Барбара Картленд

Выбираю любовь

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1907 год

— Я не ожидал, что мы так рано освободимся.

— Я тоже. Неожиданное решение премьер-министра прекратить обсуждение застало оппозицию врасплох, а меня избавило от необходимости произносить речь.

Звук шагов двух членов парламента, шествовавших через Вестминстер-холл, гулким эхом отдавался под сводами этого старинного здания.

— Да. Лайл, вам повезло, — с улыбкой заметил старший из собеседников. — Впрочем, вам ведь всегда везет!

Действительно, достопочтенный Рейберн Лайл был известен в кругу друзей под прозвищем Счастливчик Лайл, хотя и не любил, чтобы ему напоминали об этом.

— Когда меня так называют, — однажды признался он, — я чувствую себя глупцом или мошенником.

И все же сэр Лайл, целиком оправдывая свое прозвище, был, без сомнения, очень удачлив.

Красивый, чрезвычайно богатый отпрыск старинного и весьма уважаемого семейства, он благодаря своим блестящим способностям и недюжинному уму стал заместителем министра иностранных дел в тридцать четыре года.

Этот пост был ему предложен сэром Генри Кэмпбелл-Баннерманом, премьер-министром нового либерального правительства, пришедшего к власти год назад, и, по всеобщему мнению, молодой человек вполне его заслуживал.

Конечно, некоторые считали, что Рейберн Лайл слишком стремительно взбирается по служебной лестнице, и завидовали ему. Вероятно, его ненавидели бы еще сильнее, не будь молодой человек наделен умением с иронией относиться к самому себе.

Аристократическую сдержанность молодого Лайла часто принимали за высокомерие, что заставляло людей при первом знакомстве держаться с ним несколько настороженно.

Но стоило ему улыбнуться, и окружающие тут же подпадали под его неизъяснимое обаяние.

— Могу я подвезти вас? — обратился Лайл к своему более пожилому спутнику, когда они очутились во внутреннем дворике Вестминстера рядом с Биг Беном.

Сейчас вся эта небольшая площадь была занята множеством карет и экипажей на электрической тяге, которыми охотно пользовались члены лондонского парламента.

— Нет, благодарю вас, — ответил тот, — меня ожидает карета, и я собираюсь в Реформ-клаб.

— А я домой, — сообщил Рейберн Лайл.

В этот момент к ним бесшумно подкатил экипаж на электрической тяге, принадлежавший Лайлу. Служитель, одетый в форму палаты общин, тут же распахнул перед ним дверцу.

Рейберн Лайл шагнул в экипаж и опустился на мягкое сиденье.

Как удачно, что ему не пришлось сегодня произносить заранее заготовленную речь! Дело в том, что сэр Эдуард Грей, министр иностранных дел, попросил, чтобы Лайл, выступая в прениях, высказал не свою собственную точку зрения, а мнение партии, с которым молодой человек был не вполне согласен, и теперь Рейберн испытывал чувство облегчения, что ему не пришлось лицемерить.

Экипаж тронулся с места.

Выезжая из ворот внутреннего дворика, Лайл услышал громкие крики и улюлюканье и выглянул в окошко кареты. Так и есть — демонстрация!

Разглядев лозунги, молодой человек понял, что это — очередная акция суфражисток. Впрочем, его это совсем не удивило.

В течение последнего года члены этого движения становились все более и более агрессивными. Вот и теперешняя демонстрация у палаты общин являла собой зрелище, знакомое по предыдущим выступлениям суфражисток, — те же знамена, те же плакаты, те же листовки с призывом «Предоставить женщинам равные с мужчинами избирательные права!».

Впрочем, часть листовок содержала и другой призыв — «Голосуйте против правительства либералов!», так как было известно, что члены кабинета практически единодушно выступают против наделения прекрасной половины человечества такими правами.

Министр финансов Герберт Асквит, например, публично заявил, что не поддерживает идею предоставления женщинам избирательных прав.

Что касается Рейберна Лайла, то он до сих пор еще не сформулировал четкого мнения на этот счет.

Женщины, с которыми он обычно имел дело — а таковых, надо сказать, было великое множество, — как правило, интересовались не политикой или избирательным правом, а любовью, причем предметом их страсти служил именно Рейберн Лайл.

Многочисленные маменьки всеми силами стремились сосватать ему своих дочерей, хотя сам богатый холостяк считал молодых девиц чрезвычайно скучными и предпочитал им очаровательных, умудренных опытом замужних светских красавиц, которые требовали от любовника только нежности и внимания.

Сейчас любовная интрижка связывала Рейберна Лайла с леди Элоизой Давенпорт, признанной красавицей высшего света.

Такого мнения об этой даме придерживались не только мужчины ее круга, но и представители прессы и завистливые соперницы. Ее внешность стала своеобразным эталоном красоты того времени.

Повсюду продавались почтовые карточки с изображением Элоизы Давенпорт во всей красе — выразительные глаза, пышные каштановые волосы, соблазнительная грудь и осиная талия. Портреты эти соседствовали с изображениями других так называемых «признанных красоток», к числу которых относились как светские красавицы вроде графини Дадли, леди Рандольф Черчилль и миссис Корнуоллис Уэст, так и актрисы варьете — Камилла Клиффорд, Герти Миллер и Габриелла Рей.

Именно в мысли об Элоизе Давенпорт был погружен Рейберн Лайл, пока его экипаж следовал от Парламент-сквер к Куин-Эннс-гейт. Там, в удобной близости от палаты общин, был расположен его лондонский дом.

Было всего восемь часов, и так как слуги не ждали его так рано, молодой человек рассудил, что они все равно не успеют приготовить ему обед дома, и решил, что только переменит костюм и тотчас же отправится обедать в какой-нибудь из лондонских клубов.

Свободный вечер был для Лайла настолько необычным явлением и выдавался столь редко, что молодой человек теперь пребывал в некотором замешательстве, пытаясь придумать, как бы получше им распорядиться.

Покидая свой дом сегодня днем сразу же после ленча, Лайл был уверен, что вернется лишь поздно вечером — а точнее, рано утром.

«Пожалуй, я поеду в Сент-Джеймс-клаб», — решил он, вспомнив, что двое его ближайших друзей намеревались сегодня обедать именно там.

Вкусно поев — а этот клуб заслуженно славился своей кухней, — приятели смогут сыграть партию на бильярде или сесть за карточный стол. Впрочем, азартные игры, да еще с высокими ставками, мало привлекали Лайла.

Экипаж остановился у парадной двери его особняка, и молодой человек полез в карман за ключом. Слуги его не ждут и наверняка заняты своими делами, так что гораздо скорее открыть дверь самому, чем дожидаться, пока они ответят на звонок.

— Я вернусь через полчаса, — предупредил он шофера.

— Очень хорошо, сэр, — ответил тот. Рейберн Лайл поднялся по ступеням и открыл дверь. Как он и ожидал, в доме царило полное безмолвие. Казалось, что он необитаем.

Положив шляпу на столик, стоявший в холле, молодой человек направился в свой кабинет, расположенный в задней части дома. На заседание парламента ему пришлось брать портфель с важными государственными бумагами, которые Лайл намеревался спрятать в сейф, прежде чем отправится обедать.

Внезапно он почувствовал жажду. Молодой человек решил, что сначала выпьет чего-нибудь, а уж потом позвонит своему камердинеру и поднимется наверх, чтобы переодеться.

Он усмехнулся при мысли, что, видимо, сухая, безжизненная атмосфера палаты общин, как правило, вызывала у него жажду.

Лайл открыл дверь кабинета — и замер на пороге, пораженный тем, что предстало его взору.

На коврике перед камином, съежившись скорее всего от страха и закрыв лицо руками, сидела хрупкая молодая женщина, а рядом с ней лежал некий предмет, в котором Рейберн Лайл, к своему ужасу, признал бомбу!

Как будто под влиянием его взгляда, бомба вдруг начала шипеть и разбрасывать искры, а незнакомка, вероятно, каким-то шестым чувством ощутив его присутствие, обернулась к двери.

Медленно, словно нехотя, она начала подниматься, не сводя с него глаз. Только тут Рейберн Лайл, сбросив наконец с себя оцепенение, принялся действовать, прекрасно понимая, чем грозит промедление.

Бросив на пол портфель, он одним прыжком очутился рядом с женщиной и резким движением увлек ее за диван. Там он прижал ее к полу и закрыл своим телом.

Бомба все так же зловеще шипела, и хотя теперь она не была видна Лайлу — мешала спинка дивана, — молодой человек ожидал, что через несколько секунд произойдет неминуемый взрыв.

Он отчаянно пытался сообразить, что еще можно сделать в такой ситуации, чтобы обезопасить себя, — ведь наверняка взрыв будет мощным, а его последствия — разрушительными.

Однако теперь, пожалуй, было уже слишком поздно что-либо предпринимать. Оставалось лишь пригнуть голову и молиться о том, чтобы остаться в живых и не стать инвалидом, как это уже случилось со многими другими жертвами подобных происшествий.

Время шло, хотя секунды казались вечностью, а взрыва так и не последовало. Только тут Лайл обратил внимание на то, что лежащая рядом с ним женщина уткнула голову в пол и вообще ведет себя подозрительно тихо.

Должно быть, когда он толкнул ее за диван, она потеряла шляпку, и теперь это давало Лайлу возможность без помех любоваться ее роскошными светло-каштановыми волосами, спускавшимися нежными завитками на обнаженную шею.

Наверное, она, как и он сам, старалась не дышать, с тревогой ожидая момента, когда стены комнаты превратятся в груду обломков, а на их головы рухнет потолок.

Итак, оба, затаив дыхание, ждали…

Через некоторое время Лайлу, который напряженно вслушивался в наступившую тишину, начало казаться, что шипение как будто совершенно стихло. Выждав несколько минут, он спросил незнакомку:

— Когда она должна была взорваться? Услышав его голос, женщина вздрогнула, а потом, запинаясь, ответила:

— Уже давно…

— Так какого же черта вы сидели рядом с ней? — удивился Лайл.

Она промолчала и только испуганно сжалась.

Лайл осторожно выглянул из-за спинки дивана. Ему вовсе не хотелось, чтобы взорвавшийся в этот момент снаряд обезобразил его лицо. Однако бомба неподвижно лежала на коврике перед камином, по-видимому не собираясь взрываться.

Искры из нее больше не сыпались, лишь рядом на полу виднелась кучка пепла.

— Оставайтесь на месте! — приказал Лайл женщине.

Очень медленно, не сводя глаз с бомбы, он поднялся и направился к столику в углу комнаты, где стоял поднос с напитками. Теперь, когда внезапный страх отпустил его, жажда показалась просто нестерпимой.

Как обычно, там стояли не только графины с крепкими напитками и бокалы, но и большой кувшин лимонада, которым Лайл привык утолять жажду.

С кувшином в руке молодой человек осторожно приблизился к смертоносному снаряду и начал поливать его лимонадом.

Бомба не издала ни единого звука. Не слышно было даже шипения гаснущей золы.

Поставив кувшин на соседний столик, Лайл резко бросил, не оборачиваясь:

— Можете выходить. Опасность миновала.

Никакой реакции не последовало, и ему показалось, что женщина не услышала его слов. Однако вскоре она поднялась, и теперь Лайл мог наконец как следует рассмотреть ее. Незнакомка, конечно, была сильно напугана, но даже побледневшее и напряженное ее лицо показалось молодому человеку весьма привлекательным.

Правильные черты были довольно мелкими и изящными, но основную красоту этого липа, несомненно, составляли глаза — огромные, лучистые, темно-фиолетовые в самой своей глубине.

Женщина казалась очень молодой, почти ребенком. Да и вела она себя как ребенок — не глядя на Лайла, проговорила дрожащим голосом, в котором чувствовалось приближение слез:

— Я очень сожалею…

— Сожалеете о том, что не нанесли мне никакого увечья? — иронично спросил Рейберн Лайл.

— Нет, конечно… Сожалею, что доставила вам столько хлопот, — несколько нелогично возразила она.

«Хлопот», как вы изволили выразиться, было бы еще больше, если бы удалось завершить то, что вы задумали, — парировал Лайл. — Сами вы, например, наверняка бы погибли.

Заметив, как ее глаза странно блеснули, он поразился мелькнувшей у него догадке и недоверчиво воскликнул:

— Неужели вы этого и добивались? Так вот почему вы сидели рядом с этой проклятой бомбой, как приклеенная… Так вы знали, что она должна вот-вот взорваться?

Незнакомка снова промолчала, и Лайл, не дождавшись ответа, резко спросил:

— Ответьте честно — вы хотели умереть?

— Д-да… — пролепетала она.

Он с трудом расслышал ее ответ, однако утвердительный его смысл вполне уловил.

— Господи помилуй! — в сердцах воскликнул молодой человек. — Неужели на свете не существует пределов женского безрассудства?

При этом он бросил презрительный взгляд на молодую особу.

— Неужели вы такая идиотка и всерьез полагаете, что, уничтожив мой дом и убив себя, вы хоть на шаг приблизитесь к вашей заветной цели — добиться избирательных прав для женщин?

Видимо, испугавшись гнева, прозвучавшего в голосе Лайла, молодая девица совсем потеряла самообладание. Слезы ручьем хлынули у нее из глаз, и она снова, запинаясь, проговорила:

— Я очень, очень сожалею… Поверьте мне!..

С минуту Лайл не сводил с нее взгляда, а затем решительно направился к двери.

— Пожалуй, мне следует вызвать полицию. Вы ведь этого хотите — выставить себя мученицей, причем любым способом!

— О, прошу вас, не надо… Не отправляйте меня в тюрьму!..

В ее голосе зазвучала такая мольба, что Лайл остановился. Обернувшись к девушке, он спросил:

— Значит, это тоже часть вашего хитроумного плана? Сначала вы отказываетесь заплатить штраф. Потом вас бросают в тюрьму, где вы объявляете голодовку, а пресса тем временем вовсю трубит о жестокости и бесчеловечности нашего правительства!

Девушка едва сдерживала рыдания.

— Я не хочу оказаться в тюрьме!.. Не хочу… Вот почему я… пыталась… убить себя…

Она посмотрела на так и не разорвавшуюся бомбу и беспомощно всплеснула руками.

— Ну что я за недотепа! — в сердцах воскликнула она. — Даже убить себя толком и то не сумела…

Рейберн Лайл снова подошел к ней.

— Может быть, вы расскажете мне поподробней, что все это значит, — предложил он уже более мягким тоном. — Должен признаться, вы меня весьма заинтриговали…

Она подняла на него свои огромные глаза, полные слез. Губы девушки дрожали, делая ее личико трогательным и беззащитным. Глядя на свою непрошеную гостью, Лайл подумал, что еще никогда не видел такой очаровательной особы.

Она ни в малой степени не походила на всех тех светских девиц, с которыми он каждый день сталкивался в обществе.

Она была не только очень юной — в ее облике угадывалась невинность и чистота, что-то весьма возвышенное и духовное, чего Лайлу, при всем его богатом опыте, уже давно не случалось видеть ни в одной женщине.

Вот почему он обратился к ней почти ласково, оставив резкий тон, которым разговаривал еще несколько минут назад:

— Будьте добры, сядьте и расскажите мне все по порядку. Наверное, вы не откажетесь чего-нибудь выпить. Я сам, например, умираю от жажды.

С этими словами он подошел к подносу с напитками, не спрашивая согласия девушки, открыл бутылку шампанского, охлаждавшуюся в ведерке со льдом, и наполнил бокал.

Подав его девушке, Лайл налил еще один — для себя — и с наслаждением сделал глоток. Похоже, что сейчас в горле у него пересохло даже сильнее, чем в тот момент, когда он вышел из палаты общ ин!

— Сядьте, — обратился он к незнакомке, — и для начала назовите мне свое имя.

Девушка заколебалась. Чувствовалось, что она предпочла бы сохранить инкогнито, однако через минуту, потупив глаза, тихо произнесла:

— Меня зовут Виола Брэндон…

— Брэндон? — удивленно повторил Лайл. — Тогда, очевидно, вы родственница леди Брэндон, одного из лидеров вашего движения?

— Это моя мачеха.

— Я знавал вашего отца, — продолжал Лайл. — Вряд ли он бы одобрил ваше сегодняшнее безрассудство!

— Конечно, нет! Папа был бы в ярости… Рейберн Лайл слегка удивился, что девушка так охотно с ним согласилась, но, видимо, она сохранила хоть остатки благоразумия.

Сэр Ричард Брэндон был один из самых уважаемых и любимых камергеров королевы Виктории.

Лайл не сомневался, что этот достойный человек был бы потрясен, узнай он о том, что его дочь стала суфражисткой, — ведь сторонницы этого движения, как правило, громогласные особы мужеподобного вида, стремясь привлечь к себе внимание общества, давно уже стали в его глазах посмешищем.

— А если вы знали, что ваш отец не одобрит вашего поступка, — строго спросил Лайл, — зачем же вы пошли на это?

— Я пыталась отказаться… Виола снова всхлипнула.

— …но моя мачеха и слышать об этом не хотела… Она просто помешана на женском движении!

Рейберну Лайлу не оставалось ничего другого, как посочувствовать девушке.

Леди Брэндон, а с нею еще две дамы — миссис Панкхерст и миссис Петвик-Лоуренс — разъезжали по всей стране, выступая со страстными речами и любыми доступными им способами добиваясь того, чтобы движение суфражисток постоянно было в центре внимания общества и не сходило с первых полос газет.

— Вы хотите сказать, что мачеха заставила вас так поступить помимо вашей воли? — нахмурился Лайл.

Виола судорожно вздохнула. Это был вздох отчаяния.

— Дело в том, что я ужасная трусиха, — начала она через минуту. — Я совсем не такая храбрая, как другие женщины, сторонницы этого движения, и всего боюсь… Боюсь тюрьмы… И еще ужасно, просто до смерти боюсь, что меня будут… кормить насильно!..

По голосу Виолы чувствовалось, что она действительно боится, и даже ее стиснутые на коленях руки, как заметил Рейберн Лайл, задрожали при этих словах.

— Но я уверен, что если бы вы все честно рассказали вашей мачехе, она не стала бы вас… — начал он и осекся.

Виола подняла на него глаза. В них читался неприкрытый страх.

Никогда прежде Рейберн Лайл не видел подобного выражения на лице женщины. Слова, которые он только что намеревался произнести, замерли у него на устах.

— Да это просто смешно! — резко сказал он. — Ну что она вам сделает, даже если вы ослушаетесь?

— Она… изобьет меня… — шепотом произнесла Виола.

Рейберн Лайл в изумлении уставился на девушку. В первый момент ему показалось, что он ослышался.

Его поразило не то, что кто-то посмеет поднять руку на женщину — в то время это было делом вполне обычным. Отцы нещадно лупили своих сыновей, которых еще более безжалостно секли в публичных школах. Часто такое же наказание применялось и по отношению к непокорным дочерям.

Но что поразило и даже шокировало Лайла, так это тот факт, что леди Брэндон, светская дама, занимавшая видное положение в обществе, способна ударить свою падчерицу, это нежное и кроткое существо.

— Правда, с тех пор как я выросла, она делает это уже не так часто, — продолжала Виола. — А вот сразу после того как они с моим отцом поженились, мачеха частенько меня била — наверное, потому, что не нашла в браке счастья, на которое рассчитывала…

«Весьма умное замечание», — вынужден был признать Рейберн Лайл.

Он припомнил, что к моменту вступления во второй брак сэр Ричард был уже в годах, в то время как леди Брэндон была тогда довольно молодой женщиной.

Вспомнив также внушительную фигуру этой воинственно настроенной дамы, Лайл понял, что она, очевидно, находила свою миниатюрную, похожую на хрупкий цветок падчерицу весьма удобным объектом для вымещения на ней собственной злости и разочарования.

Вслух же он произнес следующее:

— Я понимаю, что вы боитесь мачехи, но не до такой же степени, чтобы лишить себя жизни!

— Я ведь уже говорила вам, что я ужасная трусиха, — жалобно повторила Виола.

Она отпила немного шампанского и поставила бокал на столик рядом с диваном.

— Вы все еще намерены вызвать полицию? — робко спросила девушка, готовая к самому худшему.

— Если бы я сделал это, то сам чувствовал бы себя преступником, — откровенно признался Лайл.

Впервые за этот вечер Виола вздохнула с облегчением.

— Спасибо! — от души поблагодарила она. — И все же мне придется сознаться, что бомба не взорвалась… Мачеха будет очень сердиться на меня за то, что я не справилась с этим, я знаю…

— Но разве это ваша вина? — удивленно спросил Лайл. — Наверное, какая-то неисправность взрывного устройства.

— Я… передвинула часовой механизм, — созналась Виола.

Бросив на Рейберна робкий взгляд из-под густых ресниц, она продолжала:

— Предполагалось, что вы до поздней ночи пробудете в палате общин. Ваше расписание им хорошо известно… Поэтому взрыв должен был прозвучать после того, как вы вернетесь домой. А моя задача заключалась в том, чтобы спрятать бомбу где-нибудь в комнате, в укромном месте, чтобы вы ее не заметили…

— Хотелось бы мне знать — а как вам вообще удалось сюда проникнуть? — с любопытством взглянул на Виолу хозяин дома.

— Подруга моей мачехи помогла мне взобраться на ограду вашего сада — того, что позади дома, — начала объяснять девушка. — Мне показали, как открыть окно перочинным ножом. Я залезла внутрь и снова закрыла его…

При этом она посмотрела на окно, о котором шла речь.

— Я и не предполагал, что так легко проникнуть в мой дом, — со смехом признался Рейберн. — Придется сделать на окнах более надежные запоры, иначе можно стать жертвой грабителей.

— Обязательно, — с серьезным видом согласилась с ним Виола. — Да и перебраться через ограду совсем несложно, особенно если тебя кто-нибудь подсадит…

— Вы должны были только спрятать бомбу?

— Да, а затем, удостоверившись, что все тихо, выскользнуть из дома через главный вход, — продолжала Виола. — Но я знала, что, если этот взрыв будет удачным, мне и в дальнейшем придется участвовать в суфражистском движении и, возможно, делать какие-нибудь даже более ужасные вещи… Вот тогда я и решила остаться возле этой бомбы и умереть!..

— Да как вам только могло прийти в голову такое! — в сердцах воскликнул Лайл. — Вы молоды. У вас впереди вся жизнь… Как же можно добровольно обрывать ее, да еще таким диким способом?

Виола вздохнула. Казалось, этот вздох идет из самых глубин ее существа.

— Папа, наверное, был бы опечален… но я думаю, он бы меня понял…

— Понятно. Однако вы, должно быть, не такая уж трусиха, как говорите, раз смогли пробраться в мой дом и решиться на такое, — продолжал Рейберн. — Разве у вас нет других родственников, у которых вы могли бы жить, если мачеха так третирует вас?

— Не думаю, что я кому-нибудь из них нужна… Да и, потом, она все равно меня не отпустит, — подумав, ответила Виола. — Видите ли, мачеха считает, что в каком-то смысле я для нее даже… выгодна.

— Что вы имеете в виду?

— Мой отец был достаточно известным человеком, и если бы взрыв удался, мачеха объявила бы во всеуслышание, что именно я, его дочь, подложила бомбу в ваш дом. И тогда меня бы арестовали и заключили… в тюрьму… а дело со взрывом привлекло бы всеобщее внимание благодаря громкому имени отца…

Виола произносила слова с видимым усилием, и Лайл понял, что она и в самом деле смертельно боится угодить в тюрьму. Впрочем, молодого человека это вовсе не удивило.

Все газеты того времени были полны описаний ужасов, которым подвергались в заточении женщины, решившие пойти на все ради победы суфражистского движения.

Находились даже такие кровожадные репортеры, которые получали садистское удовольствие, живописуя отвратительные подробности этих мучений — например, насильственного кормления несчастных узниц через нос.

Точно так же смаковались картины унижений, которым подвергались суфражистки, попавшие в руки полицейских, в большинстве своем, мягко говоря, не симпатизировавших женскому движению.

Подобные обстоятельства могли бы испугать любую даму из высшего общества, а уж тем более такую чувствительную особу, каковой, по мнению Лайла, была Виола.

— Нам надо придумать какое-нибудь убедительное объяснение того, что произошло, — решил он. — Тогда никто не посмеет обвинить вас в том, что взрыв не удался, и никаких наказаний со стороны мачехи не последует!

Виола с надеждой обратила свой взор на Рейберна, и молодой человек, немного подумав, предложил:

— Мне кажется, лучше всего сделать так — вы должны сказать, что спрятали бомбу, как и было задумано, и тут же покинули мой дом. При этом вас никто не заметил.

Он помолчал, размышляя.

— Поскольку никаких сообщений о взрыве в прессе не последует, ваша мачеха, естественно, подумает, что бомбу вовремя обнаружили и обезвредили, решив не оповещать полицию об этом инциденте.

— Вы и вправду полагаете, что мне надо так поступить? — с надеждой спросила Виола.

— По-моему, это отличный план. Никому и в голову не придет, что бомба не взорвалась по вашей вине, — категоричным тоном изрек Лайл.

— О, благодарю вас!.. От всего сердца благодарю…

По голосу девушки чувствовалось, что у нее с души и впрямь свалился камень. Впервые за вечер на ее щеках даже заиграл румянец.

— Но вы должны пообещать, — продолжал Рейберн, — что постараетесь больше никогда не делать ничего подобного.

— Разве это от меня зависит? — беспомощно проговорила Виола. — Мачеха настаивает, чтобы я участвовала в их движении. Она говорит, что от меня ни в чем нет никакого толку, а мое единственное достоинство — то, что я дочь своего отца…

Помолчав с минуту, девушка добавила:

— Напрасно вы помешали мне умереть!.. Когда я находилась рядом с бомбой и ждала взрыва, я и вполовину так не боялась, как сейчас… Неизвестно, что еще может прийти ей в голову… что еще она заставит меня сделать…

— Ну, не стоит так отчаиваться! — произнес Лайл, пытаясь ее успокоить. — Наверняка все не так страшно, как вам кажется…

Он произнес эти слова машинально и в ту же секунду понял, что со стороны они звучат так: «Я умываю руки. С меня хватит ваших проблем. Отныне занимайтесь ими сами!»

Должно быть, чуткая душа Виолы почувствовала нотку равнодушия в его голосе, потому что девушка торопливо проговорила:

— Извините… Я, наверное, вас задерживаю.

Вы ведь такой занятой человек. Пожалуйста, простите меня… и благодарю вас за вашу доброту!..

И она нагнулась за шляпкой, которая до сих пор так и лежала на полу.

«Однако, отправляясь на свое черное дело, — неожиданно подумал Рейберн Лайл, — она, несомненно, выбрала не очень подходящий головной убор!»

Действительно, это была кокетливая соломенная шляпка с широкими полями, украшенная веночком из белых роз, настоящая девичья шляпка, надев которую Виола стала выглядеть еще моложе и трогательнее.

Только сейчас Лайл обратил внимание на ее платье — дорогое, выгодно подчеркивавшее всю ее стройную фигуру, в особенности тоненькую талию. Опытный глаз молодого человека сразу определил, что эта фигурка не нуждается ни в каких ухищрениях вроде жесткого корсета, без которого большинство женщин не могут обходиться.

Была в ней удивительная грация, врожденное изящество. Сейчас, когда она стояла, готовая в любую минуту уйти, она напоминала Лайлу стройную газель или молодого олененка, одного из тех, что мирно паслись под могучими дубами в парке его загородного поместья.

Виола протянула ему руку. Он пожат ее и сразу заметил, как холодны ее тонкие пальцы.

— Как вы собираетесь попасть домой? — поинтересовался Лайл.

— И все же вы должны попытаться, — убежденно произнес Лайл. — И помните — вы дали мне слово! Теперь, что бы ни случилось, я могу быть уверен, что вы его не нарушите?

— Нет, не нарушу, — тихо проговорила Виола. Он открыл дверь и пропустил ее вперед. Они вышли в холл, где по-прежнему не было ни души. Виола обернулась к Лайлу.

— Вы были так добры! — сказала она. — Еще раз большое спасибо. И знайте — я вас никогда не забуду!..

Лайл улыбнулся. Несколько минут они не отрываясь смотрели друг на друга, и молодому человеку показалось, что глаза Виолы стали еще прекраснее, чем были, когда на ее лице заиграла ответная улыбка.

Открыв парадную дверь, он проводил девушку до экипажа, который все еще стоял у входа.

— Отвезите эту леди на Керзон-стрит, — распорядился Лайл. — И тут же возвращайтесь.

— Слушаюсь, сэр, — ответил шофер. Когда Виола шагнула в экипаж, на мгновение из-под подола ее платья показался кончик кружевной нижней юбки и миниатюрная ножка, обутая в изящную лайковую туфельку.

Затем дверца за ней закрылась, экипаж тронулся в путь, а Рейберн Лайл вернулся в дом, находясь под сильным впечатлением от этой встречи.

«Никогда в жизни я не знакомился с женщиной при столь фантастических обстоятельствах!» — признался молодой человек самому себе.

Возвратившись в кабинет, он некоторое время смотрел на остатки невзорвавшейся бомбы, теперь напоминающие груду мусора.

Разве мог он подумать, выходя из палаты общин, что по возвращении домой его ждет такой сюрприз? Однако, как бы то ни было, надо первым делом убрать эту грязь с коврика у камина.

И он позвонил в колокольчик. Отдав распоряжения слугам, Лайл вспомнил еще об одной вещи — следует позаботиться о том, чтобы впредь в его дом нельзя было бы проникнуть столь беспрепятственно.

Как и было ему приказано, шофер высадил Виолу у начала Керзон-стрит, и девушка поспешно направилась к дому своей мачехи — высокому зданию с широкими ступенями и украшенной золотыми наконечниками оградой.

Только благодаря деньгам леди Брэндон семья смогла переехать в более просторное и внушительное жилище, чем то, что они занимали при жизни матери Виолы.

Девушка часто задавалась вопросом — а не было ли одной из причин вторичного брака отца его желание иметь большие деньги? Ведь до тех пор им с трудом удавалось сводить концы с концами.

Впрочем — и в этом Виола была твердо уверена.

— И все же вы должны попытаться, — убежденно произнес Лайл. — И помните — вы дали мне слово! Теперь, что бы ни случилось, я могу быть уверен, что вы его не нарушите?

— Нет, не нарушу, — тихо проговорила Виола. Он открыл дверь и пропустил ее вперед. Они вышли в холл, где по-прежнему не было ни души. Виола обернулась к Лайлу.

— Вы были так добры! — сказала она. — Еще раз большое спасибо. И знайте — я вас никогда не забуду!..

Лайл улыбнулся. Несколько минут они не отрываясь смотрели друг на друга, и молодому человеку показалось, что глаза Виолы стали еще прекраснее, чем были, когда на ее лице заиграла ответная улыбка.

Открыв парадную дверь, он проводил девушку до экипажа, который все еще стоял у входа.

— Отвезите эту леди на Керзон-стрит, — распорядился Лайл. — И тут же возвращайтесь.

— Слушаюсь, сэр, — ответил шофер. Когда Виола шагнула в экипаж, на мгновение из-под подола ее платья показался кончик кружевной нижней юбки и миниатюрная ножка, обутая в изящную лайковую туфельку.

Затем дверца за ней закрылась, экипаж тронулся в путь, а Рейберн Лайл вернулся в дом, находясь под сильным впечатлением от этой встречи.

«Никогда в жизни я не знакомился с женщиной при столь фантастических обстоятельствах!» — признался молодой человек самому себе.

Возвратившись в кабинет, он некоторое время смотрел на остатки невзорвавшейся бомбы, теперь напоминающие груду мусора.

Разве мог он подумать, выходя из палаты общин, что по возвращении домой его ждет такой сюрприз? Однако, как бы то ни было, надо первым делом убрать эту грязь с коврика у камина.

И он позвонил в колокольчик. Отдав распоряжения слугам, Лайл вспомнил еще об одной вещи — следует позаботиться о том, чтобы впредь в его дом нельзя было бы проникнуть столь беспрепятственно.

Как и было ему приказано, шофер высадил Виолу у начала Керзон-стрит, и девушка поспешно направилась к дому своей мачехи — высокому зданию с широкими ступенями и украшенной золотыми наконечниками оградой.

Только благодаря деньгам леди Брэндон семья смогла переехать в более просторное и внушительное жилище, чем то, что они занимали при жизни матери Виолы.

Девушка часто задавалась вопросом — а не было ли одной из причин вторичного брака отца его желание иметь большие деньги? Ведь до тех пор им с трудом удавалось сводить концы с концами.

Впрочем — и в этом Виола была твердо уверена, — идея данной женитьбы исходила не от самого сэра Ричарда, а от особы по имени Мейвис Селби.

С момента первого знакомства с сэром Ричардом эта дама вознамерилась выйти за него замуж во что бы то ни стало, а он, скорее из нежелания перечить и уступая ее напору, чем сгорая пылкой страстью, в конце концов позволил увлечь себя к алтарю.

А возможно, размышляла впоследствии Виола, отцом руководили и другие, более, практические соображения. Совершенно очевидно, что он считал свою дочь, оставшуюся без матери в возрасте одиннадцати лет, слишком непосильной для себя обузой.

Но Мейвис Селби никоим образом не могла заменить девочке мать. С первого момента, когда о Виоле начала заботиться мачеха, девочка почувствовала себя несчастной. И это ощущение не покидало ее все эти годы, хотя постороннему человеку трудно было бы понять ее переживания.

С самого раннего детства Виола росла в атмосфере доверия и духовной близости, которые связывали отца, мать и саму девочку. Эти чувства, так же как глубокую любовь, существовавшую между ними, было невозможно выразить словами, но она незримо присутствовала во всей их жизни.

Их объединяло нечто большее, чем просто родственные чувства. Все, что говорил или делал один из членов семьи, неизменно интересовало остальных и составляло в совокупности то, что называется семейным счастьем.

Со смертью матери эта восхитительная близость была утрачена. Позднее Виола пришла к выводу, что с того момента и в ее отце что-то умерло навеки.

Не прошло и трех лет с той поры, как она проводила на кладбище гроб с телом матери, как пришел черед отца.

Итак, у нее осталась только мачеха — женщина строгая, властная, невзлюбившая свою кроткую падчерицу с момента их первой встречи.

Виола была достаточно умна, чтобы понять простую истину — она олицетворяла в глазах мачехи те качества, которые та больше всего ненавидела в представительницах собственного пола.

Виола была кротка, робка и всегда готова переложить ответственность за принятие решений — в том числе касающихся лично ее — на кого-нибудь, кого считала умнее и мудрее себя.

Сразу после смерти матери таким человеком стал для нее отец, и Виола долго не могла понять, почему мачеха постоянно пытается заставить ее поступить вопреки воле или желаниям отца.

Только позднее девушка поняла, что в ней говорила простая ревность. Однако была в характере леди Брэндон и другая основополагающая черта — нежелание покориться, уступить мужчине, кто бы он ни был, даже если он является собственным мужем.

Она производила впечатление женщины, которая свысока относится ко всем без исключения мужчинам и отрицает их превосходство.

На самом деле была у леди Брэндон одна слабость — ей хотелось, чтобы мужчины видели в ней желанную женщину, и вместе с тем она презирала и ненавидела их лютой ненавистью, когда видела, что ее собственное безрассудное поведение их отталкивает.

Ей было уже за тридцать, когда она наконец вышла замуж. Предложение сэра Ричарда поступило весьма кстати, ибо молодая леди уже отчаялась когда-нибудь сыскать себе мужа.

Она была очень богата, но мужчины, которые были бы готовы жениться на ней ради ее денег, находили агрессивность Мейвис Селби, а также утомительную манеру постоянно навязывать им свою точку зрения по женскому вопросу весьма отталкивающими.

Впрочем, у нее хватило ума, став леди Брэндон, извлечь максимальную выгоду не только из близости своего мужа к королевскому двору, но и из его популярности.

Многие любили сэра Ричарда, и когда он женился, его друзья рассудили так — раз уж ему пришла в голову блажь взять в жену такую неприятную женщину, придется как-то с этим мириться.

Однако после смерти сэра Ричарда эта вынужденная доброжелательность по отношению к его жене начата быстро таять, как снег на весеннем солнце, хотя находились люди, которые — из уважения к ее покойному отцу — по-прежнему принимали у себя его дочь.

Виола хорошо понимала, хотя они тактично умалчивали об этом, что все друзья отца от души сочувствуют ей, вынужденной жить под одним кровом с такой мачехой.

Вообще-то, размышляла по пути к дому Виола, здесь, на Керзон-стрит, она не так сильно горюет об отце, как если бы они по-прежнему жили на Онслоу-сквер, в доме, где она когда-то была так несказанно счастлива.

Слуга, открывший Виоле дверь, на вопрос девушки ответил, что ее мачеха находится в гостиной. Ноги Виолы мгновенно словно налились свинцом, а сердце испуганно затрепетало. Она начала медленно подниматься по ступеням, чувствуя себя так, словно шла на эшафот.

Вытянутая в длину, чрезвычайно элегантная гостиная имела три окна, выходящие на улицу, и была обставлена самой модной мебелью. На стенах висело несколько весьма ценных картин — часть приданого леди Брэндон.

Однако всего этого Виола словно и не замечала. Ее испуганный взор был прикован лишь к мачехе, которая величественно восседала за столом в дальнем углу комнаты и была занята, как обычно, сочинением каких-то заметок и набросков очередной речи для предстоящих собраний суфражисток.

Услышав шаги падчерицы, леди Брэндон оторвалась от своей писанины и, устремив ледяной взор на робкую девушку, резко спросила:

— Ну? Как все прошло?

— Я… оставила бомбу там, где вы мне велели…

— Отлично! — энергично воскликнула леди Брэндон. — Поешь чего-нибудь и отправляйся спать. Если сообщения о взрыве появятся уже в утренних газетах, я устрою так, чтобы подозрение пало на тебя. И тогда тебя обязательно арестуют!

Виола, сделав над собой нечеловеческое усилие, рискнула возразить:

— Но… я не хочу, чтобы меня арестовали, мадре…

Это было испанское слово, выбранное самой леди Брэндон, когда стало ясно, что девочка наотрез отказывается называть ее «мамой» на родном языке.

— Не говори глупостей! — резко оборвала ее леди Брэндон. — В этом-то и состоит весь смысл — бомба, подложенная в дом заместителя министра, вызовет настоящий скандал.

— Не думаю, что папа был бы доволен, если бы узнал, что я замешана… в такого рода скандале… — попыталась возразить девушка.

Виола вся дрожала, произнося эти слова, но голос ее был тверд.

— Сэра Ричарда уже давно нет с нами, поэтому ни подтвердить, ни опровергнуть твое суждение не представляется возможным, — резко оборвала ее мачеха. — Следовательно, независимо от того, что сказал бы твой отец, будь он сейчас жив, ты поступишь так, как этого требую я!

— Но я не хочу садиться в тюрьму! — повторила Виола. — Позвольте мне лучше заплатить штраф…

Леди Брэндон поджала губы.

— Не думаю, что тебе будет предоставлен такой выбор, значит, нечего его и обсуждать, — снова не дала договорить она падчерице. — Если же ты всерьез решила опозорить меня в глазах друзей, не желая последовать их героическому примеру, я заставлю тебя поплатиться за это — но не штрафом, о нет! И вообще, за преступления такого рода предусмотрены более суровые наказания, штрафом тут не отделаешься!

В ее голосе чувствовалась явная угроза, и Виола смертельно побледнела.

Впрочем, она тут же сказала себе, что в данный момент спорить с мачехой не имеет никакого смысла — ведь на самом деле полиция ни о чем не узнает.

И Виола направилась к двери, считая, что разговор окончен, и желая поскорее очутиться в своей комнате.

Леди Брэндон посмотрела на падчерицу с нескрываемой неприязнью.

— Если ты собираешься ослушаться меня, Виола, — отчеканила она, — ты об этом очень пожалеешь! Тебе выпала великая честь — ;да-да, именно честь, я повторяю это слово! — принимать участие в великом крестовом походе женщин, равного которому еще не знала история! Ты должна быть благодарна за это, негодная девчонка! Виола ничего не ответила, а леди Брэндон, вконец потеряв самообладание, воскликнула:

— Да не стой же здесь, как столб, отправляйся лучше спать! Ты, Виола, являешься типичным примером того, как слабая женщина может стать послушной игрушкой в руках мужчины, бессловесной рабой, повинующейся любым ею прихотям!.. А теперь убирайся с глаз долой, пока ты окончательно не вывела меня из терпения!

Виола тут же вспомнила, что подобные чеканные фразы леди Брэндон частенько использовала в своих публичных выступлениях.

Ответить на них или возразить ей было нечего, а потому девушка вышла из гостиной и направилась по лестнице к себе в спальню.

Она не испытывала голода, хотя сегодня почти ничего не брала в рот, так сильно нервничала из-за предстоящего ей задания. Больше всего на свете Виоле хотелось сейчас остаться одной.

Войдя в комнату, она сняла шляпку и бросилась ничком на кровать, уткнувшись лицом в подушку.

— О папа! — страстно прошептала несчастная девушка. — Я больше не могу выносить этого… Как мне жить дальше?..

Как только она произнесла эти слова, ей вспомнилось обещание, данное Рейберну Лайлу.

Виола как будто воочию видела перед собой его выразительные глаза и чувствовала нежное прикосновение теплых пальцев.

«Он так добр! — подумала девушка. — И все понимает… Ну почему я должна его ненавидеть? Только потому, что он — мужчина?..»

ГЛАВА ВТОРАЯ

Леди Брэндон вошла в библиотеку, неся в руках огромную коробку с листовками с очередными воззваниями. Со стуком опустив ее на стол, она сурово посмотрела на Виолу, сидевшую в дальнем углу комнаты.

Библиотека в доме сэра Ричарда была особым святилищем, где хранились любовно собранные им книги, которые никто не открывал после его смерти, кроме дочери.

Там же стояли массивные кожаные кресла, перевезенные из их прежнего дома на Онслоу-сквер. Они, так же как и другая мебель в этой комнате, напоминали Виоле то время, когда она была ребенком.

Обычно она заходила в библиотеку, чтобы побыть одной. Вот почему неожиданное вторжение мачехи в этот уютный уединенный уголок дома не доставило Виоле никакой радости.

— Я не понимаю, что происходит, — без предисловий начала леди Брэндон. — Кристабель Панкхерст была у дома Рейберна Лайла и не обнаружила никаких повреждений!

Виола промолчала, однако ее глаза с тревогой следили за мачехой.

— Единственное, что приходит мне в голову, — продолжала леди Брэндон, — так это то, что бомба была обнаружена еще до взрыва. Очевидно, ты плохо ее спрятала.

Виола снова ничего не сказала. Не дождавшись ответа, леди Брэндон негодующе воскликнула:

— Именно этого я и ожидала! Тебе ничего нельзя доверить — все испортишь… Более безмозглой девчонки я в своей жизни не встречала!

Она похлопала по стоявшей на столе коробке и деловито заявила:

— Вместо того, чтобы сидеть тут без толку и читать всякую ерунду, разложи-ка лучше эти воззвания в пачки по сто штук. И смотри, хоть здесь ничего не напутай!

Виола послушно подошла к столу.

— Нас обеих пригласили сегодня на домашний прием к маркизе Роухэмптонской, — продолжала леди Брэндон. — Я, разумеется, рассчитывала поехать одна… Но так даже лучше — если, по счастливому стечению обстоятельств, тебя арестуют прямо у нее в доме, это, безусловно, вызовет сенсацию!

— А по-моему, это вызовет только… неловкость, — несмело попыталась возразить Виола.

— Это я испытываю неловкость, видя, как ты допускаешь такие нелепые ошибки и не способна справиться с наипростейшим заданием, — отрезала леди Брэндон. — Уверена, что и у миссис Панкхерст твой энтузиазм вызывает большие сомнения!

— Тогда, может быть, мне лучше в дальнейшем не браться ни за что серьезное? — предложила Виола. — Я могла бы, например, помогать вам раскладывать воззвания или что-нибудь записывать…

Она даже не договорила — такое зловещее выражение появилось на лице мачехи.

— Я уже объясняла тебе, какой неоценимый вклад ты можешь внести в наше движение! Твой отец был известным человеком, и ты, его дочь, — это настоящая находка для нас!

— Мне кажется, нехорошо использовать папино имя в таких целях… тем более сейчас, когда его уже нет в живых… — рискнула возразить Виола.

Но мачеха ее даже не дослушала. Она уже выплыла из библиотеки, с шумом захлопнув за собой дверь.

Виола облегченно вздохнула.

Как ни странно, все обернулось даже лучше, чем она могла предположить.

Мачеха, судя по всему, и не подозревала, что девушка имеет какое-то отношение к тому, что бомба не взорвалась. Конечно, она, по обыкновению, разговаривала с ней грубо и откровенно презрительно, но, по мнению Виолы, вынести эти грубости было гораздо легче, чем ужас тюремного заключения.

Закончив работу, девушка начала мечтать о том, какой восхитительный вечер предстоит ей у маркизы Роухэмптонской.

Эта пожилая леди была другом ее отца и, наверное, единственной особой в Лондоне, на приемах у которой можно было встретить людей самого разного сорта, что придавало им особое очарование.

В просторных залах особняка маркизы художники, писатели, музыканты и даже театральные актеры мирно соседствовали со сливками лондонского общества.

Всю свою жизнь маркиза была, что называется, женщиной с характером, а высокое положение, которое она занимала, позволяло ей в большинстве случаев поступать так, как она сама того желала.

В кругу ее друзей числились даже король и королева.

Известно, что король Эдуард находил вечера, устраиваемые маркизой, весьма занимательными и с удовольствием общался на них с самыми разными людьми, чего никогда не позволял себе на других приемах, куда бывал приглашен.

Окончив сортировку воззваний, Виола вместе с мачехой наскоро поели, и девушка поднялась к себе в комнату, чтобы переодеться, незадолго до начала сезона ей было куплено несколько совершенно очаровательных платьев.

Почти все они были белыми. Считалось, что молодые девицы должны одеваться именно так: ведь белый цвет — это символ невинности. Лишь после замужества дамам разрешалось носить яркие наряды и драгоценности.

Платье, в которое с помощью горничной облачилась сейчас Виола, было украшено английской вышивкой — точно такой же, какая красовалась и на ее широкополой шляпке.

Поднимаясь вслед за мачехой по широкой мраморной лестнице особняка маркизы Роухэмптонской, Виола выглядела весьма привлекательно — свежая, цветущая юная девушка.

Из просторных залов, где собрались гости, доносился приглушенный шум голосов. Тонкий запах оранжерейных цветов, украшавших гостиные, смешивался с пряным экзотическим ароматом французских духов, которыми — по моде того времени — были щедро надушены присутствующие дамы.

— Рада видеть вас, леди Брэндон! — вежливо, но довольно холодно произнесла маркиза.

Когда же хозяйка дома протянула руку Виоле, в ее голосе зазвучала неподдельная теплота:

— Дитя мое, как мило, что ты пришла! Жаль только, что твоего отца нет с нами…

— Мне тоже жаль, — с грустью откликнулась Виола.

— Мне надо поговорить с тобой — потом, — быстро произнесла маркиза и обернулась к следующему гостю, имя и титул которого громогласно объявил дворецкий.

Многие из присутствующих на этом приеме были Виоле незнакомы. В большинстве своем это были люди гораздо старше нее.

Правда, на вечере присутствовало и несколько молодых девиц, но все они выглядели весьма бесцветно на фоне своих матерей, одетых в изысканные облегающие платья и украшенных сверкающими драгоценностями.

Среди них Виола увидела леди Джульетту Лоутер, единственную дочь графини де Грей.

Девушка эта, такая же высокая, как ее мать, признанная красавица, была в отличие от нее застенчивой и болезненно робкой. Как правило, в обществе на Джульетту никто не обращал никакого внимания.

О самой же Виоле в обществе обычно говорили с сочувствием — все жалели девочку, так рано оставшуюся сиротой.

Она сама всегда остро ощущала свое сиротство, но это чувство особенно обострилось в прошлом году, когда Виола начала выезжать в свет.

Только тут девушка с болью поняла, как ей не хватает матери — умной, чуткой, которая никогда бы не поставила ее в неловкое положение и ни за что бы не стремилась выдать замуж только для того, чтобы повыгоднее сбыть с рук.

Ей припомнилось, как однажды мать с осуждением рассказывала о том, как герцогиня Манчестерская принудила трех своих дочерей к замужеству со старшими сыновьями знатных семейств.

— Она — жестокая мать, — вынесла свой приговор мать Виолы. — Ее дочери стали бездушными кокетками, пока она добивалась для них успеха в обществе.

— …а для себя — маркиза Хартингтона, — добавил сэр Ричард.

— Ш-ш-ш! Только не в присутствии Виолы, — остановила его мать.

Герцогиня действительно вышла замуж за маркиза после тридцати лет связи, став таким образом герцогиней Девонширской.

С возрастом Виола начала понимать, что, как ни странно, супружеская неверность приносит иногда совершенно поразительные плоды.

Пока она пила чай, к ней обратились две или три пожилые дамы, ее знакомые, а затем она была представлена той самой робкой юной дебютантке, которая от смущения не могла ответить ни на один заданный ей вопрос.

Устав от разговоров, Виола принялась с интересом рассматривать коллекцию старинных табакерок, выставленных в стеклянной витрине у окна, как вдруг услышала голос маркизы Роухэмптонской:

— Вот ты где, дитя мое! А я тебя ищу… Граф Кроксдейл очень хотел с тобой познакомиться.

Виола поспешно обернулась — ей показалось невежливым уделять внимание неодушевленным предметам, в то время как на это внимание претендуют гости радушной хозяйки.

Рядом с маркизой, бриллианты которой ослепительно сверкали, а голубые глаза были с улыбкой и любовью устремлены на девушку, стоял мужчина средних лет — так, по крайней мере, показалось Виоле. Он был безукоризненно одет и держался с таким достоинством, что она сразу поняла — перед ней важная персона.

— Лорд Кроксдейл хорошо знал твоего отца, — продолжала маркиза, — и мать.

— Она была настоящей красавицей! — вставил граф.

Его замечание доставило Виоле истинное удовольствие. Она всегда была рада познакомиться с людьми, знавшими ее мать, но со временем такая возможность, увы, представлялась ей все реже и реже.

Тем временем внимания маркизы потребовали другие гости, и хозяйка дома оставила их вдвоем. Граф, обращаясь к Виоле, предложил:

— Может быть, мы где-нибудь сядем? По-моему, в такой суматохе трудно разговаривать.

— Согласна с вами, — сказала Виола. — Еще труднее расслышать то, что тебе говорят…

— Тогда давайте поищем какое-нибудь местечко потише, — предложил граф.

Из главной гостиной, и впрямь полной народу, они через открытую дверь перешли в соседний зал, поменьше, где всего несколько человек стояли небольшими группками и негромко беседовали.

За этой комнатой оказалась еще одна, совсем небольшая по размерам, но обставленная изысканно и довольно интимно, из чего Виола заключила, что они, по всей вероятности, попали в будуар маркизы.

Комната эта была пуста. Войдя туда, граф с удовлетворением произнес:

— Ну вот, здесь гораздо лучше!

Он закрыл дверь, а когда Виола уселась на голубой, обитый атласом диванчик, опустился рядом с нею.

— Так вы знали мою мать? — нетерпеливо спросила девушка. — Пожалуйста, расскажите мне о ней…

— Она была, как я уже сказал, исключительно красивой женщиной, — ответил граф, — и вы удивительно похожи на нее.

Виола вспыхнула от радости и смущения.

— Хотелось бы мне так думать!.. — прошептала она.

Уверяю вас — я говорю искренне! А поскольку ваш отец был моим хорошим другом, мы с вами тоже должны подружиться.

Странные нотки, прозвучавшие в голосе графа, заставили Виолу поднять на него удивленный взгляд.

По ее мнению, граф Кроксдейл был слишком стар, чтобы стать ей другом, но поскольку он с такой теплотой отозвался о ее матери, она не задумываясь ответила:

— Да, конечно, я буду рада. А сейчас расскажите мне еще что-нибудь о маме!

— Давайте лучше поговорим о вас…

И снова Виола посмотрела на графа с удивлением.

Очевидно, в молодости он был весьма привлекателен, теперь же на его лице пролегали глубокие морщины, придававшие графу какой-то потасканный вид.

Неожиданно Виоле захотелось куда-нибудь убежать и спрятаться. Ей вдруг начало казаться, что граф посягает на нее, хотя он даже не пытался к ней приблизиться.

— А где вы познакомились с моим отцом? — быстро спросила она.

— В Букингемском дворце, разумеется! А потом он и ваша мать иногда гостили в моем доме в Оксфордшире.

— Это было, должно быть, очень давно…

— С тех пор как ваш отец овдовел, мы с ним начали встречаться чаще.

Наступила пауза, а затем граф неожиданно предложил:

— А теперь вы расскажите о себе, Виола!

То, что он обратился к ней по имени буквально с первых минут знакомства, показалось девушке весьма невежливым.

Но потом она вспомнила, что граф знал ее еще ребенком. Должно быть, он до сих пор так к ней и относится. И потом, ведь он — старинный друг ее отца и матери…

— Да мне нечего рассказывать, — уклончиво ответила Виола. — В моей жизни не происходит ничего интересного.

— Вам хорошо живется с вашей мачехой? — неожиданно спросил граф Кроксдейл.

— Мне очень недостает папы…

Произнося эти слова, девушка даже не подозревала, сколь выразительными были в тот момент ее глаза.

— Ну конечно, я понимаю! — сочувственно откликнулся граф. — Вот почему я решил позаботиться о вас…

Виола недоуменно взглянула на него. Граф взял ее за руку.

— Вот что я предлагаю, — начал он. — Почему бы вам не приехать на уик-энд в Кроксдейл-Парк? Я устраиваю прием, который, мне кажется, вам понравится. Я приглашаю и вашу мачеху, разумеется.

— Это очень мило с вашей стороны, — нерешительно произнесла Виола.

Неизвестно почему, но ей вдруг стало неловко от того, что граф по-прежнему держит ее за руку, а его пальцы украдкой гладят ее ладонь.

— Мне кажется… — начала Виола.

— Еще я предлагаю вам, — невозмутимо продолжал граф, — пообедать со мной завтра. А после обеда мы отправимся в театр. Уверен, что вы будете в восторге от «Веселой вдовы».

— Да… думаю, что мне понравится, — высказала робкое предположение Виола.

Все это время она безуспешно пыталась вырвать у графа свою руку.

— Значит, решено, — удовлетворенно заметил граф. — Я надеюсь, крошка Виола, что вы будете со мной доброй и милой — именно такой, какой я хотел бы вас видеть…

Что нужно на это ответить, Виола не знала.

Ей становилось все больше не по себе от интимного тона графского голоса, а также от того, что теперь он сидел совсем близко от нее и их лица почти соприкасались.

Бросив на нее внимательный, долгий взгляд, граф вдруг поднес руку Виолы к губам и поцеловал.

Его губы были мягкими, влажными — и требовательными, и в этот момент Виола пожалела, что сняла перчатки. Она сделала это, когда пила чай — так удобнее было брать сандвичи и миниатюрные глазированные пирожные, предложенные гостям.

— А теперь я отведу вас к мачехе, — вкрадчиво произнес граф. — Но знайте — будь моя воля, я сидел бы здесь всю жизнь, нашептывая всякие милые пустяки в ваше маленькое очаровательное ушко!..

Его лицо было совсем близко, дыхание щекотало кожу, а глаза словно гипнотизировали Виолу. Взволнованная, она поспешно поднялась с дивана.

— Я уверена, что мачеха уже разыскивает меня…

— Но она знает, что вы со мной — и в полной безопасности, — успокоил девушку граф. — Я ведь уже говорил вам, Виола, — я о вас позабочусь!

Меньше всего Виоле хотелось именно этого, но поскольку облечь свои чувства в подобающую словесную форму не представлялось возможным, она просто торопливо направилась к выходу.

Ей удалось опередить графа и первой открыть дверь.

— Так не забудьте — мы встречаемся завтра вечером! — напомнил граф, выходя вместе с Виолой в соседнюю комнату. — С вашей мачехой я договорюсь. Если же она, паче чаяния, будет в этот вечер занята — например, прикует себя к чьей-нибудь ограде или нападет на несчастного члена парламента, — я найду вам другую дуэнью!

По его издевательскому тону Виола поняла, что он не просто добродушно посмеивается над ее мачехой — нет, он презирает ее.

Хотя она сама не одобряла действий суфражисток, ей показалось, что со стороны графа недостойно высказываться столь категорично.

Вздернув подбородок, девушка направилась сквозь толпу гостей туда, где стояла леди Брэндон, в данный момент погруженная в беседу с каким-то пожилым господином.

Внешне он напоминал богатого финансиста. Виола была уверена, что в данном случае не ошиблась в своем предположении. Значит, ее мачеха задалась целью выкачать из него деньги на нужды своего движения.

Дело в том, что миссис Панкхерст и возглавляемый ею комитет всегда остро нуждались в средствах.

Одной из причин того, что леди Брэндон поддерживала свои светские знакомства, была как раз надежда встретить на очередном приеме или вечере состоятельных людей вроде барона Хирша или сэра Эрнеста Касселя, готовых пожертвовать деньги на любое дело, легко уступающим настойчивому натиску, которым леди Брэндон владела в совершенстве. Иногда ей удавалось выудить у них чек на определенную сумму. Деньги, разумеется, предназначались для поддержки женского суфражистского движения, хотя, надо сказать, сами вышеназванные богачи его не одобряли.

Зная, что мачеха не любит, когда ей мешают заниматься тем, что она высокопарно именовала «деловым общением», Виола решила не подходить к ней.

Она поглядела по сторонам, надеясь увидеть знакомое лицо, и с удивлением обнаружила, что с хозяйкой дома раскланивается только что прибывший гость — не кто иной, как… Рейберн Лайл!

Рядом с ним стояла женщина, прекраснее которой Виола никого в своей жизни не видела. По мнению девушки, в этом зале с ней уж точно никто не мог сравниться ни красотой, ни шиком.

Собственно говоря, леди Давенпорт заставила Лайла сопровождать ее на прием к маркизе помимо его воли.

Молодой человек ненавидел шумные сборища подобного сорта и редко посещал их, в то время как Элоизе Давенпорт нравилось появляться на таких приемах в сопровождении красивого мужчины. Ну а кто же подходил на эту роль лучше, чем Рейберн Лайл?

Отправляясь к маркизе Роухэмптонской, леди Давенпорт решила затмить собой всех присутствующих и с этой целью выбрала свой наряд особенно тщательно.

На ней было новое платье, специально доставленное по такому случаю из Парижа. Сшитое из нежно-розового шелка, оно было изысканно украшено многочисленными рюшами по всему подолу, а уж от шляпки Элоизы — настоящего произведения искусства, обрамленного розами и страусовыми перьями, — ни одна из присутствовавших на вечере женщин не могла отвести восхищенных и завистливых глаз.

Взгляды мужчин тоже были устремлены на Элоизу Давенпорт, но их привлекало, разумеется, не ее платье, а изумительно красивое лицо, сверкающие зеленые глаза и чувственный, соблазнительный рот. «Этому счастливчику Лайлу, как всегда, везет!» — с завистью вздыхали многие.

Виола, как завороженная, не спускала глаз с красивой пары.

От ее внимания не ускользнул интимный взгляд из-под ресниц, брошенный леди Давенпорт на Рейберна Лайла, а также то, каким хозяйским жестом она взяла его под руку.

Горделивой осанкой и грациозностью похожая на прекрасного лебедя, плывущего по серебристой глади озера, Элоиза величаво вступила в гостиную. Перья ее изысканной шляпки и розовые рюши платья колыхались, усиливая схожесть с красивой птицей и привлекая внимание присутствующих к неправдоподобно тонкой талии Элоизы и к соблазнительной выпуклости ее груди, украшенной шестью рядами крупных жемчужин.

«Какая она красивая! — подумала Виола. — И он, конечно, в нее влюблен…»

При всей своей наивности она не могла не знать, что почти каждая красивая светская дама, будучи замужем, не только не считает для себя зазорным флиртовать с мужчинами, но и гордится одержанными ею победами, подобно тому как индейцы гордятся количеством скальпов, свисающих у них с пояса.

— Должно быть, я очень старомодна, мой дорогой, — вспомнились девушке слова матери, когда-то обращенные к отцу, — но мне не хочется танцевать ни с кем, кроме тебя. А вздумай я начать флиртовать, у меня, скорее всего, ничего бы не получилось!

Сэр Ричард рассмеялся и, обвив рукой талию жены, нежно привлек ее к себе.

— А ты думаешь, я замечаю других женщин, когда ты рядом? — спросил он.

— Вообще-то иногда мне кажется, что их просто невозможно не заметить, — серьезным тоном ответила мать Виолы. — Многие из них так красивы, словно райские птицы! По сравнению с ними я, должно быть, кажусь маленьким серым воробышком…

— Да как вас можно сравнивать? — удивился сэр Ричард. — Для меня ты — самая желанная и любимая женщина на свете! А все эти райские птицы мне вовсе ни к чему…

В его голосе прозвучала такая искренность и любовь, что Виола, хотя была тогда еще совсем мала, не могла не растрогаться.

Этот разговор матери и отца девушка запомнила на всю жизнь. Она часто говорила себе: «Вот что означает настоящая любовь! Когда-нибудь я сама точно так же полюблю какого-нибудь мужчину, а он — меня…»

В течение этого вечера Виола продолжала наблюдать за своим новым знакомым.

Время от времени кто-нибудь из гостей обращался к Рейберну Лайлу, и тогда на лице молодого человека вспыхивала приятная улыбка, от которой у Виолы теплело на душе.

«Какой он милый!» — подумала девушка и вспомнила, как великодушен он был с нею.

Ей ужасно захотелось подойти к Лайду и рассказать о том, что разговор с мачехой оказался совсем не таким ужасным, как она того боялась. Но тут ей пришло в голову, что вряд ли это его заинтересует — ведь наверняка ему гораздо приятнее беседовать со своей экзотической райской птицей…

Это сравнение как нельзя лучше подходило леди Давенпорт. «Жаль, что отца уже нет», — с грустью подумала Виола. Будь он жив, она могла бы расспросить его о тех красавицах, которых он встречал в Букингемском дворце и снимки которых частенько попадались ей в газетах.

Впрочем, сэра Ричарда вряд ли можно было считать знатоком в этом деле. Кроме своей жены, он весьма высоко ценил лишь одну женщину — королеву, датчанку по происхождению, которая до этого была принцессой Уэльской.

— Это была красавица, каких мало, — рассказывал он дочери, — при ее появлении на балу на остальных женщин уже и смотреть не хотелось! Затем он с улыбкой упомянул о поразительной рассеянности королевы — качестве, которое приводило короля в ярость, — а также о ее живом, общительном характере. Даже когда она почти совсем оглохла, ее веселость и жизнерадостность весьма оживляли скучные дворцовые приемы.

— Интересно, что бы сказал папа о леди Давенпорт, — неожиданно произнесла вслух Виола, когда они с мачехой возвращались после приема к себе домой на Керзон-стрит.

Прекрасные изумрудные глаза этой дамы не шли у нее из головы, и она робко спросила:

— А вы знакомы с леди Давенпорт, мадре?

— Немного, — сухо ответила леди Брэндон. — Вздорная, взбалмошная дамочка, ничего из себя не представляющая дурочка с куриными мозгами, которую, однако, большинство мужчин находит обворожительной только благодаря смазливой мордашке и осиной талии!

— Похоже, вы ее не очень любите, — предположила Виола.

— Я не люблю все, что она олицетворяет, — высокопарно пояснила леди Брэндон, — и уверяю тебя, Виола, — от этой женщины нашему движению не будет никакой пользы!

В справедливости этого утверждения Виола ничуть не сомневалась.

Представить себе леди Давенпорт, выкрикивающую на улице пламенные лозунги в пользу эмансипации или отправляющуюся в тюрьму, чтобы пострадать за свои убеждения, было совершенно невозможно.

Точно так же Виола ни минуты не сомневалась в том, что и Рейберн Лайл глубоко равнодушен к суфражистскому движению или даже осуждает его.

Вряд ли он будет голосовать в парламенте за проект закона о предоставлении женщинам избирательных прав. На этот законопроект, который вскоре должен быть представлен на слушание в палате общин, леди Брэндон и ее сподвижницы возлагали большие надежды.

И вообще, убеждала себя Виола, Лайл наверняка забыл о ней в ту же минуту, как только отправил домой в своем экипаже. А если он и вспоминает, то не иначе как с раздражением — ведь бомба повредила его красивый ковер, и вся эта некрасивая история с неудавшимся взрывом наверняка вызвала в нем справедливое негодование.

«И все же я бы с удовольствием опять встретилась с ним», — призналась себе Виола и снова пожалела о том, что у нее не хватило смелости подойти к Лайлу на вечере у маркизы Роухэмптонской.

А между тем Рейберн Лайл смертельно скучал на этом приеме.

Приехать туда его уговорила Элоиза Давенпорт, а сам молодой человек слишком поздно сообразил, что, согласившись сопровождать ее, он не только поступил помимо своей воли, но и, возможно, нанес ущерб собственным интересам.

Лайл с готовностью флиртовал и охотно заводил роман с любой понравившейся ему замужней женщиной. В то же время давать повод для открытого скандала вовсе не входило в его планы.

Это объяснялось несколькими причинами — во-первых, Лайл не любил быть предметом пересудов, а во-вторых, он не собирался ради женщины рисковать своей карьерой и высокой репутацией.

Молодой человек с наслаждением занимался политикой, прекрасно отдавая себе отчет в том, что политик, подобно жене Цезаря, должен быть вне подозрений. К сожалению, Элоиза Давенпорт была слишком заметной фигурой высшего света и слишком несдержанна, чтобы их связь долго оставалась тайной.

И сегодня, появившись вместе на многолюдном приеме у маркизы Роухэмптонской, они, по мнению Рейберна Лайла, совершили ошибку, и ее следствием мог стать целый шлейф сплетен, еще долгое время сопровождающий их имена, а молодой политик всегда стремился избегать этого.

Чтобы хоть как-то исправить положение, он оставил Элоизу в компании какой-то супружеской пары, с которой она познакомилась в прошлом году на курорте, и, подойдя к группе пожилых мужчин, вступил в общую беседу, пустив в ход все свое красноречие.

Разговор в основном вели двое — маркиз Лондондерри и граф Кроксдейл, и оба обрадовались при виде Лайла.

— Мне хотелось бы потолковать с вами об Ирландии, — сказал маркиз, — Приходите ко мне обедать как-нибудь на той неделе, Лайл, сразу после заседания палаты. У меня появились интересные идеи.

— С удовольствием, — вежливо ответил Лайл.

— Я тоже вас приглашаю, — вступил в разговор граф Кроксдейл. — В ближайший уик-энд я устраиваю домашний прием в своем загородном поместье и буду весьма разочарован, если вы откажетесь стать моим гостем.

— Позвольте ответить вам завтра утром, — попросил Рейберн. — Я должен свериться со своим расписанием, чтобы проверить, свободен ли у меня конец недели.

Когда после вечера он провожал Элоизу Давенпорт в ее дом на Белгрейв-сквер, она неожиданно спросила:

— Что ты делаешь в ближайший уик-энд? Джордж по-прежнему будет в отъезде, и я подумала, что мы могли бы съездить за город — вдвоем.

Считая, что после сегодняшнего вечера, когда их появление на приеме привлекло слишком большое внимание, афишировать лишний раз их отношения не стоит, Лайл тут же решил, что ему лучше принять приглашение графа Кроксдейла.

— Извини, Элоиза, — произнес он, — но тебе следовало заранее дать мне знать об этом. А сейчас, к сожалению, уже ничего нельзя сделать — полагая, что твой муж вернется на уик-энд, я принял другое приглашение.

— Я тоже думала, что он вернется, — пояснила Элоиза Давенпорт, — но сегодня утром получила письмо, в котором он сообщает, что вряд ли будет в Лондоне раньше двадцатого.

Она издала короткий смешок.

— Джордж не теряет зря время и прекрасно развлекается в Париже. Мне он пишет, что проводит целые дни на скачках или встречается с деловыми людьми, но я подозреваю, что это тот случай, который французы называют «шерше ля фам»!

Рейберн Лайл ничего не ответил, и через минуту она многозначительно сжала его руку.

— Это такая прекрасная возможность для нас побыть вместе, — вкрадчиво начала Элоиза, — и я уверена, что многие из моих друзей были бы просто счастливы пригласить нас к себе! Вот, например, герцог и герцогиня Мальборо в ближайшее время устраивают прием в своем загородном доме…

— Еще раз прошу прощения, Элоиза, — повторил Лайл, — но этот уик-энд у меня занят.

Ему было слишком хорошо известно, что означает пресловутое желание хозяев пойти навстречу предполагаемым любовникам, которых они приглашают к себе.

В первую очередь хозяйке дома предстояло бы решить главный вопрос — какие спальни отвести гостям, чтобы это было одновременно и удобно, и не привлекало к себе излишнего внимания посторонних.

Если они оба примут приглашение на уикэнд, как того хочет Элоиза, то их, разумеется, поместят в одном крыле дома, но при этом не в соседних покоях, чтобы не делать слишком очевидной их связь.

Вообще развлечениям на уик-энде, как правило, предшествовала длительная, порой утомительная подготовка.

Иногда эти сборища напоминали Рейберну Лайлу военные экспедиции — так тщательно и заранее они готовились.

Гостей ждала нескончаемая череда блюд и напитков, которые начинали подавать в восемь утра и заканчивали поздно вечером, а предлагаемые им развлечения были разнообразны и оригинальны настолько, насколько это позволяли содержимое кошелька и выдумка хозяев.

Зимой это была охота на зверей и птиц, летом новая спортивная игра под названием «гольф», а по вечерам — грандиозные обеды, на которые порой собирались до пятидесяти человек и которые, как правило, заканчивались танцевальными балами.

Летом гостям предлагалось поиграть в крокет, теннис или крикет, покататься на лодке и принять участие в восхитительных пикниках на свежем воздухе, где все присутствующие дамы выглядели как розы, только что раскрывшие свои лепестки.

«В общем, все это весьма напоминает водевиль, — с иронией подвел итог своим размышлениям Рейберн Лайл. — А для довершения сходства обязательно будет играть музыка».

— Ты поднимешься ко мне? — услышал он голос Элоизы, прервавший ход его мыслей.

— Прости, но мне надо присутствовать на одной важной деловой встрече.

— И долго ты собираешься там пробыть?

— Боюсь, что да.

— Ну а завтра ты приедешь к чаю? — настойчиво спросила Элоиза.

— Надеюсь, что мне ничто не помешает.

— До завтра еще так долго ждать!.. — проворковала она, сжав рукой, обтянутой тонкой перчаткой, его пальцы.

Лайл взглянул в ее глаза и в очередной раз подумал, что более красивой женщины он в своей жизни не встречал.

Заметил он и кое-что еще — дремлющий огонь желания, прятавшийся в самой глубине бездонных глаз Элоизы.

Ее страсть была поистине ненасытной, и теперь Лайл уже начинал жалеть, что отказался провести с ней уик-энд, хотя еще недавно давал себе слово быть более осмотрительным.

«Впрочем, я ведь всегда могу переменить решение», — успокоил он себя.

— Я хочу быть с тобой! — прошептала Элоиза, словно угадав его мысли.

Она подставила ему для поцелуя свои соблазнительные губы. Ее изумительные глаза покрылись томной поволокой.

Не в силах устоять против такого искушения, Лайл страстно обнял ее.

— Граф Кроксдейл пригласил нас обеих к себе на уик-энд, — сообщила леди Брэндон падчерице, когда карета доставила их к дому на Керзон-стрит.

Прогрессивная и ультрасовременная дама во всех остальных случаях, леди Брэндон предпочитала передвигаться по Лондону по старинке — в карете, запряженной парой ухоженных лошадей с блестящей сбруей.

Виола была этому только рада. Модный автомобиль, пусть даже очень красивый и элегантный, нравился ей гораздо меньше, чем старинная карета.

Мать девушки в свое время была превосходной наездницей, и Виола тоже обожала верховую езду.

Лошади значили для нее гораздо больше, чем просто красивые резвые животные. Теперь, когда не стало отца, девушка лишилась и одного из своих немногочисленных удовольствий — ежедневной верховой прогулки с ним вместе, которую они предпринимали невзирая на погоду и время года.

Если дело происходило за городом, то они позволяли себе долгие утренние поездки по окрестностям, после чего возвращались домой, сияя румянцем, и с аппетитом принимались за приготовленный для них завтрак.

В Лондоне Виола и сэр Ричард не могли пускать на прогулках лошадей галопом, однако, оказавшись в безлюдной части парка, они обычно давали лошадям возможность размять ноги.

После смерти отца Виоле приходилось выезжать на прогулки верхом с грумом, а это уже было совсем не то. Леди Брэндон же. как правило, была слишком занята своими важными делами и не могла составить ей компанию. Честно говоря, это совсем не огорчало Виолу.

— Могу я взять с собой костюм для верховой езды, когда мы поедем в Кроксдейл-Парк? — поинтересовалась девушка.

Она считала, что граф наверняка держит скаковых лошадей, и она, будучи его гостьей, сможет вдоволь покататься.

— Вообще-то я считаю, что прохлаждаться за городом — это недопустимая трата времени, — тоном, не допускающим возражений, произнесла леди Брэндон, — но лорд Кроксдейл так усиленно приглашал нас… А поскольку он сказочно богат, я рассчитываю убедить его пожертвовать значительную сумму на нужды нашего движения.

— Наверное, это не совсем удобно — ведь мы и так будем у него в гостях? — робко возразила Виола.

Ей претила мысль клянчить деньги у малознакомого человека, пусть даже на благое дело, каким ее мачеха считала суфражистское движение.

Однако леди Брэндон такая щепетильность была чужда.

— Наоборот, ему будет труднее отказаться, раз я уже буду его гостьей, — отрезала она. — А кроме того, там наверняка будут и другие богачи. Обычно они собираются в стаи, как птицы!

— Я бы с большим удовольствием отклонила это приглашение, — нерешительно сказала Виола.

Ей припомнилось, с каким видом граф только что держал ее за руку. Снова почувствовать его прикосновение у Виолы не было ни малейшего желания.

А вообще-то хорошо поехать в деревню, покинуть на какой-то срок Лондон и позабыть этот жуткий страх когда-нибудь попасть в полицию! Но в то же время…

Она вздрогнула от неприятной мысли, которая преследовала ее весь вечер и которую девушка страшилась облечь в слова.

А может быть, она все же ошибается? Наверняка ей просто показалось, что граф испытывает к ней нечто большее, чем позволительно пожилому человеку испытывать к молодой девушке.

«По возрасту он мог бы быть моим отцом, так что мне показалось, что он проявляет ко мне излишний интерес», — уговаривала себя Виола.

Вместе с тем она была уверена, что природный инстинкт ее не обманывает. Значит, она лишь ищет предлог для оправдания того, что наверняка дурно и безнравственно…

— Мы должны ехать независимо от того, хочется тебе это или нет, — отрезала леди Брэндон. — Я уверена, что мне удастся выудить у лорда Кроксдейла чек по крайней мере на сто фунтов. А почему бы и нет? Для него такая сумма ничего не значит!

— Должно быть, он и так помогает тем, кто… испытывает более острую нужду, — неосмотрительно заметила Виола.

— Глупости! Разве есть на свете дело более насущное, чем освобождение женщин из политических оков? — воскликнула леди Брэндон. — Неужели ты настолько глупа, что не понимаешь — терпеть нынешнее положение дел, когда нас унижают на каждом шагу, больше нельзя?..

Она сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание, и с жаром продолжала, словно находилась на очередном собрании, а не наедине с падчерицей:

— Вот что я тебе скажу, Виола, — нельзя быть такой эгоисткой! Ты должна прекратить думать о себе — тем более что тут и думать-то не о чем — и обратиться мыслями к униженному положению женщин из всех слоев общества, которых мы представляем. Именно к нам обращают свои взоры эти несчастные, надеясь, что мы вырвем их из бездны прозябания и приведем к свету эмансипации!

В голосе леди Брэндон зазвучали прямо-таки фанатичные нотки, и Виоле снова пришло в голову, что мачеха репетирует перед ней речь, которую собирается произнести на очередной встрече суфражисток.

Карета остановилась у дома на Керзон-стрит, и обе дамы вышли.

Дворецкий, открывший им двери, доложил:

— Мисс Кристабель Панкхерст ожидает вас в гостиной, миледи.

На лице леди Брэндон появилось выражение удовольствия, и она заторопилась наверх. За ней нехотя следовала Виола, понимая, что этой встречи ей не избежать.

Вообще-то Кристабель Панкхерст нравилась Виоле. Именно мать этой девушки, несокрушимая поборница женских прав, стояла во главе суфражистского движения.

Кристабель, в подражание матери, тоже с головой окунулась в эту борьбу и уже несколько раз побывала в тюрьме по обвинению в недостаточном уважении к властям и даже нападении на полицейских.

Глядя на ее милую кругленькую мордашку и вечно смеющиеся глаза, трудно было поверить, что эта девушка обладает железной волей и стальным характером и является первой заводилой любого суфражистского выступления.

— Как я рада тебя видеть, Кристабель! — воскликнула леди Брэндон, протягивая гостье обе руки и целуя ее в щеку.

— Мама надавала мне кучу всяких поручений, и я… Привет, Виола!

— Привет! — тихо отозвалась Виола.

— По-моему, нам удалось установить, что случилось с твоей бомбой, — радостно объявила Кристабель.

Виола затаила дыхание.

— И что же вы узнали?.. — с замиранием сердца спросила она.

— Одна из наших активисток дружит с кухаркой Рейберна Лайла, — сообщила Кристабель. — Она нам все и рассказала…

Виолу терзали недобрые предчувствия. Она молча ждала, что последует дальше, боясь, что вскоре на ее голову обрушатся громы и молнии.

— Так что же все-таки произошло? — нетерпеливо спросила леди Брэндон.

— Кухарка утверждает, что примерно в восемь часов Рейберн Лайл позвонил и приказал слугам убрать бомбу, которая, правда, не взорвалась, но испачкала каминный коврик в его кабинете.

— При чем здесь каминный коврик? — строго спросила леди Брэндон.

Обернувшись к Виоле, она обрушилась на падчерицу с упреками:

— Я ведь говорила, чтобы ты как следует спрятала бомбу, идиотка! Ты что, намеренно меня не послушалась?

В ее тоне звучала такая ярость, что слова оправдания замерли у Виолы на губах. От волнения и страха она не смогла произнести ни слова.

— Ты, должно быть, совсем потеряла голову, — продолжала леди Брэндон, — раз просто бросила бомбу на пол и пустилась бежать, как испуганный кролик!..

— Однако, где бы бомба ни находилась, она все равно должна была взорваться, — резонно заметила Кристабель. — А между тем, как сообщила кухарка, мистер Лайл, когда вернулся домой, обнаружил ее в целости и сохранности!

Она в отчаянии всплеснула руками.

— Это уже третья неудача! Я ведь говорила матери — нам надо найти более надежного изготовителя…

— Согласна, что взрыву помешала какая-то неисправность, — кивнула леди Брэндон. — И все же это не оправдывает Виолу!

— Ну, ничего страшного, — добродушно заметила Кристабель. — В следующий раз мы поручим ей что-нибудь более интересное!

Виола была больше не в силах это слушать.

Выйдя из гостиной, она поднялась к себе в спальню и, сняв шляпку, села на пуфик у туалетного столика.

Ну почему ей всегда так не везет?! Надо же было этим Панкхерстам дознаться, где именно она оставила бомбу!..

Виола видела, в какую ярость это сообщение повергло ее мачеху. Она понимала, что теперь в наказание та даст ей другое задание, а оно, возможно, будет грозить еще большими неприятностями.

Она посмотрела на себя в зеркало — широко открытые, испуганные глаза резко выделялись на бледном лице.

В действительности Виола выглядела очень мило, но самой девушке казалось, что она — всего лишь никчемная дурочка, которая неспособна ни противостоять злой мачехе, ни довести до конца порученное ей дело.

При мысли о том, какие ужасы, возможно, ожидают ее в ближайшем будущем, на глаза девушки навернулись слезы.

Она была совершенно уверена, что оставшиеся в гостиной леди Брэндон и Кристабель сейчас обсуждают, какое дело ей поручить, чтобы добиться громкого публичного скандала.

— Нет, я этого не вынесу! — простонала несчастная Виола. — А вдруг мне в следующий раз повезет? Ведь тогда меня посадят в тюрьму…

Не в силах сдержать волнение, она вскочила и бросилась к комоду, где в одном из ящиков у нее хранились вырезки из газетных статей, посвященных суфражистскому движению.

В свое время они так напугали Виолу, что она решила оставить эти заметки у себя, чтобы знать, что ей предстоит, если она, упаси боже, попадет в тюрьму.

Вынув из ящика одну из статей — ее автором была миссис Панкхерст, и говорилось в ней о том, что произошло с этой дамой в прошлом году, — Виола прочла следующее:

«Меня признали виновной и предложили заплатить штраф, равный одному фунту, или подвергнуться двухнедельному тюремному заключению в третьем, то есть низшем, классе. Разумеется, я выбрала второе, и меня посадили туда, где уже содержались мои сподвижницы. Итак, представьте себе, что вы — узница тюрьмы третьего класса…

Каждое утро, когда на дворе еще темно, вас будит тяжелый топот ног и пронзительные звонки. Затем зажигается свет.

Вы умываетесь водой из маленького тазика и торопливо одеваетесь. Вскоре до вас доносится громыханье ключей и скрежет открываемых железных дверей. Надзирательница распахивает вашу и грубо приказывает: «Опорожнить параши!»

Вы поспешно выполняете приказ и по команде возвращаетесь обратно. Теперь вам предстоит убрать постель и вымыть жестянки, служащие вам посудой. Для этой цели имеются три разных тряпки, с помощью которых, а также ведра воды, вы тщательно моете не только посуду, но и свое «ложе», стол, полки, стульчак и пол.

Не успели вы закончить эту неприятную работу, как вновь раздается лязганье ключей, и дверь снова открывается. Следует окрик: «Давайте кружки!»

Вы протягиваете свою и получаете порцию так называемой «каши» — ничем не приправленную, сильно разведенную водой овсянку, — а также шесть унций хлеба, ломоть которого грубо швыряют вам на тарелку.

Поспешно проглотив этот скудный завтрак, вы принимаетесь за шитье — к примеру, простыней. Минимум, который вам предстоит выработать за неделю — и это задание вы должны выполнять неукоснительно, — составляет пятнадцать штук.

Неужели все эти несчастные грустные создания, которые вас сейчас окружают, — преступницы?! Среди них почти нет молодых. На всех лицах — выражение беспокойства и тревоги. Эти женщины раздавлены бедностью, горем, нуждой и непосильной работой. Кажется, что время здесь совсем не движется. Как только им удается выносить это унизительное для человеческого достоинства существование иногда долгие годы, на которое их обрекло английское правосудие?..»

Виола внимательно прочла заметку.

Она и раньше неоднократно читала ее, но с каждым разом смысл изложенного становился все более зловещим и пугаюшим, тем более что, как она подозревала, вскоре ей предстояло почувствовать все эти ужасы тюремной жизни на собственной шкуре.

Отложив эту статью, девушка дрожащими руками достала из ящика другую. Ее автором была некая миссис Мэри Ли.

В наказание за то, что она пыталась разбить окно своей камеры, ее связали, а руки в. наручниках скрутили за спиной. Так она провела не один день. Только на время еды ей разрешалось переместить руки вперед.

Несчастная объявила голодовку и из-за этого подверглась унизительной процедуре, при мысли о которой Виолу пробирала дрожь.

«Меня схватили и грубо бросили на стул, спинка которого была слегка запрокинута. Всего вокруг меня суетилось около десятка человек. Затем доктор насильно открыл мне рот, так что получилось небольшое отверстие, куда одна из надзирательниц с помощью ложки начала вливать какую-то жидкость. В субботу днем уже несколько надзирательниц насильно уложили меня на кровать. С ними пришли и два доктора.

Надзирательницы не давали мне двинуться, а тем временем доктора ввели в нос трубку. Она была двух ярдов длиной, имела на конце воронку, а в середине — стекло, позволявшее следить за тем, как течет по ней содержимое. В этот день трубку поместили в правую ноздрю, на следующий день — в левую.

Во время этой процедуры я испытывала огромные страдания, как физические, так и душевные. Казалось, что барабанные перепонки вот-вот лопнут. Сильно саднило в горле и болела грудь.

Когда трубку наконец извлекли из носа, я чувствовала себя ужасно. Меня охватила страшная слабость, так что начало казаться, что сейчас я упаду в обморок, а боль в носу и в ушах еще долго преследовала меня».

На этом статья не кончалась, но читать дальше Виола была не в силах, а потому сунула вырезки обратно в ящик комода.

Подойдя к окну, девушка устремила невидящий взор наружу, туда, где на крышах соседних домов ярко сверкало солнце.

— Нет, я этого не вынесу! Не вынесу… — прошептала она.

Услышав, что дверь ее спальни открылась, Виола обернулась.

В комнату вошла леди Брэндон, мрачная и решительная. При виде мачехи Виоле показалось, что сердце сейчас выпрыгнет у нее из груди.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Взглянув на часы, Рейберн Лайл понял, что уже опаздывает в палату общин на заседание комитета.

Он гордился своей всегдашней пунктуальностью, но сегодня в его тщательно выстроенный распорядок дня вторглось незапланированное обстоятельство — молодому человеку пришлось побывать в полицейском участке Вестминстера.

Предыстория этого визита было такова — примерно десять дней назад, когда Лайл, выйдя из здания парламента, направился к воротам Сент-Стивенс, он вдруг очутился в окружении возбужденных людей, которые намеревались проникнуть в палату общин, утверждая, что хотели бы передать парламентариям свою петицию.

При появлении Рейберна Лайла полицейские, с трудом сдерживавшие толпу, попытались расчистить ему дорогу, чтобы он мог подойти к своему экипажу.

Попытки эти были почти безуспешными. Пока Лайл с усилием продирался сквозь плотное кольцо мужчин и женщин, большинство из которых не только толкали друг друга, но и немилосердно драли глотки, он вдруг почувствовал, что кто-то залез к нему в карман.

Утрата бумажника не особенно расстроила молодого человека — денег там было совсем немного, — но, к сожалению, вор прихватил еще и золотой портсигар, которым Лайл очень дорожил.

Это был подарок отца Рейберна Лайла, лорда Уолмсли. Золотой портсигар переходил в их семействе от отца к сыну уже не одно поколение.

Лорд Уолмсли был чрезвычайно сентиментален по отношению к фамильным реликвиям, особенно к тем, появление которых в семье уходило корнями в историю.

Этот портсигар был подарен второму барону Уолмсли, тогда совсем молодому человеку, знаменитым герцогом Веллингтоном.

Всю жизнь он чрезвычайно дорожил этим подарком и завещал его своему сыну, теперешнему лорду Уолмсли, который, по правде говоря, вовсе не курил сигар, а потому передал драгоценную реликвию Рейберну.

— Я надеюсь, мой мальчик, что он тебе пригодится, — сказал Лайлу отец. — Только смотри, не потеряй его! Когда-нибудь ты передашь его своему сыну…

Рейберн Лайл тоже не был заядлым курильщиком, однако иногда позволял себе сигару после ленча или обеда, а чтобы доставить удовольствие отцу, всегда носил их в золотом портсигаре.

И вот теперь эту дорогую его сердцу вещицу украли! Лайл был чрезвычайно раздосадован. А ведь придется рассказать об этой неприятности отцу… Лорд Уолмсли наверняка очень расстроится.

Рейберн Лайл имел все основания быть благодарным своему отцу.

Пять лет назад лорд Уолмсли неожиданно объявил, что собирается удалиться в Шотландию и посвятить остаток своих лет тихой сельской жизни.

Ему принадлежало обширное поместье с величественным замком, расположенное на берегах реки Спей, и хотя когда-то лорд Уолмсли был заядлым политиком-либералом, отныне он намеревался уступить свои политические позиции сыну, считая, что молодой человек принесет гораздо больше пользы.

С этой целью он передал Рейберну семейные владения, расположенные в графстве Хэмпшир, вместе с внушительной суммой денег.

Лайл, чрезвычайно привязанный к отцу, дал себе слово, что никогда в жизни не обманет его доверия.

Поместьями он управлял превосходно. Когда же молодого человека назначили заместителем министра иностранных дел, он получил теплое письмо от отца, в котором тот от души поздравлял сына с такой блестящей карьерой.

В то же время, с огорчением подумал Лайл, ничто не способно так вывести отца из себя, как известие об утрате портсигара, который — подумать только! — был подарен его деду самим Железным Герцогом.

Молодой человек сообщил о происшествии в полицию, впрочем, совершенно не рассчитывая на успех.

Полицейские, в свою очередь, довели эту информацию до сведения всех лондонских скупщиков краденого, особо упирая на то обстоятельство, что за возвращение драгоценной реликвии Рейберн Лайл пообещал солидное вознаграждение.

Каково же было его удивление, когда однажды утром в дверь его дома на Куин-Эннс-гейт постучал полицейский и сообщил, что портсигар, отвечающий оставленному Лайлом описанию, найден и теперь находится в полицейском участке Вестминстера, куда молодого человека просят прибыть для того, чтобы подтвердить, его ли это вещь.

Поблагодарив констебля, Рейберн закончил завтрак и, сев в экипаж, крикнул шоферу, чтобы тот поторопился.

Движение на улицах в этот час было очень оживленным, и поэтому поездка отняла у Лайла больше времени, чем он рассчитывал. Вот почему, когда экипаж остановился у сурового на вид здания — в нем как раз и размещался полицейский участок, — молодой человек поспешно прошел внутрь и сообщил сержанту о цели своего визита.

Лайла провели в комнату, где его уже ждал офицер, держа в руках не только портсигар, но и бумажник.

Разумеется, денег в нем не было, а вот сам дорогой сафьяновый бумажник с золотым тиснением и украшенный монограммой Лайла, воришке, очевидно, было нелегко сбыть с рук, и он решил его вернуть.

За золотой портсигар, как сообщили Рейберну, вор получил всего-навсего три фунта, причем «покупатель» — скупщик краденого из Ист-Энда — рассудил, что продать такую вещь будет чрезвычайно трудно, а потому счел за благо сдать ее в полицию.

Рейберн Лайл, щедро вознаградив полицейских за усердие, опустил портсигар в карман.

— С такой дорогой вещью надо обращаться осторожно, сэр, — деликатно заметил офицер. — В это время года Лондон кишмя кишит карманными воришками, а рядом с палатой общин, да еще в скоплении людей, когда там проходят демонстрации, им и вовсе вольготно!

— Постараюсь в будущем вести себя осмотрительнее, — с улыбкой пообещал Лайл. — Примите мою сердечную благодарность, офицер!

— На этот раз нам просто повезло, но так бывает не всегда! — наставительно добавил полицейский и попросил: — Распишитесь здесь, пожалуйста!

Рейберн выполнил его просьбу и, протягивая руку, сказал:

— Надеюсь, что мне больше никогда не придется вас беспокоить. Еще раз благодарю вас!

— Я провожу вас, сэр, — предложил полицейский.

Они вышли в коридор, по которому как раз в это время несколько констеблей вели группу женщин. Все они направлялись к двери, за которой, по сведениям Лайла, размещался зал судебных заседаний.

— Опять эти суфражистки! — пояснил офицер, не дожидаясь вопроса Лайла. — Ну, мистер Кертис-Беннетт — это наш судья — живо с ними разберется! Он их просто на дух не выносит…

— Они и впрямь заслуживают наказания, некоторые их выходки просто возмутительны, — высказал свое мнение Рейберн.

— Да, сэр, вы совершенно правы, — согласился с ним полицейский. — А эти знаете что учудили? Устроили беспорядки на Даунинг-стрит и, наверное, разнесли бы в клочья дом премьер-министра, если бы мои ребята вовремя их не схватили!..

Лайл ничего не ответил — он просто потерял дар речи, ибо в этот самый момент мимо него в сопровождении двух полицейских прошла… Виола!

Как только леди Брэндон вошла в спальню, Виола поняла, что надо готовиться к самому худшему.

И не ошиблась.

Леди Брэндон стремительно пересекла комнату и, подойдя к падчерице, дала ей пощечину.

— Ах ты маленькая лгунья! — злобно прошипела она. — Ты говорила, что спрятала бомбу, а на самом деле и не думала этого делать!

Щека Виолы горела, но девушка из гордости не позволила себе ни уклониться от удара, ни закричать.

Она просто стояла и глядела на мачеху, и, несмотря на охвативший ее страх, взгляд Виолы был тверд.

— Ты опозорила меня перед моими друзьями! — бушевала леди Брэндон. — Ты подвела меня! Как тебе не стыдно?

Не было ни малейших сомнений в том, что она всерьез задета поступком падчерицы, и поскольку Виола отчасти могла понять ее чувства, она виновато прошептала:

— Простите меня, мадре…

— Одного я не могу понять, — резко продолжала леди Брэндон. — Мне удалось привлечь к нашему движению огромное количество женщин, так почему же, когда дело касается тебя, я терплю неудачу за неудачей?..

Она окинула Виолу презрительным взглядом и продолжала:

— Переоденься! Я собираюсь показать тебе, на что способны наши сторонницы в борьбе за свои идеалы. Может быть, хоть тогда ты, наконец, поймешь, что это — настоящие мученицы, для которых превыше всего свобода!

— Вы сказали — переодеться? — переспросила Виола. — А куда мы идем?..

— Увидишь, — лаконично отрезала леди Брэндон. — Надень что-нибудь простенькое. Мы будем лишь зрителями, а не участницами демонстрации!

С этими словами она вышла из комнаты, а Виола, вынужденная подчиниться приказу, сняла бальное платье и надела бледно-лиловое, единственным украшением которого служил скромный кружевной воротничок.

На талии платье было схвачено атласным темно-фиолетовым поясом, а довершала наряд девушки маленькая круглая шляпка без полей с лентами того же оттенка.

Переодеваясь, Виола со страхом думала о том, что ей, очевидно, предстоит увидеть весьма многочисленную демонстрацию. Однако в этот момент она вспомнила, что недавно был принят закон, по которому людные сборища в радиусе одной мили от палаты общин были запрещены.

Правда, суфражистки придумали способ, как, не нарушая установленных правил, все же добиваться своего. Большинство участниц акции останавливались в отдалении, а к зданию парламента посылалась группа из тринадцати человек — именно такое число демонстрантов допускал закон.

Спустившись в нижний холл, Виола обнаружила, что мачеха уже ждет ее.

В руках она держала коробку с воззваниями. Другая такая же была сразу вручена Виоле.

— Бери! — приказала падчерице леди Брэндон. — Надеюсь, хоть с этим ты справишься и не уронишь бумаги в грязь. Бог свидетель, как трудно добиться от тебя чего-нибудь путного!..

Не дожидаясь ответа, она выплыла из холла. Снаружи их уже ждала запряженная карета.

Виола покорно последовала за мачехой. Когда карета свернула с Керзон-стрит, девушка робко спросила:

— А куда мы направляемся?

— Кристабель говорит, что сегодня вечером группа женщин намеревается подать петицию премьер-министру. Как известно, заседание кабинета назначено на шесть тридцать. Таким образом, министрам придется пробираться в дом номер десять под крики наших сторонниц: «Предоставить женщинам избирательные права!»

— Неужели власти допустят беспорядки на Даунинг-стрит?.. — с замиранием сердца спросила Виола.

— Уж если мы захотим учинить беспорядки, то своего добьемся! — без колебаний ответила леди Брэндон. — А теперь о деле. Вокруг жилища премьер-министра всегда людно. Твоя задача, Виола, заключается в том, чтобы раздавать присутствующим наши воззвания. Поняла?

— Да, мадре, — покорно ответила девушка. Она понимала, что впереди ее ждет немало испытаний, однако приятно было сознавать, что в ближайшее время ей предстоит всего-навсего раздавать прохожим листки бумаги.

Правда, кинув взгляд на содержимое коробки, Виола, к своему ужасу, увидела, что большинство воззваний были составлены в весьма воинственном духе — они призывали женщин к открытому неповиновению правительству, а также к борьбе за предоставление им избирательных прав.

Экипаж катил все дальше, и вскоре они достигли Уайтхолла. Незадолго до поворота на Даунинг-стрит леди Брэндон приказала остановить карету.

— Ждите нас здесь! — приказала она кучеру.

Услышав эти слова, Виола вздохнула с облегчением. Итак, мачеха намеревается все-таки вернуться домой, а значит, не рассчитывает, что их арестуют, как того опасалась Виола.

Возле дома под номером десять — резиденции премьер-министра, — по обыкновению, виднелась горстка зевак. Однако пока никаких признаков беспорядков не наблюдалось.

Леди Брэндон решительным шагом направилась по левой стороне улицы, и вскоре они с Виолой оказались прямо напротив знаменитой двери, сверкавшей начищенной медной табличкой с номером дома и новехоньким дверным молотком.

По обе стороны двери стояли полицейские. Еще несколько стражей закона, выстроившись вдоль ограды, наблюдали за толпой.

«Кажется, они опасаются беспорядков, — подумала Виола, — иначе здесь бы не было столько полицейских».

В это время на Даунинг-стрит въехал экипаж на электрической тяге, явно принадлежавший какому-то министру, и в мгновение ока все изменилось.

Невесть откуда появилось множество женщин. Они срывали с себя тонкие жакеты, надетые поверх платьев, на которых был вышит лозунг «Предоставить женщинам избирательные права!».

С громкими криками они устремились на проезжую часть улицы.

Похоже, полицейские были захвачены врасплох. Лишь когда одна из демонстранток разбила зонтиком стекло кареты министра, констебли поспешно двинулись ей навстречу.

Двое из них схватили смутьянку, однако толпа зрителей, с жадностью подавшаяся вперед, чтобы получше рассмотреть, что происходит, дала возможность другой суфражистке взбежать по ступенькам дома номер десять и разбросать пачку воззваний.

Испуганный министр поспешил скрыться в доме, однако с него успели сбить шляпу, а сам он получил несколько чувствительных ударов по спине.

По улице к жилищу премьер-министра уже спешили на подкрепление другие полицейские, и вскоре каждую демонстрантку — а все они по-прежнему выкрикивали свои воинственные лозунги — крепко держали по двое констеблей, не давая женщинам возможности вырваться и учинить еще какие-нибудь беспорядки.

Несколько полицейских были заняты тем, что пытались оттеснить толпу назад, и через некоторое время ситуация вернулась в нормальное русло.

Как раз в этот момент Виола, которая молча стояла и наблюдала за происходящим, держа в руках коробку с воззваниями, получила сильный удар в спину.

Он был таким резким и неожиданным, что девушка как перышко полетела вперед, туда, где люди стояли не очень плотно, и не упала лишь потому, что наткнулась на полицейского.

Пытаясь удержать равновесие, она инстинктивно схватилась за него. При этом злополучная коробка выпала у нее из рук, а листовки разлетелись во все стороны.

Оправившись от неожиданности, констебль ухватил Виолу за руку, и вскоре она уже шагала по улице вместе с остальными женщинами, которых сопровождали полицейские.

— Произошло недоразумение… Нет, нет, я не с ними!.. — бессвязно начала лепетать Виола, но в тот же момент поняла, что рассыпавшиеся, воззвания свидетельствуют против нее, а значит, отпираться глупо.

Слова замерли у нее на устах. Только тут до Виолы дошло, кто толкнул ее и таким образом послужил причиной ее ареста.

Обернувшись, она увидела леди Брэндон. Лицо этой достойной дамы выражало полный триумф.

Полицейская машина, известная под названием «черная Мария», уже ждала суфражисток в конце Даунинг-стрит. Забираясь в нее, женщины совсем не выказывали страха, пересмеивались и поздравляли друг друга с успехом.

— Я даже не предполагала, что нам удастся подойти так близко к дому премьера, — заметила молодая дама, сидевшая рядом с Виолой.

Голос ее звучал приятно, да и сама она была очень хорошенькая. На ней было дорогое платье, так же как на другой леди, которая сидела неподалеку на скамье. Когда она вступила в разговор с первой, сразу стало ясно, что эта дама тоже принадлежит к образованным слоям общества.

— Еще месяц назад на званом обеде я сказала премьер-министру, что мы не дадим ему покоя, пока не добьемся своего.

Остальные женщины, услышав эти слова, рассмеялись.

— Жаль, что нам не удалось разбить окно его кареты!

— Ничего, никуда он от нас не денется! Обидно, что не Герберт Асквит приехал первым… Уж этот тип заслуживает самых суровых мер!

— Да их всех надо расстрелять! — страстно воскликнула дама, сидевшая неподалеку от Виолы. — Рано или поздно им все равно придется нас выслушать, даже если это придется им не по нутру…

Да уж, конечно, им все это не нравится! — со смехом согласилась с говорившей другая дама. — Разве мужчина захочет выслушать от женщины что-нибудь, кроме лести в свой адрес?..

— А вот этого я поклялась никогда больше не делать! — энергично воскликнула симпатичная блондинка. — По-моему, все мужчины — настоящие животные, и чем раньше им это сообщить, тем лучше!

В голосе говорившей женщины чувствовалась неприкрытая злоба. В этот момент дама, сидевшая напротив Виолы, обратилась к ней с вопросом:

— А вот вас я раньше не видела. Как ваше имя?

— Виола Брэндон.

— Ах, ну да, конечно! Падчерица Мейвис… Она говорила мне о вас. Ну что ж, мы очень рады приветствовать в своих рядах еще одну страдалицу за правое дело!

Виолу так и подмывало сказать, что у нее нет ни малейшего желания становиться страдалицей, но, судя по настроению аудитории, ее вряд ли поняли бы. Кроме того, такое заявление бросило бы тень на леди Брэндон, а этого Виоле вовсе не хотелось.

Все сидевшие в «черной Марии» дамы были, казалось, весьма довольны собой и развитием событий.

Виола не могла отделаться от ощущения, что они ведут себя, словно непослушные ребятишки, забравшиеся в чужой сад и затем под покровом ночи втихомолку уплетающие свою добычу, причем больше всего их радует то, что они поступили наперекор учителю.

Путь до полицейского участка Вестминстера был недолог, и когда задержанные суфражистки начали подниматься по ступенькам, подгоняемые стражами порядка, дабы не вызвать ненужного ажиотажа со стороны прохожих, Виола почувствовала, что ей вот-вот станет дурно.

Она понимала, что в ней говорит страх, и в ту же секунду устыдилась — ведь, судя по настроению ее товарок, они вовсе не опасались того, что их ждало впереди.

Только сейчас, в полицейском участке, Виола поняла, что арестованных гораздо больше тринадцати — точнее сказать, по меньшей мере два десятка, — а значит, это была вовсе не депутация с целью подать петицию и налицо нарушение закона.

— Неужели нас только двадцать? — с негодованием воскликнула одна из суфражисток. — Жаль! На прошлой неделе было арестовано пятьдесят семь. Правда, тогда этим делом руководила Кристабель Панкхерст…

Виола промолчала. В глубине души она надеялась, что, раз их так мало, судья не будет слишком суров.

Впрочем, все могло обернуться и по-другому…

Поскольку был уже поздний вечер, задержанным объявили, что они проведут ночь в камерах и будут допрошены на следующее утро.

Камеры трудно было назвать комфортабельными. Правда, они оказались достаточно просторными, а потому в каждую заперли по десятку арестанток.

Впрочем, просторными они были лишь в представлении тюремщиков. На самом деле женщинам пришлось изрядно потесниться, но места хватало лишь на то, чтобы сидеть впритирку. О том, чтобы лечь или хотя бы устроиться удобно, не могло быть и речи.

По стенам камер стояли грубые лавки, но дамы-арестантки расположились на них с таким достоинством, словно это были мягчайшие диваны или кресла в их роскошных гостиных.

У одной леди оказались с собой мятные леденцы, и она пустила их по кругу. Другая, надушив носовой платочек духами из крошечного изящного флакончика, предложила своим подругам сделать то же самое.

— Не выношу тюремного запаха! — воскликнула она.

Виола от души с ней согласилась.

Действительно, в камере стояла невыносимая удушливая вонь — смесь запаха немытых тел и протухшей воды, сочившейся по скользким камням.

Пол, как ни странно, был чист, а вот забранное решеткой окно, расположенное под самым потолком, похоже, никогда не мыли, и света оно почти не пропускало.

Виола, впервые оказавшаяся в такой обстановке и не знавшая, чего ожидать в будущем, рискнула спросить свою соседку:

— Мы что, останемся здесь на всю ночь?..

— Ну разумеется! — энергично откликнулась та. — Надеюсь, вы как следует поели перед выходом из дому? А то ведь его величество относится к арестантам весьма негостеприимно — не дает ни есть, ни пить!

Виола вспомнила один-единственный сандвич и крошечные глазированные пирожные, которые она съела на приеме у маркизы Роухэмптонской, и подумала, что вряд ли это можно назвать сытным обедом.

Правда, есть ей пока не хотелось, зато вконец замучила жажда, вызванная отчасти страхом, а отчасти — духотой и вонью, царившими в камере, где на ограниченном пространстве было собрано довольно много людей.

И все же, как вынуждена была признать Виола, ей еще повезло — она оказалась рядом с женщинами, принадлежавшими к ее классу, а не с какими-нибудь пьянчужками, воровками или проститутками.

— Раз уж нас здесь заперли, то давайте хотя бы что-нибудь учиним, — предложила одна из узниц. — Мы можем, к примеру, начать выкрикивать наши лозунги. Надо же, в конце концов, дать им понять, чего мы хотим! Пусть видят, что нас не так легко сломить.

Ответом на это дерзкое предложение был дружный смех, тут же сменившийся громкими возгласами: «Предоставить женщинам избирательные права!», «Долой правительство!» — и тому подобными, скандируемыми так дружно, что от крика, казалось, сотрясались стены.

Виола понимала, что ей тоже нужно присоединиться к общему хору, но язык прилип к гортани, а губы совершенно не слушались.

Она смотрела на этих воодушевленных женщин и никак не могла взять в толк, действительно ли они хотят добиться избирательных прав или борьба за эти пресловутые права уже стала для них самоцелью?

По мере того как текли мучительные часы этой ужасной ночи. Виола все больше склонялась к тому, что второе ее предположение ближе к истине. Складывалось впечатление, что этих женщин не занимают никакие другие жизненные ценности. Они ни разу не заговорили о семье или о детях, а ведь, судя по всему, многие из них были замужними дамами.

Если ее товарки на какое-то время смолкали, устав выкрикивать лозунги, то развлекались тем, что хихикали или сплетничали, критиковали своих лидеров, а также избранные ими методы борьбы и проведения собраний. Иногда они хвастались своими планами, которые, по их мнению, должны были поднять суфражистское движение на небывалую высоту.

— Я так и заявила Сильвии Панкхерст — чем скорее мы подложим бомбу в палату общин, тем лучше! — непререкаемым тоном заявила одна.

— Но как ее туда пронести? — озабоченно спросила другая. — Стражи порядка уже начали с подозрением посматривать на большие муфты, а иногда даже просят дам открыть сумочки!

— Но это просто безобразие! — с возмущением вмешалась в разговор третья. — Мужчины ведь не носят сумочек, а для нас это — неотъемлемая принадлежность туалета… Опять налицо дискриминация!..

— Миссис Панкхерст просила нас выдвигать свежие идеи, — напомнила хорошенькая бойкая брюнетка. — Так вот, у меня их полно, и я намерена огласить их на ближайшем собрании комитета.

— Нам надо заручиться поддержкой леди Генри Сомерсет, — заявила дама, сидевшая неподалеку от Виолы. — Она и миссис Альфред Литтлтон придадут нашему движению необходимую ему популярность!

— Ну а я бы предпочла увидеть на первых полосах газет имя леди Фрэнсис Бальфур, — возразила бойкая брюнетка. — Только подумайте, какой фурор это вызовет в обществе — знатная дама во главе суфражисток!

Все больше людей начинают понимать, что наше дело правое, — наставительно заметила соседка Виолы, — а значит, недалек тот день, когда нас признает весь мир!

Виоле это мнение показалось слишком оптимистичным, однако аудитория встретила его единодушным одобрительным гулом. Значит, она вновь осталась в меньшинстве…

Чтобы скоротать время, суфражистки принялись с одинаковым рвением распевать псалмы и фривольные песенки из водевилей.

Это напомнило Виоле о том, что вскоре ей предстоит пойти вместе с лордом Кроксдейлом на премьеру «Веселой вдовы».

Об этой постановке много говорили, и девушка предвкушала занимательное зрелище, однако мысль, что придется смотреть пьесу в обществе графа, портила ей настроение.

«Зря я согласилась на его предложение, — мысленно укоряла себя Виола. — Впрочем, теперь это уже не имеет значения — после того как мое имя появится в газетах, я буду опозорена, и граф наверняка знать меня не захочет».

Дело в том, что граф был другом самого, короля, а отрицательное отношение его величества к суфражисткам было хорошо известно.

А вот интересно, подумала вдруг Виола, что сказал бы сэр Ричард, если бы увидел ее сейчас здесь, в душной камере, в окружении воинствующих суфражисток, ожидающей вынесения приговора?..

Ее невеселые мысли потекли дальше. Виола не представляла, каков может быть срок тюремного заключения, но подозревала, что немалый — во всяком случае, достаточный для того, чтобы лишить ее возможности не только пойти с графом в театр, но и посетить его загородный дом во время уик-энда.

Интересно, поедет ли мачеха в Кроксдейл без нее? Почему-то Виола была уверена, что в этом случае граф будет весьма разочарован.

«Ну и прекрасно! — философски подытожила девушка свои рассуждения. — Я могу извлечь хоть какую-то выгоду из этого моего плачевного положения».

Ей припомнилось то чувство гадливости, которое появлялось у нее всякий раз, когда лорд Кроксдейл брал ее за руку или садился слишком близко.

«Наверное, я просто все это выдумала», — решила Виола, однако ничего не могла с собой поделать — чувство отвращения к графу не покидало ее.

Затем ее мысли обратились к Рейберну Лайлу.

Пожалеет ли он ее, когда узнает, что она все-таки попала в тюрьму? Ведь ему известно, как она этого боялась…

А какой он добрый! Ведь он не вызвал полицию, когда обнаружил у себя в кабинете бомбу.

Неожиданно Виоле стало страшно при мысли о том, что было бы, если бы злополучный снаряд все-таки взорвался. Ведь наверняка пострадал бы не только дом Лайла, а и сам молодой человек был бы изувечен, а возможно, и убит…

Рейберн Лайл понимал это, но как храбро себя вел! Ничуточки не испугался…

Другой бы на его месте наверняка просто закрыл двери и оставил ее, Виолу, на произвол судьбы — в конце концов, она сама во всем виновата. А Лайл в первую очередь подумал о ней, спрятал ее за диваном и прикрыл своим телом…

«Мне следовало бы поблагодарить его за это», — с запоздалым сожалением подумала Виола.

Ей припомнилось ощущение тяжести мужского тела на ее собственном. Но именно сила и хладнокровие Лайла внушили ей, что она в безопасности, хотя Виола была так напугана, что плохо соображала.

Тогда, рядом с Лайлом, она не ощущала ни гадливости, ни отвращения, а вот стоило графу только коснуться ее руки, и ей тут же инстинктивно захотелось отдернуть руку и самой отпрянуть от него.

Интересно, почему эти двое мужчин вызывают у нее такие разные чувства?..

Перед Виолой снова встало красивое лицо Рейберна Лайла и выразительный взгляд, которым одарила его леди Давенпорт, замеченный Виолой на приеме у маркизы Роухэмптонской.

«Какая она красивая! — подумала Виола. — И он, наверное, очень ее любит…»

Эта ночь, казалось, никогда не кончится. Пару раз Виола уже начинала дремать, но в ту же минуту ее будил чей-нибудь пронзительный возглас «Предоставить женщинам избирательные права!» или громкая песня, которую принимались петь узницы. Виола с удивлением смотрела на суфражисток, которые словно бы не знали усталости.

Наконец утро все-таки наступило. Через грязное оконце в камеру проник тусклый серый свет.

Женщины, как могли, постарались привести себя в порядок. У одной нашелся гребешок, у другой — зеркальце. Все это было пущено по кругу.

Но пришлось ждать еще несколько часов, прежде чем лязгнул засов и в камере появились полицейские. Женщин одну за другой начали выводить в коридор.

— Если нашим делом в суде занимается мистер Кертис-Беннетт, то ничего хорошего не жди! — заметила одна из арестанток.

— До встречи в тюрьме! — задорно кричали узницы, прощаясь друг с другом.

Они выходили из камеры с высоко поднятой головой и выражением решимости на лице.

«Какие они храбрые! И как отважно держатся…» — подумала Виола.

Она тоже постаралась придать своей походке и осанке больше твердости, но на душе у нее по-прежнему было тяжело, а пальцы, холодные как лед, предательски дрожали.

Когда арестованные суфражистки скрылись за дверями суда, Рейберн Лайл обратился к своему спутнику-офицеру:

— Могу я поговорить с дамой, которая только что прошла мимо? Она была последней в этой процессии.

Офицер покачал головой.

— Боюсь, что нет, сэр. Но вы можете передать ей ваше сообщение через меня.

— Это очень любезно с вашей стороны, — вежливо заметил Лайл.

Он отвел офицера в сторонку и что-то зашептал ему на ухо. Затем Лайл торопливым шагом покинул здание полицейского участка и направился к ожидавшему его экипажу.

Офицер же вошел в помещение зала судебных заседаний.

Как обычно в таких случаях, там уже толпились жадные до сенсаций репортеры. Они даже начали что-то писать в своих блокнотах, хотя судебное заседание еще не открылось.

Места для публики тоже не пустовали. В основном они были заполнены праздными зеваками, которые заранее предвкушали удовольствие от того, как знатные дамы будут «валять дурака».

Присутствовали здесь и женщины победнее. Им хотелось понять смысл нового движения, в котором с таким пылом участвуют эти богатые дамы.

Судья, мистер Кертис-Беннетт, был весьма суров и деловит.

Во главе арестанток шла некая миссис Деспард, которая, как стало известно Виоле, была признанным лидером суфражистского движения.

По всей видимости, эту ночь в камере она провела, репетируя свою будущую речь, и теперь принялась с жаром объяснять судьям, что вчерашнее выступление суфражисток было лишь началом большой кампании, которая будет продолжаться до тех пор, пока правительство не удовлетворит их главное требование и не предоставит женщинам равные с мужчинами избирательные права.

— Пути назад у нас нет, — объяснила миссис Деспард, — и чем скорее мы добьемся своего, тем лучше для вас!

В ответ мистер Кертис-Беннетт сурово отчитал ее, напомнив, что беспорядки на улицах являются преступлением и должны быть, безусловно, прекращены.

— Двадцать шиллингов штрафа или две недели тюрьмы! — вынес он свой приговор, на что миссис Деспард с достоинством отвечала:

— Я выбираю тюрьму. Да здравствует наше дело!

Тот же выбор был предоставлен следующей подсудимой, и она ответила так же.

Именно в этот момент к Виоле, стоявшей в конце ряда, подошел полицейский офицер.

Наклонившись, он зашептал ей на ухо:

— Когда судья обратится к вам с этим вопросом, мисс, сделайте вид, что вам стало дурно. Штраф за вас обещал заплатить некий джентльмен, который ожидает вас у входа в карете…

Виола удивленно посмотрела на говорившего, но не успела сказать ни слова, как он уже отошел от нее.

В это время следующая арестантка громко объявила:

— Я выбираю тюрьму, и да будет проклято наше жестокое правительство!

Постепенно арестованных женщин становилось все меньше и меньше. Тех, кому приговор был уже вынесен, увели обратно в тюрьму. Наконец дошла очередь и до Виолы.

Она предстала перед судьями, чувствуя, как отчаянно колотится сердце, и в то же время пытаясь сообразить, как ей действовать дальше.

Девушка понимала, чего ожидает от нее мачеха, — ведь та намеренно спровоцировала арест падчерицы.

Виола убеждала себя, что нельзя быть такой трусихой. Надо пройти через выпавшие на ее долю испытания подобно тому, как поступили все эти женщины. И в то же время в глубине души она была твердо убеждена, что это не ее стезя.

Во-первых, она сомневалась в том, что суфражистки борются за правое дело, а во-вторых, не одобряла избранных ими методов, которые шли вразрез с ее характером и воспитанием.

«И все-таки как же мне поступить?» — в отчаянии подумала Виола.

Погруженная в раздумья о том, надо ли ей последовать примеру своих подруг и отправиться обратно в тюрьму, девушка услышала свое имя, а затем бесстрастные слова судьи:

— Виола Брэндон, вы обвиняетесь в том же преступлении. Выбирайте — штраф двадцать шиллингов или две недели тюрьмы?

Возможно, именно его равнодушный тон и то, что судья при этом даже не взглянул на нее, заставили Виолу принять решение.

Глупо бросать вызов человеку, который, даже не вникая в существо дела, видит в этом судебном разбирательстве лишь обычную бюрократическую процедуру.

Виола закрыла глаза. Она вдруг почувствовала такую слабость и усталость, что неожиданно для себя вполне правдоподобно рухнула на пол.

Два констебля довольно грубо подхватили ее под руки.

До Виолы донеслись слова какого-то мужчины:

— Ваша честь, я вношу штраф за эту даму. Полицейские бесцеремонно потащили ее к выходу из зала суда.

— Следующий! — отрывисто распорядился судья Кертис-Беннетт, и не успела Виола покинуть это негостеприимное здание, как в зал ввели очередного подсудимого.

Почувствовав на щеке дуновение свежего ветpa, девушка поняла, что ее вынесли на улицу, а через несколько мгновений она уже сидела в каком-то экипаже.

Откинувшись на подушки, Виола услышала голос Рейберна Лайла:

— Благодарю вас, констебль.

Дверца закрылась, и экипаж тронулся в путь. Виола открыла глаза и увидела рядом с собой улыбающееся лицо Рейберна Лайла.

— А вы, оказывается, прекрасная актриса! Вот уж не думал, — насмешливо сказал он.

Девушка выпрямилась и поправила шляпку.

— Я так и думала, что это вы…

— А кто же еще стал бы вас спасать? — спросил он. — Неужели существует много кандидатов на эту роль?

— Кроме вас — никого, — честно ответила Виола. — Но как вы узнали, что я здесь? Это просто какое-то чудо!

— По счастливой случайности, я сам в это время находился в полицейском участке, — объяснил Лайл.

Увидев в глазах Виолы немой вопрос, он рассмеялся.

— Нет, не в качестве арестанта. Просто некоторое время назад у меня украли бумажник и портсигар, а полиция, как ни странно, их нашла. Вот я и пришел забрать свои вещи.

— И там увидели меня? — тихо спросила Виола.

Да. И очень удивился, что вы опять взялись за старое, — признался Лайл. — Неужели вы успели подложить другую бомбу?

— Нет-нет, что вы, ничего подобного! — запротестовала Виола. — Мы с мачехой пошли на Даунинг-стрит посмотреть на демонстрацию у дома премьер-министра, а потом…

Она запнулась.

Ей показалось неудобным рассказывать постороннему человеку о том, как низко поступила с ней мачеха.

— Так что же случилось потом? — спросил Лайл.

— Кто-то… наверное, кто-то из толпы, — торопливо продолжала Виола, — толкнул меня в спину прямо на констебля, и листовки, которые я держала в руках, рассыпались у его ног.

— Я ведь просил вас быть осторожнее, — с упреком произнес молодой человек.

— Я и старалась… — робко ответила Виола. Вздохнув, она продолжала:

— Теперь, когда я вспоминаю все это, сама мысль об избирательном праве кажется мне ненавистной… Мне, например, вовсе не хочется голосовать!

— Понимаю, — серьезным тоном произнес Лайл. — Я считаю, что в вашем возрасте нужно интересоваться не политикой или избирательным правом, а просто наслаждаться жизнью. Я уверен, что и ваш отец, будь он жив, посоветовал бы то же самое!

— И все же одними развлечениями жить нельзя, — робко возразила Виола. — Мне бы хотелось заниматься благотворительностью, например помогать бедным жительницам Ист-Энда. Я читала парламентские отчеты, в которых говорилось о том, в каком ужасающем состоянии порой находятся эти люди — у них нет жилья, еды, а уж об образовании и речь не идет! Так неужели избирательное право поможет решить хотя бы одну из этих проблем?!

— Я абсолютно уверен, что нет! — поддержал ее Рейберн Лайл. — Вы совершенно правы, Виола, — женщинам больше пристало помогать бедным и обездоленным, чем своим поведением выставлять себя на посмешище перед мужчинами!

Он взглянул на нее и добавил уже другим тоном:

— Но я вижу, вы устали — наверное, в тюрьме вам не удалось уснуть. Да и есть наверняка хотите… Сейчас я отвезу вас домой. Советую сразу же лечь в постель и забыть, как дурной сон, все, что с вами произошло. Это был жестокий урок, и пусть такое больше не повторится. Постарайтесь, чтобы в будущем с вами не случалось ничего подобного!

— Постараюсь… — тихо отозвалась Виола. Она с тоской подумала о том, что дома ее ждет мачеха.

Как только девушка вспоминала о мачехе, она сразу же чувствовала, как горит ее лицо от пощечин, которыми накануне наградила ее леди Брэндон. И все же от этой жестокой женщины можно было ожидать и худшего. Вот почему Виола считала, что в тот раз еще дешево отделалась.

А вот что ожидает ее сегодня?..

Она непроизвольно вздрогнула, и Рейберн ласково взял ее за руку.

— Рано или поздно, — сказал он, словно угадав ее мысли, — вам придется найти в себе мужество отказаться идти на очередную демонстрацию. Они ведь всегда кончаются одинаково!

Стоило Лайлу коснуться ее руки, и Виола мгновенно почувствовала, как по всему ее телу разливается приятная теплота. Никогда прежде она не испытывала такого чувства. Казалось, им полно не только ее тело, но и душа…

— Когда я с вами, — робко начала она, — я чувствую себя смелой… А вот с остальными людьми я ужасная трусиха! И ничего не могу с этим поделать…

— Я уверен, что вы гораздо храбрее, чем сами думаете, — возразил Лайл. — Когда вы оправитесь от сегодняшнего потрясения, мы с вами непременно встретимся и поговорим. Я думаю, что можно найти решение всех ваших проблем!

— Неужели это возможно? — с замиранием сердца спросила Виола.

— А почему же нет? — удивился Лайл. — Многие часы своей жизни я посвящаю тому, что пытаюсь уладить проблемы своих избирателей, а уж вашими займусь с особым удовольствием!

Мне кажется, если бы нам действительно удалось поговорить… я бы почувствовала себя гораздо увереннее!..

— Итак, решено — мы увидимся на следующей неделе. Только вы должны пообещать, что до тех пор снова не угодите в тюрьму!

— Я постараюсь быть осторожной, — пообещала Виола.

Экипаж остановился. Выглянув в окошко, Виола увидела, что это то самое место в начале Керзон-стрит, где шофер останавливался в прошлый раз, когда отвозил ее домой.

— Вы были так добры! — сказала она, обращаясь к Лайлу. — У меня не хватает слов, чтобы выразить свою благодарность…

— Лучше всего вы ее выразите, если постараетесь больше не попадать в подобную ситуацию, — серьезно посоветовал ей Рейберн. — Итак, до следующей недели! А тем временем берегите себя…

— Еще раз спасибо, — тихо проговорила Виола. — Вы так… великодушны!..

Она взглянула ему в глаза, и они оба на мгновение замерли.

Казалось, между ними возникла некая таинственная невидимая связь, крепко соединившая их друг с другом.

Но уже в следующую секунду Рейберн Лайл усмехнулся, словно устыдившись неожиданного порыва сентиментальности, и поднес к губам руку Виолы.

— Будьте хорошей девочкой! — с улыбкой повторил он.

Виола отвела глаза. Шофер открыл дверцу экипажа, и она шагнула на мостовую.

Лайл не последовал за ней, и девушка поняла — он не хочет, чтобы их видели вместе.

Экипаж удалился, а Виола медленным шагом направилась к дому. Теперь, когда Рейберна не было рядом, она чувствовала себя одинокой и несчастной.

«Только рядом с ним я могу быть храброй, — сказала она себе. — Он придает мне ту смелость, которой, увы, мне так не хватает! А без него я всего-навсего глупая трусиха…»

Слуга впустил Виолу в дом. Войдя в холл, она со страхом спросила:

— Ее светлость дома?

— Нет, мисс Виола. Ее светлость уехала еще утром и сказала, что вернется только к чаю.

Вздохнув с облегчением, девушка побежала к себе наверх.

Всю дорогу она со страхом ждала неизбежного объяснения с мачехой — ведь все остальные участницы демонстрации отправились в тюрьму, а ей каким-то чудом удалось этого избежать.

Придется рассказать, что она упала в обморок, а потому не смогла ответить на вопрос судьи.

В этом, кажется, нет ничего необычного, и леди Брэндон, наверное, ей поверит. А что касается штрафа… Ну почему мачеха должна кого-то подозревать? Ведь в судах — и это было хорошо известно Виоле — частенько находились доброхоты из числа любопытных, которые предлагали внести штраф за ту или иную осужденную суфражистку. Впрочем, это великодушное предложение неизбежно отвергалось воинствующими дамами.

Однако такие попытки делались вновь и вновь, ибо нормальный человек не мог себе представить, что благородная дама по своей воле подвергнется ужасному тюремному заключению.

Поднявшись наверх, Виола приняла ванну и легла в постель. Она чувствовала себя совершенно опустошенной. Оказывается, эта ужасная ночь измотала ее гораздо больше, чем ей представлялось. Не успела голова Виолы коснуться подушки, как она мгновенно провалилась в глубокий целительный сон без всяких сновидений.

Проснулась она уже вечером и тут же почувствовала, что ужасно голодна.

Виола позвонила, и ей принесли поднос с едой. Через четверть часа, Когда она уже покончила с омлетом и допивала чай, в спальню вошла леди Брэндон.

Виола замерла. Ее фиалковые глаза потемнели от страха — она ждала, что сейчас разразится настоящая буря.

— Ты что здесь делаешь? — грозно вопросила леди Брэндон.

Сидя в роскошной театральной ложе и ожидая поднятия занавеса, Виола размышляла о том, что должна быть благодарна графу Кроксдейлу.

Именно его приглашение умерило гнев леди Брэндон и спасло Виолу от неминуемой физической расправы.

А в том, что мачеха чрезвычайно разгневана, не было никаких сомнений — она то и дело награждала Виолу бранными словами, доказывая, что та вела себя как трусиха и безвольная дура.

Но, как ни странно, леди Брэндон поверила в то, что Виоле действительно стало дурно в зале суда, и на время прекратила свою брань, чтобы дать падчерице возможность одеться для предстоящего посещения театра.

— Лорд Кроксдейл убедительно просил нас сопровождать его сегодня вечером, — сказала леди Брэндон. — И хотя тебе должно быть стыдно, что ты идешь развлекаться, в то время как эти героические женщины томятся в тюрьме, мы не вправе отказать графу.

Виола обрадовалась. Значит, она все-таки пойдет в театр, и ей не придется сидеть дома и выслушивать мачехины оскорбления и угрозы!

Девушка начала поспешно переодеваться, стараясь выглядеть привлекательно, раз уж ей предоставилась возможность побывать на театральной премьере.

Платье, которое она выбрала на сегодняшний вечер, и впрямь было восхитительным. Хотя леди Брэндон всей душой ненавидела свою падчерицу и на каждом шагу унижала ее, в модных нарядах от лучших лондонских портных она ей никогда не отказывала.

Да, по правде сказать, ладная, хотя и немного худощавая фигурка Виолы делала честь любому наряду. Вот и сейчас в дорогом белом платье и палантине из гагачьего пуха она выглядела изумительно.

Похожая на сказочного эльфа, Виола выделялась даже на фоне изысканной театральной публики, а ведь сегодня здесь собрались на премьеру все сливки лондонского общества, среди которых было немало признанных красавиц.

Сверкая бриллиантами и ослепительной белизной кожи в глубоко декольтированных платьях, эти дамы в разноцветных туалетах рядом со своими одетыми в черное спутниками и впрямь выглядели как райские птицы. Это сравнение, которое когда-то употребила мать Виолы, вспомнилось девушке сейчас, когда она смотрела в партер сверху.

Хотя до этого она неоднократно бывала в театре, ей еще ни разу не доводилось сидеть в такой большой и красиво убранной ложе.

Виола заметила, что кое-кто из публики с любопытством поглядывает в их сторону, пытаясь понять, что за дамы сидят сегодня в ложе графа Кроксдейла.

Театральная премьера — событие всегда волнующее, полное неизъяснимого очарования как для самих актеров, так и для публики…

Зрители в ожидании волнующего зрелища гудели, словно растревоженный улей. Во всем зале ощущалась праздничная, приподнятая атмосфера. Все затаив дыхание ждали чуда.

И вот наконец занавес поднялся. Зрители попроще, сидевшие на галерке, вскакивали со своих мест и бешено аплодировали каждой появлявшейся на сцене знаменитости. Ради премьеры в театр явились даже держатели богатых лож, обычно не жаловавшие его своим присутствием.

По мнению Виолы, ничто не могло сравниться с элегантностью этих мужчин, одетых в черные сюртуки, белоснежные крахмальные рубашки с высокими воротниками и ослепительно белые галстуки.

Даже граф Кроксдейл, к которому девушка питала необъяснимое отвращение, в этот вечер произвел на нее весьма благоприятное впечатление своей наружностью.

Он предложил своим гостьям — Виоле и ее мачехе — слегка закусить перед началом спектакля и пригласил отужинать с ним вместе после представления.

Поданный им обед, хотя граф скромно назвал его «легкой закуской», был настолько изыскан, что превзошел все ожидания Виолы.

Начали с икры. За ней последовала дичь — искусно приготовленные крошечные птички-овсянки. В то время они как раз были последним словом гастрономических изысков, так как очень нравились королю, а поскольку водились только на континенте, стоила эта экзотика чрезвычайно дорого.

На десерт подали персики, выращенные в собственной оранжерее графа в его имении Кроксдейл-Парк. Приготовленные особым образом в винном соусе, эти фрукты были поданы к столу весьма эффектно — горящими.

Граф и леди Брэндон пили шампанское, так же как четвертый участник трапезы, пожилой господин, который занимал разговором мачеху Виолы и таким образом дал возможность графу беседовать исключительно с юной гостьей.

Виолу не покидало ощущение, что граф все подстроил специально. А когда в театре она оказалась рядом с ним, в то время как леди Брэндон и ее спутник сели в противоположном углу ложи, подозрения Виолы превратились в уверенность.

Пока она разглядывала публику в зрительном зале, граф не сводил глаз с нее.

Но вот занавес поднялся, и Виола забыла обо всем на свете. Теперь существовали лишь изумительная музыка Легара да яркие краски и волшебные голоса артистов.

За обедом граф рассказал своим гостям, насколько важно, чтобы сегодняшнее представление увенчалось успехом.

Дело в том, что Джордж Эдварде, известный в театральном мире под прозвищем Хозяин, в настоящее время находился в весьма затруднительном финансовом положении.

Казалось, удача отвернулась от него. Он всегда славился особым чутьем и действовал без промаха, а сейчас, похоже, утратил эту способность, и пьесы, выбранные им для постановки, часто оборачивались провалом.

Он по-прежнему каким-то сверхъестественным чутьем угадывал вкус публики, но вот что касается остального… Декорации почему-то стали ему стоить дороже, выручка от билетов теперь намного снизилась, да и пьесы выдерживали всего несколько представлений, не то что раньше.

Старый театральный волк, Эдварде понимал, что его детищу отчаянно нужны перемены. И как раз в это время, словно по мановению волшебной палочки, возникла зажигательная оперетта Ференца Легара.

— Главную партию Эдварде отдал красотке Элси Шандаун, — сказал граф. — Вы, должно быть, слышали об этой артистке. Голоса маловато, зато очень хорошенькая.

— О да, очень! — тоном знатока подтвердил пожилой господин.

Виола никогда прежде не видела Элси Шандаун, но красота и утонченность, а больше всего — блеск, присущий этой артистке, к концу представления завоевали сердце не одной только Виолы, а всего зала.

Пение артистов было вдохновенным, диалоги — искрометными, декорации и костюмы — красочными. Однако сильнее всего на публику подействовала божественная, несравненная музыка нового венского гения, и не успело представление закончиться, а на улицах уже вовсю распевали и насвистывали песенки из «Веселой вдовы», так полюбившиеся зрителям.

— Это было чудесно! Очаровательно! Я никогда не видела ничего подобного!.. — с жаром воскликнула Виола.

Она так долго аплодировала, когда занавес опустился, что у нее даже заболели ладони.

— Вы тоже очаровательны, моя дорогая! — наклонившись к ней, со значением прошептал граф.

И тут же все обаяние этого вечера было разрушено. Из той волшебной страны, куда унеслась Виола на время представления, ей пришлось спуститься на землю. И снова рядом с нею был этот несносный граф! Казалось, он преследует ее, как некий театральный злодей.

Она старалась не думать о нем, не обращать внимания на его многозначительные взгляды и прикосновения, но это было невозможно.

Когда Виола поднялась с места, граф галантно накинул ей на плечи палантин из гагачьего пуха. При этом он слишком долго задержал пальцы на ее обнаженной коже, и девушка едва совладала с собой, чтобы не передернуться от отвращения.

«Как не хочется идти с ним ужинать! — подумала Виола и тут же одернула себя. — Нельзя же быть такой неблагодарной!»

Ведь в этот самый момент, когда она наслаждается прекрасной пьесой и изысканной едой, где-то в лондонской тюрьме, во тьме и духоте, томятся ее недавние подруги по заключению.

А ведь она тоже могла быть сейчас вместе с ними!.. Так разве есть у нее право жаловаться, у нее, которой чудом удалось оказаться на свободе? В конце концов, по сравнению с ужасной тюремной камерой общество лорда Кроксдейла — не такое уж страшное испытание…

Устыдившись своих мыслей, Виола заставила себя улыбнуться графу и вежливо сказала:

— От всего сердца благодарю вас за сегодняшний вечер. Это было поистине незабываемо!..

— Я надеюсь, что вы докажете мне свою благодарность, Виола, — многозначительно произнес граф, не сводя глаз с ее губ.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Рейберн Лайл пересек гостиную и остановился у висевшего над камином зеркала, чтобы поправить свой серый галстук.

«Большего неудобства, чем заниматься любовью в гостиной, по-моему, не существует», — с досадой подумал он.

Однако как бы то ни было, но именно пять часов пополудни стало излюбленным временем для романтических свиданий, и зачастую дама приглашала к чаю лишь одного гостя — кавалера, к которому она благоволила.

Мода эта пошла от короля Эдуарда, который — еще в свою бытность принцем Уэльским — понял, что только в половине пятого может беспрепятственно ускользать из Мальборо-хаус и встречаться с понравившейся ему леди.

Как правило, мужья проводили это время в обществе чужих жен или в клубе.

По неписаному этикету, джентльмен, пришедший навестить даму во время файв-о-клока, не должен был оставлять свой цилиндр, перчатки или трость в холле. Все эти вещи полагалось класть на пол в гостиной, чтобы можно было в любую минуту ретироваться.

То, что к чаю приглашался всего один гость, уже никого не удивляло, и даже слуги были вышколены таким образом, что никогда не заходили в гостиную, пока их не вызывала хозяйка.

Большие диваны были не менее удобны, чем кровати с перинами. Однако оставалась еще одна трудность — от воспылавшего страстью джентльмена требовалась немалая настойчивость и изобретательность, чтобы добиться своего, ибо в это время дня на даме, как правило, был весьма сложный туалет, справиться с которым могла лишь ловкая горничная.

Согласитесь, нелегко соблазнить женщину, от груди до бедер закованную в тугой корсет, современную разновидность средневековых рыцарских доспехов!

Помимо этого, чтобы придать пышность фигуре, дамы зачастую подкладывали сзади под платье подушечки, а некоторые — увы, излишне костлявые! — были вынуждены подкладывать их и спереди.

Немалое препятствие создавали многочисленные нижние юбки, обильно снабженные всевозможными ленточками и рюшами, туго затянутый корсет, а также лиф платья, который, хотя и шился чаще всего из прозрачного кружева имел на спине длинный ряд мелких пуговок или шнуровку.

Воистину дама должна была быть настоящей богиней-соблазнительницей — каковыми они, как правило, и были, — чтобы мужчина, призвав на помощь все свое умение и терпение и на время преобразившись в искусную горничную, добрался наконец до этих восхитительных изгибов и округлостей, ради которых он явился на свидание.

Подобные мучения длились до тех пор, пока на радость всем любовникам в начале века некая дама по имени Люсиль изобрела нечто совершенно неожиданное — так называемое «чайное платье».

Ничего более привлекательного и в то же время подходящего для интимных романтических свиданий, приуроченных к послеобеденному чаю, нельзя было придумать.

Шилось оно из прозрачного шифона или шелка и каскадом ниспадало с плеч дамы до самого пола. Этот наряд, делавший женщину воздушной, как сказочная фея, и одновременно чрезвычайно соблазнительной, позволял добиться главного — избавиться на драгоценные часы свиданий от ненавистного корсета.

Сама королева Александра одобрила это изобретение, облачившись однажды во время вечернего чая в изысканный наряд из белого шелка, расшитый кружевом и украшенный великолепными драгоценностями.

Когда сегодня днем Рейберн Лайл переступил порог гостиной Элоизы Давенпорт, она уже ждала его, одетая в чайное платье из зеленого шифона, которое, призванное скрывать экзотические прелести ее чувственного тела, скорее выставляло их напоказ.

Рейберн положил на пол свой цилиндр, трость и перчатки.

Опустившись на мягкие подушки дивана, они без лишних разговоров заключили друг друга в объятия. Чай, изысканно сервированный на серебряном подносе, а также сопутствующие ему лакомства — тосты, бриоши, горячие булочки, пряные кексы, глазированные пирожные с кремом и печенье — в этот сладостный миг были забыты.

Элоиза и впрямь была голодна, но утолить этот голод мог лишь Рейберн. Его горячие губы и руки рождали в ней огонь страсти, от которого, казалось, плавилось все ее тело.

Для него тоже в этот момент существовала лишь Элоиза. Аромат экзотических восточных духов щекотал ему ноздри, а ее искусные ласки горячили его кровь.

Однако теперь, когда Рейберн поправлял перед зеркалом одежду, с неудовольствием заметив красную полоску, которую натер на шее слишком тесный воротник, ему внезапно показалось, что духи Элоизы, пожалуй, излишне резки для такой небольшой гостиной, где к тому же и так душно из-за наглухо задернутых штор.

Обычно в это время дня шторы во многих лондонских гостиных опускали под вполне невинным предлогом — после чая дама желала отдохнуть, а яркий солнечный свет мог ей помешать.

Впрочем, глаза Элоизы сверкали ярче солнца. Она не сводила влюбленного взгляда с Рейберна.

— Я люблю тебя! — страстно прошептала она. — Ну почему мы не можем провести этот уик-энд вместе? Ты вполне можешь остаться в Лондоне, если захочешь…

— Я уже принял приглашение, и теперь неудобно отказываться, — возразил Рейберн. — Кроме того, если нас увидят вдвоем, пойдут сплетни. О нас и так уже судачат!

— Ты беспокоишься обо мне или о себе?

О нас обоих, — чистосердечно признался Рейберн. — У тебя есть муж, а у меня — моя политическая карьера.

— Но ведь Джордж в Париже! — воскликнула Элоиза. — И потом, я знаю одно уютное местечко, где нас никто не увидит… Это загородная гостиница.

Рейберн замер.

Никогда прежде Элоиза не делала ему таких предложений, и теперь он с удивлением обернулся к ней.

— Я хочу быть с тобой! — страстно прошептала она. — Хочу провести целую ночь в твоих объятиях… Мне надоело видеться урывками, постоянно прятаться и вздрагивать от каждого шороха!..

В глубине души Рейберн был согласен с Элоизой, но вслух этого не сказал.

— К сожалению, у нас нет выбора, — со вздохом напомнил он. — Ты не хуже меня знаешь, что будет, если твой муж нас застанет!

Да, это Элоиза знала…

Джордж спокойно закрывал глаза на ее многочисленные любовные интрижки, да и сам был не безгрешен, но если бы поведение жены послужило причиной скандала и оказалась задета его честь…. Нет, лучше об этом не думать!

Общество в то время руководствовалось десятью официальными заповедями и одиннадцатой негласной, смысл которой сводился к следующему: «Делай что хочешь, но тайно!»

Считалось само собой разумеющимся, что можно бесконечно предаваться тайным любовным утехам, однако если дело выходило наружу, то возникший скандал задевал не только тех людей, кого он непосредственно касался, но и все высшее общество.

В молодости король, жадный до удовольствий, частенько попадал в затруднительное положение из-за женщин, но всегда выходил сухим из воды. Да и теперь его любовная связь с умной и утонченной миссис Кеппел была широко известна — о ней знала даже королева, — однако обсуждать это вслух было бы признаком дурного тона.

Таким образом, то, что предлагала сейчас Элоиза, никак не вписывалось в рамки общепринятых норм поведения, и оба они прекрасно знали это.

— Пожалуй, я все же проведу этот уик-энд так, как намеревался, — с улыбкой проговорил Рейберн. — А ты, по-моему, склонна творить безумства, Элоиза. Того и гляди забросишь чепчик за мельницу!

— Что там чепчик! Я готова бросить к твоим ногам свое сердце…

Откинувшись на подушки, она подняла руки и томно потянулась, искоса поглядывая на любовника, чтобы оценить произведенный на него эффект.

Прозрачный зеленый шифон соскользнул с ее плеч, обнажив их ослепительную белизну, а когда Элоиза закинула назад голову, перед Рейберном во всей красе предстала ее лебединая шея.

В этот момент она выглядела чрезвычайно привлекательно и соблазнительно, и все же умом Рейберн понимал — здесь таится опасность…

Никакая другая женщина не возбуждала в нем таких сильных, таких чувственных желаний, как Элоиза. Однако он был убежден, что не влюблен в нее.

Было ясно, что эта женщина — эгоистка до мозга костей, для которой существуют лишь ее собственные желания и прихоти, пустая кокетка без каких-либо моральных принципов.

Все ее помыслы были сосредоточены лишь на одном — по возможности выглядеть наиболее привлекательно и удовлетворять свои чувственные порывы.

Элоиза была средоточием необузданных страстей, и, поскольку она обладала божественной красотой, всегда находились мужчины, которые считали ее неотразимой.

Однако Рейберн, хотя и был весьма ею увлечен, все же не потерял рассудок. И сейчас рассудок подсказывал ему, что эта любовная связь, как и множество предыдущих, вот-вот подойдет к концу.

Собственно говоря, ее пик уже миновал. Конечно, еще какое-то время они будут наслаждаться друг другом, а потом неизбежно наступит день, когда экипаж Рейберна больше не будет останавливаться у дверей Элоизы — не только во время послеобеденного чая, но и вообще… Он посмотрел на часы.

— Мне пора.

— Не уходи, дорогой, побудь со мной еще немного! — взмолилась Элоиза.

Она протянула к Рейберну руки, давая понять, что ждет поцелуя. Ее темные глаза сверкали, чувственный рот был так соблазнительно приоткрыт.

Однако Рейберн уклонился от ее объятий и только поцеловал ей руку.

— Благодарю тебя за то удовольствие, что ты даришь мне, Элоиза, — медленно и торжественно произнес он.

— Я увижу тебя завтра?

— Я ведь сказал, что уезжаю за город.

— Но ты мог бы навестить меня до отъезда, — нашлась Элоиза. — Я непременно должна тебя видеть!

В ее голосе появились отчаянные нотки. Хотя Рейберн вел себя безукоризненно, Элоиза почувствовала, что он ускользает от нее.

Это не укладывалось у нее в голове. Неужели на свете найдется мужчина, способный противостоять ее обаянию? Да еще не кто-нибудь, а Рейберн, которому она подарила не только свое тело, но и сердце!..

— Мы могли бы вместе пообедать, — торопливо предложила она. — Здесь или в другом месте — как ты захочешь…

— Право, не знаю… Я пришлю тебе записку, — уклончиво пообещал он.

Элоиза вскочила с дивана и, пока Рейберн подбирал с пола свою шляпу и трость, обвила руками его шею.

— О Рейберн, — страстно проговорила она, — ты самый восхитительный, самый очаровательный любовник на свете! Ну как я могу отпустить тебя даже на секунду?..

Он промолчал. Элоиза вздохнула.

— Как было бы чудесно, если бы мы были мужем и женой!.. Рейберн, дорогой, обещай любить меня всегда! Клянусь — я умру, если ты меня разлюбишь…

Он нехотя поцеловал Элоизу, а затем решительно высвободился из ее объятий.

— Значит, решено — завтра утром я пришлю тебе записку. А сейчас мне действительно пора идти — меня ждет премьер-министр.

Это было не совсем так. На самом деле Рейберну предстояло встретиться не с самим премьером, а с другими членами кабинета. Впрочем, для Элоизы это прозвучало достаточно убедительно, и она его больше не задерживала, прекрасно понимая — как бы Рейберн ни дорожил ею, политика стоит у него на первом месте.

— Я люблю тебя! — снова повторила она, когда он уже стоял на пороге. — Не забывай об этом… Обещай мне, Рейберн, что ты будешь постоянно думать обо мне!..

Эту просьбу ему поневоле пришлось выполнить, ибо, даже сидя в экипаже, Рейберн ощущал, что его костюм насквозь пропах духами Элоизы, а губы все еще хранят прикосновение ее губ.

Внезапно его охватила досада. Ну вот, на что он потратил несколько часов! А ведь он вместо этого мог заняться верховой ездой или поиграть в теннис…

После удушливой атмосферы гостиной в доме Элоизы Рейберн чувствовал себя так, словно объелся сладостями и теперь его немного тошнит.

Он попытался выбросить из головы эти мысли и сосредоточиться на деловой встрече, которая предстояла ему в палате общин.

Относительно уик-энда окончательное решение тоже было принято. Никто и ничто не помешает ему поехать завтра в имение графа Кроксдейла.

Элоиза Давенпорт на следующее утро получила записку Рейберна, когда завтракала, лежа в постели. Одновременно горничная внесла в спальню огромную корзину экзотических орхидей — тоже от него.

Стараясь казаться равнодушной, а на самом деле сгорая от нетерпения, Элоиза разорвала конверт.

Впрочем, она знала, что ей предстоит прочесть. Извинения Рейберна по поводу того, что он не может отменить свою поездку за город, приходилось принимать как неизбежность. И отсутствие в записке слов любви — тоже.

Элоиза давно, еще с момента их первой встречи, поняла, что Рейберн слишком умен и осторожен и никогда не доверит бумаге ничего такого, что могло бы в дальнейшем бросить тень на его репутацию, которой он очень дорожил.

Ей также было известно, что ни одна женщина, состоявшая с ним в любовной связи, не была скомпрометирована — Рейберн всегда вел себя предусмотрительно.

И все же эти соображения мало утешали Элоизу. Ее тело жаждало его ласк. Ей казалось, что более привлекательного мужчины она в жизни еще не встречала.

«Я еще ни разу не была так безумно влюблена, — подумала Элоиза, — и так обворожительна, как сейчас!..»

Она взглянула на себя в зеркало. Эта изящная вещица в золотой раме была установлена на ее туалетном столике таким образом, чтобы Элоиза могла любоваться своим отражением, даже не вставая с постели.

«Интересно, — подумала она, — что сказал бы Рейберн, если бы увидел меня сейчас?»

В этот момент Элоиза и впрямь была неотразима — длинные светло-каштановые волосы ниспадали на ее белоснежные плечи, а прозрачная шелковая ночная рубашка, отороченная дорогим кружевом, почти не скрывала обольстительного тела.

Взглянув на орхидеи, Элоиза решила, что эти экзотические цветы должным образом дополняют ее красоту. Мужчины часто говорили ей, что она похожа на орхидею — волнующую, таинственную и непредсказуемую.

Она откинулась на обшитые кружевом подушки и погрузилась в сладостные мечты.

Рейберн обязательно придет к ней в понедельник. И Джордж не будет им помехой — даже если к тому времени он вернется из Парижа, то наверняка отправится в клуб, чтобы похвастаться перед друзьями своими победами над француженками.

Они непременно снова будут вместе! При воспоминании о вчерашнем восхитительном свидании у Элоизы учащенно забилось сердце.

Заседание комитета палаты общин, на котором председательствовал Рейберн Лайл, закончилось в пятницу утром, и молодой человек решил, что успеет перекусить перед тем, как ехать в Кроксдейл-Парк.

Поездка на новом «Мерседесе» — эта современная машина мощностью шестьдесят лошадиных сил была куплена им на прошлой неделе — займет никак не более трех часов.

Значит, рассудил Рейберн, если выехать в два часа пополудни, он прибудет на место примерно в пять. Как раз к этому моменту и съезжается большинство гостей. Да и камердинеру хватит времени, чтобы распаковать его вещи до того, как нужно будет переодеваться к обеду.

Он решил, что перекусит в Сент-Джеймс-клабе — тамошний повар славился своим искусством, а в еде, как и во всем остальном, Рейберн был весьма разборчив.

В столовой клуба, просторном помещении с высоким потолком, он увидел своих знакомых и решил присоединиться к ним.

За столом разговор шел исключительно о политике. Всеобщее беспокойство у англичан вызывало намерение Германии усилить свой военный флот, построив дополнительные корабли, которых у нее и так было немало.

Тема оказалась увлекательной, и когда Рейберн взглянул на часы, выяснилось, что уже половина второго. Значит, если он намерен, как и собирался, выехать в два часа, ему надо торопиться домой, чтобы переодеться.

Поднявшись из-за стола, молодой человек уже начал прощаться, как вдруг увидел, что в столовую входит его давнишний знакомый.

Майор Вильям Гартуэйт, дипломатический курьер, часто встречался с Рейберном по делам, ибо в его обязанности входила доставка депеш министерства иностранных дел английским послам в различных странах Европы.

— Здравствуйте, Гартуэйт, — сердечно приветствовал его Рейберн, протягивая руку. — А я и не знал, что вы уже вернулись из Парижа!

— Вообще-то я собирался повидаться с вами сегодня днем, — заметил Вильям Гартуэйт.

— Простите, но я уезжаю на весь уик-энд, — сказал Лайл. — А у вас что-нибудь срочное?

— Да нет, вам не стоит менять свои планы, Лайл. Это вполне терпит до понедельника.

— Ну вот и пусть потерпит! — с улыбкой произнес Рейберн.

Он уже собирался отойти от Гартуэйта, но в этот момент тот произнес нечто такое, отчего ноги Лайла буквально приросли к полу.

— Я полагаю, вы уже слышали о том, что произошло в Париже с Джорджем Давенпортом?

— Нет… — с замиранием сердца ответил Лайл.

— Вчера с ним случился сердечный приступ, и вечером того же дня он скончался!

— Боже правый!

Это восклицание невольно сорвалось с уст Рейберна Лайла.

— Эта смерть будет тяжелым ударом для всех, кто его знал, — печальным тоном добавил Вильям Гартуэйт, — но больше всего, разумеется, для его вдовы…

Тут кто-то обратился к нему с вопросом, и, воспользовавшись этим, Рейберн поспешил удалиться.

Сообщение Вильяма Гартуэйта задело его больше, чем он того ожидал. Молодому человеку припомнилось, как не однажды с презрительной гримаской на лице Элоиза говорила:

— Джордж такой мнительный! Он воображает, что у него больное сердце. Какая чепуха! Это просто несварение желудка. Он слишком много ест и слишком неумеренно пьет…

Однако, как выяснилось, дело было вовсе не в желудке. И вот теперь, когда Джорджа Давенпорта не стало, Рейберна не покидало тоскливое ощущение, что эта неожиданная смерть мужа его любовницы чревата для него серьезными последствиями.

Возвращаясь к себе на Куин-Эннс-гейт, Лайл чувствовал себя так, словно у его ног внезапно разверзлась бездна и, если он сделает хотя бы один неосторожный шаг, он непременно в нее угодит.

Время уже поджимало. Молодой человек поспешно взбежал по ступенькам и не успел даже постучать, как дверь распахнулась.

— Ваши вещи уже уложены, сэр, — объявил дворецкий.

Рейберн собирался пройти прямо наверх, но в этот момент слуга добавил:

— Некоторое время назад, сэр, вам принесли письмо. Его принял не я, а Генри. Он же сообщил мне, что дело весьма срочное и требуется немедленный ответ.

Рейберн взглянул на конверт, дожидавшийся его на серебряном подносе. Ему было слишком хорошо известно, от кого пришла эта депеша.

Не узнать дорогую бледно-зеленую бумагу и мелкий витиеватый почерк Элоизы было просто невозможно.

— Так вы говорите — Генри открывал дверь посыльному? — уточнил Рейберн.

Так звали мальчика на побегушках, служившего в доме Лайла. По правде говоря, он был слегка глуповат, но дело свое выполнял исправно, хотя и не слишком расторопно.

— Да, сэр.

Рейберн некоторое время размышлял.

— Послушайте, Бейтсмен, — наконец обратился он к дворецкому. — Если кто-нибудь будет спрашивать, скажете, что я уехал до того, как принесли это письмо. Соответственно, ответить на него я не мог. Понятно?

— Вполне, сэр.

— Отлично! Так и действуйте, — напутствовал слугу Рейберн, торопливо поднимаясь по лестнице.

Удаляясь от Лондона, он чувствовал, что с каждой милей становится — по крайней мере, на время — дальше и от Элоизы.

Хорошо изучив свою любовницу, Рейберн был совершенно уверен, что в своей записке она уведомляет его о смерти мужа и наверняка полагает, что, как только истечет срок траура, они поженятся.

Вчера она не в первый раз упомянула о том, как было бы хорошо, если бы они стали мужем и женой, — об этом в минуты близости Элоиза говорила частенько.

Сам он такого желания никогда не высказывал. Однако Лайл достаточно хорошо знал женщин, а потому понимал, что Элоизу Давенпорт это ничуть не смущает — она всеми силами стремится завладеть им и готова на все, чтобы сделать их любовную связь постоянной.

«Только англичанки способны на такое! — с досадой подумал Рейберн. — Им почему-то хочется, чтобы пустяковая любовная интрижка длилась всю жизнь…»

В эту минуту он, как никогда прежде, был убежден, что меньше всего на свете хотел бы видеть своей женой прекрасную Элоизу.

Когда Рейберн мысленно воображал себя женатым, то хозяйкой своего лондонского дома или поместья в Хэмпшире он представлял женщину совершенно не того типа, к которому принадлежала Элоиза Давенпорт.

Правда, собственный идеал будущей супруги рисовался ему пока довольно смутно, однако это ни в коем случае не могла быть женщина столь необузданных порывов и непредсказуемых желаний, как его теперешняя любовница.

Будучи по натуре дамой весьма страстной, Элоиза требовала того же от Рейберна, нимало не считаясь с его наклонностями и характером.

Сам же он, начитавшись древних греков, весьма дорожил своей индивидуальностью и не собирался лишаться ее в угоду дамским капризам. Знакомство с этими философами началось у Лайла задолго до того, как он поступил в Оксфорд.

И сейчас в недолгие часы досуга он любил почитать что-нибудь возвышенное. Среди его окружения было мало людей, с которыми Рейберн мог бы поговорить на столь серьезные темы, и уж, во всяком случае, это были не женщины!

Конечно, молодому человеку приходила в голову мысль, что когда-нибудь он влюбится. Если судьба окажется к нему благосклонной, то его избранница по праву займет место, которое когда-то принадлежало матери Рейберна, а сам он будет не только любить и желать ее, но и уважать.

Итак, примерно на полпути к Кроксдейл-Парку ключевое слово было найдено!

Вот чего хотелось Рейберну — уважать свою жену. А все светские Элоизы Давенпорт годились только на то, чтобы восторгаться ими, увлекаться, даже, может быть, терять из-за них голову… Но ни к одной из них он, разумеется, никогда не относился с уважением.

Его теоретические рассуждения выглядели замечательно, а на деле Рейберн прекрасно отдавал себе отчет в том, что очутился в весьма затруднительном положении.

Недаром говорится, что оскорбленная женщина становится настоящей фурией. Лайл понимал — если он не сделает Элоизе предложение, пусть даже пожениться из-за траура они смогут лишь через год, ее ярости не будет предела.

«Что же мне делать, черт побери? — спрашивал себя Рейберн. — Где найти выход из этой ситуации?»

Вот его автомобиль уже свернул на подъездную аллею перед загородным особняком графа Кроксдейла, а решение так и не было найдено.

Машина показала себя с лучшей стороны — таково было единодушное мнение шофера и камердинера Лайла.

— По-моему, мы побили все рекорды скорости, сэр! — торжествующе заметил шофер.

— Ровно два часа и пятьдесят пять минут, — подтвердил Рейберн, взглянув на свои часы. — Надо будет поинтересоваться у графа, какую скорость развивает его автомобиль. Кажется, у него «Испано-суиза».

— Вы позволите и мне взглянуть на нее, сэр? — с улыбкой попросил шофер.

Рейберн снял автомобильные очки и, положив их на сиденье, направился к дому графа Кроксдейла. В величественном мраморном холле его встретили два ливрейных лакея, которые помогли Лайлу снять легкий плащ и взяли у него твидовую фуражку.

Под плащом скрывался серый летний костюм, как нельзя лучше гармонировавший с цветом его глаз.

Словом, молодой человек выглядел очень элегантно, когда вошел в просторную гостиную, французские окна которой были открыты на балкон, и направился к гостям.

Они уже собрались вокруг чайного стола, за которым хозяйничала леди Эмили Далтрей, сестра графа Кроксдейла. Эта седовласая благообразная дама была старше брата, но, в отличие от остальных присутствовавших женщин, не пыталась скрыть свой возраст.

— Я счастлив видеть вас, Лайл! — сказал граф Кроксдейл, выходя с балкона навстречу гостю. — Как добрались?

— Превосходно! — отвечал Рейберн. — Путешествие заняло у меня всего лишь два часа и пятьдесят пять минут. Надеюсь, что мне удалось если не побить, то повторить ваш рекорд.

— В таком случае спешу вас уведомить, что сегодня утром я доехал сюда из Лондона всего за два часа и пятьдесят две минуты! — с торжеством возвестил граф. — Я просто не верю своему успеху — неужели мне удалось превзойти самого Счастливчика Лайла?

— Похоже, что да, — признался Рейберн.

— Когда-то это все-таки должно было случиться! — рассмеялся граф и добавил: — По-моему, вы здесь со всеми знакомы…

Рейберн поздоровался с несколькими гостями и тут с удивлением заметил… леди Брэндон, а рядом с ней — Виолу.

Он подошел к ним и тут же по взгляду девушки понял, что она снова попала в беду. Ошибиться было невозможно — слишком встревожены были ее глубокие темно-фиалковые глаза, занимавшие, казалось, половину лица, слишком холодны дрожащие тоненькие пальчики, которые она доверчиво вложила в его ладонь.

Рейберну показалось, что Виола взывает о помощи, и он, стараясь успокоить несчастную девушку, чуть дольше, чем положено, задержал ее руку в своей, а затем перешел к другим гостям.

— На этот раз у меня собралось весьма многочисленное общество, — с самодовольной улыбкой объявил граф. — А завтра гостей станет еще больше — ко мне приедет обедать сам король, а с ним — обворожительная Элис Кеппел!

— Его величество проводит уик-энд где-нибудь поблизости? — осведомился Рейберн не потому, что его это действительно интересовало, а потому, что понимал — граф ждет от него реакции на свои слова.

— Да, он находится в Бленхейме. И с ним, разумеется, герцог и герцогиня Мальборо.

— Я буду рад снова встретиться с ними, — заметил Рейберн.

— То же самое сказал герцог, когда я сообщил ему, что вы будете моим гостем, — откликнулся граф.

Поговорить с Виолой и узнать, что стряслось с нею на этот раз, Рейберну так и не удалось — вскоре дамы поднялись в свои комнаты, чтобы отдохнуть перед обедом.

Впрочем, молодого человека это не смутило — он справедливо полагал, что в доме, где гостит множество народу — а у графа собралось тридцать человек, — всегда найдется возможность уединиться и выяснить, наконец, что ее так тревожит.

Но он, конечно, не мог знать, что как только Виола очутилась у себя в спальне, она вознесла благодарственную молитву господу за то, что Рейберн каким-то чудом оказался здесь.

— Какое счастье! — как безумная, твердила она. — Если кто-то и может меня спасти, то только он!.. Больше мне не к кому обратиться за помощью…

Всю дорогу в Кроксдейл-Парк — а они с мачехой ехали туда в автомобиле, который любезно прислал за ними граф, — Виоле казалось, что она вот-вот сойдет с ума.

Дело в том, что перед самым отъездом леди Брэндон сообщила ей нечто такое, что потрясло девушку подобно взрыву бомбы. Впрочем, даже настоящая бомба, разорвись она сейчас у ее ног, не оказала бы на Виолу такого действия, как слова мачехи.

Девушка была в кабинете — выбирала, что бы взять с собой почитать, — как вдруг туда вошла леди Брэндон.

— Мне надо с тобой поговорить, Виола, — как всегда резко, объявила она.

— В чем дело, мадре? — предчувствуя недоброе, спросила девушка.

Она понимала, что вчера легко отделалась, и теперь боялась, что мачеха снова начнет ругать ее за то, что Виола так несвоевременно упала в обморок и находится благодаря этому на свободе, вместо того чтобы разделить в тюрьме участь остальных суфражисток, арестованных на Даунингстрит.

Леди Брэндон величественно прошествовала через всю комнату и села в кожаное кресло.

— Сядь, Виола, — приказала она. Девушка повиновалась и, сидя на краешке дивана, со страхом ждала, что последует дальше.

— Надеюсь, вчера вечером ты получила удовольствие от посещения театра, — неожиданно произнесла леди Брэндон. — Я заметила, как внимателен был к тебе граф во время ужина.

Самой Виоле это внимание показалось даже излишним — граф игнорировал остальных своих гостей и обращался исключительно к ней.

В его присутствии она, как всегда, чувствовала себя неловко. Ей казалось, что граф подавляет ее, и она инстинктивно старалась держаться от него подальше и в буквальном, и в переносном смысле.

— Ты явно очень нравишься ему, — продолжала леди Брэндон, — и я начинаю думать, Виола, что более удачной партии тебе не найти!

Боже мой! — невольно вырвалось у Виолы. — Не хотите же вы сказать, мадре, что я должна стать его женой? Он ведь слишком стар…

— Я полагаю, что он намерен сделать тебе предложение, — сказала леди Брэндон. — Граф явно выделяет тебя среди других женщин, а тот факт, что он пригласил нас в Кроксдейл-Парк, да еще обещал прислать машину, свидетельствует о многом!

— Я уверена, что вы ошибаетесь, мадре, — дрожащим голосом возразила Виола, которую мысль о предполагаемом браке с графом Кроксдейлом пугала не меньше, чем тюремное заключение. — Вряд ли у графа есть в отношении меня такие намерения…

— Впрочем, ему всегда нравились молодые женщины, — задумчиво произнесла леди Брэндон, не обратив никакого внимания на слова падчерицы. — Обе его жены были совсем юными, когда он на них женился…

— Обе?.. — воскликнула Виола, не веря своим ушам. — Так он уже дважды был женат?

— Его первая жена умерла при родах, и он был весьма огорчен этим обстоятельством, — продолжала леди Брэндон. — Она была на двенадцать лет моложе графа. Вторая его жена погибла от неосторожного выстрела на охоте. Ей было всего девятнадцать, и она не успела подарить ему наследника.

Помолчав, леди Брэндон сказала:

— А наследник ему очень нужен. Я уверена, что уже во время этого уик-энда граф сделает тебе предложение!

— Надеюсь, что нет! В любом случае, я… не смогу принять его предложение, — в отчаянии проговорила Виола.

Леди Брэндон сурово взглянула на падчерицу.

— Ты несовершеннолетняя, Виола, а я — твоя опекунша. Граф, вне всякого сомнения, обратится именно ко мне. Я несу за тебя ответственность и должна позаботиться о твоем будущем. Лучшего мужа ожидать нечего, так что от твоего имени с удовольствием приму его предложение.

— Но я не могу выйти замуж… за такого старика!.. — снова с отчаянием повторила Виола.

Она с первой минуты знакомства невзлюбила графа. Одно его присутствие заставляло бедную девушку содрогаться.

— Граф Кроксдейл — один из самых могущественных и влиятельных людей в Англии, — торжественно заявила леди Брэндон. — Он — близкий друг самого короля. У него лучшие в стране конюшни. Словом, это во всех отношениях весьма достойный человек, и ты должна радоваться тому, какое счастье тебе привалило! Хотя, видит бог, я не понимаю, зачем ему понадобилось брать в жены такую дурочку, как ты…

— Так, может быть, вы ему расскажете о моих многочисленных недостатках? — робко предложила Виола. — Тогда он наверняка потеряет ко мне всякий интерес…

— Не старайся казаться глупее, чем ты есть на самом деле! — резко бросила леди Брэндон. — Наоборот, я намерена до небес превозносить твои добродетели — впрочем, сомневаюсь, что они у тебя есть! Надеюсь, что граф не догадается, какова ты на самом деле, до тех пор пока не обвенчается с тобой!

— Но я не выйду за него замуж! Не выйду!.. — в отчаянии вскричала Виола.

— Если ты поступишь наперекор моим желаниям, то жестоко об этом пожалеешь, — с угрозой в голосе произнесла леди Брэндон. — Предупреждаю тебя, Виола, я своего добьюсь! Ты сделаешь блестящую партию, а я… У меня в этом деле есть своя выгода!

Виола недоуменно подняла глаза на мачеху.

— Разумеется, если не объяснить тебе все на пальцах, ты ничего не поймешь, — саркастически заметила леди Брэндон. — Ну, ничего не поделаешь — придется мне, видно, все разжевать и в рот тебе положить!.. Так слушай — до сих пор ты была сомнительным приобретением для нашего движения. Ты умудрилась не выполнить ни одного моего задания. Но, став графиней Кроксдейл, ты наверняка сможешь принести нам ощутимую пользу!

Виола начала догадываться, что скрывалось за желанием мачехи выдать ее замуж. Леди Брэндон не просто хотела избавиться от ненавистной падчерицы — она надеялась извлечь из этого замужества выгоду для себя, и в первую очередь для движения суфражисток.

— Во-первых, ты сможешь помогать нам материально, — продолжала развивать свою мысль леди Брэндон, — во-вторых, до сих пор в наших рядах не было столь титулованных особ. Одним словом, выйдя замуж за Кроксдейла, ты приобретешь влияние и вес в обществе!

— И все же это невозможно! — повторила Виола.

Голос девушки по-прежнему дрожал от волнения, но она твердо стояла на своем.

— Я не хочу… и не могу… стать женой лорда Кроксдейла!..

Глаза мачехи сверкнули от гнева.

— Посмотри-ка на меня, Виола! — приказала она. — Ты знаешь, что я с. тобой сделаю, если ты только посмеешь ослушаться!..

Леди Брэндон произнесла это медленно и раздельно, и у Виолы от страха сжалось сердце, хотя она и давала себе слово быть храброй.

Однажды, когда она пошла наперекор желаниям мачехи в каком-то совершенно пустяковом вопросе, леди Брэндон жестоко избила ее. Этого Виола никогда не забудет!

Она до сих пор помнила, какие рубцы на ее теле оставил тогда хлыст и как долго не заживали раны.

Должно быть, в глазах девушки отразился страх, от которого у нее пересохло в горле и чуть не остановилось сердце, ибо леди Брэндон с торжеством воскликнула:

— Ты примешь предложение графа! И я первая тебя поздравлю…

Итак, всю дорогу в имение графа Виола пребывала в состоянии паники. Она страшилась даже подумать о том, что ждет ее впереди.

Как жаль, что она не умерла тогда в доме Рейберна Лайла! Как жаль, что бомба не взорвалась…

Даже величественный вид Кроксдейл-Парка в лучах послеобеденного солнца не смягчил того ужаса, который испытывала несчастная девушка перед его владельцем. Правда, когда сам граф, улыбающийся и радушный, вышел поприветствовать ее и мачеху, Виола постаралась убедить себя в том, что он не такой уж старый и противный.

Однако стоило графу взять ее за руку, как былое отвращение вернулось к ней и даже усилилось.

— Я попросил вас приехать сегодня пораньше, — начал хозяин дома, — так как мне нужно поговорить с вами обеими об одном весьма важном предмете до того, как прибудут остальные гости.

— А в чем дело? — осведомилась леди Брэндон, хотя с трудом скрывала свое торжество, полагая, что знает, о чем именно пойдет речь.

Виола замерла.

Не собирается же граф делать ей предложение прямо здесь, на пороге! Неужели он даже не даст ей времени, чтобы обдумать свой ответ?..

— Я только что узнал, что его величество король завтра окажет мне честь, отобедав в моем доме, — продолжал граф. — Возможно, я проявляю излишнее беспокойство, леди Брэндон, но, надеюсь, вы меня поймете и простите… Дело заключается вот в чем — я настоятельно просил бы вас и Виолу не упоминать о суфражистском движении в присутствии его величества.

Помолчав минуту, граф добавил:

— Вы знаете его отношение к этому предмету. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то из моих гостей поставил его величество в неудобное положение.

Леди Брэндон, опешив, промолчала, и у Виолы возникла отчаянная надежда, что ее мачеха оскорбится и они сейчас же покинут дом графа. Вряд ли мачеха потерпит, чтобы ей ставили такие условия!

Не дождавшись ответа, граф вкрадчиво произнес:

— Разумеется, ваша… сдержанность будет должным образом оценена мною, леди Брэндон.

Не приходилось сомневаться в скрытом смысле его слов. Леди Брэндон, встретившись с ним глазами, улыбнулась.

— А мы, со своей стороны, будем благодарны за вашу щедрость.

Было видно, что они прекрасно поняли друг друга. Затем граф обернулся к Виоле и уже собирался что-то сказать, как вдруг слуга объявил о прибытии следующего гостя. Это избавило ее — по крайней мере, на некоторое время — от необходимости выслушивать словоизлияния графа.

И вот теперь, сидя у себя в спальне и размышляя о приезде Рейберна Лайла, Виола чувствовала, что это тот спасательный круг, который поможет ей выбраться из поглотившей ее пучины.

— Он поможет мне! — твердила она. — Я уверена, что он найдет выход!.. Только он может придумать, как меня спасти…

В ее воспаленном воображении граф представал неким монстром, диким и ужасным. Виола так отчаянно его боялась, что порой ей казалось — она вот-вот сойдет с ума.

Причем было совершенно бесполезно пытаться убедить себя, что все это — плод ее богатой фантазии.

Виола была твердо убеждена, что на свете существуют люди абсолютно несовместимые. Возможно, эта взаимная антипатия уходит корнями в их предыдущую жизнь.

Они с отцом часто разговаривали на эту тему. Сэр Ричард однажды признался, что встречал в своей жизни людей, которые с первой минуты вызывали у него стойкую, хотя и абсолютно необъяснимую антипатию. Иногда ему приходилось общаться с ними по долгу службы, но этим контакты и ограничивались. Ничего общего с такими людьми у него не было и быть не могло.

«Папа наверняка бы меня понял, — с болью подумала Виола. — Если б он был жив, моя жизнь складывалась бы совсем иначе…»

Но отец уже давно умер, и теперь единственным человеком, к которому она могла обратиться в трудную минуту, был Рейберн Лайл…

Спустившись вместе с мачехой к обеду, Виола чувствовала — хотя это было весьма слабым утешением, — что в своем тюлевом платье на серебристом чехле она выглядит очень нарядно.

Пока Виола пересекала гостиную, Рейберн, внимательно наблюдавший за ней, сравнил девушку с некоей чудесной белой фиалкой, которая храбро распускает свои нежные цветки, невзирая на холод.

В глазах девушки читалось такое отчаяние, что у молодого человека возникло инстинктивное желание защитить ее, уберечь от всех неприятностей.

Такого чувства ему не доводилось испытывать еще ни к одной женщине. Да, по правде говоря, его прежние знакомые дамы вовсе и не нуждались в защите!

Им требовалось много других вещей, но что касается уверенности в себе, то эти светские львицы были преисполнены данным чувством сверх всякой меры и сверкали на общественном небосклоне подобно ярким кометам, сопровождаемым хвостом преданных поклонников.

Увидев Виолу, которая скромно стояла в сторонке и, в отличие от других дам, увешанных сверкающими драгоценностями, была одета очень неброско, Рейберн почувствовал внезапную потребность подойти узнать, что ее тревожит, и успокоить.

Впрочем, он тут же представил себе, какое выражение при этом появится на лицах всех присутствующих.

«Ну почему эта девушка, словно малое дитя, постоянно попадает в какие-то переделки? — неожиданно с досадой подумал Рейберн. — Пора бы ей повзрослеть!»

В то же время в глубине души он понимал, что как раз юность и трогательная беззащитность девушки очень привлекали его.

За обедом место Рейберна оказалось далеко от Виолы, на другом конце огромного стола, между двумя обворожительными замужними леди, которые тут же принялись напропалую кокетничать с ним.

Молодой человек был убежден, что они всеми силами стремятся завлечь его в свои сети, оттеснив Элоизу Давенпорт, а тот факт, что Рейберн приехал к графу без нее, позволял им надеяться на его будущую благосклонность.

Впрочем, это не мешало ему чрезвычайно ловко подыгрывать обеим дамам — в искусстве такого рода Рейберн был весьма искушен.

Но во время всего обеда его взгляд нет-нет да и падал на другой конец стола, где на фоне золотых канделябров и изысканных цветов в вазах из севрского фарфора виднелось милое личико Виолы.

Она вежливо и непринужденно разговаривала в течение вечера с обоими своими соседями.

Было совершенно очевидно, что они находят Виолу чрезвычайно милой, и не только глаза Рейберна Лайла были устремлены на нее.

Виола чувствовала, что сидящий напротив граф Кроксдейл не спускает с нее глаз — так же как в тот вечер, когда они были в театре.

Она старалась не смотреть на него, но этот взгляд словно притягивал. Казалось, что глаза графа проникают в самую глубину ее души, гипнотизируют помимо воли, и спрятаться от него нет никакой возможности.

Обед длился бесконечно, но вот наконец леди Эмили поднялась, давая понять, что дамам следует удалиться в соседнюю гостиную, чтобы оставить джентльменов за портвейном. Напоследок Виола бросила на Рейберна отчаянный взгляд — как самая младшая из присутствующих дам, она последней покидала обеденную залу.

В гостиной, куда перешли дамы, мгновенно началась обычная легкая, а порой и довольно язвительная болтовня, касающаяся в основном отсутствующих особ, в которой Виола не принимала никакого участия.

Но тут до ее слуха донеслись слова красивой леди, которая сказала, обращаясь к своей соседке:

— Я слышала, что вчера вечером наш хозяин был в театре с одной юной особой, к которой, как говорят, он питает весьма большой интерес. У Виолы перехватило дыхание.

— Интересно, кто бы это мог быть? — отозвалась вторая дама. — Впрочем, он всегда предпочитал молоденьких — что называется, прямо из колыбели!

Первая дама, язвительно рассмеявшись, добавила:

— Вы правы. Совершенно очевидно, что девиз графа в этих делах — «Чем девица моложе, тем легче ее одурачить».

— Да уж, только совсем юная особа способна не разобраться, что из себя представляет граф на самом деле!

И снова раздался язвительный, неприятный смех, который ранил даже сильнее, чем эти безжалостные слова. Спустя несколько минут к дамам присоединились джентльмены.

В углу гостиной слуги расставили карточные столы, и граф принялся рассаживать гостей вокруг них.

Рейберн, как бы невзначай приблизившись к Виоле, тихо спросил:

— Вы играете в пикет?

— Да, — ответила она.

— Тогда давайте сыграем.

И не успел хозяин дома сообразить, что происходит, как молодые люди уже сели за ближайший пустой стол.

Рейберн начал сдавать карты, когда к столу подошел граф Кроксдейл.

— Может быть, вы предпочитаете сыграть партию в бридж, Лайл? — довольно резко произнес он.

— Я с удовольствием это сделаю, но немного позже, — спокойно отозвался Рейберн. — А пока я должен выполнить обещание, данное мисс Брэндон. Она, говорят, большой специалист по пикету, и я торжественно поклялся ее обыграть!

— Я тоже с радостью сыграю с мисс Брэндон, — галантно произнес граф.

— Конечно! — пообещал Рейберн. — А пока вы могли бы вместо меня сыграть в бридж…

Было видно, что граф весьма недоволен тем, что ему приходится отказываться от своего плана, но поскольку Рейберн уже сдавал карты, ему ничего не оставалось делать, как присоединиться к другим гостям.

Держа в руке карты и делая вид, что внимательно изучает их, Рейберн тихо спросил:

— Что вас так расстроило?

— А как вы догадались? — шепотом поинтересовалась Виола.

— Начинаю распознавать симптомы, — ответил он.

Слова эти были произнесены с добродушной улыбкой. Услышав их, Виола мгновенно преобразилась — выражение отчаяния в ее глазах сменилось надеждой.

Никогда Рейберну не доводилось видеть женщину, глаза которой были бы столь выразительны.

Хотя он весьма скептически относился к утверждению некоторых романистов о том, что «глаза — это зеркало души», в отношении Виолы, пожалуй, оно было справедливым.

Но, к сожалению, выражение надежды было мимолетным, как рябь на воде в безветренный день. И вот уже она снова с отчаянием посмотрела на Рейберна и шепотом произнесла умоляюще:

— Прошу вас, помогите мне!.. Я не знаю, что мне делать! И сказать никому не могу…

— Так что же все-таки случилось? — спросил Рейберн. — Расскажите мне обо всем и не забудьте, пока говорите, взять карту — неважно какую, главное — сделать вид, что мы играем.

Она сделала, как он велел, и начала свой рассказ:

— Моя мачеха считает, что лорд Кроксдейл… намерен сделать мне предложение!..

С минуту Рейберн недоверчиво смотрел на Виолу, очевидно полагая, что она шутит, однако, немного подумав, понял, что, по всей вероятности, девушка не заблуждается насчет намерений графа.

Граф ни за что бы не пригласил к себе на уикэнд леди Брэндон и Виолу — собственно говоря, она была единственной молодой девушкой среди присутствующих, — если бы не имел на это каких-то серьезных причин.

Глядя на Виолу, Рейберн все более укреплялся в мысли, что именно такие юные невинные особы способны привлечь сластолюбивого графа.

Он вспомнил шутки по поводу пристрастий Кроксдейла, которые ему частенько доводилось слышать как у себя в клубе, так и в других местах.

Тогда молодой человек не обратил на них особого внимания — сплетни никогда его не интересовали. Но однажды он вместе со своим другом, который собирался вскоре вступить в брак и по этому поводу устраивал прощальную холостяцкую пирушку, оказался в одном из ночных заведений, пользовавшихся весьма дурной славой. Каково же было удивление Лайла, когда он увидел там… графа Кроксдейла, причем в сопровождении девицы столь юной, что она годилась ему в дочери! Друзья Рейберна не преминули тут же отпустить весьма нелестные замечания на этот счет.

Все это припомнилось ему сейчас, и, глядя на графа, человека явно немолодого и к тому же чрезвычайно потрепанного разгульной жизнью, Рейберн прекрасно понял чувства Виолы.

— Вы уверены? — спросил он, понимая, что она ждет его реакции.

Он еще ничего мне не говорил, — запинаясь, пролепетала девушка, — и я начинаю думать, что, может быть, мачеха все же ошиблась… Но он постоянно на меня смотрит! А когда вчера мы ужинали с ним после театра, он все время старался… коснуться моей руки…

Именно этого Рейберн и опасался. Сама мысль о том, что этот гнусный Кроксдейл посмеет посягнуть на столь эфемерное и милое создание, настоящий хрупкий цветок, заставила молодого человека содрогнуться.

— Помогите мне, прошу вас! — снова в отчаянии проговорила Виола. — Я так напугана… Впрочем, мне часто приходится вам в этом признаваться… И все же я от души надеюсь, что вы меня поймете!..

— Я понимаю, — серьезно и спокойно ответил Рейберн и тут же добавил: — Не отвлекайтесь от карт! Он смотрит на нас…

Виола послушно опустила глаза в карты, а через минуту, не глядя на нее, Рейберн сказал:

— Полагаю, мачеха не позволит вам отказать графу?

— Да она до смерти изобьет меня! — в испуге произнесла Виола. — А я этого не вынесу… Я ведь уже говорила вам, что очень боюсь боли…

Ее голос дрогнул, а в глазах появилось такое выражение отчаяния, что Рейберн непроизвольно сжал кулаки.

Он всей душой ненавидел жестокость, а сейчас прямо на его глазах подвергалось жестокому обращению слабое беззащитное существо, неспособное оградить себя от действий своего мучителя.

— Я, наверное, вам уже надоела со своими горестями, — тихо продолжала Виола. — И правда — ну зачем вам думать обо мне, когда у вас есть та милая леди! Она настоящая красавица, и вы, должно быть…

Ее голос прервался. Только тут до Рейберна дошло, что Виола говорит об Элоизе Давенпорт — той самой Элоизе, которая преследовала его так же неотступно, как граф — Виолу.

«А ведь мы в одной лодке, — неожиданно подумал он. — Мы оба оказались в затруднительной ситуации, выбраться из которой не так-то просто!..»

И вдруг решение пришло само собой, словно кто-то невидимый шепнул его Рейберну на ухо.

Лайл взглянул на Виолу, и по выражению его лица она поняла, что он что-то придумал.

— Я знаю, что нам надо сделать! — торжествующе произнес Рейберн. — Мы должны… объявить о своей помолвке!

ГЛАВА ПЯТАЯ

Виола посмотрела на Рейберна удивленно и недоверчиво.

— Положитесь на меня, и все будет в порядке, — шепнул он и по ее глазам понял, что девушка полностью ему доверяет.

Рейберн окинул взглядом гостиную — все остальные гости сидели за столами, погруженные в карточную игру.

Бросив на стол карты, молодой человек негромко произнес:

— Давайте выйдем на балкон.

Виола послушно встала, и через открытое французское окно они вышли на просторный балкон, где перед обедом гости пили чай.

По краю его шла каменная балюстрада, откуда открывался великолепный вид на зеленый, словно покрытый изумрудным бархатом луг и клумбы с яркими цветами, тянувшиеся до самого озера, гладкая поверхность которого поблескивала в отдалении.

Солнце уже село, но малиновый отсвет заката еще виднелся позади высоких дубов, составлявших гордость Кроксдейл-Парка. Высоко в небе уже зажглась первая звездочка — крошечная светящаяся точка на необъятном черном покрывале ночи.

Рейберн подошел к самой балюстраде и наклонился вниз. Виола встала рядом с ним.

— У нас мало времени для беседы… — начал он тихо, — так что слушайте меня внимательно.

Виола подняла на него глаза. В них светилась такая надежда, которую он не вправе обмануть. Было видно, что она готова сделать все, что ей ни предложит ее спаситель.

— Итак, мы публично объявим о нашей помолвке, — продолжал Рейборн. — Она может длиться неопределенно долгое время — до тех пор, пока не исчезнут затруднения, которые мы сейчас испытываем, или до того, как мы найдем другой выход.

— А у вас тоже возникли какие-нибудь затруднения? — спросила Виола.

Рейберн улыбнулся.

— Да, и очень серьезные. Но ваши, в отличие от моих, требуют немедленного решения!

— Я бы не хотела причинять вам… столько беспокойства…

— При чем тут беспокойство? Просто вы помогаете мне, а я — вам, — твердо возразил Рейберн. — Мы объявим, что помолвлены, и тогда граф не посмеет посягать на вас!

— Моя мачеха будет очень разгневана, — робко начала Виола. — Впрочем, я ее больше не боюсь!..

— Так в чем же дело? — спросил Рейберн, видя, что она все еще колеблется. — Что вас смущает?

— Не хочу быть вам обузой…

— Но ведь я уже сказал — вы мне очень поможете, а вовсе не будете обузой, — возразил молодой человек.

Рейберн произнес эти слова весьма решительно и заметил, что тревога на лице Виолы снова сменилась надеждой.

— Вы так добры ко мне, так добры!.. Как только я вас увидела, то сразу подумала: «Вот единственный человек, который может меня спасти!»

Вы так верите в меня? — удивленно спросил Рейберн, смущенный и растроганный ее порывом.

— Да, очень! — с жаром ответила Виола. Сзади раздался звук шагов — кто-то вышел на балкон. Виола поспешно обернулась, ожидая увидеть хозяина дома, но это оказалась леди Брэндон. По выражению ее глаз и сурово сжатому рту чувствовалось, что она чрезвычайно недовольна поведением своей падчерицы.

Виола быстро придвинулась к Рейберну, словно ища у него защиты. Он же, спокойно улыбнувшись, не дал леди Брэндон опомниться и заговорил первым:

— Как приятно, что именно вы первая пожелаете нам счастья!

Его слова настолько изумили леди Брэндон, что она словно окаменела и некоторое время стояла молча, переводя взгляд с Виолы на Рейборна.

— Что вы имеете в виду? — грозно начала она, но Рейберн поспешно перебил ее:

— Виола только что сделала меня счастливейшим из мужчин! Разумеется, мы надеемся, что вы благословите наш союз…

Леди Брэндон не могла не заметить язвительную нотку в его голосе. Черты ее лица исказились от гнева.

Однако, как ни странно, она ничего не сказала, и Рейберн понял — упустив графа в качестве жениха для Виолы, леди Брэндон решила, что заместитель министра иностранных дел — вполне равноценная, если не лучшая, замена.

И все же она с трудом заставила себя улыбнуться.

— Это так неожиданно! — наконец проговорила она. — Я даже не знала, что вы знакомы…

— С Виолой я познакомился относительно недавно, но сразу же проникся к ней глубоким чувством, — не вдаваясь в ненужные детали, ответил Рейберн. — Я хорошо знал ее отца.

Таким образом, для дальнейших возможных возражений леди Брэндон не осталось никакой почвы, и, обернувшись к падчерице, она сказала почти любезно:

— От всей души поздравляю тебя, Виола, и надеюсь, что ты будешь счастлива с сэром Лайлом!

По тону леди Брэндон чувствовалось, что на самом деле она в этом сильно сомневается. Впрочем, Виоле было не до этих тонкостей — радуясь, что все неприятности позади, она искренне поблагодарила мачеху.

— Вообще-то я вышла на балкон, чтобы сказать вам, как вызывающе вы себя ведете, — пояснила леди Брэндон. — Но теперь вижу, что у вас есть на это оправдание.

— Еще какое! — с улыбкой подтвердил Рейберн.

Пожалуй, мне пора возвращаться к остальным гостям, — продолжала леди Брэндон. — Полагаю, вы не собираетесь делать секрета из своей помолвки?

— Отнюдь! — возразил Рейберн. — С вашего разрешения, я завтра же дам объявление о ней в раздел светской хроники «Тайме».

Возражений со стороны леди Брэндон не последовало.

Она, как и намеревалась, вернулась в гостиную, а Рейберн с улыбкой обернулся к Виоле.

— Итак, первое препятствие мы преодолели!..

— Вы вели себя замечательно! — воскликнула Виола. — Поначалу мне показалось, что мачеха рассердится и будет возражать, но потом, по-моему, она поняла, какой вы… важный человек.

«А девочка весьма проницательна! — с удовольствием отметил про себя Рейберн. — Сразу догадалась, почему леди Брэндон так благосклонно отнеслась к нашей помолвке…»

Правда, оставался еще лорд Кроксдейл… И в ту же минуту, словно граф был неким сказочным злым духом и его можно было вызвать силой воображения, Виола и Рейберн увидели его — он стоял в центре гостиной и разговаривал с леди Брэндон.

Спустя несколько минут граф вышел к ним на балкон. По выражению его лица чувствовалось, что новость о помолвке Виолы и Рейберна не столько удивила его, сколько привела в ярость.

— Что я слышу? — резко обратился он к Рейберну. — Вы помолвлены с Виолой? А почему я об этом ничего не знаю?

— По той простой причине, что мы сами до сегодняшнего вечера не были уверены в своих чувствах, — с обезоруживающей улыбкой ответил Рейберн. — Но в такую чудесную ночь хочется чего-нибудь романтического!..

Граф окинул его быстрым внимательным взглядом. Чувствовалось, что он догадывается — за всем этим кроется другая причина, вот только неизвестно, какая именно…

Затем он обернулся к Виоле и взял ее за руку.

— Вы уверены, дорогая, — вкрадчиво начал граф, — что не поторопились, заключив помолвку в столь юном возрасте?

— Мне уже почти девятнадцать, — возразила Виола.

— Это не так уж много для такого серьезного шага, как замужество, — продолжал граф. — Впрочем, как справедливо заметил Лайл, сегодняшняя ночь настраивает на романтический лад!..

Он старался не подавать виду, что раздосадован подобным оборотом дела, но об этом ясно свидетельствовало выражение его лица. Виола сочла за благо отвернуться, чтобы не встречаться с ним глазами.

— Нам надо обязательно отметить это важное событие! — торжественно произнес граф. — И, разумеется, объявить всем присутствующим о вашем будущем браке…

Если лорд Кроксдейл рассчитывал, что Виола или Рейберн попытаются избежать немедленной огласки, то он ошибся.

— Все равно рано или поздно об этом узнают все, — добродушно сказал Рейберн, — так почему не прямо сейчас?

Он словно бросал вызов графу, на что тот, поколебавшись с минуту, задумчиво повторил:

— Действительно, почему не сейчас?.. И все трое вернулись в гостиную.

Встав посередине и окинув взглядом присутствующих, граф громко возвестил:

— Прошу внимания, друзья мои! Мне только что стало известно, что двое самых молодых моих гостей, Виола и Рейберн, решили отправиться в плавание по бурному житейскому морю в одном судне. Я думаю, мы все должны поздравить будущих супругов!

Со всех столов стали доноситься удивленные возгласы и радостные восклицания. Исключение составлял лишь стол, за которым сидела леди Брэндон, — очевидно, она уже успела сообщить новость своим соседям.

На какое-то время бридж был забыт. Все гости, встав со своих мест, собрались в середине комнаты, чтобы пожать руку Рейберну и поцеловать Виолу.

Слуги внесли шампанское. Все выпили по бокалу за здоровье жениха и невесты. Только после этого суматоха понемногу улеглась, и гости вернулись к прерванной игре.

Взяв Виолу за руку, Рейберн увлек ее в дальний конец комнаты и усадил на диван. Здесь они могли наконец поговорить спокойно, не опасаясь, что их услышат.

Глаза девушки сияли от радости, хотя лицо оставалось немного бледным — слишком много волнений выпало на ее долю в этот вечер.

— И что мы будем делать дальше? — поинтересовалась она.

— Ничего особенного, — ответил Рейберн. — В понедельник вернемся в Лондон и будем как можно дольше тянуть с днем свадьбы. Бывает, что помолвка длится полгода, и такой срок ни у кого не вызывает подозрений. Д к тому времени мы наверняка придумаем массу способов, как нам избежать клятв у алтаря!

Виола молчала.

Рейберн удобно расположился на диване, она же сидела на самом краешке, натянутая, как струна, и нервно комкала в руках крошечный кружевной платочек.

Она была так юна, свежа и миловидна, что Рейберн с удовлетворением отметил: «По крайней мере, я спас ее от графа!»

И в то же время чувствовалось, что Виолу что-то тревожит.

— Чего вы боитесь? — спросил Рейберн.

— А вдруг мачеха опять заставит меня сделать что-нибудь такое, что нанесет вред вашей карьере?..

— Так вы беспокоитесь за меня?

— Ну да! А как же иначе? Ведь вы были так добры, так великодушны… — с волнением произнесла Виола.

— В ваших словах есть определенный резон, — признал Рейберн. — Я поговорю с леди Брэндон и предупрежу ее, что, если она вовлечет вас в какой-нибудь скандал, я буду вынужден — ради моей будущей политической карьеры — расторгнуть нашу помолвку.

— Но мне кажется, вы уже рискуете! — взволнованно сказала Виола. — Если наши имена появятся рядом в газете…

— Ну, пока вы не сделали ничего предосудительного, — успокоил Виолу Рейберн. — И потом, я знаю, на что иду!

— Но если вы пострадаете по моей вине, я себе никогда этого не прощу!

— Это чрезвычайно мило с вашей стороны, — ласково произнес Рейберн, — но поверьте мне — я сам могу о себе позаботиться! Единственное мое желание — видеть вас счастливой и довольной…

В ответ девушка одарила его улыбкой — словно веселый луч солнца мелькнул из-за хмурых туч.

— Как мне повезло, что я вас встретила! Я даже не подозревала, что на свете есть мужчина, который способен быть таким добрым и бескорыстным…

— Я думаю, что вы заблуждаетесь, Виола. Наверняка многие мужчины поспешили бы вам на помощь, узнай они, что вы попали в беду, — несколько сухо заметил Рейберн.

Виола поняла намек и взглянула на графа Кроксдейла, который, даже играя в карты, умудрялся не спускать глаз с молодой пары.

— Нет, вы совсем другой! — возразила она. — Когда я с вами, я… ничего не боюсь!..

— Надеюсь, что вы во мне не разочаруетесь, — сказал Рейберн. — От ваших слов я начинаю себя чувствовать рыцарем, который пришел на помощь прекрасной даме!

— Так оно и есть, — с серьезным видом подтвердила Виола. — Вы даже не представляете, что со мной творилось, пока мы сюда ехали! Я чувствовала себя такой несчастной… Не знала, что мне делать…

И, опустив голову, добавила еле слышно:

— Я даже начала жалеть, что та бомба… Ну, помните, у вас дома? Что она не взорвалась — тогда меня бы уже не было на свете…

— Вы не должны так говорить! — запротестовал Рейберн. — Слышите, никогда больше так не говорите и не думайте об этом! Я уже трижды спасал вас, Виола, и знайте, что спасу и в четвертый, и в пятый, и в сотый раз, если только понадобится!..

Виола подняла на него глаза.

— Вы редкий человек, — прошептала она. — Просто не верится, что судьба была так благосклонна ко мне и устроила нашу встречу…

Голос ее дрогнул при этих словах, и это чрезвычайно тронуло Рейберна. Их глаза встретились, и оба долго не могли отвести взгляд.

Рейберн старался убедить себя, что смотрит просто потому, что пытается понять, что именно делает эти глубокие, темные зрачки такими выразительными.

На самом деле была еще одна причина, по которой он не мог отвести глаз от Виолы, — ему снова, как недавно на балконе, захотелось обнять ее, защитить от жестокого мира, успокоить…

Улыбнувшись, Рейберн сказал:

— Не только у вас есть причины быть благодарной. Как я уже сказал, вы в равной степени оказываете услугу мне. С помощью этой помолвки я смогу разрешить некоторые собственные проблемы.

Виола, собравшись с духом, спросила:

— А та красивая леди… ну, та, с которой вы были у маркизы Роухэмптонской… она очень рассердится, когда узнает о нашей помолвке?..

«Этого следовало ожидать», — подумал Рейберн. Такая умная и наблюдательная девушка, как Виола, не могла не понять, что проблема, о которой он упомянул, каким-то образом связана с Элоизой Давенпорт.

Тщательно подбирая слова, он сказал:

— Думаю, что леди Давенпорт будет немного удивлена этим сообщением — впрочем, так же как и гости графа, когда им объявили эту новость несколько минут назад. А вообще-то я бы вам посоветовал не забивать себе голову такими вещами!

— Вы хотите сказать, что мне не стоит говорить о ней? — с детской наивностью спросила Виола.

— Надеюсь, что мы всегда сможем говорить между собой откровенно на любую тему, — ответил Рейберн. — Однако должен заметить, что если мужчина до женитьбы был знаком с дамой, которую в обществе обычно называют «очаровательной леди», его будущей жене лучше как можно меньше об этом знать!

— Понимаю, — задумчиво произнесла Виола, — и прошу вас — если я буду делать ошибки или неправильно себя вести, вы мне сразу же об этом скажите. Мне бы не хотелось, чтобы из-за меня вы попали в неловкое положение…

Рейберн улыбнулся.

Ему нравилась манера этой девушки говорить разумные вещи, причем всегда к месту, а ведь от особы столь юной этого было трудно ожидать. Вообще, на взгляд Рейберна, Виола очень отличалась от обычной светской девушки, каких он в большом количестве встречал в обществе.

«Наверное, это происходит потому, что она так чувствительна и разумна», — предположил он.

Обычно женщины, которыми увлекался Рейберн Лайл, быстро ему надоедали. Они были слишком предсказуемы. Еще до того, как они раскрывали рот, можно было угадать, что они скажут. И так же очевидны были их поступки.

Хозяин дома поднялся из-за карточного стола и подошел к Виоле и Рейберну.

— Теперь ваша очередь играть, Лайл, — сказал он. — Надеюсь, вам повезет больше, чем повезло мне в последнем роббере!

— Недаром же я ношу прозвище Счастливчик Лайл! — задорно отозвался Рейберн. — Сейчас мы это проверим!

Он знал, что эти слова вызовут досаду графа, и произнес их нарочно, чтобы позлить его. Улыбнувшись Виоле, Рейберн направился к игрокам.

Граф же опустился на диван возле Виолы. Впервые, находясь рядом с ним, девушка вовсе не испытывала страха — напротив, смело взглянула ему в глаза и даже улыбнулась.

— Вы счастливы? — спросил граф.

— Очень! — с жаром ответила она.

— Я и не знал, что вы близко знакомы с Рейберном Лайлом. Кажется, сегодня днем вы поздоровались с ним не слишком радушно.

Виола с легкостью нашла ответ.

— Тогда я еще не сказала мачехе о моих чувствах к Рейберну и мне приходилось соблюдать осторожность…

Граф, похоже, вполне удовлетворился этим объяснением. Помолчав немного, он сказал вполголоса:

— Вы не представляете, как я огорчен и разочарован тем, что вы решили выйти замуж за другого!..

— Простите, но я вас не понимаю…

— Мне казалось, вчера вечером вы должны были понять, что я в вас влюблен, — возразил граф. — Ах, Виола, это была любовь с первого взгляда! И как раз во время этого уик-энда я намеревался просить вас стать моей женой…

— Простите, если я… причинила вам боль… Виола испытывала страшную неловкость и страстно желала, чтобы этот неприятный для нее разговор кончился как можно скорее.

— Это не просто боль, — сухо заметил граф. — Я чувствую себя одураченным, обманутым! Словно у меня украли то, что уже, казалось, принадлежит мне…

В его голосе зазвучала такая страсть, что Виола невольно содрогнулась, но тут же вспомнила, что теперь граф ничего не может ей сделать — у нее есть Рейберн, и он защитит ее.

— Мне очень жаль, что все так сложилось. Еще раз прошу меня простить, — повторила она после паузы.

Жаль настолько, что вы можете и передумать? — живо поинтересовался граф. — Поймите, Виола, я дам вам гораздо больше, чем Рейберн Лайл, хотя он, конечно, очень богат! Переменить решение еще не поздно… — Помолчав, он добавил: — Известная поговорка гласит: «Лучше быть милашкой старика, чем рабыней молодого». И вы, Виола, были бы моей милашкой, если бы согласились выйти за меня замуж! А со временем — кто знает? — даже, может быть, и сами полюбили меня…

Виолу охватило чувство гадливости, и она инстинктивно отпрянула от графа. Сделав над собой усилие, девушка подавила в себе отвращение и проговорила:

— Я чрезвычайно признательна за все те добрые слова, которые вы мне только что сказали, но ведь я помолвлена с Рейберном, а он вряд ли бы их одобрил!..

— Черт бы его побрал! — выругался граф, забыв о хороших манерах. — Он сумел обойти меня на самом финише, а я терпеть не могу проигрывать… Повторяю, Виола, вы мне нужны, и я сделаю все, что в моих силах, чтобы заставить вас изменить свое решение до того, как вы станете женой Лайла!..

Виолу испугали слова графа, произнесенные им с такой настойчивостью. Стараясь сохранять достоинство, она поднялась с дивана и сказала:

— Надеюсь, ваша милость меня извинит — путешествие было таким утомительным… Могу я удалиться к себе в спальню?

— Да, конечно, если вы этого хотите, — вежливо отозвался граф. — Но знайте — в следующий раз вам так легко от меня не отделаться!..

Виола направилась к дверям, испытывая чувство невероятного облегчения.

Граф предупредительно распахнул их перед нею, но прежде чем выйти из гостиной, она бросила прощальный взгляд на Рейберна, который, сидя за столом, играл в бридж.

Виола помахала ему рукою, а он, приподнявшись, вежливо поклонился. Затем девушка вышла в мраморный холл. Граф последовал за нею.

Это ее ничуть не встревожило, так как Виола знала, что в холле наверняка находятся слуги, в обязанности которых входило зажигать свечи. Хотя в имении графа, как и во многих загородных домах знати, уже имелось электрическое освещение, по давней традиции гости поднимались к себе в спальни, неся в руках подсвечник со свечой.

Взяв у слуги изящный подсвечник, Виола протянула свободную руку графу и сказала:

— Спокойной ночи, милорд, и спасибо за то, что пригласили меня в ваш чудесный дом!

Он с силой стиснул ее пальцы и, так как вокруг были слуги, сказал лишь:

— Спокойной ночи!

После этого граф поцеловал руку Виолы. Хотя ей по-прежнему это было не слишком приятно, былого страха от его прикосновения она уже не испытывала.

Не оборачиваясь, девушка начала медленно подниматься по ступеням, чувствуя, что граф не сводит с нее глаз.

Войдя в свою спальню, Виола заперла дверь.

Воскресные газеты опубликовали сообщение о том, что в Париже скоропостижно скончался лорд Давенпорт. Рейберн чувствовал, что некоторые гости графа украдкой наблюдают за ним, ожидая его реакции на это печальное известие.

Многие задавались вопросом: знал ли молодой человек об этой трагедии еще в Лондоне, и если да, то почему он объявил о своей помолвке с Виолой Брэндон?

Дамы искали случая поговорить с Рейберном, надеясь в его поведении найти ответ на мучившую их загадку.

— Вряд ли эта утрата разобьет сердце Элоизы, — говорили одни.

— А вообще-то Джордж был весьма снисходительным мужем — никогда не возражал против того, чтобы жена имела любовника, да еще и сам часто и надолго отлучался из дому! — вторили им другие. И все при этом внимательно смотрели на Рейберна Лайла.

— Я полагаю, что леди Давенпорт была привязана к своему мужу гораздо сильнее, чем это казалось со стороны, — сухо ответил он, понимая, что ему не отвертеться от ответа.

Он понимал, что эти слова удивили его собеседниц, и теперь они недоумевали — неужели Рейберн Лайл так скоропалительно решил жениться потому, что Элоиза Давенпорт отвергла его?

В глубине души все присутствующие в Кроксдейл-Парке дамы, а особенно обе соседки Рейберна по столу, которые за обедом пытались флиртовать с ним, были убеждены, что ни одна женщина, которой он подарил свою благосклонность, не отвергнет его ради другого мужчины, а уж тем более ради мужа.

— А леди Давенпорт знает о вашей помолвке? — с любопытством спросила хорошенькая блондинка.

Рейберн промолчал — ему не хотелось посвящать кого-либо из гостей графа Кроксдейла в свои личные дела. На самом деле он написал Элоизе письмо и отправил его в Лондон с вечерней почтой.

В своем послании он благодарил ее за ту дружбу, которую она ему подарила, и выражал надежду, что будет счастлив с Виолой.

«Я чувствую, что пришла пора обзавестись женой, которая поможет мне в моей политической карьере, — писал далее Рейберн. — И Виола Брэндон как раз та девушка, которая чрезвычайно подходит мне в этом отношении — и во всех других!»

Письмо было составлено таким образом, что Элоиза была вольна понять его как угодно, а постороннему человеку, вздумай он заглянуть на эти страницы, и в голову не могло прийти, что автор письма и его получательница еще недавно были любовниками.

— О нашей помолвке любой человек узнает уже в понедельник, — спокойно ответил Рейберн в ответ на вопрос любопытной блондинки. — Сообщения появятся в разделе светской хроники «Тайме» и «Пост».

— Возможно, это ранит сердце Элоизы сильнее, чем смерть Джорджа, — высказала дерзкое предположение блондинка.

— Как вы, однако, язвительны! — с упреком произнес Рейберн.

— Но я ведь женщина, а большинство из них именно таковы, — задорно отозвалась она. — Ваша беда, мистер Лайл, заключается в том, что вы слишком привлекательны, а это не дает покоя нашему чувствительному полу!

— Ваши слова льстят моему мужскому самолюбию, — парировал он, — но весьма низко оценивают мои моральные принципы!

— Просто после женитьбы вам придется вести себя более осмотрительно, — посоветовала Рейберну неугомонная блондинка, — хотя бы первое время.

В последней фразе содержался совершенно откровенный намек. Впрочем, Рейберну и так было известно, что брачные узы не накладывали на мужчину слишком строгих обязательств.

С женщинами дело обстояло совсем иначе.

От них требовалось безукоризненное поведение по крайней мере в течение нескольких первых лет супружества, и лишь по окончании этого сорока. когда у женщины появлялись дети, она была вольна вести себя более свободно — при условии, разумеется, что имени ее не коснется какой-нибудь скандал.

Все это было Рейберну отлично известно и воспринималось как должное. Сейчас же он впервые задумался над тем, каким, в сущности, варварским кодексом поведения руководствуется современное, на первый взгляд цивилизованное, общество.

Сколько сердец было разбито в угоду этим неписаным жестоким законам! А Виола, такая невинная и бесхитростная! Сможет ли она выжить в мире, где все построено на лжи и коварстве, где легкомысленный флирт почти узаконен и даже внебрачные связи уже никого особенно не удивляют?..

«Ничего страшного! — попытался успокоить себя Рейберн. — Повзрослеет и привыкнет…»

И тут же подумал, что как раз ему-то это вряд ли понравится. Нет, он не хотел бы видеть, как постепенно меняется Виола, как она становится похожа на всех остальных светских дам, постоянно занятых ловлей мужчин в свои сети!

Эти бездушные кокетки ведут хладнокровный счет поверженным мужским сердцам, подобно тому как их мужья хвастаются количеством фазанов, убитых ими на охоте!..

Нет, не о такой жене мечтал Рейберн Лайл, и он очень надеялся, что, если вдруг помолвка не обернется розыгрышем, который был так удобен сейчас им обоим, и их с Виолой соединят крепкие супружеские узы, она никогда не станет похожей на этих светских львиц, которых он так хорошо знал.

Уик-энд, роскошный и ленивый, неспешно катился дальше, и Рейберн с каждым часом все больше осознавал, насколько разительно отличается Виола от остальных присутствующих в Кроксдейл-Парке дам. На их ярком, раздражающем глаз фоне, сотканном из всевозможных цветов и оттенков, она была подобна тоненькому светлому лучу, который ласкает взор, греет душу и сердце.

По мнению Лайла, в Виоле была какая-то одухотворенность, которой он до сих пор не встречал ни в одной женщине и которую даже не предполагал найти в существе столь юном. Кроме того, она, несомненно, была гораздо умнее и начитаннее, чем ему показалось вначале.

Очевидно, это была заслуга ее отца, умнейшего и образованнейшего человека своего времени, с которым Виола проводила много времени. Именно поэтому она превосходила знанием большинство девушек своего возраста.

Положение Виолы и Рейберна как будущих молодоженов позволяло им вести себя гораздо свободнее, чем если бы они были просто знакомыми, и молодой человек не преминул этим воспользоваться.

Пока остальное общество развлекалось игрой в крокет, молодые люди бродили по саду, любуясь чудесными розами. Иногда Рейберн катал Виолу по озеру на лодке, и во время этих прогулок между ними, как правило, завязывалась непринужденная беседа.

Виола рассказала Рейберну, о чем говорил с ней граф накануне вечером, когда подсел к ней на диван.

— Оказывается, моя мачеха была права, — призналась девушка. — Граф действительно собирался сделать мне предложение, и если бы не вы, мне бы пришлось… принять его!..

— Не придавайте серьезного значения его угрозам, — посоветовал Рейберн. — То, что он собирается преследовать вас, пустые слова. Ничего он не сможет сделать!

— Вы уверены?

— Абсолютно, — безапелляционно ответил молодой человек. — Он не решится пойти на открытую ссору со мной.

Ободряюще улыбнувшись, он добавил:

— И я, по правде сказать, очень этому рад — ведь если бы дело происходило не сейчас, а лет пятьдесят назад, мне бы пришлось вызвать графа на дуэль, а я не отношусь к сторонникам подобных поединков!

— Какой ужас! — воскликнула Виола. — Подумать только — ведь он мог бы вас убить…

Она настолько разволновалась, что даже не обратила внимания на слова Рейберна, сказанные беспечным тоном:

— Однако вы не очень-то в меня верите! А между тем, если бы отношения между нами пришлось выяснять таким образом, скорей всего наоборот, я бы вышел победителем…

Но Виола слушала Рейберна вполуха, погруженная в мысли о том, как было бы ужасно, если бы граф и в самом деле его убил. В его лице она не просто лишилась бы своего единственного защитника, но и потеряла человека, который с недавних пор стал так много значить в ее жизни…

Эта мысль преследовала девушку весь день — и во время ленча, и за чаем, и потом, когда она поднялась к себе в комнату, чтобы отдохнуть перед обедом.

Виола думала и о том, что почти весь этот уик-энд провела в обществе Рейберна и это было так чудесно! Но вряд ли в дальнейшем им удастся видеться так часто.

Вскоре они вернутся в Лондон, и он по-прежнему будет проводить долгие часы в парламенте на заседаниях в палате общин. Кроме того, как он сообщил ей, на следующей неделе ему предстоит множество официальных встреч.

Конечно, Рейберн может наносить визиты к ним на Керзон-стрит. А вот ей можно появиться у него дома только в сопровождении кого-то из старших.

В те дни, когда он будет занят в палате общин, они не смогут вместе обедать. Конечно, их наверняка будут приглашать к себе на приемы общие знакомые, но в этих случаях им вряд ли удастся перекинуться хоть словом наедине.

Пока же Виола радовалась тому, что после обеда все сели за карточные столы — значит, у нее появился шанс побыть в обществе Рейберна.

А вот вчера вечером это было бы затруднительно — после обеда, на котором присутствовало ни много ни мало шестьдесят человек, в том числе и его величество король, все тоже сели играть в карты. Но тогда никому даже в голову не могло бы прийти не последовать высочайшему примеру, а заняться чем-нибудь другим. Его величество слыл большим поклонником бриджа, хотя его единственной партнершей была миссис Кеппел, а играли они в отдельной комнате.

Виола вполне сносно играла в бридж, но не очень любила это занятие, тем более что, как ни странно, ее место оказалось не за тем столом, где сидел Рейберн. Девушка сразу поняла, что это происки хозяина дома, который еще не расстался с надеждой расторгнуть ее помолвку с Лайлом.

«Если придется играть и сегодня, — рассуждала Виола, — то хорошо бы нас посадили рядом! А еще лучше было бы сыграть в пикет — тогда мы могли бы поговорить, как в первый вечер…»

Когда джентльмены вернулись в гостиную, Виола посмотрела на Рейберна так призывно, что он тут же подошел к ней, на что она в глубине души и рассчитывала, и спросил:

— Чем вы хотели бы заняться?

— Мне хочется поговорить с вами! — откровенно ответила Виола.

И тут же торопливо добавила, испугавшись, что ведет себя слишком настойчиво:

— Впрочем, если вы не расположены играть в бридж, конечно…

— Я с удовольствием сделаю так, как вы хотите, — галантно ответил Рейберн.

Увидев, как радостно заблестели глаза Виолы, он подумал, что любому мужчине было бы лестно сознавать, что он тому причиной.

«А что, если она в меня влюбится по-настоящему? Это бы очень осложнило все дело», — молнией промелькнуло у него в голове. Но Рейберн тут же успокоил себя — зачем заранее расстраиваться? Об этом можно будет подумать позднее — если, конечно, такая проблема и в самом деле возникнет.

— Может быть, пойдем посмотрим картины, что висят в соседней комнате? — предложил он.

— А я и не знала, что там есть картины, — простодушно призналась Виола.

— Ну как же так! Быть в гостях у графа Кроксдейла и не увидеть его знаменитой коллекции живописи — это никуда не годится. Стыдитесь! — шутливо поддразнил ее Рейберн.

Тогда, разумеется, мне обязательно надо ее посмотреть, — с готовностью отозвалась Виола. — Но только вы должны стать моим экскурсоводом. К сожалению, я слабо разбираюсь в живописи хотя искусство очень интересует меня…

Рейберн протянул ей руку, чтобы помочь подняться, и в этот момент рядом с ним возник граф.

— Моя сестра очень просит вас, Лайл, быть ее партнером в партии в бридж, — сказал он. — Как вы знаете, она играет лучше всех в нашей семье и считает таким же выдающимся игроком вас.

— Леди Эмили, безусловно, мне льстит — улыбнулся Рейберн, понимая, какие цели преследует хозяин дома. — Кроме того, я уже обещал Виоле показать ваши знаменитые картины так что не будете ли вы так любезны передать вашей сестре мои извинения?

— А вот показать свою коллекцию картин больше приличествует мне как ее хозяину, — возразил граф. — Жаль, что я сам не додумался до этого раньше! Надеюсь, вы простите? — добавил он, обращаясь к Виоле.

— Но мы можем пойти и все вместе, — предложил компромисс Рейберн. — В глубине души я считаю себя знатоком искусства, а ваша коллекция, как я уже имел удовольствие сообщить Виоле, славится на всю страну!

Граф поморщился.

— Мне кажется, было бы жестоко оставлять мою сестру без партнера! — продолжал настаивать он.

Рейберн понял, что его загнали в угол, откуда не так просто было выбраться.

В самом деле, не устраивать же публичную сцену! Оставалось только надеяться, что у Виолы хватит сообразительности придумать какой-нибудь благовидный предлог — например, сказать, что она устала и раздумала смотреть картины.

Но стоило Рейберну отойти, как Виола оказалась не в силах противостоять натиску графа. Взяв девушку за руку, он повел ее в галерею, непосредственно примыкавшую к гостиной, где накануне играли в карты король и миссис Кеппел.

— Все картины, которые висят в этой комнате, — начал граф, — принадлежат кисти голландских живописцев. Я горжусь тем, что у меня есть изумительные работы Кейпа и ван дер Хейдена. А на прошлой неделе мне посчастливилось купить картину, прекраснее которой я в жизни не видел!

С этими словами он закрыл дверь, а Виола, предвкушая удовольствие, подошла взглянуть поближе на знаменитые шедевры. Все они были размещены на стенах весьма искусно и великолепно освещены.

— Я люблю творения голландцев, — сказала она.

— А я люблю вас, дорогая Виола! — страстно произнес граф. — Вы прекраснее любой картины в моей коллекции, и я, как и раньше, — даже сильнее, чем раньше! — хочу, чтобы вы принадлежали мне!..

— Вы не должны так говорить…

— Вы не можете помешать мне высказать свои чувства, — возразил граф. — А что касается вас, Виола, то я чувствую себя так, будто у меня украли бесценное сокровище, сокровище, которое я уже начал считать своим…

Он хотел подойти поближе, но Виола в испуге отпрянула.

Поспешно отвернувшись, она попыталась сосредоточить свое внимание на картине, но поняла, что не может, — слишком сильно колотилось от страха ее сердце.

— Позвольте мне показать вам и другие мои приобретения — может быть, они больше придутся вам по вкусу, — предложил граф.

Виола обрадовалась — значит, он больше не будет стоять так близко! — и, ничего не подозревая, последовала за графом через картинную галерею в следующую гостиную.

Эта комната была отделана в голубовато-серебристых тонах, а картины, украшавшие ее стены, принадлежали кисти французских мастеров — прекрасный пейзаж кисти Буше и несколько великолепных работ Фрагонара. Виола пожалела, что с нею нет Рейберна, — он наверняка получил бы большое удовольствие.

Но когда граф закрыл дверь и в эту комнату, Виола поняла — увы, слишком поздно! — что ей не следовало заходить сюда.

В галерее ее отделяла от Рейберна всего одна дверь, и если бы она закричала, он бы наверняка ее услышал. Здесь же, в этой уединенной комнатке, удаленной от большой гостиной, которой явно очень редко пользовались, надежды на спасение было мало…

Виола, занервничав, ускорила шаг и таким образом оказалась даже дальше от двери, чем граф.

— Вы прекраснее любой из моих картин, — хрипло произнес он.

От его тона Виоле стало не по себе. Страх снова овладел ею.

— По-моему, нам пора возвращаться, — пролепетала она, запинаясь. — Рейберн наверняка не захочет…

— Меня не интересует, чего захочет или не захочет Рейберн, — меня интересуете только вы! Послушайте, Виола…

Она не шевельнулась, даже не повернула головы.

— Посмотрите на меня, — попросил граф, — я хочу видеть ваше лицо!

Виола решила, что не пристало ей, взрослой девушке, отворачиваться, словно капризному ребенку, и она, хоть и с опаской, взглянула в глаза графу.

Однако выражение его лица заставило ее содрогнуться.

— Вы должны принадлежать мне! — страстно произнес граф. — Я давно собирался сделать вас своей женой, а Рейберну вы и не нужны вовсе! Он просто хочет использовать вас, чтобы улизнуть от коготков Элоизы Давенпорт, — ведь теперь, когда ее муж умер, красавица-вдова наверняка захочет, чтобы Рейберн на ней женился!..

Он произносил слова резко, почти грубо. Заметив, что Виола удивлена его словами, граф Кроксдейл продолжал:

— Знайте же, что Лайл сделал вам предложение лишь затем, чтобы ускользнуть от выполнения своих обязательств перед женщиной, с которой он, как вы, вероятно, выразились бы, «жил в грехе» в течение последних шести месяцев. Вы не нужны ему, Виола, и он не любит вас так, как люблю я!..

Приблизившись к ней, он настойчиво добавил:

— Выходите за меня замуж, дорогая Виола, и я сделаю вас счастливой! Со мной вы познаете настоящую любовь! Разве этот молодой повеса Лайл что-нибудь в ней понимает?

Буквально выкрикнув последние слова, граф схватил Виолу в объятия и попытался поцеловать в губы.

Однако стоило ему коснуться ее щеки, как она очнулась. До этого Виола, слушая неприятные для нее слова графа, словно была погружена в какой-то странный гипнотический сон, теперь же девушка пришла в себя и начала яростно сопротивляться.

Она с силой уперлась руками в грудь графа и как можно сильнее отклонила голову назад, чтобы избежать прикосновения его губ.

И тут же Виола поняла, как она слаба и беспомощна против этой грубой мужской силы.

Одновременно девушка с ужасом заметила, что, раз прикоснувшись к ней, граф совершенно потерял контроль над собой и теперь жаждет только одного — полностью подчинить ее своей воле.

«Еще несколько секунд — и он поцелует меня!» — пронеслось в голове у Виолы. Ее охватило такое отвращение, что она закричала.

Однако ее слабый голосок прозвучал едва слышно. Итак, надежды нет — она оказалась в руках графа, а уж он свою добычу не упустит!

Граф между тем жадно и торопливо покрывал поцелуями щеки, лоб и глаза Виолы. И хотя она, как могла, пыталась увернуться, его губы уже почти добрались до ее рта.

И вдруг девушка услышала, как открылась дверь и гневный мужской голос громко спросил:

— Что, черт возьми, здесь происходит?

Это был Рейберн! Сердце Виолы радостно забилось. Итак, он еще раз спас ее…

Виола почувствовала, что граф разжал руки.

Собрав остатки сил, она наконец высвободилась из его объятий.

Подбежав к Рейберну, девушка уцепилась за лацканы его сюртука, не в силах вымолвить ни слова — так велико было пережитое ею напряжение. Казалось, она даже дышит с трудом…

По-детски уткнувшись в плечо Рейберна, Виола почувствовала, как он нежно обнял ее, и ей сразу стало спокойнее.

Рейберн больше не произносил ни слова, лишь в упор смотрел на графа, который, чтобы скрыть возникшую неловкость, тщательно сдувал со своего сюртука воображаемую пылинку.

Тишина становилась зловещей. Наконец граф произнес:

— Только не устраивайте сцен, Лайл! Мы цивилизованные люди и, надеюсь, обойдемся без скандала.

— Согласен, — ответил Рейберн. — И в самом деле — если мы с Виолой покинем ваш дом сегодня, это вызовет ненужные толки.

Граф ничего не сказал, а Рейберн продолжал:

— Мы уедем завтра рано утром. Я надеюсь, что до тех пор вы не станете попадаться нам на глаза!

Граф поджал губы — слова эти прозвучали не слишком любезно, но возразить ему было нечего. Даже не взглянув на Виолу, он быстрым шагом вышел из гостиной, громко хлопнув дверью.

Виола все еще судорожно цеплялась за Рейберна, не в силах поднять на него глаза.

Сквозь тонкий шифон вечернего платья молодой человек почувствовал, как она дрожит.

— Все уже позади, — мягко сказал он. — Я надеялся, что у вас хватит благоразумия не оставаться с ним наедине!

— Я… я не думала… я даже не могла предположить…

Виола произнесла эти слова почти шепотом, так что Рейберн с трудом их расслышал.

— Забудьте об этом! — посоветовал он. — Больше вам не придется с ним встречаться.

Он мягко разжал ее руки, которые все еще держали лацканы его сюртука. Но Виола, продолжая прятать лицо у него на плече, вдруг тихо сказала:

— Он говорил ужасные вещи… про вас…

— Какие именно? — поинтересовался Рейберн, заранее догадываясь, каков будет ответ.

Запинаясь, Виола тихо проговорила:

— Он сказал, что вы просто используете меня, чтобы… ускользнуть от леди Давенпорт…

Рейберн напрягся, услышав эти слова.

— Пусть так, но лорда Кроксдейла это совершенно не касается! — резко сказал он и уже мягче добавил: — Давайте сядем, Виола, мне нужно кое-что вам сказать…

Он усадил ее на диван и только сейчас заметил, как она бледна и какое грустное выражение застыло в ее глазах.

— Вы уверены, что поступаете правильно, предлагая помолвку? — спросила Виола. — Ведь леди Давенпорт такая красавица!.. И мне кажется, она вас любит… Стоит ли вам рисковать своим счастьем ради того, чтобы помочь мне?

Она не сводила глаз с Рейберна, и по ее взгляду чувствовалось, что думает она в первую очередь о нем, а не о себе.

Было ясно, что в такой ситуации надо говорить только правду.

— Даже если леди Давенпорт меня любит, — осторожно начал Рейберн, — хотя я, по правде говоря, очень в этом сомневаюсь, я ее не люблю и жениться на ней не собираюсь ни при каких обстоятельствах. Я уже говорил вам, Виола, что не только я помогаю вам, но и вы мне, и просил, чтобы вы мне доверяли!..

— Я доверяю вам… доверяю полностью и безоговорочно, — без колебаний заявила Виола. — Просто мне бы не хотелось, чтобы вы пострадали… из-за меня… Ведь вы были так добры ко мне!

— Ну, не такой уж я Дон-Кихот, каким вам представляюсь! — улыбнулся Рейберн. — Во всяком случае, я очень рад, что именно вы оказываете мне своеобразную услугу. Мне это очень приятно…

— Правда? — с замиранием сердца спросила Виола.

— Правда! — посерьезнев, ответил Рейберн. Девушка облегченно вздохнула, но тут же снова озабоченно и испуганно спросила:

— Вы не допустите, чтобы граф… снова начал преследовать меня?..

— Я советую вам немедленно отправиться наверх и закрыть дверь своей спальни, — ответил Рейберн. — Я собираюсь отбыть в Лондон завтра, сразу же после завтрака, и возьму вас с собой. В этом случае вы будете гарантированы от повторения сцен, подобных той, что я только что видел.

— А если моя мачеха скажет, что я должна ехать с нею?.. — неуверенно спросила Виола.

— Думаю, что даже она не будет возражать против нашего совместного путешествия — ведь поедем мы в открытой машине, где, кроме нас, будут находиться также мой шофер и камердинер, — сказал Рейберн. — И потом, не забывайте, что мы помолвлены, а значит, имеем на это полное право!

— Благодарю вас от всего сердца! — с чувством произнесла Виола и машинально дотронулась до щеки, которой только что касались губы графа. Казалось, она хочет стереть это неприятное воспоминание.

Рейберн прекрасно понял ее чувства и мягко посоветовал:

— Забудьте о том, что произошло!..

— Это было ужасно! Я так испугалась… Я не ожидала, что граф поступит так вероломно, — сказала Виола. — Впрочем, все могло бы обернуться гораздо хуже, если бы вы вовремя не подоспели мне на помощь…

Да, я снова спас вас! — улыбнувшись, подтвердил Рейберн. — Это уже входит у меня в обычай.

Он встал и протянул ей руку.

— Я больше никому не позволю пугать вас, обещаю!

— Я очень вам благодарна, — тихо сказала Виола.

Ее темные выразительные глаза были устремлены на Рейберна.

И опять ему пришло в голову, что ни одна женщина не сравнится с Виолой — столько своеобразной красоты было в ее милом лице.

— Послушайте, Виола… — начал он. Она с трепетом ждала продолжения.

— Я считаю, что мы должны сполна насладиться нашей помолвкой. Мы можем прекрасно проводить время вместе, и не только для того, чтобы досадить вашей мачехе или графу!

И снова в глазах Виолы зажегся мягкий свет, преображающий ее лицо, который так нравился Рейберну.

— Правда? А я думала, что, когда мы вернемся в Лондон, вы не захотите меня видеть… Ведь вы так заняты, — запинаясь, пробормотала Виола.

— Наоборот, я очень хочу вас видеть как можно чаще! — чистосердечно признался Рейберн. — Нам будет хорошо вместе, я в этом не сомневаюсь. Договорились?

— Конечно! — сияя, произнесла Виола.

— Я буду заботиться о вас и, если надо, защищать.

Виола искоса взглянула на дверь, словно опасаясь, что там все еще стоит граф и поджидает ее. И опять Рейберн понял все без слов.

— Не думаю, что граф отважится снова к вам приблизиться, — сказал он. — Лорд Кроксдейл прекрасно понимает, что если я расскажу приятелям, как он пытался расторгнуть нашу помолвку и украсть мою невесту, это скоро станет известно в обществе, и ему не поздоровится!

Он непроизвольно сжал кулаки и добавил:

— Черт возьми! Вероятно, мне следовало поколотить его как следует, но ведь он гораздо старше меня… И потом, я не люблю подобных сцен!

— Прошу вас, никогда не делайте этого! — взмолилась Виола. — Граф — влиятельный человек. Он может погубить вас… разрушить вашу карьеру…

— Сомневаюсь, — возразил Рейберн. — Но все равно приятно, что мы вели себя как цивилизованные люди, хотя, должен сознаться, мне это было не по душе!

Виола вздохнула.

— Извините! Вот опять из-за меня вы попали в неловкое положение…

— Да, у вас просто особый дар создавать подобные ситуации, — поддразнил ее Рейберн.

Однако заметив, что лицо Виолы сразу же омрачилось, поспешил добавить с улыбкой:

— Не огорчайтесь — мне это даже начинает нравиться! Ведь до сих пор моя жизнь была слишком однообразна и бедна событиями…

Рейберн прищурил глаза, как будто вспоминая что-то:

— Постойте-ка, вначале бомба… потом полицейский участок… а сегодня я спас вас из рук злодея! Интересно, каков будет следующий акт этой драмы?

— От души надеюсь, что следующего акта не будет! — невольно вырвалось у Виолы. — Поверьте, мне ужасно стыдно, что со мной постоянно происходят такие неприятные вещи… Только одно меня утешает — что каждый раз вы оказываетесь рядом! И я не устаю в своих молитвах благодарить господа за это…

Искренность ее тона заставила Рейберна посерьезнеть. Взглянув на Виолу, он задумчиво произнес:

— Я так и думал, что вы не забываете возносить молитвы…

— А как же иначе?

Действительно, как же иначе… — повторил Рейберн с таким видом, будто его слова имели какой-то особый, скрытый смысл. — Ну что же, я думаю, событий для одного вечера более чем достаточно. Отправляйтесь-ка спать, Виола, и пусть вам приснятся развлечения, которым мы с вами будем предаваться в Лондоне! Забудьте листовки и всех этих воинствующих суфражисток, сластолюбивых графов и тому подобную чепуху и думайте только о том, о чем приличествует думать робким нежным фиалкам, ищущим убежища под зеленым листочком!..

— Именно это я постоянно и делаю, — подхватила девушка, — ищу убежища и поддержки… И так получается, что в роли защитника всегда выступаете вы… Когда мне нужна помощь, вы в нужную минуту всегда оказываетесь на месте!..

— Надеюсь, так будет и впредь, — улыбнулся Рейберн.

Он открыл дверь, ведущую в холл.

Рейберн считал, что Виоле лучше не возвращаться в гостиную, где продолжалась карточная игра, а пройти прямо к себе в спальню. Граф наверняка придумает, как объяснить ее отсутствие.

Сам же Рейберн намеревался ненадолго показаться в гостиной, а затем тоже удалиться в свою комнату.

Ему предстояло поработать над некоторыми документами, которые он прихватил с собой, и молодой человек решил, что с гораздо большим удовольствием займется ими, чем проведет вечер в пустой болтовне с графом и его гостями.

В холле их уже ждал слуга с зажженной свечой. Взяв ее в одну руку, Виола протянула другую Рейберну и некоторое время не отнимала, как будто ей не хотелось отпускать его.

— Спокойной ночи, Виола, — сказал Рейберн. — Желаю вам приятных сновидений! И помните — завтра в девять часов мы уедем отсюда.

— В девять часов… — повторила она.

Ее глаза не отрывались от лица Рейберна. Казалось, она хочет сказать нечто другое, чем эти обыденные слова.

Он легонько пожал ей руку и удалился.

А Виола, поднимаясь по ступенькам к себе в спальню, думала о том, что она любит этого человека всем сердцем…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Экипаж на электрической тяге остановился у элегантного особняка на Керзон-стрит, и из него вышла Виола.

— Осторожней, Карстерс, — обратилась она к шоферу, — а то как бы мотор не заглох!

— Не беспокойтесь, мисс, — вежливо отозвался тот, прикладывая руку к фуражке.

Виола взбежала по ступенькам и, улыбаясь, ждала, пока дворецкий откроет ей дверь. На душе у нее было радостно. Казалось, даже солнце светит сегодня ярче, чем всегда.

В таком настроении Виола пребывала каждый раз после встречи с Рейберном. И с каждым разом все сильнее в него влюблялась…

Вот и сегодня на званом обеде, который давал Рейберн у себя дома, Виола не могла отвести от него глаз. Ей казалось, что мужчины красивее и обаятельнее она в жизни не видела.

В то же время она прекрасно понимала, что Рейберн ее не любит. Ну и что же? Пока ей было достаточно того, что любит она!

Виола боялась, что по возвращении в Лондон они не смогут видеться так часто, как ей хотелось бы, однако сегодняшний обед был уже третьей их встречей на протяжении одной недели.

Вначале она в сопровождении жениха отправилась с визитом к его теткам, и хотя назвать это событие приятным можно было лишь с большой натяжкой, Виола не особенно нервничала, ибо с нею был Рейберн.

Через пару дней их обоих пригласили на обед к одному из коллег Рейберна по парламенту. Виола с удовольствием участвовала в серьезной беседе, которая завязалась за столом, — это напомнило ей былые дни, когда она так же проводила время с отцом, — а после обеда Рейберн отвез ее домой, и эта поездка сама по себе была волнующим событием.

Сегодня, к сожалению, ему надо было торопиться — сразу после обеда Рейберна ждали в палате общин, где должно было состояться обсуждение работы министерства иностранных дел. Однако, прощаясь с Виолой, он спросил:

— Вы уезжаете из Лондона на уик-энд?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Тогда мы можем отправиться куда-нибудь вместе, — предложил Рейберн.

При этих словах Виола затрепетала от счастья — значит, он снова хочет ее видеть! Она с трудом заставила себя сдержаться и не обнаруживать своей радости слишком явно.

«Я люблю его, но мне не стоит демонстрировать свои чувства, ведь неизвестно, как он к этому отнесется», — решила про себя Виола.

Через холл она прошла в комнату, когда-то служившую кабинетом ее отцу, и опустилась в уютное глубокое кресло. Все ее мысли занимал Рейберн Лайл, и щеки девушки пылали от волнения.

При этом Виола старалась не загадывать вперед, не строить никаких планов на будущее, когда их необычная помолвка, увы, подойдет к концу…

Сейчас же она радовалась тому, что может хотя бы изредка видеться с Рейберном, слышать его красивый грудной голос, знать, что он рядом, и испытывать от этого чувство покоя и безопасности.

Помолвка имела и другое преимущество — теперь леди Брэндон уже не заставляла Виолу, как раньше, ходить на демонстрации или каким-нибудь другим способом принимать участие в деятельности суфражисток. И хотя девушку терзали смутные подозрения, что мачеха собирается отыграться на ней после свадьбы, воспользовавшись ее положением супруги заместителя министра иностранных дел и депутата парламента, даже такая кратковременная передышка была очень приятна.

«Как я люблю его…» — снова мечтательно повторила Виола.

Она подошла к окну, за которым виднелся довольно невзрачный маленький садик. Но даже он, залитый ярким солнечным светом, сегодня показался Виоле чудом парковой архитектуры.

«Как было бы хорошо поехать с ним за город — вдвоем! Тогда мы могли бы вдоволь наговориться…» — подумала она.

И тут же глубоко вздохнула, понимая, что мечтает о невозможном.

Да, Рейберн спас ее из весьма затруднительного положения, но сама по себе Виола для него ровным счетом ничего не значит. Как человек, как женщина, наконец, она ему вовсе не интересна…

Ведь он знаком с такими блестящими светскими красавицами, по сравнению с которыми она, Виола, — просто ничто.

Вообще за прошедшую неделю Виола узнала о своем женихе много нового — каждый, с кем она разговаривала, стремился тем или иным способом дать ей понять, что Рейберн — не только подающий большие надежды молодой политик, но и любимец женщин.

Конечно, об этом говорилось не прямо, а лишь намеками, однако Виола замечала, с каким изумлением взирали на нее в обществе. Было ясно — все удивлены, что Рейберн решил жениться на такой ничего из себя не представляющей юной девице.

Иногда до нее доносились обрывки разговоров, в которых имя ее жениха соседствовало с именами самых знаменитых лондонских красавиц, — все они, оказывается, в свое время были близко знакомы с ним. Кое-что говорилось прямо самой Виоле.

— Ну, ваш Рейберн всегда был повесой!..

— Не представляю, как вам удалось с ним познакомиться? Насколько мне известно, он бывает только в избранном кругу — например, у герцога и герцогини Мальборо…

— Помнится, однажды Рейберн был там с… Виола замирала, и в следующий момент, как правило, произносилось имя одной из тех блестящих красавиц, которыми она всегда восхищалась и портреты которых украшали первые полосы иллюстрированных журналов.

Взять, к примеру, леди Давенпорт. Нет, уверяла себя Виола, она никогда не забудет соблазнительную, пьянящую красоту этой женщины, которую она впервые увидела рядом с Рейберном на приеме у маркизы Роухэмптонской!

Ну как можно соперничать с нею? Как?..

Только тут Виола опомнилась. Оказывается, она довольно долго простояла у окна, ничего не делая, погруженная в эти не слишком приятные размышления. Девушка тут же мысленно отругала себя — нельзя быть такой рассеянной, проводить столько времени в праздности, пора заняться чем-нибудь полезным — например, ответить на письма. Вон их сколько накопилось!

И действительно, в последние дни на имя Виолы поступило множество писем. Там были послания от школьных подруг, которые прочли в газетах сообщения о ее помолвке, поздравления от дальних родственников и старинных друзей ее матери и отца.

Сняв шляпку, девушка аккуратно положила ее на стул и подошла к письменному «столу. Когда-то он принадлежал отцу Виолы, а теперь был завален ее собственной корреспонденцией. Только она собралась приступить к делу, как дверь открылась и в кабинет вошел дворецкий, неся на серебряном подносе еще одно письмо.

— Там у дверей стоит карета, мисс Виола, и кучер говорит, что ему приказано дождаться ответа.

Виола взяла в руки письмо.

Она сразу заметила траурную кайму на конверте. Почерк показался ей незнакомым.

Взглянув на подпись, девушка удивленно ахнула и тут же углубилась в чтение.

«25 июня 1907 г.

Лондон, Белгрейв-сквер, 24

Дорогая мисс Брэндон!

Я — старинный друг Вашего жениха Рейберна Лайла и, естественно, мечтаю с Вами познакомиться. Буду Вам весьма признательна, если Вы сумеете выкроить время и заехать сегодня днем ко мне на чай.

Мне бы хотелось о многом с Вами поговорить — в частности, о свадебном подарке. От души надеюсь, что Вы примете мое предложение, так как я вскоре уезжаю из Лондона.

Искренне Ваша, Элоиза Давенпорт».

Виола в недоумении изучала размашистую подпись, занимавшую почти полстраницы, и не знала, на что решиться.

Она не испытывала ни малейшего желания встречаться с леди Давенпорт. Было ясно, что с этой женщиной у Виолы нет и не может быть ничего общего. Кроме того, в глубине души девушка боялась оказаться наедине с этой коварной соблазнительницей, которая так призывно и по-хозяйски смотрела на Рейберна тогда, на приеме у маркизы Роухэмптонской.

«Ну нельзя же, в самом деле, быть такой трусихой! — укорила себя Виола. — Что она может сделать мне дурного?»

Письмо написано как нельзя более дружелюбно. И потом — если она откажется пойти к леди Давенпорт, Рейберн может обидеться, что она так невежливо обошлась с его старинной приятельницей…

Виоле вдруг захотелось посоветоваться с Рейберном, как лучше ей поступить. Но она знала, что это невозможно, — он сейчас находился в парламенте, куда ей не было доступа.

«Может, все-таки лучше отказаться от приглашения? — размышляла Виола. — И как это сделать, чтобы не обидеть леди Элоизу?»

Только тут она заметила, что дворецкий все еще ждет ответа, и, чувствуя себя беспомощной и слабой, решила пойти по пути наименьшего сопротивления.

— Скажите кучеру, что я принимаю приглашение леди Давенпорт и спущусь через десять минут.

— Слушаюсь, мисс.

Дворецкий вышел из кабинета, а Виола поднялась к себе.

Переодеваясь с помощью горничной в свое самое лучшее дневное платье, девушка размышляла, правильно ли она поступила, решив поехать к леди Давенпорт.

«Но ведь если бы я отказалась, — тут же мысленно возразила она себе, — со стороны могло бы показаться, что я ревную или завидую ей. А мне бы не хотелось, чтобы Рейберн так думал!»

Виола спустилась вниз даже раньше, чем через десять минут. Выглядела она необычайно мило — на ней было белое платье, отделанное бледно-сиреневыми лентами, и широкополая шляпка, на которой красовались букетики глициний такого же цвета.

Однако на лице девушки застыло напряженное выражение, и пока карета везла ее на Белгрейв-сквер, она чувствовала, как у нее дрожат руки.

Жилище леди Давенпорт оказалось огромным внушительным зданием. Внутри дома явственно ощущался запах экзотических восточных духов, которыми предпочитала пользоваться его хозяйка.

В холле находились двое лакеев и дворецкий, который медленно и торжественно повел Виолу по широкой лестнице на второй этаж. Вскоре они очутились в просторной гостиной.

— Мисс Брэндон, миледи! — громко возвестил дворецкий.

Виола нерешительно шагнула вперед. Навстречу ей из кресла, буквально утопавшего в белых лилиях, поднялась изящная дама в черном траурном платье.

Этот цвет мало кому к лицу, однако траурный наряд леди Давенпорт лишь еще сильнее подчеркивал красоту ее каштановых волос и ослепительную белизну лица, на котором выделялись яркие изумрудно-зеленые глаза.

Глядя на хозяйку дома, Виола подумала, что сегодня леди Давенпорт больше, чем обычно, похожа на экзотическую райскую птицу, и в очередной раз удивилась, почему Рейберн тяготится обществом такой обворожительной женщины.

— Как мило, что вы пришли, мисс Брэндон! — сказала леди Давенпорт, протягивая Виоле руку, белую, тонкую и изящную, казавшуюся слишком хрупкой для украшавших ее массивных колец.

— Благодарю вас за приглашение, — откликнулась Виола, пытаясь справиться с волнением.

— Прошу садиться! — предложила леди Давенпорт, указывая на диван рядом со своим креслом.

Виола присела на самый краешек. Она чувствовала себя как робкая школьница в присутствии грозной классной дамы или как маленький беззащитный кролик рядом с огромной хищной змеей.

Чрезвычайно восприимчивая в отношении других людей, Виола нутром чувствовала, что за внешне милой улыбкой леди Давенпорт скрывается зловещая сущность, а в пожатии ее руки нет подлинной сердечности.

— Мне кажется, у нас так много общего, что нам непременно надо поближе узнать друг друга, — с показной любезностью произнесла леди Давенпорт.

В этот момент дворецкий и лакеи внесли поднос, уставленный многочисленными принадлежностями для обычного пятичасового чаепития.

Леди Давенпорт принялась хозяйничать. Необыкновенно грациозно, едва касаясь тоненькими пальчиками серебряной коробки с чаем и миниатюрного чайника, она заварила золотистый ароматный напиток, а затем налила его в крошечные фарфоровые чашечки, предварительно положив поверх них серебряные фильтры.

На подносе подали множество соблазнительных аппетитных вещей — сандвичи, горячие булочки, спаржу, искусно запеченную в тесте из непросеянной муки, и рыбный паштет на кусочках белого хлеба.

Помимо этого, там были и сладости — восхитительные пирожные, пропитанные мадерой и покрытые глазурью, с вишневой, сливовой и кремовой начинкой.

В другое время Виола охотно отдала бы должное всему этому великолепию, но сейчас из-за волнения ей кусок не шел в горло.

— Мы с Рейберном старинные друзья, — сказала леди Давенпорт, разлив по чашечкам чай. — Я думаю, он говорил вам, какие добрые — очень добрые! — отношения нас когда-то связывали.

— О да, конечно… — пролепетала Виола.

— Я так надеюсь, что он будет счастлив! — продолжала леди Давенпорт. — Вы же понимаете — Рейберн человек необыкновенный. С ним иногда бывает так трудно…

Она издала короткий смешок.

— А впрочем, все мужчины таковы — с ними трудно, но без них наша жизнь была бы просто невыносима!

Похоже, ответа на свое высказывание она не ждала, и Виола сочла за лучшее промолчать.

— Я буду с вами совершенно откровенна, — доверительным тоном произнесла леди Давенпорт. — Должна признаться, меня немного удивило то, что Рейберн выбрал себе в жены девушку столь юную и… — вы, надеюсь, меня простите? — неискушенную в жизни. Угодить мужчине вообще трудно, а уж такому, как Рейберн, — тем более! В голосе леди Давенпорт зазвучали резкие нотки, но она тут же овладела собой и продолжала прежним любезным тоном:

— Но, как известно, любовь побеждает любые препятствия, разве не так? Расскажите же мне — я ужасно любопытна! — как вы встретились, как полюбили друг друга…

Виола вздохнула. Итак, экзамен начался!

— Мне кажется, это произошло в первую нашу встречу…

— И когда же вы впервые встретились с Рейберном?

Виола немного запнулась, а потом ответила:

— Н-недавно…

— Странно, что Рейберн ничего об этом не сказал, — задумчиво произнесла леди Давенпорт. — Обычно он мне все про себя рассказывал — ведь мы виделись с ним очень часто! Вас он не упоминал ни разу, это я хорошо помню, хотя, по-моему, что-то говорил о вашей мачехе…

Наступило молчание, и, не дождавшись от Виолы признаний, леди Давенпорт осведомилась:

— Вы намерены и после замужества продолжать свою суфражистскую деятельность? Вас, наверное, чрезвычайно занимают избирательные права для женщин… Еще бы — вы ведь выросли в такой семье!

— Они скорее занимают мою мачеху, а не меня…

Леди Давенпорт удивленно подняла брови.

— А я слышала от кого-то — вот только не помню, от кого именно, — что вы сами тоже часто бывали на их собраниях.

— Да, иногда мне приходилось это делать, — вынуждена была признать Виола, — но теперь… По-моему, Рейберн этого не одобрит!

— Разумеется, нет! — категорично заявила леди Давенпорт. — И если вы и впредь намерены встречаться с суфражистками, это может повредить его политической карьере.

— Да-да, конечно! Я понимаю…

— Бедняжка Рейберн! — с притворным сочувствием воскликнула леди Давенпорт. — Подумать только, в какое щекотливое положение он может попасть — он, заместитель министра иностранных дел! — если его жена угодит в тюрьму… Вам надо быть очень, очень осторожной, чтобы, не дай бог, не скомпрометировать его своими неразумными поступками!

— Я постараюсь… — робко пообещала Виола, которой надоели расспросы и хотелось как можно скорее ускользнуть из-под испытующего взгляда этой женщины.

— Вы сами — возможно. Однако у меня сложилось впечатление, что ваша мачеха — женщина необычайно решительная…

Снова наступило молчание. Первой его нарушила Виола:

— Я думаю, она понимает, что после замужества я уже не смогу… помогать ей, как раньше…

— Надеюсь, что понимает! — энергично подхватила леди Давенпорт. — Впрочем, есть и другой путь — вы могли бы попытаться убедить Рейберна в своей правоте. Представляю его во главе одной из ваших демонстраций — молодой, красивый, импозантный! По-моему, он будет выглядеть весьма мило, вы не находите?

Дрожащей рукой Виола поставила чашку, и та слегка стукнула о блюдце.

— Боюсь, что мне уже пора уходить, леди Давенпорт, — сказала она. — Дома меня ждут дела. Благодарю за приглашение.

— Я тоже была рада познакомиться с вами, — невозмутимо ответила леди Давенпорт. — Правда, мы так и не поговорили о свадебном подарке, но поверьте — я намерена уделить этому вопросу самое серьезное внимание! Это должно быть нечто очень интимное, что может подарить только старый добрый друг… Не сомневаюсь, что дорогой Рейберн оценит такой подарок!

В ее голосе зазвучали странные нотки, которые заставили Виолу вздрогнуть от недобрых предчувствий.

Она поднялась с дивана, одержимая одной мыслью — поскорее выбраться из этого дома, подальше от этой женщины, каждое слово которой источало яд.

Впрочем, к самим словам как раз было трудно придраться. Зловещий смысл придавал им тот тон, с которым произносила их коварная дама.

Леди Давенпорт тоже медленно поднялась с кресла.

— До свидания, дорогая мисс Брэндон, — любезно произнесла она. — Позвольте еще раз поблагодарить вас за удовольствие, которое вы мне доставили своим визитом. Моя карета доставит вас домой.

С этими словами она позвонила в маленький серебряный колокольчик, стоявший на чайном подносе, и в дверях тут же показался дворецкий.

— Большое вам спасибо, — снова повторила Виола. — До свидания!

Ей стоило больших усилий спуститься по лестнице, не ускоряя шаг, и так же неторопливо сесть в карету — будь ее воля, Виола умчалась бы бегом, прочь от этого ненавистного дома и его злоречивой хозяйки!

Лишь через несколько минут, когда карета уже катила по улице, девушка перевела дух. У нее было такое ощущение, что она только что вырвалась из когтей пантеры.

«Что за ужасная, злая, коварная женщина! — думала Виола. — И в то же время такая красавица… Ну разве может Рейберн не любить ее?..»

Ее охватило отчаяние. Было ясно, что тягаться с леди Давенпорт просто бессмысленно. Чем может она, простая, неискушенная девушка, привлечь мужчину, которому дарила свои ласки первая красавица Лондона?

Возможно, Рейберн действительно не хочет на ней жениться, но разве может он устоять против соблазнительного изгиба этих прелестных алых губ, этого призывного взгляда с поволокой, сияния этой ослепительно белой кожи, подобной лепесткам магнолии?..

«Как она уверена в себе, как надменна, как соблазнительна! — в отчаянии повторяла про себя Виола. — Да рядом с ней я просто неуклюжая, ничем не примечательная девица!»

Карета наконец въехала на Керзон-стрит. Увы, день уже не казался Виоле таким солнечным, каким был еще несколько часов назад, когда она возвращалась домой после обеда в доме Рейберна.

Мрачное будущее, серое и пустое без Рейберна, предстало перед ней. Он ее покинет, и тогда некому будет ее защитить в трудную минуту…

Виола прошла в кабинет и села к столу.

Она попыталась сосредоточиться на поздравительных письмах, тем более что на них полагалось дать ответ, но никак не могла.

Перед ее мысленным взором все еще стояла леди Давенпорт, грациозная и обворожительная. Вместе с тем безошибочное внутреннее чутье подсказывало Виоле, что эта дама решила каким-то образом погубить Рейберна.

«Она не простила ему измены, — рассуждала Виола, — а значит, захочет отомстить».

Впрочем, она тут же попыталась себя уверить, что наверняка преувеличивает опасность. Ну что плохого, в самом деле, может сделать Рейберну леди Давенпорт?

Теперь, когда объявлено о его помолвке, она должна понимать, что он для нее потерян. А вскоре, надо надеяться, прекратятся и эти прозрачные намеки на их былую дружбу, которые Виоле время от времени приходилось выслушивать, когда она бывала в обществе.

«И все же она может попытаться вернуть его. Женщины вроде Элоизы Давенпорт так легко не отступают», — с болью в сердце подумала Виола.

Ей вдруг представилось, как Рейберн сжимает в объятиях это изящное, чувственное тело, как целует соблазнительные алые губы…

«Нет, я не должна думать об этом! Не должна…» — приказала себе Виола.

Она вскочила со стула и принялась мерить шагами комнату, словно физические движения могли прогнать неприятные мысли из головы и давящую боль из сердца.

«Ну что ты, глупая, трусливая, беспомощная девчонка, можешь дать такому искушенному светскому человеку, как Рейберн?»

Виоле показалось, что кто-то невидимый произнес эти слова вслух — горькие слова, на которые ей было нечего возразить…

Лишь в шесть часов Виола очнулась от тяжелых мыслей и поняла, что она все так же сидит в кабинете, как будто только что вернулась с Белгрейв-сквер.

Виола вспомнила, что через полчаса должна вернуться домой ее мачеха, уехавшая в Уимблдон на собрание суфражисток.

Обедать они сегодня будут вдвоем. Леди Брэндон заранее объявила, что рано ляжет спать, так как намерена завтра отправиться на митинг, который состоится в Оксфорде.

«Интересно, будет ли мачеха пить чай, когда вернется?» — подумала Виола и решила, что вряд ли — уже слишком поздно. Обедают они обычно в восемь часов, и леди Брэндон наверняка подождет до этого времени.

За дверью раздались шаги, и Виола, решив, что это вернулась мачеха, встала, чтобы поздороваться с ней.

Дверь отворилась, однако на пороге показался дворецкий, а не леди Брэндон.

— Там в холле двое полицейских, мисс Виола. Они немедленно хотят поговорить с вами.

— Полицейские? — в изумлении переспросила Виола. — А что им от меня нужно?

— Этого они не сказали, мисс. «Очевидно, это как-то связано с мачехой», — решила Виола, от души надеясь, что леди Брэндон не ввязалась в очередной скандал.

«Рейберн это вряд ли одобрил бы», — подумала она.

Девушка вышла в холл и увидела двух полицейских, которые неуклюже держали в руках свои шлемы.

— Вы хотели меня видеть? — спросила девушка.

— Вы мисс Виола Брэндон? — вопросом на вопрос ответил старший из полицейских.

— Да.

— Мы обязаны арестовать вас, мисс, за то, что вы устроили пожар на Белгрейв-сквер.

— Устроила пожар? Я? — в испуге воскликнула Виола, ничего не понимая.

— Да, мисс. Нам сообщили, что вы заезжали с визитом к леди Давенпорт, а уходя, подожгли одну из комнат нижнего этажа. Там же вы оставили листовки, в которых говорилось, почему вы это сделали.

— Это неправда! — воскликнула перепуганная Виола.

— И тем не менее, мисс, вам придется отправиться с нами в участок, — строго сказал тот же самый полицейский.

Это, должно быть, какая-то ошибка! — попыталась объяснить им Виола. — Я действительно пила чай с леди Давенпорт, однако потом сразу же отправилась домой в ее карете.

— Вы можете сделать заявление в участке, мисс.

— Я что, должна там… остаться?.. Собственный голос показался Виоле чужим и слабым.

— Вообще-то это решает дежурный офицер, но боюсь, что так оно и будет, мисс.

Сердце Виолы гулко забилось, все поплыло перед глазами. Собрав остатки мужества, она попыталась успокоиться.

— Скажите, могу я написать записку своему жениху, что не смогу с ним увидеться в назначенное время? — спросила она. — Его зовут Рейберн Лайл, он заместитель министра иностранных дел.

Такое громкое имя явно произвело впечатление на полицейских. Они молча переглянулись, а затем один из них ответил:

— Думаю, что можете, мисс. Только не пытайтесь тайком покинуть дом!

— Можете не беспокоиться об этом, — обещала Виола. — Вы можете даже сопровождать меня в кабинет и присутствовать там, пока я буду писать.

Это великодушное предложение явно смутило констеблей, и они разрешили Виоле подняться в кабинет одной.

В письме Виола сообщила Рейберну, что произошло и в чем ее обвиняют, и в конце добавила:

«Но это неправда, клянусь Вам! Пожалуйста, помогите мне!.. Я очень Вас прошу…»

Затем, поставив свою подпись, Виола вложила письмо в конверт и отдала дворецкому.

— Немедленно пошлите кого-нибудь с этим посланием в палату общин и передайте сэру Лайлу, — распорядилась она. — Это очень важно!

— Слушаюсь, мисс.

Вернувшись в свою комнату, Виола надела белые перчатки, шляпку, украшенную глициниями, и взяла сумочку.

Теперь она была готова следовать за полицейскими.

У крыльца уже стояла «черная Мария», запряженная парой лошадей.

Полицейские помогли Виоле забраться внутрь, затем один из них сел на жесткую скамью напротив девушки, а второй поместился спереди, рядом с возницей.

Карета тронулась, а Виола принялась размышлять о том, что ее ждет, ничуть не сомневаясь, что все происшедшее, несомненно, дело рук леди Давенпорт.

Она была уверена, что этот скандал не только заденет ее саму, но и наверняка повредит Рейберну.

Не приходилось сомневаться в том, с каким удовольствием газеты подхватят и раструбят на весь Лондон новость о том, что невеста молодого политика устроила пожар в доме светской львицы, с которой у него был в прошлом роман.

Виола закрыла глаза. Она представила себе кричащие заголовки завтрашних газет. Казалось, до нее уже доносятся презрительные насмешки, которыми будут осыпать не только ее, но и Рейберна.

«Как она могла? Как посмела эта коварная женщина совершить такой чудовищный поступок?» — задавала себе недоуменный вопрос Виола.

Не приходилось сомневаться, что она оказалась права, когда с первых минут знакомства мысленно сравнила леди Давенпорт со змеей.

Все было подстроено заранее. Вознамерившись отомстить бывшему любовнику, эта низкая женщина направила удар в самое уязвимое место — решила повредить его карьере.

В то время, когда все члены правительства единодушно выступали против предоставления женщинам избирательных прав, оказаться как-то связанным с суфражистским движением означало лишь одно — политической карьере Рейберна будет положен конец.

А кроме того, этот эпизод сделает его посмешищем в глазах общества.

«Ему придется уйти в отставку!» — в отчаянии подумала Виола и в очередной раз пожалела, что бомба, благодаря которой она познакомилась с Рейберном, не взорвалась…

В полицейском участке, куда вскоре доставили Виолу, ее обвинили в поджоге, причинившем урон дому леди Давенпорт на Белгрейв-сквер, и хотя несчастная девушка доказывала, что это обвинение ложно, чувствовалось, что офицер ей не поверил.

— Завтра утром вы предстанете перед судом, — строго сказал он, — и там изложите все доводы в свое оправдание.

Было видно, что он не питает симпатии к суфражисткам, к которым он, без сомнения, причислял и Виолу.

— Вы можете отпустить меня под залог? — робко спросила девушка.

— Ну, если кто-нибудь согласится его внести… — с сомнением в голосе проговорил офицер. — Однако предупреждаю, что сумма изрядная — тридцать фунтов!

— Надеюсь, что кто-нибудь все-таки внесет его, — отважилась предположить Виола.

После этого ее без дальнейших церемоний отвели в камеру.

К огромному облегчению Виолы, она оказалась пустой, поскольку час был еще относительно ранний, а постоянные «посетительницы» тюрем — пьяницы, проститутки и мелкие воровки — обычно поступали туда позже.

Здесь, на Бау-стрит, полицейский участок был еще непригляднее, чем в Вестминстере.

Хотя Виолу в основном терзали неотступные думы о Рейберне, она иногда вспоминала и о себе. Как, должно быть, нелепо она выглядит в своей кокетливой шляпке с цветочками и элегантном белом платье в этой вонючей камере, где даже дезинфекция не в силах была уничтожить отвратительный запах немытых человеческих тел!

Сев на жесткую скамью — единственный предмет мебели в этом ужасном заведении, — Виола уставилась в стену. Перед ее мысленным взором снова встало обворожительное лицо коварной леди Давенпорт. Подумать только, эта дама не остановилась перед тем, чтобы из мести одним махом разрушить так блестяще начавшуюся карьеру Рейберна!

Как упорно он работал, чтобы достичь своего теперешнего положения! Причем, как узнала Виола от людей сведущих, все это ему удалось сделать исключительно благодаря своим выдающимся способностям.

— Ваш будущий супруг далеко пойдет, — уверял ее один пожилой господин, с которым Виола познакомилась сегодня на ленче.

Господи, ведь это было еще сегодня! А кажется, что прошла целая вечность…

— Надеюсь, — с улыбкой ответила тогда Виола, — что так оно и будет.

— Помяните мое слово, вы еще будете жить на Даунинг-стрит, десять, — продолжал тот же господин. — А до этого ваш жених наверняка продвинется на своем теперешнем поприще в министерстве иностранных дел!..

«Возможно, его прогнозы и не оправдаются, — подумала Виола, — но то, что он говорил искренне, не вызывало никаких сомнений».

Глядя на Рейберна, занимавшего место хозяина во главе стола, она тогда сказала себе: «Для этого человека нет ничего невозможного. Он добьется всего, чего захочет».

Он был, умен, блестяще образован и очень обаятелен. В нем было нечто такое, что заставляло обычных людей безоговорочно ему верить, а политиков — полагаться на него и доверять его словам и поступкам.

И вот сейчас все это оказалось под угрозой… «Ну как могла Элоиза Давенпорт так поступить?» — в очередной раз задавала себе недоуменный вопрос Виола. Ей казалось, что все происходит не наяву, а в каком-то кошмарном сне.

Ну почему она сразу не поняла, что записка леди Давенпорт с приглашением на чай — не что иное, как хитроумно подстроенная ловушка?

Неужели внутренний голос — а обычно Виола привыкла ему доверять — не мог подсказать ей, что эта женщина опасна и от нее нужно держаться подальше?

«Я поступила глупо… безрассудно!» — снова и снова укоряла себя Виола. Она боялась, что Рейберн никогда ей этого не простит.

Только теперь до нее дошло, что леди Давенпорт, при том, какие отношения связывали еще недавно ее и Рейберна, не стала бы просто так приглашать к себе на чай его будущую жену.

Они могли бы встретиться на каком-нибудь официальном приеме, в присутствии других людей, и тогда Элоизе пришлось бы сохранять хотя бы видимость приличий, рассуждала Виола. Но такой тет-а-тет, который состоялся сегодня днем, неизбежно должен был повлечь за собой несчастье — и оно не замедлило обрушиться, причем не только на нее, но и на Рейберна!

«Какой наивной и простодушной я осталась до сих пор, хотя жизнь преподнесла мне уже не один жестокий урок», — с горечью подумала Виола.

Прошло довольно много времени. В камере стало темно, и Виола почувствовала, что страшно замерзла.

«Надо было захватить с собой пальто или шаль. Зря я об этом забыла», — пожалела она. Впрочем, она была так напугана приходом полицейских и так спешила поскорее уладить это дело, что схватила первые попавшиеся ей под руку вещи — как раз те, в которых она ездила к леди Давенпорт, — и даже не подумала о том, как долго ей придется пробыть в участке.

И вдруг Виолу пронзила ужасная мысль.

А что, если Рейберн решит не вмешиваться больше в ее неприятности и она останется здесь? А что, если он не захочет больше бросаться на ее защиту и, получив записку, не станет ничего предпринимать?..

Виола пожалела, что написала именно ему.

Возможно, разумнее было бы связаться с поверенным отца.

С этим пожилым джентльменом она была давно знакома и часто встречалась после смерти сэра Ричарда.

Получив ее письмо, он наверняка бы внес залог и освободил ее отсюда. Тогда не надо было бы втягивать в это дело Рейберна!

Но теперь поздно — он уже втянут, и с этим ничего не поделаешь!

«Что бы я ни сделала, все оборачивается несчастьем!» — в отчаянии подумала Виола, и в этот момент за дверью послышались голоса и скрежет ключей, а затем в камере зажегся свет.

Через четверть часа от полицейского участка, расположенного на Бау-стрит, отъехал экипаж. В нем сидели Виола и Рейберн. На лице девушки все еще было написано выражение отчаяния и испуга.

— Ну а теперь расскажите мне, что же все-таки случилось, Виола, — спокойно предложил Рейберн.

— Это неправда! Клянусь, я не делала того, в чем меня обвиняют!.. — задыхаясь, пролепетала Виола.

— Зачем вы поехали к леди Давенпорт?

— Она пригласила меня на чай, и я решила, что отказаться будет невежливо… — Виола замолчала, понимая теперь, как глупо поступила.

Рейберн покачал головой — похоже, у него было другое мнение на этот счет. Однако он предпочел его не высказывать, а вместо этого мягко спросил:

— И что же там произошло?

Виола начала подробно рассказывать о том, как развивались события на Белгрейв-сквер.

Она буквально дословно запомнила и пересказала весь разговор с леди Давенпорт, сообщила Рейберну и то, что сразу после того, как они попрощались, вернулась домой.

— Вот и все, — закончила Виола свой рассказ. — Уверяю вас, больше ничего не было! Пожалуйста, поверьте мне…

— Ну разумеется, я вам верю! — спокойно ответил Рейберн.

Услышав эти слова, Виола воспряла духом, но тут же подумала, что вряд ли ей удастся убедить в своей невиновности кого-нибудь еще, а особенно судей на предстоящем разбирательстве дела.

— Как же мне поступить? — в отчаянии произнесла она. — Все знают, чем занимается моя мачеха, и никто не поверит, что я-то не суфражистка!..

— Да, доказать это действительно трудно, — согласился Рейберн.

— Так как же быть? — еле слышно прошептала Виола.

Она была в таком подавленном состоянии, что даже не посмела затронуть тему, волновавшую ее больше всего, — как этот скандал может отразиться на политической карьере Рейберна.

Он тоже молчал, и через некоторое время, не в силах больше вынести эту напряженную тишину, Виола сбивчиво начала говорить:

— Если бы я… убила себя сейчас… как хотела сделать тогда, в вашем доме… не было бы никакого суда… и, возможно, все решили бы, что я… просто не в своем уме…

Рейберн резко обернулся и взял ее за руку.

— Вы не должны так говорить! — страстно проговорил он. — Слышите — не должны! Даже думать об этом не смейте…

— Но мне невыносима мысль, что вы… пострадаете из-за меня…

— Так вас беспокоит моя судьба?

— Ну конечно! — подтвердила Виола. — Я же знаю, что такой громкий скандал может навсегда погубить вашу карьеру… Ведь именно этого она и добивалась, разве нет?

Хотя Виола не назвала имени леди Давенпорт, оба понимали, о ком идет речь.

— Боюсь, что вы правы, — нехотя признал Рейберн.

— Неужели ничего нельзя сделать, чтобы этому помешать?

Он стиснул ее пальцы.

— Кажется, я кое-что придумал… — задумчиво сказал Рейберн. — Но займусь я этим сам!

С вас, я считаю, на сегодняшний день вполне достаточно, поэтому отправляйтесь домой и постарайтесь хоть немного отдохнуть. Только помните — никому ни слова!

— Даже мачехе?

— Никому!

— Но слуги, наверное, уже сказали ей, что меня забрали в полицию… — неуверенно заметила Виола.

— Объясните, что произошла ошибка, что вас, должно быть, с кем-то перепутали! — нетерпеливо повел плечами Рейберн, поглощенный собственными мыслями.

Виола все еще колебалась.

— Вы должны доверять мне, — произнес Рейберн и слабо улыбнулся — впервые за сегодняшний вечер.

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти вас, — заверила его Виола. — Мне так стыдно… Я опять навлекла на вас беду, хотя обещала быть осторожной…

— По правде говоря, у меня такое впечатление, что эту беду я сам на себя навлек, — возразил Рейберн. — Значит, договорились — вы сделаете все так, как я сказал!

— А завтра мне придется… вернуться в уча сток?..

Надеюсь, что нет, — мрачно изрек он. — А поскольку я догадываюсь, что вы не уснете, пока не узнаете, чем все это кончилось, я заеду к вам вечером и расскажу, удалось ли мне чего-нибудь добиться.

Заметив по взгляду Виолы, что она все еще колеблется, Рейберн поспешно добавил:

— Если ваши слуги уже лягут спать, я тихонько постучу по почтовому ящику — вы услышите и впустите меня.

— Я буду вас ждать… — прошептала Виола.

Его пальцы все еще сжимали ее руку, и, растроганная теплотой этого пожатия, она проговорила со страстью:

— Я буду молиться, молиться каждую минуту, пока вас не будет!.. Только бы вам удалось то, что вы задумали… Только бы избежать этого нелепого скандала… Обещаю вам, я буду молиться так, как еще никогда в жизни не молилась!..

— Надеюсь, ваши молитвы помогут, — торжественно произнес Рейберн, и в этот момент экипаж остановился на Керзон-стрит. — Постарайтесь успокоиться и не терзайтесь понапрасну, — ласково попросил он Виолу и открыл дверцу.

Виола шагнула на мостовую. Рейберн за ней не последовал, и она поняла, что он очень торопится.

Проводив взглядом отъехавший экипаж, девушка начала медленно подниматься по ступенькам дома.

— Боже, прошу тебя… помоги ему в осуществлении его замыслов… — прошептала она, чувствуя, что эта молитва рождается в самых сокровенных глубинах ее души.

Рейберн приказал шоферу ехать на Куин-Эннс-гейт. Когда экипаж остановился у его дома, он торопливо вышел, приказав шоферу ждать.

В доме молодой человек пробыл всего десять минут, а вернувшись, попросил отвезти его на Белгрейв-сквер.

— Ее светлость переодевается к обеду, — объявил дворецкий, впустив в дом Рейберна.

— В таком случае попросите ее немедленно спуститься ко мне, Хьюз, — распорядился тот.

Резкость, с которой были произнесены эти слова, заставила дворецкого удивленно взглянуть на Лайла.

Все слуги леди Давенпорт, разумеется, хорошо знали Рейберна и единодушно считали его вежливым и приятным молодым человеком, прислуживать которому — одно удовольствие.

Рейберн тем временем поднялся в гостиную.

В отличие от Виолы, он не обратил внимания на удушливый запах экзотических духов и лилий, царивший в доме, так как слишком к нему привык. Элоиза Давенпорт, как правило, окружала себя подобной атмосферой.

Подойдя к окну, он принялся смотреть на улицу.

Через некоторое время в комнату вошла хозяйка дома, одетая в одно их тех длинных и бесформенных прозрачных одеяний, в которых она обычно принимала Рейберна у себя в будуаре.

Услышав ее шаги, он обернулся.

Свет в гостиной был слегка приглушен, но даже его оказалось достаточно, чтобы роскошные светло-каштановые волосы Элоизы заискрились, словно огненные, а в ее зеленых глазах появился чувственный блеск.

— Рейберн! Какой приятный сюрприз! — воскликнула она.

— Ничего приятного я в этом не вижу, — отрезал он и подошел вплотную к своей прежней любовнице.

Они стояли и молча смотрели друг на друга. Наконец Рейберн проговорил суровым тоном, глядя ей прямо в глаза:

— Как ты могла совершить такой мерзкий поступок?

— Ты это заслужил, дорогой!

— Я — возможно, — нехотя согласился он, — но ведь ты прекрасно знала, что это заденет не только меня одного!

— Неужели ты всерьез полагаешь, Рейберн, что меня интересует судьба этой наивной простушки, с которой ты якобы помолвлен? — сердито осведомилась Элоиза Давенпорт.

— С которой я и в самом деле помолвлен, — невозмутимо поправил ее Рейберн.

Пока она будет сидеть в тюрьме — «а это займет по крайней мере несколько месяцев, — мы могли бы недурно провести время вдвоем, — цинично продолжала леди Давенпорт. — Тебе ведь будет так одиноко без твоей юной очаровательной невесты… А разве кто-нибудь сумеет тебя утешить лучше, чем я?

— Ты часто давала мне понять, что умеешь мстить, — задумчиво произнес Рейберн, — но, по правде говоря, я не очень этому верил…

— Теперь тебе придется поверить! — отрезала Элоиза. — Газеты и так не слишком лестно отзываются о внешней политике, проводимой твоим министерством, а уж этот скандал они раздуют непременно и сделают это с удовольствием! Боюсь, дорогой, что тебе придется уйти в отставку…

— Не сомневаюсь и готов сделать это, если дело дойдет до суда. — Самообладание ни на мгновение не покидало Рейберна.

— Я собираюсь завтра выступить на нем свидетелем, — сладко улыбаясь, пропела леди Давенпорт. — Я так и заявила об этом полицейским!

Ее улыбка приобрела зловещий, торжествующий оттенок.

— Перед уходом ты непременно должен заглянуть в маленькую гостиную, Рейберн. Она в ужасном состоянии — ковер почти сгорел, так что мне, видимо, придется купить новый. А уж про многочисленные суфражистские воззвания, разбросанные по всему полу, я даже не говорю!..

Элоиза прекрасно играла свою роль. Впрочем, Рейберн никогда и не сомневался, что в ней пропадает великая актриса.

— Охотно верю тебе на слово, — насмешливо отозвался Рейберн. — Итак, ты намерена завтра предстать перед судом в качестве лжесвидетельницы?

— А ты сам? Вспомни — ты тысячу раз клялся мне в любви, а теперь все это забыто… Значит, ты тоже клятвопреступник! — не осталась в долгу леди Давенпорт.

— Насчет тысячи раз ты, пожалуй, преувеличиваешь, — с сомнением в голосе произнес Рейберн. — Впрочем, зачем вспоминать прошлое? В нем имеет значение лишь один эпизод…

— Интересно, какой? — с любопытством спросила леди Давенпорт.

Она держалась с вызывающим высокомерием. Казалось, эта красивая женщина, которая сейчас так яростно спорила с Рейберном, не сомневалась в действии своих чар и верила, что огонь любви, когда-то сжигавший их обоих, еще не угас.

Не могла же она знать, что ее восхитительное тело больше не в силах его соблазнить, а чувственные губы уже не влекут к поцелуям.

Элоиза Давенпорт была слишком самонадеянна. Ей и в голову не могло прийти, что в этот момент Рейберн испытывает к ней лишь одно чувство — ненависть, причем такую сильную, какой не вызывало у него дотоле ни одна женщина.

Он извлек из кармана листок бумаги и обратился к Элоизе со следующими словами:

— Должен предупредить тебя — если ты всерьез намерена завтра на суде обвинить Виолу, она, разумеется, отвергнет все твои обвинения как ложные, а я в доказательство предъявлю суду вот это послание.

— Что это такое?

Рейберн протянул ей бумагу.

— Это копия письма, которое ты написала мне около трех месяцев назад, после нашего пребывания в Бленхеймском дворце. Оно касается княгини Пававенской. Прочти!

С минуту леди Давенпорт колебалась, а потом все же взяла бумагу из рук Рейберна.

Она сразу поняла, о чем идет речь. Это был отрывок из письма, написанного ею на гербовой бумаге, которой пользовались только обитатели дворца, и адресованного Рейберну. В нем Элоиза обвиняла его в ухаживании за польской княгиней, которая тоже в то время останавливалась в Бленхеймском дворце.

В письме говорилось следующее:

«Я выцарапаю глаза этой женщине или даже убью ее, если ты еще хотя бы раз осмелишься приблизиться к ней. Ты принадлежишь мне, и я не собираюсь делить тебя ни с кем! Вчера ночью, лежа в твоих объятиях, я воображала себя самой счастливой женщиной на свете, а сегодня я словно ввергнута в ад… Но предупреждаю — я умею мстить! Ты поплатишься за свою измену…

Я люблю тебя, Рейберн, и буду бороться за тебя до последнего своего вздоха! А если ты бросишь меня ради княгини или любой другой женщины, клянусь, она пожалеет о том дне, когда появилась на свет, а еще больше — о том, когда познакомилась с тобой!..»

Элоиза медленно прочла эти строки, написанные ею в гневе, затем перечитала их еще раз.

— Подозреваю, что герцог и герцогиня Мальборо вряд ли придут в восторг, если их имя будет упомянуто в связи со столь щекотливой ситуацией, — продолжал Рейберн. — Их даже могут вызвать в суд в качестве свидетелей — ведь это у них в доме мы тогда гостили! Впрочем, ты, такая признанная специалистка по мести, наверняка предвидела такой поворот событий!..

Он говорил размеренно и спокойно, но Элоизе Давенпорт казалось, что каждое слово Рейберна ранит ее, словно удар кинжала. Итак, вся ее хитроумная схема мести разрушена! Она бессильна против него…

Если письмо и в самом деле будет оглашено в суде или, того хуже, опубликовано в газетах, она будет навсегда изгнана из общества.

«Делай что хочешь, но тайно!» — таков был смысл негласной одиннадцатой заповеди, которой руководствовалось в то время высшее общество, и Элоиза понимала, что если ее, жену видного человека, обвинят в адюльтере, прощения ей не будет.

Она молча стояла, не в силах отвести глаз от письма, а затем дрожащим голосом произнесла:

— Ты не посмеешь предъявить его!

— Ошибаешься! Я сделаю это, ни секунды не колеблясь! — холодно произнес Рейнберн.

Элоиза взглянула на Рейберна со жгучей ненавистью, и на мгновение ему показалось, что с ней не удастся договориться, но уже в следующую минуту она угрюмо спросила:

— Ну хорошо, так что я должна делать?

— Ты сейчас же отправишься вместе со мной в полицейский участок, заберешь у них свое заявление относительно участия Виолы в поджоге и объяснишь, что произошло недоразумение. Только помни — ты должна говорить очень убедительно, иначе полицейские тебе не поверят!

— А ты, значит, выйдешь сухим из воды? — сквозь зубы спросила Элоиза, не в силах скрывать клокотавшую в ней ненависть.

— Так же, как и ты.

Она взглянула на него, потом снова перевела взгляд на листок, который продолжала сжимать в руке.

Рейберн молча ждал ее решения.

Наконец Элоиза вскинула голову.

— Давай порвем это глупое письмо и забудем все, что я наделала! — предложила она. — Вернись ко мне, Рейберн, я не могу жить без тебя!..

Такая перемена тона и выражения лица застали его врасплох.

— Ты ведь еще можешь разорвать эту нелепую помолвку, Рейберн, — горячо продолжала она. — Правда, сначала мы все равно должны будем встречаться тайно, пока не истечет срок траура, но потом…

Намек был слишком прозрачным, однако, вопреки ожиданиям Элоизы, Рейберн не обрадовался такой перспективе. Гордо выпрямившись, отчего он даже стал казаться выше, молодой человек с расстановкой произнес:

— Я мог бы еще простить твой поступок по отношению ко мне — твои чувства вполне понятны и объяснимы. Но я никогда не прощу тебя, Элоиза, за то, что ты хотела погубить юную, безобидную девушку, которая даже не может защитить себя и не сделала тебе ничего плохого!

Леди Давенпорт раздраженно фыркнула.

— Неужели эта девчонка что-нибудь для тебя значит? — презрительно спросила она. — Разве может она дать тебе то наслаждение, что ты познал со мною, или разжечь в тебе тот огонь, которым заставляла тебя пылать я? Забудь ее, и мы будем счастливы — счастливы, как были когда-то…

— Это невозможно, — твердо ответил Рейберн. — Прости меня, Элоиза! Мне жаль, что я невольно причинил тебе такую боль. То, что было между нами, и в самом деле было восхитительно, но теперь все это уже в прошлом…

Он говорил спокойно и уверенно, и все же Элоиза Давенпорт продолжала на что-то надеяться.

— Обними меня! Поцелуй… — страстно проговорила она, протягивая руки к Рейберну. — Ты увидишь — наша любовь все еще с нами!..

Рейберн, отвернувшись, подошел к камину.

— Слишком поздно, Элоиза. Сказанного и сделанного не воротишь. Прошу тебя, переоденься, и мы сейчас же поедем в полицейский участок.

С минуту она стояла в нерешительности, глядя ему в спину, а затем патетически воскликнула:

— Я ненавижу тебя, Рейберн!..

Так как никакой реакции с его стороны не последовало, Элоизе не оставалось ничего другого, как молча выйти из комнаты и выполнить просьбу Рейберна.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Осторожно приоткрыв дверь своей спальни, Виола замерла и чутко прислушалась. Вот наконец дворецкий потушил огни в холле и, тяжело ступая, прошел в служебную половину дома.

Теперь она могла спуститься вниз и дожидаться там прихода Рейберна.

Как мучительно долго тянулся этот вечер! Казалось, он не кончится никогда. Каждая минута была словно целая вечность…

Виола мысленно перебирала в памяти события последних нескольких часов, пережитых ею.

К счастью, с мачехой ей объясняться не пришлось — единственным человеком, который знал о приходе полиции, был старый дворецкий, а на него вполне можно было положиться — ведь он служил еще у сэра Ричарда.

Виоле казалось — хотя сам старый слуга никогда об этом не говорил, — что он не одобряет экстравагантного поведения ее мачехи и надменную манеру, с которой она обращалась со слугами.

Поэтому, едва войдя в дом после расставания с Рейберном, Виола поспешила обрадовать дворецкого:

— Произошло недоразумение, Бейтс. Меня, должно быть, спутали с кем-то. Но все разъяснилось, и полицейские принесли мне извинения.

— Я так и подумал, мисс Виола, — облегченно вздохнув, промолвил верный слуга. — Вы ведь перестали встречаться с этими женщинами с тех пор, как стали невестой мистера Лайла.

— Да, я стараюсь держаться от них подальше, — подтвердила Виола. — Так что не говорите ничего ее светлости, когда она вернется.

За обедом она была задумчива и молчалива. Впрочем, леди Брэндон едва ли это заметила.

Собрание суфражисток, которое только что блестяще закончилось в Уимблдоне, произвело на нее неизгладимое впечатление и вселило уверенность, что и завтрашняя акция в Оксфорде пройдет столь же успешно.

— А почему бы и тебе не отправиться со мной, Виола? — вдруг спросила леди Брэнд он после десяти минутного разглагольствования на эту тему.

Девушка удивленно посмотрела на мачеху.

Со времени поездки в Кроксдейл-Парк леди Брэндон впервые обратилась к ней с подобным предложением.

— Ты уже давно не слышала выступлений миссис Панкхерст, — продолжала развивать свою мысль леди Брэндон. — А тебе стоило бы у нее поучиться! Ее методы воздействия на аудиторию могут весьма пригодиться в твоей будущей деятельности…

— Пригодиться… мне?.. — в изумлении переспросила Виола.

Леди Брэндон снисходительно улыбнулась.

— В качестве жены Рейберна Лайла тебе часто придется открывать выставки цветов, благотворительные базары и тому подобные мероприятия в его округе, а в его отсутствие — даже, возможно, произносить речи.

Она помолчала, многозначительно взглянув на падчерицу, и после паузы с воодушевлением продолжала:

— Кроме того, я надеюсь, что, выйдя замуж и заняв столь блестящее положение в обществе, ты по-прежнему будешь нам помогать. Мы хотим видеть тебя в наших рядах, Виола!

Бедная Виола уткнула глаза в тарелку и ничего на это не ответила.

Во время обеда она лишь равнодушно ковыряла еду вилкой, не в силах проглотить ни кусочка. К счастью, мачеха не заметила и этого.

Наконец, собравшись с духом, Виола сбивчиво начала:

— Мне кажется, когда мы поженимся… Рейберн не захочет, чтобы я… принимала участие в вашем движении…

— Значит, тебе придется убедить его в обратном, — отрезала леди Брэндон, грозно глядя на нее. — Умная женщина может добиться всего, чего захочет, от мужчины, который в нее влюблен!

Она издала короткий смешок.

— Правда, умной тебя никак не назовешь, Виола! Но, очевидно, Рейберн Лайл влюблен в тебя, иначе с чего бы ему хотеть на тебе жениться!..

На это возразить было нечего, и Виола промолчала. К счастью, мачеха переменила тему разговора, а вскоре, закончив обед и отдав необходимые распоряжения относительно завтрашней поездки в Оксфорд, удалилась в свою спальню.

Виола тоже поднялась к себе, и пока горничная помогала ей раздеться, принялась размышлять над словами мачехи.

Действительно, какой резон Рейберну жениться на ней? Ровно никакого! Она это понимала и воспринимала как должное.

В то же время такое положение вещей не могло не ранить чувствительное сердце девушки. А теперь еще этот непредвиденный скандал, который, возможно, разрушит карьеру Рейберна и репутацию самой Виолы…

Если даже Рейберну каким-то чудом удастся вытащить их обоих из той ловушки, в которую они угодили по милости леди Давенпорт, кто поручится, что в будущем подобная ситуация не повторится?

«У меня есть только один выход», — в отчаянии подумала Виола. Как это ей ни тяжело, но она должна дать Рейберну свободу…

Виола с нетерпением дожидалась, когда весь дом погрузится в сон. Она спустилась по лестнице, стараясь ступать как можно более осторожно. Впрочем, ее ночные туфли были такими мягкими, а ковер — таким толстым, что ей это удалось без труда.

Девушка зашла в кабинет отца — ждать Рейберна удобнее всего было здесь. Зажгла лампу, чтобы стало поуютнее, и, поскольку ночь была прохладной, решила растопить камин.

Виола никак не могла унять охватившую ее дрожь — не только потому, что на ней была только легкая ночная сорочка и халатик, но и от волнения. Постепенно это волнение переросло в откровенный страх. А что, если Рейберну не удастся то, что он задумал?..

Правда, он просил, чтобы она доверяла ему. Впрочем, в такой просьбе не было нужды — Виола и так полностью и безоговорочно доверяла Рейберну. Но ведь он не всесилен! А вдруг ему не удалось выполнить задуманное и ей завтра все же придется предстать перед судом?..

Виоле ясно представилась эта картина — любопытные, жадные до сенсаций репортеры, с готовностью записывающие в свои блокноты ее показания, строгие лица судей, констебли… Конечно, Рейберн постарается поддержать ее, но вряд ли им обоим удастся убедить судью и публику в том, что она не поджигала дом леди Давенпорт. Да и мотив налицо — ревность!..

Наверняка сюда же приплетут и ее связь с суфражистским движением.

Да, план мести был задуман брошенной любовницей мастерски! Леди Давенпорт не откажешь в умении строить козни.

«Вряд ли мне дадут меньше чем два месяца тюрьмы», — в отчаянии подумала Виола. Еще бы — ведь она покусилась на частную собственность, а к поджигателям закон весьма суров.

«Два месяца тюрьмы! Два месяца тюрьмы!» — тяжело билась в голове одна и та же мысль, от которой Виола холодела от страха.

Казалось, грозный голос судьи раздается прямо здесь, в кабинете. Виола заткнула уши и принялась горячо молиться, как молилась весь этот вечер, чтобы Рейберну все же удалось найти какой-то выход.

«Дело не во мне, — торопливо поправилась она. — Главное — это он! Только бы ему не пришлось уйти в отставку из-за этой коварной, подлой женщины и ее чудовищной лжи!..»

Она взглянула на часы. Как медленно тянется время! А может быть, часы вообще остановились?..

В кабинете, где весело потрескивал огонь, пожирая сухие поленья, стало уютно, но Виола, не в силах больше усидеть на месте, вышла в холл.

Через окна, расположенные по обе стороны от входной двери, туда проникал тусклый свет — это горел уличный фонарь. Он создавал причудливую игру теней, а его золотистый лучик вселял надежду и успокаивал…

Тикали старинные дедовские часы, отмеряя ход времени, которое, казалось, совсем остановилось, и сердце Виолы билось им в такт.

И вот, когда она уже отчаялась снова увидеть Рейберна и решила, что, наверное, он передумал и не заедет к ней, как обещал, за дверью послышались шаги. Шороха колес Виола не услышала — очевидно, Рейберн предусмотрительно оставил экипаж подальше от ее дома.

Ему даже не пришлось стучать — Виола распахнула дверь в ту же секунду, когда Рейберн поднялся по ступенькам. Впустив его внутрь, она приложила палец к губам, призывая соблюдать тишину.

Дело в том, что спальня леди Брэндон была расположена неподалеку, и, как уверяла эта достойная леди, спала она очень чутко.

— Шум транспорта меня не беспокоит, — любила повторять она, — а вот голоса! Не могу передать, как я ненавижу всех этих голосистых молочников и мусорщиков, которые ни свет ни заря начинают перекликаться через всю улицу!..

Виола осторожно закрыла дверь за Рейберном. Положив свою шляпу на столик в холле, он последовал за девушкой в кабинет сэра Ричарда. Так как эта комната находилась в задней части дома, не приходилось опасаться, что их разговор кто-нибудь услышит.

Впустив Рейберна, Виола шагнула вслед за ним, но дальше порога продвинуться не смогла — силы ей изменили. Широко раскрыв свои и без того огромные глаза, она молча и с волнением смотрела на Рейберна.

Он тоже не сводил с нее глаз. «Сегодня она похожа на фиалку даже больше, чем обычно!» — подумал молодой человек.

Халатик Виолы, сшитый из легкого белого шелка, был оторочен кружевом и украшен мелкими перламутровыми пуговицами, которые спускались от выреза до самого низа. Распущенные волосы обрамляли ее милое лицо и казались гораздо пушистее и длиннее, чем запомнилось Рейберну.

Она выглядела такой юной, такой хрупкой, такой беззащитной!..

Рейберн улыбнулся, и Виоле показалось, что весь кабинет внезапно озарился светом.

— Ну что?.. — еле слышно выдохнула она. Он даже не услышал ее вопроса, а просто по движению губ догадался, что она что-то сказала.

— Все в порядке, — мягко ответил Рейберн. — Все хорошо!

Виола закрыла лицо дрожащими руками. Внутри у нее как будто что-то надломилось, и слезы хлынули по щекам неудержимым потоком.

Рейберн торопливо подошел к ней, обнял и крепко прижал к себе.

— Все в порядке! — повторил он. — Я понимаю — ожидание всегда утомительно, но я никак не мог приехать раньше…

Теперь Виола рыдала у него на плече, но он продолжал свой рассказ, зная, что она жадно ловит каждое его слово.

— Леди Давенпорт отказывается от всех обвинений в ваш адрес. Она уже побывала в полицейском участке и заявила, что, очевидно, произошла какая-то ошибка. Решено закрыть дело.

Почувствовав, как затрепетала Виола в его объятиях, Рейберн мягко добавил:

— Итак, никакого скандала не будет! Кроме нас двоих, об этом никто не узнает, а нам надо постараться поскорее все забыть!..

— Вы говорите, что никто не узнает? — всхлипывая, переспросила Виола.

— Никто!

— Но как вам удалось?..

— Разве это имеет значение? — промолвил Рейберн. — Главное — вы на свободе, и нам не угрожает ни судебное разбирательство, ни сплетни, ни скандал… И теперь чем скорее вы забудете о леди Давенпорт, тем лучше!

Когда Рейберн произносил это имя, ставшее для него ненавистным, в его голосе зазвучали резкие нотки.

Тем временем Виола усилием воли заставила себя высвободиться из его объятий. Если бы это зависело только от нее, она могла бы простоять так целую вечность.

Щеки ее были мокры от слез, но она даже не делала попытки их вытереть.

— Я должна кое-что сказать вам…

— И я должен многое вам сказать, — перебил ее Рейберн, — но только после вас. Начинайте!

— Вы были так… добры ко мне, — запинаясь, начала Виола. — Я никогда не забуду, из какого ужасного положения вы спасли меня, объявив о нашей помолвке! Но ведь это… может повредить вам и… положить конец вашей карьере!..

Рейберн молча слушал, не сводя глаз с лица Виолы.

— На этот раз вам удалось… разрушить козни леди Давенпорт, — продолжала Виола, — но ведь есть еще моя мачеха… Я уверена — она не оставит попыток снова втянуть меня в суфражистское движение, невзирая на мои протесты…

— И что же вы предлагаете? — спросил Рейберн.

— Я предлагаю… расторгнуть нашу так называемую помолвку! Тогда вы навсегда освободитесь от меня…

Виола с трудом выговорила эти слова — ей казалось, что, предлагая такой шаг, она словно позволяет отрезать себе руку, ногу или, того хуже, частицу сердца.

«Если наша помолвка и в самом деле будет расторгнута, — в отчаянии подумала Виола, — моя жизнь превратится в будничное, серое существование, лишенное надежд на будущее». Но чего бы ей это ни стоило, она должна в первую очередь позаботиться о Рейберне, который столько раз приходил к ней на помощь.

— Так вы беспокоитесь обо мне? — словно прочтя ее мысли, спросил он.

— Ну конечно! — с жаром подтвердила Виола. — Вы такой умный, способный, образованный… Вы можете принести много пользы нашему обществу! Как же я могу позволить, чтобы вы пренебрегли всем этим ради того, чтобы… спасти меня от какого-то лорда Кроксдейла?..

— А если он снова начнет вас преследовать? — спросил Рейберн. — Неужели вы станете его женой, Виола?

От него не ускользнула дрожь, которая при этих словах прошла по телу Виолы, и то, как она судорожно сжала пальцы.

— Нет, это-то не будет никогда… Ну что же… — с напускной храбростью проговорила она, — постараюсь как-нибудь справиться сама… Уеду в Шотландию или еще куда-нибудь, где он не сможет меня найти!..

— И вы думаете, что это сделает вас счастливой?

Какое-то мгновение Виола боролась с искушением сказать Рейберну всю правду — что только он может сделать ее счастливой, что весь мир опустеет для нее, станет грозным и пугающим, если его не будет рядом…

Однако вместо этого она, горделиво вздернув свой маленький подбородок, произнесла следующее:

— Не беспокойтесь обо мне! Теперь вы наконец должны подумать и о себе…

— Именно это я и намерен сделать, Виола! — несколько загадочно ответил Рейберн. — Но прежде я должен вам кое-что объяснить. Эта мысль пришла мне в голову сегодня вечером, когда мы расстались, и я начал отчаянно пытаться спасти нас обоих из той щекотливой ситуации, в которой мы оказались не по нашей воле…

Виола взглянула на Рейберна и отвела с лица упавшую прядь волос. Только тут она почувствовала, что ее щеки до сих пор мокры от слез.

Поспешно поднеся ладонь к лицу, она принялась вытирать их. И вдруг Рейберн, улыбнувшись, подал ей носовой платок — кусочек тонкого мягкого полотна, приятно пахнувшего лавандой.

То ли от этого запаха, то ли оттого, что Виолу тронула забота Рейберна, но, так или иначе, она вдруг почувствовала, как любовь теплой волной накрывает ее всю, и снова заплакала.

В ту же секунду ей стало стыдно. Ну что он о ней подумает? Мало ему хлопот с ней, так она еще, в довершение всего, и разревелась, как дура! И Виола, скомкав драгоценный платочек, принялась поспешно вытирать щеки.

— Теперь вы похожи на фиалку, над которой пронесся ливень, — шутливо заметил Рейберн.

Его слова вернули Виолу к действительности, и она нервно затеребила пояс халатика.

— Извините, что я перед вами в таком виде… — начала оправдываться она. — Но если бы я осталась в вечернем платье, горничная наверняка сочла бы это странным и могла бы сообщить об этом мачехе…

— Не стоит извиняться, — успокоил ее Рейберн. — Если честно, то так вы выглядите еще прелестнее, чем в своем обычном наряде.

Услышав эти слова, Виола зарделась. А Рейберн неожиданно произнес:

— Поскольку нам предстоит долгий разговор, может быть, мы присядем?

Виола послушно уселась на диван.

Рейберн поместился рядом с нею, причем настолько близко, что их плечи соприкасались. Виола почувствовала легкое смущение, но тут же напомнила себе, что скорее всего сегодня они видятся в последний раз. Вероятно, сейчас Рейберн скажет, что он согласен расторгнуть помолвку…

Итак, она покорно ждала приговора, и несколько секунд, в течение которых Рейберн собирался с мыслями, показались ей вечностью.

— Я уже говорил вам, что после того, как мы с вами расстались сегодня вечером, я кое-что понял, — начал он. — Точнее, я знал это уже давно, только не мог выразить…

Он умолк. Виола догадалась, что он ждет ее реакции, и рискнула робко спросить:

— И что же вы… поняли?..

— Что я люблю вас!

Рейберн почувствовал, как она вздрогнула, а затем, повернув голову, посмотрела на него, словно не веря своим ушам.

— Да, это правда, — мягко произнес он. — Я люблю тебя, моя дорогая! Но только сегодня, когда мне пришлось в очередной раз спасать тебя, я понял, как много ты для меня значишь. Я не могу без тебя жить!..

Глаза Виолы озарились необыкновенным внутренним светом, придававшим ее лицу одухотворенность и чистоту.

Рейберн обнял ее и прижал к себе.

— И все же это не может быть правдой!.. — попыталась возразить Виола.

— Нет, это правда! — настойчиво произнес Рейберн, и их уста слились в поцелуе.

Никогда прежде он не прикасался к губам столь нежным, сладким, невинным. По телу Виолы пробежала сладостная дрожь, она теснее прижалась к Рейберну, и тут его рот стал более требовательным и настойчивым.

Виола была на седьмом небе от счастья. Стоило Рейберну поцеловать ее, как она почувствовала, что весь мир перестал существовать. Остались только он и она…

По мере того как его поцелуй становился все настойчивее, Виола чувствовала, что ее былые страхи отступают, а то, о чем она прежде осмеливалась только мечтать, становится реальностью.

В этом поцелуе слились воедино нечто возвышенное и духовное, нечто сродни ее самым горячим молитвам, и в то же время самый откровенный чувственный восторг. Ей показалось, что своим поцелуем Рейберн вернул ее к жизни, а точнее, она лишь сейчас поняла, что значит жить по-настоящему.

Время остановилось… В целом мире существовали только они двое. Наконец, с трудом оторвавшись от восхитительных губ Виолы, Рейберн нежно произнес:

— Я люблю тебя, моя драгоценная фиалочка! А теперь скажи, что и ты меня любишь…

— Да, я люблю тебя! — с жаром подтвердила Виола. — Люблю всем сердцем… всей душой… Но именно потому, что я так сильно тебя люблю, я и не могу допустить, чтобы ты пострадал… из-за меня…

— Я пострадаю лишь в одном случае — если ты откажешься выйти за меня замуж, — перебил ее Рейберн. — Только так, моя дорогая, мы решим все наши проблемы!

— Но твоя карьера!.. А вдруг я снова попаду в какую-нибудь историю и это тебе повредит?

— Как только мы поженимся, никто не посмеет вмешиваться в нашу жизнь, — твердо пообещал Рейберн.

И со смехом добавил:

— И я не позволю тебе голосовать за что-нибудь, кроме любви!

— Неужели ты думаешь, я к этому стремлюсь? — возразила Виола. — И все же, Рейберн, ты уверен, что хочешь этого?

— Да, дорогая, абсолютно! — подтвердил он. — И уж если тебе небезразлична моя судьба, то должен сказать, что у тебя есть единственный способ сделать меня счастливым и оградить от нападок врагов — стать моей женой!

— Я желаю этого всем сердцем, — призналась Виола. — Но мне и в голову не могло прийти, что ты полюбишь меня! Я ведь такая обыкновенная… Ну что я могу тебе дать?

Рейберн улыбнулся и крепче обнял ее.

— Ты можешь дать мне все то, что я хотел бы получить от своей жены, — серьезным тоном ответил он. — Вначале мне казалось, что я просто жалею тебя, как беспомощного испуганного ребенка, но со временем понял, что мне мало только защищать тебя. Нет, я хочу, чтобы ты принадлежала мне — сейчас и навеки!

Виола прерывисто вздохнула и посмотрела на Рейберна. «Никогда я не видел, чтобы женщина так светилась от счастья», — с нежностью подумал он.

— Но я иногда бываю такой глупой, — смиренно произнесла Виола. — И я совсем не такая блестящая красавица, как твои прежние… знакомые дамы…

— А мне такая жена и не нужна, — возразил Рейберн. — Этих качеств я насмотрелся предостаточно в тех женщинах, с которыми… развлекался прежде!..

Он ласково поцеловал Виолу в лоб.

— Поверь, дорогая, ни ты, ни я уже не сможем обойтись друг без друга!

— Я хочу быть твоей помощницей… хочу заботиться о тебе… и любить… — стыдливо закончила Виола.

Неожиданно в ее голосе зазвучала такая страсть, что Рейберн, наклонившись, снова поцеловал ее, и снова, как и в первый раз, весь мир перестал существовать для Виолы.

На этот раз он не ограничился губами. Когда им обоим уже начало казаться, что сейчас они задохнутся от этого неистового поцелуя, Рейберн, с усилием оторвавшись от губ Виолы, принялся целовать ее глаза, все еще мокрые от слез, щеки и шею.

Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Это чувство даже трудно было описать словами, так разительно отличалось оно от всего, что происходило с ним до сих пор.

Рейберну казалось, что он прикоснулся к какому-то нежному цветку, наполнившему его не той чувственной страстью, которую обычно будили в нем женщины, а некоей духовной сущностью, о существовании которой в себе он даже не подозревал.

Казалось, Виола пробудила в нем высокие идеалы и бескорыстные порывы, которые владели им в сладостную пору юности, но были потом забыты, а точнее, принесены в жертву жестким политическим амбициям.

Она была так чиста, так добра, так невинна, что Рейберн верил — рядом с Виолой он и сам станет добрее, чище, благороднее. Словом, вернутся те лучшие черты его натуры, которые когда-то составляли неотъемлемую часть его характера…

— Я люблю тебя… Люблю… — прошептала Виола.

Она сама не понимала, почему прикосновения Рейберна наполняют ее таким восторгом. Когда-то в мечтах она именно так и представляла себе любовь, только действительность оказалась еще прекраснее, еще восхитительнее!..

— Мне так много нужно тебе сказать, моя драгоценная!.. — задыхаясь, проговорил Рейберн, глядя в восторженные глаза Виолы. — Но прежде всего я хочу увезти тебя из этого опасного дома! И давай не будем долго тянуть со свадьбой. Договорились?

— А это действительно может произойти скоро?.. — робко спросила Виола.

— Как только ты будешь готова, дорогая.

— Я готова хоть сейчас… или завтра! Рейберн рассмеялся и снова обнял ее.

— Именно такого ответа я и ждал, моя любимая фиалочка, но все же, мне кажется, удобнее сделать это послезавтра. За это время я успею получить специальную лицензию, и мы тихонько обвенчаемся в старинной часовне парламента. Причем я предлагаю заранее никому об этом не говорить, даже твоей мачехе…

— Неужели это возможно? — не веря своим ушам, спросила Виола. — Это было бы так чудесно! Как раз о такой свадьбе я мечтала — только ты, я и… бог…

Последнее слово она выговорила с некоторой робостью, опасаясь, как бы Рейберн не счел ее излишне чувствительной.

Он взял ее за подбородок и повернул к себе лицом.

— Молилась ли ты сегодня вечером, как обещала?

— Да, все время.

— Я чувствовал, что твои молитвы помогают мне, — тихо сказал он. — Мне казалось, что ты незримо присутствуешь рядом со мной и словно подсказываешь, как поступить и что сказать…

Рейберн на секунду умолк, а затем задумчиво продолжал:

— Видишь ли, моя любимая, в тебе есть нечто такое… Это даже трудно описать словами, но я все время чувствую, что ношу тебя в своем сердце, как некий драгоценный талисман. И он останется там на всю жизнь, чтобы помогать мне и направлять к добру и благу!..

Виола засветилась от радости.

— Именно этого мне и хотелось бы! Только я всегда считала себя такой… незначительной рядом с тобой — важным, серьезным, умным… Мне казалось, что я никогда не буду ничего для тебя значить…

— Ты для меня — все, — возразил Рейберн. — В тебе воплощено все то, к чему стремится любой мужчина, — иметь надежный, уютный дом, детей, словом, все то, что называется счастливой семейной жизнью!

Крепче сжав Виолу в своих объятиях, он продолжал:

— То вдохновение, что ты даришь мне, та любовь, которая светится в твоих глазах, наконец, твои бесхитростные молитвы, идущие из самой глубины души, — все это очень женственно, а значит, прекрасно!..

Виола молчала, не в силах говорить от переполнявших ее чувств, и Рейберн добавил:

— Никакие законы, никакие избирательные права не смогут сделать тебя более желанной для меня! Ты — женщина, и это твое высшее право…

— Я хочу быть… твоей женщиной, — прошептала Виола.

И тут же, устыдившись своих слов, «от смущения спрятала лицо на груди у Рейберна.

— Ты всегда будешь моей единственной женщиной, моей женой, моей любовью, — ласково произнес он. — До конца своих дней я буду любить тебя, обожать, боготворить!..

У Виолы вырвался счастливый вздох. Услышав его, Рейберн продолжал:

— Ты мой любимый цветочек, Виола, моя нежная фиалка, прекрасная и благоуханная, которая одарит счастьем того, кому выпадет на долю отыскать ее!

— Как ты отыскал меня… — прошептала Виола.

— А отыскав, уже ни за что не отпущу тебя, моя дорогая! Больше тебе нечего бояться…

А я ничего и не боюсь, когда ты рядом, — призналась она. — Я люблю тебя, Рейберн, люблю всем своим существом, каждой клеточкой! Я даже не могу описать словами, насколько велика моя любовь, но мне кажется, она достигает самых небес!..

— Я верю тебе, родная, — ласково прошептал Рейберн. — И мы всегда должны доверять друг другу и верить в нашу любовь!

— Я тебе верю… — тихо сказала Виола.

— А я верю, что вместе мы будем бесконечно счастливы, — подхватил Рейберн.

Наклонившись, он снова приник к ее устам, и благодаря этому страстному, настойчивому, восхитительному поцелую Виола почувствовала себя любимой и желанной. Не было больше ни страха, ни тревог, ни сомнений, были лишь они двое и их всепоглощающая Любовь!..

Content

Барбара Картленд
Выбираю любовь

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ