую за кустами прекрасную породистую лошадь.

Со зданием оценив ее красоту, она увидела и всадника, пытавшегося поднять заднюю ногу лошади, и поняла, что он рассматривает ее копыто — лошадь потеряла подкову.

Такое часто случалось в этих местах с каменистыми дорогами, и Гермия подумала, что новый местный кузнец не столь хороший мастер, как предыдущий, тут же спохватилась, что не видела раньше ни этой лошади, ни ее владельца, все еще стоявшего спиной к ней.

Она подошла к нему и спросила своим нежным голосом:

— Могу я вам помочь?

Господин, наклонившийся над копытом лошади, отвечая, даже не повернул головы:

— Не можете, если у вас нет ничего, чем можно было бы вывернуть подкову из копыта!

Он был явно раздражен, но говорил с той медлительной растяжкой, которая — как рассказывал Гермии ее брат — была в моде среди лондонских денди и которую занесли сюда, в их деревню, аристократические приезжие, посещавшие усадьбу ее дяди, графа Милбрукского.

Ей стало ясно, что именно из этой усадьбы приехал джентльмен, чьего лица она так еще и не видела.

Подойдя совсем близко, она заметила, что подкова не оторвалась совсем, но болталась на копыте, держась на одном гвозде, который ему не удавалось выдернуть.

Это было обычным делом с лошадьми, на которых ездил ее брат Питер.

Не говоря ни слова, она поставила на землю свою корзинку и оглядела каменистую дорогу вблизи себя. Через секунду она увидела то, что искала.

Это был большой плоский камень. Подняв его, она подошла к джентльмену, который все еще пытался выдернуть гвоздь, и сказала:

— Дайте-ка я попробую.

Он не взглянул на нее, но просто придержал заднюю ногу лошади. Гермия, наклонившись, подсунула плоский камень под подкову и, как рычагом, выдернула ее из копыта.

Это потребовало от нее определенных усилий, но, применив свой опыт и сноровку, она умелым движением освободила копыто от болтавшейся подковы, которая со звоном покатилась по дороге вместе со своим гвоздем.

Джентльмен, склонившийся рядом с ней, отпустил ногу лошади, выпрямился и сказал:

— Я крайне благодарен вам и надеюсь, что вы укажете мне, где можно найти кузнеца.

Он поднял подкову с земли и впервые взглянул на ту, которая так умело помогла ему.

Когда Гермия наклонялась, чтобы вставить камень под подкову, она бессознательно отбросила назад мешавшую ей шляпку, и та повисла сзади, удерживаемая лентами, пропущенными под подбородком.

От этого жеста ее вьющиеся волосы рассыпались вокруг головы совсем не модными, но чрезвычайно привлекательными локонами, превратившимися в пылающее золото под яркими солнечными лучами.

Это было живое золото весенних нарциссов, жасмина, впервые пробуждающегося после холодной зимы, или золотистого зерна, созревающего в полях.

Каждый, видевший волосы Гермии, с трудом мог поверить в естественность их столь яркого цвета, понимая при этом, что подобный живой и ясный оттенок невозможно создать никакими искусственными средствами.

Цвет этот поразительно сочетался с розовато-белой чистотой ее кожи и с голубизной ее глаз, которая удивительным образом напоминала скорее ясную голубизну альпийского цветка, нежели приглушенную голубизну английского летнего неба.

Несмотря на очевидно привычное выражение откровенной насмешливости в лице стоявшего рядом джентльмена, даже в его глазах было заметно изумление.

Но если Гермия оказалась способной удивить его, то он удивил ее наверняка не в меньшей степени.

Никогда она еще не видела мужчину, который выглядел бы столь саркастическим, ироничным до язвительности.

Он был темноволос, с четко очерченными чертами лица, с бровями, почти сошедшимися над переносицей, с высокомерно-пренебрежительным выражением глаз, глядящих так сардонически, как будто он презирал всех и вся.

Так они стояли, глядя друг на друга, пока джентльмен не сказал сухо;

— Судя по тебе, следует, пожалуй, поверить, что рассказы о хорошеньких молочницах не всегда преувеличены!

Легкий изгиб его губ вряд ли можно было назвать улыбкой, когда он добавил:

— Да кроме того, тебе, кажется, не откажешь и в уме!

Сказав это, он вынул что-то из кармашка своего жилета и вложил в руку Гермии со словами:

— Добавь это к тому, что ты копишь в нижнем ящичке своего комода ко времени, когда найдешь дюжего молодого фермера, способного сделать тебя счастливой.

Пока Гермия разглядывала то, что он дал ей. молодой человек придвинулся на шаг ближе и. подставив пальцы под ее подбородок, приподнял ее лицо к своему.

Прежде чем Гермия поняла, что происходит, прежде чем успела что-либо подумать, он наклонил голову и их губы соединились.

У нее было такое чувство, как будто ее взяли в плен и она не может ни двигаться, ни дышать.

В глубине ее сознания возникла мысль о необходимости сопротивления. Следовало возмутиться тем, что он оскорбил ее, но джентльмен уже отпустил ее и с гибкой грацией тренированного атлета вскочил в седло.

Гермия все еще недоуменно глядела на него, не оправившись от замешательства, когда он сказал:

— Этот парень будет очень счастливым человеком. Расскажи ему потом, что я предрекал это.

Он ускакал, и Гермии, видевшей теперь лишь пыль, взметнувшуюся за лошадиными копытами, могло показаться все происшедшее лишь ее очередной фантазией.

Только когда незнакомец исчез из виду, она смогла наконец спросить себя, как можно было оказаться столь глупенькой, чтобы стоять, глядя на него во все глаза, как полоумная деревенщина, пока он целовал ее.

Это был ее первый поцелуй.

Взглянув на свою руку, в которую он вложил что-то, она увидела там целую золотую гинею и едва поверила своим глазам.

Гермия привыкла свободно бродить одна по округе, и все в деревне знали ее.

Ей и в голову не приходило, что это могло показаться странным чужому господину или что он мог принять ее — как она теперь поняла — за молочницу по виду ее одежды.

Ее хлопчатобумажное платье так село от многочисленных стирок, что было слишком узко; ее шляпка выгорела на солнце и потускнела, потому что она носила ее с самого детства.

Но все равно, не выглядела же она как Молли, дочка фермера, помогавшая ему доить коров!

Нельзя было никак спутать ее и с теми повзрослевшими женщинами, которые работали на ферме «Медовая жимолость» уже чуть ли не двадцать лет.

«Молочница!» — повторила она про себя слова незнакомца и подумала, как разгневался бы ее отец, если бы узнал о происшедшем.

Но все-таки Гермия не могла не подумать, что в этом была и ее вина.

Она пришла на помощь незнакомцу, не объяснив даже, кто она такая.

Хотя он и мог бы догадаться по нескольким словам, сказанным ею, о том, что она образованна, вряд ли следовало винить его за то, что он посчитал ее принадлежавшей к совершенно иному обществу.

И все-таки, думала она, оскорбительно со стороны незнакомого мужчины целовать даже молочницу только, потому, что она помогла ему.

Будучи не только рассержена, но и чувствуя себя фактически оскорбленной, Гермия готова была поддаться первому импульсу негодования и отбросить гинею, данную ей незнакомцем, чтобы никто никогда не узнал о случившемся.

Но потом она подумала, что грешно разбрасываться деньгами, когда на эти деньги ее отец мог купить много необходимого для бедных и больных в деревне, на что он обычно тратил свои собственные скудные средства.

После войны наступили суровые времена, когда молодым мужчинам трудно было найти работу, Те, кому не повезло устроиться в усадьбе графа или на землях его поместья, могли рассчитывать лишь на выращивание собственных овощей да на содержание десятка кур.

Гермия вновь взглянула на гинею и подумала, что если она опустит ее в коробку для пожертвований в церкви, которая обычно была пуста, ее отец обрадуется.

Он благословит неизвестного благотворителя, испытав к нему чувства, очень далекие от того, что испытывала к этому незнакомцу Гермия!

Осознав снова с полным негодованием, что ее поцеловал мужчина, которого она не знала и не встретит вновь, Гермия возмущенно прошептала:

— Как он посмел! Как осмелился вести себя со мной таким образом? Это чудовищно, что девушка не может чувствовать себя в безопасности от посягательств таких мужчин в своих родных краях!

Охваченная негодованием на саму себя, сжимая в руке гинею, она недоумевала, почему оказалась столь глупой и не вернула ему сразу же его монету.

Точно так же, когда он приподнял пальцам" ее подбородок, ей следовало бы понять, что он намеревается сделать.

Однако Гермии и в голову не пришло, что неизвестный мужчина, джентльмен, которого она видела впервые, вознамерится поцеловать ее.

И тем не менее она укоряла себя, что должна была вспомнить постоянные рассказы Питера о поведении лондонских щеголей и красавиц и насторожиться, услышав неприличное выражение незнакомца. Ведь можно же было понять, кто он такой, судя по его прекрасной лошади.

— Как я ненавижу его! — громко сказала Гермия.

Затем ее мысли переключились на то, что этот ее первый поцелуй был совсем не таким, каким она его представляла заранее.

Она всегда думала, что поцелуй между двумя людьми, должен быть чем-то ласковыми нежным.

Поцелуй, даримый с любовью и получаемый с любовью, должен напоминать прикосновение к цветку, звуки музыки и первые звезды на вечернем небе.

Вместо этого губы незнакомца были жесткими и властными, и Гермии вновь вспомнилось ощущение, как будто он взял ее в плен, из которого не было путей к побегу.

— Если это и есть поцелуй, — воскликнула она, — я их больше не желаю!

Но она знала сама, что лукавит.

Конечно, она хотела любить и быть любимой, и все ее фантастические истории, в которых она со страшными приключениями переносила себя то на вершины Гималаев, то на кишащие крокодилами реки в центре Африки, были об этом.

Кончалось тем, что героиня находила мужчину ее мечты, и они венчались.

До сих пор герой ее фантазий не обрел ни определенного облика, ни конкретных черт лица, но теперь, после этой встречи, она знала одно: незнакомец, который только что поцеловал ее, займет в ее историях роль главного злодея.

Думая о нем и вспоминая его высокомерный взгляд из-под полуопущенных век и презрительный изгиб его губ, она все больше уверялась, что он выглядел не только как злодей, но скорее даже как сам Дьявол.

«Может быть, это и был он», — думала Гермия, поднимая свою корзинку с яйцами и медленно продолжая путь домой.

Это была завораживающая мысль, и она представляла себе, что может сказать ее матушка, если, возвратившись в дом своего отца-священника, она расскажет ей, что у тропинки, где полно лесных завирушек, она встретила Дьявола, и он поцеловал ее.

Более того, если это сделал Дьявол, то значит, что она теперь стала чародейкой.

Она часто слышала рассказы, шепотом передаваемые в деревне, как в темных лесах, занимающих большую часть поместья ее дяди, разыгрываются сатанинские пирушки, на которые завлекаются глупые девушки.

Никто не знал, например, что точно произошло с бедной маленькой Бетси. Она была нормальная до того, как попала на такую пирушку, но говорят, что сам Сатана виновен в ее сумасшествии.

Ее мать в ответ на эти россказни заявляла, что все" это глупости: Бетси якобы родилась уже ненормальной, и с ее мозгами даже доктора нечего не могли поделать.

Но жители деревни предпочитали верить, что Бетси была дитя Сатаны, и всегда многозначительно пожимали плечами, как будто от мрачных предчувствий, когда она проходила мимо.

Если она бормотала что-то нечленораздельное — что она делала постоянно, — поселяне были абсолютно уверены, что она насылает проклятие на тех, кто ей не по нраву.

Рассказывали и еще об одной девушке, которая все ходила в лес по ночам, пока ее не похитили так, что никто не смог ее найти.

Отец Гермии очень просто объяснял это, напоминая, что как раз в то время исчез и приезжавший в деревню гость из Лондона, так что причина исчезновения девушки совершенно очевидна.

Но деревенские жители были убеждены, что девушку постигла та же судьба, что и Бетси.

Она участвовала в пирушках Дьявола, и он вовлек ее в свое окружение.

Но вряд ли, думала Гермия, приближаясь к деревне, чтобы Дьявол разъезжал на такой превосходной лошади чистой породы и был одет портными, явно шившими на принца-регента.

Эти портные, рассказывал ей Питер, могли выкроить мужчине такую одежду, которая сидела на нем как влитая.

Вспомнив о Питере, Гермия подумала, что было бы хорошо, если бы он сейчас оказался дома. Его позабавило бы ее приключение, но даже своему любимому брату, с которым она делилась почти всем, она не призналась бы, что не поцеловал незнакомец, будь то Дьявол или кто другой.

«Питер высмеял бы меня за мою глупость, — сказала она себе, — а лапа разгневался бы!»

Ее добродушный, веселый отец не часто сердился на что-либо.

Но Гермия стала замечать, что в последний год, когда она уже совсем выросла, ему перестали нравиться комплименты, которыми одаривали ее джентльмены, приходившие в дом священника.

Она слышала, как он сказал однажды ее матери, что такие комплименты являются большой наглостью и он не потерпит их.

Хотя Гермия знала, что совершает поступок, достойный порицания, она все же задержалась тогда за дверью, чтобы услышать ответ матери.

— Гермия уже взрослая девушка, дорогой мой, — сказала матушка, — и поскольку она очень хорошенькая, даже прелестная, ты должен привыкнуть к тому, что она привлекает внимание, хотя, к сожалению, здесь не очень то много достойных ее женихов.

— Я не допущу, чтобы кто-либо заигрывал с ней, кем бы он ни был, — резко ответил достопочтенный Стэнтон Брук.

— Никто и не стремится к этому, — мягко сказала миссис Брук, успокаивая мужа, — но было бы неплохо, если бы твой брат и его жена были бы чуть добрее и приглашали бы ее на вечера, которые они устраивают в усадьбе. Ведь она одного возраста с Мэрилин.

Гермия, слушавшая за дверью, печально вздохнула и ушла к себе.

Она знала, что се матушка обижается на то, что граф Милбрукский, брат ее отца, и его жена стали игнорировать свою племянницу с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет, и никогда не приглашали ее на вечеринки в их усадьбе, проводившиеся для их дочери Мэрилин, кузины Гермии.

Гермия лучше матушки понимала причины этого.

Мэрилин завидовала ей.

В последний год, когда они вместе готовили уроки — так повелось с малых лет, — она стала проявлять все большую ревность к привлекательности Гермии, не упуская случая чем-нибудь унизить ее или высказать ей пренебрежение.

Не находя возможности ругать ее лицо, она сосредоточивалась на ее одежде.

— Это платье, которое ты носишь, превращается в какие-то лохмотья! — могла сказать она, когда Гермия приходила в их усадьбу рано утром. — Я не могу понять, почему ты делаешь из себя какое-то пугало!

— Все очень просто, — отвечала Гермия. — Твой отец очень богат, а мой — очень беден!

В этом ответе не чувствовалось обиды. Гермия смеялась, не придавая значения своему положению, но Мэрилин хмурилась и пыталась найти что-либо, чем она могла бы задеть свою кузину.

Иногда Гермии все же казалось несправедливой разница в их положении, несмотря на то что матушка объяснила ей, что, согласно традиции, старший сын в семье наследует все состояние, а младшие сыновья не получают практически ничего.

— Но почему, мама?

— Сейчас я объясню тебе, — спокойно отвечала мать. — Большие поместья — такие, каким владеет дядя Джон — должны переходить целиком от отца к сыну. Если бы земли и состояние делили среди других членов семьи, тогда очень скоро в Англии не осталось бы больших землевладельцев, место которых заняли бы мелкие фермеры.

Она остановилась, чтобы убедиться, что дочь слушает ее, и продолжила:

— Вот почему во всех великих аристократических фамилиях старший сын наследует все, включая титул, которым обладал отец. Второй по старшинству сын обычно поступает на службу в армию или во флот. А третий сын становится священником, поскольку в больших поместьях всегда бывают приходы, а отец, глава семейства, является покровителем прихожан.

— Вот почему папа стал священником!

Ее матушка улыбнулась.

— Совершенно верно! Я думаю, что если бы у него был выбор, он стал бы военным. Однако, как ты знаешь, он всего лишь бедный викарий, но очень, очень хороший.

Это было правдой. Гермия знала это, потому что ее отец, при всем его простодушно-веселом нраве, обладал способностью к состраданию и сочувствию к людям и истинной любовью к ближним.

Он стремился помочь каждому, кто приходил к нему со своими проблемами, и любил делать это.

Он мог слушать часами — чего, она знала, ее дядя никогда не стал бы делать — сетования какой-либо бедной старой женщины на ее здоровье или жалобы фермера на трудности с его урожаем.

Если к нему приходил молодой человек со своими бедами, не зная, как выпутаться из них, ее отец помогал ему советом, а часто и деньгами.

— Я никогда не осознавал, пока не получил Святое Рукоположение, — сказал он однажды, — сколько драм развертывается даже в самой маленькой деревне. Если бы я был писателем, я смог бы написать целую книгу, полную историй, которые я выслушиваю каждый день, и иногда я даже думаю, что когда-нибудь займусь этим.

— Очень хорошая мысль, дорогой мой, — ответила его жена, — но поскольку ты пока все свое свободное время проводишь в седле, я думаю, что тебе придется подождать, пока ты не станешь слишком стар, чтобы забраться на лошадь, вот тогда, может быть, ты и возьмешься за перо!

Ее отец — наряду с удовольствием побыть дома со своей семьей — очень любил поездки на лошадях брата и верховую охоту зимой.

Граф был более щедр, чем его жена, и именно графиня противилась тому, чтобы Гермия пользовалась их лошадьми, которых было множество в конюшнях усадьбы и которые страдали от недостатка движения. Все это началось с того времени, когда прекратились совместные уроки Гермии с кузиной.

Ее тетка была женщиной простого происхождения и поэтому без церемоний проявляла свою неприязнь к племяннице мужа в своем стремлении защитить свою дочь от нежелательной соперницы, которую она тайно видела в Гермии.

Мэрилин была и сама довольно хороша в обычном смысле этого слова.

Одетая в платья, скроенные самыми дорогими закройщиками на Бонд-стрит, и с волосами, уложенными очень умелой камеристкой, что могла бы привлечь внимание в любом бальном зале, но только если бы там не было ее кузины.

Поэтому — как слишком хорошо понимала графиня Милбрукская — Мэрилин вряд ли могла рассчитывать на полагающиеся ей комплименты в присутствии Гермии.

В первый раз, когда Гермия поняла, что ее не пригласят на бал, дававшийся в усадьбе, которого она с таким нетерпением ожидала, она горько расплакалась от обиды.

— Как может Мэрилин так поступать со мной, мама? — спрашивала она сквозь рыдания. — Мы всегда столько говорили с ней о том, что будет, когда мы вырастем, и как мы вместе пойдем на бал. Все это казалось таким… п-прекрасным, и мы мечтали, как мы будем… считать свои… победы и решать, кто из нас первая п-победительница, — всхлипывала она.

Матушка обняла ее и крепко прижала к себе.

— Теперь послушай меня, моя дорогая, — сказала она. — Тебе придется понять ту же истину, к которой пришла я, выйдя замуж за твоего отца.

Гермия подавила слезы и стала слушать рассказ матери.

— Ты никогда не задумывалась, — начала она, — почему твоя тетя Эдит, а иногда даже твой дядя Джон, относятся ко мне свысока?

— Я заметила, что они важничают и держатся высокомерно, мама.

— Это потому, что твой дедушка хотел, чтобы папа женился на одной очень богатой молодой женщине, — объяснила ей матушка, которая в те дни жила вблизи усадьбы и ясно давала знать, что любит твоего отца.

Гермия улыбнулась.

— Это неудивительно, мама! Он такой красивый, что я могу понять любую женщину, считающую его обворожительным.

— Так считала и я, — сказала матушка. — Для меня он — самый привлекательный, очаровательный мужчина во всем мире.

Она произнесла это очень мягка, в ее глаза Засветились нежным светом, когда она, продолжила рассказ:

— Но я была дочерью, генерала, который всю жизнь служил своей стране и вышел в отставку с очень маленькою пенсией, из которой он мог уделить своим детям совсем немного.

Гермия, села и вытерла остатки слез со своих щек.

—  — Теперь я понимаю, мама, — сказала она. — Папа женился на тебе, потому что любил тебя и не интересовался девушкой с большими деньгами.

— Случилось именно так, — подтвердила мать. — Твои бабушка и дядя пытались заставить его быть благоразумным и подумать о будущем, но он ответил им, что как раз и проявляет благоразумие!

— Итак, вы поженились и с тех пор живете счастливо! — воскликнула Гермия с сияющими глазами.

— Очень, очень счастливо, — ответила мать., — И в тоже время, дитя мое тебе приходится страдать за это. Не только потому, что ты моя дочь, но еще и потому, что ты очень красивая.

Гермия была поражена: мать никогда не говорила ей ничего подобного.

— Я говорю тебе правду, а не просто хвалю тебя, — сказала мать. — Я думаю, это потому, что твой отец и я были так счастливы и так любили друг друга. Может быть, поэтому у наших детей не только красивые лица, но и Прекрасные души.

Питер действительно точно такой, подумала Гермия.

Он был поразительно привлекателен. Она же сама так походила на свою мать, что тоже догадывалась о своей красоте.

Каждый раз, когда в усадьбе были гости, все мужчины любого возраста стремились поговорить с ней.

— Видишь ли, — задумчиво продолжала ее мать, — нам всегда приходится платить в жизни за все. Ничто не дается даром: и ты, дитя мое, хотя и ощутишь великое преимущество быть прекрасной, заплатишь за это осознанием зависти и ревности других женщин и жизненными трудностями, связанными с красотой.

Я уже почувствовала это со стороны Мэрилин, подумала Гермия, когда меня перестали приглашать в усадьбу, а тетушка начала смотреть на меня с враждебностью даже в церкви Из Оксфорда приезжал домой Питер — семье пришлось пойти на большие жертвы, чтобы послать его в этот университет — и рассказывал не только об интересной студенческой жизни, но и о поездках в Лондон к некоторым из своих друзей.

Наедине с Гермией он говорил, что не может одеваться как его друзья, шьющие одежду у лучших портных.

— А лошади у них, — с сожалением продолжал он, — такие великолепные, каких мне не иметь никогда в жизни!

Ему, как и его отцу, позволяли ездить на лошадях из конюшен графа, но он не мог забрать их с собой в Оксфорд, и ему приходилось довольствоваться лошадьми, которые одалживали товарищи, или брать напрокат из платных конюшен.

— Как я ненавижу бедность! — сказал он раздраженно в предыдущий свой приезд домой.

— Не говори об этом папе и маме, — быстро предупредила его Гермия. — Они расстроятся.

— Я знаю, — ответил Питер, — но когда я бываю в усадьбе и вижу Вильяма со всеми его деньгами, посмеивающегося надо мной не только за моей спиной, но и прямо в глаза и пренебрежительно отзывающегося обо мне в разговорах с моими друзьями, мне хочется отколотить его!

Гермия в страхе вскрикнула:

— Только не делай этого! Это разгневает дядю Джона, и он может отказать тебе и папе в поездках на его лошадях. Ведь ты знаешь, что меня уже изгнали из усадьбы.

— Папа рассказывал мне, — ответил Питер, — но ты сама виновата, что уродилась такой хорошенькой!

Гермия рассмеялась.

— Ты делаешь мне комплимент?

— Конечно! — ответил Питер. — Если бы тебя прилично одеть и позволить тебе присутствовать на светском сезоне в Лондоне, за тебя поднимали бы тосты в королевском дворце, и я очень гордился бы тобой!

Гермия знала, что он был в таком же положении, как и она, и его богатые друзья — я особенно кузен Вильям — относились к нему свысока, явно показывая, что он был «бедняком у их ворот».

Но поскольку Питер унаследовал от отца легкость характера, он отбросил мрачные мысли, заявив:

— К дьяволу все это! Что мне до того? Я намерен взять от жизни лучшее, и помяни мое слово, Гермия, тем или иным способом, рано или поздно я получу все, что мне нужно!

— Я верю в тебя, — ответила Гермия, — ты добьешься своего!

Смеясь, они вместе, рука об руку, спустились по лестнице к прекрасно приготовленному, но простому ужину, который могла позволить их матушка из скромных средств, уделяемых на домашнее хозяйство.

И вот теперь Гермия вошла в переднюю-дверь дома викария, слыша стук горшков и мисок, доносившийся из кухни.

Это означало, что няня, которая присматривала за ней, когда она была еще ребенком, а теперь стала заниматься готовкой, уже, наверное, сердита на нее за задержку с яйцами.

— Наконец-то! Ты наверняка, как обычно, витала в небесах со своими мечтами, а я не успеваю приготовить обед твоему отцу, которому скоро пора будет уходить к этой миссис Грэйнджер, пославшей за ним!

— Прости, что я задержалась, няня, — сказала Гермия.

— Твоя голова всегда где-то в облаках! — проворчала няня. — Ты когда-нибудь забудешь дорогу домой, вот до чего это тебя доведет!

Она взяла у Гермии корзинку, поставила ее на стол и принялась разбивать яйца в чашку, готовясь поджарить омлет.

— А почему миссис Грэйнджер хочет видеть папу? — спросила с любопытством Гермия.

— Я думаю, она опять вообразила, что умирает! — съязвила няня. — И все для того, чтобы викарий подержал ее за руку и сказал ей, что Бог ожидает ее вместе со всеми своими ангелами. Как будто Богу больше нечего делать!

Гермия рассмеялась.

Едкие замечания няни были всегда неожиданны, но она знала, что старушка любит их всех и была недовольна тем, что их отца — как она считала — нагружают сверх меры.

— А теперь идите и накрывайте, пожалуйста, на стол, мисс Гермия, — сказала она. — Я не позволю вашему отцу отправляться из дома с пустым желудком, что бы он там ни говорил!

Гермия бросилась выполнять приказание и как раз успела накрыть стол для них троих, когда услышала, что из деревни возвратилась мать.

Удивительно, что в такой маленькой деревне ее отец и мать были так загружены работой и было столько желающих прибегнуть к их помощи.

В итоге им выпадал едва час в день, когда они все могли собраться дома.

И вот теперь, когда миссис Брук вошла в дом и увидела свою дочь в столовой, она с радостью воскликнула:

— О родная, как я рада, что ты здесь! У меня такие трудности с миссис Бардес, и я обещала послать ей мою особенную микстуру от кашля. Может быть, ты отнесла бы это ей после ленча?

— Конечно, мама, — согласилась Гермия.

Мать задержалась возле открытой двери и спросила:

— Ты принесла яйца с фермы «Медовая жимолость»? Ну и что, получила миссис Джонсон какие-либо известия о сыне?

— Нет, она ничего не знает о нем, — ответила Гермия.

Мать опечалилась, и Гермия впервые подумала: много, ли есть еще таких людей, как ее мама и папа, которые проявляли бы такое большое участие к бедам и трудностям всех, кто живет вокруг них?

Если заболевал чей-то ребенок, умирал старый человек или не было вестей о парне, поступившем на службу, все это становилось их личной проблемой.

Гермия поняла, что радости жителей деревни были их радостями, а их беды — их горестями.

Она чувствовала себя как бы членом огромной семьи, хотя знала, что другие люди, такие как ее дядя и тетя, живут совершенно по-иному.

Окруженные многими знакомыми, они не ощущали реальной связи с ними и никогда о них не заботились.

Думая об этом, она почувствовала легкую боль в сердце из-за того, что Мэрилин перестала быть ее подругой, став лишь родственницей, которая не хочет больше ее видеть.

Как все переменилось с тех пор, когда они были детьми а соревновались друг с другом. выполняя заданные уроки.

Сколько интересных забав ожидало их как в огромном старом доме со множеством беспорядочно разбросанных комнат, в котором жили многие поколения фамилии Бруков, так и вне дома, в ухоженных садах поместья, но более всего — в конюшнях.

Граф женился довольно поздно, поэтому дочь его младшего брата была ровесницей его дочери, и кузины, естественно, воспитывались вместе.

Мать и отец Гермии были рады возможности такого разностороннего воспитания для своей дочери, хотя она довольно скоро осознала огромное различие между положением ее дяди и ее собственной семьи.

Еще не став взрослой, она поняла, что самое важное различие между ними состояло в счастье, которое, казалось, освещало солнечным светом маленький дом викария, в то время как в богатой усадьбе ее дяди она ощущала мрачную и даже гнетущую атмосферу.

Несколькими годами позже ей стало ясно, что ее дядя и тетя не совсем счастливы друг с другом.

На публике они изображали прекрасно ладящую друг с другом пару и, принимая гостей, обращались друг к другу с той вежливостью, в которой лишь очень восприимчивый человек мог угадать нотку неискренности.

Но когда рядом не было никого, кроме Мэрплин и Гермии, было понятно, что графиня чувствует раздражение по отношению к своему мужу, в то время как он, будучи, в общем, покладистым человеком, не любил почти все, что исходило в виде предложения от его жены.

Это приводило к напряжению между ними, очевидному для такой чувствительной и восприимчивой девочки, как Гермия.

Когда в усадьбе не принимали гостей, обе девочки обедали вместе внизу.

Но Гермия предпочитала простую пищу дома, приготовленную няней, которая была ей более приятна, чем экзотические, богатые блюда, подаваемые в усадьбе тремя лакеями под командой дворецкого.

Возвращаясь домой по вечерам, Гермия бросалась на шею своей матушке и говорила с непосредственностью ребенка:

— Я люблю тебя, мама, мне нравится быть с тобой, и я люблю наш маленький уютный дом, когда мы здесь все трое вместе.

Понимая чувства своей дочери, миссис Брук старалась объяснить ей, как важно то, что Гермия постигает все, что она может получить от опытной и дорогой гувернантки-воспитательницы, которую держит дядя.

— Я боюсь, доченька, — говорила она, — что если бы ты не ходила на уроки в усадьбу, папе пришлось бы учить тебя некоторым предметам, а такие уроки были бы очень нерегулярными, потому что он либо забывал бы о них, либо был бы слишком занят.

Гермия смеялась, зная, что это правда.

— Или, — продолжала миссис Брук, — нам пришлось бы обратиться к бедной старой почти слепой мисс Канингэм, которая раньше была воспитательницей, чтобы она помогала тебе с другими предметами, которые тебе необходимо знать.

— Я понимаю тебя, мама, — отвечала Гермия, когда ей было четырнадцать лет, — и я очень благодарна за все, чему может научить меня мисс Уэйд. Но все-таки мне кажется, что библиотека в усадьбе еще важнее для меня, чем даже уроки.

Засмеявшись, она добавила:

— Куратор библиотеки, который работает у дяди Джона, сказал, что, кроме меня, никто не интересуется их книгами, и когда он составляет список книг, нужных для библиотеки, я уверена, что он включает в него те книги, которые понравятся мне.

— Это большое счастье, — улыбнулась миссис Брук.

И этой привилегии Гермия тоже теперь лишилась.

Ей нетрудно было пойти в библиотеку, особенно в отсутствие дяди и тети.

Но она чувствовала, что нехорошо пользоваться книгами людей, если, она сама для них нежелательна.

Она гордо убеждала себя, что сможет — так же, как намеревался Питер — добиться всего, не полагаясь на своих родственников.

После ленча ее отец, усевшись в старомодный кабриолет, в который была впряжена молодая норовистая лошадь, купленная им недавно дешево у одного из фермеров, поспешил к миссис Грэйнджер.

Гермия же, взяв бутылку микстуры от кашля, составленной ее матерью, отправилась пешком к домику, в котором жила миссис Барлес.

Целительные средства, которые ее мать приготавливала из растений в виде мазей и настоек, пользовались в деревне большой популярностью.

Но Гермия подозревала, что старушки, уверенные в шалостях Дьявола в лесах, считали жену викария Белой Колдуньей.

— Твоя матушка — чародейка. — сказала Гермии одна из них на прошлой неделе, — а может, у нее особое волшебство!

Она посмотрела на Гермию с тем выражением глаз, которое ясно говорило, что она имеет в виду.

— Мама верит, что Бог дал нам в природе исцеление от всего, — сказала она твердо. — Крапива жжет нас — и Он сотворил щавелевый лист, смягчающий боль.

Гермия использовала этот довод и раньше, но она знала, что женщина, с которой она говорит, не хочет услышать ее.

— Волшебство, вот что есть у твоей матери, — сказала старушка уверенно, — и когда я приложила мазь, которую она прислала мне, к ожогу на руке — сильному ожогу, — он прошел за ночь!

Гермия улыбнулась.

— Мне кажется, вы должны поблагодарить за это пчел, — ответила она, — потому что в мази был мед.

Но говоря это, она уже видела, о чем думает женщина, и что бы она ни говорила, ничто не могло рассеять убежденность, что ее ожог был исцелен сверхъестественной магией.

Неудивительно, думала Гермия, что людям, живущим в маленьких, крытых соломой хижинах с крошечными садиками, не о чем больше говорить, кроме волшебства и магии.

Зеленая деревня с прудом в середине, черно-белый постоялый двор с его вечными посетителями, пьющими эль Аз оловянных кружек, — вот и все центры активности сельских жителей, если не считать маленькую серую каменную церковь.

Никогда и ничего не происходило в этой деревне Малый Брукфилд, которая была названа так по имени семейства Брук, поколения которого жили в «Большом Доме».

Граф Милбрукский владел этой землей, этими фермами, хижинами, нанимал на свои работы молодых и здоровых и, конечно, платил жалованье викарию, служившему духовным нуждам его подданных.

Им хочется верить во все сверхъестественное, думала Гермия.

Если быть честной перед собой, то она и сама верила в фей, домовых, нимф и эльфов, которыми были полны сказки, рассказываемые матушкой в ее далеком детстве.

Она все еще помнила их, потому-то все эти существа казались столь реальными и так тесно были связаны с окружающей природой.

Когда она попадала в глубокий лее, ей было так легко представить эльфов и лесных духов, прятавшихся под деревьями.

Она верила и в нимф, поднимавшихся, подобно утреннему туману, из темного пруда в глубине одного из лесов, куда она часто ходила, когда хотела побыть одна и помечтать.

Весной там появлялись голубые колокольчики, столь прекрасные, что они казались ей зачарованными; а за колокольчиками следовали примулы и фиалки.

Рыжие белки уносились прочь при ее появлении, чтобы тут же остановиться и с любопытством смотреть на нее, как бы удивляясь, как это она посмела вторгнуться в их тайные владения.

Все это было столь прекрасным, что у нее не было желания верить в существование чего-либо злого или пугающего.

Но затем она подумала о незнакомце, поцеловавшем ее этим утром, и представила себе, что он, возможно, уехал в тайные глубины леса на своей прекрасной лошади и исчез там, поскольку не был человеческим существом.

Мысль о нем вновь вызвала в ней прилив гнева, особенно когда она вспомнила о золотой гинее, подаренной им и все еще лежавшей в кармашке ее платья.

Она забыла о ней, когда накрывала стол для ленча и когда они смеялись я болтали за едой.

Теперь, после тога как она отнесла миссис Барлес «магическую микстуру от кашля», она юла домой, решив зайти по пути в церковь.

Церковь была совсем близко от дома викария, по другую сторону дороги от него, и она проскользнула внутрь, пройдя через портик, нуждавшийся в ремонте, и вступила на, древний, вымощенный плитами пол.

Церковь была очень старая, она стояла там уже почти три сотни лет.

Каждый раз, когда Гермия посещала службу, она как будто ощущала в воздухе трепет, оставшийся от молитв тех, кто издревле поклонялся здесь Богу и оставил в церкви частичку себя и своих упований.

Ее отец верил тому же.

— Человеческие мысли никогда не пропадают впустую и не исчезают, — сказал он однажды.

— Как это, папа?

— Когда мы думаем о чем-то и, конечно, когда мы молимся, — ответил викарий, — мы посылаем наши мысли так, как будто он" обладают крыльями. Они уносятся в вечность нашими чувствами — а может быть, чем-то более сильным, чего мы пока не знаем.

— Я пугаюсь от этой мысли! — возразила Гермия. — Я теперь стану очень осторожной, когда буду о чем-либо думать!

Ее отец рассмеялся.

— Ты не можешь прекратить мыслить, как не можешь не дышать, — сказал он, — и я искренне убежден, что, где бы мы ни были, мы оставляем там наши мысли и жизненную силу, которую им придаем.

Гермия поняла, что он думал при этом об атмосфере в церкви, которая всегда казалась ей столь живой, столь насыщенной и полной силы, что она никогда не чувствовала себя там одинокой.

Вместе с ней в храме были другие люди, которых она не могла видеть, но которые жили когда-то в Малом Брукфилде.

Они несли в церковь свои печали и радости, и их чувства оставались навечно в этом маленьком помещении, как завещание.

Чувства эти, как она думала, придавали церкви ту святость, которую люди ожидают найти в Доме Господа, и она могла ощущать эту святость теперь, проходя через дверь.

Эта атмосфера святости поддерживала се, как будто сейчас она была не одинока в церкви, но окружена любовью, которая могла защитить ее, помочь ей и вдохновить ее, когда ей это потребуется.

И вынимая золотую гинею из кармана, она как будто ощущала, что невидимые люди вокруг нее понимают, зачем она кладет ее в коробку для пожертвований.

Она знала, что ее отец употребит эти деньги на множество добрых дел.

Она опустила монету сквозь щель в коробке и услышала, как она со стуком упала на дно.

Затем, опустившись на колени у одной из древних дубовых скамеек, чтобы помолиться, она взглянула на алтарь.

Цветы, которыми ее мать убрала алтарь в предыдущую субботу, все еще сохраняли свежесть и яркость цвета, и Гермия ощутила необычную радость, пронизавшую ее.

— Пусть в моей жизни что-нибудь произойдет, Боже, — молилась она. — Я хочу, чтобы моя жизнь стала полнее, чем сейчас.

Молясь, она чувствовала, как будто у нее вырастают крылья, которые унесут ее далеко" как уносили ее мечты, и она представляла себя улетающей в этот великий окружающий мир, о котором она знала так мало.

Там будут реальные горы, на которые она взберется, подобные тем, которые возникали я ее фантазиях; будут реки, через которые она переправится, и моря, по которым будет путешествовать.

— Дай мне все это, пожалуйста. Боже! — закончила она свою молитву.

Но, поднимаясь с колен, Гермия подумала, что, возможно, требует слишком много и Бог, как и ее отец, посоветует ей удовлетворяться той судьбой, которая ей дана.

— Я и так счастлива тем, что имею… столь многое, — пыталась она философски урезонить саму себя.

Но она знала, что этого ей недостаточно.

Глава 2

Вернувшись домой, Гермия обнаружила его пустым.

Она знала, что няня отправилась за покупками, а ее отец и мать посещали тех, кто обратился к ним за помощью.

Она удивилась, что ее не ожидала масса поручений относительно необходимых дел.

С чувством облегчения девушка подумала, что у нее появилась наконец возможность продолжить чтение книги, которая была захватывающе интересной.

Обычно единственным временем, когда она могла предаваться чтению, было время, когда она ложилась спать, но поскольку она тогда была уже настолько усталой, что могла лишь погрузиться в сон, ее чтение не продвигалось далее одной главы.

И вот теперь она принесла книгу из спальни наверху и, свернувшись в кресле у окна в гостиной, с наслаждением начала читать.

Она была так погружена в книгу, лежавшую у нее на коленях, что вздрогнула от неожиданности, когда открылась дверь гостиной.

Гермия с неудовольствием повернула голову, думая, что вошла няня, которая обязательно захочет, чтобы она или принесла что-нибудь вроде мяты из огорода, или нарезала салата на ужин, Но, к своему великому удивлению, она увидела свою кузину, вошедшую в комнату.

Мэрилин выглядела необыкновенно нарядной в своем платье, которое — как была уверена Гермия — было сшито по самой последней моде.

Во время войны шились прямые, простые платья, и большинство женщин — даже очень богатых — использовали для одежды в основном белый муслин.

Этот материал был до неприличия прилипчив к фигуре, не только подчеркивая и выявляя ее особенности, но порой и обнаруживая, как мало было надето под ним.

Теперь же появились более роскошные материалы, и лифы и рукава платьев украшались" вышивкой или кружевными оборками.

Платье Мэрилин было обшито по подолу тремя рядами кружев.

Поля ее шляпки были высоко загнуты, так, как Гермия видела на иллюстрации в «Журнале для Леди», а атласные ленты под ее подбородком и вокруг ее высокой талии наверняка были привезены из Парижа.

Несколько мгновений она лишь с изумлением глядела на свою кузину, находя странным, что та сама пришла в дом викария вместо того, чтобы послать кого-нибудь к Гермии с почти повелительным требованием прийти в усадьбу.

Затем она выбралась из кресла, сказав:

— Мэрилин! Какой сюрприз! Я так давно не видела тебя!

Мэрилин, казалось, нисколько не смутилась, хотя она не проявляла желания повидаться с Гермией с самого Рождества, и лишь ответила:

— Я была очень занята, но теперь мне нужна твоя помощь.

— Моя помощь? — повторила за ней удивленная Гермия.

Из всех людей, приходивших за поддержкой в дом священника, менее всего ожидала она услышать от Мэрилин просьбу о помощи, обращенную к ней, или к ее отцу, или к матери.

Графиня всегда недвусмысленно показывала свое отношение к тем, кто, как она считала, «тратит время на прислуживание низшим классам».

— Уж не думаешь ли ты, что они благодарны тебе? — слышала как-то Гермия ее разговор с викарием. — Насколько я знаю этих людей, они воспринимают все как должное и жалуются, что о них не заботятся еще больше.

— Мои прихожане не таковы, — услышала Гермия возражение отца. — Когда Елизавета в прошлом году была больна, мы оба были очень тронуты маленькими подарками, которые ей приносили из деревни каждый день, и тем, как люди молились о ее выздоровлении.

Графиня лишь" презрительно фыркнула, но Гермия знала, как искренно благодарна была ее матушка за заботу, проявленную к ней со стороны всей деревни.

Жители ее сами не обладали многим, но они хотели поделиться с ней тем, что имели.

Иногда это было всего лишь свежее коричневое яйцо, которое, они думали, она захочет на завтрак, или "букет цветов из их сада, или — оттек, кто был более практичным — соты с золотистым медом.

Гермия знала — хотя ее отец не смог убедить в этом графиню, — что важным было не столько само приношение, сколько то сочувствие я сострадание, которое шло от их сердец.

И теперь, идя навстречу своей кузине, Гермия невольно сравнила душевность этих селян с видом Мэрилин, которая, хотя и выглядела очень привлекательной в своих элегантных нарядах, сохраняла пренебрежительное выражение в глазах.

Она не стала целовать Гермию, а просто оглядывалась вокруг, выбирая самый удобный стул, и наконец осторожно уселась, как будто чувствуя неуверенность в ногах, способных подломиться под ней.

Гермия села на табуреточку, стоявшую перед камином, переложив с нее шитье, которое ее матушка оставила, уходя из дома.

Она знала, что Мэрилин сочла неаккуратным оставить его там.

Как будто взглянув на комнату глазами кузины, Гермия впервые обратила внимание на то, что ковер — потертый, занавески выцвели, а одна из латунных ручек, оторвавшаяся от столика в углу комнаты, так и не была вставлена на место.

Но она гордо подняла голову, сказав себе, что не променяла бы небогатый дом викария, полный любви и счастья, на всю роскошь усадьбы — что бы: там ни думала о них Мэрилин.

Затем она посмотрела на кузину с любопытством, ожидая, что та скажет.

— Я надеюсь, что могу доверять тебе, — сказала Мэрилин с жесткой ноткой в голосе, не оставшейся незамеченной Гермией.

— Доверять мне? — переспросила она. — Что ты имеешь в виду?

— Я должна доверять тому, к кому обращаюсь, — ответила Мэрилин, — — и не могу подумать, что ты, будучи дочерью священника, могла бы поступить коварно или — "как мой папа называет это — «не по-спортивному».

Гермия напряглась.

Но затем, уже было готовая защитить себя, она сдержала резкие слова, сказав спокойно:

— Мы знаем друг друга уже восемнадцать лет, Мэрилин. Если ты все еще не представляешь, на что я способна, мне нечего сказать, чтобы убедить тебя, какова я в действительности.

Как будто не желая раздражать ее, Мэрилин быстро ответила:

— Нет, нет, конечно, нет! Просто мне немного трудно говорить о том, что я хочу попросить тебя сделать.

Гермия хорошо понимала неловкость, которую испытывала Мэрилин.

Ведь она не виделась с Гермией уже пять месяцев, с тех пор как они вместе были на семейном рождественском ужине.

Чего не любила семья викария, : так это рождественский ужин, проходивший каждый год в усадьбе.

Сезон добрых намерений и пожеланий, Рождество, отмечающее рождение Христа, всегда был очень напряженным для викария, проводившего большое количество служб в церкви в это время.

Кроме того, он посещал тех, кто был болен или немощен, чтобы прийти в церковь.

— Я смертельно устал, — слышала Гермия разговор отца с матерью в прошлое Рождество, когда нужно было идти в усадьбу на ужин. — Чего бы я больше всего хотел сейчас, моя дорогая, так это посидеть с тобой и детьми перед камином и выпить бокал портвейна.

Ее матушка рассмеялась.

— В усадьбе будет много выпивки.

— И много низких разговоров, в которых придется участвовать, — ответил отец.

Услышав, как уныло он сказал это, матушка присела на ручку его кресла и отвела назад волосы с его прямого высокого лба.

— Я знаю, дорогой, что это скука — ходить туда, и Эдит постарается насолить нам обоим, но я думаю, что твой брат в глубине души хочет увидеться с тобой.

— Джон нормальный человек, — ответил викарий, — но его жена невыносима, его сын — самодовольный шут, и хотя Мэрилин была когда-то приятной маленькой девочкой, которую я любил, она выросла в надменную молодую женщину!

Слушая эту критику, столь необычную для него, жена долго смеялась, не в силах удержаться.

Наконец, она сказала:

— Ничего не поделаешь, как говорит няня, «чему быта, того не миновать», и мы не останемся там надолго. Но не забывай, что ты хочешь завтра поохотиться, а поскольку тебе для этого нужна одна из лошадей твоего брата, придется заплатить за эту привилегию.

— Я люблю тебя! — ответил викарий. — Ты всегда мудро смотришь на обстоятельства, и я потерплю неприветливость Эдит ради того, чтобы мы с Питером уселись на этих прекрасных лошадей.

Поднимаясь к себе, чтобы переодеться к ужину, Гермия думала о том, что ее матушка была права, говоря, что даром в этом мире ничего не дается.

Как и ее отец, она, с тех пор как выросла, считала рождественский ужин в усадьбе очень неприятной обязанностью.

Гермия знала, что тетя да и сама Мэрилин будут свысока разглядывать ее, одетую в дешевое вечернее платье, которое было, по сути дела, наилучшим нарядом, который мог позволить себе приобрести для нее отец.

Это заставит ее почувствовать себя «гадким утенком», попавшим ненароком во дворец короля.

Затем Мэрилин, желая поразить ее своей значительностью — после того как она стала бывать в Лондоне, — начинала безостановочно трещать о своих важных знакомствах в столице.

Подобно ребенку, хвастающему своей игрушкой, которой нет у других детей, она стремилась произвести на Гермию большое впечатление.

Но поскольку Гермия никогда не слышала обо всех этих больших людях, о которых говорила Мэрилин, беседа эта была для нее не очень содержательной, и хотя она делала вид, что слушает, ее внимание переносилось туда, где Питер испытывал такие же страдания от беседы с кузеном Вильямом.

Виконт, одетый как в журнале «Тюльпан Моды», старался — так выразился брат по дороге домой — представить из Питера неотесанную деревенщину.

— Единственное утешение, — сказал он Гермии, — это мое убеждение, что я получу степень в Оксфорде, а Вильям настолько занят кутежами во всех клубах, что обречен на провал.

Его чуть не выгнали на последнем семестре.

Гермия вложила свою руку в руку брата.

— Тебя не должно беспокоить то, что он говорит тебе, — ответила она. — Вильям завидует тому, что ты красивее и лучше, чем он, скачешь на лошади, и если бы я была одной из красавиц, за которыми он якобы волочится в Лондоне, то умерла бы от скуки!

Петр рассмеялся, закинув голову, но Гермия знала, что, сравнивая их, говорила истинную правду.

Вильям был средним молодым человеком, со слишком близко поставленными глазами и длинной верхней губой, которую он унаследовал по материнской линии.

Он не был особенно хорошим всадником, и его определенно раздражало то, что, когда они охотились, его кузен Питер в поле всегда скакал впереди и с легкостью перелетал со своей лошадью через самые высокие живые изгороди.

Вильям часто оставался позади, несмотря на то что ему доставалась лучшая лошадь его отца.

Последний рождественский ужин, который запомнился Гермии, был наименее приятным из всех ужинов, на которые она была приглашена в усадьбу.

Поскольку Мэрилин была особенно неласкова с ней в тот вечер, Гермию особенно удивим", что она пришла теперь за помощью к ней.

Она сидела на табуреточке в ожидании, и ей казалось, что кузина затрудняется в выборе слов, чтобы сказать, что ей нужно.

И как будто решив, что сначала она должна проявить больше теплоты к Гермии, чем обычно, Мэрилин заметила:

— Я смотрю, Гермия, что ты выросла из платья, которое носишь! Оно слишком тесно для тебя и коротко! Я думаю, мне следовало бы догадаться об этом раньше, ведь у меня много платьев, которые я больше не ношу и которые я могла бы отдать тебе.

На какой-то момент Гермия напряглась от такого предложения.

У нее мелькнула мысль, что она лучше будет носить тряпки и лохмотья, чем станет объектом благотворительности Мэрилин. Но затем она упрекнула себя в эгоизме.

Ее отцу и матери трудно было купить материал для нового платья, когда все деньги, которые они могли откладывать, уходили на одежду для Питера.

Только в прошлый вечер Питер спросил матушку, когда отца не было в комнате:

— Как ты думаешь, мама, есть ли какая-нибудь возможность приобрести для меня новый верховой костюм? Я стесняюсь того, который ношу теперь, а поскольку у меня появилась возможность участвовать в соревнованиях по стиплчейзу, проходящих во дворце Бленхейм, я не хочу, чтобы тебе было неудобно за меня.

Мать улыбнулась.

— Ты знаешь, что я горжусь тобой, и я заметила, как износился твой френч. Я уверена, что мы с папой сможем найти деньги для нового.

Петр обнял мать и поцеловал ее.

— Ты славная мама! — сказал он. — Я знаю, как мало вы тратите на себя, и по временам чувствую себя, как назойливая бедная вдова.

Матушка засмеялась.

— У тебя будет верховой костюм, сынок. Не так, так эдак мы найдем деньги на него!

Гермия знала, что это означает прощание с планами на новое платье для" мамы, а также и на новую шляпку, которая была обещана ей самой, как только появится возможность.

Все это пронеслось в ее голове, и она быстро сказала:

— Это было бы очень, очень щедро с твоей стороны, Мэрилин, если бы ты послала мне что-либо, ненужное тебе. Ты отлично знаешь, как приходится выкручиваться папе с мамой, несмотря на то что они экономят на всем.

— Я прикажу моей камеристке упаковать все, что мне не нужно, — пообещала Мэрилин. — А теперь, Гермия, позволь мне рассказать тебе о том, что мне нужно от тебя.

— Что же это?

— Я должна объяснить тебе сначала, какой у нас сейчас важный гость.

По мере дальнейшего рассказа Гермия не отрывала глаз от лица кузины.

— Это — маркиз Деверильский, и сказать тебе откровенно — я намерена выйти за него замуж!

Гермия тихо вскрикнула от неожиданности.

— О Мэрилин, это поразительно! Ты сильно влюблена в него?

— Вопрос не в том, влюблена я в него или нет, — ответила Мэрилин. — Маркиз Деверильский — несомненно самая выгодная супружеская добыча во всем Лондоне!

— Почему самая выгодная? — спросила с любопытством Гермия.

— Потому что он богат и занимает блестящее положение У него есть лошади и поместья, которые лучше, чем у кого-либо другого.

— Мне кажется, я слышала, как папа говорил что-то о нем, — сказала Гермия, силясь вспомнить, и оттого нахмурила брови.

— Невероятно, чтобы дядя Стэнтон знал маркиза, — быстро сказала Мэрилин. — Он вращается лишь в самых возвышенных кругах, а его скаковые лошади побеждают на всех классических скачках, поэтому его ценят и уважают везде.

Она тихонько вздохнула и произнесла голосом, в котором зазвучали наконец искренние человеческие нотки:

— Став его женой, я заняла бы почти королевское положение! Каждая девушка страшно завидовала бы мне, если бы мне удалось завлечь его.

— И ты думаешь, он сделал бы тебя счастливой? — спросила Гермия.

Поколебавшись, Мэрилин ответила:

— Я была бы очень, очень счастлива стать маркизой Деверильской, и я намерена достичь этого!

В ее голосе послышались жесткие нотки, слишком хорошо знакомые Гермии.

Когда Мэрилин нацеливалась на что-то, всем окружающим лучше было предоставить ей немедленно то, что она хотела.

Когда она была еще ребенком, уже тогда обнаружила, что вспышки ее истерик доводили няню и гувернантку до такого состояния, что они сдавались: противиться было бесполезно.

Гермия очень хорошо знала, что под симпатичной внешностью Мэрилин скрывалась стальная воля.

Когда они вместе учились в школьной комнате, Мэрилин, если ей надоедал урок, просто отказывалась слушать то, что объясняла воспитательница.

Она бросалась вон из класса, оставляя Гермию наедине со взволнованной учительницей, не имевшей представления, как ей справиться с такой буйной ученицей.

Поскольку Гермия стремилась воспринять от учебы все что можно, она, несмотря на то что была еще почти ребенком, успокаивала оскорбленную пожилую учительницу и уговаривала ее продолжать урок, стараясь узнать то, что ей было интересно.

Теперь она подумала, что если Мэрилин задалась целью выйти замуж за маркиза или за другого мужчину, ему будет очень трудно избежать этого.

Но тут Гермия упрекнула себя за такую недобрую мысль и мягко сказала:

— Если ты выходишь замуж за человека, которого любишь, Мэрилин, я могу лишь пожелать тебе всяческого счастья!

— Я так и думала, что ты скажешь это, — ответила Мэрилин. — А это значит, что ты поможешь мне завоевать его.

— Он еще не сделал тебе предложения?

— Нет, конечно, нет! В ту же минуту, как он сделает мне предложение, я помещу его в «Газетт», прежде чем он успеет передумать, и каждой незамужней женщине в Лондоне захочется выцарапать мне глаза за то, что я преуспела там, где они потерпели неудачу!

— Он очень красив, и ты сильно любишь его? — тихо спросила Гермия.

— В настоящее время он ведет себя довольно уклончиво и прохладно, — сказала Мэрилин, как будто рассуждая сама с собой. — Он принял папино приглашение погостить у нас, и поскольку я знаю, что он лишь хочет взглянуть на новых кобыл, которых папа выписал с Континента, и не интересуется мной, я стараюсь как можно лучше использовать его пребывание в усадьбе.

Мэрилин говорила теперь с ней так откровенно, как когда-то они разговаривали в детстве, как будто она вновь считала свою кузину близкой и родной:

— Я должна заполучить его, Гермия! Ты видишь, что я должна заставить его сделать мне предложение! Но это будет нелегко!

— Почему? — спросила Гермия. — Ты очень, очень хорошенькая, Мэрилин, и я не могу представить, что он, гостя в усадьбе, не заинтересуется тобой.

— Мне и самой хотелось бы так думать, — доверительно сообщила Мэрилин. — Но за ним гоняются самые прекрасные женщины Лондона.

Она помолчала, затем продолжала задумчиво, как бы про себя:

— Конечно, они все замужем, а маркизу необходимо когда-нибудь жениться, чтобы иметь наследника. Ходят слухи, что он очень не любит своего кузена, который унаследует его титул и имения, если у него не будет сына.

— Я уверена, он захочет жениться на тебе, — сказала успокоительно Гермия.

Наступило молчание, как будто Мэрилин продумывала то, что хотела открыть, прежде чем продолжить:

— Одна из его родственниц сказала мне по секрету, что вся его родня последние пять лет буквально на коленях умоляет маркиза жениться и завести семью.

— Разве это так важно? — спросила Гермия.

— Неужели ты не понимаешь, Гермия! Я же только что сказала тебе, что он ненавидит кузена, который может стать его наследником. И все его сестры, тети, бабушки и все остальное семейство Девериль тоже ненавидят его двоюродного брата.

— Что это за кузен такой, что они все так его ненавидят? — спросила заинтригованная Гермия.

— Я никогда не видела его, — ответила Мэрилин, — но говорят, что он вечно безобразно пьян и проводит время с актрисами самой дурной репутации.

Она засмеялась.

— Никто не ожидает такого поведения от маркиза, поскольку он осознает свою ответственность и возможные последствия этого! Но его постигло разочарование в молодости, когда у него была очень неудачная любовная связь.

— Что же с ним произошло? — спросила Гермия.

Она чувствовала, что эта история очень походит на те фантазии, которые все время роятся в ее голове, и поэтому все, что Мэрилин рассказывала, было ей крайне интересно.

Мэрилин пожала плечами.

— Я не знаю всех подробностей, но предполагаю, что это произошло, когда он был совсем молод, и он вынес из этого очень плохое мнение о женщинах и значительно более интересуется теперь своими лошадьми!

Она глубоко вдохнула, как бы набираясь решимости, и провозгласила:

— Но он должен жениться, и его женой определенно буду я!

— Я тоже уверена в этом, моя дорогая, — сказала Гермия, — но не вижу, как я смогу помочь тебе.

— Вот об этом мы и поговорим.

Голос Мэрилин становился все более напряженным и уверенным по мере того, как Мэрилин раскрывала свой план:

— Прошлым вечером маркиз, разговаривая с папой за ужином, говорил о том, как изменилось все после войны. Благородные фамилии — оказавшись в денежном затруднении либо просто отвыкнув заниматься своими поместьями, как они делали это ранее — перестали заботиться о своих людях, как заботился о своих подданных его отец, когда был жив.

Мэрилин взглянула на свою кузину, чтобы убедиться, что голубые глаза Гермии с живейшим вниманием устремлены на нее, и продолжала:

— "Мой отец, — сказал маркиз, — знал что имени каждого своего работника, так же как он знал клички своих гончих, и моя мать заходила в каждую избушку в нашем поместье. Если кто-то был болен, она приносила им суп и лекарство, и когда подрастали дети наших работников, она находила им дело либо на собственной земле, либо у наших родственников".

У Гермии промелькнула мысль, что именно так поступают ее отец и мать, пусть не с таким количеством людей.

Мэрилин продолжала:

— "Никто не делает этого ныне, — сказал маркиз, — и я понимаю, почему работники проявляют недовольство на севере: да и в южных графствах, я слышал, нередки подобные раздоры".

Мэрилин остановилась и спросила:

— Теперь ты понимаешь, чего я хочу?

Она увидела недоуменный взгляд Гермии, и в ее голосе вновь послышалась привычная резкость тона:

— Ну как же ты не понимаешь, Гермия? Я должна убедить его, что, как и его мать, я интересуюсь положением людей в поместье и помогаю им.

— Но, Мэрилин… — начала было Гермия и остановилась.

Она готова была сказать, что за все годы, что она знала свою кузину, никогда не замечала в ней мельчайшего интереса к кому-нибудь в поместье.

Более того, сама графиня всегда насмешливо относилась к тому, как ее отец и мать тратили столько времени, заботясь о жителях деревни.

Однажды, когда граф уволил одного мужчину потому, что управляющий доложил ему, что тот работает медленно, ее отец просил своего брата дать этому человеку возможность исправиться.

— Он болен, — объяснял ее отец, — и не сможет остаться дома, потеряв жалованье. Его жена ожидает еще одного ребенка, а в доме уже трое маленьких детей.

Граф отказался слушать его.

— Эти вопросы я поручаю моему управляющему, — сказал он. — Я не вмешиваюсь в его решения!

И Гермия помнила, как ее отец поддержал семью этого работника из своих средств и затем каким-то чудом нашел ему другую работу с жалованьем, которое по крайней мере спасло его семью от голода.

Гермия знала, что это был лишь один пример из многих других подобных случаев, происходивших в поместье, и что ее отец, хотя он никогда не говорил этого, порицал безразличие брата к своим работникам и невнимание к их судьбе.

Зная, что и Мэрилин не отличается подобной заботливостью, Гермия была поражена задачей, которую та перед собой поставила.

— Я не понимаю, чем же я смогу помочь тебе в этом, — сказала она с тревогой.

— Я все продумала, — сказала Мэрилин, — и тебе остается лишь поступать точно так, как я скажу.

— Я сделаю все, если это возможно, — пообещала Гермия.

— Это вполне возможно, — ответила Мэрилин. — А теперь слушай…

Она наклонилась к Гермии и понизила голос, как будто боясь, что их услышат.

— Я решила сопровождать маркиза в его верховой прогулке завтра утром. Я знаю, что ни папа, ни Вильям не любят ранних поездок; маркиз же катается до завтрака.

Гермия с удивлением подняла брови.

— Я никогда не видела, чтобы ты вставала до завтрака! — сказала она.

— Я способна встать с рассветом ради стоящего дела! — провозгласила Мэрилин. — Теперь слушай внимательно…

— Я слушаю.

— Я подойду к нему, когда он будет в конюшне, и предложу проехаться в Рощу Колокольчиков. Ты знаешь, какое это красивое и романтическое место!

— Да… конечно, — согласилась Гермия.

— Мы окажемся там около половины восьмого, — продолжала Мэрилин, — и будем медленно ехать через лес. И тут я хочу, чтобы ты примчалась галопом в поисках меня.

— Я? — воскликнула Гермия.

— Ты слушай! — отрезала Мэрилин. — Ты прискачешь во весь опор и скажешь мне:

"О Мэрилин, я искала тебя! Бедная старая миссис Тингумабоб[1] при смерти, но она говорит. что не может умереть, пока не попрощается с тобой и поблагодарит тебя за твою доброту к ней!"

Гермия с сомнением глядела на свою кузину.

Ей казался странным способ, который избрала Мэрилин, чтобы произвести впечатление на маркиза, и она не думала, что все это будет звучать для него убедительно.

Как будто прочтя ее мысли, Мэрилин сказала:

— Ты можешь сказать это своими словами, но сделай их правдоподобными и настойчивыми, как будто женщина эта действительно призывает меня.

— Я… Я постараюсь, — сказала Гермия, — но что будет.'., дальше?

— Я все тщательно продумала, — ответила Мэрилин. — Я воскликну: «О бедная миссис Тингумабоб! Я должна спешить к ней». Я ускачу от вас, но если маркиз попытается последовать за мной, я скажу тебе: «Покажи его светлости путь домой!» Затем, прежде чем он сможет поспеть за мной — что он, очевидно, захочет сделать, — я уже исчезну из виду.

— А если он все-таки будет пытаться следовать за тобой? — спросила Гермия.

— Тогда ты должна каким-то образом отговорить его от этого, — сказала Мэрилин. — Я же поеду к деревне, но затем медленно вернусь домой по другому пути, чтобы никто меня не увидел.

С едва заметной усмешкой она сказала:

— Позже я расскажу маркизу, как бедная старая женщина смогла спокойно умереть, потому что я держала ее руку; и он поймет, что я, так же как и его мать, забочусь о людях, живущих в поместье.

Гермия молчала, и Мэрилин спросила ее:

— Ну, как тебе нравится моя идея? Тебе ведь не очень трудно будет сыграть роль, о которой я прошу тебя!

— Н-нет… конечно… нет, — сказала Гермия. — Я только… надеюсь, что маркиз… поверит тебе.

— Почему бы ему не поверить? — недовольно спросила Мэрилин. — А если он усомнится, в этом будет твоя вина!

— Пожалуйста… не говори так, — взмолилась Гермия. — Ты знаешь, что я приложу все усилия, чтобы убедить, что кто-то действительно уже… при смерти, как они всегда убеждают мою маму, когда приходят за ней… но…

Ее голос затих.

Она не могла сказать, что любой не очень глупый человек вряд ли поверит в то, что Мэрилин может действительно заботиться о ком-то, кроме себя.

Но ей тут же стало стыдно от таких мыслей о кузине.

Она пообещала себе, что будет изо всех сил пытаться убедить маркиза в том, что люди, живущие в поместье, находят в Мэрилин успокоение и поддержку в своих бедах.

Она чувствовала, что это будет нелегко, но поскольку не могла сказать это прямо, то просто ответила:

— Я сделаю все, о чем ты просишь, Мэрилин, но ты знаешь, что у меня нет лошади, а если бы я взяла лошадь из ваших конюшен, это могло бы показаться странным.

— Я пошлю к тебе конюха с лошадью поздно вечером, чтобы твой отец не знал об этом, — ответила Мэрилин.

— Я с удовольствием прокачусь на ней, — сказала с улыбкой Гермия.

Она взглянула на свою кузину и увидела выражение в ее глазах, которого не замечала раньше.

— Тебе нет необходимости долго оставаться с маркизом, — резко сказала Мэрилин. — Ты должна лишь дать мне достаточно времени, чтобы скрыться в лесу, затем указать ему направление к усадьбе, и поспешить за мной.

— Я так и сделаю, — согласилась Гермия.

— И кроме того, советую не наряжаться, потому что тебе предстоит встретиться с таким джентльменом, которого тебе никогда не придется увидеть в Малом Брукфилде!

— Да… конечно, — ответила Гермия.

— Если бы у меня было кому довериться, я бы никогда не обратилась к тебе.

— Ты так недоброжелательно отзываешься обо мне!

— Я ничего не могу поделать с собой, — отвечала ее кузина. — Ты слишком хороша, Гермия, в от этого у меня такое отношение к тебе с Тех пор, как я поняла, что как бы дорого я ни одевалась, ты всегда выглядишь привлекательнее меня.

Разведя дружелюбно руками, Гермия сказала:

— Мы так счастливо проводили время вместе, когда были младше, и я вспоминаю об этом, Мэрилин… вспоминаю с грустью!

— Если это попытка уговорить меня приглашать тебя на вечера, которые мы даем теперь, когда я стала взрослой, — ответила Мэрилин, — то я не соглашусь на это! Я видела выражение в глазах джентльменов, когда они смотрят на тебя, и я не настолько глупа, чтобы терпеть такое соперничество.

— Я поняла это, — сказала Гермия, — и ничего не могу с этим поделать. Но поскольку ты сама очень, очень красивая, Мэрилин, я совершенно уверена, что ты завоюешь своего маркиза.

— Это я и намерена сделать.

Гермия помолчала немного. Затем сказала:

— Я не верю, что любовь так сильно зависит от внешности людей. Мама сказала однажды, что хорошенькое личико — это лишь хорошее начало! Я думаю, что когда люди начинают испытывать любовь друг к другу, их привлекает многое другое, кроме внешнего вида человека, возбудившего их интерес.

— Если ты хочешь проповедовать мне необходимость доброго сердца, сочувствующей души и любви к старым людям и животным, — парировала Мэрилин, — я не хочу это слушать!

Гермия рассмеялась, узнав в Мэрилин ту же нетерпеливую и дерзкую маленькую девочку, которая ссорилась с ней еще в детской комнате.

Мэрилин же продолжала:

— Я вполне довольна собой, такой, какая я есть. Единственное, что заботит меня, — это проблема замужества и приобретения мужа с самым влиятельным положением.

— Папа всегда говорит, что если желаешь чего-то очень сильно, то получишь это своей волей и молитвой.

Мэрилин неожиданно рассмеялась.

— Я уверена, что дядя Стэнтон будет рад узнать, что я фактически молюсь о заполучении маркиза и что я буду крайне взбешена, если не получу ответа на свои молитвы!

— Я уверена, что ты получишь ответ, — успокаивающе сказала Гермия. — И я не знаю никого, Мэрилин, кто бы выглядел прекраснее с диадемой на голове.

— К этому я стремлюсь, — сказала Мэрилин, — желая самого великолепного венчания, которого Лондон давно не видел!

У Гермии мелькнула мысль, что уж ее-то наверняка не пригласят быть подружкой невесты на этой свадьбе.

Мэрилин, однако, уже поднималась, чтобы уходить, опуская на место приподнятую ранее богато расшитую юбку.

— Смотри, не соверши какую-нибудь ошибку, Гермия! — наставительно заметила она. — Мы будем в Роще Колокольчиков приблизительно без двадцати восемь. Я, конечно, могу придумать что-либо, чтобы задержаться там, но ты лучше не заставляй меня ждать слишком долго!

— Я буду там, обещаю тебе, — сказала Гермия, — и не забудь о лошади. Впечатление будет не то, если я прибуду туда пешком, а иного способа передвижения у меня теперь нет.

— Я понимаю, что ты откровенно упрекаешь меня за то, что я не позволяю тебе кататься на папиных лошадях, — сказала Мэрилин. — По правде сказать, Гермия, ты скачешь верхом слишком хорошо, и мне надоело слышать и от конюхов, и от других людей, что мне следует учиться у тебя.

Гермия ничего не смогла ответить на это, и в наступившем молчании ее кузина пошла к выходу..

— Не опаздывай, — сказала Мэрилин, выходя в прихожую, . — и я отблагодарю тебя, не забыв послать одежду, которую обещала.

Гермии трудно было удержаться от гордого отказа от этого подарка.

Вместо этого она заставила себя ответить мягко и без малейшей нотки сарказма в голосе:

— Ты очень добра, дорогая Мэрилин, и мама и я будем очень, очень благодарны.

Говоря это, она вышла к наружной двери вместе со своей кузиной и увидела элегантный открытый экипаж с кучером и лакеем, сидевшими на козлах.

Заметив Гермию, они оба приветственно коснулись своих шляп с кокардами и широко улыбнулись ей.

Она знала кучера еще с детства, а лакей был парнем, взятым из деревни.

Он спрыгнул вниз, чтобы открыть дверцы экипажа для Мэрилин, и услужливо положил легкий ковер ей на колени.

Как только он вновь забрался на козлы, лошади тронулись и Мэрилин подняла свою руку в перчатке в грациозном прощальном жесте.

Наконец в выездных воротах, сильно нуждавшихся в новой покраске, последний раз мелькнула изящная шляпка ее кузины, и Гермия осталась одна.

Она прошла в дом, размышляя о том, что визит Мэрилин казался таким же не правдоподобным, как происшествия в ее многочисленных фантазиях.

Трудно было поверить, что все это произошло на самом деле, что от нее действительно требовалось участие в этой смехотворной шараде.

Она могла понять логику Мэрилин и ее мотивы при разработке этого сложного плана завлечения маркиза Деверильского, но она сомневалась в его успешности.

Большая любовь — если она хотела возбудить ее в человеке, готовом жениться на ней — не могла возникнуть в результате подобного театрального замысла.

Кроме того, Гермию мучило опасение, что маркиз, будучи разумным и догадливым человеком, мог просто вспомнить в связи со всей этой затеей разговор за обедом о его матери.

Разве не могло ему показаться странным совпадением то, что всего через два дня после этого разговора Мэрилин вызывают к постели умирающей женщины?

Гермия была уверена, что, будь она на месте маркиза, ей все это показалось бы очень странным.

Но маркиз ведь мог оказаться совершенно иным.

Если он был глупцом, обманутым хорошеньким личиком Мэрилин, предположение, что она схожа с его матерью, могло сдвинуть чашу весов в ее пользу.

Гермия подняла свою книгу с того места, куда отложила ее при появлении кузины.

Но она так и не открыла ее. Ее взор привлекла красота буйно разросшегося сада за окном, с начинающим расцветать кустарником.

Цветение плодовых деревьев придавало им волшебный вид, который перенес ее воображение в одну из сказок, слышанных ею в детстве, в которой духи деревьев танцевали ночью при свете звезд.

И Гермия подумала тогда, что если она когда-нибудь влюбится — о свершении чего она молилась, — она никогда не унизится до интриг или замыслов, способных побудить к женитьбе на ней человека, избранного ее сердцем.

Он либо тоже изберет ее, ощутив в ней ту, которую полюбил, либо она оставит его, несмотря на свои чувства к нему.

И она скроет от него слезы, чтобы он никогда не узнал, как она стремилась к нему.

«Это унизительно и низко — заманивать человека в ловушку, как дикое животное», — горячо сказала она сама себе.

Она вновь подумала о мужчине с лицом, мрачным как у Дьявола, который поцеловал ее и всунул гинею ей в руку.

Поцелуи, воображаемые ею в ее фантастических сказках, ничуть не походили на его поцелуй.

Она была уверена в том, что те поцелуи, которые ей, быть может, будет суждено испытать в жизни, не будут столь разочаровывающими.

Глава 3

В этот день Гермия поднялась очень рано и надела юбку для верховой езды, которую сама себе сшила.

Она вспомнила наставление Мэрилин не наряжаться и решила, что будет лучше, если она поедет без шляпы.

Ведь она должна была якобы спешить на поиски своей кузины и, не заботясь об одежде, выбежать из дома в чем была.

И кроме того, маркиз, — если он вообще обратит на нее внимание, — должен посчитать ее деревенской девушкой, а не нарядной леди, с которыми он обычно прогуливается.

Одеваясь, Гермия подумала, что отец и мать осудили бы ее за участие в обмане, пусть и ради кузины.

Однако Мэрилин впервые за долгое время попросила ее об одолжении, и Гермия подумала, что она не только должна помочь ей, но и должна молиться о том, чтобы Мэрилин, если станет счастливой, стала бы добрей к ней и ко всем людям.

Гермия чувствовала, что Мэрилин сильно изменилась, став взрослой.

Она становилась все более и более похожей на графиню, ее мать, которая всегда была готова сказать что-либо недоброе и относилась к большинству людей как к стоявшим значительно ниже нее..

Одевшись и увидев, что стрелка часов перешла за шесть, она тихо спустилась по лестнице, опасаясь, что ее могут услышать.

Получив возможность проехаться на одной из прекрасных лошадей из усадьбы, возможность, которой она была давно уже лишена и о которой .мечтала Все больше и больше с каждым днем, Гермия — с некоторым чувством вины — решила не сразу ехать к Роще Колокольчиков, как требовала Мэрилин, но сначала порадоваться хорошей скачке, пока позволяло время.

Подойдя к конюшне, она увидела, что, как и было условлено, конюх усадьбы вчера вечером неслышно поставил жеребца в одно из многих пустующих стойл.

Предыдущий викарий, очевидно, был намного богаче ее отца, поскольку расширил конюшню, в которой теперь можно было поместить дюжину лошадей.

Теперь же там стоял лишь новый годовалый жеребец викария, который еще не был как следует объезжен.

Отец не только приучал его к упряжке в кабриолет, в котором он разъезжал по своему приходу, но и намеревался запрягать в старомодный, но удобный фаэтон, в котором возил свою жену и дочь.

Руфус, как они назвали его, был гнедым жеребцом, вполне подходящим для этих целей, но далеко уступавшим по классу жеребцу, стоявшему теперь в стойле рядом.

Когда Гермия увидела приведенного жеребца, она почувствовала, как ее сердце забилось сильнее от возбуждения, и поняла, что имеющийся у нее в запасе час она проведет в истинной радости, которой не знала много лет.

Она узнала этого жеребца, потому что ездила на нем раньше, и знала, что его зовут Брэкен.

Гермия похлопала его и ласково поговорила с ним, снимая свое дамское боковое седло, висевшее на стене.

Она подтягивала подпруги седла, уложенного на спину жеребца, когда в дверях конюшни появился старик, ухаживавший за лошадью отца и работавший в большом, разросшемся без ухода саду.

— Собрались прокатиться, мисс Гермия? — спросил он. — А я-то думал, эту лошадь прислали его преподобию.

— Нет, сегодня проедусь я, Джейк, — ответила Гермия, — и не говори папе, если увидишь его, что я уехала. Это секрет.

Джейк помедлил, переваривая услышанное, затем сказал:

— Буду держать рот на замке-, мисс Гермия.

Надеюсь, вы хорошо покатаетесь на таком-то жеребце.

— Конечно, Джейк! Я уже давно не ездила на таких прекрасных лошадях.

Говоря это, Гермия вывела Брэкена из конюшни, и Джейк подержал уздечку, пока она забиралась на стоявший во дворе деревянный чурбан, чтобы удобнее сесть на лошадь.

Она могла бы подняться в седло и без подставки, но решила, чтобы не злить Мэрилин, аккуратнее опустить свою юбку, хотя была вовсе не уверена, что ее кузина все равно не обвинит ее в чем-либо.

Устроившись в седле, она улыбнулась Джейку и сказала:

— Ни слова никому, пока я не вернусь!

— Язык за зубами! — пообещал Джейк, и Гермия выехала со двора.

Сначала она миновала парк и, направившись в противоположную сторону от Рощи Колокольчиков, въехала в лес, примыкавший к деревне, который на картах обозначался как лес с ручьем, но в деревне был больше известен как Лес Колдуний.

Это был лес, в котором, как считалось, устраивает свои пирушки Сатана, о чем в деревне говорили лишь шепотом.

Но этим утром Гермию не интересовали леса.

Ей нужно было открытое место, чтобы галопом промчаться на своем жеребце с такой скоростью, на которую он только способен.

По другую сторону Леса Колдуний было ровное пространство, которое — как, она раньше надеялась — ее дядя мог бы превратить в миниатюрный ипподром, подобный тем, которые устраивали в своих поместьях многие владельцы скаковых лошадей.

Но дядя отказался от этой идеи, сказав, что ему скучно ездить по одному и тому же месту.

— Поскольку у меня десять тысяч акров земли, места хватит, чтобы скакать куда угодно, — объяснил он, — что хорошо и для моей лошади, и для меня.

И теперь, когда Гермия увидела этот плоский обширный луг, простиравшийся более чем на милю, у нее от волнения захватило дыхание, и Она дала Брэкену полную волю.

Когда девушка наконец замедлила его до легкой рысцы после мощного галопа, которым в полной мере насладились они оба, она почувствовала готовность сделать все что угодно для Мэрилин в благодарность за такую радость.

Она проехалась еще, увидев вновь те части поместья, которые были знакомы ей по детским впечатлениям, но которые она давно уже не имела возможности посещать.

Наконец поняв, что подходит время поспешить к Мэрилин, она направила Брэкена назад, мимо Леса Колдуний и через парк к лесу, в котором должны были прогуливаться Мэрилин и маркиз.

Теперь Гермии пришлось ехать значительно медленнее из-за опасности, которой грозили кроличьи норы для копыт Брэкена и низкие ветви деревьев — для волос Гермии.

Как она и предвидела, в лесу становилось все теплее по мере того, как утреннее солнце все выше поднималось на небе, и она была рада, что не надела жакет от своего верхового костюма.

Вместо этого на ней была лишь белая муслиновая блуза.

Она была старая и штопанная, а кое-где и с заплатками, но лучшей у нее не было.

Гермия вновь подумала, что если маркиз вообще заметит ее, он сочтет, что она выскочила прямо из спальни умирающей женщины и бросилась искать свою кузину в чем была.

По мере приближения момента, когда она должна была сыграть роль, отведенную ей Мэрилин, она повторяла в уме то, что скажет.

Она надеялась, что, если будет казаться взволнованной и говорить с ноткой искренности в голосе, ее история покажется правдоподобной.

Она въехала в условленный лес и медленно передвигалась под деревьями вдоль тропинки, ведущей к самому центру рощи.

Колокольчики и первоцветы уже сошли, и растительность под деревьями стала значительно выше, чем весной.

Порой Гермия замечала дикие орхидеи, называемые в народе «дамские тапочки», растущие под деревьями. Были видны также рассыпанные в изобилии маленькие грибы, которые, согласно поверью, появлялись там, где предыдущей ночью танцевали феи.

Как всегда, увидев нечто подобное, она вновь начала создавать в своем воображении новую фантастическую историю, в которой принцесса, спасаясь от зловредных эльфов, прибегла к защите лесной нимфы, дриады.

Ее фантазия, разворачиваясь, подходила уже к самой захватывающей части, когда она услышала голоса и поняла, что Мэрилин и маркиз были где-то недалеко, в самой глубине леса.

Она сделала глубокий вдох, справляясь с волнением, и, подбодрив Брэкена каблуком, заставила его двигаться быстрее, а когда приблизилась к ним, Можно было подумать, что от спешки и скорости она буквально задыхалась.

С первого же взгляда на Мэрилин она осознала, насколько же неряшливой по сравнению с ней выглядит сейчас она сама.

Ее волосы растрепались по лбу от ветра, когда она мчалась галопом; ее щеки пламенели, и — хотя она не знала этого — ее глаза сияли радостью утренней прогулки.

Мэрилин же, напротив, была аккуратно и тщательно наряжена, одета в изысканно скроенный летний костюм для верховой езды из бледно-голубого щелка, обшитый белой тесьмой. Шею окружало кружевное жабо. Наряд был новеньким «как с иголочки», только что из фешенебельного магазина.

Ее прогулочная шляпка была охвачена газовой вуалью такого же цвета, как и костюм. Сзади вуаль свешивалась со шляпки, разлетаясь по плечам и спине.

Когда она повернулась, чтобы взглянуть на Гермию с хорошо разыгранным удивлением, ее лицо было спокойно и красиво, да и вся она была воплощением аккуратности и строгого изящества, совершенства во всем.

Гермия подскакала с такой скоростью, что ей пришлось резко натянуть поводья Брэкена, останавливая его, и жеребец вздыбился, усиливая впечатление неотложности и трагичности послания, которое принесла Гермия.

— Гермия! — воскликнула Мэрилин. — Что случилось? Почему ты здесь?

— О Мэрилин, я везде тебя искала! — отвечала Гермия. — Бедная старая миссис Барлес при смерти, но говорит, что не может умереть спокойно, пока не попрощается с тобой и не поблагодарит тебя за всю доброту к ней.

Чувствуя волнение, Гермия не пыталась изменить слова, которые велела ей сказать Мэрилин.

Когда она произносила их, ей показалось, что они звучат несколько искусственно.

Мэрилин вскрикнула, что также прозвучало довольно театрально.

— О бедная миссис Барлес! — воскликнула она. — Я немедленно должна ехать к ней!

Она резко повернула свою лошадь и подстегнула ее хлыстом, проезжая мимо Гермии.

Проехав уже довольно далеко, она, как будто неожиданно вспомнив что-то, повернула голову и крикнула:

— Покажи его светлости дорогу назад к усадьбе, а затем поспеши за мной! Ты будешь нужна мне!

— Хорошо, — ответила Гермия.

При этом она подумала, что Мэрилин беспокоится, Ведь она остается с маркизом и может расположить его к себе.

Тут она впервые взглянула на него.

Он повернул свою лошадь так, что она стояла поперек тропинки, и оказался к Гермии ближе, чем она ожидала.

От испуга она резко вдохнула воздух открытым ртом, что не могло укрыться от маркиза, и мгновенно поняла, что оказалась очень глупой.

Ведь она давно уже могла догадаться, что мужчина, поцеловавший ее и давший ей гинею за помощь, может быть маркизом Деверильским.

Он выглядел, думала она теперь, как и в тот день, очень похожим на Дьявола, за исключением его глаз (в которых — когда она встретилась с ним взглядом — мелькнула легкая насмешливая искорка), да еще ироничного изгиба его губ.

Какое-то время она могла лишь, опешив, глядеть на него, не соображая, что сказать.

— Так вы все-таки, оказывается, не девушка-молочница!

Он говорил тем же сухим протяжным голосом, который она слышала в тот раз.

Почувствовав, как краска заливает ее лицо, Гермия ответила голосом, показавшимся ей самой чужим:

— Нет… и вы не имели… права… счесть меня молочницей!

Она хотела сказать, что он не имел права целовать ее, но, стыдясь происшедшего в тот день и под влиянием смущения от встречи с ним вновь, она не смогла найти слов, чтобы дать понять ему, как дурно он вел себя тогда.

— Вы хотите, чтобы я извинился? — спросил маркиз.

Сделав усилие над собой, Гермия подняла голову и с вызовом посмотрела на него.

— Теперь слишком поздно! Вам удалось тогда найти кузнеца?

— Я вернулся туда, где остановился, и поручил моим конюхам справиться с этим.

— То есть туда, куда вы хотите отправиться сейчас? Я покажу вам дорогу.

— Я не спешу. Мне интересно узнать, почему вы то притворяетесь молочницей, то появляетесь как амазонка, на превосходной породистой лошади.

— Я не притворялась молочницей! — быстро возразила Гермия. — И если бы даже я была…

Она остановилась, подумав, что то, что она собиралась сказать, сделало бы их разговор еще более неловким, чем он был до сих пор.

— Вы хотите сказать, что я не имел права поцеловать вас, — медленно выговорил маркиз. — Но должны же вы понять, что, идя одна, с такой внешностью, вы являетесь искушением для любого мужчины, увидевшего вас.

— Но не для тех мужчин, которых я встречаю в нашей округе, — ответила Гермия, — хотя, возможно, джентльмены, приезжающие из Лондона, имеют иные представления об… уважении и… приличиях?

Она намеревалась говорить с вызовом, однако, все еще смущаясь, чувствовала, что ее голос звучит неуверенно и слабо.

— Я признаю упрек справедливым! — сказал маркиз, и она поняла, что он смеется над ней.

— Если ваша светлость отъедет немного в сторону, — сказала Гермия, — я покажу вам дорогу, которая приведет вас обратно в парк.

Оттуда вам нетрудно будет найти усадьбу.

— Я уже сказал, — ответил маркиз, — что не спешу.

Поскольку его лошадь стояла поперек тропинки, а вокруг теснились деревья, она не могла объехать его. Гермии ничего не оставалось делать, как лишь беспомощно смотреть на маркиза, оставаясь на месте.

— Может быть, вы скажете мне, кто вы на самом деле? — спросил маркиз. — И почему, кроме сбора яиц, вы занимаетесь еще тем, что призываете молодых женщин к смертному ложу жителей деревни?

И вновь Гермия почувствовала, что он насмехается над ней, и подумала с легкой вспышкой гнева, что он вполне соответствует тому впечатлению, которое вызывают его внешность и манеры.

— Если это вас действительно интересует, — сказала она холодно, — то мой отец — викарий в Малом Брукфилде, и, когда старая женщина… умирая, захотела видеть мою… кузину Мэрилин, я… естественно, поехала… искать ее.

— И вы знали, что она именно здесь?

У Гермии перехватило дыхание.

Она знала, что это — закономерный вопрос, и Мэрилин следовало бы предвидеть его.

После короткой паузы она ответила:

— Я направлялась в усадьбу, когда… мне сказали, что видели вас… направляющихся сюда.

Она пыталась говорить убедительно.

И тем не менее под пристальным взглядом маркиза, она запиналась на некоторых словах.

— Значит, Мэрилин — ваша кузина, — медленно произнес маркиз.

— Да, как я уже сказала вам, — ответила Гермия, — и она ждет меня. Пожалуйста, милорд, позвольте мне показать вам дорогу. Затем я смогу поспешить к ней на помощь.

— Вам нравятся сцены смерти?

Гермия опять поняла, что он издевается над ней, и теперь она была полностью уверена, что он не верил, что кто-то умирает.

Она возненавидела его еще больше за догадливость и захотела освободиться от него.

У нее было ощущение, что его глаза, хоть и глядели из-под полуопущенных век, были острыми и проницательными и что он отлично видел, как она все больше и больше увязает в своей лжи и очень неумело пытается выпутаться.

И все-таки она надеялась, что преувеличивает свои тревоги.

Как бы хотелось Гермии привести этого насмехающегося человека в деревню и показать ему миссис Барлес, умирающую в своей постели, и Мэрилин, сидящую рядом с нею подобно Ангелу Милосердия.

Однако это было невозможно, и ей оставалось лишь молчать, отвернув от него лицо.

Она не знала, что солнце, мерцающее сквозь толстые ветви деревьев, вызывало такое сияние ее волос, как будто они были золотыми, как гинея, которую он вложил в тот день в ее руку.

Гермия думала лишь о том, как он оскорбил ее, а также о странной жесткости и властности его губ, когда он поцеловал ее.

И вновь, как бы читая ее мысли, он сказал:

— Я понимаю, что вы негодуете на меня, и если я могу извиниться, что принял вас не за ту, кем вы являетесь, мне трудно извиниться за то, что я поцеловал вас, потому что вы так необычайно прекрасны!

— Это было… непростительное… поведение, милорд, и у меня нет желания, обсуждать его!

— Я думаю, что вас еще никто не целовал, — задумчиво заметил маркиз.

— Конечно, нет! — сердито сказала Гермия.

Затем у нее возникла неожиданная мысль, и она, повернувшись к нему лицом, сказала совершенно иным голосом:

— Пожалуйста… не говорите… Мэрилин или моему дяде, что… произошло. Если они скажут об этом маме и папе, они будут очень… расстроены.

Было что-то трогательное в том, как она просила его об этом, и маркиз сказал:

— У меня много недостатков, но я никогда не делал ничего столь бесчестного, как рассказывать о женщинах, которых я целовал.

Он видел, как у Гермии вырвался легкий вздох облегчения, и спокойно добавил:

— Забудем об этом! И все-таки, поскольку я любопытен, я хотел бы знать, что вы сделали с той гинеей, которую я дал вам.

— Я хотела выбросить ее!

— Но вы все-таки оставили ее у себя?

— Конечно, нет! Я положила ее в ящик пожертвований. Когда папа увидит ее; он сможет помочь многим людям, отчаянно нуждающимся в помощи в настоящее время.

— Почему именно в настоящее время?

Гермия удивленно взглянула на него.

— Вы должны знать о страданиях в стране, принесенных прошедшей войной.

Он не отвечал, и она продолжала:

— У фермеров тяжелые времена после плохого урожая в прошлом году, а также из-за дешевого продовольствия, идущего в страну с Континента. Они не могут нанимать столько же работников, как и раньше, вот и возникла ужасная безработица.

Ей показалось, что маркиз глядит на нее с удивлением, и он действительно поднял свои темные брови, прежде чем ответил:

— Мне казалось, что ваш дядя достаточно богат, чтобы бороться с безработицей в своем поместье.

Гермия молчала.

Она знала, что дядя отказался, несмотря на уговоры ее отца, нанять в деревне молодых мужчин, которые либо вернулись с войны, либо повзрослели и нуждались в работе.

По сути дела, у них в последнее время было несколько горячих споров по этому поводу, и граф кричал своему брату:

— Думай, что хочешь, но я — не Филантропическое общество, и чем скорее ты поймешь это, тем лучше.

Ее отец пришел тогда домой очень расстроенный и сказал:

— Если бы я только мог нанять их всех сам, но ты знаешь, что я не могу сделать это, и мне горько говорить им, что я не смог найти для них работу.

— Ты сделал все, что возможно, дорогой, — сказала ее мать, — и никто не сделал бы большего.

— Я знаю, я знаю, — отвечал ее отец, — но если бы я управлял поместьем, я бы легко смог нанять несколько дюжин мужчин и дать им работу, которая в итоге оправдала бы затраты.

Он оставался расстроенным весь вечер, и ее матери стоило больших усилий вернуть его в обычное благодушное и веселое расположение духа.

Теперь Гермия думала, что если маркиз был таким богатым, каким представляла его Мэрилин, он мог бы пригласить в свое поместье дополнительных рабочих и смог бы даже убедить ее дядю быть более великодушным.

Импульсивно, говоря так же, как она вела беседы со своим отцом и с матерью, как будто они были ее ровесниками, она продолжила;

— Конечно, вы должны понимать — поскольку вы тоже землевладелец, — что если вы откроете новые производства, то создадите возможность работы для людей, иначе они будут голодать или займутся воровством.

— О каких производствах вы думаете?

Гермия слышала усмешку за его медлительной речью, однако она намеревалась заставить его понять, о чем говорит:

— Я не знаю условий на вашей земле, но здесь, например, если бы дядя Джон прислушался к папе, он мог бы заняться лесоповалом, наняв для этого по крайней мере две дюжины рабочих.

Она видела, что маркиз слушает, и продолжала:

— Здесь есть также карьер с гравием, который не разрабатывался во время войны и мог бы вновь использоваться, а в дальнем конце поместья есть древняя каменоломня, где добывали сланец, а он всегда нужен для постройки новых домов.

— Я смотрю, вы хорошо информированы, — заметил маркиз. — Это все идеи вашего отца? , — Такие идеи должны возникать у больших землевладельцев, как вы, милорд, — отпарировала Гермия.

Но почувствовав неуместность спора с ним и стремясь склонить его на свою сторону, она сказала:

— Я прошу вас, если представится случай, поговорите об этом с моим дядей. Я уверена, что он прислушается к вам, даже если не хочет слушать папу.

— Я очень сомневаюсь, что он прислушается ко мне, — ответил маркиз, — но если я сделаю, о чем вы просите, вы простите мне мои грехи?

— Я думаю, милорд, что нам лучше не говорить о них, и позвольте мне вместо этого показать вам дорогу к усадьбе.

Говоря это, она думала о том, что Провела слишком много времени с маркизом, и если Мэрилин узнает об этом, то сильно разозлится.

— Пожалуйста… — сказала она. — Я должна отправиться к моей кузине. Она… ожидает меня.

— Хорошо, — сказал маркиз, — но прежде чем вы поедете вперед, показывая мне путь, может быть, вы скажете мне свое имя?

— Меня зовут Гермия!

— Я думаю, когда вас крестили, ваши родители представляли вас женским вариантом Посланца Богов[2]!

Впервые за все время разговора Гермия рассмеялась легким смехом.

— Вы верно догадались. Большинство же тех, кто слышит имя впервые, просто восклицают: «Что за странное имя!» Они, наверное, считают, что меня должны были бы назвать Анной, Сарой или Марией[3].

— Почему именно такими именами? — с любопытством спросил маркиз.

— Потому что они считаются более подходящими для дочери викария, — серьезно ответила Гермия.

— Вы полагаете, что вашим родителям не следует думать об Олимпе? А мне кажется, что в данный момент вы выглядите скорее как Персефона, выходящая из Подземного Царства, чтобы принести на землю Весну.

Он произнес это все тем же своим сухим саркастическим тоном, не соответствующим комплименту, но Гермия вновь рассмеялась, на этот раз счастливым, непроизвольным смехом.

— Чему вы смеетесь?

Он объехал ее, уступая ей тропинку, и в этот момент она взглянула на него.

Не осознавая того, что это может прозвучать дерзко и обидно, она ответила:

— Вы должны были понять, кем я представила вас, когда в тот день вы оставили меня!

— А, теперь я понимаю! — воскликнул маркиз. — Ну что ж, тогда выводите Дьявола из Царства Теней!

Гермия не отвечала, но подумала, что Роща Колокольчиков вовсе не подходит под ее представление о Царстве Теней.

Она ехала впереди маркиза и думала, что если Мэрилин когда-нибудь узнает, что она задержалась и разговаривала с ним, она будет очень, очень зла на нее.

Когда они достигли пешеходной тропинки, которая вела из леса в парк, она на момент заколебалась.

Гермия хотела вернуться домой тем же путем, каким приехала сюда: повернув, назад и проехав вновь через Рощу Колокольчиков, но это, она знала, будет намного дальше, чем если проехать через парк вместе с маркизом.

В этом случае, в тот момент, когда маркиз направится к усадьбе, она поскачет в противоположном направлении. К деревне.

Гермия чувствовала, что он не захочет сопровождать ее, но если вдруг и будет настаивать На этом, она найдет какое-либо оправдание и воспрепятствует ему в таком намерении.

Решившись на это, она продолжала ехать вперед, и через несколько минут они увидели парк перед собой, а вдали — усадьбу, выглядевшую очень большой и внушительной в лучах солнца.

Когда тропинка подошла к концу, Гермия остановила Брэкена.

— Отсюда вы можете найти дорогу самостоятельно, милорд.

— Я понял, — ответил он — и должен поблагодарить вас за столь совершенное выполнение вашей задачи.

То, как он сказал это, заставило Гермию заподозрить, что он дает понять, что ни на мгновение не поверил замыслу Мэрилин.

Но она тут же упрекнула себя в излишней подозрительности.

Почему бы маркизу не верить тому, что ему говорят? Но даже если он и поверил всему, она чувствовала, что это не заставит его жениться на Мэрилин, если у него не будет для этого иных, более значительных причин.

Он поставил свою лошадь вровень с Брэкеном и сидел, глядя на нее с выражением, которого она не могла понять.

Он как бы оценивал ее взглядом, который у другого мужчины мог показаться оскорбительным, однако, по сравнению с его всегдашним циничным выражением лица, взгляд этот казался ей даже лестным и одобрительным.

Она не знала почему, однако была уверена, что это правда.

Он не двигался, и После наступившей паузы Гермия Сказала:

— Прощайте… милорд!

— Прощайте, Гермия! — ответил маркиз. — Я буду ожидать, как и должен Дьявол, возможности увидеть вас вновь.

Гермия улыбнулась, и он увидел ямочки на се щеках.

— Поскольку я — не Персефона, — сказала она, — это маловероятно, если, конечно, боги не захотят послать вам через меня какую-либо весть, что тоже невозможно.

Не ожидая его ответа, она быстро послала Брэкена в сторону, с вниманием остерегаясь возможных нор под копытами коня и низких ветвей над головой.

Гермия не оглядывалась, но у нее почему-то было ощущение, что маркиз смотрит ей вслед.

Лишь когда она достигла конца тропы и приблизилась к воротам в изгороди перед дорогой, ведущей в деревню, она посмотрела в сторону усадьбы.

Она могла видеть его вдали, медленно движущегося по возвышенности холма, и была рада, что он не последовал за ней.

Гермия выехала на пыльную дорогу и рысцой направила лошадь к дому, думая о том, что пройдет теперь немало времени, прежде чем у нее вновь появится возможность проехаться на Брэкене или на подобном ему коне.

В то же время она была рада этому утру, полному волнующих впечатлений и так отличавшемуся от многих других монотонных дней, не несущих ничего необычного.

Она завела Брэкена в конюшню, и Джейк снял с него седло и уздечку.

— Если Брэкена не заберут до вечера, — сказала Гермия, — я прокачусь на нем еще после обеда.

— Конечно, мисс Гермия, — согласился Джейк. — Я поражаюсь, как может обходиться без лошади тот, кто так хорошо ездит верхом.

— Я провела отличное утро.

Она с сожалением простилась с Брэкеном и, выйдя из конюшни, вошла в дом.

Гермия быстро соображала, что сказать отцу и матери. Когда она вошла в столовую, где они завтракали, мать встретила ее словами:

— Няня говорила, что ты выехала рано утром на лошади, приведенной из усадьбы. Это так необычно.

— Очень необычно, — согласилась Гермия, целуя сначала мать, затем — отца, . — но Мэрилин хотела, чтобы я сделала кое-что для нее.

— Мэрилин? — воскликнула миссис Брук. — Но она не давала знать о себе уже несколько месяцев!

Гермия села за стол и начала завтрак с вареного яйца, лежащего под маленьким шерстяным колпачком, предохранявшим его от охлаждения.

Повернувшись к отцу, она спросила его:

— Скажи мне, папа, ты слышал когда-нибудь о маркизе Деверильском?

— Девериль? — ответил отец. — Конечно! «Девериль Дьявол»[4] славится в спортивных кругах.

Гермия в изумлении посмотрела на пего.

— Как ты его назвал? — спросила она.

— Так любители кричат на скачках, когда побеждают его лошади, — объяснил ее отец. — Говорят, что у него везение самого Дьявола, поэтому его и называют «Девериль Дьявол»!

— Он и выглядит таким!

— Я слышал, что он гостит в усадьбе, — сказал ее отец. — Когда ты встречала его?

Гермия поняла, что проговорилась, и быстро сказала:

— Он катался с Мэрилин…

— И она просила тебя прокатиться с ними? — спросила пораженная миссис Брук. — Не могу понять, зачем ей это было нужно!

Гермия и сама знала, что это невозможно было бы объяснить, и поэтому сказала только:

— Мэрилин приходила сюда, мама, и была очень вежливой. Она попросила меня встретиться с ней сегодня утром в Роще Колокольчиков, и маркиз был с ней.

— Я поражена! — сказала ее мать. — Может быть, теперь, дорогая, они будут приглашать тебя в усадьбу.

Гермия знала, что этого не будет, но ничего не смогла ответить, кроме «Я надеюсь, мама», — и продолжала доедать свое яйцо.

— Девериль — необыкновенный малый! — заметил ее отец в продолжение своих мыслей. — Он исключительный наездник, первый в светском спортивном Клубе четырех коней и к тому же отличный боксер, кроме всех других своих достоинств. Однако он выглядит всегда так, как будто потерял флорин, а нашел всего четырехпенсовик!

— Ты хочешь сказать, что он выглядит скучающим, папа?

— Вот именно! — ответил ее отец. — Скучающим и скептическим. На него рисуют много карикатур и всегда изображают его Дьяволом, потерявшим удачу!

Он засмеялся и продолжал:

— Что на самом деле вовсе не так. Девериль богат, влиятелен и, как мы говорили в Оксфорде, «взлетел высоко». В его жизни нет ничего, что оправдывало бы его мрачность.

— Должна же быть какая-то причина его меланхолии, — заметила миссис Брук.

— Я слышал, как Джон сказал однажды, что он потерпел неудачу в любви, будучи еще молодым человеком, и это наложило на него такой отпечаток. Я думаю, если он гостит в усадьбе, значит, графиня решила попытаться женить его на Мэрилин.

— Маркиз не кажется человеком, который сделает ее счастливой, — высказала свое мнение девушка.

Гермия увидела выражение лица своего отца и поняла, что он, как и она, считает графиню заинтересованной лишь в положении, которое займет Мэрилин, став женой маркиза.

Ни ее, ни графа не заботит, найдет ли она в нем того, кого сможет любить, и того, кто будет любить ее.

Но ее отец никогда не высказал бы этого, хотя Гермия была уверена, что он так думал, матушка же с легким вздохом произнесла:

— Может быть, когда Мэрилин выйдет замуж, твой брат снова будет позволять Гермии кататься на его лошадях. Ты знаешь, как она любит это.

— Сегодняшним утром я прокатилась превосходно, — сказала Гермия, — я проехала далеко за Лес Колдуний, до того, как присоединиться к Мэрилин в назначенное время.

— Я рад, что ты получила удовольствие, но смотри, как бы у тебя завтра с непривычки не прихватило спину, — улыбнулся ее отец.

— Если и прихватит, — заметила Гермия, — мама состряпала новую мазь для негнущихся суставов, которую просит у нее вся деревня.

— Она пользуется таким спросом, что мне придется тратить на ее изготовление все свободное время, — сказала миссис Брук. — Да, кстати, довольна ли миссис Барлес микстурой от кашля, которую ты отнесла ей?

— Я думаю, да, мама, — ответила Гермия. — Но она становится такой старой и дряхлой. Она все бормочет о сыне Бэне и, очевидно, очень беспокоится о нем.

— Это настоящий негодник, — воскликнул викарий, — да и с головой у него не все в порядке. Хотя он парень молодой да и часто голодает. Но с другой стороны, никто не даст ему работу, когда и более сильные мужчины в деревне не знают, куда приложить руки.

Он говорил с горечью, и Гермии хотелось бы, чтобы маркиз мог услышать его и понять, насколько тяжело для сильных и здоровых мужчин пребывать в бездеятельности не по своей вине.

— Беда Бэна в том, — сказала миссис Брук своим мягким голосом, — что он так и не стал взрослым и ввязывается в любые негодные дела. И при этом не помогает своей матери.

— Она очень стара, — заметила Гермия. — Вместо микстуры от кашля, мама, ей нужно было бы дать эликсир молодости!

Миссис Брук не смеялась.

— Как бы я желала найти его! Половина деревни нуждается в нем, хотя у меня такое ощущение, что, если бы у них было достаточно пищи, многие из них помолодели бы на двадцать лет за несколько дней.

— Я говорил с Джонам об этом только позавчера, — заметил викарий, вставая из-за стола, — но, как обычно, он не хочет меня слушать!

В его голосе слышалась нотка разочарования и огорчения, и его жена смотрела на него озабоченными глазами, когда он выходил из столовой.

Затем она сказала Гермии:

— Я знаю, что сделаю, дорогая! Я приготовлю бутылку моего успокоительного сиропа, и ты отнесешь его миссис Барлес. Может быть, после него она почувствует себя немного лучше.

— Она была очень подавлена, мама, — ответила Гермия, — и я знаю, она радуется всему, что ты даешь ей, и верит, что каждая ложка твоих снадобий полна магии. Другими словами, ты — волшебница!

Мисс Брук рассмеялась, и Гермия сказала, шутя:

— Тебе следует остерегаться, мама, чтобы они не начали бояться тебя так же, как боятся бедной старой женщины, которая жила в Лесу Колдуний.

— Но ты ведь слишком молода, чтобы видеть миссис Уомбат? — спросила миссис Брук.

— Я не помню, чтобы я ее видела, — отвечала Гермия, — но в деревне верят, что она все еще бродит по лесу, и что Сатана танцует с ее привидением, как он танцевал с ней, когда она еще была жива!

— Я никогда не слышала большей глупости! — воскликнула ее матушка. Бедной старушке было около девяноста лет, когда она умерла.

И она была слишком стара, чтобы танцевать с кем-либо, не говоря уж о Сатане!

— Мне рассказывали захватывающие истории о том, как люди, которых она проклинала, буквально увядали или с ними происходили страшные несчастья. Те же, кому она дарила свои благотворные магические чары, были счастливы во всем.

— Пусть бы она дала их тебе немного, — улыбнулась миссис Брук. — Потому что я бы хотела, чтобы у тебя, моя дорогая, была чудесная лошадь, несколько чудесных платьев и ты побывала бы на удивительном, чудесном балу, на котором все восхищались бы тобой.

— Спасибо тебе, мама, это — как раз то, чего я желаю себе, — сказала Гермия, — и если я все время сочиняю для себя истории, в которых все это происходит, может быть, это случится и на самом деле.

Она смеялась, унося пустые тарелки из столовой на кухню, и не видела выражения боли и страдания на лице матери.

Миссис Брук знала, что, несмотря на любящий и нежный характер ее дочери, в будущем ее не ждет ничего, кроме бедной и унылой жизни в Малом Брукфилде.

Ее отстранили от вечеров, проводившихся в усадьбе, и даже от возможности прокатиться на лошадях дяди.

«Но это же несправедливо!» — говорила себе миссис Брук.

Затем, поскольку она не могла оставаться долго вдали от мужа, которого глубоко любила, она поспешила из столовой, чтобы найти его в маленьком кабинете, где он начал работу над проповедью. Он произнесет ее в воскресенье тем немногим прихожанам из деревин, которые приходят в церковь послушать его.

Глава 4

Гермия с неохотой шла к домику миссис Барлес, расположенному в конце деревни, неся ей тоник, приготовленный ее матушкой.

Миссис Барлес утомляла ее своими бессвязными рассказами.

Иногда они становились осмысленными, но чаще всего ее мысли перескакивали с одного на другое, и она говорила и говорила без конца нечто совершенно непонятное.

Дома после завтрака было много работы, и закончив ее, Гермия поспешила в конюшню посмотреть, удастся ли ей еще разок прокатиться сегодня на Брэкене.

К ее разочарованию, жеребца уже не было на месте, и она поняла, что один из конюхов приходил, пока они завтракали, и увел его в усадьбу.

В какой-то момент она почувствовала, как ее разочарование переходит в обиду: ведь ее лишили того, чего ей так хотелось.

Но затем она сказала себе, что она и так очень счастливо провела утро и ожидать повторения такой же радости еще и вечером было бы просто жадностью.

Кроме того, она подозревала, что Мэрилин могла понять, как долго она разговаривала с маркизом, и намеренно послала за Брэкеном, чтобы наказать ее.

И вновь она укорила себя за свою подозрительность, поскольку Мэрилин могла не иметь ни малейшего представления о том, что она не поспешила за ней сразу, как ей было сказано.

В то же время она не сожалела, что маркиз задержал ее.

Ей было интересно поговорить с таким человеком, как маркиз, несмотря на то что она ненавидела его поведение.

Он мог казаться циничным, он мог вести себя предосудительным — с ее точки зрения — образом. И тем не менее он был явно умным, все понимающим человеком и, по ее мнению, одним из самых остроумных мужчин из тех, кого она видела или могла себе представить.

То, как он держал себя, как сидел на лошади, ослепительное сияние его лакированных сапог — все это, думала она, станет в будущем окрашивать ее фантастические истории, даже несмотря на то что она уже отвела ему в них роль злодея.

Она размышляла об этом все время, пока шла к домику миссис Барлес.

Когда уже показалась ее хижина, она увидела Бэна Барлеса, выбегавшего из низкой двери их жилища.

Он оглядел дорогу, и она подумала, что Бэн, должно быть, увидел ее, потому что он как-то исподтишка, как будто желая спрятать что-то, бросился в противоположную сторону.

«Наверное, опять затеял какую-то проделку», — подумала Гермия, вспоминая слова отца.

Она подошла к хижине и громко постучала в дверь, поскольку миссис Барлес была склонна к глухоте.

Прошло порядочно времени, пока она смогла подняться из кресла, в котором обычно сидела перед очагом, и подойти к двери.

Она приоткрыла ее чуть-чуть, выглядывая, чтобы увидеть, кто стоит за дверью, затем сказала:

— Входите, мисс, входите! Я надеялась, что вы вспомните о моей болезни, у меня так все болит!

Гермия вошла в хижину, замечая, как всегда, что домик нуждается в ремонте. Об этом должен был бы догадаться ее дядя и заказать рабочим ремонт жилища своего арендатора, хотя арендаторы и платили ему всего шиллинг или два в неделю.

Она звала, что ее отец говорил о состоянии домов в деревне и указывал своему брату на то, что многие из них, занимаемые стариками, протекают во время дождя.

Граф отвечал, что у него нет денег, чтобы растрачивать их на стариков, особенно тех, у кого есть сыновья, способные сделать ремонт сами.

Комната, однако, была прибрана, и пока миссис Барлес очень осторожно опускалась в свое кресло, Гермия села в другое, с высокой спинкой, стоявшее рядом, чтобы миссис Барлес могла лучше слышать.

— Я принесла тоник, от которого вам станет лучше, — сказала она. — Моя мама просила, чтобы вы принимали его по столовой ложке каждое утро, затем — после обеда, и ложку — когда укладываетесь спать.

— Вы очень добрая, мисс, очень добрая, — сказала миссис Барлес. — Это пригодится не только для моего тела, но и для моей головы.

— Напиток быстро поможет вам, — с оптимизмом сказала Гермия.

— Я беспокоюсь, беспокоюсь все время, ведь Бэн не должен был делать этого, не должен был!

— Чего делать? — с любопытством спросила Гермия.

— Она обязательно нашлет на него проклятие, — продолжала миссис Барлес, как будто не слыша, что говорит Гермия. — Я предупреждала его много раз, не следует приближаться к этой старой ведьме, но он никогда не слушает меня!

Гермия поняла, что она говорит о старой миссис Уомбат, которая жила когда-то в Лесу Колдуний и призрак которой — как верят в деревне — все еще бродит там.

Видя тревогу в лице миссис Барлес и страх в ее глазах, Гермия наклонилась к ней, положила руку на руку старой женщины и успокаивающе сказала:

— Послушайте, миссис Барлес, миссис Уомбат умерла. Она умерла уже давно и не может никому навредить, поэтому вам нечего бояться за Бэна.

— Она наложит проклятие на него! — повторяла миссис Барлес. — Он не должен ходить туда. Я говорила ему. Говорят, что с ней видели самого Сатану!

Гермия поняла, что спорить и убедить ее невозможно.

Это был один из ее плохих дней, иона знала, что миссис Барлес никогда не поверит, что бедная старая женщина, жившая в Лесу Колдуний, уже мертва, не поверит даже, что ее магия умерла вместе с нею.

Гермия была совершенно уверена, что если миссис Уомбат и была колдуньей, она была белой колдуньей.

Гермия думала, что старушка обладала магическими силами, потому что она использовала растения, когда готовила лекарства, предсказывала счастье деревенским девушкам и давала старым людям средства от ревматизма и коликов, которые — как они верили — исцеляли их.

Бесполезно спорить с ней о женщине, которая уже давно умерла, решила Гермия.

Вместо этого она подошла к столу, нашла ложку и налила в нее немного тоника, приготовленного ее мамой.

— Выпейте лекарство, — сказала она миссис Барлес, — и вам скоро станет лучше, я уверена, оно поможет вам заснуть.

Она знала, что ее мама добавила, немного лечебной ромашки в травы, содержавшиеся в тонике. Не в ее правилах было давать успокоительные средства тем, кто крепок и бодр, но она делала исключение для тех, кто был очень стар и чей разум становился рассеянным.

Старушка проглотила то, что было в ложке, и проговорила:

— Хорошее лекарство! Дай мне еще немного.

— Нет, для начала этого достаточно, — ответила Гермия, — но вы должны помнить, что надо выпить еще ложку перед тем, как отправитесь спасть.

Она поставила тоник на середину стола и сказала:

— До свидания, миссис Барлес. Я знаю, что вы захотите передать через меня благодарность моей маме за лекарство, которое она послала вам.

С этими словами она направилась к двери и когда дошла до нее, миссис Барлес попросила:

— Ты не расскажешь Бэну, о чем я говорила тебе? Он сказал, что все, что он рассказал мне, — секрет.

— Нет, конечно, нет, — успокоила ее Гермия. — Закройте глаза и забудьте о нем. Я думаю, он скоро вернется и позаботится о вас.

Миссис Барлес, казалось, не понимала ничего, и, когда Гермия открыла дверь, она услышала, как старушка бормочет про себя:

— Он не должен был идти туда! Я сказала ему, я сказала: «Она проклянет тебя, вот что она сделает!»

«Бедная старушка, она действительно все больше и больше теряет разум!» — думала Гермия, идя обратно через деревню.

Солнце уже перестало припекать, и ей так захотелось прокатиться верхом, как раньше, по полям и через лес, где птицы начинали уже устраиваться на ночлег.

Было особое магическое очарование в последних лучах солнца, превращавших стволы деревьев в подобие колонн из полированной бронзы и вырисовывающих тени, полные таинственности и все растущие до тех пор, пока сумерки не переходили в ночь.

— Теперь, когда мне приходится ходить пешком, все это видится уже не таким, — думала она, — но все же это лучше, чем ничего.

В поместье осталось столько чудесных мест, по которым она ездила раньше и которые стали недоступны для нее. Гермия теперь не видела их и тем не менее могла восстановить их в памяти как картины, красоту которых она никогда не сможет забыть.

Когда девушка была уже недалеко от дома, она вновь задумалась о странной беседе с маркизом нынешним утром.

Он мог быть циничным и саркастичным, но ее отец рассказывал, насколько успешным он бывал на скаковом круге ипподрома, всегда побеждая на больших скачках.

«Это значит, что он будет на королевских скачках в Эскоте, проходящих на следующей неделе», — подумала Гермия, вспомнив, что они начинаются в понедельник.

Поскольку ее отец интересовался лошадьми, он всегда читал раздел Новости Ипподрома в «Морнинг пост», единственной газете, которую мог себе позволить.

Когда Питер приезжал домой, они долго обсуждали с отцом достоинства различных лошадей, о которых читали.

После того как Питер побывал на скачках в Дерби со своими друзьями, он много рассказывал о них отцу, описывая их организацию и возбуждение, царящее на ипподроме.

— Но самое главное, — хвастался он, — я выиграл пять фунтов!

— Ты мог столько же проиграть вместо этого, — заметил предостерегающе викарий.

— Я знаю, папа, и поэтому очень волновался, — признался Питер. — Однако я выиграл, и покрыл все расходы за тот день, и даже еще осталось немного.

Отец улыбнулся, понимая, какое удовлетворение испытал его сын.

Из их разговора Гермия поняла, что отец и сам с удовольствием побывал бы в Эпсоме[5] вместе с Питером, и она задумалась, хотел ли бы ее брат побывать в Эскоте[6]?

Питера, должно быть, огорчает, размышляла она, что его богатые друзья могут посещать все скачки, либо приезжая на них из Оксфорда на один день, либо оставаясь на ночь у щедрых хозяев, а то и в отеле, что было очень дорого.

И все же Питер, хотя и чувствовал жалость к себе, видел гораздо больше, чем она.

Она гадала, представится ли ей когда-либо случай побывать на празднике скачек, посетить один из балов, которые организуют после них, или хотя бы просто проехаться в Лондон и взглянуть на магазины.

Но она тут же рассмеялась.

Все это было ей недоступно, поэтому какой смысл забивать пустыми мечтами свою голову!

«Если бы все желания превращались в лошадей, нищие раскатывали бы на них», напомнила она себе поговорку и поспешила домой рассказать своей матушке о миссис Барлес.

Они ждали викария уже почти четверть часа, собравшись на ужин, и няня очень сердилась, что все остынет, когда викарий наконец появился.

Гермия слышала, как старый Джейк убирает кабриолет в конюшню, и когда она открыла дверь и ее отец вошел в прихожую, матушка поспешила к нему, озабоченно воскликнув:

— Дорогой, я так волновалась! Что задержало тебя?

Викарий нежно поцеловал свою жену и ответил:

— Я же просил тебя не волноваться. Я бы давно был дома, если б не задержался в деревне.

— В деревне? — удивилась Гермия. — Что там случилось?

Зная, что не следует заставлять няню ждать еще дольше, отец прошел в столовую и сел во главе стола.

— Вы не поверите тому, что произошло, — сказал он, — да и я никак не могу поверить.

— Что такое? — спросила миссис Брук.

— Исчез маркиз Деверильский!

Гермия ошеломленно глядела на отца, как будто не уверенная, что правильно поняла сказанное.

— Что значит исчез, папа?

— Да буквально исчез, — ответил викарий. — Вся деревня взбудоражена этим. Сейчас все в поместье ищут его.

Гермия смотрела на отца широко раскрытыми глазами, желая что-то сказать, но мать опередила ее восклицанием:

— Расскажи нам все" дорогой, с самого начала. Я пытаюсь и не могу понять, что ты говоришь.

— Мне самому трудно осознать все это, — сказал викарий, — но когда я шел домой, полдюжины людей остановили меня, толкуя наперебой, как попугаи.

Он улыбнулся:

— Прежде чем я смог остановить их общий гомон, чтобы понять хоть что-нибудь, вокруг кабриолета столпилась половина деревни.

Он замолчал, наливая своей жене, а затем дочери суп из супницы, которую няня поставила на стол перед ним.

Это был суп из сельдерея, как всегда великолепный, одно из любимых блюд викария.

Он наполнил и свою тарелку и съел первую ложку, когда Гермия умоляюще воскликнула:

— Пожалуйста, продолжай, папа. Мы должны знать, что произошло!

— Да, конечно, — ответил викарий. — Ну вот. Очевидно, что сразу после завтрака в усадьбе мой брат решил поразить маркизу своих годовалых лошадок, которых он держит на поле в северной части парка.

Гермия знала, где было это поле, и не прерывала отца, который продолжал:

— Эти два джентльмена отправились туда верхом, не спеша, занятые разговором, как вдруг их галопом догоняет конюх, чтобы сказать графу, что к нему в усадьбу прибыл какой-то посетитель, которому нужно срочно и безотлагательно видеть графа.

Викарий остановился и проглотил еще ложку супа, прежде чем продолжил рассказ:

— Мой брат, очевидно, был недоволен необходимостью возвращаться, но поскольку они отъехали еще не далеко, он попросил маркиза продолжить путь одному и повернул назад к усадьбе.

— И кто же ожидал его там? — спросила миссис Брук.

— В деревне, очевидно, не знают этого, — ответил викарий, — но люди говорят, что Джон был в доме лишь несколько минут и сразу же поскакал догонять маркиза.

— И что же… случилось потом? — прошептала, затаив дыхание, Гермия.

— Он не смог найти его!

— Как это — не смог найти его? — спросила миссис Брук.

— Так-таки и не смог, — ответил ее муж. — Нигде не было и следов маркиза, и не понимая, что произошло, Джон вернулся обратно.

Он выдержал драматическую паузу, как будто хотел подержать слушавших в напряженной неизвестности, пока он продолжал прихлебывать свой суп.

— Едва мой брат успел доехать до конюшен в усадьбе, как, к его ужасу, во двор галопом прискакала лошадь, на которой ехал маркиз, с болтающимися по бокам стременами и с пустым седлом!

Гермия сдавленно вскрикнула:

— Я думала, что он — хороший наездник!

— Это действительно так! — ответил викарий. — Я слышал, что маркиз хвастался, мол, не было еще лошади, которая смогла бы сбросить его!

— Но тут уж он, очевидно, был сброшен! — воскликнула миссис Брук.

— Я думаю, что именно это предположили Джон и все другие, — сказал викарий.

— Что же дальше? — спросила Гермия.

— Естественно, твой дядя велел всем конюхам садиться на лошадей и найти маркиза как можно быстрее.

Наступила напряженная пауза, прежде чем миссис Брук спросила:

— Ты хочешь сказать, что они не нашли его?

— Никаких признаков! — ответил ее муж.

— Это невозможно! — воскликнула Гермия. — Он должен находиться где-то рядом!

Викарий доел свой, суп и, пока няня убирала супницу и приносила следующее блюдо, он сказал:

— Как только я закончу обедать, я поеду в усадьбу, чтобы предложить свою помощь. Даже Уэйд, очень разумный человек, утверждает, что все в усадьбе искали с обеда до вечера и нигде не смогли обнаружить маркиза.

Гермия и ее матушка знали, что Уэйд был главным управляющим и работал на усадьбе много лет.

Он был немногословным человеком, но тому, что он говорил, можно было верить, и они поняли, что если уж Уэйд сказал это, значит, тайна исчезновения маркиза не была преувеличена.

— Да, конечно, ты должен поехать на случай, если понадобится твоя помощь, дорогой, — пришла к выводу миссис Брук, — но кажется совершенно невероятным, что они не смогли найти его.

— Я совершенно согласен с тобой, хотя Уэйд сказал мне, что они искали абсолютно везде.

Улыбнувшись, он добавил:

— Жаль, что его лошадь не может говорить, потому что она то уж должна знать, где оставила своего прославленного всадника.

Гермия хранила молчание.

У нее даже мелькнула мысль, что, возможно, маркиз и был действительно Дьяволом — как она подумала, встретившись с ним впервые, — и он в конце концов возвратился в Подземное Царство, из которого вышел, и они никогда не увидят его вновь.

— Я думаю, единственное, что может сделать каждый из нас, — заметила миссис Брук, — это как-то самому попытаться найти маркиза.

— Ну, во всяком случае, я знаю лишь одно — что его нет в нашем доме! — сказал ее муж.

Он обнял свою жену и крепко прижал ее к себе, говоря:

— Я так хотел провести спокойный вечер с вами; но я не буду задерживаться слишком долго, если увижу, что ничем не смогу помочь. Я думаю, мне не стоит брать Гермию с собой?

— Пусть она лучше останется дома, — ответила миссис Брук.

Гермия угадывала мысли матушки о том, что, если, как она подозревала, маркиза считают в усадьбе предполагаемым женихом Мэрилин, там не захотят присутствия Гермии.

После отъезда отца Гермия с матушкой сидела в гостиной, обсуждая случившееся Миссис Брук спросила:

— Ты, наверное, разговаривала с маркизом нынешним утром, когда он был с Мэрилин. Каким он показался тебе?

— Лучше всего я смогу описать его, мама, сказав, что он пресыщен, циничен и очень саркастичен!

Миссис Брук казалась удивленной.

— Отчего бы ему быть таким?

— Я думаю, мама, что его испортил успех во всем, что бы он ни предпринимал.

— Ты думаешь, что Мэрилин влюблена в него? — поинтересовалась матушка.

— Она очень стремится выйти за него, мама, и это, конечно, очень устроило бы тетю Эдит.

— Уж это точно, — согласилась матушка, и Гермия поняла, что нет необходимости объяснять ей это подробнее.

Было уже около одиннадцати часов вечера, когда возвратился отец, и едва он переступил порог, его жена и дочь с нетерпением вскочили на ноги.

— Есть какие-нибудь новости, папа? — спросила Гермия прежде, чем ее матушка успела произнести хоть слово.

— Никаких, — ответил викарий. — Все это кажется совершенно необъяснимым, и я никогда не видел Джона таким взволнованным.

— А Эдит? — поинтересовалась миссис Брук.

— Ей было не до меня, как ты сама можешь представить, — пожал плечами викарий, — и мне сказали, что Мэрилин в таком расстройстве, что ее пришлось уложить в постель.

— Я думаю, это ужасно, когда такое случается с твоим гостем, кто бы он ни был, — заметила миссис Брук. — Я полагаю, что мы ничем не можем помочь?

— Ничем, — ответил викарий, — за исключением молитвы, чтобы он не оказался убитым из-за денег, которые могли быть при нем.

После небольшой паузы он сказал:

— Я полагаю, что мне не следовало бы говорить тебе этого, но Джон уверен, что это — работа предполагаемого наследника маркиза — Рошфора де Виля[7].

— Какое странное имя! — пробормотала Гермия.

Ее отец уселся в свое любимое кресло возле камина.

— Де Виль — французское имя, имя его семьи, — объяснил он. — Я думаю, они — потомки норманов, пришедших с Континента во времена Вильяма Завоевателя.

— И ты думаешь, что этот человек, Рошфор де Виль, убил маркиза? — спросила миссис Брук с ноткой недоверчивости в голосе.

— Лично я не могу поверить этому, — ответил викарий. — Это было бы слишком явным преступлением. Но несомненно одно: по словам Джона, между ними была большая вражда. Маркиз множество раз оплачивал долги де Виля, а в последнее время стал наконец отказываться делать это.

— Значит, если он разделается с маркизом, то унаследует и его титул, и его состояние? — поинтересовалась Гермия.

— Если его не арестуют и не повесят за убийство, — ответил ее отец.

— Но если он будет главным подозреваемым, то глупо поступать таким образом? — упорно спрашивала Гермия.

— Ты совершенно права, дорогая, — согласился отец, — и поэтому я не верю, что маркиза убили. Он скорее всего вылетел из седла где-нибудь, и они просто еще не нашли его. Джон разошлет всех на поиски, как только рассветет.

Он поднялся с кресла и вздохнул:

— Я полагаю, что мне тоже следует присоединиться к ним, так что теперь я отправлюсь в постель, и спасибо вам, мои дорогие, что вы дождались меня.

Они поднялись по лестнице все вместе, Гермия поцеловала отца и мать, нежно желая им доброй ночи, и ушла в свою спальню.

Спальня была небольшая, но матушка позаботилась, чтобы она выглядела уютной. Здесь были все ее особые сокровища, которые Гермия собирала с самого детства.

Некоторые из фарфоровых украшений были подарены ей Мэрилин, и, глядя на них, она почувствовала жалость к кузине.

— Она, должно быть, мучается, не зная, что случилось с человеком, за которого она хотела выйти замуж, — тихо сказала сама себе Гермия.

И в то же время какая-то интуиция, от которой она не могла отделаться, говорила ей, что маркиз не имел намерений жениться на Мэрилин и ясно понимал, что она пыталась хитростью склонить его к тому, чтобы сделать ей предложение.

Девушка не знала, каким образом она поняла это, но это было так же ясно для нее, как если бы кто-то доказал ей истинность этих предположений.

— Бедная Мэрилин, — думала она с сочувствием, — Она будет очень расстроена. Но несомненно, что с такой внешностью она найдет в Лондоне множество других мужчин, готовых сделать ей предложение.

Они, может быть, будут не столь влиятельными или богатыми, как маркиз, но зато она будет более счастлива с человеком, не столь презрительно относящимся ко всему в жизни.

Гермия легла в постель, раздвинув перед этим занавеси на окне, и лежала, наблюдая, как мерцают звезды и как крадется по небу луна.

Луна была полная, и она вспомнила, что селяне считали такое время самым подходящим для шабаша ведьм, которые слетаются на него на своих метлах.

В тот момент, когда она подумала об этом, ей почудилось даже, что на фоне луны на мгновение мелькнул силуэт одной из ведьм.

Вдруг она вскрикнула, как бы вспомнив что-то, и села в кровати.

Если ее дядя был прав и злобный наследник маркиза убил его, она догадывалась теперь, куда могли спрятать его тело те, кто был нанят для такого чудовищного дела.

Она знала, что никто из живущих в деревне или в поместье не осмелился бы искать его в хижине старой миссис Уомбат, расположенной в центре Леса Колдуний.

Все так были напуганы своими собственными рассказами о колдунье, что стали верить в то, что ее привидение охраняет место, где она жила, хотя она сама давно умерла и была похоронена.

Более того, они могли поклясться, что в лунные ночи видели ее, веселящуюся с Сатаной.

Даже такой разумный человек, как главный управляющий Уэйд, не подошел бы, и близко к. этой хижине в лесу.

— Вот где он должен быть! — сказала себе Гермия.

Она была уверена в своей правоте, но знала, что должна проверить догадку, чтобы убедиться окончательно.

Сначала девушка подумала что следует сказать об этом отцу, но ведь он захочет, чтобы и она пошла туда вместе с ним, и Гермия будет выглядеть очень глупо, если окажется, что она ошиблась. Отец может тогда спросить ее, почему она так интересуется маркизом.

Лучше сказать ему это утром, чтобы он обязательно заглянул туда.

Но по какой-то причине, сама не зная почему, она чувствовала, что должна идти туда теперь же, в этот момент, и медлить никак нельзя.

Девушка встала с кровати и оделась, набросив на себя первое попавшееся под руку платье.

Она откинула назад волосы, завязав их лентой, и набросила на плечи небольшую шерстяную шаль на случай ночного холода.

Холода, однако, не ожидалось, поскольку весь день был жарким, безветренным, и даже сейчас было тепло.

Приготовившись таким образом, Гермия очень осторожно открыла дверь своей спальни и неслышно проскользнула вниз по лестнице в чудках, держа свои туфли в руке.

Она вышла через кухонную дверь сзади дома, опасаясь быть услышанной отцом и матерью, спавшими в большой спальне, выходившей окнами на фасад.

Надев туфли, она пошла через, сад, примыкавший к главной дороге, где ее уже не могли видеть из окон.

Вряд ли ее кто-нибудь заметил.

Она знала, что няня, да и родители были бы поражены, узнав, что она вышла в такое время.

Ей не было необходимости проходить через калитки, ведущие в парк дяди.

Вместо этого она, как делала неоднократно и ранее, взобралась на стену и соскочила на мягкую землю, направившись затем прямо к Лесу Колдуний.

Этот лес был ближайшим к деревне, и именно поэтому, подумала Гермия, миссис Уомбат много лет назад построила там себе хижину.

Это было еще во времена дедушки Гермии, который — как она слышала о нем — был очень схож характером с ее отцом: такой же жизнерадостный и добрый ко всем, кто жил на его земле.

Он не возражал, когда миссис Уомбат с помощью двух молодых людей, которых она, видимо, приворожила, построила себе дом, частично из кирпичей, частично из стволов деревьев, и стала там жить одна.

Теперь же, когда Гермия вошла с ближнюю часть Леса Колдуний, она поневоле задумалась, верно ли было то, что рассказывали о нем люди.

А вдруг она увидит в лунном свете странные видения и услышит музыку, под которую танцуют ведьмы, эхом разносящуюся по лесу?

Но затем она стала убеждать себя, что даже если ведьмы и собрались в лесу, они не тронут ее, поскольку эльфы и феи — бывшие ее друзьями с тех пор, как она впервые узнала о них — защитят ее от любой напасти.

Сам лес был прекрасен в лунном свете, и трудно было представить, что подобное очарование может омрачиться чем-то злобным.

Луна проливала свое серебро сквозь ветви деревьев, создавая причудливые узоры тени на дорожке, по которой шла Гермия.

Она видела звезды, бриллиантами сверкавшие в небесах над нею, и единственная музыка. которую она слышала, исходила из ее сердца и от деревьев.

Будучи маленькой девочкой, она всегда верила, что если прислушаться, приложив ухо к стволу дерева, то услышишь, как оно дышит, а иногда услышишь и песню, которую оно напевает себе.

Все же другие звуки, чудившиеся ей, исходили скорее всего от гоблинов — этих лесных духов, живущих под корнями деревьев — да от белок, прячущихся в своих гнездах высоко в ветвях и не боявшихся никого, кроме человека.

Неблизок был путь к середине леса, но даже подходя все ближе к хижине миссис Уомбат, она не боялась.

Сначала она увидела лесной пруд, в котором, как она знала, старая женщина купалась и из которого брала воду.

Это был прекрасный пруд, окруженный ирисами и болотными калужницами, и все-таки, казалось, под лунным светом поверхность воды таит мистические тайны.

Сразу за прудом, полускрытый кустами, разросшимися за многие годы, показался домик миссис Уомбат.

Он выглядел так, будто находится в удивительно хорошем состоянии, хотя в нем долго никто не жил. Крыша была цела, и печная труба — на месте.

Подойдя к нему, Гермия увидела, что два маленьких окошка с обеих сторон от двери были заколочены досками, и она удивилась, что кому-то понадобилось сделать это.

Она стояла, глядя на них и думая, что кто-то, не боявшийся проклятия колдуньи, должно быть, приходил сюда после ее смерти и оберегал домик от непрошеных гостей.

Но кто бы мог покуситься на него? Скорее всего это было сделано по распоряжению ее дяди, но эта мысль показалась ей невероятной.

Зная его, она была вполне уверена, что он пожелал бы, чтобы этот домик развалился, и чем скорее, тем лучше.

Тот же инстинкт, который привел ее сюда, . заставил заглянуть внутрь, и она положила руки на тяжелый деревянный брус, закрепленный поперек двери и запиравший ее.

Он был крепко вставлен в две железные скобы, вбитые в стену домика с двух сторон от двери. Даже в слабом лунном свете было видно, что скобы эти вбиты недавно.

Деревянный засов был тяжелым, и всех сил Гермии едва хватило на то, чтобы приподнять его. Но она в конце концов все же подняла его и сбросила на землю.

И тут, когда девушка уже была готова потянуть на себя дверь, открывая ее, она впервые почувствовала испуг.

А вдруг внутри — что-то ужасное?

Она ощутила дрожь страха, пробежавшую по ней. Все еще дрожа, она услышала тихий крик совы.

Это был такой знакомый звук, бывший неотъемлемой частью ее жизни, что он сразу успокоил ее, как будто ее отец или кто-то еще, кому она доверяла, оказался рядом.

Если это лесное существо не боится здесь ничего, значит, и ей нечего бояться.

Она приоткрыла дверь и в первый момент не смогла ничего увидеть.

Затем, когда ее глаза приспособились к полутьме, она увидела что-то лежавшее на полу в середине маленькой комнаты.

Сначала Гермия подумала, что это — просто брошенная одежда или, может быть, груда листьев.

Но затем интуиция подсказала ей, что это был человек, и она уже знала, что нашла маркиза.

Девушка открыла дверь на всю ширину, и теперь лунный свет позволил ей убедиться, что она не ошиблась.

На полу неподвижно лежало тело мужчины, и первое, что увидела Гермия, было сияние его сапог и затем — белизна его бриджей.

Она опустилась на колени рядом с ним, и от мысли, что он мертв, у нее внезапно сжалось сердце.

Но, найдя на ощупь в темноте его лоб и положив на него руку, она поняла, что он жив, хотя и без сознания.

Чтобы увериться в этом, она расстегнула пуговицы его жилета и просунула под него руку в области сердца.

Сквозь тонкую льняную рубашку она смогла почувствовать его слабое биение, и теперь, когда Гермия начала видеть в темноте более ясно, она заметила, что его глаза закрыты, а лоб и щека в крови.

Девушка мгновенно поняла, что он боролся с теми, кто бросил его сюда!

Возможно им в конце концов пришлось либо выстрелить в него, либо ударить чем-то тяжелым, отчего он потерял сознание.

Сняв руку с его сердца и очень осторожно дотронувшись до его головы, она почувствовала кровь, запекшуюся в волосах, и была уверена — хотя побоялась обследовать дальше, — что в том месте, куда его ударили прикладом ружья или тяжелой дубиной, была открытая рана.

«Я должна пойти за помощью», — подумала она и хотела подняться на ноги, но тут маркиз открыл глаза.

При этом он сделал такое движение, руками, по которому она поняла, что он борется, стараясь вернуться к осознанию реальности.

— Что… произошло? — спросил он.

— С вами все в порядке и вы в безопасности, — ответила Гермия, — но я думаю, что кто-то ударил вас по голове.

Она не была уверена, что он понял ее, но он сделал движение, как будто захотел сесть, и она помогла ему.

При этом Гермия почувствовала, какой он большой и тяжелый, но каким-то образом ей удалось помочь ему сесть.

Он застонал и попытался приложить руку ко лбу, как будто у него кружилась голова, — С вами все в порядке, — повторила она снова, — но я хочу, если смогу, увести вас отсюда.

Ее охватил неожиданный страх, что те, кто принес его в домик колдуньи и бросил на пол, могут вернуться, чтобы прикончить его или чтобы убедиться, что он еще здесь и никто его не вызволил.

Теперь, когда он сидел, она могла видеть, что рукав его верхового жакета оторван у плеча, а галстук развязан и смят.

Гермия заметила, что на руке, которую он пытался приложить к своему лбу, и на суставах его пальцев была кровь.

Очевидно, он бился со страшной силой против нападавших, но удар чем-то тяжелым по голове сразил его.

Она дала ему немного отдохнуть, а затем нежно сказала:

— Может быть, вы попытаетесь встать на ноги, если я помогу вам? Я не хочу оставлять вас здесь одного, пока буду ходить за помощью.

Маркиз не ответил, но она почувствовала, что он все понял, поскольку потянулся, пытаясь найти какую-нибудь опору, чтобы встать.

Дав ему возможность опереться на ее руку и напрягая каждый мускул тела, чтобы помочь ему, она думала, что только чудо сможет поднять его на ноги. И, возможно, благодаря чуду да еще его неукротимой силе воли он наконец стоял на ногах.

Она положила его руку на свое плечо, чтобы он мог использовать ее как опору, и обхватила его по поясу своей рукой.

Затем шаг за шагом, каждый момент боясь, что он упадет, Гермия довела его до двери.

Она подняла свою свободную руку вверх, чтобы предотвратить его удар головой о притолоку двери, и он поморщился: очевидно, рана была очень чувствительной.

Но он не сказал ничего.

Теперь уже они были снаружи хижины, в лунном свете, продвигаясь с черепашьей скоростью по тропинке, по которой она пришла через лес.

Впоследствии Гермия задавала себе вопрос, каким образом она смогла так далеко провести маркиза, удерживая на себе всю его тяжесть и способная только направлять каждый его шаг, чтобы не упасть на тропинке.

По временам она чувствовала, что он закрывал глаза, предоставляя ей вести его как слепого.

Поддерживая его таким образом, она не могла заглянуть ему в лицо и способна была лишь тащить его прочь от опасности, зная, что если люди, запершие его в хижине, вернутся, она ничего не сможет сделать для его спасения.

Прошел, быть может, час или больше, и они достигли того места, где она перелезала через стену в парк.

Они остановились, и когда наконец она смогла взглянуть в лицо маркиза, он как подкошенный упал на землю.

Он лежал, вытянувшись, с закрытыми глазами, и вновь на какой-то ужасающий момент она подумала, что он умер, но тут же поняла, что он напрягал всю свою волю, чтобы следовать за ней, и теперь был полностью истощен, не в силах двигаться дальше.

Она и сама чувствовала себя изнемогающей, но знала, что теперь уже может позвать отца, поскольку вряд ли кто-либо, желающий маркизу зла, найдет его здесь, пока она быстро сбегает домой.

Она перелезла через стену, ощущая, что вес маркиза, столь долго давивший на нее, чуть ее не искалечил.

Но боясь, что он может исчезнуть вновь, пока ее не будет с ним, она нашла в себе силы не идти, а бежать через заросший сад к задней двери дома.

Влетев в дом, она поспешила вверх по лестнице и без стука ворвалась в спальню родителей.

Они оба спали, и пока Гермия стояла, пытаясь справиться с дыханием, ее матушка проснулась первая, спросив:

— Что случилось, дорогая? В чем дело?

— П… папа… мне нужен папа! — выдохнула Гермия не своим голосом.

Ее отец сел в постели.

— Что случилось? Кто зовет меня?

— Я… я нашла… маркиза!

Она почувствовала, что слезы неизвестно почему бегут из ее глаз.

— Ты нашла маркиза? — повторил в изумлении викарий. — Где же он был?

— Он был в… Лесу Колдуний, папа, и я… довела его… по тропинке до стены… но он тяжело… ранен.

— В Лесу Колдуний? — сказал ее отец. — Я не могу понять, почему он оказался там.

— Его принесли туда те, кто, должно быть… напал на него. Его ударили по голове… но он… жив!

Отец, очевидно, поняв безотлагательность срочных мер, начал вставать с постели.

— Пойди и позови няню, — сказала матушка, — пока мы с папой одеваемся. Если его светлость ранены, скажи ей, что нам нужны будут горячая вода и повязки.

Гермия поспешила сделать, что сказала ее мать, и к тому времени, как она разбудила няню и объяснила ей, что произошло, ее отец уже спускался по лестнице.

— Покажи мне, где ты оставила его, — сказал он. — Я думаю, что сам смогу перенести его в дом.

В первый раз за все это время Гермия улыбнулась.

— Я довела его Из хижины колдуньи до стены.

— Очевидно, чистой магией, — ответил отец, — мне же придется управляться лишь человеческими способами!

Они оба рассмеялись, и Гермия побежала впереди отца туда, где она оставила маркиза.

Им пришлось вдвоем нести его через ворота парка в дом викария, так как он все еще был без сознания.

К тому времени, когда они добрались наконец до дома, ее матушка и няня приготовили для маркиза кровать в комнате Питера.

Они вскипятили воду в котелке, изготовили свежие повязки, разорвав старые простыни, а также принесли целебные средства и бальзамы, составленные матушкой из трав и меда, для излечения его ран.

Гермию отослали из комнаты, пока они раздевали его и укладывали в постель.

Когда же ей позволили вновь взглянуть на маркиза, он показался ей совсем иным, не таким, каким запомнился с первых встреч.

Одетый в одну из ночных рубашек ее отца, с закрытыми глазами и с повязкой вокруг головы, он выглядел значительно моложе и не казался вовсе ни циничным, ни пресыщенным.

По своему виду он мог быть одним из сверстников Питера.

Глядя на него сверху, Гермии представлялось, что он вовсе не титулованный господин, превозносимый всеми маркиз, а просто молодой человек, подвергнувшийся жестокому избиению, который завтра, несомненно, будет очень страдать от сильной боли.

— На сегодня мы сделали для него все, что возможно, — услышала она слова матушки.

— Тогда отправляйся спать, моя дорогая, — ответил отец, — а я буду сидеть рядом с его светлостью на случай, если он проснется. Как только рассветет, я пойду в усадьбу, пошлю конюха за доктором и скажу Джону, что его гость в безопасности, но занемог.

Миссис Брук подошла к креслу — старому и ветхому — и положила на него подушку, принесенную с кровати, чтобы ее муж смог положить на нее свою голову.

— Я принесу табуретку тебе под ноги, — сказала она, — и одеяло, чтобы ты накрылся. Я думаю, что маркиз еще несколько часов будет без сознания.

— Ты балуешь меня, — пошутил викарий.

— Ты знаешь, что я не люблю, когда тебе неудобно, дорогой, — ответила жена, — а поскольку я чувствую, что завтра у нас будет трудный день, тебе необходимо хоть немного поспать.

— Ты совершенно права, как всегда, — сказал викарий. — Я сам принесу табуретку. Где она?

— Перед моим туалетным столиком, как и всегда?

Викарий улыбнулся и вышел в соседнюю комнату.

Матушка обняла Гермию за плечи.

— Почему ты решила заглянуть в хижину миссис Уомбат? — спросила она.

— Я была совершенно уверена, что никто не осмелится искать его там, — ответила Гермия, — и что-то говорило мне, что именно в этом месте должны были спрятать его тело те, кто напал на него.

Говоря это, она вдруг вскрикнула, словно вспомнив что-то.

— Мама! — воскликнула она. — Я знаю теперь, кто сказал им, куда надо спрятать маркиза!

Ей вспомнился ее разговор с миссис Барлес?

— Это Бэн! — громко сказало она. — Бэн знал, что никто в деревне не заглянет в хижину колдуньи, боясь проклятия!

Она была теперь совершенно уверена в этом и добавила:

— Но почему Бэн оказался втянут в это дело? И почему маркизу нанесли такие удары, если даже, как говорил папа, его наследник ненавидит маркиза?

— Я тоже не понимаю этого, — ответила матушка, — но если ты права и Бэн ввязался в это, беда грозит не только ему, но и твоему дяде Джону, поскольку замешанным оказался один из его людей.

— Может быть, мне пока никому об этом не говорить?

— Я думаю, что это было бы разумно, дорогая, — ответила матушка, — по крайней мере пока сам маркиз не сможет рассказать нам, что с ним произошло.

— Да, конечно, мама, лучше всего подождать, — согласилась Гермия.

Она поцеловала матушку и ушла в свою комнату.

Раздеваясь, он чувствовала, как болят ее руки и плечи после груза тела маркиза, и думала, что завтра они смогут узнать все об этой тайне.

Это будет волнующая история.

Затем она подумала, что когда Мэрилин узнает, что маркиз находится у них и что она спасла его, она будет очень зла на нее.

— В этом нет моей вины! — сказала громко Гермия, как будто Мэрилин уже обвиняла ее.

Но она представила злое выражение глаз своей кузины и поняла, что независимо от любых доводов в свою защиту ей не простится вмешательство в это дело.

Глава 5

Странно, думала Гермия, как изменило жизнь в доме викария присутствие в нем маркиза.

Целых два дня он не приходил в сознание, лишь иногда произнося что-то бессвязное и беспокойно переворачиваясь со стороны на сторону.

Доктор, бывший старым другом семьи викария, приехав из близлежащего городка, сказал:

— Предоставьте ему отдых, а волшебные снадобья миссис Брук помогут ему лучше всего того, что я мог бы прописать ему.

Он засмеялся, говоря это, и Гермия поняла, что слава трав и природных веществ, используемых ее матушкой для исцеления почти всех недугов, разнеслась уже по всему графству.

Доктор подтвердил то, что Гермия подозревала: маркиз яростно дрался с напавшими на него, пока они не ударили его по голове чем-то тяжелым.

Бальзам ее матери и умение, с которым она накладывала ему повязку, обеспечили каждодневное улучшение состояния его раны.

Таким же успешным было лечение и разбитых суставов рук маркиза, огромных синяков на его теле и, как подозревал доктор, сломанного ребра.

Из усадьбы пришел камердинер маркиза, и хотя няня недовольно воскликнула, что, если в их дом будут прибывать новые люди, он развалится по швам, Хиксон оказался ценным помощником.

Обладая таким же оригинальным, но довольно едким взглядом на жизнь, которым отличалась няня, он хорошо поладил с ней.

Он также потребовал из усадьбы таких продуктов для своего хозяина, которых не посмели бы попросить ни тем более приобрести на свои средства ни викарий, ни его жена.

Окорока ягненка, бифштексы, цыплята, и жирные голуби стали прибывать в их дом ежедневно.

Хотя маркиз не мог еще есть всего этого, Гермия подумала, что даже ее отец стал выглядеть менее изможденным, а ее матушка — более прекрасной, потребляя такие хорошие продукты.

На первый же протест миссис Брук, сказавшей: «Я не могу принимать все это от усадьбы», Хиксон ответил:

— Предоставьте это мне, мадам. Это то, к чему привык его светлость, и если он остается здесь, у него должно быть все лучшее.

Миссис Брук понимала справедливость его слов, и когда Гермия увидела огромные персики из теплиц и большие гроздья мускатного винограда, она подумала, что граф, должно быть, случайно вспомнил, каким бедным был его брат.

Ее дядя бегал между усадьбой и домом викария как хлопотливая курица, потерявшая своего особенно любимого цыпленка.

Гермия подозревала, что это Мэрилин уговаривала своего отца настоять на том, чтобы возвратить маркиза в усадьбу; но когда он стал Способен мыслить и говорить, то наотрез отказался от подобного перемещения.

— Мне вполне удобно здесь, — сказал он, — и доктор Грэйсон ясно указал, чтобы я максимально избегал движения, если не хочу повредить своей голове и стать лунатиком!

Странным казалось, что он предпочел маленькую спальню Питера величественному залу, в котором — Гермия знала — он спал бы в доме ее дяди.

Маркиз лежал, глядя на детские реликвии Питера, многие из которых — призы и подарки — висели на стене, и, кажется, ему все это нравилось.

Он вообще ни на что не жаловался.

Когда он окреп настолько, что смог подолгу говорить, то рассказал графу и викарию все, что произошло с ним.

Викарий пересказал все это своей жене и дочери в тот же вечер.

— Это кажется еще более невероятным, чем мы представляли, — начал он, — за исключением того, что полностью согласуется с отвратительной репутацией де Виля.

— Мы сгораем от любопытства, дорогой, — улыбнулась миссис Брук.

— Я расскажу вам все, — ответил викарий, — но, конечно, потребуется время, чтобы восстановить все из рассказов его светлости, поскольку он еще страдает провалами в памяти, и придется подождать, пока он сможет вновь ясно мыслить.

Гермия и ее матушка узнали, что после того как графа отозвали обратно в усадьбу — что, как он знает теперь, было предлогом отвлечь его от маркиза, — последний продолжал ехать один.

Он обогнул край Леса Колдуний, направляясь туда, где, как сказал его хозяин, содержится годовалый молодняк его лошадей.

Маркиз не спешил, и поэтому троим мужчинам, выскочившим из кустов и захватившим его врасплох, не трудно было стащить его с лошади.

Думая, что это разбойники, он яростно защищался, пока они не одолели его и не потащили в глубь леса.

С ними был еще один, выглядевший моложе этих троих, но он не разглядел его как следует. Они прижали его к стволу поваленного дерева.

— Двое из них, — рассказывал он викарию, — были либо иностранцами, либо цыганами, третий же, более образованный, являлся, очевидно, главарем.

Именно этот человек представил ему письмо, написанное на листе личной бумаги маркиза, выкраденной из его дома в Лондоне.

После сильных избиений маркиз с трудом мог прочесть его, по вскоре понял, что это было поручение его тренеру снять его лошадь с соревнований Золотого Кубка на скачках в Эскоте.

Зная, что лошадь Светлячок была фаворитом этих соревнований и не сомневаясь, что с его обычным везением он завоюет Кубок, он отказался подписать письмо.

Однако они начали систематически избивать его, пока, зная, что ему не совладать с ними тремя, он не согласился на их требование и не поставил свою подпись внизу письма.

Как только маркиз сделал это, он ощутил сильный удар сзади по голове, за которым наступила ослепительная боль, и он уже ничего не помнил.

— Нет сомнения, — сказал викарий, рассказывая историю, — что все это было подстроено Рошфором де Вилем по той простой причине, что он владел половиной ставок на лошадь, которая легко выиграла Золотой Кубок, поскольку лошадь маркиза не участвовала в забеге.

— Я думаю, что его ставки были на большую сумму, — заметила Гермия.

— Конечно! — ответил викарий. — Но заговор был подстроен еще хитрее, чем кажется, поскольку владельцы этих ставок выпустили еще одну лошадь, которую расхваливали как лучшую, чем та, которая в конце концов победила!

— Но ведь это незаконно? — спросила миссис Брук.

— Нет, просто неспортивно, — ответил викарий. — Эта подставная лошадка, на которую многие поставили, не получила ни одного из призовых мест, а та, на которую поставили друзья Рошфора де Виля, с легкостью пришла первой к финишу!

— Они получили огромный куш! — воскликнула Гермия.

— Это и было нужно Рошфору де Вилю, — сказал викарий, — но он не был настолько глуп, чтобы приказать наемникам убить маркиза на месте и сразу.

— Убить! — ужаснулась миссис Брук.

— Вместо этого, — продолжал викарий, — они затащили его в эту хижину колдуньи — как ее называют — и бросили на пол!

Он помолчал и затем медленно сказал:

— Они знали, что никто из деревни или из поместья не посмеет заглянуть в хижину старушки Уомбат.

— Я думаю, любой мог сказать им это, — воскликнула его жена.

— Это — намеренное убийство, которое было бы трудно доказать, — сурово сказал викарий, — поскольку, если бы Гермия не оказалась такой мудрой, чтобы сообразить, где мог оказаться маркиз, он легко мог умереть в ту же ночь и уж обязательно умер бы через два или три дня!

У миссис Брук вырвался вскрик ужаса.

— Какой дьявольский замысел! Что же предпримет теперь маркиз?

— Джон уже поговорил с главным констеблем, и они рассматривают возможность предъявления обвинения Рошфору де Вилю. Конечно, трудно будет доказать, что он был замешан в этом деле, поскольку эти три злодея, конечно, исчезли, получив несомненно большую плату за услуги.

— Но если господин де Виль не смог… убить маркиза… в этот раз, — сказала Гермия, — он обязательно… попытается сделать это снова?

— Это возможно, — согласился ее отец. — Но мы должны заботиться о том, чтобы поставить маркиза на ноги. У него могучее здоровье, и я не думаю, что это займет много времени.

Услышав от Хиксона, что маркизу не только лучше, но, по словам камердинера, «он соскучился до смерти, мисс», Гермия пошла навестить его.

Утро уже давно наступило, и ее отец и мать ушли по делам, и няня тоже отправилась в деревню за покупками.

Девушка робко постучала в дверь спальни и, не получив ответа, вошла в комнату, Маркиз полулежал в постели, опираясь на несколько подушек.

Хотя с его лба повязка была уже снята, затылок был еще закрыт каким-то компрессом. — Он выглядел более худым и бледным, чем в их последнюю встречу.

Но когда он взглянул на нее, она заметила, что его глаза остались такими же острыми и проницательными, что и раньше, и это, заставило ее смутиться.

— Входите, Гермия! — сказал он. — Я все гадал, когда же вы найдете время посетить меня.

— Конечно, у меня было время, и я хотела сделать это раньше, — ответила Гермия, подходя к кровати, — но вам был необходим покой, вам нельзя было разговаривать.

— Я готов с ума сойти от этого покоя! — раздраженно сказал маркиз. — И я хочу говорить с вами!

— Ну вот, я здесь, — улыбнулась Гермия, садясь на стул, стоявший рядом. — Может быть, вы хотели бы, чтобы я почитала вам?

— Это позже, — ответил маркиз. — В данный же момент я должен прежде всего поблагодарить вас за спасение моей жизни.

Она молчала, и, выждав минуту, он продолжал:

— Ваш отец рассказал мне, как вы среди ночи пошли в лес, который называют Лесом Колдуний, чтобы найти меня там, куда никто другой не посмел бы войти. Почему вы сделали это?

— Это… это трудно объяснить, — отвечала Гермия, — но У меня было ощущение, которое настойчиво говорило мне, что именно там я найду… вас.

— Я очень благодарен вам.

Он говорил довольно сухо, и ей показалось бы, что она вновь слышит циничные нотки в его голосе, если бы он не спросил:

— Хиксон говорит, что вся деревня с ужасом отзывается об этом Лесе Колдуний, как они называют его. Разве вам не было страшно идти туда одной, ночью?

Гермия отрицательно потрясла головой.

— Я полюбила леса с тех пор, когда была ребенком, и не верила историям о том, что миссис Уомбат, которая построила эту маленькую хижину, действительно плясала с Дьяволом.

— И вы подумали, что это — как раз подходящее место для меня! — насмешливо заметил маркиз.

— В то время я не думала о вашем прозвище, — ответила Гермия, — и не боялась до того момента, как должна была открыть дверь!

— И что же вы тогда сделали?

Вся беседа показалась ей слишком серьезной, как будто он допрашивал ее, поэтому она стала отвечать ему с намеренной легковесностью:

— Я вовсе не думала о Дьяволе, но если бы даже и подумала, то произнесла бы корнуоллскую молитву, которой научила меня мама, когда я была еще маленькой девочкой.

Она видела, что маркиз слушает с вниманием, и проговорила ему слова молитвы:

От ведьм, колдунов, чародеев.

от призраков, упырей

и злобной силы нечистой,

от тварей тех,

что ночами

вершат свои козни, от тех кто бродит и

стучит по ночам, -

Господь всеблагой, храни нас!

Когда она закончила, маркиз рассмеялся.

— Это произвело бы действие, но поскольку вы не стали произносить эту молитву, я полагаю, что вы молились о том, чтобы с вами ничего не случилось и вы не устрашились бы оттого, что увидите внутри?

— На самом же деле, — сказала Гермия, — когда я наконец сняла засов с двери и протянула руку, чтобы открыть ее, я внезапно почувствовала страх оттого, что могу увидеть.

Она вздрогнула от воспоминаний о том страхе, который ощутила тогда.

— Это было ужасное чувство, но тут я услышала крик совы в деревьях и поняла, что мне нечего бояться, поскольку лесные животные не находились бы поблизости, если бы там было нечто зловещее.

Секунду помолчав, она добавила:

— Кроме того, фей и эльфы всегда защищали меня еще в тех пор, когда я была маленькой девочкой.

Она говорила с прямодушием и естественностью, не задумываясь о том, с кем разговаривает, но подумав вдруг, что он может счесть ее глупой, она покраснела и быстро закончила:

— Вот так я нашла вас, и теперь вы в безопасности.

— Я с трудом могу поверить тому, что мне рассказал ваш отец: вы поддерживали меня на всем пути через лес до стены, ограждающей дорогу!

— Вы были очень тяжелым, — ответила Гермия, — и если я останусь на вею жизнь с перекошенным плечом, в этом будет ваша, вина.

Она все пыталась сделать разговор более легким, но маркиз неожиданно протянул к ней свою руку, положив ее вверх ладонью на белое покрывало постели.

— Дайте мне вашу руку, Гермия, — приказал он.

Она покорно подчинилась.

Сомкнув свои пальцы вокруг ее руки, он сказал:

— Слова очень слабы, чтобы выразить благодарность тому, кто спас твою жизнь, и я затрудняюсь выразить лучшим образом то, что я чувствую.

Услышав глубину этих чувств в его голосе, которой Гермия не слышала ранее, она ощутила нечто странное и непонятное в своей груди, и ее ресницы дрожали, когда она сказала:

— Пожалуйста… это только сильно смущает меня, и на самом деле благодарить вы должны маму за умелое использование ее растений и меда, благодаря которым через… день или два вы будете таким, как прежде.

И вновь, чувствуя какую-то неловкость от серьезного тона маркиза, она попыталась перевести разговор на шутливый лад.

Его рука сжала и затем отпустила ее руку.

— А теперь; — сказал он другим тоном, — расскажите мне, что происходило, когда они узнали о моем исчезновении.

Думая развлечь его, Гермия описала суматоху, поднявшуюся в усадьбе, волнение ее дяди, и как Мэрилин с отчаяния слегла в постель.

— Когда папа пришел домой в одиннадцать часов в тот вечер, — сказала она, — дядя Джон планировал целую военную операцию для ваших поисков, вообразив себя стратегом?

— Но Мэрилин легла спать, — медленно произнес маркиз.

— Она была очень расстроена, — быстро сказала Гермия, — и я знаю, что она надеется, что вы возвратитесь в усадьбу, как только достаточно окрепнете, чтобы вас можно был перевезти.

— Я уверен, что она надеется на это! — заметил маркиз.

Наступила небольшая пауза, и Гермия не знала, что сказать. Затем он спросил:

— Вы любите свою кузину?

— Мы чудесно проводили с ней время, корда были моложе, — ответила Гермия. — У нас была общая гувернантка, одни учителя, и, конечно, у, меня была великолепная, возможность… кататься на лошадях дяди Джона и пользоваться… библиотекой в усадьбе.

Она не имела представления, какими тоскующими стали ее глаза, когда она вспоминала, что в ее жизни значили эти два занятия: лошади и чтение.

— И что же случилось потом?

В уме Гермии пронеслась мысль, что маркиз был достаточно проницательным, чтобы догадаться об ее изгнании из усадьбы, когда Мэрилин повзрослела.

Поскольку она думала, что даже говорить об этом было бы унизительным, то быстро сказала:

— Я думаю, что вы слишком много говорите и быстро утомитесь. Позвольте мне почитать вам. Для вас, может быть, неприятным будет услышать, что произошло на прошлой неделе, но я сохранила газеты за среду на тот случай, если вы захотите узнать о ходе скачек за Золотой Кубок.

— В данный момент меня больше интересует происходящее здесь, — ответил маркиз, — и я пытаюсь понять, почему ваши отец и мать столь бедны, что должны экономить каждый пенни, когда ваш дядя столь богат;

Гермия с изумлением поглядела на него в упор.

Затем она сказала:

— Вы слишком много слушаете Хиксона, который беседует с няней! Вы не должны верить всему, что он говорит вам.

— Я верю своим глазам, — сказал маркиз, — и для меня совершенно очевидно одно: ваша кузина Мэрилин даже не делится с вами своими платьями!

Его слова сразу напомнили Гермии, — что платье, которое было сейчас на ней, было тем же платьем, в котором он впервые увидел ее.

Она носила его уже три года, и поэтому оно стало слишком тесно, слишком коротко и слишком поблекло от стирок.

Решив, что с его стороны было не только бестактно, но и дерзко говорить об этом, она вздернула подбородок и сказала:

— Вы можете критиковать меня, милорд, но я скажу вам откровенно, что не променяла бы ничего в моем доме на все удобства усадьбы, которые являются всего лишь материальными!

— Разве вы стремитесь к чему-то более важному, чем роскошь этого мира? — спросил маркиз.

Гермия чувствовала, что он не оставит без вопроса такое ее кардинальное заявление, но все равно ответила ему:

— Вы будете смеяться, и поскольку вы столь богаты, то не поймете, когда я скажу совершенно искренне, что на деньги нельзя купить счастье!

Наступило молчание, во время которого маркиз внимательно глядел на нее, и она вновь почувствовала, что он пытается заглянуть в ее сердце.

— И все-таки я думаю, что, будучи женщиной, — сказал он, — вы не можете быть равнодушны к красивым платьям, балам, на которых можно показаться в них, и конечно — к кругу очаровательных молодых людей, способных одаривать вас комплиментами.

Гермия засмеялась, и казалось, отзвук ее смеха прокатился по маленькой комнате.

— Вы говорите, как моя мама" — ответила она, — которая желала бы, чтобы у меня были волшебные платья, волшебные балы и, конечно, волшебные лошади.

Она помолчала, и на ее щеках появились лукавые ямочки, когда она сказала:

— А на самом деле все это у меня есть!

Только одну секунду маркиз выглядел озадаченным. Затем он спросил:

— Вы имеете в виду, все есть в вашем воображении!

Гермия подумала, что он и вправду очень умен, если смог догадаться, что она имела в виду, и вновь тихо рассмеялась, прежде чем ответить:

— Ни одну из моих магических вещей нельзя испортить или отобрать у меня, и они никогда, никогда меня не разочаровывают. Кроме того, милорд, я должна добавить, что они очень недороги!

Маркиз улыбнулся, и улыбка эта не была похожа на его привычный саркастический изгиб губ.

— Если я останусь здесь подольше, — сказал он, — я чувствую, что подпаду под действие таких же магических чар, которые овладели вами, и не смогу уже никогда избавиться от них.

— Вы всегда можете убежать от них заранее, — вызывающе ответила Гермия.

Она Помолчала и продолжала уже более серьезно:

— Может быть, магическое заклинание — это как раз то, что мы должны каким-либо образом дать вам прежде, чем вы оставите нас, чтобы оно защитило вас… в случае, если злодеи, которые… напали на вас однажды, не Сделали этого… вновь.

Она наклонилась немного к нему и добавила:

— Пожалуйста… пожалуйста, будьте очень осторожны! В следующий раз они смогут оказаться более успешными… в их… попытке… уничтожить вас!

— Если бы меня уничтожили, я сомневаюсь, чтобы кто-либо горевал обо мне, — сказал маркиз, — или скучал по мне, если бы меня больше не было.

Гермия выпрямилась на своем стуле.

— Какая нелепость! — резко возразила она. — Конечно, большое количество людей оплакивало бы вас, потому что они восхищаются вашим спортивным мастерством и порядочностью, и даже если они завидуют вам, ваш пример заставляет их стремиться к тому же.

По выражению лица маркиза она почувствовала, что он не верит тому, что она говорит, и через мгновение продолжила:

— Я могу сказать, кто действительно будет страдать, когда вас не станет.

— Кто? — спросил маркиз напряженным голосом.

Гермия не имела ни малейшего представления, что он ожидал от нее такого же ответа, который дала бы ему любая другая женщина, которую он когда-либо знал: ответа, что ей будет недоставать его.

— Ваши лошади! — выпалила Гермия. — Каждый, кто ездит верхом так хорошо, как вы, не может не любить животных, и, может быть, ваши лошади именно потому так часто выигрывают скачки, что знают о вашей любви к ним.

Маркиз молчал, и она задумчиво продолжала:

— Вот почему я была уверена, что вы пропали не потому, что лошадь сбросила вас, как думали многие!

— Об этом я как-то не задумывался раньше, — тихо сказал маркиз.

— Так задумайтесь теперь, — настаивала Гермия, — и берегите свою жизнь хотя бы ради лошадей, которые ожидают вас в своих стойлах и не могут дождаться, когда вы вновь посетите их.

Маркиз хотел что-то ответить, но тут открылась дверь спальной комнаты и вошел граф.

Он казался очень большим в этой маленькой комнате, и когда Гермия торопливо поднялась со стула, он взглянул на нее, как ей показалось, довольно угрюмо.

— Доброе утро, дядя Джон! — сказала она и поцеловала его в щеку.

— Доброе утро, Гермия! — ответил граф. — Как себя чувствует ваш пациент?

— Как видите, ему намного лучше, и мама очень довольна им.

— Прекрасно! — воскликнул граф. — Так значит, с разрешения доктора мы можем забрать его обратно в усадьбу?

Гермия хотела было протестовать, но вовремя прикусила язык.

Вместо этого она сказала:

— Я думаю, вы хотите поговорить с его светлостью наедине, да и доктор Грэйсон настаивает, чтобы у него не было более одного посетителя одновременно.

Она пошла к двери, но дойдя до нее, повернулась и спросила:

— Вам принести чего-нибудь, дядя Джон? Чашечку кофе или, может быть, бокал портвейна?

Упомянув о портвейне, она внезапно испугалась, что ее дядя поймет, что она предлагает ему его же собственный портвейн.

Только прошлым вечером, когда Хиксон подавал им ужин в столовой, он, наливая прекрасный кларет в бокал викария, сказал:

— Я подумал, сэр, что вы захотите бокал портвейна сегодня вечером, и наполнил им графин.

— Превосходная идея, Хиксон! — ответил викарий.

Но тут он увидел выражение лица жены и добавил:

— Но я надеюсь, что ты получил разрешение графа приносить вино из усадьбы?

— Я уверен, что его светлость хочет, чтобы мой господин получал все, к чему привык, и пил бы то, что Он пил в усадьбе, — ответил Хиксон. — Но мой господин не любит пить один и велел мне, чтобы я подавал портвейн и вам тоже, сэр.

Хиксон произнес это с такой нарочитой настойчивостью, что Гермия заподозрила, что маркиз на самом деле ничего подобного не говорил.

Он, вероятно, считал само собой разумеющимся то, что викарий должен пить за столом вино, как и он сам.

Ему и в голову не приходило, что в доме викария вино было роскошью, которую они могли позволить себе лишь по особым случаям, таким как Рождество, дни рождения или прием гостей, которых практически не бывало.

Однако граф ответил:

— Спасибо, Гермия, ничего не надо.

Она закрыла дверь и побежала вниз, горячо надеясь, что дядя не скажет ничего, что расстроило бы ее отца.

Она знала, однако, что ее отец любил доставлять себе подобные удовольствия.

Поскольку она думала о нем все время, ее отец вошел в дом через парадную дверь, как будто вызванный магией ее мыслей, отряхивая свою шляпу, мокрую от дождя.

— Я смотрю, Джон здесь! — заметил он.

Гермия знала, что великолепный фаэтон графа, запряженный двумя породистыми лошадьми, с лакеем и кучером на козлах, ожидает возле дома.

— Да, он разговаривает с маркизом, папа, и прибыл только что. Поэтому подожди минуты две, прежде чем присоединяться к ним, потому что доктор Грэйсон сказал, что его светлости необходимо как можно больше покоя.

— Мне будет жаль расстаться с ним, — заметил викарий, входя в гостиную. — Разговаривая с ним вчера, я понял, что он очень разумный человек.

— Мне тоже так показалось, — ответила Гермия.

Она подумала" что маркизу, с его умом, будет скучно с Мэрилин, если он женится на ней.

Она не прочла ни одной книги, не интересовалась ни политической ситуацией, ни чем-либо иным, не касающимся ее светской жизни.

Но Гермия тут же упрекнула себя за недостаточную доброту, уверяя себя, что Мэрилин была бы самой подходящей женой для маркиза и выглядела бы очень красивой и грациозной во главе его стола.

«Я уверена, что они хорошо подходят друг другу», — пыталась она убедить себя, хотя и знала, что это было не правдой.

— Где твоя мама? — спросил викарий.

Подобные вопросы были привычны для Гермии, поскольку ее отец и мать скучали друг без друга, если расставались даже на час в течение дня.

Каждый из них задавал ей подобный вопрос сразу же, как возвращался домой.

— Кроме других, она пошла еще навестить миссис Барлес, — ответила Гермия. — Старушка стала очень плоха за последние несколько дней, потому что все время беспокоится за Бэна.

— Он всегда доставляет беспокойство, — заметил викарий, — но в этом ведь нет ничего нового.

Гермия знала, что миссис Барлес в своем путающемся сознании испытывала ужасный страх, боясь, что Бэна привлекут к ответственности за то, что он помог тем, кто напал на маркиза.

Она не сказала ничего об этом отцу и" чтобы переменить предмет разговора, спросила:

— С кем ты встречался сегодня, папа?

— Как обычно, с мужчинами, которые приходят во все большее и большее отчаяние, потому что не могут найти работу, — ответил викарий. — Я должен еще поговорить с Джоном, но Бог ведает, будет ли он меня слушать!

Они услышали тяжелые шаги графа, спускавшегося по лестнице.

Викарий вышел из гостиной в холл со словами приветствия:

— Рад видеть тебя, Джон! Как видишь, наш пациент воспрял духом и выглядит, как прежде.

— Во всяком случае, он полон новых идей, — заметил граф.

Он не вышел через открытую наружную дверь, как ожидала Гермия, но прошел в гостиную, и викарий последовал за ним.

Граф стоял, повернувшись спиной к камину, с недовольной складкой между глаз.

— Мы с Деверилем обсуждали проблему безработицы, — сказал он, — перед тем как я оставил его и его чуть не убили по наущению его кузена.

— Проблему безработицы? — переспросил с удивлением викарий.

— А сейчас он опять говорил об этом, — продолжал граф, — и убежден, что я должен построить лесопилку, поскольку теперь, после воины, выросла потребность в древесине.

Гермия слушала, затаив дыхание.

Она с трудом могла доверить, что эти слова вылетели из уст дяди.

— Мне трудно, — продолжал граф, — не прислушаться к его предложению. Но поскольку у меня нет времени, а для этого придется нанимать множество тех бездельников, о которых ты так печешься, Стэнтон, я хочу поручить это тебе!

— Поручить это мне? — вырвалось у викария.

Гермия знала, что ее отец, так же как и она, был поражен тем, что сказал граф.

— Да, так я и сказал, — ответил граф, — так что займись этим. Нанимай кого хочешь и сколько хочешь, но я желаю, чтобы дело это приносило прибыль или по крайней мере не было убыточным в течение двух иди трех лет.

После этого мы решим, следует ли его продолжить.

Викарий глубоко вздохнул, прежде чем произнес:

— Я могу только поблагодарить тебя, Джон, от всего сердца.

— Только не докучай мне деталями, — продолжил граф, — и совершай все финансовые дела с моим счетоводом. Я скажу ему, чтобы он приехал из Лондона встретиться с тобой.

С этими словами граф вышел из гостиной, как будто раскаиваясь в своей собственной щедрости, и его брат последовал за ним, все еще с трудом веря, что это ему не приснилось.

Гермия сжала руки, поняв, что маркиз таким образом показывает им свою благодарность.

Затем, чувствуя, что она должна сказать ему, что это для них значит и как это удивительно, она побежала вверх по лестнице к его спальне.

Гермия вошла в его комнату, закрыла за собой дверь и некоторое время стояла, просто глядя на него, лежавшего в кровати.

Он не казался в тот момент ни циничным, ни скучающим, и от этой необычности его вида она почему-то смутилась.

Он уже не выглядел тем незнакомцем, похожим на Дьявола, который осмелился поцеловать ее и которого она за это возненавидела!

Она молчала, и маркиз повернул к ней голову. Она подбежала и опустилась на колени рядом с кроватью.

— Как вам удалось совершить… такое… чудо, — уговорить дядю Джона создать лесопилку? — сказала она прерывающимся голосом. — Это поразительно… поразительно! Папа будет так… счастлив!

— А вы? — спросил маркиз— Я вижу, что вы тоже счастливы.

— Конечно, и я знаю, что мама будет на коленях благодарить за это Бога, как я… благодарю вас.

В ее глазах, глядящих на него; были видны слезы, и маркиз после небольшего молчания сказал своим обычным насмешливым голосом:

— Если вы так горячо благодарите за лесопилку, что же вы сказали бы, если бы я предложил вам бриллиантовое ожерелье?

Поразившись его столь неожиданному замечанию, Гермия села на свои согнутые ноги и рассмеялась.

— В настоящий момент я предпочитаю лесопилку для папы всему остальному в мире! Хотя я не могу надеть ее на шею, я ощущаю очень, очень большую гордость оттого, что… возможно, то, что я… сказала вам, помогло вам… убедить дядю Джона сделать что-то для людей, которые… не могут найти работу.

Маркиз глядел на Гермию, не произнося ни слова.

Открылась дверь, и в комнату вошла миссис Брук.

Она выглядела очень симпатичной, с ее волосами — почти такого же цвета, что и у ее дочери — немного растрепавшимися, поскольку она сняла шляпку, поднимаясь по лестнице.

Она держала ее в руке, ее щеки разгорелись, а глаза сияли, когда она обратилась к маркизу:

— Я думаю, Гермия уже поблагодарила вас, что и я хочу сделать теперь.

— Я думаю, ваш муж справится с этой работой, — ответил маркиз. — А теперь сядьте пожалуйста, миссис Брук, я хочу поговорить с вами.

Гермия встала на ноги, чтобы выйти, но маркиз сказал:

— Вы должны остаться, Гермия, поскольку это касается вас.

Это прозвучало очень серьезно, и Гермия с опаской взглянула на него, гадая, что он хочет сказать.

Она села на стул, беспокоясь, что он может открыть ее матери то, о чем она еще не знала.

Приподнявшись повыше на своих подушках, маркиз сказал:

— Лежа здесь, я все время думал, какой подарок я мог бы преподнести вашей семье за всю вашу доброту.

— Нам ничего не нужно, — тихо произнесла миссис Брук.

— Я ожидал, что вы скажете это, — ответил маркиз, — но я взял себе за правило: всегда оплачивать свои долги.

Он помолчал, затем угрюмо добавил:

— В противоположность некоторым!

Гермия подумала, что он имеет в виду Рошфора де Виля.

— Я только рада, что мы имели возможность чем-либо помочь вам, — улыбнулась миссис Брук.

— Я все еще, кстати, ценю мою жизнь очень высоко, несмотря ни на что, — ответил маркиз, — и поскольку Гермии я обязан тем, что Остался жив, в обычных обстоятельствах я послал бы ей очень дорогое ювелирное изделие, чтобы выразить мою благодарность.

Миссис Брук собиралась что-то сказать, но он быстро продолжил:

— Вместо этого у меня есть другая идея, которая — я надеюсь — встретит ваше одобрение, и, кстати, это будет означать исполнение одного из ваших желаний.

Гермия, наблюдавшая за ним, пока он говорил, ощутила, как у нее захватило дух от того, что он сказал далее:

— Я решил, что моим подарком Гермии будет поездка на несколько недель в Лондон вплоть до окончания светского сезона.

Миссис Брук онемела от изумления и, не веря собственному слуху, глядела, пораженная, на продолжавшего маркиза:

— У меня есть сестра, леди Лэнгдон, которая овдовела и чувствует себя одинокой и несчастной после того, как ее муж был убит в битве при Ватерлоо. Я знаю, что она получит огромное удовольствие, сопровождая Гермию на балы и вводя ее в светский мир.

Скривив губы в улыбке, он добавил:

— Она также, я думаю, обладает очень хорошим вкусом в выборе нарядов и будет в восторге от возложенной на нее роли сказочной феи, наряжающей Гермию!

— Это… невозможно! — задохнувшись от неожиданности, выговорила миссис Брук. — Мы не смогли бы принять такого подарка!

— Нет ничего невозможного, — возразил маркиз, — если, конечно, вы не откажете своей дочери в том, что для нее лучше всего. И это — возможность, которую просто нельзя упускать.

Поскольку это было несомненной истиной, миссис Брук не смогла ничего ответить, и маркиз продолжил:

— Я сам дам небольшой бал для Гермии в моем доме в Лондоне, а моя сестра позаботится, чтобы она была приглашена на все другие балы вплоть до окончания сезона. Так что нам остается сделать только одно.

— Что же это? — спросила миссис Брук голосом, казалось, доносившимся откуда-то издалека.

— Мы должны доставить Гермию в Лондон к началу следующей недели, — сказал маркиз. — Сезон будет продолжаться не слишком долго, поскольку регент скоро отправится в Брайтон, а после этого многие начнут закрывать свои дома и разъезжаться в деревни.

Улыбнувшись вновь, он добавил:

— Следовательно, ваша магия должна немедленно поставить меня на ноги, миссис Брук, и затем волшебная сказка для Гермии начнет разворачиваться!

— Я не… могу поверить тому, что я… слышу! — сказала миссис Брук странным голосом, и Гермия увидела слезы, скатывающиеся по щекам ее матушки.

Только когда Гермия в ту ночь отправилась спать — после того как она долго говорила с отцом и матушкой о том, что запланировал маркиз, — она подошла к окну спальни и взглянула через него на луну и звезды.

С того момента, как маркиз начал раскрывать им его план, она думала, что живет в своих мечтах, и не могла поверить, что ее молитвы исполнились.

И тем не менее, как будто маркиз действительно взмахнул волшебной палочкой, перед ней наяву стал подниматься занавес, открывая ей будущее, столь сверкающее и столь великолепное, что она чувствовала себя летящей по небу на яркой звезде.

Единственное, что пугало ее, — это то, что скажет Мэрилин, а также возможный гнев ее дяди и тети, когда они узнают о происходящем.

Кроме того, она думала о лесопилке, которая столько значила для отца, и знала, что граф принял это предложение маркиза только потому, что верил, что оно исходит от человека, которого он прочит в свои зятья.

Когда Гермия думала об этом, ей казалось, что чья-то холодная рука убирает тонкую сияющую вуаль с ее глаз и звезды перестают сиять для нее столь ярко.

Может быть, прежде чем маркиз оставит их, он сделает предложение Мэрилин, и тогда они не будут удручены тем, что он поручит своей сестре опекать ее в свете.

«Он благодарен… конечно, он благодарен мне, — говорила себе Гермия, — и, как он говорит, он хочет оплатить свой долг».

Она пыталась объяснить себе происходящее с нею с практической стороны, но почему-то это портило тот восторг, который она ощущала.

Хотя она редко так делала, но сейчас сдвинула занавеси, на окне, закрывшись от великолепия ночи, и легла в постель в темноте.

Лежа в кровати без сна, она неожиданно для себя стала думать о том, что маркиз скажет Мэрилин, когда будет просить ее руки, и что она почувствует, когда он поцелует ее.

При мысли об этом она как будто вновь ощутила твердость его губ, требовательно и настойчиво прижавшихся к ее губам.

Она знала, что, хотя он никогда не поцелует ее вновь, она не сможет забыть, что он был первым мужчиной, сделавшим это.

Глава 6

Гермия вошла вслед за леди Лэнгдон в большой мраморный вестибюль и спросила лакея:

— Его светлость уже вернулся?

— Его светлость вернулись несколько минут назад, мисс, и прошли в свой кабинет.

Гермия подождала, пока леди Лэнгдон не вступит на лестницу, ведущую наверх, и лишь тогда сказала:

— Я хотела бы поговорить с вашим братом, если я вам больше не нужна.

— Нет, не нужна, мы закончили все, что нам предстояло сделать этим утром, поэтому иди и поговори с Фавианом, — ответила леди Лэнгдон с улыбкой и пошла наверх по изысканной резной лестнице, ведущей к парадным залам на втором этаже.

Дом маркиза был совсем не таким, каким ожидала его увидеть Гермия.

Это был один из самых больших особняков на Пиккадилли и по великолепию и внушительности превосходил даже своего владельца.

На первом этаже были расположены столовая, библиотека, комнаты для завтрака и для работы с управляющим и кабинет, где маркиз располагался, когда бывал один.

Все гостиные и приемные комнаты располагались на втором этаже, а верхняя площадка двойной лестницы, казалось, была предназначена для хозяйки дома, сверкающей бриллиантами и встречающей своих гостей, поднимающихся по великолепной лестнице.

На втором этаже были две большие гостиные, примыкающие друг к другу так, что они могли превратиться в бальный зал, способный принять по крайней мере две сотни гостей, а рядом находились карточный салон, музыкальный салон, и, к огромному восторгу Гермии, — картинная галерея.

Все это было так прекрасно спланировано и декорировано с таким утонченным вкусом, что казалось невероятной способность маркиза, привыкшего жить в таком стиле, удовлетворяться долгое время маленьким и убогим домом викария.

Неудобство жизни в таком большом доме — по мнению леди Лэнгдон — состояло в том, что все спальни располагались на третьем этаже, куда приходилось долго подниматься тем, у кого не было крыльев. Гермии казалось, что они у нее появились.

Каждый день с тех пор, как она приехала в Лондон, она просыпалась, ожидая, что обнаружит себя дома, в своей маленькой спальне, и с трудом могла поверить, что происходящее с ней не является одной из ее многих фантазий, просто более яркой, чем остальные.

Когда экипаж маркиза, запряженный четверкой лошадей, прибыл к дому викария, чтобы отвезти Гермию в Лондон, она увидела, что он послал за нею пожилую и очень респектабельную домохозяйку, чтобы присматривать за ней во время путешествия.

В последний момент она прижалась к матушке и сказала:

— Я хотела бы, чтобы ты поехала со мной, мама. Насколько было бы интересней, если бы ты везде сопровождала меня вместо сестры маркиза.

— Я с радостью поехала бы, — отвечала матушка, — но ты ведь знаешь, что я не могу оставить папу, и я очень, очень счастлива, что ты будешь в обществе во время светского сезона в Лондоне, ведь мне это всегда представлялось совершенно невозможным.

Для Гермии это казалось тоже и невозможным, и совершенно невероятным! Кроме того, она боялась, что все это окажется для нее слишком ошеломляющим и что она будет чувствовать себя не в своей тарелке и совершит из-за этого много ошибок в том мире, о котором она не знала ничего.

Однако теплый прием, оказанный ей леди Лэнгдон, согрел ее сердце.

— Это очень увлекательно! — воскликнула она, когда осталась наедине с Гермией. — Я была так подавлена и чувствовала себя так одиноко в этот последний год, что Не могла поверить в истинность того, что было написано в записке моего брата, говорящей о его плане.

Не дожидаясь ответа Гермии, она продолжала:

— Первое, что мы должны сделать, это купить тебе полный гардероб великолепных нарядов, в которых, я знаю, ты будешь царицей каждого бала.

Она говорила так искренне и была, вне сомнения, так по-настоящему рада идее маркиза, что все сомнения и опасения Гермии унеслись прочь вместе с ее страхами.

На следующее утро они очень рано отправились наносить визиты в магазины на Бонд-стрит.

Поскольку сезон начался уже давно и портнихи были уже не так заняты, как в начале сезона, леди Лэнгдон легко уговорила их сшить платья для Гермии в рекордный срок.

Одна из портних предложила ей платья, которые были сшиты для одной невесты, с тем чтобы Гермия могла получить их сразу, а они смогли бы успеть еще повторить эти модели ко дню свадьбы.

К тому времени, когда они закупили платья, шляпки, туфли, перчатки, шали, мантильи и ридикюли, Гермия почувствовала, что у нее голова идет кругом.

Она уже потеряла счет всем их заказам и почувствовала сильную усталость.

На следующий день она обнаружила, что примерки могут истощить больше, чем скачки на лошади или танцы.

Зато на ее первом балу она почувствовала, что имеет большой успех, которого так хотела для нее матушка, и у нее было гораздо больше партнеров, чем танцев.

За последние пять дней она побывала на трех балах, на двух приемах и была в числе приглашенных гостей на званых ленчах.

Кроме того, ее пригласили на два званых вечера, и Гермия почувствовала, что уже прожила целую незнакомую ей ранее жизнь, которая раньше казалась ей совершенно нереальной.

Теперь, идя по переходу, украшенному прекрасными картинами и роскошной мебелью, Гермия думала о том, что со времени ее приезда в Лондон она ни разу не имела возможности наедине поговорить с маркизом.

Когда они ужинали дома, он, как хозяин, сидел во главе стола, и с двух сторон от него сидели Две крайне привлекательные, утонченные и изысканные замужние женщины.

Когда он сопровождал свою сестру и Гермию на бал, он либо почти сразу исчезал в карточном зале, либо, как прошлым вечером, уезжал рано.

Когда леди Лэнгдон и Гермия возвращались в экипаже домой одни, она с любопытством спросила:

— Как вы думаете, куда его светлость уехал?

Леди Лэнгдон коротко рассмеялась.

— Такого рода вопросы ты не должна задавать, дорогое дитя, — ответила она. — Как ты можешь себе представить, есть большое количество прекрасных женщин, надеющихся, что мой брат проведет с ними немного времени.

Затем, как будто спохватившись, что оказалась нескромной, она быстро проговорила:

— К сожалению, Фавиан быстро пресыщается и всегда ищет кого-либо нового, кто способен забавлять и развлекать его.

Она произнесла это с легкостью, но Гермия подумала, что такого поведения маркиза ей и следовало ожидать.

Тем не менее, если маркиза в данный момент никто не забавляет, это неплохо для Мэрилин.

Мэрилин зашла к ним, чтобы увидеться с маркизом, за день до его отъезда из дома викария, и Гермия сразу "же, как только Мэрилин переступила их порог, увидела, насколько недовольна ее кузина.

Она выглядела очень привлекательной в платье из узорчатого муслина, скроенном по самой последней моде, и в шляпке, украшенной розами, с загнутыми вверх краями, и отделанной кружен вами.

Она приветствовала Гермию недвусмысленно ледяным тоном.

Гермия открыла дверь гостиной, где маркиз, уже одевшись и спустившись вниз, отдыхал в кресле у окна.

Мэрилин пронеслась мимо нее с презрительным видом, сказавшем Гермии яснее любых слов, что она думает о доме викария. А также как она сочувствует любому, особенно Маркизу, который был вынужден оставаться в таком убогом и неудобном жилище.

Гермия закрыла за нею дверь и побежала наверх в свою комнату.

Она гадала, воспользуется ли маркиз этой возможностью, чтобы сделать предложение Мэрилин, или, может, просто даст понять ей, что приедет к ним вновь, когда будет чувствовать себя лучше.

Мэрилин беседовала с ним довольно долго, и Гермия не видела, когда она ушла. Однако на следующий день, когда маркиз уезжал, она поняла — по тому, как он прощался с ее родителями, — что он намеревался приехать к ним и в будущем.

Это несомненно означало, что он хотел жениться на Мэрилин.

— Более приятного, более щедрого джентльмена я не знала никогда! — уверенно сказала няня после отъезда маркиза.

Гермия знала, что она получила такую сумму денег за службу ему, от которой просто онемела.

Она узнала также от няни, что в их погребе осталось огромное количество вина, которое привезли не из усадьбы, а из дома маркиза.

Вино привез его секретарь, когда приезжал, чтобы получить инструкции относительно поездки Гермии в Лондон.

— Очень великодушно со стороны маркиза подумать об этом, — сказала она няне.

— Очень великодушно, — согласилась няня, — но не стоит говорить об этом вашему отцу. Пусть он думает, что это вино осталось неиспользованным его светлостью. Тот, кто молчит, когда его не спрашивают, еще не говорит не правду!

В дни, оставшиеся до ее поездки в Лондон, Гермия догадалась, что маркиз сделал еще кое-какие распоряжения, поскольку их стол оставался таким же превосходным, как и во время пребывания у них маркиза.

Она подумала, что здесь не обошлось без интриги со стороны няни и Хиксона.

Но видя, насколько лучше стал выглядеть ее отец и как уменьшилось количество морщин обеспокоенности на лице ее матушки, она последовала совету няни и не сказала ничего. Теперь, когда Гермия приближалась к двери кабинета, в ее глазах появилось выражение, которое каждому, знавшему ее хорошо, сказало бы, что она ощущает нервозность и беспокойство.

Она открыла дверь и увидела, что маркиз пишет что-то, сидя за столом.

— Можно мне… отвлечь вас на минуту? Или вы… слишком заняты? — спросила она.

В ее голосе ощущалась слабая дрожь, которая не осталась незаметной для него. Он положил перо и поднялся из-за стола со словами:

— Доброе утро, Гермия! Я должен поздравить вас с прекрасным платьем, которое сейчас на вас!

— Я хотела… спросить, как вы чувствуете себя, — ответила Гермия, — и убедиться, что вы не перегружаетесь.

— Если вы будете хлопотать надо мной так же, как Хиксон, я думаю, мне лучше упаковать чемоданы и покинуть Англию!

— Мы же не можем… не беспокоиться… о вас! — ответила Гермия.

Маркиз прошел через комнату и встал спиной к камину, который не топился летом и потому был заполнен цветами.

Гермия все смотрела на него, пока он не сказал:

— Я вижу, что вы расстроены чем-то. Может быть, вы сядете и расскажете мне об этом?

Гермия села на край стула, сложив руки. Она смотрела не на маркиза, а на цветы позади него.

Переждав момент, он многозначительно сказал:

— Я жду!

— Я… я не знаю, как… выразить то, что я… хочу сказать… словами, — сказала, запинаясь, Гермия.

Наступила небольшая пауза, прежде чем маркиз произнес:

— В таком случае, я могу предположить, что вы хотите сказать мне, что вы влюбились.

Кто же этот счастливчик?

Он с подчеркнутой медлительностью растягивал слова. Кроме того, в его голосе слышались те же сухие циничные ноты, которых она не слышала уже давно.

— Нет… нет, — быстро начала она, — это совсем не… то! Это касается не меня… по крайней мере не таким образом, как вы… предполагаете.

— Тогда я должен извиниться. Я подумал, что вы, возможно, хотите, чтобы я дал вам свое согласие — в отсутствие вашего отца — выйти замуж за одного из тех молодых людей, которые так пылко увивались вокруг вас прошлым вечером.

Потому, что он смеялся над ней, и потому, что это, по непонятной причине, ранило ее, Гермия еще крепче сжала свои пальцы и сказала еле слышным голосом:

— П-пожалуйста… вы делаете для меня… очень трудным… произнести то, что я хотела… сказать.

— Я вновь приношу свои извинения, — сказал маркиз. — Я жду и буду слушать, не, гадая больше, что вы хотите сказать мне.

— Я уверена, что вы подумаете, что это… ужасно с моей стороны… — запиналась от нерешительности Гермия, — и поэтому… я… боюсь говорить.

— Бояться — это так не похоже на вас, Гермия, — ответил маркиз. — Я всегда думал, что вы исключительно храбрая.

Улыбнувшись своей кривой улыбкой, он добавил:

— В конце концов, если даже «Ведьмы, Дьяволы и Все, кто бродит и стучит по ночам», не пугают вас, я не могу поверить, что вы боитесь меня!

— Я… я боюсь того, что вы… подумаете.

— Неужели это так ужасно? — спросил маркиз.

Она не отвечала ему, и, выждав немного, он сказал более мягким и успокаивающим голосом:

— Я надеялся, что вы будете счастливы здесь, а не обеспокоены и испуганы, как сейчас.

— Я счастлива! — сказала Гермия. — Это так великолепно, так восхитительно, иметь возможность танцевать на балах с новыми для меня и обаятельными людьми и иметь такие прекрасные наряды!

— Так в чем же дело?

— Ваша… сестра, которая была для меня… сама доброта… сейчас сказала мне, что ома хочет купить для меня два новых бальных платья, которые я буду носить в конце следующей недели.

Сказав это, Гермия, казалось, набирала воздух, чтобы иметь силы продолжить.

— Пожалуйста… пожалуйста… не думайте, что это… неблагодарно с моей стороны… но не могли бы вы… вместо того чтобы тратить еще больше денег на платья для меня, дать… Питеру новую одежду?

Она не смела взглянуть на маркиза, боясь увидеть его нахмуренным, и лишь продолжила умоляюще:

— Это не будет стоить вам больше, и я… могу прекрасно обойтись платьями, которые уже имею… Питер же отдал бы все, чтобы быть одетым, как… вы.

Маркиз все еще молчал, Гермия подняла свои глаза, и он увидел, как отчаянно она умоляла понять ее правильно.

В их глубине мелькал также страх того, что он сочтет ее неблагодарной и назойливой.

— И вы опасались попросить меня об этом? — спросил маркиз.

— Конечно, — ответила Гермия. — Это… выглядит такой неблагодарностью и жадностью, когда вы столько… сделали для меня, но я не хочу, чтобы Питер чувствовал себя… обделенным, а поскольку папе и так страшно трудно содержать его в Оксфорде… он не может позволить себе то, что его друзья считают само собой разумеющимся.

— Я тоже учился в Оксфорде, — заметил маркиз, — и я могу понять вашего брата. Предоставьте заботу о Питере мне.

Гермия вскрикнула от радости и вскочила на ноги.

— Это правда… вы действительно сделаете это? — воскликнула она. — О… благодарю вас… благодарю вас!

Она помолчала, прежде чем спросить очень тихим голосом:

— Вы… вы не думаете, что я… слишком… навязчивая?

— Неужели нужно говорить, — ответил маркиз, — что я все еще в глубоком долгу перед вами и, конечно, перед вашей матушкой? Сегодня утром доктор сказал мне, что я в полном здравии, за исключением того, что меня нельзя бить опять по тому же месту.

— Значит, вы должны быть очень осторожны! — быстро проговорила Гермия. — Обещайте мне, что будете заботиться о себе.

— Сначала Хиксон, а теперь вы! — заметил маркиз, улыбаясь.

— Я все время думаю, — сказала Гермия обеспокоенно, — что на вас могут напасть, может быть, в парке, когда вы прогуливаетесь верхом или когда вы возвращаетесь домой поздно ночью.

— Со мной все будет хорошо, — ответил маркиз, — а вам, Гермия, надлежит заниматься лишь одним — радоваться всему вокруг вас и выглядеть такой же прекрасной, как сейчас.

Гермия взглянула на него, не зная, искренне ли он сказал это или просто хочет ей польстить.

Как будто прочитав ее мысли, он сказал:

— Силы Небесные! Вы же должны знать, что за один вечер стали сенсацией в свете, и моя сестра восхищена вами!

— Она была очень, очень добра, но вы не забудете сказать ей, что мне не… требуется больше… платьев?

— Я сомневаюсь, что она послушает меня, — улыбнулся маркиз, — и я уже сказал вам, что я позабочусь о Питере.

— Но… я не хотела, чтобы это было таким образом, — воскликнула Гермия. — Он не должен стать для вас… источником дополнительных затрат.

— Я запомнил то, как вы сказали мне когда-то, — ответил маркиз, — что за деньги нельзя купить счастья и материальные вещи не являются главными.

— Теперь вы повторяете мне мои собственные слова в совсем другом смысле, который я не подразумевала, — ответила Гермия. — После того что вы сделали для меня и моей семьи, я чувствую… неловкость, беря от вас… еще большее, и я знаю, что папа и мама почувствовали бы то же самое.

— Вы хотите сказать мне, что чувствуете себя слишком гордой, — сказал маркиз, — но у меня тоже есть гордость, и я отказываюсь оценить мою жизнь стоимостью нескольких платьев и бала, который мне все равно пришлось бы дать.

Гермия молчала. Она лишь смотрела вверх на него, и маркиз резко проговорил:

— И не вмешивайтесь в мои планы! Я люблю их строить и исполнять и не могу позволить, чтобы их разрушали бунтующие молодые женщины, чьи идеи отличаются от моих.

Гермия рассмеялась.

— Вы вновь пытаетесь напугать меня! Но я отказываюсь пугаться! Этой ночью я думала о том, что Дьявол был сначала Архангелом, который затем пал с Небес, и теперь, совершенно очевидно, он пытается взобраться обратно на Небеса по лестнице Иакова.

— Я вовсе не ангел, — резко возразил маркиз, — и вполне доволен собой, каков я есть.

Так что не пытайтесь причислить меня к лику святых!

— Мне вовсе не нужно этого делать, — сказала Гермия. — У меня такое чувство, что и без моих усилий вокруг вашей головы уже виден сияющий нимб, а у плеч вырастают крылья.

— Если это и так, — быстро сказал маркиз, — то это — результат магии, которой вы оплели меня. Недаром я чувствую, что все, что я пью, содержит магическое снадобье, а в каждом углу дома таятся колдовские чары?

— Какая прекрасная идея! — воскликнула Гермия. — Это была бы добрая магия, магия, которая приносит счастье и дает вам все, чего вы сами желали бы себе!

— Не знаю, не знаю! — задумчиво заметил маркиз.

Затем Гермия поблагодарила его вновь и побежала наверх в свою комнату писать письмо Питеру.

Маркиз, думала девушка, очень добр, и она чувствовала себя весь оставшийся день как будто окутанной золотым светом.

Когда Гермия спустилась вниз, одетая в изысканно прекрасное платье, которое, она надеялась, приведет его в восторг, она увидела Хиксона, поднимающегося из вестибюля с вечерней накидкой маркиза, перекинутой через его руку.

Ей показалось странным, что он несет ее наверх, и она остановилась, чтобы спросить:

— Добрый вечер, Хиксон. Его светлость в гостиной?

— Нет, мисс, — ответил Хиксон. — Я думал, что его светлость сказали вам, что не будут ужинать сегодня дома.

— Не будет ужинать здесь? — переспросила Гермия. — Но ведь сегодня у нас званый ужин.

— Да, я знаю, мисс, но его светлость уже давно обещал побывать в Карлтон Хауз, прежде чем его королевское высочество отправится в Брайтон завтра.

— Я понимаю, — сказала Гермия, — но я надеюсь, что он будет позже на балу, куда я приглашена.

— Если и будет, мне кажется, было бы ошибкой для его светлости оставаться на балу надолго, и, поскольку он будет без накидки, он может простудиться, — ответил Хиксон точно таким же тоном, которым могла озабоченно говорить няня.

Гермия улыбнулась:

— Его светлость чувствует себя намного лучше. Он сам сказал мне это сегодня.

— Все равно ему следует проявлять осторожность, — настаивал Хиксон.

Поскольку камердинер был так же озабочен, как и она, Гермия добавила:

— Я страшно боюсь, что те, кто напал на него в прошлый раз, могут попытаться сделать это вновь.

— Совершенно верно, мисс, — согласился Хиксон. — Но его светлость не желает думать О себе, и когда я говорю ему, что мистер де Виль убьет его прежде, чем попадется, он только смеется.

Гермия испуганно вскрикнула.

— Вы действительно так думаете?

— Да, мисс, — сказал Хиксон. — Мистер Рошфор уже попытался однажды, и он попытается вновь, запомните мои слова!

— К-как можем мы… остановить его? — спросила, запинаясь, Гермия.

— Попытайтесь вы поговорить с его светлостью, мисс. Меня он не слушает, говорит, что я — старый хлопотун, но что толку хлопотать после смерти человека! Вы должны что-то предпринять, пока это не произошло.

— Да, конечно, — согласилась Гермия, — но что я могу сделать?

Хиксон глубоко вздохнул.

— Я не знаю, мисс! Я кладу заряженный пистолет на ночь рядом с кроватью господина, но он говорит мне, что любой, кто захочет напасть на него в его спальне, должен быть либо пауком, либо мухой, чтобы влететь в его окно.

Хиксон произнес это с горечью в голосе, но Гермия и сама знала, как он обожает маркиза.

Она была так же встревожена, как и он, предчувствуя, что нападение, не достигшее цели в прошлый раз, рано или поздно повторится вновь.

— Берет ли его светлость пистолет с собой, когда прогуливается верхом? — спросила она.

— Я предложил это, но его светлость говорит, что он портит форму его костюма! — ответил Хиксон. — Однако в фаэтон кладется пистолет, когда его светлость путешествует на дальние расстояния.

Хиксон помедлил, прежде чем добавить:

— Но тем, кто напал на его светлость, нужны не его деньги, а его жизнь!

Гермия вскрикнула от ужаса, но они не могли продолжить свой разговор, поскольку оттуда, где они стояли, было видно, что уже прибывают гости.

Идя к гостиной, где ожидала ее леди Лэнгдон, Гермия чувствовала, что все ее возбуждение от ожидания вечера пропало, как только ей стало известно, что маркиза на нем не, будет.

Она удивилась этому, ведь она так предвкушала этот званый вечер, думая о нем давно.

И тогда, двигаясь по мягкому ковру, . Гермия поняла — хотя это казалось невозможным, — что, без всяких сомнений, она любит его.

Впоследствии Гермия не могла вспомнить, что она говорила за ужином или даже кто сидел по обе стороны от нее.

Она могла думать лишь, об одном — что она полюбила, о, чем всегда; мечтала, но полюбила человека, который был для нее так же, недостижим, как луна.

Она ненавидела его, когда он поцеловал ее; после этого в своих фантазиях она представляла его злодеем и боялась его саркастических замечаний и того, как он смотрел на нее, Теперь же Гермия знала, что только любовь могла привести ее к хижине колдуньи, чтобы она смогла спасти его жизнь.

Только любовь смогла помочь ей поддерживать мужчину с таким весом и провести его через лес к спасению.

Гермия думала, насколько она была глупа, не понимая, почему таким волнующим было для нее присутствие раненого маркиза в их доме.

И затем, когда он по ее подсказке убедил графа построить лесопилку, она должна была знать, что ощущала к нему не только благодарность, но и любовь.

Как она могла не понимать, что под презрительными манерами он скрывал добросердечие; великодушие, сострадание и способность понять многое?

Это была не просто магия, которая изменила все и сделала атмосферу в доме викария еще более счастливой и волнующей, чем прежде, но ее любовь к человеку, чью жизнь она спасла.

— Конечно, я люблю его! — думала Гермия.

Она знала, что кавалеры, которых она встретила в свете, и комплименты, которыми они одаривали ее, никогда не казались ей вполне реальными. Они были для нее лишь картонными фигурками, выступившими со страниц книги, а не людьми с реальной плотью.

Маркиз же был реален, настолько реален, что он заполнил все ее мысли, ее разум и ее сердце с тех пор, как она узнала его.

Однако, пытаясь использовать свой здравый смысл, она внушала себе, что не может ничего значить для него и что он женится на Мэрилин.

Сначала Гермия не считала это возможным, но когда он уговорил дядю создать лесопилку, ей показалось, что между дядей и маркизом возникло невысказанное согласие, что маркиз получил возможность настоять на своем просто потому, что граф желал угодить такому влиятельному зятю.

«Я люблю его!» — говорила себе Гермия, когда они после ужина прибыли на бал, проходивший в одном из самых великолепных и внушительных особняков Лондона.

И вновь Гермию окружил блеск драгоценностей и украшений, которые приводили ее в такой восторг и рассказывая о которых она исписывала многие страницы писем своей матушке.

Но сегодня люстры и канделябры, казалось. не сияли прежним светом, и даже роскошные украшения казались мишурными и безвкусными.

Хотя у нее не было недостатка в партнерах, ей лишь с величайшим трудом удавалось изображать интерес к тому, что они говорили.

Она думала, когда наконец можно будет уехать домой и не покажется ли странным леди Лэнгдон, что она не хочет танцевать до самого утра, когда в дверях бального зала появились двое мужчин.

Гермия танцевала с лордом Уилчестером, молодым человеком, который одаривал ее неестественно возвышенными комплиментами.

— Когда я смогу встретиться с вами наедине? — спрашивал он. — Могу я заехать к вам завтра?

— Я не знаю, что мы будем делать завтра, — отвечала она неопределенно.

— Такой же ответ вы дали мне и в прошлый вечер, и в вечер до него, — заметил он. — Я должен сказать вам что-то, что могу сказать лишь наедине.

Его пальцы сжали ее руку так, что стало больно, и Гермия поняла, что он намерен сделать ей предложение.

В голове ее пронеслось, что он очень богат и очень родовит; подобное замужество весьма обрадовало бы ее отца и матушку, да и, конечно, леди Лэнгдон.

Но когда она взглянула в его глаза, то поняла, что если бы даже он молил ее об этом сто лет, она не захотела бы стать его женой.

— Лорд Уилчестер обратил на тебя внимание, — сказала леди Лэнгдон прошлой ночью, когда они ехали домой. — Ты одержала над ним определенную победу. Мне кажется, что он мог бы сделать тебе предложение, но я боюсь, что целю слишком высоко.

Гермия не отвечала, и леди Лэнгдон продолжила:

— Лорд Уилчестер — один из самых очаровательных молодых людей. Я давно не встречала таких. У него большое поместье в Оксфордшире, а кроме того, он владеет совершенно исключительным домом Уилчестер Хауз в Лондоне;

Она вздохнула и добавила:

— Но я слишком размечталась! Каждая амбициозная мамаша в Лондоне пытается завлечь его своими дочерьми, и я думаю, что если он женится на ком-либо, то это будет одна из дочерей герцога Бедфордского.

Гермия тогда не задумалась об этом, но теперь она и без дальнейших слов со стороны лорда Уилчестера знала о его намерениях.

«Я должна принять его предложение, чтобы обрадовать папу и маму», — твердила она себе.

Гермия подняла голову и увидела принца-регента, входящего в бальный зал, а за ним — маркиза.

Она так обрадовалась, увидев его, что все вокруг как бы расплылось в ее сознании. Она забыла лорда Уилчестера и то, что он говорил ей в тот момент, пока его голос снова не выплыл откуда-то издалека:

— Я задал вам вопрос!

— И… извините, — быстро сказала она. — Я не… расслышала, что вы сказали.

Она вновь наблюдала за маркизом, разговаривавшим с хозяйкой дома, и увидела, что его взгляд пробегал по бальному залу, как будто он искал ее.

Но тут Гермия сказала себе, что если леди Лэнгдон считает недоступным лорда Уилчестера, то о маркизе тем более следует забыть.

От нее не ускользали косвенные намеки, которые девушка слышала почти каждый вечер за ужином или за каждым званым ленчем, который она посещала.

— Вы гостите в Девериль Хауз? — обычно восклицали ее партнеры. — Боже мой, вы, должно быть, очень важная особа!

— Почему вы так думаете? — спрашивала Гермия, заранее зная ответ.

— Девериля никогда не видят с молодыми женщинами. В клубах говорят, что он не видит их в упор!

Затем партнер, сказавший это, спохватывается, смущается и быстро говорит:

— Я не то хотел сказать. Конечно, если леди Лэнгдон опекает вас, значит, вы — родственники.

Гермия не трудилась разрушать это заблуждение.

Она замечала недовольные и ревнивые взгляды, бросаемые на нее прекрасными женщинами, собиравшимися вокруг маркиза, когда он представлял им ее.

— Мисс Брук — моя гостья, — объяснял он, и взгляды любопытства сменялись выражением недоверия и нескрываемой враждебности.

Гермия не могла представить себе, что женщины, выглядевшие столь прекрасными и столь привлекательными, не держат всех мужчин в сетях своего очарования.

Без сомнения, они намеревались увлечь маркиза, и, глядя на них, Гермия думала, что теперь она может понять, какие искушения испытывал святой Антоний.

Или — переводя это на более знакомые образы — они казались ей прекрасными сиренами и, окружая маркиза, были воплощением фантазий деревенских жителей, воображавших чародеек, пировавших с Сатаной в Лесу Колдуний.

Увидев маркиза, они взмахивали своими длинными черными ресницами, надували капризно свои красные губки, и их наряды были декольтированны почти до неприличия.

Все это ясно говорило Гермии, что, несмотря на прекрасные платья, которые ей подарили, она была не более чем глупой, незначительной деревенской девушкой, которую маркиз принял когда-то за служанку-молочницу.

«Так он и думает обо мне», — говорила она себе.

Она чувствовала себя так, как будто по своей воле спустилась в маленький ад, сотворенный ею, в котором не существовало вознагражденной любви, а было лишь разочарование от стремления к тому, что недоступно и недосягаемо.

Хотя маркиз и улыбался ей на балу, он не делал попыток поговорить с нею, и когда принц-регент покинул бал, он уехал вместе с ним.

Позже, когда леди Лэнгдон и Гермия возвращались домой и пока их удобный экипаж, запряженный парой лошадей, быстро нес их вдоль Пиккадилли, леди Лэнгдон заметила:

— Ты выглядела сегодня совершенно прелестной, и герцогиня сказала, что ты, несомненно, была самой красивой девушкой в зале! Мне показалось также, что лорд Уилчестер проявлял к тебе очень большое внимание.

— Он спрашивал, нельзя ли приехать и поговорить со мной завтра, — сказала, не задумываясь, Гермия.

Леди Лэнгдон воскликнула:

— Он хотел видеться с тобой наедине?

— Да, но я этого не желаю!

— Мое дорогое дитя, не будь такой глупенькой! Разве ты не понимаешь, что он хочет сделать тебе предложение? Иначе он никогда бы не стремился видеться с тобой наедине.

— Я подумала, что у него, возможно, была такая мысль, — призналась Гермия тихим голосом, — но… я не хочу… выходить за него.

— Не хочешь выйти замуж за лорда Уилчестера? — вскричала в изумлении леди Лэнгдон. — Но, моя милая Гермия, ты, должно быть, сошла с ума! Конечно, ты должна выйти за него! Это будет самое великолепное, блестящее замужество, которого ты только можешь пожелать! Я честно скажу тебе: у меня и мысли не было, что ты сможешь завоевать сердце самого неуловимого холостяка во всем высшем свете!

Она помолчала и затем добавила, почти в шутку:

— За исключением, конечно, моего брата, который поклялся никогда не жениться!

— Почему он сделал это? — спросила Гермия совсем другим тоном.

— Разве тебе никто не рассказывал, что бедный Фавиан испытал страшное оскорбление, нанесенное ему девушкой, которой он отдал свое сердце через год после окончания Оксфорда?

— Что же случилось?

— Это была совершенно ординарная история, имевшая, однако, последствия, которые мы не могли предвидеть в то время.

— Какие последствия?

— Фавиан влюбился в дочь герцога Дорсетского. Она была красивой, очень красивой, но я всегда думала, что она не совсем такова, какой кажется.

— Я не понимаю, — пробормотала Гермия.

— Каролина была прекрасна, выглядела великолепно на лошади, что, конечно, нравилось Фавиану, и казалась влюбленной в него так же, как и он в нее.

Леди Лэнгдон вздохнула.

— Вся семья была в восторге, поскольку Фавиан только что получил титул и был так богат и так привлекателен, что являлся предметом мечтаний каждой женщины.

Помолчав, она продолжила;

— Мы все думали, что если он женится и станет проводить больше времени в деревне, чем в Лондоне, это будет превосходно для него, и возможно, отвлечет его от мыслей об армии, куда он хотел вступить.

— Они были помолвлены? — спросила Гермия.

— Официально нет. Семьи с обеих сторон знали, что это подразумевается, и фактически уже готовилось объявление в «Газетт», когда Фавиан обнаружил, что Каролина ведет себя возмутительным, скандальным образом — встречается с мужчиной, в которого она была действительно влюблена!

Гермия пробормотала что-то сочувственное, и леди Лэнгдон продолжала:

— Я с трудом могла поверить, что девушка хорошего положения и воспитания может снизойти до любовной связи с человеком совершенно другого класса и опорочить себя тайными встречами с ним в поместье своего отца — Кем же он был?

— Он был тренером по верховой езде, и, конечно, Каролина часто ездила верхом, сопровождаемая им.

Гермия поняла, что случилось, и леди Лэнгдон сказала тоном глубочайшего презрения:

— Это позорно, совершенно позорно, чтобы леди вела себя таким образом! Я узнала — хотя Фавиан никогда не говорил об этом, — что он получил анонимное письмо от кого-то, кто завидовал ему, и застал Каролину и мужчину, которого она любила, в весьма недвусмысленных обстоятельствах.

— Это, должно быть, сильно ранило его, — пробормотала Гермия.

— Это сделало его крайне циничным, и он сразу ушел в армию и воевал на Пиренейском полуострове и во Франции вплоть до победного сражения Веллингтона при Ватерлоо.

— Я не имела представления, что он был военным.

— Герцог Веллингтонский говорил, что он был превосходным во всех отношениях офицером, но хотя он вернулся, — чтобы наслаждаться всем, что было доступно ему, я всегда чувствовала, что он относился к этим благам с презрением.

Гермии тоже так казалось. Затем она задала вопрос, который вертелся у нее на кончике языке:

— И маркиз ни в кого больше не влюблялся?

— В его жизни было много женщин, — ответила леди Лэнгдон. — Они, по сути дела, всегда преследуют его! Мы молились об этом и надеялись, что он женится хотя бы для того, чтобы этот отвратительный кузен Рошфор де Виль перестал занимать деньги в разных местах под предлогом, что он является предполагаемым наследником Фавиана.

Леди Лэнгдон вновь помолчала и затем сказала:

— Я предполагала, что он может жениться на этой хорошенькой вашей кузине. По сути деда, когда он сказал мне, что намеревается погостить у ее отца, я надеялась, что его привлекла скорее она, чем лошади вашего дяди, — которых у Фавиана и у самого достаточно!

Гермии не было необходимости отвечать на это, поскольку в тот момент лошади остановились у дома маркиза.

— Ну вот мы и дома, — объявила леди Лэнгдон, — и я должна признаться, что мечтаю наконец добраться до спальни.

Они вместе поднялись по лестнице до второго этажа и еще взобрались по следующему проплету на третий.

Комнаты там были столь же внушительны, что и внизу, с высокими потолками и изящно декорированы.

Когда Гермия добралась до своей спальни, она почувствовала, что точно так же удовлетворилась бы простым чердаком с железной кроватью, вместо всей этой роскоши, которая сейчас не могла радовать ее.

Она могла думать лишь о маркизе, который испытал разочарование и отвращение к девушке, в которую был влюблен, и вынужден был поклясться, что он ни на ком не женится.

Когда служанка, ждавшая, чтобы расстегнуть ее платье, ушла, Гермия подошла к окну и раздвинула занавеси.

И вновь, как и прежде, она глядела на луну, начавшую подниматься в небе, и думала о; том, что так же, как и эта недостижимая луна, недоступен был для нее и маркиз.

«Я могу любить его, но он меня никогда не полюбит!» — думала она.

Затем она вспомнила, что завтра к ним должен приехать лорд Уилчестер, чтобы сделать ей предложение, и содрогнулась при этой мысли.

«Я не могу выйти замуж за него, я не могу!» — говорила она себе со всей страстью убеждения.

Но затем она представила себя вновь в доме викария, проводящей всю свою жизнь в доставке смягчающих сиропов и мазей миссис Барлес и дюжинам других женщин или ожидающей вечером возвращения матушки и отца домой, осознавая, что, несмотря на то что родители любили ее и она очень много значила для них, они вполне удовлетворились бы обществом друг друга.

«Я должна выйти за него», — думала она.

Она взглянула на небо через незанавешенное окно и представила, что может различить среди звезд лицо маркиза.

«Недосягаемое!»

Она, казалось, слышала его, повторяющего эти слова насмешливо и тем сухим голосом, который приводил ее в смущение.

«Недосягаемый! Недосягаемый!»

Глава 7

Гермия не смогла уснуть в эту ночь.

Она крутилась и поворачивалась, все время думая о маркизе и о том, что, если она выйдет за кого-нибудь другого или возвратится в свой отчий дом, она никогда его больше не увидит.

Кроме того, она боялась за него, и хотя он смеялся над озабоченностью и тревогами Хиксона, Гермия продолжала думать, что каждый час каждого дня он находится в опасности, исходящей от его кузена.

И вчера, на балу, не оставляя этих мыслей, она спросила пожилого человека, присутствовавшего там:

— Вы не знаете, нет ли здесь случайно Рошфора де Виля?

Прежде чем ответить, он взглянул на нее с удивлением:

— Я не могу представить себе, чтобы наша хозяйка потерпела в качестве гостя такую сомнительную личность!

Гермия промолчала, и, спустят минуту, он засмеялся и сказал:

— Да и сам де Виль не чувствовал бы себя хорошо в такой компаний.

Она вопросительно посмотрела на него, и он объяснил:

— Де Виль проводит свою жизнь в ночных клубах дурного пошиба, либо с цыганами на Пустоши Хэмпстед, либо — как я слышал недавно — с цирковыми артистами, акробатами на трапециях, выступающими на Воксхол Гарденс.

— Почему он любит таких людей? — удивилась Гермия.

Ее компаньон пустился в длинные объяснения сомнительной репутации кузена маркиза и о том, как его сторонятся в обществе.

Гермия при этом вспомнила, что маркиз говорил ее отцу о двух из нападавших на него, которые были смуглы и казались иностранцами или цыганами.

Она думала, что должна предупредить маркиза, чтобы он не приближался к Пустоши Хэмпстед, но сомневалась, что он послушает ее.

Она была уверена, что он просто рассмеется и скажет, что о себе может позаботиться сам.

«Если Рошфор де Виль намеревается убить его, он сделает это», — решила она.

От этой мысли она чуть не заплакала, ощутив себя столь беспомощной.

Ей стало жарко. Она отбросила покрывала и, выскользнув из постели, вновь подошла к открытому окну.

Гермии казалось, что ей нужен свежий воздух, на самом же деле она хотела еще раз взглянуть на луну и помечтать о маркизе.

Ей приходилось заставлять себя примириться с фактом его недостижимости.

Высунувшись из окна, она посмотрела вдоль задней стены дома на дальний его конец, где, она знала, спал маркиз. Унаследовав дом, он не изменял его фасада, выходившего на Пиккадилли и выглядевшего очень внушительно.

Задняя же стена была довольно скучной, но он добавил к ней балконы из кованого железа, которые только что входили в моду.

Гермии говорили, что все дома, построенные в Брайтоне, куда потянулся весь высший свет вслед за принцем-регентом, были украшены такими коваными балконами.

Те, которые распорядился пристроить маркиз" были прекрасной работы, и окна парадных залов на втором этаже были обрамлены теперь большими балконами искусного и сложного дизайна, которые возвышались на метр, окружая подоконники.

Те же, которые украшали третий этаж — где находились спальные комнаты, — были вдвое ниже, но не менее изящны.

Этажом выше каждое окно было, окружено лишь имитацией кованого балкона.

Из сада, куда выходили окна, задней стены, вид был очень впечатляющим.

Высунувшись из окна и оглядывая балконы, Гермия пришла к выводу, что маркиз великолепно обновил вид своего лондонского дома.

Глядя в сторону его спальни, которая была на одном уровне с ее комнатой, она подняла глаза и ей показалось, что у края крыши, удерживаема" лишь балюстрадой, лежит дымоходная труба, очевидно, каким-то образом свалившаяся туда.

Она подумала, что, должно быть, никто не знает об этом, и собралась утром сказать слугам.

Но вдруг то, что показалось ей сначала кучей камней на крыше, задвигалось, и она поняла, что это человек, перегнувшийся с крыши, чтобы разглядеть что-то внизу.

На какой-то миг она подумала, что это, должно быть, рабочий, но уж очень странное время выбрал он для работы на крыше.

И тут она увидела в лунном свете, что там был не один человек, а двое.

«Должно быть, что-то случилось», — решила она.

И вдруг она внезапно вспомнила, что сказал ее партнер на балу прошлым вечером.

«Акробаты на трапециях в Воксхол Гарденс!»

Она оцепенела и почувствовала, как молния страха пробежала по ней, ибо поняла, что маркизу грозит опасность, Гермия как будто снова услышала Хиксона, говорившего ей, что его господин считает, что никто не сможет войти в его спальню, если не превратится в паука или в муху, способную влететь через окно.

«Это как раз и хочет сделать его кузен!» — в ужасе сказала себе девушка.

Она бросила еще один, последний взгляд вдоль стены и увидела, что один человек был уже на самом краю балюстрады, и ей показалось, что через его плечи перекинуты веревки.

Было очевидно, что другой начал медленно опускать его вниз, к окну в спальне маркиза.

С криком, застрявшим в ее горле, она повернулась и, толкнув настежь дверь спальни, подобрала свою ночную рубашку и бросилась бежать по коридору, ведущему к другому концу дома.

Коридор был длинным, и на бегу Гермия с отчаянием думала, что, если она опоздает, Рошфор де Виль или тот, кого он нанял убить маркиза, исполнит свою зловещую задачу, прежде чем она сможет спасти его.

Убийца скорее всего войдет в спальню и ударит маркиза ножом, поскольку это не произведет шума.

И все же она не была уверена в этом. Им быстрее и, быть может, проще застрелить его с балкона.

Тогда преступник будет сразу поднят обратно наг крышу, прежде чем кто-либо увидит его в таком необычном месте.

Все это пронеслось в ее голове, пока она бежала по мягкому ковру мимо комнаты леди Лэнгдон, мимо пустых резервных комнат, за которыми располагались спальные апартаменты маркиза.

Сердце яростно колотилось в ее груди.

Она знала это, поскольку леди Лэнгдон провела ее однажды по дому и показала спальню маркиза, сказав:

— А это помещение традиционно считалось апартаментами хозяина дома, где спали мой отец, мой дедушка и мой прадед. Это единственное место в доме, которое Фавиан не переделывал, оставив его точно таким, каким оно было. Мне нравится это, потому что навевает столько воспоминаний моего детства!

Гермия запомнила эту большую, очень внушительную спальню с двумя окнами: одним, выходящим в сад, и другим, с противоположной стороны дома, откуда можно было видеть кусочек Грин-парка.

Наибольшее впечатление на Гермию произвела огромная кровать с четырьмя столбами, занавешенная малиновым бархатом. Задняя сторона кровати была украшена огромной копией герба маркиза, выполненной цветными красками.

Все это представлялось почти царским и самым подходящим фоном для него, а теперь, думала она, продолжая бежать все быстрее и быстрее, это может оказаться его ложем смерти.

Она открыла дверь.

В спальне было темно, и лишь немного лунного света падало через открытое окно.

Это было окно, выходящее в сад, и когда Гермия еще только двинулась к кровати, чтобы разбудить маркиза она уже увидела, как звезды за окном загородила тень, и поняла, что это были ноги человека, спускавшегося на балкон.

От бешеного бега у нее так сдавило грудь, что она почти не смогла ничего произнести.

— Милорд! — прошептала она, но даже не расслышала себя.

Он не отвечал, и с ужасом, который, казалось, пронзил ее тело как острие кинжала, она заметила, что свет от окна был уже почти полностью закрыт, и прошептала вновь:

— Милорд! Милорд! Проснитесь!

Шепча это, она протянула руку, чтобы потрясти его, поскольку он, очевидно, спал очень глубоко.

Однако вместо того, чтобы нащупать в темноте его плечо, ее рука коснулась чего-то твердого и холодного, лежавшего на низком столике рядом с кроватью.

Ее пальцы сомкнулись на атом предмете почти до того, как разум сказал ей, что это был заряженный пистолет, который, по словам Хиксона, всегда лежал там.

Взяв его в свою руку и взглянув с отчаянием на окно, она увидела, что человек снаружи уже сбросил веревки, на которых спустился.

Она заметила что-то сверкнувшее в его руке я поняла, что это был кинжал.

Все это случилось так молниеносно, что она не имела времени подумать и лишь осознавала опасность, приближавшуюся к спящему маркизу.

Подняв пистолет, девушка направила его на нападавшего, и в тот момент, когда он ступил вперед, чтобы войти в комнату, она нажала на курок.

Раздался оглушительный выстрел, который, казалось, почти разорвал ее барабанные перепонки. Человек в окне издал пронзительный крик, и Гермия зажмурила глаза.

Дрожа, она открыла их и увидела лишь лунный свет, вновь вливавшийся в комнату.

И когда в ее ушах все еще стоял звон от выстрела, она увидела, что дверь с другой стороны открыта и, вырисовываясь силуэтом на фоне золотого света, в дверях стоит маркиз.

Она едва могла поверить, что он был там, а не спал, как она думала.

Затем она бросила пистолет на кровать и подбежала, чтобы прижаться к нему.

— Он хотел… убить вас, — воскликнула она. — Он хотел… убить вас!

Маркиз обнял ее, и, когда она почувствовала силу его рук и поняла, что он в безопасности, Гермия разразилась слезами.

Рыдая, она уткнулась лицом в его плечо:

— Его… спускали вниз на… веревке с к… крыши… Я увидела это и подумала, что никак не успею… добежать сюда вовремя… и он убьет вас… пока вы… спите.

Ее слова как будто падали, спотыкаясь друг через друга, прерываясь рыданиями, от которых все ее тело тряслось под тонкой ночной рубашкой.

— Но вы успели вовремя, — спокойно сказал маркиз, — и снова, Гермия, вы спасли мою жизнь.

Он на Мгновение прижал ее теснее к себе.

Затем сказал:

— Я должен посмотреть, что случилось, но не двигайтесь, пока я не скажу вам.

Он осторожно посадил ее, еще плачущую, на край кровати и отошел, чтобы выглянуть из окна.

Он ничего не говорил, и ей вдруг почудилось, что все это был сон и не было никакого человека, а все это просто вообразилось ей.

Она боялась, что маркиз сочтет ее глупой и истеричной после происшедшего.

Затем она поняла, что это была реальность и что, если она убила человека, последствия могут быть страшными.

Гермия перестала плакать, но на ее щеках все еще оставались слезы, когда маркиз отошел от окна.

Она увидела, что на нем было темное одеяние, доходившее до пола, которое делало его почему-то еще более внушительным, чем обычно.

Она глядела на него умоляюще, и теперь он мог ясно видеть ее лицо в свете, проходившем из его гостиной.

— Вы очень храбрая, Гермия, — сказал он спокойно. — Мой кузен Рошфор мертв. С такой высоты невозможно упасть, не сломав себе шеи.

— Я… я… убила его! — прошептала девушка.

— Нет, — ответил маркиз. — Вы его неожиданно испугали, но ваша пуля вошла в оконную раму и не задела его.

Гермия ошеломленно глядела на маркиза, как будто не могла поверить тому, что слышала.

Поскольку она не могла говорить, он обнял ее за плечи и мягко подвел к окну.

Она увидела веревку, которую Рошфор де Виль сбросил со своих плеч, готовясь войти в комнату.

Затем маркиз указал ей куда-то чуть выше ее головы, и Гермия смогла совершенно ясно рассмотреть в лунном свете, что деревянная перемычка окна была расцеплена там, где вошла пуля от ее выстрела.

Она почувствовала такое облегчение, осознав, что не убила никого — даже если тот человек сам был убийцей, — что вновь прижалась лицом к плечу маркиза.

Он знал, что она думает сейчас о том, что ей не придется стоять перед судом и объяснять, что произошло в эту ночь, и его руки теснее сжались вокруг нее, когда он сказал:

— Я хочу, чтобы вы никоим образом не были вовлечены в это дело.

Он взглянул через окно, прежде чем продолжить:

— Моего кузена найдут утром, а также найдут веревки, свисающие с балкона. Я буду говорить, что он, вероятно, потерял равновесие, спускаясь с крыши.

Гермия подняла лицо, глядя на него.

— Все будут… знать, что о" намеревался… убить вас.

— Официально никто не должен знать об этом, — резко Сказал маркиз". — Магистрату будет сказано, что он любил залезать на крыши и развлекаться тем, что пугал людей по ночам, но на этот раз, выпив слишком много, он поскользнулся и упал.

— И они… поверят этому?

— Я постараюсь, чтобы они поверили.

— Теперь… вы в безопасности… никто не… попытается убить вас?

— Я надеюсь, что нет, — ответил маркиз, — но поскольку я не хочу, чтобы вас расспрашивали, вы должны вернуться обратно в кровать и забыть все случившееся. Мы поговорим об этом утром.

— Но… вы будете… в безопасности? — спросила Гермия, едва дыша.

— Я буду в безопасности, — ответил маркиз, — потому что вы спасли меня.

Он смотрел на нее сверху. И тут, когда она глядела вверх на неге в лунном свете, его губы слились с ее губами., На какой-то момент она едва смогла поверить тому, что случилось.

Теперь, когда маркиз поцеловал ее во второй раз, она ощутила совсем иное, чем при том, первом поцелуе;

— .

Поскольку она любила его, ее губы были очень нежными и теплыми, и когда она почувствовала, как его рот овладевает ими, то поняла, что хотела этого более всего иного в целом мире.

Это было то, чего она жаждала, о чем молилась, и теперь, когда он целовал ее, она ощущала-" что отдавала ему себя полностью, вручая не только свое сердце, но и свою душу.

Это было настолько совершенно, так точно совпадало с тем, как она представляла поцелуй, и в то же время было в миллион раз более поразительным, чем она когда-либо воображала.

Гермия чувствовала, будто лунный свет пронизывал ее тело серебряным потоком, а звезды слетали с неба, чтобы сиять в ее груди и соединять ее губы с губами маркиза.

Это было таким совершенством, таким исступленным восторгом, полно таким восхищением, и ей казалось, что если бы она умерла в тот момент, она была бы на Небесах и никогда не захотела бы вернуться на землю.

Она все теснее и теснее прижималась к маркизу, пока он не поднял голову и не сказал голосом, который показался странно знакомым ей:

— Идите к себе! Ложитесь спать и забудьте о том, что произошло, никто не должен знать, что вы были в моей комнате этой ночью.

Чувства, нахлынувшие на нее, когда он ее целовал, сделали Гермию неспособной произнести ни слова, и, ошеломленная, она ничего не смогла ответить ему.

Она только поняла, что он провел ее через комнату, открыл дверь и очень нежно вывел наружу.

— Делайте, как я говорю вам, — скомандовал он.

Затем, не успела она осознать, что происходит, его дверь закрылась, и девушка осталась одна в коридоре.

Ей было трудно думать что-либо, трудно что-либо осознавать, не оставалось ничего, кроме чувств, пульсирующих в ней, и ощущения, как будто ее губы все еще в плену у овладевшего ими маркиза.

Она каким-то образом прошла обратно вдоль коридора в свете свечей, сильно оплывших в серебряных канделябрах, которых она даже не заметила, когда бежала спасать маркиза.

Гермия дошла до своей спальни, и только открытое окно и лунный свет, вливающийся него, говорили ей, что все увиденное ею было реальностью.

Даже несмотря на то что маркиз не был в своей постели в тот момент, кузен мог ударить его, безоружного, ножом в другой комнате.

Гермия быстро забралась в кровать и как только закрыла глаза уже не смогла думать ни о чем, кроме того, что маркиз целовал ее, а все другое не имело никакого значения.

Гермия, как обычно, была разбужена своей служанкой.

Она вошла и поставила на столик рядом с кроватью горячий шоколад, который всегда приносила Гермии, прежде чем та встанет.

Хлопоча с шоколадом, она говорила так, как будто не могла удержаться, чтобы не сообщить об этом:

— О, мисс, внизу такие дела! Все переполошились!

— Что случилось? — спросила Гермия, сумев сохранить естественность голоса.

— Кузен его светлости, мисс. Его нашли мертвым в саду после падения с крыши!

— Какой ужас! — воскликнула Гермия. — Но как он оказался на крыше?

— Мистер Хиксон говорит, что это все трюки, которым научили его эти люди на трапециях.

Те, которые выступают в Воксхол Гарденс.

Гермия улыбнулась болтовне служанки, уверенная, что Хиксон — единственный, кто может догадаться об истине, даже если он не будет знать, что она была участницей событий.

Леди Лэнгдон всегда настаивала на том; чтобы после ночного возвращения с бала никто не завтракал до позднего утра.

И теперь, пока Гермия ожидала, когда будет готова ее ванна, служанка сказала ей:

— О, я чуть не забыла передать вам, мисс: его светлость просил, чтобы ни ее светлость, ни вы не спускались вниз до ленча. Тело мистера де Виля будет увезено, как только прибудет похоронная служба. До тех пор он хочет, чтобы вы оставались наверху.

Сказав все это, служанка направилась к двери, говоря:

— Я принесу ваш завтрак, мисс, как только он будет готов, но я думаю, ее светлость еще спит.

Гермия легла на спину среди подушек с легким вздохом облегчения.

Несмотря на то что сказал ей маркиз ночью, она боялась, что Рошфор де Виль мог остаться жив и попытается вновь убить маркиза.

" Теперь же маркиз был в безопасности, и у нее неожиданно возникла мысль, что никто не будет теперь настаивать на его женитьбе, и он сможет продолжать наслаждаться своей свободой, как и ранее.

Она подумала, что это может оказаться разочарованием для Мэрилин, но знала, что если маркизу нет теперь необходимости жениться на Мэрилин, он не подумает жениться и на ней.

Он поцеловал ее, но это был поцелуй благодарности, и она была совершенно уверена, что если бы он любил ее, он бы сказал об этом.

Вместо этого он послал ее спать и велел никогда не думать и не говорить о том, что случилось.

«Я никогда не буду говорить об этом, — сказала себе Гермия, — но я никогда… не забуду, что он… поцеловал меня… и как могу я когда-либо почувствовать то же самое к… другому мужчине?»

И тут, с некоторым чувством тревоги, она вспомнила, что сегодня должен приехать лорд Уилчестер, чтобы сделать ей предложение.

Она подумала, что в этих обстоятельствах разумно будет сказать, что никакие визитеры не принимаются в их доме.

Затем ей пришла в голову другая пугающая мысль.

Какой бы дурной репутацией ни пользовался Рошфор де Виль, он был членом семьи маркиза, и теперь он и его сестра будут в трауре.

Это означает, что для леди Лэнгдон невозможно будет сопровождать ее на какие-либо балы или званые вечера, по крайней мере до похорон.

«Мне придется поехать домой!» — подумала Гермия и сразу упала духом.

Как будто солнечное затмение лишило ее света и вокруг осталась одна темнота.

Она должна будет распрощаться с маркизом и отправиться домой, и на этом все кончится.

«Я не вынесу этого! Как смогу я… оставить его?» — спрашивала онасебя, но знала, что другого выбора нет.

Когда она спустилась к ленчу, оказалось, что — как она и ожидала — леди Лэнгдон отменила приглашения, назначенные на этот день, и они с Гермией находились в; столовой одни.

Маркиза нигде не было видно, и, сидя за ленчем вместе с леди Лэнгдон в большой столовой, в которой впервые со времени ее приезда не было никого, кроме них, Гермия чувствовала себя так, как будто она уже уезжает обратно, в дом викария.

Леди Лэнгдон не могла в тот день говорить ни о чем, кроме странного, поведения Рошфора де Виля, которое привело его к прогулкам ночью по крыше.

Ей, кажется, и в голову не приходило, что он мог иметь для этого злодейские мотивы.

— Он всегда был непредсказуем, — болтала она в своей обычной манере. — Ну кто, кроме Рошфора, пожелал бы связываться с акробатами на трапециях и с цыганами, которых все боятся?

— Это действительно кажется странным, — бормотала Гермия.

— Это расстраивает наши планы на сегодня, — сказала леди Лэнгдон. — Но мы должны узнать, что Фавиан считает возможным предпринять вечером. У меня нет намерения отменять вечеров больше, чем необходимо ради соблюдения приличий. Никто не будет сожалеть о Рошфоре, и менее всех — его родственники.

Говоря это, леди Лэнгдон поднялась, чтобы выйти из столовой, и, когда они проходили по вестибюлю, велела дворецкому:

— Когда его светлость возвратится, скажите ему, что мы с мисс Брук будем в библиотеке.

— Хорошо, миледи, — поклонился дворецкий.

Они пошли в библиотеку, и Гермия была счастлива вновь наконец порыться в книгах и найти новую для чтения.

Но девушка могла лишь гадать, что скажет маркиз, когда вернется, надеясь, что это будет скоро.

Она безумно хотела видеть его, но в то же время чувствовала смущение.

Вновь и вновь говорила она себе, что, когда он целовал ее, вознося на небеса, приводя ее в соприкосновение с божественным, для него это было просто выражением благодарности.

«Я не должна вести себя с ним так, чтобы он ощущал неловкость», — думала она.

Так рассуждала она сама с собой.

«Если я буду льнуть к нему, если я покажу, что люблю его, я уподоблюсь всем этим женщинам, которые лебезят перед ним и потому быстро ему надоедают».

Но она знала, что это будет очень трудно.

Леди Лэнгдон опустила журнал, который читала.

— Поскольку мне нечем сейчас заняться, — сказала она, — и я устала оттого, что мы легли вчера так поздно, я, пожалуй, пойду прилягу.

Скажи Фавиану, когда он придет, что если у него есть что-то важное, пусть разбудит меня.

Если же нет, я спущусь к чаю вовремя.

— Я передам ему, — ответила Гермия.

Она открыла дверь для своей хозяйки, и леди Лэнгдон добавила:

— Ты не забыла, что лорд Уилчестер заедет к тебе? Я не думаю, что он будет ранее трех часов, как полагается для таких визитов.

Она вышла, прежде чем Гермия успела попросить леди Лэнгдон сказать слугам, что ее нет дома.

Внезапно девушка почувствовала страх.

«Я не могу видеться с ним, — думала она. — Если он будет просить меня выйти за него и я откажу ему, это будет очень неловко. Гораздо лучше будет заранее избавить его от этого смущения».

Она подождала, пока, по ее предположению? леди Лэнгдон дойдет до своей спальни, и позвонила в колокольчик.

Пришел дворецкий, и она сказала ему:

— Я ожидаю приезда лорда Уилчестера около трех часов. Если он приедет, передайте ему, пожалуйста, что по домашним обстоятельствам меня нет дома для всех визитеров.

— Да, я скажу ему, мисс, — ответил дворецкий.

Пока он говорил это, через открытую за ним дверь вошел маркиз.

Он выглядел очень элегантным и показался Гермии одетым более изысканно, чем всегда.

Но это могло казаться ей потому, что один взгляд на него заставлял ее сердце кувыркаться в груди и она чувствовала, как будто комната внезапно осветилась тысячью огней.

— Что это? — спросил он. — Кого вы отказываетесь видеть?

Гермия почему-то была не в силах ответить ему, и за нее ответил дворецкий:

— Мисс Брук думает, что лорд Уилчестер заедет, милорд, но я скажу его светлости, что она не принимает.

— Да, сделайте так, — согласился маркиз.

Дворецкий закрыл дверь, и маркиз подошел к Гермии. Она глядела на него такими широко открытыми глазами, что они, казалось, заполняли все ее лицо.

Подойдя к ней, он сказал:

— С вами все в порядке?

— Д-да… конечно.

— Но вы не хотите видеть Уилчестера! Почему?

Его взгляд испытующе пронзал ее, что всегда смущало девушку, и она отвела глаза в сторону.

Затем, осознав, что маркиз ждет ответа на свой вопрос, Гермия сказала:

— Я… я не… хотела… видеться с ним наедине.

— Почему нет?

Ей трудно было найти ответ. Тогда, поскольку она молчала, маркиз сказал:

— Прошлой ночью, когда я возвратился после того, как вы отправились спать, моя сестра оставила мне записку, из которой я узнал, что Уилчестер просил у вас встречи наедине сегодня, и она была уверена, что он намеревается сделать предложение. Вы это предвидели?

— Да.

Этот односложный ответ, казалось, протиснулся сквозь ее дрожащие губы, но. Гермия все еще не смела взглянуть на маркиза.

— Он очень влиятелен в обществе и является человеком, которым восхищаются другие мужчины. Я сомневаюсь, что можно найти лучшее предложение.

То, как маркиз говорил это, заставляло Гермию чувствовать, что каждое его слово было ударом, невыносимо ранящим ее.

Она также ощутила, что он растягивает слова и говорит в такой же сухой циничной манере, в которой он разговаривал с ней при первой встрече.

Видя, что она не отвечает, маркиз спросил:

— Так как же? Вы примете его предложение? Мне интересно знать.

— В-ваша сестра считает, что я должна это сделать, — ответила Гермия, — ..но это… невозможно.

— Почему невозможно?

Гермия сделала глубокий вдох.

— Потому что… я не… люблю его.

— И вы считаете, что это более важно, чем все, что он может дать вам? Уверенность, деньги, положение, за которое яростно сражалось бы большинство женщин?

Гермия сжала руки с такой силой, что ее суставы врезались в ладони рук.

— Я знаю, что вы… сочтете меня… очень глупой, — сказала она, — но… я не могу выйти за кого-либо… пока… не полюблю его.

— Что вы знаете о любви? — воскликнул маркиз. — Когда я был в деревне, я был уверен, что вы очень несведущи в этом. Точно так же я уверен, что был единственным мужчиной, когда-либо поцеловавшим вас!

Его слова заставили залиться краской щеки Гермии, и она хотела убежать, прежде чем подвергнется следующим вопросам.

И в то же время ей хотелось остаться просто потому, что он был рядом.

— Это странно, — продолжал маркиз. — Вы знаете… что не любите одного из самых очаровательных молодых людей во всем высшем свете! Но как вы можете быть уверены в этом?

На это есть очень простой ответ, подумала Гермия, но произнести его она не могла и только чувствовала, что дрожит, надеясь, что маркиз не замечает этого.

И тут голосом, которого она никогда не слышала от него, он сказал:

— Прошлой ночью, Гермия, когда я целовал вас, я подумал, что это произошло совсем по-иному, чем в первый раз, хотя для меня и тот поцелуй принес неожиданное волшебное обаяние, которого я не смог позабыть.

Гермия была так удивлена этим словам, что впервые подняла на него глаза.

Встретившись с ним взглядом" ей уже невозможно было отвести глаз, и она почувствовала, что он как будто глядит в самую глубину ее души и знает, как сильно она его любит, — После прошедшей ночи, — продолжал маркиз, — я был уверен, что вы любите кого-то, хотя и боитесь признать это.

Она могла лишь смотреть на него, не отрываясь, со слегка раскрытыми губами и сердцем, колотящимся с такой силой, что у нее не было возможности говорить и даже дышать.

Маркиз подошел ближе к ней и сказал:

— Тогда нас обоих подхватила драма происшедшего с нами, теперь же, как мне кажется, мы ощущаем новые чувства, более поразительные.

Он обнял ее и прижался губами к ее губам.

Он прижал ее к себе и целовал уже не осторожно и нежно, но требовательно, как будто хотел увериться в ней, как будто желал завоевать ее и владеть ею безраздельно.

Чувствуя себя перенесенной от отчаяния дум, что она должна оставить его, к невероятным чудесным небесам, Гермия смогла лишь отдать ему свое сердце и душу, как отдавала она их ему прошедшей ночью.

Он целовал ее, пока они оба не задохнулись от счастья, пока Гермия не почувствовала, что не является больше собой, но составляет часть его, и они оба являются одним целым.

Маркиз поднял голову и сказал голосом, звучавшим необычно и несколько нетвердо:

— Ты моя! Как смела ты позволить другому мужчине подумать, что можешь выйти за него, когда ты принадлежишь мне и принадлежала мне с самого первого момента нашей встречи?

— Я… я люблю тебя! — прошептала Гермия. — Я люблю тебя… так, что в мире не существует больше других мужчин, кроме тебя!

Маркиз целовал ее вновь.

Теперь она знала, что он хотел завоевать ее и владеть ею, сделать ее лишь своею, так, чтобы — как она сама сказала — не было другого мужчины в мире, кроме него.

Чувства, которые он возбудил в ней, были столь ошеломляющими, столь фантастическими, что, когда его губы оставили ее, она спрятала свое лицо на его груди и он смог ощутить ее дрожь.

Но это было счастье, а не страх.

— Что ты совершила со мной, моя дорогая? — спросил он.

И засмеялся.

— Я знаю, что. Ты заколдовала меня, и я нахожусь под твоими чарами, от которых мне никогда не освободиться. Я верю теперь во всю магию, которой ты окутала меня с того момента, когда сняла подкову с копыта моей лошади, потому что я не смог сделать этого сам.

Гермия тихо рассмеялась смехом, чуть похожим на всхлипывания.

— Это не магия виновата… просто тебе, будучи таким богатым, никогда не приходилось решать таких низких задач самому.

— Нет, это была магия! — настаивал маркиз. — А когда я взглянул на тебя, я подумал, что ты появилась из сновидения.

— Ты подумал, что я была молочницей!

— Я просто пытался убедить себя в этом, — ответил он, — но мне следовало бы понять тогда, что ты околдовала меня волшебными чарами, и мне никуда от них не деться.

Гермия положила голову ему на плечо.

— Если я и колдунья, я становлюсь ею только тогда, когда ты целуешь меня, и я хочу, чтобы ты целовал меня вновь и вновь, вечно.

Маркиз не отвечал.

Он лишь целовал ее, и она думала, что не может быть ничего более захватывающего, более восхитительного, чем чувства, которые он пробуждал в ней, или которые — она ощущала — Она вызывает в нем.

Лишь когда голос вернулся к ней, она сказала:

— Я не верю, что это… правда. Я никогда не думала, что ты сможешь… даже на мгновение полюбить меня, как я… люблю тебя.

— Когда ты приехала в лес, чтобы очень плохо разыграть передо мной роль, — сказал маркиз, — я уже знал, что ты и есть та, которую я искал всю мою жизнь, и что я никогда не потеряю тебя.

Гермия покраснела.

— Ты догадался, что я тогда… лгала?

— В этом у меня не было сомнения, — ответил маркиз, — даже если бы я не знал уже тогда, что твоя кузина не может сидеть рядом с умирающей деревенской бабушкой, уж не говоря о том, чтобы вынести раненого человека из леса, принадлежащего Дьяволу!

— Она… она очень стремится… выйти за тебя замуж.

— Я никогда не женился бы на ней! — ответил маркиз. — Я, по сути дела, решил никогда не жениться!

— Твоя сестра рассказала мне об этом.

— Но против магических чар у меня, конечно, нет защиты.

— Не говори так, — быстро сказала Гермия. — Я не хочу, чтоб ты думал, что я пыталась завлечь тебя или заставить сделать что-то, чего ты на самом деле не хочешь.

Маркиз снова притянул ее к себе.

— Я женюсь на тебе потому, что жажду тебя, — ответил он, — и я убью любого мужчину, который попытается отобрать тебя.

Гермия мгновение подумала и затем сказала:

— Но… ты привез меня в Лондон, чтобы я… могла встречаться с другими мужчинами.

Руки маркиза крепче сжались вокруг нее.

— Я знал, что люблю тебя, — сказал он, — я знал, что ты принадлежишь мне, но я давал тебе справедливый шанс, если ты предпочтешь кого-нибудь другого. Я делал это не ради тебя, но ради себя.

Он видел, что Гермия затрудняется понять его.

— Видишь ли, моя дорогая, будучи настолько разочарованным, я считал всех женщин одинаковыми: готовыми продать себя по самой дорогой цене, стремясь лишь к положению в жизни, которое я мог дать им, а не ко мне как к человеку.

— Мне нужен только ты! — торопливо сказала Гермия. — Я желала бы, чтобы ты был не маркизом, а просто обычным человеком… тогда я смогла бы показать тебе, как я заботилась бы о тебе и любила бы тебя.

Она подвинулась чуть ближе к нему и добавила:

— Ты бы понял тогда, что моя любовь такая же, как любовь моей мамы к папе, а все остальное не имеет значения.

Маркиз улыбнулся.

— Я понял это, когда был в доме викария, — сказал он. — Я никогда не видел людей, настолько счастливых, как твои отец и мать, и когда я понял, как вы бедны и как радуетесь даже малым подаркам жизни, я был почти уверен, что и ты такова же, но все же должен был в этом убедиться.

— Но предположи… просто предположи, что я пообещала бы выйти замуж за лорда Уилчестера… или кого-либо… подобного ему?

— Тогда я потерял бы тебя, — ответил маркиз, — потому что я знал бы, что ты, считая, что я не женюсь на тебе, предпочла любви деньги и положение.

— И ты… знал уже, что я… люблю тебя? — прошептала Гермия.

— Моя радость, твои глаза настолько выразительны, — сказал маркиз, — и я видел, когда входил в комнату, как они загорались и ты смотрела на меня не так, как на всех, а совершенно по-иному.

— Я… я не знала, сначала, что… люблю тебя, — честно призналась Гермия, — но затем я поняла, что это… любовь помогла мне найти тебя в хижине колдуньи, и… любовь сделала возможным для меня привести тебя к спасению.

— И вновь любовь позволила тебе спасти меня этой ночью, — добавил маркиз.

— Я так ужасно боялась, что он… убьет тебя.

— Я жив, — сказал маркиз, — и теперь нет больше опасностей, которые угрожали бы нам, и только эльфы, феи и водяные нимфы, в которых ты веришь, дадут нам свое благословение и откроют нам, как жить счастливо всю жизнь.

То, как он говорил, показывало Гермии, что он не смеялся над нею, и она приблизила свои губы к его губам с предчувствием наслаждения, которое зажгло огонь в глазах маркиза.

Он посмотрел на нее сверху долгим взглядом, прежде чем сказать:

— Я обожаю тебя! Я люблю в тебе все: твое доброе сострадательное сердечко, то, что ты думаешь обо всех, кроме себя, и более всего то, что ты любишь меня! Ты ведь любишь меня?

— Я люблю тебя так, что ты наполняешь собой для меня весь мир… небеса, луну и звезды, и нет ничего, кроме тебя… и тебя… и тебя…

В голосе Гермии слышалась страсть, которой не было до этого, и его губы вновь устремились к ее губам.

Он целовал ее, и она чувствовала, что место лунного света заняли маленькие язычки пламени, трепещущие в ее груди, а он притягивал их к ее губам, где они пылали на огне его страсти.

Минуту спустя Гермия обнаружила себя сидящей на софе, положив голову на плечо маркиза, обнимавшего ее.

— Теперь мы должны решить, мое сокровище, — сказал он, — как быстро можем мы пожениться без излишней суеты.

У Гермии вырвался небольшой вздох облегчения, прежде чем она сказала:

— Ты… действительно желаешь этого?

— Я думаю, что ты хотела бы грандиозной свадьбы, — улыбнулся он. — Со всеми ее атрибутами, подружками невесты и неисчислимым количеством так называемых друзей.

— Я была бы в ужасе от всего этого! — оборвала Гермия. — Я бы хотела спокойной свадьбы, где никого бы не было, кроме папы, мамы и Питера; и потому, что мы действительно любим друг друга, я не хочу, чтобы кто-либо смеялся над нами или завидовал нам.

Маркиз приложился щекой к ее щеке.

— Почему ты во всем так совершенна? Я знаю, что никто другой не сказал бы мне этого.

— Но это действительно так, — воскликнула Гермия. — Было бы невыносимо, если бы кто-то возненавидел меня или негодовал оттого, что ты женишься на такой незначительной особе.

Она имела в виду Мэрилин.

— Тогда вот что мы сделаем, — сказал маркиз. — Мы поженимся тайно, и никто, кроме твоей семьи, не будет знать об этом, пока мы не отправимся далеко в наше свадебное путешествие.

— Это правда?

— Конечно, — ответил он.

— Это было бы самым… поразительным из того, что может случиться! — вздохнула Гермия. — И… пожалуйста… пусть это случится поскорее.

Маркиз рассмеялся:

— Сегодня, завтра или по крайней мере через два дня.

И когда Гермия попыталась сказать ему, что уверена в невозможности этого, он не дал ей произнести ни слова.

Он целовал ее вновь, и его поцелуи унесли ее вверх, на Небеса счастья, где были лишь любовь и он.

Церковь была украшена ее матушкой всеми белыми цветами, которые только росли в их саду.

Когда Гермия вошла через дверь под руку с Питером, вводившим ее в церковь, она знала, что, хотя скамьи были пусты, все помещение внутри было заполнено теми, кто когда-то молился здесь, а теперь желал ей счастья.

Она не виделась с маркизом с тех пор, как покинула Лондон двумя днями раньше, оправдавшись тем, что поскольку в доме маркиза был траур, ей следовало вернуться домой… — Я так огорчена, дорогое дитя, — сказала леди Лэнгдон, — но я уверена, что смогу убедить брата пригласить тебя вновь, как только кончится лето и все возвратятся в Лондон.

Вздохнув, она продолжила:

— Конечно, тогда не будет так весело, как теперь, но балы и ассамблеи будут продолжаться, и я с радостью буду сопровождать тебя вновь.

— Вы были очень, очень добры ко мне, — пробормотала Гермия, ощущая неловкость оттого, что леди Лэнгдон не догадывается об их решении.

Но она знала, что маркиз был прав, говоря, что, если бы он пригласил одного из родственников на свадьбу, остальные обиделись бы на всю жизнь, так что лучше не приглашать никого.

— То же самое и со мной, — сказала Гермия. — Я абсолютно уверена, что дядя Джон и тетя Эдит были бы в страшном гневе, и не только потому, что их не пригласили на свадьбу.

— Забудь об их переживаниях, — ответил маркиз. — Я нисколько не сомневаюсь, что твоя кузина рано или поздно найдет подходящего жениха, будучи очень упорной молодой женщиной.

Гермия ничего не сказала на это, не желая оказаться недоброй.

Она подумала, что Мэрилин не сможет найти кого-либо столь же поразительного, как маркиз, и она знала, какой несчастной должна была чувствовать себя кузина, потеряв его.

Но все ее размышления вытесняло ощущение счастья от осознания того, что она станет его женой и они будут вместе вечно и навсегда.

— Ты вполне уверен, что, женившись на мне, не станешь вновь… пресыщенным и… циничным? — спросила она.

— Если, как колдунья, ты не сможешь избавить меня от чувства скуки, — отвечал он, — я потеряю веру в твою магию.

— Ты пугаешь меня.

— Я люблю тебя, — отвечал он. — Я люблю тебя так, что уверен: то, что мы знаем друг о друге в настоящий момент, является лишь вершиной айсберга, и для нас остается еще столько открывать и исследовать друг в друге, что на это понадобится по крайней мере столетие.

Гермия рассмеялась, но она знала, что это правда.

— Более того, — продолжал маркиз, — я должен еще столькому научить тебя, мое сокровище, а любовь — очень обширный предмет.

То, как он говорил, смутило Гермию, но это не было смущение, которое она испытывала когда-либо ранее.

Как будто что-то теплое и волнующее пробегало волнами по ней, и ей хотелось, чтобы он вновь целовал и целовал ее, и они сближались бы все теснее и теснее друг с другом.

— Я люблю тебя… я люблю… — шептала она, не в силах сказать что-либо еще.

Когда она возвратилась домой и рассказала отцу и матушке, что она выходит замуж за маркиза, они сначала были просто поражены.

Но затем, когда родители поняли, как сильно она любит его, они наполнились таким счастьем, что викарий буквально излучал радость.

— Это то, о чем я всегда молилась, моя дорогая! — говорила миссис Брук. — Как глупо было с моей стороны не осознавать, что Бог ответит на мои молитвы. Мне не следовало и на мгновение сомневаться, что ты найдешь такую же любовь, которую мы нашли с твоим папой.

Ее матушка понимала, как никто другой, насколько важно было постараться не испортить ее замужества и поэтому хранить его пока в тайне.

На следующий день после ее возвращения домой из Лондона прибыло свадебное платье, и она убедилась, что только маркиз мог выбрать наряд, столь изысканно прекрасный и точно такой, какой пожелала бы она для своего венчания с ним.

Платье было белым и обшитым кругом крошечными бриллиантами, выглядевшими как цветы с капельками росы на них.

Был еще бриллиантовый венок для ее волос, б форме диких цветов, такой прекрасный, что Гермии казалось, будто он сплетен руками фей.

Когда няня накинула на ее голову белую вуаль, скрывающую лицо, в глазах старой женщины блеснули слезы.

— Ты выглядишь неземной, — сказала она, — это правда! Как будто ты вышла из сада или из леса, как одна из этих волшебных фей, о которых ты всегда говорила, когда была маленькой.

— На них я и надеюсь походить, — призналась Гермия.

Странно, но она знала, что этого хотел и маркиз, желая видеть ее сказочным существом, в чем он не походил ни на одного из других мужчин.

Питер, одетый в подаренный маркизом костюм, был очень доволен своим новым видом, и Гермия подумала, что он вряд ли заметил ее наряд, — Ты представляешь? — сказал он ей, когда прибыл из Лондона. — Твой маркиз послал фаэтон с четверкой лошадей, чтобы доставить меня сюда, и вот, прислал мне еще письмо!

Он затаил дыхание, как бы с трудом веря в то, что читает.

— Здесь написано, что в следующий семестр у меня будут свои две лошади в Оксфорде и еще большой кредит у портных моего зятя, что позволит мне одеваться почти так же великолепно, как и он сам — Он так великолепен! — прошептала Гермия.

— Я думаю, что ты великолепна тоже, — сказал Питер, — и заслуживаешь все, что имеешь, и даже много большего!

Гермия улыбнулась его словам, и идя теперь по проходу церкви под руку с братом и видя своего отца, стоящего перед алтарем, и матушку, сидящую на передней скамье, она подумала, что никто на свете не может быть благословлен более чудесной семьей И когда она увидела маркиза, ждущего ее, ей показалось, что он окутан ослепительным звездным светом.

Над их головами пели ангелы, и вся церковь была наполнена музыкой любви.

После того как разрезали кекс, испеченный для них няней, и выпили превосходного шампанского, привезенного маркизом из Лондона, отец Гермии произнес очень маленькую речь.

Он пожелал, чтобы счастье, которое они испытывали в этот момент, росло и углублялось каждый год, проведенный ими вместе.

Затем Гермия надела свое платье, назначенное в дорогу, соответствующее цвету ее глаз, накинула сверху легкий плащ, надела шляпку, украшенную лентами и цветами того же цвета, что и платье.

В деревне, по которой лежал их путь, еще почти никто не проснулся. Прибытия маркиза в церковь не заметил вообще никто.

Лишь когда они проезжали мимо домика миссис Барлес, Гермия увидела Бэна, выглядывавшего через одно из окошек, и она поняла, что он, как всегда, будет первым, кто разнесет по деревне весть о том, что случилось нечто необычное.

Но теперь это уже не имело значения.

Она была замужем, она уезжала с человеком, которого любила, и маркиз уже запланировал длинное свадебное путешествие. Оно должно было начаться с нескольких дней, проведенных в его загородном доме, которого Гермия еще не видела.

Маркиз уже сказал, что хотел показать ей не только свои сокровища в доме, но также и те места в округе, которые так полюбились ему с детства.

— Леса для меня тоже кое-что значат, — признался он. — о чем я не могу говорить ни с кем, кроме тебя, поскольку обычные люди не поймут меня.

— Поймут лишь колдуньи, фен и эльфы! — улыбнулась Гермия.

— И Дьяволы? — спросил он.

— Ты не должен так называть себя теперь, — ответила она. — Теперь ты снова Архангел, которым был прежде, чем лишился милости, и я буду очень зла, если кто-нибудь опять назовет тебя Дьяволом.

— Кроме как, может быть, на ипподроме, — улыбнулся он, — и, мое сокровище, никто в мире не сможет иметь такого везения, чтобы получить тебя!

Гермия не могла найти слов, чтобы выразить, насколько счастлива она, и поэтому лишь прижала губы к его губам.

Позже этой ночью, когда Гермия лежала в огромной парадной кровати, в которой спали поколения маркизов Девериль, она придвинулась чуть ближе к мужчине, который находился рядом с нею.

— Ты не спишь, мое сокровище? — спросил он.

— Невозможно спать, когда я так счастлива.

Он крепко прижал ее к себе и сказал:

— Ты уверена, что я не сделал тебе больно?

Ты столь драгоценна и столь хрупка, как цветок, что я боюсь испортить нечто, что слишком совершенно, чтобы принадлежать человеку.

— Я обожаю тебя, — ответила Гермия, — и когда ты любил меня, это было самое восхитительное… магическое переживание в моей жизни… Я чувствовала, как будто у нас появились крылья и мы летим по небу, направляясь к… луне.

Она вздохнула, прежде чем произнесла последнее слово.

Чувствуя любопытство маркиза, она объяснила ему:

— Когда я была в Лондоне, я смотрела на луну и чувствовала, что ты далек от меня и недостижим как она, и что я никогда… никогда не буду… что-либо значить для тебя. И лишь кто-то, перед кем ты чувствуешь себя… должником…

Маркиз повернулся так, что мог смотреть на нее сверху.

Она освещалась лишь свечой, стоявшей рядом с кроватью, но он знал, что никто не может выглядеть более прекрасно и воздушно, чем его Гермия.

— Как могу я рассказать тебе, что ты значишь для меня? — спросил он, — или объяснить тебе, что ты вернула мне мечты, стремления и идеалы, которые были у меня в молодости?

— Я хочу, чтобы ты имел все это, — сказала Гермия. — Я бы не вынесла, если бы ты снова стал пресыщенным или циничным. И, дорогой мой, поскольку я люблю тебя, я чувствую, что могу столько дать тебе!

Она знала, что маркиз поймет, что она имела в виду духовные, а не материальные дары, и он ответил:

— Это — то, что я хочу обрести, и то, что мы когда-нибудь передадим нашим детям, — представление об истинных ценностях, противоположных мишурным благам, которые можно оценить лишь наличными.

Гермия легко вздохнула.

— И все-таки, если мы будем правильно тратить деньги, мы сможем сделать счастливыми многих людей. Папа рассказал мне прошлым вечером, что он уже начал постройку лесопилки, дал работу двадцати пяти мужчинам и надеется привлечь еще больше людей.

Она знала, что ее муж улыбается, и продолжила:

— У меня есть также подозрение, что ты и няня заключили какое-то особое соглашение, в результате чего папа и мама стали выглядеть так хорошо. В кладовой появилось множество деликатесов, которых я никогда не видела там раньше!

— Ты не должна совать нос в дела других людей! — сказал маркиз.

— Я никогда не думала, что кто-либо, настолько… влиятельный и важный, как ты, может быть столь человечным… столь понимающим, столь очень, очень… великолепным, — воскликнула Гермия прерывающимся голосом, — и вот почему я говорю, что ты теперь Архангел! И ты заставляешь меня любить тебя все больше и больше с каждым моментом дня и ночи.

Маркиз поцеловал ее глаза и улыбнулся:

— Я нахожу в тебе не только неотразимость, но и очарование, от которого не может спастись ни один мужчина.

— А ты… хочешь спастись?

— Ты знаешь ответ на это, — сказал он, — и, мое сокровище, как мог я даже думать, что счастлив, до того как нашел тебя?

— Ты не выглядел счастливым!

— Я считал, что каждый имеет скрытые мотивы для всего, что делает или говорит. И вот появляешься ты, как звезда, упавшая с неба, и все меняется.

— Я хочу, чтобы ты всегда думал и чувствовал, как теперь, — прошептала Гермия. — Но предположи, что я потеряла бы тебя?

Ужас, который она ощутила, когда нашла его лежащим на полу хижины колдуньи, и воспоминание о его кузене, спускающимся с крыши, чтобы убить его, вновь овладели ею.

Инстинктивно она протянула руки, чтобы прижать его крепче, словно желая защитить от любой опасности, от любого зла.

Как будто читая ее мысли, он сказал:

— Теперь я в безопасности, а с твоей любовью, окружающей меня, мне вообще ничего не грозит. Эта любовь, мое сокровище, является теми волшебными чарами, которые захватили нас обоих навсегда.

— И я люблю тебя, мой поразительный, добрый, великолепный муж, — сказала Гермия, — так, что нет на свете слов, чтобы рассказать тебе, как много ты значишь для меня.

— Мне не нужно слов.

Его губы овладели ее губами, и она, чувствуя, как его рука нежно касается ее тела, а его сердце бьется наперебой с ее сердцем, знала, что в нем разгорается огонь, и ощущала, как это пламя проникает и в нее.

И тогда, когда он вознес ее в небеса, они оба оказались внутри луны, окруженной звездами, и была лишь любовь — любовь, которая будет держать их в своих волшебных чарах вплоть до скончания времен.

1

Типгумабоб — замена либо забытого, либо еще не придуманного названия или имени.

2

«Посланец Богов» — греческий бог Гермес. — Примеч. пер.

3

Библейские имена.

4

По-английски Дьявол («Девил») созвучно с именем Девериль.

5

Эпсом — место проведения скачек Дерби близ Лондона.

6

Эскот — место скачек и сами скачки близ Виндзора.

7

До Виль созвучно с «Девил» (Дьявол по-английски).

Content

Барбара Картленд
Волшебные чары

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

1